— Девушка, вы знаете, что у вас нежнейший профиль?

— Чё? — Девица повернулась анфас, и он вздохнул. Хорош был только профиль. И то скорее игривый Фрагонар, чем то, что ему требовалось сейчас для работы. Хотя…

— Очень чистая линия, — сказал он, глядя в простодушные глаза, обведенные перламутровой голубой подводкой. — Нежная кожа — зря вы пользуетесь румянами, в вашем возрасте это лишнее.

Девица от удивления разлепила липкий от клубничного блеска ротик бантиком. Он усмехнулся. Нормальная речь кажется этим детям предместий чем-то вроде марсианского языка. Он чуть отклонился на поручне троллейбуса, чтобы лучше рассмотреть ее всю: от коротковатых ножек и низко посаженной попки до плосковатого бюста, втиснутого в дешевое подобие Вандербры. Кого она хочет обмануть?

— Вы пристаете ко мне, да? — спросила девица высокомерно, но в голосе читалась надежда. Мужчина выглядел весьма импозантно. «Ухоженный», — подумала она, скосив глаза на сдержанного цвета галстук и ворот явно приличного костюма, виднеющийся из-под плаща.

— Нет, — улыбнулся мужчина. — Я художник, если хотите, чистой воды эстет. Мне понравился ваш профиль. — Он перевел взгляд на ее руки. Девушка с явной гордостью пошевелила акриловыми ногтями. Он внутренне содрогнулся: эти нарощенные ногти с мелким рисунком в виде цветочков на каждом казались ему верхом вульгарности и антисанитарии. Но сами ручки были неплохи — если сковырнуть с них это уродство. Достаточно пропорциональны, в милых ямочках. Вполне в его стилистике.

— Вы бы хотели, чтобы я вас нарисовал? — спросил он, уже зная ответ.

— Бесплатно? — Она слизнула с губ клубничный жирноватый глянец.

— Именно.

— А раздеваться придется?

Он усмехнулся — какое деловитое создание. Впрочем, чего ожидать при такой жизни?

— А ты бы хотела? — ответил он вопросом на вопрос. Ему было наплевать на ее желания. Но стало любопытно.

Девица огляделась по сторонам, чтобы быть уверенной, что остальные пассажиры не слышат их беседу: народу в этот послеобеденный час было маловато. И, легонько порозовев, кивнула:

— Ну, если надо, то чего? Я могу.

— А что скажут родители?

— А, — махнула она рукой, — родители во Владимире. Я тут сама квартиру снимаю. — Она гордо повела плечом. — В Южном Тушине. Правда, без линолеума и без душа. Но это ничего — вода-то горячая есть, верно?

— Верно, — кивнул он. У него в квартире было три ванные комнаты: одна для гостей (редких, но на всякий случай — он унаследовал от отца известную брезгливость), потом — душевая в пять метров и еще одна — с панорамным окном и большой ванной — никаких булькающих джакузи, — элементарной, как разрезанное вдоль крутое яйцо.

— Я тут работу нашла приличную, — не могла остановиться девица, а он отодвигался то влево, то вправо, чтобы понять — похожа ли? — Продавцом в бутике. С процентами. — Она улыбнулась чуть смущенно, и вдруг стало понятно, сходство, несомненно, есть. — Ну, и родители, конечно, помогают.

— Молодец, — сказал он невпопад, вынул из кармана мобильник. Бросил взгляд вниз, на ее ноги. Вот черт! Дешевые, изъеденные солью сапоги были прямо-таки гренадерской стати. Что за издевка природы! Какой у нее там размер? Сороковой?

— Это мамины, — прошептала девица, залившись краской. — У нас-то в районе зачем приличной обувью грязь месить? А я с собой на работу туфли ношу. — И она с готовностью приоткрыла вместительную сумку из кожзама.

Он облегченно выдохнул:

— Говори телефон.

Девушка продиктовала номер и даже заглянула к нему на экран мобильника, чтобы увериться, что он все записал правильно.

— Я позвоню, — сказал он на прощание.

— Давай! — Она проводила его взглядом и крикнула, когда он уже сходил с последней ступеньки: — Не забудь только!

Он стоял перед ее кроватью и смотрел, как Маша дышит во сне: легко, почти незаметно. Руки с коротко подстриженными ногтями, спрятаны под подушку. Тонкие голубоватые веки чуть подрагивают: что ей снится? Темный подвал в Подмосковье? Сгоревший в костре друг детства? Андрей с силой потер лицо, взъерошил волосы на затылке: и как ему с ней быть? Как вывести из того тупика, куда она сама себя загнала? Бедная умная девочка. Слишком умная девочка.

