Из Казахстана со случайной оказией пришло грустное письмо от Сони. Не стало Машиного сына Коли. Больше четверти века он и Соня вдвоем прожили на краю пустыни, теперь она пишет, что схоронила мужа и, если будет возможность, ближе к осени вернется в Москву. Соня написала, что смерть у Коли выдалась легкой; в последнее время он, правда, жаловался, что что-то давит в груди, опухают ноги, но выглядел неплохо, был бодр. А тут перед завтраком, как обычно, пошел пройтись и, спускаясь с крыльца, упал. Она в это время была в огороде, полола морковь и сначала решила, что Коля подвернул ногу, подбежала — он уже не дышит. Было очень жарко, под сорок, если не больше, и, наверное, не выдержало сердце. То есть он совсем не мучился, можно даже сказать, что и не болел.

А вот она, пишет Соня, натерпелась. Ближе к старости Коля так отяжелел, что она чуть не два часа втаскивала тело в дом, потом еще час не знала, как поднять его на кровать. Наконец справилась и села рядом. Хотела вволю поплакать, но то ли оттого, что слишком устала, то ли потому, что осталась одна, слезы не шли, она просто сидела и думала, что делать дальше.

Было ясно, что на такой жаре ей придется закопать Колю не позднее, чем следующим вечером. Ждать, что за это время на заброшенном тракте по соседству кого-то удастся сговорить, глупо. Машины им давно не пользовались, а люди если и забредали, то редко — надеяться на это не стоило. И казахи со своими отарами в июне в их краях были нечастыми гостями. Считалось, что летом травы здесь мало и она плохая, овец пригоняли ближе к осени и пасли два-три месяца, пока на землю не ложился снег.

Дважды всё это перебрав, Соня поняла, что хоронить Колю придется самой, без чьей-либо помощи, и стала на пальцах загибать, что у нее получится сделать. Гроб сразу отпал — не было подходящих досок, да и, найдись доски, вряд ли бы она сколотила что-нибудь путное, и Колю в гробу до могилы никогда бы не дотащила. Оставалось хоронить, как давно принято в пустыне — то есть безо всякой домовины, в льняном саване. Его было нетрудно сшить из простыни, на которой Коля сейчас лежал, даже не пришлось бы ворочать, тревожить тело. Понятно, что и кладбища рядом не было. Дом, сад, а дальше во все стороны, насколько хватает глаз, — такыр, спекшаяся глина, которую посреди лета не возьмешь и ломом.

Всё-таки она думала не только о том, где и как хоронить Колю, но и всплакнула, что вот снова — одна. Тогда, после смерти первого мужа — доктора Вяземского, Коля принял ее, и они тридцать лет прожили вместе, прожили, можно даже сказать, хорошо, а теперь Коли нет, и у нее уже никогда никого не будет, всё равно, останется она в этой избе или возвратится в Москву. Колю ей тоже было жалко, но меньше, чем себя: еще маленькой она знала, что мир устроен так, что здесь, в этой жизни, ты часто остаешься один, а там, куда мы уходим, — даже за вычетом Бога — много людей, которые тебя любили и теперь будут рады, что ты вернулся. Что касается могилы, то вырыть ее она могла только в саду. За садом Коля ухаживал, земля здесь была жирная, даже в сильную сушь рыхлая, мягкая, и Соня решила, что копать будет под старой яблоней, к веткам которой с незапамятных времен был привязан Колин гамак. Летом после обеда он устраивался тут отдохнуть, читал и отвечал на письма.

Придумала Соня и как быть с дорогой от дома до могилы. Получалось, что лучший вариант — матрас. Приделать к нему постромки из брезента, к ним по своему росту лямки, впрячься и, будто на санях, волоком тащить тело. Всё это решив, она еще немного посидела с Колей; прощаясь, говорила ему хорошие слова, но времени было немного, и, взяв с полки нитки с иголкой, она, продолжая говорить, стала работать. Сначала, будто полог, сшила над мужем простыню, затем для надежности в три шва приторочила саван к матрасу, дальше, изведя целый кусок брезента, стала кроить лямки и постромки.

Закончила уже при свечах, взяла в сенях лопату и пошла в сад. Через два дня должно было быть полнолуние, вдобавок, как всегда в пустыне в ясную ночь, звезды крупные, как орехи, и так близко, что их можно взять руками. От всего этого светло, видно каждый листик и каждую веточку. Могилу Соня копала всю ночь и потом еще долго, когда уже рассвело. Наверное, можно было и быстрее, но земля, которую она бруствером выстроила по периметру, осыпалась, приходилось снова и снова выкидывать ее из ямы. И всё равно могила получалась мелкая, вдобавок узкая, особенно если учесть, что хоронить Колю она решила вместе с матрасом. Но больше сил не было, и Соня объяснила себе, что, чтобы зимой до Коли не добрались волки, она поверх обложит ее кусками известняка. В полдень Соня вернулась домой, поела, потом легла на половик рядом с кроватью и самое жаркое время проспала как убитая.

Соня написала, что будто в награду за то, что всё правильно рассчитала и сделала, сами похороны прошли хорошо. На матрасе она аккуратно стянула Колино тело и с кровати, и по ступенькам. Затем довольно долго — и потому, что, как могла, обходила корни других деревьев, и потому, что останавливалась передохнуть, — тащила его до яблони. Пока волокла, всё думала, как исхитриться, чтобы не уронить Колю, мягко опустить тело в могилу, но ничего не придумала. Однако, слава богу, обошлось — по осыпающейся земле из отвала матрас съехал, словно на роликах. А что от этого могила стала еще мельче — тут она права — это наименьшее из зол. Единственное, что Соне не удалось, — сформовать правильный холмик, он получился кривобокий, и таким же кривым вышел крест, который она просто воткнула в землю.

Знаешь, я еще весной заподозрила, что Коля собрался уходить. В апреле Соня прислала мне странное письмо про Хиву и про Памир. В Хиве Коля действительно был, и даже, может быть, дважды, навещал дядю Валентина, который, попав в Узбекистан еще в тридцатых годах, так там и застрял, но о Памире услышала впервые. Что же до того, что Коля прожил в горном селении не один десяток лет, что-то проповедовал, кого-то спасал, то Соня права — это вообще чушь. Я его жизнь знаю, Памир в нее не вмещается.

Вот ее письмо от 11 апреля 1991 г.

Дорогая тетя Наташа! Последнее время Коля ведет себя так, будто нигде и ничего не потеряно, всё можно отмотать обратно. Я ведь слышала от него самого и не могу винить, что тридцать лет назад в Хиве он, ответив, что адвентистская вера для него чужая, отказался встать во главе одной из их общин, затерянной где-то в горах. Колю тогда вербовали три бывших студента Алма-Атинского университета из адвентистов, которые искали наставника для единоверцев, потому что старый был тяжело болен и больше не мог руководить общиной. Коля подходил во всех отношениях, но главное, им понравилось, как хорошо он знает Священное Писание. Но Коля не решился, поколебавшись пару дней, сказал «нет». Теперь же, когда этих адвентистов, как и других русских сектантов, режут в Фергане целыми деревнями, когда тех, кто еще жив, надо спасать, выводить из дома рабства, Коля, будто он был там, объясняет, что они встали и пошли за ним, пошли, пусть и с печалью, но без робости.

Он настолько в этом уверен, что почти ликует, рассказывая, как и через какие перевалы они спускались с Памира. Как, направо и налево раздавая деньги местным начальникам и проводникам, пересекли Алайскую долину и Алайский хребет, а затем краем обогнули Ферганскую долину — самое страшное для них место. Но те, кого он вел, рассказывает Коля, этого не понимали и, как он ни призывал их вести себя тихо, незаметно, шли, громко распевая псалмы и славя Господа. К счастью, Бог и вправду их не оставлял, несколько раз они спасались лишь чудом.

В Ферганской долине поздней ночью им, держась друг за друга руками, удалось переправиться через какую-то широкую с очень холодной и быстрой водой реку, впрочем, может, это был и канал. Другим берегом была уже более спокойная Киргизия. А дальше, в Оше, их ждали свои, немедля рассадили по пяти огромным военным грузовикам и за трое суток через киргизские и казахские степи вывезли в Россию.

Он рассказывает очень уверенно, с бездной подробностей и деталей, называет имена проводников, одни из которых сбегали, едва получив деньги, другие заводили в какую-нибудь западню, из которой, если бы не Господь, они бы никогда не выбрались, неминуемо там погибли. Говорит про местных милицейских и обычных начальников. Некоторые были вполне хорошие люди, сочувствовали им и часто, даже не беря денег, помогали, другие, наоборот, отпускали, только убедившись, что взять с них больше нечего.

Первый раз, не разобравшись, что к чему, я даже ему поверила и, помню, была огорчена не меньше самого Коли, когда, расстелив на полу подробную карту Центральной Азии, попросила показать, где хотя бы примерно была их деревня, и он стушевался. Посмотрев масштаб, долго удивлялся, что Памир такой большой, что даже Алайский хребет тянется почти на полтысячи километров, куда-то беспомощно тыкал пальцем, а потом заявил, что они шли без карты, как их вели, так и шли, а где точно, он сказать не может. Помнит только узкую ладонь террасы, а под ними внизу, метрах в пятидесяти, ревущая, вся в пене, река Гюльча, и так трое суток. Это когда они уже пересекали Алайский хребет. Затем, помолчав, сменил тему, стал рассказывать, как его туда занесло.

Он еще с детства мечтал побывать в Средней Азии, но всё не получалось, наконец, уже после лагеря, в пятьдесят четвертом году на четыре месяца завербовался в археологическую партию, думал: заработает достаточно денег, чтобы хватило и на Хиву, и на Бухару, и на Самарканд. Ставка чернорабочего была копеечная, но должны были платить разные надбавки — полевые, за удаленность, за безводность, и он рассчитывал, что на круг выйдет приличная сумма. Но то ли его обманули, то ли слишком много вычли за билеты из Москвы и в Москву, за еду, в общем, при окончательном расчете денег выдали с гулькин нос, с трудом хватило на одну Хиву, где тогда жил дядя Валентин, перебравшийся сюда еще до войны. Саму экспедицию Коля почти не поминал, лишь однажды обмолвился, что земля не хотела, чтобы они в ней рылись, и как могла откупалась. Легкая лёссовая почва устроена так, что всё чужое год за годом всплывает наверх и, будто на блюде, ложится аккуратной горкой.

Второй раз Коля оказался в Хиве лет через пять. Дядя был в командировке, и Коля поселился на турбазе, в бывшем гареме хивинского хана. С тамошним завхозом в тени оплывших глинобитных стен они по вечерам, когда спадала жара, пили плохую нукусскую водку и говорили о жизни. Денег на закуску не было, но, как рассказывал Коля, это ничему не мешало.

С подветренной стороны, за уступом контрфорса, прямо на глазах цвели три багрово-коричневые розы — каждую весну там, где воде удавалось хорошо промыть такырную глину, ее верхний слой, высохнув, загибался вверх тончайшими полупрозрачными лепестками…

Едва получила Сонино письмо, стала звонить родне, и теперь (не только от меня), кого это касается, про Колю уже знают. Больше того, полтавская Тоня предложила, что раз вышло, что мы его не проводили, собраться у нее на Колину годовщину. По-хорошему его помянуть. Написала, что места хватит — они с мужем недавно купили здание бывшей сельской школы, при ней сад в гектар, и всё это наши родные, гоголевские места — до Сойменки не будет и полусотни верст. И вправду, Коля был светлый человек, вполне это заслужил. Железнодорожная станция от их дома в десяти километрах (сумская электричка почти каждый час), у ее мужа «Жигули», так что он всех и встретит, и проводит — с этим проблем нет. Знаю, что ты почти не выходишь, всё же, если решишься, буду рада не одна я: Тоня про тебя спрашивает в каждом письме.

Колю поминали очень хорошо, я и не ожидала, что будут так любовно, ведь из тех, с кем он был дружен, живы немногие. В лучшем случае один из пятерых. За столом Таня Старченкова рассказала, что в Москве недалеко от ее дома открылся новый архив, называется он Народный, и, поскольку от нашего времени ничего не осталось: что пожгли, что растеряли в революцию и войну, — они берут всё, что принесешь, никому не отказывают. Длится эта благодать уже два года, и вроде бы закрывать архив никто не собирается. Она сама пару месяцев назад отвезла и сдала туда рукописи мужа.

Танин муж Семен был человек одаренный, музыкант, поэт, а до того от края и до края исходил страну как географ, но детей у них нет, и Таня понимала, что назавтра, как ее не станет, всё окажется на свалке. Когда архив взял и партитуры Семена, и стихи, и его путевые дневники, у нее как гора с плеч. Таня тридцать лет отработала в школе учительницей, говорит подробно, со значением, так что она еще экватор не перевалила, а мы уже понимали, что вот оно что и нам пора сделать.

Причина не в одном Коле: для каждого, кто сюда приехал, это будет лучшая память. Следующим утром сидим на берегу речки — там несколько скамеек, мостки — и, как дети лейтенанта Шмидта, делим страну. Сразу решили, что сборный пункт — Москва, мы привозим к Тане, а она уже сама договаривается с архивом. Второе — почта сейчас работает хуже, чем в Гражданскую, бывают накладки и с проводниками в поездах, а что-то пропадет — не купишь и не восстановишь, потому всё передаем лично и из рук в руки, дальше — нарезка собственно участков.

Сойменку и позже, до тридцатого года, взял себе Сережа, внучок дяди Степана. Он, как и дед, продолжает жить в Чернигове, где у них свой дом. Война Чернигов пощадила, и, по словам Сережи, разных документов два сундука. Впрочем, Колиных писем немного: когда его арестовали, дядя Степан, что нашел, отправил в печь.

Тридцатые годы, Колин лагерь и Старица — теперь вотчина Алексея, сына дяди Петра. Дядя Петр до своей смерти в семьдесят пятом году был самым аккуратным Колиным корреспондентом. Впрочем, и тут треть, не меньше, растерялась во время эвакуации. В сорок первом году дядя Петр с семьей убежал из Полтавы с последним поездом. На Казахстан до Сони подписалась Лариса, дочь дяди Евгения, а на Москву и остальной Казахстан — внучка дяди Святослава.

С той частью Колиного архива, что осталась у Сони, готов помочь мой сын Кирилл. Он геолог, работает в Средней Азии, на газике вместе с шофером и девушкой-ассистенткой они челночат от колодца к колодцу, берут пробы воды. Потом в Ташкентской лаборатории смотрят, что в этой воде растворено: нефть, газ, металлы, — получается эффективная, главное, очень дешевая геологоразведка. Но это, так сказать, лирика, теперь — суть. Следующий сезон с апреля по октябрь сын будет колесить как раз по Восточному Казахстану и сможет заехать к Соне. Что касается писем, тут и так понятно, но и саму Соню, если она решит вернуться, он без проблем довезет до железнодорожной станции, откуда ходят поезда на Москву.

Написала Соне о твоем сыне. Она его ждет. Весь архив среднего размера — фибровый чемодан — и весит тоже немного. Что касается ее самой, то уедет она в Москву или останется, Соня пока не знает. Три могилы — всё это так сразу не бросишь.

Коли уже год как нет в живых. Он скончался прошлым летом, в июне, и Соня схоронила его недалеко, в распадке под старой яблоней. То, что и после смерти он никуда не ушел, лежит в сотне метров от дома, как будто утешает ее.

Будешь сдавать письма в архив, приложи эти четыре странички. Когда начнут описывать фонд, неизбежны вопросы, а это пусть и краткий, всё же путеводитель. Я внесла сюда каждого, о ком знала и кого помнила из Колиных корреспондентов. Вещь на первое время полезная.

1. Оскар Станицын — дед Сони. Художник, причем из первого ряда. Родился в 1880 году. И до, и после революции активно участвовал в разных «левых» объединениях. Среди известных работ — иллюстрации к книге Алексея Гастева «Трудовые установки» и серия масел на ту же тему. Картины экспонировались во Франции в двадцать седьмом году, имели там немалый успех. В Сойменке оформил несколько наших гоголевских спектаклей, работал и с Савелием Тхоржевским, и с Владиславом Блоцким. После революции с тем же Блоцким сделал две постановки в Харьковском театре, а Тхоржевскому помогал ставить цирковые спектакли в Курске (известия насчет Курска противоречивые). Позже, когда на левое искусство начались гонения, имя его почти исчезло. Во второй половине тридцатых годов Станицын написал большую серию ню с Соней (вся разошлась по частным коллекционерам). Скончался во время войны в эвакуации, в городе Мышкине.

2. Дядя Валентин — его сын, тоже художник. Родился в 1906 году в Москве. Валентин — младший брат Вероники, Сониной приемной матери. Коля с ним был в хороших отношениях, хотя переписывались они неровно, рывками. В двадцатые годы Валентин учился во ВХУТЕМАСе (среди тех, кто ему одно время преподавал, Малевич).

В институте он с товарищами два года копировал «Явление Христа народу» Иванова (считал это своей главной школой), занимался и миниатюрой, но не слишком, как понимаю, удачно. С работой у Валентина всегда было тяжело, денег не хватало даже на краски. В середине тридцатых годов он уехал в Хиву и там почти двадцать лет проработал в местном краеведческом музее. В Хиве Коля его навещал, причем, кажется, не один раз. В пятьдесят девятом году Валентин вернулся в Москву. Колина мать всегда относилась к нему нежно, и он часто у нее бывал. Соответственно, они виделись здесь и с Колей, когда тот приезжал из Казахстана. Человек молчаливый, Валентин был известен одним: чтобы что-нибудь понять, прежде ему это надо нарисовать.

3. Дядя Петр (сойменский Осип). Гоголевед, крупный специалист по раннему Гоголю. Колин главный корреспондент. С ним самые доверительные отношения. Он же корреспондент — пока Коля мал — его мамы Марии. Судя по всему, был в нее влюблен. В письмах есть его поездка в Рим и в Австрию.

4. Дядя Ференц (в Сойменке Держиморда). Он историк, специалист по Гражданской войне в ее, так сказать, уральском исполнении. В частности, автор всех писем о лидере Рабочей оппозиции в ЦК партии Мясникове, но и не только. Человек неглупый, тонкий, отчасти парадоксальный.

5. Дядя Януш (Бобчинский). Был студентом в Киеве. Во время Гражданской войны среди прочих помогал и большевикам. Позже, придя к власти, они по возможности его не забывали. С 33-го года старший юрисконсульт Украинского республиканского Верховного суда. До середины двадцатых годов убежденный социалист, Януш со временем делается не менее убежденным монархистом. Правда, отнюдь не прониколаевским. Его многие из писем о «Носе» и другие — о монархии.

6. Дядя Святослав (он же уездный лекарь Гибнер). Главный инженер одного из днепропетровских оборонных заводов. Частый гость в доме Марии Гоголь и пламенный защитник новой власти, которой многим и за многое благодарен.

7. Колодезев — соученик и друг дяди Валентина по ВХУТЕМАСу. Начинал еще до революции в Лебедяни подмастерьем у богомаза. Позже преуспевающий портретист в Саратове. Посылал Валентину деньги в Хиву. Хороший знакомый, а может, и родственник Таты, Колиной няни (если родня, то точно не по линии Гоголей). После того как они познакомились, написал Коле больше десятка писем (очень для него важных) о Лошадникове.

8. Дядя Константин — отчим тети Вероники. Во времена оны строил храмы. В тридцатые-сороковые годы оформил несколько станций метро. Тоже частый гость в доме Марии. У мамы Коля с ним и сошелся. Его (или восходят к нему и к дяде Андронику) все рассуждения о подземке.

9. Володя Иванов. Друг Валентина, один из тех, кто вместе с ним копировал «Явление Христа…». Позже работал в Русском музее. Судя по всему, Валентина в Хиву сосватал именно он.

10. Кирилл Косяровский (он же почтмейстер). Второй муж Марии, матери Коли. Наш агент во Франции. Организатор, скорее всего, и непосредственный исполнитель убийства генерала Кутепова.

10а. Василий Паршин — отец Коли.

11. Дядя Юрий (в «Ревизоре» играл полицейского Свистунова). Известный харьковский кардиолог. С 48-го по 53-й год в заключении. После прекращения «дела врачей» был освобожден и вернулся обратно в Харьков. Один из самых аккуратных Колиных корреспондентов. С детства верующий, в церковь он, однако, никогда не ходил и ко всякого рода таинствам был безразличен. По отзывам родни, дядя Юрий был человеком ироничным и, много, главное, в одиночку думая над Священным Писанием, приходил к весьма неожиданным выводам. В письмах к Коле всё это есть. Есть в них и суждения о нашей истории, они тоже нестандартные.

12. Савелий Тхоржевский. Постановщик «Ревизоров» 13–14-го годов в Сойменке. Во время Гражданской войны ставил цирковые представления в Курске. Позже сведений о нем нет, по всей видимости, там же, в Курске, он умер от сыпняка или испанки.

13. Мария — мать Коли.

14. Тетя Вероника — приемная мать Сони и кузина Марии.

15. Тата — няня Коли, позже и Сони. Когда Соня выросла, поселилась в Вольске. Дальняя родня и Марии, и Вероники. По другой линии — родня художника Колодезева, с которым была очень дружна. Именно у Таты в Вольске всё время, пока Коля был в лагере, пролежал его архив.

16. Тетя Александра (она же Пошлепкина — слесарша). Ухаживала за Марией Гоголь в ее последние годы. Письма к Коле о его уже умиравшей матери написаны ею. Конфидент семьи, но не слишком откровенный. Всегда знала больше, чем говорила.

17. Дядя Евгений. В Сойменке играл смотрителя училищ Хлопова. Это его дневник постановки «Ревизора» шестнадцатогого года.

18. Исакиев — поэт-палиндромист. Друг и многолетний Колин корреспондент.

19. Крум — известный генетик, знакомый Коли по Старице.

20. Дядя Артемий Фрязов (Мишка, слуга городничего) — как и Петр, весьма титулованный литературовед. Только занимался он не Гоголем, а украинским и московским барокко: от Симеона Полоцкого до Прокоповича. О XIX веке Артемий отзывался без интереса, говорил, что там слишком затоптанно. Впрочем, всё не без лукавства. В семнадцатом году Артемий в газете «Киевский литератор» в юбилейном гоголевском номере опубликовал нечто вроде эссе о «Носе» и был за него сильно бит. Так что барокко — тихая гавань.

…Тот номер у меня есть. А вот и эссе.

«Наша дальняя родня, профессор Касандров если и бывал в Сойменке, то нечасто. Во всяком случае, настоящий разговор с ним я помню только один. Уже после ужина, когда мы, перебравшись на веранду, не спеша чаевничали, Касандров походя обвинил Николая Васильевича в излишнем увлечении малороссийской живописностью и в использовании чужих сюжетов, потом отпустил несколько довольно плоских шуток о его носе, а дальше так, что мы сразу и не заметили, перешел к повести, носящей то же название, — „Нос“. Мы думали, что на данной параллели Касандров задержится — всё направление рассказа вело к этому, — но он заговорил о другом. Сославшись на близкого к ОПОЯЗу В.В.Виноградова, сказал, что сюжет „Носа“ бродячий, нос — герой многих анекдотов, анекдотом в первом варианте решалась и повесть, когда в конце концов оказывалось, что всё случившееся с майором Ковалевым было сном. Однако затем Гоголь переписал повесть: действие стало происходить наяву и сразу как бы повисло в воздухе, превратилось в полную и совсем не заземленную фантазию, вещь от этого совсем не проиграла, отнюдь, просто сделалась еще более странной. Но для Гоголя, продолжал Касандров, история Ковалева с самого начала имела не только это отстраненное и легкое, как всякий анекдот, решение, но и другое, куда более страшное: оно зашифровано в датах повести и дает всему, что было в „Носе“, совсем иное объяснение.

Хотя действие во втором варианте и не сон Ковалева, оно идет в испорченное, искаженное, на самом деле никогда не бывшее на земле время, то есть как бы и не происходит вовсе. Если это время и есть, оно из мира дьявола, а не Бога.

Нос исчезает у майора 25 марта, в самый важный для человеческого рода день — в Благовещенье, когда судьба людей была решена и изменена, когда начался путь спасения. От Адама до этого дня грех и страдания людей множились и росли, в Благовещенье народы узнали, что будут спасены. 25 марта — день Благовещенья у католиков, 7 апреля (день возвращения носа к Ковалеву) — у православных, и поскольку весь календарь и вся история человеческого рода идет от Благовещенья и от Рождества Христова и, значит, нового рождества человека, и вне Христа никакой истории нет и не может быть, то это время есть время мнимое, несуществующее. Время, когда благая весть, что родился Христос, уже была дана людям и еще не была дана, род человеческий знал, что будет спасен, и еще не знал, что скоро Христос, Сын Божий, будет наконец послан на землю, чтобы своей кровью искупить грехи людей. В сущности, эта разница в датах и в календаре, отнесенная туда, назад, на две тысячи лет, есть главное отличие веры православной от веры католической, и это расхождение, раз возникнув и с каждым столетием нарастая, рождает странное, поистине дьявольское время, время, которого нет и которого становится всё больше.

Гоголь, говорил Касандров, от своей сумасшедшей матери унаследовал необычайно живое, зримое и такое реальное, что отрешиться, забыть его было нельзя, виденье ада. Этот ад с его муками, страданиями, грешниками всегда был рядом, начинался сразу же там, где кончался Гоголь, а может быть, частью захватывал и его, был в нем. Эта постоянная близость с самых первых лет, как он начал осознавать себя, к вечным и нестерпимым даже мгновение мукам (никогда не оставляющие его болезни и боли — их преддверие, а никому не понятные спонтанные переезды-бегства и почти восторженная, полная веры страсть к ним и к дороге — надежда скрыться, спастись) осмысливалась, объяснялась и дополнялась им всю жизнь. Вслед за пифагорейцами и каббалистами он из цифр даты своего рождения, из места своего рождения, из своей судьбы построил и понял и то, кто есть он сам, и какая роль предназначена ему в судьбах России, мира.

Гоголь родился там, где два христианства — католичество и православие — давно пересекались, сходились и врастали друг в друга, где братья по крови: поляки, русские, украинцы — и братья по вере — и те и те христиане — враждовали сильнее, ожесточеннее и дольше всего, в месте, где они убивали друг друга, — и в самом деле дьявольском. Украйна, бывшая окраиной и для Польши, и для России, была рождена их смешением и их ненавистью. То буйство нечистой силы, какое у Гоголя, — из его веры, что на земле нет места, где бы нечистой силе было бы лучше и вольготнее, чем здесь. Но той же верой был рожден и его пафос стоящего над всеми пророка и примирителя, соединителя и посредника, глашатая мира, братства, союза, терпимости между католиками и православными, и вся его миссионерская деятельность, так плохо понятая современниками, и его жизнь после Нежина сначала в столицах православия Петербурге и Москве, потом в столице католичества Риме, и мечта, наконец, осуществленная, — поездка в Иерусалим — на родину начального, цельного, единого, нерасколотого христианства.

День рождения Гоголя по григорианскому календарю — первое апреля — точно середина между католическим и православным Благовещеньем, нутро смутного, глухого времени — времени особой силы всякой нечисти, но и та дата, где должен был бы находиться компромисс между двумя церквами, где они могли бы сойтись, стать заодно и уничтожить нечистое время. В этой мистике дат вера Гоголя, что он как мессия предназначен соединить собой, а может быть, и в себе самом католиков и православных, — основание всего того, что он делал, чего желал и для чего жил, но также и безумие, и реальность, и страх, и невозможность бежать, скрыться от всякой чертовщины, которая искушала и окружала его, как когда-то Христа в пустыне. И в книгах он всегда хотел писать светлое и прекрасное, быть учителем, творцом идеального и чистого, гармонии, красоты, правды, а удавались ему одни карикатуры, почти дьявольские по точности и верности фигуры, явная нечистая сила во плоти, только зло удавалось ему писать талантливо, только фарс удавался ему, и, когда перед смертью он сжег последнюю часть „Мертвых душ“, это было признанием, что писать и изображать он может лишь нечистое и неправедное в людях».

Провел на корабле пять месяцев. Отец очень привязан к кормчему, тем не менее приходится ему нелегко. В сущности, два старика (Капралов, конечно, покрепче), а окрест на пятьдесят верст ни одной живой души. Эту зиму как-то протянули, а дальше, если не уговорю отца вернуться, придется переселяться к ним.

С Лубянкой без движения. Отцовский сослуживец говорит, что решение принято, но пока тормозится. Тем не менее верит: к следующей весне архивы откроются. Может, не все и не сразу.

В Старицу больше не пиши, я сейчас у матери. В Москве пробуду до мая, затем — в Казахстан. Пока оба (отец и кормчий) живы, так там и останусь.

Два месяца ездил и только вчера вернулся на корабль. Был в Старице — прощался и забирал вещи, потом март с куском апреля у мамы и уже на обратном пути на неделю остановился в Вольске у Таты. У нее в сарае еще с довоенных времен лежит весь мой «детский» архив. С годами о таких вещах вспоминаешь чаще, и вот не удержался, взял несколько папок — первых попавшихся — с собой на корабль. Если в самом деле пущу корни в Казахстане, решу вопрос и с остальным.

Я на корабле. Взял у тебя в сарае три «детские» папки. Воды утекло много, и сейчас если и помню, что там, — не твердо. Был ли во всем этом толк — не знаю. Пока по сему поводу колеблюсь. Если найду любопытное, перебелю и пошлю обратно в Вольск. Так сказать, верну к месту постоянной дислокации.

На письмах, что у тебя взял, даты 1931–1941, получается ровно десять лет.

Посылаю первую порцию. Если прочтешь, буду рад. Все-таки это и твоя жизнь.

Был в Москве, навестил мать. Сейчас уже в Казахстане. Отец пока тянет, но сил немного. Чуть переменится ветер — ему совсем худо. Задыхается так, что синеют губы.

Раньше один, теперь со мной Капралов, навьючив козла камнями по числу, весу своих и чужих грехов, отправляет бедную скотину, куда и должно с такой поклажей, то есть в ад.

Не знаю, читал ли кормчий Данте, но уверен, о «Комедии» слышал. Во всяком случае, отдавая распоряжения, куда вести козла, он делает это так, что мне понятно: у каждого греха своя цена, свой круг ада. Кальдера — ворота в антихристову бездну, и кормчий, признавая нынешние порядки, делит ее на пункты и подпункты одной и той же 58-й статьи Уголовного кодекса РСФСР — Контрреволюционная деятельность. Правда, из-за этого получается не девять, как у Данте, a четырнадцать кругов. Но главное не это, а то, что и для кормчего что совершенное преступление, что мысленный грех, умысел — равно тяжелы.

Боюсь, одними молитвами со злом не совладать; необходимы и козлы отпущения.

Убежден, что и тот, кто построил корабль в здешних краях, знал о Данте. Местность, которая бы так походила на ту, что описал флорентиец, найти нелегко.

Про того из двух животных, кому выпал жребий стать искупительной жертвой, кормчий редко когда говорит. Другое дело — козел отпущения. Выбрав несчастного из стада, он возлагает на него свои грехи и грехи всех остальных, после чего велит отвести беднягу в пустыню, в страну обрывов. Так он называет нашу кальдеру. Возвращаясь, прежде чем войти в дом, я должен омыть лицо и руки.

Грехи, навьюченные на козла, тяжелы, с этой ношей ему не выбраться из кратера.

Обремененные человеческими грехами, козлы отпущения делаются тяжелы и неуклюжи. Объев корм там, куда я их отвел, они на заду, будто старые бабы, съезжают вниз по камням и глине.

В кальдере полно крутых скользких осыпей, через которые даже молодому сильному животному перебраться непросто. А тут еще вся тяжесть наших грехов. Из-за них, хочет козел или не хочет, у него одна дорога — вниз.

Тропа, что спускается к Коциту, — последняя дорога козлов отпущения. Их покрытые серой мумии лежат вдоль нее, напоминая выбеленные дождем и ветром кости полутора миллионов загубленных верблюдов — эти, будто бордюр, обрамляют каждый километр железной дороги на Караганду.

К середине ноября белая пелена покроет землю и присыпанные серой мумии сделаются не видны, будто животные и вправду ушли в небытие. Так до весны, когда среднеазиатское солнце всё, что уцелело от холодов, за пару дней порвет на куски и расплавит. Обрывками снега от зимы до следующей осени долежат лишь пятна козлиных шкур.

Тропинка, по которой Данте спускается в ад, есть змея, совратившая Еву. Она же та галерея, что сверху донизу огибала Вавилонскую башню.

Без любви, без веры в Господа вернуться в Рай невозможно. Вавилонская башня — всего лишь вывернутая наизнанку воронка, что раньше адским водоворотом уходила в глубь земли. Оттого любые попытки с ее помощью превзойти Господа, даже просто достать, дотянуться до Него обрекают нас на вечные муки.

Про Данте и моего кормчего я тебе уже писал, но уверен, что и бегун, который здесь, в этом месте построил корабль, слышал о флорентийце. В прошлом году, когда ехал к отцу, взял в дорогу новое издание «Комедии» в переводе Лозинского. Позже с книгой в руках (она вполне заменила Вергилия) несколько раз спускался в кальдеру, правда, до Коцита не доходил, и всё, что мог разглядеть сквозь зелень и сернистые испарения, сравнивал с Данте. Совпадений столько, что расчеркал весь «Ад».

О том, первом Капралове мало что известно, но на самоваре, котле и сковородах уцелели клейма, даты, по ним видно, что дом поставлен еще при императоре Александре II. Хоть он из саманного кирпича и без настоящего фундамента, но построен хорошо, грамотно подведен под крышу. Оттого и через век не расползся, не поплыл, смотрится молодцом. Конечно, за это время его не раз подновляли, укрепили углы бревнами, по весне, когда из пустыни начинают дуть сухие, колкие от песка ветры, заново обмазывали глиной, но, в общем, он бы и так справился. Достаточно сказать, что рамы у нас не меняли ни разу. Для полноты картины добавлю, что терраса выходит в сад и осенью яблони будто просятся на корабль, тяжелыми от плодов ветками скребут по стеклу и железу.

Когда речь заходит о нашей кальдере, кормчий дает мне понять, что весь земной покров изъеден вот такими бешено вращающимися воронками, которые засасывают, затягивают прямо в ад каждого, кто оказался с ними рядом. Вообще он говорит о кальдере как о земле, провалившейся под тяжестью греха, как о чем-то, что хоть и было сотворено Господом, но вместе с падшими ангелами изменнически сбежало к антихристу.

Бегунов кормчий причисляет к тем немногим, кому, уповая на Господа, удалось вырваться из этих как сверло буравящих землю провалов.

Из того, что порождает подобные кольцевые структуры, дядя Юрий среди прочего называет вечную неистребимую зависть чекистов к священникам. Он пишет: «Ты из кожи вон лезешь, вербуя неверных, лукавых сексотов, которые вдобавок требуют плату за любую толику, пустяшный гран информации. И кто его знает, что он принес на хвосте, что приврал или просто сболтнул. Тут же рядом, за углом, церковь, и к тамошнему попу бегут наперегонки, и каждый сам на себя доносит. Спешит, от нетерпения с ноги на ногу переступает, а когда до него дойдет очередь, стучит с таким восторгом, с таким вдохновением и ликованием, что дух захватывает. Вот грехи уже совершенные, а вот другие, о которых еще только помыслил, для профилактической работы они настоящий клад. И с карой — епитимьями уже здесь, на земле, и наградой — Раем Небесным — тоже лучше не придумаешь. Есть Рай или нет, это кто как считает, в любом случае не поп выписывает туда пропуска, с него спрашивать никому и в голову не придет». Дядя Юрий пишет, что еще в лагере в пятьдесят втором году товарищ предсказывал, что скоро они договорятся, поймут, что ненависть погубит и тех, и других. Даже объяснял, на чем сойдутся. Чекист завербует попа, и тот будет стучать и на себя, и на прихожан, так что его духовные дети станут исповедоваться попу и чекисту как бы на равных. В то же время чекист сделается духовным сыном священника, каждую неделю будет поститься и ему исповедоваться. Добавлял, что в установленном порядке священник будет доносить чекисту и на него самого.

Согласен с Юрием, что корень ненависти чекистов к церкви в высокомерии священства. Попы так поставили дело, что каждый из нас с верой, с вдохновением стучит на себя сам. Никому и в голову не придет скрыть, утаить малейшую оплошность. И денег никто не требует, наоборот, своими руками несем, да еще полными пригоршнями. О награде же, что здесь, на земле, что на небе, просим с такой робостью, что трудно не умилиться. Всё же постепенно придут другие люди, и удастся договориться.

Без властной вертикали России трудно. Она — ее нутряной каркас, ее ребра жесткости, но фундамент, на котором страна стоит, другой. Как волчок, ее держит круговое вращение. Согласен, что в идеале чекист исповедуется священнику, который, закольцовывая конструкцию, в свою очередь его сексот. Прочность, на равных — герметичность такой фигуры выше всяких похвал.

Впрочем, от Капралова я слышал и другое объяснение, откуда взялась кальдера. Он верит, что, когда мы еще только начинаем жить, в нас кипят ни с чем не сравнимые страсти. Со стороны мы можем казаться зависимыми и непрочными, никоим образом не умеющими справляться даже с теми небольшими силами, что в каждом есть, но как в пустыне слабые, едва ощутимые ветры при столкновении закручивают огромные изгибающиеся хоботом смерчи, так и здесь — детские обиды способны породить вихри, которые ломают всё, что попадается им на пути. Про подобные среднеазиатские смерчи рассказывают, что один из них где-то выпил озеро, а затем через тысячу километров и в совсем другой стране прямо с неба вывалил на песок целый косяк рыбы; второй под вечер неспешно прошелся по базару большого торгового города, а наутро за тридевять земель, но тоже на торговую площадь из-за облаков несколько минут сыпались рулоны шелка, парчи, вдобавок золотые и серебряные монеты.

Подобные вихри не просто не оставляют камня на камне, но, будто большой ложкой, перемешивают всё так, что уже не найдешь ни начала, ни конца. Именно они, даже не заметив, перекроили, перелопатили русскую жизнь, и у них еще достало силы, чтобы, словно мощный водоворот, вырыть в земле эту глубокую, достигающую дна ада яму. Первый такой смерч, говорил Капралов, породили Никон и Аввакум, чьи родители знались домами. Их детская ревность некогда напрочь обрушила наши отношения с Богом. Другой, тоже прошедшийся по России катком, — Ленин с Керенским, семьи которых были давно и прочно между собой связаны.

В отличие от флорентийца, у Капралова нет цели заселить адскую пропасть своими врагами, он не говорит про тех же Аввакума с Никоном, что они низвергнуты в бездну, просто убежден, что воронка, которая всех нас затягивает, их рук дело. Ненавидя друг друга, один за другим гоняясь по кругу, нераздельные и неслиянные, они были тем вечным сверлом, что, не затупляясь, вспарывало и вспарывало веру и землю.

Вместе с Дантовым адом Вавилонская башня образует палиндром, и как ты бунтуешь против Бога: взбираешься наверх или спускаешься в преисподнюю — разница невелика.

Твой старицкий приятель Исакиев прав: кратер — палиндром Вавилонской башни. Не сумев достать до Бога, она достала до ада. Сделалась дорогой туда.

В двадцать пятом году, когда я уже работал над книгой «Гоголь в Риме», Наркомпрос нежданно-негаданно предложил мне командировку в Вечный город. Билет был через Берлин и Вену. В Австрии, сделав крюк, я поехал в Верхнюю Штирию, в город Грац, где теперь живет твой и мой двоюродный брат Сергей. В двадцать первом году он вместе с врангелевцами ушел из Крыма, с тех пор никаких известий о нем до меня не доходило.

Был май месяц, всё цвело, Сергей взял отпуск на металлическом заводе, где работает фрезеровщиком, и мы три дня с утра до вечера гуляли по окружающим город альпийским долинам. Говорили, как водится, о судьбах России. К счастью, современных событий не касались. Впрочем, мне и без этого приходилось нелегко. Стоило сказать, что наша история и в одном, и во втором, и в третьем очень напоминает историю Англии, Франции или, например, Испании, Сергей начинал яростно спорить. Кричал, что как я не понимаю: одно дело — история Святого народа на Земле Обетованной, история народа, к которому скоро явится Иисус Христос, по молитве которого воплотится Спаситель, и совсем другое — обычное мирское прозябание. Сходство, которое я уловил, — заурядная мимикрия, налитый кровью глаз зверя на крыле эфемерной бабочки. В последний день — мы уже возвращались домой — я, ища примирения, говорю: как всё-таки в Альпах красиво, но он и на это не согласился, сказал, что не видит тут ничего замечательного. Для него и сама земля в здешних местах отравлена ядом папской ереси.

До Рима я добрался только 25 мая. Должен был приехать в феврале, но Наркомпрос не успел оформить командировку и сделать визы. Позже вообще не имело смысла — в университете, где меня ждали со спецкурсом по Гоголю, начинались каникулы. Таким образом, на всё про всё две итальянские недели. Если начну жаловаться, не верь, сама поездка — неслыханный фарт. Единственное, с чем не повезло — погода. Слава Богу, лекции я отчитал в первые пять дней на запасе, на кураже, а так каждый день жара за сорок. Даже местные едва передвигали ноги. Кто мог, растягивал сиесты с утра и чуть не до ночи, я же, как ты понимаешь, челночил без продыха. Как обычно, шел куда шлось. Ничего не искал, на что набреду, тому и радуюсь. Не скажу про другие города, но в Риме — тактика беспроигрышная. Когда совсем уставал, заходил в один из здешних храмов.

Бог тут всегда рядом, Его дома везде. В городе Он главный владелец недвижимости. Церковные врата открыты с раннего утра, и для человека, который хочет к Нему обратиться, и для, подобно мне, праздношатающегося. В базиликах покойно, прохладно. Что еще надо после палящего солнца, после уличного шума и мельтешения? Часто случалось, что я вообще был в церкви один. Сидишь себе на скамье и хорошо, неспешно думаешь.

Если нет службы, в храмах почти темно. Полосы света от окон узкие, вдобавок их дробят, раскрашивают витражи. Есть еще несколько десятков свечей, но они хилые, пламя на сквозняке чуть теплится. Из этого полумрака, хоть как-то его организуя, выступают лишь колонны да ребра сводов. Картины, что тут вместо икон развешивают по стенам, едва видны, а так, если что и можно различить — бронзовые таблички исповедален. На каждой — языки, на которых тебе готовы отпустить грехи. Когда-то Господь языки смешал, а теперь пожалел человека и нанимает патеров-полиглотов.

Как-то в церкви Марии Маджоре мне пришло в голову, что земной мир — отличная иллюстрация к школьной задачке с бассейном и двумя трубами: по одной втекает, по другой вытекает вода. Все мы денно и нощно грешим, оттого давно бы потонули, захлебнулись во зле, но Господь в этих кабинках обреченно, с кроткой готовностью принимает наши покаяния, всех и каждого безотказно прощает. Я тебе когда-то рассказывал, что в Нежине слышал от приходского батюшки еврейский комментарий к Ноеву потопу. В нем говорилось, что вода, которая сорок дней и ночей лилась на землю, была не обычной дождевой, а крутым кипятком. Так вот, я уверен, что то была даже не вода, а просто Господь, устав от восторга, от безнаказанности, с какой человек творил зло, тогда первый и единственный раз попустил нашему греху излиться на землю. Я сидел на скамье и думал, что вот мы после исповеди, просветленные, радостные, выходим на улицу и тут же принимаемся за старое. Видел печального Господа, который однажды дал слово, что потопа больше не будет, и теперь вместо кары наладил отлично работающую канализацию. Вырыл выгребные ямы или даже по-современному — распланировал целые поля аэрации.

Гоголь по полдня и больше лежит на бортике древнего акведука, который примыкает к стене виллы Волконских и служит ей как бы террасой. Глаза прикрыты, веки, всё лицо от солнца ярко-красные, уже обгорели, но ему всё равно. Иногда кажется, что он дремлет, но нет, ноздри раздуваются, их крылья ходят, как жабры больших рыб, нагоняя внутрь носа медленные, усталые, будто караван после долгого дневного перехода, запахи. Они чуть подвяленные и, как всё пришедшее с Востока, в ярких, цветастых одеждах. Пахнет шафраном, яблоками, маслинами, перцем, жасмином и розами; пахнет эвкалиптом и специями, гвоздикой и ладаном, еще какими-то ароматическими смолами, которые ему пока не удается распознать.

Снизу, из города, с ближайшего рынка воздух приносит запахи привезенной из порта свежей морской рыбы, запахи сыров и жаренного на вертелах мяса, печеного хлеба, разных трав, и Гоголю не терпится всё это собрать и засунуть в кошелки, переметные сумки, мешки, хурджаны, а дальше, навьючив на большого старого дромадера, снова тронуться в путь.

Но запахи не хотят уходить, будто сюда и шли, они множатся, делаются прянее и гуще, они будто уверились, что его большие ноздри — это две пещеры или два грота, какие теперь вырыты чуть ли не рядом с каждой из окрестных вилл, сделались их главным украшением. Если повезет, по дну грота течет ручеек чистой подземной воды, у Гоголя тоже всегда течет из носа, и вот здесь, в тени и прохладе, запахи по своей воле останавливаются на привал. Он видит, как раскрываются котомки, дорожные сумки и начинает готовиться нехитрый ужин: хлеб, сыр, немного зелени, пара кусков присыпанного перцем подкопченного мяса.

Гоголь вспоминает, как ездил в Белладжо, как из той точки, где сходятся два тамошних грота, смотрел сразу на оба озера — на Комо и Лекко, но там было тихо, пустынно и не пахло ничем, кроме сухого камня, а здесь он будто руками пробует, ощупывает запах за запахом, даже не считает их, просто радуется, сколь многих он завлек, приманил прохладой, тенью и влагой. То ли из-за дремоты, то ли разомлев на солнце, он не чувствует своего тела, и оттого нос, совсем как Хлестаков, распоясывается. Отстраненно, однако поначалу даже с сочувствием Гоголь смотрит на его сумасбродства. Нос куда-то сбегает, бог знает где прячется. То он важная персона — слуга со всем тщанием помогает ему надеть мундир статского советника, подает из заветной шкатулки орден Святой Анны, или он даже царь, и тут же — завернутый в тряпицу жалкий кусок человеческого мяса, с испуга выброшенный в реку.

Мама называет «Мертвые души» недоговоренным, недосказанным откровением. Гоголь замолчал на полуслове, оттого и пошли все беды. Говорит, что пока кто-то из нас не допишет поэмы, они не кончатся.

Мысль, что мы не можем дописать «Мертвые души», потому что с каждым поколением кровь Гоголей разжижается и разжижается, возникла в нашей семье давно. Во всяком случае, сказать, от кого она пошла, не могу. Разделялась она многими, но не всеми. Мои родители, например, относились к этому с иронией, а родители твоей мамы, наоборот, восторженно верили. Жениха для нее готовы были искать лишь среди потомства Псиоловых, Косяровских, Лукашевичей, то есть своей ближайшей родни. Так что мама дышит этим с пеленок и по-другому смотреть на мир уже не будет.

Комментарии на Гоголя жили, накапливались в роду десятилетиями. Они, как и убеждение, что семья не исполнила своего предназначения, никуда не девались. Твоя мама не первая, кто стал думать, что корень прежних неудач в крови: с каждым поколением она только разжижается.

Познакомился с Михаилом Пасечником. Он уже десять лет исследует наше генеалогическое древо. Собрал много интересного. Я дал ему твой адрес, и ближе к маю он собирается в Полтаву. Конечно, если будет санкция.

Моя жизнь пока бедна событиями, но внутреннего напряжения в ней немало.

Я, то есть следующий Гоголь Николай Васильевич, народился в семействе Гоголей только сто десять лет спустя и прихожусь первому двоюродным праправнуком. Происхожу от одной из младших сестер Гоголя Елизаветы Васильевны, в замужестве Быковой. От этого союза родился сын, Николай Владимирович Быков, у которого в свою очередь было восемь душ детей. К сожалению, с тех пор гоголевская кровь лишь разжижалась. Последующие поколения о подобных вещах не заботились. С безмятежностью младенцев соединяли себя узами с кем ни попадя, в результате дар к литературе, которым наша семья по праву гордилась, никак себя не проявлял.

Обстоятельства сложились так, что всё это напрямую касается меня. Более того, хотя с пеленок я и ношу знаменитую фамилию, прав на это у меня немного. Мать, урожденная Гоголь-Быкова, действительно принадлежала к этому роду, отцом же моим был крестьянин-бедняк из села Стриженово Калужской губернии Паршин Василий Христофорович.

Воля и напор в Колиной матери огромные. Сейчас она хочет убедить родню — надо признаться, ей это удается, — что, несмотря на известные обстоятельства, четырнадцатилетний Коля и есть настоящий Гоголь. Гоголь, которого все мы так долго ждали.

В любом случае, кто бы ни решился продолжить «Мертвые души», их придется писать, помня, что никчемное запирательство: «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа» — в прошлом.

И «Ревизор», и «Мертвые души» — череда мизансцен. Цель одна — подчеркнуть, оттенить главного героя. Всё выстроено ради премьера, и, когда он бежит, статисты теряются. Не знают, ни что делать, ни зачем всё это. Тычутся туда-сюда, как малые дети.

Что краски, что нарезка текста у Гоголя контрастны. Его ойкумена — пограничные состояния, стыки и временны́е зазоры. Территория, где сходятся жизнь и смерть, сходит с ума еще вчера обычный человек. Где то ли грех из последних сил борется с праведностью, то ли праведность с грехом, в общем, оба изнемогли и уже не ждут, когда пропоет первый петух. И вот в эту щель, как она ни узка, Гоголь умудряется забиться, заполнить ее и загрунтовать собой. Я думаю, его страх смерти — часть безграничного ужаса перед любым решительным, необратимым изменением, перед любым резким и окончательным обрывом, то есть тем, что физики зовут «фазовым переходом». Если бы ему было дано изменить мир, исправить в соответствии с собственными вкусами и представлениями, я уверен, он бы ушел от жесткости письма, сохранил бы лишь медленное, от природы плавное, а кроме того, неотменяемое право одуматься, повернуть обратно. Его отказ принимать пищу и тихое угасание, как и отчаянный страх быть погребенным заживо, — отсюда.

Хотя финалы у Гоголя резкие, контрастные, после них — недоумение. Пародируя Страшный Суд, покупая и продавая души, Гоголь смешивает юрисдикции, загоняет сюжет в зазор между божественным и обычным правом. Уже то, что эта щель есть и так велика, что в ней можно жить, — подрывает устои.

Его любимым приемом было наложение на обычную вялотекущую жизнь чужой, но удобной для счета сетки. Как правило, мелкоячеистой, дробной. В пьесе это ревизия, в «Мертвых душах» — ревизские сказки. В повести «Нос» два календаря — григорианский и юлианский с Христом, который то ли уже явился в мир, принял, спасая человека, крестную муку, то ли мы до сих пор как тонули, так и тонем в грехе.

У человека и государства разное течение времени и разное его понимание. У человека — непрерывное, квантовое, у государства — строго корпускулярное (награды, чины, подаваемые раз в три года «ревизские сказки»), близкое к традиционной физике. С начала и до конца «Мертвых душ» Чичиков как раз и действует в пространстве между двумя этими реальностями — формальной чиновничьей и обычной человеческой. Страница за страницей пытается соединить их, свести в одно. Выстроить общую теорию поля человеческой жизни. Для людей, знающих физику XX века, неудача Чичикова неудивительна.

Первая часть поэмы — ад. Чичиков выкупает у бесов мертвые души. Впрочем, пока он просто орудие на путях промысла Божия. Что и для чего творит — не ведает.

Жизнь Гоголя — вечное блуждание по аду. Описания нечистой силы этнографически безупречны. Знание тамошних ходов и выходов тоже выше всяких похвал. Оттого он и уверился, что сумеет вывести народ из бездны.

В «Ревизоре», на равных в «Мертвых душах» Гоголь, смешав Данте с Жиль Блазом, сумел без проводника дойти до дна ада. Но без Беатриче из этой ямы не выбраться.

Гоголь в деталях умел изобразить ад, Рай же ему не удался. Это свидетельство, что дорогу в преисподнюю он знал, а вот как из нее спастись — вряд ли.

Вторая часть «Мертвых душ»: Гоголь в тупике. Причины разные. Возможно, понимание, что путь к спасению — узкая тропа, по широкому шоссе можно прийти только в ад. Что дорога, на которую он нас манит, ведет еще глубже в бездну. (Повторяю — не берусь судить.) Важно одно: рядом с собой он перестал чувствовать Бога.

Дорогой племянник! Убежден, что, во-первых, дописать «Мертвые души» необходимо, во-вторых, в одиночку эту работу не поднять: поэма могла бы стать нашим семейным делом, еще больше сплотить. Мой вступительный взнос — воспоминание детства. Мне было лет десять, когда во время пасхальной недели у нас за столом отец Амвросий (ты его знаешь) сказал, что Хлестаков антихрист и то, что все обознались, — неудивительно, так и было предсказано. Чиновник же, что прибыл в город по именному повелению, есть грозный Судия — истинный Христос. И вот помню, как понравилось, показалось красивым, правильным, что о Спасителе возвещает жандарм.

Ну, ты и хватил: Хлестаков — антихрист! Да он и на мелкого беса не тянет. Птичка заморская, яркая, к тому же певчая, прилетела, села на ветку, вот народ и собрался. Стоит, смотрит на диво, норовит с рук покормить.

Хлестаков склевал, что ему насыпали, и скрылся. Никаких козней не строил, плохого тоже вроде бы не хотел — а так по всем прошелся, что уже и не склеишь.

Бендер, конечно, Хлестаков нашего времени. Он ближе всего к первоисточнику, когда в Васюках играет в шахматы и во время автопробега. Другая тысяча сравнительно честных способов отъема денег автору «Ревизора» не понравилась бы. Гоголю естественнее строить мир не на человеческой ловкости, а на чуде. Ты с пустым карманом, голодный, холодный, застрял в какой-то дыре, и вдруг, по повелению свыше, — общий морок. Тебя принимают черт знает за кого, везде зовут, всюду любят, а уж добро наши египтяне несут просто мешками. По этим правилам живет весь гоголевский мир, единственный его закон — не засиживайся, вовремя уноси ноги.

В «Ревизоре» чиновник по особым поручениям, что появляется в последней сцене, несомненно, сам Гоголь. Воплощение его мечтаний о власти, о близости к императору. Хлестаков — просто слух, загодя посланный, чтобы расшевелить болото, а дальше он, Гоголь, грозный судия. Самое большее, Хлестаков — мелкий бес, дурашливый и увлекающийся. Но и этой нечистью, когда она, впитав наши грехи, войдет в раж, многие соблазнятся. Будут ей служить, пока Христос не воздаст каждому по заслугам. Приговор, что в «Ревизоре», что в поэме, суров. Неудача со вторым и третьим томом лишь подтверждает — мы обречены.

Уважаемый Коля, хорошо знаю Вашу матушку. Мы переписываемся на протяжении многих лет, так что мне известно, что, говоря о поклепах на нашего предка, она имеет в виду и статью Артемия. Впрочем, что она права, не убежден. В том, что «нечистый» преследовал Николая Васильевича, прорухи для него нет. Даже наоборот. Кого из святых ни возьми, все гоняли чертей. Шуганут и на том успокоятся. Лишь немногие так примучивали, бывало, и калечили гадов, что те достойных людей искушать уже не дерзали. Без сомнения, Николай Васильевич был влеком многими соблазнами, оттого считался у нечисти завидной добычей. Но нашла коса на камень. Все знают, как бесы боятся солнечного света. Едва забрезжит рассвет, с воем и криком сигают назад в преисподнюю. Вот и те, кого Николай Васильевич вывел на свет Божий, публично пропечатал и припечатал, больше не опасны.

Иногда кажется, что и самому Гоголю, и тем, кого он пишет, хорошо лишь в дороге. В пути всё плохое отпускает, отстает, не успевает вскочить на запятки. В дороге он делался тих и покоен, но стоило добраться до места — всё повторялось. Снова мучительные боли, и опять можно спастись только бегством. Так до последнего дня.

Знаешь ли ты, что в сороковые годы, чтобы вот так ехать и ехать, Гоголь думал фельдъегерем отправиться на Камчатку?

Гоголь был из странников. Живя где-нибудь подолгу, он заболевал. То ли в поисках Бога, то ли просто так, всё бросал, бежал куда глаза глядят. В дороге приходил в себя.

Иногда сам Гоголь (так с Хлестаковым) прокладывал путь своим персонажам, а они на приличествующей дистанции следовали в кильватере, в других случаях первыми были его герои («Записки сумасшедшего»), он же по накатанному поспешал за ними.

Дядя Юрий пишет регулярно седьмого числа каждого месяца. Наверное, это его эпистолярный день. Правда, почта работает плохо, и, например, февральское письмо дошло только в апреле, на неделю позже мартовского. Впрочем, для вопросов, которые вас интересуют, это не важно. В письмах дяди Юрия, кроме семейных новостей, много, так сказать, «не от мира сего». В Харькове у него мало близких людей, и письма в Москву — единственная отдушина. Конечно, мы не настоящий — желудевый кофе, говорить с ним на равных у нас с мамой не получается. Кроме того, всё разнесено, разбавлено месяцем ожидания — даже хорошее, нужное говоришь в пустоту. То, что однажды кто-то откликнется, мало что меняет. В дяде Юрии есть дар ощущать Бога как тепло, как радость и утешение; мне этого не дано. Оттого и мечусь безо всякого толку.

Дорогой дядя Петр, мама говорит, что мне давно следовало бы поехать к Вам в Полтаву. Она убеждена, Вы глубже, чем кто-либо другой, понимаете, что написал и хотел написать Николай Васильевич Гоголь. Это я слышу всякий раз, когда о нашем предке заходит речь. Более того, мама считает, что, когда я окончу школу (сейчас учусь в девятом классе), мне будет полезнее поступать не на филфак Московского университета, а в Полтавский педагогический институт. Она Вам напишет это сама, когда дело решится. Собственно говоря, препятствий нет, только отец, стоит зайти речи о Полтаве, замечает, что наше решение всем, и Вам в первую очередь, покажется блажью. Впрочем, он в мое воспитание не вмешивается, его мнение для мамы мало что значит.

Дорогая мама, учусь у дяди Петра читать Гоголя внимательно, с карандашом, с выписками. Мнение, что второй том «Мертвых душ» — это как бы Чистилище, мне нравится. В уцелевших главах и вправду бал правит умный распорядительный помещик. Земля у него родит, вдобавок заведены всяческие промыслы. Так что денег полный кошель и крестьяне живут на зависть. Часто думаю, что в третьем томе — где Рай — главным персонажем должен был стать уже не Чичиков, а Хлобуев. Тот самый, который расточает имение за имением, всё утекает между пальцами, но он много, искренне молится Богу, и Всевышний его не забывает. Когда кажется — совсем клин — кто-то из дальней родни вдруг отпишет Хлобуеву хорошее наследство. Он живет как птица небесная: не сеет, не пашет, но Господь его питает. И самого Хлобуева, и его детей — никого из этого святого семейства не оставляет Своим попечением.

Мама, даже если это и правда про Гоголя, что, допиши он «Мертвые души», всё бы у нас пошло по-другому, теперь ведь ничего не изменишь. Какая жизнь есть, такая и останется. Больше того, пойми, мои потуги сейчас, когда после смерти Николая Васильевича минуло столько лет, окончить поэму — всё равно, кто я по крови, Гоголь или нет — непоправимо наивны.

Здесь, в Полтаве, и в областном архиве, и в библиотеке бездна интересных материалов, касающихся Николая Васильевича, всей нашей семьи. Благодаря дяде Петру, которого в городе знает чуть ли не каждый, всё это мне выдается по первому же запросу, с лаской и вниманием. Конечно, большинство материалов в один голос нас с тобой поощряют, поддерживают, но попалось и предостережение.

История следующая: не прошло и четырех лет, как Николай Васильевич был положен в гроб, в Киеве опубликовали продолжение «Мертвых душ». Автор А.Е.Ващенко-Захарченко. Написано оно, кстати, умело. Но я не о профессионализме автора. На обороте титула кто-то из прочитавших оставил стихотворное послесловие. Вот оно:

Вопрос «что делать и пошла ли бы жизнь по-другому?» был сложным всегда.

Ранний Гоголь считал, что ничего поделать нельзя. Что будет, если тронуть, видно по его «Старосветским помещикам». Не стало Пульхерии Ивановны, и всё под откос. Сначала чиновная опека, а потом такое запустение, что и татары бы позавидовали.

Мне, как и Святославу, кажется, что «Миргороду» и «Старосветским помещикам» еще не хватает регулярности. Идет улица — и вдруг посередине дом. А улица, или, вернее, проулок куда-то загнулся, пропал в огородах. Скупкой душ Чичиков в поэме выстроил дворян, как на параде. Теперь, будто император, объезжает строй.

И критики, сочтя поэму Николая Васильевича дворянским смотром, опечалились, что явившиеся на него оказались не годны к службе. Тетя Вероника — дама больших страстей, та и вовсе говорит, что «Мертвые души» — дворянский смотр перед лицом жизни и смерти.

Что Чичиков, что Хлестаков работали с изящной легкостью. Умели организовать пространство. Строили вокруг себя. Поставят народ, выровняют, затем принимают парад. Критикам Гоголя это не понравилось. Когда земля ложится под первого встречного, с готовностью отдается любому мошеннику, она — блядь, а не святая.

Если всё же начнешь писать, помни: литература по своей сути вещь воровская, даже людоедская. Берешь чужую жизнь, прав на которую у тебя нет и не может быть, а дальше, так или иначе переварив, присваиваешь.

Писатель, чьи вещи не умирают вместе с ним, через полвека-век делается персонажем романа, который есть его жизнь. Даже если ты сказал о себе всё, что хотел, озаботился прилюдно обнародовать точное, выверенное завещание, это ничего не меняет. Написанное прежде расцветит твой образ, в худшем случае останется свидетельством, что тема выбрана неспроста. В общем, права мертвых никого не волнуют.

Прочитал психоаналитиков Ермакова и Сегалова, прочитал Розанова, Мережковского, других и теперь думаю, что продолжать «Мертвые души» не надо. То время прошло и уже не вернется. Возможно, оно кончилось еще при Гоголе, посему он и не дописал поэму. В любом случае жизнь Ник. Вас. сейчас занимает нас больше им написанного. Дядя Степан прав: литератор — та особь, которая всё, что считала нужным, сказала о себе сама, но кого это останавливает? Впрочем, в умалении есть смысл. Гоголь — персонаж чужой истории — уравновешивает конструкцию, возвращает ей справедливость. Так, если взять на круг, все мирятся на огромном, очень редком даре и его медленном, неостановимом угасании. Не то чтобы Николай Васильевич, как оглашенный бегая из города в город, из страны в страну, где-то его обронил, просто прохудились мехи, и дар утекал капля за каплей.

Многие держат связь раннего Гоголя и «Выбранных мест» за мезальянс, мне это странно: переписка необходима, то, что было раньше, она и оттеняет, и комментирует. Важна и драматургия. «Выбранные места» начинают финал жизни Гоголя, он выстроен безжалостно, но даже с бо́льшим мастерством, чем «немая сцена». Психоанализ тоже недобр. С ним мы верим, что всё в нашей власти. Человека, как глину, можно размочить, размять и лепить наново. Или даже, как игрушку, развинтить на части.

У Гоголя в «Выбранных местах» не Исход из египетского рабства, а внутренняя свобода. Путь к ней — самосовершенствование народа и египтян, их неспешная тщательная работа над собой. Вместо пустыни нечто вроде колодезного во́рота, механизма простого, но весьма надежного. По-видимому, Гоголь исключал Исход, считал, что в Содоме и Гоморре до сих пор больше десяти праведников, оттого Господь должен пощадить города, не жечь их серой.

Думаю, что, когда застигнутый дождем в Назарете Гоголь писал, что всё точно так, будто он где-то в России сидит на почтовой станции, ждет, ждет лошадей, в нем и утвердилась мысль о родстве обеих Святых Земель.

«Выбранные места» — устройство мира, который Гоголь пришел спасти. Дорога, которой поведет его к Богу.

Ты не поймешь «Выбранных мест», забыв о чистоте, девстве Гоголя, о том, что он из немногих, кто никогда не осквернил себя с женами.

Очевидно, каждому из нас дан некий дар. Хотим того или нет, он, как берега, строит реку, держит и направляет ток воды. Проповедь «Выбранных мест», ее восторг, ее упования безнадежны и безысходны. Наивность слога это лишь оттеняет.

Будь на месте императора Николая Иван Грозный, он согласился бы с Белинским. Признал в «Выбранных местах» нечто вроде «Домостроя» протопопа Сильвестра. Книгу холопа, наставляющего господина, как ими, холопами, управлять.

Как ты знаешь, Достоевский был арестован, затем отправлен на каторгу за то, что читал друзьям письмо Белинского Гоголю. Вот оно, истинное преемство русской литературы. Не из «Шинели» мы вышли, иное переходит в нас, мучает, мучает и никуда не девается.

Аксаков был прав, когда, имея в виду «Выбранные места», говорил, что Гоголь сошел с ума, что сумасшедшие часто очень хитры, а уже после смерти Гоголя, что он — святой. Согласен с Ференцем: «Выбранные места», без сомнения, парафраз «Домостроя» протопопа Сильвестра, и то, что за три века в России ничего не изменилось, что, как и раньше, надо за всех печаловаться и всех увещевать, не могло не показаться издевательством, изощренным глумлением над основами. «Выбранные места» были представлены публике вместо второй части «Мертвых душ» и видятся мне естественной достойной частью поэмы. Во всяком случае, более достойной, чем разрозненные главы, которые не были сожжены, случайно уцелели. В переписке талант Гоголя нисколько не оскудел, наоборот, вошел в полную силу. Ничуть не ослабло его природное умение так ставить рядом слова, что всё — желает автор или нет — обращается в злую сатиру. Та детская искренность, с которой написано каждое письмо, делает «Выбранные места» томительно смешными и оттого безнадежными.

Не спорю с Артемием. Ничего не зная о Гоголе, только прочитав «Выбранные места…», наверняка бы сказал, что большего издевательства, глумления над славянофильством нет и быть не может. Но мы мечемся, вечно колеблемся между тем, что видим глазами, и авторским комментарием. Особенно если последний — смерть.

Та смерть, какой умер Гоголь, переменила освещение. Раньше я считал, что, отдав рукопись издателю, автор обрезает пуповину. Дальше права, во всяком случае, преимущественного, объяснять, как он должен быть понят, что он здесь хотел сказать, у него нет. Он скорее последний, самый малый, и должен со смирением стоять в стороне. В душе читателя меньше страстей, она лучше различает суть. Но теперь думаю, что ошибался. И Господь, когда смог, всё Гоголю вернул. Нам же в это их дело мешаться вообще не следовало.

В Гоголе был дар пересмешничества. Редкий по силе и вполне театральный. Он ждал восторгов легкости, изяществу своей игры, умению менять маски, а встретил злобу. Мысль явиться Спасителем давно его привлекала. Он много думал, просеивал и отбирал слова, рисовал мизансцены. Строил всё так, чтобы каждый уверовал, не усомнился даже он сам. Не забыл и главного, то есть финала, знал, что из этой роли уже не выйти. Неважно, хорошо играешь или плохо, похож на сына Божьего или нет, всё равно что званые, что избранные не успокоятся, доведут дело до могилы. А дальше будут стоять и ждать, стоять и спорить, воскреснешь ты или нет.

Гоголь играл словами, в святая святых, на алтаре мешал Божественное с тварным, оттого всё и посыпалось. Занавес так разорвало, что не сшить, не залатать — как с этим жить, никто не знал. Чтобы отделить чистое от нечистого, заново освятить жертвенник, ушло много лет и много крови.

В «Ревизоре» со страстью, а после «Мертвых душ» лишь с недоумением понимаем, что утратили вкус к жизни. Не радуют ни чины, ни адюльтер, ни взятки. Раньше мы относились к себе серьезно, что бы ни было, знали — мы избраны Богом и земля наша Святая. То есть умели отделить божественное от тварного, никогда одно с другим не мешали. А тут Бог будто привел в пустыню и бросил. Теперь кто мы, куда шли, зачем, и спросить не у кого. Обыкновенный щелкопер зашел с тыла и уничтожил, разбил в пух и прах.

Персонажи Гоголя (считается, что он сам) говорили, делали нечто, что напрочь ломало наше миропонимание. Разрушало его для всех явно и зримо. Розанов прав, когда говорит, что после «Мертвых душ» в Крымской войне победить было невозможно. Думаю, у каждой культуры есть люди и идеи, против которых она беззащитна, не имеет к ним иммунитета. Похожий счет был и к «Благой вести». Только давно, еще у Первого Рима.

В спорах о Гоголе, которого одни считали самозванцем, антихристом, чертом, другие новоявленным спасителем, все наши метания и сомнения — и то, что разобраться невозможно, невозможно сказать, кто прав, а кто нет, лучшее свидетельство, что в последние времена обманутся многие и многие.

Когда в Смуту казаки, холопы и посадские люди (среди них только поэтов два десятка) объявляли себя сынами царя Федора и царевичами Димитриями, прочими законными наследниками Российского престола, самозванцем никто из них не был. Каждый лишь спрашивал Господа: коли никого другого достойного помазания на Москве нет и не предвидится, а царству без царя быть негоже, не он ли? Всевышний отдавал их в руки врагов, и это было ответом. На казнь они шли с должным смирением.

Что бы кто ни говорил, на какие бы свидетельства ни ссылался, признанный Богом и народом не может быть самозванцем.

И всё-таки, кто мы: этакий вселенский Хлестаков или и вправду прибыли в мир по именному повелению?

Вся человеческая история есть противостояние, война двух городов — антихристова Вавилона и Небесного Иерусалима. У нас во времена Самозванца — Москвы и Тушина. А мы, ищущие выгоды, вечные «перелеты» из одного лагеря в другой. Лукавое, неверное семя.

С Гоголем то же, что и с другими: раз Господь обелил, принял, ты не самозванец.

Вчера мама мне передала, что Вы с ней солидарны, тоже считаете, что о второй и третьей частях «Мертвых душ» нечего и думать, пока досконально не разберусь в сельскохозяйственном производстве черноземной полосы России и на Украине. Конечно, мама права, когда говорит, что без теоретических знаний, которые дает Петровская академия, без практики на земле, потом нескольких лет уже настоящей взрослой работы в качестве колхозного или совхозного агронома я не вправе судить о многопольном севообороте, о правильном соотношении пахотных земель и лугов, что станут кормить колхозное стадо, а оно, в свою очередь, вознаградит умного хозяина не только молоком, мясом, но и необходимым для поддержания плодородия почв навозом.

В последнее время мама часто вызывает меня на разговор о селекции, о районировании зерновых и овощных культур, о ягодниках и фруктовых садах, о прудах в степных областях, в которых с успехом можно выращивать сазана и карпа, но, что куда важнее, без которых немыслимо никакое орошение, никакая ирригация. В засушливые годы есть она или нет — вопрос жизни и смерти. Я согласен с мамой и рад, что Вы тоже с ней согласны, что без современного земледелия и без всего, что касается самых разных сельских промыслов понять, как Николай Васильевич представлял себе будущее помещичьего хозяйства, следовательно, и будущее России, невозможно.

Милый племянник, твое намерение дописать вторую и написать третью часть «Мертвых душ» радостно приветствую. Слог у тебя есть, а действительность — та просто взывает об этом. Оставь страхи, что работа не ко времени, вряд ли будет кому интересна. Гоголь не закончил «Мертвые души» единственно потому, что до второй и третьей части поэмы не дожил, а фантомы есть фантомы, класть их на бумагу он не умел. Сейчас же Бог снова сделал страну точь-в-точь какой она была при Николае Васильевиче. Помещики нового призыва — председатели колхозов из двадцатипятитысячников, крестьяне опять на месячине перебиваются с мякины на лебеду, на трудодень не выходит и стакана зерна. Но отличия тоже имеются. Ныне мечты — есть истинная реальность, только в них и живем. Прошлый век ничего подобного не знал. В общем, если сегодня народ чего-то ждет, то именно вторую и третью часть «Мертвых душ». Так что дерзай!

Р.S. Среди тех тысяч рабочих, что с заводов и фабрик послали руководить селом, без труда найдешь и Ноздревых, и Маниловых, и Собакевичей. Путь прост — в духе времени берешь командировку и едешь от деревни к деревне, смотришь, что к чему. На выходе серия документальных очерков, из них легко составятся обе недостающие части поэмы.

Браться сразу за «М.Д.» боюсь и для разгона — нечто вроде «Старосветских помещиков». Летом почти месяц прожил в деревне Никополь Калининской области. Это южный склон Валдая — озёра и река Западная Двина. Леса вдоль реки хорошие, светлые, настоящие сосновые боры, дальше, где нет естественного дренажа, низины полузатоплены, еще дальше на сотни километров — сплошные болота. Много разной живности и ягоды: клюква, брусника, голубика, морошка. Голубика в сезон лежит друг на друге в несколько слоев: идешь, а за тобой, будто это наша история, кровавые следы. В округе у половины городков и деревень греческие имена. После Балканской войны здесь целыми батальонами селили вышедших в отставку солдат.

В Никополе — деревня для этих мест немаленькая, больше ста пятидесяти дворов — сельсовет и контора совхоза «Рассвет», его директором до последнего года был Петр Тимофеевич Гриканов. В молодости — слесарь на Ленинградском металлическом заводе, потом один из тех двадцати пяти тысяч кадровых рабочих, что в тридцать первом году отправлены на укрепление колхозов и совхозов. В районе он, естественно, человек известный, но не слишком любимый. Во-первых, чужак, но главное — при нем «Рассвет» жил бедно, ни разу план по зерну так и не выполнил.

Дом у Гриканова новый, стоит на отшибе. Сама деревня на высоком холме над озером, а он живет на берегу посреди старого липового парка, в начале XVIII века его заложил местный помещик. До воды всего несколько метров, с веранды спускаешься прямо к купальне. Здесь, под липами, мы и чаевничали, разговаривали о прошлом. Гриканов признает, что отправлять десятки тысяч горожан командовать сельским хозяйством, то есть делом, в котором они ни бельмеса не смыслили, было глупостью, но повторяет, что за этим стояла идея. По внешности разумная. Деревня должна работать четко, слаженно, как завод, иначе город не прокормить. На местах людей, которые бы слышали о конвейере, о научной организации труда, не было, и взяться им тоже было неоткуда, значит, необходим пролетариат, он подобную выучку уже прошел.

Я спрашиваю, почему тогда не получилось. Гриканов молчит, а потом говорит, что получиться и не могло. Земля тут — тяжелая вязкая глина, ее и трактором не перевернешь, не вспашешь. Гумуса мало, да и поля лоскутные. Болота, болота, потом на всхолмии гектара два овса, и снова до горизонта трясина. Оттого что воды много, трава, правда, хорошая, сладкая, на лугах вдоль реки она в июне, когда первый покос, в рост человека. Москва требует и льна, и овса, и ржи, а по совести ничем, кроме молока, им заниматься не надо. Там, где рожь, одни васильки, будто в городе цветочная клумба. В «Рассвете» на трудодень выходило по два стакана зерна, в их краях и это неплохо.

Сейчас, на пенсии, Гриканов много читает. Любимая его книга — энгельгардтовские «Письма из деревни». Еще в первый день, посмотрев мой паспорт, он много веселился, что я полный тезка автора «Мертвых душ». И дальше чуть не каждый день к этому возвращался. Будто вторя дяде Янушу, рассказывал, что среди директоров и председателей, что правят бал по соседству, есть и Ноздревы, и Плюшкины, и Коробочки. Вообще есть все, даже своя Пульхерия Ивановна. Кстати, женщина достойная, колхозниками она чтима. Однажды я спросил про «мертвые души», он ответил, что есть и они, больше того, на них всё и держится. Каждую осень он почти на полгода отпускал в Москву на стройки коммунизма две бригады плотников, каждая двадцать — двадцать пять душ. В деревню от них исправно шли живые деньги, благодаря этому в «Рассвете» никто не голодал, а артельщикам, пока они были на заработках, с его, Гриканова, согласия и под его ответственность столь же исправно рисовали в ведомостях трудодни.

Подложка всего этого следующая. Когда-то кочевники воевали с земледельцами, потом, уже в наше время, стенка на стенку пошли город и деревня. От деревни эсеры, от города социал-демократы, в первую очередь большевики. В Гражданскую войну за муку и картошку деревня выпила из города все соки. Заводы и фабрики встали, население разбежалось. Но власть большевики сохранили. Про обиду они помнили, но, пока был нэп, о ней и не заикались, лишь в коллективизацию деревню поставили на правеж. Кадровый резерв республики — рабочих-двадцатипятитысячников — поместили по колхозам и совхозам. Крестьян одних расстреляли, других разорили и разогнали, оставшихся снова сделали крепкими земле.

Где-то у Николая Васильевича прочитал: «Только то и выходило хорошо, что было взято из действительности, воображением не подарено мне ничего стоящего». Думаю, в моем случае расклад выйдет тот же. Что же касается твоего другого вопроса, то я пока мало продвинулся: Чичиков, словно угорь, никак его не ухватишь.

Во сне будто кто мне говорит: «Смотри, смотри, этакий ферт — Гоголем, чисто Гоголем выступает».

Помни, проза — к Николаю Васильевичу это напрямую относится — подвижна, изменчива, в ней достаточно степеней свободы, чтобы каждый, как дышло, мог повернуть ее куда надо. Она как бы всегда перед и до канона, в мечте о нем, в жажде его и тут же — в понимании, что он невозможен, не нужен.

Знаю, что нет, однако всё к этому возвращаюсь, всё надеюсь, что Николай Васильевич то, как я сейчас думаю, принял бы. Согласился, что по мере того как уходим, отступаем, бывшее видится иначе, здесь ничего не поделаешь. Хоть разрыв и велик — я это приемлю без ропота, а он такую мою терпимость, боюсь, счел бы за предательство, хуже того, за глумление над теми, кто ответить уже не может.

(12 марта) [1]

Ты спрашиваешь, что многие русские ставят в вину малороссам, то есть великие — нам, малым сим? Список грехов длинен, и они неизбывны. Однажды посеянное зло проросло, вызрело, и урожай таков, что теперь никаких закромов не хватит. Возможно, для тебя новость, что в XVIII веке большинство, временами и все епископские кафедры в России занимали малороссы. И вот старообрядцы, которые считают синодальную церковь безблагодатной, ее отход от истинной веры (необратимый и бесповоротный) связывают именно с нами.

Вообще, говорят они, православная церковь трижды, как Петр от Христа, отрекалась от истинной веры: первый раз греческая на Флорентийском соборе 1439 года, потом южнорусская (Брестская уния 1596 года) и, наконец, собственно русская церковь на Московском соборе 1666 года, который и положил начало расколу. В тогдашнем раздроблении единого церковного тела они винят в первую очередь грека Паисия Лигарида. Тот служил на православном Востоке, вроде бы даже был в Газе епископом (впрочем, об этом спорят), позже уехал в Рим и перешел в католичество. Прожил католиком десяток лет, а потом — уже снова православным — Лигарида однажды занесло в Москву. На Соборе 1666 года, говорят староверы, если бы не грек, до разрыва бы никогда не дошло. А дальше рану заживили и зарастили, страх Божий уберег бы от нынешней беды. И снова, когда Паисия Лигарида уже не было, стежок за стежком зашили бы, залатали дыру — ведь и раньше были споры и ссоры, но если никто сторонний не влезал, не вклинивался между нами, штопали так, что потом и не найти было прорехи. Однако тут вмешались ренегаты.

Имея в виду нас, малороссов, они говорят, что именно мы переняли, унаследовали Лигаридово дело — второй раз и уже окончательно разорвали святой народ на Израиль и Иудею. Объясняют, что в нашей вере нет живого чувства Бога, одна голая, холодная, как лед, схоластика, она-то всё и погубила. Конечно, говорят староверы, Киево-Могилянская академия давала неплохое образование. Окончившие курс отлично разбирались в риторике, в философии, в экзегетике, но по обстоятельствам места и времени обучение с начала и до конца строилось так, чтобы студиозус, вроде Хомы Брута, на диспутах перед паствой, споря с католиком, мог ловко отбить любые, самые каверзные возражения еретика. Не вере там учили и не Богу, а казуистике, да столь успешно, что даже иезуиты признавали в киево-могилянцах достойных противников. Но малороссам этого было мало. Они знали, что, чтобы прийтись в Москве ко двору, воссесть на епископию, академии недостаточно, и, отучившись в Киеве, уезжали еще дальше на запад поступать в настоящие иезуитские семинарии. Однако православных туда не брали, и ради науки и сладкой московской жизни хитрые хохлы, не задумываясь, переходили в католичество.

После Польши, вернувшись домой на Украину, как тот же Лигарид, они с привычной легкостью меняли Рим на Константинополь. Будто Богу всё равно, какой ты веры, и ее можно переменять, как сюртук. Ты, наверное, скажешь, что ведь главное, что они возвращались, но подумай сам: кто, кроме Бога, мог заглянуть им в душу, сказать, какая вера настоящая. В Кремле, позже в Петербурге они своим навыком хитрого плетения словес, не барочным даже, а рококошным, ради рифм, размера и сложных фигур в каждой строке всуе поминавшие Господа, прельстили сначала Алексея Михайловича, потом царицу Софью, а в довершение, не хуже немцев, и императора Петра I. Правда, последний предпочитал уже не духовные песнопения, а торжественные оды. Еще больше од Петр любил власть, и епископы из малороссов, как привыкли у себя на родине, легко поддались светскому владыке. Подчинились сами, а затем, за весь народ отказавшись от патриаршества, подчинили и церковь — после этого ничего уже было не склеить.

Будто предвидя, куда идет дело, патриарх Иоасаф пророчески предостерегал Алексея Михайловича от присоединения Украины, вообще от бездумного расширения территории Святой Земли. Знал, что именно оттуда, из Малороссии, придет повреждение веры, а еще больше боялся, что когда этот ход на юг и на запад, на север и на восток наберет силу, его будет не остановить. Не Бог и не вера — лишь один безумный, нескончаемый рост станет для власти истинным, полным выражением православия. Так и произошло.

Начавшаяся в середине XIX века Крымской кампанией череда неуспешных для России войн заставила народ вспомнить о пророчествах Кирилловой книги, которая учила о безблагодатности царства, о недалекой гибели Третьего Рима. О том, что ад — вот он уже, на пороге. Недолго поколебавшись, народ согласился, что все беды оттого, что на царстве два с половиной века сидит и заставляет нас себе служить коллективный антихрист — Романовы, молитвы же о спасении, которые мы возносим в церквах, не доходят до Бога, потому что и храмы наши безблагодатны. По этой причине поколение за поколением — все мы живем в одном бесконечном грехе, в нем рождаемся и в нем умираем, и детей, коли безблагодатны и таинства, зачинаем, будто они какие-то выблядки. Так что в революции мы увидели осуществление пророчеств Кирилловой книги и не могли ее не принять.

(19 марта)

Отростком того же корня казался многим и Гоголь. Его вечная неодолимая тяга в Рим, проповедь православным оттуда, из Рима: если он — тот свет, что осветил наши подворотни, наши грязные углы и подвалы, свет, идя на который мы спасемся, то лампаду затеплили именно в Риме. Неустанные попытки Гоголя под любым мало-мальски разумным предлогом сбежать из России — в Петербурге ему зябко даже летом, зимой же кровь и вовсе стынет в жилах, оттого в России он не может ни думать, ни работать. То есть так и так получается, что без Рима помочь нам он не сможет. Добавь сюда его близкую дружбу с ксендзами Петром Семененко и Иеронимом Кайсевичем, а также с перешедшей в католичество Зинаидой Волконской, упорные слухи и о самом Гоголе, что он давно тайный католик, но над всем — что вместо настоящей России он писал и пишет на нее лишь недобрые шаржи; напротив, стоит зайти речи о Риме, Италии, его слог разом делается нежным и сентиментальным.

Мы всегда пугались его совершенно театральной изменчивости. Прямо на глазах публики он с ловкостью фокусника жонглировал масками, одну за другой нахлобучивал на себя, снимал, но и после конца представления никто не имел понятия о его настоящем лице. Даже не мог сказать, было ли оно вообще. То он глумился над Россией, как раньше не смел никто; читая его, мы болели, затем начинали принимать, что в том, что он пишет, много правды, уже готовы были засучить рукава, чтобы исправить неприглядное, постыдное, привести отечество, так сказать, в божеский вид — и тут он вдруг объявлял, что речь, что в «Ревизоре», что в «Мертвых душах» идет не о России, а о его собственной измученной, мятущейся душе. И снова никто ничего не понимал.

Нам было тяжело приноровиться к несходству первой и второй половины его взрослой жизни. Пересмешник, лучше кого бы то ни было видевший в нас комическое, достойное осмеяния (многие твердо заявляли, что так может видеть только человек чужой, глядящий со стороны), он вдруг обратился в святошу. Будто новоявленный мессия, стал благословлять иерархов церкви, требовал от своих корреспондентов, чтобы те, разложив его послания по дням Великого поста (порядок он прилагал), читали их вместе с молитвами. Когда ставили его пьесы, Гоголь тщательно следил за правильным распределением ролей, был убежден, что без этого успех невозможен, но, когда речь зашла о нем самом, не пожелал считаться ни с какими нормами и границами.

В его «Выбранных местах» западники, вслед за Белинским, нашли измену и подвергли их унизительной порке, но и охранители вкупе со славянофилами, за исключением, может быть, Хомякова, приняли книгу с недоумением. Думаю, западники ошибались, прежний дар Гоголя в переписке отнюдь не угас. В «Выбранных местах» он повторил мельчайшие черточки и ужимки консерваторов, весь их словарь, обороты и фиоритуры речи, но по свойству своего таланта всё так преувеличил, привел в такой гротеск, что, кажется, поглумился над ними даже больше, чем раньше над Россией. Читая его «Выбранные места», славянофилы были смешны себе, им казалось, что следом станет хохотать и уже не сможет остановиться вся Россия, но дело обошлось.

После «Выбранных мест» Гоголь никогда не был прежним. Жалел ли он об этом, сказать трудно. Так или иначе, но дальше, нигде не задерживаясь и не останавливаясь, он шаг за шагом твердо шел к мученическому концу. И сподобился перед смертью увидеть, как Господь, чтобы сподручнее было подняться в Райские кущи, будто праведнику, спускает ему с Небес лестницу Иакова.

Впрочем, и лестницу, Коля, многие сочли хитрым кунштюком. Ведь он, в сущности, просто сбежал с поля, на котором люди по давно установленным обычаям и правилам мерились друг с другом своими правдами. Он как бы сказал, что его правда иная, она не человеческого — Божественного разумения, из той сферы, куда обыкновенному смертному вход заказан. И опять всем стало непонятно, как относиться к тому, что писалось им раньше.

И еще чем Гоголь нас напугал. Он старательно обхаживал Жуковского, думая через него быть представленным ко двору и получить место воспитателя наследника престола, будущего императора Александра II Освободителя.

Гоголь был известен немалым обжорством: посмотри, с каким раблезианством, в то же время знанием сути во втором томе «Мертвых душ» он описывает обед у Петуха, любил во время застолья рассказывать сальные анекдоты, причем все отмечают, что делал это с исключительным сладострастием. В то же время в нем многие замечали какую-то темную насильственную бесплотность. С юности он не проявлял ни малейшего интереса к женщинам, однако это казалось не добровольным выбором, скорее принуждением, обреченностью. Умильной назойливостью речей, проповедей, стремлением всем понравиться и всем угодить, всех простить и перед всеми покаяться он явственно напоминал скопческого пророка. Этакого Кондратия Селиванова и камергера Елянского в одном лице. За тридцать лет до того вышеназванная пара пыталась обольстить, сманить в свою изуверскую веру самого императора, другого Александра — победителя Наполеона, и при дворе эту историю еще не забыли.

Конечно, Коля, ты скажешь, что одно в моих письмах часто противоречит другому, но важно, не в чем конкретно подозревали Гоголя: в том, что он тайный католик, сектант, уверовавший, что именно в нем воплотился Христос, или считали просто за склонного к рисовке актера, который готов в мгновение ока сменить и мизансцену и амплуа; главное — то, что исходило от него, даже упокоенной в православии душе казалось разрушительным, гибельным соблазном.

Ты пишешь, что, вернувшись из Бессарабии, опять заговорил на эту тему, но мама снова не смогла точно ответить, когда в нашей семье утвердилась мысль, что откровение не завершено и что мы, Гоголи, обязаны восполнить утраченное. Тем более что всё оборвалось на полуслове. Сказала, что всегда с этим жила, подобным вопросом даже не задавалась, да и ее родители тоже так считали. Вообще хочу заметить: родовое преемство царями — трона, крестьянами — земли, господами — той же земли и тех же крестьян — вещь естественная, и наше право, обязанность наследовать Николаю Васильевичу не должна удивлять. Теперь о времени. В зачатках едва ли не сразу, как Николай Васильевич отдал богу душу и сделалось ясно — его главный труд не окончен.

Но шли годы, а ни в ком, в чьих жилах текла кровь Гоголей, не было и грана литературного дарования. Сопоставив одно с другим, многие стали говорить, что причина неудач именно в ней, в крови, с каждым поколением она только разжижается; пока этому не положен предел, о завершении «Мертвых душ» нечего и думать.

Нет сомнений, самому Гоголю замысел провидения насчет России был полностью открыт, но Николай Васильевич счел, что мы, как и раньше, всё, что идет от него, истолкуем превратно, исказим до неузнаваемости. Что, что бы он ни сказал, ненависти, злобы будет только больше и больше. В итоге, как Моисей разбил скрижали Завета, он сжег уже положенную на бумагу вторую часть поэмы. Когда мы поняли, чего оказались недостойны, всё окончательно пошло вразнос. Брат встал на брата, веря, что именно тот, грехи того и отвратили от нас Господа. Наверное, что впереди страшные годы, что надо что-то делать и ответственности с нас, Гоголей, никто не снимал, лучше других понимала моя бабка Вера Анатольевна Ухтомская, в замужестве Шептицкая. Не считаясь с тратами, она в Сойменке, обширном и очень красивом имении мужа, стала собирать гоголевскую родню, всех, кого сумела разыскать, — к началу XX века почти шесть десятков душ. Делала она это не только, чтобы мы, Гоголи, друг для друга не затерялись, безо всякого смысла не канули в небытие, — не меньше ее заботило и сохранение, как она говорила, духа Гоголя. Для этого каждый год в имении ставился новый спектакль, игралась или одна из пьес Николая Васильевича, или какой-нибудь кусок из «Мертвых душ» (последнее даже чаще); как ты понимаешь, у Гоголя нет и страницы, которая не просилась бы на сцену. Тот же спектакль (это был как бы подготовительный класс к взрослой сойменовской сцене) ставился с детьми, и все мы через него проходили. Заметь, костюмы, декорации, свет делались не менее тщательно.

Постановка занимала недели три, еще неделю спектакль игрался для себя и для окрестных помещиков, затем большая часть гостей разъезжалась. Но не все. Бабка ничего не пускала на самотек. Те, на кого она ставила, имея в виду сгустить кровь Гоголей, могли остаться в имении до конца лета. В нашем поколении ее вниманием пользовалась твоя мать, остроумная, прелестная во всех отношениях, и родная внучка Ксения Шептицкая, но Мария нравилась Вере Анатольевне даже больше. Среди молодых людей самым ярким, безусловно, был Кирилл Косяровский. Юноша одаренный, в то же время возвышенных устремлений. Кстати, в детском «Ревизоре» 1915 года он блестяще сыграл Почтмейстера. Вообще молодежи в Сойменке собиралось много, так что выбор был, и было очень весело. Расчет Ухтомской на том и строился, что, подолгу находясь вместе, какая-нибудь пара Гоголей полюбит друг друга, а дальше соединит свою судьбу в законном браке. Тогда, если Бог даст, в числе детей, возможно, окажется и новый Гоголь.

Пока с Кириллом Косяровским всё было в порядке, твоя мать вне всяких сомнений отдавала предпочтение именно ему, в восемнадцатом году они, как ты знаешь, даже обручились. Но вот Косяровский то ли пропадает без вести, то ли погибает, и Маша выходит замуж за случайного человека. У многих из Гоголей тогда вновь появилась надежда. Попытки увести ее у твоего отца предпринимались не раз. Кто он и как они сошлись, в сущности, никого не интересовало, все понимали, в какое время живем.

Потенциальные женихи (среди них и я) лет пятнадцать деятельно прощупывали почву, как могли, пытались обратить на себя внимание. Считалось, что лучший способ для этого — письма. Они не просто лишний раз напомнят Маше, что в тебе течет та же кровь, что и в Николае Васильевиче, но и станут порукой, что среди родни ты человек не случайный. Жизнь показала, что некоторые были людьми небезнадежными, в письмах попадаются довольно тонкие комментарии. Строго говоря, в этом и была суть всех посланий, причем адресоваться можно было на равных тебе, двенадцатилетнему мальчику, и Маше. Каждый знал: она первая и самым внимательным образом прочтет всё, что послано ее сыну. А из наших ей писем аккуратно ножницами вырежет несколько строк, которые сочла личными, — их выбросит, — остальное опять же передаст тебе.

Этот интерес к Гоголю — корень его, безусловно, в Ухтомской — для трех человек из родни с течением времени стал профессией. Дядя Петр тут пошел дальше других. Но истинной цели не достиг никто. Ясно, что твоя мать всю жизнь любила одного Кирилла, оттого, как бы худо ей ни было, никому ни разу не подала надежды. Даже когда твой отец исчез из Москвы и она три года прожила соломенной вдовой. Потом его посадили, а спустя пару месяцев неведомо откуда снова возник Косяровский, которого семья и похоронила, и успела забыть. Где он скрывался все эти годы, мы не гадали, просто застыли, открыв рот. Когда Маша с ним обвенчалась, я, да и другие сочли себя обманутыми, причем скорее Николаем Васильевичем, чем ею. Оттого и комментарии к Гоголю, которые мы тебе слали после тридцать восьмого года, не в пример более желчные. Впрочем, и здесь, едва выяснилось, что в новом браке твоя мать рожать не собирается, наверное, уже и не соберется, ревность улеглась, отношения вошли в прежнюю колею.

Мама рассказывала, что в Сойменке, где у Шептицких, кроме всего прочего, был большой дом и спускающийся к Пселу сад на сто десятин, каждый год собиралось множество родственников. На берегу, там, где река, огибая имение, круто поворачивала на юг, была поляна, окруженная старыми плакучими ивами, на которой они издавна разыгрывали домашние спектакли. Ставили только Николая Васильевича, играли «Ревизора», «Женитьбу», делали инсценировки больших кусков «Мертвых душ». При этом старательно следовали малейшим авторским указаниям. Участвовали почти все и делали тоже всё сами — костюмы, декорации, писали музыку, сами и, как правило, вместе выстраивали мизансцены, рисунок каждой роли, чтобы никто не выбивался из общего ряда, не тянул одеяло на себя. Удачные постановки помнили годами и, переписываясь, звали друг друга не Петя или Катенька, а по роли, которую ты в спектакле играл. Эти ежегодные сборы позволяли не забывать, для чего мы едим, пьем, любим и рожаем детей, просто топчем землю, хоть как-то держали нас в форме. Так бы, конечно, мы давно разбрелись и друг для друга затерялись.

Уже давно дядя Евгений написал, что пришлет большое письмо о Сойменке, Владиславе Блоцком и о ваших тамошних постановках «Ревизора». Потом отшучивался, что обещанного три года ждут. И вот здесь, в Бессарабии, на Кишиневском почтамте я получил от мамы открытку, что «Ревизор» прибыл. Если это то, на что я рассчитываю, закроется большая дыра. Что-то нас всех держит, но надолго ли, сколько времени в запасе, без Сойменки не поймешь.

Равно о «Ревизорах» пятнадцатого и шестнадцатого года я, Коля, написать не смогу. В пятнадцатом году постановка была доведена до сцены, в шестнадцатом же всё оборвалось на восьмой день, то есть дело не дошло и до первых репетиций. Однако пятнадцатый год я помню, как помню: одно осталось, другое забыл, в общем, всё довольно отрывисто, а в шестнадцатом твой покорный слуга вел дневник. Каждый вечер у себя в комнате, шаг за шагом, записывал, как Блоцкий разбирал пьесу. Когда будешь читать письмо, учти это.

Еще в тринадцатом году предшественник Блоцкого Савелий Тхоржевский склонялся к тому, что в «Ревизоре» два Гоголя, и второй приезжает в город лишь после того, как его покидает первый. В другом, уже личном времени, они разнесены так далеко, что играть их должны два разных актера. Хлестаков (первый Гоголь) — зачин жизненного поприща (известно, сколь много в этой роли автобиографического); чиновник, прибывший в город N по именному повелению, — венец, достойный финал его, Гоголя, служения отечеству. Между одним Гоголем и вторым вся жизнь.

Кстати, здесь, объяснял Тхоржевский, и оправдание Городничего, провидевшего одного в другом, но сбитого с толку общей истерией. В Хлестакове, говорил он нам, Гоголь радостен, открыт и почти неуловим, подвижен так, будто бьется на ветру; в чиновнике из «немой сцены» мы, и не видя его, чувствуем высокомерие служаки, мундир которого застегнут на все пуговицы. Тем не менее, говорил Тхоржевский, оба Гоголя работают на па́ру. «Ревизор» призван карать пороки, которые выведет на свет Божий, проявит, обнажит Хлестаков. Замысел этот, однако, не был реализован, и осталось от него немного.

Впрочем, при всем несходстве их взглядов на пьесу Блоцкий (он был романтик и смотрел на мир вполне трагически) тоже надеялся, что из «Ревизоров» пятнадцатого и шестнадцатого годов составится дуэт. Что обе постановки: пятнадцатый год — путь человека к Богу, шестнадцатый год — Господь спускается на землю и уже не находит избранного народа, не важно — подлинного или мнимого, не находит вообще ничего, кроме нескончаемого коловращения греха, — идя навстречу друг другу, неизбежно сойдутся в «немой сцене».

Основа каждого из двух «Ревизоров» Блоцкого — роль, которую Гоголь выбрал, наметил для самого себя, которую с начала и до конца под себя кроил, всем, чем мог, наполнил ее и украсил. В первом варианте «Ревизора» это, конечно, Хлестаков; оттого пьеса в постановке пятнадцатого года была стилизована под водевиль, выстроена как иронический, отчасти и кощунственный парафраз библейского Исхода. Маленький, жалкий Хлестаков, что едет домой, к маменьке в деревню, на самом деле избранный народ (с Пушкиным на дружеской ноге, просители в передней жужжат, тридцать пять тысяч эстафетов скачет), и не важно, что самозваный. Земля Обетованная — родовое поместье — добраться до нее никак не получается. Город N, в котором Хлестаков безнадежно застрял, стоянка посреди пустыни — то ли Египетской, то ли уже бескрайней Синайской. Нет денег на прогоны, и еды тоже нет. Сколько ни посылай Осипа к трактирщику, в лучшем случае принесет пустой чай. Волей-неволей заплачешь, возопишь ко Всевышнему: «Ты растолкуй ему сурьёзно, что мне нужно есть…», станешь объяснять, что, если и дальше так пойдет, ты окажешься в тюрьме (то есть снова в египетском рабстве).

К счастью, Господь по-прежнему добр к своему народу, и после приличествующей паузы в ответ на мольбы и стенания — чудеса. Да не одно, не два, а будто из рога изобилия. Бобчинский с Добчинским пустили слушок, и все разом прозрели, признали тебя. И ведь заметьте, говорил Блоцкий, Хлестаков никого не обманывает, ничего лишнего на себя не берет, они сами зовут его в эту свою игру, такую для него несказанно счастливую. Даже фараон (Городничий), который прежде никого в грош не ставил, хвастал, что любого обведет вокруг пальца, и он уверовал. Манны и перепелов теперь, понятно, от пуза. Вдобавок дочь-невеста. В общем, таков в Городничем страх Господень, что готов на всё, только бы услужить и угодить Хлестакову.

Порядок чудес и их назначение, что нередко у Гоголя, нарушен, но непринципиально. В Писании перед тем, как выйти из Мицраима, Народ Божий приобрел милость в глазах египтян. В «Ревизоре» чиновники тоже сами, причем полными пригоршнями, несут Хлестакову золото и украшения (ассигнации) — всё без счета и без отдачи. Лишь в финале фараон опомнится, пожалеет, что разрешил семени Иакова уйти в пустыню, захочет вернуть, но поздно: Господь — тройка, быстрее которой нет ничего, — легко унесет Израиль от погони. Дальше, по идее, безо всякой милости и снисхождения, должны последовать египетские казни, о них даже сделано предуведомление — вышепомянутая «немая сцена», но или оттого, что в «Ревизоре» поменялась цель: в Пятикнижье заставить фараона отпустить народ Божий в пустыню, в пьесе — просто вывести, предъявить нам наши собственные грехи, — или по какой-то другой причине, но в пьесе казней нет. В итоге «Ревизор» так и остается сказкой об Исходе, о чуде и о чуде Исхода.

Но Дюр в Александринском театре ничего этого не увидел и не понял. Хлестакова он сыграл обыкновенным вралем, заурядным водевильным шалуном, и для Гоголя, говорил Блоцкий, это стало страшным разочарованием. Сам он видел Хлестакова человеком, который, будто пустыня дождевую воду, впитывает веру в себя и на нее отзывается; когда его несет, полный поэтического вдохновения, упоения, почти сочинительского восторга, просто грезит наяву. Оттого и сам не знает, не может знать, врет он или не врет, самозванец или взаправду избран. Он представлял, как Хлестаков расцветает, возносится, когда с ним хороши, в ответ, в свою очередь, делается с каждым хорош. И вот на балу весь состав старших уездных чинов с Городничим во главе ликует, что ревизор, которого они боялись, как Страшного Суда, оказался добр, мил и обходителен, в общем, приятен во всех отношениях. Не только никого не покарал, наоборот, не чинясь каждому отпустил его грехи, прижал к груди и обласкал.

Впрочем, говорил Блоцкий, уже когда наш «Ревизор» пятнадцатого года был поставлен, трижды сыгран перед публикой и мы со дня на день должны были разъехаться из Сойменки — дело, конечно, не только в Дюре. Гоголь и с себя не снимает вины. В одном из писем он пишет: «Или мной овладела довременно слепая гордость, и силы мои совладать с этим характером были так слабы, что даже и тени, и намека в нем не осталось для актера?» В другом: «И вот Хлестаков вышел детская, ничтожная роль! Это тяжело и ядовито досадно».

Было и еще одно обстоятельство, которое не стоит сбрасывать со счетов. По своей природе Гоголь был актером; способность к почти мгновенным перевоплощениям (а любой актер, говорил Блоцкий, в столь разных видах представляется, что часто не единым человеком является), способность так вжиться в роль, что она делается уже не личиной, а ликом — всё это было дано ему свыше. Без этого Гоголь просто не мог жить и, надолго застряв в одних и тех же декорациях, заболевал. Его ломали, буквально корежили колики в животе, оттого что ничего не менялось, сегодня было как вчера и так же должно было быть завтра. И вот однажды, не имея больше сил терпеть, он срывался с места, уезжал, бежал куда глаза глядят. Чаще других стран мы его находим в Италии, в Риме. Этот вселенский город, разом и Вавилон, и Иерусалим, был для него и кулисами, и гримерной. Здесь он выздоравливал, отдыхал, во всех смыслах оживал. Здесь же выбирал себе новую роль и выстраивал новую мизансцену. Лишь затем возвращался обратно в Россию и начинал репетиции.

В шестнадцатом году труппа, занятая в «Ревизоре» прошлого сезона, в прежнем составе собирается в Сойменке. Нам уже известно, что по плану Блоцкого нынешняя постановка должна образовать пару с постановкой предыдущего, пятнадцатого года. Кроме того, все в Сойменке наслышаны, что с недавних пор Блоцкий тесно связан с одной из нелегальных революционных партий. О революции он теперь говорит как о новом преображении Господнем, единственном, что может нас спасти, очистить от зла. Свидетельства, что она грядет, начнется вот-вот, он находит везде. Показывает, тычет в них нас, но мы как слепые котята ничего не видим или не хотим видеть. Блоцкого это бесит.

В сущности, весь его разбор «Ревизора» шестнадцатого года — комментарий к тем нашим тогдашним спорам. От них и пафос, и словарь — в любом другом случае он был бы спокойнее. Впрочем, сейчас, Коля, большой беды я здесь не вижу, куда больше сожалею о том, что новый «Ревизор» не был доведен до сцены, что работа оборвалась в самом начале. Летом шестнадцатого года Сойменка попала в прифронтовую зону, по этой причине, но и не только, большая часть актеров спешно разъехалась. Тем не менее убежден, что и уже сделанное в тот год представляет интерес. Вот мои сойменские записи, по ним, мне кажется, многое можно восстановить.

Сегодня первый день разбора комедии. Все мы друг другу рады, но время на сантименты срезано. Блоцкий берет с места в карьер. Мы еще не успели рассесться, а уже слышим, что Гоголь, будучи недоволен, как в Александринском и в Малом Императорских театрах играется Хлестаков, работами других актеров, вообще всей постановкой и реакцией на нее публики, понимает, что одним перераспределением ролей делу не поможешь (впрочем, она тоже нужна). Пьесе необходимо смещение центра тяжести, коренное изменение веса, значения каждого персонажа. Иначе и дальше вред от комедии будет перекрывать пользу.

Конечно, Гоголю было ясно, говорит Блоцкий, что начать придется с себя. Подавая пример, он отказывается от великолепного, во всех отношениях выигрышного, — не важно, что Дюр играет плохо — любимого публикой Хлестакова, вместо же берет роль даже не второго, а третьего или еще хуже плана. Новый его персонаж — чиновник, прибывший в город N по именному повелению, на первый взгляд безнадежен. У него ни единой реплики, больше того, он вообще не появляется на сцене. Тем не менее Гоголь убежден: диспозицию пьесы с самого начала следовало строить, опираясь именно на эту роль. Решение осознанно и добровольно, здесь нет сомнений, продолжает Блоцкий, но Гоголь даже не успевает толком порадоваться, настроение его вдруг резко меняется. По видимости, на пустом месте, возможно, просто еще не войдя в роль, в ней не обжившись, Гоголь в шкуре чиновника по особым поручениям начинает задыхаться.

Ведь и вправду, Коля, теснота, немота этой роли такая, будто тебя завязали в смирительную рубашку и заткнули рот кляпом. Контраст с Хлестаковым, в котором Гоголь порхал словно мотылек, был легок и свободен, в котором публика принимала его на ура, с готовностью откликалась на каждое слово, на самый малозначащий жест, движение лица, слишком силен, и задним числом кризис кажется естественным, почти неизбежным. Однако, продолжает Блоцкий, сводить дело к нервности Гоголя, к непостоянству, изломанности его психики неправильно. Письма Гоголя — свидетели того, как он прозревал, начинал видеть, что обманывает себя и тем тешится. С каждым днем ему делалось яснее, что роль чиновника, прибывшего в город N по именному повелению, отнюдь не добровольный выбор. Эту роль ему навязал, хитростью к ней подвел и в нее заманил актерский цех. Однажды решив, что управятся сами, что автор теперь им только помеха, актеры стакнулись вытеснить его с театральных подмостков и вот вполне преуспели. Тем не менее Гоголь понимает, что пути назад нет, и от новой роли не отказывается. Больше того, заключает сегодняшний день Блоцкий, враждебность, предательство всех и всего, что он раньше считал своим, лишь закалят его, придадут дальнейшей работе над «Ревизором» бескомпромиссность, жесткую последовательность.

Всё, что мы вчера слышали от Блоцкого, интересно, но, на вкус труппы, абстрактно. Главное, мы пока не понимаем, что тут играть. И что Блоцкий знает и может объяснить, что нам играть, тоже не уверены. Сегодня, будто что-то забыл, он по второму кругу заговаривает о чиновнике из «немой сцены», однако туман не рассеивается и ясности не прибавляется. К сказанному накануне добавлено, что остается гадать: сознавал ли Гоголь, как далеко зайдет переделка «Ревизора»? Возможно, и нет, говорит Блоцкий, даже наверняка нет, но, встав на этот путь, он уже никуда не сворачивает. Хорошо, мы приняли это к сведению, тем паче что контраст с самим Блоцким налицо — до гоголевской твердости нашему режиссеру как до неба. Он мечется, то жалуется, что, подобно актерам Александринского и Малого театров, предавшим Гоголя, мы под него, Блоцкого, копаем, хотим его подставить — что он имеет в виду, сказать трудно; то вдруг принимается лебезить, раз за разом повторяет, что лучше нас никого нет.