Маша находилась в больнице с тех пор, как они поймали маньяка. Машиного маньяка. Маша искала его с двенадцати лет, всю жизнь и все полученные знания сосредоточив в этом поиске. Сначала она искала убийцу своего отца. А потом — убийцу самых близких друзей и отчима. И только под конец поняла, что эти двое убийц на самом деле — один и тот же человек. Родной человек: родной и для Маши, и для ее матери[1]. И вот уже прошли три недели, а Андрей не видел улучшений. И это его не на шутку пугало. Может такое быть, что в Маше что-то перегорело, сломалось? И сломалось навсегда?

Андрей сглотнул и поправил одеяло — с ним все было в порядке, но хотелось сделать хоть что-нибудь плюс к тем дурацким фруктам на столе, которые она не ела, книжкам, которые не читала, фильмам (только комедии!), которые не смотрела.

— С ней все будет хорошо. — В дверях стояла подруга Натальи, Машиной матери, державшая в своей клинике обеих. В семье их и осталось-то теперь только двое. — Скоро отпустим домой.

— Дома и стены лечат, — болезненно улыбнулся Андрей.

— Не уверена, — задумалась на минуту подруга, не улыбнувшись в ответ. — Но попробовать стоит. Конечно, я посажу их на терапию. Наталья должна возвратиться к работе — это ее и в первый раз, с Федором, спасло.

— А Маша? — спросил Андрей, задержав дыхание.

— Маша побудет дома, займется хозяйством, будет готовить матери ужин. Вам, если повезет, — завтрак. — Она лукаво улыбнулась. — Все будет хорошо, Андрюша, — повторила она опять, будто его гипнотизировала.

Андрей кивнул, мотнув головой, как больная лошадь. Жалко усмехнулся. Пошел по коридору и почувствовал, что она смотрит ему вслед.

«Маша не умеет готовить, — сказал он про себя. — Терпеть не может этого». Маша, он был уверен, боится возвращаться домой, где хозяйничал маньяк. Их страшноватый Ухти-Тухти.

— Он мертв, — уже в сотый раз, будто уговаривая себя, произнес вслух Андрей.

Лучший Ухти-Тухти — мертвый Ухти-Тухти.

Она слышала из прихожей тихий свист. Точнее, змеиное шипенье. Это мама разговаривала с Андреем. Хотя беседой шипенье назвать сложно: это был монолог.

— Не трогайте мою дочь, — шипела истерично мать. — Вы что, не видите, до чего ее довели?! Вы были ее непосредственным руководителем, несли ответственность! А у вас только шашни одни на уме (слово шашни прозвучало как «шшшшшни»)! Задурили ей голову, вместо того чтобы преступника ловить! Больше никогда — слышите, никогда! — не появляйтесь на пороге этого дома!

«Мама, — хотела сказать Маша, — не плачь!» Та всегда начинала объясняться выспренно, когда боялась расплакаться. Бедная мама любила и того, кого убили, и убийцу. И ничего не могла с собой поделать: ей нужен был некий козел отпущения.

— Я запрещаю вам общаться с Машей! У вас с ней все равно нет ничего общего, кроме этих ваших маньяков! А я не хочу, не желаю, чтобы она снова с ними связывалась!

Маша медленно провела пальцем по узору на стене. Услышала, как стукнула о пол сумка, привезенная Андреем из больницы: утром он забирал все из тумбочек в палате и под ненавидящим взглядом матери раскладывал лекарства по кармашкам…

По дороге домой она молчала, но воздух в машине был настолько наполнен ее враждебностью, что его можно было резать на куски и продавать исламским террористам с надписью «взрывоопасно».

Так же без слов они поднялись в квартиру, Маша скинула на руки Андрею плащ, сбросила туфли и сразу прошла в комнату, чтобы лечь, уткнувшись взглядом в туркменский ковер. Багровые тона, геометрический рисунок из пламенеющего красного, черного и голубого.

— До свидания, — тихо сказал Андрей.

— Прощайте, — отрубила мать.

Тихо капала вода из крана в ванной: кап-кап-кап. Билась в кухне о стекло осенняя жирная муха. Мать сняла туфли, прошла на кухню, шаркая ногами. «Совсем не ее походка!» — успела подумать Маша и тут же отбросила мысль, болью отозвавшуюся в сердце. Снова обострила слух: вот чирикает на улице неизвестная птица, в арку въехала машина…

Маша вообще в последнее время стала отлично слышать. Отлично — но избирательно. Только вот такие орнаментальные звуки, не приводящие к мыслям, как музыка без мелодии.

Она — девочка, с детства задействованная на интеллекте, впервые в жизни боялась думать. Любая мысль через цепочку на счет раз-два приводила к черному выжженному кругу в сердце, прямо по центру. Любой предмет мог быть связан с воспоминанием. Любой отрывок песни. Картинка в журнале. Фотография. Чтобы не вспоминать, она предпочитала слышать только простейшие звуки, как те капли или жужжание мухи. Или замечать простейшие цвета: вроде этого красного и голубого на ковре. Ни в коем случае не смешивать! Вот, к примеру — багровый… Багровый был опасен, он таил ассоциации. Но хуже всего — была фотография погибшего отца, висевшая напротив. Глаза на портрете, смотревшие, Маша знала, прямо на нее.

— Не сейчас, папа, — прошептала она, сомкнув веки. — Подожди.

Шум моря. Вот что он помнил из своего детства. Не тот, который сопровождает купание с ватагой сверстников где-нибудь в Крыму, или звучит, когда дрожащими от холода пальцами (Прикройся от ветра! Ну сколько можно тебя звать из воды? Заболеть хочешь?!) прямо на пляже чистишь яйцо вкрутую, или откусываешь — сладострастно — от южной роскошной помидорины, высасывая сок и жмуря глаза от счастья и от солнца.

Нет, неумолимая, как «Болеро» Равеля, ЭТА волна набухала где-то в глубине мозга, росла, заслоняя собой все остальные звуки, и разбивалась с грохотом, там, где белел чистый крутой детский лоб. А мысль, соприкоснувшись с реальным миром, пряталась за этот мощный древний рокот.

В реальном же мире мачеха трясла перед ним своим платьем: натуральный крепдешин, белое в золотых цветах, широкая юбка, узкий корсаж.

— Ах ты, дрянь! Леня, ты только посмотри, что наделал твой сын! Все мои платья…

Такие никогда не выходят из моды — так сказала однажды ее портниха, он подслушивал за дверью. Мачеха стояла на стуле, а портниха на коленях подкалывала булавками подол. Как раз-таки это, вечномодное, платье он разрезал на длинные красивые ленты. Если повесить его на балконе и подождать ветра, может получиться совершенно прекрасная картина: золото на голубом.

Еще он разрезал красное, короткое. И серое. И зеленое. Зеленое она особенно любила: идеально подходило к ее глазам. А выкройка скопирована из какого-то французского журнала, его отец привез из заграницы, куда ездил на очередную конференцию. У мачехи была нестандартная фигура — так она ее называла.

А домработница, дородная Тома, однажды фыркнула:

— Ни жопы, ни сисек, на что только академик запал?

— Ни жопы, ни сисек, — повторял он. Фраза была для него абстрактной, но от нее веяло такой неприязнью, что он мгновенно проникся симпатией к Томе и твердил это, как мантру, еще месяц.

На самом же деле Томка просто завидовала. У молодой жены академика было много чего, на что мог запасть мужчина: тяжелые волосы цвета старого золота и широко распахнутые в восторженном удивлении (а уж восторг ей в последнее время муж обеспечивал с лихвой) серо-зеленые глаза. Когда мачеха смеялась, она обнажала белые ровные зубы и бралась тонкой кистью с бледно-розовым маникюром за горло, будто пытаясь задержать смех там, где он рождался — в самой глубине. А когда слушала собеседника, преимущественно мужеского полу, рука ее прижималась к нежной коже на декольте, и это нежное на нежном было очень красиво. Но мальчик не завидовал, как Томка. Он просто ненавидел. Сильно и без рефлексий. Как могут только дети.

А мачеха продолжала говорить… Но звук, визгливый, некрасивый, от которого перекашивалось тонкое лицо, пропал, заслоненный волной, ее силой, рокотом и громовым раскатом: тонны воды разбивались о пустынный берег его одинокого детства. Мачеха отшатнулась: ему показалось, что до нее долетели соленые брызги. И тут рядом появился отец: седой, в шелковом халате с кистями. И покосился — не на сына, а чуть мимо. Проследив за его взглядом, мальчик увидел длинные ножницы, выставленные вперед. Он снова поднял глаза на отца: тот смотрел на него со смущенным раздражением. И вот этого-то взгляда, в котором не было ни нежности, ни сострадания, ребенок не выдержал: он забился еще глубже в угол и расплакался.