Предъявить и вправду нечего. От добра добра не ищут, вот мы и цепляемся за постановку прошлого года, его, Блоцкого, работу — очень уж удачной она вышла. Зачем теперь всё рушить, никому не ведомо. Мы не просто вжились в старого «Ревизора», мы в него вросли, перебивая друг друга, мы хотим это объяснить, но Блоцкий нас не слышит. Тогда мы заходим с другой стороны.

Кто-то говорит Блоцкому, что «Ревизор», каким мы его знаем, и то, во что он втравливает труппу, — две большие разницы, пускай определится, без обиняков скажет, куда и за кем нам идти. За ним, Блоцким, или за Гоголем. Решено столкнуть его с Гоголем и тем выбить из-под ног почву. Так или иначе, но ему придется всех убедить, что он не возводит на Гоголя напраслины. На пальцах растолковать обе позиции — и свою, и гоголевскую. Кроме того, каждого волнует, что он выиграет и что потеряет при новом раскладе, стоит ли вообще овчинка выделки.

Тон, который труппа взяла, дается ей нелегко. За минувший год мы научились верить Блоцкому, наперегонки исполнять всё, что он просит, но сейчас в нас есть солидарность, пусть робкая, но готовность на саботаж. Блоцкий это понимает, оттого спешит подавить бунт в зародыше. Неожиданно делается сильный ход. Зазор между ним и Гоголем — слабость; понимая это, Блоцкий жесткой сцепкой соединяет собственный авторитет с высшим — гоголевским. Труппе объявляется, что основа нашего недовольства — недоразумение: во всем, что касается «Ревизора», позиция его, Блоцкого, и позиция Гоголя суть одно. Она сначала и до конца изложена в Развязке к «Ревизору», которую Гоголь написал в сорок шестом году. Этот второй, авторский вариант «Ревизора» мы и будем ставить в нынешнем сезоне.

Конкретно еще ничего не сказано. Слова Блоцкого — манифест, демарш — и только, но вчерашняя стройность рядов нами потеряна. В труппе разброд, шатания. Кто верит Блоцкому, кто, как и раньше, в недоумении, но в общем шаг за шагом мы снова делаемся мягкими, податливыми, будто глина. Становимся той хорошо размятой массой, из которой можно лепить что вздумается. Кто знает, может, мы и недооцениваем Блоцкого, что если задача в этом и состояла, тогда налицо успех.

В любом случае то, что мы сегодня слышим от Блоцкого, кажется труппе вразумительным, многое вообще звучит внятно. Раньше другого, говорит он, мы должны понять, что Развязка не есть простое дополнение к пьесе, она рычаг для коренной переделки мироустройства старого «Ревизора». Собственно говоря, продолжает Блоцкий, ее назначение — не оставить от прежней пьесы камня на камне. Почему Гоголь на это идет, считает необходимым, больше того — неизбежным, он подробно объясняет в письмах к своим корреспондентам.

Разговор о письмах впереди, предваряя его, Блоцкий не без торжественности объявляет, что в этом году труппа будет ставить революцию. Она уже началась, говорит он, и, хотя пока ее территория — один «Ревизор», нет сомнений, что, как при лесном пожаре, завтра вспыхнет, займется вся Россия. Революция, продолжает он, — та печка, от которой мы и будем плясать. Именно ей придется держать каждый эпизод, каждую сцену пьесы.

Первое, что следует помнить, репетируя, затем и играя революцию, втолковывает нам Блоцкий, — ее законы. Они непреложны. Везде и всегда одни и те же. Хоть раз их нарушив, революция сдувается, так ничего и не достигнув, уходит в песок. Эти законы, продолжает Блоцкий, любой революционер знает как дважды два. Для Гоголя, когда-то читавшего в университете курс всеобщей истории, они тоже не тайна. Главное, о чем нельзя забывать, — революция по своей природе штука сугубо демократическая. Ее основа — признание полной, никем и ничем не ограниченной народной правоты. Правоты с начала и до конца.

Раньше, говорит Блоцкий, Гоголь держал сторону аристократов, избранных. Именно от ценителей, немногих посвященных ждал одобрения своей пьесы. Переписка его со Щепкиным (да и не только) не оставляет на сей счет сомнений. Однако затем, пусть и несмело, шажком, когда дописана Развязка — как на Содом, уже не оглядываясь, он порывает с прежними единомышленниками. В письме к Жуковскому от 10 января 1848 года, говорит Блоцкий, Гоголь пишет, что смех его вначале был добродушен, ни цели, ни желания кого-либо осмеять у него не было, и, когда обнаружилось, что на него обижаются и даже сердятся в полном составе сословия и классы общества, он был сначала изумлен, а потом задумался: «если сила смеха так велика, что ее боятся, стало быть, ее не стоит тратить по-пустому».

Из этого, продолжает Гоголь, и произрос «Ревизор», пьеса, в которой он попытался собрать всё дурное, какое только знал, и с целью произвести доброе влияние на общество, разом над ним посмеяться… Впрочем, пишет Гоголь, к сожалению, ему это не удалось, в комедии стали видеть желание осмеять не отдельных чиновников, а узаконенный порядок вещей и правительственные формы. Конечно, он был сердит и на зрителей, которые его не поняли, и на себя самого. Кончается же письмо тем, что единственное, что ему тогда хотелось, — это убежать от всего. Душа требовала уединения и строжайшего обдумывания своего дела. Развязка к «Ревизору», подводит итог дня Блоцкий, и стала ее результатом.

Блоцкий всё время двоит след, нанизывает петлю за петлей. С утра речь снова о революции. То, что было накануне, отчасти развито, отчасти просто повторено. В центре, как и раньше, правота, как он ее называет, торжествующая правота революции. По Блоцкому, она составится из многих разных правд, больших и совсем маленьких, каждый угнетенный, каждый униженный и оскорбленный внесет в нее свою лепту. Ни одна слезинка не упадет даром, в революцию все они сольются в одно, и этот потоп захлестнет землю. На корню уничтожит царство греха. После обеда Блоцкий вернется к двум гоголевским ролям в «Ревизоре», но пока речь только о революции. Ее враги, продолжает он, будто пономарь, твердят, что революция — чужая, приблудная овца, этакое перекати-поле, гулящая баба без роду и племени. Но они лгут. Революция своя, корни ее тут, она плоть от плоти нашей земли. Вообще, говорит Блоцкий, революции везде и всегда исконны, они природны и изначальны. Они та вечная правда о Творце, Создателе всего сущего, над которой надругались идолопоклонники. Революционерами, продолжает Блоцкий, мы зовем тех, кто посреди царства греха — оно, как известно, раскинулось от края земли и до края, — не жалея живота своего, собирает остатки семени Иакова.

Поначалу этих праведников, ради которых Господь обещал Лоту пощадить Содом, всего-то с десяток. Но именно они, ныне последние, с Божьей помощью вновь станут первыми. В столпотворении Вавилона революционеры ищут и ищут Израиль, святой народ, и что за разница, каким именем они его назовут: крестьянская община или пролетариат. Важно, что их помыслы — спасти человека от греха, увести потомство Иакова в пустыню. Туда, где около горы Синай Господь со скрижалями Завета ждет свой народ. Но все Египты и все фараоны отпечатаны под копирку, почти ликуя, объясняет труппе Блоцкий, и просто так Израиль они не отпустят, они ни перед чем не остановятся, лишь бы и дальше удерживать его в рабстве. Оттого гнев Божий неизбежен. На нечестивцев он обрушивается будто камнепад. Чередой идут казни, после которых никого и никуда вести уже не надо — вокруг так и так пустыня.

Сегодня Блоцкий в ударе, речь его полна страсти, вдохновения. К сожалению, по прошлому году мы знаем, что долго на этой ноте ему не удержаться. Человек мягкий, компромиссный, он, в сущности, не любит, когда все правды сходятся в одну и ты волей-неволей должен определиться, взять ее сторону. И тут, будто забыв, что говорил утром, Блоцкий вдруг заявляет, что, конечно, у Гоголя была своя правда, но и у актеров тоже была своя, и то, что они так решительно разошлись, для всех стало бедой. Подобные несчастья, продолжает Блоцкий, историки называют гражданскими войнами. То есть войнами, в которых сталкиваются две правды, оттого они столь кровавы, не ведают ни милости, ни снисхождения. Их знал Рим, знают современные государства, нечто подобное скоро ждет и Россию.

Впрочем, отыгрывает он назад, в сойменских спектаклях гражданской войны мы не допустим: в один год поставили правду актеров, в другой поставим правду Гоголя. Однако, предупреждает он нас, не дать стране пойти стенка на стенку вряд ли получится. Последние слова — переходник, дальше рубеж, черта, за которой наступает правда Гоголя. Любому, говорит Блоцкий, жалко первого «Ревизора», работая над Хлестаковым, Гоголь наполнил эту роль чем только мог, но и других не обделил. Они были его партнерами, единомышленниками — слова, реплики одного подчеркивали, оттеняли слова другого, в итоге на сцене был настоящий ансамбль, в театре подобная идиллия — редкость. Пока жило это содружество, Гоголь, да и остальные, «немой сценой» интересовались мало. Тогда никому и в голову не приходило, что однажды авторской волей она сделается центром всей пьесы.

Это, продолжает Блоцкий, видно из ремарки, которая ее сопровождает. В первом варианте «Ревизора» объяснение сцены лаконично и рутинно, оно никого ни к чему не обязывает. Просто эффектный, но в сущности безразличный финал. Хлестаков из города уже уехал, действие пьесы само собой исчерпалось, роль Гоголя тоже сошла на нет, но законы драмы строги, необходима последняя запоминающаяся картина. Для всех явная, зримая развязка. Ею и становится «немая сцена»: «Вся группа, вдруг переменивши положение, остается в окаменении».

Сегодня Блоцкий начал с сорок шестого года. По личному гоголевскому календарю петербургской премьере «Ревизора», в целом чрезвычайно удачной, тогда минуло как раз десять лет. Для Гоголя это было время тяжелой внутренней работы. Итоги ее — Блоцкий повторяет, что вчера мы уже слышали, — оказались значительны. Гоголь пересмотрел и то, как понимал жизнь, и то, как понимал суть и смысл им сделанного. В сущности, продолжает Блоцкий, перед нами настоящий переворот. В Гоголе он совершился, теперь результаты предстоит перенести вовне, сначала на сцену, потом и дальше, в мир. Мы вновь выруливаем на любимую Блоцким тему. В картине мироздания, что за эти годы выстроилась, продолжает он, важны совсем другие вещи, и кажется естественным, что интерес к Хлестакову Гоголь теряет. Неудивительна и сила, с какой его теперь влечет роль чиновника, прибывшего в город N по именному повелению. Роль, которую он собирается сделать краеугольным камнем, несущей балкой будущего «Ревизора» с Развязкой.

То есть, повторяет Блоцкий, Гоголя неудержимо тянет роль совести, которая всегда в тебе, совести, от которой не укрыться ни одному твоему греху, или даже, бери выше, — роль Грозного Судии, что ждет нас, едва мы переступим порог, закончим земное существование. В письмах и в Развязке, объясняет труппе Блоцкий, Гоголь говорит о чиновнике и так и этак, однако, сказать по правде, разница невелика: совесть — тот же Судия. В общем, что по человеческим, что по Божественным законам роль в самом деле его, должна быть ему отдана незамедлительно и со всем возможным респектом, тут нет сомнений, но, продолжает Блоцкий, вот вопрос: что отдавать?

С привычной нам драматической точки зрения роли без слов и без явления на сцене как бы и вовсе не существует. Это эфемерность, фантом, платье голого короля, публике такие вещи не растолкуешь. В общем, говорит Блоцкий, жизнь как бы сама стравливает обе гоголевские роли: Хлестакова и чиновника. На взгляд извне, преимущество за Хлестаковым, но симпатии автора отданы чиновнику, и на исход поединка это окажет решающее влияние. Однако пока перед Гоголем ряд проблем, все они между собой повязаны и все их ему придется решать. Ясно, например, продолжает Блоцкий, что Хлестаков написан подробно, тщательно. Не забыта никакая мелочь ни в костюме, ни в поведении, ни в репликах. Кроме того, из самого строя речи видно, что Гоголя, когда он писал Хлестакова, буквально несло, роль из тех, что сделаны на одном дыхании. О чиновнике подобного не скажешь.

Куда клонит Блоцкий, уже понятно, и Нюся Бердская (унтер-офицерская вдова) перебивает его. Хорошо, говорит она, Гоголь берет другую роль, прежде был Хлестаковым, теперь он чиновник по именному повелению. Пьеса его, а хозяин, как известно, барин. Но где здесь революция? Любой актер ищет успеха у публики. Вот и Гоголь тянет на себя одеяло. Подобное возражение напрашивается, и Блоцкий не удивлен. Нет, говорит он, это революция. Конечно, актер существо эгоистическое, можно даже сказать, изощренно эгоистическое, всё же каждый, кто выходит на сцену, понимает, если, подминая других, развалишь спектакль, сам останешься внакладе. Гоголь же не колеблясь рушит постановку.

Из-за Бердской нам это сказано раньше времени. До чиновника речь еще дойдет, уверяет он Нюсю. А сейчас, продолжает Блоцкий, другой вопрос — публика. Он не менее важен: ведь на нового «Ревизора» у Гоголя большие планы. С одной стороны, «Ревизор» с Развязкой должен переманить, перевербовать приверженцев прежней постановки, с другой — обратить, сделать единомышленниками тысячи и тысячи людей, которые о первом «Ревизоре», может, и не слышали. Одни не имели привычки, другие возможности ходить по театрам. То есть перед Гоголем извечный вопрос любой революции: пойдут или не пойдут за тобой народные массы? Решая его, объясняет Блоцкий, Гоголь действует расчетливо и практично, можно даже сказать, профессионально.

Как раз в сорок шестом году (яичко ко Христову дню) готовится печатанье «Выбранных мест из переписки с друзьями». Гоголь не сомневается, что новая книга привлечет общее внимание, очень на это внимание ставит, ему ясно, что «Ревизор» с Развязкой должен идти с «Выбранными местами» как бы в паре. От такого союза что книга, что пьеса много выиграют. Надо сказать, что мысль переделать «Ревизора» зрела в Гоголе давно. Еще в сорок втором году он из Рима писал Щепкину: «Вот же я вам говорю, и вы вспомните потом мое слово, что на возобновленного „Ревизора“ гораздо будут ездить больше, чем на прежнего». Но тогда земля так и осталась впусте.

Другое дело сорок шестой год. Из Страсбурга Гоголь пишет Шевыреву: «Играться и выйти в свет „Ревизор“ должен не прежде появления книги „Выбранные места“: иначе всё не будет понято вполне». Графине Виельгорской из Ниццы: «Продаваться она (книга с новым „Ревизором“) будет в пользу бедных и может распродаться в большом количестве, стало быть, принести значительную сумму». К другому письму той же корреспондентке Гоголь приложил Предуведомление к «Ревизору», где на многих страницах обсуждается, кто, как и кому будет раздавать полученные деньги.

Но Развязка, конечно, важнее Предуведомления, продолжает Блоцкий, в ней ключевые для Гоголя вещи. Не разобравшись с ними, идти дальше нельзя. Сначала перечислю их скопом. Первое, повторяет он: решительный переход Гоголя на сторону зала. Второе: столь же решительное переиначивание комедии в трагедию. Но, конечно, главное и самое поразительное, настоящее открещивание Гоголя от собственной пьесы. В сущности, Развязка к «Ревизору» не ее дополнение или продолжение, она тот комментарий к старому «Ревизору», который выносит пьесе окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. И самой постановке, и занятым в спектакле актерам. То, что последним оставлена лазейка — покаяние, — ничего не меняет.

Теперь, продолжает Блоцкий, по порядку. «Ревизор» с Развязкой несомненно есть признание личной преступной неправоты автора и актеров, наоборот, правоты публики, которая и прежде много возмущалась ненатуральностью происходящего на сцене. В то же время Развязка есть предложение вечного мира и союза автора с залом. Открывая к нему дорогу, Гоголь устами Первого комического актера (в Москве собинного друга Щепкина) объявляет: «Всмотритесь-ка пристально в этот город, который выведен в пьесе! Все до единого согласны, что этакого города нет во всей России: неслыханно, чтобы где были у нас чиновники все до единого такие уроды… Словом, такого города нет».

Перед нами редкое в литературе добровольное и публичное признание в клевете. Гоголь во всеуслышание заявляет, что город N и те, кто в нем обитает, суть то ли фикция, то ли злая карикатура, в любом случае подобного в реальности нет и не может быть. Причем дело не в одном Хлестакове, в Развязке мы слышим от Гоголя, что все выведенные в комедии чиновники, от первого до последнего, вообще не человеки — люди из плоти и крови: они нежить, они те искушения, те греховные страсти, что одолевают нас, губят безо всякой жалости. Страсти, которыми, как он говорит, расхищается казна нашей души. Ныне, по Гоголю, во всех пяти актах «Ревизора» нет ничего, кроме буйства, соблазнов и пороков: совокупляясь, они устраивают перед публикой череду бесовских игрищ, этакий шабаш на Лысой горе. То есть жизнь, что была в «Ревизоре», жизнь, им собственноручно написанная, в Развязке торжественно объявляется смертью, и действие, продолжает Блоцкий, само собой переносится из Земли Обетованной в царство антихриста, в котором спастись можно лишь чудом. Отсюда, что естественно, много отсылок к дантовскому «Аду» и жесткое, как «да» и «нет», противостояние чиновника по именному повелению — нынешней роли Гоголя — и Хлестакова, которого он играл раньше.

В Развязке устами Первого комического актера (того же Щепкина) он клеймит Хлестакова: мальчишка, вертопрах, верхогляд. Он — говорит Гоголь о Хлестакове — ветреная светская совесть, продажная и обманчивая, и дальше: он ложный, неверный провожатый, с которым сама душа твоя делается адской бездной. Взяв за руку, продолжает Гоголь, он отведет тебя прямо на дно и там бросит, усвистит — только его и видели.

Конечно, Гоголь не считает, говорит Блоцкий, что человек безнадежен, однако он убежден, что никому не спастись без настоящего и преданного своему делу проводника. С ним душа человека, прыгая с камня на камень (добрые поступки), переберется через трясину грехов, по хлипким мосткам (покаяние) пройдет над кишащей бесами пропастью, узкой, как нить, тропой (молитвы) обогнет ров, полный страшных чудовищ. Как же не обознаться в этом самом главном деле, возвысив голос, спрашивает Блоцкий, — сейчас, несмотря на субтильность, он даже величествен и формулирует суть хоть и коротко, но со всей мыслимой точностью, — это «честный чиновник великого Божьего государства». Таким образом, Блоцкий снова подвел нас к другой своей давней идее, что обе гоголевские роли в «Ревизоре» суть пророки и проводники человеческой души, только один самозванный и ложный — он ведет во зло, а второй истинный и послан Богом. В общем, кто такой Хлестаков, теперь ясно. Всё ясно и с миром, в котором он был своим.

То есть после Развязки, продолжает Блоцкий, каждому должно быть понятно, что с прежним «Ревизором» раз и навсегда покончено, но Щепкин не может с этим смириться. Пытаясь остановить Гоголя, он пишет: «…До сих пор я изучал всех героев „Ревизора“ как живых людей, я так много видел знакомого, так родного, я так свыкся с Городничим, Добчинским и Бобчинским <…> что отнять их у меня и всех вообще — это было бы действие бессовестное. Чем вы их мне замените? Оставьте мне их, как они есть, я их люблю, люблю со всеми их слабостями, как и вообще всех людей. Не давайте мне никаких намеков, что это-де не чиновники, а наши страсти; нет, я не хочу этой переделки: это люди, настоящие, живые люди, между которым я взрос и почти состарился… С этими людьми в десять лет я совершенно сроднился, и вы хотите отнять их у меня. Нет, я их вам не отдам, не отдам, пока существую. После меня переделывайте хотя в козлов, а до тех пор я не уступлю вам даже Держиморды, потому что и он мне дорог».

Здесь в разговор снова вклинивается наш рупор Нюся Бердская. И ей, и другим понятно, что, если Гоголь считает, что в пяти актах «Ревизора» нет ничего, кроме зла, и Блоцкий так это и собирается ставить, играть, в сущности, нечего. Зло в чистом, едва ли не дистиллированном виде никому не интересно. Похоже, от нас ждут какого-то балета: царство мертвых, а в нем мы, бесплотные тени. Уже не одна Нюся, а и Земляника, Добчинский, Анна Андреевна наперебой допытываются у Блоцкого, что он от нас хочет. Ведь коли в старом «Ревизоре» нет и не было Бога, Он задолго до Хлестакова ушел из города N, что бы мы ни делали, как бы ни колобродили, изображая нечистую силу, теплу, краскам — словом, жизни взяться неоткуда. Смотреть на такое тоска, репетировать целый месяц тем более. Блоцкий это понимает, однако, по его мнению, выхода нет. Хоть Гоголь и продал «Ревизора» дирекции Императорских театров, всё равно на территории пьесы он царь и бог. Перед его правдой, говорит Блоцкий, наша правда должна склониться, как посохи жрецов перед посохом Моисея. Кроме того, продолжает Блоцкий, впереди «немая сцена»: там, манит он нас, будет что играть.

Впервые за пять дней разбора пьесы мы слышим от Блоцкого что-то конкретное. Впрочем, до «немой сцены» сегодня он так и не доберется. Когда Нюся разошлась, ее не унять. Вот и сейчас она снова переводит разговор на Гоголя. Если, говорит Нюся, всё затеяно, чтобы выгородить место для чиновника по именному повелению, то чего Гоголь добился? Наши роли убиты — это точно, но в чем его выигрыш? Главное, говорит Нюся, чиновник всё равно на сцене не появляется и всё равно ни слова не произносит.

Похоже, Блоцкий об этом уже думал. Начинает он с того, что, собственно, вся нынешняя постановка и будет ответом на Нюсин вопрос. Пока же, говорит Блоцкий, только предисловие. Оно необходимо, продолжает он, ведь прежде чем в нас будет согласие, что в «Ревизоре» с Развязкой чиновник по именному повелению действительно является на сцене и действительно говорит с публикой, репетировать впрямь нечего. Общее место, продолжает Блоцкий, что мы рождаемся на свет Божий невинными, чистыми, будто белый лист бумаги. Дальше год за годом на каждом отпечатывается его жизнь. Надежды и падения, попытки покаяться, встать на дорогу, ведущую к Богу, и наша слабость, то, как мы снова и снова пасуем перед грехом. Как правило, говорит Блоцкий, мы снисходительны: входя в положение, прощаем себе то, что никак не следовало бы прощать.

Так всё и катится, а потом, когда не ждешь, завод, что был в тебе от природы, вдруг кончается. Было не поздно еще вчера, даже час назад было еще не поздно, еще Он ждал тебя, еще по-прежнему ты был для Него сыном, пусть и блудным, а теперь всё — черта подведена. Ничего не исправить и не отмолить. Впервые ты видишь себя, каким видит тебя Господь, и тогда поверх радостей и скорбей, поверх твоей дошлости, хитрости и твоей простоты, которая хуже воровства — словом, поверх всей той жизни, что ты прожил, и всего того, что, пока она длилась, ты думал, ложится безграничный ужас. Ужас, который накрывает и сверху и снизу, наползает с левой стороны и с правой. Ужас, который если чему и соразмерен, то лишь грехам каждого из нас. Этот ужас греха перед Высшим Судией, говорит Блоцкий, и станет явлением на сцену Гоголя в роли чиновника, прибывшего в город по именному повелению.

Играя «немую сцену», продолжает Блоцкий, мы ни при каких условиях не должны будем этого забывать. То есть мы обязаны будем помнить, что мир первого «Ревизора», мир каждого из его актов есть мир греха, мир без Бога. И вот, когда этого никто не ждет, вдруг делается известно, что сейчас Господь предстанет перед народом. Перед всеми нами совокупно и отдельно перед душой каждого из нас предстанет Тот, Кого может увидеть и остаться в живых один лишь праведный Моисей. И другое, продолжал Блоцкий, что мы ни при каких условиях не должны забывать, играя «немую сцену»: поскольку театр есть диалог в своем самом плотном, самом концентрированном виде, твоя роль не просто должна отражаться в других, будто в зеркале, — ей, как и ужасу, о котором я говорил раньше, предстоит поменять, преобразить каждого, кто стоит рядом с тобой на сцене, и каждого, кто сидит в зале и смотрит на сцену.

Дальше, объяснял Блоцкий, как видно из текста пьесы, спектакль оканчивается и занавес опускается. Жизнь актеров, что играли в «Ревизоре», если и продолжается, то уже за кулисами. Она снова частная и интересует только их самих и их близких. Не то, совсем не то с чиновником по именному повелению. Строго говоря, его роль кулисами только начинается. Во время театрального разъезда он в облике совести, без которой ты и не человек вовсе, не отличая кареты с гербами от обыкновенных извозчичьих пролеток, уедет с каждым, кто сегодня был в театре.

Он уедет, чтобы сделаться твоим часовым, твоим верным хранителем, и, если ты всё еще надеешься спастись, сподобиться вечной жизни, на всякий свой шаг, на всякую мысль и желание ты будешь обязан получить его одобрение. В общем, продолжал Блоцкий, пока не истечет отпущенный тебе срок жизни на земле, едва ты задумаешь что-то непотребное, неугодное Богу, он, как валаамова ослица, станет отворачивать тебя в сторону. Иногда успешно, чаще, наверное, нет, но даже если один-единственный раз он не даст совершиться злому, роль чиновника во всех смыслах сыграна блестяще. Так тебя будут предостерегать год за годом, а потом, едва последний вздох отлетит от губ, уже не как добрый советчик, не как увещеватель — грозным судией он возьмет твою душу для скорого и справедливого суда.

И сам Суд, объясняет Блоцкий, и его вердикт — другая, естественная, законная часть роли, которую принял Гоголь. Вы скажете, неожиданно перебивает себя Блоцкий, что всё это взято им самозванно. Что Хлестаков — самозванец, и чиновник по именному повелению такой же самозванец, а вы — несчастные обыватели города N, и сам город N просто поле, где происходит их поединок. На это есть только один ответ: конечно, вы не ошиблись, если считаете «Ревизора» пьесой об избранности и самозванчестве, с тем, однако, что решать, кто самозванец, а кто и вправду благословен Господом, даже в самой малой своей части не находится в человеческой юрисдикции. Один Всевышний может знать, кого он избрал.

Прервав себя этой ремаркой, Блоцкий возвращается в прежнюю колею. Нас нечего учить, говорит он, с младых ногтей мы слышим от своей совести те реплики и монологи, что чиновник произносит в новой редакции «Ревизора», соответственно, знаем их наизусть. Но раньше каждому всё это говорилось отдельно, без соглядатаев и свидетелей, а здесь, так сказать к классическому варианту, Гоголь решает добавить и то, что предназначается всему собранию народа, всем нам сообща. Хочу напомнить две вещи, продолжает Блоцкий, обе они важны. Во-первых, что происхождение роли Хлестакова чисто эпистолярное — две трети ее сюжета «свернуты» в письме Тряпичкину; второе, что «Ревизор» с Развязкой должен был быть опубликован и поставлен в театре в одно время с публикацией «Выбранных мест из переписки с друзьями». Это, естественно, не случайно. Дело в том, что в авторском, то есть не усеченном цензурой, виде вся эта книга от первой страницы до последней является полным собранием монологов чиновника по именному повелению, которые обращены к нам, грешным. Каждое письмо, и «Исторический живописец Иванов», и «Завещание», монологи «Об „Одиссее“, переводимой Жуковским», и «О помощи бедным», монолог «Страхи и ужасы России» (в котором Гоголь выражает уверенность, что эту книгу прочтет добрая половина грамотной России), «Напутствие» и «Светлое Воскресенье» — всё есть отчаянные попытки наставить нас на путь истинный, подводит итог Блоцкий.

Здание, конечно, не лишено изящества, да и точка поставлена эффектно. Вся картина строилась на наших глазах и получилась почти убедительной. Впрочем, раздавлены мы или не раздавлены, сказать трудно. В любом случае труппе необходимо время обдумать услышанное. Конечно, ясно и сейчас: наши роли скукоживаются до невозможного. Ясно и что роль Гоголя неимоверно вырастает. Мы не исключаем, что в этом много справедливого, но сразу с подобными качелями свыкнуться нелегко. Так или иначе, с порога никто ничего не отметает, и шансы, что мы примем нового «Ревизора», неплохие. Пока же мы молчим, Блоцкий тоже молчит. То ли намеренно держит паузу, то ли просто устал. В общем, Ксения, дочь нашего хозяина, появляется кстати. Хороша и ее реплика. Войдя в залу, она звонко объявляет: «Кушать подано, господа».

То, что было накануне, еще не отстоялось. Мы по-прежнему под впечатлением. Вчера после ужина Блоцкий объявил, что завтра разбор «немой сцены». Мы давно ее ждали, но ликования мало, скорее апатия. За последние дни набралось много всего, и что с этим делать, непонятно. В общем, мы бы с удовольствием взяли антракт, дальше бы не шли, но у Блоцкого другие планы. Правда, утром «немой сцены» нет, идет «зачистка хвостов». Похоже, ему надоели препирательства с Нюсей, надоели подковырки других, выход оказывается прост, на все вопросы Блоцкий теперь отвечает загодя, как бы авансом. Первый: почему гоголевская революция тогда, в сорок шестом году, не удалась. Как он сам говорит: будто и не было ничего, ушла в песок. Может, ей не хватило правоты? Нет, сам себе отвечает Блоцкий, правоты у гоголевской революции было в избытке. У любой революции, повторяет он то, что мы уже слышали, правоты выше крыши, и этим оружием с ней бесполезно сражаться. Но бывает, что революция, пока она не набрала ход, пасует перед обычными правилами, регламентами и установлениями. Потом она их сметет, однако поначалу безразличие, инертность закона смущают ее, и, не зная, что делать, она отступает.

«Ревизора» с Развязкой просто не допустили до сцены. На возражения Щепкина никто и внимания не обратил, но в Развязке нашли самовосхваления актеров, которые по уставу Императорских театров к постановке были строжайше запрещены и, указав на это, директор Гедеонов опустил перед новым «Ревизором» шлагбаум. Пьеса не только не была поставлена, но и не опубликована вовремя (то есть вместе с «Выбранными местами»); ее напечатали лишь в 1856 году (в результате бедные чиновники остались на бобах, не получили вспоможения, на которое, по всем данным, могли твердо рассчитывать).

Как вы понимаете, продолжает Блоцкий, «Выбранные места из переписки с друзьями», напечатанные отдельно от «Ревизора» с Развязкой, публика не сочла, да и не смогла счесть собранием монологов чиновника по именному повелению, в итоге общество, чего Гоголь боялся, поняло книгу превратно. Так, революция, которая должна была наступать единым фронтом, распалась на части. Каждая из них, ничего о других не зная, сколько умела, жила своей жизнью, в конце же концов, сошла на нет.

Начало разбора «немой сцены» в новой редакции «Ревизора». Первые шаги так себе. Будто не имея сил остановиться, Блоцкий продолжает полемику. Актеры еще в тридцать шестом году писали Гоголю, что играть в «немой сцене» нечего. Можно считать — в его голосе удовлетворение — они были услышаны. В «Ревизоре» с Развязкой Первый комический актер, когда речь заходит о сути и смысле «немой сцены», объявляет публике, что она представляет собой последнюю сцену жизни. То есть, говорит Блоцкий, из этих слов понятно, что для Гоголя «немая сцена» теперь самостоятельна и как бы едина в двух лицах. С одной стороны, она естественным образом завершает действие пьесы и одновременно составляет с первым «Ревизором» правильный диптих. Гоголь в роли Хлестакова, как я уже говорил, играл Исход — начало жизни, сейчас, когда он чиновник по именному повелению, его прибытие есть ее конец. Больше того, Страшный Суд над жизнью как таковой. Безнадежный финал — все мечты одна за другой пропали втуне, ждать нечего. Надо сказать, что по этому пути сам Гоголь шел уже давно, встал на него, может быть, сразу, как увидел своего «Ревизора» на сцене.

Сейчас, продолжает Блоцкий, я прочитаю вам пару страниц из письма, которое Гоголь написал Пушкину 25 мая 1836 года. Оно предназначалось для журнала и называлось «Отрывок из письма, писанного автором вскоре после первого представления „Ревизора“ к одному литератору» (напечатано только пять лет спустя, в 1841 году). В этом письме насчет «немой сцены» многое сказано уже вполне ясно, и намек, какой она должна будет стать, когда к «Ревизору» прибавится Развязка, тоже сделан.

Гоголь пишет: «Еще слово о последней сцене. Она совершенно не вышла. Занавес закрывается в какую-то смутную минуту, и пиеса, кажется, как будто не кончена. Но я не виноват. Меня не хотели слушать. Я и теперь говорю, что последняя сцена не будет иметь успеха до тех пор, пока не поймут, что это просто немая картина, что всё это должно представлять одну окаменевшую группу, что здесь оканчивается драма и сменяет ее онемевшая мимика, что две-три минуты должен не опускаться занавес, что совершиться всё это должно в тех же условиях, каких требуют так называемые живые картины . Но мне отвечали, что это свяжет актеров, что труппу нужно будет поручить балетмейстеру, что несколько даже унизительно для актера, и пр., и пр., и пр. …Пусть даже балетмейстер сочинит и составит группу, если только он в силах почувствовать настоящее положение каждого лица. Таланта не остановят указанные ему границы, как не остановят реку гранитные берега: напротив, вошедши в них, она быстрее и полнее движет свои волны. И в данной ему позе чувствующий актер может выразить всё. На лицо его здесь никто не положил оков, размещена только одна группировка; лицо его свободно выразит всякое движение. И в этом онемении разнообразия для него бездна. Испуг каждого из действующих лиц не похож один на другой, как не похожи их характеры и степень боязни и страха, вследствие великости наделанных каждым грехов. Иным образом остается поражен городничий, иным образом жена и дочь его. Особенным образом испугается судья, особенным образом попечитель, почтмейстер и пр., и пр. Особенным образом останутся пораженными Бобчинский и Добчинский, и здесь не изменившие себе и обратившиеся друг к другу с онемевшим на губах вопросом. Одни только гости могут остолбенеть одинаким образом, но они даль в картине, которая очерчивается одним взмахом кисти и покрывается одним колоритом».

Первое, что надо подчеркнуть, — продолжал Блоцкий, дочитав письмо, — для Гоголя времени «Ревизора» с Развязкой «немая сцена», будучи неизбежным, закономерным финалом той жизни, какой мы все живем, больше уже не есть финал пьесы. И не потому, что чиновник по именному повелению только появляется на сцене, только заявлен как главный персонаж, еще не сделал сотой части того, для чего Гоголь его предназначил, и теперь останавливать его на всем скаку нет никакого резона.

Как мы увидим дальше, «немая сцена» больше не финал и для других персонажей пьесы. Конечно, Гоголя в первую очередь интересует чиновник; именно чтобы освободить ему место, расчистить площадку, Гоголь и пошел на решительное перекраивание пьесы. Сделал так, что пять актов «Ревизора» стали, в сущности, лишь завязкой интриги, простым предуведомлением публики, само же действие стартует как раз «немой сценой». Однако выясняется, говорит нам Блоцкий, что и вы не забыты, что логикой сценической жизни, тем, что отменить никак нельзя, эти полторы-две-три минуты, которые она длится, сделаются для вас вместе и для каждого отдельно важнее, значительнее всего остального, что было и есть в «Ревизоре».

«Как вы прекрасно понимаете, продолжает Блоцкий на следующий день, внешне „немая сцена“ лишена динамики, намеренно изъята, выведена за пределы кипящей чуть не до одури жизни. Как и хотел Гоголь, она подчеркнуто статуарна и подобна живой картине, на равных — полотну живописца. Только у нас фигуры, написанные масляными красками, заменены телами живых людей. Наверное, в этой сцене нетрудно найти усталость, отказ от лихорадочной суеты, мельтешения вечно бегущих и вечно ускользающих движений тела и лица. Вместо них замершая, вкопанная в землю жизнь, грех, окаменевший, будто соляной столб.

Теперь, когда правосудие свершилось и зло больше никого не может совратить, „немая сцена“ делается правильной частью и другого диптиха. Изображенная вами живая картина станет парой великому полотну исторического живописца Иванова „Явление Христа народу“. Думаю, что не ошибусь, — говорит он дальше, — если скажу, что в центре композиции Образ Всевышнего, одесную от Него „Явление Христа народу“ Иванова — тот же Исход, начало откровения Господа человеку. Ошую „немая сцена“ другого исторического живописца Гоголя — конец человеческой истории: люди, спасать которых поздно. В этом и драма, объясняет Блоцкий, что людям, которых мы видим в „немой сцене“, не спастись. Оттого в ней и столько ужаса. Это ужас перед той жизнью, которую ты прожил, и перед карой за нее, которая тебя ждет. Карой, которой уже не избежать, потому что Грозный Судия на пороге. Ужас каждого, кто занят в „немой сцене“, то есть каждого из вас, продолжает Блоцкий, должен быть безмерно глубок, не иметь ни начала, ни конца. Во всяком случае, где исток этой реки, никто сказать не может, и где ее конец, никому из нас тоже неведомо.

Вы скажете, что, как и всякий поток, она рано или поздно впадает в море, но ведь на этом твой ужас не кончится, он просто сольется с ужасом других, то есть его станет еще больше. Оттого, сколько бы таланта в вас ни было, всё равно его мало, чтобы передать этот вечный неотделимый от каждого страх. Не любовь к Богу, а страх перед Ним, который всегда был, есть и пребудет с любым грешником».

Нет сомнения, что для Блоцкого эта мысль — несущая балка постановки и, чтобы мы не упустили ни слова из утреннего разбора, он ближе к вечеру заходит по второму кругу. Говорит: да, ни одному из вас в «немой сцене» не будет дано пережить ничего, кроме ужаса. Но в этих границах и пределах, в этих гранитных берегах никто и ни под каким предлогом не посмеет ущемить ваш талант и вашу свободу.

Ваши лица, каждая их мышца вольна, выражая этот ужас, двигаться, сжиматься и расслабляться, как ей заблагорассудится, то есть любыми средствами и со всей возможной страстью. Такая свобода оттого, что, по Гоголю, страх — пролог великого творческого акта; муки, которые каждый переживает на сцене, произведут в нем спасительный переворот, подлинную революцию. Вся его прежняя жизнь предстанет перед ним, и потрясение будет так велико, что он отшатнется, сожжет между ней и собой мосты. То есть ужас и смерть станут обновлением, началом другой жизни.

Но в одиночку человеку с грехом не совладать, эта мысль для Гоголя еще важнее, чем то, о чем мы с вами только что говорили, продолжает Блоцкий. Человек чересчур слаб, чересчур склонен ко злу, Адам это доказал яснее ясного, и после Христа люди продолжали жить так, как будто Его и вовсе не было. А тут, в «Ревизоре» с Развязкой, Гоголь вроде бы нащупывает, что надо делать, чтобы нам помочь. По своей природе человек добр, но его душа попала под власть греха и наглухо отгородилась от Господа. И вот автору с неимоверным трудом удается пробить брешь в стене, а потом закрепиться, буквально выгрызть для добра небольшой плацдарм на когда-то потерянной Богом территории. С него Гоголь — «чиновник по именному повелению» и будет действовать.

Приняв на себя роль совести, он, продолжает Блоцкий, при театральном разъезде окопается на этом пока совсем жалком клочке души каждого из нас, а дальше, словно крестьянин, поднимающий залежь день за днем с рассвета и до заката, станет освобождать, расчищать для доброго зерна доставшийся ему надел. Истовый страж, он будет беречь нас от соблазнов, искушений и не покинет свой пост, пока мы твердо не станем на дорогу, ведущую к Богу. И последнее, говорит Блоцкий, о чем я вам сегодня собирался сказать. Нет сомнения, что город N нечто вроде Египта или Вавилона, в общем, антихристово царство, оттого в ремарке Гоголя общий абрис фигуры его главы, городничего, столь явственно напоминает распятого на кресте Христа. «Городничий посередине в виде столпа с распростертыми руками и закинутою назад головою». Сходство не только внешнее. Христос, Сын Божий, распят на кресте человеческими грехами. Городничий, как и все мы, созданный по образу и подобию Божьему, собственными грехами кощунственно и добровольно распял в себе Бога — Его Образ. В ремарке «немой сцены» он и городские чины уподоблены падшему, низвергнутому в ад Асмодею и бесовскому воинству.

Коля, как я тебе писал, на этом месте разбора «немой сцены» наша постановка шестнадцатого года оборвалась. На следующий день за завтраком Шептицкая сокрушенно объявила, что Сойменка включена в прифронтовую зону, и они извещены военным комендантом, что все, кто не проживает в имении постоянно, в десятидневный срок должны его покинуть. Насколько я помню, Блоцкий уехал тогда одним из первых — на второй или на третий день; я, как и еще несколько человек, сел в поезд, идущий в Харьков, через неделю. Больших страданий не было, это и понятно: после семи дней разбора «Ревизора» с Развязкой, что и как играть для меня, например, так и осталось загадкой. Я и сейчас убежден, что сцена консервативнее жизни, о чем забывать неправильно. Тем не менее шестнадцатый год и сделанный Блоцким разбор пьесы я время от времени вспоминаю, чаще другого — его мысль, что ужас человека не имеет предела, в этом есть свобода, которую никому и в голову не придет у тебя отнимать.

Дорогой Коля, ты просишь, чтобы я высказал свои соображения насчет дневника дяди Евгения с «Ревизором». Попытаюсь. Я не думаю, что даже с добавленной Развязкой пьеса делается калькой Священной истории. Возможно, вариацией на тему. Что касается деталей — обычный уездный город и такая же обычная в нем жизнь. Весь этот мир на равных сплетён из многоцветья и убожества, хотя согласен, что после Развязки доминанта не он. В «Выбранных местах» Гоголь писал про картину Иванова «Явление Христа народу», что в лицах, обратившихся ко Христу или еще только к нему поворачивающихся, заметны, хорошо различимы те изменения, что Откровение производит в нутряном составе человека. Рядом со Спасителем люди разом делаются не теми, что были несколько минут назад, но, как правило, что произошло, не понимают, только чувствуют, что, слава богу, у них нет сил не дать Этому в себя войти, помешать начавшейся в них работе. В финале «Ревизора» тоже нечто подобное. Немая сцена выстроена предчувствием, знанием, что вот сейчас в мире случается что-то, после чего жизнь прежней уже не будет. Но радостью и не пахнет, есть лишь страх.

Братом владельца Сойменки был действительный тайный советник и член государственного совета Евгений Константинович Обраимов — личность неординарная. В последние годы жизни (то есть 1910–1913 гг.) он часто и по разным вопросам расходился с Николаем II, подавал особое мнение. Эти его записки сохранились в архиве. Сын Обраимова-старшего Георгий в двадцатые годы работал конторщиком в промкооперации. Русскую историю, которой отец и он оказались свидетелями, Георгий считал комментарием к Исходу евреев из Египта. Называл временем решительного разделения добра и зла и, когда друг семьи, священник отец Рафаил, укорял его в манихействе, яростно возражал. К нынешнему времени отец Рафаил отсидел почти двенадцать лет. Сейчас он живет в Савелово, но у Обраимова по-прежнему бывает. Теперь они не спорят. Отец Рафаил говорит, что всё, что творит сатана, Господь может обратить во благо. Богатство церкви — ее мученики, у Рима их было больше, чем у Москвы, отчего наша вера терпела урон. Сталин это исправил. Поддерживает отец Рафаил и Коминтерн. Объясняет Обраимову, что однажды коммунизм канет в небытие, растворится, будто и не было, а вся его территория сделается Святой Землей.

Думаю, тебе будет любопытно знать, что и до Гоголя мысль всё, что можно, перетолковать в аллегорию, была популярна. Точь-в-точь как он на своего «Ревизора», Филон Александрийский смотрел на библейский Исход. За египетское рабство Филон держал кабалу высших духовных устремлений в каждом из нас. Уход в пустыню был началом освобождения, поворотом человека к Небу и к Богу. А гибель египетского войска — «коня и всадника его ввергнул в море» — нашим внутренним преображением, победой над всем низменным и плотским.

В следующем, шестнадцатом году — тут Евгений прав — мы разбирали пьесу в точном соответствии с пояснениями о настоящей ее сути, которые спустя несколько лет были сделаны Гоголем, но по разным причинам никем и никогда не принимались во внимание. Смысл их в том, что автор больше не верит, что общество можно исправить; единственное, что теперь его занимает, — нравственное совершенствование отдельной человеческой души. Пьеса — по-прежнему бенефис Гоголя: все эти Добчинские и Бобчинские, Осипы и Городничие, конечно, и сам Хлестаков — названные по имени и выведенные на божий свет бесы, которые всю жизнь мучили автора. Дополнение написано человеком, который принял то, что говорил о земной жизни Паисий Величковский, учивший, что всё зло мира, так же, как и добро, есть лишь отражение отчаянной борьбы, которая во время молитвы идет между праведностью и грехом. То, что мы называем реальным миром, — кажимость, простое отражение ежечасной схватки между Христом и антихристом, спасением и вечной погибелью, поле ее — наша душа.

О Блоцком в наше время знаю от твоего дяди Юрия. Юрий врач и до сих пор работает в Харькове: Блоцкий в этом городе прожил до тридцать восьмого года, затем уехал в Ташкент, где еще десять лет ставил спектакли в русском драмтеатре.

Знаю и про Тхоржевского. В Гражданскую войну он был режиссером в Курском городском цирке. Так получилось, что твой дядя Святослав восемнадцатый и девятнадцатый годы провел в Курске; жил там при красных, при белых, снова при красных и видел все представления. Но после двадцатого года о Тхоржевском никто ничего не слышал. Кажется, он умер от тифа. Одно точно — не эмигрировал.

Теперь дядя Святослав, раз уже о нем зашла речь. В постановке Блоцкого он Гибнер — уездный лекарь. Сейчас Святослав — главный инженер Днепропетровского моторостроительного завода, между прочим, блестящий изобретатель, у него куча патентов. Для души у Святослава наш предок. Эрудирован не хуже твоего главного конфидента, дяди Петра, и это притом что не профессионал. Но дело не в одной эрудиции: многие его комментарии кажутся весьма неожиданными.

Владислав Блоцкий был, конечно, настоящим талантом. В Харькове уже во время Гражданской войны он, продолжая думать об учении Паисия Величковского, поставил спектакль для одного актера. В скромном зале кинотеатра как-то так расположил зеркала, что сцена не просто увеличилась — сделалась не имеющей границ. Актер, стоящий у рампы, показывал муки тяжело согрешившего человека, который безо всякой надежды пытается снова встать на путь, ведущий к Богу. Он безмолвен, вдобавок, если не считать мышц лица, неподвижен, то есть нет ни истошной беготни, ни заламывания рук, но их и не надо, его отверстый рот, отражаясь в намеренно искривленных поверхностях зеркал, превращается в ямы и окопы, отрытые могилы и воронки от фугасных снарядов; волосы — в какой-то страшный выгоревший на корню лес, а сам он — в изуродованное, разъятое на куски человеческое мясо.

По словам тети Саши, сделанный Блоцким с нами «Ревизор» пятнадцатого года был лучшим из всех, что она в своей жизни видела, — неважно, на домашней или на профессиональной сцене. Очевидно, той постановкой Блоцкий тоже был доволен, потому что в двадцать пятом году он там же, в Харькове, по существу, повторил ее. В некоторых отношениях довольно академический «Ревизор» поразил харьковчан тем, что актеры играли без грима и, главное, были одеты, как обыкновенные советские люди. В итоге «Харьковская правда», рецензируя спектакль, писала, что, значит, всё то разложение, все те безобразия, которые мы видим на сцене, происходят не в проклятое царское время, а творятся нами самими при прямом попустительстве, даже соучастии уездного райкома партии и уездного же управления ОГПУ. Больше того, нам намекают, что секретарь уездного комитета партии в сущности тот же городничий. Спектакль сняли после третьего прогона, но, хотя обвинения были серьезные, Блоцкий выпутался. Не только не был арестован, но даже не уволен из театра.

В двадцать втором году в Харькове в театре, который существовал при Совете рабочих и солдатских депутатов, режиссер Владислав Блоцкий поставил и другой спектакль, «Земля Обетованная». Он шел меньше месяца, потом Блоцкий был обвинен в идеологической диверсии, и спектакль со скандалом закрыт. Оформлял «Землю Обетованную» известный харьковский конструктивист Оскар Станицын (он же Сонин дед). Грязную, заплеванную и заблеванную сцену он сверху и по периметру огородил парадными, в дорогих рамах зеркалами (в те годы Блоцкий вообще много экспериментировал с зеркалами), вдобавок все пространство осветил, а то и освятил высокими пасхальными свечами. Зеркала по большей части были изъяты в усадьбах окрестных помещиков, а свечи реквизированы в храмах. Кроме того, несколько десятков зеркал меньшего размера, какие продаются в лавках обычных стекольщиков, Блоцкий частью нагромоздил в центре сцены, сложив нечто вроде пирамиды, остальные расставил по виду хаотично, на самом же деле так, что ни одна капля света из круга не выходила, весь он рано или поздно оказывался на гранях и плоскостях конструкции. В итоге на эту сияющую, сверкающую груду зеркал — по мысли Блоцкого, она обозначала уже принесенные и поставленные на место первые камни коммунизма (или Небесного Иерусалима) — из зала больно было смотреть. Сюжета у постановки, по сути, не было. Просто время от времени на сцену с разных сторон выбегали народные массы, их играли актеры, загримированные под окровавленных, в лохмотьях красноармейцев. И вот они, не обращая внимания на раны, рвались к слепящей, режущей глаза горке зеркал, но добраться до нее не могли, скользили, падали буквально в шаге от цели. Потом из-за наклона сцены съезжали обратно вниз. Но не это самое печальное. Еще пока они были на сцене, пока надеялись достичь коммунизма, отражение, будто обезумев, металось от зеркала к зеркалу, отчего было непонятно, ни кто они, ни чего хотят. Только тягостное, очень обидное ощущение, что иначе и быть не может.

Как тебе известно, Николай Васильевич был незаурядный рисовальщик, и эти его способности в нашей семье передавались исправно. Взрослые спектакли Тхоржевского и Блоцкого оформлял Оскар Станицын. Ты его должен знать: он отец тети Вероники и, следовательно, Сонин дед. У Станицына есть сын, Валентин, тоже художник. Костюмы и мизансцены детских «Ревизоров» четырнадцатого — пятнадцатого годов — его рук дело. Валентина в двадцатые годы я видел довольно часто: когда наезжал в Москву, ночевал в мастерской на чердаке, которую он с приятелями снимал у Красных Ворот.

Валентин учился во ВХУТЕМАСе, перепробовал много всего, среди прочего пару лет самозабвенно занимался миниатюрой. Тогда это было редкостью, наше поколение любило или большое, или очень большое. Но что-то со ВХУТЕМАСом не сложилось, из института он ушел. Конфликт был не политический. С двадцатых годов Валентин, как и отец, примыкал к разным левым группам и, когда «левое» оказалось в опале, бедствовал. Куда сильнее, чем отец, которого спасали частные коллекционеры.

Дальше я, если что о Валентине и слышал, то весьма неопределенное. Вроде бы он уехал в Среднюю Азию, так там и осел. Живет в каком-то небольшом городе и работает в музее. Впрочем, мама всё это должна знать лучше, чем я. А еще лучше — дядя Серафим: он со Станицыными в свойстве.

Жизнь у тех, кто участвовал в «Ревизоре» шестнадцатого года, сложилась по-разному. Кто-то эмигрировал. Других судьба раскидала по России. Пятеро из наших остались на Украине, живут они довольно тяжело. В Москве, кроме твоей мамы, пустили корни трое.

Из наших дам знаю о трех. Анна Андреевна учительствует, преподает химию в одной из ростовских школ. Она замужем, у нее двое детей. Видел ее пару лет назад, когда ехал в Бердянск в санаторий. Семья очень милая. У Марьи Антоновны жизнь не сложилась, она старая дева. Грешно шутить, но Хлестаков убежал, и больше никто на нее так и не позарился. Родня думала, как ей помочь, но она ни с кем знаться не захотела. Живет Марья Антоновна бедно. В Херсоне у нее маленькая комнатка, образования никакого нет, единственный постоянный заработок — машинопись. Наоборот, у унтер-офицерской вдовы (Нюси Бердской) всё лучше некуда. Двое детей, муж дирижер, сама же она довольно известная в Башкирии пианистка.

Про тех из наших, о ком знаю, вот полная легенда. Всего в постановке Блоцкого от пятнадцатого года было занято двадцать четыре человека. Из них, насколько слышал, эмигрировали четверо: Лизогуб, Данилевский, Киселев и Таганцев. Где они, как живут, мне неведомо: может, кто из родни с ними и переписывается, но я нет. Правда, твой дядя Петр однажды рассказывал, что в Австрии виделся с Cергеем Лизогубом (купец), однако это давняя история, кажется, еще середины двадцатых годов. Петр тогда ездил в командировку в Рим и по дороге заехал в Грац.

Из оставшихся двадцати до сего дня дожили четырнадцать, что, учитывая обстоятельства, немало. Про каждого напишу отдельно, но не сразу, по мере сил и возможностей. Пока краткая справка о троих. Дядя Ференц (Держиморда). Он профессиональный историк, живет в Перми, занимается Гражданской войной на Урале. Знает много интересного. Он, кстати, удивлялся, что ты давно не пишешь. В прошлом году Ференц был у меня в Полтаве и рассказывал про главу Пермского совета рабочих и солдатских депутатов, позже лидера Рабочей оппозиции в ЦК Мясникова. Говорил, что написал о нем целую книгу, но по понятным причинам напечатать ее нет возможности.

Знаю я и про Тхоржевского, и про Блоцкого.

Мать, как ты знаешь, человек аккуратный, не терпит малейшей нечистоты, беспорядка, что в комнатах, что между людьми. На пару с Татой, она и при моем отце, как могла, пыталась сохранить видимость старой жизни. Спали мы на накрахмаленном белье, и на стол, даже если подавался пустой чай, стелилась накрахмаленная скатерть. В особняке в Большом Харитоньевском переулке у нас были две небольшие комнаты, и, готовая отмыть весь дом, мать страдала, что и на кухне, и в уборной, и в ванной всё так же, как в любой другой коммуналке на полтора десятка комнат. Одно время, чтобы ни от кого не зависеть, она даже думала уговорить отца поменять наши комнаты на хорошую дачу где-нибудь в Малаховке, на худой конец, в Болшеве, но потом смирилась, оставила эту мысль. В двадцать четвертом году дела отца резко пошли в гору, мешать его восхождению она не решилась.

Наверно, мать из того сорта людей, которых считают холодными, закрытыми, но сказать, чтобы она меня не любила, не могу. Она строга, в детстве не спускала и малейшей моей шалости, от этого я рос робким, как девочка боязливым, однако ни тогда, ни сейчас мне и в голову не придет ее упрекать. Дело в том, что чуть не с пеленок я знал, что чем-то безмерно перед ней виноват, и эта вина не прейдет, будет длиться и длиться. Она останется даже тогда, когда меня не будет на свете. Поправить здесь ничего нельзя.

С этой виной я сжился, будто потомки Адама с первородным грехом. Во мне не было любопытства, не помню ни одной попытки выяснить, что же такое я натворил? На пятом году жизни я придумал, что если буду хорошим, ласковым мальчиком, то вина хотя бы не будет расти: какой была, такой и останется. Я очень старался, был послушным, исполнительным, с первого класса — круглый отличник, но добился немногого. Правда, лет в двенадцать мать указала мне путь, сказала, чего она от меня ждет. Уже за одно это я буду благодарен ей всю жизнь.

Как ты знаешь, мать человек жесткий. Те надежды, которые на меня возлагались, то, что она от меня требовала, было неподъемно. Но, не выполнив ее задания, я видел: она не просто мной недовольна, а никогда ни мне, ни себе ничего не простит. Она смотрела на меня так, будто хотела, чтобы именно я ей сказал, что всё рухнуло, причем окончательно, бесповоротно. Я был зна́ком этой разрухи, ее свидетельством. Конечно, я знаю мать и другой: жалкой, плачущей, благодарной мне за участие, поддержку. Чаще другого это случалось, когда к нам из Полтавы приезжал дядя Петр, не знаю, как ты с ним. Вообще-то Петр мне никакой не дядя, троюродный брат, но он на пять лет старше матери, и я, сколько себя помню, зову его дядей.

Дядя Петр был франтоват, имел целых два костюма из настоящего английского твида, умен и, безусловно, начитан. Правда, на мой вкус, изъяснялся он немного витиевато. В том знаменитом «Ревизоре» пятнадцатого года он играл Осипа и, по общему мнению, был в спектакле из лучших. Сухопарый, жилистый, одновременно очень живой, экспансивный — эта роль во всех отношениях была его, нигде не жала и не висела балахоном.

Дядя Петр окончил историко-филологический факультет Киевского университета и занимается нашим общим предком. Среди родни только двое из тех, кто остался на Украине, сумели хоть как-то устроить свои дела при большевиках. Дядя Петр уже доцент Полтавского пединститута и скоро готовится защитить докторскую. С мамой, едва речь заходила о Гоголе, они делались будто влюбленные, она своим низким грудным голосом пела ему малороссийские песни, всё больше печальные, которые и Гоголь так любил, рассказывала родственные дела: истории жизни, отношений, прочего — всё это и про всех мама знает в немыслимых подробностях, она настоящий семейный архив. В ответ дядя Петр пересказывал ей свои гоголевские изыскания, где, конечно, тоже бездна интересного.

Сама мама по каким-то соображениям никогда и ничего о Николае Васильевиче не читала. Ясно, что жизнь ее не баловала, наверное, поэтому многого она сторонилась, а от собеседника требовала, чтобы любой разговор шел от плохого к хорошему, хотела знать, что дальше будет лучше и лучше. Подчиняясь ей, отзывы о Николае Васильевиче — Розанова, Мережковского или барона Брамбеуса — дядя Петр выдвигал вперед, и мать, еще не отошедшая от пения, вдруг слышала, что Гоголь онанист, некрофил. Тут же она начинала рыдать. Только после чая, который подавался всё так же в слезах, беседа постепенно успокаивалась. Людей, плохо относящихся к Гоголю, было немало, но Розанова и Мережковского мать выделяла, считала их дурные слова о Николае Васильевиче мерзким, подлым предательством.

Дело в том, что в последнем классе гимназии она очень увлекалась Мережковским, его роман «Юлиан Отступник» прочитала несколько раз, особенно нравилась ей финальная сцена книги — умирающий римский император, имея в виду Иисуса Христа, говорит: «Ты победил, галилеянин». Розанова она знала хуже, но тот был любимым фельетонистом ее отца — с давних лет регулярного подписчика суворинского «Нового времени». И вот уже без дяди Петра, пересказывая то, что услышала, она снова принималась плакать и всё допытывалась у меня, как они посмели, что он им сделал плохого.

Едва освободился, поехал в Среднюю Азию. Она разрешена, вдобавок и недалеко. На сезон нанялся к Толстову. Это такой археологический монстр. Копают сотни объектов от Ирана с Афганистаном до Ишима и Иртыша. Работа вычурная — снимал планы ирригационных систем раннего Средневековья. Центр Хорезма, Заунгузские Каракумы. От зеленой зоны, нынешнего течения Аму-Дарьи, южнее на полсотни верст. Так — ровный, как стол, такыр, на каналы, арыки нет и намека, но на закате цвет чуть темнее и по весне зелени больше. С самолета же всё вообще как на ладони. Затем четыре дня провел в Хиве у дяди Вали. Он там с 38-го года, то есть почти двадцать лет. Осел прочно — в местном краеведческом музее заведует отделом живописи. Всё же, конечно, тоскует. Если в Москве будет работа, думаю, вернется.

В Средней Азии дядя Валентин сделал серию графических работ. Издалека каждый лист повторяет растительный орнамент одной из двухсот деревянных колонн, которые держат портик ханского дворца в Хиве. Но вблизи видно, что это переплелись не деревья и виноградная лоза, не трава с цветами, а тропы идущих к Богу странников.

В тридцать восьмом году дядю Валю окончательно лишили заказов, а затем и отняли мастерскую. Денег не было ни на краски, ни на холст, ни на кисти, иногда не хватало на хлеб. В общем, предложение старого приятеля, в прежние годы соученика по ВХУТЕМАСу, который теперь работал директором Каракалпакского республиканского музея в Нукусе, взять отдел живописи было кстати, и дядя поехал в Среднюю Азию с радостью.

Дальше четыре года, то есть частью захватив и начало войны, он ездил по провинциальным музеям Центральной России, Урала и Украины, где ему, стоило заикнуться, — бери не хочу — всучивали любую картину любого художника из «левых».

По приказу «сверху» выставлять их было запрещено, и от сырости, холода, часто просто с тоски они тихо умирали в запасниках. Хранилища дядя ненавидит, если только речь не идет о реставрации, считает их за тюрьмы, единственное назначение которых — сгноить тебя заживо. На этом фоне Нукусский музей, хоть здесь, в низовьях Аму-Дарьи что «левое» искусство, что «правое» отродясь никого не интересовало, вполне тянул на почетную ссылку. К середине войны дядя Валя забрался еще глубже, переехал в тихую, лежащую на отшибе Хиву, в тамошнем краеведческом музее оказалось вакантным место художника. Обязанностей у него было немного, и он неизвестно для кого, но с увлечением один за другим копировал растительные орнаменты с колонн из карагача. Две сотни их держали портик бывшего ханского дворца, который в сорок втором году приспособили под тыловой госпиталь. Резьба была тончайшая, и она так плотно переплела стебли с побегами, что с трех-четырех метров колонны было невозможно отличить друг от друга, лишь подойдя вплотную, ты видел, что рисунок никогда не повторяется.

Увлекшись Востоком, дядя скоро набил руку и, видя, что входит в силу, решил работать самостоятельно. Формально, впрочем, это был за долгие годы его первый официальный заказ. Дядя должен был сделать эскизы, а местный мастер, известный в республике резчик по дереву Сулейманов, — перенести их на тоже карагачевые колонны нового здания горсовета. Проект был уже готов и даже утвержден, но из-за войны стройку отложили.

Естественно, интересовал дядю Валю не только сам по себе орнамент, в не меньшей степени — связанная с этими колоннами мифология. Он писал мне еще в лагерь, что Восток в каждой из них видит древо жизни из Райского сада, что вообще причина сотворения Господом деревьев, их назначение в мироздании — держать, не дать окончательно разойтись тверди небесной и тверди земной. Человеческое зло что есть силы отталкивает одну твердь от другой, но, пока есть деревья, есть и надежда спастись.

У дерева, объяснял он в другом письме (я получил его уже в Москве, вскоре как освободился), две корневые системы, и неизвестно какая важнее. Одну мы все знаем, но и ветки с листьями — те же корни, только ими дерево прорастает уже в небесную твердь, питает себя, а с тем и нас, грешных, ее чистыми соками. Продолжая тему, дядя Валя писал: «Представь, что ты в каком-нибудь тропическом лесу, в джунглях среди миазмов гниения и тяжелых, нездоровых испарений, то есть смертного пота, во всех смыслах отчаянной, безжалостной борьбы за существование. Вокруг каждый каждого готов убить, выпить, высосать из него всю жизнь до последней капли, а услышать о милости, сострадании можно только от сумасшедшего; но и эта густо переплетшаяся, сросшаяся, сцепившаяся между собой жизнь, каким бы больным, изломанным путем она ни росла, сколь бы ни завивалась в спираль и ни поворачивала обратно, обходя препятствие, уступая дорогу более сильному, любым своим отростком, любым побегом тянется вверх, к солнцу и небу. Оттого дерево есть точная метафора пути человека к Богу, есть обещание, может быть — как и Скрижали Завета, — даже свидетельство, клятва, что однажды человек все-таки сумеет вернуться к своему Отцу, войдет в Небесный Иерусалим».

Дядя в юности сменил много техник, в частности несколько лет занимался миниатюрой, и, когда теперь он на больших листах ватмана стал рисовать эти свои Древа Жизни, старые навыки очень пригодились. Я уже тебе писал, что с трех-четырех метров орнамент на колоннах ханского дворца в Хиве кажется одинаковым, тем же масштабом дядя мерил и собственные колонны для горсовета. Издалека это вполне традиционный растительный орнамент, с ханскими колоннами отличия, если и есть, незначительны. В единый ковер сплелись побеги, листья, бутоны цветов и виноградные гроздья. Однако, подойдя ближе и присмотревшись, ты понимаешь, что перед тобой не царство растений, а вся история человеческого рода. Пути сынов Адама, которые пусть медленно, путано, но всё равно неуклонно, ярус за ярусом поднимаются вверх. Что то же самое: своими собственными руками и здесь, на Земле, строят Небесный Иерусалим. К пониманию последнего они придут хоть и не сразу, но неизбежно.

К пятьдесят четвертому году, то есть когда я, дядя Петр, оказался в Хиве, у дяди Вали полностью были готовы лишь две колонны из необходимых двенадцати. Дело с этим горсоветским заказом, наверное, могло идти более споро, но по разным причинам торопиться cтало некуда. Человек, который должен был резать карагач, умер через год после войны, и никого другого, кто был готов взяться за работу такой сложности, в республике не было. Вдобавок городу урезали смету, и денег теперь едва хватало на коробку; удастся ли вернуться к первоначальному проекту, никто сказать не мог. Тем не менее, дядя Петр, уже сделанное произвело на меня чрезвычайное впечатление.

По плотности композиции, по точности деталей, тщательности, глубине их прорисовки работа дяди была просто ювелирной. Впрочем, один вопрос напрашивался. Если даже на гладком ватмане самого высокого качества многие фрагменты удается рассмотреть только в лупу, что с этими эскизами будет делать резчик, пусть и самый искусный? Ведь поверхность бумаги и дерева равнять невозможно. У карагача твердая древесина, соответственно долговечная, выносливая и к солнцу, и к перепадам температур, последнее важно: климат в Заунгузских Каракумах резко континентальный — летом плюс пятьдесят, случается и выше, зимой бывает под сорок уже мороза, и все-таки что мелкие, что крупные трещины, сучки, другие неровности для карагача норма. Дерево — штука живая, и волокна сохнут по-разному: некоторые скручивает, как выжатое белье.

В общем, дядя Петр, повторюсь, по совокупности обстоятельств тогда в Хиве ни о чем другом, кроме графики, речь и не могла идти, но эскизов было столько, что за двое суток мы просмотрели в лучшем случае половину. Полностью были готовы две центральные колонны, по первоначальному проекту они должны были украшать фасад здания. Довольно далеко дядя продвинулся и с двумя другими, поменьше, предназначенными фланкировать парадный вход в горсовет. На левой из фасадных колонн предполагалось вырезать историю Великой французской революции, на правой — нашу Октябрьскую. Согласись, что идея поставить подобные колонны в самой сердцевине Центральной Азии, среди бесконечно кочующих песков, достойна этих двух катаклизмов.

Еще одна вещь, о которой надо сказать. Специально я на эту тему не заговаривал, но какой лист ватмана ни брал, бросалась в глаза готовность дяди Вали формализовать рисунок. Например, моряки — это бескозырки и ленточки с названием корабля, у идущих на демонстрацию рабочих — картузы плюс двумя-тремя штрихами намечены фабричные блузы. У французских национальных гвардейцев — кокарды и ружья с примкнутыми штыками. Так что думаю, что на работы, которые делались в Хиве, в не меньшей степени, чем растительный орнамент, повлияли образцы разного рода рисуночного письма, клинописи. Причем не только из Египта и Междуречья.

На французской колонне народ времен Робеспьера напоминает выстроенный латиницей текст — ярус за ярусом похожие на знаки люди неуклонно продвигаются вверх. В сущности, получается винтовая лестница, которую держит тулово колонны. Возможно, собирая ее, дядя имел в виду примирить, соединить друг с другом Вавилонскую башню и Лестницу Иакова. Башню Библия решительно осудила, даже прокляла, Лестницу Иакова столь же решительно возвысила.

Башню человек строил сам, Лестница в нашем мире — чудо Господне. Это рука Всевышнего, протянутая во спасение. Удостоиться ее может лишь праведник. Дядя же убежден, что в намерении человека собственным трудом вернуться на небо, в Рай, из которого он некогда был изгнан, нет ничего дурного. Наоборот, оно достойно одобрения, всяческой поддержки. Буквально каждый его рисунок требует, агитирует нас перестать молить о милости и сострадании, свидетельствует, что спасение не в чуде, а в яростном, безжалостном труде. В труде без какого-либо капитулянтства, без слабости и снисхождения к себе.

Основание каждой колонны и оба ее нижних яруса на эскизах дяди отданы предшественникам, так сказать, пророкам, провозвестникам будущего подъема человеческого духа. На французской этот круг составился на равных из катаров, альбигойцев, гугенотов и утопистов. Последние со всего греко-римского, потом католического мира — Платон, Кампанелла, Томас Мор, Сен-Симон. Выше — ярус энциклопедистов. Многие из учителей окружены преданными учениками (но важно не это, а то, что где пророк — там всё бурлит, ходит ходуном).

Вообще я обратил внимание, что на эскизах дяди мир признается правильным, лишь когда он в движении, часто предельном, в бегстве, в безумной, отчаянной попытке спастись от зла, не дать ему утащить тебя на дно. Еще кто показался интересным — это всякого рода странники, доморощенные философы; правда, как бы густо ни был ими заселен фартук и низ колонны, они атомарны. Никто никого не теснит и никому не мешает, каждый идет той дорогой, какой хочет, живет отщепенцем, кончает же свой век и вовсе в полном одиночестве. Но это не важно, что погруженный в себя бедолага не замечает, что по соседству или даже той же самой дорогой идут еще какие-то люди, не важно, что между собой никто из них не близок и не родствен, в конце концов, просто друг с другом не знаком — все равно пути их то и дело пересекаются. Сходясь и расходясь, дороги переплетаются, образуя нечто вроде живой изгороди. Впрочем, этот союз редко надолго. И не заметишь, как что люди, что дороги снова разбегутся кто куда. Бывшие попутчики, а может, и единомышленники, они один для другого сгинут, пропадут без следа и без памяти.

Божьим людям дядя время от времени для порядка вкладывает в уста слова молитвы — чаще других «Отче наш», философам — самые знаменитые их изречения. Чтобы не нарваться на неприятности, но в не меньшей степени чтобы избежать лишних вопросов, все они взяты из школьных учебников или из сочинений Маркса — Энгельса — Ленина. Рисует филактер он будто по трафарету. Сначала у самых губ шрифт совсем ме́лок, но дальше буквы быстро растут, словно что для молитвы, что для поучения каждому из нас дан рупор. Возможно, дядя боится, что без этого устройства тебя не услышит ни Бог, ни другой человек. Всё как было, так и останется гласом вопиющего в пустыне.

Еще одно: в смене ярусов на колоннах, несомненно, есть ритмика. Дядя рисует нас поначалу одинокими и разделенными. Ни с кем и ни с чем, кроме разве что Бога, не связанные, мы существуем сами по себе и помимо других. Но однажды кто-то все-таки находит общую правду — и картина преображается. Прежде потерянные, никому не нужные, мы, обретя истину, разом сплачиваемся в колонны демонстрантов и в армейские колонны. Тела и тех, и других такие тугие, упругие, будто состоят из одних жил и мышц. Извини, дядя Петр, за каламбур, но эти могучие, монолитные людские колонны, будто какой-то боа-констриктор, сжимают, буквально берут в тиски колонны карагача. Напряжение в рисунках такое, что иногда кажется, что, забыв, что эти столпы держат не только мироздание, но и нас самих, мы вот-вот придушим дерево.

Однако время неслыханного подъема, будто перетяжка, с неизбежностью сменяет эпоха разброда и шатаний, годы неурядиц и смут. Затем новый подъем. Всё это хорошо видно на французской колонне. Штурм Бастилии; Свобода, Равенство, Братство. Героическая республика отражает нашествие контрреволюции и начинает революционный террор — казнит Людовика XVI, многие тысячи роялистов; создает Комитет общественного спасения, Комитет общественной безопасности — и гибнет на гребне. Переродившиеся якобинцы (на равных левые и правые), стакнувшись с жирондистским болотом, арестовывают пламенного Робеспьера. Некоторый подъем при Наполеоне — и снова пояс упадка: убогая Реставрация.

На эскизах, посвященных русской революции, ритмика выражена слабее, но она есть и здесь, хотя общий план — неуклонное восхождение. Через Радищева к декабристам. Герцен, Огарев, Чернышевский и «Земля и Воля» во всех своих ипостасях — от хождения в народ до убийства императора Александра II. Следом большевики, подполье, Революция 1905 года, снова подполье и, наконец, Октябрьская революция с Гражданской войной. Дальше всё остальное: индустриализация, коллективизация и, как подтверждение правильности пути, уже на капители — поверженная Германия: наш флаг над Рейхстагом и Парад Победы на Красной площади.

Всегда считал, что дерево боится упасть с высоты. Оттого, ища равновесие, и покачивает ветками. Ходит ими туда-сюда, будто шестом.

В этом — да, но в другом мы на дерево не похожи. К старости круги годов в нас сжимаются, и можно угадать семя.

В Хиве дядя Валентин, занимаясь в тамошнем музее реставрацией, срастил давнюю любовь к миниатюре с новой привязанностью — растительным орнаментом. Соединив одно с другим, здорово прибавил, вошел наконец в настоящую силу. Издали колонны его работы, что держат портик здания горсовета (Небесного Иерусалима), сверху донизу покрыты изысканным восточным орнаментом, только приглядевшись, можно увидеть, что эти расходящиеся и вновь сходящиеся стебли со сгустками бутонов, цветов и уже зрелых плодов — на самом деле вереницы людей, одни из которых поднимаются, восходят к Господу, а другие спускаются во зло, в грех, в ад.

Резчик из Хивы, который работал с дядей Валентином, говорил про орнаменты, что ими он одевает, драпирует дерево. Повторял, что после изгнания из Рая ничто, связанное с человеком, не может предстать перед Аллахом, не прикрыв наготы.

Хочу повторить, дядя Петр: полный набор эскизов дядя Валя сделал только для двух колонн, но рисовал он и другие десять. Дядя жаловался мне, что работа идет неровно, как бы рывками; оттого, чтобы не останавливаться, он вынужден всё время менять направление главного удара. В сущности, колонны должны были стать вырезанным на дереве сводом свершений человеческого духа. На эскизах нашлось место и для праотцов, и для пророков — словом, для всех, кто учил справедливости, добру. Это и понятно: в Аврааме, Моисее, Христе и Мухаммеде дядя видел естественных предшественников тех же Маркса — Энгельса — Ленина, а их, в свою очередь, считал столь же естественными продолжателями дела пророков Божьих.

Забыл сказать, что на одном из ярусов русской колонны нашлось место и для нашего Николая Васильевича. Он в расстегнутой шинели. Полы ее отклячены ветром. За ним большая и довольно разношерстная толпа. Многочисленные персонажи (где кто, понятно сразу) перемешаны с восторженными почитателями. От славянофилов до высокопоставленных дам из позднего окружения. Вместе все они чувствуют себя довольно уверенно, никто никого не сторонится и не избегает. В уста Гоголя вложены следующие слова (кажется, из письма): «…верь в Бога и двигайся вперед».

Дядя Валентин рассказывал, что эскизы для горсовета с завитыми, закрученными в орнамент муравьиными колоннами демонстрантов были второй попыткой. Что миниатюрой, что орнаментом он занимался много лет назад и думал, что к этому не вернется. В Хиве дядя говорил, что вообще рисовать его сманили два крохотных медальона, висевших в родительской спальне. На одном выцветшая блеклая женщина, на соседнем ей в пару белобрысый с прозрачной кожей младенец. И мать, и ребенка Валентин держал за родню, но кто это, никогда не спрашивал, боялся худшего. Только уже студентом, копируя акварели для ВХУТЕМАСа, наконец решился. Оказалось, что трусил он зря. Работы куплены в антикварной лавке, а так ни о женщине, ни о ребенке ничего не известно.

В мастерских Валентин определился рано, на втором курсе стал ходить в класс миниатюры, где его очень хвалили. Но через год что-то забуксовало. Думал, пройдет, терпел, работал, однако всё выходило неживым. Художник, который вел их класс, взял его работы домой, столько, сколько он принес, — три большие папки. Неделю держал, а потом сказал, что дело плохо и толку не будет. У Валентина неподходящий размах крыла. Его руку, чтобы она, выбрав свое, расслабилась, еще надо вести и вести, а поле рисунка кончилось, из-за этого мазок робок, опаслив, в нем нет свободы.

Схожая история была и с обнаженной натурой. На последних курсах ВХУТЕМАСа они втроем вскладчину нанимали модель — довольно красивую женщину лет тридцати, из «бывших». Мастерская помещалась в подвале и была сырой, холодной. Чтобы хоть как-то обогреть натурщицу, они разжигали буржуйку, сажали беднягу вплотную к огню, но и это не помогало, ей всё равно приходилось несладко. От натурщицы прямо шел ужас, что вот сейчас она замерзнет и заболеет, почему Господь создал ее не как любого зверя в шкуре или как птицу в пухе и перьях, а вот такой во всех смыслах голой. Валентин говорил, что понять модель нетрудно: когда по многу часов неподвижно лежишь, сидишь или стоишь, мышцы одна за другой делаются корявыми, деревенеют, даже в тепле их схватывает будто судорогой. И вот, человек в принципе не сентиментальный, он скоро поймал себя на том, что стесняется рисовать онемевшую плоть: словно она вообще больше не часть живого тела, под разными предлогами хитрит, обходит ее стороной.

Здесь корень его ВХУТЕМАСовских проблем. Поначалу он числился среди подающих надежды, но пропуски, бесконечные белые пятна на эскизах буквально бесили преподавателей. Конечно, Валентин понимал, что не прав, но поделать с собой ничего не мог; на любом из его набросков тех лет женские тела словно в промоинах. Написаны только мышцы, что, как и раньше, податливы и мягки, эластичны и послушны. Так он рисовал года два, а потом навсегда завязал с обнаженной натурой.

Дядя Артемий, я освободился полгода назад, но от мамы о твоих делах знаю. Мне ведомо, что ты и доктор наук, и профессор, а главное, один из лучших знатоков украинского барокко, и, конечно, я надеюсь, что теперь мы, как раньше, сможем писать друг другу большие письма — всё это вернется, будто не было ни войны, ни лагеря, может быть, даже и революции не было, шло, никуда не сворачивая, само собой катило и катило по той же дороге, что испокон века. Пока, как ты и просил, отчитываюсь за прошедшие четырнадцать лет.

Во-первых, где я сейчас. Есть такой маленький и весьма древний городок Старица — это почти самое верховье Волги. Река здесь быстрая, но еще не широкая, не такая, какой ее обычно снимают на фотопленку и пишут маслом. От Москвы примерно двести пятьдесят километров, но добираться на перекладных — поезд до Твери или до Ржева, а уж оттуда автобус. Все-таки в Москве раз в месяц я бываю и маму вижу регулярно.

Как меня занесло в Старицу и как я здесь живу — история на отдельное письмо. В качестве предисловия скажу, что работаю по своей сельскохозяйственной специальности — занимаюсь озеленением города. В сущности, чистой воды синекура. Тут и так перед каждым домом палисадник, а на заднем дворе сад, в худшем случае огород, где и без моего участия всё растет достаточно резво. В итоге я начальник лишь над городским парком на берегу Волги и тремя клумбами — одной большой и во всех смыслах главной, она у здания горсовета, и двумя поменьше, у автобусной станции и речной пристани. В общем, дел немного и на другие занятия, особенно зимой, времени хоть отбавляй.

Теперь о моем аресте. Ты написал, что, когда меня взяли, вся семья принялась сушить сухари. Знали, что, сколько ни предупреждай, письма я не жгу и не выбрасываю, трясусь над ними, как Шейлок. Всё это так, я действительно был последний дурак, мог многим поломать жизнь, но Бог спас. Когда мама с пол-оборота забраковала мысль переписать первую часть «Мертвых душ» уже на нашем, на советском материале, я ушел из «Сельской нови» и стал проситься обратно в Петровскую академию. Газета дала мне хорошую характеристику, и всё равно взяли не без труда. Я был рад, мама была рада, но, проучившись полгода, твой покорный слуга затосковал. После почти двух лет самостоятельной жизни сидеть за партой скучно. И тут прямо мне в масть у деканата вывешивают список совхозов и колхозов, которым позарез нужны агрономы, и они берут недоучившихся студентов. С тем, однако, что переведешься на заочное отделение и в два-три года кончишь курс. Решил ехать. Подобрал подходящее место, списался, председатель был в восторге и сразу наобещал золотые горы. Собственную избу, лошадь плюс щедрые подъемные. В том же, что касается земли, полную свободу рук.

Совхоз, на который я положил глаз (название его «Светлый путь»), находился в Саратовской области, в ста километрах от Волги, в глубь степи в сторону Урала. Из Москвы поездом надо было ехать до Вольска. Там переправа и еще восемьдесят километров по однопутке, дальше сорок верст на лошади. «Светлый путь» я выбрал по нескольким причинам. Во-первых, это места, куда, как я и сейчас считаю, Чичиков вывел бы купленные души. У Николая Васильевича говорится о Новороссии, но ко времени окончания первой части поэмы земли давали уже не на Херсонщине, а снова в Заволжье. Это и район колонистов: немцев-евангелистов, штундистов, прочих. Совхоз с юга как раз граничил с ныне упраздненной немецкой автономной областью. Здесь же были и главные монастыри староверов. В пятидесяти километрах от «Светлого» протекает Большой Иргиз, и по правую руку на холме до сих пор видны развалины крупнейшего из них Нижне-Воскресенского. Пока в 1829 году саратовский губернатор Голицын не разорил монастырь почти подчистую, в обители жило больше сотни иноков и немалое число бельцов. По соседству с нами полувеком позже были основаны и несколько колоний толстовцев. В общем, этакая новая Земля Обетованная, где то и дело проклевывается, будто рассада, пытается взойти Небесный Иерусалим.

Всё это меня давно занимало, и, конечно, был соблазн попробовать привести эту землю, так сказать, в божеский вид. Тем более что «Светлый путь» лежал совсем на боку. В засушливый год не собирал и того, что посеял, в хорошее лето кое-как отчитывался по госзакупкам, но и тогда на себя мало что оставалось. Народ, который еще не разбежался, кормился лишь с приусадебных участков. А ведь это сплошь чернозем и подпочвенные воды не так чтобы глубоко: если нормально работать, сеять когда надо и убирать тоже когда надо, настоящие засухи в здешних местах случаются не чаще, чем раз в семь лет.

Так и было, пока землей владели крепкие, справные хозяева, но потом, как известно, их объявили кулаками, кого посадили, кто успел сбежать в город на заводы и фабрики — в общем, всех разорили, и за пару лет земля пришла в полную негодность. Теперь тут ничего не родится, а если всё же вырастет — не успевают собрать, а уберут — загубят каким-нибудь другим способом. При этом пашня работает на износ, нет коров, значит, нет и навоза, а без него плодородный слой — раньше он был в метр, кое-где и больше — каждый год сокращается на полсантиметра. При правильной агротехнике должен нарастать. Пашут так, будто специально задались целью: что посеяли — засушить на корню. Прежде я смотрел на село со стороны, по заданию редакции этаким перекати-поле метался из деревни в деревню, сегодня здесь, завтра уже бог знает где, а тут, наконец, появилась возможность во всё вникнуть, как пытался Николай Васильевич, когда писал вторую часть поэмы, и заняться делом, как пытались те, кого он в ней вывел.

В следующем письме пошлю тебе «Синопсис» второй и третьей частей поэмы, он у меня сложился еще до ареста, на этот скелет работа в «Светлом пути» должна была нарастить мясо. Пока же вернусь к архиву. Взяли меня в марте сорок первого года в Москве, на нашей старой квартире, но к тому времени я оттуда уже практически выехал и письма вывез. В совхозе, где они обыскали отведенный мне дом, их тоже не было, я переезжал в несколько этапов, так сказать, с чувством, с толком и расстановкой, а именно: всё важное складывал у Таты, своей няни, которая очень удобно с недавних пор жила в собственном доме на окраине Вольска. У себя в сарае она выделила крестнику огромный деревянный ларь, в подобные ссыпали раньше крупчатку, в него поместились все бумаги. Я знал, что в Вольске буду бывать часто, постепенно их заберу. В ларе архив и пролежал четырнадцать лет. Сейчас письма частью уже в Старице.

Решение ехать агрономом в заволжский совхоз во всех смыслах было счастливым. Ясно: попади архив к чекистам, я бы получил вышку и утянул вас за собой. Материала хватило бы на целую контрреволюционную организацию Гоголей, не знаю только, право— или левотроцкистскую. А так изъяли лишь набросок вышепомянутого «Синопсиса», немного поудивлялись — агентурные сведения были серьезнее — и, вкатив десять лет за антисоветскую агитацию, отправили на этап.

Расписаться под приговором мне дали четвертого августа, война к тому времени была уже в разгаре, и в лагерь нас везли медленно. Сцепка вагонов с зэками неделями стояла в тупиках и на запасных путях, пропуская эшелоны со свежими войсками — этих везли на запад, и другие — с ранеными, которых переправляли на восток; бесконечные товарняки с беженцами и машинами — поточными линиями, прессами, станками, которые тоже, будто номады, теперь целыми заводами перекочевывали на Урал и в Сибирь.

Всего этап продолжался около трех месяцев и дался нелегко. Нас ведь сутками не выпускали из вагонов оправиться, не кормили и даже не давали воды. Я оказался среди выживших, а дальше, едва перестали гонять по стране, прописали на зоне; земля, которой я еще не успел сделать ничего хорошего, только вознамерился помочь, обо мне вспомнила. На работу в «Светлый путь» я был зачислен с первого января сорок первого года. В трудовой книжке запись, что я назначен агрономом, появилась именно тогда. На самом деле агрономом я не отработал ни одного дня, весь январь и три четверти февраля сдавал экзамены в Тимирязевке, мотался из Москвы в Вольск и обратно, потом меня арестовали.

Что касается жизни на зоне. После приговора и этапа ветер для меня переменился, пошла полоса удач. Первая, конечно, — не попал ни на Колыму, ни на Северный Урал, где люди мерли, как мухи. Треть этапа, в их числе и меня, определили в средний по величине лагерь в сотне верст от Красноярска. Назывался он «Росинка», а наш ОЛП — «Кедрачи». Всю осень мы споро валили лес для красноярских и новокузнецких шахт и заводов — они росли вокруг как грибы — но к зиме пайку сократили вдвое, люди стали слабеть, и вытянуть план уже не удавалось.

Начальник лагеря, капитан Костицын, распорядился пустить в ход последний резерв — сотню мешков кедровых орехов, которые зэки наколотили прошлой осенью как раз перед тем, как кедрач пошел под вырубку, но мы понимали: этой подкормки хватит ненадолго. Прямо посреди отведенной нам лесосеки, между двух пологих холмов была поляна — гектаров пятьсот сухой ковыльной степи, лоскут еще не заросшего тайгой Канско-Ачинского ополья. Участок предлагался еще переселенцам во время Столыпинской реформы, но все, кто его смотрел, хоть и соглашались, что земля здесь хорошая, брать ее не брали. И вправду, для села пятьсот десятин маловато, кроме того, место на отшибе, дороги нет и будет она не скоро, вокруг сплошные буреломы, болота и речки. Так этот луг никто и не тронул.

Теперь вторая моя удача. В январе Костицын, вызвав в кабинет, сказал, что читал в деле, что я агроном, и предложил распахать эту землю. Что другого выхода нет, уже весной люди начнут пухнуть от голода, он понимал не хуже зэков. Я знал, что у нас есть пара тракторов и солярка, есть железо и своя кузня, лемехи, плуги выкуют в ней без проблем. Семенное зерно Костицын обещал выменять на лес в соседних колхозах. В общем, весной, едва сошел снег и земля прогрелась, мы подняли целину. Год выдался удачный — зима снежная, весна теплая, дружная и с дождями, неудивительно, что урожай вырос такой, какой в этих местах никто никогда не видел, — почти двести пудов с гектара. Похожими вышли и следующие два года. А дальше уже было и чем землю подкормить.

На пшеницу мы легко выменивали калий, фосфаты и даже настоящий навоз. Теперь итог: с сорок второго года у нас на зоне не было голодных смертей, понимаешь, ни одной не было. Пайка в полтора раза больше довоенной, добавь к этому хороший приварок. Ведь мы не только пшеницу растили, но и корнеплоды завели. Сажали картошку, морковь, свеклу, на пяти гектарах капусту. Зная, что у Костицына хорошо с харчами, с других зон к нам стали переводить доходяг, сначала робко, с расшаркиваниями, а потом, когда увидели, что он не возражает, официально сделали наш ОЛП инвалидным. И люди у нас жили, тянулись из последних сил, некоторых даже удалось поставить на ноги. В любом случае зэки с других зон костицынскую считали за Землю Обетованную.

Несмотря на пятьдесят восьмую статью, я еще с весны сорок второго года, то есть с начала полевых работ, был под личную ответственность начальника лагеря расконвоирован, а с осени сделался и вовсе беспривязным. Жил вне зоны в хорошей теплой пятистенке, прямо у кромки поля — по бумагам она проходила как бытовка для хранения сельхозинвентаря. Больше того, за войну я дважды ездил на сельхозсовещания в Барнаул и Красноярск, что для зэка выглядит вообще бредом. В хороший год мы собирали по семьдесят тысяч пудов отличной пшеницы, не кормовой, а настоящей, хлебопекарной, что для ГУЛАГа было немалым подспорьем. Оттого Костицына никто и не трогал, на его вольности с режимом смотрели сквозь пальцы.

В «Кедрачах» я отсидел от звонка до звонка, зачетов не просил, да мне их и не навязывали, наоборот, за месяц до конца срока Костицын заглянул ко мне и за чаем сказал, что на воле всех, кто раньше сидел, сейчас метут по второму разу, так что он не думает, что я буду долго гулять на свободе. Я понимал — он говорит дело и что ни на одной зоне лучше, чем в «Кедрачах», мне не будет, тоже понимал, оттого принял как должное, когда прямо в лагере мне к прежнему сроку добавили еще пятерку.

В остальном в моей жизни ничего не поменялось. Я, может быть, и теперь поостерегся бы выходить, но тот же Костицын сказал, что можно, серьезных посадок пока не будет. Даже «органы» подустали, решили передохнуть. И последнее на сегодня: я освободился, а спустя три месяца узнал, что Костицын вышел в отставку и устроился в Старице начальником коммунального хозяйства. Он и зазвал озеленять город.

Начальником нашего инвалидного лагеря № 17 в Хакасии был некий Костицын, человек в такой должности мягкий. Не единожды ему предлагали другие большие зоны, но всякий раз Костицын отказывался, в итоге, когда лагерь в пятьдесят шестом году закрыли, на пенсию он вышел простым майором. Еще перед войной Костицына случайно занесло в Старицу, и ему понравился тихий, уютный, совсем на отшибе городок, Волга, хорошие леса вокруг. В Хакасии он пристрастился к грибам, рыбалке, всего этого и на Валдае было в избытке, вдобавок жизнь дешевая, что тоже немаловажно. Человек еще не старый, а главное, проверенный, Костицын возглавил в Старице городское коммунальное хозяйство — вывоз дерьма и мусора, несколько котельных (большинство принадлежало местным фабрикам, и до них, как и до частников, что грелись у своих печек, ему дела не было), три водокачки и полсотни водонапорных колонок, остальное по мелочам.

В Хакасии Костицын без ропота брал у соседей доходяг из разного рода философов и поэтов, вообще людей не от мира сего, которые, не умея устроиться, приноровиться, быстро сгорали на общих работах. Приняв бедолагу, он давал возможность больничке подлечить его, подкормить, но и потом, когда зэк становился на ноги, не спешил с ним расстаться. Благодаря Костицыну немалое число актированных дожили до пятьдесят шестого года и вернулись домой, другим он продлил, скрасил последний кусок жизни.

ГУЛАГовские начальники вели себя так, конечно, нечасто, и, оправдываясь перед сослуживцами, Костицын объяснял, что имеет слабость к неприспособленным, жалким людям, а почему, откуда это в нем, не знает. На самом деле, в чем суть, он догадывался. Воспитанник детского дома (его в начале Гражданской войны то ли четырех, то ли пяти лет от роду подобрали на улице), он смутно помнил, что прежде у него была мать, которую он не хотел от себя отпускать, всё время держал то за руку, то за подол юбки, отец, тоже очень его любивший, но сколько Костицын ему ни предлагал, игравший с ним непростительно мало. Отец был вечно занят непонятными делами и столь же непонятными разговорами.

В лагере, когда его доходяги начинали читать друг другу стихи или спорить о вещах, так же относящихся к жизни, как какая-нибудь райская птичка к идущей от Урала и до Тихого океана тайге, он, ни во что не вникая, не вмешиваясь, понимал — это именно те стихи, которые читались в его доме, и те споры, которые в нем велись. У родителей почти каждый день были гости, в зале накрывался большой овальный стол с бледно-каштановой скатертью и в цвет ей тяжелыми махровыми кистями, расставлялись хрустальные графины, серебряные приборы и тонкие фарфоровые тарелки с бездной разнообразных картинок. Он любил их разглядывать не меньше, чем открытки, которые отец из каждой своей поездки привозил целыми пачками. Вряд ли Костицын думал что-то вернуть, но по вечерам, собирая нас в конторе и каждому для поднятия духа выдав к чаю по толстому ломтю хлеба и два куска сахара, смягчался, отмякал.

Очевидно, он так в этом нуждался, что и в Старице, едва устроившись на работу, разыскал и списался с участниками тех лагерных посиделок. Добрую треть зэков на воле никто не ждал, возвращаться было некуда, и они так и застряли в Хакасии, снимали углы в соседних с зоной деревнях. Узнав адреса, Костицын одного за другим стал собирать их теперь уже в Старице. Каждому заранее подбирал работу по силам: сторожем, вахтером, учетчиком, и как приложение к работе тоже каждому прямо на автобусной станции вручал ключи от комнаты в общежитии или даже собственной, законной. Дальше примерно месяц приехавшего не трогал, давал прийти в себя, а потом, как и тех, кто уже обжился в Старице, звал домой на воскресный ужин. Это было целое действо.

Жена Костицына Маша любила готовить, на стол ставилась не только трехлитровая бутыль самогона, а к ней сало, хлеб и картошка, но и подавалось что-нибудь редкостное — рыба, запеченная с грибами, зажаренная на вертеле дичь, пироги с лесными ягодами — всё из добытого или собственноручно собранного самим Костицыным. Сойдясь, гости степенно поминали друзей, которых уже не было на этом свете, но потом шаг за шагом жизнь брала свое. Они принимались что-то рассказывать, читать стихи, спорить. Пока речь шла об общих знакомых, Костицын, несмотря на больную печень, не пропускал ни одной рюмки, пил на равных со всеми, а тут перебирался в кресло и, слушая нас, как в детстве, успокаивался, засыпал.

Среди старицких подопечных Костицын особенно отличал гомельского учителя литературы Исакиева. Этот Исакиев был членом известного на всю страну объединения палиндромистов, одним из идеологов которого был Храмов. Он друг нашей родни — Михаила Стависского. С Храмовым вместе Исакиев проходил обвиняемым и по так называемому «большому процессу палиндромистов», причем оказался едва ли не главным фигурантом. Причина проста — при обыске у него изъяли почти стостраничную собственного сочинения палиндромную пьесу «Потоп», которую в Гомеле пытались поставить в местном драмтеатре, даже довели дело до генеральной репетиции, и лишь тогда обком спохватился. Суть пьесы сводилась к тому, что, едва гнев Божий иссяк, воды ушли, всё отыгралось назад. Человек не желал помнить о Всевышнем, снова грешил, не зная удержу. Исакиеву еще повезло, что он получил десять лет лагерей. Обвинения были серьезные, в числе их следующее: цель произведения, которое на равных можно читать слева направо и справа налево — убедить наших людей, что ход истории обратим и скоро Советская Россия вновь сделается романовской монархией.

Следователь был убежден, что сочинения палиндромистов есть прямой призыв, оправдание контрреволюции, попытка доказать, что она естественна и неизбежна. Во время допросов, которые были очень тяжелые, Исакиев всё это на себя подписал и, оказавшись в лагере, продолжал додумывать то, в чем обвинялся. Прежде составление палиндромов было для него игрой, но теперь он видел, что в палиндромах и вправду скрыт большой политический смысл. Что это не просто порядок букв, выпавший, как кости, а нечто важное, идущее от Самого Всевышнего. Среди прочего рассказывал о греках, которые на своих могильных камнях делали палиндромные надписи, вдобавок ниже в нагробной плите выдалбливали чашу для воды, и она еще раз, как зеркало, оборачивала эпитафию.

Брошенный вскользь намек следователя помог Исакиеву прийти к выводу, что освобождение крестьян при Александре II и наша революция есть Исход и Возвращение в Египет. Путь оттуда и путь туда всегда через Красное море, и дело милости Божьей, а то и случая, кто — евреи, или египтяне, или и те и другие погибнут, захлебнутся в его водах. Египтян он пока отложил, про евреев же говорил нам, что большая их часть, по-видимому, осталась. У ушедших была та же память о доме, о детстве, разрыв никому не дался легко, и сколько бы времени ни прошло, евреи продолжали мечтать, что соединятся, однажды снова сойдутся вместе. Но у каждого была своя правда, и это делило их, не давало сойтись. Конечно, Иерусалим вырастил веру, только на Земле Обетованной она развилась, вошла в настоящую силу, но Египет, а позже Вавилон не раз давали ей приют, спасали и народ, и память о Едином Боге. И вот, рассказывал Исакиев, постепенно он понял, что опасливость, страх подняться, бросив всё, уйти необходим не меньше, чем доверие к Богу. И тоска друг по другу тоже нужна, а между пусть будет Красное море и пустыня, которую не перейдешь и за два поколения.

По словам Исакиева, к настоящей поэзии его никогда не тянуло. В детстве он поздно начал говорить и с тех пор относился к словам с робостью. Палиндромы нравились ему тем, что за смысл в них он не нес никакой ответственности, слова друг за другом выстраивались сами, по своим законам, как будто вообще без его участия. Среди предков Исакиева по материнской линии перемешались русские и евреи, оттого целые абзацы текста он на равных видел слева направо и справа налево, что помогало делу.

В лагере, конечно не за один год, Исакиев и на свою жизнь, и на общее ее устройство тоже начал смотреть сквозь палиндром, что-то в ней оправдал, с другим смирился. Раньше годы, которые он проработал школьным учителем в тихом провинциальном городке, не удавалось соединить с арестом, огромным московским процессом и судом, который чудом не пустил ему пулю в затылок (всего по этому процессу проходило семнадцать человек. Пятеро были сразу расстреляны, восемь палиндромистов умерли в заключении, и только четверо сумели дожить до конца срока и вышли на поселение), а тут он вдруг простил, согласился и с теми, кто поднялся, ушел, когда вера их к этому вынудила, и с теми, кто остался на старом месте помнить об ушедших.

Исакиев говорит, что теперь он думает о Египте и Вавилоне как о земле отдыха, перерыва в служении Господу. Земле, где народ набирается сил, а главное, рожает детей — тех, кто однажды снова пустится в путь, и других, которые так и не решатся на это. Он знает про комментарий к словам Торы, что еврейки перед Исходом рожали по шесть детей зараз, и другой, где говорится, что из Египта с Моисеем ушла шестая часть народа, значит, из каждого «помета» всего один выбрал Бога, но получалось, что и это немало. В лагере он часто размышлял о свободе, о рабстве, и у него выходило, что свобода есть зависимость от Господа, от пути, который Он тебе предназначил, а рабство — зависимость от человека.

Мое первое местожительство после зоны — узловая станция Стерхово. От основной железки к Владивостоку на север здесь шли две узкоколейки. Одна к медному руднику, другая к угольному разрезу. Но и рудник, и карьер, и пристанционный поселок прожили меньше двадцати лет. Первой кончилась богатая руда (добывать другую было чересчур дорого), потом коксующийся уголь, а в довершение бед оказалось, что Стерхово поставили на линзу мерзлоты. Лед вокруг фундаментов постепенно подтаял, и дома начали заваливаться.

Почти все из Стерхово уехали, но семей сорок осталось. Не было сил подняться и неведомо где строить жизнь наново. На станции забыли и бросили не только жителей, но и с полсотни старых теплушек, в придачу маленький, но на ходу маневровый паровозик. По мере того как дома тонули, стерховцы перебирались жить в эти вагоны. Слава Богу, их было достаточно, так что впервые люди жили не тесно, без обычных склок и соседских разборок. Кто как мог, обихаживал свои теплушки. Прорубал нормальные окна, в несколько слоев покрыл крышу рубероидом. Чтобы не мерзнуть зимой, ставили хорошую печь и обшивали вагон лишним слоем досок. И так получилось, что скоро, всё между собой обсудив и обговорив, стерховцы решили раз в неделю переезжать. Дело было по воскресеньям, когда паровозик с раннего утра, пыхтя, кашляя, с помощью вытяжных и наклонных путей, горок и полугорок заново формировал улицы поселка. Будто боясь, что дома, а вместе с ними и они, застоятся, сделаются крепкими земле, стерховцы радовались, что всю следующую неделю будут жить рядом с новыми соседями и с ними дружить, что и тайга за окном у них тоже будет другая. Этими своими недальними перекочевками они очень гордились.

Мы никак не называемся, но раз в неделю, точнее по субботам, у нас обязательные собрания. Кто-то делает доклад, кто — решаем заранее, остальные участвуют в обсуждении. Доклады читают не все, чтобы его подготовить, в Старице нет хороших библиотек, а регулярно бывать в Москве получается не у каждого, так что здесь нет никакого порядка: каждый говорит свою тему, остальные решают, кого слушать, а вот в прениях выступаем по очереди — тут уже и равенство, и справедливость.

Чаще других заслушиваем некоего Крума. Он генетик (при этом человек верующий), еще в тридцатые годы на биостанции в Средней Азии они выводили новые породы тутового шелкопряда, облучая личинки радиацией. Похоже, работы не только у нас, и в мире — пионерские. Но всё так и ушло в песок. У Крума до сих пор в науке есть имя, время от времени в Старицу наезжает кто-то из его учеников, вроде бы возможность вернуться — не фантом. Однако он пока отказывается, утверждает, что давно от всех отстал.

В октябре Крум прочитал нам две лекции. Суть первой — эволюция вещей — с редкой точностью повторяет дарвиновскую эволюцию, только скорость ее намного выше. Так же как в природном мире млекопитающие однажды сменили живородящих, здесь машины и вещи, питаемые электричеством, быстро вытесняют остальных. Прежде мы двигались механической тягой, еще раньше — тягловой скотиной, затем паровые двигатели, дальше двигатели внутреннего сгорания, а теперь грядет век электродвигателей. И везде закон эволюции один: конкуренция между видами. Только среда обитания иная — не Божий мир, а человек. Та вещь, которая к нам приспособится, придется по вкусу, окажется полезной, например, тем, что меньше ест, а работает производительней, — выживет и несчетно размножится. Это относится не только к машинам и товарам, которые производим мы сами, но и к живой природе. Об этом нам была прочитана вторая лекция.

Из слов Крума следует, что раньше мир был таким, каким его сотворил Господь, и эволюция (закон саморазвития) была изначально заложена в его основании. Первочеловек Адам был сразу вылеплен в своем расцвете, но потомство его рождалось уже детьми и дальше шаг за шагом развивалось, входило в силу. Подобно детям и весь мир постепенно должен был прийти к вершине. Но однажды, рассказывал Крум, всё то ли намеренно свернуло не туда, то ли кто-то просто выпустил из рук вожжи, и что в вещах, что в живой природе эволюция пошла вразнос. Сейчас человек по собственному произволу из всего сотворенного Господом оставляет жизнь лишь тому, кто ему нужен, прочих, не задумываясь, пускает под нож. И мир таков, что выживший не просто благодарит за милость, а каждый на свой лад превозносит нас как своих спасителей и творцов.

Кстати, в последнем немало правды. Тысячи видов из новосозданного знают про себя, что будут жить лишь в одном случае — если человек сам искусственно их размножит, накормит и защитит от врагов. И вот со времен потопа, продолжал Крум, живое, не замолкая ни на минуту, дружно славит человека доброго и милосердного, справедливого и мудрого, а как славит — посмотрите на розы с бутоном в голову младенца и всех цветов радуги, посмотрите на урожай какого-нибудь голландского фермера, который кормит чуть не полтысячи человек, и сравните его рожь, в каждом колосе которой много десятков зерен, с колосом дикого овсюга или поставьте рядом африканских коров, которые и трех литров молока не дают, с теми же голландскими коровами, от которых надаивают по тридцать литров за раз.

А ведь закон мира прост — тех, кто почил в бозе, никто не спрашивает и спрашивать не собирается, уцелевшие же с утра до ночи воспевают не кого другого, а нас. И мы, продолжал Крум, слышим каждую похвалу. Радуемся и ликуем, что всё это сотворили своими руками, что именно мы такую красоту вывели и развели, стольких согрели и накормили. Отсюда самая малость — и человек поймет, что никакой другой правоты, кроме правоты живого, в мире нет и не может быть, поэтому теперь он, один он, и есть настоящий бог. А Тот, другой, первоначальный, давно сгинул, скоро о Нем даже памяти не останется. Это понимание, закончил Крум, и сделается нашим окончательным уходом от Господа.

Оба его доклада обсуждались весьма страстно, в частности, кто-то сказал, что так и есть, демократия, даже самая совершенная, — право живых; что сказали бы мертвые, никого не интересует. Когда через полвека у нас станут судить о Сталине, большинство его одобрит, ведь оно, это большинство, из тех, кто и при нем сумел выжить, процвести, а главное — родить детей. Погибших же и помянуть некому.

Тоже думаю, что растения, зверье, что при человеке ушло из жизни раз и навсегда, — лишенцы, права голоса они не имеют. Для тех же, кто им наследовал, и вправду Адамов мир лучше Божьего.

Как ты и просил, пишу для твоего дяди Артемия. Что касается вещей. Мы здесь на пороге систематизации, во всех смыслах уровня дарвиновской. Среда обитания вещи — человек, та из них, что сумела к нам приспособиться, сделаться нужной, в идеале — необходимой, выживает без проблем. Различия с живым есть, но непринципиальные. Так, вещи необучаемы, оттого ниши их жестко специализированы. Бросается в глаза, и что у вещей нет органов размножения. С сопутствующими трудами, радостями, огорчениями эту функцию взял на себя сам человек. И здесь его производительности любой позавидует. Конечно, путь от простейших до млекопитающих внушает уважение, но он занял миллионы лет, а мы за два века сменили тягловый скот на механическую, затем паровую (во время войны, когда солдаты впрягались вместо разбомбленных локомотивов и по-бурлацки волокли вагоны, это называлось пердячьим паром) ныне и электрическую тягу. Что будет дальше, одному Богу известно.

В общем, мы решили, что человек лучше Всевышнего, добрее Его, милосерднее, оттого теперь мы Его и не слышим.

После ареста отца я, по совету мамы, от него отказался. Далось мне это легко. В своем заявлении в деканат я написал, что с раннего детства воспринимал его лишь как тяжкую недобрую силу. Любила меня и воспитывала одна только мать, потому и ношу ее фамилию, то есть Гоголь. Доводы произвели впечатление, меня даже оставили в комсомоле. Позже, уже из лагеря, отец всё это одобрил.

Месяца за четыре до того, как его забрали, отец захотел поговорить со мной и с мамой. Сказал, что надеется на лучшее, но, по всем данным, в самое скорое время будет арестован. Во всяком случае, из тех, с кем он раньше работал, на воле не осталось ни одного человека. Если это произойдет, мы должны дать ему слово: мать — что она тут же подаст на развод, я — что немедленно от него откажусь, тогда есть шанс, что меня не выгонят из комсомола, соответственно, не отчислят и из академии. Мать согласилась, я вслед за ней сделал то же самое. Дальше все было, как говорил отец.

В академии, хоть и не без проблем, я удержался, а через год добровольно перевелся на заочное отделение и пошел работать в газету «Сельская новь». Там каким-то начальником был давешний мамин приятель, и меня взяли в качестве разъездного внештатного корреспондента, проще говоря, собирать для других материал. За два года я частью исколесил, а куда чаще (такие были дороги) исходил пять областей — три нечерноземных: Ивановскую, Ярославскую и Калининскую, и две черноземные: Тамбовскую и Воронежскую.

Как ты знаешь, когда началась коллективизация, двадцать пять тысяч кадровых рабочих из Питера, Москвы, других крупных промышленных центров были посланы в деревню руководить сельским хозяйством. С юности приученные к коллективному труду, они должны были привить его навыки крестьянину, по самой своей сути, что бы кто ни пел про общину, единоличнику. Оттого все наши колхозные неурядицы.