Потому что он отца — любил. Сильно и без рефлексий. Как могут только дети.

Дешевые новостройки — мечта иммигранта. Однокомнатная квартирка: обшарпанная и безликая. Мебель явно только что из «Икеи», убогие попытки навести уют с помощью настенных календарей с котятами. Андрей открыл шкафы на кухне: какие-то консервы, одна тарелка, пара вилок и ложек, одна кастрюля. Судя по пригоревшему днищу, ее использовали и в качестве сковородки. Даже его весьма холостяцкий быт был более налажен. На столе на видном месте лежала красочная и явно дорогая книга: «Золотые кулинарные рецепты», французский Прованс. Книгу явно не раз листали: Андрей открыл ее на середине. «Буйабес, — прочел он диковинное название под яркой фотографией, вызвавшей у капитана полиции мгновенный прилив слюны. — Тимьян вымыть, обсушить и разобрать на листики… В бульон положить лапу-лапу[2], тунца, барракуду, филе ската, семгу…» — Андрей сглотнул, дочитал рецепт до конца и узнал, что: «Непременными спутниками буйабеса являются крутоны с соусом Руй». Он еще раз оглядел убогую кухню и почувствовал острый укол жалости к несчастной девочке, весь досуг которой сводился к чтению экзотических рецептов за поеданием яичницы прямо с кастрюльного днища. Андрей захлопнул книгу и вернулся в комнату.

Девушка лежала на полу, ровненько, будто очень старалась и после смерти выглядеть аккуратно. Им повезло: приехали бы они парой недель позже уже «на запах», аккуратненьким бы уже ничего не показалось, как убитая ни лежала бы. Тело нашла подружка покойной, у нее были ключи, и после того как Таня пропала, подружка позволяла себе иногда водить в «ничейную» квартиру кавалеров. И сегодня в обеденный перерыв она пришла с «поклонником», как она выразилась, размазывая по круглому добродушному лицу дешевую тушь.

— Да кто же ее так, а? За что? — плакала подружка в прихожей. — Она ж добрейшая была — даже бездомных кошек на улице подбирала, в питомник устраивала…

Андрей кинул взгляд на поклонника — пухлого парнишку с ямочками на щеках, находящегося, похоже, в полной прострации. И с трудом удержался от мужского сочувственного кивка: вряд ли у парня будет в ближайшее время настроение заняться спонтанным сексом с — Андрей проверил по документам — Людой Киселевой, кассиршей супермаркета «Копейка».

— Можно уже? — нетерпеливо топтался на месте молоденький, незнакомый эксперт, но Андрей отрицательно покачал головой и еще раз присел на корточки над трупом.

Белым, особенно на фоне темного покрывала. Крупная девушка, на первый взгляд на теле почти никаких повреждений. Несколько старых порезов на ногах — но Андрей был почти на сто процентов уверен в их происхождении: у самого имелись такие на морде. Тупая бритва, быстрая попытка навести красоту. Незначительный синяк на щиколотке. И, главное — на шее ровная синяя линия. Странгуляционная асфиксия, и к Павлу-патологоанатому не ходи.

— Какой-нибудь крепкий шнурок, — подтвердил его мысль эксперт. — Знаешь, как в Турции — «милость султана».

— Что? — поднял на него непонимающий взгляд Андрей.

— Э… — застеснялся эксперт. — Ну, это казнь, которая применялась к лицам благородного происхождения. Султан присылал провинившемуся шелковый шнурок, которым впоследствии его и душили.

— Да вы, батенька, романтик, — холодно сказал Андрей.

— Семин, Александр, — представился эксперт.

— Яковлев, Андрей. — Они пожали друг другу руки в латексных перчатках.

— Но дело-то странное! — чуть смущенно оправдывался Семин. — И рисунки еще эти! М-да, рисунки.

Андрей перевел мрачный взгляд на руки, сложенные на груди: одна из них придерживала страницу плотной бумаги с неровными краями. Такие бывают, если листок сложить и потом не разрезать, а разорвать по месту сгиба. Или разрезать, но только, например, костяным ножом для писем.