Газета собиралась дать целую галерею портретов этих новых председателей колхозов и совхозов, хороших и плохих, умных и глупых, оказавшихся на своем месте и попавших в деревню как кур в ощип, так там и не прижившихся. Надо сказать, что со сбором материала я справился, более того, за год под моей собственной подписью вышло восемнадцать очерков, но не в этом суть, — у меня скопилась целая уйма других, совершенно не подходящих для газеты историй. Разнообразие типов советских помещиков, их колорит, их разброс от неслыханной жадности, въедливости до ни с чем не сравнимого самодурства — редкое.

Гоголь за всё это поклонился бы в ноги. Как ты помнишь, он вечно жаловался, что ему не хватает живой фактуры, а без нее писать нечего и пытаться. Чуть не в каждом втором письме просил своих корреспондентов присылать всё, что они увидят или услышат занимательного; у меня после двухгодичной командировки подобной нужды не будет уже до конца жизни. Всем этим я завален, а яркость такая, что бьет в глаза. И вот я с согласия того же маминого знакомого решил написать заявку на книгу о нынешней сельской жизни, но не документальную, не публицистическую, а, так сказать, стопроцентную беллетристику. В общем, нечто вроде «Мертвых душ», но уже на нашем, советском материале. С советскими типами дворян и с советскими типами крестьян, впрочем, тут, по моим наблюдениям, нового заметно меньше.

Заявку эту я сделал, написал, по-моему, всё чин чином, вдобавок завлекающе и, перед тем как отослать в издательство (предполагался «Советский писатель»), попросил прочитать маму. Думал, можно сказать, был уверен, что ей понравится. Но она самым решительным образом забраковала. Заявила мне, что Ад Николаем Васильевичем уже написан, все теперь знают, что он есть, и этого Ада вполне достаточно, детали, антураж не имеют значения. Больше того, я не понимаю, во что лезу, и могу всех сильно подставить. Так что, если семья мне хоть сколько-нибудь дорога, о заявке лучше забыть.

После ареста отца Коля как мог от него отгораживался, подчеркивал, что он другой. Всё, что связывало его с матерью, холилось и лелеялось; наоборот, где он с отцом, без сантиментов отправлялось в утиль. До последнего года почти каждую субботу они вдвоем ходили на ипподром. По мелочам что-то ставили, но это для проформы. Отец — потомственный конюх и сам до Гражданской войны табунщик на конезаводе Рыскалова под Харьковом, знал лошадей как мало кто, и, во всяком случае в разговорах, Коля за ним тянулся. Но это до ареста, а спустя неделю, как отца забрали, Коля выспренно, оттого фальшиво стал мне объяснять, что в том, что касается лошадей, отец и он — две большие разницы. Отец любит скачки, а он, Коля, будь его воля, ходил бы только на бега. Когда наездник то и дело пускает в ход шпоры, безо всякой жалости лупцует идущую галопом лошадь, ему, Коле, кажется, что бедняга из последних сил пытается спастись от нечистой силы. Та ее оседлала и, по всему видно, не уймется, пока не загонит насмерть.

Он убеждал меня, что во время скачек движения лошадей истеричны и неряшливы, у них нет возможности следить за своими ногами, и они разбрасываются ими, как человек словами, когда он в бешенстве, оттого захлебываясь и задыхаясь, кричит. Что на финише во все стороны летят комья земли — лошадь роет и роет ее копытами, хочет уйти как можно глубже, а земля выталкивает ее обратно. Другое дело рысистые бега. В них ничуть не меньше напряжения, в ход тоже идут последние силы, и всё-таки строчка, которой лошадь прошивает дорожку, такая ровная, аккуратная, что кажется, и она, и наездник безразличны к земле. В этом упорядоченном беге есть много спокойствия и достоинства, сдержанности и умения себя вести. Лошадиная стихия, из-за безумия напора которой упряжка ни с того ни с сего может понести, вдребезги разбить экипаж, здесь окончательно введена в рамки и канонизирована.

После ареста отца мама поначалу думала, что коммунисты сами дали ей мужа и сами его забрали. Теперь они в расчете: ее и власть больше ничего не связывает.

Мама просила, да и я до этого думал о простом продлении «Мертвых душ». Сделал даже либретто второй и третьей частей поэмы. Но получилось неудачно. Я взял неверный тон, хотел стилизовать то время и ту речь, но знал ее плохо, оттого фальшивил. Впрочем, разумное зерно, может, и было. Посылаю вам пару первых страниц. На язык внимания не обращайте, он как был убог, так им и остался, но что касается сути, буду рад вашему мнению.

28 ноября 1844 года в Сенат поступило прошение от лишенного всех прав состояния бывшего дворянина Чичикова П.И. о повторном рассмотрении его дела. В нем утверждалось, что Павел Иванович Чичиков, скупая так называемые «мертвые души», преследовал исключительно благонамеренные цели, в суде же сам себя оклеветал. Объясняя мотивы, Чичиков писал, что его дед, тоже служивший по таможенному ведомству, происходил из семьи закоренелых староверов. Когда при императрице Елизавете Петровне в России на отступников усилились гонения и священникам было велено доносить, кто ходит к исповеди, а кто уклоняется, дед был еще ребенком, но, как и прочие еретики, стал наговаривать на себя такое, что ни один священник не решался дать ему отпущение грехов и привести к причастию. На этот же путь встал и он, надворный советник Павел Иванович Чичиков, когда увидел, что, что бы он ни предпринимал, все его поступки истолковываются превратно.

С детства он, Чичиков, отличаясь мечтательностью, много думал о возможности построения Рая здесь, на земле, и о том, где, в какой части России его следует основать. Не имея точного плана, он сначала выбрал путь ревнителей благочестия, из числа которых был, как известно, и преосвященный патриарх Никон. Ревнители склонялись к тому, что сама церковная литургия уже есть подобие Рая на земле, и, если песнопения в храмах будут длиться, не прерываясь, круглые сутки, а прихожане, причащаясь по много раз на дню, вкушать лишь плоть и кровь Христовы — то есть просфоры и вино — грех с подобным не совладает: с позором бежав, поле боя — человеческие души — на веки вечные оставит Спасителю.

Впрочем, повзрослев, он пришел к выводу, что этот путь — епархия Синода; ему, мирянину, сюда мешаться не след. Но Синод, хотя он трижды туда обращался, ни о чем подобном думать не желал, и церковные службы шли тем же порядком, что и раньше, даже на святую Пасху — до Рая на земле они много недотягивали. Тогда, заново всё обдумав, он, Чичиков, пришел к убеждению, что, коли мы святой народ и земля наша тоже святая, Рай определенно должен быть заложен в пределах империи — или в Новороссии, или в Крыму, или в степных заволжских просторах от Саратова и дальше на юг и восток, где еще со времен бабки нынешнего царя императрицы Екатерины Великой стали селиться немцы-колонисты. Резон простой: земли эти пустые, малонаселенные, и грех тут еще не успел укорениться.

Ни о каком своем прибытке он не заботился, но, разобрав вопрос, решил, что коли мы воскресаем во плоти, то, скорее всего, Рай переполнен, оттого и людей, сколько бы они при жизни ни мучились, берут туда с большим разбором. И вот он, Чичиков, собрался взять на вывод кусок нашей Святой земли и, прирезав его к Раю, испоместить на ней души усопших крестьян, которые пока еще числились за своими помещиками, но уже были обращены к одному Господу. Думал на радость Всевышнему щедро наделить их тучным плодородным черноземом, которого в центральных губерниях России так не хватает. Это предприятие казалось ему во всех смыслах богоугодным.

Еще он предполагал, что, подняв целину и ее засеяв, крестьяне в первый же год начнут обживаться на новом месте, рыть колодцы, ставить избы и храмы, а то, что в итоге построится, и будет градом Божьим на земле.

Мать и после лагеря при всяком удобном случае подводит меня к мысли, что, если бы Николай Васильевич в свое время завершил поэму, нам бы не пришлось пройти через то, что и врагу не пожелаешь. Так что мне всегда было трудно это не перенять, не думать, забыть, что кто-то, скорее всего, именно я, обязан закончить прерванную на середине работу.

Считая нашим семейным предназначением дописать «Мертвые души», мама с детства говорила мне: «Ад» написан, «Чистилище» было написано, и от него осталось несколько глав, в их числе и финальные, хотя трудно сказать, тот ли это вариант, что устраивал самого Николая Васильевича. Но жизнь, объясняла мне она, сделается невозможна, если мы смиримся, что в ней есть лишь ад, в лучшем случае чистилище, что мы так греховны, что даже самые праведные из нас не могут рассчитывать на иное.

Мать тогда верила, что шанс на выздоровление не потерян (первая часть «Мертвых душ» — это болезнь), но путь предстоит долгий, тяжелый, и без проводника его не пройти. Больше того, до конца его не пройти и с провожатым, если впереди на самой линии горизонта мы однажды не увидим парящий над землей, снаружи и изнутри весь переполненный светом Небесный Иерусалим. Без этого и не только слабые скоро изверятся, решат, что идут неправильно. То есть каждый должен знать, что град, в котором все мы совокупно и без изъятия обретем спасение, есть, что не зря милость Господня не оставляла нас даже в самых страшных обстоятельствах. Гоголь, несомненно, был прав, когда этот наш путь к Богу начинал с ада, считал, что никакой другой дорогой, кроме как через ад, к Раю не выйти. В первой части «Мертвых душ» мы спускаемся в самое жерло дьявольской воронки, на нас столько грехов, они так тяжелы, что тянут и тянут вниз. Зло засасывает нас, и, сколько ни рыскай руками, уцепиться не за что.

Болезнь чересчур запущена, и поначалу никакие лекарства не помогают. Прежде чем думать о спасении, мы должны ужаснуться тому, что творили, навечно и невзирая ни на какие оправдания, откреститься от любого зла. Оно больше не должно быть для нас искушением, соблазном, только чем-то грязным и постыдным, мерзким и подлым. Мы должны перестать понимать, чем же оно могло нас завлечь. Но на это нечего рассчитывать раньше, нежели дойдем до самого дна, до дантовского Коцита, пока не узнаем всего греха и весь его и навсегда проклянем.

И вот, когда мы с ног до головы будем в струпьях и коросте — отметинах, зарубках наших грехов, когда сделаемся так себе отвратительны, что даже не сможем представить Бога, который нас пожалеет, оттого и не станем никому молиться, — мы повернем и без надежды, без упований начнем выбираться из этой бездны. Пойдем к добру, может быть, лишь потому, что спускаться дальше некуда, а остановиться еще страшнее, чем идти. Кто-то, кому мы безразличны, глядя со стороны, наверняка скажет, что наша обратная дорога — точный слепок пути, которым незадолго перед тем мы спускались в ад. Но это чушь; не может быть ничего более непохожего, чем путь во зло и путь к добру. На этой дороге нам всё будет внове, и, чтобы опять не сбиться, не уйти в сторону, ее следует со всей тщательностью описать, расчертить и разметить, поставить верстовые столбы, указать колодцы и места для стоянок, приметные скалы и деревья.

В общем, вторая и третья части «Мертвых душ» нужны, чтобы не плутать. Но, конечно, главным ориентиром, главным свидетельством, что наконец мы идем правильно, будет вера. Шаг за шагом в нас начнет воскресать спасительная надежда на Всевышнего, о Котором прежде мы и думать забыли. Именно вера будет вести нас, поддерживать, когда пойдем над пропастью и тропинка под нами то и дело будет осыпаться, ноги скользить вниз. Но Господь уже не оставит, пусть и по краю карниза, но мы пройдем, не свалимся снова во зло.

Мать говорила, что, почему так получилось, что мы, Гоголи, всё это должны написать, никто сказать не может, даже не знает — не самозванчество ли это. Может быть, мы и ни на что не способны, и Гоголь тоже ничего не мог: как и мы, был обыкновенным самозванцем. Но это не наша печаль. Господь сам укажет — мы или не мы. В любом случае, работа должна быть исполнена на совесть, путь проложен по всем правилам топографической науки, так, чтобы Новый Израиль стал, будто избранный народ на Синае. Народ, впереди которого в столбе огня и дыма идет и ведет его сам Господь.

В «Синопсисе», готовя его для редакции, я это никак не отметил, но вслед за Данте решил свое «Чистилище» разбить на что-то вроде семи кругов. Ничего не педалируя и не подчеркивая в заявке, разделил вторую часть поэмы на семь глав. Каждая — этап Исхода чичиковской души из адской бездны, ее путь к Богу, к Небесному Иерусалиму. И вот, когда я писал еще только начало этого восхождения, оказалось, что, к ужасу адского воинства, за ней, как за пастырем, как за мессией, вождем, Спасителем, устремляются тысячи тысяч других душ, которые давно отчаялись найти дорогу к Господу. Сколько ни пытались выбраться из вездесущего зла, трясина засасывала глубже и глубже. И они приняли, что с грехом не совладать, Господь оставил человека, надеяться больше не на что. А тут, едва услышав о Чичикове, души устремляются за ним, как сыны Иакова за Моисеем.

Раньше они верили только себе, и это привело их в геенну огненную, теперь, будто прежде окруженная армия за полководцем, они всей своей массой идут в прорыв, вон из котла адской бездны. Армия, уже смирившаяся с поражением, уже готовая сдаться, и — вдруг, — стоило затеплиться надежде, разом в неимоверной силе поднявшаяся. Впрочем, в том, что ты получишь, глав не будет. Просто день за днем я буду посылать тебе письма, в каждом — следующий кусок «Синопсиса».

Еще одна вещь, которую стоит сказать. По тому, как я понимаю Чистилище, — это бутыль, и горлышко у нее узкое. Кому-то и через такое удастся выбраться из сосуда греха, другие после неудачных попыток объяснят себе, что антихристов мир не так плох, в нем много разумного. Для человека, сама природа которого с начала и до конца греховна, власть зла естественна и оправданна. Вообще страхи перед сатаной преувеличены. А вот чего действительно следует бояться — это хаоса между двумя режимами.

Как это видно из Откровения Иоанна Богослова, Господу, даже если Он и победит, в наследство достанутся дымящиеся развалины. Решив, что человеку с его грехами в Раю делать нечего, шапка не по Сеньке, мы перестаем противиться злу. Как и в четвертой и десятой песнях дантовского «Чистилища», у меня в «Синопсисе» будут два таких исключительно опасных места: перед ними одни спасуют и повернут обратно, другие, хоть и пойдут дальше, за каждый сделанный шаг сотни раз проклянут Чичикова. Бог не простит ни этого страха, ни этих проклятий. Первое — тропа между сжатых скал и опоясывающий гору уступ (четвертая песнь), на который и полступни не поставишь. Второе — безлюдная тропа над бездной (десятая песнь). Она и раньше была неширока, а сейчас — все мы знаем, что такое дом из песка, — осыпается при каждом шаге.

Скала — это европейская революция 1848 года. Как раз после нее путь Павла Ивановича Чичикова и путь того, с кого я его писал, начнут расходиться. Первый звонок будет раньше, о нем речь тоже пойдет, а здесь, году примерно в сорок девятом — пятидесятом, разрыв сделается явным. Не протиснувшись в это горлышко, многие объявят во всеуслышание, что раскаиваются, и, принеся фараону повинную, возвратятся в Египет. Народ Чичикова тогда поредеет, но дух оставшихся верными окрепнет. Революция — тесные врата, она как жизнь в пустыне; те, кто к ней привыкнет и приспособится, станут свободными людьми. Впрочем, скитаться придется еще долго. Второе узкое место — польское восстание 1863 года. Шестьдесят третий год для России то же, что для семени Иакова стоянка в пустыне Фаран. Народ Божий тогда испугался филистимлян и не послушался Господа. Вместо того чтобы сразу идти в Землю Обетованную, остался кочевать в Заиорданье. До спасения был шаг, а он ходил и ходил вокруг.

Я неточно выразился и ввел тебя в заблуждение. Беловика заявки, фактически «Синопсиса», с подробной канвой событий, второй (Чистилище) и третьей (Рай) частей «Мертвых душ» у меня нет, его изъяли при аресте. Но суть того, что было, восстановлю без труда, тем более что выписки кое-какие сохранились. Я тогда считал, что не только выстроилась фабула, но и фактуры (в первую очередь путевых заметок) более чем достаточно. Если издательство одобрит заявку, я буду готов начать работу немедленно. Дядя Артемий, заранее хочу предупредить, объем такой, что уложусь хорошо, если дней в десять. В общем, не ропщи и по возможности будь снисходителен. Если одолеешь, дотянешь до конца и отзовешься, буду очень признателен. Всё-таки прошло пятнадцать лет, за это время много чего в моей жизни случилось, как одно ляжет на другое, не знаю.

Даже представлять странно, что я не сижу в «Кедрачах», а заключил договор с Гослитом и тихо-мирно пишу поэму. Конечно, к «Мертвым душам» я уже не вернусь, и всё же, чтобы с самим собой разобраться, мне было бы важно одни двадцать лет склеить с другими пятнадцатью. «Синопсис» попал как раз на разрыв, а сейчас я думаю, что что-то он мог бы и зарастить. Прежде собственно заявки несколько замечаний.

Уверен, ты будешь удивлен, в какую сторону я думал повернуть поэму. Хотя без твоего влияния на это поле я бы не забрел. Два письма о Гоголе и малороссийском епископате, о его роли в русском расколе произвели на меня чрезвычайное впечатление. В «Синопсисе» я использовал их в хвост и в гриву. Частью, так или иначе, цитировал, в других случаях держал в загашнике, но как кукиш в кармане всегда имел при себе. Я тогда пошел в библиотеку и стал одну за другой брать книги по старообрядчеству, без порядка и плана читал про поповцев и про беспоповцев, то, что писал протопоп Аввакум и что дьякон Феодор, когда оба сидели в соседних ямах в Пустозерске и там, в этих ямах, не сойдясь в истолковании «Поклоняемся Троице Трисущной Единой», травили друг друга, пока их обоих не сожгли на костре.

Написанную ритмическими стихами поэму Феодора «О познании антихристовой прелести» я и по сей день помню целыми кусками. Я читал братьев Денисовых и их врага Феофана Прокоповича, читал митрополита Филарета и разные выпуски «Переписки раскольничьих деятелей», книги Мельникова «Исторические очерки поповщины», Субботина «История белокриницкой иерархии» и его же «Раскол как орудие враждебных России партий», но сильнее прочих поразил Липранди. Чем-то он мне напомнил другого грека, хорошо тебе известного Паисия Лигарида, вбившего клин в русскую церковь. Человек редкого ума и ничуть не меньшей беспринципности, этот Липранди вроде бы относился к староверам неплохо, как и Мельников с Надеждиным (считал их наличие «ценнейшей, сильнейшей особенностью великорусов»), но это не помешало ему по-чекистски изящно посадить на двадцать лет в страшный Алексеевский равелин настоятеля староверческого Белокриницкого монастыря Геронтия Левонова. Оттуда, и то не на свободу, в другое место заключения, его перевели лишь перед самой кончиной.

Этот Геронтий — позже Липранди написал о нем целую книгу — как пастырь путешествовал по России вместе с иноком Абрамом (в миру Дионисием Ушаковым). Выдавали они себя за купцов, впрочем, того, что оба староверы, ни Геронтий, ни Ушаков не скрывали. Когда их арестовали, тот и тот держались твердо, Геронтий даже взял верх в богословском диспуте с сослуживцем Липранди, выпускником Богословской академии Надеждиным. Два месяца Липранди заходил и с одной стороны, и с другой, но без толку, а потом расколол точно так же, как следователь моего сокамерника — игумена одного из Оптинских монастырей, к тому времени давно подпольного, — архимандрита Андроника.

Как известно, главное в допросном деле — внезапность. Сначала Липранди долго уверял Дионисия, что Геронтий во всем сознался, убеждал и его больше не запираться. Когда Геронтия привели на очную ставку, всё это повторил, а затем этак спокойно прибавил: «Что же ты не подойдешь на благословение?». Абрам, растерявшись, повалился в ноги к архимандриту. Тот благословил его, поднял, и оба, понимая, что это конец, залились слезами. Многое помогли мне понять «Былое и думы» Герцена, «Русское дело» другого революционера-анархиста Бакунина, но особенно близкий сотрудник Герцена Кельсиев. Потом и с Герценом, и с революцией он порвал, вернулся в Россию и здесь печатался только в изданиях крайне консервативного склада.

Его «Исповедь» — книга на редкость занятная и полезная. Когда-то давно, в десять — двадцать лет русской жизни вместился страшный перепад. Еще помня о радостных, переполненных надеждой боголюбцах, не сомневавшихся, что скоро вся Россия от мала до велика будет благоговейно предстоять перед великой тайной пресуществления святых даров, именно с этого, с того, что «Новый Израиль» со всей силой веры причастится телу Христову, и начнется вечное царство Божие на новой Святой Земле — в Третьем и наконец последнем Риме, мы пришли к отчаянному убеждению, что антихрист уже захватил весь мир. Что он подчинил себе и Святую Русь, царствует здесь, принимая обличье одного Романова за другим. Что, как царство, сделалась безблагодатна и церковь. Пустышка — все ее таинства и богослужения. Конечно, по форме они вроде бы почти не отличаются от прежних, но это лишь видимость, кажимость, ни Христа, ни добра, ни правды в них больше нет, церковь тоже под властью антихриста.

Напряжение веры, что родилось между этими двумя полюсами, было таким, что как нож вспороло даже представления, которые раньше числились незыблемыми. В частности, невозможность для человека, какие бы страдания ни выпали на его долю, наложить на себя руки. Потому что всё это испытания, и они попущены Господом, это твоя чаша зла, и она еще не выпита до конца, твоя ноша, сбросить ее, отказаться нести дальше — то же, что отказаться от самого Господа. Но когда (еще при Алексее Михайловиче) за совращение и раскол стали казнить, когда за требы, совершаемые священниками, не отступившими от старой веры, за причастие и крещение стали убивать, в лучшем случае ссылать в Сибирь (позже, при Петре I, отправляли на галеры, урезали несчастным языки, вырывали ноздри, били их кнутом, потом, при Елизавете, едва гонения ослабли, бессчетное число староверов потянулись из-за Урала обратно, они шли или их несли, безъязыких и без ноздрей, с ногами, перетертыми цепями, и руками, изувеченными во время пыток, сломанными спинами), далеко не самый радикальный из раскольничьих учителей протопоп Аввакум стал приветствовать гари, в которых староверы тысячами, вместе с женами и детьми, сжигали себя, не желая жить под властью антихриста. Одобряя самосожженцев, он писал: «Русачки же миленькия не так! — во огнь лезет, а благоверия не предает…», а еще раньше: «Добро почитати сожженных за правоверие отец и братий наших» — и дальше: «В место образная их не поставляем, дондеже Бог коего прославит… а до тех (времен) сожженных кости держим в честном месте, кажение и целование приносим пострадавшим за Христа Спаса».

И почти что уже в наше время Аввакуму вторил вполне светский Кельсиев: «Раскольничество делает честь русскому народу, доказывая, что… каждая умная мужицкая голова сама хочет проверить догматы веры, сама помышляет о истине — что русский человек сам, один-одинехонек, на свой салтык и свою ответственность правды ищет, а какую найдет, по той и пойдет, не пугаясь ни костра, ни пещеры с заваленным выходом, ни оскопления, ни даже человеческих жертв и людоедства…» И другие вещи удивляют меня по сей день. Например, возможно, ты обращал внимание — когда читаешь о староверах, это как на ладони, — что любая попытка не меняться, когда мир вокруг тебя на всех парах куда-то спешит, запускает страшный по интенсивности, главное — неостановимый механизм мутаций. Какое-то совершенно революционное правосознание. Так и жесткое следование логической формуле — мир есть абсолютное зло, потому его законам подчиняться не следует, — сделало веру скачущей во весь опор. Путь, который прошли разные старообрядческие толки за двести — двести пятьдесят лет, будто проделан на тройке, которая несется сама по себе без кучера — он где-то свалился с облучка — и вот она скачет, скачет под гору, и некому ее остановить.

Да и кого держать, кто кого гонит, тащит в пропасть: кони экипаж или теперь уже сам экипаж несчастную упряжь? Понимание мира как бесконечного и безысходного зла, которое нельзя ни исправить, ни простить, оставляло для праведности последнюю надежду — Апокалипсис, Страшный Суд. Люди, исповедующие такую веру, ждут Божьего суда без трепета, они как бы всегда к нему готовы, больше того, не сомневаются, что живут на его пороге. Они молят о конце времен как об избавлении, ловят любые мало-мальски верные известия о Спасителе и ищут их и в книгах, и в жизни. Что, наверное, самое поразительное — готовность этой веры пойти на всё, только бы приблизить второе пришествие Христа и его схватку с дьявольским воинством, переполняет ее последователей кипящей энергией, благодаря чему, пока суд да дело, они и в обычной, мирской жизни не знают себе равных.

Готовься, это может быть и сотня страниц. Причем тогда для заявки я по необходимости всё отделывал, строил и приводил в систему, сейчас же пишу, как помню.

Ты просил описать мои трудовые будни, это несложно, скрывать, в общем, нечего. За ближайшие десять дней мне надо разбить главную клумбу города, как я говорил, перед зданием горсовета. Я уже и так запоздал, а лето в здешних местах короткое, могу вообще не успеть. Пока сделан лишь план, где и что буду сажать. Как на старых московских картах, разноцветные кольца и радиусы. У каждого цветка свой норов, свой режим питания, поэтому смесь из органики и минеральных удобрений для каждого сектора придется делать под заказ. И со сроками надо подгадать, чтобы распустились не одновременно, чтобы одни уже отгуляли свое, отцвели и осыпались, а другие только выбрасывают бутоны.

За ближайшие три дня мне надо всё вскопать, на том месте, где разобью клумбу, сформовать небольшой пологий холм, затем разрыхлить, измельчить и просеять землю. На участке, который отведен, много неинтересных булыжников, обыграть их вряд ли удастся, придется убирать. Почва там тоже бедная, плохой суглинок, подзола и того кот наплакал. Самарские и сибирские черноземы вспоминаю как сладкий сон. Впрочем, мой бывший лагерный начальник, ныне главный городской коммунальный человек, обещал, что в беде не бросит. Я уже заказал борт хорошего перепревшего навоза и по два борта песка и опилок. Землю надо сделать легче, дать клубенькам продых. Начальник сказал, что они сами и польют клумбу из водовозной машины. Цветами буду заниматься утром и днем, а вечера зарезервированы под поэму.

Работа идет по плану. Сегодня вскопал землю, а это немало — клумба предполагается большая. Площадь, наверное, сотки три. Главное, сплошь глина — тяжелая, липнет к лопате.

Теперь о поэме. Действующие лица. В смысле героев я, во всяком случае, поначалу предполагал идти за Николаем Васильевичем, но думал, что Муразов и Чичиков встретятся и коротко сойдутся уже в первых двух главах «Чистилища». Судьба сведет их случайно, на обеде у одного из губернских столпов общества, но Муразов с его знанием людей сразу оценит Павла Ивановича и постепенно начнет привлекать его к себе. Чичиков с первой минуты глядит на него с обожанием, миллионы, которые заработал Муразов, причем, в сущности, нигде не нарушая закона, его связи при дворе — вся губерния полна слухами, что у него общие дела с Бенкендорфом, что и по сию пору он время от времени выполняет разные деликатные поручения правительства, в том числе на Балканах, в Турции — там его деньги и связи помогают добиться успехов, которые и не снились дипломатам; говорят, что он даже представлен особе государя-императора, который дважды очень милостиво с ним говорил, — всё это не может не вызывать у Чичикова восторга. Быть близким такому человеку кажется ему верхом благоволения судьбы. Между тем, не выходя из своих старых торговых предприятий, наоборот, заводя новые фабрики и мануфактуры, Муразов с каждым годом всё бо́льшие деньги жертвует на строительство храмов, на его средства основываются приюты для вдов и сирот, странноприимные дома, госпитали для больных и увечных.

Муразов единоверец, но родом он из уважаемой староверческой семьи, большая часть которой до сих пор в беспоповстве и связана с Преображенским кладбищем. Сам он перешел в единоверие еще двадцать лет назад. Отчасти потому, что иначе со многими высокопоставленными людьми было бы трудно вести дела, при дворе на беспоповцев смотрели косо, но в не меньшей степени по той причине, что видел, что со времен государыни Екатерины отношение к расколу в России поменялось, — одни законы смягчены, прочие, хоть и остались без изменений, как бы забыты. И вот Муразов сумел убедить себя, что единоверчество и вправду путь, идя которым обе ветви русской церкви однажды сойдутся в одно. Дорога, может, и не прямая, но другой никто не предлагает, и в утешение добавлял, что разделившееся Царство не устоит — раскол на благо только антихристу. В общем, он дает деньги и на единоверческие храмы, и на синодальные, по-прежнему щедро жертвует на нужды Преображенской общины.

Как и у Николая Васильевича в сохранившихся главах, Муразову очень нравится Хлобуев; когда Чичиков удивляется, чем этот бессмысленный человек мог так прийтись ему по душе, он говорит, что Хлобуев живет, будто птица Небесная: не пашет и не сеет, а Господь его кормит. Он любит играться с хлобуевскими детьми (беспоповцы любые отношения с женщиной считают за блуд, оттого своих у Муразова нет), дарит им дорогие игрушки, девочкам — фарфоровые куклы немецкой работы, мальчикам — привезенные из Англии макеты пароходов и паровозов. Некоторые даже с заводом, они плавают, катят по рельсам. По его совету Хлобуев начинает ездить по стране, собирая деньги на строительство нового храма в честь Покрова Богородицы. Именины Муразова приходятся как раз на Покров день, и он считает Матерь Божию своей хранительницей.

Большую часть потребных сумм дает сам Муразов, частью напрямую, но в основном через третьих лиц, чтобы у Хлобуева не было впечатления, что это его занятие — чистой воды фикция. Так как человек он разлапистый, во всех смыслах не слишком умелый, кроме того, мот и не дурак выпить, по просьбе Муразова в поездках его везде сопровождает положительный, экономный Чичиков. Павел Иванович договаривается с подрядчиками, которые строят храм, с артелями художников и иконописцев, которые будут его потом украшать, но главное, он решает бесконечные вопросы с чиновниками, которые, будто не видя, что дело богоугодное, норовят выдоить их до последней капли.

Пока Хлобуев с Павлом Ивановичем, Муразов спокоен. Понимая, что лишил Чичикова всякой возможности приумножить собственное достояние, он берет те небольшие деньги, что остались у Павла Ивановича после неудач первого тома, и пускает их в оборот. Как у Мидаса, всё, к чему прикасается Муразов, делается золотом, и капитал Чичикова быстро растет. Ни о каких благодарностях Муразов и слышать не хочет. Между ними будто само собой устанавливается, что, как и Хлобуев, Павел Иванович занимается богоугодными делами, а деньги, которых с каждым годом становится больше, просто милость Господня. Конечно, время от времени случаются и поручения Муразова, связанные с коммерческими интересами, но это как бы попутно: коли Чичиков так и так едет в Астрахань, Самару или, например, Петербург, заодно он выполняет и то, что просит Муразов. Впрочем, Чичиков помнит, что, пусть его доля невелика, иногда ее и под мелкоскопом не разглядишь, по воле Муразова, он, Павел Иванович, в его предприятиях компаньон, законный пайщик.

Чичиков по-прежнему, как любил и любит, беспрерывно колесит по стране. Ездит и на Дунай, и на Дон, и на Волгу — Верхнюю и Нижнюю. Муразов уже мало связан с питейными домами и винными откупами, всё больше с хлебом, который баржами возит со Средней Волги, икрой, рыбой с уральских и астраханских промыслов. Другие интересы у него на Верхней Волге. Здесь почти каждый год он открывает новую хлопчатобумажную фабрику или красильню. Контрагенты Муразова — сплошь староверы. Многие, подобно ему, давно перешли в единоверие, среди остальных есть и поповцы, и беспоповцы. И те и те люди истово верующие.

Нельзя сказать, что раньше Чичиков ничего о староверах не знал: первоначальный капитал, как известно, он сколотил на таможне, помогая староверам с реки Ветки контрабандой перевозить через границу парижские и лионские ткани. (Еще при царевне Софье, спасаясь от гонений, десятки тысяч их перебрались в Польшу и расселились здесь на землях панов Халецкого и Красильского.) Но тогда Чичиков смотрел на староверов просто как на свое хоть и скромное, но доходное поместье, что же до веры — ничего, кроме дикости, фанатизма, в ней не видел, оттого меры правительства против раскольников казались ему разумными, главное, вполне мягкими.

И сейчас то, что происходит в нем, начинается не с веры. Он видит, как староверы заключают миллионные сделки, при этом никто и не вспомнит о гербовой бумаге, о канцеляриях и поручителях, люди верят друг другу на слово, и оно надежнее любых официальных договоров. Что его могут обмануть, никому и в голову не приходит. Сам Чичиков — человек чиновный, все низшие канцелярские ступени он прошел шаг за шагом, и его поражает, что такое вообще может существовать в России. Но это есть, причем отлично работает, и он, снова и снова в этом убеждаясь, всякий раз приходит в восторг.

Возвращаясь в Петербург, Павел Иванович останавливается у Муразова. По вечерам за чаем они подолгу беседуют о делах и просто о жизни. Муразов не скрывает, что относится к Чичикову с симпатией. Он хвалит его уравновешенный характер, его энергию и предприимчивость. Чичиков напоминает Муразову его самого в молодости. Конечно, он видит, что развитие Павла Ивановича шло уродливо, до недавних пор он был обыкновенным жуликом, однако, хорошо к нему относясь, убеждает себя, что в нынешнее время, если ты гол как сокол, без шаромыжничества не проживешь. Иногда он понимает, что смотрит на Павла Ивановича уж в чересчур идеальном свете, но, в общем, склоняется, что выводы делать рано.

Предметы, о которых они говорят, разные, но сейчас, узнав людей, с которыми Муразов ведет дела, Чичиков начинает интересоваться и всем, что касается раскола. Муразов охотно рассказывает об Аввакуме и братьях Денисовых, о Выге, Ветке и нынешних монастырях на Иргизе. Он разъясняет Чичикову суть расхождений старообрядческих толков и согласий поповцев с беспоповцами, но и не только. Сам давно единоверец, о расколоучителях Муразов говорит с преклонением, хотя, упаси Господи, ни в чем Павла Ивановича не агитирует. На Чичикова эти рассказы действуют.

Тогда как раз начинается новая полоса гонений на староверов. Больше прочего ценя порядок и стабильность, Николай I несколько лет колебался, не мог решить, то ли ему и дальше вести себя с раскольниками мягко, как завела еще бабка, императрица Екатерина, а отец император Павел и брат император Александр неуклонно продолжали, то ли пришло время суровости. На последнем, ссылаясь на то, что раскольники усилились, чрезмерно размножились и, если у империи в будущем случатся затруднения, могут выступить на стороне ее врагов, настаивают митрополит Московский Филарет и два Голицыных — московский генерал-губернатор и недавно назначенный саратовский. Они также настраивают императора против раскольников, как когда-то фараона его советники — против евреев.

Впрочем, Николая пугает не число раскольников — по некоторым данным, оно уже превышает четверть населения империи, важнейшие для государства области, такие как Поморье и Верхняя Волга, горно-заводской Урал и казачьи земли от Яика до Кубани и Дона, сплошь заселены староверами — и не их деньги, а то, что, как пишет Филарет, раскольники сформировались в особую в государстве сферу, в которой над иерархическим господствует демократическое начало. Его же убеждение, что священник, ушедший в раскол, есть нарушитель присяги императору. Под влиянием этой партии Николай склоняется к мысли, что старообрядчество есть явление не церковно-обрядовое, а политическое и антигосударственное.

Начинается разорение и закрытие монастырей в крупнейшем старообрядческом центре на Иргизе. Священники, ушедшие в раскол, насильно возвращаются под юрисдикцию Синода. Детей, которые воспитывались при Преображенской и Рогожской общинах, если им от трех лет до двенадцати, переводят в казенный воспитательный дом, всех старше забривают в кантонисты. На исходе царствования Николай распускает Преображенскую и Рогожскую старообрядческие общины в Москве и Волковскую в Петербурге. Тогда же указом все браки беспоповцев, заключенные вне церкви, объявляются недействительными, а дети, что в них прижиты, незаконнорожденными. Мысль, что революция вообще везде и всегда дело рук незаконнорожденных детей, что ее правда — именно их правота, я предполагал сделать несущей, центральной во второй, а может быть, и в третьей частях «Мертвых душ».

Сегодня рыхлил и измельчал землю. После обеда просеял ее через сетку. Булыжника целый борт. Что касается «Синопсиса», продолжаю, где прервал. Для Муразова и тех, кто ему близок, новые законы — страшный удар. Их надежды, что обе веры прорастут одна другую и никоновский разлом сойдет на нет, рушатся. Однако порвать с единоверием Муразов не решается. Чичиков знает: вожди Преображенского и Рогожского согласий пытаются его убедить, что другого пути нет, необходимо выйти из подчинения Синода и восстановить древлеправославную иерархию, он как будто соглашается, но говорит, что принять участие в этом деле пока не готов.

Меняются и разговоры, которые он ведет с Чичиковым. Тон прежний, ласковый, внимательный, но о гонениях нет и речи. Подслушивать некому, просто Муразов боится параллелей с нынешним временем. Раньше он рассказывал, что староверы думали на Петра, что он антихрист и все Романовы — дьявольское семя, рассказывал, как староверы мучились без святых даров, не имея возможности ни причаститься, ни вступить в брак и оставить потомство. Передать свое дело дальше. Оттого многие в конце концов и перешли в единоверие. Рассказывал, что в разгар гонений обезлюдевали целые области: спасаясь от антихристовой власти, староверы тысячами бежали куда глаза глядят, а те, кто не имел сил подняться, во Славу Христа вместе с семейством сжигали себя на гарях.

В Польше, Австро-Венгрии, Турции, говорил Муразов, и сейчас живет не меньше миллиона беглецов. Подобных предметов они больше не касаются, но, в общем, в этом и нет нужды. В самом Павле Ивановиче начинается работа. Она трудна, уж больно нова и незнакома дорога. Дело в том, что сам Чичиков ни с чем подобным этим гонениям не знаком, чаша сия его миновала. Он и окрест себя похожего не упомнит. С другой стороны, новичку многое яснее, нет лишних самообманов, упований на лучшее, что и куда идет, видно хорошо. Всё же, как бы четок ни был расклад, своим для людей, которые за эту правду приняли муки, не стать. У Чичикова уйдет три года, чтобы внутрь себя принять грехи мира, день и ночь быть ими преследуемым, в итоге же совладать со злом.

После искуса он даже внешне сделается другим. Располагающая упитанность, гладкость фигуры и лица, которые с удовольствием описывал Николай Васильевич, как и фраки цвета наваринского дыму с пламенем — его любимого, — уйдут невозвратно. Он изменится так сильно, что никто из прежних знакомых его уже не признает. Но об этом позже. Первое время по возвращении Чичиков, как и раньше, будет нянчиться с Хлобуевым, но скоро Муразов поймет, что ему это в тягость, и подберет для своего протеже другого компаньона. Потом без ссор, споров и объяснений Павел Иванович и вовсе уйдет из муразовского дома. Похоже, что с ним происходит, для Муразова давно не тайна, во всяком случае, относится он к Чичикову со всё большим сочувствием. В общем, простятся они нежно, и дальше два года Муразов о его жизни ничего знать не будет.

Между тем собственные муразовские дела идут обычным чередом. Он, как и раньше, щедро жертвует деньги на богоугодные заведения; храм в честь Покрова Богородицы, высокий, красивый, в его родовом пошехонском селе Ставрово постепенно достраивается, скоро уже будут ставить купола. По-прежнему на попечении Муразова хлобуевское семейство, к которому он сильно привязался, в сущности, считает за свое. Всё это Чичиков и застанет, когда в тридцать первом году опять объявится в его доме.

Нельзя сказать, чтобы Муразов не догадывался, как Чичиков прожил эти два года. В период гонений новые люди попадают к староверам нечасто. Тем более такие, как Чичиков — потомственный дворянин, вдобавок человек незаурядный; хотя он и недавно прибился к их стаду, уже известно, что Павел Иванович изрядно начитан в Священном Писании. Никаких справок Муразов не наводит, да и самого Чичикова не расспрашивает, однако его контрагенты из рогожцев то в одном разговоре, то в другом часто поминают некоего Павла Ивановича Чичикова, теперь инока Павла, который проходил послушание в Покровском монастыре в Стародубье и очень там мучился. Бесы одолевали его так сильно, что по указанию игумена кто-то из монахов, чтобы и на минуту не оставлять послушника один на один с нечистой силой, обязательно дежурил в его келье. Сменяя друг друга, они с восхода солнца и до его заката и с заката до восхода молились вместе с Чичиковым, прося Спасителя помочь их собрату противостоять соблазнам.

Не секрет, что такое долгое, злобное упорство бесов, пусть и нечасто, но случается, и монастырские старцы, за свою жизнь много чего повидавшие, когда Чичиков их спрашивал, почему послушничество дается ему столь тяжело, отвечали, что по многим причинам. Главная же, что бесы держали его душу за территорию, твердо отторгнутую от Христа, по поводу которой Спаситель смирился, что ее уже не вернешь, и так доверяли Чичикову, что сделали его как бы одним из своего племени.

Именно доверенным лицом зла, его законным эмиссаром он год за годом ездил по другим помещикам и скупал у них души почивших в бозе. Делался владельцем душ, которые думали, что навечно покинули юдоль страданий, срок испытаний кончился, теперь Господь возьмет их под свое крыло. И вдруг, как чертик из табакерки, появляется Чичиков и объясняет, что нет, чаша сия не испита. Раз они, как и раньше, платят подати императору, для нечистого они по-прежнему души живые. Но сейчас, когда антихрист увидел, что Чичиков, которого он считал за свое владение, своим раз и навсегда, силится встать на дорогу, ведущую прочь из адской бездны, он потерял голову. И есть от чего. Дело не просто в том, что такие грешники, как Чичиков, больше других имеют нужду во спасении, и не в том, что о такой душе, как чичиковская, на Небесах будет больше радости, чем о сотне душ праведников; речь далеко не об одной душе, хотя и ее спасти немыслимо трудно. Когда подобные Чичикову вспоминают о Спасителе, это значит, что весь мир готов отвернуться от зла. Это верное свидетельство, что царство антихриста, будто из прочнейших камней выстроенное из наших грехов, зашаталось, пошло трещинами, и день, когда оно падет, близок. Компаньоны Муразова подтверждали, что после долгой борьбы Чичикову удалось превозмочь бесов. Большую часть он так примучил, что они и сами были рады от него бежать, но Чичиков отпускал их от себя не раньше, чем с каждого именем его верховного начальника брал клятву, что он не только его келью, но и весь Покровский монастырь до скончания века будет обходить стороной.

Когда старцы убедились, что над бесами одержана решительная виктория и Спаситель прочно утвердился в чичиковской душе, они благословили его принять иноческий постриг в последнем, еще не закрытом монастыре на Иргизе — Верхне-Спасо-Преображенском. Еще Муразов слышал, что благодаря этому торжеству над злом, а не только одной начитанности влиятельные руководители Рогожского кладбища теперь очень прислушиваются ко всему, что говорит Павел Иванович. Чичиков же — ныне инок Павел — неотступно их убеждает, что как раз сейчас, в пору гонений, следует взяться за восстановление древлеправославной иерархии. Что единоверие — самое настоящее двоеверие: староверам брать священников из Синода всё равно как Моисею звать служить при скинии Завета жрецов языческого Озириса. Необходимо как можно скорее освятить миро для Святых даров, помазать настоящих священников и восстановить в храмах правильное богослужение. Если в мир не вернутся таинства Господни — крещение, причастие, если не будет освящено браком сожительство мужчины и женщины и они продолжат плодить выблядков, Русская земля так и останется под антихристом. Господь и попустил гонения, чтобы мы поняли: медлить нельзя. Когда кто-то из собеседников сомневался, что Новая Святая земля — давно удел одного антихриста, инок Павел ссылался на разорение Иргиза и на свои поездки вместе с Хлобуевым. Рассказывал, что чиновники, едва заслышав, что дело их богоугодное, другого интереса, кроме как спасти души, они за собой не знают, буквально сатанели. Каждый считал за честь ободрать их как липку. Если ничего не поменять, говорил инок Павел, Земля Обетованная к Спасителю уже не вернется, навечно останется Египтом, землей греха и рабства. И в общем, говорили Муразову, пусть и не сразу, но рогожцы с ним согласились, приняли, что другого пути нет.

Дядя Артемий, понимаю, ты кипишь, если добрался до настоящей страницы, прямо места себе не находишь, не зная, как меня остановить. Потому что Николай Васильевич подобное продолжение поэмы никогда бы не принял, наоборот, открестился бы от него, как от дьявольского наваждения. Сама мысль, что Чичиков может стать не православным — староверческим монахом и русское царство счесть за антихристово; сверх всякой меры почитаемого им императора Николая I за антихристово семя, а его сына и наследника, будущего императора Александра II, воспитателем которого он надеялся стать, антихристовым отродьем, — показалась бы ему кощунством. И вот ты думаешь, что обязан меня предостеречь, раз и навсегда удержать от такого рода кульбитов и фортелей, иначе Николай Васильевич оттуда, где он сейчас находится, не задумываясь, меня проклянет.

Я не спорю, ты во многом, а может быть, и во всем прав, но выслушай и мои доводы. Оба мы знаем, что Гоголь думал о том, что в середине или конце третьей части поэмы Чичиков примет иноческий постриг, об этом пишут несколько его корреспондентов, но, естественно, речь идет об обычном синодальном монастыре. Мы знаем также, как Гоголь и тот круг, частью которого он был, относился к раскольникам. Дворянство было сословием, в сущности, полуатеистическим, ко всей допетровской истории безразличным. Раскол представлялся ему осколком Средневековья, который неведомым образом уцелел, дожил до их времени. Как позже и для Островского, для Гоголя это было «темное царство». Пространство презираемое, отчасти враждебное, вдобавок, в отличие от Островского, еще и не шибко любопытное. Мир недобрых страстей, диких суеверий и разгула, вместе с тем — какого-то гомерического плутовства и такого же, ни с чем не сообразного скопидомства.

Мы знаем, что славянофилы, перенявшие у Гоголя его взгляды на церковь и государство, одно время интересовались расколом, даже устраивали со староверами диспуты об обрядах и вере, но и для них правота синодальной церкви была вне сомнений и компромиссов. Оттого они, в общем и целом, поддержали новые законы и ограничения, которые правительство стало вводить против раскольников. Это на одной чаше весов. С другой стороны, прими во внимание (перечисляю безо всякого строя и лада): барон Гакстгаузен, чья работа о крестьянской общине сделалась фундаментом славянофильских построений об «особом русском пути», основывался в первую очередь на исследовании староверческих общин Преображенского и Рогожского кладбищ и на знаке равенства, который он ставил между ними и сельскими общинами; мнение Герцена, что «у славянофилов и раскольников общие корни», они — в юдаистическом понятии о превосходстве племени и аристократическом притязании на чистоту крови, «что по духу все раскольники суть славянофилы»; о сходстве, едва ли не тождестве славянофилов и староверов в понимании предназначения России (и те и те взяли его из «Повести о Белом клобуке»). Согласись, что есть много общего в выступлениях Хомякова против возникшего при Алексее Михайловиче и с тех пор лишь укрепившегося убеждения, что русский царь — глава церкви: он писал, что ее главой может быть только Христос; в его же взглядах на государство как на неизбежное зло и мнением знаменитого расколоучителя Денисова, считавшего империю за силу, подчиненную антихристу, или уж во всяком случае антихристианскую. Так что у не раз помянутого Липранди были основания говорить, что славянофилы суть раскольники, но не в религиозном отношении, а в гражданском.

Хорошего, настоящего компоста в Старице не достать. Что могу, делаю прямо на месте. Снова перекопал землю, она уже с песком, навозом, опилками. Разбил клумбу по секторам. Точно по плану вбил колышки и натянул на них бечеву. На каждый участок тоже, точно по плану, внес свою лепту минеральных удобрений. Все три дня очень тяжелые, домой прихожу вымотанный, если бы не письма тебе — затосковал.

Если вчера как-то оправдался, продолжу. Павла Ивановича Чичикова и внешне, и в прочих отношениях я собирался лепить с известного староверческого инока — тоже Павла, в миру Петра Великодворского. Ты ведь знаешь, что я всегда считал, что, если два разных человека носят одно имя — тем более иноческое, которое выбираешь сам и осознанно, — это не может быть случайным. Конечно, мой Павел и тот не должны были быть один в один; предполагалось, что свой вклад в биографию Павла Ивановича внесет и другой инок — Авраамий (он был верным спутником Павла), вообще я намеревался черпать из многих колодцев.

Начну с того, что настоящий инок Павел, хотя и сыграл главную роль в основании Белокриницкой епархии, так и не принял епископского сана, у меня же Чичиков, когда придет срок, станет епископом Павлом. Еще одно важное уточнение — подлинный Павел и те люди, которые его поддерживали, с течением времени смягчились к империи, перестали считать ее за антихристово царство; в поэме этого не произойдет. Причин расхождения двух Павлов, моего собственного и староверческого, коснусь по ходу дела.

Итак, начнем: два года послушничества в Стародубском Покровском монастыре, изнурительная борьба с бесами не прошли для Чичикова даром. Павла Ивановича из первой части поэмы в иноке Павле узнать нелегко. Староверы отзываются о нем как о человеке «железной воли и тонкого ума» и описывают так: «Роста малосреднего, тонкотелесен яко ангел, легконосим яко един от пернатых; голова его плосковата и довольно обширно-великовата, лицем пригоже бледен, белогорохового зерна цвета, носа мягкость малонависша; волосы на главе темнобурого цвета, густы и довольно длинны. Подбородок же скудоросл и бугро-гречневаго цвета и яко нежным прядевцем жиденько обложен, и едва точию грудей спуск его достигает; глаза темножелтого цвета, быстропронзительны и яркозрачны и яко у птичища строфина неморгливы».

Дальше постепенно раскручивается шпионский роман, действие которого я время от времени буду прерывать новеллами на манер повести о капитане Копейкине. В зачине происходящего — два события. Московский Собор староверов зимы 1831–1832 годов. Руководители Рогожской общины придали ему вид собрания купеческих старшин, и для полиции он так и остался тайной. Роль Чичикова на этом Соборе была весьма велика. Рогожцы, обсудив последние меры правительства по недопущению в раскол беглых священников, согласились с ним, что это скоро и неминуемо приведет к вымиранию староверческого духовенства. Сделает поповцев фактическими беспоповцами и вернет их ко временам подпольной церкви. Не остается иного, как восстановить древлероссийскую иерархию — то есть найти за границей архиерея и основать свой центр, который мог бы поставлять епископов и посвящать в сан священников. И второе — смерть Муразова. Когда было вскрыто его завещание, неожиданно оказалось, что душеприказчиком он назначает Павла Ивановича Чичикова.

В завещании Муразов разделил свое состояние на две примерно равные части. Средства одной предназначались разным богоугодным заведениям, в которых он при жизни принимал участие, вторая же часть передавалась Чичикову, с тем чтобы она тоже была израсходована на богоугодные цели, но уже по усмотрению Павла Ивановича. К удивлению всех, кто хорошо знал Муразова, хлобуевскому семейству была завещана очень незначительная сумма, так что поначалу старший Хлобуев даже думал оспорить завещание, но потом эту мысль оставил.

После Собора староверческий маховик поначалу раскручивался довольно тихо и неуверенно, будто не решался набрать ход. Похоже, кто-то еще надеялся, что политика правительства изменится, что оно само испугается роста крайних направлений в староверчестве, тех же хлыстов, бегунов и пр. Всё же, хоть и не быстро, дело шло. На подыскание подходящего епископа и основание епархии были собраны немалые деньги, вместе с тем, что Чичикову оставил Муразов, этих средств на первое время было вполне достаточно. Для Чичикова приходит пора вернуться к кочевой, страннической жизни, и он рад перемене. Тем более что на этот раз речь идет о совсем других душах.

Первый этап его паломничества — монастыри Иргиза и Стародубья. Павел надеется, что тамошние старцы его поддержат. Особенно важно для Чичикова получить благословение в Покровском монастыре, где он проходил послушание, и в Верхне-Спасо-Преображенском на Иргизе, где принял постриг. В Москву Чичиков и его спутник, инок Авраамий, возвращаются уже с благословением и, обсудив, что делать дальше с одним из самых влиятельных поповцев — дворником Рогожского кладбища Авфонием Кочуевым, соглашаются, что сначала надо ехать в Месопотамию и Персию, где, по упорным слухам, еще жива церковь, никогда не отступавшая от православного благочестия.

Армянские купцы со всей твердостью заверили их, что такая церковь действительно есть, но точно, где ее искать, сказать не могли. Пока же это предприятие — мне лично оно напоминает погоню за десятью сгинувшими коленами Израилевыми — решено вести из Багдада. Чтобы добраться туда, иноки на перекладных сначала едут в Тифлис. Впрочем, первый блин комом: в Закавказском наместничестве их рясы и камилавки вызывают слишком много вопросов, а главное, привлекают внимание полиции. Слава Богу, в Тифлисе живет немало староверов: предупрежденные доброхотами, Чичиков с Авраамием спешно ретируются, возвращаются обратно в Москву. Все, естественно, с бездной разного рода приключений и дорожных историй.

Новая попытка датируется весной 1841 года. Теперь ясно, что ехать, не вызывая пустого любопытства, надо в партикулярном платье и с другими подорожными. На этот раз: один дворянин и чиновник шестого класса Павел Иванович Чичиков, путешествующий по собственной надобности, кроме шинели для дорожных нужд ему пошиты два фрака цвета наваринского дыму с пламенем, второй — купец третьей гильдии Авраамий Ногтев. Другая проблема — паспорта, в первую очередь иностранные. Пытаться добыть их в России опасно, и Чичиков с Авраамием решают ехать в Австро-Венгрию, в Буковину, где тамошние староверы-липоване обещают всяческое содействие. Весной в самый ледоход они ночью перебираются через пограничный Днестр, проводники у них — опытные контрабандисты, и всё сходит благополучно. Дальше уже без особых проблем добираются до Белой Криницы, где находится старинный монастырь липован. Здесь, понимая, что попали в другой мир, боясь сгоряча натворить что-то не то, они будут не спеша разбираться.

На это у Павла и Авраамия уйдет почти четыре года. Монастырская жизнь, размеренная и несуетливая, на пользу делу. Уже через полгода затворничества в Белой Кринице ясно, что лучшего центра для новой иерархии не найдешь. Австрийские власти не меньше российских ценят всякого рода подношения, вдобавок в них больше безразличия, оттого снисходительности. Хорош и народ — вокруг живут два на десять вер, языков: католики, православные, протестанты любых направлений, униаты, и никому до другого нет дела. По-соседски ладят между собой немцы и румыны, хорваты, венгры, поляки и русины. Во-вторых, и для Чичикова неожиданно скоро, вокруг них складывается круг, который не меньше самих староверов ненавидит императора Николая. Дни напролет они готовы слушать, что число старообрядцев за пределами империи, чьи предки или они сами, спасаясь от гонений и казней, бежали из России, превышает три миллиона душ, да и в собственно империи их живет чуть не полтора десятка миллионов; многие староверы богаты и влиятельны, и все поголовно деятельны, предприимчивы.

Не менее важно, что казачество Дона, Терека и Яика в своем большинстве тоже составилось из спасшихся от гонений беглецов, и это военное сословие, патриархальное, привыкшее к невзгодам, по-прежнему предано старой вере, в любой момент готово встать на ее защиту. Оно уже поднималось при Алексее Михайловиче во времена Разина, при императоре Петре во главе с Кондратием Булавиным и при Екатерине II под водительством Пугачева, и каждый раз империи приходилось напрягать все силы, чтобы подавить бунт. Вывод, который из всего этого следовал: русская империя изнутри безнадежно непрочна, вся ее экспансия — паническое бегство от внутренних неурядиц, с которыми она не знает, что делать; не разбирая дороги бегут от нее, и сама она несется, скачет во весь опор, а куда, зачем, никто сказать не может, — казался им сладкой песней.

Однажды, испуганный числом врагов, которых успела нажить Россия, их ненавистью, Чичиков заговорит на сей предмет с Авраамием, но оба сойдутся, что нынешний мир с начала и до конца — антихристов и другие законы в нем не действуют. Сам антихрист и завел стравливать между собой уверовавших во Христа. Спаситель сказал нам, что для Него нет ни эллина, ни иудея, что царство Его не от мира сего, а нечистый соблазняет христиан сотнями тысяч убивать друг друга за новые вавилоны и римы. И пастыри Христовы послушны ему. Прямо на поле брани они благословляют своих духовных чад убивать без сомнений, без жалости и сострадания, убивать больше и больше. Именем Господа заверяют несчастных, что это та жертва, которая Ему угодна. Тут Чичиков рассказывает Авраамию, что по совету старцев он и сам вел ту же политику во время затворничества в келье Покровского монастыря. Иначе, нежели хитростью, с нечистой силой было не справиться. Он тогда натравливал друг на дружку разных бесов, каждому объясняя, что именно тот первый заарканил для Ада его, Чичикова, душу.

Среди тех, кто в дальнейшем особенно деятельно будет им помогать, я собирался написать о Венском дворе. Австро-Венгрия, давно и сверх всякой меры опасавшаяся влияния России на Балканы и на ту часть западного славянства, которая являлась ее подданными, в самое ближайшее время окажет староверам неоценимые услуги. В своем путевом дневнике Чичиков запишет, что в сорок третьем году, приехав в Вену, они в своих манатейках и клобуках произвели там настоящий фурор. Едва на улице он или Авраамий обращался к какому-нибудь бюргеру с вопросом, «со всех сторон толпами собирается народ и, обступив, дивится, аки на какие чудища, потому что такого вида человека, как мы, никто здесь и сроду не виде». Но не это главное. С собой Павел и Авраамий везли прошение липован о разрешении им устроить в Белой Кринице старообрядческий епископат и для этой цели привезти из-за границы епископа. И вот в Вене, как записано в дневнике у Чичикова: «Царь (император Фердинанд) принял нас очень приветливо и сказал, что „по надлежащем рассмотрении, если будет возможно, немедленно удовлетворит нашу просьбу“».

Они получили личную аудиенцию не только у Фердинанда, но и у наследного принца Франца-Карла и фактического регента империи эрцгерцога Людвига. Их пригласили к себе князь Меттерних и министр внутренних дел империи граф Коловрат. Всеми — стоило это, конечно, немереных денег — они были приняты благосклонно, и от каждого получили обещание протекции. Она и в самом деле была оказана. Не прошло и трех месяцев, как им вручили подписанный Фердинандом декрет, дозволяющий привезти из-за границы империи епископа, который мог бы рукополагать, и других епископов, так, чтобы и дальше иерархия не прерывалась. Кроме того, там же, в Вене, Чичиков с Авраамием выправили себе и австрийские заграничные паспорта. Забегая вперед, скажу, что благодарность Чичикова к Фердинанду была так велика, что спустя несколько лет, когда епископ в Белую Криницу будет уже привезен и иерархия восстановится, он напишет в Москву рогожцам, что им всем следует «молиться о самодержавнейшем великом государе, Царе нашем Фердинанде». Спустя несколько лет подобный же успех ждет их и в Париже, где Чичикова и Авраамия в Версальском дворце примет император французов Наполеон III, следом за ним в отеле «Ламбер» — Чарторыйский, а в Лондоне — королева Виктория. Для дальнейшего развития поэмы ничуть не менее важна и другая лондонская встреча — с Александром Ивановичем Герценом. Пока же, возвратившись в Белую Криницу, Чичиков и Авраамий решают возобновить поиски не отступавшей от древлего благочестия церкви, и вновь на Востоке.

С недавно полученными австрийскими паспортами они через Балканы едут сначала в Порту. Болгарские и сербские иерархи привлекают их по многим основаниям, но ни здесь, ни там кандидатов, готовых перейти в старую веру, они не находят. Зато в самой Османской империи их ждут весьма полезные встречи. В Константинополе судьба сведет их с двумя людьми, которые в итоге сыграют в основании Белокриницкой епархии даже бо́льшую роль, чем все королевские и императорские дворы Европы. В первую очередь это Михаил Чайковский — один из видных польских инсургентов 1830 года.

Дядя Артемий, в «Мертвых душах» о Чайковском я предполагал писать с большими изъятиями, но для справки скажу, что он и вправду был человеком незаурядным. Несколько лет спустя — дело было уже перед Крымской войной — Чайковский сумел наладить снабжение черкесов и других горцев оружием, амуницией и провиантом и даже под своим началом собрал им в помощь немалый отряд поляков и венгров, который почти год отчаянно сражался на Кавказе против русских сил. Позже новый кульбит. Принеся повинную, Чайковский возвращается в Россию и здесь, после католичества и мусульманства, еще раз переменяет веру, переходит в православие. Пока же в Оттоманской Турции Чайковский исповедует ислам и под именем Садык-паши имеет в Стамбуле большое влияние.

Второй человек совсем другого рода, но и он тесно связан с Чайковским. Я имею в виду умного, образованного главу казаков-некрасовцев Осипа Гончара. Чайковский, и сделавшись Садык-пашой, ненавидит николаевскую империю, деятельно готовит новое польское восстание, которое, как нам обоим известно, начнется меньше чем через двадцать лет, в январе 1863 года. Чичиков производит на Садык-пашу самое благоприятное впечатление, это видно из опубликованных записок последнего, и он поручает польскому ксендзу в Константинополе Филиппу Пашалыку найти для инока Павла подходящего архиерея. Задача облегчается двумя обстоятельствами (этот кусок пишу телеграфно, потому что завтра много работы и встать придется ни свет ни заря). Во-первых, Чайковскому удается объяснить турецкому визирю всю выгоду, которую извлечет Порта, если староверы сумеют воссоздать свою иерархию. В России тогда возникнет новая сильная партия, и на нее смогут опереться и поляки, и турки, вообще все, кто опасается петербургской империи. В не меньшей степени и другой причиной: турки беспрерывно вмешивались в дела православной церкви, заставляли снимать по разным причинам неугодных им иерархов, в итоге к тому времени, как Чичиков оказался в Константинополе, в городе без места и без паствы жило целых шесть патриархов и двадцать епископов.

Надо сказать, что у Чайковского в этом деле сразу обнаруживается и свой интерес: в разговорах с Чичиковым он много «восхваляет воинственный дух и патриархальную суровость нравов казаков-староверов», которая, по его мнению, заключает в себе «твердый залог восстановления самобытности всего казачества». Чайковский заверил собеседников, что не пожалеет для этого сил, а также не скрыл, что видит будущее казацкое государство ближайшим союзником Речи Посполитой, а себя рассматривает как его главу.

Всего новое путешествие продлится больше двух с половиной лет. Так же, как когда-то в Месопотамии и Персии, только на этот раз западнее, они будут пытаться разыскать церковь, до сего дня в неприкосновенности сохранившую древний обряд.

Сначала их путь лежит через Грецию и Малую Азию. По дороге они надолго останавливаются, иногда месяц, а то и два живут в разных малоазийских монастырях, дальше в сирийских и палестинских. Весну, лето и первую половину осени инок Павел и Авраамий проведут в Иерусалиме, затем через Иудейскую пустыню и Синай пойдут в Египет. Ночуя в тамошних скитах, они стараются и на шаг не уклониться от пути, которым Господь вел евреев из Земли рабства, только на сей раз дорога ведет их в противоположную сторону. Через северный Синай, благополучно обогнув Красное море, в сущности, и не заметив его, они переберутся в Мицраим, где сначала Иосиф, потом и всё семя Иакова прожило почти два века, и отсюда уже прямиком направятся в Каир.

В этом огромном городе, втором Вавилоне, они задержатся почти на три месяца, энергично интересуясь коптской церковью. Будут встречаться с ее священнослужителями и мирянами, но в конце концов, и не зная языка, поймут, что копты, хоть и вправду церковь их из древнейших, отъявленные еретики. Те самые монофизиты, что были осуждены и прокляты еще Халкидонским собором, после чего потеряют к ним интерес. Это — что церкви, сохранившей древний обряд, нигде в мире больше нет — стало для инока Павла самым большим разочарованием с тех пор, как он покинул Россию.

Конечно, за два года до того, еще ездя по Греции, Чичиков и Авраамий убедились, что шатость греков, их готовность склониться то к Риму, то к протестантам — в прошлом. Ныне они прочно держатся традиции и вполне православны. Клир и прихожане набожны, литургия служится с должной торжественностью, и крестят они, как и староверы, полностью погружая младенцев в купель. Всё это произвело на них самое благоприятное впечатление, но Чичиков тогда счел, что, пока они не знают, нет ли на Востоке другой, совсем уж не шаткой православной церкви, думать о греческих иерархах рано. Обоих смущало, что два века назад греки раскололи русскую церковь, сознательно и деятельно уничтожили ее древнее благочестие. Они понимали, как нелегко будет староверам смириться с тем, что именно греку Господь назначил восстановить в России древлюю иерархию.

Теперь в Каире после разрыва с коптами сомнений в этом уже не остается, и инок Павел — реальный, а не Чичиков — как-то разом теряется, перестает понимать Господа. В своем путевом дневнике он описывает, как они с Авраамием уже на обратном пути, стоя у самой воды, долго любуются Нилом, который «господственно разливает свои щедроты и долина которого зеленела произрастаниями и древесами подобно эдемскому саду… Посреди же этой красы на другом берегу виднеется славный город Каир, показывающийся в гордом виде огромных зданий, бесчисленных мечетей и высоких минаретов».

Не знаю, как тебе, дядя Артемий, а мне это описание Каира и Египетской земли показалось первым свидетельством усталости староверов — нового избранного народа Божия. Тот путь, которым они шли два века, те муки и страдания, которые Господь назначил их принести Ему в жертву, оказались чересчур тяжелы. Я вижу в этой короткой записи усталость от нескончаемого блуждания по пустыне, от столь же долгой и безнадежной борьбы с антихристом; готовность, признав свою вину, вернуться в дом рабства, к тишине, спокойствию привычной жизни. Сидя вокруг котлов, полных дымящегося, обжигающего рот мяса, понять, что ничего другого тебе и не надо — это и есть Рай. Забыть, наконец, о Земле Обетованной, о Боге, Который поманил их за собой, а куда и зачем, Сам не знал. В итоге безо всякого смысла изнурил и оставил, бросил посреди дороги. Забыл о них, будто о прошлогоднем снеге.

Снова рыхлил и поливал землю. Еще раз внес компост и минеральные удобрения. В центре клумбы, там земля чуть приподнята, посадил пионы.

Позднее это свое с Авраамием путешествие на Восток Чичиков вспоминал как время, хоть и не лишенное разочарований, но довольно спокойное. И вправду, едва они вернулись в Константинополь, пошла совсем другая жизнь. Город был буквально наводнен агентами российского посольства, и, по совету Чайковского, чтобы не привлекать лишнего внимания, они остановились на окраине города в маленьком монастырском хостеле для паломников. Записались простыми богомольцами, идущими на Святой Афон.

Два года, что они отсутствовали, Чайковский и ксендз Пашалык работали не покладая рук. Исподволь, чтобы никого не вспугнуть, они навели справки о всех безработных греческих епископах, митрополитах и патриархах — общим числом, как я уже говорил, их было двадцать шесть душ, кое с кем успели даже переговорить, в итоге интерес проявили лишь двое. Первого из кандидатов, так сказать, на показ, поляки привезли к Чичикову уже на пятый день по его возвращении в Константинополь. Но этот блин оказался комом. Едва греку стали объяснять, кто такие староверы и чего они от него ждут, он демонстративно умыл руки. Ни слова не говоря, опустил кончики пальцев в полоскательную чашку, стряхнул воду и тут же, даже не попрощавшись, вышел из кельи.

Со вторым кандидатом, бывшим боснийским митрополитом Амвросием, повезло больше. Босняк долго выспрашивал их исповедание веры, каждый раз с удовлетворением отмечая, что ни в обрядах, ни в догматах они не отличаются от греческой церкви, кроме того, и к ересям никакой склонности не проявляют, а потом сказал, что до начала поста даст ответ. Дело было в середине сырной недели. За эти три дня, так или иначе заговаривая об Амвросии, они от совсем разных людей слышали, что он добрый, нестяжательный пастырь из старинной священнической семьи. За его спиной подряд больше двадцати поколений священнослужителей. Что в бывшей его епархии — Боснии — православные отзываются о нем весьма хорошо, с редким единодушием говорят, что он был благочестивый и добрый пастырь, ревностный духовник, в общем, человек святой жизни. А митрополичье место потерял из-за того, что сочувствовал своим прихожанам, многие из которых оказались замешаны в восстании против турок.

К исходу Масленой недели Амвросий, как они и надеялись, дал положительный ответ. Теперь, чтобы не погубить дело, надо было действовать очень быстро. В первую очередь как можно скорее вывезти Амвросия из Константинополя. К тому времени между ними было уже решено, что эту часть операции возьмут на себя Чайковский и глава некрасовцев Осип Гончар. И у того, и у другого в городе были большие связи, но Чичиков обратил внимание, что сейчас и они нервничают. Еще когда обсуждалось, каким путем безопаснее вывезти Амвросия из Турции, а потом доставить в Белую Криницу, Чайковский, будто Катон, который, как известно, при всяком случае требовал, чтобы Карфаген был разрушен, говорил, что Меттерних, сколько бы взяток он ни получал, выдаст владыку России. Поэтому если, дай бог, дело выгорит и Амвросий окажется в Белой Кринице, он должен, не мешкая, посвятить в епископский сан как можно больше других староверов, иначе предприятие так и кончится ничем. Гончар был уверен, и Чайковский с ним соглашался, что надежнее всего из Константинополя вывезти Амвросия морем, на пароходе, который идет в другой город, названный уже в честь сестры римского императора Константина — Констанца. Оттуда до австрийской границы рукой подать.

Пароходы отплывали из Константинополя в Констанцу часто, по три раза в неделю, и это было удобно, но дело осложнялось тем, что по городу гуще и гуще ходили слухи об эмиссарах российских староверов, вербующих для своих нужд православных архиереев, и им, всем пятерым, — Чичикову, Авраамию, Чайковскому, Гончару и Амвросию — следовало быть очень осторожными. Чтобы лучше замести следы, Гончар выправил на каждого по паспорту казака-некрасовца, соответственно, и одеться им теперь тоже надо было по-казацки. Ни в чем подобном Амвросий, Чичиков и Авраамий, естественно, и представить себя не могли, и когда двое казаков выложили перед ними сапоги и широкие шаровары, свитки, казакины и бараньи шапки, в довершение прибавили сабли с нагайками, были очень смущены. Но, с помощью Гончара всё это на себя надев и нацепив, как записал в дневнике Чичиков, нашли, что казацкое одеяние им к лицу, и, в общем, остались маскарадом довольны.

В таком виде в сильную грозу — Бог, вне всяких сомнений, был тогда на их стороне — они в закрытой карете вместе с Чайковским приехали на пристань и уже оттуда на лодке переправились на пароход. Впрочем, опасность была везде и, стоило им на корабле чуть расслабиться, операция едва не сорвалась. Следующим утром, благо светило солнце и море было тихое, Амвросий вышел прогуляться на палубу. Постоял на корме, любуясь играющими в волнах дельфинами, потом пошел наверх. И тут, прямо на лестнице, ведущей на капитанский мостик, заметил разговаривающего со штурманом знакомого купца. К счастью, так увлеченного беседой, что Амвросию удалось неопознанным ретироваться в каюту. Потом все трое суток, что пароход плыл до Констанцы, он, как записал в дневнике Чичиков, «аки бесчувствен, положен в ложе за занавесочку, мало отдохнуть и собраться с силами». Это заточение было связано не только с конспирацией, но и с тем, что напуганный Амвросий опять стал говорить, что, может быть, Господь не хочет, чтобы он вместе с Чичиковым ехал в Белую Криницу. Всё-таки и на этот раз митрополита удалось убедить, что дело, которое он на себя принял, богоугодное.

Дальше, уже в Австрии, целый год всё складывалось на редкость удачно, и Амвросия оставили последние сомнения. Едва они прибыли в Белую Криницу, Чичикову сказали, что в монастыре их ждет присланный из Москвы, еще когда они с Авраамием ездили на Восток, очень уважаемый староверами священноинок Иероним. В Великий четверг, после заутрени, он исповедал и причастил владыку, который в подтверждение своего православия при полном собрании белокриницких насельников и мирян проклял все ереси, затем Иероним торжественно помазал его миром, которое было освящено еще патриархом Иосифом, то есть до раскола русской церкви, следовательно, ничего не утеряв, сохраняло прежнюю благодать, и, таким образом, присоединил митрополита к старообрядческой церкви.

После этого можно было считать, что то, ради чего Чичиков трудился больше полутора десятков лет — древляя иерархия, — восстановлено. Впрочем, все в Белой Кринице понимали, что здание еще только заложено, на свое место установлен лишь первый камень. Чичиков не хуже Чайковского видел, что с постройкой надо спешить, тем более что передышка, дарованная им свыше, продолжалась. Русское правительство, будто усыпленное Господом, сладко дремало и ничего не желало видеть.

Амвросий успел съездить в Вену, где только что назначенного архиепископа принял сам император Фердинанд, говорил с ним очень милостиво, после чего Амвросий, к общему ликованию российских и австрийских староверов, был безотлагательно и со всей возможной пышностью утвержден на своем престоле. По свидетельствам чиновников Министерства внутренних дел, сохранившихся в архивах, радость староверов была столь велика, что, едва новость о том, что произошло в Белой Кринице, дошла до их российских общин, старообрядцы повсеместно и десятками тысяч стали переходить из единоверия и беспоповских толков к рогожцам.

В тех же отчетах и докладных записках сохранилось несколько любопытных высказываний староверов о событиях в Белой Кринице, добытых благодаря перлюстрации писем. Один из видных рогожцев Гусев писал своему компаньону, тоже купцу, что интронизация Амвросия открывает «новый путь, ведущий в четвертый Рим». Другой раскольник замечал, что в случившемся староверы всех толков «видят для себя светлую зарю», что они преисполнились благодарности к австрийскому императору, в то время как своего русского царя почитают мучителем и преследователем старой веры. Но и этого было недостаточно. Лишь после того как в руки полиции попал Геронтий Левонов, и Липранди, хитростью его расколов, выяснил, что на самом деле произошло в Белой Кринице, а главное — роль во всей истории Венского кабинета, русское правительство стало действовать решительно.

Николай I потребовал от Австрии, чтобы мнимый монастырь был немедленно закрыт, а самозванец-епископ выслан как бродяга, вдобавок объявил, что, если не получит скорого удовлетворения в своих настояниях, вынужден будет прибегнуть к другим крайне прискорбным для него мерам. Вена, для приличия чуть выждав, деликатно ответила, что была введена липованами в заблуждение и позже даже распорядилась закрыть монастырь, впрочем, большой роли это не сыграло. Восстановленная иерархия жила уже своей жизнью и вне всяких связей с Амвросием. К тому времени митрополит успел посвятить в епископы нескольких приехавших из России староверов, кроме того, быстро разгоравшаяся европейская революция сорок восьмого года окончательно запутала, а потом и похоронила вопрос о Белой Кринице.

Когда сразу по приезде в Австрию бывшего боснийского митрополита решался вопрос, кого первого он должен посвятить в новые епископы, все единодушно указывали на инока Павла, в миру Чичикова. Но Павел счел, что было бы неправильно становиться иерархом церкви, для воссоздания которой он сам приложил столько усилий. Лишь ультимативное требование рогожцев, на том же настаивали иргизские и стародубские схимники, заставило его, пусть с неохотой, но переменить прежнее убеждение. Спустя двадцать дней как инок Павел сделался епископом Павлом, он, опять же на Буковине, сопровождаемый контрабандистами, под покровом ночи перешел границу с Россией. Перед отъездом из Белой Криницы, оставляя в монастыре свой дневник, Павел с обычной для себя иронией записал: «Отправлен к больным, в карантине сидящим». С этого и начинается напоминающая первых апостолов история окормления епископом Павлом старообрядческой паствы.

Снова поливал клумбу. Кольцом вокруг пионов высадил ирисы. Письмо начну с того, что в России действовал тогда строгий приказ императора Николая I о розыске и немедленном аресте всех новоявленных епископов. Будучи осведомлен о нем, а также отлично зная самый механизм полиции, имея среди городовых и жандармов своих информаторов, Чичиков нигде не останавливается больше чем на сутки. Этого словно ветром носимого епископа много месяцев подряд безуспешно выслеживают несколько лучших жандармских сыскарей. Один из них в итоге с огорчением доносил в Петербург, что выследить его невозможно: «Епископ Павел весьма осторожен, две недели я с утра до позднего вечера стерег его у фабрики Устинова, но труды мои были напрасны. После этого я следил за домом купца Соколова, но раскольники приняли все меры безопасности, и он так туда и не явился».

Чичикова чуть не поймали в Вольске, но в последний момент он оттуда сбежал на Дон, с Дона в Москву; и так, из одного города в другой, из одного села, деревни, починка в следующие село, деревню, починок, он ездит по Владимирской, Нижегородской, Костромской, Казанской, Оренбургской, снова Саратовской, Самарской, Екатеринбургской, Калужской, Тверской и Санкт-Петербургской губерниям — словом, по всей России.

Его укрывают в своих домах и везут дальше ямщики и крестьяне, заводские и работные люди, купцы, казаки, он ночует вместе со случайными ватагами бурлаков на Волге и с артельщиками в городах, и никто ни разу на него не донес. Он проповедует и наставляет, в некоторых общинах ему даже удается отслужить литургию, он исповедует и причащает, крестит, венчает и постригает и везде ободряет уставшую от гонений, упавшую было духом паству. По разным подсчетам, Чичиков тогда вернул в поповство несколько сотен тысяч душ, поставил до тысячи староверческих священников и даже, данной ему Амвросием властью, помазал елеем несколько новых епископов. Когда полиция совсем уж было садилась ему на хвост, он с помощью всё тех же контрабандистов опять уходил в Австро-Венгрию и в Белой Кринице ждал, пока море успокоится, волна уляжется, после чего возвращался к своей пастве.

Кстати, дядя Артемий, несколько человек, отбывавших срок в одном со мной лагере, тем же манером бегали от НКВД. Дело в том, что, даже если решение о твоем аресте было принято и выписан ордер, по действовавшим правилам (как сейчас, не знаю) оно пересылалось из области в область только курьерской почтой, а это небыстрая история. В итоге, если ты раз в полгода снимался с насиженного места, становился на крыло, «органы» не успевали тебя найти. Но люди есть люди, однажды ты уставал бегать, решал, что хватит наконец скитаться, пора осесть, завести семью, словом, начать жить как все — тут-то тебя и брали.

Следующий кусок поэмы для меня, дядя Артемий, исключительно важен. Он как раз первое из двух узких мест, тесных врат, не пройдя которые человек в горний мир никогда не попадет. Ты знаешь, что в юности я был большим поклонником «Петербургских повестей» Николая Васильевича, из них особенно «Шинели», «Носа» и «Записок сумасшедшего». Но та история, которую собираюсь здесь изложить (она подлинная даже в деталях), «Запискам сумасшедшего» никак не уступит. Эта глава во всех смыслах должна была стать для Чистилища ключевой, и после нее расхождение реального инока Павла и моего Чичикова — необратимым. Настоящий в этом горлышке сначала застрянет, когда же всё-таки выпростается, скажет единомышленникам, что тут дороги нет, тупик и надо поворачивать назад.

В нашей жизни тесные врата образовали Ходынка и Трубная площадь. Взыскуя Небесного Иерусалима, мы не прошли через них, а продавились, и в этой свалке погибли тысячи. Кстати, когда о Трубной зашла речь в присутствии тети Вероники, она сказала (можно ли ей верить, не знаю), что в первые недели Великого поста 1953 года исполнялось ровно триста лет раскола православной церкви, и вот Сталин, как раз на Страстную неделю, назначил примирение тех и других. Решил, что пора зарастить рану, снова свести в одно староверов и синодальных и уже во главе единого, оттого непобедимого народа начать всемирную схватку сил добра и зла. Схватку, которую все мы так долго и так безнадежно ждали. Но в последний момент антихрист снова опередил Спасителя, нанес нашему вождю смертельный удар. Сражение, рассказывала Вероника, должна была предварять торжественная совместная литургия староверов и синодальных, музыку для нее Сталин поручил написать своему любимому композитору Прокофьеву. Так что пятого марта мы оплакиваем не только смерть Сталина, но и поражение Спасителя.

Возвращаюсь к настоящему иноку Павлу. Не пройдя через горлышко, он и других убеждает, что до Земли Обетованной всё равно не дойти, да и есть ли она — никто не знает. Она будто церковь, сберегшая в чистоте первоначальную веру, которую они столько лет искали на Востоке. Другое дело Египет, орошаемый благословенным Нилом, он даже лучше, чем тот рай, из которого был изгнан Адам. Его жирная, тучная земля, покрытая правильной сеткой каналов, земля изобильная и прекрасная, цветущая, плодоносящая круглый год, и есть подлинная Земля Обетованная. Если он, инок Павел, послан к ним Господом, ему следует не вести их всё дальше и дальше в глубь пустыни, а принести повинную и вернуть народ фараону… Возвратить хозяину несчастное заблудшее стадо, вконец изнуренное бесплодной дорогой.

Мой же Чичиков, то есть епископ Павел, твердо, никуда не сворачивая, продолжит путь в Землю Обетованную. Осень и зиму сорок седьмого года, как в норе, отсидевшись в Белой Кринице, он в следующем, сорок восьмом году в той же самой Австро-Венгрии станет не просто свидетелем — активным участником всеевропейской революции. Народные волнения быстро разгораются, когда Павел Иванович Чичиков узнает о созыве в Праге панславянского съезда и в качестве посланника от старообрядческих поселений Буковины — местных липован, немедленно туда выезжает. В Прагу Павел прибудет третьего мая и здесь узнает, что он и знаменитый революционер, анархист Бакунин, — единственные, кто будет представлять славянство Российской империи, остальные делегаты сплошь славяне другой империи — Австро-Венгерской. С тем бо́льшим энтузиазмом встречает их съезд и единогласно зачисляет в специально созданную польско-русинскую секцию.

Уже на следующий день и Чичиков, и Бакунин выступают на съезде с речами. Бакунин — известнейший оратор, он умеет зажечь любую аудиторию, будь то европейские интеллектуалы или рабочая масса, а затем сколь угодно долго держать ее внимание, но по откликам, что у меня есть, тогда в Праге Чичиков превзошел его по всем статьям. В том же клобуке, камилавочке с венчиком, ряске и манатейке на плечах, в которых за несколько лет до того он в Вене предстоял перед императором Фердинандом, теперь в третьем главном городе империи — Праге — Чичиков яростно и непреклонно клеймит романовскую империю. Обличает ее в двухвековых беспримерных по жестокости преследованиях старообрядцев. В пытках, казнях, массовых изгнаниях всех, кто исповедовал старую веру. Потом в новых гонениях он обвиняет и Австрийскую империю, правительство которой недавно приказало закрыть Белокриницкий монастырь.

При необходимости не чинясь, Павел Иванович уснащает свою речь непечатными выражениями, и всякий раз это вызывает восторг у других делегатов. Двенадцатого июня, как раз в Духов день, который Чичиков еще в России считал днем начала своего духовного выздоровления, в Праге возникают массовые волнения. Первые часы они идут довольно вяло, но, когда из отеля «Голубая звезда» — как раз в нем остановились Бакунин с Чичиковым — по солдатам открывают пистолетную, потом ружейную стрельбу, дело становится жарким. В столкновениях с войсками и Бакунин, и Чичиков принимают активное участие, их часто можно видеть впереди восставших, они же и среди самых решительных организаторов строительства баррикад.

Позже Герцен, анализируя пражские события, назовет «г. Милорадова» (фамилию он изменил по конспиративным соображениям) «первым активным европейским революционером среди старообрядцев». Между тем в Москве, когда туда дойдут известия об участии епископа Павла в Пражском восстании, его рьяно поддержат молодые староверы, чья юность пришлась на самый разгар гонений. Агенты правительства раз за разом доносят власти, что после Иргиза обычное недовольство староверов перешло в лютую ненависть, и ныне молодые лидеры рогожцев Шибаев, вл. Пафнутий, Боголепов в открытую говорят, что императору Николаю I повезло, что недавняя европейская революция не добралась до России: «Мы все тогда поднялись бы, как один человек». Такого же мнения придерживаются даже лица из числа крупных купцов и фабрикантов, среди них некто Дубов и Макаров — один из вождей нижневолжского купечества; он, когда речь зашла о епископе Павле, заявил, что «если бы у нас открылось то же, что и на Западе, я бы первый поднял меч на дворян и попов».

С другой стороны, с не меньшей восторженностью о чичиковской революционности отзывался и Бакунин. По свежим следам того, чего и сам был участником, он в сорок девятом году писал в брошюре «Русские дела»: «Русский народ, пашущий землю или занятый в промыслах, крепостной, так называемый черный народ, расколот более чем на двести сект, которые все носят политический характер и все сходятся на отрицании существующего порядка вещей и на признании царской власти властью Антихриста. Эти секты, из коих некоторые являются даже коммунистическими, с общностью имущества и жен, распространены по всей империи вплоть до Урала и сильно преследуются, но от этого становятся еще более фанатичными». И он же, полтора десятилетия спустя, дважды получив смертные приговоры в Дрездене (Саксония) и в той же Австро-Венгрии, отсидев в Алексеевском равелине, а затем через Америку и Лондон сбежав из сибирской ссылки снова в Европу, еще не раз в своих книгах, статьях и речах будет вспоминать епископа Павла как пламенного борца за правое народное дело.

Пражским восстанием, дядя Артемий, и я намеревался окончить Чистилище души Павла Ивановича Чичикова. К этому времени он уже готов предстать перед фараоном и говорить с ним от лица Господа.

Снова всё рыхлил и поливал. Посадил анютины глазки и флоксы. Убежден, что такое долгое Чистилище — верных два печатных листа — и для тебя, дядя Артемий, оказалось нешуточным испытанием. Тогда, в тридцать девятом году, я эту часть написал за несколько дней, то есть работал почти не прерываясь. Сейчас, по второму кругу, всё уже, конечно, не так. Ладно.

После Чистилища, как и должно, Павел Иванович Чичиков вступает в Земной Рай, и начинается он у меня важной вставной главой. Я понимал, что любой, прочитав ее, усомнится, что Рай, даже земной, может быть таким, и что ты тоже скажешь, что, чтобы на этом настаивать, необходимы веские основания. Думаю, они есть.

Суть в том, что пути пророка Божьего и народа, который он как пастырь за собой ведет, редко бывают слиты воедино. Это хорошо видно по Пятикнижью Моисееву. Иногда зазор делается столь велик, что кажется, что они вообще навсегда потеряли друг друга. Что это окончательный разрыв. Вспомни, как в Синае Господь, несмотря на прежние Обетования, уже почти решился уничтожить семя Иакова, а от Моисея произвести другой великий народ. Эта вставка должна была стать еще одним узким горлышком, но теперь уже не для пророка, а для семени Иакова, не преодолев которое, никто из народа вступить в Землю Обетованную не сможет. Его сорока годами, двумя поколениями блуждания по пустыне, временем, когда Израиль уже вышел из рабства, а до свободы, Небесного Иерусалима, дойдет еще не скоро. О том, что в ней должно было быть, — чуть позже, а пока продолжаю.

Материал для рассказа о Земном Рае был собран у меня практически целиком, хотя сейчас так строго, как Чистилище, изложить его не возьмусь: ни памяти нет, ни куража. В любом случае Земной Рай, и для Чичикова тоже, представляется мне не безмятежной, лишенной треволнений жизнью, а тяжелой, трудной, часто и смертельно опасной работой. Невзирая на это, бесконечно радостным временем начала возведения Небесного Иерусалима. В этом строительстве Павел Иванович вместе с теми, кого он продолжает за собой вести, принимает самое деятельное участие. Для данной части я подготовил еще и другие вставные истории, мне они кажутся необходимыми, объясняющими немало разных вещей в нашей жизни. Подобрать каждой свое место я не пытался, но считал, что могу ими рвать канву райских событий. Вообще в Чистилище подобных историй должно было быть много, до четверти всего объема.

По первоначальным прикидкам у меня выходило, что и в райских главах поэмы Чичиков по-прежнему год за годом разъезжает от одного края империи до другого, с севера на юг и с запада на восток, и везде, где он останавливается хотя бы на час, проклевываются ростки древлей церкви. Воссозданная на заросших бурьяном пустырях, среди пепелищ, она уже и без участия самого Павла Ивановича Чичикова пускает новые и новые побеги. Но об этом, дядя Артемий, чуть погодя, тогда же придет время и для историй, а пока вернусь к тому будущему, которое ожидает народ.

Еще в Петербурге, в доме Муразова, Чичиков часто вспоминал слова Христа, что и из камней Господь может наделать себе сыновей Авраамовых. Позже в стародубском Покровском монастыре, едва бесы ненадолго его оставляли, он всё упорнее думал, что Господь сделает Себе Новый Израиль, Свой избранный народ именно из староверов. Нынешние гонения на них — отнятие храмов и монастырей, преследование священников, чернецов, запрет совершать таинства, главное — служить литургии, принося бескровную жертву Богу, — всё это то же самое, что три тысячи лет назад творил фараон, не отпуская семя Иакова в пустыню. Следовательно, не просто по календарю, а по сути веры двухсотлетнее иго дворян, чиновников и царя на исходе. Господь скоро вспомнит свои обетования Аврааму, Исааку и Иакову и выведет их потомство из дома рабства. Конечно, Чичиков не думал о себе как о новом Моисее, но сознавал, что без пастыря они еще не народ, а стадо и что так, без вожака, из Египта им никогда не выйти. Размышляя, как привести одноверцев в Землю Обетованную, Чичиков много читал Пятикнижье Моисеево, разные комментарии к нему, в числе их и ранние арамейские, которые ему помогал переводить, а главное — правильно понимать, старец, известный святой жизнью, — инок Григорий. Монах весьма ученый, хорошо знавший древние и новые языки.

В дневниковых книжках Чичикова (всего их одиннадцать) остались и эти переводы, и выписки из текстов, обративших его особое внимание. Среди прочего Чичиков отметил, что, вопреки сказанному в Писании, комментаторы настаивают, что из Египта вышла лишь часть избранного народа. Чуть ли не пять шестых его остались жить на берегах Нила. Так же было и в Вавилоне, когда персидский царь Кир разрешил евреям вернуться обратно в Палестину и заново отстроить Храм.

Из тех, кто не ушел с Моисеем, позже составилась известная своей ученостью Александрийская община. Спустя тысячу лет она укрыла бежавшую из Земли Обетованной от Ирода Деву Марию с младенцем Спасителем. И те евреи, что продолжали жить в Междуречье Тигра и Евфрата, тоже, как могли, хранили Завет со Всевышним. Если бы не их знаменитые иешивы в Пумбедите, кто знает, что сталось бы с верой Ветхого Завета после того, как Тит разрушил Второй храм, а Адриан окончательно изгнал евреев из Святой Земли.

С другой стороны, Чичиков обратил внимание, что из Мицраима вместе с евреями — кто просто увлеченный общим движением, иные искренне уверовав — вышли многие племена и народы, среди которых было немало и природных египтян. Оттого в пустыне Господь так настойчиво напоминает евреям, что и сами они были пришельцами в Земле Египетской, повторяет, что большой грех в чем-нибудь ущемить чужака.

Там же, в доме Муразова, Чичиков впервые запишет в дневнике, что для любого, кого избрал Господь, всё равно, человек это или народ, сорок лет блуждания по пустыне неизбежны. Это то испытание, тот путь, не преодолев который, вернуться к Отцу Небесному нельзя. Тогда же, как я европейскую революцию 1848 года и восстание поляков 1863-го, он впервые назовет Синай «узким горлышком» (позже не раз будет к этому возвращаться). А когда, направляясь в Египет и идя обратно, дважды его пересечет, сначала повторив путь Иосифа из Земли Обетованной в Мицраим, затем дорогу, которой Моисей вел народ из страны рабства, в очередной тетрадке на полях рассказа о синайских ущельях, обрывах и горных тропах запишет, что пройти через это горлышко тем тяжелее, что оно густо поросло пустынной колючкой, которая цепляет тебя и ранит до крови.

Еще в Покровском монастыре, только обдумывая будущее путешествие на Восток, Чичиков по английской военной карте самым внимательным образом изучит дорогу, которой Господь вел Израиль, переведя всё из миль в версты, составит таблицу длин перекочевок от колодца к колодцу и определит, сколько семя Иакова со всеми своими стадами и поклажей, с детьми и женщинами могло пройти за день. Заключив в рамку результат, сделает вывод, что решительные измены человека Господу связаны именно со стоянками. То есть человек, бегущий от греха, даже когда у него кончаются последние силы, остается верен Господу, но стоит ему остановиться на ночлег, просто устроить привал, нечистый легко, будто Еву, его соблазняет; значит, если ему, Чичикову, однажды доведется вести старообрядцев в Землю Обетованную, не стоит страшиться изнурить их тяжелой дорогой, возвращение блудного сына — не прогулка по парку: каждый шаг ко Всевышнему должен стать для человека испытанием, даться ему трудом, по́том, кровью. Пускай он собьет себе ноги, пускай до крайней степени истощится, а скот его вовсе падет от бескормицы и недостатка воды, только бы не было этих привалов и стоянок, особенно долгих, потому что мир так устроен, что человек, не идущий к Богу, есть правильная, законная добыча антихриста.

Тогда же он выписал имя каждой стоянки, на которой, отдыхая, народ слабел, начинал требовать от Моисея, чтобы он отвел его обратно в Египет, где было вдоволь воды, хлеба и на огне кипели горшки, полные варящегося мяса, и назвал их стоянками греха. А спустя несколько лет, уже в Константинополе, перечитывая свои старые выписки, печально заметил, что Господни чудеса слишком часто были связаны не с праведностью народа Израилева, а с его готовностью изменить Всевышнему, возвратиться в Египет.

Требуя, чтобы его снова вернули в рабство, народ первый раз возопил к Моисею еще до перехода через Красное море при Пи-Гахирофе. Потом гневил Бога в Мерре, где была плохая вода. Там Господь указал Моисею на дерево, ветка которого убрала горечь. На выходе из пустыни Син, устав от ропота, Господь дал им перепелов и манну. В Рефидиме опять не было воды, и лишь когда, по слову Господню, Моисей ударил посохом о скалу, прямо из камня забил сильный источник. Место это бедуины зовут «Испытания и раздоры». Не было воды и в Кадеше, который до сей поры известен как «Воды распри». Там тоже Моисей дважды ударил посохом о скалу и добыл для народа воду. В пустыне Фаран, когда в стан вернулись разведчики, посланные высмотреть Землю Обетованную, и все, кроме Иегошуа, сына Нуна, и Калева, сына Йефунэ, сказали, что она и вправду, как обещал Господь, обильна плодами, течет молоком и медом, но идти туда невозможно: народ, который ее населяет, сильнее Израиля. И они испугались, снова захотели вернуться в Египет.

Господь тогда сказал, что из всего народа только Иегошуа и Калев войдут в Землю Обетованную, остальным сорок лет (по числу дней, которые ходили разведчики) суждено бесцельно кочевать. На ночлеге, вернувшись к прежним выпискам, Чичиков, как запомнил и понял, приписал на полях слова Всевышнего, сказанные здесь же, в Фаране, что причина робости Израиля, как и этого бесплодного странствования по пустыне, проста: все мы блуждаем, влекомые нашим сердцем и глазами, а единственное, что способно вести человека правильной дорогой, — заповеди Господни.

Тогда на пути в Египет, где Чичиков и Авраамий думали найти хранящую веру восточную церковь (то есть примерно за пять месяцев до того, как настоящий инок Павел прельстился нечистым Египтом), они на несколько дней останавливались в каждом из вышеупомянутых мест, и везде Чичиков пытался уяснить сущность греха, корень силы, неутомимости зла. Синайские бедуины, которые были их проводниками, хорошо знали тропы и перевалы, источники, колодцы и редкие оазисы с парой десятков финиковых пальм, но куда больше Чичиков был поражен тем, что здесь, в пустыне, всякий камень сам собой делался для человека наставником в вере. Готов был объяснить, каким путем ты должен идти, чтобы, не сбиваясь с дороги, однажды прийти к Богу. Путь был тот же самый, что и три с лишним тысячи лет назад, оттого Господь ничего и не поменял, ничего не убрал и ничего не добавил — всё оставил как было.

Дольше прочих мест — двенадцать дней — они прожили около горы Синай. Сначала на самой горе, в Монастыре Св. Екатерины, то есть там, где Моисей говорил со Всевышним и где получил от него скрижали Завета. В монастыре они много молились, просили Бога, чтобы он дал им пастырей, которые могли бы восстановить на Руси древлюю иерархию, вывести стадо Господне из рабства. Потом — внизу, у подножья горы, в бедуинской палатке, прямо на том месте, где народ, решив, что Моисей уже не вернется, всем скопом снял с себя золотые украшения и отдал их Аарону, брату Моисея, родоначальнику всех жрецов Бога Живого, чтобы он сделал из них литого тельца.

Когда идол был готов, они, ликуя, стали кричать друг другу, что «вот божество твое, Израиль, которое вывело тебя из Египта» и которое поведет народ дальше в Землю Обетованную. Будто он — Всевышний, они соорудили тельцу жертвенник, а на следующее утро вознесли жертвы всесожжения и приготовили ему мирные жертвы; после ели, пили и веселились так, словно наконец обрели Спасителя. И вот, всё это обдумав, Чичиков отметил в путевом дневнике, что такова антихристова сила, что уже на пути к Богу и в Землю Обетованную, давно перейдя Красное море, оставив между собой и Египтом сотни верст пустыни, душа, что одного человека, что целого народа, может в одночасье, словно на ковре-самолете, перенестись обратно в бездну. И приписал на полях слова Исхода, которые позже вспомнит еще не раз, что после такого греха освятить себя заново для служения Богу можно, только показав «готовность убить собственного сына и собственного брата».

Время от завершающей Чистилище европейской революции сорок восьмого года до примерно 1865-го было для Чичикова весьма деятельным. На исходе жизни, в дневнике подводя ему итог, он напишет, что эти годы сверх всякой меры были переполнены утратами, невосполнимыми потерями, когда он то, как Иов, бунтовал против Бога, то был как ветхий Израиль, оплакивающий свой Храм на реках Вавилонских. Чуть ли не все, с кем он начинал восстановление древлей иерархии, один за другим от него уходили. Избранный народ Божий, который он думал привести в Землю Обетованную, всё решительнее поворачивал обратно и уже отправил послов в Египет принести повинную фараону. Народ Божий редел, плоть его истончалась прямо на глазах и, хотя Чичиков ни разу не усомнился, что Господу достанет силы, чтобы и этот утлый Израиль завоевал Землю Обетованную, он думал про себя, что скоро останется полководцем без армии, последним солдатом своего собственного войска. И тут же приписывал, что Бог продолжает слышать его молитвы, штопает и накладывает на Израиль заплаты, пополняя народ новыми уверовавшими.

В этой части поэмы, дядя Артемий, я тогда перед войной предполагал строго держаться чичиковского дневника, и не потому, что в нем всем сестрам роздано по серьгам, без околичностей чистые отделены от нечистых — такого много и в других книгах, — меня поразило, что Чичиков то и дело отмечает, сам этому удивляется, что даже атеистам, подобным Герцену, и даже таким отступникам, как вл. Пафнутий — и первого, и второго он сравнивает с Бильамом (в нашей транскрипции — Валаамом) — Господь оставляет их провидческий дар. Эти его выводы о пророческом даре стоят ровно напротив выписок, как мне кажется, объясняющих и нашу революцию — кто и с кем в ней сошелся, и Гражданскую войну, всё то, что последовало дальше. Начну всё же, как и предполагал, с ушедших от Чичикова. С тех, кто повернул обратно в Египет. В дневнике каждую такую измену Господу — в конце концов они не оставили от первоначального Израиля и трети — Чичиков назвал по одной из стоянок греха.

При Пи-Гахирофе (сразу как вышли из рабства) идущие дальше слова инока Авраамия, своего давнего сподвижника, Чичиков отметил и как грех, как отступничество от Бога, и как верное, то есть данное Свыше, Откровение.

1848 год. Белая Криница: недавно «открытая»… и «многими ублажаемая такая великая свобода и вольность понеже превосходит меры… а безмерная воля доводит людей до неволи… Но хочу открыть вам ужасное ожидание о великой Конституции: …если услышите „Конституция“, бойтесь, яко некоего кровожадного губителя, являющегося к вам под видом миротворителя… нужно посмотреть на его вольность с другой точки зрения, то есть не с начинания, но самого завершения цели». (Последние слова Чичиков подчеркнул дважды.)

Мерре (где была горькая вода). Слова епископа Пафнутия, очень близкого себе человека, Чичиков тоже отметил и как грех, и как свидетельство, что и после отступничества Господь оставил за Пафнутием провидческий дар.

1861 год. Лондон. В письме Чичикову Пафнутий сообщает, что с Бакуниным и Герценом у него сложились тесные отношения и что, по-видимому, это только начало, но тут же, будто испугавшись грядущего, добавляет, что тот и другой «выносят приговор всему миру и его порядкам», и дальше, что «в пугачевщине, которую проповедует Бакунин, погибнет не только ненавидимое им правительство, и само старообрядчество». Спустя несколько лет Чичикову становится известно (и он занесет в дневник), что тогда же, на обеде у Герцена, Пафнутий говорил хозяину: «Вы хотите ниспровергнуть весь существующий порядок, а не говорите… чем и как заменить его. Вы хотите напустить на Россию шайку разбойников. Царя не нужно — можно обойтись и без него! Неужели вы и в самом деле думаете, что без царя может существовать Россия? И ужели не знаете, к чему может привести такая проповедь среди русского народа, чем грозит она — прежде всего самим этим проповедникам!».

На выходе из пустыни Син (манна и перепела), 1862 год. Москва. Решение Рогожской общины поповцев о полном разрыве отношений с Герценом и его кругом после ареста многих видных народников (среди них Чернышевского и Серно-Соловьевича, все они потом проходили по процессу «тридцати двух») и влиятельного рогожца Шибаева.

Снова рыхлил и поливал землю. Весна очень сухая, с конца апреля ни одного серьезного дождя, и моим цветочкам это не нравится. Площадь такая, что, если бы не поливальная машина, давно поднял вверх лапки. С ней кое-как справляюсь. Посадил хризантемы.

В шестидесятые годы Чичиков по характеру, устройству своей жизни давно сделавшийся неприкаянным бегуном, вечным перекати-полем, для которого остановиться, где-нибудь осесть — то же самое, что быть арестованным и потом сгнить в монастырской тюрьме, начинает всё внимательнее присматриваться к другим ответвлениям раскола, в частности, к тем же «странникам». Эта отрасль староверов убеждена, что иначе, не бегая от антихриста день за днем и год за годом, не признавая ни его денег, ни его документов и печатей — вообще того, чего нечистый так или иначе касался руками, невозможно остаться верным Богу. Во время своих нескончаемых кочевий Чичиков нередко находит приют на кораблях, одиноких ковчегах посреди бескрайнего моря греха, беседует с бегунскими кормчими и наставниками, постепенно склоняясь к тому, что другого пути спасения и вправду нет. Антихрист везде, нынешние времена в самом деле последние, коли в мире не осталось ничего, что не изменило бы Всевышнему. Между тем отношения Чичикова с влиятельными староверами из Петербурга и Москвы, с Рогожской, Волковской общинами, с поволжскими староверами от Ярославля до Саратова больше и больше слабеют.

Древляя иерархия восстановлена, впервые после патриарха Иосифа освящено новое миро. В церквах и молельных домах поставленные в соответствии с каноном попы правильным образом совершают литургию, крестят и исповедуют, причащают, венчают, а когда срок земной жизни человека выйдет, отпевают его. То есть снова совершаются все таинства Господни. Но Чичиков видит, что власть антихриста этим не поколеблена — как он правил Россией, так и продолжает ею править. К богатым и влиятельным староверам он искусно подобрал ключик — полными пригоршнями сыплет им золото, и они думают об одном: как под завязку набить мошну. Теперь за паству, которую призван окормлять, Чичиков считает лишь староверов, которые, как и раньше, не сомневаются, что живут в царстве зла, и не хотят служить антихристу. Как говорит близкий сотрудник Герцена Кельсиев, тех, кто понимает, что уже из самого учения, что антихрист восторжествовал во всём мире, в согласии с Писанием следует, «что в нынешние времена верные будут на антихриста брань вести». Ныне плотнее других губерний чичиковскими прихожанами заселен горнозаводской Урал от Екатеринбурга, Первоуральска, Нижнего Тагила до Воткинска. Служа и проповедуя среди работных людей, Чичиков каждый день с радостью убеждается, что в этом крае измена Всевышнему так и не сумела пустить корни. Здесь по-прежнему чуть не каждый готов убить и своего брата, и сына, коли он решится оставить Господа, вернуться в Египет.

Хотя и меньше, но тоже много он ездит по казачьим областям Южного Урала, Терека, Кубани и Дона. Вместе все эти земли широкой полосой огибают центр России. Издревле здесь находили приют беглые, гонимые и преследуемые, селились ссыльные и бывшие каторжники. Бескрайнее «Дикое поле», оно лишь полтора века назад военной силой сделалось частью владений антихриста. Уезжая из России, Чичиков в Оттоманской империи живет в станицах казаков-некрасовцев (как он пишет в дневнике, «забежавших совсем далеко») и в Австро-Венгрии у липован — ни до тех, ни до других Романовы пока не дотянулись.

В это время самые доверительные отношения связывают Чичикова с тремя людьми. Двое первых — его и Авраамия старые знакомые: глава казаков-некрасовцев Осип Гончар и польский инсургент Михаил Чайковский, к ним добавился ближайший помощник Герцена Кельсиев. О роли Гончара и Чайковского в восстановлении древлей иерархии я уже говорил, а Кельсиева к Чичикову в Бессарабию прислал лично Герцен. Прежде почти три года Чичиков и он переписывались; боясь разочароваться друг в друге, пытались так, на расстоянии, понять, чем могут один другому быть полезны. Кельсиев, когда приехал в Тульчу, не скрыл, что Герцен стал думать, что они и староверы пойдут в одной упряжке, давно, почти десять лет назад, то есть сразу, как услышал от Бакунина о его, Чичикова, участии в Пражском восстании. Когда же после своей тайной поездки в Москву Кельсиев рассказал Герцену о великолепно налаженных староверами конспиративных связях, которые позволяют не только переходить границы с Австро-Венгрией и Оттоманской империей, но и контрабандой переправлять через них любые грузы, а потом исчезать, растворяться по городам и весям, не оставив полиции и малейшей зацепки, — для Герцена это стало откровением.

Теперь именно в староверах они видят главных союзников народников в будущей русской революции. Забегая вперед, дядя Артемий, скажу, что этот «роман» продлится лишь пять лет. Потом, едва восстанут поляки, принеся повинную фараону, отколется Гончар, затем, также принеся повинную, вернется в Россию Кельсиев, а еще тремя годами позже многие десятилетия самый опасный враг России, Михаил Чайковский, примет православие и поселится в Киеве. До конца отпущенных ему дней он будет пламенным защитником русского трона. Но пока размолвок немного, и Чичиков удручен только тем, что никаких конкретных планов начала революции в России, которая сама собой должна перерасти во всемирную битву с антихристом — мировым злом, — у Герцена нет. Он осторожен и считает, что на ее подготовку уйдет не один год. Впрочем, дело всё равно не стоит. Герцен издает сборники правительственных сведений о расколе, а потом и собрание постановлений (тоже правительственных) по части раскола, до той поры совершенно секретных. На свет Божий выходит вся анатомия новейшей волны гонений. Тогда же он начинает печатать для старообрядцев газету «Общее вече» и богослужебные книги, в которых они отчаянно нуждаются.

В свою очередь «Колокол», листовки, прочие издания Вольной русской типографии староверы безотказно переправляют в Румынию, а уже оттуда контрабандой через границу, прямо в Россию. Дальше, затерявшись среди другого товара на огромной харьковской ярмарке, они разойдутся по всей стране; благодаря неутомимым офеням-ходебщикам даже раньше, чем к московским и петербургским студентам, попадут в самые глухие казацкие куреня. Постепенно двигается дело и с революцией. Свидетельство этому — прокламация, которую пишет Кельсиев и Герцен после одобрения Чичикова тут же отдает в типографию. Спустя пару месяцев многие тысячи ее экземпляров разлетятся от Балтики до Тихого океана. В листовке — практические советы, как организовать и с чего начать вооруженное восстание, но и в других отношениях она составлена грамотно. С первого взгляда не поймешь, что это не нечто божественное, а политическая прокламация.

Текст напечатан церковнославянским шрифтом. Вверху старообрядческий крест. Потом слова молитвы: «Господи Исусе Христе Сыне Божии, помилуй нас, грешных». Имя Сына Божия написано, как принято у староверов, синодальные пишут иначе — «Иисусе». Дальше преамбула: «Слушная пора приходит… Не сегодня так завтра христолюбивое воинство наше пойдет на Москву». Следом четкие указания, что шаг за шагом делать, а заканчивается всё так: «Казенная мироедная власть проходит, мирская народная приходит, иностранная исчезает, святорусская наступает. Аминь». Договариваются они и о том, что восстание начнут поляки, это как бы епархия Чайковского и его людей, затем всем войском поднимутся некрасовцы и вместе с польским легионом самого Чайковского через румынские земли пойдут в Бессарабию, на Волынь и в Подолию — начнут мятеж уже там. Из Малороссии они посредством эмиссаров поднимут донских и линейных казаков, московских и петербургских студентов брал на себя Кельсиев, а Чичикову достались те, кто меньше века назад пошел за Пугачевым, — горнозаводские рабочие Урала и уральские же казаки. Когда ни Кельсиева, ни Чайковского с ними нет, он и Гончар много говорят о Герцене. В чем-то сходятся, в другом нет, но делу это пока не мешает.

Для Гончара Герцен — что-то вроде царевича Димитрия. Тот воцарился как раз на казацких и польских саблях и убит был обманом теми же боярами, что спустя пять лет посадили на престол антихристово семя — Романовых. Для Чичикова он тоже могущественный аристократ, естественный и законный соперник Романовых, на престол он имеет те же права, что и они. Впрочем, Чичиков, когда Гончар впервые сравнил Герцена с царевичем Димитрием, в дневнике записал, что сначала ему это не понравилось, а потом он согласился с Гончаром, что человек в таких вопросах никакого права голоса не имеет, это дело не его разумения. Один только Бог может судить, кто Ему угоден, избрать его. А дальше ты можешь уверовать во Всевышнего, встать и пойти за Ним или отказаться, остаться в египетском рабстве. К сожалению, сам Гончар так же быстро, как увлекся Герценом, и разочаровался в нем. Незадолго до своей поездки в Лондон он писал Александру Ивановичу: «…земно кланяемся и заочно целуем честный зрак лица вашего», а встретившись по возвращении в Галац, сидя с Чичиковым на скамейке в городском парке, стал печально ему объяснять: «Рассмотрел я их ум высокий да пустой, потому что Бога не исповедуют, воскресения мертвых не веруют быти, и — вот мой ум с ними не сходен, и я от них выехал». Чичиков, как и Гончар, видел несходство своего ума с умом Герцена и долго на его счет колебался, не мог ни на что решиться. Но, может быть, как раз из-за того, что не спешил, двигался осторожно, едва ли не на ощупь, в отличие от Гончара, разочарования он миновал. До самой кончины Герцена то, что его и Чичикова связывало, только крепло. Потом, когда Герцена не стало, отношение Чичикова к его ученикам и наследникам — народникам, то есть ко всем тем, кого он как пастырь вел за собой, тоже не поменялось.

Впервые Чичиков заинтересовался Герценом еще в конце сороковых годов: когда они ему попадались, тщательно, с карандашом, читал номера «Колокола», спустя годы так же, с карандашом, перечитал все, какие сумел достать, статьи и брошюры Бакунина. Сам он, без Бога, не понимал мира, не понимал, зачем он тогда вообще существует, в чем его смысл и назначение. Без Бога сразу делалось одиноко и пусто, и не было разницы, куда идти и с кем. Что добро, что зло — всё было едино, без цвета, без вкуса и запаха, земля была безвидна и пуста, как будто о семи днях творения никто еще и не думал. Путевые дневники Чичикова пятидесятых — середины шестидесятых годов чуть не наполовину заполнены выписками из европейских революционеров всех мастей и окрасок, от Гарибальди до Маркса. Конечно, больше других — из работ, так или иначе посвященных России, то есть Герцена, Бакунина, Чернышевского. И вот по этим выпискам и комментариям к ним (как и раньше, Чичиков оставлял их или сразу по прочтении — тогда чуть ниже цитаты — или погодя, уже всё обдумав и взвесив, в этом случае на полях) в общем понятно, как он приходил к тому, что староверы и народники дальше пойдут одной дорогой. Это неизбежно и правильно, главное — угодно Богу. Первое свидетельство начавшейся работы — запись в дневнике от 15 мая пятьдесят четвертого года, что и староверы, и те, кого Чичиков уже тогда называл народниками, убеждены, что весь Божий мир попал под власть антихриста, и готовы на любые жертвы, только бы разрушить до основания это царство зла.

Следом шестидесятые годы. Отмена крепостного права, выкупные платежи, «Земля и воля» и ожидание всеобщего крестьянского восстания, о котором не только молят, но к которому и деятельно готовятся. Тысячами переправляют через границу прокламации, чтобы поднять народ и объяснить ему, как сорганизоваться, чтобы на этот раз не дать власти разбить крестьянские отряды поодиночке. Чтобы справиться с этой бедой, когда каждый крестьянский мир думает, что коли они убили своего барина, то и делу конец, пускай остальные сделают то же самое, и на Святой Руси не останется ни одного кровопийцы-дворянина. Землевольцы намечают явки и договариваются о паролях, чертят правильные штабные карты, какой отряд и откуда пойдет — сначала к уездным городам, потом к губернским. Где взять оружие, свинец, порох, добыть продовольствие. Очень важная часть плана — сборные пункты, где крестьянские отряды должны соединиться с идущими с востока и юга казаками (они целыми полками поднялись на защиту старой веры) и поляками (с запада), восставшими во имя «нашей и вашей свободы», а дальше уже всем скопом идти на Москву.

Снова рыхлил и поливал землю. Посадил настурции. Продолжаю.

Как раз здесь, то есть в районе шестьдесят второго года, я думал поместить три небольшие истории, о них я тебе уже раньше писал. Первую рассказала подруга няни Таты — той самой, у которой весь срок заключения пролежал в сарае мой архив. Дело было в Вольске, за чаем. Говорили, кто и из какой семьи родом, и она рассказала, что была младшим ребенком (по счету одиннадцатым), отец потомственный коробейник. Впрочем, к тому времени, что она родилась, он успел встать на ноги — в большом терском селе Знаменском держал целый магазин колониальных товаров. Звали его Тимофей Конотоп. Семья была бедняцкая, вдобавок, по причине своей болезненности, Тимофей был признан негодным к военной службе, и общество не выделило ему никакого земельного пая. Оставалось одно — вслед за собственным отцом заделаться офеней. Этот Тимофей был небольшого роста, вертлявый и донельзя разбитной. Но веселый, так и сыпал прибаутками, любого мог заговорить до полусмерти. Денег на обзаведение у него не было, с трудом хватило на товар, и уже плохонькую кобылу, чтобы его возить, купить было не на что. Всё это прикинув, он взял в жены сильную, здоровую девку, ростом чуть не вдвое больше его самого и ширококостную, как ломовая лошадь. Потом всю жизнь звал ее своей лошадкой. Так они и ходили по куреням. Она носила короб с товаром, а он торговал. Подруга говорила, что мать любила его прямо до безумия, а он ее считал за вьючную скотину. Она исправно беременела, но на шестом месяце, в очередной раз подняв поклажу, выкидывала. После седьмого выкидыша — прежде, несколько дней проплакав, мать снова покорно впрягалась в лямку — всё пошло наперекосяк. Она так хотела ребеночка, а тут отчаялась, поняла, что вы́носить не дадут. И вот, чуть окрепнув, мать не короб на себя навьючила, а до крови избила своего благоверного. После этого он всё-таки купил какого-то мерина. Дальше она сидела дома и рожала каждый год по младенцу, а он по-прежнему ходил по горам, по долам и среди прочего мелкого товара носил прокламации от Герцена, которые казаки разбирали лучше любых иголок и ниток.

Вторая история, кажется, поярче. В сороковом году, вскоре после того как румыны вернули нам Бессарабию, туда отправилась большая делегация «Сельской нови», по старой памяти позвали и меня. Как разведчики, посланные в Землю Обетованную, мы должны были исколесить этот райский сад, всё осмотреть и достойным образом описать. Предполагалось, что несколько номеров будут целиком посвящены Бессарабии, но и так материалы о ней должны были печататься чуть ли не в каждом номере.

Надо сказать, что Бессарабия этого стоила. Я тогда ездил с газетой весь август, а потом, к сожалению, вынужден был вернуться — в Академии начались занятия. Пожалуй, больше другого меня поразил Ялпуг — лиман Дуная длиной километров пятьдесят и шириной от двенадцати до шести — и то, что было по его берегам. Может быть, потому, что район этот победнее, контраст между обработанной почвой и серо-коричневой растрескавшейся на солнце глиной резче. Этот Ялпуг — Дунай заливает его под завязку во время половодья, потом до следующей весны вода испаряется, но всё равно ее остается много, — настоящий садок для рыб, раков, вообще любой водной твари. Среди прочего там водится куча эндемиков: представь себе, например, карася с плавниками, такими же колючими и такой же расцветки, как окунь. Вокруг этого блестящего на солнце зеркала — везде, куда смогли довести воду (она в Ялпуге солоноватая, но для орошения пригодна), — сады. По осени, когда всё созрело, — совершеннейший восточный ковер. Аккуратно подстриженные яблоневые, грушевые и абрикосовые сады; очень много сливы, черешни, вишни. По холмам шпалеры винограда, который то ли, как водопад, скачет вниз, то ли, будто солдаты в дореволюционных пестрых мундирах, цепь за цепью штурмует высоту. Ниже — лоскутное одеяло овощей: красные помидоры, синие баклажаны, радужные перцы и всего — неслыханное изобилие. В общем, мы там много где побывали, в частности, два дня прожили в Булавино — деревне как раз казаков-некрасовцев. Я спрашивал у стариков об Осипе Гончаре, некоторые хорошо его помнили.

Деревня стоит на высоком мысе, вокруг с трех сторон Ялпуг, а дальше, в глубь степи, аккуратно обработанные поля и сады. Жили тогда некрасовцы зажиточно, но, как и другие староверы, считая мир за зло, старались с ним не общаться. Когда-то их куреня были частью России, потом они ушли в Турцию, затем оказались под Румынией, и вот теперь — снова Россия, правда, уже советская. Но такое ощущение, что для них всё едино, что здесь зло, что там — и разницы никакой нет. Говорили они на обычном русском языке, тут проблем как будто не было, но и никакого интереса, желания с нами разговаривать не было тоже. Больше того, мы знали, что, стоит зайти в любую избу попросить напиться, воды дадут, но после кружку разобьют и осколки выкинут, пол же и стены тщательно отдрают, чтобы, значит, смыть с себя и со своего жилища грех. Раньше я об этом читал, но видеть сподобился впервые.

Если бы не Прокопий Петрович Донцов, мы бы там, конечно, мало что поняли. Донцов был у некрасовцев чем-то вроде переходника между ними и начинающимся сразу за порогом морем греха. В сущности, самый важный для них человек, что бы они без него делали, я и представить не могу. Донцов коренной некрасовский казак, вся деревня его родня, и в то же время он изгой, человек без роду и племени, за грех навечно изгнанный из общины. Во всяком случае, в их молельный дом он войти не мог. То есть скорее он плоть от плоти уже другого, греховного мира. Добрый печальный человек, Донцов, как все изгои, был вольнодумцем и скептиком, но к своим относился с редкой нежностью. Считал, что, без сомнения, с ним поступлено справедливо. И с румынами, и с нами деревня общалась только через него. Незадолго перед арестом кто-то из «Сельской нови» мне сказал, что, когда некрасовцам было велено организовать колхоз, председателем они тоже выбрали Донцова.

Причина его изгойства проста. Других казачьих станиц поблизости не было, чуть не на сто верст их единственная; сама деревня невелика — душ триста, не больше, но старики с помощью доморощенной генетики сумели так поставить дело, что в семьях уродов и недоумков рождалось ничуть не больше, чем у соседних молдаван или, там, гагаузов. Было жесткое правило: едва баба принесет ребеночка, прямо на крестинах «мир» решает, из какой семьи и с кем новый казак или казачка, когда войдет в возраст, станет жить и от кого плодиться. Донцов же в нарушение обычаев полюбил свою двоюродную сестру Марью и обвенчался с ней в румынском православном храме. Впрочем, будто не желая размножать грех, детей они с женой так и не завели. Дом был ухожен, но пуст. На второй день, как мы приехали в Булавино, после обильного обеда — он был дан от имени общины, чтобы, так сказать, наладить с новой властью добрые отношения, Прокопий Петрович отвел меня и еще одного знакомого к молельному дому некрасовцев. О чем-то переговорил с наставником, и нас пустили. Сам Донцов остался ждать на улице.

Снаружи молельный дом выглядел, как обыкновенная пятистенка. Только окна были другие, будто щели, узкие, вдобавок забраны ставнями, оттого, дядя Артемий, было ощущение, что вера некрасовцев вся обращена вовнутрь и молельный дом — крепость. В ней она затворилась от греха и решила сидеть в осаде до последнего. Между тем день, как здесь всегда в августе, был очень жарким и света столько, что на мир и вправду больно было смотреть. Сверху палящее солнце, снизу не хуже его дугой блестит Ялпуг, а тут, когда вошли в молельный дом, будто ослепли. Полосы света между ставнями не толще струн, лампады тусклые, и толку от них еще меньше. В общем, минуты три мы совсем ничего не видели. Затем, когда глаза попривыкли к темноте, в простенках окон, там, где горели лампадки, но не от них, а как бы сами по себе стали проступать светлые пятна. Я сначала даже подумал, что, может, это краски такие, тогда ведь была мода добавлять в белила фосфор. Потому что свет не гулял, как лампадный, был ровен и тих.

Теперь уже и от дверей, где стояли мы с приятелем, было ясно, что это иконописные доски. Но чтобы рассмотреть в деталях, что на них, надо было подойти вплотную. Центральный план везде был традиционным и на востоке, где вместо алтаря стояла учительская кафедра наставника, на стене висел обычный алтарный чин. Конечно, доски были не дониконовские, но тот, кто их писал, неплохо знал греческую и сербскую иконопись, как мог, старался не отступать от канона. Впрочем, было видно, что рука и выучка другие, и всё это сделано недавно, даже не в XIX, а уже в нашем, XX веке.

Если, как я уже сказал, центральный план икон писался по образцам, то о клеймах, которые шли по периметру досок, этого не скажешь. На каждой иконе их было по четырнадцать, и почти везде искушения и муки Святого Антония. Я знал, что Антоний очень почитаем у католиков, но русских икон раньше с ним не встречал. Самые страшные клейма были на иконах западной стены молельной залы, то есть как раз напротив алтарной со Спасителем. Алтарные иконы были единственными вообще без клейм, на остальных везде ад, погибель и бесы, вооруженные пыточным инструментом. Дыбы, бочки, утыканные изнутри гвоздями, ковш со свинцом, которым заливают горло святого, когда он свидетельствует о Христе, плети, которыми его стегают, и клещи, которыми рвут ему ногти и ноздри. Наконец, антихристово тавро, которым бесы клеймят несчастную жертву, и топор, которым Антония четвертуют, рубят руки и ноги.

Само тело Антония художник писал каким-то белесым и совсем тонким, донельзя безвольным. Слабое, обреченное, оно скорее походило на душу, чем на плоть. Надо сказать, дядя Артемий, что более реалистичного изображения ада мне еще встречать не приходилось. Ощущение, что тот, кто это писал, не просто там побывал и всё это видел, а через это прошел, что это именно его плоть и душу так мучили, глумились и издевались над ней, было столь сильным, что когда три месяца спустя я засел за «Синопсис», то решил, что муки и искушения Чичикова в Покровском монастыре будут один в один взяты с этих некрасовских досок. Потом, когда Донцов уже провожал нас к машине, я спросил его, кто их делал или делает, и он сказал, что лет десять назад к ним прибился учитель рисования из Бухарестской гимназии, хороший, добрый человек, выгнанный оттуда за пьянство. Так он сейчас почти не употребляет, но раз в месяц срывается и уходит в запой, который кончается белой горячкой. После нее он и пишет свои клейма с Антонием.

Третья история, которая завершает этот цикл, тоже связана с Гончаром, Герценом и Бессарабией. В мае шестьдесят третьего года в Тульче, когда Гончар уехал в Константинополь и, соответственно, все каналы, которые так или иначе были завязаны на некрасовцах, не работали, Кельсиев решил, что справится и без него. В городе стояло много войск, среди них сразу три полка казаков, и кто-то ему порекомендовал есаула Разноцветова, который был знаменит среди товарищей тем, что мог залпом выпить полчетверти водки и при этом не свалиться под стол. Разноцветов через два дня как раз собирался в Измаил, где у Кельсиева был хороший знакомый, купец-старообрядец Рожнов. Рожнов, в свою очередь, с большим грузом болгарского табака должен был ехать в Харьков и готов был взять с собой пять тысяч герценовских прокламаций. Днем Кельсиев передал Разноцветову рундук с листовками, а вечером, уже крепко набравшись, Разноцветов решил посмотреть, что ему надлежит передать в Измаиле Рожнову. Найдя прокламации и первую из них внимательно прочитав, Разноцветов спьяну решил, что именно ему суждено стать будущим Степаном Разиным, и так воодушевился, что оставаться дома уже не мог. Нацепив саблю и оседлав коня, он поскакал на площадь перед городской управой. Здесь, собрав вокруг себя казаков, Разноцветов торжественно объявил, что имеет мандат от «Земли и воли» вести войска на Москву. В Первопрестольной они созовут Земский собор, дадут крестьянам всю землю и безо всяких выкупных платежей, кроме того, отменят подати и разрешат свободное исповедание старой веры. Так, полночи раздавая прокламации желающим, Разноцветов разъезжал по городу, и к утру народ и войска пришли в немалое волнение. Одни стали к нему присоединяться, другие пока не решались, но выражали явное одобрение. В общем, началась нешуточная заваруха. Властям удалось с ней справиться только к вечеру следующего дня, дополнительно введя в город Ахтырский пехотный полк.

Вчера и третьего дня шли дожди, но земля всё равно сухая. Как и в прошлую неделю, рыхлю и поливаю клумбу, поливаю и снова рыхлю. Сегодня посадил астры. Если всё будет в порядке, недели через две проклюнутся тюльпаны.

Дальше три четверти новой тетрадки озаглавлены Чичиковым по месту смертного греха народа Израилева — «Гора Синай». Всё, что сюда занесено, так или иначе касается польского восстания шестьдесят третьего года. Поляки, как известно, начали с того, что устроили русским солдатам Варфоломеевскую ночь — сотни их были зарезаны спящими прямо в домах, где стояли на постое. После этого даже та часть российского общества, что сочувствовала инсургентам, от них отшатнулась. Чичиков писал: «Народ, стоит им появиться, ловит польских эмиссаров и выдает их властям, в Белоруссии и Литве беспоповцы организовывают партизанские отряды и, в свою очередь, режут поляков, кажется, что Израиль только и ждал повода, чтобы отвернуться от Всевышнего, вернуться в рабство. Пока войска сражаются с поляками, он отливает золотого тельца и, признав антихриста за Бога, который вывел его из Египта, приносит нечистому жертвы».

Рогожцы, среди которых Чичиков уверовал в Господа, изменяют первые. В окружном послании 24 февраля 1863 года их епископы сначала подчеркивают догматическое единство с никонианской церковью, а затем пишут: «Завещаем и молим, творити молитвы… о здравии и спасении и о царьстеи победе… Богохранимого, Великого Государя нашего Царя и Великого Князя, Александра Николаевича… да Господь Бог соблюдет его здрава, мирна… да подаст ему победу на враги; да оградит державу его миром и покорит под нозе его всякого врага и супостата». Так же резво выступают и родные Чичикову стародубские староверы, в том числе и старцы Покровского монастыря, в котором Чичиков проходил иноческое послушание. Дальше в свой дневник Чичиков переписывает куски из архипастырского послания к староверам Белокриницкого митрополита Кирилла, которого он сам и возвел на епископский престол. «К сим же завещаю вам, возлюбленнии, всякое благоразумие и благопокорение покажите перед царем вашим, в чем не повреждается вера и благочестие, и от всех его врагов и изменников удаляйтеся и бегайте, яко же от мятежных крамольников Поляков, тако наипаче от злокозненных безбожников, гнездящихся в Лондоне и оттуду… рассеивающих плевельное учение треокаянного оного врага Христова тмократному проклятию подлежащего, сосуда сатанина, всенечестивейшего Волтера, возмутившего всю вселенную своим диявольским учением, иже в животе своем всё тщание имеяше, воеже како бы до конца истребите веру во Христа Бога».

В своем послании Кирилл объяснял пастве, что числовой эквивалент славянских букв слова «вольнодум» есть как раз антихристово число зверя 666, и требовал избегать любых отношений с этими «зверями страшными и змиями пресмыкающимся — потому что то бо суть предтечи антихриста». На полях напротив слов митрополита Чичиков не удержался и написал: «идоложрец». Раньше он позволял себе так говорить только о никонианах. После Кирилла Чичикова бросает и, наверное, самый преданный из единомышленников. В том же шестьдесят третьем году Осип Гончар посылает прошение русскому царю, в котором от своего имени и от имени членов своей общины выражает полную солидарность с политикой царя и желание некрасовцев как можно скорее вернуться обратно в Россию. В другом обращении Гончар заявляет, что все, в том числе находящиеся под турецкой властью некрасовцы вместе с другими старообрядцами «обязаны… день и ночь молить Бога за богохранимых наших царей».

После этих посланий Кирилла и рогожцев Чичиков в дневнике вдруг возвращается к Герцену. Понять его Чичикову почти так же нелегко, как Осипу Гончару. Раз за разом он отмечает, что умы их несхожи, больше другого его смущает неверие Герцена в Бога. И всё равно, честно, упорно пытаясь разобраться, он снова подряд читает номера «Колокола», другие книги и статьи, напечатанные в Вольной русской типографии, и вдруг записывает, что, может быть, сейчас, когда измена проникла в самое нутро природного семени Иакова, важнее не вера в Бога и в воскресение мертвых, а готовность, не жалея своего живота, то есть до конца, сражаться с антихристом. Именно на этих весах Господь будет взвешивать человеческую душу, именно этой мерой ее мерять.

Всё же в шестьдесят четвертом году и даже, пожалуй, в шестьдесят пятом насчет Израиля он еще колеблется, несколько раз записывает в дневнике, что не исключает, что все стоянки греха уже пройдены: история с поляками была последней, сорок лет блуждания по пустыне так или иначе подошли к концу. Народ скоро вступит в Землю Обетованную. И снова обрывает себя, с тоской записывает, что хватит строить воздушные замки. Поляки не гора Синай, а измена Пафнутия не Мерре, всё только Пи-Гахироф, они еще в Египте и даже не подошли к берегу Красного моря. Тут же с издевкой приписывает, что до прочих грехов идти и идти. Его как будто прорвало. Под 11 января 1867 года в дневнике запись: «Израиль непрочен, изменами Всевышнему он изрежен, истончился до последней степени, измахрился и вконец обветшал». 3 апреля: «Это не народ, избранный Богом, а рвань, ветошь, прореха на прорехе, дыра на дыре, ни заштопать, ни заплаты поставить, всё тут же расползается». 14 октября, на праздник Покрова Святой Богородицы: «Сколько странники ни стараются, ни ткут покров для Матери Божьей, ей, бедной, не защитить Святую Русь от антихриста. Человеческие зло и грех разъедают его; будто траченный молью, он тут и тут протерся насквозь».

Слова, которые пишет Чичиков, безнадежны, в то же время в его обличениях одноверцев есть какой-то восторг, и мне кажется, он оттого, что в иноке Павле зарождается новая мысль. Чичиков еще не осмеливается не то что записать, до конца ее обдумать, но она, несомненно, в нем зреет. Вот он отмечает в дневнике, что сейчас, в последние времена, только одно имеет значение — твое личное противостояние антихристу, и сразу, чтобы укрепить себя, повторяет очень важные слова Христа, что и из камней Господь может воздвигнуть себе сыновей Авраамовых. В сущности, то и то повивальные бабки, с их помощью Чичиков справляется с родами. Всё, что он читал у Герцена и Бакунина, листовки и прокламации, которые сам помогал перевозить через границу и распространять по России, молодое поколение народников — учеников Герцена, с которыми его сводила судьба и в Москве, и в Петербурге, и в Казани — всё вдруг разом стакнется, и Чичиков поймет вещи, сейчас для него, быть может, столь же необходимые, как и сама старая вера. В предчувствии этого дневниковые записи делаются вполне торжественными, вдобавок с восклицательными знаками.

Сначала он заключит в красную рамку, что народники сплошь студенты и бывшие семинаристы — отпрыски дворян и синодальных попов, они есть те природные египтяне, которые отказались дальше жить под игом антихриста и служить ему. Которые уверовали во Всевышнего и вместе с семенем Иакова пошли вон из Египта. Господь, продолжает он, неслучайно так часто поминает о них и в Исходе, и во Второзаконии, и в книге Левит, и в Числах: именно им суждено упрочить и веру, и сам избранный народ Божий. Вконец ослабевший, упавший духом. Народ, равно жестоковыйный и шаткий, всегда готовый изменить Господу.

Эта мысль уже не оставит его. Через два года, снова вернувшись к Герцену, он из какой-то его работы выписывает большой пассаж, посвященный староверам: «Есть также другие, и весьма распространенные, которые исповедуют наиболее крайние коммунистические учения, смешанные с мистическим христианством, наподобие гернгутеров и даже анабаптистов. Тысячи сектантов, преследуемые правительством, бежали в Лифляндию и Турцию… Для них Петр I и его преемники антихристы». — И дальше с предвидением, дар которого мог быть дан только свыше: «Вполне возможно, что от какого-нибудь скита (раскольничьей общины) начнется народное движение, конечно, национального и коммунистического характера; оно охватит затем целые области и пойдет навстречу другому революционному движению, источником которого являются революционные идеи Европы. Быть может, оба эти движения, не осознавая своего родства, вступят в борьбу, к вящему удовольствию царя и его друзей».

Дядя Артемий, обрати внимание на последнюю фразу, она — предсказание всего того, из чего выросла у нас Гражданская война. Чичиков это тоже понимает. Он записывает в дневнике, что нет сомнения, что Господь наделил Герцена пророческим даром и что предотвратить побоище между разными коленами дома Иакова необходимо во что бы то ни стало. Через два дня добавляет, что эта междоусобная война уничтожит избранный народ и хуже такой беды может быть только конечное торжество антихриста. Спустя день еще резче — что это и станет конечным торжеством антихриста.

Снова рыхлил и поливал землю. Чтобы подкормить цветочки, смешал воду с навозной жижей. Посадил настурции.

Продолжаю.

В семьдесят втором году, когда, окормляя паству, Чичиков снова будет то ли ездить, то ли бегать — это как угодно, по Уралу, он как-то заночует в одном из страннических кораблей на окраине Златоуста. Так получится, что там же найдут убежище и двое недавно бежавших с сибирской каторги народников. Вчетвером — кормчий, народники и Чичиков — они проговорят всю ночь. В дневнике об этом есть запись, но она отрывиста и никакого продолжения не имеет. Чичиков был устроен так, что ирония и надежда всегда были в нем рядом. Когда-то, в сорок восьмом году, быть может, самом светлом в своей жизни, он, новоиспеченный епископ древлей иерархии, уезжая из Белой Криницы в Россию, записал в дневнике: «Отправлен к больным, в карантине сидящим», и вот в семьдесят шестом году, после стольких лет разочарований, печали по поводу судьбы избранного народа, к нему возвращается прежнее настроение. К тому времени один из главных пайщиков мануфактуры «Вологодские кружева», он отмечает в дневнике, что вот уже третий год, подобно своим мастерицам, работает коклюшками, день за днем, не зная ни сна, ни отдыха, связывает, вплетает подпольные ячейки народников, всю нелегальную сеть «Земли и воли» в полог, который ткут для Девы Марии бегуны и странники. А еще годом позже, явно довольный результатом, добавит, что революционеры — настоящее суровье, и покров получается прочнее некуда. Дева Мария будет радоваться: новый полог не разъест никакой грех.

За этой работой пройдут все последние годы жизни Павла Ивановича Чичикова. В декабре семьдесят восьмого года, впервые за пять лет, он по неотложному делу приезжает в Петербург. Даже со стороны видно, что он сильно сдал, весь усох и ослабел. Прежними остались лишь глаза, как некогда написал его биограф, «быстро-пронзительные и умные». Впрочем, те немногие, кто еще остался верным Павлу Ивановичу, ни одной жалобы от него ни разу не слышали. Лишь новому келейнику Чичикова Афанаилу ведомо, с каким трудом даются теперь епископу их нескончаемые кочевья. И третьего дня, когда они еще только ехали по московскому тракту, и вчера уже в городе владыка снова говорил Афанаилу, что, конечно, уныние большой грех, и всё-таки тяжело умирать в дороге. После сорока лет странствования по пустыне знать, что самому тебе в Землю Обетованную не войти. Молясь Господу, он давно уже просит об одном — чтобы достало сил взойти на гору Нево, на вершину Писги, и оттуда через Иордан увидеть Святую Землю.

Вечером следующего дня начинался Рождественский пост, и Чичиков вдруг подумал, что впервые за долгие годы ему нравится суета и коловращение жизни, нравится, что лавки и магазины, кабаки и рестораны до отказа полны народу, что по Невскому не только телеги и ломовые извозчики, но и экипажи, даже легкие возки двигаются шагом, а на тротуаре в праздничной толчее они с Афанаилом дважды прямо на улице теряли друг друга. В сумерках возвращались на Петроградскую сторону, где в недорогих номерах у него с Афанаилом была снята комната, уже у входа в гостиницу какой-то студент, будто случайно, на ходу задев Чичикова, оставил у него в кармане записку. Поднявшись к себе в комнату, он и Афанаил прочли, что сегодня вечером партия «Земля и воля» в благодарность за многолетнюю и верную поддержку намерена устроить в его, Чичикова, честь специальное заседание. Еще там было сказано, что через два часа тот же студент, что передал им эту записку, заедет за ним и Афанаилом на пролетке и отвезет по нужному адресу.

Записка, конечно, была неожиданная и очень приятная: получалось, что и для него, Чичикова, на этот раз приготовлен настоящий Рождественский подарок. Впрочем, к тому времени по своим каналам он уже знал, что в Петербург перед Рождеством должны съехаться многие видные народники, а вчера и «Петербургские ведомости» вдруг сообщили, что в городе под самым носом у полиции, чтобы обсудить ситуацию в стране и утвердить список тех, кто в начинающемся году будет ими убит, собрались чуть ли не все видные бомбисты, что городовые и шпики, разыскивая их, буквально с ног сбились, но пока не нашли ни единой зацепки.

В Петербурге, чтобы не бросаться в глаза, Чичиков и Афанаил носили потертые, из дешевого сукна шинели чиновников, служивших по гражданскому ведомству, и, может быть, поэтому оба невыразимо напоминали Башмачкина, только один совсем старого, а другой, Афанаил, — чуть помоложе. По воспоминаниям очевидцев, в этих же шинелях они приехали и на конспиративную квартиру. Заседание открыл Георгий Валентинович Плеханов. От имени «Земли и воли» зачитал приветственный адрес Павлу Ивановичу Чичикову и под аплодисменты собравшихся объявил, что отныне Чичиков является действительным членом их организации с правом решающего голоса по всем обсуждаемым вопросам. Потом Вера Ивановна Фигнер стала одну за другой перечислять фамилии их товарищей, которые благодаря Павлу Ивановичу Чичикову смогли бежать с сибирских каторг и ссылок и ныне внутри России или в Европе продолжают героическую борьбу с царизмом. Она читала список почти полчаса, а затем оборвала себя, объявив, что не назвала и треть тех, кто без Павла Ивановича и сейчас продолжал бы гнить в застенках.

Дальше слово предоставляется самому Павлу Ивановичу. Он говорит очень тихо и ласково. Все, кто его слушает, понимают, что он прощается с ними и это нечто вроде завещания, его последней воли. Начинает Чичиков с благодарности, говорит, что то, что здесь сегодня происходит, для него огромная честь. Потом просит присутствующих помянуть знаменитого в свое время откупщика и фабриканта Муразова. Никто из землевольцев о нем не слышал, и Чичиков объясняет, что полвека назад Муразов, умирая, свои миллионы оставил на богоугодные цели, и благодаря этим капиталам была восстановлена, уже тридцать лет жива древлеправославная иерархия. Сказал, что и прежде не раз здесь, на Святой Земле, сквозь толщу греха пытались проклюнуться ростки Небесного Иерусалима — ими были литургии боголюбцев, колонии штундистов и молокан; когда-то он, Чичиков, как и все мечтая о Рае, стал выкупать у владельцев принадлежащие им мертвые крестьянские души, думал расселить их на благодатных заволжских землях, где они смогут воскреснуть, вновь обратиться в души живые. Но антихрист был еще в силе, и его семя — сорняки — прямо на корню глушило слабые райские побеги.

С печалью Чичиков говорит, что его, наверняка как и многих из здесь собравшихся, не миновали тяжкие сомнения и разочарования. Для человека, пошедшего за Господом, ему слишком часто казалось, что всё, что он делает, никому не нужная, безнадежная пустышка. Грех чересчур силен, сколько ни пытайся, до Земли Обетованной никого не доведешь. И вот жизнь на исходе, а он у разбитого корыта. Хоть он и продолжает бороться, веры, что человек сумеет одолеть зло, в нем немного. Когда-то он надеялся, что Господь поможет ему вывести племя Иакова из Египта, вместе с ним войти в Небесный Иерусалим, но скоро понял, что путь по пустыне оказался для Израиля чересчур долог и труден. Та часть народа, которую он оставлял в поле, к полудню, будто манна небесная, истаивала на солнце; в других, кого он собрал себе про запас, уже к вечеру тоже как в манне, заводились черви, и они начинали смердеть.

Лет пятнадцать назад, оглядываясь, он уже не видел вокруг себя никакого избранного народа Божия. Те, с кем он вышел из Египта, рассеялись как дым. Большая часть Израиля давно вернулась на берега Нила, думать забыла о Земле Обетованной, прочие без цели и смысла, кто куда, разбрелись по пустыне. Жалкие, никчемные ошметки когда-то великого народа, щепа еще более мелкая, чем осталась от египтян, когда воды Красного моря вернулись и обрушились на их колесницы. Вести в Землю Обетованную было некого, и он ждал, что Господь вот-вот разорвет свой Завет с племенем, ради которого безо всякого толку творил бесконечные чудеса. От кого-то другого породит Новый Израиль, многочисленный, как звезды на небе или морской песок.

Но Всевышний будто еще на что-то надеялся — медлил. И тогда он, Чичиков, вслед за Всевышним тоже стал перебирать всех, кого знал. Искал, искал, кем Господь сможет восстановить Избранный народ, возвести, отстроить его заново. Так он и набрел однажды на них, на народников, единственных, кто поднялся, восстал против зла и теперь идет за Александром Ивановичем Герценом. Думая о революционерах всё неотвязнее, всё упорнее, он в то же время понимал, что этот шанс последний, другого Господь человеку уже не даст. Боясь ошибиться, ни в чем не уверенный, колеблемый, будто на ветру былинка, он, рассказывает Чичиков, неотрывно, день и ночь читал Герцена и Маркса, Бакунина и Огарева, Чернышевского и Добролюбова. Поначалу было нелегко разобраться, и кто они, и чего хотят, потому что всё было незнакомым, чужим по мысли, даже по строю языка. Оттого, маясь сам, он, будто приставучая муха, в каждой своей молитве пытал Господа, спрашивал и спрашивал Его: они или не они?

Он не только читал; сколько удавалось, ходил на сходки студентов, на рабочие митинги, слушал тамошних агитаторов, и вот, как ему кажется, постепенно стал понимать Всевышнего, который — ныне у него нет в этом ни малейших сомнений — именно из них, из землевольцев и революционеров, намерен сделать Себе новый избранный народ. Конечно, продолжал он, и сегодня его, Чичикова, нельзя назвать твердым революционером, выбор, воля Господа ясны ему скорее умом, чем сердцем. Ему до сих пор тяжело принять, что для Всевышнего готовность как мелкобуржуазный пережиток отбросить и самого антихриста, и парализовавший человека страх перед ним однажды оказалась даже важнее веры.

Последним, обо что он, Чичиков, преткнулся, был Небесный Иерусалим. Трижды — два раза в Стародубье и один в Иргизе — в видениях ему являлись Райские чертоги. Господь водил его по Эдему, всё показал и обо всем рассказал. Гуляя по Божественному городу, Чичиков видел, что весь он изваян из любимого Всевышним сапфира — единственного камня, в котором умели сойтись синева и глубина неба с его светом. Но роман Николая Гавриловича Чернышевского «Что делать?», в первую очередь четвертый сон Веры Павловны, в котором перед ней во всем великолепии предстает коммунизм, смутил его. Он стал думать: не были ли его стародубские видения бесовским искушением, может быть, никакой Господь и не являлся ему, по Своему саду никогда его не водил? Прав Чернышевский — коммунизм именно такой, каким он его описал. Он, Чичиков, и сейчас не знает, где правда, но в одном полностью с Чернышевским согласен: Небесный Иерусалим еще только предстоит возвести, и строить его человек будет сам, своими руками, своим по́том и кровью. И город он изваяет не из сапфира, а из космического эфира и Эдисонова электричества. Закончил же Чичиков свою речь тем, что муразовские миллионы, как и просил завещатель, до последней копейки были истрачены на богоугодные цели, но остались еще собственные его, Чичикова, средства в деньгах и паях разных фабричных, заводских и торговых предприятий.

И вот вчера у стряпчего он подписал завещание, в соответствии с коим весь капитал целиком и полностью должен отойти на нужды мировой революции, которая навсегда сметет с лица земли ненавистную антихристову власть, а то, что останется, издержано на строительство коммунизма. И под аплодисменты собравшихся, передавая Плеханову шкатулку с ассигнациями и ценными бумагами, добавил, что, безгранично доверяя Георгию Валентиновичу, именно его в интересах дела он назначает полномочным и единственным распорядителем своего капитала.

После выступления перед землевольцами епископ Павел прожил совсем недолго, чуть больше недели, и благодаря Афанаилу она известна довольно хорошо. Рассказывая уральским староверам, как отходил их наставник, Афанаил чаще другого говорил, что все эти дни епископ был спокоен и светел, и не он, Афанаил, поддерживал умирающего, а тот утешал своего спутника. Сокрушался, что оставляет одного в антихристовом царстве, в юдоли страданий, среди зла и греха. Землевольцы чествовали Чичикова в субботу, и следующие два дня епископ Павел и Афанаил еще оставались в городе. В воскресенье радостно, почти ликуя, он отслужил обедню в домовой молельне купца Изразова, в понедельник и обедню, и вечерню в доме другого купца, Спиридона Корзунова. Там же он с Афанаилом и заночевал. Во вторник утром, затемно, третий купец, Стопарев, который прежде дважды, то есть в воскресенье у Изразова и в понедельник у Корзунова, исповедовался Павлу и причастился у него, вывез епископа с келейником из города. Дальше на Урал им предстояло добираться уже вдвоем. Как обычно, решили ехать не по большим людным трактам, а не спеша, боковыми окольными дорогами, для людей, подобных им, более безопасными.

Из Петербурга сначала на юг в Лугу, потом, опять же с юга, обогнув Ильмень, в Старую Руссу, следом в Великие Луки, а уже оттуда по виндавской дороге на восток. Ехали медленно — холодно, но снега нет — в низких местах то и дело вязли, грязь по самую ступицу, где повыше, на каменных осыпях, наоборот, вытрясало душу, не помогали никакие рессоры. Смотреть не на что, деревень мало, избы плохонькие, много курных, поля и луга — все в воде, остатки травы побурели от ночных заморозков и смешались с глиной. Такие же бесприютные леса: березы, осины, давно без листьев, лишь там, где ель, понимаешь, что жизнь не кончилась.

Вспоминая те дни, Афанаил рассказывал, что сам он сразу, как они выехали за заставу, затосковал, а епископ Павел — нет, шутил, как мог, его поддерживал, главное же, всё подмечал: и птицу, и зайца, перебежавшего им дорогу, похожую на вытертый воротник худую продрогшую лису. Долгие перегоны будто и не утомляли его. Когда они на третий день пути в Луге выбирались из экипажа, он, Афанаил, хоть и на двадцать лет моложе епископа, еле переставлял ноги, а Павел был бодр, радовался скорому ночлегу, теплу, чаю. Афанаил говорил, что в Петербурге ему по временам казалось, что наставник совсем плох, а тут он стал думать, что они не только благополучно доедут до Урала, похоже, Господь вообще решил не спешить, продлить дни Павла на земле. Оттого, когда утром в четверг епископ Павел проснулся и вдруг оказалось, что он не может пошевелить ни рукой ни ногой, Афанаил запаниковал. Послали за врачом, но тот уехал в какое-то имение по соседству и в Лугу должен был вернуться лишь к вечеру. В городе был еще один врач, но и он в отъезде. Весь тот день, дожидаясь лекаря, Афанаил просидел рядом с тихим улыбающимся Павлом и всё не мог себе представить, как станет жить, когда епископа на земле уже не будет.

Умирал Павел очень похоже на Николая Васильевича, только смерть ему досталась более легкая. Врач, который его пользовал, рано понял, что мешать Господу не надо, и умыл руки. Приехав, он поначалу долго слушал дыхание и сердце пациента, щупал пульс, проверяя рефлексы, выстукивал больному руки и ноги, но когда завершил осмотр и они с Афанаилом вышли в коридор, сказал, что никаких лекарств не выпишет и процедур не назначит. Помочь больному они уже не смогут, сейчас что бы то ни было делать — только его мучить. Спутник Афанаила, слава Богу, отходит как праведник, не страдая. Это видно по его лицу: оно ясное, спокойное, совсем умиротворенное.

В следующие три дня лекарь приезжал и утром, и вечером, но и он, и Афанаил понимали, что Павел угасает, что жизнь в нем теплится как бы по привычке. Вообще все четыре дня, что епископ пролежал на постоялом дворе в Луге, ничего не менялось: когда ему приносили есть, он съедал ложку, иногда две, когда давали пить, тоже делал пару глотков, но было понятно, что всё это, только чтобы его, Афанаила, не огорчить и не обидеть, а так самому больному мало что нужно. Господь уже взял его на свой кошт. Он и питает Павла, и его поит. Отходил Чичиков, будто боясь кого-то потревожить. Дыхание ровное, но слабое и почти беззвучное, глаза полуприкрыты, и не поймешь, спит он, дремлет или просто лежит без сил.

Всё же, хотя Павел ни на что не жаловался, чтобы согреть конечности, того, как работало сердце, не хватало, и когда на второй день болезни Афанаил натянул ему на ноги пару толстых шерстяных носков, на руки варежки, вдобавок поверх одеяла набросил тулуп, Павел благодарно ему улыбнулся. Так же улыбнулся он и половому, который принес к ним в комнату вязанку сухих березовых поленьев и развел в печке жаркий огонь. И все-таки еще здесь, на земле, Чичикова ждала куда большая награда, чем сухие поленья.

Во вторник, то есть в день, когда ближе к вечеру его не стало, он проснулся утром радостный и, когда Афанаил подошел, хоть и еле ворочал языком, стал рассказывать, что сегодня ночью ему открылся Небесный Иерусалим. Что Господь прямо с неба спустил ему лестницу, и он поднялся по ней, правда, лишь до шестой ступеньки. Душа его была уже в Раю, видела Святой город, а тело, отяжелевшее от грехов, он так и не сумел оторвать от земли, оно будто вросло в нее. С восторгом он описывал храмы, в которых беспрерывно совершаются литургии, полные праведников и ангелов, вместе они согласно распевали псалмы и кондаки; Господа и резной, отделанный драгоценными камнями трон, на котором Он восседает, обе реки, Тигр и Евфрат, орошающие Эдем и сады по их берегам, которые разом цвели и плодоносили. Сказал, что удивился, найдя в Иерусалиме не только храмы, но и прекрасные дворцы, окруженные колоннадами и портиками, крыши им заменяли похожие на дамские шляпки цветочные клумбы. Завершил же рассказ тем, что, Слава Богу, не обманул землевольцев: город и вправду возведен из эфира и электричества, потому на равных, что в солнечный день, что в безлунную ночь, весь светится изнутри.

Дорогой дядя, в моем «Синопсисе» «Мертвых душ» Чичиков, как ты помнишь, оставляет деньги Плеханову. Уже когда я это писал, чувствовал: здесь что-то неправильное, но что точно, сказать не мог. Знал, что однажды перепишу сцену, но до посадки откладывал и откладывал, боялся, что с другим финалом шансов заключить договор с издательством вообще не будет. В лагере, думая о «Мертвых душах», я в этой своей неправоте утвердился, даже понял, куда всё должно идти. В русской литературе есть два великих неоконченных романа — «Мертвые души» Гоголя и «Братья Карамазовы» Достоевского. Известно также, что Достоевский поначалу много подражал Гоголю, на бумаге едва ли не полностью от него зависел, позднее стал этим тяготиться и, чтобы вернее расчитаться с прошлым, вывел Гоголя во вполне издевательском Фоме Опискине. Это одна линия отношений, другая — собственно, в романах.

Чичикову у Гоголя в свое время предстояло переродиться, как бы воскреснуть в духе. Речь — ты знаешь и без моего «Синопсиса» — шла о монашестве, даже об игуменстве, и в этой способности добра проклюнуться, взойти там, где, кажется, давно нет ничего, кроме зла, была надежда, что для нас, грешных, еще не всё потеряно. То же и в «Карамазовых». Уверен, ты слышал, что в письме к Суворину, написанном незадолго до смерти, Федор Михайлович говорит, что Алеше Карамазову, в котором с детства не только родня видела будущего чернеца, человека, для коего постриг и служение Господу стали бы не сломом, а исполнением естественной радостной потребности души, ближе к концу романа предстоит сделать крутой поворот. Придя к выводу, что в наше время добро больше не может, не должно прятаться за высокими монастырскими стенами, оно обязано идти в мир и в чистом поле в открытую сразиться со злом, Алеша делается членом крайней революционной организации. В финале же, после того как примет участие в террористическом акте, всходит на эшафот. И вот мне показалось, что оба они, Чичиков и Алеша Карамазов, по всем законам Божеским и человеческим однажды должны сойтись. Это не просто вернет смысл, оправдает те три четверти века русской истории, когда люди, пережив духовное возрождение, как бы выпали из гнезда привычной жизни. Я не берусь судить, был ли народнический террор бесовским наваждением или нет, знаю лишь, что необходимость спасти всех и каждого, а не одного себя, диктует именно эту дорогу к Богу. Сомнений на сей счет у меня нет. Так что свой взнос на дело революции Чичиков передает не Георгию Валентиновичу Плеханову, а другому члену партии «Народная воля» — Алексею Карамазову.

Твой «Синопсис», как ты и просил, дядя Артемий мне переслал, о том, что из него могло вылупиться, судить не готов, но ряд предварительных соображений имею. Впрочем, вряд ли они станут для тебя новостью. Есть распространенное заблуждение (староверов оно касается в первую очередь), что в наших палестинах что традиционалисты (консерваторы), что государственники — суть одно. Поддерживается и разделяется оно многими и по разным причинам. На деле между первыми и вторыми — пропасть. Староверы при всем консерватизме исповедовали вещи, как таковые исключающие государство, тем паче империю. Герцен, а еще более Бакунин, правы: стоя за общину, они были родными братьями анархо-синдикалистов. Для них русское царство — преддверие, порог финальной схватки Христа и антихриста, они и мечтали не о том, чтобы оно росло, процветало, а о грядущем потопе. Возможно, иди наша история по-другому, к примеру, без Никона, со временем их бы приручили, в конце концов, и само христианство начиналось так же. А потом, сперва Богу — Богово, а кесарю — кесарево: глядишь, шаг за шагом и отвернули людей от Иоаннова Откровения, от мысли, что не строить надо, а душу спасать. Поворотили к жизни, которая, слава Богу, длится и длится, и что с ней будет дальше, никто, кроме Господа, не ведает. У нас разрыв заметен с Ивана III — до этого лишь намеки: на пару с царицей Софьей они, как насосом, стали тянуть сюда каждого, кто знал или делал вид, что знает толк в государстве. Хотя бы просто что это за штука такая. Брали, манили отовсюду и дальше тоже не бросали, холили и лелеяли. Недаром еще до Петра I две трети столбового российского дворянства указывали, что корни их иноземные (см. «Бархатную книгу» другой Софьи — царевны). После Петра и разговора нет. Татары и греки, литва, венгры и итальянцы, но главное, немцы — от близких ливонцев и разных шведов до французов, англичан и шотландцев — а всё оттого, что свои держали государство за чужое, злое начало и охотников строить его было мало. Расколом распугали последних. Пытали, казнили, калечили, ссылали и гнали в три шеи с таким восторгом, что консерваторы в прежнем убеждении насчет империи утвердились бесповоротно.

В общем, в России человек чем традиционнее, тем раньше он разошелся с государством и хуже к нему относится. А за властью не заржавеет, она у нас никого, кто хоть раз косо на нее взглянул, не забыла и не простила — всем воздала сполна. До седьмого и семьдесят седьмого колена никому ничего не спустила. Оттого, когда в семнадцатом году монархия рухнула, Гучковы, Коноваловы, прочие хозяева заводов и фабрик, железных дорог и пароходов, что им делать с империей, напрочь не понимали. Ведь это субстанция другая, какие бы иллюзии кто ни питал, — ни на мануфактуру, ни на торговый дом не похожая. Повертели они эту штуку в руках и, не зная, зачем и кому она нужна, что в ней хорошего, отдали большевикам. Кстати, наверное, и правы были — ничего хорошего в империи нет и быть не может, антихристова сила и есть. Государственниками в нашем отечестве с начала и до конца были одни западники. Люди пришлые, а если свои — то лепившие себя с иноземцев. Всё у них перенявшие: и как жить, и что думать, и во что одеваться. Западниками были и Рюриковичи, и Романовы, большевики тоже их поля ягода. Оттого в механизме империи они и разобрались в два счета. Плюс, посмотрев свежим взглядом, много чего усовершенствовали. Одно убрали, другое добавили, отрихтовали неровности и шероховатости, а главное — привели в систему. Вот и заработало как часы.

Кстати о Гражданской войне. Да, дворяне кончились в шестьдесят первом году вместе со своими поместьями. Сделались государевыми людьми, теми же разночинцами. Чиновничество, как не стало Временного правительства, устроило новой власти бойкот (а ведь поначалу звали), почитай, тоже кануло в небытие. И вот тут интересно, кто пошел в Белую армию, а кто в Красную. Не рядовыми — эти подневольные, а, так сказать, командный состав. Большевиков выбрала чуть не половина офицеров с дипломами Академии Генерального штаба. То есть не прапорщики недавней Мировой, а военная косточка, дворяне, кадровый состав.

Конечно, революция — вещь сложная, отчасти и карнавальная, ты прав: когда был Исход, вместе с сынами Иакова из Египта вышло множество другого народа, коренных египтян в том числе. Так и здесь. Белые были разношерстные, и красные тоже разношерстные, но то, что половина урожденных государственников с ходу разобралась, даже во время марксистско-пролетарского маскарада поняла, кто свой, кто чужой, очень показательно.

И надо сказать, Коля, что, если империя благо, когда она растет — благо вдвойне, страх, трепет в других — снова квадрат: большевики надежды оправдали, пожалуй, и перекрыли. Сколько вер и языков перед нашим посохом склонились и еще склонятся! Так что они останутся идеалом; неважно, уйдут или процарствуют до второго пришествия. В общем, без западников никто бы империю не отстроил, не захотел бы, да и не сумел. Но и традиционалистов понять можно — кому она, на хрен, такая нужна, если своих объявляет врагами и режет почем зря. Получается вечное: что для одного хорошо — другому смерть.

Твое прочитал, но сам не думаю, что Гоголь сжег вторую часть «Мертвых душ» единственно потому, что в ней не было правды; впрочем, с тем, что оставаться впусте святому месту негоже, согласен, оттого считаю, что за второй том поэмы Гоголь признал небольшую повесть, опубликованную задолго до «Мертвых душ». Я имею в виду «Старосветских помещиков» да, в общем, и весь «Миргород». Мирный райский город, в коем, безмятежные и счастливые, мы жили год за годом, не замечая, как течет время. Наивные и невинные, коротали Золотой век, ничего не разумея в смутах и тяжбах, которыми, забыв о нас, злой дух смущал окрестные народы.

Чувствуя, что неведенье спасительно, что оно одно нас и бережет, Афанасий Иванович Товстогуб и Пульхерия Ивановна Товстогубиха не заводят детей, плод греха, они так и так уйдут, будут изгнаны из Рая, уже никогда не смогут туда вернуться. Ведь что бы кто ни говорил и как бы ни хотел в это верить Гоголь, пути назад нет. Оттого сами «Мертвые души» были и останутся книгой о грехопадении, об Исходе из Рая и из Земли Обетованной. Они останутся книгой о пути в Египет, в дом рабства, где мы будем пребывать до конца своих дней.

Но пока, Коля, идет только 1832 год, поэма не написана, работа над ней не скоро и начнется, следовательно, никто и ниоткуда еще не изгнан. По той же причине дети в повести хоть и рождаются, но отчего и почему это происходит, Пульхерия Ивановна, например, представляет себе плохо. Всякий раз, обнаружив, что одна из ее девок отяжелела, вот-вот принесет в подоле ребеночка, она лишь удивляется и строго наказывает виновнице, чтобы впредь подобного не было. В «Старосветских помещиках» Гоголь, выведя себя в Пульхерии Ивановне, а жившую в простоте сердца и теперь изготовившуюся уйти Россию — в Афанасии Ивановиче, ясное дело, сознавал, что бок о бок с этим, заключенным на небесах союзом двух душ, не стесняясь ни его, ни Бога, войт с приказчиком немилосердно воруют. Мало того что мимо барских амбаров везут зерно на базар, но и продают лес на мельничные срубы, подчистую изводят вековые дубы. Он видел эту незавершенность мироздания — вслед за Гоголем видим ее и мы — но легко закрывал на несовершества глаза, понимал, что перед ним лишь пятна на Солнце. Потому что по Благословению Господню земля — поля, луга и сады — всё было так безмерно богато, изобильно, что хватало и войту с приказчиком, и челяди, которая по ночам в кладовых до боли в животе наедалась вареньями и медами, хватало, разумеется, и самим барам и не переводящимся у них гостям. Как ты помнишь, Коля, Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович были на редкость гостеприимны, принимали много и охотно. С радостью, веселием на душе по нескольку дней не отпускали от себя любого хорошего человека. И всё равно запасов имелось столько, что нечего было и надеяться, что однажды в погребах обнаружатся пустоты.

Признав эту свою раннюю повесть пророческой, Гоголь со страшной непреклонностью уйдет из жизни точно так же, как Пульхерия Ивановна, и так же, словно по трафарету, прежняя Россия считаные годы, что ей остались, срисует с судьбы Афанасия Ивановича Товстогуба, похоронившего свою супругу. В повести о событиях, которые произойдут, прежде чем зарытые рядом у церковной ограды они снова сделаются вместе, сказано четко, без каких-либо экивоков и умолчаний. Оттого не грех повторить сказанное. По вполне понятным причинам, Коля, сделаем правку женского рода на мужской и наоборот, прочее же оставим как есть.

Гоголь (Пульхерия Ивановна) — нам: «Вы, однако ж, не горюйте за мною: я уже старуха и довольно пожила, да и вы уже стары, мы скоро увидимся на том свете». Гоголь о нас: «Вы как дитя маленькое: нужно, чтобы любило вас то, которое будет ухаживать за вами». Закляв ее самыми страшными клятвами, какие есть в мире, Гоголь (Пульхерия Ивановна) поручает нас какой-то Явдохе, назначает ее присматривать за нами, когда его уже не будет на свете. Кто она, кого именно он имел в виду — единственное темное место пророчества. Дальше снова говорит о себе: Пульхерия Ивановна всё равно «не думала ни о той великой минуте, которая ее ожидает, ни о душе своей, ни о будущей своей жизни; она думала только о бедном своем спутнике (то есть о нас), с которым провела жизнь и которого оставляла сирым и бесприютным». И продолжает: «Уверенность ее в близкой своей кончине так была сильна, и состояние души ее так было к этому настроено, что действительно чрез несколько дней она слегла в постелю и не могла уже принимать никакой пищи. Афанасий Иванович (мы) весь превратился во внимательность и не отходил от ее постели. „Может быть, вы чего-нибудь бы покушали, Пульхерия Ивановна?“ — говорил он, с беспокойством смотря в глаза ей. Но Пульхерия Ивановна ничего не говорила. Наконец, после долгого молчания, как будто хотела она что-то сказать, пошевелила губами — и дыхание ее улетело. …Множество народа всякого звания наполнило двор, множество гостей приехало на похороны… И земля уже покрыла и сровняла яму, — в это время он пробрался вперед… Он поднял глаза свои, посмотрел смутно и сказал: „Так вот это вы уже и погребли ее! зачем?!“

Следом, опять возвращаясь к нам, — по истечении пяти лет после смерти Пульхерии Ивановны дом выглядел уже вдвое старее, крестьянские избы легли совсем набок… Навстречу вышел старик. Дальше снова о нас и о том, как мы его, Гоголя, оплакали: „Это были слезы, которые текли не спрашиваясь, сами собой, накопляясь от едкости боли уже охладевшего сердца. Он не долго после этого жил“. О непосредственных обстоятельствах, что предшествовали нашей смерти, и о ней самой: „Он вдруг услышал, что позади его произнес кто-то довольно явственным голосом: „Афанасий Иванович!“ …Он на минуту задумался, лицо его как-то оживилось, и он наконец, произнес: „Это Пульхерия Ивановна зовет меня!“ …Гостей было меньше на похоронах, но простого народа и нищих было такое же множество“.

Мы и дальше, когда уже на веки вечные перестали быть той Россией, какую Гоголь знал и любил, сделались для него совсем чужими, продолжали жить, каждый свой шаг сверяя с последними страницами „Старосветских помещиков“. Сначала предприимчивый приказчик вместе с войтом перетащили в свои избы „все оставшиеся старинные вещи и рухлядь, которую не могла утащить ключница“ — Явдоха, на которую Пульхерия Ивановна так легкомысленно оставила Афанасия Ивановича. Вскоре затем приехал какой-то дальний родственник — наследник имения — „страшный реформатор. Он увидел тотчас величайшее расстройство и упущение в хозяйственных делах“, которые решился „…непременно искоренить, исправить и ввести во всём порядок“. Накупил шесть прекрасных англинских серпов, приколотил к каждой избе особенный номер и, наконец, так хорошо распорядился, что имение через шесть месяцев взято было в опеку». И как финал: «Мудрая опека …перевела в непродолжительное время всех кур и все яйца. Избы, почти совсем лежавшие на земле, развалились вовсе; мужики распьянствовались и стали большею частию числиться в бегах».

Последнее, Коля, просто так, на заедку. По общему мнению, лучшие страницы (из тех, что уцелели) официальной второй части «Мертвых душ» — обед у Петуха. Он в самом деле монументален и с архитектурной точки зрения выполнен безукоризненно. Но разве можно его сравнить с теми нежными и полными любви трапезами, какими Пульхерия Ивановна чуть не каждый час потчует Афанасия Ивановича, со всеми ее пирожками и коржиками, с салом, чаркой водки и солеными рыжиками, даже с жиденьким узваром из сушеных груш.

Все, кому я разослал твой «Синопсис», — наша родня, и многие когда-то играли в Сойменке.

Хлестаков — чистый Жиль Блаз, да и в «Вечерах на хуторе…» испанца много. «Мертвые души» — помесь Данте и того же «Жиль Блаза». Вне всяких сомнений, это пародия, но она не злая. Не терпящий насилия мошенник один за другим осматривает все круги ада. Вдоль тропинки частокол такого сброда, что Чичиков кажется чуть ли не ангелом. То, что в третьей части поэмы он примет постриг и дальше будет жить святой жизнью, не удивляет.

Если и вправду Чичиков в последней части поэмы уходит в монастырь, то это оттого, что, коли хочешь, чтобы и мертвые души исправно тянули барщину, несли другие повинности, хозяйство твое должно быть не от мира сего.

После тебя представляю Чичикова в монастыре то как старца, к которому приехал Достоевский и к которому едет, но пока не доехал Толстой. То как гоняющего бесов (корыстолюбия, стяжательства, наверное, и других) монаха. Он их мучает, загнав в угол и обложив крестами, наотмашь лупцует прочной сучковатой палкой, но нечистая сила не унимается, всё искушает его и искушает. Тогда Чичиков меняет тактику. В соседней келье живет монах, который давно его бесит. Сладко, обходительно Чичиков начинает уговаривать врагов рода человеческого уйти к соседу, и о чудо! — это помогает.

Уверен, «Мертвые души» задуманы как «роман воспитания». Вторая и третья части поэмы должны были стать историей обращения души, от рождения почти мертвенной, ее медленным, трудным восхождением к Богу.

Гоголь не только не довел дело до Рая, но сжег и Чистилище. Увы, в пламени апокалипсиса погибли и мы, наше нравственное совершенствование.

Достоевский утверждал, что вся русская литература выросла из Гоголевской «Шинели», впрочем, как понятно, это имеет двоякий смысл. В любом случае, неудача Гоголя со второй и третьей частью «Мертвых душ» дала нашей литературе и нашему воображению больше, чем «Шинель». Не умея написать Небесного Иерусалима, Гоголь пятнадцать лет бился в глухую стену, а когда понял, что дороги в Рай не знает, умер от отчаяния.

Это был приговор не только лично ему, но и всей нашей вере, смириться с ним никто не мог. Дальше, начиная со снов Веры Павловны, бесконечной чередой идут пророки, которые говорят, что знают дорогу в Светлое царство и какое оно на деле. Споря между собой, обзывая друг друга оппортунистами, ренегатами, соглашателями, даже агентами фараона, они путают нас, окончательно сбивают с толку. И так до семнадцатого года.

Сейчас о коммунизме написаны уже не только романы и повести; есть обычный типовой учебник, в котором столько мыслимых и немыслимых деталей, подробностей, что ясно: на сей раз в тех, кого послал на разведку, Моисей не ошибся. Лазутчики оказались сведущими, сумели высмотреть наше будущее, самым внимательным образом всё запомнили и записали. Особенно хорошо, что между рассказами стольких людей о Земле Обетованной нет противоречий, наоборот, все поют в унисон, и главное — всё так зримо, так весело, так натурально, что сомнений нет — идем правильно и осталось недолго. К сожалению, ложка дегтя. Вера наша покоится на чудесах, без них мы о Боге и не вспомним. Сорока дней не вытерпим, станем плясать на костях. Сам я до этого не доживу, а ты увидишь, как переменчивы настроения. Не пройдет двух поколений, мы снова решим, что нас вели не так и не туда, в одночасье всё порушим. А дальше будем вспоминать, как хорошо было идти, верить, что Бог с нами, а теперь безнадега, потому что сегодня — как вчера, и завтра тоже ничего не изменится.

Еще раз о том, что вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели». Что касается советской, то это неверно. Советская родилась из второй, сожженной части «Мертвых душ». Пепел вылетел через печную трубу и поднялся высоко, может, достал до Небесного Иерусалима. И вот, пока не умея выбрать, мы туда-сюда ходили через Красное море, он парил и парил. А когда наконец определились с откровением, сошел с небес. Оплодотворил родную словесность.

Параллель между тем, что ты приписал Чичикову, и днем сегодняшним понятна, но тяжеловата. Вместе с языком ушло и время — зачем его воскрешать? Нынешние «мертвые души» смотрелись бы предпочтительнее.

Прочитал твой «Синопсис» жене. Говорит, что лучше было сжечь, не написав, но и по написании, даже по прочтении, пожалуй, тоже простительно.

Помню, что и ты предполагал, что в романе переправа Чичикова через Волгу — по разным обстоятельствам она задерживается почти на сорок лет (первая, возможно, и вторая часть «М.Д.» как раз и есть эти блуждания по пустыне) — должна быть соотнесена с переходом Иисуса Навина и всего избранного народа через Иордан. Вступив на другой берег, Чичиков вместе с душами, которые он вывел из рабства, на полученных от казны землях немедля начинает строительство Небесного Иерусалима.

Выбор не мог не пасть на заволжскую землю, в те годы ставшую благословением свыше и для штундистов, и для пашковцев, и для староверов, позже — для нескольких десятков толстовских коммун. Я думаю, их поселения и монастыри уже были наброском, первым абрисом Града Божия — Небесного Иерусалима. Дальнейшее обустройство Святой Земли, как ты знаешь, шло неровно. Разрушение староверческих монастырей в тридцатые годы XIX века, Гражданская война и голод двадцать первого года, ликвидация республики немцев Поволжья — кормчий считает, что всё это были сражения Христа и антихриста. Пока перевес на стороне сил зла.

Представляю эту Землю Обетованную в Заволжье. Крестьяне пашут райскую землю. Рядом на соседнем поле урожай уже созрел, и ветер оглаживает спелые, налитые колосья. По меже прохаживается Господь с архангелами. Все улыбчивые, веселые. Тут же, на лугу, степенные, ухоженные коровы и откормленные телята. В последних столько радости, что они скачут, задирая вверх задние ноги.

Мне всегда было трудно представить, что в третьей части «М.Д.» Чичиков чернец и спасается в маленькой обители где-нибудь на Севере. Не тот характер, темперамент. Другой расклад, если он деятельно, не останавливаясь ни перед какими препятствиями, возводит Небесный Иерусалим. Хорошо, что у тебя деньги на эту стройку, отмаливая себя и других, собирает Хлобуев, что теперь они трудятся на пару и по жизни тоже идут в связке.

И я думаю, что Гоголь не исключал, был бы рад в финале поэмы воскресить мертвые души. Написать их, умело, споро, своими руками строящих Небесный Иерусалим.

Нужен план Рая, Небесного Иерусалима здесь, на Земле, с подробным и тщательным описанием и в его естественных границах.

В рукотворный Рай не верю и со Святославом не согласен. Когда бы дошло дело, Гоголь написал Эдем не от мира сего. Вспомни Хлобуева. Мот, сибарит, бездельник. Бывало, так протратится, что и детей кормить нечем. Глядишь — наследство. Единственный праведник на обе части поэмы, он не пахал и не сеял, однако Господь не забывал: кормил, поил как птичку небесную. На Святой земле Рай руками не строится, его только и можно что вымолить.

Дочитал твое и взял Гоголя. Представил, как души, что Чичиков купил на вывод, — плотники, каменотесы, ломовые извозчики — попадают в Небесный Иерусалим. Южная часть города уже возведена и высится во всем великолепии. Строительство Северной пока даже не начато. Пытаясь понять, как город будет выглядеть, когда работы завершатся, новоприбывшие не спеша обходят его. Улица за улицей, площадь за площадью, ладонью и локтем вымеряют каждый храм и каждый дом. Внимательно, с какой-то невозможной нежностью ощупывают, оглаживают стены из мрамора и лазурита, топаза, яшмы, оникса и янтаря. В их скрюченных заскорузлых пальцах много тепла, и камни Небесного Иерусалима с радостью впитывают его, в свою очередь, они тоже переполнены теплом и светом. Солнца или вообще нет, или оно ушло за горизонт, но город сам собой светится изнутри, готов согреть каждого. И вот эти души и эти камни, делясь, обмениваясь теплом, скоро делаются как бы одним Божьим творением.

Едва подрядчики из ангелов убедятся, что от прежней розни не осталось и следа, все души вновь лишь частицы миропорядка, в котором ни одна не может сказать, где кончается она и начинается другая, они разберут их по объектам.

Расчетливый, тароватый хозяин Собакевич, продавая Чичикову мертвые души, снабдил каждую всем, без чего впоследствии Николай Федорович Федоров никогда бы ее не воскресил.

Один прожил жизнь шулером, мошенником, другой просто торгуясь до посинения, везде искал маленького прибытка, и некому было растолковать, что на самом деле они, не жалея сил, забыв о сне и отдыхе, колесили по стране, отбирая работников для строительства Небесного Иерусалима. Когда Собакевич, объясняя Чичикову достоинства душ, которые ему продает (Степан Пробка, хороший плотник; честный, непьющий, кирпичник Милушкин и другие), заламывает несусветную цену — это потому, что за его спиной стоит Господь и шепчет: «Не продешеви. Мертвые для тебя, для Меня эти души живые. И для Империи, коли за них исправно платятся подати, Империи, которой управляет Мой наместник на земле, они тоже живые».

Души, что скупает Чичиков, мертвые для нашего мира и живые для мира горнего. На Синае, когда Моисей спустился с горы Хорив со скрижалями Господа, народу было велено строить Скинию Завета, подобная работа ждет и их. Пусть в купчих они поименованы не Аминодав и Иуда, а Максим и Еремей; пусть в России не растет дерево сикким — всё равно они естественное, со всех точек зрения правильное продолжение пути, который начался переходом через Красное море.

Душа умершего не отлетела, всё еще здесь не привычные нам сорок дней, а до следующей «ревизской сказки». Государство есть источник жизни. Своими соками оно питает каждую душу. Пока за тебя вносятся подати, пуповина не перерезана.

В 1861 году Александр II освободил крестьян от крепостной зависимости. Дорога, которую он для этого выбрал, не понравилась многим. Возможно, Чичиков был из тех, кто пытался обследовать другой путь — более мягкий — и прошел по нему достаточно далеко. Гоголевская поэма свидетельствует: пока наместник Бога на земле считает крестьянскую душу живой, взимает за нее подать в казну, она и без воскресения, в сущности, бессмертна. Кроме того, для помещика дать такой душе волю — дело во всех смыслах и выгодное, и богоугодное.

После «Мертвых душ» я стал по-иному думать о жизни. Человек в лоне империи — часть целого, отпеванием и похоронами ничего не кончается.

Государство еще долго будет тебя держать, не отпуская в смерть. Щедро наделяя пажитями и сенокосами.

Только ревизор, посланный Верховным судией, решает, жив ты или уже нет. «Ревизские сказки» — российская книга жизни. Если твое имя вписано в нее, какие могут быть сомнения? А то, что не работаешь на своего помещика, разве это смерть для христианской души?

Конечно, государство — прагматик и о подобных вещах не задумывается. Все-таки, если и когда душа человека отпета, тело предано земле, оно продолжает, как за живого, требовать за него подать — это есть отрицание смерти, бунт против Высшей силы.

С другой стороны, понимаю негодование властей. Оценить принадлежащие империи души всего в два с полтиной — кощунство.

Чичиков в школе — наш период первоначального накопления капитала. Отсюда и такая экономия.

Всё равно два с полтиной за православную душу — настоящий позор. Тем паче цыганить, выманивать их бесплатно. Оттого Чичиков как был жуликом в первой части поэмы, так им и остался.

Согласен с Янушем: продаваться за два с полтиной, тем более идти и вовсе задарма для православной души стыд. Добавь, что в поэме ясно сказано, что они принадлежали работящим, богобоязненным людям, которые при жизни сторонились греха. Понятно, что и в Горнем мире при строительстве Небесного Иерусалима от них будет много пользы. Каждая такая душа не просто хороша, она бесценна, настоящему хозяину с ней и за миллион было бы жалко расстаться. Но, может, всё дело в том, что Чичиков — приятный человек, и другие помещики, показывая свое к нему расположение, свою щедрость, задаривают его от чистого сердца?

Есть основания считать, что сюжет «Мертвых душ» подсказан Гоголю не Пушкиным. В Петербурге в тридцатые годы между чиновниками III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии широко обсуждалось дело дворянина Алексея Ивановича Чичагова, племянника флотоводца и морского министра Павла Васильевича Чичагова. Как известно, после войны с Наполеоном старший Чичагов был заподозрен в сочувствии к врагу, вследствие чего подал в отставку и навсегда уехал из России. Сам Алексей Чичагов тоже был морским офицером, в знаменитом Наваринском сражении командовал одним из линейных кораблей (любимый цвет чичиковского фрака — наваринского дыму с пламенем, как и сходство фамилий, конечно же, неслучайны).

Не получив во всех отношениях заслуженного адмиральского чина, Алексей Чичагов в свою очередь вышел в отставку и поселился в унаследованном от бабки поместье Рождествено Орловской губернии. Здесь меньше чем за год он, точно как Чичиков у Гоголя, скупил у окрестных помещиков несколько сот мертвых ревизских душ на вывод и для их «испомещения» получил от казны почти тысячу десятин земли по притокам Самары, речкам Молочная и Кисельная, рядом с поселением немцев-штундистов.

Дело вскрылось, и Чичагов был обвинен в мошенничестве. На суде он своей вины не признал. Твердо стоял на том, что купленные крестьяне при жизни мучились, голодали, и теперь, когда срок их земных испытаний кончился, заслужили лучшей доли. Уже приведенный к присяге, Чичагов утверждал, что давно склонился к мысли, что Рай переполнен, оттого берут в него с таким разбором, и решение прирезать к Царствию Небесному большой кусок заволжского чернозема казалось ему, с какой стороны ни посмотри, правильным и богоугодным. Чичагов просил судей обратить внимание, что действовал он не абы как: предварительно выяснил, что места за Волгой хорошие, для крестьян воистину райские, вдобавок штундисты, когда он рассказал о своих намерениях, показали ему земли, к поверхности которых близко подходят подпочвенные воды, оттого им не страшны сухие ветры — в тех краях, как известно, они весьма часты.

Впрочем, доводы Чичагова были оставлены без последствий, и он, невзирая на прошлые заслуги, лишен всех прав состояния и сослан на жительство в Сибирь, в Иркутскую губернию, где до самой кончины, последовавшей 28 марта 1879 года, проживал в деревне Малышево на Ангаре. В Сибири Чичагов написал несколько работ, которые до сих пор чтимы частью бегунов и вообще, по-видимому, не прошли для России бесследно. Боевой офицер, он не был сторонником вечного бегства от зла и в одной из книг подробно рассмотрел стратегию, тактику, разные способы построения бегунских кораблей, когда они наконец снимутся с якоря и будут готовы вступить в сражение с флотом врага рода человеческого. В другой книге со сделанными вручную десятками схем и чертежей разбираются связь и взаимодействие бегунских кораблей, все возможности увеличить их скорость, маневренность, устойчивость, главное же — тоннаж, что позволит не только спасти тысячи и тысячи новых праведников, но и, ввязавшись в сражение, взять на абордаж корабли противника, в итоге одержать над ними решительный верх.

Часть приемов из тех, что предложены, весьма оригинальна. Так, в книге есть описание сети, сотканной шагами бегунов, умело забрасывая которую, кормчие без каких-либо потерь смогут захватывать в плен вражеские корабли. Последняя ее глава очень помогла наметившемуся союзу между староверами и народниками, близкими к Герцену. На тканье пелены, которой Дева Мария должна была укрыть Русь от греха, был необходим еще не один год, а пока суд да дело, Чичагов предлагал дружественным подпольным революционным группам для своих нужд использовать ячейки ее основы, или утка.

Прототипом Чичикова был небезызвестный Чичагов. Тот еще в 1822 году в Орле, во время выборов губернского дворянского предводителя, объяснял собравшимся, что крепостные в его имении два года бунтовали, отказывались тянуть барщину, задерживали оброк. Прежде приходской священник отец Николай много жаловался, что, сколько он ни объясняет пастве, что Господь милостив, спастись может каждый, достаточно без воровства отрабатывать повинности, вносить подати и правильным порядком сдавать рекрутов, тогда после смерти тебя ждет Рай небесный, ему не верят. Не понимают, как может быть так, что в Раю кто-то вечно, причем не требуя взамен ни денег, ни работы, будет их кормить. Кроме того, крестьян смущает, что люди мрут и мрут, а Рай всё не переполняется. В общем, они решили, что в Горнем мире места для них нет и от этого даже перестали ходить в церковь.

Он, Чичагов, сдуру высмеивал отца Николая, но тот оказался прав. Волнения в деревне улеглись, лишь когда он послал приказчика скупить в Заволжье несколько сот десятин хорошего чернозема, за свой счет отправил туда ходоков от схода, и они, вернувшись, в церкви прямо с амвона объявили миру, что всё без обмана — земля хорошая и ее вволю. Чичагов убеждал дворян, что, если так сделать везде, в империи воцарится спокойствие.

Когда-то я много рисовал Чичикова, то в виде утлого челна, который по воле ветра и волн бросает из стороны в сторону, вот-вот опрокинет, то похожего на большой парусник: полы фрака его любимого цвета — наваринского дыму с пламенем — расходятся, как борта корабля.

Еще до войны месяц провел в Воронежском университете, читал спецкурс по раннему Гоголю. В городе тогда отбывал ссылку поэт Осип Мандельштам, меня с ним познакомил кто-то из филологов. И вот я думаю, что души, выкупленные Чичиковым, которые под твоим руководством он намеревался вести за Волгу, в Новую Землю Обетованную, ничем не походили на сильных и мощных перелетных птиц, скорее напоминали друга Мандельштама Наташу Штемпель, о которой он писал: «К пустой земле невольно припадая, Неравномерной сладкою походкой Она идет — чуть-чуть опережая Подругу быструю и юношу-погодка». Если же они иногда и взлетали, то как трясогузка. Вспорхнут невысоко — и тут же опять нырнут в траву.

Дед, дослужившийся до действительного статского советника, рассказывал, что и вправду, спустя год как первый том «Мертвых душ» вышел из печати, по Чухломскому уезду Нижегородской губернии распространился слух (как ты помнишь, у Гоголя эта история попала во второй том поэмы), что народился антихрист именем Чичиков. Он на корню скупает человеческие души, чтобы не дать Господу их спасти. Были многочисленные попытки изловить мерзавца и сдать властям, все неудачные — при этом покалечили несколько десятков мирных обывателей.

Со всеми простился и забрал вещи из Старицы. Костицын устроил прощальный прием. Было трогательно.

В Москве провел больше месяца. У мамы одышка и в крови много сахара. В остальном без изменений.

С Лубянкой пока глухо. Вроде бы дела уже показывают, но с разбором. Во всяком случае, что отцу, что мне — отказ.

Нет, дядя, проповеди кормчего мало похожи на обычные, церковные. Вернее, совсем не похожи. Последнее время такое случается нечасто, но, когда кто-то из странников добирается до корабля, кормчий, дав ему день отдыха, долго молится с пришедшим, затем со всем тщанием исповедует его или они исповедуются друг другу. После этого беглец делается чист перед Богом, открыт для Его слова, и кормчий, усадив странника рядом с собой, увещевает его и укрепляет. Уча, заклиная стихами Писания, требует уходить, удаляться, что есть силы бежать от любого зла.

Кормчий различает странников. Про одних говорит, что в молитвах, которые они обращают ко Всевышнему, только и есть, что ты оставлен и никому не нужен. Эти, ища Господа, идут, сами не зная куда. Они, может, давно Его потеряли, но только сейчас это поняли, теперь кличут, кличут, но никто не отзывается. Такой путь обычно остается безблагодатным. Будто ты заплутал в лесу, ходишь вокруг да около дома, а найти его не можешь.

Другие, когда идут, всегда видят Бога. Где бы Он ни шел: ровной степью, горами или лесной чащобой, — не отстают и на шаг. Знают: дорога, которой их ведут, — в Небесный Иерусалим.

Капралов недоволен, когда кто-то из странников говорит, что бежал, не разбирая дороги, или что, когда он бежал, кусты хлестали его по лицу. Уход человека от зла кормчий никак не связывает с боязнью, робостью; другого страха, кроме страха Божия, он не признает. Кроме того, по его представлению, грех прочно привязан к месту своей оседлости и, когда ты проходишь мимо, он, как репейник, цепляется за тебя. Но зрение у зла таково, что если не обращаешь на него внимания, читая молитву, идешь себе и идешь, оно тебя просто не заметит. Поэтому, если страннику пришлось бежать во весь опор, из последних сил уходить от погони, значит, грех уже поставил на нем мету.

Бегун, который прожил у нас почти неделю, рассказывал, что, спасаясь от нечистой силы, он, бывает, как заяц, двоит и троит след, а то, как беглый каторжник, чтобы сбить с толку собаку, посыпает свои следы табаком. Обычно же просто читаешь, читаешь «Отче наш» — и бес отстает, теряет к тебе интерес.

Кормчий говорит, что когда-то год ходил вместе с бегуном, весьма любимым Господом. Бывало, бес так мучил несчастного, что ему делалось невмоготу, тогда Господь брал себе вид другого странника — всё, от грязного тела до рубища, в которое оно было одето, — и уводил нечистого в горы. Там, как молодая коза, Он прыгал со скалы на скалу, пока бес в полном изнеможении не сваливался в какую-нибудь пропасть.

Как ты и просил вчера, заговорил с кормчим о Храме. Что для тебя, что для него, вышний Храм — прообраз всех земных храмов, а литургия — прообраз грядущей вечной жизни. Но он не согласился, что только Храм есть место обитания Господа и лишь там ты сможешь подняться, взойти к Его престолу. Кормчий убежден, что, где бы человек ни был, стоит встать на путь Спасения, он уже не останется один. Высшая сила, когда зримо, как в Синае, когда незримо, будет сопровождать его, вести чуть ли не за руку.

Сегодня кормчий вернулся к разговору о Соломоновом Храме и его разрушении, о беженстве, о рассеянье святости по лику всей Земли и о ее возвращении, собирании перед концом времен.

Кормчий говорит, что храм рукотворен и может быть разрушен по причине наших грехов. Так уже было не раз. Другое дело Завет Бога с человеком — он вечен.

Кормчий говорит, что после императора Тита каждый наш монастырь, церковь, часовня и каждая литургия, что служится в них, на равных всякая человеческая душа, молящаяся Богу, полна непреходящей тоски по Соломонову Храму и Небесному Иерусалиму.

Как я понимаю твоего кормчего, он считает, что после того, как Храм был осквернен и разрушен, Благодать ушла из него. Вместе со странниками рассеялась по миру. Теперь ее купель — души истинно верующих. Она покоится в них, как в Святая Святых.

Я тоже думаю, что душа каждого праведного человека, вообще любого человека, когда он молится Всевышнему, есть Храм. Авраам, кочуя по пустыне, будто в святилище, в самом себе хранил веру в Единого Бога. Спустя несколько веков тем же путем пошел и народ, плоть от плоти его, его семя. В недолгое время государственной жизни Израиль построил для Единого Бога Храм — первый, потом второй. Когда оба они были разрушены, взял веру и ушел с ней в изгнание. Перейдя Красное море и заключив Завет, евреи сделали Господу походный Храм, точно такой, какой Он пожелал. Собирали его на стоянке, приносили Всесильному жертву, а наутро, перед тем как тронуться в путь, снова разбирали, взваливали на вьючных животных. Подобно этому и мы всю жизнь тащим поклажу, вконец устав, останавливаемся на привал, готовим нехитрую еду, перед тем же, как устроиться на ночлег, опускаемся на колени и, молясь Господу, сами обращаемся в Храм.

Для кормчего храм везде, где человек помнит о Боге, и всегда, когда он о Нем помнит. Молитвы, которые на своем пути возносят странники, — это жертвоприношения Господу, и они так же Ему угодны, как всесожжения праведного Авеля.

Тогда и Земля везде, где Господь, Святая. Смотри, в Исходе так названо место, где рос куст терновника — неопалимая купина, и гора Синай, на которой Господь говорил с Моисеем.

Если это так, отчаянные попытки перенести к нам, в наши палестины, Божественную историю, всю ее с начала и до конца, будут поняты.

Вне этого нашей веры нет и никогда не было бы.

В каждом из нас семя его потомков, как в Адаме со дня его сотворения было семя всего рода человеческого. Дальше поколение за поколением зерна проклевываются и прорастают, когда наступит срок, приносят плоды, затем, в свою очередь, уходят в небытие. Время между зачатием человека и тем, когда ему закроют глаза, есть время познания добра и зла. Невеселых, главное, слишком ранних уроков — по этой причине Господь и хотел уберечь от них Адама. Но тот первородным грехом всё погубил. Кормчий говорит, что Спаситель не явится, прежде чем род человеческий не переварит яблоко, соблазнившее прародителей. На Страшном Суде познание каждого оценят и под прошлым, что выстроено грехом, подведут черту. Потом собранию народа будет дано воскреснуть, то есть вкусить от плода другого райского древа — жизни.

Убежден, что так же и с верой. Когда ее семя попадает вовнутрь и начинает расти, меняется весь твой состав, оттого между человеком веры и человеком безверия — пропасть. Вера требует тишины, напротив, все действия — путь ко злу, крови. Последнее касается нас напрямую.

Кормчий считает землю Обетованную за «детское место» или за гнездо, в котором вера высиживается, как птичье яйцо, день за днем, пока птенец не проклюнется, не вылупится на свет Божий. Говорит и о семенах веры, не знает, сумеют ли прорасти, пустить корни.

Вера пришла извне, и, чтобы ее принять, с ней сжиться, требовалось время. Много времени, много одиночества и тишины.

Оттого, что вера в нас еще не вызрела, мерещилось то одно, то другое. Каждый шаг мы или пугались, тогда, потеряв голову, бросались врассыпную, или приходили в раж от сущей безделицы. Устремлялись к ней с таким восторгом, что никто и ничем не мог остановить.

Иногда речь Капралова становится мутной. Я путаюсь в его метафорах, образах, иносказаниях, только догадываюсь, что он хочет сказать. В первый год он часто говорил об окукливании бабочки. Путь народа, как и путь веры, представлялся ему неровным, рваным. В тишине, едва ли не полной изоляции — рывок. Без видимого участия со стороны всё твое устройство, вся внутренняя конструкция разом делается иной. То ли это вера так всё корежит, что ни ты сам, ни кто другой не могут тебя узнать, то ли еще что-то. При любом раскладе удержать взятый темп нечего и пытаться. Дальше откат, а то и паническое отступление. В лучшем случае ты будешь двигаться по инерции, ни о чем особенно не помня и не печалясь, без надежды, что однажды в тебе снова вызреет плод и с ни с чем не сообразной силой начнет рваться наружу.

Конечно, Господь милостив, никому не заказано в конце пути бабочкой воспарить к Его престолу, но велики ли шансы, сказать трудно. Беда в том, что во время окукливания вера часто сбивается с дороги, приводит черт знает куда. Так было и с нами после отмены крепостного права. То есть, что бы мы на этот счет ни думали, вера даже решительнее другого способна вводить в искушение, соблазн, и самая большая опасность — пытаться что-то ускорить, нагнать, наверстать, нарушая естественный ход и порядок вещей. Как я понял Капралова, в начале века в среде странников было много споров, как и почему происходит это самое окукливание, что можно и нужно делать, чтобы не сбиться с дороги, но к ясности они не привели. Кормчие только подтвердили, что бегун, идя по земле, цепляет и добро и зло — тернии и волчцы вперемешку с пыльцой и нектаром — его спасение лишь в неустанной молитве.

Дал кормчему письмо, где ты говоришь: «Власть прочна, потому что народна. Понимает, вокруг соблазны, искушения, граница должна быть на замке. Без колючей проволоки и следовых полос нашей святости не устоять». Капралов согласился, сказал, что да, грех напорист, яр, будто бык, и, кажется, добро обречено. Скоро вся земля сделается царством антихриста. Но Христос, продолжал Капралов, сильнее сатаны и, если раскаемся — поможет. Укроет, спрячет в кокон, но не из колючей проволоки, а из святой бегунской нити. В нем, будто в детском месте, вера переродит человека, воскресит для новой жизни.

Первые два поколения бегуны странствовали, веря, что во имя общего блага Россию необходимо туго спеленать. Что только в тишине, изоляции она прекратит метаться, сможет окуклиться и доспеть. А так в наших ранних, незрелых попытках достичь престола Господня слишком много беспокойства, истерии — оттого они обречены. Хуже того: не дождавшись помощи, мы откатываемся в еще большее зло. Начинаем ненавидеть Господа, Который не отозвался и не откликнулся, остался к нам глух.

Капралов говорит, что вера в нас — тонкие мостки, а везде — внизу и наверху, справа и слева — искушения, соблазны. Повторяет стих 18:7 от Матфея: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит», объясняет, что соблазн от греческого «скандалон» — западня, камень на дороге, о который все спотыкаются. Вот и мы, назвав себя Новым Израилем, соблазнились, преткнулись о свою избранность. И тут же, сам себе противореча, читает стих 18:18 от Матфея: «Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе».

Если первые годы провел в Раю, то есть именно Рай — твое родовое гнездо, наверное, можно надеяться по милости Божьей туда вернуться. Но если родился в Египте, в доме рабства, и ничего, кроме зла, в своей жизни не делал, чего ради проситься в совсем чужой Иерусалим, где мы даже не будем знать, где сесть и как встать.

Вечный спор: одни говорят, что раз Земля наша — Земля Обетованная, а мы — избранный народ, значит, что бы ни делали, всё угодно Богу, никто нам не судья. Другие — что мы избраны лишь потому и пока делаем угодное Богу.

Новый Израиль — дети лейтенанта Шмидта.

Где бы мы ни оказались, смотрим на себя как на нечто, изъятое из общего порядка вещей. Надежда всё устроить, уповая на Провидение, тоже не оставляет. В конце концов, не Христос ли сказал: «Есть ли что-нибудь невозможное для Господа?»

Андрей Денисов. Его космология: Ад — Русь («второе небо») и Рай. Причем всё подвижно — одно опускается, другое поднимается, но в общем похоже на дантовские Ад, Чистилище и Рай. Бегуны аккуратными мелкими шагами, как стежками, сшивают небесный свод и Русь, удерживают ее от падения.

Наша избранность никуда не девается, только, как змея, меняет кожу. В восемнадцатом году так произошло с православием. Впрочем, у всего живого цикл повторяется.

Жизнь текуча, непостоянна; сменив убеждения, люди переходят в другой лагерь. Но от двух вещей никуда не деться. Первое: страна и сейчас целиком и полностью религиозная. То есть запашка, урожай с гектара, производство угля и стали, внешняя политика и торговые потоки — флер, вуаль, тень на плетень. Не важно, самозванцы мы или нет: наша история вся — толкование на Пятикнижие Моисеево. Второе: революция, Гражданская война, нынешнее время — в ряду этих законных, даже естественных комментариев.

Согласен, философии нашей истории нет и не может быть, есть только ее теология. Все мы, что народ, что отдельный человек, не живем, день и ночь комментируем, на свой лад объясняем Священное Писание.

Если и вправду наша жизнь, каждый ее шаг есть комментарий к Писанию, меня это не радует. Мы запутались в толкованиях и в толкованиях на толкования, оттого любить ближнего получается плохо.

Что касается Библейского Исхода, на равных нашей истории, думаю, любой путь, любая дорога, которой человек идет по земле, суть тень, отражение, проекция его пути к Богу. Мало завися от того, кто ты, куда направляешься, она умаляется и растет не сама по себе, лишь от близости света. Когда проселком идешь от фонаря к фонарю, это хорошо видно.

В Старице похоронили Алексеева, хорошего, незлобивого человека. В свое время он был довольно известным фольклористом. Возможно, его фамилия тебе попадалась. Коренной одессит, он занимался тамошним «арго». Остальные пока тянут.

Старицкие пишут неровно: то все скопом, то один Исакиев. Палиндромы для него по-прежнему суть бытия. Так что он и теоретик, и практик.

Станет ли Казахстан моим «детским» местом, не знаю. Время покажет. В любом случае, на утробный период (второе его издание) смотрю спокойно. Из прежней жизни я изъят, родня пишет без интереса, даже мама отделывается открытками. Из старицких самый аккуратный корреспондент Исакиев — в каждой почте пара его писем. Он мой старый приятель, отбывали срок на одной зоне.

С Исакиевым жизнь не миндальничала. Поначалу всё вроде бы ничего — писал стихотворные фельетоны для газеты «Гомельский пролетарий». Они даже пользовались успехом. Но в 1938 году в одну ночь в Белоруссии арестовали всех палиндромистов — полтора десятка человек (обвинение стандартное — пропаганда обратимости жизни, вообще сущего, тем самым возможность реставрации монархии в России).

Исакиев считает, что палиндром есть протест против необратимости бытия. Ничего не бойся, река всё та же. Уходи из Египта и возвращайся: что Мицраим, что Земля Обетованная ждут тебя, дадут кров и приют.

Прочитал про ученика Вико, некоего Фраттини. Тот считал маятник палиндрома, его ход от добра ко злу и обратно основой, фундаментом, движущей силой и тем, что держит, не дает распасться на части. Ссылаясь на Откровение Иоанна Богослова, умолял не раскачивать лодку, боялся, что пойдем вразнос.

И Египет, и Земля Обетованная — части одного палиндрома. Чуть не захлебываясь в крови, мы с равным энтузиазмом скандируем его слева направо и справа налево.

Что с Исходом, что с возвращением в Египет, думаю, твой Исакиев не прав. Палиндром по своей природе спокоен, уравновешен, а здесь бедствия да мятежи.

Вчера, рассказывая кормчему об Исакиеве и палиндромистах, сказал, что для них что конец, что начало суть одно. Потом речь зашла о запрете из Второзакония варить козленка в молоке матери его. Кормчий ответил, что заповедь эта прямо следует из устройства мироздания, как оно задумано Господом. Добро следует отделить от зла, жизнь от смерти. Молоко, которым вскормлен, не должно стать источником твоих мучений. Материнские воды, в которых вынашивалось всё живое, сделались погибелью лишь однажды, в Потоп. Запрет смешивать мясное и молочное дан и в память о клятве, что нового бедствия не будет.

Как-то и мы с Юрием заспорили, не был ли Потоп нарушением будущей Синайской заповеди не варить козленка в молоке матери его, или сама эта заповедь была дана Моисею в память, в подтверждение обетования, что другого потопа не будет. В конце концов помирились. Сошлись на том, что воды Потопа есть околоплодные воды уже нового, очищенного от греха человека. Начало его жизни на земле, день его сотворения — когда отошли воды.

При Ное землю залил не потоп вод, а собственное зло человека, которое земля больше не могла впитать. Господь предупреждал нас об этом, но поверил один Ной. Потом, когда поры земли раскрылись и мерзость, копившаяся от сотворения мира, вышла наружу, Ковчег милостью Божьей целый год плавал по страшному морю, и на нем никто не погиб. Дальше нам было обещано навсегда затворить поры земли, хотя неправда в мире и продолжала множиться. Помню, когда-то в письме из Рима дядя Петр писал: «Ты исповедуешься священнику, и когда он даст тебе поцеловать крест, Евангелие, подведет под епитрахиль и, перекрестив, скажет: отпускаются грехи рабу Божьему во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь, — это значит, что и новое твое зло Господь взял на себя, ему уже не излиться на землю».

Мы лили и лили потоки горя, слез, думали, всё уйдет, как в песок. Когда начался Потоп, испугались и из молитв, обращенных к Богу, на скорую руку соорудили Ковчег.

Кормчий согласен, что Красное море — потоп вод и огня. Нечистых оно поглотило, праведных спас Ковчег веры.

Исакиев рассказывал, что по одному с ним делу проходил другой палиндромист, Феофилактов, который наоборот, то есть справа налево, причем бегло, мог читать хоть целый час. Раньше, еще до переезда в Гомель, он использовал и собственной конструкции проекционную камеру: в ней луч, прежде чем попасть на экран, отражался от двух дополнительных зеркал, отчего любой текст выходил так, будто его сразу печатали справа налево. Из-за этого приспособления Феофилактова и арестовали, решили, что нашли шифровальный аппарат. Судили за измену родине, срок — пятнадцать лет.

Исакиев пишет, что арестованный в январе тридцать восьмого года и проходивший с ним по одному делу известный гомельский палиндромист Владимир Феофилактов уже на первом допросе начал давать показания. Сообщил следствию, что, как река Стикс — рубеж между миром живых и миром мертвых, Красное море — граница между зависимостью человека от человека и зависимостью человека от Бога. Второе и есть свобода. В его, Феофилактова, задачу входило убедить колеблющихся, что море мелкое, как в палиндроме идти можно и туда, и сюда. Но пока с тобой Бог, путь один. Это, несомненно, была работа на контрреволюцию.

Два берега Потопа — левый и правый. Считается, что Ной отплыл от греха и через год пристал к праведности, но у Исакиева в его «Потопе» ковчег делался чем-то вроде парома.

Казни водой (Потоп) и огнем (Содом и Гоморра). Вышедшие из бездны воды Потопа, то есть воды, не загасившие, наоборот, впитавшие в себя огонь, его жар. Они кипят, колобродят, пламя в них мечется, рвется наружу.

Кроме Ноева семейства, гибель всего потомства Адама, гибель египтян и переход евреев через Красное море «аки посуху», крещение Христа в Иордане — всё это обновление и очищение водой, оправдание ею тех, кому еще можно помочь, и сама вода для одних — искупление и спасение, для других — смерть, разверзшаяся бездна.

То, что ты слышал от Крума в Старице и что теперь тебе пишет Исакиев, мне уже знакомо. Недавно в Москве после четырнадцати лет лагерей объявился мой двоюродный брат Михаил Стависский, с которым я и раньше был дружен. Бо́льшую часть срока он отработал на воркутинских шахтах и, как и твой отец, вернулся с силикозом.

Несмотря на близкое родство, вы до ареста общались со Стависскими от случая к случаю, твоя мать их недолюбливала. Михаил был сыном американской коммунистки Нэнси Вудлак, которая попала в Москву в девятнадцатом году по линии Коминтерна и здесь вышла замуж за другого коминтерновца, Георгия Стависского, кстати, единственного из Гоголей, кто сразу поддержал новую власть. Оба они — и Георгий, и Нэнси — в тридцать седьмом году были расстреляны. Самого Михаила арестовали двумя годами позднее прямо посередине его медового месяца, но брак этот, как бы ни был он короток, спас ему жизнь.

Жена, зовут ее Тася, фамилия Рахатова, не только с ним не развелась — в необходимости этого шага ее настойчиво убеждали, — но и все полтора десятка лет каждый месяц (во время войны тоже) отправляла мужу посылки с едой и теплыми вещами. Давалось ей это нелегко. Зарплату Тася получала нищенскую — была редактором в издательстве «Водный транспорт». Пухленькая хохотушка, очень хорошенькая и с детства балованная (отец — начальник какого-то военно-конструкторского бюро), она после ареста мужа изменилась до неузнаваемости. Худая от недоедания, в одном и том же, неизвестно из чего перешитом платье, Тася сделалась пуглива. Ни с кем, кого они с Михаилом знали прежде, отношений она не поддерживала, вся ее жизнь была поделена между работой, стоянием в ГУЛАГовских очередях и церковью. Она не только ходила на службы, но и помогала по хозяйству священнику храма Пресвятой Богородицы в Казачьем переулке отцу Константину, человеку старому и много болеющему.

Мужа своего Тася все-таки дождалась и через год после его возвращения родила дочку, которую крестили под именем Анастасия. Однако сказать, что они хорошо ладят, трудно. Тася занимается дочкой, как и раньше, помогает отцу Константину, а Михаил живет отдельно, в большой светлой комнате на Сивцевом Вражке, которую у кого-то снимает. С женой и дочкой он проводит лишь часть субботы и воскресенье, но Тася, как кажется, тяготится и этим. В сущности, ему предоставлена полная свобода, и он, не чинясь, ею пользуется. Добирая недоданное, почти на каждую ночь водит к себе новенькую пэтэушницу, в остальном тоже живет, как считает нужным.

Человек очень музыкальный, он благодаря матери не просто знал английский язык на равных с русским, но и перенял выговор хорошей бостонской школы, которую Нэнси в свое время окончила. Сейчас людей с такой подготовкой мало, и Стависский нарасхват. Несмотря на судимость, его, в нарушение всех инструкций, взяли работать переводчиком в ТАСС и на радио. Занимается он синхроном, что щедро оплачивается. В общем, денег хватает на всех — на него самого, и на Тасю с дочкой, и на покровительство целой группе поэтов-палиндромистов, с которыми он сошелся после возвращения из лагеря. Михаил эстет, одевается с иголочки, любит всё красивое и изящное, в частности, с удовольствием устраивает званые приемы. Этим, но и не только, он мне напоминает твоего Костицына. Поэты, над которыми Михаил шефствует, когда они совсем на мели, и подбрасывает им денег, известны как «очаковская группа». В последние пару лет их официальный день сбора у Михаила — четверг.

Палиндромы интересуют Стависского давно, он считает их той балкой, на которой держится мироздание. Например, уверен, что и добро со злом, и свобода с рабством, и Христос с антихристом — все не только по сути, но и на изначальном языке образуют палиндромы, оттого-то в последние времена мы и обманемся, примем сатану за Спасителя. Друг Михаила поэт Храмов доказывает, что, когда Библия говорит, что человек создан по образу и подобию Божьему, имеется в виду, что Господь отпечатался в человеке как учитель в ученике. Однако и тут, говорит Храмов, перед концом всё перевернется — сотворенное объявит себя творцом и, главное, в качестве творца окажется признано. Мир, который человек изваяет, будет мало похож на мир, который мы знаем. В любом случае Бог из него уйдет. Стависский спрашивает, как тогда будет устроена жизнь, Храмов отвечает, что нет нужды гадать, многое уже и сейчас ясно.

У Храмова на бумаге голос тихий, такой же он и за столом, пока разговор кажется ему пустым, но стоит что-то в нем задеть, в Храмове появляется почти пророческий пафос. Вот и здесь начинает он с того, что мнение, будто человек самозванно объявил себя Богом, есть злобный навет. Наоборот, мы до сих пор, как можем, противимся поклонению себе. Быть Богом тяжело — взваливать это на свои плечи никто не хочет.

Хорошо, мирно соглашается Стависский, допустим, что на человека возвели напраслину, и всё же дым без огня — вещь нечастая. Храмов с этим не спорит, говорит, что огонь и вправду был, но не человек его разжигал. Просто всё живое и неживое однажды пришло и сказало, что мир, каким оно его знает, давно плод рук именно человека, к Саваофу он не имеет отношения. Мы, сказало ему сущее, твои и только твои дети. Например, природа каждый день говорит человеку: ты нас и размножаешь, и питаешь, и защищаешь от болезней. Корова не проживет и трех дней, если ты ее не подоишь. Пшеница и рис, кукуруза и соя — все мы вымрем, если ты не будешь нас растить. Новый мир, продолжал Храмов, лучше уходящего. В нем ничего не пущено на самотек. Если ты любишь своего господина, нужен ему и сам каждую минуту в нем нуждаешься, это твоя санкция на жизнь. То есть между вами такая связь, что нечисти и в голову не придет пытаться тебя совратить.

«Смотрите, Михаил, — при мне объяснял он Стависскому, — всё, что создал прежний Господин, успело вырасти, прожить жизнь и состариться, но никто никого не подумал спасать. Похоже, Господь сразу от нас устал и хотел одного — покоя. Мир, который поначалу казался таким хорошим, быстро Ему разонравился: в самом деле, чему радоваться и где тут добро, когда, как установил Дарвин, всё воюет со всем и только сильный получает право на жизнь? То есть в мире, которого скоро не станет, единственным законом была сила, но в том, который его сменит, — свидетельствовал Храмов, — будет по-другому. Его столпом сделается доверие к своему Создателю, его нужда в тебе».

Храмова тогда поддержал старый товарищ Стависского и тоже палиндромист Утехин. В грядущем мире, сказал он, не будет разницы между живым и неживым, всё на равных будет рождаться и, пройдя свой путь, умирать. Поколения вещей станут сменять одно другое так же, как поколения живых существ. Только размножаться они будут не собственным своеволием, а единственно нуждой в них человека. Высшей силы, не доступной ничьему разумению.

Исакиев везде находил палиндромы. Говорил мне: смотри, вот церковь. Отражаясь в озерной воде, она, будто сады Семирамиды, не касается земли, плывет в воздухе.

Древние греки писали на своих памятниках палиндромные эпитафии. Вдобавок врезали в могильную плиту чашу. Дождевая вода, наполнив ее, отражала, еще раз двоила надпись. Смерть есть разрушение и хаос, в вечном мире бал правит симметрия.

По тому же принципу спроектирован и парадный зал дворца иранского хана, у которого Велимир Хлебников одно время был домашним учителем. Пол прикрыт сверху хрустальным стеклом, в него вмонтирован большой аквариум, над которым зеркальный потолок, так что пышные тропические рыбки плавают и у тебя под ногами, и над головой.

Палиндромы — слова, которые всматриваются в свое отражение, осколки зеркала, втоптанные в язык. Надежда собрать все и склеить по-прежнему жива.

Слова — душа мироздания. Смысл и назначение, которое живое получило при сотворении. Отпечаток рук, которыми Он нас лепил, дыхание жизни, которое Своими устами в нас вдунул.

Даже те, кому дано живое чувство Бога, согласны, что пространство слова и есть истинная Его территория, истинный Его объем. Эти пределы Господь покидает редко. (Такое было, когда на Синае Он помещался в столбе огня и дыма.) Все знают о попытках растворить Бога в природе, они будут повторяться и дальше, но в успех я не верю. Причина проста — природа существует сама по себе, она занята своими делами, своими страстями, своей едой и своим потомством. Одно лишь слово возвращает к началу, ко времени, когда был смысл и общая для всех правда. Бог, желая дать нам свободу, самоумалился и ушел в слово.

Природные человеческие чувства: обоняние, осязание, слух и прочее — орудия познания мира. Они ни во что не вмешиваются, принимают всё как есть. Слово грубее, деятельнее, без него преображение невозможно.

Теперь об одеждах Иосифа. Мир слишком пестр, праздничен, чересчур цветаст и горласт. Не пропустив его через слово, человек не поймет Единого Бога, создателя сущего. Всё, чем мы видим и слышим, обоняем и осязаем, то есть наши органы чувств, — суть злокозненные язычники. Творец мог открыться человеку только в слове и только среди бедных звуками, красками однообразных, бескрайних пустынь. Оттого Авраам ушел из Ура Халдейского, а Моисей увел народ из Египта в каменистый Синай. Туда же из привычной жизни бежали и монахи. Буквы, слова скупы и статичны, глядя ими на мир, ум человека изощряется.

Из вышесказанного я делаю два вывода: первый — корень всех попыток упростить мир един — тоска по Господу; второй — коммунизм есть плач, но не по Создателю, а по Раю, откуда Он нас изгнал.

По греховной природе человеку не дано узреть Бога и остаться жить. Оттого Господь является ему или в облаке, или в слове.

Исакиев считает палиндромы речью, голосом самого языка. Не тем, что мы так или иначе ему навязываем, а что он сам хочет сказать. В палиндромах, пишет он, суть возникает сама собой, возникает случайно и из случайного. Ты смотришь на бесконечные ряды букв, которые давно уже не собираешь в слова, фразы, строчки. Вместо всего этого, вместо пропусков и знаков препинания кто-то, расшалившись, засыпал письмо битым стеклом. Теперь осколки играют буквами в пинг-понг.

Слова чересчур разные; когда ставишь их рядом, они чужие друг другу. Сколько ни убеждай, осадок этот никуда не девается. Родственность звучания, вообще родственность лишь в палиндромах. Только в них та волна, что организует пространство, не дает ему распасться на части. Те интимные отношения слов, по которым мы давно томимся.

Будущее за языком палиндрома. Ему по плечу любые испытания. Верю, его не сломает и Апокалипсис.

Что же до формы, рифмы, размера, прочих тонкостей строфики, то сонеты, стансы и катрены, дактили, амфибрахии и александрийский стих не более чем вериги, епитимьи, которые поэт сам на себя накладывает. Конечно, плохо, если они так давят, что не дают дышать, но если их вовсе не замечаешь, если в строках совсем нет затрудненности речи, тебе никогда и никого не отмолить. Без страдания нет искупления. Палиндромисты среди поэтов даже не пустынники, если они на кого и похожи, то на Симеона Столпника.

Палиндром тоталитарен. Но тут же уязвим, слаб, непрочен. Заменишь в нем ё на е, и он сделается нем, тихо уйдет.

Так же тоталитарен и канон. Вообще всё, что рождено страхом человека перед самим собой. Это не борьба хорошего с лучшим, а плохого с еще худшим.

Люди слишком разные. Чтобы никого не испугать, не оттолкнуть, Господь даже веру каждому дает по его силам.

Господь в ужасе от нас, от нашей способности превращать любое добро во зло, тем не менее Он ни в ком и ничего не ломает, терпеливо ждет, верит, что однажды человек одумается.

Что Ветхий, что Новый Завет — всё путь с редкими рывками вперед и бесчисленными отступлениями. И мы, в которых страха больше, чем надежды. А канон — нечто вроде «ни шагу назад». Этакий заградотряд.

Мало доверяя земным властям, люди испокон века требовали письменных законов и, получив их, со смирением подчинялись. С Богом, как кажется, дело иное. Вера, что в Заповедях, что в каноне, меня не утешает. Во времени, когда человек просто говорил с Всевышним, было больше правды.

«Синопсис» у дяди Оскара есть. Послал еще из Старицы. С тех пор переписываемся регулярно. Половина того, что знаю о Сойменке, — от Станицына.