На рисунке, вольготно закинув обе руки за голову, сидела, чуть изогнувшись, обнаженная девушка. Но имелась и еще одна рука… И эта, третья уже рука, безвольно лежала у нее на коленях, ладонью вверх. «Прям многорукий Шива», — подумал Андрей. Листок, как и в прошлые разы, весь в темных пятнах, будто захватанный, но он был уверен: это старье или подделка под старье. А нарисовано красиво. Насколько он, Андрей, мог судить.

«Показать бы его Маше, — промелькнула в голове мысль. — Она-то точно в этом понимает». Андрей вздохнул. С того дня, как на него нарычала Наталья, он больше не приходил. Маша тоже ему не звонила. И не понять было: то ли она все еще в депрессии, то ли согласна с родительницей (а что у него с Машей и правда общего-то, кроме маньяков?) и не хочет больше его, вахлака, слышать и видеть. «Я просто узнаю, все ли с ней в порядке, — сказал себе Андрей, пряча в прозрачную папочку рисунок. — Узнаю и — все».

А пальцы уже быстро (только бы не дать себе задуматься и — передумать!) нажимали на кнопку «вызов», и он с силой прижал телефон к уху.

— Привет, — сказала Маша, и голос у нее был такой же безжизненный, как и раньше.

— Привет, — бодро ответил Андрей и сглотнул: так ему захотелось ее увидеть, прижать к себе, погладить по голове. — Ты как? — спросил он, потому что она молчала.

— Нормально.

— Что делаешь?

— Готовлю себе обед.

— А почему так поздно? — Андрей посмотрел на часы: было почти четыре пополудни. Маша молчала.

— Ты ничего не готовишь, — понял он и выдохнул. — Ты вообще ела сегодня? — Тишина. — Где твоя мама? — Снова молчание.

— Уехала, — наконец, тихо прошелестела Маша в трубку.

— Что?! — заорал Андрей.

— Перестань кричать, — голос у Маши чуть набрал силу. — У мамы конференция, я уговорила ее поехать. Сказала, что буду хорошо себя вести. Смотреть телевизор, читать добрые книжки и отлично питаться.

Тут уже замолчал Андрей: горло перехватило от ярости. Как Наталья могла бросить Машу в одиночестве?! И даже не предупредив его? Какой телевизор, какое питание? Маша сейчас одна в квартире, насыщенной страшными воспоминаниями, как болото — миазмами. О чем, черт побери, Наталья думала?!

— Я сейчас приеду, — сказал он и, не дождавшись ответа, отключился.

Она не хотела никого видеть, но когда Андрей намерен сделать то, что он считает правильным, уговоры бесполезны. Мама действительно укатила на конференцию. Ради того, чтобы она согласилась уехать, Маша пару дней разыгрывала выход из депрессии (где только силы брались?). Оставляла повсюду открытые книжки, попросила купить себе модные журналы (если бы мама хоть на секунду задумалась, то сразу заподозрила бы неладное!). Но та была счастлива: модные журналы у ее дочери, с детства не снимающей униформы — темные джинсы, черная футболка, вот уж действительно мощнейший сдвиг. Маше было стыдно, но не за обман, нет! А что не догадалась подыграть матери раньше. Подумаешь, полистать пять минут при ней цветные картинки — а сколько радости!

Мать тоже ходила с темным от горя лицом и ни с кем из соболезновавших друзей не общалась. Но она каждое утро отправлялась на работу и каждый вечер с нее возвращалась. В ее существовании была хоть какая-то «положительная динамика», как Наталья сама ее определяла у своих пациентов.

А Маша… Маша жила словно на дне океана. Где-то там, наверху, сквозь толщу воды виднелся тусклый солнечный диск, медленные и степенные проходили корабли, стремительно проплывали какие-то морские гады. Но для Маши это все было — как тень на лице. Где-то далеко, будто в другом измерении, мама открывала перед ней холодильник, полный снеди: объясняла, что Маша будет есть сегодня и завтра, вот, посмотри, почти не надо готовить, только разогреть… Но как только за ней захлопнулась входная дверь, Маша вернулась в кровать и не вставала с нее, пока не позвонил Андрей. Она бы и трубку не брала, но Андрей был… Как тот корабль, что бросил якорь прямо над Машиной головой. Он качается на волнах где-то далеко под солнцем. Там — крики чаек и бодрые команды капитана. Он ее ждет. А она не ждет никого, но поднимает голову и смотрит иногда вверх: он еще там? Или уже уплыл?