Сониного деда, конечно, знаю. Ребенком не раз бывал в его мастерской. В отличие от других взрослых, он ничего не скрывал, не прятал. Обычно, что человек думает, так сразу не скажешь, а тут на холсте была видна каждая его мысль. С тех пор как я вышел из лагеря, мы переписываемся. Он писал мне и в Старицу, и в Москву, хотя реже, пишет и сюда, в Казахстан.

Курск. В городе в тринадцатом году, прямо перед войной, построили большой цирк. Горожане от идущих там представлений в восторге. Отступают немцы или наступают, билетов не достать. И теперь, когда Гражданская война и белые почем зря режут красных, а красные — белых, цирк не теряет популярности. Власть меняется каждые несколько месяцев, иногда и чаще, но чьи бы войска ни стояли в городе, цирк любят все, и все ему рады. Конечно, кто контролирует город, понять можно.

При белых в шапито гвоздь программы — схватки борцов-классиков, и арена официально именуется «Ареной борьбы сил добра и зла». Когда придут красные, она станет называться ареной «имени классовой борьбы» и предварять представление будет лекция на ту же тему. Но пока в городе белые. Борцы-классики: в черном трико — нечисть (они обычно из пленных красноармейцев), в белом — ангелы, а то и сам Христос. Одна пара сменяет другую, но все подобраны так, что добро уверенно побеждает зло. Впрочем, зрители всё равно довольны, ведь главный вопрос о жизни и смерти дан им на откуп. Как в римском амфитеатре, без тени сомнения они опускают вниз большой палец, и проигравший схватку большевик приговорен к расстрелу.

Когда в город войдут красные, старые декорации сломают. По сути всё то же самое, но антураж другой. На арене красные и белые идут стенка на стенку. Последние — из пленных деникинцев. Они измождены, ко всему безразличны, знают, что, даже если паче чаяния победят, зрители тем же опущенным вниз пальцем вынесут им расстрельный приговор. Красные свежи и хорошо накормлены, в их успехе никто не сомневается. Раньше билеты продавали за деньги, выменивали на хлеб, на сахар, теперь их распределяют по заводам, фабрикам и железнодорожным депо. Так что поддержка зала красным обеспечена. Вдобавок, чтобы не было неожиданностей, у красных под бинтами свинчатки, и зрители кричат от восторга, когда они добивают тех, кто лежит на посыпанной опилками арене. Впрочем, для белых это лучший исход. Дело в том, что прямо под ареной подвал, где деникинцев и расстреливают. На небольшую, сделанную в железнодорожных мастерских тележку одного за другим кидают раненых и сталкивают вниз. Радиус круга, по которому уложены рельсы, мал и быстро сужается, оттого колеса едут с адским скрежетом. Благодаря расставленным зеркалам, зрителям видно, как тележка, разгоняясь, входит в штопор. Так же хорошо будет виден и расстрел.

В Курске в сильный дождь мы сидели под куполом цирка-шапито и смотрели, как стенка на стенку дерутся белые и красные. Потом на арене их сменили лошадки в изукрашенной сбруе и с плюмажами: подобно нам, они бегали и бегали по кругу.

Я рассказал кормчему о Курске, и он ответил, что те, кто строил цирк, решили, что уж лучше бегать по кругу, чем через Красное море, из Египта в Землю Обетованную и снова через Красное море — обратно в Египет.

А я убежден, что бои стенка на стенку, которые с восемнадцатого по двадцать первый год раз в неделю проводились на сцене Курского цирка, были прообразом решающей схватки сил добра и зла.

Когда-то Оскар Станицын входил в обойму, был обласкан. Из того, что он сделал в двадцатые годы, все выделяют серию картин «Рабочий класс при коммунизме». Ею проиллюстрировано третье издание книги «Трудовые установки» знаменитого теоретика пролетарского труда Алексея Гастева. Работы вполне футуристические, в то же время видно, сколь много Оскар взял из иконописи и техники витражей. Картины не просто лучисты и лучезарны — рабочие на них как бы светятся изнутри. Они похожи на уличные фонари. Плоть — матовое стекло, а за ним, будто свечи, непорочные души. Перед рабочими — маслянистые, лоснящиеся тела станков и машин. Мастеровые тянут к ним руки, смотрят, как на возлюбленных, как жених на невесту. Французская газета «Либерасьон» после Парижской выставки, на которой в числе других экспонировались и эти работы, отмечала удачно подобранный колорит — что лица, что тела пролетариев нежно-розовые, иногда зеленоватых тонов, — и композицию.

Отдельный вопрос — перспектива и пропорции, они не нарушены, просто всё — заводские корпуса, машины и станки, ступни ног рабочих — на полладони приподнято над землей и как бы устремлено ввысь. В будущие сады Семирамиды. Также вверх смещен и центр тяжести фигур. Еще одна новость — одежда мастеровых, даже спецовки скроены летящими. Видно, что держат их не плечи человека, а прорезавшиеся уже чуть растопыренные крылышки. Совсем скоро они войдут в силу, расправятся и человек сделается как птица.

Дорогой дядя, ты спрашиваешь меня, есть ли у бегунов свои священные тексты, и если есть, где их можно прочитать. Я живу на корабле недавно и только начинаю во всё входить. Помня о твоей аккуратности палеографа, пишу лишь о том, что сам держал в руках, плюс комментарий, который слышал от кормчего.

Примерно с тридцатого года и до конца царствования Николая I бегуны много спорили, есть ли всякое удаление от зла, то есть когда ты, как Авраам из Ура или Лот со своим семейством из Содома, бежишь, не медля и не оглядываясь, прямой столбовой дорогой к Господу. Сошлись, что, коли Господь не раз говорит, что иначе не спастись, этого довольно и по нынешним временам большего от человека требовать нельзя. Такой путь многим оказался под силу, и после Крымской войны правительство доносило царю, что число бегунов многократно умножилось и, если брать целокупно (то есть все толки и ответвления), доходит на территории империи до трех миллионов душ. Тогда же при арестах у бегунов стали изымать, кроме их собственных страннических паспортов, полный свод стихов из Ветхого и Нового Завета, в которых Господь говорит избранным своим: «Покинь, Пойди, Удались». Каждый стих сопровождался кратким, в три-четыре строки, пояснением.

Довольно много подобных сборников до сих пор хранится в Центральном государственном архиве, в фонде III (охранного) отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Часть из них переписана от руки, другие отпечатаны на гектографе. Печать, как правило, блеклая и неразборчивая, некоторые переплетены, но на живую нитку, из-за чего неповрежденных экземпляров единицы. Приводить здесь этот сборник большого смысла не вижу. Если возникнет нужда, архив ни для кого не закрыт, кроме того, сборник можно составить самостоятельно. Времени работа займет немного. Достаточно взять любую симфонию на Священное Писание и выписать необходимые стихи. Последнее, что полезно сказать: традиция твердо приписывает составление сборника другому — Лукиану Капралову, беглому крепостному крестьянину села Семенова, владелец его — отставной поручик гвардии Алексей Тимофеевич Грапов. По преданию, в конце пятидесятых годов этот Капралов был кормчим бегунского корабля где-то на Южном Урале.

Вещи, которые мне интересны, слышу почти каждый день, но они отрывочны, и пока собрать их во что-то единое не умею. Отец здесь свой, а я гость, человек временный, сторонний, таким же является и мое любопытство. По обстоятельствам времени бегуны существуют в глубоком подполье. Похоже, другого пути и нет, но нашего кормчего это удручает. Со мной он открыт и ласков, ни в чем не ограничивает, но, когда кто-то приходит, я, чтобы не стеснять, сам ухожу из дома.

В следующем письме пошлю тебе настоящий бегунский паспорт, нашел его в ларе для муки и круп. Отец показал паспорт кормчему, и тот сказал, что в минувшем веке подобные изготавливались тысячами.

Бегунство XIX века связано с именем Лукиана Капралова. Он разрешил многие сомнения единоверцев и почитаем бегунами не меньше, чем братья Денисовы старообрядцами. Еще важнее было другое. До этого Капралова убежища бегунов назывались «пристанями», а те, кто их держал, «пристанщиками». Начиная же с него бегунские приюты всё упорнее зовутся «кораблями», а те, кто ими правит, — «кормчими». Вряд ли это случайно. По дошедшим рассказам, в последние годы жизни Капралов почти обезножел. На корабле был земляной пол, как чернозем, матово блестевший от жира. И вот, проповедуя, он тяжелыми, распухшими от воды коленями прижимал слова Спасителя к земле и, будто клювом, руками рвал этот хлеб. Дальше, боясь, что ученики не примут, отрыгнут благую весть, не раздавал, а кусок за куском заталкивал ее в самую глубину их разъятых, разверстых глоток. В свою очередь, ученики, уже одни, повстречав путника, который совсем устал, обессилел в дороге, словно собственного птенца из уст в уста, кормили его той же святой пищей.

Родился этот Капралов еще при Екатерине и учил, что сейчас конечные времена. Последняя возможность выйти из рабства, из ада и пойти к Богу, который нас ждет. Романовы — фараоны, при них Святая Земля переродилась, сама сделалась гибельным Египтом. Принять это нелегко, оттого себя и обманываем.

Слышал еще про одного Капралова, который родился во время Крымской войны, а умер в 1933 году, 1 февраля, как раз в день, когда было объявлено, что первая пятилетка выполнена досрочно за четыре года и пять месяцев.

Сам отсидевший семь лет, этот кормчий до конца своих дней думал, как всё простить и всех оправдать. Жизнь нынешняя и жизнь вечная были для него частями одной жизни, и он видел весь путь несчастного, без вины преследуемого человека. Вот с кротостью и смирением бедняга раз за разом вслед за правой подставляет обидчику левую щеку, а вот уже он отмучился, испустил дух, и его встречают ангелы Божии. Отирают кровь с ран, лечат, врачуют тело, душу, затем как праведника со всей мыслимой торжественностью ведут в райские чертоги.

Он говорил, что нашему времени с неимоверной жестокостью удалось разорвать связь человека с домом, с землей, в которую, казалось, он намертво врос. Сделать его вечным неприкаянным странником. Конечно, этот путь никто добровольно не выбирал, и Бога здесь тоже не было, но неготовность человека порвать с прошлым, выше крыши переполненным грехами, многое оправдывает. Когда кормчему указывали, что между странником и арестантом нет ничего общего: зэк намертво крепок тюрьме, зоне — он отвечал, что, несмотря на колючую проволоку, вышки с часовыми и собак, это крепость мнимая. Лагерь — нечто вроде странноприимного дома, по-настоящему пустить в нем корни еще никому не удавалось.

На большинстве страннических кораблей испокон века повелось, что после кончины, ухода прежнего кормчего, новым становится его келейник. Обычно, чтобы запутать, сбить с толку власти, он берет имя и фамилию своего предшественника, которые делаются как бы родовыми. Поэтому, дядя Петр, сказать точно, кто из кормчих что и когда говорил, трудно.

К тому Капралову, который правил кораблем до нынешнего кормчего, относились по-разному. Я слышал, что он из хорошей семьи и в юности жил в Англии, увлекался стипльчезом, по этой причине ревновавшие к его славе объясняли, что капраловский бег другой, нежели у побежавших единственно Бога ради. Впрочем, и они oтдавали должное легкости, стремительности его хода, умению зависать в воздухе. Говорили, что и в старости он ходил по лесу так, что не хрустнет ни одна ветка. Его почитатели утверждали, что это оттого, что Господь в награду за праведность одарил Капралова ангельскими крылами, однако, чтобы не смущать народ будничностью чуда, он их носит (и даже умеет расправлять) под своей шинелью, старой и донельзя изношенной. Крылья позволяют стелиться над самой землей, никого и ничего не задевая.

Мама написала, что умер Cонин муж — доктор Вяземский. Еще совсем не старый. Кажется, ему и пятидесяти пяти не было.

Жизнь у нее вышла несуразная. Как-то она совсем уж нехорошо обманула Соню, обвела вокруг пальца. До смерти Вяземского и трагедий особых не было — всё сыто, спокойно, благополучно. Но если не играть в поддавки — в ней просто прикрутили фитиль. Двадцать лет что-то теплилось, но так, еле-еле, что ничего и не вспомнишь.

После смерти мужа она говорит о нем холодно, отстраненно и, как люди, давно сидящие на психотропных порошках, смотрит куда-то мимо. Непонятно, к тебе ли она вообще обращается.

Вяземский сам прописывал ей лекарства, сам покупал их в аптеке и в соответствии с графиком скармливал из своих рук. Соня и не знала, что принимает. Ни названий препаратов, ни дозы. Говорит, что никогда этим не интересовалась. На случай командировок Вяземский заказал нечто вроде типографской кассы. Каждый день разбит на девять ячеек. По вертикали: утро, день, вечер; по горизонтали: когда принимать — до, во время или после еды. Перед отъездом аккуратно их заполнял. В сущности, другого календаря она и не знала. Когда ячейки пустели, Вяземский приезжал.

Кормчий говорит, что бегуны — ткачи перед Богом. То, что ткется, называет по-разному: ковром, пеленой, пологом, вышивкой, завесой, занавесью.

Когда сам по себе, когда со мной на два голоса кормчий часто распевает псалмы. Вставляет в речь и отдельные строки из них. Особенно ценит те места, где слово (молитву) Давид сплетает с дорогой.

118-й псалом для него почти «Символ веры». Редкий день, когда не услышишь «Странник я на земле; не скрывай от меня заповедей Твоих» (118:19) или «Слово Твое — светильник ноге моей и свет стезе моей» (118:105) и из того же псалма «Утверди стопы мои в слове Твоем» (118:133).

Капралов говорит, что бегуны, странствуя от одной святыни к другой, переплетают шаги и молитву в такую прочную нить, что против нее бессилен любой грех. Из этой нити Дева Мария должна соткать покров, которым укроет народ от зла.

Кормчий говорит, что странник рождает из себя свой след, как нить. Каждый шаг — стежок, и, когда полог соткется, всё равно будто человеческим дыханием, он молитвами святых людей поднимется к престолу Господню. Бесам через этот покров не проникнуть, они запутаются в нем, словно мошки в паутине.

Бегуны, для прочности скручивая в единую нить молитву и дорогу, ткут для Господа завесу, подобную той, что Он на Синае велел евреям изготовить из льна, голубой шерсти, багряницы и червленицы, а поверх нее своими судьбами вышивают искусные изображения крувов. Они идут и идут, потому что вера есть путь и, стоит остановиться, уже сотканное расползается, делается старой, никому не нужной ветошью.

По словам кормчего, в Божьем мире всё сплетено в ковер — травы и цветы, река, леса и болота, горы и пустыни, а поверх люди из своих дел и своих судеб ткут другой ковер, и когда он будет окончен, никто не знает.

В среде бегунов существует предание, что, странствуя от одной святыни к другой, они ткут ковер с изображением Небесного Иерусалима. Хотя его никто и ни от кого не прячет, ясно, что здесь, на земле, ни одного узелка разглядеть невозможно. Но с престола Господня город уже сейчас виден как живой. Еще бегуны говорят, что, пока они не доткут Иерусалима, и остальное не пресечется.

Иногда кормчий высказывается весьма неожиданно: так, вчера я услышал, что то, что театр Советской армии выстроен в форме звезды, видно только с неба — то же и с ковром бегунов.

По словам кормчего, странники никогда и ни о чем между собой не сговариваются, каждый сам по себе скручивает нить. Ковер же ткется по воле Божьей.

Если в России пелена ткется бегунами уже давно и скоро Деве Марии будет чем укрыть свой народ, защитить его от греха, то в иных землях об этом думать рано. Но и там, везде, где пройдет странник, остается спасительная тропинка, узкие мостки над бездной.

Возможно, покров Девы Марии и защитил бы нас от зла, но быстрее, чем ткется, его разъедают человеческие грехи.

Тропа, по которой с молитвой на устах прошел странник, намоленная. Для уверовавшего в Господа она светится и в темноте. Оттого даже ночью идешь по ней безбоязненно, не страшась сбиться с пути.

Вчера из твоего письма прочитал кормчему, что идеи плохо вплетаются в ткань жизни. Ими ничего не зашить и не залатать, наоборот, всё, что рядом, они режут, будто бритва. Он сказал, что с этим согласен.

Правда в том, что, как и у тебя в «Синопсисе», ячейки полога, что бегуны вязали для Русской земли, собственными личинками и потребным им кормом заполнили революционеры. Потомство оказалось столь многочисленно, что помочь нам было уже невозможно.

Вчера снова перечитывал «М.Д.» и думал: всего восемьдесят лет, а как далеко мы разошлись. Кто-то с немыслимым рвением строит царские города Раамсес, Пифом, в общем, даже без мяса доволен жизнью, другие бегают по бог знает каким палестинам и тоскуют по прошлой жизни. Утешит ли, что они латают покров Девы Марии?

Бегуны считали землю за уто́к и часто жаловались на шероховатость почвы — имелись в виду горы и низины, — из-за которой ткань не получается гладкой. Понятно, что идею Николая Федорова выровнять как землю, так и людей, тем самым на корню уничтожив соблазны, искушения, они встретили с радостью. Всем хотелось верить, что спасение близко. Хотя дело кончилось расстрельными приговорами и лагерями, по словам кормчего, по сию пору молясь Господу, странники среди прочих заступников поминают автора «Философии общего дела».

В среде странников редко почитали людей, которые, служа Господу, делались известны под своими настоящими именами и фамилиями. Считалось, что это не может не исказить веру. Вообще, по мнению странников, всё, что не было напрямую связано с Богом, истончало нить и портило ткань. Так, твоя жизнь вплеталась в покров на равных с другими, но стоило лишний раз о себе напомнить — нить начинала гулять. Оттого полог получался непрочным, легко расползался.

Полог, который ткут бегуны, как и вязь, которую вытачивает резчик по камню, есть одеяние земли. Всё это — прикрытие ее наготы, соблазняющей человека.

Кормчий говорит, что, как женщина, переступая порог храма, дабы никого не искушать, прячет под платком волосы, так земля, прикрытая бегунским пологом, уже не вводит человека в соблазн.

Как и твой резчик из Хивы, тоже считаю, что нагота естественна, даже обязательна в Раю, но на земле, куда человек изгнан за грех, непристойна. Отсюда и одежды для жертвенника — грань, тес, резьба, каменное узорочье.

Кормчий говорит, что Синайский жертвенник из необработанных камней, как и пастушечий Авелев — жертвенники пути, а уже Первый Храм, — возведенный, как известно, из тесаного камня, — знак и свидетельство прощения Каина. То ли истек назначенный ему срок наказания — семьдесят семь поколений, то ли просто срок давности за его преступление. Так или иначе, идя путем Авеля, люди однажды пришли в оседлый мир Каина. Большая часть народа сочла это завершением долгого и бесцельного блуждания по пустыне, но, остановившись, осев, пустив, наконец, корни в земле, о которой столько мечтало, семя Иакова оказалось дальше от Бога, чем даже в египетском рабстве.

Кормчий говорит (это его любимая мысль), что Новый Иерусалим можно воздвигнуть где угодно и из кого угодно сотворить избранный народ. Для того и для другого достаточно молитвы.

Думаю, твой кормчий мечтает о мире, где всё делается единственно по молитве. Ты просишь о чем-то, и, если вера твоя чиста, чаемое дается без задержки.

Да и желаешь ты только того, о чем не стыдно попросить Господа.

Кормчий говорит, что одни странники бегут, почти не касаясь земли, стелются над ней легкими невесомыми шагами: больше другого они боятся навредить, нанести урон наималейшему Божьему созданию; вторые, наоборот, сознательно топчут землю, попирают таящийся в ней грех, который заставляет человека служить себе, а не Господу.

Кормчий говорит, что, как в беге лошадь зависает, стелется над землей, в молитве ты распластываешься и скользишь, подобно крылу.

Кормчий говорит, что земля покрыта толстым слоем греха, и с этим ничего не поделать. Лишь непрестанная молитва, возносимая к небу, однажды позволит страннику навсегда оторваться от греха. Однако уже с первых шагов бегун ходит над злом, будто по мосткам.

В любом случае, для Капралова земля — это грех; припав к ней, ползя на брюхе, до Иерусалима не доберешься.

Для кормчего Пятикнижье Моисеево — опыт жизни человека столь близко от Бога, что еще шаг — и зло, которого в любом из нас выше крыши, сгорит. А вместе со злом — мы сами.

Тора — история лепки Господом его Избранного народа. Прежде из-под рук Всевышнего выходили отдельные особи. Дальше они уже сами сбивались в стаи, стада и народы. Инструментов, которыми Господь работал, четыре: чудо, опыт страдания и страха, память, ну и, конечно, вера.

Вторая заповедь — «Возлюби ближнего своего, как самого себя» — и последующие выполнимы, соразмерны человеку, уже согрешившему, изгнанному из Рая.

Первую же заповедь правильно исполнит только вернувшийся к Отцу блудный сын. В православии ее островки — юродивые.

Исход из Египта кормчий понимает как паломничество в Святую Землю. Повторяет, что четыре из пяти Моисеевых книг есть обретение странника.

Что в Ветхом, что в Новом Завете пытаются договориться два разных по самой сути взгляда на вещи. Каноном путь человека к Богу спрямлен и размечен со всей мыслимой точностью. Следуя его указаниям, ты будешь идти споро, гладко и не поддашься греху, как бы ни искушал. Но если Господу раскаявшийся грешник милее сотни праведников, не имеющих нужды в покаянии, Он понимает, что для человека спасительная дорога может быть только путаной и рваной, полной отступлений, слабости, наконец, страха. В сущности, мы не просто Его блудные дети, но и Его плохие ученики. Что сейчас, что раньше, оставшись на второй год, учим, учим один и тот же урок. Оттого, когда думаю не о начале пути — Исходе, а о его конце — Страшном Суде, он мне кажется усталостью Бога. Нерадивость ученика взяла верх над долготерпением Учителя.

Пятикнижье Моисеево — дорога к Господу. Медленный, тяжелый, петляющий путь. Идешь, идешь и вдруг с безнадежностью понимаешь, что когда-то здесь уже был.

Соглашаясь с кормчим, отец повторяет, что дело не в земле: так ее зовут или иначе — какая разница. Важно, что Бог ждет тебя, и если в своей душе ты вышел из Египта, то придешь и в Землю Обетованную.

Похоже, твой кормчий считает, что никакой Земли Обетованной нет и никогда не было, оттого ничего не надо ни завоевывать, ни заселять, ни осваивать. Но Синайская пустыня есть, и тому, кто хочет угодить Господу, следует из года в год, из поколения в поколение скитаться по ней, так до конца жизни и маяться.

Не слушая Господа, евреи два поколения окольцовывали, окукливали грех. Не решаясь сразиться с ним, бродили и бродили вокруг Земли Обетованной. В этом «бродили», возможно, и впрямь оправдание.

Вижу две линии истории. Одна — Египта, она же поливного земледелия. Линия независимого от Высших сил человеческого труда и таких же самостоятельных отношений человека с Богом. Всё, что касается пустыни, есть линия упования на Господа. В ней много одиночества человека и его личных, интимных отношений с Господом. Его собеседования со Всевышним, обращенности к Нему. Отсюда разница во всем.

Вместо Себя Всевышний поставил перед фараоном Моисея. Здесь начало и других предстоятельств. Царь, вместо народа, стоит перед Господом и он же, вместо Господа, — перед народом. Но отсюда и страх подмены. Злой, загнанный в угол фараон всё не верит Моше, всё думает, не самозванец ли он. Оттого новые и новые казни. Советники твердят, что отпускать Израиль — глупость, и он слушает их, а не Всевышнего.

Моисей был обращен к Богу, и необходимость говорить с людьми смущала его. От природы косноязычный, он тяжело, неуверенно подбирал слова, заикался. Судьба назначила ему быть передаточным механизмом между Господом и его народом, но звенья цепи плохо отковали, вдобавок не зачистили и не смазали, да и ехать пришлось не по хорошей дороге, а напрямик по пустыне. По ямам и по камням. По этой причине всё двигалось рывками и с неимоверным скрежетом, от напряжения дрожало, скрипело, и не отступал страх, что вот сейчас цепь соскочит с колеса, того хуже, порвется.

Нам говорили, что семя Иакова должно выйти из Египта, из дома рабства и идти в Землю Обетованную. Но истинная цель провидения — не была ли она другой? В любом случае, избранным народом засеяны поля многих и многих египтов.

Назначение избранного народа — быть жертвой. Едва что-то не так, другие с восторгом, с упоением тащат его на алтарь всесожжений. После на время опамятуются. Правда, иногда по воле Господней на жертвеннике место евреев занимает телец, запутавшийся рогами в терновнике.

Исход дорого обошелся и Египту, и избранному народу. Стоила ли овчинка выделки? Ради чего столько страхов и жертв, моров и казней? Ведь был другой путь: просто переименовать Египет в Землю Обетованную. Евреи от зари до зари строят царский город, сами режут тростник, сами месят глину, потом шабашат — сидят вокруг котлов с мясом. Наедятся и спокойно спят.

В доме для престарелых я навещаю одного старика, возможно, он наш свояк. В двадцать первом году церковь, в которой старик священствовал, спалили, с тех пор он почти без перерыва сидел. Общий срок — больше тридцати лет. Родных у него нет, во всяком случае, ни о ком из них он не знает. Старик худ, вообще неимоверно изнурен и запущен. Каждый раз с помощью санитарки я мою его и кормлю — так, даже за деньги, ничего не добиться. Ест он с жадностью, про запас не оставляет ни крошки — старая лагерная привычка: что в тебе — то твое, остальное украдут. Иногда мы с ним говорим о богооставленности народа после Иосифа, о том, как и почему Господь вспомнил об Израиле. Спор между Богом и жрецами и между Богом и фараоном давно кажется ему странным, фараон для него — тоже жертва. Теперь, устав, он соглашается и на рабство, и на Египет, словом, на всё, против чего прежде бунтовал, получал новые и новые сроки. Староверов он не любит и коммунизм связывает с расколом, впрочем, не спорит, что при Советах трещину заровняли. О цене, которая за это заплачена, и о том, с кого можно, а с кого нельзя за эту цену спрашивать, старик говорить не желает. Через меня он передает на волю письма, зовет их по-лагерному «малявами». Адресат — женщина, которой давно нет в живых, так что письма остаются у меня.

Не видя образа Бога, не слыша Его голоса, они шли за столбом дыма и огня. Так же позднее завеса скрыла Святая Святых.

Странники, идущие по России от одной святыни к другой, есть подлинный народ Божий, кочующий по пустыне. Красное море пока не перейдено, однако они уже встали, пошли прочь из земли греха. Вырвали из нее свои корни и теперь знают: Отец Небесный ждет их.

Змея, которой народ не спеша извивался, бредя по Синаю в Землю Обетованную, когда он пробирался сквозь горные теснины, казалась совсем тощей, но на равнине она раздавалась, делалась поперек себя шире, будто только что объелась манной и перепелами.

В детстве, много болея, Коля думал, что, если умрет, с ним умрут и остальные. Отец однажды при нем что-то сказал об общей судьбе и общей истории, и он это запомнил. Думая о народе, Коля представлял огнедышащего дракона. Будто кочевое племя со своими стадами, дракон, извиваясь всем телом, полз и полз по пустыне. Пламя, что вырывалось из его пасти, было Духом Божьим. Господь в огне и дыму вел тех, кого избрал, по Синаю.

Кормчий говорит, что, пока Израиль шел по Синаю, его вело облако Славы Господней. Где оно останавливалось, там устраивался на ночлег и народ. Облако странника — его молитва к Господу. Идти можно только в согласии с ней. Что в слове, что в пути — один камень преткновения.

Для греков рок неодолим. Течение судьбы — будто воронка; она засасывает, затягивает тебя всё глубже. Силы противостоять ей нет ни у кого. Мы обречены, надежды наши зряшны. По-другому для потомков Авраама. Для них жизнь не случайна и не бесцельна, она путь от грехопадения к спасению. Хотя дорога трудна, полна сомнений. Хотя мы и плутаем, и топчемся на месте, бывает, даже отступаем от Господа. Не исключаю, что одну из петель, что человек, возвращаясь к Всевышнему, одну на другую нанизывает, греки приняли за суть мироздания. И все-таки однажды, выбравшись с Божьей помощью из западни, мы идем дальше. Здесь своя опасность. Дело в том, что попытки наверстать время, бежать и бежать к Господу, не разбирая дороги, опять заталкивают в греческий водоворот. В спираль, штопор, из которого нет выхода. Такое ощущение, что темп, ритм спасения задан еще в Синае. Это перекочевки, при которых стада овец и коз — твоего главного достояния — идут к Земле Обетованной, не изнуряясь. Лишь при этой мере времени и мере пути наша дорога к Господу будет отказом от греха, обращением к добру, а не лихорадочным, лишенным смысла метанием.

Еще насчет дороги. Убежден, устройство мира таково, что Исход возможен, лишь пока впереди нас идет Господь. Стоит человеку занять его место, как, и не подозревая этого, мы шаг за шагом поворачиваем обратно. Что касается палиндромов, о которых мы в Москве проговорили с тобой целый вечер: хорошо представляю, как два актера (может быть, братья) читают длинный палиндромический монолог. Всё больше и больше разгораясь, идут навстречу друг другу. И вот звук, который они произносят вместе, хором, — вершина, но и та точка, где свет, столкнувшись с поверхностью воды, ломается, возвращается назад. Она, если хочешь, — начало, нулевой меридиан. Здесь, что бы ни думали исполнители, всё смешается. Одни перейдут море и пойдут дальше, другие, испугавшись пустыни, повернут вспять. Так или иначе, прежде и первые, и вторые этой встречи боялись, а тут, будто чужие, просто пройдут мимо. Никто никого не вспомнит и не признает.

Скитания Израиля по Синаю есть путь народа к Богу. Как и сотворение мира, он разбит на дневные переходы, после которых семя Иакова останавливалось на привал, раскладывало свой походный храм и приносило благодарственную жертву Богу. Но Господь прощал не все грехи; как и твой кормчий, самые тяжкие народ взваливал на козла отпущения и вместе с другой нечистотой выводил из стана, гнал куда-нибудь подальше в пустыню. Только освободившись от зла, затем дав себе и скоту ночной отдых, Израиль снова трогался в путь.

В Исходе — страшная зависимость народа от чуда. Трудность несамостоятельного пути. Она и в природе, и в истории, то есть во всем, что сопровождает веру. Израиль уходит против и вопреки естеству и никогда об этом не забывает. Отсюда страх, что чудеса кончатся, в то же время усталость от них. И, в общем, крайняя усталость народа от Бога. Вера требует от человека большего, чем ему дано Господом. Это касается и Египта, и Синая, и завоевания Палестины. Оттого, несмотря на Завет, Израиль то и дело пытается уклониться, сойти с предназначенного пути. Особенно трудно Моисею, зажатому между народом и Богом. И сам по себе, и по тому, что он говорит в Пятикнижье, Моисей тяготеет к Израилю. Косноязычие — только предлог, он не хочет идти к фараону. Но иногда — разбивая доски Завета — Моисей твердо берет сторону Бога.

Чудеса есть островки Рая в нашем мире. Они единственное, что поддерживает веру в Небесный Иерусалим. Дают пусть временное, но избавление от мук, страданий, от греха, который везде и всегда рядом. Когда в Синайской пустыне ноги у избранного народа уже не шли, когда в нем не было ничего, кроме апатии, пораженческих настроений, дело спасало чудо. К сожалению, попытки накопить его про запас обречены. Зерном в Египте при Иосифе набили амбары на все семь тощих лет, а чудо, как манна небесная, начинает гнить уже наутро.

Те, кто вместе с евреями вышел из Египта, тоже попали в орбиту чуда. То есть и их Исход — часть Божественного замысла. Но Завет с ними заключен не был, и центробежные силы постепенно вынесли их вовне избранного народа. Дальше они уже были как все.

В отличие от Святослава, Юрий принял революцию без радости, не раз говорил, что из Писания ясно следует, что Исход есть чудо Божие, бесконечная череда чудес, иначе дойти до Земли Обетованной человеку нечего и надеяться.

Настроения тех, кто на Синае лил идолов и мечтал о котлах с мясом, никуда не делись. Их вера, предания выжили. Уцелело убеждение, что голод, зависимость от чуда, от того, даст Господь манну или не даст, пошлет перепелов или не пошлет, есть рабство, а если человек сам решает, куда идти, что хочет — строит, а что хочет — рушит, вот это настоящая свобода.

Египтяне, будто опухоль, вырезали чудо из себя, из своего тела и, когда раны от казней Господних затянулись, зажили прежней жизнью. Только евреи, как и раньше, обитавшие по соседству, оставались последним напоминанием о Всевышнем и о его чудесах.

Евреи есть единственное напоминание о чуде Господнем. Свидетельство совсем другой истории и совсем другого пути. Сама возможность этого здесь, на Земле, беспокоит нас и тревожит.

Египетские мясо и хлеб евреи променяли на скитания по Синайской пустыне. Бог еще долго не был свободой. Решал за них и куда идти, и что делать, и как молиться… А всё венчала ревность к чужим богам.

Многих два поколения, которые понадобились евреям, чтобы избавиться от рабства, лишь убедили, что свобода никому не нужна.

Что испытание ею сведется к ломке человеческой природы и привычного уклада. Чересчур сильное средство, она разрушит самостоятельность жизни на земле.

В Москве видел овдовевшую Соню, полгода назад она схоронила мужа. Зашел к ней в их квартиру на Тверской. По обыкновению Соня была расхристана, непричесана, в рваных чулках, но оттого, что всё время жила на даче, выглядела неплохо, была загорелая и гладкокожая. Она сама заговорила о том, что ей сейчас ровно столько лет, сколько было моей маме, когда в Москве снова объявился Косяровский, но я тему не поддержал, и разговор вернулся к тому, как Соня жила с мужем и как живет теперь уже без него. Битых два часа она перебирала малозначащие истории, вдобавок рассказывала их безо всякого интереса, вяло и тускло, а потом, будто подводя итог, сказала, что хорошо ли старые ищут блох, не знает, а вот что молодые отлично выбивают мех — это точно.

В ее горе что-то неповоротливое. Соня будто попадает в колею, сил выбраться нет, и она, как по накатанному, повторяет одно и то же.

Теперь, когда Коля уехал в Казахстан к отцу, Мария говорит о нем с печальной неопределенностью. Как и раньше, упрекает то в одном, то в другом, но дыхания не хватает, она сбивается, путается, а когда снова вспомнит, чем была недовольна, запала уже нет. Правда, иногда ей помогает радио, которое она слушает часами. Слова диктора делаются каркасом, этакими инвалидными подпорками, и, если плохая новость повторяется раз за разом, она успевает сформулировать обвинение, как в прежние времена — вынести приговор.

Много переписываюсь с Соней, впрочем, радоваться нечему.

Одна как перст. Кроме тети Вероники и меня, никого нет.

И Тата помнит, что после того как тетя Вероника с мужем купили дом в Константиново, на родине Есенина, Соня, отчаянно их пугая, всё чаще заговаривала о самоубийстве.

Говорит, что Вяземский думал, что таблетками с ее неурядицами легко справиться. И будет она ему для удовольствия. Жена, о какой мечтает любой мужчина: верная, преданная, главное, зависимая только от тебя. Рассказывает, что он не однажды ей объяснял, что подвижной психики не стоит бояться. Для врача это будто для гончара влажная размятая глина. Лепить из нее проще простого. И таблетки как инструмент лучше гончарного круга.

Я спрашиваю Соню: ну и где Вяземский ошибся? Она объясняет, что насчет нее — нигде. Он был отличный врач с большой практикой и с ней всё рассчитал верно. Но себя переоценил. Не понял, что сам на равных ответить не сможет. Конечно, обещано было больше, и пока Вяземский, тоже таблетками, эту ее похоть не утишил, не свел почти что на нет, она очень страдала. Была на него обижена. В то же время Соня говорит, что понимает: была за ним как за каменной стеной. Все эти двадцать лет прожила спокойно, пожалуй, даже безмятежно. У нее и морщин на лице нет.

Жизнь показала, что от Сони мало что зависело. С чего в Вяземском началась эта неуверенность, сказать трудно, но, едва она появилась, всё разладилось.

Так, не имея сил подняться, побежать, Соня с Вяземским и прожила почти двадцать лет.

Вяземский, муж Сони, из простой семьи (мать — медсестра, отец — токарь на заводе). С юности он мечтал, что у него будет вот такая милая интеллигентная жена, почти профессионально играющая на рояле. И еще она походила на маленькую девочку на ладони и на столь же маленькую певчую птичку в клетке. Что и насчет клетки всё сбылось, он понимал.

В детстве Соня каждое утро просыпалась радостная, ликуя, что впереди целый новый день. Потом, лет в двенадцать, когда в ней всё стало меняться, вместе с другим ушло и это ощущение праздника. Как она думала — навсегда. А тут вдруг обнаружилось, что Вяземский пилюлями и порошками в мгновение ока может исправить ей настроение, при необходимости утешит, успокоит, на пустом месте сделает счастливой. Это его всемогущество Соня приняла с восторгом и решила про себя, что за добро отплатит добром, вознаградит мужа полной мерой.

Конечно, Соня шла под венец с радостью, надеждой, и, честно говоря, не думаю, что кто-то хотел, чтобы дело кончилось пилюлями. Оттого мне и жаль, если ты прав, когда пишешь, что именно так устроен мир — мы ходим по кругу, и надеяться на побег нечего.

Мать Сони, тетя Вероника, очень жалела дочь. Объясняла мне, что раньше в их семье на каждого хватало охоты к перемене мест. Станицыны всегда были легки на подъем и ни за что не держались. Прадед ее провел жизнь в военных походах, а к старости, унаследовав большое поместье под Курском, самолично, причем без разбора, зазывал и кормил всех мимо идущих странников. За год до смерти он, подобно графу Толстому, и вовсе решил раздать имение бедным, уйти скитаться, но не успел — скоропостижно скончался.

Брат Станицына, другой его сын тоже был странным человеком. Когда жена была беременна, вот-вот должна была разродиться, отец сказал, что выйдет на полчаса купить газету, прогуляется по бульвару; ушел — и не вернулся. Дело было как раз перед коронацией Николая II. Только через пару лет кто-то из знакомых опознал его в нищем, собирающем подаяние возле Цюрихского вокзала, дал денег и убедил вернуться в Москву. Тетя Вероника не осуждала Вяземского, но говорила, что, видно, порошки, которые он дает Соне, крепче любой веревки. Иначе чем по кругу с ними не побежишь.

Муж Сони параллельно с поликлиникой ЦКБУ (она и дала ему частную практику) работал в Институте высшей нервной деятельности. Занимался там классификацией шизофренических и циклотимических реакций. Все это Соню интересовало мало, пока однажды в воспоминаниях Андрея Белого она не прочитала, как в том же институте изучают человеческую одаренность. Из мозга почившего в бозе гения сначала делают этакие ровные желтые кирпичики, затем нарезают их на тончайшие пластины. Всё для того, чтобы найти соответствие между структурой нервных окончаний и тем, каким ты был и что творил при жизни. Очевидно, представив, что то же делают с ней, Соня очень перепугалась, и прошла куча времени, прежде чем мужу удалось ее успокоить. Об этих страхах знала вся родня, помню, что отчим с мамой много над ними потешались. К своему стыду, смеялся над Соней и я.

Мне было семнадцать лет, когда Соня стала уговаривать меня бежать, идти, ехать куда угодно, только бы не останавливаться. Но я отказался. Дальше всё сложилось так, как сложилось.

В Соне была легкость, природная готовность бежать, бежать не оглядываясь. Родители, люди робкие, осторожные, всегда этого в ней боялись и при первой возможности сбыли дочь с рук. Отдали человеку, который порошками утишил ее, примял к земле.

Доктор Вяземский, за которого Соня вышла замуж, и для нашей семьи не был чужим человеком. В тринадцать лет у меня начался пубертатный период. Я сделался непослушен, истеричен, плохо спал, напрочь испортил отношения с двумя хорошими учителями. Тогда кто-то и дал маме телефон Вяземского. Не берусь судить, он помог или просто я научился держать себя в руках, так или иначе, но мать его консультациями осталась довольна, дальше охотно рекомендовала Вяземского своим знакомым. До ареста он пользовал и отца, работа у которого была, конечно, нервная. Неплохой психоаналитик, Вяземский умел ему помочь — снять напряжение, успокоить. Замужество Сони все приняли как должное. Отец продолжал у него лечиться, мать и тетя Вероника, как и раньше, часами разговаривали друг с другом по телефону, в числе прочего о моих и Сониных делах. Что мне это неприятно, мать, похоже, не волновало.

Когда хоронили Вяземского, меня в Москве не было. Я приехал из Казахстана лишь пять месяцев спустя. Дело было у них на даче в Мозжинке. Соня говорила о Вяземском как о живом и жаловалась на него тоже как на живого. Объясняла, что он не подготовил ее к жизни ни с таблетками, ни с деньгами. Она ничего не знает, и у нее ничего нет. Получается, что муж даже не попрощался, просто собрал вещи и ушел. Накануне хирург, его друг и соученик по медицинскому институту — он и оперировал — говорил, что всё ерунда, обычная эмфизема, а через четыре часа перезвонил и сказал, что Юра скончался прямо на столе. Она была недовольна, что хирург говорил с ней, как с дурочкой, и потом тоже никто ничего не стал объяснять, но, конечно, больше обижена на мужа. Ей казалось неправильным, что человек может жить с тобой двадцать лет, а потом, будто у него нет никаких обязательств, разом всё оборвать. Вялым, равнодушным голосом повторяла, что это не укладывается в голове, заканчивала и начинала сначала.

Я, как мог, ее утешал. Видел, что она хочет, чтобы я остался, да она этого и не скрывала. Непричесанная, неприбранная, в халате, в ботах из обрезанных резиновых сапог, она сидела рядом и ждала, но я не решился. Как-то, дядя Евгений, вдруг перестал понимать, зачем нам обоим это надо.

Соня и сейчас не знает точного диагноза (эмфизема, абсцесс, а может быть, злокачественная опухоль) и что пошло не так во время операции (говорили по-разному — не выдержало сердце, грубый медицинский ляп); известно, что хирург, который резал, очень высокого уровня и что он был близким другом Вяземского — тоже факт, но отчего-то в народе верят, что под нож надо ложиться к чужому человеку.

Всё-таки, я думаю, врачи с самого начала знали, что дело серьезное. А вот что ни до, ни после поговорить с Соней никто так и не решился, конечно, грустно. Что касается отца, то он очень сдал, всё время лежит.

Вспомнил твой «Синопсис». В архиве попалась народническая прокламация, в которой, ссылаясь на «Бархатную книгу» царевны Софьи, говорилось, что менее трети столбового российского дворянства великороссы. Остальные — пришельцы в Земле Обетованной. Чужие в ней, они поработили избранный народ.

После этой и других листовок, что народники писали для крестьян, — «Слушная пора», «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» — я не переношу стилизаций.

Гоголь не хотел видеть, что дворянство, встав между, мешало личным отношениям царя и «мира». И помазанником Божьим, и его народом это переживалось мучительно, как большая неправда.

Хотел того Гоголь или нет, он стал писателем той власти, которая после восстания декабристов, бесповоротно разочаровалась в дворянстве — прежде своем собинном друге, напарнике и помощнике.

Всё, о чем мечтаешь, получить трудно. Гоголь ценил статус дворянина, как апостол Павел — свое римское гражданство. Мысль, будто Николай I, которого он почитал, враждебен его сословию, всячески отгонял, убеждал корреспондентов, что говорить о подобном нет оснований. Но они были.

Если Гоголь, выставляя на свет Божий пороки, думал об исправлении дворянства, то Николай I желал скомпрометировать сословие, лишить его веры в себя. Когда решался вопрос о постановке «Ревизора» и печатании поэмы, интересы обоих совпали, но, сколько бы Гоголь себя ни обманывал, его просто использовали. Уже не при Николае, а при его преемниках царская власть сначала торжествовала победу, а затем рухнула. К ее падению дворянство отнеслось равнодушно. В феврале 17-го года Николая II не поддержал никто, да и в белом движении монархисты были в меньшинстве. Разделившееся царство не устоит. Гибель династии, как и изгнание дворянства, — единственный эпилог раздрая.

Сам Гоголь за избранный народ держал всех, кто готов обратиться к Богу. Его оппоненты — Николай I Романов и революционеры-народники — на равных были убеждены, что пока русские — смесь евреев и египтян, оттого прежде, чем возжигать в алтаре огонь, надо отделить чистых от нечистых. Иначе Бог жертвы не примет. Египтянами царь и революционеры считали дворянство. Печально, что «Мертвые души» их в этом лишь укрепили.

После Петра I два века нашей истории, думаю, выглядят так. Прежде верховная власть шаг за шагом пересиливала вотчинников, в конце концов их дожала. Ее союзником, главной опорой было служивое дворянство. Но у всякого свой интерес. Как плату дворянам отдали крестьян, сделали мужика крепким не только земле, но и владельцу. Конечно, верховная власть пошла на это без радости. Как ты понимаешь, наместник Бога, чтобы вести избранный народ в Землю Обетованную, не нуждается в посредниках. После Петра дворянство и саму Верховную власть посадило на цепь. Весь XVIII век — перевороты, одно за другим убийства помазанников Божьих.

Тасуя колоду, гвардия приводит на трон кого придется, но всё больше баб. Некоторых из них собственные дети станут потом числить в мужеубийцах (Павел I и Екатерина II). Это, Коля, с одной стороны, а с другой — русская империя не знала века успешнее. Территория страны не просто росла, не просто завоевывались новые и новые земли; наползая, будто выпирающее из квашни тесто, мы колонизовывали их и осваивали. Я говорю и о Кавказе, и о Новороссии, о Польше, обо всем Заволжье, Сибири, Дальнем Востоке. Да и цариц, коронованных столь неправедно, мы числим среди лучших правителей России и до сих пор воспеваем. Всё это, Коля, внушило служилому сословию мысль, что оно вернее Провидения знает, что для страны хорошо и что в России не Бог — именно оно, дворянство, есть источник любой власти.

Ясно, что то была злокозненная ересь, но тронуть бунтовщиков монархия робела. Понимала: пока дворяне сидят на миллионах душ владельческих крестьян, бороться с ними — самоубийство. Но план был понятен уже тогда. Переписать крестьян на государство, а их господ снова и полностью сделать зависимыми от службы. Об отмене крепостного состояния Екатерина, как ты помнишь, заговаривала не раз, но ни на что серьезное не решилась, потом и вовсе отыграла назад, подтвердила дворянству Жалованную грамоту.

Такова внешняя канва событий, она всем известна, однако была и другая, во многих отношениях более важная. Заговорщики, убившие императора Павла I, в качестве личной гарантии замешали в это предприятие его сына, будущего императора Александра I. Думаю, что именно здесь корень фальши, уклончивости, нерешительности, бесившей всех, кто его близко знал. Произошедшее в Михайловском замке сломало Александра, отравило ему царствование, по общему мнению, весьма удачное. Царствование, итогом которого стала победа над Наполеоном, Священный союз и наше преобладание в Европе. Но баланс сложен и скорее отрицателен.

Дело в том, что к концу правления Александра I дворянство напрочь разуверилось в связи русской монархии со Всевышним. Взгляды офицеров-декабристов, которые ровно через сто лет после смерти Петра I вывели на Сенатскую площадь его любимое детище — гвардейские полки, общеизвестны. «Северное общество» считало императора просто за высшего чиновника Российской империи, в сущности, первого среди равных, «Южное общество», более радикальное, склонялось к полному изничтожению романовского семени.

Перспектива для наследника Александра — Николая I, конечно, нерадостная. Последствия Сенатской площади были долгими, оборвала их уже наша революция. Но дело раскручивалось медленно. Как мы знаем, разного рода комитеты по крестьянскому вопросу создавались и заседали, однако, как и при бабке Николая I, императрице Екатерине, бал правила опасливость — до Крымской войны никто ни на что практическое не решался. Оттого главным фронтом стала пропаганда. Позиция царя, его окружения и здесь была уязвима. Разночинцы только нарождались, были еще слабы, и дискредитировать дворянство, убедить общество, что помещики бесчестно, преступно закабалили народ Божий, то есть они — натуральные египтяне, могли только сами дворяне. То есть необходим был самооговор, это среди прочего определило судьбу и нашего Николая Васильевича.

Мы с тобой оба знаем, что и у «Ревизора», и у «Мертвых душ» было немного шансов пройти через цензуру, знаем, что по Высочайшему повелению и пьеса, и поэма миновали ее легко, что называется, на вороных. Причем с минимальными изъятиями. Прибавлю, что позже Гоголь не раз получал от Николая I субсидии, а актеров Александринки, занятых в «Ревизоре», император собственноручно и щедро наградил. Встык с этим знать, да и вообще дворянство приняли и «Ревизора», и «Мертвые души» с отвращением, сочли их карикатурой, мерзким, злым пасквилем. Единственная сила, которая в этом противостоянии была единодушна с правительством, — Белинский и почти революционные «Отечественные записки». Кстати, в те консервативные годы журнал этот и дальше, удивляя всех, проходил через цензуру без больших потрясений. Объяснение казусу простое. Власть и не вышедшие из пеленок народники тогда одинаково относились к помещичьему землевладению, одинаково видели в нем беду и имели по сему вопросу негласный союз. Политика, Коля, вообще так устроена, что в ней больше, чем на один шаг, отродясь никто не загадывает.

Николаевская эпоха знаменита двумя на редкость емкими формулами. Обе до сих пор популярны. Та, что принадлежит министру народного просвещения графу Уварову, стала манифестом всего царствования императора. Как ты помнишь, Уваров считал краеугольными камнями, «столпо-стенами» (слово Погодина) русского мироустройства три вещи: самодержавие, православие, народность. С первыми двумя сочленами всё ясно, а вот третий, «народность», имеет репутацию темного. А зря. Уваров, много говоривший об уникальности нашего исторического опыта, несомненно, имел в виду то же, что и народники, — крестьянскую общину. Думал, что на эту исконную самоорганизацию деревни столь же исконная русская самодержавная власть может опираться напрямую, то есть дворянство из зазора между ними должно быть решительно выдавлено. Отсюда равнодушие власти уже к другой, по духу близкой ей силе — славянофилам. Автор второй сентенции граф Бенкендорф — главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, утверждавший, что «прошлое России удивительно, настоящее прекрасно, будущее выше всяких представлений». С настоящим, конечно, могли быть разногласия, но под оценкой «прошлого» и «будущего» народники подписались бы не задумываясь. В этом слаженном дуэте Гоголь, как бы он ни боготворил императора и как бы ни уважал критический дар Белинского, скоро почувствовал себя неуютно.

Причина на поверхности. Род наш не был столбовым, потомственное дворянство Гоголи выслужили, причем недавно, и, как всякий новик, Николай Васильевич не мог не оценить права, привилегии высшего сословия. В общем, то, как были поняты его вещи, стало для Гоголя большим потрясением, оттого всё, что он писал дальше, на равных и его комментарии к уже сделанному, есть отчаянная попытка вывести дворянство из-под удара. Вот смотри: в Развязке к «Ревизору» он объясняет, что действие пьесы происходит не в обычном уездном городе Российской империи, а в некоем странном городе нашей собственной души, соответственно, персонажи комедии не люди из плоти и крови — всего лишь человеческие страсти, грехи, искушения каждого из нас. А в «Выбранных местах», во второй и еще только задуманной третьей части «Мертвых душ» готов был доказывать, что русские Чистилище и Рай устроены так, что помещики есть необходимый, обязательный элемент спасительной конструкции, что они законная и естественная ее часть. В общем, Белинский недаром счел «Выбранные места» изменой общему делу, но и император (в отличие от «Ревизора» и «Мертвых душ») новую книгу Гоголя читать не стал. Более того, цензура, несмотря на заступничество лиц чрезвычайно влиятельных, немилосердно прошлась по рукописи. Опубликованный вариант на треть меньше оригинала.

Р.S. Петр мне написал: «Какое родство душ, когда власть и народники только и делали, что убивали друг друга». Думаю, он не прав: в биологии это называется внутривидовая конкуренция — она самая безжалостная.

Разные способы очищения человека, разделения в нем добра и зла. У Гоголя — самосовершенствование. Сначала вниз, круг за кругом, до дна ада, до самого Коцита, который есть чистое зло. Эту часть дороги мы уже прошли в «Мертвых душах». Оттуда, трудясь, работая над собой, как бы ни было тяжело, — путь наверх, обратно к Богу. Через Чистилище в Рай. На этой очень опасной тропе Гоголь был готов стать нашим проводником, сначала Вергилием, потом, когда грех, как короста, начнет опадать с душ, — и Беатриче.

Другой путь — Исход. Уйти, бежать, не оглядываясь, как Лот с семейством из Содома. И дальше в Земле Обетованной под страхом смертной казни никогда не мешать божественное с тварным. Зло сильнее добра, одна его ложка, как деготь, губит бочку меда. Разрыв должен быть окончательным и бесповоротным. И между — не Чистилище, а широкий ров. Так, чтобы кто тебя ни искушал, не перепрыгнешь, и руками, сколько ни тяни, не дотянешься. Впрочем, необязательно бежать самому; если есть силы, грех с Божьей помощью можно и изгнать от себя.

Отец Александра II император Николай I смотрел на дело трезво. Дворянство он ненавидел по многим причинам. Считал, что привилегии этого сословия — в числе их и право владеть христианскими душами — получены незаконно. Люди, обязанные монарху, давшие ему все мыслимые обеты, они, стоило возникнуть затруднению, не спешили на помощь, наоборот, стояли в стороне, дожидаясь новых подачек, при необходимости беря наместника Бога за горло, и сами организовывали фронду. Дворяне шантажировали государство его слабостью, себе во благо ее использовали, то есть, как считал Николай, были сословием, враждебным порядку. Он боялся и презирал дворянство за то, что на Сенатской площади оно подняло руку на него, помазанника Божьего, но в не меньшей степени, что замешало родных его братьев Александра и Константина в убийство императора Павла I, наложило печать отцеубийства на всю их семью до скончания времен.

По этой причине дворянства — тут Ференц прав, — сколько ни искать, нет в формуле «православие — самодержавие — народность». То есть за все его вины Николай I вычеркнул дворянство из Табели о рангах русской власти, признал его ненужным, вредным, тем самым обрек на заклание. Правда, в отличие от большевиков, он не думал об изгнании, скорее об уравнении в правах, растворении в других податных сословиях.

К 1861 году дворянское землевладение было настолько скомпрометировано, что помещики без нажима, даже с энтузиазмом согласились дать крестьянам волю и землю. Дворянские губернские собрания одно за другим поддержали все важнейшие положения реформы. Конечно, шестьдесят первый год — перелом, и все-таки, Коля, я думаю, что пик любви монархии к народу падает на два последних царствования — Александра III и его сына Николая II. Об этом романе и о том, что он — на века, власть не поленилась объявить всем и каждому. Лучше другого получалось — архитектурой. Сначала Александр III вынес приговор петровской эпохе: посреди Петербурга, над местом гибели отца, жесткой рукой поставил храм Спаса на Крови — бездарный извод Василия Блаженного. Потом на улицах, площадях обеих столиц под его водительством русский стиль объявил войну упадническому модерну.

В свою очередь, Николай II стал патроном «Союза русского народа» и вместе с супругой Александрой Федоровной сделал из своего двора некое подобие царских палат XVII, а то и раньше веков. Окружил себя старцами и старицами, юродивыми и кликушами. Любовь, о которой я говорю, знала лишь один кризис. После поражения от Японии, когда народ заволновался, принялся стрелять на улицах и жечь имения, Николай II поверил Столыпину, дал себя убедить, что наивозлюбленнейшая часть его подданных — крестьянская община — спуталась с революционерами, ходит и ходит налево. Так погрязла в грехе, что на путь истинный ее уже не наставишь.

Оклеветав «мир», Столыпин выманил Высочайшее разрешение отделить овец от козлищ и с последними не церемониться. Как тебе известно, через семь лет Николай понял, что деревню «обнесли», и раскаялся, но было поздно. Столыпину он предательства не простил. Когда тот, смертельно раненный Богровым, умирал в киевском госпитале, Николай даже не зашел с ним проститься. В общем, целый век дворянство отступало по всем направлениям, а потом долгая война наконец дала ему шанс. Как мы оба знаем, в феврале семнадцатого года генералы, командовавшие фронтами, вынудили Николая II оставить престол. Но это была пиррова победа. Полугода не прошло, как народ, и теми, и теми боготворимый, решил, что настало время разбрасывать камни.

Что касается первого письма, согласен и с Ференцем, и с Юрой — дворянство стало сходить на нет, когда сделалось ясно, что в уваровской формуле «православие — самодержавие — народность» места ему не нашлось. Не спорю и с другим. Верховной власти следует быть впередсмотрящей. В этом ее назначение и смысл. Несомненно, что при императорах Александре III и Николае II русская власть хотела и была ближе к народу, чем когда бы то ни было. Это и лишило ее права на существование.

Мы живем так, будто что история, что наша собственная жизнь — всё, как у твоего Исакиева, построено на палиндромах. Христос с антихристом, Святая Земля и Египет, добро и зло — разницы нет; читай хоть справа налево, хоть слева направо — всё едино. Потеряв Бога, запутавшись, мы, не умея отличить правды от лжи, мечемся, мечемся туда-сюда, уходим, возвращаемся, снова уходим и уже давно не понимаем, зачем и откуда.

В 1861 году, исполнившись Святого Духа, фараон Александр II обратился в Моисея и вывел народ Божий из крепостного рабства — Египта. Уже в пустыне Господь на камне подтвердил Новому Израилю Завет с ним, и там же, в пустыне, бывший фараон, а ныне пророк, отменив большинство старых податей и оброков, одновременно дал народу другие. Вслед за тем, спустившись с горы Хорив, он продиктовал и то, что впоследствии стало известно как Второзаконие. Суд присяжных, всеобщая воинская повинность и сокращение срока военной службы, отмена телесных наказаний для лиц из низших сословий, земская реформа и прочее, прочее.

Тогда же в Заволжье, в Самарской губернии, где и по сей день проживает немало староверов, нетрудно было купить прокламации, написанные, по-видимому, кем-то из круга Герцена, возможно, народником Кельсиевым. Вместе с другим необходимым товаром их вплоть до самых дальних куреней распространяли местные коробейники-офени. В этих отпечатанных, как лубки, и очень популярных листах объяснялось, отчего простому православному человеку в последние времена, которые или уже наступили, или вот-вот наступят, будет так трудно отличить Христа от антихриста.

Еще недавно, говорилось в прокламации, попы по церквам чуть не в каждой проповеди учили прихожан, что Земля исправится и люди будут спасены не раньше, чем исправится сам человек, а теперь на Москве знающие люди окончательно установили, что всё наоборот. Прежде чем требовать от человека исправления, должно исправить саму Землю и устройство жизни на ней.

В тех же прокламациях утверждалось, что за два века до того царица Наталья Кирилловна разрешилась от бремени девочкой. Не сумев родить своему венценосному супругу, царю Алексею Михайловичу, ребенка мужеского пола — наследника, она, по сговору со своим дядей боярином Нарышкиным, изменническим образом подменила дочь немчонком, которого нашли в просмоленной бочке. Ее неделей раньше во время бури выбросило на берег Балтийского моря недалеко от Луги. Немчонок оказался злым духом, но к тому времени, когда это выяснилось, одолеть его уже никто не мог. К 1689 году найденыш вошел в полную силу и, единолично воссев на престол, стал править Святой Русью под именем Петра I, иначе Великого.

С помазания на царство Петра и начинается век антихриста, которого так долго и не зря страшились православные. Дальше нечистый, вводя христиан в грех и соблазн, принимал уже разные обличия, как мужеские, так и женские, а всего его власть продлилась на Руси почти полторы сотни лет. События по внешности схожие — гром, молния и седые, чуть не до небес волны — ознаменовали и конец антихристовой веры, начало спасения человеческого рода.

В 1818 году люльку с будущим императором Александром II ночью в бурю прибило прямо к ступеням Зимнего дворца. Здесь младенца, подобно тому, как когда-то Моисея — дочь фараона, подобрала младшая сестра императора Александра I, великая княжна Анна Павловна, вышедшая полюбоваться безумством стихии. Во время того страшного наводнения Нева поднялась почти на три метра выше ординара, будто Господь и вправду вознамерился стереть самую память о восставшей против Него нечистой силе, лишь затем пошла вспять. Ребенок, спасенный столь чудесным образом, воспитывался во дворце и, хотя, напуганный бурей, заикался, по утрам беспричинно дрожал, был очень любим в царской семье. В 1855 году император Николай I, обойдя своих собственных детей, именно ему и оставил трон. Приемыш занял его под именем Александра II (будущего Освободителя).

Все это мне рассказывала бабка, простая уральская казачка.

Что я имею в виду, когда говорю, что беда в том, что мы — новый Израиль — выстроили свою историю, собрав из Христа и антихриста палиндром. Смотри: справа налево — Ковчег Моисея — ларец из папируса, обмазанный асфальтом и смолой. Из животворной нильской воды его выловит дочь фараона и, найдя для лежащего там младенца хорошую кормилицу (настоящую мать ребенка), воспитает при царском дворе. Войдя в силу, он оставит египтян и вернется к избранному народу. Слева направо: Ковчег императора Петра I. При дворе Алексея Михайловича партия Нарышкиных ждет мальчика, наследника царского корня, но царица Наталья Кирилловна рожает дочь. В это время волны соленого (пить эту воду нельзя) Балтийского моря прибивают к берегу просмоленный бочонок, в каких Ганза возит к нам крепкие сладкие вина. Рыбаки, которые его выловили, находят в бочонке живого младенца, судя по нательному крестику, немчонка лютеровой веры. О чуде делается известно в Москве, и Нарышкины без колебаний решают подменить царскую дочь найденышем. Войдя в настоящую силу, Петр I кровные для себя немецкие обычаи будет, что понятно, любить больше русских.

Теперь сердцевина отечественной истории — точка, где сходятся две ее основные традиции, — царствование Александра II. Оно с первого дня до последнего есть попытка рожденного фараоном стать для своего народа Моисеем и, никуда не уходя, вывести Новый Израиль из египетского рабства.

Для императора Священное Писание — канон, и он строго следует канве событий. Будто это милая безделица, объявляет одних своих подданных Израилем, а других египтянами, одновременно призывая тех и других жить, как при Иосифе, то есть в мире, единении и любви. Кажется, он думает, что этот хороший план сам собой всё утишит и успокоит. Египтяне шаг за шагом отстанут от прежних заблуждений. Признают Бога Израиля, принесут ему жертву и сделаются законной частью Избранного народа. Пройдет время, ты и не скажешь, кто они по крови. В конце концов, если верить еврейским комментаторам, вместе с Моисеем, увлеченные общим движением через Красное море, переправились и многие египтяне, наоборот, немало евреев так никуда и не пошли, остались возле своих горшков с мясом.

Дальше, Петр, необходима ремарка. Поначалу народ к тому, что на их государя сошло откровение и он уверовал, остается безразличен, кажется даже, и не замечает этого. Живет, как жил испокон века. Лишь ближний круг, и то без радости, принимает новые правила. Но власть настойчива. Делу помогает, что в сыне и внуке Александр II находит не просто наследников — верных учеников.

Глядя на их преданность Господу, мы тоже всем этим увлечемся и в конце концов так заиграемся, что евреи из нас опять примутся кружить по пустыне. Мечтая о манне и перепелах, два полных поколения будут ходить туда-сюда по пескам, каменистым пустошам и солончакам. Затем скажут себе, что пришли, и успокоятся в новом и куда более безнадежном рабстве. Египтяне тоже хорошо выучат свою роль. Однажды они погонятся за Израилем и погибнут, захлебнутся в водах Красного моря. А их родня спустя год или два осядет в тридесятых царствах и государствах, в чужих и уж точно не обетованных землях. Закончу тем, что и на краю могилы мало кто из нас может ответить, кто он: проклятый Богом египтянин — несчастный, от которого отказался собственный фараон, или прямой потомок Авраама и его тут же за порогом ждут ангелы и райские кущи.

Александр II объявил дворян египтянами, то есть назвал зло злом, но разделиться, тем более разделаться с ними не поспешил. Дитя природы, он не усомнился, принял на веру, когда египтяне сказали, что раскаялись, давно хотят одного — стать частью избранного народа. В свою очередь, разве семя Иакова могло не поверить, когда Моисей печатью пророка утвердил, что теперь египтяне — плоть от плоти народа Божьего; просто, потерявшись в пустыне, они, как блудные дети, век за веком плутали в потемках.

Если я правильно тебя понял, ты думаешь, что Александр II был убит за то, что вопреки всем и вся сказал, что наша страна не Земля Обетованная, а Египет, он фараон, а мы рабы? Считаешь, что его реформы — прямой вывод из этого.

И второе: как мне кажется, из твоего письма следует, что Моисей, усыновленный дочерью фараона, когда пришло время, в свою очередь, воссел на престол и несколько лет правил, как любой другой фараон. Дальше он, подобно Аврааму, услышал Голос свыше (так ли это было на деле или ему просто почудилось, ты судить не берешься), который сказал ему: встань и иди из этой земли. Не послушаться Моисей не осмелился, однако крови, казней, гибели войска в Красном море решил избежать во что бы то ни стало.

Пески начинались всего в версте от его дворца в Раамсесе, и умные советники подсказали фараону, что пустыня — она везде пустыня и, чтобы принести мирную жертву Богу, никакой Синай не нужен. Тем более если ты решил идти с чадами, домочадцами и со всем скотом. В пустыне народ пробыл пару дней (два поколения — восточная метафора), а когда вернулся, фараон во всеуслышание объявил, что теперь их страна называется уже не Египет — это имя проклято Богом за грехи, — а Земля Обетованная. Добавил, что дело вообще не в имени, а в тебе, каков ты и какова твоя вера: если она истинна, ты угоден Богу и земля, где ты живешь, есть земля Святая. Впрочем, может быть, что в пустыне народ принес жертву не Богу, а свободе, но, вспомнив о котлах с мясом, в ней разочаровался, безо всяких напоминаний вернулся домой. И больше не уходил, наоборот, в своем рабстве сделался вполне счастливым.

Как и в Исходе, спастись можно, лишь оставив между Египтом и собой море.

Я тоже думаю, что попытка спастись от греха, никуда не уходя, обречена. Жизнь не только Ноя, Лота, но и Авраама с Моисеем — ясное тому свидетельство. Грех слишком силен и слишком укоренен в земле, выкорчевать его, хотя бы заглушить — зряшный труд. Единственный выход — уйти, заново расчистить залежь в совсем другой стране.

Говорят, что еще прежде, чем сделаться Моисеем, Александр II, молясь, просил Господа не ожесточать его сердца.

А не думаете ли вы, дядя, что этот тихий, мирный Исход, сама его возможность и есть главное чудо нашей истории?

Моисей и фараон, сойдясь в одном лице, смутили народ. Еще больше Израилю не понравилось, что сразу и без какого-либо сопротивления дают уйти с чадами и домочадцами, со всем скотом и скарбом. Главное, без казней и без чудес. Думаю, наша вера в Спасение без них просто не может существовать. В том, что он вышел на свободу так легко, а Египет избежал возмездия, народ заподозрил хитрость, решил, что и на этот раз его обманули, обвели вокруг пальца.

Бегуны раньше других почувствовали, что в том, что фараон возглавил Исход из Египта, в этом «уходе без ухода» есть нечто, не угодное Богу, и свернули в сторону.

Увлеченные общим движением, из Египта вместе с Израилем вышли и тысячи египтян. Уже перейдя Красное море, в пустыне, они сказали Александру II, что уверовали и теперь хотят стать частью избранного народа. Александр II принял их и у ворот стана объявил, что они тоже семя Иакова, плоть от плоти народа Божьего. Та его часть, что потерялась еще при Иосифе, будто блудные дети, век за веком плутала в потемках.

Думаю, возможность перерождения Египта в Святую Землю и наоборот — прямой вывод из перерождения фараона Александра II в нового Моисея. Отец согласился, а кормчий, когда я это сказал, счел мои слова за мошенничество. Но не возразил, сказал лишь, что последний фараон Николай II, встав перед тем же выбором, покинул неправедное царство и бежал, ушел куда глаза глядят. В общем, вопрос, может ли зло переродиться в добро, или от зла надо бежать, иначе с грехом не совладать, еще не разрешен.

Раз меньше трети столбового русского дворянства (египтян) были из великороссов, остальные изгои, пришельцы, исход народа — глупость. С точки зрения Высшей Силы, он был бы просто абсурден.

Думал о том, что писали тебе Артемий и Юрий, и настроен печально. Считаю, что в любой истории, но в русской особенно, велик контраст между жизнью светской и жизнью в Боге. Хотя между ними нет непроходимой стены, то и то — сообщающиеся сосуды, однако в них обитают два разных, как их ни назови, народа. Конечно, в каждом много нестойких. Бедствия: войны, катастрофы, голод неостановимо гонят людей из привычного существования — оно со всей своей культурой, со всеми правилами и обычаями гибнет на глазах, — и скоро беглецов прибьет к народу, который испокон века живет так, чтобы всегда быть готовым предстать перед Господом. Подхватят, примут к себе те, кто обращен к концу, к последним временам и Страшному Суду.

С другой стороны, периоды долгого, прочного успокоения многих возвращают обратно. В семнадцатом году в стране, разоренной Мировой войной, этот исход из народа в народ обеспечил большевикам победу. Раскол очень глубок. Для тех, кого я зову «народом веры», реальность — маленький суетливый поплавок, пляшущий на поверхности воды, в то время когда любому понятно, что суть — в рыбе, которая вот сейчас подошла к наживке и то ли уже клюнула, заглотнула крючок, то ли пока лишь примеривается.

В привычной нам истории Петр I — сухопутные и морские победы, реформа госаппарата, Ништадтский мирный договор; и в этой череде громких событий брадобритие — мелкий эпизод борьбы с традиционной русской косностью. Другое дело — для «народа веры». В его мире указ Петра — непреложное свидетельство, что человек, созданный по образу и подобию Божьему, решительно отвернулся от Всевышнего, теперь и внешне принял облик сатаны. То же русско-японская война — первая ласточка нашей будущей катастрофы. Для «народа веры» не слишком важно, кто такие японцы, где и как они живут. Он почти ничего не слышал о крейсере «Варяг», о сдаче Порт-Артура, но ясно понимает, что раз православное царство терпит поражение, значит, Господь отвернулся от избранных Своих и антихрист уже вот, на пороге.

Можно, как у Ференца: одни из нас верят, что Страшный Суд уже завтра, другие держат это за дурь и ничего не боятся. Но живем мы рядом.

Согласен с Ференцем: народ у нас трехчастный. Но ни одни, ни вторые, ни третьи не отгорожены друг от друга навечно. Первые убеждены, что чаша зла давно переполнилась и миром правит антихрист. Со дня на день они ждут прихода Спасителя и молят о конце света как о манне небесной. Вторые повторяют, что пути Господни неисповедимы, так же неисповедимы и Его намеренья, человеку их знать не дано, гадать об этом грех. Оттого они живут, как живется, и о будущем, что ближайшем, что отдаленном, не печалятся. Первые, так сказать, поднялись и то ли вслед за Богом, то ли даже опережая Всевышнего, пошли в Землю Обетованную. Они уже в Синае. Вторые решили пока погодить, остаться в Египте. Конечно, хорошего в Земле рабства немного, но дальняя дорога страшит еще больше. Между двумя флангами центр. Те, кто его составил, вошли в воды Красного моря как-то неуверенно. Теперь и вовсе потерялись, мечутся как оглашенные. Глад, мор, войны прибивают несчастных к Синайскому берегу, наоборот, мир и тишина относят назад, к египетскому. Так туда-сюда и шарахаемся.

По одну руку — кочевники, номады, странники, туда же офени и революционеры, в общем, перекати-поле, по другую — те, кто прикреплен, приписан к земле, они приспособились и приноровились к почве, вросли в нее, пронизали своими корнями.

Главное, и те, и те, взыскуя правды, в одном дворе без лишних сантиментов строят, возводят мир своей правоты. Немудрено, что всем нелегко.

В основании каждого народа общая, никем и ничем не отменяемая правда. Она — его санкция на жизнь. Бывает, что народ заставят признать, что ложь в нем самом (без внешней силы подобное невозможно), однако надолго никто с этим не смирится. Согласиться с собственной неправотой — подписать себе приговор.

Для народного организма неправота — инфильтрат, инфекция. Защищаясь, он обволакивает заразу гноем, затем выталкивает наружу. О тех, кто был связан с этой неправдой, даже памяти не остается.

Кому-то важно, что твой народ — собрание людей, свидетельствующих о некой правде, а я боюсь, что, единожды усомнившись, мы разойдемся, расстанемся, скоро друг о друге никто и не вспомнит.

Две недели у нас на корабле живет странник Сергей, человек немолодой, по отзыву кормчего, много чего повидавший. Мне с ним трудно. По утрам он, будто мой Чичиков, с умилением, восторгом рассказывает, как ночью гонял бесов, как бил их и мучил. Разговаривая с ним, я думаю над каждым словом, боюсь его оскорбить. Но главное, избегаю любых споров о Божественном. Если же он вынуждает, говорю намеренно мягко, обтекаемо, чтобы всегда можно было сказать, что он неправильно меня понял. Помогает это мало. Мои слова Сергей всё равно толкует грубо, провокационно.

Его собственная позиция понятна. Как и многие до него, Сергей убежден, что, чтобы добро, благодать не затерялись по городам и весям, чтобы они не разбавлялись и не редели, не теряли вкуса, цвета, запаха, — нужна колючая проволока. Делают же ее исключительно из греха, из наших соблазнов и искушений, то есть всего того, что исходит от врага рода человеческого. Как и дядя Ференц, он повторяет, что, даже если зло попадает в самое наше нутро, бояться этого не следует. Пока мы крепки, пока Бог с нами, добро облепит его, будто гноем, и не даст заразе распространиться. Потом нарыв созреет, вскроется и зло будет выдавлено обратно в мир греха и неправды.

В сущности, это самое настоящее манихейство; ни добро не может существовать без зла, ни зло без добра. Но разговоры о бесах, о том, кто, как и от кого нас хранит, лишь прелюдия; покончив с ними, Сергей переходит к теме, которая давно занимает и маму. Как и Сергей, она много думала о необходимости Иуды для Христа, о невозможности, неосуществимости без него Голгофы. Еще когда я был ребенком, объясняла мне про неполноту страдания и сомнительность искупления. Теперь вместо нее он шаг за шагом во всё это меня заталкивает, и я дни считаю, когда Сергей наконец уйдет.

Кормчий говорит, что лагерь многое в нем поменял. У нас и вправду не корабль, не Ковчег для избранных — натуральный странноприимный дом. Я уже тебе писал про Сергея, так вот он ушел, а через неделю неведомо откуда на огонек забрел поп-расстрига. Друг для друга они были бы хорошей парой, а я что одного, что другого только раздражаю. По его словам, он оставил сан после того, как умерла матушка. Он и раньше хотел уйти из церкви, но она, пока была жива, удерживала. В нем много от сектантов, которые, как известно, из всего Евангелия берут несколько стихов, а остальное будто не видят. Помню, еще до войны ты приводил к нам на Покровский бульвар скопца, и он объяснял мне и маме основание своей веры. С печальной ласковостью цитировал Матфея, говорившего: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твое было ввержено в геенну» (Мф., 5:29), и опять про горе миру от соблазнов и про то, что «есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Мф., 19:12).

Расстрига не сомневается, что и сама вера может сделаться страшным искушением. Толкуя стих «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф., 18:6), он говорит об убеждении, что мы новый Израиль, новый избранный народ Божий и о планах Годунова возвести в Кремле наш собственный Иерусалим; о другой попытке основать Святой град — постройке Никоном под Москвой Воскресенского Новоиерусалимского монастыря, который на путях промысла Божьего должен был заместить Иерусалим истинный; о вере старца Капитона, что теперь все мы Христы, и мнение ревнителей благочестия, что царство Божие уже грядет, что оно есть непрерывная литургия во вселенском боголепном и прекрасном храме, во время которой праведные благоговейно общаются с Господом.

И когда весь русский народ с кротостью и должным трепетом предстанет перед великой тайной пресуществления Святых даров, когда со всей искренностью, со всей силой подлинной веры он причастится телу Христову, тогда именно и начнется Царство Божие на православной земле в Третьем и последнем Риме. О нынешнем времени, когда мы решили, что своими руками можем построить рай на земле, а потом, ликуя, открыть его врата для всех без изъятия потомков Адама, для всех, кто рождался в этом мире, кто мучился в нем и страдал и кого мы теперь сами, своей волей оправдаем, спасем и воскресим для вечной жизни.

Отец болеет и давно не встает, и вот расстрига сидит рядом с ним на кровати, проповедует это, а от меня требует быть стойким, не поддаваться врагу, но такое ощущение, что искуситель, на которого он кладет крест за крестом, не сдается, и, борясь с ним, поп вконец изнемог. Конечно, дядя Петр, расстрига — человек неспокойный, но правда в том, что он говорит, есть. Я пересказываю его мысль отрывисто, с большими пропусками, но, в общем, он убежден, что манит нас всё то же яблоко с Райского древа. Соблазн, который оно источает, столь велик, что искажает Божий мир: Египет делается Землей Обетованной, а Земля Обетованная Египтом, и мы, запутавшись, мечемся, мечемся туда-сюда, даже не замечая, что давим друг друга насмерть. Как я понимаю расстригу, для него наша жизнь есть нескончаемая прелесть, а мы посреди нее этакие лесковские очарованные странники.

Выдалась оказия в город, и я прямо на почте отвечаю на последнее письмо. Ты спрашиваешь, каков расстрига с кормчим? Внешне он к нему не подлаживается, но при необходимости держит язык за зубами. Вчера вышел прямо наш разговор, только с рокировкой в смысле ролей. Капралов сказал, что согласен с боголюбцами. Пока не пришел Никон, литургия верно вела в Царствие Божие. Молитвы, кондаки, песнопения — переходы и стоянки на пути к Небесному Иерусалиму. Но церковь сделалась безблагодатна. Господь оставил ее стены и вышел вон. Теперь, как когда-то в Синае, снова весь мир — один огромный храм, а странники, бегущие от зла, есть Израиль истинный. Они проговорили до глубокой ночи. Еще не раз поминали боголюбцев, что думали отстроить из России вселенский приход; Капитона, который хотел образовать из нее монастырь с самым строгим уставом, вокруг одно зло и иначе не спасешься. Капралов, как и аскеты, убежден: путь к Христу узок — девство, умерщвление плоти и презрение к миру, но понимает, что, коли он прав, пройдут им немногие, и оттого скорбит. Расстрига расспрашивал его про исповедь земле; жизнь пару раз сводила его с нетовцами, которые отрицают другие таинства, но ее практикуют. Потом они вернулись к литургии, и поп согласился с Капраловым, что если она есть путь в Царство Божие, то исправления Никона запутали нас. А дальше в избранном народе начались разборки, где и когда мы сбились с дороги и, главное, кто нас сбил. Чтобы больше не плутать и не мучиться, мы повернули назад и теперь так же далеко от Бога, как были в Египте.

P.S. Про храмовые службы поп говорит, что годовой их цикл, весь порядок молитв и песнопений есть тот план, по которому Господь созидал мир. Его гармония — единственное, что противостоит хаосу, злу, его конечной победе.

Вчера похоронил отца. Зарыл на краю сада, под старой вишней. Кормчий прочитал отходную, и я опустил его в землю.

Последние полгода отец сильно мучился. Не хватало воздуха, он и спать толком не мог. Весь в испарине, лежит в горнице, хрипит, будто его загнали.

Ненадолго заезжал в Москву и видел Соню. Полгода назад мать написала, что у нее новый любовник — туркмен, чудом выживший во время страшного ашхабадского землетрясения. Вроде бы она им очень довольна. Потом и сама Соня мне о нем написала. Письмо было восторженное. Среди прочего намекнула, что туркмен «парит» ее не переставая и так хорошо, что, сколько бы родня ни пугалась, она выходит замуж. Жила Соня тогда в Мозжинке, в большом кирпичном доме, тремя годами раньше выстроенном покойным Вяземским. Едва она расписалась с туркменом, в Москву приехала и с ними поселилась его сестра с пятью детьми, мал мала меньше, отец которых вроде бы погиб во время землетрясения.

Умножение семейства Соня приняла безмятежно, места пока всем хватало. Но тихий интеллигентный поселок, где была дача, взвыл. Как и должно кочевникам, дети проходили по нему огнем и мечом, обирали сады, вытаптывали цветники и грядки; достаточно было открытой форточки, чтобы они залезли в дом и унесли всё, что попалось на глаза. Соседи чуть не ежедневно жаловались в милицию, но старшему из этой орды не исполнилось и десяти лет — в общем, участковый отмахивался.

Освоившись, сестра туркмена стала помыкать Соней, но самоуничижение паче гордости: спать с ним ей от этого сделалось только лучше. Тем же порядком история длилась бы и до сего дня, если бы не соседка. Туркменчата в очередной раз обчистили ее дом, и она, зайдя объясниться с Соней, застала брата с сестрой в такой позе, что вопросов, какие отношения их связывают, не осталось. Началось расследование. Приезжая оказалась женой туркмена, а дети — его собственными. Что же до землетрясения, то он в Ашхабаде никогда не жил, родился по другую сторону Кара-Кумов, в Каракалпакии (город Нукус), где давно известен как ловкий мошенник. Обоих, «брата и сестру», арестовали, впрочем, туркменку через день отпустили, а ему дали условный срок. Их с Соней брак, естественно, признали недействительным; к ликованию поселка, она снова вдовеет.

Сейчас многое из того, что было за семью печатями, становится известно. Последствия этого для нашей семьи могут быть тяжелыми. Мать не переживет, если узнает, что Кирилл Косяровский никогда не был героическим офицером Белой армии, что он не пал в бою с красноказаками на реке Северский Донец; наоборот, будучи кадровым сотрудником иностранного отдела ЧК, потом НКВД, именно по заданию этой организации записался в Добровольческую армию и годом позже уже под фамилией Юрлов вместе с остатками той же армии эвакуировался из Крыма в Константинополь. Бросил маму и уехал с другой женщиной, специально для него подобранной чекистами. Главное же, что он много лет работал на разведку непосредственно под началом моего отца и шага не мог сделать без его ведома. Что именно отец, предвидя свой арест, сделал так, чтобы Косяровского отозвали обратно в Москву, где после всех вышеперечисленных пертурбаций он, как это и планировалось еще родителями Марии, стал законным мужем их дочери. Взял на себя заботы о ней.

Если хоть что-то из этого дойдет до мамы, рухнет всё устройство ее мира, и она, хотя ни в чем не виновата, хотя и вправду много чего в жизни приняла, никогда себя не простит. Одно дело быть страдалицей, достойно нести свой крест, совсем другое — знать, что просто была игрушкой в руках разных, но, безусловно, нехороших людей.

Пока с Кириллом они живут сносно. Он, конечно, постарел, сдал, но мать раздражает не это, а его глухота. Чтобы подчеркнуть ее, она прямо при нем громко, внятно говорит вещи, которые в других обстоятельствах вряд ли бы себе позволила.

Убеждение, что плоть от плоти ее должен написать вторую, затем и третью часть «Мертвых душ», в маме, как ты знаешь, жило всегда. Правда, по временам напор слабел. То ли разочаровавшись во мне, то ли просто устав, она на полгода-год теряла к предприятию интерес. Как раз такое затишье случилось перед арестом отца. Но его забрали — и всё вернулось. Хорошо понимая, куда идет дело, мама еще до приговора расторгла свой с отцом брак, а через неделю по ее требованию уже я в институте на комсомольском собрании публично от него отрекся. Она и дальше аккуратно, методично продолжит стирать следы прежней жизни, порвет многие старые связи и отношения, сменит мебель, даже белье, и скоро выяснится, что не зря.

Площадка не расчищена и наполовину, когда в Москве нежданно-негаданно объявляется ее первый жених. Кирилл Косяровский, которого и она, и все вы считали погибшим в двадцатом году в своем первом бою с красными на реке Северский Донец. Косяровский и мама встречаются у ее тетки Каролины на Якиманке, но там на глазах у родни нормально поговорить нет возможности, и мама приглашает Косяровского к нам домой на чай. Некоторое время он держится скованно, видно, что и маме не хватает уверенности, а потом стена между ними сама собой рассыпается. Прервавшись на полуфразе, Косяровский с каким-то восторгом вдруг принимается объяснять, что семнадцать лет, прошедших после конца Гражданской войны, и в маминой жизни, и в его были лишь испытанием, необходимой проверкой взаимной любви, оба успешно ее прошли, всё вынесли и всё преодолели, теперь до конца жизни они будут вместе. Это предложение руки и сердца, мама принимает его с радостью.

Так, в течение трех осенних месяцев я успеваю сначала потерять отца, потом приобрести отчима, который, как бы закольцовывая круг, еще до нового, тридцать восьмого года официально меня усыновляет. В связи с этим, во всяком случае, по документам, ваш покорный слуга делается со всех сторон чистопородным Гоголем. В веру, что именно я завершу труд Николая Васильевича, влита свежая кровь, мать опять на коне и не ведает сомнений. По вполне понятным причинам, дядя Януш, я не могу ответить на вопрос, почему мама не родила от Косяровского еще одного Гоголя, не захотела или просто не смогла. В любом случае, кроме меня, других детей у нее нет, теперь ясно, что и не будет.

Впрочем, и без общего потомства первый год жизни с Косяровским мать была счастлива, только затем шаг за шагом идиллия стала сходить на нет. Ваше подозрение, что до мамы рано дошел слух, что, эвакуировавшись из Крыма, Косяровский недолго оставался белым офицером, что во Франции он был завербован агентурой иностранного отдела НКВД, больше того, служа под непосредственным началом моего отца, организовал громкое похищение и убийство генерала Кутепова, безосновательно. Причин множество. Главная же та, что добровольцем в деникинскую армию Косяровский записался под фамилией своей матери — урожденной Юрловой, дальше под этой фамилией почти пятнадцать лет жил в Париже, и в Москве тридцать восьмого года никому в голову не могло прийти, что убийца Кутепова, Юрлов, и мамин Косяровский — одно и то же лицо.

Тем не менее первая трещина в их отношениях действительно связана с убийством Кутепова. Отчим, каким я его запомнил еще по встрече у тетки, был сухощав, молодцеват, вдобавок элегантен. Кроме того, его отличали хорошие манеры. В общем, он мало походил на своих московских ровесников. Единственный недостаток, на который все обратили внимание, — тугоухость. Но и она не показалась нам сильной. Откуда взялась глухота, теперь уже не тайна. В тридцать четвертом году прежние друзья-монархисты первые разобрались, что убийца именно Юрлов, первые его нашли и, если бы не подоспела французская полиция, наверняка забили бы до смерти. А так всё, чем Юрлов отделался, — десяток кровоподтеков, перелом ноги и поврежденные барабанные перепонки. За три года, что он провел в Сюрте (прежде чем мы его обменяли на какого-то французского агента), синяки рассосались, перелом сросся, остались лишь проблемы со слухом.

Впрочем, своей глухоты Косяровский не стеснялся. Похоже, считал за увечье, полученное на поле боя от классового врага. Так или иначе, он не только ее не скрывал, наоборот, всячески демонстрировал. От отца, который очень любил музыку и неплохо ее знал, в доме остался граммофон хорошей немецкой работы. Косяровский отвинтил от него рифленый из позолоченной латуни раструб и, если разговор, что шел за столом, был ему интересен, узким концом прикладывал трубу к уху, широким же направлял в сторону собеседника. Тебе как бы давалось знать, что теперь ни одно слово не уйдет впустую, каждое будет услышано. Мать эти манипуляции с раструбом просто бесили, но Косяровский будто не видел недовольства. Тем не менее, дядя Януш, поначалу и с трубой, и без нее всё было очень хорошо, и мама, извещая родню о новом замужестве, в том же письме снова просила каждого адресата прислать для меня всё, что он думал и думает о «Мертвых душах». Писала, что будет полезна любая мелочь, любая подробность. Тогда ни один номер центральных газет не обходился без статей о бригадном подряде, похоже, нечто подобное планировалось и для поэмы. В общем, взаимопомощь и взаимовыручка ради светлой и всеми столь чаемой цели.

Отец по-своему безусловно любил мать, был к ней привязан и, в общем, старался если и не заслужить прощение, хоть примирить с жизнью, которая сложилась так, а не иначе. Конечно, у него были любовницы, обычно, как я понимаю, стенографистки, но эти связи из-за секретности работы были для матери вне всякой доступности. Последнее важно потому, что она была отчаянно ревнива, считала права собственности на мужа абсолютными, вне зависимости от того, как сама к этой собственности относилась. Снискать ее милость отец пытался по-разному: дарил цветы, делал дорогие подарки, мать любила и камушки, и всякого рода безделушки, водил в хорошие рестораны. Щедрость давалась ему легко — иностранный отдел ГПУ, где он служил, своих сотрудников никогда не обижал. Однако одними подарками смягчить мать было трудно, и отец, имея неплохие способности к анализу — они, а не только чистейшая анкета открыли ему дверь в «органы», — исподволь стал ей объяснять, что как бы всё ни казалось со стороны и что бы сама мать по этому поводу ни думала, их союз предопределен свыше.

Прежде я считал подобные разговоры глупостью, но сейчас, зная, что как раз тогда Кирилл Косяровский стал работать под его началом, смотрю на дело иначе. Для чего он был нужен семье Гоголей, в чем его назначение и роль, если так и так «Мертвые души» не дописаны, объяснить внятно отец, конечно, не мог. Впрочем, и без этого временами он бывал убедителен, но, едва мать видела, что дело клонится к тому, что правильно, что она не вышла замуж за любимого человека, правильно, что, обручившись с ней, жених через неделю погиб, а ее, молодую, наивную девочку по разнарядке отдали какому-то грязному красноармейцу, она заходилась в плаче, ревела и ревела. Казалось, отец мог бы это запомнить, подобрать для разговора другую тему, но раз за разом он ко всему этому возвращался.

Иронизируя над матерью, отец говорил, что среди нас, Гоголей, он не случайный человек. Николай Васильевич очень бы его одобрил. Таким, как отец, он и в «Ревизоре», и в «Мертвых душах», и в «Выбранных местах» давал самое почетное место. В комедии он — тот жандарм, который объявляет, что в город по именному повелению прибыл настоящий ревизор. Во второй части «Мертвых душ» и в «Выбранных местах» — скорый военный суд, которым губернатор грозит взяточникам и безбожным мздоимцам.

Александра написала мне: Косяровский оправдывался тем, что сначала предполагалось, что в Европу он и твоя мама поедут вместе, поэтому, записавшись в Добровольческую армию, он и ее взял с собой на Дон. Но потом Центр подобрал ему другую пару. Дело не в красоте новой напарницы, главное, что она лучше матери знала иностранные языки и хорошо владела азбукой Морзе. Когда дело решилось, его внесли в списки погибших и уже под другой фамилией через Константинополь, Галлиполи и Лемнос он год спустя добрался до Парижа.

Ты прав, сейчас чересчур много всего выходит на поверхность, и что с этим делать, непонятно. Вчера Вероника, мать Сони, прислала из Москвы письмо о Кирилле Косяровском. Когда историю вербовки читаешь в деталях, поражаешься ее печальной неизбежности. В марте семнадцатого года выпускной класс Второй московской гимназии весь целиком по предложению и под руководством своего любимого учителя литературы Порфирия Станского пошел в комитет солдатских и народных депутатов и заявил, что они тоже хотели бы послужить революции. Принял их эсер, комиссар Ермолаев, отвечавший за безопасность в городе, и сразу предложил сообщать обо всех разговорах, которые ведутся у них дома и в домах, в которых они бывают. Весь класс и тоже во главе со Станским с возмущением это отверг, и комиссар, убедившись, что плод не созрел, сказал, что его неправильно поняли, ни о каких доносах речь не идет и не шла: самое важное в настоящее время — сбор посылок для лежащих в госпиталях раненых. Посылками класс и занимался сначала почти ежедневно, потом, конечно, реже до августа семнадцатого года. Но ранеными история не закончилась. В течение недели трое человек из класса, причем каждый был убежден, что он такой один, второй раз пришли к Ермолаеву и заявили, что принимают его первоначальное предложение. В общем, они готовы служить революции, как то нужно самой революции, потому что ее правота не вызывает у них сомнений. Все трое были из хороших семей. Один из трех — Кирилл Косяровский.

Полгода они выполняли разовые поручения, но в сентябре эсера Ермолаева сменил большевик Никонов, и, с согласия Дзержинского, из гимназистов было решено сделать агентов, что называется, глубокого залегания. Теперь они должны были сообщать о настроениях того круга, к которому принадлежали их родители, в сущности, и только. Чтобы у «органов» не было искушения открывать по доносам следствие, и тем вольно или невольно вывести агента из тени — конкретные имена, фамилии им предписывалось указывать лишь в случае прямой угрозы делу революции. Двое так и продолжали работать в Москве, а Кирилл Косяровский (с двадцать седьмого года его курировал отец Коли Паршин) вместе с остатками Белой армии в девятнадцатом году был эвакуирован из Крыма и постепенно, через Константинополь, Галлиполи и Белград добрался до Франции. Здесь он быстро пошел в гору, скоро возглавил группу ликвидаторов, которая в конце двадцатых — середине тридцатых годов убила в Париже и Берлине шесть человек из числа видных монархистов — генералов и чиновников. Два других ничем подобным не замазаны. И их бывшие соученики по той самой Второй гимназии и сейчас говорят о товарищах с нежностью. Вплоть до конца сороковых годов они у себя дома организовывали по обстоятельствам времени не балы, конечно, а, как они их называли, «бальчонки», где гости танцевали до упаду, пели Вертинского, понемногу выпивали и вспоминали прошлую жизнь. Гулянья использовались НКВД на прежний манер. Темы, которые там поднимались, разговоры, которые велись, сам их градус были для властей чем-то вроде барометра, и они этот свой инструмент очень ценили. Из завсегдатаев встреч сели единицы, причем вне всякой связи друг с другом, так что те, кто держал эти квартиры, представ перед Богом, смогут сказать, что по их доносам крови пролито не было.

В тридцать восьмом году Косяровский сразу, как вернулся в Москву, возобновил с одноклассниками отношения. По уставу ничьи мужья и жены на посиделки не допускались, оттого была бездна перекрестных романов, которые многим и во многом скрасили жизнь. О Кирилле Вероника узнала случайно. Год назад, когда начались реабилитации, так же, как и Коле, ей позволили прочитать расстрельное дело сестры, и вот в нем она нашла упоминание о «бальчонках», Вертинском и перекрестных романах, а чтобы не оставалось уж никаких сомнений, адреса обеих квартир, имена владельцев и подробные характеристики постоянных посетителей.

Ты будешь удивлен, но и отцу, не только дяде Юрию, инкриминировали участие в заговоре Гоголей. По его словам, НКВД было известно о планах дописать вторую, затем и третью часть «Мертвых душ», и органы отнеслись к ним с большой настороженностью. Впрочем, отец говорил, и дядя Юрий это подтверждает, что в обвинительном заключении заговор Гоголей не фигурировал. Кроме дяди Юрия, из наших сидели еще трое — Стависский, дядя Алексей и тетя Карина. Будучи в Москве, я с ними разговаривал. На их следствии Гоголь не упоминался. Обвинений было много, но такого они не упомнят. В общем, история темная.

В конце 60-го года, когда архивы НКВД ненадолго открылись, я получил возможность прочитать документы, касающиеся нашей семьи: и свое дело, и дело отца. Отец просидел в общей сложности почти восемнадцать лет, с 38-го по 56-й год, в двух лагерях под Воркутой и в Сибири. Я — тринадцать лет, с 41-го по 54-й — в Хакасии. Как правило, мне давали отдельные страницы из доносов и показаний, где что я, что отец фигурировали, но работы у чекистов было много, по выходным вообще запарка, так что иногда затребованное дело попадало в мои руки всё целиком. Одно было боком связано с семейством Гоголей.

У следователей, которые его начинали, безусловно была интуиция: по их докладным запискам на имя глав ГПУ-НКВД от Дзержинского до Ежова видно: они не сомневаются, что нащупано важное, может, даже решающее для судеб революции. Но и другое очевидно — нехватка композиционного дара, умения собрать, свести всё в единую картину. То ли они чересчур широко забрасывали сеть, брали слишком много народа, то ли им просто недоставало образования. Скорее последнее. Вопросы, которые требовали внимания, оказались сложными, и раз за разом следствие теряло темп, ясное понимание, чего оно хочет, куда, в каком направлении двигаться дальше.

Идущая год за годом слежка, анализ ее материалов имеют смысл, если из этого однажды слепится существо, схожее с человеком, то есть такое, у которого есть голова, руки, ноги, есть питающая всё кровеносная и нервная система, чье назначение связывать, руководить различными частями тела — но нашему Адаму с ваятелями не везло. Сколько ни тратилось усилий, на свет вылуплялся нежизнеспособный уродец и идиот. Пока же кроили наново, происходило неизбежное: люди, на которых клали глаз, были яркие, на общем фоне они выделялись, неудивительно, что другие следователи, ведущие совсем другие дела, мимо них тоже не проходили. Успевали или расстрелять несчастных, или отправить в лагеря, в общем, пускали под нож. И снова всё рассыпалось.

В этой истории была какая-то обреченность, бездна разных людей, что-то между собой обсуждавших, к чему-то готовившихся, а что к чему, никто понять не может. Читать дело подряд, том за томом, я, конечно, не мог, в лучшем случае пролистывал, и все равно это свое недоумение запомнил.

Мир тесен. Заехал в Вольск к Тате за очередной порцией архива. Был обихожен, обласкан сверх всякой меры. За день до поезда в Оренбург и дальше — на корабль Тата повезла в Саратов, к Сергею Колодезеву, весьма популярному местному портретисту — он ее дальний родственник. Приняли нас тепло, работы тоже интересные. Этакий микст иконы (Колодезев начинал подмастерьем у богомаза) и классического портрета. Но сделано с тактом. За чаем Сергей рассказывал, что учился во ВХУТЕМАСе, среди тех, кто им преподавал, — Малевич, пару раз упомянул и товарища, с которым вскладчину нанимал мастерскую, платил натурщице. Только уже в поезде сообразил, что это Валентин — Сонин дядя.

Из работ Колодезева (естественно, тех, что видел) больше другого понравился портрет некоего Лошадникова. Я даже спросил, кто это, но мы уже спешили на вокзал, начинать разговор было поздно. На прощание я и Колодезев обменялись адресами. Теперь сюда, в Казахстан, он пишет мне письмо за письмом, и всё так похоже на «Синопсис», что просто диву даюсь. Только вместо моего Чичикова — его Лошадников, и монастырь не староверческий, а обычный, синодальный. Постепенно одно за другим перебелю его послания: хочу, чтобы были и у тебя.

Колодезев написал мне, что Матфей Лошадников происходил из семьи купцов средней руки. Род их был довольно старый, Лошадниковы в немалом количестве упоминаются еще в псковских грамотах XV–XVI веков, но это время их последнего взлета, дальше из гильдийного купечества они выбыли. Семья считалась жесткой, но было известно, что, как на заказ, в каждом поколении кто-то на удивление нежен и сострадателен к чужому горю. Стоило прийти к нему со своей бедой, он начинал плакать. Если видел, что горю конца не предвидится, как море — плыви не плыви, всё равно до берега не доберешься, то и он, печалясь, делался хуже запойного. Как зайдется, так и плачет день за днем, пока Господь не снисходил. Умилившись слезам, не отзывал горе обратно. Однако за всё надо платить. Эти страдальцы редко когда зрячими доживали до старости. Обычно уже годам к сорока до бельм выплакивали свои глаза на чужих бедах. Такой плакальщицей была троюродная сестра Лошадникова, а когда она, оплакав всех, кого можно, отмучившись и за себя, и за других, отдала Богу душу, этот дар перешел к нему.

Дело было в двадцать восьмом году. Лошадников к тому времени вот уже семь лет был членом партии, сам на каждом собрании призывал к безжалостности к врагам, к решительности и твердости — теперь, не зная, что делать, он пошел к секретарю партячейки. Дальше покаялся в своем даре перед товарищами. Несмотря на это, немедля был из партии исключен. Партия была для него всем: и матерью, и отцом, и семьей, так что произошедшее стало для Лошадникова тяжелым ударом. Впрочем, он еще на что-то надеялся, писал в губернский партконтроль, прося пересмотреть дело. В заявлении отмечал, что, в отличие от сестры, за одного человека, как бы ясно ни видел его беды, он, Лошадников, плакать долго не может, попечалится часок и бросит, а вот что касается всего народа, то о нем он плачет не переставая.

На это он напирал и позже, когда обратился в Москву. Объяснял, что называть его «врагом народа» неправильно, от народа он не отрывался, несмотря ни на что, верен ему как самый искренний большевик. К удивлению многих, это помогло. Лошадников был хороший товарищ и хороший работник, и коллектив, поколебавшись, взял его на поруки. Его даже положили в больницу, потом амбулаторно лечили гипнозом, заставляли ходить на концерты и спортивные праздники, в театрах и кино смотреть одни лишь комедии, но и врачи, и искусство оказались бессильны. Лошадников рыдал и рыдал, предвидя для народа новые, главное, неисчислимые бедствия.

Наконец, в тридцать пятом году его арестовали за пессимизм и подрыв веры в светлое будущее. На следствии он, не запираясь, рассказал причину своих слез, после чего, получив десять лет лагерей, был отправлен отбывать срок на Северный Урал. Но и здесь не угомонился, продолжал писать в ЦК партии, плакаться по народу, который ждут такие бедствия, что никому мало не покажется. Эти письма послужили основанием для нового приговора, его Лошадников получил в сентябре сорок первого года, то есть через три месяца после начала войны. За антисоветскую агитацию и пропаганду (ст. 58 п. 10) ему к первому сроку добавили еще восемь лет лагерей строгого режима.

Сомневаюсь, что Лошадников хоть раз бывал в картинной галерее, во всяком случае, о живописи он не высказывался. Думаю, счел бы ее набором приятных для глаз цветных пятен. Намоленные же иконы он звал «сосудами».

Те иконы, что мы зовем намоленными, впитали наши горести, научились сочувствовать и помогать. Иногда от жалости к нам они даже плачут.

Надеюсь, ты прав, и что Лошадников, что намоленные иконы в самом деле плачут, сочувствуя нам. Но, может, и так, что они просто переполнились людским горем и бедами. Всё это в них больше не вмещается.

Среди странников, особо почитаемых Капраловым, был некий человек, очень напоминающий Лошадникова. Судя по всему, он был еще не стар, когда, горюя о том, что видел вокруг, выплакал себе глаза и ослеп. К нам в Казахстан его привел поводырь, было это года за два до меня. Поводырь рассказывал, что странник плакал о каждом, кто встречался им на дороге, всех жалел, за всех молился, и Капралов согласился с ним, что слезы святого умягчали Бога. Тем, о ком он плакал, приходило облегчение.

Судя по тому, что говорит кормчий, нынешнее поколение этого странника — седьмое, в котором один из их семьи с юности до глубокой старости ходит по земле от одного монастыря к другому, непрерывно взывая «Господи спаси», «Господи спаси!». Кормчий убежден, что благодаря подобным молитвенникам мы худо-бедно и живы до сих пор. Лишь они удерживают нас на краю.

В Хиве ты допытывался у меня, что я думаю об отношениях Гоголя и художника А.А.Иванова. Если я и уходил в кусты, то по причинам скорее личным. И сейчас, числя Иванова среди замечательных художников XIX века, я долгие годы был увлечен им одним. Мы трое — Смирнов Александр Евгеньевич, однофамилец художника Володя Иванов и я — учились, копируя день за днем его эскизы и наброски. К тому времени еще вернусь, а пока пара соображений общего свойства.

Думаю, тебе и без меня известно, что когда-то сама церковь, затем по преимуществу еретики да сектанты, истомившись страдать, безо всякой надежды ждать и ждать Христа, не раз сговаривались приблизить время Страшного Суда. Пытаясь принудить Спасителя не длить дальше мучения человека на Земле, решались на вещи, о которых и писать страшно. Шаг за шагом это историческое нетерпение нашло адептов и среди людей вполне светских. Наш недавний лозунг — пятилетка в четыре года — из того же ряда. Как мы оба хорошо знаем, Гоголь с «Выбранными местами», второй и третьей частями «Мертвых душ», на равных Иванов с «Явлением Христа народу» верили, что едва то, что они делают, будет завершено, откроется людям, в их душах это произведет такую работу, что Второе пришествие окажется на расстоянии вытянутой руки.

Обрати внимание: поначалу они, хоть и влияли друг на друга (Йордан пишет, что Иванов видел в Гоголе какого-то пророка), шли, в сущности, автономно, однако затем стали думать, что эти перемены в человеческих душах, это их очищение, готовность к новому Исходу во имя Христа явится результатом совместных усилий. Подтверждая возникшую связку, кто-то и жизнь Гоголя, и жизнь Иванова, будто специально одну к другой подгоняя, до краев наполнил фатальными совпадениями.

Перечисляю без ранжира. Каждый всю вторую половину жизни ни на что стороннее не отвлекался, был занят одним делом. Оба работали каторжно (Гоголь десять лет, Иванов почти тридцать), но ни тот, ни другой этот свой труд не закончил. Вторая часть «Мертвых душ» сожжена (почему — вопрос спорный, я, как и многие, думаю, что Гоголя не удовлетворило ее качество), третья, по-видимому, даже не начата. В любом случае поэма, как она была задумана, до читателя не дошла. «Явление Христа народу», хотя император и купил полотно, тоже не закончено, на холсте немало мест, где красочного слоя вообще нет. Но главное не это, а то, что сделанное совершенно не оправдало надежд.

С «Мертвыми душами» понятно, но и «Выбранные места…», на которые, как и на Развязку к «Ревизору», Гоголь много ставил, были встречены с недоумением. «Явление Христа…» публика также приняла равнодушно, и, значит, ни книга, ни картина никакой правильной перемены в человеческих душах не произвели. Добавлю, что и Гоголь, и Иванов считали, что работать можно только в Риме, и после того, как вслед за своими творениями они вернулись на родину, оба скоропостижно скончались — Иванов не прожил в России и полугода.

И последнее — обстоятельства их смерти. В письме «Исторический живописец Иванов» Гоголь писал: «Все уверились, что картина, которую он работает, — явленье небывалое… хлопочут… чтобы даны были ему средства кончить ее, чтобы не умер над ней с голоду художник, — говорю буквально — не умер с голоду». После смерти Гоголя этот пассаж уже не выглядит тропом. Наверное, Коля, ты слышал, что и смерть Иванова — он умер от холеры — была до крайности мучительна. В Развязке к «Ревизору» Гоголь настаивает, что место действия пьесы — «Ад нашего душевного города», а персонажи комедии не живые люди, а человеческие страсти. Письмо «Исторический живописец Иванов» — повесть не о целом городе, а о двух отдельных душах, сходство которых и сходство пути которых (оба идут к Христу, то есть выбираются из Ада, спасаются) удивительно. Письмо на треть автобиографично, но и без этого ясно: то, что Гоголь пишет об Иванове, относится к самому Гоголю, и наоборот. Что долгое время они в своей жизни были, будто Кастор и Поллукс. Когда-то, еще учась во ВХУТЕМАСе и копируя Иванова, я сделал несколько страниц выписок из «Выбранных мест…» и других гоголевских писем. Привожу их здесь, хотя догадываюсь, что для тебя они не новость.

«Еще вы не приобрели того, что одно могло б двинуть работу и сообщить вам ту силу, до которой не достигнешь никакими трудами и знаниями. Словом, вы еще далеко не христианин, хотя и замыслили картину на прославленье Христа и христианства. Вы не почувствовали близкого к нам участия Бога и всю высоту родственного союза, в который Он вступил с нами».

«Явление же это совершится в вас вот каким образом. Начнется оно запросом: а что, если Бог в самом деле сходил на землю, и был человеком, и нарочно для того окружил земное пребывание свое обстоятельствами, наводящими сомнение и сбивающими с толку умных людей, чтобы поразить гордящегося умом своим человека и показать ему, как сух, и слеп, и черств его ум… не озаренный светом высшего разума? Это будет началом обращения, концом же его будет то, когда вы не найдете слов ни изумляться, ни восхвалить необъятную мудрость разума, предприявшего совершить такое дело: явиться в мир в виде беднейшего человека, не имевшего угла, где приклонить гонимую главу свою, несмотря на всё совершенство своей человеческой природы».

«…Я вижу во всём этом волю Провидения, уже так определившую, чтобы Иванов вытерпел, выстрадал и вынес всё, другому ничему не могу приписать».

«С производством этой картины связалось собственное душевное дело художника… в котором вовсе не участвует произвол человека, но воля Того, Кто повыше человека. Так уже было определено, чтобы над этой работой совершилось воспитание собственно художника, как в рукотворном деле искусства, так и в мыслях, направляющих искусство к законному и высшему назначению».

«В толпе этой стоят и будущие ученики Самого Спасителя. Всё, отправляя свои различные телесные движения, устремляется внутренним ухом к речам пророка, как бы схватывая из уст его каждое слово и выражая на различных лицах своих различные чувства: на одних — уже полная вера; на других — еще сомнение; третьи уже колеблются; четвертые понурили главы в сокрушенье и покаянье, есть и такие, на которых видна еще кора и бесчувственность сердечная…»

«И вся толпа, не оставляя выражений лиц своих, устремляется или глазом, или мыслию к Тому, на которого указал пророк. Сверх прежних, не успевших сбежать с лиц, впечатлений пробегают по всем лицам новые впечатления», — Коля, обрати внимание на попытку уйти от живописной статики, добиться чисто киношной по своей природе подвижности, изменчивости: — «Чудным светом осветились лица передовых избранных, тогда как другие стараются еще войти в смысл непонятных слов, недоумевая, как может один взять на себя грехи всего мира, и третьи сомнительно колеблют головой, говоря: „От Назарета пророк не приходит“. А Он, в небесном спокойствии и чудном отдалении, тихой и твердой стопой уже приближается к людям».

«Нет, пока в самом художнике не произошло истинное обращение ко Христу, не изобразить ему того на полотне. Иванов молил Бога о ниспослании ему такого полного обращенья, лил слезы в тишине, прося у Него же сил исполнить Им же внушенную мысль…»

«Иванов просил у Бога, чтобы огнем благодати испепелил в нем ту холодную черствость, которою теперь страждут многие наилучшие и наидобрейшие люди…»

Всё это ты, конечно, читал, соответственно, знаешь и без меня, а вот то, что пойдет дальше, уверен, будет новостью. Я начал письмо с моих товарищей по ВХУТЕМАСу, Саши Смирнова и Володи Иванова. Так вот, когда мы втроем копировали эскизы к «Явлению», они заметили, что среди ветвей огромного дерева, которое художник поместил на переднем плане картины (возможно, Древо Познания добра и зла или Древо Жизни), мелко и почти сливая их с листвой, Александр Иванов написал несколько десятков вставших из могил мертвецов. Обдумав всё это, мои товарищи вдруг уверились, что вопреки названию, на картине не «Явление Христа», а второе Его пришествие и Страшный Суд. Помню, что к их версии я поначалу отнесся скептически, стал спорить. Говорил, что ведь сказано, что Христос взял на себя грехи мира. Так вот, мертвецы, которых они нашли на картине, не те, что встанут из гробов перед Концом света, а те, чьи грехи, начиная с самого Адама, Спаситель взял на себя.

Тогда каждый из нас остался при своем, но Володя Иванов, человек дотошный, даже въедливый, продолжал и дальше заниматься всем этим. Много лет он работал в запаснике Третьяковки, потом уехал в Ленинград и там, в Русском музее, стал хранителем живописной коллекции XIX века. Русский музей и Третьяковка — два главных собрания работ Александра Иванова, и Володя, расположив по годам эскизы с точностью, убедительностью, вообще возможной в нашем деле, проследил, как первоначально задуманное «Явление Мессии» шаг за шагом превращалось в «Страшный Суд» и «Второе пришествие». Почему эту его работу до сих пор не опубликовали, не знаю, но сомнений в Володиной правоте у меня нет. Таким образом, и фигуры, которые Иванов написал в полный рост, нагие, обернутые в саван, есть мы, все мы: «Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим» (Откр. Иоанна Богослова, 20:13).

Дядя Валя пишет, что известный художник Казимир Малевич, который преподавал им с Колодезевым во ВХУТЕМАСе, будучи арестован в двадцать шестом году, на допросе показал, что те его картины, которые в течение последних шести лет с 1918 по 1924 год были проданы на Запад, на самом деле являлись зашифрованными посланиями. Адресат — английская разведывательная служба МИ-5, внештатным агентом которой он является с 1912 года. В работах, так или иначе относящихся к фигуративной живописи, информация о советской армии и промышленном потенциале кодировалась цветом, отдельными деталями и их взаимным расположением на холсте. Что же до абстракций, в частности, вывезенного недавно частным коллекционером Горнфельдом «Черного квадрата», то это сделанный по заказу МИ-5 анализ общего положения дел в стране.

Часто вспоминаю твоего Чичикова. Как бегал по России и из России, и думаю, что любая империя — Вавилонская блудница, она всегда место плена. Ее строят люди, которым ждать больше невмоготу, но которые прийти к Господу еще не готовы. Империя — нечто вроде плода с Древа Познания, который ты сорвал слишком рано. Мера страдания не пройдена, что бы человек на сей счет ни думал. Оттого мы и были изгнаны из рая, что прежде сами отвернулись от Господа.

Греховен сам корень империи. Петр запряг, связал постромками избранный народ и иностранцев — слуг дьявола. Рано или поздно такая упряжь должна была понести.

Ты спрашиваешь о раскладе, который все триста лет, то есть от начала и до революции, держал, не давал упасть династии Романовых. О лебедях, раках и щуках, о конях и трепетных ланях, которых, так или иначе, запрягли в одну колесницу, а дальше, намотав на руку вожжи, гнали и гнали вперед. Три века это получалось, а потом то ли кучер состарился, то ли просто потерял вкус к жизни, устал, но сила из рук ушла, и вожжи повисли. Помню, как я радовался, думал — ну и что, пусть наша тяглая живность передохнёт (а то передо́хнет) от скачки, нам и самим не грех полежать на траве. Если же кто из пристяжных сделает ручкой, то и это не беда, главное — чтоб не сдал коренник. И вот когда я уверился, что всё в порядке, жизнь скоро войдет в колею, вдруг говорят, что тишина, которая так утешала, — наваждение, фантом, на самом деле, мы просто оглохли от бешеного галопа. Не понимаем, что те, кого запрягли, идут вскачь, не разбирая дороги. Несутся быстрее прежнего и не остановятся, пока не убьют себя, нас, других, кто окажется на пути.

Теперь, как ты требуешь, проще и понятнее. Михаил Романов и патриарх Филарет — Россия зализывает раны после смуты. Их время — время репетиций, домашнего заучивания роли, первых, робких попыток выйти на сцену. Но веры в себя мало, и зал принимает прохладно. При Алексее Михайловиче Россия шаг за шагом входит в силу. Лет двадцать бал правит утопия (ревнители благочестия), всеобщая вера, что нескончаемая церковная литургия, свечи и ладан, иконы и песнопения во всей своей неземной красоте есть прообраз Небесного Иерусалима.

Путь искупления человеческих грехов начат, идет полным ходом, и скоро по чуду Господню блудный сын вернется к Отцу. Из Святой Земли — Нового Израиля — силой покаяния и молитвы воздвигнется царствие Божие, настанет день спасения. Позже верх берет другой взгляд, более практичный. Царствие Божие не придет, пока Спаситель окончательно не восторжествует, не низвергнет антихриста в ад. Ждать быстрой победы не стоит, битва только разгорается. Она будет долгой, для всех немыслимо тяжелой. Расширение территории Святой Земли, царства добра и света (России) есть поражение сил зла, поражение мира, который добровольно отдался под власть сатаны, теперь верно ему служит (Польша, в том же ряду Крым, Средняя Азия и Великая Порта, жестоко угнетающая наших братьев по вере — православных христиан). Эта война от каждого потребует жертв. В частности, от крестьян — новых податей, позже закрепощения и рекрутов. Сразу приходят победы, и это подтверждает, что путь, которым идет избранный народ, угоден Господу.

Дальше, Коля, следующее. Россия присоединяет Украину, Прибалтику, Финляндию, затем Польшу, всё Причерноморье, Кавказ, Хиву, Бухару и Коканд, таким образом, освящает их. То есть Египет делается законной частью Земли Обетованной, и это оказывается непосильным соблазном. Великолепие и пышность, порядок и правильное устройство египетской жизни, грандиозные постройки, протянувшиеся на тысячи километров рукотворные каналы, урожаи, зависящие только от человеческого труда, а не от прихотей природы, — перед этим не устоишь. Русские цари всё упорнее походят на фараонов, клир — на жрецов фараона, дворянство — на его свиту.

Проходит пара поколений, и Новый Израиль понимает, что угодил в рабство, его угнетатели — те же про́клятые Писанием египтяне. Народный взгляд все больше отличен от взгляда наместников Бога на Святой Земле. Староверы первые сформулируют его четко и внятно. Спаситель не одержал победы над антихристом, наоборот, нечистый попутал верных, и они один за другим встали под его знамена. Народ Израилев, завоевав Египет, сам попал к нему в кабалу. Не Египет сделался частью Святой Земли, а Святая Земля обернулась Египтом. Начальники же его, Романовы (не только Петр), — лишь разные лики антихриста. Надо сказать, что в Кремле прозорливые люди давно видели эту угрозу. Среди первых — патриарх Иоаким, год за годом предупреждавший об опасности расширения территории Святой Земли. Люди, ему близкие, много думали, где должна проходить граница добра и зла так, чтобы грех не смог через нее перебраться, погубить Божий народ.

Когда Святая Земля окончательно отдалась антихристу и Господу не осталось ничего другого, как напустить на нее воды потопа, большинство смирилось, а из устоявших одни, чтобы не поддаться сатане, взошли на гари, другие, по примеру Ноя, стали строить корабли — новые ковчеги.

Еще добавлю, что Паисий Величковский считал, что борьба, которую с нечистой силой ведет затворившийся в келье монах, его молитва и есть центр мироздания, а все земные катаклизмы и бури, все восстания, революции, бунты — лишь ее отблески, ее отголоски и эхо.

Так вот, после того как для избранного народа Земля Обетованная сделалась домом рабства, бежать от зла стало некуда. Теперь только молитва и наша внутренняя работа оставляют надежду на спасение. И последнее. Твои бегуны, коли они и вправду не осядут, не пустят корней в погрязшей в грехах земле, может быть, и спасутся.

В известном «по образу и подобию» бездна соблазна, а запретов будто нет вовсе. Земной прах чересчур мягок, податлив, он первый готов признать тебя за высшую силу. Оттого бесхребетность земли, глины считаю за зло. Скажу больше, в ее способности принять любую форму и вид есть что-то неприличное, постыдное. Она сознательно развращает нас. Вседозволенность такая, что никто и не спрашивает, сможешь ли ты вдохнуть жизнь в то, что лепишь. Посему нет сомнений, что и прежде Египет шулерски делали материалом для Земли Обетованной, наоборот, Землю Обетованную превращали в Египет. И дальше так будет еще не раз. Наверное, только уход, бегство что-то здесь меняет, увы, тоже ненадолго.

Кормчий говорит, что все мы — строители Вавилонской башни. Прежде чем рассеемся по земле или вообще уйдем в небытие, хотим оставить по себе память. Египетские каналы и пирамиды целы до сих пор, и в этом искушение, которому невозможно противиться. Господь дал тебе покрытую песками пустыню, а ты превратил ее в сад, страну, текущую молоком и медом. Для земной власти Египет навечно останется Землей Обетованной, оттого любой правитель, невзирая ни на что, ведет свой народ в Мицраим. Бегуны же, которые не признают над собой никого, кроме Всевышнего, представляются царям неразумными бунтовщиками, жалким презренным племенем, мечтающим о возвращении в пустыню. Одна жизнь так несогласна с другой, что фараон и его народ не может не ненавидеть народ Моисея. Где они сталкиваются, море от крови делается Красным.

Твой дядя Святослав говорит про земную власть, что она страстный голубятник. Так, безо всякого смысла и разумения, мы клюем свой корм, пока она разбойным свистом не поднимет нас, не закрутит в стаю. Лишь в полете мы делаемся стройной, мощной, организованной и прекрасной силой, любоваться которой можно бесконечно.

О свисте я уже слышал, но другое. Первый из Капраловых говорил, что страдания даруются человеку единственно для того, чтобы оторвать его от земли, которая на самом деле нам не мать, а мачеха. Тому, кто бежит от войны, от голода и мора, часто удается спасти свою душу, а кто из последних сил держится за насиженное место, теряет и Царствие Небесное. Капралов говорил о земных бедствиях как о выстреле, как о резком пронзительном свисте, который, если в тебе остался страх Божий, осталась кротость, смирение, будто голубку, побуждает взмыть в воздух. А там Господь, и Он ни одного праведника еще не оставил Своим попечением.

Иногда кормчий прямо вторит тебе, будто сомневаясь, что для мира и от странников было одно благо, говорит, что империя потому сделалась такой огромной, что никого не прощала и не забывала, вечно гналась за каждым, кто из нее и от нее бежал. Мы не признавали ее, считали за антихристово царство, а она, не обращая на это внимания, умела сделать нас своими следопытами и первопроходцами.

Империя расширялась самым естественным образом. Гонимые, преследуемые бежали на ее окраины. Взяв след, она неуклонно и непрестанно гналась за ними. Всё это были ее души, она считала, что возвращает свое.

Что патриарха Иоакима страшило быстрое расширение Святой Земли, слышал. Новоприобретенные земли были насквозь пропитаны ересью, и он знал, что, едва зло окажется в нас самих, станет нашим собственным злом, совладать с ним не сумеем. Нам недостанет сил его окуклить, как бы в себе запереть, тем более обратить грешников, вернуть их в истинную веру. Но власть держалась другого мнения. Не сомневалась, что перед чудом наших побед, перед столь явным благоволением Всевышнего не устоит ни один отступник. Это был богословский спор, и, в общем, всякая русская история — его продолжение.

Россия — Израиль, сделавшийся империей.

Единственная цель власти, что шесть веков движет империю на север и юг, восток и запад, — убедить народ в собственной законности. Перед ее посохом склоняются все другие, значит, Всевышнему она угодна. Следовательно, и легитимна.

Согласен, но легитимность эта без права на ошибку. По свойству Святой Земли она не может быть ни потеряна, ни уступлена, ни продана. Там, откуда ушел Господь, воцарился антихрист. Мы никогда не простим Александру II Освободителю продажи Аляски, хотя при нем победили в Балканской войне, завоевали Среднюю Азию и завершили покорение Кавказа. Белые сто раз предсказывали большевикам конец, однако коммунисты в седле: ведь мы растем, как на дрожжах. Но вот увидишь: стоит раз оступиться, отдать что-либо, и они у власти тоже не удержатся.

Присоединение, пусть захват других народов, земель — не просто расширение территории истинной веры. Не только спасение от соблазнов, которые смущают слабых, нестойких, — куда важнее другое: это укрепление сильных. Причина на поверхности. Пока есть верующие не так, как ты, не отпускает, ломает страх, что самозванец. А это конец, приговор, после этого одно — в петлю. Попомни мои слова, Коля: стоит остановиться, не идти дальше — назавтра вера умрет.

Экспансия — естественная неотъемлемая часть нашей веры, самого ее канона. Знать, что часть мира под властью сатаны, и спокойно на это взирать — невозможно.

Все говорят, что наше вмешательство в европейскую войну (Первая мировая война) было безрассудством, безумной ошибкой. Империя совершила ее и погибла. Говорят, что в этой войне Франция и Англия использовали нас, а потом бросили на произвол судьбы. На самом деле то был триумф веры над прагматикой. Мы воевали не бесплатно. В случае победы получали Константинополь с проливами и преобладание на Балканах. То есть то, о чем мечтали с XIV века. За что пролили море крови, сначала воюя с татарами, потом с Крымом и Портой. Упустить такой шанс было преступлением, именно что грехом. Его бы себе никто не простил.

Почему всё время воюем? От старых саженцев проку немного. Другое дело — молодые: зароешь их в землю и ждешь, когда прорастут, пустят побеги.

Первый и главный вывод: очевидна непрочность романовской империи. Нескончаемая экспансия не от избытка силы; она бегство от внутренних проблем, с которыми никто не знал, что делать.

XIX век. Империя бесконечно слаба, вот-вот отдаст Богу душу. Те, кто восстает на нее, чуют запах заживо гниющего тела. Он манит, влечет их, будто стервятников. Экспансия, что год от года только нарастает, не свидетельство силы; перед нами — бегство, паническое бегство от внутренних неудач.

Всё, как и раньше. Соня пишет каждый день. Сколько дней не был на почте — столько и писем.

Привыкла, что у нее есть домашний психоаналитик, привыкла всё про себя рассказывать и на любой, даже невинный вопрос отвечает исповедью. Не таясь и ничего не стесняясь, спокойно рассказывает, как Вяземский обращался с ней в постели, с кем, когда и почему она ему изменяла.

Она так хочет быть объективной, всё объяснить, всё разложить по полочкам, что иногда забывает, что перед ней не Вяземский. Вчера стала мне объяснять, что в юности у нее был мальчик, который всё заводил ее и заводил, а довести дело до конца не решился. Говорит, что была молоденькая, прелестная, отчасти, конечно, и взбалмошная, но почему ее следовало бояться, не понимает. Ясно, что она многим нравилась, но и в этом тоже нет ничего дурного. Кому она достанется, никто точно сказать не мог, выдали же ее за Вяземского, потому что он оказался хитрее. Сначала запугал, что беспокойство, которое в ней есть, будет только усиливаться, дальше она и вовсе пойдет вразнос, и тут же предложил сам за нее отвечать. Понятно, что у родителей — гора с плеч.

Без иллюзий не справишься, оттого и обманываю себя. Конечно, я не сам это придумал, Соня до сих пор повторяет, что свой брак с Вяземским готова забыть, свернуть его, будто ковер. На веки вечные оставить в каком-нибудь стенном шкафу. Я, хоть и понимал, что это утопия, всё же верил, что время, когда мы с Соней каждый день и по многу часов мерили ногами засыпанный снегом Балчуг, все его улочки, проулки между москворецкими и обводными набережными, и мою нынешнюю жизнь, здесь, на корабле, в безводной казахской степи, при желании можно сшить. Даже представлял, как стягиваем, сводим края, а потом в четыре руки стежок за стежком штопаем дыру. Думал, что, пусть в Бытии ясно сказано, что, кто был рабом, до конца своих дней будет кочевать по пустыне, в Землю Обетованную ему не войти, — это не про нас.

Раньше за главную беду я держал антидепрессанты, на которые Вяземский посадил Соню, и ликовал, что с таблетками она разобралась меньше чем в год. Дозы, что Соня сейчас принимает, в сущности, символические, это больше не проблема, но другое его наследство я недооценил. Уже на заре совместной жизни муж приучил Соню к ежедневным подробным исповедям: правду, только правду и всю правду без малейших изъятий. Слабое сопротивление было, но Вяземский не миндальничал, легко объяснил Соне, что она больна, и он, не зная, что в ней происходит, никогда помочь не сумеет.

Помнишь, дядя Юрий, я однажды писал, как Соня испугалась, узнав, что в институте, где служит муж, мозги покойных гениев режут на пластины и так, последовательно и послойно, пытаются разгадать, понять тайну человеческой одаренности. Это было на исходе первого года их брака, именно тогда, добираясь до ее нутра, Вяземский и ломал в Соне всё, что отделяет одного человека от другого. Можно звать это как угодно — твоими естественными границами, стыдливостью, пониманием, что о некоторых вещах говорить ни в коем случае не надо, по возможности их следует прятать даже от самого себя. Сопоставить институтские опыты и то, что делали с ней, было, конечно, нетрудно.

Когда-то, молоденькой девушкой и пациенткой, Соня будоражила кровь Вяземского. Потом, став его женой, любовницей, хранила домашний очаг и ложилась с ним в постель, но по ряду причин в этой роли не слишком его устроила, и он снова вернул ее в пациентки и кающиеся грешницы. Что теперь без этих исповедей Соне хана, я в принципе знал. Стоило Вяземскому на пару дней уехать из Москвы — а у него бывали и многонедельные командировки, например, в Среднюю Азию и в Закавказье, в тамошних университетах он читал лекции и туда же ездил к высокопоставленным больным, — Соня буквально с цепи срывалась. Еще до посадки названивала мне и названивала, пока, всё бросив, я не представал перед ней. Отчего я надеялся, что она от этих исповедей отвыкнет, — не знаю.

Ты, дядя Юрий, не хуже меня понимаешь, что у каждого, кто так или иначе вписан в жизнь, одни события накладываются на другие; что было, день ото дня размывается, делается нечетче, приблизительнее. У Сони иначе. В первый год жизни с Вяземским у нее было несколько случайных и без продолжения адюльтеров, измен, мало что добавивших к ее жизни. О каждой она несчетное число раз и со всеми мыслимыми подробностями рассказывала мужу, теперь повторяет это мне и объясняет, что Вяземский не давал ей и десятой части того, на что вправе рассчитывать молодая жена. А вокруг, пишет Соня, ходили толпы голодных, и каждый рвался восполнить недоданное. Эти короткие походы налево муж свел тогда на нет довольно легко: просто увеличил дозы препаратов.

Другая история, к которой Соня часто возвращается, — похороны дирижера Стражанского. Между его смертью (Стражанский умер в больнице от инфаркта) и тем, как гроб с телом опустили в землю, прошло трое суток. И всё это время его коллеги и ученики (многие с мировыми именами) один за другим, не прерываясь ни днем, ни ночью, играли скрипичные и фортепианные партии из концертов, которыми он дирижировал. Дело было на даче в Мозжинке. Участки Стражанских и Вяземских соседствовали, и обе семьи дружили. Соня очень музыкальна; если бы не раннее замужество, она по всем данным должна была идти учиться в Гнесинское училище. Музицировала она настолько профессионально, что сосед (милый, любезный человек) годом раньше даже вызвался дать ей несколько уроков. В общем, в эти три дня прощания со Стражанским Соня играла на равных с другими и помнит всё, что тогда было, в мельчайших подробностях.

К чему я всё это веду, дядя Юрий? Соня по неопытности, по отсутствию навыка ни за чем, что происходило в ее жизни, никогда не поспевала. Схваченный на ходу набросок, в лучшем случае чертеж, остов. Но дальше, исповедуясь перед Вяземским, раз за разом заново переживая и пережевывая каждый свой шаг, каждый страх и вожделение, она наращивала на основу жилы и мясо. Причем Соня ничего не выдумывает; это не воображение и не художество, она именно вспоминает, деталь за деталью восстанавливает картину, какой она взаправду была. Мы живем в избыточном мире, в нем бездна подробностей, которые никому из нас не нужны и не интересны. Соню судьба загнала в минимализм, оттого она, будто Коробочка, дрожит над любым лоскутком, над любым обрывком, не готова расстаться ни с чем и ни под каким предлогом.

Я знаю, дядя Юрий, вы убеждены, что Вяземский с самого начала обращался с Соней непозволительно, отсюда всё и пошло, я, в общем, с этим согласен, но с оговоркой. Соня всегда была на редкость пластична, к тому, что Вяземский от нее хотел, она приспособилась быстро. Дальше кто из них над кем издевался — уже не разберешь. Впрочем, видит Бог, как бы я хотел вам сказать, что Вяземский давно в могиле и это никому не интересно. Расклад, что был при нем, никуда не делся. Ничего, что выстроило ее жизнь с мужем, прятать в чулан Соня и не подумала. Вяземский просто объявлен дезертиром, а на его место трудоустроен я. По-видимому, эту лямку мне тянуть до конца своих дней.

Поначалу что мама, что тетя Вероника наши с Соней отношения поддерживали. При каждом родственном визите, да и по телефону будущий союз обсуждался во всех подробностях. Среди прочего, как и на что мы будем жить. Я и не заметил, как мамино настроение поменялось. Назвать точную причину не берусь. Возможно, ей стало известно, чьим ребенком является удочеренная Вероникой Соня, и она почувствовала себя обманутой. Так или иначе, продолжая расхваливать Соню: девочка непростая, видна порода, сколько в ней изящества, да и изюмом Бог не обидел, мама при удобном случае принялась внушать сестре, что Соне необходим мужчина, на которого она сможет опереться, я же еще сосунок. Пока войду в силу — ждать и ждать. Так, на пару ветром колеблемые, мы не укрепим, только подкосим друг друга. Потом тетя Вероника как-то сказала матери, что Соня уже третий раз пошла на прием к известному психоневрологу Вяземскому, он с недавних пор консультирует в поликлинике ЦКБУ, к которой они прикреплены. Добавила, что Вяземский явно ей интересен, да, кажется, и врачу новая пациентка небезразлична. Мама это подхватила. Уже без околичностей, в лоб стала объяснять сестре, что Вяземский — человек умный, положительный, откуда ни зайди — ни одного минуса. У Вероники с Соней год от года больше проблем. Девочка неровная, ей и с самой собой жить нелегко. Другой расклад, если есть тыл. С таким, как Вяземский, можно ничего не бояться. Муж, который тут же и врач. В общем, как ни посмотри, лучше партии Соне не сделать. Давно уважая маму, тетя Вероника всё это слово в слово повторяла дочери. Свели без труда.

Все эти годы (отсидку, понятно, вычти) мы с Соней время от времени виделись. Вяземский входил в группу врачей, которых при необходимости отправляли в республики лечить тамошних высокопоставленных пациентов, и почти каждый раз, как он уезжал, Соня звонила. Три летних месяца плюс май и сентябрь она жила на даче в Мозжинке. В Москве еще ладно, а тут она вообще за собой не следила. На ногах даже не боты, а резиновые сапогис отрезанными голенищами, выше выцветшие, часто грязные, байковые штаны и ватник. У Сони был огород, небольшой сад, коза Клаша, заниматься всем этим ей нравилось. Разговаривала она со мной, как с врачом (думаю, что в этом смысле я вполне заменял Вяземского), ничего не скрывала и ничего не лакировала, жаловалась, что личной жизни, в сущности, нет, если бы не таблетки, вообще не знала бы, что делать. Она давала понять, что была бы рада возобновить отношения, но от резиновых сапог, грязных штанов и не отстающей ни на шаг Клаши меня охватывала тоска. Соню было жалко, я понимал, что жизнь обошлась с ней несправедливо, но чем помочь — не знал. По словам тети Наташи, когда-то мама говорила, что мне Соню не поднять. Получалось, что теперь я был с ней согласен.

Как видно, делая для себя исключение, мать в пятьдесят третьем году, накануне моего освобождения, написала в лагерь, что ничего не возвращается, глупо и пытаться вернуть прошлое: «Что у собаки, что у человека зрение устроено одинаково. То есть, мы следим лишь за тем, что движется. Соня же не успевает за жизнью. Любая смена кадров для нее чересчур быстра и только размывает картинку. Не понимая, что происходит, она паникует. Брак с Вяземским дал ей благополучие, но не счастье. По мере того, как список вин супруга растет, она забывает, почему тогда, пятнадцать лет назад, ты и она расстались, перестает понимать, почему в свои шестнадцать лет предпочла этого врача, выбрала его, а не тебя. Она всё меньше готова принять, что просто вы друг от друга устали, что у каждого началась собственная жизнь, именно это вас развело, а не Вяземский. Она звонит мне и удивляется, что плохо с тобой обошлась, говорит, что вознаградит за долгое ожидание.

Не дай Бог, если ты купишься».

Все годы своего супружества с Вяземским, стоило в ее жизни случиться чему-то, с чем она не могла справиться, Соня начинала звонить нам на квартиру. Она звонила и когда я отбывал срок в лагере. Будто забыв, где я, требовала у мамы, чтобы я всё бросил и ехал к ней. Думаю, это Бог скрывает от нее мир. Всё равно она не может с ним совладать, не знает, как приспособиться и приноровиться.

Когда в инвалидный лагерь мама в очередной раз написала, что Соня вот уже неделю звонит много раз в день и всё меня добивается, я вдруг подумал: а почему не может быть так, что Соня пересилит? Стал представлять, как кум вызывает прямо с развода и объявляет, что в соответствии с высшими интересами я перехожу в полное распоряжение Сони Вяземской. Причем немедленно. Бумаги на досрочное освобождение уже подготовлены.

Если Соня звонила после одиннадцати и отец видел, что я собираюсь уходить, он, ничего не спрашивая, на столик в коридоре клал денег на извозчика. Чаще всего мы гуляли по острову между Москвой-рекой и Водоотводным каналом, который раньше был известен как Балчуг. Район фабричный, складской, ночью там мало кто бывает, и на свежевыпавшем снегу мы первые оставляли следы. У Сони было несколько любимых мест — выгнутый мостик через канал, старая и очень красивая барочная церковь Святителя Николая Чудотворца в Заяицком: священник, который в ней когда-то служил, был знаком с ее родителями. В контраст с церковью штаб Московского военного округа — выраженный Петербургский классицизм постройки, кажется, Леграна. Штаб был уже в другой, дальней от центра оконечности острова от Софийской набережной, наверное, километрах в двух, не меньше. Всё это мы навещали довольно прилежно, а так, в общем, шли куда придется, одни в пустом, вымершем городе, если не считать бродячих собак, которые иногда нас сопровождали. Соня, когда была в хорошем настроении, подкармливала их кусочками шоколадных конфет, которые доставала из своей пышной меховой муфты. У меня не было теплой обувки, и зимой я отчаянно мерз, но предложить Соне зайти в какой-нибудь подъезд погреться стеснялся, и уже совсем стеснялся сказать, что должен справить нужду. Естественно, что, проводив ее, наконец оставшись один, я с наслаждением опорожнялся в первой же подворотне. В последний час свиданий ни о чем другом я и думать не мог, оттого возвышенные разговоры вкупе с шоколадными конфетами давались мне тяжело. В общем, когда наши встречи сами собой стали сходить на нет, я не опечалился.

Конечно, дядя, я всё помню, да и странно, если бы забыл, как мы с Соней чуть не до бесконечности мерили ногами этот длинный нескладный остров между Москвой-рекой и Водоотводным каналом. В сущности, просто кусок берега, который отрезали многокилометровой вырытой вручную канавой. Обычно мы шли от Большого Каменного моста налево до стрелки напротив Пречистенки, здесь, упершись в воду, поворачивали обратно. Летом, когда тепло, могли дойти и до Краснохолмского моста и даже до другой стрелки, той, где сходятся Космодамианская и Кожевническая набережные. По оси от одной конечности острова до другой пройти нельзя. В верхней его половине за участок сквозной срединной дороги можно счесть Болотную улицу, но она скоро прерывается, и лишь за одноименной острову улицей Балчуг эту роль берет на себя довольно широкая Садовническая. Но мы ее не любили, и если уж шли прямо, то по набережным. Обычно же челночили туда-сюда поперек острова.

Здешние улицы и проулки то и дело перегораживают пустыри и заброшенные склады, фабричные дворы или просто глухие заборы. Но нам нравилось, что во что упрешься, не знаешь, однако всегда сыщется проход, который, покрутив и попетляв, выведет к большой воде Москвы-реки или к малой — каналу. Что касается набережных, то москворецкие, особенно там, где после Каменного моста одна за другой идут Софийская с Английским посольством и Кремлем напротив, затем Раушская, были для нас чересчур парадны и официальны. Кроме того, Соня мерзлячка — чуть что, она куталась в шубку, прятала руки в муфту и всё равно зябла, а тут зимой дули сильные, в самом деле пробирающие до костей ветры. В общем, мы если и гуляли по набережным, то только летом, а так, отметившись, разворачивались и шли назад к каналу. Водоотводный мы любили за тишину, но, главное, за то, что и вода с отражавшимися в ней выгнутыми деревянными мостиками — вместе они образовывали правильный овал, через который туда-сюда, будто в окно, не спеша сновали утки — и дома по обоим берегам — всё было некрупное, соразмерное нам.

Если судить по карте, Балчуг, конечно, шикарное место. Напротив, за полосой серой речной воды, на высоком холме Кремль — почти километр зубчатых стен и башен — такой панорамы больше ни из какой другой части города увидеть невозможно. За каналом тоже не худший район: Полянка, Ордынка, Пятницкая, старые храмы, купеческие особняки XIX века вперемежку с многоподъездными домами и модерном. Но самому острову повезло меньше. Болотистый и гнилой (по-тюркски «балчуг» и есть «грязь», «трясина»), он почти каждой весной на треть уходил под воду, поэтому испокон веку земля здесь считалась бросовой.

Хороших домов на Балчуге не строили, но пятнами, где повыше и посуше, ставили лавки и мастерские, бани, кабаки и недорогие постоялые дворы. Еще при нас вдоль воды на сваях одна к другой лепились пристани, пакгаузы, фабричные и заводские постройки, правда, из-за половодий всё какое-то неосновательное, сколоченное тяп-ляп. Конечно, попытки благоустроить остров случались. Кто-то, рассудив, что среди этого убожества надежда только на веру, возвел тут пару праздничных, раскрашенных, будто заморские игрушки, храмов. Оба — московское барокко (причем из лучших образцов), на другую оконечность острова половодьем занесло из Петербурга целый квартал настоящего классицизма. Не знаю, для каких нужд строили это великолепие, но при нас там помещался штаб Московского военного округа. Жилье на Балчуге, конечно, тоже было, но дома по большей части полутрущобные со стоящей в подвалах водой. Вообще запах сырости на острове был везде и всегда, не девался никуда даже зимой. Уже на нашем с Соней веку на Балчуге стали появляться участки обычной городской застройки — трех-четырехэтажные дома, перекрестки с проезжей частью, тротуарами и фонарями, но пока что и улицы, упершись в заборы, склады, быстро сходили на нет.

Так что или на острове жило совсем немного народа, или те, кто здесь обитал, рано ложились спать, во всяком случае, когда зимой, ночью мы, держа друг друга за руки, бродили туда-сюда между Москвой-рекой и каналом, сколько ни вспоминаю, не помню на Балчуге ни машин, ни людей — пустой, никому не нужный город, и только мы с Соней в окружении голодных бродячих собак. Соня всегда чем-нибудь их подкармливала, и они в благодарность охраняли и сопровождали нас. Шли даже на то, чтобы нарушить чужие суверенные границы. Ссоры никогда не перерастали в драки, но, выясняя, кто из них прав, дворняги подолгу переругивались.

Для этих прогулок по Балчугу Соня вызванивала меня день за днем без единого перерыва и в любую погоду. Конечно, у нас были заветные места, в частности, тот же храм Николая Чудотворца в Заяицком, но шли мы всегда наобум, ничего не загадывая, шли как придется, впрочем, случайно набредя на что-то интересное, ясное дело, радовались. Но и без этого радости в Соне было с избытком. Захлебываясь ею, она ничего не умела в себе удержать. Раз за разом меняла, переигрывала планы, требовала то одного, то другого.

Я видел, как сильно всё в ней преувеличено, боялся за нее и жалел, в то же время меня приводило в восторг, что можно так остро чувствовать жизнь, отзываться, откликаться на нее так легко, безотказно. Что касается самого себя, то я был лишь фоном, канвой, по которой она вышивала. Необходимость тушеваться меня не смущала, я если и печалился, то по поводам вполне прозаическим. У меня не было теплой обувки, и зимой на морозе ноги деревенели так, что я переставал чувствовать ступни. Потом, уже дома, под струей холодной воды долго возвращал их к жизни. Помню, что боль была адская. Другой проблемой был буквально взрывающийся мочевой пузырь. Я страдал до последнего, но за всё время наших с Соней прогулок ни разу не осмеливался сказать, что отойду за угол справить нужду.

Готовность без изъятия откликаться шла от ее природной нервности. Во время наших ночных прогулок по городу, как правило, тихому и пустынному, она легко вычленяла любое слово, любой звук и движение и тут же настраивалась на него, попадала с ним в резонанс. Самой по себе статикой Соня не интересовалась, использовала ее лишь как фон. Без сумятицы и колготни, без обычного дневного базара всё было контрастно, четко, и она ликовала от ясности миропорядка.

В юности она и думала так же рвано, отрывисто. Ничего не закругляла и не завершала, ничего не умела сгладить, часто ей не удавалось даже толком закончить фразу.

Зимой, ночью, когда на Балчуге никого не встретишь, мы, ставя ноги на свежевыпавший снег, игрались со своими следами. То, держа друг друга за руки, составляли их в замысловатые конструкции, то, будто устав от сложности, просто бегали взапуски.

Я тебе уже говорил, что на Балчуге множество мелких заводиков, фабрик, пакгаузов. Территории их, естественно, огорожены, и высокие раздвижные ворота выступают прямо на улицу. И вот зимой, когда мы час за часом бродили там, никого не встречая, Соня вдруг принималась объяснять, что единственные, кто здесь есть из живых, это мы да большие козловые краны.

Соня любила черный цвет, шерсть или что-то матовое и обязательно с короткими рукавами. Плотин говорил, что темнота — это отсутствие света, зло — недостаток добра, черная одежда как бы закрашивала ее, прерывала, оттого руки, никем и ничем не связанные, двигались как у паяца.

Когда на Балчуге снег падал и падал, нам с Соней казалось, что, как изгнанные из Рая Адам и Ева, мы первые ступаем по земле.

К тому времени, как я узнал, что Соня скоро станет женой психиатра по фамилии Вяземский, мы уже давно (с полгода, не меньше) с ней не встречались. Я учился в институте, новые интересы и новые связи сами собой всё, что было раньше, отодвинули на второй план. Надо сказать, что к мысли, что наши долгие прогулки по Балчугу — часть детских отношений и именно таким детским романом то, что связывало меня с Соней, должно остаться, я привык довольно легко. Мне казалось, что всё, включая деревеневшие на морозе ноги, было правильно, и о том, что мы не зашли слишком далеко, я тоже не горевал. И вот примерно за месяц до свадьбы Соня вдруг снова мне позвонила и сказала, что хочет зайти. Дело было вечером, родители ушли в театр, и я коротал время один. Сейчас понимаю, что она хотела подвести итог и проститься, но, может быть, и проверить себя — если ошиблась с Вяземским, раздать карты заново. Разговор был настороженный. Сначала мы сидели в гостиной, потом перешли на кухню. Долго пили чай, снова вернулись в гостиную. Соня колебалась, всё не могла решить — я или Вяземский. Я сидел на диване и видел, что она попала в колею, ходит по кругу. Чтобы помочь, я позвал Соню к себе, но сделал это необязывающе, и она, уже встав, раздумала — согласилась, что роман между нами должен остаться детским.

Наши отношения с Соней остановились на полпути. Но, пока был рядом, я сколько мог поощрял ее детскость, ее взбалмошность, можно сказать, одну ее в ней и любил. Соня росла, смотрясь в меня, как в зеркало. Не филонила, запоминала каждую мелочь, которая манила, влекла к ней. Дальше, убедившись, что это нравится и другим, поняла: меняться резона нет. Так что, если сейчас что-то в Соне меня не устраивает, кроме себя, винить некого.

Соня много переписывается с когда-то моей, потом своей няней — Татой, женщиной твердой и в убеждениях весьма решительной. В частности, сообщила и что я зову ее в Казахстан, однако она колеблется, боится ехать черт знает куда. Плохо ли, хорошо, но к прежней жизни она притерпелась, и теперь разом поставить на всём крест ей тяжело. В ответ Тата (стиль выраженно ее) пишет: «Человек так устроен, что однажды уходит из дома. Уходит, чтобы сойтись с другим человеком, стать с ним заодно. К сожалению, часто оказывается, что из дома, из которого он ушел, уходить не следовало, в нем, в этом доме, было лучше. Однако вернуться некуда, что было — разорено и разрушено. Когда мы первый раз уходим, в нас огромный запас любви, мы верим, что ее хватит на всех, но еще нет и середины жизни, а всё без толку растрачено, ушло в песок. Сгорело, будто свеча в пустой комнате, ничего не осветив и никого не согрев».

Тата, в сарае у которой все время, что я отбывал лагерный срок, пролежал архив, — старая дева. С двадцать третьего года она жила в нашей семье, помогала матери со мной. Потом перешла к маминой двоюродной сестре, тете Веронике, и выхаживала уже Соню. Мне и раньше казалось, что она растила нас как бы друг для друга и, когда не сладилось, сколько ни уговаривали — уехала в Вольск. Кто-то из родных, умирая, оставил ей там дом.

Я понимаю, что ты прав, но пойми и меня. Я помню ту Соню, какой она была; наверное, и сейчас ее люблю. Но с нынешней мне трудно. Когда в Мозжинке на даче бесцветно и глядя в сторону, она рассказывает, кто ей снился сегодня ночью и что проснулась оттого, что между ног сделалось мокро, я, конечно, слушаю, но помочь ей мне нечем.

Это правда, что когда-то я верил, что Соня выбрала тихое, сытое замужество, как во времена Иосифа Иаков с сыновьями — Египет, и опять дело обернулось рабством. Теперь, объясняю я себе, она освободилась, и мы вместе рука об руку пойдем в Землю Обетованную. Ее роман с туркменом меня не спугнул, я счел его за тельца, отлитого у Синайской горы. Вряд ли всё это разумно. Мы с ней не избранный народ, да и Земли Обетованной окрест тоже не видно.

Соня просит писать, какой я ее знал и любил. Похоже, для нее это новая Соня, оттого любопытство неутомимо. Я давно пишу больше, чем помню, тягощусь этим.

Соня ленива, но бесхитростна. Требует от меня больших, подробных писем, а сама в последнее время отделывается простыми открытками. Пишет, что ничего интересного в ее жизни нет, всё хорошее в прошлом. Может, и без расчета подводит к мысли, что то, какой я ее знал, какой любил, стоит оставить. Прочее — отходы.

В Москве откровенность Сониных признаний, напор, сила самообличения, которая в них есть, буквально сводят меня с ума. В другой раз слушаю ее как священник общую исповедь; спокойно понимаю, что грех вездесущ: так было всегда и всегда будет, пока человек живет на земле. Пожалуй что и радуюсь, потому что, всё это из себя выплеснув, Соня делается умиротворенной, ласковой, словно кризис миновал и она выздоровела.

Дедом Сони по матери был известный тебе еще по Сойменке Оскар Станицын. С первых лет как Соня оказалась в Москве, он много ее рисовал. Верткая, беспокойная во всех своих суставах и сочленениях, она была так же подвижна и в настроении: восторги, радость то и дело сменяли горькие, безнадежные слезы, успеть за ней было очень трудно. Единственный способ что-то пусть не остановить, хотя бы замедлить, было рассказывать Соне разные байки, и нынешние, и из прежней жизни.

Соню рисовали разные художники. Среди прочих, как я теперь знаю, Серафим Колодезев. Колодезев объяснял Соне, что, коли все люди созданы по образу и подобию Божьему, они, несмотря ни на что, есть иконы и так же, несмотря ни на что, украшают мир, который есть Его Храм. Он был неплохим портретистом. Заказчикам импонировало, что он работает не спеша, вдумчиво, передает особенности твоего лица со вниманием и тактом.

Но не это одно. Начинал Колодезев подмастерьем у какого-то провинциального богомаза, кажется, в Лебедяни. Годы учения так внятно в нем отложились, что под его рукой любое лицо незаметно делалось ликом. А, согласись, всякий день видеть себя подобным угодничкам Божьим каждому утешительно.

У Сони дар затевать разговоры, которые, по меньшей мере, мне неприятны. В третьем письме она допытывается, что я считаю: прав был дед или не прав, когда год за годом рисовал ее обнаженную. Картины проданы, но осталось немалое число эскизов, набросков, и для нее они, будто интимный дневник. Соня говорит, что ей достаточно одного взгляда на лист, чтобы вспомнить не только когда это было, но и что чувствовала — рука, нога, грудь, прочее, когда дед их рисовал. Он как бы проявлял, выводил на свет божий ее суть, то, как она шаг за шагом идет от маленькой девочки (мать звала ее «моя куколка») к девочке уже большой, в которой всё вызрело, всё изготовилось, чтобы сбросить кокон. Несмотря на таблетки, у Сони отличная память, а тут она и вовсе делается фотографической. Я читаю и думаю: разве можно жить, ничего не забывая? Судьба свела нас чересчур близко, а так я бы многое дал, чтобы быть ее наперсником.

Соня обсуждает со мной не только правоту деда, но и правоту отца, которому ее позирование решительно не нравилось, но который так и не положил ему конец, попугал, попугал и всё оставил, как есть. Рассказывает про свою мать. На словах она была солидарна с отцом, но тихой сапой споспешествовала деду, почему Соня и продолжала ходить позировать. Соня уверена, что это неразумно ускорило ее созревание, главное же, нарушило его ход. В результате еще совсем девочкой она во весь опор побежала замуж. Ведь они с Вяземским расписались, когда ей не было и семнадцати, пришлось даже делать фальшивую справку, что она беременна, иначе в загсе указали бы на дверь. На ней тогда прямо было написано, как сильно она хочет мужика, конечно, у Вяземского потекли слюнки. Бросил жену с семилетним ребенком и побежал за Соней, будто кобель за течной сукой. А что в итоге? Из-за дедовских изысков всё, что Вяземский смог ей дать, показалось убогим, бездарным; сейчас его уже нет на свете, а ей, в сущности, и вспомнить нечего.

Соня пишет, что отцу до крайности не нравилось, что его еще совсем маленькая дочь служит кому-то натурщицей. В свою очередь науськанная им мать ссорилась с дедом, приставала, почему прелестную, изящную девочку рисуют в самом непотребном виде — с половой тряпкой в руках, а то и похуже. По словам Сони, дед, не вдаваясь в подробности, отвечал, что в ее дочери он ищет не просто обнаженную натуру, а такую, в которой напряжены, выдавлены вперед все те мышцы, что необходимы для исконной женской работы. Это цепляет, коллекционеры иначе не покупали бы его картины.

Соня рассказывает, что, когда дед говорил, как и где она должна встать, она схватывала это с ходу, ему ничего не приходилось повторять. Она вообще была умной, послушной девочкой и очень рано про себя поняла, что, если ей достанется мужчина, который сможет ее оценить, она много чем его отблагодарит.

Соня пишет, что так, в лучшем случае с куцыми перерывами, стоять, не меняя позы, конечно, было тяжело и скучно. Пытаясь развлечь себя, она лет с девяти, а то и раньше стала представлять, что дед не рисует, не пишет ее маслом по холсту, а, водя по коже, гладит колонковой кистью. Она понимала, что здесь есть что-то нехорошее, и, боясь греха, поначалу обманывала себя, объясняла, что, когда мать перед сном своими длинными ногтями почесывает ей спинку, это, в сущности, то же самое. Еще до школы няня Тата стала ей каждый день читать Священное Писание. Всё, о чем говорилось в Бытии — сам Рай, яблоко с Древа познания добра и зла, змей, соблазняющий праматерь Еву, — казалось Соне настолько ярким, что она думала об этом почти непрерывно. Позже, спасаясь от похоти, которой в ее теле год от года становилось больше, она вспомнила о сотворении Адама и легко убедила себя, что работа деда, его художничество очень походит на работу Господа, лепившего из праха земного, из куска глины первочеловека. Окаменев в одной позе, она сразу теряла ощущение тела, помнила о нем лишь как о прообразе, который был всегда и всегда будет, но который один дед способен перевести в материал. Скоро, даже стоя спиной, соответственно вовсе не имея возможности видеть мольберт, она точно знала, что именно сейчас он рисует, и в этой своей части испытывала медленное, томительное наслаждение. Будто нечто, что было заключено в ее темноте, уже умирало там, задыхалось, теперь усилиями деда выходит на свет Божий, рождается для жизни.

Соня объясняет, что позирование деду было ее первым внимательным и подробным опытом женщины. Она всегда будет благодарна за эти медленные, долгие сеансы, когда она, и на йоту не меняя позы, по многу раз доводила свое тело до исступления и снова давала ему передышку. И всё это под пристальным умным взглядом художника, с которым они на пару знали, что удастся только та работа, где и она была хороша. Который научил ее тому, как вообще мужчина смотрит на женщину, какой видит ее, понимает и хочет. Ясно, что это была лучшая из возможных школ, и жалко, что так мало из узнанного тогда пригодилось ей потом во взрослой жизни.

Соня от природы обладает редкой гибкостью. Думаю, она была создана для гимнастики. Дед это ценил и как мог эксплуатировал. Серия ню, написанная им, когда Соне было двенадцать, вышла провокационной и в коммерческом смысле удачной — он распродал ее за пару месяцев. На всех работах того года тонкое, лишь начинающее смягчаться тело девочки оттенено тяжелой грязной работой. На одной, босая и нагая, она в мастерской художника моет затоптанный пол, и вода, которая стекает с тряпки и с рук, почти черная. На другой — задрав прямо вверх соски еще маленьких, совсем твердых грудок, до предела тянется и тянется, чтобы тоже тряпкой вытереть пыль с книжной полки.

Соня пишет мне, что именно с этой второй картиной связан ее первый сексуальный опыт. Вплотную к стеллажу с книгами стоял складной ломберный стол. Дед был заядлый преферансист и, чтобы порадовать партнеров, недавно сменил на нем сукно. Пытаясь, как ее просили, изловчиться, достать тряпкой до полки, Соня несколько раз потерлась о него лобком и сама не заметила, как щекотка перешла в незнакомую ей истому. Она была в грудях, между ног, в матке — вообще везде, и почти сразу, никак ей не мешая, только усиливая, всё тело забилось в тугих, вязких толчках.

Соня говорит, что тогда ей было не до этого, но сейчас она уверена, что дед, едва это с ней началось, тут же всё понял и вышел из комнаты. Вернулся он только через полчаса, она уже успокоилась, сидела в кресле, в его цветном китайском халате с драконами и очень обрадовалась, когда из пакета он вывалил на стол целую кучу горячих сдобных ватрушек из ближайшей булочной. С этими ватрушками они потом долго пили чай, того, что было, естественно, не касались, разговаривали о пустяках, но дело не в разговорах, а в том, что ей показалось очень смешным и очень приятным заедать оргазм ватрушками. Настолько приятным, что уже с Вяземским она не раз это повторяла.

По словам Сони, и с первой картиной, той, где она моет пол, тоже связана своя история. У Вяземского был пациент, весьма титулованный геолог, кажется, даже академик, про него было известно, что он большой любитель современной живописи, в первую очередь левого искусства, на которое с недавних пор начались гонения. Этот геолог как-то пригласил их в свою новую, только что полученную квартиру. Пока накрывался ужин, пошли в кабинет выпить по бокалу вина. И вот уже в дверях, рассказывает Соня, она прямо над диваном видит себя в довольно двусмысленной позе. Но в остальном точно так, как десятки раз представляла. Большое масло, наверное, не меньше, чем метр на полтора, в пышной золоченой раме, и всё это висит на самом почетном месте по правую руку от письменного стола академика. Дед тогда писал ее, вдвое сложив в пояснице, и на картине она стоит, выставив, буквально вперив в тебя свою попу, и чуть расступив еще утлые полудетские ляжки. Видна даже пара рыжих завитков. Дальше между длинными, почти без икр ногами такие же длинные с тонкими запястьями руки, а в сердцевину, будто в ювелирные цапки, вставлен ее аккуратный круглый подбородок. К счастью, из-за ракурса он закрывает и рот с носом, и глаза. Еще ниже — мокрая, грязная тряпка, ею она возит по полу дедовской мастерской.

Соня говорит, что в первую минуту сильно испугалась, даже не сообразила, что ее тело изменилось, а по одному подбородку вместе с попой при всем желании никого опознать невозможно. Окончательно успокоилась, лишь услышав, что картина куплена недавно и из третьих рук. Тем не менее, когда геолог и Вяземский со знанием дела начали обсуждать достоинства работы и достоинства натурщицы, из суеверия принимать участие в их разговоре не стала, ушла в столовую помогать хозяйке.

Соня рассказывает, что гонорар, которым оплачивалось ее позирование, никогда не менялся и состоял как бы из четырех частей. Первое — поход в универсальный магазин. По совету матери отправлялись обычно в ЦУМ, бывший «Мюр и Мерилиз», где дед покупал ей туфли или платье (выбирала она сама, но в смысле цены не зарывалась). Дальше переулком выходили на Лубянскую площадь, оттуда — сквером у Старой площади спускались до Солянского проезда, в угловом доме которого помещался маленький антикварный магазин. Здесь дед уже на свой вкус находил для нее недорогое серебряное колечко или тоже серебряные сережки. Он вообще любил серебро и любил Восток, цыганщину. Соня это носила редко, обычно отдавала матери, которая такие вещи ценила.

Следом наступала очередь парикмахерской. Обычно шли в ближайшую, наискосок, на той же Солянке (в бывшем доходном доме Московского купеческого общества), где Соне делали чуть ли не всё, что можно. Маникюр, педикюр, массаж лица с питательной маской, а в довершение стригли по последней моде и завивали волосы. Завершало загул вечернее посещение кондитерской. В кафе дед умело изображал стареющего кавалера, а она и вправду чувствовала себя дамой, была счастлива. Сонины родители были люди небедные: отец — известный инженер-металлург, но им приходилось помогать нескольким родственникам, застрявшим на Украине и очень бедствовавшим. По этой причине свободных денег в семье никогда не было. То, что дочь с десяти лет рисуют обнаженной, а затем распродают эти ню, им, конечно, не нравилось. Но для Сони подарки деда — все эти туфли, кондитерские и парикмахерские — были едва ли не главным праздником, и она свое право служить искусству яростно защищала.

Вернувшись от деда после одного из сеансов, Соня объявила, что музыка ей надоела, она тоже хочет быть художником. В качестве первого шага на следующий день наделала из старой маминой колонковой муфты колонковые же кисти, но на этом энтузиазм иссяк. Во всяком случае, ни до красок, ни до холста с подрамником дело так и не дошло. Кисти были сложены в ящик секретера, забыты там, а Соня снова без устали разучивала гаммы.

Теперь же она пишет мне, что, когда родители уходили в гости, оставшись в доме одна, догола раздевалась и ложилась в родительской спальне. Дальше, то ли изучая себя, то ли себя рисуя, часами водила колонковой кистью по коже. От жирного, толстого мазка, когда мех почти распластывался на теле, переходила к легкому, совсем отрывистому пуантилизму (этот и другие термины она не раз слышала от деда), пробовала и влажную кисть, и сухую. Это не было простым экспериментаторством. Каждый кусочек тела и сам по себе, и в ее нутре отзывался по-другому, и, значит, чтобы передать это, требовались другая техника, другая кисть и другой мазок. Какие-то свои места она рисовала долго, тщательно, например, пах, или каменеющие соски грудей, почти доводила себя до тугих мягких спазмов, но и здесь пока пугалась, отрывала руку с кистью от кожи и тихо лежала, ждала, пока всё в ней не успокоится.

В других случаях как опытный мастер одним движением от бедра вверх, через живот и грудь к шее, намечала свой абрис и лишь затем приступала к медленной прорисовке. Она говорит, что эта скрытность и тайна долго ее возбуждали, но потом, не умея иначе справиться с грустью, она наладилась и при родителях, запершись в собственной комнате, ласкать, гладить себя и всякий раз с печалью думала, что, видно, тело так и останется ее единственной радостью, подругой, наперсницей, которая, пока она будет жива, ее не оставит.

Соня рассказывает, что что-нибудь из одежды дед дарил ей и когда картина, для которой она позировала, продавалась. Впрочем, это только ее догадка, дед ничего не объявлял, просто вел в магазин и, оговорив сумму, разрешал, не спеша и не торопясь, выбрать. Потом, уже дома, рассматривая обнову, прикидывая, с чем будет носить, куда и когда в ней пойдет, Соня тут же представляла и коллекционера, у которого теперь висит это ее ню.

По первости пристраивала картину в спальню, прямо над кроватью, хотя удержаться здесь и не надеялась. Прямо перед ней стояла соперница — супруга антиквара, полураздетая тетка на вид лет сорока; она сравнивала свое тело с ее, Сониным, и ревновала мужа, нехорошим резким голосом возмущалась, сколько денег заплачено за голую малолетку. Соня видела ее, слышала каждое слово и торжествовала, впрочем, всегда знала, что это грех и расплата скоро, ее не избежать. И, вправду, на следующий день Соню с позором изгоняли, снимали со стены спальни и переносили в кабинет или гостиную. Пока рабочие сверлили другую стену и вбивали крюки, коллекционер, утешая себя и Соню, говорил, что ничего страшного не произошло, а она, естественно, волновалась, пыталась понять, как сложится ее жизнь на новом месте. Здесь была развилка.

Один вариант (как правило, Соня начинала с него) был вполне хорош, пожалуй, даже не хуже, чем спальня. Это значило, что грех ее невелик и никто никакого зла на нее больше не держит. Конечно, приятно думать, что картина с тобой сразу и покупалась, чтобы стать центром, доминантой всего интерьера, среди прочего, такой расклад сулил, что вещам, с которыми придется делить комнату, — мебели, люстре и бра, обоям и портьерам, книгам и разного рода безделушкам — даже в голову не придет пытаться ей объяснять, что она здесь чужая и никому не нужна. Наоборот, будто бедные родственники, они выстроятся так, чтобы на их фоне и в их окружении она всячески выигрывала. Это была легкая, счастливая жизнь, и Соня знала про себя, что на добро ответит добром — в свою очередь, никого не обидит, не станет затирать.

Второй вариант был хуже, но и он оставлял шанс. Соня со всем, чем ее наградил Господь, вторгается в старую, давно сложившуюся жизнь. Конечно, это плохо, и правильно, что поначалу никто ей не рад, что для всех она — наглый агрессор. Если они и дальше не смягчатся, продолжат ее бойкотировать, дело может кончиться ссылкой на дачу или в забитый ненужной рухлядью чулан. Но не исключено, что она всё-таки найдет с ними общий язык, приноровится к ним, подластится и однажды они скажут: «Что ж, коли так получилось, что тебя сюда занесло, оставайся, мы против тебя ничего не имеем». А потом и вовсе признают, что с ней стало как-то светлее жить, стало лучше и веселее.

Про претензии лично ко мне я и забыл. Счет, в сущности, невелик, даже у Сони раздуть его получается плохо. Мы стали целоваться за пару месяцев до разрыва. И вот теперь она пишет, что я был необучаем. Вдобавок губошлеп, что тоже не доставляло удовольствия. В общем, заводить я ее заводил, а для чего — никто не знает. После наших свиданий уже дома, в постели, она по часу-два не могла успокоиться, заснуть. Другая моя вина и вовсе долгоиграющая. Соня утверждает, что незадолго перед тем, как она впервые попала на прием к Вяземскому, вскоре и вышла за него замуж, я звал ее к нам на дачу. (Заметь, дядя Артемий, я этого не помню.) Разговор был в мае, дом в Малаховке уже сняли, но по разным причинам переезд откладывался. Зачем я ее маню, было понятно, Соня относилась ко мне тогда очень хорошо, но всё равно под пустячным предлогом отказалась. Сказала себе, что я слишком молод и оценить ее должным образом не смогу, для обоих вся история кончится разочарованием. Она представляла, сравнивала, что с ней буду делать я и что она сама с собой делает, когда позирует деду, результат был настолько не в мою пользу, что решение не ехать далось без труда. Я спрашиваю Соню, зачем мне это знать, она спокойно объясняет, что, если я хочу, чтобы из нашего казахского предприятия вышел толк, а не повтор прежней глупости, друг для друга мы должны быть, как открытая книга. Для самообманов нет ни сил, ни времени. Заканчивает же письмо тем, что потом много лет чуть не каждый раз, когда была близка с Вяземским, вспоминала о том моем предложении и печалилась, что не согласилась.

Похоже, я разбудил в Соне то, на что сам не был готов ответить.

Сейчас я думаю, что не ложился с Соней в постель не только по робости, но и потому, что сознавал, что не совладаю с ней.

Соня поняла, что адюльтеры времен Вяземского меня трогают мало, и писать о них ей сделалось скучно. Это видно по тому, что перестали добавляться новые подробности, которых раньше было множество. Без соучастника, без напарника, без его переживаний и страданий у нее всё само собой выдыхается и сходит на нет. В общем, в последнее время она и в исповедях пытается ко мне приспособиться, нащупать вещи, которые я уже так безмятежно читать не смогу. Отсюда три темы, которые прежде не поминались. Все — ранние, из той части Сониной жизни, что была до Вяземского. Первая — это, конечно, семья, родители, вторая — дед-художник. Третья — твой покорный слуга. Действуя скопом, мы чересчур рано разбудили Сонину чувственность, отчего и пошли ее беды.

Начнем с родителей: ей было девять лет, когда она впервые увидела, чем отец с матерью занимаются по ночам.

Соня не была лунатиком и не ходила по карнизу, но в полнолуние всегда спала плохо. И тут в теплую августовскую ночь, неизвестно отчего проснувшись, она вышла на балкон. Квартира была угловая. Но комнаты, хоть каждая и смотрела в свою сторону, по фасаду здания соединял неширокий длинный балкон, какие так любят на юге. Жили они в Нижнем Кисельном переулке, на втором этаже, но оттого, что дом стоял на макушке холма, кроме электрического фонаря, заглядывать в окна было некому, и мать, которой из-за слабых глаз вечно не хватало света, или вовсе обходилась без штор, или оставляла огромные щели.

Стоя на балконе, Соня вспомнила, как отец рассказывал, что в Швеции — его возили туда еще ребенком — маленькие города освещают по ночам следующим образом. Окна гостиной обычно выходят на улицу, и вот в ней оставляют зажженными керосиновые лампы, а, поскольку вдобавок никому не хочется ударить в грязь лицом, оформляют комнату, будто дорогую витрину. Между рамами как бы просцениум: по волнам из ваты плывут копии ганзейских торговых парусников, вокруг разложены морские раковины, разноцветная галька и похожие на сталактиты кораллы. Над всем этим, привязанные ниточками, парят ангелы и святые. Дальше, уже собственно на сцене, красиво расставленная мебель и красиво развешенные картины, обычно опять же морские пейзажи, в шкафах книги с золотыми обрезами.

Спросонья мало понимая, что к чему, и уж, во всяком случае, без каких-либо дурных намерений, она, завернув за угол, в свою очередь заглянула в окно родительской спальни. Никакой лампы там не было, но Соне хватило и света уличного фонаря, чтобы разглядеть, что посреди ночи мать с отцом на пару играют в чехарду. И вот отец все пытается ее перепрыгнуть, хотя бы оседлать, но то ли оттого, что немолод и грузен, давно страдает одышкой, то ли оттого, что с такой большой попой, как у матери, раньше не сталкивался (с такой не только ему, любому было бы трудно справиться), он, сколько ни пыхтит, ни пыжится, раз за разом отступает, сползает обратно.

Материна попа вообще удивила Соню. Маленькой она любила, свернувшись калачиком, лежать на ней будто на подушках. Напрягая то одну ягодицу, то другую, мать укачивала ее, и она засыпала. То есть Соня знала, что попа матери большая, очень большая, но никогда бы не подумала, что она может быть такой огромной, какой была сейчас, когда мать стояла, опустившись на колени и уперев голову в матрас. Соня видела, что мать, как умеет, поддается, подыгрывает отцу, старательно подъезжая под него задом, даже постанывает от усилий. То есть из хорошего отношения мать помогала ему, вне всяких сомнений, честно помогала, но Соне показалось, что делает она это, в сущности, с равнодушием. Скучая, ждет, когда отец сам устанет и угомонится, смирится, что с задом, подобным материному, ему уже не справиться. Чем всё закончится, Соня тогда не досмотрела, вдруг поняла, что ровно за это же, за то, что увидел наготу отца, Господь навеки проклял Хама, и в слезах убежала.

Еще она говорит, что материна попа тогда, на свет, показалась ей водянистой и, словно присыпанной мукой, и что там, где отец ее сжимал, она, будто тесто, выдавливалась между его пальцами.

Возможно, ты не знаешь, но мать препятствовала вашим с Соней отношениям не просто так. Соня была дочерью женщины-лошади, с которой у твоего отца, когда он работал директором коневодческого совхоза (возможно, им. Буденного), был роман. Измену мало кто прощает.

Для меня новость, что в тридцать девятом году, вскоре после того, как к матери из Парижа вернулся ее прежний жених Косяровский, она устроила так, что вы вместе оказались в одном крымском санатории. Винилась перед тобой, уговаривала уйти от мужа. Плакала, что нам обоим загубила жизнь, что я никого уже не полюблю. Уверен, объяснение вашему свиданию простое. Тридцать девятый год выдался для матери очень счастливым, и вот она захотела, чтобы и вокруг всем было хорошо. Ты говоришь, что, почему она тебя прежде отваживала, мать объяснять не стала, и думаешь, что всё дело в том, что для нас ты была приблудной овцой, к нашим воспоминаниям и неоплатным долгам, которые моя мать раздула до гомерических размеров (остальные их тоже признавали, но, будто масло по хлебу, размазывали тонким слоем), — человеком безразличным. Какая-то правда в этом есть, но ее мало. Матери ты нравилась, и наши с тобой отношения она поначалу приветствовала, но летом тридцать седьмого года — спустя четыре месяца Вяземский сделал тебе предложение — узнала, что ты не найденыш, не сирота, где-то на вокзале подобранная моим отцом и взятая на воспитание ее любимой кузиной, а дочь женщины, которую отец страстно любил. К которой, если бы она не сгинула, не затерялась бог знает где, наверняка ушел. Я знаю, что он пытался ее найти и с помощью цыганских баронов, и с помощью чекистов и, только убедившись, что надежды нет, вернулся в Москву к матери. Тебе, я думаю, известно, что первоначальная история моих родителей была для мамы бедой, и она ее так и не сумела расхлебать, ты стала свидетельством нового и тоже очень жестокого оскорбления. Для мамы это было уже чересчур. Иметь тебя в качестве невестки, всё время рядом с тобой жить было выше ее сил. Теперь, что касается гомерических размеров и приблудной овцы — с этим, опять же, непросто.

Еще в конце прошлого века одним из наших родственников был усыновлен младенец неизвестного происхождения. Крещен под именем Владислава. Вырос он человеком странным и нелюдимым. Лет восемнадцати от роду, от кого-то прослышав, что в гранитную плиту, которая лежит на могиле Николая Васильевича, вделаны две медные трубки для дыхания — Гоголь, как ты знаешь, отчаянно боялся быть похороненным заживо, то есть в состоянии летаргического сна, — Владислав подкупил сторожа и каждую ночь стал ходить на Даниловское кладбище. (Потом в революцию он сам устроился там могильщиком.) И вот через эти две трубки они с Гоголем якобы и разговаривали. Владислав день за днем рассказывал ему, что в России сейчас делается, в свою очередь, Гоголь целыми кусками диктовал ему вторую и третью части «Мертвых душ». Обе написаны, объяснял Владислав, и мы можем быть спокойны: ни единой страницы не утрачено.

Стиль того, что Владислав читал, был гоголевский, тут сомнений нет, и всё равно его не раз пытались поймать, доказывали, что этот фрагмент, например, взят из сохранившихся глав второго тома, а этот из «Переписки» или какого-нибудь неоконченного рассказа, но и на проверку всё оказывалось чисто. Владислав говорил, что сначала голос Николая Васильевича он почти не мог разобрать, всё ему казалось, что это не Гоголь, а реплики прохожих за монастырской стеной, звонки и визг трамвая, тарахтенье грузовиков, а теперь он без затруднений различает каждое слово, которое произносит Николай Васильевич, — даже не требуется просить Гоголя повторять диктовку.

Впрочем, хотя ни в чем неблаговидном уличить нашего родственника так и не удалось, мать продолжала считать его проходимцем и к нам в дом никогда не приглашала. История закончилась в тридцать первом году. Захоронение Гоголя тогда решили перенести с Даниловского кладбища на Новодевичье, и тут обнаружилось, что скелет лежит в могиле без головы и что надгробие впрямь просверлено в двух местах, в отверстия же впаяны медные трубки. Помню, что мать, когда услышала о трубках, была поражена этим даже больше, чем отсутствием черепа, ушла к себе в комнату и весь вечер проплакала. Скандал с этим захоронением вышел громкий, из Кремля последовал приказ самым тщательным образом расследовать дело, виновных примерно наказать. В списки арестованных попал и Владислав, больше о нем никто ничего не слышал.

Что же до того, что в Крыму ты сказала маме, что часто меня вспоминаешь, но это была детская влюбленность, а так вы с мужем живете хорошо, несмотря на разницу лет ты очень к нему привязана, то я тебя не виню. Тем более что был тогда на птичьих правах, после ареста отца ждал, знал, что и меня заметут.

О маме, о Шишаках, вообще о жизни до Новочеркасска, ясное дело, знаю, но как-то размыто. Родился уже в Египте и другого не видел. Затем забор обветшал, нашлась дыра. Я вышел на волю. Теперь иду себе и иду, иду и думаю про тебя. Гадаю, что будет, если приедешь.

Удочерение Сони нами, Гоголями, вся история ее появления в Москве меня заинтересовала. Через кафедру племенного животноводства Полтавского сельскохозяйственного института (ее возглавляет близкий приятель) я стал наводить справки о старых конезаводах — существуют ли они и сейчас, после бесконечных перекроек деревни (на Украине они, будто посевная, каждый год); если существуют, то в каком виде и состоянии. Нашел таких три, обрадовался, и летом, когда студенты разъехались, собрав рюкзак, вольным казаком отправился в путь. С собой сманил того самого приятеля-животновода из СХИ. Это оказалось мудрым решением. Принимали нас везде по-царски. Не успеешь что-нибудь не попросить — захотеть, желаемое — на блюдечке. Но дальше начались вещи, о которых и помыслить не мог. Первое: и мама и другие наверняка тебе рассказывали о «Ревизоре» пятнадцатого года, которым мы все до сих пор гордимся. Ставился он в принадлежащей Шептицким Сойменке. У прочих Гоголей к тому времени в лучшем случае были хутора с несколькими десятинами сада и прудом, другое дело имение Шептицких — огромное хозяйство почти на две тысячи десятин отличного чернозема, где был свой конезавод, а в начале века в дополнение к нему построили и завод для варки сахара. К десятому году основной доход приносил именно сахар, конезавод же, хотя по-прежнему славился на всю Россию своими орловцами, отступил на второй план.

Впрочем, и эта часть была хорошо налажена, давала владельцам пусть и небольшой, но прибыток. Однако рысаков растили не из-за денег, семья от мала до велика любила лошадей. Дочь Шептицких Ксения чуть не весь день проводила на конюшне, всё делала сама, всё знала и умела, а главное — как и родители, была ко всему, связанному с лошадьми, страстно привязана. Сахарозаводом ведал отец. Свое сырье — полторы тысячи десятин посевов сахарной свеклы — соответствующая и рентабельность, по Украине, кажется, рекордная. В общем, для Гоголя, когда он писал вторую часть «Мертвых душ», это имение стало бы бальзамом на сердце. Теперь следующее. Как-то так получилось, что только на месте я сообразил, что бывший конезавод Шептицких и конезавод имени Буденного, где три года директорствовал твой отец, — это одно и то же. Дело вот в чем. После революции хозяйство сначала разделили, конезавод обозвали животноводческим совхозом, а «сладкую» часть — колхозом имени Крупской; дальше обе жили уже сами по себе. Завод вообще отдали пищевому министерству. Но это не всё. Когда в двадцать девятом году заново нарезали границы областей, две трети имения (сейчас это по-прежнему колхоз им. Крупской), то есть земли по правому берегу Псела, остались за Полтавой, а левый берег отошел к соседним Сумам, после чего связь между хозяйствами окончательно оборвалась. В отличие от связей твоего отца с нашей семьей. Кураторство над Кириллом Косяровским только их часть.

Но вернемся на сорок лет назад. До революции Косяровским как потенциальным женихом интересовались не только родители Маши, но и Шептицкие. Кирилл подавал большие надежды. В семнадцатом году он с блеском окончил Вторую московскую гимназию (что на Елоховской) и собирался поступать в Высшее техническое училище — думал заниматься судостроением. Как тебе известно, обе семьи, и ваша, и Шептицких, давно были увлечены идеей сгустить кровь Гоголей и, считая Кирилла достойным молодым человеком, положили на него глаз. Нерешенным оставался только вопрос: чье счастье — Маши или Ксении — он составит. Сам Кирилл колебался. Войти в такую богатую семью, какой были Шептицкие, казалось очень заманчивым. В шестнадцатом году, еще гимназистом, он на рождественские вакации был приглашен в Сойменку — в сущности, на смотрины. Но Ксения ему не показалась. С правильными чертами лица, однако угловатая, по повадке мужиковатая, с низким хриплым голосом, она, не обращая на него внимания, весь день проводила с лошадьми, и пахло от нее конюшней и навозом. В общем, не знаю, какой Ксения стала позже, а тогда, не обнаружив в потенциальной невесте обаяния, веселости, которых в твоей матери было выше крыши, он от помолвки уклонился. Попросил Шептицких не торопить с ответом, дать доучиться, встать на ноги. Когда сделалось ясно, что революция — это всерьез и надолго, Шептицким имения не удержать — выбор окончательно пал на Машу.

Я уже говорил, что на конезаводе нас принимали по высшему разряду. Ежедневные застолья в доме директора и на природе были только частью программы. Мы с целым табуном ходили в ночное, пасли лошадей на пойменных лугах и купали их в Пселе. Всё то время, пока мы жили в Буденном, за нами была закреплена отлично подобранная тройка рысаков (в числе прочего и по цвету: все три коня — серые в яблоках), запряженная в легкую коляску. Много мы ездили и верхом. Твой покорный слуга дважды даже проехался без седла (впрочем, тогда подо мной был немолодой и во всех смыслах смирный мерин) и ничего, не свалился.

По вечерам, под самогон, борщ и поросенка с хреном, конечно, беседовали. Я наслушался бездны всяких баек о прежних хозяевах Буденного от Шептицкого до наших дней, включая, естественно, и твоего отца. О старике Шептицком, о том, как он поставил дело, каких производителей завел, говорили с придыханием. Начинал он завод с небольшим табуном орловских кобылиц и тремя рысаками той же породы, к ним докупил и привез в Сойменку двух английских рысаков, двух ахалтекинцев (тех и тех для резвости и экстерьера), а также четырех кобыл голштинской верховой породы, которую вывели еще при Фридрихе Великом для его конногвардейского полка (эти отличались силой и большой выносливостью). Лошади Шептицкого, вернее, их потомство — до сих пор основа всей селекционной работы, которая ведется в Буденном. Рассказывали, как, благодаря нашему конному маршалу и его имени, в Сойменках жили при большевиках. Лучших лошадей с завода охотно разбирали ипподромы. На бегах ими установлено несколько всесоюзных рекордов резвости. Остальные шли армии, но и эти были так хороши, что доставались лишь старшим чинам комсостава. В этой советской истории конезавода твой отец сыграл не последнюю роль. Именно при нем с двадцать седьмого года после десяти лет разброда и шатаний дело вновь начало налаживаться.

Во время Гражданской войны завод потерял большую часть поголовья породистых лошадей, несколько элитных рысаков и кобылиц крестьяне всё же сумели спрятать в лесу, спасти, они и позволили возобновить селекционную работу. Но чем твой отец действительно поразил Сойменку — это своей любовной историей. Ее и сейчас, через тридцать лет, здесь помнят в деталях и чуть не по дням. Во время застолья директор стал рассказывать, что через неделю после появления его предшественника в Сойменке у того появилась пассия; неожиданно для многих ею стала работавшая на конюшне скотница по имени Краля. Женщина красивая, правда, с резкими чертами лица. Важно, однако, не это, а то, что она требовала, чтобы избранник и любил ее, и жил с ней, как с лошадью. Спали они в стойле, прямо на подстилке, только в самые холодные ночи бросят поверх сена и опилок пару старых, навечно пропитанных лошадиным потом попон. Летом кавалер водил ее в ночное, как и положено, подолгу купал и мыл в реке, затем чистил скребком. По праздникам и вовсе разврат: прихорашивая ее, украшая, твой отец собственноручно расчесывал зазнобе гриву и вместе с красными лентами заплетал ее в множество косичек. Между собой он и она говорили только по-лошадиному, то есть ржали, всхрапывали и ласкались тоже как лошади — клали друг другу на холку головы.

Хороший конный завод работает строго по расписанию, всё, что надо лошадям и когда надо, отмерено и по возможности не нарушается, и вот утром, чтобы подруга не теряла формы, твой отец пару часов с тонким хлыстиком в руках гонял ее по кругу, потом чистил, мыл и сам задавал корм. По большей части, как и другим лошадям, овес, только предварительно замоченный и немного разваренный. Когда был ею особенно доволен, мог дать пару ломтей хлеба с солью и даже несколько кусков сахара.

Дальше начиналась, так сказать, общественная жизнь женщины-лошади. Прежде всё происходило на конюшне, теперь предстоял как бы выход в свет. С этим были свои трудности. Дело в том, что и одежда признавалась только лошадиная. На круп избранницы твой отец клал потник, на него попону и седло, затягивал подпругу. Сбрую и в будний день она позволяла на себя надеть лишь красивую и нарядную. Больше другого ценила не мишуру, а вкус и тонкую работу. Особенно ей нравились горские накладки из тисненой кожи и чеканного серебра. Со вставками из серебра были у нее и налобник, и недоуздок, и редкой выделки кобуры, которыми, чтобы не поранилась, он защищал ей ноги. Помимо вышеперечисленного, ничего другого на ней никогда не видели. Даже зимой, хвастаясь всё тем же нарядом, — в прочих отношениях в чем мать родила, — она не спеша прогуливалась по центральной улице села, пока твой отец сидел в конторе. Теперь самое главное: скотница Краля, с которой у него был столь страстный лошадиный роман, была не кто иная, как давняя соперница Маши Гоголь — дочь Шептицкого Ксения.

Ко времени приезда твоего отца в Сойменку у Ксении уже был ребенок, девочка лет четырех от роду, нетрудно догадаться, что ты знаешь ее под именем Соня. В Буденном не помнят, звали ли ее тогда вообще как-нибудь, но определенно говорят, что крещена она не была. От кого Ксения ее прижила — неизвестно. В этих местах гражданская война лютовала почти четыре года — белые, красные, зеленые. Оба гетмана, Петлюра и Скоропадский, Махно — власть иногда менялась по два раза на дню, и никто из тех, кто в Сойменке побывал, с местным населением, как ты понимаешь, не церемонился. Девочка была тихая, лежит там, где мать ее положила, и никого не донимает. Ксения и в четыре года, если не было другой еды, кормила ее грудью, молоко у нее не переводилось. Вот и вся буденновская история про твою любовь, Соню; ясно, что из нее следует, что по материнской линии она натуральная Гоголь. Так что решайтесь и заводите ребенка. Со времен Николая Васильевича это будет первый младенец, в котором, как мы и мечтали, кровь Гоголей не разбавится.

Заголять наготу отца, лишний раз делать из меня Ноева Хама, наверное, не стоило. Но не в этом суть. В конце концов никто не заставлял читать всё письмо от «а» до «я». Историю, которую ты рассказал, частично и так знал, вернее, знал половину, ты добавил другую, и картинка сложилась. В двадцать седьмом году, устав от нескончаемых обвинений матери, что над ней надругались, тем поломали жизнь, отец, никого и ни о чем не предупредив, не сказав, ни куда едет, ни на сколько, исчез. А через два дня с его работы позвонил неизвестный и передал, что отец уехал по партийному заданию и больше никакими другими сведениями он, к сожалению, не располагает. Мать решила, что отца с важной и очень секретной миссией отправили за границу, тем более что спустя неделю, ровно в день, когда отец получал на работе жалованье, ей на сберкнижку пришел перевод, в точности соответствующий его окладу. Что он работает в иностранном отделе ГПУ, она, конечно, знала или догадывалась, поэтому и дальше выяснять, где он, даже не пыталась, понимала — всё равно никто ничего не скажет.

Отец отсутствовал ровно три года, всё это время мать прожила соломенной вдовой, со мной была ласкова и спокойна, хотя счастливой не выглядела. Вернулся отец так же неожиданно, как пропал, причем не один, а с девочкой лет семи от роду. Она почти не говорила, даже не могла ответить, как ее зовут; когда спрашивали, пряталась за спину отца. По возрасту и внешне девочка была не его, но отец настаивал, что она должна жить у нас, что мне она будет как бы сестрой. Он не скрыл, что там, где был эти три года, у него была связь с женщиной, что потом женщина пропала, наверное, погибла, и девочка ее, а отца у ребенка нет.

Мать, всё выслушав, взять сироту категорически отказалась, заявила, что девочку следует сдать в детдом, но ситуация как-то легко разрешилась. В разгар спора в дверь позвонила материна любимая сестра тетя Вероника. Своих детей у Вероники не было, тихая, застенчивая девочка ей сразу понравилась. Она сказала, что заберет ее, и только спросила, как имя ребенка. Чуть запнувшись, отец ответил, что Соня, и мать вдруг поняла, что он врет, а на самом деле, как зовут девочку, не знает. Так или иначе, но дальше ребенок на это имя откликался, и оно с ней осталось. Вероника с мужем были хорошо обеспечены. В угловом доме в Каретном ряду у них были две большие теплые комнаты, то есть жить было где, и, привязавшись к Соне, они ее удочерили.

Вернувшись в Москву, отец снова, будто никуда не уезжал, стал работать на иностранный отдел, и его карьера пошла вверх даже резвее прежнего. В общем, с отцовской работы до матери никакого компромата дойти не могло, его и не было, потому прошло не меньше пяти лет, прежде чем мать начала догадываться, как коротко эта история с Соней ее касается. Родственников было много, и слухи шли с разных сторон, в деталях одно другому часто противоречило, тем не менее, сопоставив то, что слышала, мать решилась на собственный розыск. Результат ее не обрадовал, наоборот, уже до конца их дней испортил отношения с отцом.

Во-первых, выяснилось, что командировка отца была отнюдь не за границу, а в степной конезавод под Сумами, где собирались растить лошадей специально для Первой конной армии. И вот отец, устав от семейных дрязг, обратился напрямую к Буденному с просьбой направить его туда на работу. Ознакомившись с личным делом кандидата, маршал уже через сутки подписал приказ о назначении его директором всего хозяйства. Но и этого мало, Буденный добился от Совнаркома больших валютных ассигнований для закупки в Англии породистых жеребцов, что же касается остального, предоставил отцу неограниченные полномочия.

На заводе новый директор скоро сошелся с какой-то скотницей, женщиной красивой, но со странностями. У той был ребенок, девочка примерно четырех лет, которую она везде таскала с собой. Чуть что не так, давала грудь, и девочка, насосавшись, затихала. Мать положит ее рядом на траву, в лучшем случае на попону, и та или спит, или глазеет по сторонам, никому не докучая. Про то, что отец и эта скотница, подражая лошадям, голые носились по лугу и ржали как оглашенные, маме тоже рассказали.

Потом однажды, бросив девочку прямо на конюшне, скотница пропала. В деревне говорили, что ее сманили и увели с собой цыгане, табор которых две последние недели стоял у них на околице, а тут вдруг в одну ночь исчез. Отец яростно искал эту свою любовь. Даже подарил цыганскому барону, старшему над всеми цыганскими таборами степной Украины, чтобы тот помог вернуть беглую, лучшего рысака с конезавода. По своей линии искали ее и органы, но что цыгане, что чекисты — без толку.

Буденный, когда услышал про жеребца, едва отца не расстрелял, но, узнав, что стряслось, смягчился, и эта история серьезных последствий для его карьеры не имела. Написали матери, правда, несколько позже, и то, что скотницей была Ксения Шептицкая, ее давняя соперница, и то, как была зачата Соня.

В двадцать первом году в Сойменку зашла небольшая банда, сплошь деревенские из соседней волости. Раньше кто-то другой сжег их дома и согнал с насиженного места. Спасая двух своих любимых кобыл, Ксения, с ней вместе была еще какая-то девушка, увела их ближе к Пселу, в большой, густо заросший тальником лог. Но бандиты знали про кобыл и, взяв собаку, которую еще старый Шептицкий, натаскал отыскивать отбившихся от табуна лошадей, пошли по следу. Услышав знакомый лай, Ксения решила обмануть пса. Она надела на себя лошадиную попону, и, оставив девушку сторожить кобыл, сама стала пробираться к реке. Уходя, похвасталась напарнице, что теперь точно так же, как слепой Исаак принял Иакова за старшего сына и отдал ему первородство, собаки примут ее за лошадь и потеряют след. Но в этот раз номер не прошел. Бандиты, веером прочесав лог, нашли и ее, и девушку, и лошадей.

Женщин изнасиловали, а кобыл даже не взяли. Те показались им хлипкими, негодными ни для войны, ни для пахоты. Всё между собой обсудив, они обеих зарезали, разделали и, насадив на колья, будто на вертела, стали жарить на костре. После этого в Ксении что-то поломалось, и дальше она так и считала себя лошадью.

К тому времени, когда мать разобралась, что к чему, мне было уже шестнадцать лет, Соне тринадцать, и мы почти не расставались. Ясно — и для родных очевидно — любили друг друга. Раньше мать принимала это лояльно, но теперь, узнав, кто Соня по крови, сделала всё, чтобы наши отношения разорвать. Конечно, дядя Петр, я согласен, что участие отца в семейных делах Гоголей поразительно. Вероятность подобных совпадений ничтожна. Такое ощущение, что, случайно встав между двумя Гоголями, мамой и Кириллом Косяровским, отец с тех пор просил и просил Господа помочь ему искупить вину, выйти из Новочеркасской истории как бы в нулях. Похоже, Господь его услышал и вместо той пары Гоголей дал шанс случить другую.

Так или иначе, но из этого ничего не вышло, уже и не выйдет. Плохо это или хорошо, судить не мне. Возможно, на «Мертвые души» наложена какая-то печать. Из-за нее Николай Васильевич не смог дописать поэму, и у нас не получится, даже пытаться не стоит. Сейчас мы с Соней твердо решили жить вместе, в апреле, то есть меньше чем через полгода, она приедет ко мне в Казахстан и здесь останется, но это мало что изменит. Мама, выяснив, что Соня всё-таки едет, разволновалась, что она еще в детородном возрасте. По этому поводу устроила настоящую истерику. Я читал мамины письма, читал, а потом подумал, зачем ее извожу, и успокоил, написал всё как есть. Суть в том, что в двадцать лет Соня сделала аборт на позднем месяце. До этого Вяземский колебался: с одной стороны, и сам думал о ребенке, с другой, понимал, что дозы психотропных препаратов, которые он дает Соне, могут сказаться на плоде. В общем, они затянули до пятого месяца. Для здоровья слабой Сони аборт прошел без последствий, если не считать, что детей иметь она уже не могла.

Мама, едва это узнала, интерес к нашей совместной жизни потеряла; понимаю, с тобой дело другое: заведи мы ребенка, ты бы только порадовался. Но должен сказать, что, даже имей Соня возможность забеременеть, мы бы не желали ребенка. Раньше — может быть, но это в нас перегорело. И последнее и очень для меня важное. Ты написал об отце довольно откровенное письмо, потому и решаюсь обратиться к тебе с деликатной просьбой. Проблема вот в чем. Соня пишет мне каждый день. Письма большие и без каких-либо табу. Проще говоря, она мне исповедуется во всех совершенных грехах, на равных с этим во всех греховных помыслах. Когда у нее кто-то есть, Соня пишет, что он с ней делал — всё: сколько, как и что она при этом испытывала. Когда никого нет, к кому и как она вожделела и тоже со всеми подробностями. Как я понимаю, делать это ее приучил Вяземский. То ли ему по медицинским соображениям надо было знать, что она думает и чувствует, вообще что происходит внутри шестнадцатилетней женщины, то ли просто возбуждало, так или иначе он ее на эту иглу подсадил, и она с нее до конца жизни, наверное, уже не слезет.

Не знаю, дядя Петр, обращал ли ты внимание, что холоп не менее своего господина нуждается в неволе. Не меняй слишком резко условия рабства — и всё будет в порядке. В советских фараонах не было ни капли разума. Евреи бы и дальше выполняли урок, исправно месили глину и делали кирпичи — когда бы в нагрузку их не заставили нарезать тростник, никто бы ни к какому Богу и ни в какой Синай не ушел.

В этой истории я оказался без вины виноватым. Никого и ни о чем не спрашивали, просто сейчас, когда Вяземского уже нет на белом свете, перенять от него эстафету Соня заставляет меня. Я не только получаю ее исповеди, но и на каждое письмо должен подробно ответить. Она требует этого с железной настойчивостью. Слава Богу, в станицу, в которой есть почта, я попадаю не чаще раза в месяц (сорок километров туда и сорок обратно), но возвращаюсь с таким шквалом похоти, что всякий раз думаю: еще один подобный принос — и сойду с ума. Если бы не кормчий, сам бы не справился.

В довершение бед недавно Соня объяснила себе, что на последние письма я, как она выразилась, отвечаю вяло, безразлично, и причина в том, что ее вожделения к другим больше меня не трогают. Теперь в доброй половине ее фантазий я имею заглавную роль, это читать еще отвратительнее. Полгода назад предложил ей перейти на нечто вроде общих исповедей: в этом — грешна, в этом — тоже, и так далее, но она решила, что я над ней глумлюсь.

Дядя Петр, может, хоть ты ей напишешь, скажешь, что Коля в плохом состоянии и, раз весной она собирается в Казахстан, стоило бы меня пожалеть. Я не отказываюсь быть ей родным человеком, с которым она может говорить обо всём, что ее мучает, тревожит, боже упаси, просто пусть хоть чуть сдержит воображение. Конечно, грешно подобное говорить, но она почти двадцать лет сидит на порошках, а оно всё такое же живое. Читаешь, оторопь берет.

Ты сообщаешь, что получил письмо от Петра, и просишь меня объяснить, что и от кого родня знала о романе твоего отца и Крали. Об их отношениях мне написала николаевская Елизавета впервые еще в тридцать первом году. Так что о Крале я слышала давно, но, если речь об этом, ни с кем и ничего не обсуждала. Понимаю, что та история попортила твоей маме кровь, но я здесь ни при чем. Сама Елизавета уже лет двадцать покойница, и говорить о ней плохо грех, но сплетница была первостатейная, думаю, писала о Крале не одной мне. Письмо сплошь из откровенных подробностей, которые она смаковала, в конце же приписка, что, увы, в ее жизни ничего подобного не было. Все сальности пересказывать не возьмусь, но кое-что запало.

Так, Елизавета писала, что бабки у Крали (как ты понимаешь, имелись в виду ее лодыжки и запястья) были тонкие, изящные, как у арабской кобылки. Твой отец нашел Кралю случайно, дело было на заброшенной барской конюшне, где она спала прямо на полу в одном из денников. Потом стало известно, что накануне после нескольких дней ареста Кралю отпустило уездное ЧК, и она, пройдя за ночь пятнадцать верст, устроила здесь себе лежбище.

В селе рассказывали, что при их первом свидании на Крале была старая, донельзя изношенная попона, дальше подпругой крепилось небольшое, хорошей английской работы седло. Елизавета писала, что в имении матери, когда она была маленькой девочкой, такими седлали пони. В другом месте добавила, что Краля вообще относилась к своим туалетам с безразличием, могла прогарцевать по селу и вовсе в чем мать родила, но не оседланной на людях не появлялась. И дальше, что у ее, Елизаветы, мужа есть целое собрание японских гравюр — женщины одеты в кимоно, поверх которого повязан традиционный японский пояс оби, так вот, оседланная Краля, должно быть, очень их напоминала.

Сама Краля, продолжала тетка, была худа и так же грязна, как ее попона, тело то ли в глине, то ли просто в навозе, волосы, облепленные соломой, в колючках, репье, сбиты в колтуны, но, очевидно, писала тетка, для мужчин эти вещи имеют мало значения, потому что ясно, как божий день, что Васе Паршину она пришлась по вкусу.

Как и чекисты, которые ее допрашивали, грозились поставить к стенке, он по обыкновению был одет в военную форму, естественно, что Краля спросонья, да еще голодная, поначалу нервничала, испуганно ржала, суетливо перебирала ногами, но твой отец дал ей большой ломоть хлеба с солью, потом еще один, добавил на заедку два куска пиленого сахара, и постепенно она успокоилась. Уже мирную, затихшую, он взял ее на руки и понес вниз в лощину, где по песку протекал неширокий светлый ручей. Здесь, на мелководье, хоть Краля и не была этим довольна, он снял с нее попону и седло, а затем целый час, сначала скребком, потом мочалкой и перемешанным с золой щелоком даже не мыл, скорее, отдраивал ее тело, с каждой минутой всё сильнее возбуждаясь. Когда он расчесал ее уже чистые, пахнущие рекой волосы, она, очевидно, наконец разобравшись, что никакой беды ждать от твоего отца не надо, вдруг вырвалась из его рук и радостно, победно заржав, раскидывая по отмели воду, пустилась вскачь.

В селе про Кралю знали, что ей известны все лошадиные повадки и хитрости, что она может идти любым аллюром, даже галопом и иноходью, и вот теперь, когда, раскачивая туда-сюда крупом, то и дело на всём скаку его задирая, она рысью пошла вокруг твоего отца, он впал в полное неистовство. Позже рассказывал, что сам не помнит, как поймал ее и, взяв на руки, понес обратно на конюшню. Там, набросав в углу денника несколько охапок свежескошенной травы, уложил на нее Кралю, и дальше они сутки напролет то по-лошадиному, то по-людски любили и любили друг друга. Не могли один от другого оторваться.

Краля великолепно знала лошадей, умела говорить на их языке и лечить их болезни. Когда кому-то из деревенских надо было купить коня, звали ее. Обойдя ярмарку и выбрав подходящего, Краля гладила его, ласкала, тут же объясняя, что хозяин, для которого она его присмотрела, человек хороший, обращаться с ним будет достойно, но и работы требовать много. Конь, вскидывая головой, мог согласиться, и тогда дело слаживалось. Если же нет, Краля шла искать другого.

В Москве был всего ничего, меньше недели.

Видел только маму, тетю Веронику и Соню. В Лубянский архив не пустили. Отцовский сослуживец скончался, и окошко захлопнулось. Впрочем, я не жалею. Во многих знаниях многие печали.

На обратном пути снова был в Вольске у Таты. Тьфу-тьфу чтоб не сглазить, она в хорошей форме. Всё сама. Хозяйство почти что натуральное. Но дом — полная чаша. На зиму заготовлено столько всего, что и Пульхерия Ивановна бы позавидовала. Архив мой постепенно перекочевывает в Казахстан. Забрал еще пять папок.

Кормчий часто повторяет, что, соединив в себе небо и землю, Богоматерь стала для нас лестницей Иакова.

Христос — Сын Божий и есть Новый Завет, данный нам во Спасение. Оттого Богородицу кормчий почитает и за Святую Скинию.

По преданию, среди прочих завесу для Святая Святых ткала воспитывавшаяся при Храме Дева Мария. И вот однажды с неба раздался гром, и ткань с треском разорвалась, навсегда смешав небесное с тварным. Кормчий соглашается, что это было первое благовещенье, свидетельство скорого сошествия в мир Богочеловека, Спасителя.

Воды Красного моря расступились, разорвались, как занавес в Святая Святых.

Я спросил кормчего, не был ли Евангельский рассказ о завесе Святая Святых, разорвавшейся перед рождением Иисуса Христа, и слова Самого Сына Божия о скором разрушении земного Храма двумя пророчествами о грядущем Страшном Суде и спасении праведных, о Небесном Иерусалиме, в котором уже вот-вот верные едино и неделимо вознесут Господу Осанну. Он ответил, что нет — время Страшного Суда тогда еще не пришло, и повторил, что то было пророчество о близком и спасительном Исходе в мир Божественного присутствия.

В христианстве и сейчас велик зазор между верой последних времен, скорого конца и обычной жизнью, в которой надо пахать землю, рожать и воспитывать детей. Чтобы совместить, удержать в себе одно и другое, требуется много усилий — но хотя мостки непрочны, опыт с этим жить, из этого строить спасителен.

Работаю на коммунизм, но часто в чертежной сижу и думаю, как соотнести обычную жизнь с ее рывками и остановками (передышками) с надмирной историей. Та, в сущности, рядом, только, как мираж в пустыне, чуть приподнята над горизонтом. Несомненно, дорога к Богу есть путь отсюда туда, но, сколько ни исхитряюсь, сколько ни порчу ватмана, прочертить не удается.

Конечно, Исход — часть путаного пути к Богу. Но и изгнание, рассеянье тоже его законная часть. Египтяне и вавилоняне, греки и римляне — все в свой черед считали, что, будто Антея, стоит евреев оторвать от Святой Земли, сделать беженцами, скитающимися меж двор изгоями — и они ослабеют. Никому не нужные, неприкаянные, будут забыты всеми, в том числе и собственным Богом. Жестоковыйные даже для Господа, евреи были отличны от других, как инородное тело разрушали общий строй, его единообразие. Но не было ли в этом «исходе из ряда вон» протеста, несогласия с тем, что грех живуч оттого, что мир несовершенен и Господь не всеблаг? А тогда какой Он, Господь?

Кормчий говорит, что история разворачивает веру, толкует ее и объясняет. Вне истории, вне пути из Египта в Землю Обетованную вера, будто дождь в пустыне, сразу уходит в песок. В этом и есть смысл жизни человека. Он примеряет на себя всё добро и всё зло, какие есть в мире, испытывает их и платит полную цену.

В христианстве много готовности спрямить этот путь. Ради возвращения к Господу отказаться от истории, от всего, даже от семи дней творения и мира, который был тогда создан.

Казна веры, копившаяся в Земле Обетованной, была расхищена. Сначала Вавилоном и Египтом, потом Римом.

Когда Тит разрушил плотину, которой избранный народ огородил себя от остальных, вера захлестнула мир, будто воды Потопа.

Святослав считает христианство исходом веры из Земли Обетованной, ее возвращением в Египет.

Всё важное рождается на стыке сред. Христианство соединило веру евреев с убеждением греков, что вера евреев богопротивна.

Возможно, линия раздела не Христос, не Сын Божий, в которого одни уверовали и пошли за Ним, другие же не признали за мессию. Те, кто покинул народ после Голгофы, ушли во исполнение синайского обетования Господа: «И станете вы народом священников», семенем Аарона — когенами для других племен и языков.

За неделю перед тем, как сесть в поезд, чтобы ехать ко мне в Казахстан, Соня, извиняясь, написала, что уже не та, какой я ее помню, — бедра опали, живот сделался мягок и рыхл.

Перед приездом Сони в Казахстан мы, договариваясь о прошлом, согласились, что сами ничего не выбирали и не решали, как получилось, так и получилось. Сказали друг другу, что никого ни в чем не виним, принимаем всё с кротостью и смирением.

Приехав сюда, Соня сделалась груба, язвительна. По недавним письмам я и представить не мог, что она будет так себя вести. Шутит она зло, и это не может не коробить. Мы втроем — она, я и навьюченный хурджанами козел — стоим на краю воронки. Дальше вниз — узкая обрывистая тропа, и хоть я иду не первый раз, бояться есть чего. И вот сегодня, вместо того чтобы меня поддержать, Соня решила поиздеваться. Спрашивает, кто из нас двоих (меня и козла) Вергилий, а кто Дант. Она, конечно же, Беатриче, которая, когда придет время, спасет, выведет возлюбленного из ада. Круг за кругом вознесет к престолу Господню, где нет ничего, кроме сияния праведности. Объясняет, что козел — невинная жертва, почему он должен отвечать за чужие грехи — никому не известно, а я наймит, без которого злое дело не совершилось бы. Чтобы досадить еще больше, обнимает козла за шею и плачет, жалеет его.

Этот ритуал повторяется не первый раз. Смысл понятен — я негодяй, а она хорошая. Самое печальное, мне нечего возразить. Я и вправду веду козла на заклание. В каждом из хурджанов несколько тяжелых камней, и из кратера ему уже не выбраться. Трава в воронке есть, неделю-две он будет жить, но однажды или сорвется в пропасть, или подохнет из-за испарений серы. Воронка ею буквально дымится. Еще когда Соня была в Москве, я ей писал, что сера день за днем ложится на землю, и что в том, во что она превращает кусты, камни, пучки травы, я, как и автор «Божественной комедии», узнаю людей, с которыми когда-то был связан, но которых давно нет на свете. В этих изваяниях прежнее напряжение, мука, будто душу человека уже отпустили, а его боль оставили, навек заковали в соль и серу.

Когда кормчий говорит о вещах, в которых не слишком уверен, например, о моих отношениях с Соней, он очень осторожен. Боясь обидеть, подолгу катает во рту каждое слово, будто глину, смачивает его и умягчает. Только затем выталкивает наружу.

Я знаю от Сони, что в свое время ты многое сделала, чтобы нас развести. Объясняла ее родителям, что Соня и я друг друга потопим, что Вяземский для Сони — отличная партия. Я ничего не ставлю тебе в вину. Понимаю, под каким прессом ты жила эти годы, но пойми: ситуация изменилась. Того, чего ты всегда боялась, не будет. Я тебе уже писал, что после аборта Соня не способна иметь детей, нового Гоголя ей не зачать. Но дело не только в Гоголе. Последнее лето козлов отпущения приходится отводить чуть не на дно кальдеры, и вот в жару, одурев от серы, которой в легких больше, чем кислорода, я бы точно не выбрался из этой чертовой ямы, если бы не Соня. Если бы не знал, что она ждет меня.

Перечитал письма Артемия об Александре II. Из них следует, что Господь в силах обернуть во благо любое зло, даже и самого сатану. Конечно, все Романовы — лики антихриста, но ведь и вправду по чуду Господню один обратился, из фараонов сделался Моисеем, вывел народ Божий из Египта.

Дело не в Александре II, у него просто не было выхода. И прежде, и при нем, и сейчас буквальное понимание что Исхода, что Святой Земли, бесконечное наращивание, расширение ее пределов однажды неизбежно возвращало нас в Египет. В этом смысле география Земли Обетованной есть парадокс, а утверждение Денисова, что Русь — второе небо, — попытка этот парадокс решить, оторвать нас от греха, поднять и приблизить к Богу.

Как в душе монаха идет смертная борьба добра с грехом, и Единственный, на чью помощь он уповает, к кому взывает, — Господь, так и в нас сильна тяга отгородиться, оставив искушения вовне, жить только внутренней работой. Если мы и Израиль (Земля Обетованная), и Египет, Исход и возвращение в рабство, если в нас каждый шаг этого пути (что туда, что обратно) — какое нам дело до других стран и земель?

Не стоило ангелам входить к дочерям человеческим, увидев, как они прекрасны. Но и мы зря повелись, Град Божий случили с Третьим Римом.

Евреи однажды встали и ушли от зла. Позже зло настигло их снова. Но пока Господь в облаке дыма вел народ по Синаю, оно держалось в отдалении. У нас не то. И Египет, и Земля Обетованная — всё внутри нас. Внутри Синайская пустыня и перекочевки, странствия по ней. Внутри сомнения и метания, искушения и споры, оттого так трудно понять, куда идем. Правда, иногда часть наших соблазнов напряжением борьбы выбрасывается вовне. Но скоро и они делаются передовым отрядом, авангардом Святой Руси. А земля, которая их примет, в которой они укоренятся, — законной частью Земли Обетованной. Прав Ференц: сколько живем — мы верим, что одни противостоим злу мира, потому что для Господа, кроме нас, никого другого нет, быть не может, мы и есть всё.

Со времен Величковского мы убеждены, что душа человека велика, в ней легко уместятся и Египет, и Земля Обетованная, и Красное море, то есть всё, потребное для Исхода. И еще верим, что страдания мира — лишь отблески, отражения страстей, соблазнов, что мучают какого-нибудь старца, когда, из последних сил борясь с грехом, он взывает к Господу.

Все эти поиски внутри себя правды, Святой Земли, напряженные перекочевки, Исходы из Египта и неизбежное, как бы далеко ни зашли, возвращение обратно — жизнь, к которой мы приноровились.

В нас тоска по ушедшим временам. После брака Ивана III с Софьей Палеолог, «как пришли сюда греки, так земля наша и замутилась». Артемий прав. Нет сомнений, что и при Никоне, если бы не те же греки, не довели бы дело до раскола, и без малороссов, что в XVIII столетии занимали чуть ли не все епископские кафедры в России, зарастили бы рану, договорились со староверами. Вовне агрессия, а внутри иноплеменные соблазны, оттого робость, неуверенность. Сотни лет не умели воевать в чистом поле без татар, потом воевать и управлять без немцев. Конечно, когда зло в тебе самом, от него не отделишься и не спрячешься, не укроешься и не убежишь. Но, может, в том и суть избранного народа — принять в себя грехи мира и здесь, с Божьей помощью, их отмолить, упокоить.

Разобраться со всем этим выходит у немногих.

Впрочем, дорога — молитва да покаяние — ясна и так.

В «Выбранных местах…» Гоголь писал одному из корреспондентов, что крестьянам следует объяснить, что у каждого своя работа, свое предназначение: кто-то помещик, кто-то пашет землю и платит подати, а кто-то за всех молится Богу. Ныне на эту проблему смотрят по-другому. Вернадский, Гастев убеждены, что надо не объяснять, а с рождения так воспитывать человека, так его специализировать, чтобы иное никому и в голову не пришло.

Раньше Величковский и избранный народ, теперь Вернадский со своей ноосферой. В любом случае, от себя не убежишь. Раз что Израиль, что Египет — одно, то Исход не есть путь к Богу, и жертва, которую Он от нас ждет, другая.

Если Вернадский прав, а он прав, какое добро и зло, смерть и воскресение, коли всё то, что под землей, то, что на земле, и то, что над землей, — единый и бессмертный организм!

С твоей подачи перечитал Вернадского и думаю, что его ноосфера — это Рай, всамделишный Рай до грехопадения. Тем, кто в нем живет, что добро, что зло еще неведомо.

Думаю, ты возводишь на Вернадского напраслину. Мне кажется, он лишь понимал жизнь как аккорд, как нечто, что призвано упорядочить звуки, привести их в правильное органическое единство.

Возможно, тебе будет интересно, что там же, в Полесье, где подвизался твой Чичиков, был в свое время весьма известный синодальный монастырь. В числе его братии был и дед знакомого мне Лошадникова — тоже великий плакальщик.

Колодезев пишет, что, сторонясь споров о Египте и Земле Обетованной, Лошадников говорил, что как Рим — всемирная блудница — сумел сделаться Святым городом, так и нам следует не бежать сломя голову бог знает куда, а шаг за шагом устроить свою землю, привести ее в должный вид.

Дед Лошадникова в начале тридцатых годов XIX века стал насельником небольшого общежительного монастыря в Полесье. Братия его слыла последовательницей известного подвижника Паисия Величковского, то есть монахи считали, что спасение любого из них, как бы ни был он предан Богу, в одиночку невозможно. По отдельности они нечто вроде руки, ноги или сердца, лишь совместное молитвенное предстояние сводит их в единое тело. Голова его — Христос, они, смиренные схимники, — тулово, а все целокупно подобно первочеловеку Адаму. До грехопадения идти и идти, и пока Адам такой, каким он и был сотворен Господом. Денно и нощно молясь, монахи безо всякой жалости изгоняли за пределы обители любые страсти и искушения и вскоре сподобились того, что территория монастыря стала явственно напоминать Рай Господень. Макушка холма, обнесенная невысокими кирпичными стенами, внутри которых не было ни греха, ни зла, ни страданий. Один из монахов был великим плакальщиком, другой молитвенником, третий провидел будущее, все его горести и беды, и когда они сообща о чем-нибудь просили Господа, Он редко им отказывал. Обычно же соглашался, всё делая по их слову.

Схимники были едины, что земной мир — царство антихриста, в то же время они своей святой жизнью свидетельствовали, что и посреди всеобщего горя, ненависти может существовать кусок Святой земли, этакий остров или крепость, на которую нечистая сила даже не дерзает посягать. Тихой сапой обходит стороной. Однако дальше, как и во времена патриарха Иоакима после удачного начала польской войны, между монахами начались споры: должны ли вообще быть пределы у Святой Земли, а если должны, то где именно будет проходить граница? Готовность доброй половины братии, невзирая ни на что, помогать измученным страданиями людям, понуждала настаивать, что дело только в вере. Если ее достанет, однажды вся земля от края до края, причем при нашей с вами жизни, обратится в Обетованную. Среди этих насельников следует искать корень «Философии общего дела» Николая Федорова.

Другие схимники возражали, с печалью, робостью напоминали о первородном грехе, который, покуда человек жив, как был, так с ним и останется. Хуже того: дьявол коварен, стоит приоткрыть монастырские врата, чтобы дать святости волю, в обитель через ту же дыру немедля втечет мирской грех. Тогда, как первая Святая Земля — на Израильское и Иудейское царства, братия расколется и погубит скит. Спасение при жизни, убеждали они несогласных, — удел избранных, даже и среди праведных большинство воочию узрит Райские кущи, лишь перейдя в другой мир, отдав Богу душу.