— Надо бы приготовить еду, — сказала себе Маша. Поплелась на кухню, открыла холодильник и замерла, забыв, зачем пришла. Мама купила все самое Машино любимое, оно заманчиво переливалось под ярким светом. Маша молча обозрела полки, захлопнула дверцу и села на табуретку рядом со столом. Она смотрела на муху, ползущую по стене, и ни о чем не думала, пока не раздался звонок в дверь. Тогда она тяжело поднялась и пошла открывать. На пороге стоял Андрей, щеки разрумянены, голубые глаза ярко блестят. «Какой красавец», — впервые подумала Маша о нем в таких терминах.

«Как она похудела!» — он чуть не заплакал от жалости. Андрей решительно скинул обувь и куртку, прошел в кухню. Когда Маша появилась там минутой позже, Андрей со злым сосредоточенным лицом уже метал еду из холодильника на стол. Не глядя на Машу, быстро настрогал зелень, кинул на сковородку кусок мяса, поставил чайник. В том же военном ритме положил огромную порцию ей в тарелку, меньшую часть — себе. Сел, поднял на Машу строгий взгляд, приказал:

— Ешь.

— Не буду, — сказала она, как маленькая девочка.

— Ешь, — повторил он и сам нарезал для нее мясо в тарелке. Маша заторможенно, как в замедленной съемке, подняла вилку, положила кусок мяса в рот. Андрей зарычал. Маша послушно зажевала. Он выдохнул и сам начал есть: пообедать он, конечно, не успел.

— Сегодня выезжали на убийство, — сказал он, не прекращая работать челюстями. — Опять одна из «потеряшек». Знаешь, странная какая-то история. Сначала пропадают девочки. Самые обыкновенные: не модели, не дочки каких-нибудь там банкиров, не телеведущие. То есть похищения с целью выкупа исключаем. Да и не звонит никто, денег не требует. Дальше — больше. Проходит месяц или два, и мы их обнаруживаем по месту жительства. В квартирах ничего не взято — ну, там, положим, и брать-то нечего! Районы все на окраинах, жизнь у девок, прямо скажем, не гламурная. На теле — никаких повреждений, но у всех — одинаковая странгуляционная борозда, и вот еще… — Андрей вдруг запнулся и сделал вид, что подавился.

«Болван! — выговаривал он себе, театрально кашляя. Отвернулся, встал и налил воды из-под крана. Не поворачиваясь к Маше, стал пить крупными глотками, пытаясь выиграть время. — Нет, каков идиот! Только пришел, и сразу с места в карьер — про удушение! Ей только этого сейчас не хватало! Права была Наталья! Нечего мне приезжать, если я ни о чем, кроме как об убийствах, говорить не способен!» Андрей осторожно поднял на Машу глаза и обомлел: она смотрела на него впервые за последний месяц с искренним интересом.

И еще — он заглянул к ней в тарелку — от огромной порции не осталось и следа.

Маша терпеливо дождалась, когда он откашляется, выпьет воды и усядется, наконец, на место:

— И? Что еще?

— Рисунок, — хриплым голосом сказал Андрей. — Внизу надпись по-английски: Айнгрес. Или Айнгрис. У меня с английским не очень.

— У тебя, конечно, при себе копии нет, — сказала она строго и удивилась, чего это он сидит такой довольный?

— А вот и есть, — растянул рот до ушей Андрей. — Оригинал. Еще не довез до Петровки. Только в конверт для вещдоков упаковал. Но по предварительным данным — отпечатков пальцев на рисунке нет. Если и были, то давние — больше месяца, и уже высохли.

И не дожидаясь ее просьбы, сходил в коридор, где лежал портфель. Принес прозрачную папочку, в которую положил рисунок. Маша взяла ее аккуратно за края, внимательно осмотрела. Андрей терпеливо ждал, приканчивая мясо. Собрал тарелки, сложил в раковину.

— Чай будешь? — спросил он, по-хозяйски открывая шкафы в поисках заварки и сладкого. Маша кивнула, не отрывая пристального взгляда от рисунка:

— Мама купила зефир в шоколаде. Поищи на верхней полке. Слева.

Андрей хмыкнул, достал коробку.

— Это эскиз, — сказала она наконец, когда он уже поставил перед ней чашку с чаем. — Видишь, он изучал положение руки, прикидывал, как лучше.