Как и твой дядя Петр, думаю, Коля, что Паисий Величковский вкупе с этим затерянным среди полесских болот монастырем был одним из истоков учения Вернадского о ноосфере. Повторюсь, одним из… Полторы тысячи лет христианство не умело справиться с влиянием зороастризма. Манихейство во всех своих изводах: катары, альбигойцы, вальденсы — убежденное в равновеликости добра и зла, в равносилии Ормузда и Аримана, Христа и антихриста — целыми империями смущало и искушало колеблющихся. И это притом что еще грек Плотин уверенно утверждал, что наш мир устроен так, что плохое в нем — обыкновенная фикция. То есть темнота — всего лишь недостаток света, а зло — лишь отсутствие добра. В этой мысли грека и язычника четкий план борьбы с грехом, возможность решительной победы над ним; немудрено, что утописты, итальянские, французские, английские, подхватывали ее с таким воодушевлением. Не мог пройти мимо нее и Вернадский. Его ноосфера — Земной шар — атмосфера вокруг него, вода океанов и почва материков на несколько сотен метров вглубь вместе со всем живым, что здесь обитает, среди этого рождается, этим кормится, а когда придет срок, в этом растворится, вновь станет просто землей, теплом, воздухом — есть идеальный мыслящий организм. Причем, что особо следует подчеркнуть, единый во всех своих частях и сочленениях. Эта целокупность, то, что каждый, неважно, кто он — камень, цветок или человеческая душа, — лишь часть некоего природного существа, не оставляло для греха и малейшей щелочки.

По словам Колодезева, старый Лошадников вслед за Паисием Величковским часто повторял, что монастырская братия во всей своей целокупности есть как бы первочеловек, Адам. Поодиночке никому не спастись, а так каждый каждого поддерживает и укрепляет, каждый за каждого, а не за одного себя молится.

Величковский считал, что истинное древо жизни — святое послушание. Если это так, Адам с Евой, вслед за ними и мы, растим что-то другое.

Вчера перечитал письмо, где ты пишешь, что Паисий Величковский считал, что монастырская братия в своей целокупности должна походить на человека, все части тела которого друг дружку поддерживают и друг в друге участвуют. И решил, что общество, пусть не сейчас, а, скажем, когда построим коммунизм, тоже сделается таким организмом. Созданные по образу и подобию Божьему, мы были зеркалом, в котором отражался Господь. Грехопадение разбило его вдребезги. Снова все это собрать, склеить — тяжкий труд.

Думаю, не только братия этого лошадниковского монастыря, прихожане во время обычной литургии тоже часть единого, скажем, церковного, тела. Нет ни большого, ни малого, всяк одновременно, и тот, и другой, и все между собой равны. Тут что-то близкое к «нераздельно и неслиянно» — каждый каждому необходим и каждый каждого дополняет, но тут же один на другого ничем не походит, все перед Господом особо — так, наверное, и было задумано.

О том же ските Лошадников рассказывал, что слава об обители как о месте воистину святом очень быстро разнеслась по всем coпpeдельным губерниям, и в монастырь повалили бесчисленные паломники, просто любопытные. Каждый хотел хотя бы одним глазком увидеть всамделишный Рай, одной стопой, но, так сказать, самолично и при жизни примять Землю Обетованную. Этой популярности монахи отнюдь не были рады, боялись, что грехи, по человеческой слабости не отстающие от тебя ни на шаг, помешают их молитве и Спасению.

Чтобы хоть как-то оградить себя от нашествия, братия устроила при монастыре нечто вроде карантина, вспомнив об укоренившемся по соседству католичестве, назовем его Чистилищем. Паломника селили в гостиницу, где он — кто как, смотря по грехам — неделю, иногда две, даже три жил по монастырскому уставу, исполнял все правила, отстаивал все службы, только не в монастырской церкви Девы Марии, а в построенном в ста метрах от скита храме Архангела Гавриила. Естественно, и между службами паломник тоже много молился. Наконец иерей, который им руководил, посчитав, что душа кающегося встала на путь исправления, соглашался отпустить ему грехи, допустить к причастию.

Добавим, что прежде в бане при гостинице ты должен был добела отмыть свое тело, переодеться в чистые, обязательно льняные одежды и так, будто заново рожденный первочеловек Адам, с тихостью и кротостью ждать награды. Она была велика. Сразу вслед за причастием монастырский привратник, отец Петр, всем известный как Петр-ключник, провозившись несколько минут с замком, открывал маленькую калитку в монастырской стене и впускал тебя вовнутрь обители. Здесь, в Раю, в храме Девы Марии паломнику, молясь вместе со схимниками, разрешалось отстоять обедню и вечерню, после чего, не дожидаясь захода солнца, он через ту же калитку в стене должен был покинуть обитель, снова вернуться в мир.

По словам Колодезева, Лошадников рассказывал, что в их обители подвизались два родных брата. Старший, будто колеблемый ветром тростник, был нестоек и казался бесам легкой добычей. Младший, наоборот, суров и не снисходителен. Нечистая сила обходила его стороной. Но он был хитер и, как на живца, ловил бесов на старшего брата. Однажды видит, что тот млеет — старшему так сладко представилось, как милуются блестящий кавалер и дородная красавица, что дыхание в зобу сперло — на самом деле это два беса, Паисий и Флак, пристроились друг к другу в содомском грехе. У младшего был суковатый посох из саксаула. Прочный, как сталь, и тяжелый, как камень. Ему его привез с Синая паломник. Вот он и стал охаживать бесов этой палкой, а они бегают по келье, будто тараканы, а расцепиться не могут — от страсти их, бедняг, одного в другом заклинило. Тот, что снизу, конечно, старается прикрыться напарником, но толку от этого мало. Когда же бесы друг от друга наконец освободились, то были так слабы, что и не пытались бежать, лишь молили о пощаде. Младший брат им тогда сказал, что, если еще хоть раз поймает за неблаговидным делом, заставит тисками друг другу ятра плющить, и отпустил не раньше, чем они именем своего верховного правителя Вельзевула поклялись, что больше никогда ни к одному истинно верующему православному христианину на пушечный выстрел не подойдут.

Сейчас понимаю, что, возможно, об одном из Лошадниковых я слышал от знакомого матери, тайного монаха. Летом тридцать первого года он прожил у нас на Тверской почти месяц, меня, десятилетнего ребенка, звал не иначе как «брат» и по вечерам часто рассказывал о своем и какого-то другого схимника опыте обращения с нечистой силой. Особенно напирал на примучивание чертей. Говорил, что Николая Васильевича тоже одолевали бесы, и он, не умея с ними справиться, решил, что, если одного за другим вывести их на свет Божий, они ослабнут. Однако ничего хорошего из этого не вышло. Хуже того, благодаря таланту нашего предка нечистый до чрезвычайности размножился, проник в души, вход в которые прежде был ему заказан. Теперь, объяснял монах, чтобы искупить грех, надо молиться и молиться. Всё это он обсуждал и с матерью, говорил, что опасается, что я окажусь еще худшим Гоголем, потому что человек, зачатый во зле, одно зло и может принести миру. Впрочем, прощаясь, сказал, что просить за меня Господа не отказывается.

Колодезев пишет, что, по словам Лошадникова, для бесов этот полесский монастырь сделался чем-то вроде инвалидного лагеря. Ты, конечно, и рад бы уйти, но ни сил, ни возможности нет. У кого-то сломана или, того хуже, оторвана нога, из-за чего он не ходит, а подпрыгивает, как воробей, у другого перебиты и висят плетью руки. Все кривые на один глаз, да и оставшийся косит и слезится. Бывало, из братии, кто посердобольней, пожалеет горемыку, даст ломоть хлеба, нальет кружку горячего чая или просто кипятка, так тот беззубым ртом хлеб еще как-то ухватит, а кружку поднять не может. Когда тебя голого сутки продержали на морозе, черт ты или человек, всё равно пальцы не гнутся. Но согреться бедолаге хочется, вот он и тянется ладошками, пристраивает их поближе к кружке.

Колодезев пишет, что младший Лошадников рассказывал, что дед не раз вспоминал, как они с гиканьем и улюлюканьем гнали из келий в монастырский двор и дальше, через кирпичную стену, больших и малых бесов. Каялся, что, увлекшись травлей, не помнили слов Паисия Величковского, который предупреждал, что бунты и восстания, всё наше зло, ненависть, смертоубийства есть лишь отражение отчаянной борьбы со страстями, которую монах ведет в тишине, уединении кельи. Многие из нас, печалился Лошадников, довольствовались малым — схимник изгонит нечисть из души и успокоится, скажет себе, что от его соблазнов и искушений никому хуже не будет. В этом море греха его грехов не выделить и не распознать — несколько лишних песчинок на морском берегу, несколько лишних капель в океане. А на самом деле, говорил старший Лошадников, зла вокруг монастыря день ото дня делалось больше, пока, в конце концов, не началось то, что все мы теперь видим.

Лошадников объяснял, что имя есть у каждого беса. Например, Нимврод, Навуходоносор, Синахериб. Обычно оно то же, что у несчастного, чьим ангелом-хранителем бес был до своего низвержения в бездну. Кого не спас, наоборот, поощрял в грехах, был его проводником во зло. В итоге утянул за собой в погибель.

Подобно колодезевскому Лошадникову, кормчий тоже считает, что все бесы имеют имена. Самый ненавистный и презираемый зовется Паисием. Прежде низвержения в ад он был ангелом-хранителем Газского епископа Паисия Лигарида и попустил тому изменить православию. Сначала перейти в магометанскую веру, а затем в католическую ересь. Позже на Москве Паисий Лигарид расколол русскую церковь.

Колодезев пишет, что однажды спросил старого Лошадникова, попадался ли ему бес, который звал себя царевичем Петром или, например, царевичем Димитрием. Он: да, Петра видел, а Димитриев — тех была целая стая. И вот они перед венецианским зеркалом всем выводком величались. По очереди примеривали на себя шапку Мономаха. Не могли удержаться, выхватывали друг у друга скипетр и державу царскую. «Я даже путаться стал, — жаловался Лошадников, — только одного Димитрия прогоню, как под той же личиной другой лезет. Так несколько лет и шалили. Но в конце концов, — закончил он гордо, — я их всех под свою руку привел, утишил. Теперь они шелковые».

Колодезев пишет, что Лошадников зовет казаков бесами и очень натурально показывает, как они, гогоча, объясняли друг другу, что, подобно богомазу, малюющему на своих досках образ Спасителя, они пресветлый лик царский выводят на своем товарище. Неважно, живого государя или уже почившего в бозе. Если царь, не дай Бог, преставился и род его пресекся, они ради тишины и благоденствия отечества без промедления его воскрешают. Иначе, продолжает за казаков Лошадников, нельзя — без царя люди злы, не знают удержу, негоже им быть одним. Взять хотя бы самих казаков: сколько невинных христианских душ они порешили, и вспомнить страшно. Что же до того, кто истинный царь, а кто нет, то это один Господь ведает. К примеру, Бориска Годунов был обыкновенный сын боярский, а немного лет минуло, глядишь — уже на коленях всем народом зовем его на царство. В общем, бес попутал или на сей раз всё правильно — знает только Господь. Я спрашиваю: а как Он это указывает? Лошадников: Да самым простым образом — процветанием, великим изобилием плодов, победами над супротивниками. Если есть и одно, и второе, и третье — сомнений нет. А коли самозванец, то проживет он недолго, удавят нечестивца или посадят на кол — на том и кончится.

Колодезев пишет, что в двадцатом году монастырский Лошадников (ему было уже за восемьдесят), выступая перед рабочими в клубе Тульского оружейного завода, сказал, что бесов следует вязать веревками, сплетенными из суровья молитв и добрых дел. И что один из насельников их монастыря в Полесье с неимоверной скоростью частя «Господи, помилуй, Господи, помилуй», расстреливал бесов, как из пулемета.

Колодезев пишет, что всё тот же монастырский Лошадников жаловался, что умение и усердие полесской братии к молитве пропало втуне. Ушел, оказался никому не нужным ее навык обрести в себе самой мир и тишину. А вот монашеские соблазны и искушения выжили, не пропало ничего. Их так берегли, так боялись потерять, что, будто грудное дитя, не спускали с рук. Когда же окаянство окрепло, выстроили из него всю свою жизнь от фундамента, даже от ямы под фундамент и дальше — до флюгера над башенкой.

Выходит, в том и есть смысл нашей жизни: сберечь, не расплескать и не пустить на ветер никакое зло?

Тот же Лошадников и по-иному объяснял революцию. Он говорил, что литургия, которую человек отстоял со схимником, была для него знаком, отметиной, что он небезнадежен. Что, если раскается, благодаря святым заступникам сможет искупить грехи, и тогда, едва отдаст Богу душу, уже не одной ногой, не на птичьих правах, а, так сказать, полновесно, на законных основаниях вступит под райскую сень. Войдет в Небесный Иерусалим, где до скончания времен будет пребывать среди праведников.

За названными благодатными печатями народ прямо валом валил к монахам. Немудрено, что посреди этого вавилонского столпотворения никто и не заметил, как случилось то, чего братия отчаянно боялась. Известно, что человеческая душа — сосуд, до краев наполненный злом, что бесы заселяют ее так же плотно, как пчелы улей, и вот, сколько монахи ни отмаливали паломников, сколько литургий ни отслужили, сколько ни исповедовали мирян и ни просили за них, кто-то что-то недоглядел, и граница, которая прежде была на замке, стала для нечистого будто решето.

Монахи еще боролись, еще пытались молитвой очистить некогда Святое место, а народ уже разобрался, что Рая здесь больше нет, и бурный людской поток, словно летом в межень, на глазах пересох. Лишь спустя год и братия наконец догадалась, что Рай с земли ушел, его теперь не вернешь. Утрата была столь велика, что каждый думал на другого, что именно он виноват в общем несчастье, — ясно, что скоро схимники перессорились и пошли кто куда, в разные стороны. Единое монастырское тело, новый Адам почил в бозе.

Но, хотя Рая на земле не стало, тоска о нем никуда не делась, наоборот, день ото дня росла и росла. Осталась память, что он был прямо здесь, чуть не за околицей, не один год стоял цел-целехонек буквально в двух шагах от нас. Остались рассказы сотен, а то и тысяч людей, которые натурально и, главное, при жизни в нем побывали; всё это передавалось от отца к сыну, обрастая, как обычно бывает, новыми и новыми подробностями, и так, пока вся страна ни о чем другом думать не могла, как только о том, что необходимо возвратить Рай на землю. Бог в этом деле никому и никаким препятствием не будет, наоборот, Он Сам готов голосовать за это предприятие обеими руками. Полвека назад Господь попустил благодати, потому что наша земля есть Земля Святая, но ведь здесь ничего не изменилось, мы как были Землей Обетованной, так ею и остались, посему Он с радостью попустит и во второй раз. Лишь бы мы раскаялись, оставив сомнения, пошли к Нему.

Получил увольнительную на берег. Кормчего оставил на странника, которого неведомо как занесло на корабль. Первого с прошлой осени. В Москве буду еще два месяца. У мамы тут светская жизнь. Кроме тети Вероники, чуть не каждый день заходит и дядя Валя. Оскара Станицына, Сониного деда, ты знал, так вот это его сын, он тоже художник, причем небесталанный. В конце тридцатых годов обстоятельства загнали дядю Валю в Хиву, там я его навещал. Дело было уже после отсидки в 54-м году. Теперь он вернулся. В Подколокольном отец оставил ему комнату.

Мама говорит о дяде Вале очень любовно. Всем рассказывает, что именно он, еще ребенком, рисовал декорации для детских гоголевских спектаклей. Повторяет, что он настоящий художник, чтобы хоть как-то понять мир, прежде ему надо его нарисовать. Так же было и в Сойменке. По словам мамы, то, что говорил режиссер, дядя Валя слушал довольно отрешенно, но когда через несколько дней приносил наброски, все признавали: это ровно то, что надо.

Вечером пришла тетя Вероника, и мы сели чаевничать. Мама сказала, что прежнего страха в Москве уже нет, Вероника согласилась с ней, стала рассказывать про Ходынское и Трубное братство.

Конечно, о братствах давно говорили. Не помню, от кого слышал, что есть два Иерусалима. Небесный — он выстроен из добра, милости, и подземный, адский, сложенный из наших грехов. Так вот, Ходынцы и Трубные — это стойки ворот, ведущие в антихристов город. Но большинство думает, что Ходынка с Трубной просто стоянки, короткие привалы на пути из Земли Обетованной в Египет.

Мама сильно располнела и из дому почти не выходит; если не считать отчима, видится, в сущности, только с дядей Валей и тетей Вероникой. Дяде Вале по-прежнему, чтобы разобраться с тем, что он услышал, надо всё нарисовать. И вот Вероника, сидя за чаем, рассказывает про ворота, которые выстроили Ходынское и Трубное братства, в эти ворота все мы однажды вошли, а как выйти, не знаем. А дня через три дядя Валя приносит пару новых рисунков. На обоих череда его любимых колонн из карагача, которые держат портик гарема Хивинского хана. Сверху донизу они украшены причудливым растительным орнаментом. Опоясывающие дерево лианы в руку толщиной, другие стебли с бутонами и чуть раскрывшимися цветками переплетаются с гроздьями уже зрелого винограда, молодые побеги вьются, вьются, закручиваясь в спираль.

Только если смотреть через лупу, ясно, что это не тщательно прорисованные виньетки. На четных колоннах вокруг лотков с сайками и колбасой, вокруг привезенных лошадьми больших дубовых бочек со свежим пивом, еще не смятые толпой, изгибаются, завихриваются очереди людей; на нечетных — народ по бульварам, переулкам и проходным дворам тоже пока мирно струится к Трубной площади. Это с разных сторон города стекаются плакальщики, чтобы проститься с Иосифом Сталиным. От площади они по Неглинной пойдут к Охотному Ряду, к украшенному другими колоннами Дому Союзов, где установлен гроб вождя.

Уже на Трубной, но особенно на Неглинной, точно по рассказу Вероники, дядя Валя рисует, как людей неимоверной силой вдавливает друг в друга, и теперь это, как и должно, единое народное тело течет к Дому Союзов. Однако горе продолжает пучить его и, ничего не умея с этим поделать, оно вспухает, вздымается буквально на глазах. Улица Неглинная, бывшая речка Неглинка, как будто должна знать что к чему, понимать, что вот-вот всё выйдет из берегов, превратится в неуправляемую, обезумевшую лавину, и тогда не избежать беды. Но она молчит и лишь для проформы углами и стенами своих домов, высокими железными заборами, тупиками, подворотнями и незапертыми подъездами срезает неровности, снимает с народа стружку, в каждом колечке которой, если кто и уцелел, то чудом.

К тому времени эти колонны я видел уже дважды. Первый раз, когда вскоре после выхода из лагеря поехал в Хиву навестить дядю Валю. С середины тридцатых годов он так там и жил. Второй раз — год назад. Дядя Валя был в отъезде, и я поселился в вышеупомянутом гареме Хивинского хана, давно приспособленном под турбазу — самую дешевую гостиницу в городе. Именно в этом гареме три бывших студента Алма-Атинского университета вербовали меня в руководители затерянной где-то на Тянь-Шане общины адвентистов — своих единоверцев. В сущности, обычной русской деревни, только заброшенной бог знает куда. Я тогда ясно понимал, что это развилка, шанс решительно изменить свою жизнь, о котором давно просил. И всё же после долгих разговоров о Священном Писании и вообще о жизни отказался. Сказал, что я не адвентист и не могу, будучи другой веры, сделаться для этих людей наставником.

Я отказался потому, что неделей раньше неожиданно получил открытку от Сони, в которой она писала, что думает перебраться в Казахстан и остаться там со мной жить. До приезда студентов мы с гостиничным сторожем каждый день выпивали под стенами старой Хивинской крепости, сидели с той стороны, где в это время была тень, и пили плохо очищенную, будто ее начерпали прямо из Аму-Дарьи, каракалпакскую водку. Саманный кирпич быстро отекает и теряет формы. Башни гляделись старыми оплывшими бабами, бойниц и зубцов было уже не разобрать. На нашем обычном месте, за выступом контрфорса, сторож показывал мне буро-красные каракумские розы — тончайшие лепестки такырной глины, высохнув, загибались вверх и складывались в цветок.

Сейчас, вспоминая предложение адвентистов, я всё отчетливее сознаю, что мне предлагалось стать для этого народа Моисеем и однажды, когда настанут плохие времена, вывести его из дома рабства. Представляю, как, пытаясь уйти от погони, мы то спускаемся, стекаем вниз будто вода, то снова, как растет всё живое, взбираемся вверх, чтобы выйти в безопасную, свободную от смерти землю. Похоже, что и путь человека, если, не сбиваясь с дороги, он идет к Богу, напоминает растительный орнамент, но другой, не похожий на те два, что вчера принес дядя Валентин.

Дядя Валентин по-разному пишет ворота, стойки которых образовали похоронные братства. То это кладбищенские ворота, и воз за возом, что в них въезжает (обычные доверху нагруженные телеги, на облучке кучер в тулупе и в рукавицах; мат и веселые перебранки, как бывает на постоялом дворе), везут прикрытые рогожкой тела убитых. А то разноцветными карандашами рисует изукрашенную, перевитую цветами и яркими лентами арку, в которую въезжает длинный-длинный свадебный поезд. Жених — Христос — это ясно, а кто невеста — Бог весть. Но все радостные, все ликуют и плачут, целуются и поздравляют друг друга, потому что впереди Небесный Иерусалим. Скоро, совсем скоро они его увидят, там, в Святом городе, и будет свадебное торжество. Человек мягкий, он, я думаю, убежден, что лучше, если те, кто не может иначе, будут и дальше верить, что это праздник, а те, у кого есть силы, помянут мертвецов, возы с которыми бесконечной вереницей въезжают и въезжают на кладбище. Над одной из телег даже натянут транспарант: «Их имена, Господи, ты и сам ведаешь».

Еще полугодом раньше дядя Андроник написал мне из Москвы: «Мое мнение насчет тесных врат для тебя не будет откровением — убежден, что и для себя и для других, это мы сами. Изначально проем был широк и створы распахнуты настежь, но мы, испугавшись неизвестно чего, так искусно всё перегородили, так плотно своими грехами заложили вход, что удача — если осталась хотя бы щель. Ты не хуже меня понимаешь, что протиснуться через нее сумеют немногие, большинство задохнется в давке».

И дальше, явно себе противореча: «В Москве немало нового. Стройка идет во всех концах города, оттого непролазная грязь. Трактора и грузовики перепахали глину, как для сева: идешь, а ноги вязнут. Раньше на ходу одни подметки стригли, теперь сразу штиблеты снимают. Будто в деревне, в колеях глубокая стоячая вода, кое-где видна даже ряска. По краю — там всё-таки суше — обходишь яму, котлован, а, напротив, из соседней, уже торчат белые панельные стены. Дома складывают настолько быстро, что через двадцать лет твердо обещан коммунизм.»

С тесных врат стройка и началась, всё как положено, разве что возвелись они сами собой, без градостроительного плана. Ты, возможно, и сам слышал про два погребальных братства, Ходынское и Трубное. Я про то и про другое узнал от соседа по квартире, он до недавних пор работал в обслуге Кремля и всё знает из первых рук. По его словам, у чекистов, которые поначалу думали стравить братства между собой, одно известно как «царское», или «за здравие», второе «за упокой», или же «трупное». Ходынцы вот уже четыре года поминают погибших во время коронации Николая II, Трубные — задавленных на Неглинной улице, по которой они шли в Колонный зал Дома Союзов, чтобы проститься со Сталиным. Сосед говорил, что между собой оба братства находятся в мирных, уважительных отношениях, никаких конфликтов между ними не упомнят. В сущности, родственники и других погибших признают за ними право первенства, считают, что они, будто рождение и смерть — одни начинают, другие, когда минул срок, кончают эпоху, в которую люди уходили из жизни слишком легко, словно на земле их ничего не держало. Но с этим признанием не всё просто, в нем много взрослой снисходительности, покровительства, даже иронии.

Слышал, что братства сильно обижены на родных тех, кто убит в эти пятьдесят семь лет, как верстовыми столбами обозначенных вступлением на престол Николая II и днем, когда в Колонном зале Дома Союзов прощались со Сталиным. Они в самом деле считают Ходынцев и Трубных случайными жертвами. Говорят, что раздавленные что там, что здесь никому не были нужны, потому в смерти этих несчастных и не было смысла. Другое дело те, кого оплакивают остальные. Тут каждый отдал Богу душу за какую-то свою или чужую правду. Их смерти искали, за ними гнались, когда же наконец настигали, убивали с радостью и торжеством.

Напрасно Ходынцы доказывают, что гибель сотен и сотен людей на коронации была предсказанием, пророчеством того, что скоро ждет всю империю, что именно они проложили путь, которым пошли и до сих пор идут остальные, а Трубные с неменьшим жаром — что Сталин, чтобы достойно завершить правление, должен был добрать тех, кого не успел, что раздавленные на Неглинной добровольно вызвались быть его свитой, и с ними он отошел в иной мир спокойным, умиротворенным — ни первых, ни вторых никто не желает слышать.

Продолжаю то, о чем начал в прошлом письме: на Ваганьково и в Бутовское урочище, куда свезли и где в общих могилах зарыты тела тех, кого по разным причинам не забрали родственники (у одних были так изуродованы лица, что их невозможно было опознать, у других в Москве просто никого не было), члены братств ездят неохотно. Большинство ограничивается Ходынкой и Трубной площадью. Ведут они себя скромно, но Трубные во всех отношениях тише и незаметнее. Восьмого марта с шести часов утра, а то и раньше, члены братства мелкими, теряющимися среди тысяч спешащих кто куда людей ручейками стекаются к Неглинной. Большинство доезжает до близлежащих станций метро «Маяковская», «Новослободская», «Ботанический сад», «Дзержинская», и дальше по Петровскому, Рождественскому и Цветному бульварам спускаются к Трубной площади. Отсюда, как и тогда, в день прощания со Сталиным, идут к Колонному залу Дома Союзов. Только на сей раз нетесно, с достоинством. У Дома Союзов, прямо у входа, с минуту молча стоят, поминая погибших, а потом, подобно речке Неглинке, в свою очередь, ныряют под землю, возвращаются в метро и от станции «Площадь Свердлова» едут по обычным делам.

Раньше о них только это и знали, но в прошлом году по Москве поползли слухи, что именно те, кого они поминают, в пятьдесят третьем году своими телами напрочь перегородили эту самую Неглинку, не знающую света Божьего, стиснутую, загнанную под землю несчастную реку. А ее ни в коем случае нельзя было трогать, потому что, давно уже неся туда наши грехи, Неглинка течет прямо в ад. Теперь же, когда ее запрудили, зло, что копилось больше сорока лет, вот-вот вырвется на волю и затопит всё окрест. Еще стали говорить, что композитор Прокофьев недаром умер в один день с Иосифом Сталиным. Он был взят вождем, чтобы написать кантату, распевая которую Сталин и все, кто на Трубной добровольно вызвался его сопровождать, должны были торжественно вступить в Рай. Но вождь его музыкой остался будто бы недоволен, отчего бедствия должны еще более усилиться.

В свою очередь, поминавшие тех, кто погиб при коронации Николая II, собираются на Ходынском поле не утром, а еще с вечера 17 мая, как и тогда, в девяносто шестом году. В Москве в это время и ночью уже тепло. Ходынка — место весьма занятное. Ты всю жизнь прожил в Хамовниках, подле Новодевичья, и, возможно, не знаешь, что прежде здесь были артиллерийские стрельбища, и от Сокола, дальше на север и запад, вдоль старых дорог до сих пор то и дело попадаются невысокие красного кирпича казармы. Мне они всегда напоминали возвращающиеся с учений маршевые батальоны. Теперь, это видно и по карте, Ходынские полигоны позакрывали, и официально вся территория отдана под обычный городской аэродром. Однако используется в этом качестве он от случая к случаю. Несколько лет на вой самолетных турбин жаловались жильцы окрестных домов, от них отбивались без труда, но затем обывателей поддержали люди в больших погонах, отвечающие за безопасность, а это уже сила. Слышал, что они устали бояться, что однажды какой-нибудь разочаровавшийся в жизни летчик решит спикировать на Кремль: от Ходынки до его башен ровно пять километров, «подлетное время», как его называют, меньше минуты, а за такой срок противовоздушная оборона и рта раскрыть не успеет. В общем, с лета прошлого года на Ходынском поле садятся лишь легкие одномоторные самолеты да вертолеты. Вдобавок лишь вечером, когда начальство из Кремля разъезжается по дачам. С моего балкона видна часть поляны. В закатном солнце вертушки летят медленно, без обычной авиационной лихости, и, прежде чем сесть на полосу, как стрекоза, зависают.

Для таких, как ты и я, Ходынка оживает лишь два раза в году — за неделю до Дня Победы и снова за неделю до Октябрьских праздников. В первые дни мая и ноября именно сюда из подмосковных гарнизонов, из Тучково, Красноармейска и Голицино, перебрасываются части Таманской дивизии и дивизии имени Дзержинского, по необходимости и другие войска. Несколько ночей подряд на Ленинградке перекрывают движение и, разворачиваясь напротив стадиона «Динамо», на Ходынское поле вперемешку с танками едет моторизованная пехота, двигаются, стараясь не задеть электрические провода, артиллерийские установки и установки залпового огня, ракеты ближнего и среднего радиуса действия.

В четырнадцать лет, как-то гуляя по аллее, я случайно оказался посреди всего этого ада. Земля дрожит и ходит ходуном, вокруг воет, скрежещет. Пожалуй, мне тогда наглядно и на всю жизнь объяснили, до чего же мал и жалок человек. В общем, за одну ночь Ходынка возвращается назад, снова делается полигоном. Солдаты, прибыв на место еще затемно, при свете фар где-нибудь с края поля правильным каре расставляют палатки и уже на рассвете начинают готовиться к параду. День за днем, с перерывом на короткий ночной отдых люди и техника, как на плацу, на длинных взлетно-посадочных полосах самозабвенно оттачивают шаг и равнение, чтобы пройти по Красной площади не хуже прошлогоднего.

В сущности, для местных не секрет, что статус городского аэродрома — прикрытие, а так Ходынка как принадлежала, так и сейчас принадлежит военным. Нужна она им отнюдь не из-за двух парадов. Под и вокруг этого огромного зимой занесенного снегом, а летом цветущего луга, где среди трав и прочих полевых растений гудят пчелы, над ними, кувыркаясь в воздухе, распевают жаворонки, а еще выше, нарезая круг за кругом, парят ястребы, находятся десятка полтора заводов, делающих корпуса, двигатели и прочую оснастку самолетов. Все наши главные авиационные КБ. С тридцатых годов через ангары, что стоят ближе к периметру, но, в общем, разбросаны без какого-либо порядка, они время от времени, но тоже ночью, выкатывают на взлетные полосы прототипы, опытные образцы и уже готовые машины, чтобы испытать узлы, которые невозможно проверить в цехах под землей. Когда же государственная комиссия признает самолет нужным стране и пригодным для серии, здесь же, на Ходынском поле, его впервые поднимают в воздух, и, если всё проходит штатно, перегоняют для окончательной доводки на номерные военные заводы в Куйбышев, Иркутск или Хабаровск.

Раньше КБ размещались только под аэродромом, но после войны, ища для своих цехов новые пространства, пустоты, они неустанно рыли и рыли, и теперь в округе нет такой улицы, жилого квартала, под которым бы не строили самолеты. Так заводы стараются не попадаться на глаза и особо никому не докучают, о них вспоминаешь, лишь когда на одном из подземных стендов гоняют на предельных оборотах мощные турбины и вместе со станиной, так же мелко и певуче начинают дрожать пол и стены в твоей квартире, да случайно оказавшись рядом с обычным подъездом обычного дома, из которого, когда завершается смена, один за другим, нескончаемой цепочкой идут и идут аккуратно одетые усталые люди.

Ради этих КБ аэродром в незапамятные времена окружили бетонными, в рост человека, плитами, но охраняется он сейчас плохо. Лишь в дни, когда на Ходынке стоят войска или должны испытывать новый самолет, здесь, и то нечасто, можно встретить солдата с автоматом и с овчаркой на поводке, а так поломанный, изъеденный дырами забор никому не помеха. Живущие по соседству — на Хорошевских и многочисленных Песчаных, изо дня в день, обычно ближе к вечеру, мирно играют тут с детьми или выгуливают своих собак совсем не бойцовых пород. Особенно хорошо на Ходынке летом. Вдоль взлетных полос военными инженерами сделан неплохой дренаж, и по обеим сторонам от бетона идут широкие, никак не меньше полукилометра, полосы настоящей ковыльной степи. В молодости, помню, будто пьяный, бредешь себе, спотыкаясь, путаясь ногами в этом густом, сбитом в колтуны разнотравье и не помнишь ни о каком городе.

Те, кто собирается тут с вечера 17 мая, от местных, в сущности, ничем не отличаются. Никто никуда не спешит, люди просто гуляют, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться полевым цветком или облаком над Курчатовским институтом, окрашенным оранжевым предзакатным солнцем. Естественно, что ни солдатам, ни милиции разгонять их и в голову не приходит. Многие Ходынцы приезжают сюда целыми семьями, с детьми, которым тут привольно, будто на даче, с бабушками и дедушками, другие прогуливаются в одиночестве, и опознать членов братства можно единственным способом — каждый держит в руках аккуратный вышитый крестиком холщовый мешочек, в котором, как и тогда, в девяносто шестом году, лежат царские подарки: сайка, кусок вареной колбасы, обычно докторской, пряник и эмалированная кружка. Да еще по тому, что при встрече они вежливо, даже церемонно раскланиваются, вместо же приветствия просят прощения у только что коронованного монарха, сокрушаясь, что своим недостойным поведением и своими смертями испортили ему великий праздник — день восшествия на престол. Слова взяты членами братства из покаянного адреса — он от имени всех бывших на Ходынском поле в тот злополучный день, мертвых и живых, был двадцатого августа 1896 года опубликован в главных российских газетах — и никогда не меняются.

Годы земного царствования монарха есть время «перебора людишек». Власть изо дня в день ищет народ, пригодный для вечной жизни. Вне конкурса невинно убиенные. Для тамошних военных походов, других великих свершений лучше них нет никого.

Между братствами и остальными поминающими своих погибших вечный спор, чья жертва с изъяном, а чья чистая. Почему одну Господь примет, другую отвергнет. Про убитых намеренно Ходынцы (Трубные с ними согласны) говорят, что это счеты между людьми, Бога в них нет. Впрочем, повторяют, что Господь чтит всех невинно убиенных.

Ходынцы и Трубные: первые ликовали, вторые шли, без меры горюя. И те и те равно кончили смертью. Получается, что твой кормчий прав. Спаслись лишь бежавшие.

Ходынка — авангард тех, кто решил, перейдя Красное море, вернуться в Египет. Трубные — последний отряд. В первых много радости, во вторых — одна скорбь.

Ходынцы были задавлены во здравие, Трубные — за упокой эпохи, в которую мы все жили. Ходынка была прелюдией. Трубная — последней вязанкой дров, брошенной в печь, финальным, завершающим аккордом.

Мы вошли в Ходынские ворота и вышли через Трубные. Между — загон, где нас клеймили. Одних определили на убой, другим оставили жизнь.

Все мы сами для себя делаемся тесными вратами. Пройти их, сподобиться Царствия небесного удастся немногим.

Пятьдесят семь лет между Ходынкой и Трубной — тесные врата. Мы ломились в них, не жалея ни себя, ни других. Ломились так, будто нас и впрямь преследовал антихрист.

Я рассказал кормчему про братства, он подтвердил, что Красное море — отросток Потопа. Ходынка, Трубная — его берега и тут же две стоянки на пути в Землю Обетованную.

В селах вокруг Нижнего Новгорода, когда-то сплошь староверческих, многие дома сверху донизу украшены резьбой. Среди не встречающегося больше нигде — фигуры запутавшихся в адских сетях и утонувших русалов. Кормчий говорит, что их режут в память о тех несчастных, кто, переходя Красное море, — всё равно, куда они шли: из Египта в Синай или обратно из Земли Обетованной в Египет — посреди моря, когда оба берега ушли за горизонт и вокруг не было ничего, кроме воды, потеряли голову и так, мечась туда-сюда, в конце концов захлебнулись, пошли на дно.

Я прочитал кормчему твое письмо про Ходынцев и Трубных, и он сказал, что между русалами и членами этих братств немало общего. Заказчики резьбы (как правило, они потомки утопленников) и по сию пору убеждены, что, в отличие от пошедших за Моисеем и тех, кто твердо верил, что именно в Египте человек сам, своими руками сможет построить Рай на земле, смерть их родных не имела смысла, и очень от этого страдают. И вот резчики, желая им угодить, изображают русалов спасителями всех тех, кто, как и они, однажды оказался посреди моря греха и теперь безо всякой надежды пытается выплыть.

Думаю, погребальные богатства — нечто вроде заградительных бонов, между — сильное течение с водоворотами, опасное для любого пловца. Но в нас не было страха, и запреты никого не смущали. В воду мы лезли с детской доверчивостью, ликовали, смеялись, когда воронка, затянув почти ко дну, затем выбрасывала в круг, на арену имени Классовой борьбы. Теперь уже здесь, под куполом цирка, мы с азартом освобождали, как звери, выгрызали себе место. Крови было столько, что опамятоваться, разобраться, что к чему, никто и не пытался.

Увидишь Валентина, скажи, что, если снова будет рисовать врата, которые образовали Ходынское и Трубное братства, пусть перекроет их увитой цветами проволочной аркой с надписью: «Отворите мне врата справедливости, войду в них и возблагодарю Бога». Если бы нам не привиделись эти слова, всё сложилось бы по-другому.

Россия на рубеже веков набрела на ряд ответов: «Все мы один организм», «Можно воскресить всех убитых» — и не испугалась, не оробела, а ведь отыграть назад было еще не поздно.

Пойми, революция была неизбежна, потому что не соблазниться, не встать, не пойти проверить то, что она обещала, однажды сделалось невозможно.

Искушало не только приходившее извне, но и Господь. Все эти надежды снискать на земле Рая Небесного — литургии и гари, а дальше уже без конца и без края, от скопцов до коммунизма. Господь звал к Себе, звал, и мы, не имея сил устоять, на полпути, ничего не доделав, всё бросали и с восторгом, с упованием спешили в мир иной.

Не думаешь ли, племянник, что народ в России и вправду, сколько мог, поспешал в светлое будущее, но перед ослицей, на которой он ехал, как у Балака, всякий раз вставал ангел Божий, и она сворачивала не туда?

Осваивая заимку, поднимая целину, мы выкорчевывали, а потом жгли всё, что там росло раньше. Дальше по пеплу и гари сеяли жито, и всякий раз верили, что это поле — уж точно Земля Обетованная, до скончания века она будет течь молоком и медом. Но не проходило семи лет — поле переставало родить, и опять надо было подниматься, искать другой участок, расчищать его. Одно — два поколения спустя наши дети, ничего не зная и ни о чем не помня, возвращались на старое место и не находили там ничего, кроме обычного кустарника и успевшего укорениться леса. Со стороны, конечно, было видно, что мы, как колодезный мул, ходим, ходим по кругу и с этой орбиты уже не сойдем. Но сами мы по-прежнему верили — впереди Святая Земля, не сомневались: рано или поздно до нее дойдем.

Я не циничен, оттого думаю, что мы верили и были обмануты. Просто одни хотели обмануться и обманулись, другие были осторожны, даже опасливы и всё равно обманулись.

Революция несомненно есть высший разум. Тихо стоя в стороне, она смотрела, как дворянин (Гоголь) глумится над дворянством, дала возможность монархии (Александр II) воспользоваться этим, освободить крестьян, а когда как итог после развода обе власти потеряли интерес к жизни, впали в депрессию, вышла на авансцену, смела и ту, и другую.

Семнадцатый год и 1861-й связаны пуповиной. Народ Божий вышел из рабства, а когда последний фараон решил его вернуть, утопил египтян в Красном море.

От бесконечных споров, где мы сейчас — в Египте или в Земле Обетованной, что есть вообще Египет, что — Святая Земля, каковы они на вид, что там растет и что за люди живут, тут же: правильно ли всё бросить и не оглядываясь бежать от зла или, не уступая ни пяди и не считаясь с жертвами, надо сражаться и сражаться с грехом, народ запутался. Перестал понимать, кто он и куда идет, а когда пролилась первая кровь, и вовсе обезумел. В итоге ее набралось целое море, но «воды» ни перед кем не расступились.

По причине этой неразберихи артиллерия (Казни Египетские) до сих пор бьет и бьет по своим.

Мир, в котором мы тогда жили, был слишком сложен. Понятная попытка взглянуть на него проще с неизбежностью обернулась революцией.

Один говорил одно, другой другое, а что на самом деле, никто не знал. Назначение революции было помочь нам. И что бы кто ни говорил, со своей задачей она справилась.

Мы вконец запутались, не знаем, кем нам быть — Римом или Иерусалимом. Тот и тот соблазняют нас своими прелестями, и мы мечемся между ними как оглашенные. Но вот на кого-то сошло откровение, что оба города, в сущности, одно и то же, нет никакой Вавилонской блудницы и никуда не надо идти, дом, который нам дан, не только наш — он дом и Бога. Оттого, что всё так просто, мы впадаем в раж, от восторга, ликования не знаем, как себя любить и лелеять. А потом никчемный умник ткнет носом в географическую карту — и снова не хочется жить. Но и из этой ямы мы однажды выбираемся. Решаем, что разницы нет, где ты — в Египте или в Земле Обетованной; если обращен к Богу, всегда помнишь о Нем, ты на Святой Земле, а если тебя неостановимо притягивает зло, то иди не иди — навечно в аду.

Эти вопросы были главными и для наших пророков. Известно, что Ленин говорил, что прежде чем закладывать Небесный Иерусалим, класть в его фундамент первый камень, нужна мировая революция, иначе прав пророк Иеремия: соблазны иных народов погубят нашу веру. Но европейский пожар не удался, и тогда Сталин объяснил, что нравственное самосовершенствование, постройка Иерусалима возможны и в одной отдельно взятой Земле Обетованной. Чтобы сделать это, надо поставить заслон, преградить путь искушениям, для чего достаточно неподкупной стражи, колючей проволоки и следовой полосы.

Корень любой революции в слабости человека. В убеждении, что каким создан, он бессилен противостоять злу. Революция есть восстание слабого человека против Творца своей слабости. Суд над Ним. Истинный Страшный Суд и конец прежде сущего. Но и тут нам послабление. Твой Крум прав. Вера в человека сменит веру в Бога не сразу — за несколько лет.

Любая революция от слабости. Она бунт человека против Бога, к которому он не сумел прийти. Уже в Писании уныния не меньше надежды. Мы идем к Господу, это правда, но каждый шаг дается с трудом, иногда мы едва переставляем ноги. Но и в хорошие времена в человеке много потерянности, печальной робости. Мы не верим в себя, потому что мало верим в Господа. Мир, будто он создан сатаной, внушает нам трепет — чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. Страшась, мы хотим вернуться в Египет. Не идем в Землю Обетованную, огибаем, обходим ее стороной, объясняя, что там живут великаны, с которыми не совладать. Хуже того, эта земля плохая, она губит своих жителей.

Конечно, в школе на уроке мы звонко повторим, что Бог есть и мы Его любим, но между Ним и нами столько соблазнов, всё это сильнее нас. Когда Иеремия требует от иудеев отослать иноплеменных жен, мы понимаем, что иначе нельзя: только скит или нож скопца могут оградить от зла. В том мире, в котором мы живем, Потоп еще не кончился. Жизнь слишком непрочна, по-прежнему на волоске; оттого мысль, что, когда сойдет вода, всё должно быть отстроено по-другому, не может не привлекать.

Революция — дело рук оставленных Богом, забытых Им.

Сначала Бог, будто вождь, шел во главе Израиля в столбе огня и дыма. Позже, когда вера окрепла, Он определил себе место в Святая Святых, перекочевал в самое нутро народа. Революция — попытка исторгнуть из себя Бога, который вывел нас из Египта.

Сначала мы думали, что Бог оставил Свой народ, а потом решили, что Его просто нет.

Большевики сказали, что Бога нет, столб дыма и огонь — обыкновенный фокус, обман для простаков. Идти сделалось не за кем, и народ повернул, без ропота пошел обратно в Египет.

Кто был Ленин и почему люди за ним пошли? Ответ прост, как правда. До Христа мы были обречены веки вечные гореть в аду. Лишь воплотившись в человека, гонимый, преследуемый, узнав нашу долю, Господь смягчился и на кресте искупил, взял на Себя первородный грех. Но и после Иисуса спасались немногие. Остальные, как были зачаты во грехе, так в нем и умирали. Надеялись, ждали, что Спаситель вспомнит о них, снова сойдет на землю, но Он не шел.

И вот, когда мы отчаялись, явился Ленин. Сказал, что дело не в первородном грехе и не в других грехах человека: само устройство жизни с начала до конца, от первого дня до дня нынешнего таково, что спастись шанса нет. И до Ленина говорили, что мир плох, что по недомыслию, но не исключено — и намеренно, жизнь слишком коротка, за такой срок разобраться, где добро, а где зло, выбрать добро и прийти к Господу невозможно. Ленин это подтвердил. Он сказал, что вокруг везде грех и греху учит. Щедро раздавая индульгенции, оправдал не только современников, но и каждого от Адама, все поколения человеческого племени. Вместе с партией большевиков признал, что не виновен никто, что, если насиловал, грабил и убивал, за этим, языком юристов, непреодолимые обстоятельства. То, в чем ты — маленькая песчинка, не волен, следовательно, не можешь нести ответственности. Доказав, что в ответе один Господь, Ильич призвал разрушить мир страданий, не оставить от него камня на камне, а дальше на пустом месте начать строить новый, прекрасный Небесный Иерусалим. Человек по природе непорочен, и стены Святого града сделаются его защитой и спасением, его воскресением из мертвых. Ясно, что именно Ильич был Христом, был тем, кого мы так долго, так безнадежно ждали.

Если до Христа никто из живущих, будь он хоть праведник из праведников, не мог спастись, был ли тогда Господь в нашем мире? Если первородный грех перевешивал любое человеческое добро, нужны ли были мы Господу, ждал ли Он нас, как ждет отец, пусть и блудных, но своих собственных детей? Получается, что со дня, когда Адам был изгнан из Рая, и до Голгофы грех был чем-то вроде потопа, противиться ему не стоило и пытаться. Этакое время без надежды, время изгнания и суда, когда, молись не молись, всё равно никто не услышит, не отзовется. На небе Рай, на земле же ничего, кроме греха, между ними пропасть, через которую не перебраться. Но ведь в этом всевластии зла, в невозможности ему противостоять, в Боге, Которому ты больше не нужен, — оправдание человека. Испытание, что тебе дано больше, нежели можно вынести, и помощи ждать неоткуда. Но тогда Вавилонская башня — не мост ли к Богу, не лестница ли для всех тех, кто помнил о Нем, но был Им забыт.

Спорили с твоей матерью о том, кто сделал больше для спасения человека — Христос или Ленин. Сошлись, что Первый снял с человека первородный грех, начальный шаг в деле искупления Адамова семени. А большевистская революция окончательно оправдала людской род, научно установила, что корень человеческого греха в несовершенстве мира. В таком его устройстве, что человек, сколько ни бейся, спастись не может.

Прежде Ленина вина лежала на человеке, Ильич переложил ее на мир и, следовательно, на Бога. Тот сотворил его плохим, сложным или намеренно, или по недомыслию.

В человеческой истории нет объема, она вся на плоскости: как змей, припадает к земле. Государства, будто пятна воды на промокашке, то расползаются, то, высыхая, скукоживаются. Другое дело — наши отношения с Богом. И в хорошем, и в плохом они строго вертикальны. Изгнание из Рая и Вавилонская башня — наша первая попытка, не раскаявшись, как есть — во зле и грехе, вернуться в Эдем. Низвергнутые в ад падшие ангелы и поднявшийся из геенны антихрист, которым мы соблазнимся, за которым чуть не поголовно пойдем. Его схватка за наши души с сошедшим с небес Спасителем. Когда Ленин требовал превратить войну империалистическую (между пятнами государств) в войну нутряную, гражданскую, то есть повернуть фронт, всей мощью обрушиться на грех, он именно это и имел в виду. И народ понял коммунистов правильно. Те, кто говорит, что Ленин — немецкий шпион, изменник, что он предал, погубил святую Русь, лгут. К 17-му году никакой святости не было и в помине. Ты сам знаешь, сначала (в XI веке) от тела Христова откололись католики, в 1439 году на Флорентийском соборе зашатались и предали православие греки. Западная Русь изменила в Бресте в 1596 году. А на соборе 1666–1667 годов в Москве пал последний оплот истинной веры, отдался антихристу новый Избранный народ Божий. Того, кто восстал на сатану, следует не проклинать, а восславить.

Раньше страна, в общем, была плоской, и мы Бог весть куда шли и шли себе по пустыне. Возмечтав о Рае Небесном, новая власть всё поставила на попа.

Не раз, не два, поднимаясь и «сверживаясь» с самой высоты, мы пересчитали все небеса до вожделенного седьмого.

Кормчий говорит, что революционеры ошибаются. Захватывать, покорять мир не для чего. Перестроить его невозможно. Царство антихриста, он давно безнадежен.

Мировая война оторвала всех от земли, дальше мы сделались легки на подъем. Готовы были идти куда и за кем угодно.

Демонстрация рабочих. На ветру красные знамена бьются, как волны Красного моря. Пролетариат — новый народ Божий — должен пройти по его дну аки посуху. Другие классы захлебнутся в безжалостных водах. Море — сепаратор добра и зла. Кто и в каком числе перейдет, кто погибнет — мера нашей праведности и нашего греха. Что для евреев, что для египтян — мера избранности.

Революция есть испытание водой. Она Красное море. Кто его перейдет будто посуху — чистые, о прочих нечего жалеть.

Когда во время Февральской революции, как и в 1861 году, дело кончилось без крови, люди возликовали, решили, что Бог с ними и Он их не оставит. Все будет как и тогда, с Красным морем.

Два ключевых вопроса Февральской революции: расступятся ли воды Красного моря, когда народ будет возвращаться обратно в Египет (решили, что «да»); что ждет Израиль на том берегу — котлы с мясом или казни Египетские (решили, что мясо)?

Господь не простил разведчиков, отсоветовавших Израилю не медлить, сразу идти в Землю Обетованную. Те, кто делал нашу революцию, никогда этого не забывали.

Наше историческое нетерпение родом из Божьего гнева. Слова Господа, что тот, кто сейчас не вошел в Землю Обетованную, уже никогда в нее не войдет — так до самой смерти и будет блуждать по пустыне, переполошили нас.

Со времен Крымской войны мы объясняем себе, что нет необходимости сорок лет блуждать по пустыне. Вообще преступно ползти к спасению, будто гусеница. Тем более висеть куколкой, веря, что однажды всё образуется само собой. Возьмемся миром, разом отшелушим старую жизнь, и уже завтра прекрасной бабочкой вознесемся к престолу Господню!

Большевики знали из Писания, что решиться на Исход Израилю окажется легче, чем год спустя перейти границу Земли Обетованной. Помня, как Господь наказал семя Иакова, они страшились потерять ход, гнали и гнали народ через Иордан.

Возможно, вина разведчиков, отсоветовавших Израилю идти в Землю Обетованную, не столь уж и велика. Они имели в виду, что тамошний народ укоренен в грехе, в то время как сыны Иакова еще не устоялись в вере. Противиться соблазну народ не сумеет.

Молитва кормчего часто начинается со староверческого чина: «Святая наша, пречистая, нескверная и непорочная апостольская восточная, истина истинная, востока Востоков, опаленная и пожженная яростию и прощением по велениям царевым христианская соборная церковь…».

Капралов говорит, что после нашего отпадения при Никоне вся земля, весь человеческий род стали жертвой антихриста. Жизнь погрязла в грехе, и только уход от мира, бегство от него, от его соблазнов дает шанс на спасение. Иначе не сохранить чистоту в страшное время последней измены и торжества сил зла.

Ревнители благочестия верили, что Царь Небесный станет кормить нас из своих рук. Каясь и причащаясь, мы будем питаться одними просфорами да церковным вином — плотью и кровью Спасителя.

Капралов, как и ревнители благочестия, представляет Рай на земле как вечную, ни на минуту не прерывающуюся радостную, торжественную и невыразимо прекрасную Евхаристию, на которой души, прежде раз и навсегда порвавшие со злом, пребудут в вечном общении со Спасителем. Но ждет этого нескоро.

Вчера рассказал кормчему, что в Торопце, куда мама с приятельницей на месяц-полтора уезжают каждое лето, из двадцати двух храмов стоят последние три, и то только потому, что их приспособили под овощехранилища. От одного так и разит кислой капустой. В двух других — полусгнившая картошка, лук и свекла. Кормчий ответил, что в «Кирилловой книге», напечатанной еще при патриархе Иосифе, о нашем времени ясно говорится, что тогда «священные церкви яко овощехранилище будут и честное тело и кровь Христа во днех оных не имать явитися» — то есть священство и таинства сделаются недейственны и невозможны.

Насчет твоих вопросов ничего в лоб не спрашивал, в этом нет нужды. Как бегуны представляют земную жизнь, что нынешнюю, что ушедшую, известно. Во-первых, они убеждены, что вне их общины всё принадлежит антихристу, на полях и на каждом доме, что в деревне, что в городе, — везде его печать, везде только грех и погибель. Говорит кормчий и о двух дорогах: идущие по одной — это, понятно, путь странника — после Господня суда напрямую проследуют в Царствие Небесное, а остальные, что бы они на сей счет ни думали, уже сегодня споро, чуть не вприпрыжку бегут в кромешный ад.

Еще до твоего письма, то есть примерно месяц назад, спрашивал у кормчего, как он относится к церковной иерархии, признает ли ее, видит ли вообще в ней нужду? Он ответил, что праведные епископы есть, но пока, по причине настоящей нужды и по тесноте времени, они скрываются. Что касается сходства православного государства и вселенского храма, было ли оно или мы еще только к нему идем, кормчий говорит вполне определенно. Записано хоть и по памяти, но точно: «Наши святые чудотворцы, преподобные и знаменосцы умели соединить небо и землю, русский народ с самим Господом Богом, их вера и их молитва делали нас истинным Христовым стадом, безмятежно пасущимся на небесных пажитях. Жизнь человеческая на земле конечна, ангелы же вечно пребывают в неизменном состоянии, но святые умели устроить так, что мы вместе и на равных славили Бога и везде был мир и в человецех благоволение».

Твой троюродный брат Владимир принят в докторантуру, в связи с чем допущен в святая святых Киевской республиканской библиотеки — спецхран. Тема диссертации расплывчата, что-то вроде «Общественные настроения мелкопоместного украинского дворянства от Гостомысла до наших дней». Теперь всё, что так или иначе можно сюда пристегнуть, в полном его распоряжении. В частности, тысячи томов, за полвека изданных эмиграцией. Докторант от свалившегося богатства в раже, сидит в библиотеке дни напролет и уже сделал несколько тетрадей выписок. Естественно, для себя, но от государственных щедрот перепадает и нам, грешным. Каждое его письмо на три четверти цитаты, в общем, Владимир не жалея сил сеет разумное, доброе, вечное, за что ему, несомненно, воздастся.

Самое интересное из того, что присылается, в свою очередь, буду перебеливать и слать в ваши палестины. Пока же скажу, что многие согласны с твоим кормчим, что подлинное православное царство будет чем-то вроде вселенского храма с монастырским укладом жизни и вечно празднуемой литургией, когда заутреня, обедня, вечерня и всенощная сменяют друг друга без какого-либо зазора, не оставляя для греха и щелочки. Как и с тем, что после того, как преславное царство сделалось при Петре I санкт-петербургской империей, верховная власть в России потеряла право быть защитником веры, наместником Бога на земле, и теперь этот крест целокупно, соборно должен нести весь народ.

Вчера впервые за долгие годы отстоял всенощную. Что пламя свечей, что шеи молящихся, когда они выводили кондак, что их голоса — всё тянулось вверх.

В этой жизни к причащению хлебом и вином кормчий равнодушен. Для него само молитвенное предстояние, слова, которыми мы обращаемся ко Всевышнему, и есть угодная Ему жертва.

Молитвенное предстояние есть лестница Иакова, по ней мы взойдем к Небесному Иерусалиму.

Если нечто поставленное тобой прочно, ясно, понятно, оно делается основанием, фундаментом всего и вся. Жесткое и определенное, оно не приспосабливается к миру, не подгоняется к нему допущениями и толкованиями, а живет, как считает нужным. Договаривается только с собой и лишь в себе ищет правду. Найдя, делается бесстрашно и решительно. Так было со всеми ответвлениями старой веры, по-видимому, и с тем ее отростком, побегом, который стали называть странниками.

Суть гонений на староверов — как и всяких других — спугнуть их правду с мест прежней оседлости. Сделать ее беглой, изгойской.

Слышал, что, несмотря на споры и разногласия внутри раскола, едва речь заходила о противостоянии синодальной церкви, все его ветви мирились, снова шли вместе.

Называлось это «прятаться за священника». Получив мзду, священник показывал, что тот-то и тот-то регулярно ходит к исповеди и склонности к старой вере не выказывает, после чего доносов можно было не опасаться.

Старообрядцы Преображенского согласия ради веры отказались от семьи, от зачатия и рождения детей, и дальше существовали как подпольная партия. На место погибшего в схватке с антихристом становились новообращенные. Это было другое — не биологическое — оно греховно и осуждено — продолжение рода. В последние времена можно спастись только так — пойдя за учителем.

Жизнь учеников, идущих за учителем, — будто шатучий медведь. Ритм обычной жизни задан ростом детей; медленная и постепенная, она идет по раз и навсегда заведенному порядку. А тут тебя, как шального, кидает из стороны в сторону, от Рая к аду, потому что откуда человеку знать, что сейчас с ним говорит именно пророк Божий, что это не обманка и не наваждение. Оттого и сказано, что в последние времена слишком многие примут врага Христа за Спасителя, пойдут за ним, творя злое. Оттого и наш страх заплутаться в трех соснах, навеки погубить душу. Невозможность жить с этим страхом гнала староверов на гари. Революция, несомненно, время пророков и время духа. Чуть ли не все мы слышим тогда голос — он идет Свыше, но не только — горы и стены домов, лес и высокий берег реки преломляют, отражают его. Но дело не в том, откуда он приходит, главное, он кажется нам истинным.

Революция говорит: всё, что мы зовем земной жизнью, — еда, кров, тепло и постель — связано с нашей плотью и само есть плоть мира, повторяет, что она — враг мира и враг плоти, потому что та есть грех, и, стушевавшись, плоть отступает, уходит в тень. Мы не простим ее и когда начнем понимать, что голос, который нас звал, не был голосом Господа, что мы обманулись, и теперь навсегда оставлены. Чтобы не было так одиноко посреди холода и мрака, мы разводим костер, усевшись вокруг, греемся. Сколько человек себя помнит, плоть искушала его и заставляла страдать. Теперь без сожаления, будто ненужными вещами, мы поддерживаем ею огонь.

Размножение учениками всегда кража, похищение человека из его дома. Мать рождает и выкармливает ребенка, растит его, а потом приходит неведомо кто и, будто гаммельнский крысолов, уводит, сманивает ее дитя. И дальше, сколько ни кричи, ни зови обратно, он даже не оглянется.

Человек размножается двумя способами. Первое — соитие мужчины и женщины. Плотский, греховный, он редко приводит к чему-то хорошему. Другой путь — ученики. Здесь много духовности, чистоты, но как раз в этом и искушение.

Рождение детей в мире, который подпал под власть антихриста, и кормчий считает за зло, но, утешая оступившегося, говорит, что дети суть твои побеги. В детях, пока они малы, ты можешь оторваться, спрятаться от греха так надежно, что и в чистом поле с полуметра он не заметит тебя.

Кормчий говорит, что многие из староверческих учителей верили, что души тех, кто сжигает себя в гарях, обращаются в неопалимую купину. Плоть сгорает, душа же, очистившись, закалившись в огне, спасается, делается вечной.

В гарях какой-то дикий, страшный энтузиазм самоуничтожения. Есть сходство и с танцами смерти позднего Средневековья, когда во время эпидемии чумы люди томились, ожидая своего последнего часа.

Вчера я спросил кормчего о хлыстах, на своих кораблях во время радений бегающих по горнице с криком «Ох, Дух Святой, Дух Святой…», и он сказал, что для странников такой горницей стала вся земля.

Колодезев пишет, что про одного из Лошадниковых родные рассказывали, что в двадцать третьем году судьба занесла его в Китай. Уходил он с Дальнего Востока из Приамурья вместе со староверами. Дело было поздней осенью. Река еще до конца не встала, везде полыньи. У китайского берега быстрое течение и вовсе переломало лед, из-за чего утонуло много людей. Помочь никому возможности не было, чоновцы шли по пятам и стреляли при первой возможности. Половину положили они, половину утащила за собой вода.

В Китае те, кто выжил, довольно скоро встали на ноги. Скинувшись, завели несколько конных сенокосилок и договорились с монголами на время зимней бескормицы брать у них отары овец. Весной треть поголовья оставляли себе, две трети возвращали степнякам. В общем, в Китае было неплохо, но однажды Лошадников не утерпел, признался староверческому наставнику, что в зле, которое приняла его паства, виноват он, Лошадников. Ложь, что красные и большевики взялись ниоткуда, это собственные его, Лошадникова, грехи, собственные его бесы. Тридцать лет он, как мог, с ними боролся, надеялся с Божьей помощью одолеть, но не уследил, и они вырвались на волю. Наставник поначалу усомнился, он знал Лошадникова как хорошего, доброго человека и решил, что тот на себя наговаривает. Но Лошадников плакал, плакал и не отступал, повторял, что он один во всём виноват. И они ему, наконец, поверили, даже, чтобы отомстить за погибших, сговорились его, больного, немощного старика, убить. Но тут из Австралии неожиданно пришли визы. Всем, кроме Лошадникова. И тогда люди почувствовали облегчение и оттого, что не надо убивать, и оттого, что сколько они ни за что приняли горя, теперь же его черед.

Когда я рассказал кормчему о староверческой семье, чьи записи ты мне переслал, он заметил, что вся земля есть огромная воронка, засасывающая, затягивающая нас, грешных, на самое дно. Что же до моих староверов, то они что есть силы бегут по ее верхней, самой широкой кромке, веруя, что Бог не оставит, не даст свалиться в бездну.

Говорил с кормчим о староверах, бежавших в Китай во время Гражданской войны (на Дальнем Востоке немыслимо тяжелой) и проживших в Поднебесной почти тридцать лет. Мне о них написал дядя Петр. Потом, уже при Мао Цзе-дуне, они снова поднялись и пошли бог знает куда. Им помогают волонтеры то из одной страны, то из другой. На новом месте они оседают, обзаводятся хозяйством и вдруг, словно боясь прирасти, прикипеть к земле, всё распродают и уходят. Так до сего дня. И вот кормчий говорит, что на самом деле они, будто шкуру, растягивают спасительный полог, чтобы его хватило на всех. Сначала ткут ногами, потом, выдыхая обращенные к Господу слова молитвы, надувают этот полог, как купол. Дядя Святослав смеется, говорит, что похожий в 1918 году висел над цирковой ареной имени Классовой борьбы в городе Курске, а новый защитит от сил империализма и эксплуатации трудящихся всего мира.

Так же и староверы, обегая всю землю, но нигде не находя пристанища, нигде окончательно не оседая, как бы свидетельствуют, что на земле спасения нет, везде грех.

Стал пересказывать кормчему письмо дяди Ференца о жизни духоборов в Канаде, где он пишет, что на новом месте они не только не ели мяса, но и решили, что домашнюю скотину нельзя принуждать к работе. В воскресный день это понятно, но и в другие дни тоже. С людьми такая же картина. Нельзя насиловать свое тело, втискивая его в одежду, нельзя вообще заставлять человека быть одетым. В середине двадцатых годов духоборы в чем мать родила пришли на железнодорожную станцию встречать собратьев по вере, последнюю партию, отпущенную советским правительством. За оскорбление нравственности все были арестованы полицией. Правда, женщин, разобравшись, что к чему, через час отпустили, но мужчины просидели целую неделю. Дядя Ференц пишет, что сейчас духоборы бедствуют. Нет молока, и пахать землю тоже не на ком — коровы и лошади разбрелись кто куда. Впрочем, кормчего духоборы не заинтересовали.

На зоне в конце сороковых годов Капралов коротко сошелся с Тимофеем Степановым — амурским казаком-старовером, в середине двадцатых годов, как и Лошадников, тоже бежавшим в Китай, потом дальше в Австралию, но после победы над немцами неожиданно для родни решившим возвратиться в Россию. В Риге, едва сойдя на берег, он был принят оперуполномоченными НКВД и уже зэком без задержки этапирован в Озерлаг, где второй десятилетний срок мотал и Капралов.

Степанов рассказывал, как в Гражданскую войну те, кто жил вокруг, один за другим начинали понимать, что народ повернул и решительно, так что сделать уже ничего нельзя, идет к антихристу. Поименно называл каждого, кто помогал им спастись, выбраться из ада. Бежать всё равно куда, только бы не останавливаясь и не оглядываясь. Некоторые фамилии кормчего удивили. В частности, Степанов не раз с благодарностью поминал поэта Хлебникова — Председателя Земного шара, чьи отпечатанные на стеклографе паспорта признавались всеми, кто поддерживал беженцев.

Еще о Хлебникове. Дядя Валентин, учась в Москве, тесно общался и с ним, и с Бурлюками. Обо всех троих много мне рассказывал. Так вот, квартиру на Пречистенке и вторую, в Хамовниках, где долго жил Хлебников, кормчий знает — и в той, и в другой в двадцатые годы странники могли найти приют и убежище.

Среди паспортов, которые я нашел в ларе у кормчего, большинство изготовлено в конце XIX века, некоторые — того раньше, при Николае I, но есть и сравнительно недавней выделки. Ты будешь удивлен, но и впрямь под одним красуется факсимильная подпись Председателя Земного шара Велимира Хлебникова. Как и большинство его стихов, отпечатан он на стеклографе, скорее всего, году в двадцать пятом — двадцать шестом, тогда же, когда и «Зангези». Текст этого паспорта я перебелю и пошлю тебе в следующем письме.

В смысле собирательства прошлый год выдался для меня успешным. На деньги, что оставил отец, в маленькой букинистике на Бауманской были куплены три отпечатанные на стеклографе книжки Крученых, а в июле следующего, пятьдесят девятого года, когда вся Москва разъехалась по дачам, в другой букинистике, на Полянке, — еще два стихотворных сборника Крученых, а также отпечатанный им хлебниковский «Зангези». В качестве довеска к стихам прилагались три паспортных бланка с полной титулатурой и подписью «Председатель Земного шара Велимир Хлебников». Подпись — автограф, остальное — как и с Крученых, стеклограф. Я спросил, кто всё это сдал, и мне, созвонившись, продиктовали адрес на Большой Татарской. У немолодой худенькой женщины, что меня встретила, нашлась еще пара Хлебниковых, правда, уже не таких редких, и целая куча его же бланков паспортов. Сейчас, когда бегунство сходит на нет, кормчему хватило бы их надолго.

Капралов много чего видел, много о чем думал, и раньше, насколько я понимаю, во всех смыслах был человеком прямолинейным, резким. Но теперь это ушло. Мир, который идет, ему чужой, он чувствует, что каким-то хитрым образом Бога из него шаг за шагом выталкивают, но что делать — не знает. Так что прежней страсти взяться неоткуда. Ты не думай, он не отказывается отвечать ни на один вопрос, никогда не уходит в сторону, но многое из того, что меня интересует, ему непонятно.

Здесь, на корабле, я стараюсь обсуждать с ним чуть ли не всё, что слышал в Старице, вслед за Крумом провожу параллели между генетикой живого и эволюционной генетикой вещей, объясняю, что если Вернадский со своей ноосферой прав, а очень похоже, что так оно и есть, — греха в мире вообще нет. Рассказываю, что сейчас животные и растения не меньше зависят от нас, чем когда-то на Ковчеге они зависели от Ноя. Больше того, чуть ли не половина их пород и сортов создана — выведена и выращена отнюдь не Богом, и вот они денно и нощно объясняют человеку, что он есть истинный творец сущего, царь и бог мира, в котором они живут. Эта вера не взята с потолка, и отмахнуться от нее непросто.

Конечно, и старые разговоры тоже продолжаются. Последние месяцы, например, кормчий часто возвращается к тому, что странники и оседлые, по-видимому, два разных народа. Первые, так сказать, проходные, мимоходящие, и это кажется им угодным Всевышнему, у вторых — своя правда, они всеми силами пытаются врасти в почву, пустить корни в земле, на которой родились, но и те, и те возносят хвалу одному Богу. А чью жертву, когда придет срок, он предпочтет, никто, в сущности, не знает.

Всё же Капралов по-прежнему убежден, что земля — уток, на котором ногами странников записывается самое важное, что было в человеческой жизни: наши грехи и покаяния, наша дорога людей, некогда забывших Бога, уходящих от Него, и других, возвращающихся обратно к своему Отцу. Ему было неприятно, когда я сказал, что дядя Юрий считает эти перекочевки чем-то вроде палиндромов, но и тут он лишь заметил, что жизнь устроена так, что возвращаешься уже другим.

Недели две назад дядя Ференц прислал мне машинописную копию любопытных записок еще одной староверческой семьи, которая в двадцать первом году зимой по льду бежала через Амур с советского Дальнего Востока в Китай. Там, в Маньчжурии, занимаясь скотоводством и землепашеством, прожила почти тридцать лет и уже при Мао Цзе-дуне с разрешения властей эмигрировала в Америку. Сначала поселилась в Орегоне, затем перебралась на Аляску, где рубила лес и ловила рыбу, оттуда неожиданно уехала в Уругвай, а сейчас снова собирается вернуться в Орегон. Этакие номады, вечные странники веры, которые всё не могут сыскать места, где бы никто не мешал им воспитывать детей, не смущал бы своей совсем не староверческой жизнью.

Я день за днем пересказываю кормчему, что накануне прочитал, а он попутно объясняет мне связи и отношения бегунов со староверами, то, как дело обстоит сейчас и как было раньше. Иногда речь заходит и о синодальной церкви, здесь тоже много такого, что мне и в голову бы не пришло. Оказывается, во время Тамбовского восстания в 1920 году сотни странников обратились то ли в вестовых, то ли в адъютантов при священниках. Отряды крестьян почти ничего друг о друге не знали, и роль штаба вынужден был взять на себя клир. Странники же всё это вязали в одну сеть. Люди тогда арестовывались и расстреливались целыми деревнями и, чтобы вернее соблюсти конспирацию, задания от священников странники получали во время исповедей.

Староверы — природные нигилисты. Они не искали власти, считая ее за антихристову. За зло, предсказанное Писанием и, значит, неизбежное. Когда пришло время сатаны, единственный правильный путь — неучастие, упорное терпеливое ожидание Спасителя.

И тут же они выраженные консерваторы. Но потребный инструментарий революция взяла именно у них. Как у тебя в «Синопсисе» всё — и конспирацию, и систему подпольных убежищ — кораблей (в придачу плотную универсальную сеть связных — коробейников, офеней). Но главный их дар — убеждение, что власть нелегитимна, что и царство, и церковь безблагодатны.

Что революционеры, что староверы, что бегуны равно не принимали существовавший порядок, считали его за зло, с которым человек, верный Богу, мириться не может.

Кормчий знает про книгу Щапова «Земство и раскол» и, в общем, согласен, что бегун есть протест против прикрепления крестьян к земле, против крепостного состояния и неимоверных податей. То есть государство — грех, а это скрепы, ты ими пришит намертво: и служишь, и деньги даешь, и солдат, которых убивают. Оно принуждение ко злу и вечная погибель.

К началу века союз большевиков и староверов — реальность. В общий котел раскольники внесли свою древнюю правду, свою несравнимую с Романовыми здешнюю укорененность. Потом, когда большевики перебьют староверов, всё это они присвоят как выморочное наследство. Без раскольничьей правоты СССР существовать не сможет. Когда она иссякнет, придет конец и ему.

Артемий считает, что люди одного типа и склада, одного понимания мира как бы прошивают жизнь. Своей верой и своей сутью возвращают, во всей полноте воскрешают друг друга. Он находит их везде и видит в этом отказ от смерти, решительное ее отрицание, которому радуется, как дитя. Особенно соблазняет его пара «ессеи и староверы», к которым он приторочивает и революционеров. Первые считали, что Иерусалимский храм сделался безблагодатным, и жертвоприношения в нем недейственными, вторые то же самое говорили о синодальной церкви, а всех Романовых считали, как известно, неким коллективным антихристом. Упования и тех и других исполнились, то, что они так ненавидели, рухнуло.

1917-й год — естественное продолжение коренных, несущих представлений русской истории о мире как царстве антихриста, на равных с этим вполне светского, западнического, петровского взгляда на вещи. Со времен раскола многие мечтали, что однажды обе линии найдут общий язык. Это произошло, хотя и ненадолго. Большевикам союз дал вековые корни — следовательно, и легитимность, которой партии так недоставало. Староверы увидели столь долгожданный конец антихристовой власти.

Думаю, тебе не понравится, но революция никого не обманула, никого не оставила на бобах. Мир устроен так, что Господь нас слышит. Того, о чем молишь, однажды сподобишься. Другое дело, что потом сто раз пожалеешь, что просил именно этого. Первые большевики мечтали о власти, чтобы изменить мир, и они ее получили. Получили и сгинули. Староверы молили об апокалипсисе и тоже не ушли с пустыми руками. Про тех, кто наследовал и одним и другим, ничего не скажу — это склизкие камешки.

Для меня тоже революция связана с расколом. Подготовив ее и ее породив, в ней осуществившись, раскол выдохся. В революцию исполнились все его пророчества о царстве антихриста и Страшном Суде; лишь с приходом Спасителя опять что-то не сошлось.

Наш главный вопрос — как отделить чистых от нечистых. Пробовали оба варианта. При Александре II Освободителе расходились мирно и постепенно, в революцию решили ничего не затягивать. На кровь и насилие внимания не обращали, просто рубили швартовы.

Всё — от невозможности разделить добро и зло. Они срослись, но по-прежнему друг другу чужие, оттого мы мучаемся и болеем. Надо бы уйти, расплеваться и жить каждый своим домом. Жить, ничего друг о друге не зная и не помня, но надежды на это мало. Последней попыткой была Гражданская война, резать тогда пришлось по живому, и было много крови.

Оттого, что грех с праведностью как были вместе, так и остались, страшное ожесточение.

Революция легализовала, дала выйти из подполья той ненависти, что в нас была; сделавшись правой, эта сила разнесла старый мир в клочья.

Дело не в том, что мы сделали страну полем битвы Христа с антихристом, а в том, что каждый мнит себя Христовым воином, ищет смерти остальных.

Противостояние Христа и антихриста началось на Руси давно. Два с половиной века напряжение росло, росло и в восемнадцатом году вышло на поверхность, превратилось в Гражданскую войну. И сейчас я, Коля, жалею лишь о том, что между добром и злом не может быть мира.

Вопрос — могут ли на одной земле мирно сосуществовать грех и праведность, тем более если это земля Святая, звучит вообще кощунством. Цари решали его, как еретики. Ленин, вслед за ним Сталин встали на твердую почву веры. Земля Обетованная есть земля Божья, греху на ней места нет.

Если у Гоголя — сначала вниз, в ад, затем шаг за шагом поворачиваешь, спасая, очищая себя от скверны, возвращаешься к Богу, то у революционеров другой путь. Нечистое раз и навсегда должно быть удалено, изгнано из народа. Раскаянье грешника притворно, оттого, даже бывший, он не может быть терпим. Не питай иллюзий, не говори, что его не видишь, он есть, просто затаился, ушел в подполье. Хуже того: даже если он мертв, расстрелянный, давно лежит во рву, в его детях, внуках зло непременно очнется, сделается только опаснее. Оно так живуче, наследуется бог знает до какого колена, что должно наследоваться и наказание.

Это сделалось основой закона о евреях. Египтяне писали в Верховный совет Калинину, что раскаялись и уверовали, что Христу было всё равно, кто ты — эллин или иудей, главное, что ты встал и пошел за Ним. Изворотливые, как присяжные поверенные, они особенно напирали на слова Спасителя, что Господь и из камней может создать себе сыновей Авраамовых. Вопрос обсуждался в ЦК, который в конце концов постановил: грех лжив и коварен, египтяне — враги избранного народа, принять их к себе — значит погубить семя Иакова. В лоно святого народа могут быть допущены лишь единицы, подобные Елиезеру. В любом случае необходима всесторонняя проверка и поручительство минимум двух твердых евреев. Пояснения к словарю: «Враги народа» — те, кто должен быть уничтожен или изгнан из Святой земли. «Попутчики» — те, кто вместе с народом Божьим вышел из Египта, но в душе так и остался египтянином. Лишение избирательных прав — запрет на участие в богослужении.

Претензий к власти у меня нет. Ваяя новый — откуда ни посмотри — советский народ, она, как хороший скульптор, отсекает всё лишнее. Также считаю, что устройство Небесных сфер и населяющего их сообщества ангелов есть лишь отражение земного порядка чинов, нашего человеческого общежития. Оттого убежден: главная, а может, и единственная цель Ленина, всей нашей революции — окончательно, бесповоротно обрушить Небесную иерархию. Вслед за тем сместить с Его престола и Всевышнего.

Считаюсь с тем, что эти слова Христа: «и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму», — один из корней лысенкизма.

В мире живут две группы этнических евреев — обычные и воздвигнутые из камней. Друг к другу они относятся с недоверием.

Да, отличие в репродукции. Первые — плоть от плоти, вторые — ученик от учителя. Постепенно эта разница сойдет на нет.

Про обычных сынов Авраамовых я не говорю, но и тех, что воздвигнуты из камней, Господь потом перетирает в песок.

Возможно, тебе будет интересно услышать, что 23 декабря двадцать первого года, в моем присутствии, в доме бывшей купчихи Серафимы Андреевны Гуровой состоялась встреча, на которой обсуждалось, была ли отмена крепостного состояния, случившаяся при Александре II Освободителе, тем же, что и исход из египетского рабства евреев. Ее участники знали друг друга с юности, в большинстве даже были дружны, но этот вопрос их разделил. Что запомнил, постараюсь пересказать.

А.И.Староминов (постоянный участник собраний у Гуровой), человек вдумчивый и основательный, говорит медленно. В свое время окончил семинарию, потом Петровскую академию. Многие годы работал агрономом на опытной станции под Сергиевым Посадом. Не большевик, но из сочувствующих: «В общем и целом — да. Но есть и отличия. У нас сам фараон, уверовав в Единого Бога, сделался для народа новым Моисеем. Не только не препятствовал никому идти в Землю Обетованную — лично повел туда народ. По этой причине из земли рабства, кроме евреев, вышло немало и других племен, увлеченных общим движением, а главное, бездна природных египтян.

И вот в семнадцатом году, когда народ изготовился перейти Красное море, навсегда оставить прежнюю насквозь греховную египетскую жизнь и, никуда не сворачивая, идти в землю правды и справедливости, природные египтяне — дворяне, — стакнувшись в Белую армию, перегородили ему дорогу. Те, что раньше вслед за Александром Освободителем направо и налево клялись, что веруют в Единого Бога, давно уже Израиль истинный, снова показали настоящую сущность. К счастью, Красное море и на этот раз погребло восставших на Господа. До турецкого берега добрались немногие. Но дело не кончено. По сию пору в среде избранного народа немало таких, кто лишь делает вид, что свой, на самом деле он враг. В общем, отделение чистых от нечистых — самая важная, самая сложная задача революции. Прежде чем удастся разоблачить предателей, пройдут годы и годы».

Гуданов (о нем я ничего не знаю, видел его у Гуровой первый раз): «Русская история — вечные качели между Землей Обетованной и Египтом, который, чтобы больше запутать, то Египет Иосифа, то Египет Моисея. В эти рамки мы и зажаты: ходим туда-сюда, словно маятник. При начале пути — узкие врата — Красное море. Каждый раз мы верим, что пройдем их без крови, в крайнем случае погибнут одни враги, мы же даже не замочим ног. Замерзшая вода сверкающими ледяными стенами как вкопанная встанет от нас по обе стороны».

Дети и жены, миллионы которых погибли во время Гражданской войны от тифа и испанки, от голода, холода и холеры, были теми несчастными, что Иаков через двадцать лет после бегства (половина срока скитания народа по Синаю), идя в Землю Обетованную, поставил впереди своего стана, чтобы умилостивить Исава.

Кормчий говорит, что первая эмиграция еще в России приняла бегунскую веру, оттого Бог и спас, дал укрыться от зла.

Те, кто испокон века бежал и продолжает бежать из России, растягивают спасительный полог — теперь он укрывает от зла и другие земли.

В Риме кубанский казак — он провоевал полных семь лет (мировая бойня и вся Гражданская) — объяснял мне, что любую войну, тем более ту, в которой одни дети Христа убивают других, признает за зло. В то же время и он верил, что не зря оказался в Италии, — нансеновские паспорта дадут ему, его товарищам возможность споспешествовать Деве Марии, помочь ей растянуть спасительный полог над миром. Говорил, что только те, кто страдал, принял много бед, понимают: этот полог для всех, потому что все мы дети Божии.

Казак говорил об эмиграции как о добром зерне, которое пахарь горстями разбрасывает сейчас по всей земле. Надеясь спасти, засевает ее благодатью.

Всё сведется к тому, что полог для Девы Марии мы, конечно, соткем и всех им укроем. На равных — и жертв, и палачей.

По прошествии времени и белые согласились с бегунами, признали, что Святая земля сделалась вотчиной антихриста, сражаться с ним бесполезно. Чтобы спастись от зла, надо, как Лот с семейством, оставить свой дом и бежать, не оглядываясь.

В 1878 году Скобелев, с огромными потерями перевалив Шипкинский перевал, вышел на равнину и был готов штурмовать Стамбул. Но Александр II остановил армию. Утешая, он писал генералу, что Константинополь — обычная стоянка на пути в Землю Обетованную, в которую Россия идет и до которой обязательно дойдет. И объяснял, что аммонитяне (так он называл австрияков) пригрозили, что, если начнется осада, они ударят нам в тыл.

В двадцать первом году, при Врангеле, русские войска наконец вошли в Константинополь. Но не силой, как верили и надеялись пять веков и как не удалось при Александре II Освободителе, когда зимой, потеряв почти десять тысяч солдат, взяли все-таки штурмом Шипкинский перевал и спустились в долину. А слабостью, самоумалением, вошли гонимыми, преследуемыми беглецами, и здесь стенами Святого города были укрыты и защищены, милостью Божьей спасены от неминуемой гибели. И вот, Коля, никак не обойти вопрос: а возможен ли иной путь к Господу или это просто — самый прямой, короткий?

Согласен и с Юрием, и с твоим Капраловым. На путях промысла Божия бегуны ушли дальше империи. Тысячу лет избранный народ искал дорогу к колыбели своей веры — граду Константина. Сотни тысяч жизней были на это положены — всё без толку. Не дался он царской армии, не дастся и нынешней, советской. Лишь белые, обратившись в войско голодных и холодных, в армию измученных, изувеченных изгнанников, никому не нужных беглецов, по чуду Господню, дошли до его стен, и они рухнули, будто Иерихонские. Господь принял их, когда, всё отдав и всё потеряв, гонимые и несчастные, они пришли сюда не воевать, а искать защиты. Здесь, в Святом городе, как с евреями в Синае, Он возобновил Свой завет с ними, и дальше они вечными странниками отправились кочевать по белу свету. Неся слово Божие, шли от одного города, одной земли к другой.

Федоровское «Общее дело» не просто еще один комментарий к Священному Писанию. Оно пролог к отказу от Бога, от как такового Завета с Ним. В центре Пятикнижия Моисеева Исход из Египта, то есть из страны, во всех смыслах упорядоченной, будто чертеж, распланированной правильной сеткой каналов и дорог. Путь семени Иакова лежит сначала в Пустыню, затем, если народ выдержит инициацию, — в Землю Обетованную. Туда, где вода — чудо и падает с неба, как перепела. Где человек зависит от Бога и уже потому помнит о Нем.

У Федорова тоже исход. Он хочет увести народ из городов, этого сонмища вавилонских блудниц, купели греха, и, наоборот, вернуть его в рукотворный всемирный Египет. От края и до края превратить землю в единое царство, налаженное, работающее как швейцарские часы. Федоров — пророк мира, который устал от Бога, от Его своеволия и непостоянства, главное, от Его зряшных надежд на человека, который по самой своей природе не есть и никогда не станет безгрешным ангелом Нового мира, который готов взять на себя, отвечать и за нашу земную жизнь, и за нашу смерть. Мира, в котором никто не уйдет от Страшного Суда, но и каждый воскреснет, сподобится вечной жизни.

Ясно: то, что предлагал Федоров, — кратчайший путь в Египет. Мир слишком приятен для глаз, отвлекая человека, он мешает ему спастись. Надо всё честно и справедливо выровнять, затем оросить, возделать, засеять. Это и будет новым Исходом. Мы уйдем в разумный, упорядоченный мир, о котором столетия мечтали и египтяне, когда-то увлеченные проповедью Моисея, общим движением. Не предатели, не изменники и ренегаты — сама Святая Земля вернется в Египет.

Так или иначе, приспосабливаясь к земле, мы перенимаем ее характер и наклонности. Не Бог, а именно земля воспитывает нас, лепит по своему образу и подобию. Она — тот мир, в котором мы обитаем, и от того, примет ли она нас, признает ли, зависит вся жизнь человека. Египет — плоская, на всем протяжении ровная страна, потому только там, в Египте, и можно было построить справедливое общество, общество равных людей, истинную Землю Обетованную.

Федоров понимал совершенствование земли почти так же, как мы понимаем улучшение, исправление человеческой натуры.

Мы учим о Египте, как о спустившемся на землю Небесном Иерусалиме. Говорим о нем, как о Рае, спроектированном и с начала до конца построенном человеком. Воспеваем его каналы и возведенные посреди пустыни города, в утренней дымке как бы висящие над песками. Сравнивая с Палестиной, пишем о разумном рукотворном мире, независимом от стихий и прихоти Высшей Силы. О приведенной в порядок культурной регулярной земле и о подобном ей человеке, в результате упорного труда отставшем от варварства. И на всё это есть Благословение Господа, который велел человеку самому управляться на земле.

Те пять шестых избранного народа, что не были увлечены общим движением и решили остаться, говорили уходящим, что Адам — Божье создание, оттого построенное в Египте руками человека — каналы, храмы и города — всё есть чудо Господне. Чудо разума Божьего творения, его силы, его могущества. А туда-сюда бродить с овцами по Синаю — что же тут замечательного?

Те, кто ушел, помнили это. Повернув назад, они сказали себе, что Бога нет, но есть Рай и это Египет, где всё так и прет из земли.

Когда-то, во времена Исхода, они переправились через Красное море, чтобы принести жертву Господу, теперь, будто решив сдержать данное фараону слово, шли обратно. Они отказались от Бога, который не помог, не спас, наоборот, принес одни беды.

В человеке усталость от Бога, Который чересчур многого от него ждал. За эти несколько тысяч лет мы впитали Его разочарование в нас, и теперь каждый, будто неудачный ребенок, себя стыдится. Конечно, самообманы случаются, но в общем, все понимают, что больше Он ни в кого не верит, ни на что не надеется. И так это тянется и тянется, а чего ради, и Он, и мы за давностью забыли.

Усталость от Бога, который переменчив, может казнить из-за ерунды, в другой раз смягчится, простит.

Отказ от Бога и от чуда, от воды, от манны небесной, от перепелов, прочего вызвал невиданное ликование. Буквально взрыв его: всё сами и своими руками. Это и было свободой.

К чудесам у твоего дяди Святослава сложное отношение. В пятнадцатом году перед уходом на фронт он написал сестре Кате, что «кажется, наш народ закалился и окреп, стал наконец достоин своего Господа. Мы больше не пеленочники, и даже за помочи, как народ еврейский, поддерживать нас теперь не надо». А в тридцать четвертом году уже мне: «Федоров, Вернадский и революция внушили народу, что ему достанет силы встать, пойти и дойти до Небесного Иерусалима. Для этого не нужно никаких чудес: ни бьющей из-под скалы воды, ни манны, ни перепелов, и Завета тоже не нужно. Чудеса есть слабость, есть несамостоятельность, зависимость от Господа — советского человека они могли бы только унизить».

Слишком часто «люди исхода» делаются «людьми возвращения в рабство». Может, они просто легки на подъем, а куда идти — им всё равно.

А может, в них, наоборот, много оседлости. Увлеченные общим движением, они поднялись, пошли за Господом, однако затем одумались, стали поворачивать обратно.

У Юрия другое понимание времени. Он утверждает, что при переходе через Красное море те, кто уходит из Египта, всегда сталкиваются с теми, кто туда возвращается. Часто даже они ждут друг друга, чтобы вместе воспользоваться расступающимися водами. Из-за этого столько крови, столько сумятицы и неразберихи. Из-за этого столько запутавшихся, тех, кто пошел не с теми и не туда.

Мы вусмерть запутались, кто из нас египтянин, а кто народ Божий, оттого почем зря режем и режем друг друга.

Среди возвращающихся в Египет было много трусов и паникеров. Иногда, уже войдя в море, они начинали вопить: а что, если фараон, когда народ предстанет пред ним, спросит, почему семя Иакова предало родину — страну, в которой родилось, выросло, и пошло за каким-то проходимцем, провокатором Моисеем; того хуже, потребует ответ за казни египетские? Как они тогда оправдаются, чем вымолят себе прощение — и тут же начиналась общая истерия. Самое любопытное, что это безумие разом охватывало всех: и тех, кто шел из Египта, и кто, напротив, возвращался обратно, и они, будто малые дети, скуля и стеная, вместе бросались к какому-нибудь поводырю.

Чтобы успокоить народ, навести порядок, в частности, разобраться с главным: кто куда идет, приходилось в сотый раз останавливаться и объяснять потерявшим разум людям, что ничего бояться не надо, никто ни в чем обвинять их не станет. Фараон будет им только рад. Если же все-таки возникнут вопросы, они скажут, что, как и говорили Сыну Солнца, уходили в пустыню принести жертву своему Богу, а теперь, держа данное слово, возвращаются домой и готовы преданно, старательно исполнять любые повинности. Когда фараон это услышит, он растрогается и никому ничего не поставит в вину. Наоборот, как отец блудного сына, прижмет народ к груди, скажет, что лучше любого бога — не важно, где он обитает: в пустыне, на горах или в морской бездне — напоит и накормит семя Иакова, защитит его от невзгод.

Те, кто переправился через Красное море обратно в Египет, были встречены не праздничным фейерверком, а казнями (голод, вши, смертоубийства Гражданской войны) и приняли это как должное. Вера, что путь искупления — страдание, иного не дано, разделялась всеми.

Я спрашиваю кормчего, а нельзя ли хотя бы сделать так, чтобы было меньше крови. Он отвечает, что вера странников тихая, она будто таится, оттого бегуны редко ходят столбовыми дорогами, предпочитают проселки и лесные тропы. Но ведь все мы, в сущности, одна душа — малое пространство — на этом пятачке тем, кто продолжает уходить прочь от Создателя, с теми, кто уже раскаялся и теперь возвращается к Отцу Небесному, разойтись нелегко. Кроме того, египтяне, сколь бы ни были они многочисленны, тяжело переживают, считают за измену, если ты с ними не заодно и, следовательно, народ не полон.

У нас всё более или менее в порядке. Кто должен расти — растет, а кто работать — работает. Твои приветы и поздравления с Новым годом я огласил, в ответ семейство и целокупно, и поодиночке тоже тебе кланяется, надеется, что и у вас с мамой нынешний год сложится не хуже минувшего. О том, что ты спрашивал в последнем письме, я много думал, и вот что получается. Похоже, вера прошивает душу, будто челнок ходит туда-сюда между Святой землей и Вавилонской блудницей, снова Святой землей и Египтом. Пересекая пустыни и Красное море, она кого-то увлекает за собой, прочих оставляет на хозяйстве. Конечно, родиться без Исхода она не может, и, чтобы окрепнуть, войти в полную силу, ей необходима Земля Обетованная, но в другие времена без Междуречья и долины Нила она бы не выжила.

Смотри: Авраам уходит из Ура Халдейского, но дальше Вавилонское пленение — возвращение на круги своя. Позже — строить Второй Храм вернется лишь доля изгнанников. Однако и те, кто остается, не отступят от Всевышнего, не забудут Его. Больше того, они создадут Вавилонский Талмуд, которым вера жива до сего дня.

То же и с Египтом. Сначала он спасет и размножит Иосифа, потом напитает Иакова, его сыновей. Он будет кормить и давать кров евреям при римлянах — как до Тита, так и после него. Спасет от смерти Христа, гонимого Иродом. В общем, одно и другое не дистиллят добра и зла, скорее полюса магнита.

Познавая добро и зло, ты, как уток, мечешься туда-сюда между Египтом и Землей Обетованной. В своей вере и молитве, в своем служении Господу иногда почти находишь Его, потом снова теряешь. Во время этой не имеющей ни начала, ни конца маеты, когда Красное море переходишь, не надеясь на чудо: не торгуясь, отстегиваешь столько жизней, сколько запросят, и идешь; ты вынашиваешь, рождаешь потомство, так что всё продолжается. Надежда, что пустыня однажды кончится и ты, как блудный сын, вернешься к Отцу, тоже теплится.

Некоторые из Гоголей сводили эти перекочевки из Египта в Землю Обетованную и обратно к языческому в своей сути, безнадежному движению по кругу. Они не соглашались, не хотели верить, что путь из зла в добро все-таки есть, пусть он и извилист, запутан.

Мы живем в переходную эпоху. Пережитки и родовые пятна так просто не сведешь. Мир после революции — мир за гробом. Одни в смертном поту уходят в небытие, другие встречают рассвет новой счастливой жизни. Но пока, прости Господи, варево: в один котел бросили предсмертные судороги и родовые схватки, стоим помешиваем ложкой.

Основой, фундаментом сталинской монархии была постоянно ведомая гражданская война. С этой целью она была формализована (НКВД — от следствия до лагерей — и Особые совещания), после чего превратилась в обычный правильно функционирующий институт и легко вписалась в государственное устройство. Страна была вполне манихейской. Вечное, неистребимое зло (размножающиеся, воспроизводящие себя враги народа), зло, без устали совращающее добро, — те же вчерашние соратники, ставшие врагами, бывший Божественный синклит, взбунтовавшийся против Творца, теперь низвергнутый в ад.

К счастью, не иссякал и источник добра. По ожесточенности его противостояния со злом наша история ничуть не уступала последним временам, возможно, предваряла их, готовила к ним народ. Чтобы поддержать энтузиазм, всё шло в топку. Думаю, мировая война, которую, по всем данным, Сталин собирался начать в пятьдесят четвертом году, стала бы естественным завершением его правления. Конец абсолютной власти сделался бы концом всего.

Слышал от нескольких гинекологов, что в конце двадцатых годов жизнь в Советской России так переполнилась верой и надеждой, восторгом и ликованием, что, как бывает при крайнем напряжении сил, у многих женщин прекратились месячные.

Рой — особое состояние живого вещества, нечто вроде плазмы. Держит его напряжение правды, ее поле. Энергия столь велика, что понятны яростный напор и энтузиазм, восторг, ликование и героизм самопожертвования. Больше того, скорость каждой пчелы так велика, что, с точки зрения физики, ее полет есть вещественная нить — все вместе они сплетаются в кокон. Спроси у Святослава — он должен знать, летит ли сама матка, или ее держат, не дают упасть пчелы.

Думал написать революцию как майский луг. Всё цветет, но что сейчас время спокойного, методичного сбора пыльцы, никто не вспоминает. Вместо этого, побросав старые ульи, неведомо почему пустившись в путь, над травой туда-сюда ходят пчелиные рои. Иногда случайно сталкиваются. Неслыханное ожесточение бешено вращающихся, от напряжения воющих коконов. Удивляться ему не стоит. Внутри каждого роя — матка, она его цель и смысл, правда, к которой он однажды пришел и за которую теперь готов отдать жизнь. От познания этой правды, от обладания ею пчёлы в каком-то нескончаемом, хоть и сумбурном, оргазме. Впрочем, счастья мало, больше тревоги. Последний трутень знает: если однажды рой остановится, просто замедлит ход, погибнет не только матка, конец ждет всех. Для белых такой правдой в Гражданскую войну был император Николай II, возможно, должен был стать и вел. кн. Михаил.

Так бродим, совсем потерянные. Но, заслышав, что объявилась правда, что она воплотилась, как оглашенные бросаемся к ней. Не пожалеем никого, кто встал у нас на дороге. Мы должны понимать, что тот рой, правдой которого был император Николай, оказался меньше другого, чьей правдой сделалось его убийство.

Ну что же, возможно, Вы и правы, когда говорите, что, несмотря на безумие роя, видите в нем гармонию, даже музыку. Всё дело в том, что извне он — плотно закупоренный сосуд, замкнутая сфера, подобная чаше Грааля. У той одна-единственная задача — не расплескать, до последней капли сберечь Божественное присутствие.

Уверен, в движении роя много духовного, противного материи и земле. Что касается сынов Израилевых. Над тем, что ты пишешь: «Бог сначала впереди народа в столбе огня и дыма, дальше храм со Святая Святых переходит в самую сердцевину идущего в Землю Обетованную племени», — подумаю.

Народ, который никому не верит, считает себя обманутым, без крови до Земли Обетованной не доведешь. Оттого и понадобились эти миллионы убитых во время Гражданской войны и в первые тридцать лет строительства коммунизма.

Я думаю, дело не в том, что красные воевали с белыми, вдобавок те и другие при первой возможности убивали зеленых. И одни, и вторые, и третьи, а кроме них еще многие — все шли в Небесный Иерусалим. У каждого, что нормально, была своя вера, и он шел своей дорогой. Военные кампании, бои, о которых ты пишешь, недоразумения. Идя собственным путем и никому не желая дурного, больше того, не желая ни о ком и ничего знать, один другому случайно заступал, преграждал дорогу к спасению.

Близость Бога и жизнь на Святой Земле, в то же время отчаянный страх перед антихристом — всё это сманивало нас и пугало, оттого мы и бросались из стороны в сторону. Но ни здесь, ни там нас не ждали. Вера — дело нутряное, и спасение — тоже вещь нутряная. Мы же, думая прорваться к Господу, рубили направо и налево. Безо всякой жалости губили и себя, и тех, кто оказывался у нас на пути.

Признание нашей веры (не важно, кому молимся — Христу или Ленину) есть признание нашей правоты перед миром. Не думаю, что кто-то ищет другого.

Уверовав в Христа, народы земли принесли Израилю подношение неслыханной цены. Через тысячу лет насмешек, презрения признали его особые отношения с Богом. В свою очередь, и мы не мечтаем ни о чем другом. Для нас это как Авелева жертва, ее запах можно обонять бесконечно. Революция и то, что в стране сейчас делается, — отчаянная, яростная попытка сравняться с евреями. Цель уже близка, Коминтерн — верное свидетельство этого. Не дай бог, если надежда обманет.

История питерского храма Спаса на Крови — всё, о чем думали, когда его проектировали и строили, уже при нынешней власти — решения его взорвать (неоднократные), склады и музей, институт и мастерские, что в нем размещались, есть летопись нашего Исхода из Египта, двухпоколенного блуждания по Синаю, и уже в виду Земли Обетованной — реверсный ход, возвращение в рабство.

У меня был знакомый — совсем давно храмовый мальчик на побегушках, в обязанности которого входило вытирать пыль в Святая Святых, позже псаломщик; когда богослужения в храме прекратились и он сделался музеем народнического террора, его взяли в штат сначала грузчиком, потом разнорабочим. Я спрашивал, почему так, что его здесь держит, он отвечал, что храм стал музеем наших заблуждений, наших упований не на собственный труд, а на немыслимые чудеса. В погоне за фантомом мы бросили дома, угодья, вообще всё, что имели. В косноязычии Моисея была такая сила, что мы мечтали лишь о пустыне, о бесконечной каменистой стране и о жертве, которую принесем никому не известному Богу.

До Гражданской войны, до коллективизации и сталинских лагерей двухпоколенное блуждание по Синаю казалось нам истинным адом. Мы будто не помнили, что тогда были с Богом.

После семнадцатого года пришли другие люди, и начались другие времена. Впрочем, первое, что мы сделали, — по лекалу отстроили монархию (Сталин), дворянство (партноменклатуру) и крепостное крестьянство (колхозы). Прежний расклад был восстановлен, пореформенная же Русь осуждена, память о ней стерта.

Не следует думать, что декорации были искусны. Мы хотели обмануться, и нам подыграли. Египетских казней — саранчи, засухи, кровавых рек — было не счесть. Мы построили сотни Пифомов и Раамсесов, заново обучились обожествлять фараона, строить гробницы, а когда он отходил в мир покоя — мумифицировать его тело. Последнее оказалось труднее всего. Больше двадцати лет шла борьба с плесенью на коже сына Бога Ра, но и ее победили.

Египетское рабство — в нас самих, потому и не дано от него убежать. Как пух, летишь, веришь, что свободен, но рабство в тебе, где ты — там и оно. Твердим, что идем в Землю Обетованную, а по пути, будто недобрый пахарь, засеиваем злом города и веси, каждый клочок, что случается на нашем пути. Если земля хороша, обильна соками, рабство сразу примется, пустит корни, потом уже не выкорчуешь. Пожрет оно легко летящий пух, и от прежней свободы, от воли твоей следов не останется.

Кроме памяти Моисея, в нас есть еще и память его предка — память Иакова, бежавшего от голода в Земле Обетованной в Египет. То есть тоже в Рай, текущий молоком и медом. Это сбивало нас и продолжает сбивать.

Из тех, кого я знаю, многие убеждены, что наконец мы идем правильной дорогой, что вообще ссориться с фараоном, уходить из Египта было непростительной, преступной ошибкой. Следовало не противопоставлять своего Бога местным богам, не грозить, что прямо завтра встанем и уйдем, только нас тут и видели, а вдумчиво, шаг за шагом врастать в египетскую жизнь. То есть идти тем же путем, что Иосиф, тогда всё было бы в порядке. А так — только горе, кровь и страдания.

Народ, совершивший Исход из Египта, а теперь возвращающийся обратно со стадами и со всем скарбом, как и раньше, то, будто змея, медленно полз по Земле Обетованной, то, будто та же змея, норовил ухватить себя за хвост.

Память о тех, кто остался, звала ушедших. И то одна семья, то другая не выдерживала, поворачивала назад. Все мы блудные дети, но что бы кто ни говорил, отечество и Бог ждут нас в разных углах.

Мы все и всегда спешим, куда-то уходим, так или иначе перебравшись через Красное море, скоро возвращаемся обратно. Народ, запутавший и себя, и Бога, мы давно не понимаем, где Египет, а где Земля Обетованная, да и сами мы кто?

Восемнадцатый год. Уже в пустыне. Целый год без цели и смысла проблуждав по Синаю, мы поняли, что Бога нет, а если и есть, то никаких жертв от нас Он не ждет. Согласившись в этом, повернули обратно.

Николай Васильевич думал о путях самосовершенствования избранного народа, как мог, прокладывал и размечал дорогу. Но что-то не сложилось. Почему так получилось, в какой мере и кто виноват, судить не берусь, но мы снова в Египте.

А не может быть так, что, выйдя из Египта, мы так скоро повернули обратно оттого, что у Синайской горы между Господом и нами не был заключен Завет? Старую доску Моисей разбил, а что резать на новой, никто не знал.

Думаю, довольно долго мы честно шли в Землю Обетованную. Хотя с дорогой, возможно, и напутали. Когда разобрались, что к чему, решили, что сами не справимся. Но на помощь никто не спешил. В общем, мы подождали-подождали и повернули обратно.

Наверное, многие сознавали, что возвращаются в рабство, но вряд ли жалели об этом.

Наша вера не от мира сего, но мир сей нас искушает. Отвращает от Бога. Оттого должен быть изгнан. Будто молоденький монах, мы мыслями часто возвращаемся в дом, который оставили. Его соблазны мучают нас и томят, но они из преисподней. Конечно, от греха, всяческой нечистоты можно отгородиться высоким забором, но это трусость. Правильнее восстать на зло, с Божьей помощью его уничтожить.

У Гоголя вся Россия избранна и для спасения нет нужды в Исходе. Она Египет, пока забыли о Боге; но едва вспомним — снова Земля Обетованная. Для революционера Исход вообще неприемлем. Добро не может уповать лишь на чудо. Не должно, не имеет права трястись от страха. Оно сила, от которой грех будет драпать, как заяц. Наш путь ясен. Решительно, бесповоротно изгоняем зло за море, после чего земля, орошаемая Нилом, сама собой становится Богоугодной.

Судя по Колодезеву, Лошадников тоже считал, что отрасль фараона император Александр Освободитель — второй Моисей, вывел Новый Израиль из рабства. В наше время его потомки — император Николай II и вел. кн. Михаил, — узнав от верных людей, что русское царство сделалось безблагодатно, побежали от зла и уже на пути к Богу приняли смерть.

С твоей подачи думаю тщательно разобрать всё, что касается бега и бегства как таковых. От ухода крестьян и тяглых посадских людей из царства, их казакования в Диком поле — нескончаемое расширение империи суть погоня за беглыми, до булгаковского «Бега» и нансеновских паспортов. Хочу написать о принуждении царя бежать с трона и о его надеждах бежать из России, о подобном же принуждении к бегству вел. кн. Михаила. О пермском Мясникове, который придумал, организовал и этот побег, и убийство великого князя. Прежде Гавриил Мясников и сам полжизни то бегал от царя, то сидел в его тюрьмах. Среди прочего, много лет в Орловском централе. Здесь, прочитав всю классику, пришел к выводу, что благороднее Смердякова в русской литературе никого нет и никогда не было. В двадцатые годы, уже членом ВЦИК, Мясников бежал от Сталина в Иран, там сидел в тюрьме. Бежал в Турцию, там сидел в тюрьме. Через пол-Европы бежал во Францию, работал на заводе, а после войны попросился обратно в СССР. Прямо с вокзала был доставлен на Лубянку и в камере, будто не понимая, что приговор предрешен, на допросах требовал, чтобы за каждый день заключения ему выдавали суточные, положенные во Франции кадровому советскому дипломату.

Глава Пермского областного Совета рабочих и солдатских депутатов, позже один из лидеров Рабочей оппозиции в РКП(б), Мясников был родом с Северного Урала — детского места многих крайних староверческих толков. Мысль, что «не убежав» вел. кн. Михаила и в дороге при первой возможности не убив его, от греха этого Романова не оторвать, родом из убеждения, что бес силен, упорен. Стоит человеку остановиться, он уже тут как тут, и тогда всё пропало. О спасении можно забыть.

Наш предок Николай Васильевич Гоголь всю свою жизнь, не жалея денег на прогоны, думал оторваться от чертовщины. Беспрерывными переездами путал следы, спрятавшись бог знает в каких углах, сидел там ни жив ни мертв. В общем, он, может, и пытался одолеть в себе беса, но скоро понимал, что это ему не под силу, и отступал почти панически, оставляя поле боя.

В девятнадцатом году будущий лидер Рабочей оппозиции и глава Пермского Губкома РКП(б), а тогда зам. председателя ГубЧК Мясников инсценировал побег или, как он сам выражался, «побежал» вел. кн. Михаила. Уже на дороге под формальным предлогом он заставил вел. кн. и его секретаря англичанина Брайана Джонсона выйти из возка и вместе с подручными обоих застрелил. Судя по следственному делу, которое вел комиссар госбезопасности второго ранга Кулистиков, до 16 ноября сорок пятого года, то есть до того дня, когда Мясников, в свою очередь, был расстрелян чекистами в подвале Лубянки, он верил, что убийство вел. кн. Михаила во всех смыслах благое дело. Иначе, пытаясь возвести этого Романова на престол, погибли бы еще сотни тысяч, а то и миллионы людей.

Позже на счету Мясникова было несколько головокружительных побегов с российской каторги, из персидских, турецких и французских тюрем. Такое ощущение, что смерть от пули, на бегу, казалась ему чем-то вроде прощения и благословения. Ты не смирился со злом, а или борешься с ним, или от него бежишь. Большего требовать от человека нельзя.

На следствии Мясников отрицал, что был бегуном, говорил, что «побежал» князя Михаила единственно, чтобы убить его и тем спасти народ от бедствий новой гражданской войны. То же спустя несколько месяцев сделали и с Николаем II, когда войска Колчака вплотную подошли к Уралу и стало ясно, что бывший царь может в любой момент возглавить Белую армию. Но следствие было убеждено, что Мясников «побежал» Михаила, прежде боявшегося и на шаг отойти от гостиницы, где его поселили, думая поставить вел. кн. на путь странника. Обратить к Господу и лишь тогда убить, чтобы не дать свернуть со спасительной дороги. Оно это связывало с тем (как и для чего, не знаю), что Мясников, три года просидев в одиночной камере Орловского централа, беспрерывно там читая, пришел к выводу, что самым благородным, воистину жертвенным персонажем русской литературы был Смердяков.

Мясников утверждал, что убил вел. кн. Михаила, думая о сбережении пролетариата — нового избранного народа Божия. Революционное море еще не наполнилось кровью, и была надежда перейти его аки посуху.

Не исключаю, что отказ от царства Николая Романова, как и Мясников, «побежавший» вел. кн. Михаила, есть попытка достроить до верха бегунскую иерархию. Окончательно сделать Новый Израиль царством Исхода, царством удаления, бегства от зла. Убиты же оба из-за страха, что непрочны, что ни тому, ни другому недостанет веры, сил бежать не оглядываясь. Как Лотова жена, они — следом и весь народ — однажды обернутся на полпути между грехом и добром и превратятся в соляные столбы.

Для кормчего весь мир — Содом, спастись в котором дано одному Лоту с семейством. И то, если он бежит, не медля и не оглядываясь. Кто не послушался Господа, решил остаться, законная часть греха, лишь сделавшись странником, номадом, можешь надеяться на снисхождение. Даже если от того, к чему прирос, тебя оторвали силой, это благо.

Дядя Ференц с ним бы согласился, он пишет мне: «Революция „побежала“ царя и вел. кн. Михаила, лишила их места прежней оседлости и погнала бог знает куда, как перекати-поле. Революция сделала их гонимыми, преследуемыми, и пермский Мясников убедил товарищей по Совету рабочих и солдатских депутатов, что венценосных особ — только бы не вернулись на круги своя — надо убить вот так, на ходу. Убить как истинных, природных бегунов и тем спасти».

Мясникова, писал мне Ференц, нельзя равнять со Сталиным. Что для одного благо, для другого — зло. С числом погибших это не связано. Сталин тоже вырывал с корнем, обрубал всё, что связывало человека с семьей, с домом, в котором он родился и вырос, что было для него так же привычно, как для евреев — жизнь и пастушество в земле Гошен. Но дальше он под конвоем вез несчастных строить царские города, до смерти крепил зэков к ненавистной работе. А чтобы народ о побеге и помыслить не мог, со всех сторон окружал его колючей проволокой и вышками с часовыми.

Дядя Януш, наезжая в Москву, обычно останавливался у нас. Замечателен он был одним: раз затронув тему, уже не мог с нее слезть. Что-то он наверняка знал и раньше, но многое, тут нет сомнений, приходило ему в голову прямо за разговором, и вот всё это без разбора вываливалось на стол. Януш до революции собирался принять постриг, окончил семинарию, затем два курса Киево-Могилянской академии, он любил учиться, был дотошен, даже въедлив, среди светских дисциплин особо почитал логику, но в шестнадцатом году сдружился с социал-демократами и о монашестве больше не вспоминал. После революции он, хоть и не без труда, получил юридическое образование. В смысле наук это было несложно, программы университета и академии наполовину совпадали — языки древние и новые, те же логики — формальная и математическая, но что касается анкеты — здесь были проблемы.

Янушу помогли две вещи: во-первых, он поступил на юрфак Киевского университета еще при Скоропадском и, пока всё утрясалось, пока у большевиков дошли руки и до образования, уже окончил четыре курса, но главное — тогда же, при Скоропадском, он путался с несколькими видными большевиками, по просьбе товарищей по университету укрывал их у себя на квартире. Теперь они, в свою очередь, дали ему доучиться, поддерживали понемногу и дальше.

К концу двадцатых годов Януш был членом партии и старшим юрисконсультом в республиканском арбитражном суде. Убежден, что, конспирируя с марксистами, он и впрямь сочувствовал социал-демократам, как раньше, мечтая о постриге, собирался всю жизнь посвятить служению Господу, но развитие его шло причудливо, и я Януша запомнил уже отнюдь не коммунистом. Вряд ли он звонил об этом по всей округе, но в нашем доме Януш не скрывал, что теперь — убежденный монархист. В то же время помню, что к Николаю II он относился с печальной снисходительностью. Жалел его, признавал принятый им конец мученическим, но всякий раз, едва речь заходила о Екатеринбурге, повторял, что для него, Януша, помазание на царство — акт божественной, а не человеческой истории, и отказаться от избранничества никто и ни при каких обстоятельствах права не имеет. Помазанный на царство и пострадать должен на царстве. Он любил цитировать Грозного, который в одном из писем Курбскому писал, что как можно, обидевшись на человека, изменить Богу, и считал, что в семнадцатом году Николай II именно это и сделал.

В один из его приездов речь зашла о повести «Нос», и Януш назвал ее пророческой. Мать незадолго перед тем прочитала, что тема носа часта в литературе самых разных народов и всегда это фаллический символ, по сему поводу огорчилась, но дядя Януш объявил, что такое мнение — чушь. Нос в нашем отечестве — про другие он не знает и знать не хочет — лидер, вождь, горная вершина посреди гладкой, как стол, равнины; у нас это титулатура царя, его недосягаемости, его святости и обращенности единственно к Богу. Поэтому немец-куафер боится даже дотронуться до него. Он же нечист. Как может иноземец, иноверец, протестант, еретик брать своими руками святыню, дарованную промыслением Божьим? И вот он обривает нос, срезает под корень всю ту мелкую растительность, что прет и прет вверх к солнцу, к небу, дерзающую если не скрыть, то хотя бы умалить монарха. Провидческий дар нашего предка дядя Януш считал несомненным и говорил, что беглый нос, вся нелепость, противоестественность этого бегства, вообще всей этой истории, как и нос, завернутый в грязную тряпицу и выброшенный в реку, — предсказание того, что нас ждет в недалеком будущем. А в финале надежда, что милостью Божьей дело еще может обойтись малой кровью — нос вернется, займет свое законное место.

Что к католикам, что к протестантам дядя Януш относится безо всякого высокомерия, но и без интереса. С этакой равнодушной ласковостью.

Помни, что без носа наше лицо — «место совершенно гладкое, как будто бы только что выпеченный блин».

Решительно выдаваясь вперед, нос, как вождь, ведет нас за собой. Втягивая запахи, он первый учует грозящую народу опасность и первый известит о еде, которая сможет нас насытить.

Нос есть царь, наместник Бога на земле. Однако для нас, грешных, его Божественная природа смягчена вчерашним маленьким прыщиком. Тем милым изъяном, несовершенством, о котором, оставшись без носа, вспоминаешь с такой нежностью.

Цирюльник Иван Яковлевич — птенец гнезда Петрова. Староверческая чушь, что ты должен ходить в бороде, потому что создан по образу и подобию Божьему. Если же человек чисто выбрит, значит, он принял сторону антихриста. Назначение цирюльника простое — хорошо наточенной бритвой «под ноль» свести дебри диких наших нравов и представлений, не оставить и следа от грубой заскорузлой щетины наших обычаев. Сделав нас тише воды и ниже травы, объяснить народу, что перед Верховной властью все мы холопы и оттого равны. Но с самим монархом куафер должен обходиться почтительно, своим станком обходить его стороной.

Верховная власть поставлена Богом и оттого священна. Панибратства она не терпит. Мы же мусолили ее, лапали ее и мацали, вот и остались на бобах.

Истинные монархисты убеждены: вина на Николае II. Нечего сигать с престола, как заяц. Но и мы не без греха. Почитай уже два века Иван Яковлевич взял такую манеру теребить носы, что держались они на честном слове.

Пускай оба они куда ниже чином, прав был майор Ковалев, и квартальный надзиратель тоже прав: задержать беглого статского советника было необходимо. Народу без монарха жизни нет.

«Нос» — повесть пророческая. Благополучный финал спиши на снисходительность автора. В жизни же, стоило Николаю II отказаться от Божественного помазания и оставить престол, мы пошли вразнос, а сам он погиб. Завернутый в тряпицу, был сброшен с моста.

Жалобы Шиллера на то, как дорого ему обходится собственный нос. Мелочные подсчеты, сколько он выкладывает за плохой русский табак в будние дни и сколько уходит на хороший «рапе» в праздники, есть обычная клевета буржуа-республиканца на монархию. Готовность этих плебеев на всё, вплоть до революции и даже до гильотинирования помазанника Божьего сапожным ножом.

Пятьсот лет нас оставляли с носом, и, конечно, многие обиделись. Мечтая о равенстве, о справедливости, молили, ждали, как великую милость, когда наконец от него избавимся. Наутро проснулись, а в зеркале не лицо, а такое паскудное плоское место, что с ним и у штаб-офицерши Подточиной показаться стыдно.

Прав Ковалев, тысячу раз прав. Надеюсь, что и мы однажды поймем, что без носа человек никому не нужен. Без носа ни у статской советницы Чехтыревой, ни у штаб-офицерши Подточиной, вообще ни в одном приличном месте показаться невозможно.

Читал, теперь и не скажу, у кого, что Хлестаков, Чичиков — все есть нос майора Ковалева, который в разном обличье бегал и бегал по России, даже пытался удрать за границу. В повести нос — статский советник, затем прихожанин, кладущий в церкви смиренные поклоны; куда в меньших чинах он в пьесе и поэме. Если это так, то третья часть «Мертвых душ» могла стать повестью о чуде, о столь долгожданном возвращении носа на законное место — меж двух чуть вздыбленных щек Ковалева. Возвращение, которое бы всех исцелило и осчастливило, вернуло гармонию в исстрадавшуюся душу майора.

Дядя Януш насчет «Носа» и восстановления монархии высказывается оптимистичнее. Говорит, что нос есть и всегда будет, значит, ничего не потеряно. Безносая только смерть. Кстати, не знаешь ли, почему?

На его когда-то лихой беглый нос ставили пиявки. С кровью, которую они высосали, ушли последние силы.

Приехал недели на две, не больше. Вдвоем Соня и кормчий справляются с трудом; сделав дела, сразу уеду.

Сегодня дядя Валя привел к маме своего отчима Константина. До революции он мечтал строить Божьи храмы, однако вышло, что оформляет станции метро. Говорит, работы много, строят их одну за другой, так что грех жаловаться. О подземке Константин рассказывает много странного, но я ему верю.

В старости мать подпала под влияние тети Вероники. Та с детства боится замкнутых пространств; лифт, в дверцах которого нет окошек, может вогнать ее в ступор. О метро Вероника и слышать не хочет. Если есть возможность, берет такси, чаще же, не жалея времени, пересаживается с трамвая на троллейбус или автобус, потом на другой автобус, так, шаг за шагом, и добирается, куда ей надо.

В отличие от мамы, попавшей в Москву уже взрослой, тетя Вероника коренная москвичка, и во всём, что касается города, мать свято ей доверяет. Нередко как свое повторяет, что от нее слышала. У Вероники отчим — дядя Константин. С детства ревнуя, она отчаянно его ненавидит. До революции в подмосковных ткацких городах он построил несколько известных храмов, в частности церковь Св. Владимира в Павловском Посаде, в тридцатые годы стал проектировать станции метро. Так вот, имея в виду очернить отчима, Вероника объясняет, что язычество, как в свое время христианство, ушло в катакомбы. Что станции метро — это подземные капища, сама душа адского города, украшенные с неимоверной пышностью статуями и мозаиками. Чтобы завлечь колеблющихся, антихрист решил возвести город еще прекраснее Небесного Иерусалима и тратит на это человеческие жизни, не скупясь и не чинясь.

Если станции метро — это языческие храмы, возведенные в честь того или иного большого демона, слуги антихриста, то подземные туннели — корневая система страшного города, а бешено мчащиеся по ней поезда — змеи, отродье того райского гада, который когда-то соблазнил Еву и погубил человеческий род. Как чудище, пожиравшее девиц в Галилее и убитое Св. Георгием, они живьем заглатывают человеческие души, только на этот раз не невинные, а падшие и, доставив по назначению, изрыгают на станции их греха. Говорит, что человек спускается в подземный мир не просто так: несчастный добровольно едет работать на антихриста, строить его город и, чтобы он окончательно проникся дьявольским духом, навсегда забыл Господа, весь его путь — поклонение одной языческой святыне за другой, издевательская пародия на паломничество по святым местам истинного христианина. Спускаясь в метро, кидаешь жетон — это лепта, приношение нечистым богам; в ответ около каждого подземного храма языческий поезд на несколько секунд замирает, чтобы ты мог поклониться мерзкой святыне, затем во весь опор несется к следующей.

Наслушавшись Веронику, мать и меня стала уговаривать не ездить на метро. Теперь каждый раз, как я собираюсь уходить, она сует мне пару-тройку рублей и уговаривает взять машину. Москву, какой она ее знала маленькой девочкой, Вероника называет зеленой поляной, усеянной колокольчиками, шарами, золотыми и серебряными маковками церквей, а сейчас, говорит она, нечистый город прочно укоренился под землей и лезет, буквально прет вверх, чтобы и здесь уничтожить Божий мир. Объясняет маме, что всё живое в Москве давно вытоптано, и, как всякий пустырь, она зарастает бурьяном, колючим кустарником. Небоскребы и вовсе кажутся ей языками адского пламени, которые вырвались из-под земли и на солнечном свете застыли, сделались холодными и безжизненными.

Вероника тоже думает, что эти несчастья свалились нам на голову оттого, что люди не послушались Гоголя, и мать права, что понуждает меня дописать «Мертвые души». Без поэмы мы погибнем, окончательно попадем под власть сатаны. Последнее матери, конечно, льстит. Она ценит и то, что Вероника каждый день ходит в храм Св. Петра и Павла, единственный уцелевший в округе, и молится там за всю нашу родню и за то, чтобы спасительный труд общего прародителя все-таки был завершен. Вероника верит, что буквы с тех страниц, которые Гоголь сжег незадолго перед смертью, не погибли в огне, а улетели на небо. Скоро как откровение они вернутся, откроются людям, которые иначе противостоять злу сил не имеют. Это собственные слова тети Вероники.

Дядя Андроник считает Сталина не вестником, а предтечей, посланным приуготовить народ к страшным бедствиям. Подолгу рассуждает о временах раннего христианства и уходе в катакомбы. Старые храмы сделались безблагодатны, Бог из них ушел, теперь под землей роют, затем освящают новые, как и должно, обращенные к небу. Так он объясняет назначение метро. Сталин, говорит он, погубил миллионы людей, а многие миллионы других, сорвав с привычного места, разбросал по тюрьмам, лагерям, ссыльным поселениям. Он безо всякой жалости рубил то, что соединяет человека с его родными и близкими, потому что скоро от этого так и так ничего не останется: наступают времена, когда никто из нас властен над собой уже не будет. Каждую мелочь станет решать верховная сила, чья воля безгранична и неподотчетна, главное — непознаваема. Сталин был послан воспитать в нас смирение, оно необходимо человеку всегда, но особенно сейчас, когда любую кару мы должны принимать, не противясь и не ропща, принимать, понимая, что это заслуженное воздаяние. Мы законные наследники зла, значит, несем ответственность и за грехи предков, многие, многие их поколения.

С Андроником время от времени встречаюсь и, что он думает, как настроен, знаю. Еще перед войной он говорил мне, что погибшие у нас намеренно сманивают живых, что убитых столько, что те, чья очередь еще не пришла, считают смерть за избавление и торопят конец. При первой возможности заживо погребают себя, будто земля — это материнское лоно, а ты семя, и, если хочешь воскреснуть, возродиться для грядущей жизни, иного пути нет. Я тогда собирался устроиться проходчиком в московское метро, а он, ясное дело, меня отговаривал. Впрочем, в том споре органы государственной безопасности выступили на моей стороне, и я, правда, уже не как друг, а как враг народа семнадцать лет оттрубил на подземных работах. Теперь вот маюсь легкими и ездить предпочитаю на трамвае. Сижу себе у окошка и гляжу на Божий мир. Что же до Андроника, то его победы не вижу.

Я по-прежнему убежден, что сила в земле, именно ее искала в катакомбах апостольская церковь, новая вера сознательно идет тем же путем. Станции с их статуями святых, иконостасами и небесами под сводом пытающегося прорасти купола — это храмы во имя новомучеников, а ежедневные поездки на работу, затем обратно с работы домой — тут я согласен с Вероникой — суть стремительные, будто полет, паломничества. И второе: если народ и дальше будет столь предан своей вере, устоять против нас не сможет никто. Кстати, по опыту той же апостольской церкви, погребальные братства я, в отличие от Андроника, только приветствую.

Дядя Валентин тоже считает, что каждая станция подземки — катакомбный храм своего святого. И мы, будто птицы, летаем под землей, пересаживаемся с ветки на ветку.

В 1930 году Капралов бежал от коллективизации в Москву и здесь несколько лет рыл туннели метро. Вспоминая о подземке, он говорит о страшном ускорении времени, которое и должно быть перед концом всего. Тоже считает, что станции — катакомбные храмы, а наши поездки от одной к другой — суть паломничества между святынями новой лжеверы.

Перегоны узки, как кротовые норы. Длинные, темные, они чередуются с пространством и светом станций. Их открытыми площадями, сквозными анфиладами. Поверху четким строем горят люстры и канделябры, плафоны и витражи. Причем обрати внимание: свету деться некуда, отражаясь от стен, колонн из мрамора, дорогих сортов гранита, он просто ходит и ходит туда-сюда. Вместе всё это напоминает стихотворную строку, смену ударных и безударных слогов.

Спасение, будь то Рай на земле или цветущий в Арктике яблоневый сад, возможно только совместной работой. Труд каждой отдельной души должен быть поддержан общиной, коллективом. Иначе всё, как вода, уйдет в песок.

Лестница Иакова, которую видел уже умирающий Гоголь, есть потайной ход для тех, кого ждет к Себе Господь. Для немногих избранных, кого из нас — многочисленных как морской песок — он выделяет. А Вавилонская башня широкая, общенародная, равно для всех доступная дорога; не узкий, зыбкий настил, а сооруженный на века мост, по которому, ничего не страшась, мы могли пройти над бездной. Все от первого до последнего.

Вообще всегда было два пути спасения и спор между ними. В основе одного вера — труд человеческой души, в основе другого — упорный труд рук человеческих. Первый (и тут, как с Авелем и Каином) угоден Богу, второй же нечист, человек обречен на него в наказание за грех (в поте лица твоего будешь есть хлеб), он печать проклятия и скорби. Бог, сам трудившийся шесть дней, а затем, когда работа была окончена, почивший ото всех дел, равнодушен к другому труду — человеческому. Испокон века и до наших дней здесь ничего не меняется. Во время Исхода из Египта и вода, и манна, и перепела — всё награда за веру, всё не труд, а чудо. Материализм есть убеждение, что при коммунизме труд человеческой души сам собой проистечет из труда его рук.

Вавилонская башня — мост с Земли на Небо, из Ада в Рай — была разрушена до основания, и все, кто ее строил, разделены, стравлены между собой. Коммунизм есть общее примирение людей. Дело всего человеческого племени. Раз Господь не хочет нас видеть в Небесном Иерусалиме, мы будем работать день и ночь, пока здесь, на земле, главное, своими руками не выстроим другой Рай, не хуже Им сотворенного. И то, что человек решил, — он выполнит, сомнений тут нет.

Впрочем, Данте свой с Вергилием путь в Джудекку писал так, будто Господь не разрушал Вавилонской башни, а как бы вывернул ее наизнанку. Утопив, провалив человеческий грех под землю, Он именно эту рукотворную башню и отвел под Ад.

Так ты все-таки считаешь, что мы лепим Святую землю не праведностью и Египет — не нашим злом, а и то, и то, как горшечник, просто руками?

Святослав романтик. Что до коммунизма — пока Сизифов труд. Надежда из наших душ и добрых дел возвести Небесный Иерусалим тает на глазах. Кладка непрочна, и стены, едва поднявшись над землей, идут трещинами, рушатся, будто Вавилонская башня. Обломки подбирают бесы. Свой город они строят споро, умело.

Напрямую кормчего на спрашивал, но, насколько понимаю, он думает, что Небесный Иерусалим, защищая его от грешников, по периметру обходит бездонный ров Страшного Суда.

Мой двоюродный брат, а твой дядя, Ференц смотрит на историю просто. Грех — и тут же, что называется, не отходя от кассы, — воздаяние. Неделю назад он прислал мне в Полтаву письмо, где пишет: захотел Годунов возвести в Кремле храм Святая Святых, под одной крышей соединить святилище древнего Соломонова Храма и храм Гроба Господня — получил самозванчество. Себя погубил, сына, дочь, затем вразнос пошла вся страна. Мы бы тогда не оправились, но Господь милостив, на первый раз простил.

Однако урок не впрок. И полвека не прошло, ревнители благочестия решили, что благолепие нескончаемых литургий и песнопений, ежедневные покаяния и причащения хлебом и вином — плотью и кровью Христа — прямой, главное, скорый путь к Спасению. Не пройдет пары лет, и их прихожане во всем уподобятся ангельскому чину. Чуть позже отросток того же корня Святейший патриарх Никон стал возводить Новоиерусалимский Воскресенский собор, сочтя, что он как будущий священник Горнего Иерусалима и есть Христос, Спаситель, которого мы все так долго ждали. Тут же награда — раскол и безблагодатные церковь с царством. Этой беды мы уже до конца Романовых не расхлебали.

Зря ты так. Если цель мироздания — спасение человека, новый мир справится с этим лучше. Мы учли все ошибки — и свои, и Бога.

Твой Денисов учил, а Ференц ему вторит, что Русь есть второе небо. Однако антихрист вторгся и завоевал нас. Пресветлое ангельское воинство отступило, поле боя осталось за силами зла. Оттого со времен раскола царство, церковь, таинства, включая и таинство брака, безблагодатны, все дети зачинаются во грехе. Теперь мы отвоевываем Русь, строим в ней коммунизм, настоящее Царствие Божие. Нынешние войны с другими народами и языками, о которых ты пишешь, суть сражения добра и зла, Христа и антихриста. Избавление близко, скоро до последнего закоулка мир будет очищен от греха.

В сравнении с коммунизмом и толстовские коммуны, и даже храмовые службы ревнителей благочестия всего лишь безделушки, доморощенные подделки Града Божия.

Коммунизм свидетельствует, что пятьдесят шесть пореформенных лет были разочарованием. Но не в возможности перерождения Египта в Землю Обетованную — в пути, что был для этого избран.

Стависский пишет, что на зоне многие из тех, кого он знал, были убеждены, что коммунизм есть последняя, вне всяких сомнений отчаянная попытка остановить наступление на мир антихриста. Потом и обратить его в бегство. Что революция победила именно в России, неслучайно: освобождение от зла должно было начаться со Святой Земли. Лишь здесь еще оставались не смирившиеся с торжеством греха. Оттого первым делом большевики круговой порукой объединили верных. Дальше, каленым железом выжигая измену, как могли берегли наши души от соблазнов и искушений. По-другому со злом было не справиться: свобода, которую все требуют, — право безнаказанно взять сторону антихриста.

Начало революции, ее исток в — способности всё поставить с ног на голову, поменять верх и низ; она, собственно, и не скрывает, что в этом ее предназначение. Комментарии Гоголя к прежде им написанному меняли всё столь же резко, и каждый раз он жестко (когда дело касалось его самого — жестоко) настаивал на новой трактовке. Впрочем, можно и без Гоголя.

Корень революции — в нетерпении избранного народа, в нашей всегдашней готовности принести себя в жертву, только бы ускорить приход Спасителя. Есть и страшное оправдание произошедшего. Я его слышал от старого друга своего отца. Он сказал, что смерти тысяч невинно убиенных, мучеников искупили нас и простили зло.

Наше умение всё оправдать, во всем найти промысел Божий внушает трепет. Я тоже слышал от одного священника, что сталинский режим обогатил церковь, дал ей тысячами новомучеников.

В норильском лагере вместе с отцом отбывал срок один зэк. Не знаю, верил ли он в это сам или просто хотел утешить, но в бараке он не раз говорил, что Небесный Иерусалим давно построен, однако до последнего времени стоял полупустым. Теперь же, когда столько невинно убиенных, других мучеников, город наполнился, сделался многолюден, жизнь в нем бьет ключом.

О нашем времени кормчий говорит, что мы так увлеклись, убегая от зла, что не заметили, как случайно забежали в Египет.

Капралов говорит, что ждали, что вслед за царством Бога Отца (закона) и царством Нового Завета (любви) придет царство Святого Духа — век свободы, а пришли тюрьмы и лагеря.

Кормчий различает два разряда странников. Одним дано такое естество, что, сколько отпущено Господом, они бегут себе и бегут; других, желая спасти, вовлекли, бывает, и принудили к бегству. Самим встать и уйти недоставало силы, а то и веры.

Власть оторвала, спугнула с мест прежней оседлости миллионы людей. Насильно изгнанные, они пошли куда глаза глядят, не понимая, за что у них всё отняли. Сейчас впервые за века — время преобладания (численное и идейное) бегунов над оседлыми.

Сталина, который сгонял человека с насиженного места, отрывал от родных, близких, а потом по собственному произволу крепил к совсем другой земле, чужой для него и враждебной, Капралов считает за еретика, родоначальника злостного искажения бегунства. Странничество — твой добровольный выбор, иначе в нем нет ни правды, ни спасения — один грех.

Говорили о подобии антихриста Спасителю и свернули на свободу. Капралов сказал, что Сталин целые народы отрывал от мест их оседлости, от земли, обрабатывая которую от восхода до заката, они не помнили о Небе. Земли, которой змей, проклятый Богом, ползая по ней на брюхе, передал свой дар совращать нас. Дальше, окружив конвоем с автоматами и собаками, гнал на другой конец страны. Здесь снова намертво крепил — уже не корнями, а колючей проволокой. Но, говорил Капралов, неправильно думать, что есть только добро и зло, земля и небо, и, если тебя лишить одного, ты, пусть и неволей, обратишься, прибьешься к другому. Господь примет лишь того, кто сам встал, сам пошел к Нему.

Власть обкатывает человека, шлифует и полирует его. С любой стороны ровный, гладкий, он как перекати-поле. Ветер вприпрыжку гонит, несет его по земле. Когда ломаешь монету на две половинки, каждая делается ключом к другой. Здесь же, никого не замечая, ничем не цепляя, ты делаешься сам по себе, готов встать на крыло и, будто воздушный змей, вскидываясь, снова ныряя, искать восходящий поток. Если повезет, медленно, не спеша плыть и плыть в вышине.

Так всегда было. Тех, кого решали убить, прежде отрывали от земли, на которой они родились, выросли. Казнили не раньше, чем делали беженцами, перекати-полем.

Церковь считает, что ее и наши молитвы за усопшего могут помочь делу. Высший суд прислушивается к общественной защите. Если это так, обвинители от народа и здешний земной суд тоже должны иметь право голоса. Но тогда не есть ли революция этакий пересмотр тысяч, миллионов приговоров, оправдание, амнистия одних и осуждение других не только на земле, но и на Небе?

По тому, с какой страстью мы казним, сажаем в лагеря, мне кажется, мы и раньше не верили ни в Страшный Суд, ни в загробное воздаяние. Или думали, что там, на Небе, просто ставят печать, утверждают приговоры, которые выносятся нами и нам здесь, на земле.

Прежде считал, что приговором «тройки» убивают тех, кто сейчас мешает строить коммунизм; когда же его возведут, их воскресят на равных с другими, племя Адамово вновь воссоединится. Но теперь так не думаю. Склоняюсь к мысли, что «тройка» и есть Страшный Суд. Что здесь, что там — разницы нет, вердикт вечен.

На допросах чекист избивает и пытает подследственного, добиваясь одного-единственного признания, что он не робкий маленький человек, жертва обстоятельств и жизни, которая затопчет и не заметит, а равноправный, больше того, решающий участник истории. Бесстрашный, безмерно опасный враг страны и народа: чтобы справиться с ним, обществу приходится напрягать все силы. И вот, едва несчастный подписывает протокол, где это сказано черным по белому, то есть в самый миг его торжества, его расстреливают. Убивают лишь для того, чтобы не отыграл обратно, не сделался снова ничтожным существом, дрожащим от каждого шороха.

Часто слышу от кормчего, что наступают последние дни и они будут временем суда человека над Богом. Он думает, что, может быть, главная из заповедей — «Не судите, да не судимы будете». Тоже уверен, что суд людской — прообраз Страшного Суда; не будет одного — не будет и другого.

В 37-м году вместе с кормчим в одной камере орловской следственной тюрьмы сидел бегун Николай Прохоров (в прошлом контр-адмирал, последняя должность — командир бригады подводных лодок, порт базирования — Мурманск). На первом же допросе он показал, что мир был и остается океаном греха. Поясняя на карте расположение бегунских и союзных им хлыстовских кораблей, Прохоров сообщил следствию, что сам и намеренно выстроил их в боевом порядке, чтобы они уже в январе следующего, тридцать восьмого года могли с ходу атаковать силы зла — среди прочих корабли советского Военно-морского флота. Первая цель — флагман Тихоокеанской флотилии штабной корабль «Красный вымпел». Порт базирования — Владивосток.

Кормчий рассказывал, что в камере этот подводник уже после приговора, перед этапом часами яростно сражался с ним в морской бой, и Капралов было уверился, что решительная схватка добра и зла близится: готовя эскадру, он, будто Нельсон, вновь и вновь проводит с офицерами штабные учения. Однажды кормчий даже его спросил, когда всё начнется, но Прохоров ответил, что не знает, больше того, заявил, что у зла нет своего флота. А враг у нас один — океан греха.

На следствии Прохоров утверждал, что во время потопа последних времен, когда начнется решающее сражение между эскадрами антихриста и кораблями бегунов, Господь, помогая праведным, перекрасит их ковчеги в цвета судов врага рода человеческого. Неразбериха будет такая, что флот антихриста прямой наводкой станет бить по своим, и так, пока всё зло не пойдет ко дну. Пока море греха не сомкнется над самим Искусителем.

Значит, и спасение — в неотличимости добра от зла?

Кормчий спрашивал его и про флагманский корабль. Прохоров сказал, что им станет Ковчег Завета. Когда римляне ворвались в Храм, Господь ушел из Святая Святых, забрал его к Себе на небо. Теперь, в последние времена, Он вернет Ковчег и возглавит сражение.

По рассказам кормчего, на следствии этот Прохоров много путался. Так, во время другого допроса он заявил, что о флоте Иисуса Христа ему говорить непросто. И дальше — имена всех его небесных покровителей на штандартах и видны издалека. Некоторые даже вышиты мелким речным жемчугом. Изготовлены они со всем тщанием, чего, к сожалению, нельзя сказать о самих кораблях. Весь флот — переделанные на скорую руку обычные русские хаты, прежде они давали приют бегунам, странникам, другим божьим людям, спасающимся от греха, и вот теперь спущены на воду. Многие избы ставились больше века назад прямо на землю, без фундамента, без краеугольных камней, оттого нижние венцы сгнили, но на строительство кораблей что хорошего дерева, что трухлявого пошло на равных.

Ясно, что мореходность подобных судов невелика, и, взбираясь на любую, даже невысокую волну, они немилосердно скрипят, так и кажется — сейчас развалятся. Но и без волны всё воистину держится на честном слове, да и, как и без него, Прохорова, понятно, на молитвах праведников, которым этот ковчег дал кров. Обрати внимание, дядя, начальником штаба у Иисуса Христа Прохоров назвал адмирала Чичагова, того самого, без которого никогда не было бы фрака цвета наваринского дыму с пламенем.

Продолжая давать показания, Прохоров теперь заявил, что основательно о ходе сражения он еще не думал, но, по первым прикидкам, оно будет идти следующим порядком. Благодаря лучшему вооружению и оснастке поначалу одолевает эскадра антихриста. К середине боя после жаркой артиллерийской канонады ей удастся прорваться сквозь строй судов, прикрывающих флагманский корабль Христа, и всем скопом своих фрегатов, эсминцев и броненосцев его окружить. Антихрист уже изготовился отправить Спасителя на дно морское, как вдруг делается понятно, что положение Иисуса Христа отнюдь не так плохо и это окружение — ловушка для врага рода человеческого. Он уже заглотил главную приманку незаурядного стратегического плана, который разработал адмирал Чичагов, и теперь на крючке.

Ты, дядя, наверняка помнишь, как у Свифта Гулливер, бечевкой связав все корабли Блефуску, разом пленил их флот; подобную западню Чичагов приготовил и для антихриста. Едва сатана для решающего штурма сосредоточил свои корабли в один кулак, в дело, будто засадный полк, вступает Дева Мария. До этого, по плану Чичагова, участия в сражении она не принимала и штандартов с ее именем на кораблях тоже не было.

Теперь же, видя, что единственному Сыну грозит смертельная опасность, она, как всякая мать, бросается на защиту. По ее сигналу покров, сотканный шагами бегунов, будто тенета, опускается на вражеский флот. Корабли, сооруженные искусным потомством Каина, запутываются в них, словно большие мощные рыбы в сетях апостолов Левия и Иуды, заброшенных в воды Генисаретского моря. Напрасны надежды на силу, на огневую мощь — ведь нет ничего крепче нити, сплетенной из веры и молитвы. Так, связанное по рукам и ногам, адское воинство и будет низвергнуто в бездну.

Кормчему Прохоров говорил, что к тому времени, как начнется сражение, многое уже определилось. Погибли все, кто, как зачумленный, метался туда-сюда, не умея выбрать между смертью в этом мире и жизнью в мире вечном, и такой жизнью, будто спасения нет, вообще не может быть, то есть выбрать праведный, истинный берег Красного моря. Захлебнулись, утонули люди, в которых добро и зло так вросло друг в друга, что, сколько ни старайся, одно от другого не отделишь. Кому говорили: «И не взывай попусту к Господу, не проси пощадить город, потому что в нем осталось десять, девять праведников: они не есть настоящее добро, коли своей чистотой покрывают зло, спасают его от Божьего гнева. Как при потопе, чужой грех перевесил, будто тяжелый камень утянул их на дно. Остались лишь люди, ясно сознающие, на чьей они стороне».

Войско антихриста сплошь составило потомство Каина, оно же строило и корабли. Семя Каина, как известно из «Бытия», сплошь ремесленники и умельцы, обида за проклятого на века прародителя удесятерила их энтузиазм, суда получились на славу.

«Лукиан, — говорил Прохоров Капралову, — я сознаю, что они и быстроходнее, и маневреннее, вдобавок лучше вооружены, чем флот Христа. Такое часто бывает, когда уповаешь на Бога, на чудо Господне, а собственные твои навыки кажутся ничего не значащей малостью. Корабли Христова воинства строило потомство праведного Сифа, на них штандарты не только Христа, но и Авеля, так что всё вернулось к началу, к тому, чью жертву примет, а чью отвергнет Господь. К той ревности, что родилась из первородного Адамова греха, дальше росла, матерела и вот вошла в полную силу».

В другой раз он стал объяснять кормчему, что после кровавой невнятицы нашего перехода через Красное море иначе и быть не могло. Ведь мы, будто обезумев, рвались, перли напролом, а что нужно, толком сказать не могли, где Египет и где Синай, не знали. Оттого всем скопом, не замечая, как тонем сами, тащим на дно других, и шарахались туда-сюда. Прохоров говорил, что тогда в этом смертоубийственном тигле отчаянье переплавляло народ, плохо понимавший, зачем, ради чего он поднялся, пошел, кто и куда его ведет, в несчастных беглецов. Никому не нужных беженцев, которым любой берег кажется спасительным и которые единственное, о чем молят Бога, — добраться до него, почувствовать под ногами твердую почву.

И вот, продолжал он, посреди этой лишенной смысла давки хорошо построенное морское сражение двух флотов — Христа и антихриста, — правильное взаимное расположение кораблей, кормчие которых сведущи в стратегии, в тактике, готовы ценой собственной гибели поддержать соседа и тем склонить победу на правую сторону, не просто должно казаться, а в самом деле есть освобождение от всякого рода метаний, бесконечных сомнений и колебаний, которые давно уже нас изнурили.

Убежден, говорил Прохоров, что каждый, на чьих глазах произойдет это сражение, всё равно, где оно его застало — еще на берегу или уже посреди моря, — будто он стоит на высокой горе, прямо перед собой, что называется, на ладони увидит, как медленно и спокойно сходятся два строя кораблей, которые решат и его собственную судьбу. Скажут, за кем легко, с радостью, потому что всякий знает — правда за победителем, он будет идти до конца своих дней. И спасется, найдет Господа в душе и в мире.

Тату не меньше мамы увлекала мысль, что нам, Гоголям, надлежит завершить «Мертвые души». Однако со мной подобных надежд она не связывала, считала, что недостаточно одарен, усидчив. Другое дело — наше с Соней общее потомство, коли Господь распорядится так, что мы сочетаемся законным браком и его произведем. Соню и меня она считала чем-то вроде половинок разбитой чашки, которую необходимо склеить. Когда Соня, уже овдовев, сообщила, что собирается ехать в Казахстан, даже взяла билеты, она тут же из Вольска написала мне, чтобы забыл про Татины больные ноги, «на ней еще можно воду возить». Никого искать не надо, она и только она будет растить нашего с Соней младенчика. В ответ я мягко дал понять, что о детях речь не идет, после этого для Таты мы перестали существовать. На наши письма она больше не отзывалась. А спустя два года один из московских родственников написал, что месяц назад в Вольске ее схоронил.

Тату родня любила. Доверенное лицо, конфидент, наперсница всех и вся, она была главной хранительницей семейных традиций. Слишком многое из того, что нас связывало, ушло с ней в могилу. С каждым годом это будет яснее.

Дорогой Коля, когда-то ты и боком и в лоб допытывался, как получилось, что твой отец сделал предложение моей сестре, твоей матери, так мало их брак походил на те, что заключаются на небесах. Я отмалчивалась и просила об одном: чтобы ни с кем другим ты на эту тему не заговаривал. Раньше я считала, что, если бы мама хотела, она бы сама тебе всё рассказала. Но сестра уже год как в земле, и таиться дальше резона нет. В человеческом бытии немного смысла, тем более если всю жизнь прожить спеленутым будто дитя. Это касается любого, что же до вас с Соней, то именно здесь объяснение, почему она еще тогда, двадцать лет назад, не вышла за тебя замуж. Помня, как вы друг друга любили, это по справедливости должно было произойти. Теперь, когда вы с Соней наконец живете вместе, я убеждена, что мое письмо послужит укреплению вашего союза. Ведь как ни крути, у вас обоих за спиной по целой жизни, и важно знать, что никто перед другим не виноват. Просто так легла карта, и мы над этим не властны.

За мамой и отчимом ухаживали Александра и санитар-туркмен, я, дядя Петр, тебе о нем уже писал. Когда-то он работал сиделкой у Сониного отца, позже сошелся с Соней, одно время она даже была его женой. Под вечер, когда сознание у мамы плыло, она часто принимала туркмена за отчима. Тот лежал рядом, на соседней кровати, но давно был глух как пень, и что с раструбом, что без него услышать, что она говорит, не мог. А если бы и услышал, какая, в сущности, разница? Как бы мама ни была слаба, в ней по-прежнему жила страсть обличения и она никому и ничего не была готова простить. Теперь я понимаю, что отчима она по-настоящему ненавидела. Издеваясь, со смешками и ужимками она допытывалась, зачем это он, обручившись, увез ее в Новочеркасск и тут же бросил, пристроился к бравому Деникину. Потом с тем же бравым Деникиным драпал аж до Парижа. Сейчас, дядя Петр, я думаю, что, когда мама в тридцать восьмом году согласилась выйти за Косяровского замуж, она хотела одного — забыть, замазать всё, что было связано с моим отцом. Удалось это или нет — другой вопрос.

В последний месяц жизни Мария по временам плохо понимала, где она и что с ней. Особенно когда уставала. Потом, полчаса-час поспав, отдохнув, делалась почти прежней. Мы не думали, что она так быстро уйдет, оттого тебе не писали. Из-за неладов с кишечником Марии раз в два дня надо было ставить клизму, водянка сделала ее грузной, и нам с Кириллом вдвоем было не справиться. Если бы не санитар-туркмен Саша — не знаю, что бы мы и делали. Когда-то он жил у Сони, помогал ухаживать за ее отцом, она им была довольна. Малый он неплохой, внимательный, ловкий, и всё равно, пока мы прочищали желудок, и потом, когда ее мыли, меняли постель, убирали и приводили в порядок комнату, Марии было так больно, так стыдно и унизительно, что сознание у нее начинало плыть. В подобном состоянии она несколько раз заговаривала о твоем отце, Паршине: произнесет несколько фраз, но дальше сбивается, путается, да я и не вслушивалась; как ты понимаешь, что мне, что Саше было не до этого.

Раньше я знала только, что всё было в Новочеркасске во время Гражданской войны. Тогдашний жених и нынешний муж Марии, Кирилл после боя за Тамань пропал без вести. Несколько человек вроде бы видели, как их сотня, переправляясь через Гнилую речку, напоролась на правильно расставленные пулеметные гнезда красных и чуть не вся полегла. А дальше обстоятельства сложились так, что другого выхода, нежели сойтись с твоим отцом, у Марии как бы и не было. Больше сама она ничего не рассказывала, родня, говоря между собой, добавляла некоторые подробности, но я в это старалась не вникать, считала, что не моего ума дело. Только запомнила, как Вероника, мать Сони, однажды при мне сказала, что брак твоей мамы был не из тех, что заключаются на небесах.

Сколько помню, в домашних разговорах Мария никогда о Паршине не упоминала, много рассказывала о двадцатых — тридцатых годах, но так строила, будто в ее жизни твоего отца не было вовсе. И не только когда разговор шел при Кирилле, это я еще могла бы понять, но и со мной. Вообще, бок о бок прожив с твоей матерью почти семь лет, я, в сущности, о ней мало что знала и, конечно, то, что напоследок услышала, не могло не поразить. Будь моя воля, пересказывать тебе я бы ничего не стала, хоть ты, как похоронил маму и уехал, уже в третьем письме требуешь, чтобы я ничего не утаивала. Не смягчая, написала о Марииных последних днях, раз так сложилось, что сам ты при ее конце не был и больше спросить не у кого. Зачем тебе это нужно, не понимаю, я, во всяком случае, подобные вещи про свою мать знать не хотела.

После отпевания ты сказал, что вот всё пытаешься собрать жизнь целиком, но знаешь о себе только с года или даже с полутора — что для матери, что для отца Новочеркасск всегда был под запретом. А пока нет начала, что бы то ни было понять трудно, жизнь распадается на части, свести одно с другим не удается. Дай-то бог, если это письмо поможет. Хотя, повторяю, будь моя воля, я бы его писать не стала. Правда, и мне, когда Мария заговорила о Новочеркасске, почудилось, что она вдруг испугалась один на один со всем этим ложиться в могилу. Конечно, я могу ошибаться, и просто то, что мы с ней делали, напомнило Марии надругательства, с которых началась ее взрослая жизнь. И вот она пыталась нас укорить, пристыдить или, наоборот, подбадривала себя, что в жизни знавала вещи и хуже.

Первый настоящий разговор вышел десятого июля, то есть ровно за семь дней до смерти твоей мамы, когда мы с Сашей ее уже вымыли и уложили на чистое белье. Мария лежала с закрытыми глазами, речь была вяловатой, однако вполне связной, только иногда она чуть всхлипывала и запиналась. Из ее рассказа следовало, что в девятнадцатом году, тоже как раз десятого июля, раньше других в Новочеркасск ворвалась третья конная бригада известного командира красных комбрига Гармаша. Еще несколько часов в городе слышалась перестрелка, наконец последние части Добровольческой армии были выбиты за Дон и стало тихо. А через сутки по городу был распубликован и развешан на всех видных местах приказ за подписью Гармаша. Назывался он длинно: «О принудительной мобилизации женского населения города Новочеркасска, потребного для общественных работ». Дальше в четырех пунктах разъяснялось, что: пункт а) мобилизации подлежит только пришлое женское население, относящееся к эксплуататорскому классу; пункт б) указ распространяется на всех незамужних (включая вдов) от семнадцати до сорока лет. В пункте в) говорилось, что все подлежащие мобилизации должны собраться к восьми часам утра 12 июля на площади перед магазином «Парижские ткани» (этот магазин, сказала мама, мы, естественно, хорошо знали), где каждая и получит назначение на работу. Четвертый пункт г) с начала и до конца был посвящен карам, которые ждали уклонившихся от явки. В соответствии с законами военного времени они объявлялись дезертирами и подлежали расстрелу на месте. Кроме того, расстрелу на месте подлежали проживающие с ними родственники и хозяева, у которых они нанимают квартиры.

Надо сказать, что последними событиями люди были так запуганы, что явились все, никто и не подумал спрятаться, попытаться отсидеться. Бежать, в сущности, было некуда, вокруг банды и шайки любых цветов радуги. Но главное, люди были потрясены, как легко деникинцы, бросив амуницию, артиллерию, оставили город и ушли в сторону Туапсе. В Новочеркасске, рассказывала Мария, тогда скопилась уйма беженцев из Петербурга, Москвы, других городов. На юг многие пробирались по многу месяцев с превеликими муками, страхами и были уверены, что ужасы большевистской России навсегда в прошлом — здесь, на Дону, они в безопасности. Теперь, снова оказавшись под красными, они приняли это со смирением. Зло убедило их, что оно вездесуще, что, как и от себя, от него не убежишь.

«На следующее утро, — продолжала Мария, — перед „Парижскими тканями“ нас собралось больше полутысячи душ; не зная, что делать дальше, женщины шушукались, по временам то там, то здесь слышался смех, но, в общем, картина выглядела вполне безмятежной. Через час прискакал какой-то хорунжий, не слезая с лошади, он за пару минут весело и ловко выстроил всех по росту, скомандовал „смирно“ и, для верности пару раз проехав вдоль строя, остался доволен. Затем пустил лошадь шагом навстречу комбригу в окружении своих адъютантов тот уже появился на площади. Показывая выучку, Гармаш не захотел говорить с дамами сидя в седле; из расположенной на углу москательной лавки два красноармейца тут же выкатили большой дубовый бочонок, в котором из Греции в Россию возили маслины, и, поставив его на попа, сделали для спешившегося комбрига нечто вроде амвона. С бочонка, поднятый туда адъютантами, он и держал перед нами речь.

Как и хорунжий, Гармаш был горд победой, оттого вальяжен, снисходителен, даже мягок, называл нас „товарищами дамами“ и „товарищами девицами“, что всем очень понравилось. Начал он с того, что большевистское правительство стояло и стоит на почве равенства мужского и женского полов, на категорическом отказе не только от эксплуатации рабочих буржуазией, помещиками крестьян, но и женщин мужчинами, оно борется и будет бороться против любого домашнего угнетения и рабства. Всё это мы слушали, по-прежнему стоя по стойке смирно. Дальше Гармаш сказал, что его бригада больше месяца вела тяжелые наступательные бои, потеряла до четверти личного состава, у кого-то погиб брат, у кого-то сын или отец, почти у каждого близкие товарищи. Поэтому, продолжал он, многие красноармейцы справедливо негодуют. Они озлоблены на бывших господ, из-за которых в стране уже пять лет беспрерывно льется народная кровь. Учитывая всё это, а также имея в виду предотвратить возможное насилие, грабежи, другие эксцессы, словом, сохранить в городе нормальный порядок, он, комбриг Гармаш, приказывает включить в праздничный паек каждого нуждающегося в женской ласке красноармейца по боевой подруге.

Гармаш еще говорил, когда на площади появились два новых человека: один с петлицами военврача старой армии, второй был многим в Новочеркасске знакомый священник храма Андрея Первозванного отец Пафнутий. Адъютанты Гармаша подвели их к бочонку, и комбриг, чуть склонившись, стал с ними совещаться. Минуты через три он объявил, что, учитывая высокую сознательность и дисциплину явившихся женщин, командование бригады решило сделать для них ряд послаблений. Во-первых, число мобилизованных сокращается на треть, это связано с тем, объяснил Гармаш, что около ста красноармейцев самостоятельно нашли себе подруг в домах, куда были определены на постой, вдобавок сорок красноармейцев забраковал военврач, найдя, что они больны разными венерическими заболеваниями. Второе: тем дамам, которые не будут отпущены восвояси, командование предоставляет полчаса, чтобы добровольно выбрать того красноармейца из нуждающихся, кто придется им по душе. И главное, учитывая предрассудки, испокон века присущие нашему полу, мы получаем наименование не боевых подруг, как предполагалось раньше, а на весь срок, что бригада простоит в городе, то есть на одну неделю, статус хоть и временных, но вполне законных военно-революционных жен. В этой связи сюда приглашен хорошо известный горожанам отец Пафнутий, который и обвенчает все пары.

С первым послаблением разобрались легко. Тот же самый хорунжий отсчитал ровно сто сорок мобилизованных, стоящих в хвосте, и велел им расходиться, идти куда хотят и благодарить Бога. Будь во мне на сантиметр меньше, говорила Мария, я бы тоже попала в их число. Оставшимся было велено ждать, когда приведут красноармейцев, и еще у нас было полчаса, отведенных на добровольный выбор. Красноармейцы пришли очень скоро, наверное, минут через десять — пятнадцать и, переминаясь с ноги на ногу, честно томились обещанное Гармашом время, но никто никого выбирать не стал — мы как стояли, так и остались стоять. В нас, говорила Мария, пока еще оставалась солидарность, все наперебой галдели, что скорее наложат на себя руки, чем отдадутся большевистской сволочи. В итоге покончила с собой одна только Маруся Зотова, девушка очень некрасивая, о которой говорили, что и в страшном сне не привидится, что ведешь ее под венец. То есть какое-то время, объясняла Мария, все мы твердо думали, что лучше быть жертвой, чем падшей женщиной, но по мере того как понимали, что разницы, в сущности, нет, начались шатания.

Моя лучшая подруга в Новочеркасске Нелли Залесская — она и стояла рядом, едва хорунжий по левую руку от нас, тоже по росту, стал строить красноармейцев, чтобы, значит, как Петр Великий, без лишней канители подобрать каждому подходящую пару, а затем оптом всех обвенчать, — яростно зашептала, что никто и ничто не помешает ей запомнить эту свою первую ночь с мужчиной. Что она сумеет сделать так, чтобы было что вспомнить, кроме боли, крови и грязи. Потом, рассказывала Мария, Нелли говорила, что и вправду сумела, да ей и повезло: достался сильный молодой казак, косая сажень в плечах. Вдобавок неглупый, не лез нахрапом, наоборот, во всем ее слушался, понимал, что так и ему будет лучше. В доме, который им отвели, Нелли накрыла стол, была и крахмальная скатерть, и хорошие тарелки, и свечи в подсвечниках, даже бутылка французского вина, в общем, устроила настоящий праздничный ужин. Потом казак откуда-то принес батистовое белье — целый час его не было, хвасталась Нелли — она взбила подушки, расстелила огромную хозяйскую перину, и они, прежде чем лечь в постель, по очереди, это тоже она так захотела и он согласился, попарились в бане. А дальше, благо еды было много — двойной паек от Гармаша на всю неделю — они пировали, и он ее любил. Конечно, в первую ночь было больно, но помнишь не это, — объясняла Нелли, — а то, что он буквально носил меня на руках, целовал, ласкал без меры и без остановки. Вряд ли, говорила Нелли, у нее в жизни еще когда-нибудь будет такой мужчина. Она была бы рада и замуж за него выйти, но казак, когда бригада уходила из Новочеркасска, сказал ей, что женат».

Вообще, по словам твоей мамы, все, в ком оставался азарт жизни, прошли эту историю довольно легко. Маруся Зотова единственная с ней не справилась, правда, и такая удача, что у Нелли, тоже выпала немногим. Большинство приняло Гармаша без радости, но и без ропота, как ни странно, было удовлетворено, что их не просто, как кость собаке, кинули солдатне, а дело сладилось, пусть и по военно-революционному, но закону. Сначала принудительная мобилизация, потом временный брак, которым они спасли город от разгрома. То есть их вела не похоть и не готовность лечь всё равно под кого ради еды или чтобы выжить, а сила, противостоять которой было невозможно.

Второй разговор с твоей мамой был у меня через два дня и примерно при тех же обстоятельствах. Она лежала на постели, но не спала и меня не отпускала, держала за руку. Потом стала ругать Кирилла, причем весьма грязно. Он сидел рядом, в кресле, отдыхал, читая газету, но ее это не смущало. Тебе известно, что Кирилл уже три года совсем глух, но недавно ему достали хороший и очень дорогой австрийский слуховой аппарат, как раз, как ему нужно — для костной проводимости. Но дома он его не носит, боится сломать, надевает, лишь когда выходит, так сказать, в свет. Покойницу это прямо бесило. Наверное, она была права.

Я, бывало, отлучалась из дому, а к Саше со многими вещами обращаться было неловко. И вот она зовет и зовет Кирилла, а он не подходит. И даже когда видит ее и видит, что она ему что-то говорит, стоит и как дурак повторяет: «Хорошо, Маша, хорошо, успокойся». Может быть, если бы не это, она бы смолчала. А здесь ее напоследок разобрало. Сперва мешала с грязью Кирилла, потом за себя принялась, заодно и нашему семейству досталось. Чуть не крича, объясняла мне, что ради какого-то фантома выбрала ничтожество. Что Кирилл бросил ее обыкновенной шпане, а она бы его всю жизнь любила и детей ему рожала. Про Гоголя сказала, что он вообразил о себе бог знает что, всех сбил и запутал, а ее, когда она захотела помочь, затолкали в ров. И вот она пытается из него выбраться, там, тут карабкается, — и везде чекист стоит, услужливо ей руку протягивает. Так что, думаю, ты зря боялся, что, если маме станет известно, что Кирилл работал во Франции на нашу разведку, это ее убьет. Что он шпион, она всегда знала или догадывалась. Может, он и сам ей сказал, когда вернулся в Москву. Про Гоголя же, Коля, я вообще не понимаю. Ведь Мария еще под стол пешком ходила, а что бы то ни было исправлять было уже поздно. Дописывай «Мертвые души» или не дописывай, поезд давно ушел. Но, наверное, покойнице так не казалось.

Потом Мария забыла про Гоголя и, немного поплакав, стала рассказывать, что красноармеец, что ей достался, был совсем мальчик. И она у него, и он у нее были первыми, оба ничего не умели. Еще когда на площади она стояла в строю, кто-то ей посоветовал, чтобы было не так противно, самой раздеться и натянуть на голову ночную рубашку. Как и Неллин казак, Паршин тоже начал с бани, звал и ее, но Мария отказалась, и вот когда, напарившись, он стал открывать дверь, она ровно это и сделала. Но спешила зря. Паршин был одет и еще минут пять кряхтя стягивал с себя сапоги, звенел ремнем, наконец лег рядом.

Света в горнице не было, губами, пальцами он искал ее лицо, однако под рубашкой не нашел и огорчился, сник. Неумело, без правоты, гладил, мял ее груди, руки у него были грубые, задубевшие, и ей казалось, будто он водит по соскам щепой. Потом долго пытался в нее попасть и туда, куда надо, и даже в попу, но член был мягкий и ничего, сколько он ни старался, не получалось. Раз от бессилия он даже встал с кровати и, взяв из котомки буханку хлеба, стал есть. Жевал и будто маленький горевал, что вот, зарубил трех беляков, имеет боевые отличия, но если товарищи узнают, что он не смог употребить бабу, расчесать ей шерстку, они его засмеют. Ей тогда вдруг сделалось его жалко, и она, как умела, помогла. В сущности, эти семь дней дались ей даже легче, чем другим. Паршин был ей благодарен и за то, что не смеялась над ним, и за то, что помогла, вообще за кротость и незлобивость. Оттого и сам старался не донимать: если видел, что Мария хочет остаться одна, перебирался спать в овин. Уходя с бригадой из Новочеркасска, на прощание подарил золотые часы, правда, мужские, и оставил три банки американской тушенки. Часы они потом с Нелли выменяли на гречку и подсолнечное масло, три месяца жили как короли. Когда крупа была уже на исходе, Мария ни с того ни с сего стала полнеть. Нелли первая заподозрила, что она беременна, но Мария не поверила. Наконец пошла к врачу, и тот сказал, что аборт делать поздно; если она все-таки настоит, после чистки иметь детей уже не сможет. Аборт Мария делать не хотела, да и денег на него не было. В общем, она выносила тебя и родила. Потом еще около года жила там же, в Новочеркасске, и по тому же адресу, только уже не в комнатах, а в сарае, мыла в чужих домах полы, стирала, в общем, как-то перемогалась, а дальше из Москвы неожиданно приехал Паршин и вас обоих забрал с собой.

Газета «Большевистская воля» Южного фронта, сообщая об атаке конной бригады Гармаша на Новочеркасск, писала 6 августа 1919 года, что от края и до края степи, будто это Красное море, ходила, переваливалась с боку на бок седая зыбь ковыля.

Однажды твоя мать сказала, что в ворота между Ходынкой и Трубной она вошла в Новочеркасске в ту ночь, когда зачинала тебя.

Мария рассказывала, что с помощью гармашевского пайка Паршин понемногу ее подкормил, вернул уже забытое ощущение сытости, оттого ее плоть принимала его, хоть и без радости, но с готовностью.

Мать была наследницей небольшого хутора около Шишаков; Кирилл Афанасьевич Косяровский владел другим хутором в двадцати верстах на юг от Сорочинцев. Всё это наши коренные гоголевские места. Косяровский прежде жил в Москве и в восемнадцатом году успел поступить в Высшее техническое училище (теперь имени Баумана). За мамой он к тому времени ухаживал уже почти два года. В июле девятнадцатого, то есть в самый разгар Гражданской войны, он приехал в Шишаки, где они с мамой обручились. Жить тогда на Полтавщине было еще опаснее, чем в Москве, хотя голода не было. Про таких бандитов, как Котовский, Махно, Григорьев, вы и без меня слышали, вдобавок были десятки банд поменьше — в общем, власть в Шишаках менялась чуть не каждый день. Расстрелы заложников и изнасилования, грабежи и конфискации — всё это было рядом, и если пока ни мама, ни Косяровский в эту мясорубку не попали, то лишь по случайности.

Оба понимали, что надо что-то делать. Всё-таки мать боялась трогаться с места, и Косяровскому стоило усилий уговорить ее бежать из Шишаков. Она дала себя убедить, что у него хорошие руки и везде, куда бы судьба их ни забросила, он сумеет ее прокормить. Ничего лишнего Косяровский на себя не брал: к тому времени он уже имел диплом помощника механика, шоферские права (в России тех лет порядочная редкость) и даже свидетельство об окончании годичных летных курсов.

Поезда почти не ходили, всё же за пару недель они добрались до Новочеркасска, дальше надо было ехать в Новороссийск и там, если карта ляжет, сесть на пароход, плывущий в Европу. Так они и договаривались. Вместо этого на третий день остановки в Новочеркасске Косяровский объявил, что той России, частью которой они были, есть и останутся до конца жизни, сейчас приходится очень тяжело, потому, всё обдумав, он сегодня утром записался добровольцем в деникинскую армию. Добавил, что поступить иначе было бы во всех смыслах непорядочно, и ни она, его невеста, ни он сам трусости никогда бы себе не простили. Мать не нашлась что на это ответить, расплакалась и ушла в свою комнату. А спустя двое суток в городе стало известно, что красные на реке Северский Донец прорвали фронт и артиллерийскому дивизиону, в который зачислен Косяровский, вместе с другими недавно сформированными частями поставлена задача заткнуть брешь.

После того дня и до 39-го года мама Косяровского уже не видела. Через неделю ее разыскал какой-то пехотный офицер и сказал, что он был товарищем ее жениха, для пушек не нашлось снарядов, и на фронте оба стали пулеметчиками. Команда Косяровского прикрывала левый фланг переправы через Донец, а его — правый. Основной удар пришелся как раз на расчет Косяровского, и он полег весь, вся команда, ровно двенадцать душ. Самому старшему не было и двадцати пяти лет. Они отстреливались до последнего патрона, потом были зарублены шашками. Он сказал, что сам видел тело Косяровского, так что, к сожалению, ни на какое чудо надеяться не стоит, и добавил, что для всей пулеметной команды могилой стал окоп на высоком поросшем ковылем холме прямо над рекой. И снова мама не нашлась что ответить.

По воспоминаниям дяди Юрия, в семье говорили, что Косяровский за неделю до того, как фронт белых был прорван и они, оставляя позиции, побежали к Тамани, сказал маме, что был и до конца своих дней останется монархистом, но Николая не простит. Тот сбежал со своего места, будто ковалевский нос. Впрочем, добавил, что понимает и радость Ковалева, когда нос вернулся.

Вот чей наследник Януш. А я всё думал, откуда ноги растут.

В старости и при мне мать рассказывала, что в шестнадцать лет в Шишаках, мечтая о будущей жизни, представляла, как Кирилл Косяровский делает ей предложение, как она идет с ним под венец. Потом младенец, ее первенец. Ему, наверное, год или полтора, на ногах он пока стоит нетвердо, старается не отпускать руку. И вот они вдвоем, держась друг за друга, идут по бесконечному колосящемуся полю, и с каждым шагом из пшеницы всё выше и выше поднимаются храмы, купола Небесного Иерусалима. Здесь сбивалась и начинала плакать. Говорила, что ее бес попутал, оттого и поехала в Новочеркасск.

На эту тему сама не заговаривала, могу только предположить. Извини, если повторю неприятные вещи. Дело не в твоей судьбе и не в ее собственной; просто Мария всегда колебалась, не могла забыть, от кого и при каких обстоятельствах ты зачат. После ареста Паршина трех месяцев не прошло, как в Москве объявился Кирилл Косяровский. Спустя двадцать лет снова сделал Марии предложение, и она стала думать, что не вы с Соней, а она с Кириллом даст жизнь чистому, природному Гоголю, который допишет поэму. Пару раз Мария и вправду беременела, но после абортов удержать плод не умела — выкидывала.

К тому времени как надежд не осталось, Соня два года была замужем — отыгрывать назад поздно. Слышала от родни, что мать сокрушалась, что поломала тебе жизнь. В любом случае ты должен ее понять и простить. Когда человек одержим идеей, он не отличает хорошее от плохого.

Наверное, мама и вправду была похожа на Марию Ивановну Гоголь. Как и та — страшная фантазерка, выдумщица, впрочем, что я изобрел пароходы, она не объясняла. Хотя мама и Косяровский были ровесниками, отношения их тоже во многом напоминали роман родителей Гоголя. Мама была любима с малых лет и знала это. Взрослые при мне рассказывали, что Косяровский, еще пятилетний, с большим знанием дела ухаживал за будущей невестой. Летом в поле собирал красивые букеты цветов и галантно их преподносил. Всегда подавал руку, когда избранница — еще маленькая девочка — поднималась по лестнице или хотела взобраться на качели. Как взрослый благовоспитанный кавалер, неспешно прогуливался с ней по саду.

Кормчий часто рисует Небесный Иерусалим. Город, будто ковшом, накрывает высокую гору. На мой вкус, куполам и колокольням церквей на набросках не хватает легкости, они поднимаются вверх тяжело, уступами. На переднем плане, как правило, река, а справа и чуть позади высокое ветвистое Древо Жизни. Кормчий — хороший рисовальщик, у него твердая рука, но здесь он будто не доверяет себе. Бог знает зачем все рисунки спасительного города делаются в больших разлинованных тетрадях, пропорции и размеры высчитываются по клеточкам, скаты крыш он проводит по линейке, а купола церквей намечает циркулем. Солнца нет, стекла не бликуют, а колокольни не отбрасывают теней, свет мягкий, ровный, и откуда он идет — непонятно. Из-за света, не меньше, чем из-за расчетов, у меня ощущение, будто я вижу не место, которого мы все и из последних сил надеемся достичь, а обычный, сделанный для института архитектурный чертеж.

Словно не чувствуя, что то, что он рисует, меня смущает, кормчий всякий раз зовет смотреть, что получилось. Глядя на свой набросок, он смягчается, даже, кажется, утешается, будто всех нас и вправду ждет этот Город и ворота его открыты. Любые мои вопросы для него радость, на каждый он охотно дает пояснения. Впрочем, я давно уже задаю их из вежливости. Самое важное на его рисунках повторяется под копирку. В центре — гора, на которой выстроен спасительный Город. Это гора Мориа, иначе — Храмовая гора, на ней прежде стоял Храм Соломона. На той же горе однажды, положив камень под голову, уснул Иаков, и здесь во сне ему явилась лестница, ведущая в Рай. Здесь же впервые вступил на землю изгнанный из Рая Адам. То есть в этом месте по-прежнему земная юдоль, будто пуповиной, соединена с небесными чертогами. Все храмы кормчий рисует с высокими классическими портиками и колоннадой, выступающей прямо на паперть. Небо символизируют купола церквей, их и поддерживают колонны. В набросках кормчего всё правильно: здание Мира, очищенного от скверны, наверное, и не может быть другим.

Кормчий, когда я спрашиваю, почему на его рисунках нет теней, отвечает, что им неоткуда взяться. Город вознесен выше солнца, освещен он облаком Божественного присутствия. А этот свет теней не дает.

Часть своих писем мать так мне и не отправила. Вчера разбирал ее бумаги, оказалось, она до конца верила, что допишу «Мертвые души». Гадала, придумывала, что из «Синопсиса» войдет в третий том, главное — не изменю ли финал.

Я уже вам говорил, что в неполные четырнадцать лет, дело было в тридцать четвертом году на даче в Щербинке, мать после ужина завела со мной разговор, к которому, по всей видимости, готовилась. Начала с того, что, возможно, я слышал про убеждение, что, буде наш предок, Николай Васильевич Гоголь, завершил поэму «Мертвые души», дописал вторую и третью ее части, многое в России пошло бы иначе. Добавила, что оно разделяется всеми нашими родными. С этим, продолжала мама, связаны неоднократные, к сожалению, неудачные попытки родни довести его труд до конца, найти ответы на вопросы, которые Николай Васильевич поставил, но которые разъяснить и растолковать сил ему не хватило.

Я спросил ее, почему никто из наших не добился успеха, если мы, как она говорит, понимали, как это важно, на что мама сказала, что в подобных вещах, кроме желания и усердия, необходимы талант, воображение, темперамент, которых, наверное, недоставало. Что-то в ее словах меня не устроило, и я снова влез со своим обычным «почему?», на сей раз — почему недостало таланта. Раздраженно она повторила, что о такого рода предметах никто ничего толком не знает, но лично она считает, что беда в том, что Николай Васильевич не оставил прямых потомков и наследование в нашем роде шло лишь по женской линии. А женщины по своей природе зависимы, дар их редко бывает самостоятельным. Кажется, мама и тут ждала возражений, но я молчал, она сбилась, начала сворачивать разговор. Заявила, что намеренья каждого, кто брался за продолжение поэмы, скоро, как писал старший товарищ Николая Васильевича Александр Сергеевич Пушкин, сменялись холодными наблюдениями ума, в лучшем случае горестными заметами сердца. Повторила, что собственная немощь, досада на нее приводили к тому, что немалая часть написанного в итоге оказалась направлена против Гоголя, служила к его поношению.

Разговор, по многим обстоятельствам, был для нее нелегким, но теперь то, что собиралась, она сказала. Завершая беседу, мама своим мягким голосом предостерегла меня идти против Николая Васильевича, поцеловала, затем разрешила вернуться к новому кляссеру с марками. Сейчас, когда разговор в Щербинке разменял четвертый десяток, мамы уже нет на свете, да и я не ребенок, он не кажется мне приговором. История шла своим чередом, люди, в чьих жилах текла одна со мной кровь, проживали предназначенные им жизни. Всё это, пусть они и были пристрастны, стало неплохим комментарием к тому, что писал Николай Васильевич. С течением времени в таком комментарии начинает нуждаться любая книга.

Кормчий говорит, что лестница Иакова — путь в Небесный Иерусалим. Господь спускает ее всякому праведнику, оставляющему юдоль страданий. Именно с Храмовой горы раньше всего ушли воды потопа, на ней будет происходить и Страшный Суд, после которого угодные Богу по той же лестнице Иакова взойдут в Райские чертоги.

Когда занавес Святая Святых разорвался, Божественное присутствие покинуло Храм и рассеялось по миру. Благодати было так много, что ее хватило на каждый дом Бога, где бы oн ни находился, и на каждую душу праведного человека, которая тоже есть дом Бога.

Перед Страшным Судом Всевышний закинет в горькие воды связанную бегунами сеть, свой улов он сложит в лодку, которая станет Ноевым ковчегом для всех раскаявшихся, обратившихся к Богу. Вновь собрав святость мира, корабль пристанет к горе Мориа, где на прежнем месте будет восстановлен Единый Храм Единого Бога — прообраз Небесного Иерусалима. Новая завеса для входа в Святая Святых тоже будет сшита из бегунской сети, или полога.

Он повторяет, что, вконец устав, бегуны взойдут на борт кораблей-ковчегов. Прежде своими шагами они без устали вязали сеть. Ее Господь закинет в море греха, выловит, спасет всё чистое, непорочное. Иначе и оно сгинет, будет затянуто адской воронкой. Другой надежды нет. При Ное нас предупреждали, но разве помогло?

Капралов говорит, что дерево нашего корабля подобно дереву Ноева ковчега и вообще всякому дереву, которое Господь предназначил для спасения праведных. В конце времен оно пойдет на строительство Небесного Иерусалима.

Говорил он, и что Небесный Иерусалим с начала до конца будет возведен руками тех, кто, пройдя земной путь, сподобился воскреснуть для мира вечного. Оттого построенное ими, едва работа будет завершена, наполнится Божественным присутствием.

Про душу человеческую, обитающую в раю, я слышал от кормчего, что все «пути ее — пути приятные и все стези ее мирные».

Еще он говорит, что вот я, оставив козла с грехами, по тропе виток за витком начинаю подниматься вверх. Прямо у меня над головой, перекрывая куполом воронку, стоит солнце. Если смотреть на него в упор, оно за минуту выжжет глаза. Это и есть Небесный Иерусалим.

Кормчий говорит, что главное в страннике — недерзновенный нрав, кротость и что ему, Капралову, Бог этого не дал.

У капраловского наставника был дар, который приносил ему много страданий. Любимые, самые близкие его ученики вылеплены по образу и подобию мучивших учителя искушений. По своей природе он был номад, кочевник. Его крестом была вечная готовность встать и идти куда глаза глядят, оставить, забыть всё, даже Бога. Что касается последнего, он надеялся, что ученики этого не допустят, отмолят его. Они и вправду молились за учителя с такой верой, что Господь снисходил, с привычным милосердием отпускал грех. По словам Капралова, сам наставник судил себя строже, не раз говорил, что всепрощение не может не привести к большой крови. И вправду, его не стало в 1924 году, а спустя пять лет страна окончательно пошла вразнос.

Судя по тому, что рассказывает Капралов, и его первый наставник не признавал тайны покаяния, всегда исповедовался перед учениками. Жизнь многих из них выстроили его соблазны.

Кормчий день за днем всем, что от меня слышит, мучает себя и искушает. То ли и на минуту не может забыть, что на небесах больше радости об одном кающемся грешнике, нежели о сотне праведников, не имеющих нужды в покаянии. То ли думает, что мои страсти так закалят, так отточат веру, что любой грех будет ей нипочем.

Внутри кормчего нечто вроде паровозной топки. Температура такая, что всё, что туда ни закинь, вспыхивает как порох. Возможно, он верит, что однажды это в себе смирит, утишит, тогда и в мире всё успокоится. Но я думаю, надежды немного.

Кормчий убеждает меня, что веру следует закалять, как металл. Она должна пройти через соблазны и искушения, вериги и посты, но главное — через одиночество. Не сдавай веры, даже если всеми брошен, оставлен и Господом.

Он исповедуется земле, оттого она делается выжженная, будто после пожара, вся в колючках и терниях. Его грехи и искушения проходят по ней, словно война. Правда, прежде, когда он примирялся с Богом, когда делался милостив, добр, исполнен всепрощения, она за один день покрывалась мягкой шелковистой травой, испещренной цветами.

Всё, что касается нашей семьи, становится для него искушением. Подобный разговор кончается одним: он идет на задний двор и там исповедуется земле. Где это делается, давно ничего не растет, теперь нет даже травы, вдобавок осенью образовался провал и завис угол сарая. Боюсь, он вот-вот завалится.

Теперь Капралов ослабел, и помощь иногда допускается. Без меня ему было бы трудно навьючить на козла хурджаны с грехами. Об этих мешках разговор особый: связки их вывезены бог знает когда и кем из Средней Азии, в любом случае, дело было давно, может, сто лет назад, а то и больше. От времени они совсем ветхие и, сколько я ни штопаю, расползаются на глазах. Когда я веду козла в кальдеру, грехи вываливаются из дыр, мы словно засеваем ими дорогу. Козел, как известно, не ишак, природа не предназначила его таскать тяжести; не давая навьючить хурджаны, он бодается, прыгает как бешеный. Но и мы не лыком шиты. Кормчий специальными пеньковыми петлями стреножит животное, затем пропускает ему под брюхом кожаные ремни, с помощью пряжек их затягивает, уже к ремням я железными крючьями цепляю мешки. В общем, приходится связывать козла так, чтобы ему и в голову не могло прийти при случае сбросить с себя грехи, сбежать куда подальше. Мы, конечно, понимаем, что поступаем с животным несправедливо, что оно платит по чужим счетам, оттого сразу, как наметим жертву, замаливаем вину, холим, лелеем беднягу без всякой меры.

С каждым разом кормчий велит навьючивать на козла больше камней, и теперь круг за кругом я веду животное почти на дно воронки. Часто оставляю его там, где между кусками известняка или сквозь заросли кустарника уже проглядывает ровное блестящее зеркало Коцита. Спускаемся медленно, осторожно, проверяем, иногда буквально прощупываем тропу, ведь моя задача — в целости и сохранности доставить зло к месту назначения, и несчастная тварь, что идет следом на веревке, похоже, отлично всё понимает. По дороге мы то и дело обходим останки других жертвенных животных. Это редко скелет или горка костей, чаще пропитавшееся серой сталагмитовое изваяние: хурджаны сгнили, и рядом лежит груда камней. Среди козлов отпущения есть те, кого я сам привел и оставил здесь умирать, и другие, принесенные в жертву еще при первом Капралове, для меня они нечто вроде верстовых столбов, вечных памятников злу, которое, ни о чем не задумываясь, мы творили и продолжаем творить.

Год от года я навьючиваю на козла больше грехов, веду его всё ниже в глубь каверны. Похоже, это и есть путь народа в Египет. А чтобы идти было сподручнее, несчастное животное доносит наше зло до самых его ворот.

Соня права. Посреди этого бесконечного казахского мелкосопочника трудно сказать, кто я — Дант, Вергилий или Харон. В любом случае те, кого, намотав на руку веревку, я веду за собой, с кем спускаюсь в каверну, назад уже не возвращаются.

Соня очень аккуратный человек; как и Данте, она хочет, чтобы каждый грех, будто по полочкам, был разложен по кругам Ада. Я же не думаю, что это так важно.

Я часто от нее слышу, что Богу Богово, а кесарю кесарево, и в том, что мы возвращаем грехи в ад, нет ничего плохого. Зря я печалюсь, другого пути спасти людей нет.

Соня ушла совсем молоденькой девочкой, ничего не зная о жизни и ничего в ней не понимая, вспомнила же обо мне спустя двадцать лет, когда осталась одна. Вернулась, посчитав, что обманута и брошена, никому, кроме меня, не нужна. И я ее с этим хозяйством принял, о чем ничуть не жалею. Больше того, выслушиваю любые жалобы и всякий раз соглашаюсь, становлюсь на ее сторону. Я никогда не ревновал ее к мужу, меня будто устраивало, что он вернул Соню без иллюзий и без лишних надежд. Самому ни с тем, ни с другим мне было не совладать. Возможно, я и вправду не способен идти по первопутку, кто-то другой, словно гальку, должен был обкатать Соню, лишь тогда я решился взять ее на руки.

В последние минуты жизни Гоголь видел лестницу, которая спустилась к нему с неба (наверное, ту же, что и Иаков). А прежде он не мог дописать «Мертвые души» — выбраться из ада. Нужен был такой проводник, как Вергилий, и нужна была Беатриче, чтобы найти дорогу наверх. Он просил об этом Вьельгорскую, но получил отказ. Мое положение лучше. Когда мы вместе с козлом спускаемся в пропасть, Соня остается меня ждать.

Моя роль смутила бы любого. Быть проводником козлов отпущения, вести их туда, куда я веду, не слишком приятно. Многих из этих животных я в свое время выкармливал из бутылочки, потом не просто выпасал — каждому носил хлеб с солью, берёг, стерег от волков, которые в здешних степях, особенно зимой, бродят целыми стаями. Детенышам, едва они появлялись на свет, я давал имена, и они на них отзывались, эти твари вообще на редкость умны и понятливы. Естественно, что я к ним привязывался.

Кормчий, уже выбрав, кому из козлов идти на заклание, всегда требовал для несчастного особого попечения. И вот я, чтобы животное могло поднять больше грехов, как и заведено, откармливал его кашами, вообще холил и нежил, а оно в ответ ластилось ко мне будто собачонка, терлось о штанину, вылизывало руки. Но прежде я был простым подручным. Один кормчий решал, кому из козлов и как глубоко идти в ад, сколько камней на него будет взвалено.

Всё поменялось после смерти дяди Святослава. Ты знаешь, я его очень любил, хотя многое из того, что он писал, было кощунством. Еще мама пыталась его урезонить, но, как догадываешься, то был мартышкин труд. Соня тоже была к нему привязана и тоже страдала, не раз жаловалась мне, что дядя Святослав заодно с плохими людьми. И вот, когда из письма тети Вероники мы узнали, что его уже нет, я, по совету Сони, пошел к кормчему, и он разрешил к камням, что были навьючены на жертвенное животное, добавить еще один с грехами дяди Святослава. Я тогда и в самом деле почувствовал облегчение. Раз поступив неправильно, трудно остановиться. С тех пор я привык, что животное, которое с рук брало у меня хлеб, напоследок получает лишь камень.

Соня говорит, что я не должен себя казнить, люди, которых мы любили, уходят один за другим. Все они, как и водится, много грешили, иначе и самим было не выжить, и детей не вырастить. Если карта легла так, что сейчас мы можем помочь, снять с их совести хотя бы часть грехов, этим глупо не воспользоваться. Душа человека, стоит освободить ее от зла, делается легкой и радостной. Будто воздушный шарик, воспаряет к Богу.

Иногда я поворачиваю обратно всего в нескольких шагах от Коцита. Как бы ни хотелось бежать туда, где меня ждет Соня, иду медленно, осторожно — уж больно опасна тропа. И вот, перебравшись через какое-то совсем страшное место, останавливаюсь возблагодарить Господа, перевести дыхание. Долго молюсь, но всякий раз, уже поднявшись чтобы продолжить путь, не выдерживаю, говорю Ему: «Дорогой, любимый мой Боже, неужели человеку, чтобы спастись, недостаточно просто верить в Тебя, Тебе молиться? Неужели грехи наши столь велики, что и Тебе не справиться без козлов отпущения?»

В последнее время Капралов во всех отношениях сдал. Ежедневно заученно и монотонно, так же, как теперь молится, он повторяет грехи земли, из-за которых пустился в бега. Переставляет, меняет порядок, приступ астмы может сократить их множество и разнообразие, но это не важно — суть дела та же. Добрую половину неправд, которую он ставит миру в вину, я знаю и без него, но только кормчий, сведя зло воедино, подвел здание под крышу. Окончательно достроил замок антихриста и на флагшток водрузил его знамя.

У Капралова болезнь суставов, согнуть и разогнуть их без посторонней помощи он не может; в саду я, как он хочет, выпрямляю его, и он стоит, будто соляной столб. Иногда сокрушается, что Господь его обезножил, потом скажет, что, как Лотова жена, не умел бежать не оглядываясь, не мог забыть мира, в котором жил, хотя знал, что он Содом и Гоморра. Бесцветно, как прежде перечислял грехи, он рассказывает мне о своей знакомой, хорошенькой и восторженной Катеньке Краус, которая через месяц после свадьбы прибежала к брату плакаться, что вот сегодня ее муж, начинающий поэт Константин Брюн, попросил чистые носки, она дала, и он в тех самых, в которых венчался, пошел к поэту Кузмину — большому любителю мальчиков. Катенька уже знала, что Кузмин уведет ее Костика, но всё никак не могла понять, кто ей этот Кузмин — соперница, разлучница или что-то другое, оттого не могла успокоиться, рыдала и рыдала.

Кормчий говорит, что тогда в Петербурге многих арестовывали, но всех скоро отпускали, и в их кругу сама собой вошла в обиход забава: едва одного из товарищей заберут на Литейный или на Гороховую, остальные, будто в театре, распределяют роли — кто-то становится судьей, другой следователем, третий прокурором, остальные свидетелями — и самозабвенно в это играются. Так же развлекались и после ареста Гумилева. И вот ближайший капраловский приятель, Ваня Стариков, которому как раз выпало представлять прокурора, сначала, выслушивая свидетельские показания, всё время что-то уточнял, потом сухо, пожалуй, даже вяло читал свою речь, а закончил неожиданно и эффектно. Ликуя, возгласил: «Именем революционного народа требую применить к обвиняемому Николаю Гумилеву высшую меру социальной защиты — расстрел!» Через три дня они узнали, что Гумилев и вправду расстрелян.

Чекист, который вел дело кормчего в тридцать седьмом году и которого через двадцать лет он случайно встретил в Оренбурге в столовой при доме колхозника, сказал ему: «Ты на меня зла не держи, следственное дело, приговор — это проформа, никаких отдельных виновных мы не искали. Когда на марше обнаружилась измена, каждому из нас, как сынам Левия, было велено возложить меч на бедро и туда-обратно от ворот до ворот дважды пройти по стану, убивая брата своего, подругу свою и ближнего своего. Чтобы мы были тверды, ни в чем не усомнились, число тех, кто должен был быть осужден по первой категории (расстрелян), Москва сама спускала в каждую область».

В пологе, будто молью, проеденном человеческими грехами, прореха на прорехе. Среди дыр, которые бегунам давно пора было бы заткать и залатать, кормчий называет неостановимое пролитие крови, самозванчество и выбранный нами путь в Египет.

Твой кормчий печалится о пологе, а Юрий саму жизнь считает за ткань, которую мы то ли плетем, то ли вяжем узелками. И так от рождения до смерти. О нашем же времени он говорит, как о ветоши — люди гибнут, и то, что их связывало, рвется, расползается на глазах.

Да, мы с радостью отказываемся от прошлого. Люди, которые им были, уходят, и мы не хотим помнить, вообще ничего и ни о ком знать. Их правда кажется нам мороком, наваждением, которому по попущению Божьему они поддались. Собственными руками погубили себя, миллионы других.

Мы не раскаемся, просто забудем, что проектировали царские города, чертили каналы, дороги, а потом на всех этих работах были надсмотрщиками, в лучшем случае учетчиками рабского труда Избранного народа Божия.

Конечно, это скукоживается. Но что до конца умрет, не думаю. Поселится где-нибудь на задворках, там и будет вековать, жить тихой провинциальной жизнью.

Это как живая часть дерева. Будто вокруг столпа, она обвивается вокруг прежних лет — те давно окаменели. Дальше узкий, прикрытый корой слой, который пронизан сосудами. По ним к листьям идут соки земли.

Похоже, сейчас, готовясь отойти в мир иной, кормчий считает, что всё, к чему пришли они — несколько поколений Капраловых, — должно быть искуплено и захоронено. Кормчий сказал или, вернее, дал мне это понять еще месяц назад, тогда я и стал откармливать нового козла отпущения хлебом и молодыми побегами орешника. Теперь он силен, сможет нести столько грехов, сколько надо. Замешивая тесто, я, по совету кормчего, каждый раз клал несколько засушенных цветов багульника, от этого козел сделался спокоен, добродушен, и я не сомневаюсь, что, какими бы тяжелыми ни оказались хурджаны, он даст их на себя навьючить, не ропща пойдет туда, куда его поведут. Пойдет, не спрашивая, что в хурджанах — грехи или просто никому не нужные камни.

Капралов умирает, и, на что бы я ни надеялся, этот приют странника, этот ковчег для скитающихся меж двор праведников закрывается. Уже год никто не просил у нас крова, не искал отдыха для опухших, измученных ходьбой ног, и похоже, что странников в этом мире вообще не осталось. Грехи людей продолжают разъедать покров, но латать его уже некому. Капралов часто повторяет, что решил оставить на хозяйстве меня, но мы оба понимаем, что говорится это для очистки совести. Слишком страшно поставить точку, сказать, что больше ковчег никому не нужен.

Слышал, что еще первый Капралов жаловался, что поставил корабль на отшибе, вдалеке от дорог, и странники обходят его стороной. Заговаривает на эту тему и кормчий. Причина та же: гостей у нас немного, с каждым годом делается всё меньше. На прежнем месте кормчего держат воронка да козлы отпущения, на которых мы грузим и грузим зло. Работа не слишком веселая.

Место, куда можно перебраться, давно известно. От кальдеры на север, в тридцати километрах стоит заброшенный каменный дом. По воспоминаниям, прежде в нем помещались почтовая станция и постоялый двор. Дорога тут раздваивается, один тракт идет на юг, к Аралу, другой, забирая западнее, ведет на Мангышлак и дальше к Каспию. Оба проложили, когда генерал Кауфман, взяв Хиву, Бухару и Коканд, присоединил к России весь огромный Туркестанский край. В то время этот перекресток был довольно оживленным. Тракты использовали и войска, и гражданские, но позже жизнь в здешних краях сошла на нет. Всё же у дороги не так пустынно, как у нас.

Мы сидим в саду около небольшого обмазанного глиной очага, на котором каждый год в конце лета и осенью в медных тазах варим варенья — наши главные заготовки на зиму. Ни для чего другого мы эту печурку не использовали, но сегодня кормчий еще утром захотел, чтобы я вывел его в сад, развел огонь. Довольно долго он смотрел, как между камнями играет суетливое веселое пламя, а потом по его просьбе я из ларя, что стоит в сенях, охапками стал таскать блокнотики и двухкопеечные школьные тетради. Месяц назад, убирая избу, я на них наткнулся, но кто и когда их заполнил, так кормчего и не спросил. Теперь, с трудом разбирая почерка, я безо всякого порядка читаю вслух страницу, иногда две, обычно же тетрадь за тетрадью просто отдаю ему в руки, и он, не раздумывая, кидает их в огонь. Многое, конечно, мне знакомо, всё же мы одиннадцать лет прожили под одной крышей, с другим кормчим и раньше вряд ли бы согласился, но не думаю, что сейчас он отличает собственную мысль от того, что говорили Капраловы, прежде правившие кораблем. Так или иначе, всё на равных признается за зло и сжигается. Тут же, в соответствии с тяжестью греха, кормчий рукой взвешивает и отдает мне камень для козла отпущения. Подходящий выбрать нетрудно — очаг сложили на краю каменной осыпи.

В эти дни Капралов то и дело заговаривает о литургии последних времен. Объясняет, что тогда соединятся, поддержат друг друга два голоса. Один прежде на разные лады славил Создателя Всего Сущего, Господа справедливого и милосердного, второй, отвечая ему поименно, оплакивал судьбу каждого, кто погряз во зле, не имеет сил из него выбраться. И вот, когда они, сойдясь в одно, возопят ко Всевышнему: «Спаси и помилуй!» — это будет означать, что чаша наших страданий переполнилась, — уже скоро.

Он часто вспоминает, с каким сладким умилением, тихостью пели слепцы в его детстве.

Больше других Капралов любит псалом «На реках Вавилонских», говорит, что русская жизнь есть один сплошной плач, и слава Богу, что пока находятся те, кто готов отмаливать наши беды, несчастья, всю нашу горестную судьбу. Иначе бы Господь давно нас оставил.

Ровно за неделю до кончины кормчий, молясь, просил Господа, что, если ему не суждено стать очистительной жертвой, принять его вместо козла отпущения. Сказал мне: «Возьмешь грехи всех людей, которых знал, и взвалишь на мою спину, плечи, шею. Затем отведешь в обрывистое пустынное место и, оставив там, возвратишься обратно».

Исповедуясь земле каждый раз в одном и том же месте, кормчий, по-моему, верил, что однажды она не выдержит его грехов и разверзнется, поглотит всех. Ждал этого и, как мог, торопил. Но лишь после его смерти, где он молился, земля и вправду просела, отчего наш сарай окончательно завалился набок. Пришлось подводить под него лаги. Кое-как поднял, но и сейчас стоит он, что называется, на честном слове.

С тех пор, как мы схоронили кормчего, Соня со мной очень добра. Говорит, что видит, что и я хочу встать и уйти. Но без ковчега тоже нельзя. Пусть странников с каждым годом всё меньше, они рассчитывают на нас. Часто повторяет, что кто первый, я или она, отдаст Богу душу — неизвестно, но если я ослабею раньше, ей достанет сил вывести меня на дорогу.

История случилась год назад, но я не знал, стоит ли о ней писать. Нам с Соней тогда показали, что будет, если терпение Господа иссякнет. Кормчий, когда понял, что всё понарошку, был удручен, я, признаться, тоже, а вот Соня наоборот — такой счастливой я ее ни разу не видел.

Прошлая весна выдалась засушливой. Цветы в степи высохли уже к маю, да и травы, после зимы пошедшие в рост, скоро стали буреть. Больше другого мы переживали за сад. От летней жары он пожух, на грушах и яблонях листья скрутило в трубочку. Дождя не было с марта, а тут одиннадцатого июля с севера пригнало тучу и начался ливень. Дождь не был долог, едва метрах в пяти ниже нашего дома по дну лощины потек ручей, ветер стал рвать тучу, то здесь, то там показались просветы. Вода прямо на глазах уходила в землю, и если внизу еще бурлило, билось на перекатах, то выше, откуда до горизонта вперемежку со степью шел красноватый растрескавшийся на солнце такыр, сделалось почти сухо.

И вдруг снова поменялось. Сначала мы решили, что это та же вода, что раньше падала с неба. Под завязку залив пусто́ты, она, неизвестно отчего, решила переиграть и из земли, из ее трещин, самых мелких пор пошла назад. От глины сделавшись черной, вязкой, эта мерзость ползла на нас, ползла, и первым под булькающую пузырящуюся жижу ушел такыр. К полудню варево, насколько хватало глаз, покрыло уже всю степь, даже некрупные сопки ушли в него с головой. Утром я был уверен, что началось извержение грязевого вулкана, но скоро понял, что ни у одного вулкана на такое сил нет, и сказал кормчему, что вчера отвел в кратер козла с нашими грехами, что, наверное, адская воронка переполнилась, и теперь зло прет обратно. Кормчий не стал спорить, ответил, что время покажет.

Наш дом стоял на четырех положенных под углы булыжных камнях. На них бревна, дальше постелен пол, выше саманные стены. Кормчий когда-то убеждал меня, что корабль сделан прочно, из хорошего материала и выдержит любой потоп. Если ты на его палубе, можешь ничего не опасаться. Раньше я ему верил, но когда эта гадость, затопив погреб с припасами, через щели между досками полезла в комнату, засомневался. Пол был сшит гвоздями, но давление такое, что их выплевывало, будто семечки. Корабль скрипел, стонал, казалось, вот-вот развалится.

Кормчий во всём полагался на Господа и только молился, а мне было ясно, что нас губит печь — единственное, что, складывая избу, поставили на прочное основание. Снизу и сверху зажав пол кирпичными выступами, она, будто якорь, держит дом, крепит его к земле. К счастью, в пристройке лежали два хороших лома, прикупленных у рабочих, которые здесь неподалеку прокладывали дорогу на Мангышлак. Я принес их и, не спрашивая кормчего, стал ломать печь. Поколебавшись, он присоединился. На пару дело пошло быстрее, и скоро мы почувствовали, как корабль, пусть медленно, нехотя, начинает всплывать. Забитый грязью по окна, он еще долго скребся о камни, наконец от них оторвался и, переваливаясь с боку на бок, принялся дрейфовать. Так ветром и течениями нас носило до рассвета, стояла полная луна, ночью было светло, как днем.

Утром мы с кормчим стали разбирать стропила, сделали мачту, смастерили багры, весла, руль, другую оснастку. Затем настлали палубу, укрепили нос и корму, изготовили форштевень. Соня с моей помощью из одеял и простыней кроила косые паруса, скручивала фолы и шкоты. Кормчий, чтобы превратить нашу саманную избу в настоящий боевой корабль, решил сколотить выдвижной киль, но он оказался тяжел и укрепить его не получилось. Впрочем, до сих пор нужды в киле не было: везде до горизонта ровное море грязи, ни рифов, ни мелей, ни перекатов, а куда плыть, кормчий пока не знал. Конечно, он как профессиональный моряк строил планы, говорил, что скоро мы займем место в боевом порядке добра, его строй должен быть монолитен, иначе злу не противостоять. Объяснял мне и Соне, что соединение с общими силами должно произойти около Челябинска. Там, южнее горы Ямантау, Спаситель и назначил сбор своей эскадры.

Я спрашивал его, как и с кем мы будем сражаться, для чего порядок и строй, когда вокруг одно зло, нельзя же сражаться с морем, по которому плывешь, но он словно не слышал, продолжал объяснять, что флагманским кораблем, который поведет верных в последний и решительный бой, станет Ковчег Завета. Когда римляне ворвались в Иерусалимский храм, Господь забрал святыню, скрыл у Себя на небе, теперь Он возвратит ее, восстановит Завет.

Помню, что кормчий и дальше, не жалея подробностей, повествовал о стратегии и тактике грядущего сражения; если попадалось важное, я выклевывал, мотал на ус. В общем, всё было бы ничего, и вдруг Соня, она кроила у окна запасной стаксель, почуяла неладное. Еще не понимая, что происходит, стала звать меня, показывать, что мы плывем не как раньше. И вправду, нас будто кто заарканил и теперь не спеша водил по кругу.

Я спросил у кормчего, что это за напасть, откуда она взялась, но он уже мало на себя походил. Тускло, бесцветно отвечал, что сказать точно не может, по-видимому, мы попали в огромный водоворот и, стоит Господу попустить, корабль утянет на дно. Наверное, и я так думал, потому что его настроение мне передалось, тоже стало всё равно, бороться не было ни сил, ни желания. Вместо того чтобы, гребя, отталкиваясь багром, попробовать развернуть корабль, мы, словно со стороны, смотрели на погружающуюся в пучину степь. Божий мир утопал во зле. Поверхность греха, закрутившись в воронку, на глазах делалась вогнутой, и корабль, вращаясь внутри этой чаши, неумолимо соскальзывал вниз.

Про Соню сказать не могу, но и мне, и кормчему было ясно, что конец близок, а еще было ясно, что я ошибался: причина потопа не козел отпущения и не кратер, который переполнился, захлебнулся нашими грехами; беда в том, что Господь отчаялся в человеке, дал злу сочиться из земных пор. Что же до каверны, то, как и прежде, она, что могла, засасывала обратно, наш корабль просто попал под раздачу. Конечно, по временам, опамятовавшись, я и кормчий гребли, яростно орудовали веслами, но если в тебе нет ни веры, ни правоты, глупо надеяться на Бога. Так было и с нами. Любой маневр кончался лишь тем, что ковчег черпал бортом грязь. И вот, когда мы совсем отчаялись, мы были готовы проститься с жизнью, нас спасла Соня.

До этого стоял полный штиль, сшитые ею паруса висели, как тряпки, а тут о корабле будто кто вспомнил. Поднялся сильный бриз, они разом надулись, одной Соне их было не удержать, мы с кормчим, бросив весла, тоже уцепились за штоки. Веревки в кровь резали руки, шматками сдирали кожу, но, пока ветер не вынес ковчег прочь из воронки, кормчий не спустил даже брамселя. Через полчаса мы уже мирно плыли на северо-запад.

Вся эта история научила нас управляться и с рулем, и с парусами, и с веслами. Когда стемнело, кормчий по звездам проложил правильный курс, и теперь корабль, насколько позволял ветер, как и хотел кормчий, шел в сторону Ямантау на соединение с общими силами. От смертной усталости, апатии, которая еще недавно была в каждом, не исключая наставника, не осталось и следа, мы готовы были сражаться и побеждать, не сомневались, что Бог с нами. Так, по очереди отстаивая двухчасовые вахты, кормчий, Соня и я проплыли ночь, и единственное, что меня смущало: под утро ветер переменился, теперь он дул с запада прямо нам в лоб. Продвигаться вперед не получалось, корабль лавировал, шел галсами, но его всё равно сносило к Сыр-Дарье и Аралу.

Впрочем, в это время года западный ветер — редкость, и было ясно: через день-два мы дождемся попутного восточного. Пока же бодро, с энтузиазмом экипаж делал свою работу и ни о чем не скорбел. То есть на ковчеге всё было в порядке, и почему Господь передумал, снова решил, что Ему рано приходить на землю, я и сейчас не знаю. Так или иначе, на закате неожиданно для всех зло, будто вода после вчерашнего ливня, стало уходить в почву, два часа спустя днище корабля легло на грунт. Нашей горой Арарат стала ровная степь, в пятистах метрах направо за насыпью ее пересекала давно знакомая дорога на Мангышлак, за спиной в паре километров были хорошо видны сад, гребень кратера и уступ, на котором ковчег стоял прежде. В общем, получалось, что уплыли мы недалеко.

Человеческий грех — отличное удобрение, и после потопа трава сразу пошла в рост. Господь убрал за собой очень чисто. Примет недавнего бедствия и раньше было немного, за неделю трава покрыла последние.

Всё это время мы жили под навесом, который сшили из паруса. Прятаться под ним от солнца было можно, но на большее он не годился. Разумно было вернуться на пепелище, но и кормчий, и Соня будто приросли к ковчегу, боялись от него отойти. Я понимал их и не настаивал. Кроме того, кормчий пока еле ходил, из Сони помощница никакая, а дом в одиночку мне было всё равно не поставить. Плохо было и с материалом, ковчега хватило бы только на сторожку. Правда, некий план был, но в согласии кормчего я сомневался.

За неделю до потопа я ходил в Балахово и там на почте столкнулся с бригадой железнодорожных ремонтников, целой кучей оголодавших работяг, которым сначала забыли завезти рельсы, а теперь второй месяц не переводили зарплату. Я сказал кормчему, что почему бы их не нанять. Грузовик у бригады есть, дерево — железнодорожные шпалы — тоже, наверняка найдется железо для крыши и кирпич с цементом для печки. У меня в свою очередь есть деньги, которые оставила мама. Из Москвы я привез почти полторы тысячи рублей. Если с рабочими удастся сговориться, через несколько дней у нас будет новый дом. Как я и думал, кормчему предложение не понравилось, он не хотел видеть чужих людей и не хотел жить в новом доме. И всё-таки он тогда уступил, дал себя убедить, что ковчег из пропитанных керамзитом шпал вечен, с ним не справится ни один потоп. Главное же, я обещал, что из оставшегося от корабля не выброшу и плашки, пока всё не пущу в ход, гвоздя у ремонтников не возьму.

Заручившись верховной санкцией, я через три дня был в Балахово. В райцентре всё было так, будто потоп сюда вообще не дошел. Тот же пыльный, с сухими палисадниками город, те же трезвые и оттого грустные ремонтники, по причине безденежья готовые на любую подработку. Когда я начал говорить бригадиру, что хочу восстановить дом, он даже не дослушал, сказал, чтобы я не беспокоился, работой мы останемся довольны. Потом добавил, что я для них всё равно что Спаситель. К утру следующего дня бригада была на месте. Работали железнодорожники почти без перекуров, по-стахановски: если видели, что чего-то (шпал, железа) не хватит, заранее посылали в Балахово грузовик, и уже через пять дней готовый дом был предъявлен кормчему.

За всё время был единственный конфликт. Ремонтники хотели поставить дом на хороший кирпичный фундамент, объясняли, что только так и можно строить, иначе первое же половодье унесет избу, но здесь кормчий уперся, настоял, чтобы дом поставили на старые булыжные камни. Больше того, и к ним не крепили. Зачем это надо, понятно — если грех снова попрет из земли, держать нас ничего не будет, мы сразу поплывем куда пожелаем.

Если не считать этого визита в Москву, после смерти кормчего мы с Соней неотлучно на корабле. Уезжали мы на месяц, проездили почти полтора, но не ехать было нельзя. Тетя Вероника сильно расхворалась и в каждом письме плакала, пугала Соню, что живыми они друг друга больше не увидят. У меня тоже были дела. Надо было обиходить мамину могилу, привести в порядок оградку, установить плиту, посадить цветы. Со всем этим мне обещал помочь дядя Валентин. Еще мы с Соней договорились съездить в Вольск, где лежит Тата. Попросить у нее прощения, да и просто попрощаться. Ты знаешь, что она много лет не отвечала на наши письма. Было и еще одно дело, которое я обязательно должен был сделать. В последний год жизни кормчий не раз заговаривал о своем товарище по Воркутинскому лагерю, некоем Евтихиеве, просил, буде окажусь в Москве, его разыскать, чем можно, помочь. Я обещал, но всё откладывал, откладывал. В итоге поехали мы только сейчас.

Вчера вернулся на корабль и пишу, так сказать, с его палубы. Думал, что уезжаю на месяц, но в общей сложности отсутствовал почти два. Кормчий год назад просил узнать о судьбе некоего Евтихиева, с которым он и отец отбывали срок под Воркутой. Если будет необходимость, и помочь. Адрес этого человека я добыл без труда, но всё вместе — дорога из Москвы в Усть-Каменогорск, куда его определили в дом для престарелых, неделя там, затем обратный путь через Барнаул, Омск, Петропавловск, Курган, Аркалык — на круг заняло месяц.

Нельзя сказать, что Евтихиева я нашел в добром здравии, спасибо, что просто жив. Общий срок, что он провел в тюрьмах и лагерях, двадцать восемь лет, добавь пять лет ссылки, итого аккурат тридцать три года. Евтихиеву, по всем данным, нет и семидесяти пяти, но на вид он — брат египетской мумии. Кожа так ссохлась и задубела, что все кости, жилы, мышцы выперло наружу. Высокий, донельзя изможденный старик, вдобавок при первой встрече я принял его за слепца. Глаза повернуты вовнутрь, и, когда говоришь с ним, перед тобой пустые, словно у незрячего, бельма, на самом деле это обманка или военная хитрость. Что зрение, что слух, что память у Евтихиева и сейчас дай бог каждому.

В Усть-Каменогорске я день за днем расспрашивал его о том, в чем он участвовал и чему был свидетелем. Евтихиев всё помнит так, будто это было вчера. Правда, чтобы приноровиться к старику, нужно время. Спросишь, а он молчит. Минута проходит, вторая, третья, ты уже уверился, что он давно ото всего отгорожен, стену эту не прошибешь, и тут зрачки поворачиваются. Не спеша, я бы даже сказал, с достоинством возвращаются на законное место. Теперь Евтихиев тебя видит, и то ли оттого, что ты стоишь перед ним, то ли от вопроса, который задан, или от того и другого целокупно он, если дело касается прежней жизни, вспыхивает, будто спичка, яростно разгорается. Так раз за разом.

Комиссар Юго-Западного фронта, он с семнадцатого по девятнадцатый год был депутатом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, членом Военно-революционного комитета. Наших вождей тех лет он не просто знал лично, с каждым вторым день за днем работал в одной связке.

Отец Евтихиева был деревенским гусляром и среди прочего наследства оставил сыну абсолютный слух. Кроме этого, у старика настоящий дар пересмешничества. Во всяком случае, стоило ему почуять, что я сомневаюсь, не понимаю, как и почему люди этому человеку поверили, обратились, оставив землю, дом, семью, пошли за ним, будто за Христом, Евтихиев с пол-оборота перевоплощался.

Представь, ты сидишь во дворике дома для престарелых на окраине богом забытого Усть-Каменогорска и сегодня, в 1968 году, слышишь живого Ленина. Страница за страницей, причем без единого огреха (я потом проверил по собранию сочинений), Евтихиев говорит его словами и его голосом. Так же картавит и так же, присвистывая, шепелявит, так же то и дело брызгает слюной. Затем мы переходим к Троцкому, и старик копейка в копейку повторяет дикцию Льва Давидовича. Всё до мельчайших подробностей и, как финальный аккорд, — высокая, почти истеричная нота, которой наркомвоенмор завершал каждый период. Заметь, дядя, в его актерстве не было и грана глумления. Просто Евтихиев видел, что без этого я не пойму, чем и как они брали, умели убедить. Почему сначала соратники по партии, потом депутаты, наконец рабочая и солдатская масса одного и другого, так сказать, целокупно, принимала их за Спасителя. Поднималась и шла за ними, как за Спасителем.

В Москве человек, у которого я брал адрес Евтихиева, сказал, что старик как сел первый раз меньшевиком-интернационалистом (нечто среднее между большевиками и меньшевиками), так в пятьдесят шестом им же и освободился. Может быть, он вообще последний, кто жив из той фракции. И вот в лагере, а прежде на воле они сколько было сил спорили, как и какими средствами поднимать пролетариат, с чего начать и как строить коммунизм, а тут Евтихиев, едва его выпустили, селиться ни с кем из солагерников не пожелал — выбор был, его многие любили — сказал, что после зоны покойнее ему будет в обычном доме для престарелых, списался с Усть-Каменогорском и уехал. Когда-то он комиссарил на фронте и готовил мировую революцию, а теперь пишет, что выбран председателем совета коллектива, борется за права стариков. Администрация не дает вешать на окна занавески.

О меньшевиках и этих занавесках я заговорил с Евтихиевым на второй день, и он сказал, что да, картина верная. Тюрьма — отличный консервант. В заключении взгляды не меняются; если кончились силы, тебя просто сломают. Ему повезло, он каким сел, таким и вышел. Вообще же, продолжал Евтихиев, к политике он поостыл, малые дела теперь кажутся ему надежнее. Занавески, о которых мне говорили, не на окнах, а на стеклянных вставках дверей. Они как глазок в камерах. Администрация убеждена, что это ее право всех и всегда видеть, обо всех всё и всегда знать. Постояльцам дома для престарелых скрывать нечего.

Из вежливости я спросил про успехи. После привычной паузы Евтихиев ответил, что отступает по всем фронтам. Для большинства, видят их или нет, и вправду разница невелика, а он прослыл бунтовщиком, революционером. В итоге из персональной комнаты его месяц назад перевели в другую, которую он делит с тремя доходягами. Двое совсем плохи, вот-вот отдадут Богу душу, а пока ходят под себя. Вонь такая, что теперь, когда ночи теплые, он спит здесь, во дворике. Устраивается за скамейкой прямо на траве. Получается, снова страдает за народ.

Вечером, когда мы сидели на этой скамейке, Евтихиев сказал, что мать его была дочерью священника. У того в станице Раздольной рядом с церковью был хороший дом. Старый шлях между Доном и Волгой, недалеко маленькая речушка Листвянка, а так — степь да ковыль насколько хватает глаз. И вот ему лет семь, не больше, но он по полдня крутится рядом с дедом в церкви, и памятью бог не обделил, оттого знает наизусть все службы. Когда на клиросе вместе с двумя певчими старательно выводит псалмы, по мнению казаков, выходит умилительно. Но сейчас он не в церкви, а дома. Дело идет к ночи, уже давно стемнело. Он в постели, мать, за неделю до того схоронившая его младшего брата, сидит рядом и рассказывает, что с весны каждую ночь слышит, как прибывает нильская вода, под ветром шуршит камыш. Вода наползает, будто туман, тихо и медленно затапливает сначала низкие места, потом и остальную равнину. Лишь там, где повыше, остаются островки, на них и можно укрыться. А так вся страна уходит под воду, которая для здешних мест есть благословение свыше. Она напоит землю, принеся много ила, удобрит ее, и дальше до осени та будет родить и родить. На полях созреет ячмень и полба, из них напекут вкусные лепешки, на лугах — сочная трава для скота.

Мать объясняет, что все мы жертвы этого спора между Богом и фараоном. Первой был сам Моисей, который так и не вступил в Землю Обетованную. Он заикался, рассказывает мать, вообще не мог связать двух слов, оттого и уклонялся, будто Иона, много раз пытался убежать от Господа. Если бы Всевышний не послал ему в помощь Аарона, человека говорливого, но слабого и недалекого, всё сошло бы на нет. А с Аароном и для египтян, и для сынов Израилевых, и для других, кого подхватил поток, дело кончилось большой кровью. Сколько погибло евреев, потом египтян — сосчитать невозможно. И потом, сколько евреев умерло, пока сыны Иакова кочевали по Синаю и дальше, уже воюя за Землю Обетованную. А еще сколько, если брать до сего дня. А ведь в Египте, сокрушается мать, коли каждый не стоял бы на своем, не говорил: если ты так, то и я так, — можно было договориться, решить дело полюбовно. Например, согласиться, что камыш, как и раньше, нарезают рабы, а саманный кирпич, тоже как и раньше, делают евреи. Тогда бы по-прежнему вечерами у каждого шатра в горшках варилось жирное мясо, а по утрам, как ведется испокон века, каждый работник получал лепешку с брынзой и пряными травами, благо скотина исправно приносила приплод и молока было вволю.

Всех можно было простить, говорит мать, на всех обидах поставить крест и жить как жили, никому ничего не припоминая. Я говорю: «И про младенцев забыть?» Она: «Почему бы и нет? Жизнь ведь не подарок, а наказание, она ад, погибель, другое дело смерть — в ней покой, тишина». Дом для престарелых на самой окраине города, прямо за дворовым штакетником начинается степь. «Теперь, — говорит Евтихиев, — по ночам и я слушаю нильскую воду».

Июнь 2008 — декабрь 2012 года