— Этот самый Айнгрес?

Маша усмехнулась:

— Энгр. Художника зовут Энгр.

— Мадам читает по-французски? — усмехнулся в ответ Андрей. — Как много я о тебе еще не знаю…

— Мадемуазель, — огрызнулась Маша. — И да, читаю чуть-чуть. В университете учили. Французский — язык международного права. Кроме того, — предупредила она уже готовящуюся сорваться с языка Андрея колкость, — Энгр — очень известный художник.

Он молчал, но лицо его было выразительнее слов.

— Родоначальник французского классицизма, — сжалилась она. — Точнее, неоклассицизма, — поправилась, нахмурившись.

— Ха, ну это, конечно, все меняет, мадемуазель!

Маша оторвалась от рисунка, подняла на Андрея глаза: по лицу скользнула улыбка. Он внезапно обнял ее и поцеловал быстро и крепко в губы.

— Да, — оторвалась от него Маша, не дав отвлечь себя от темы. — У нас Энгр висит в Пушкинском. Я бы на твоем месте показала рисунок специалистам.

— Делать мне больше нечего, — беспечно пожал плечами Андрей, — только по твоим музеям бегать! У меня этих «потеряшек» уже три штуки и других трупов — навалом.

— Понятно, — насупилась Маша. Она ненавидела такие ответы.

— Но, — вкрадчиво продолжил Андрей, — у тебя же еще сохранилось твое удостоверение? — Она кивнула. — Вот и сходи, развейся! — Андрей, довольный, откинулся на стуле, а Маша наконец поняла его незамысловатую игру: выманить ее из дома на пусть и сомнительной свежести воздух музейных залов.

«Ладно, — подумала она, — твоя взяла».

Уж больно интересный был рисунок. Маша неоклассицизмом не сильно интересовалась, но тут и не надо быть специалистом. Летящая подпись в углу, легкие, но уверенные линии, нежный овал лица, округлые, будто перетекающие друг в друга формы: плечо, локоть, бедро, колени…

— Это сепия, — сказала она вслух. — Отличный набросок. — И добавила, подняв на него глаза: — Я схожу завтра в Пушкинский, если ты не против. — Андрей кивнул. Ей ужасно хотелось достать рисунок из прозрачной пластиковой папки, почувствовать в руках старую пористую в темных пятнах бумагу. Она перевернула рисунок в папке и замерла.

Что-то было написано на обратной стороне: не сепией и не углем. Тончайшим карандашным грифелем, отточенным бритвой до предельной, на грани слома, остроты.

— «Cherchez les femmes», — прочитала она медленно и, хмурясь, посмотрела на Андрея.

— «Ищите женщину?» — усмехнулся он в ответ, отхлебнув чаю. — Банальненько. Это даже я знаю.

— Нет, — покачала головой Маша. — Женщины тут во множественном числе. Ищите женщин.

Андрей откусил от зефирины, задумчиво пожевал:

— Женщины-убийцы? Клуб дам-ниндзя?

Маша повела плечами:

— Думаю, «искать» здесь употребили в другом смысле… Точнее, в другом направлении. Убивают не они, а их.

Андрей медленно положил зефирину на блюдце в веселых петухах рядом с чашкой:

— Хочешь сказать, убийца дает понять, что еще не закончил?

И именно в этот момент раздался требовательный звонок в дверь. Так могла звонить только мама. Андрей вздрогнул, а Маша пошла открывать.

Дочь открыла дверь, и Наталья сразу отметила взглядом неладное: кроссовки сорок третьего размера и кожаную куртку. Не имело ни малейшего смысла спрашивать, чьи они. Она покосилась на кроссовки с такой брезгливостью, будто это была парочка разлагающихся крыс. Поставила сумки, молча сняла сапоги на каблуках, чмокнула Машу в щеку и прошла к себе, не забыв плотно закрыть дверь.

Маша вернулась на кухню, где растерянно мялся Андрей.

— Чувствую себя десятиклассником, которого родители, возвратившись с дачи, застали с дочерью…

— …Восьмиклассницей, — подхватила Маша и ободряюще улыбнулась: — Все у вас наладится. Я с ней поговорю. Беги!

Андрей мгновенно оделся и задержался у двери только на две минуты — чтобы поцеловать ее долгим нежным поцелуем. «Мы так давно не целовались!» — подула Маша, с трудом от Андрея оторвавшись и прочитав у него в глазах ту же мысль.

— А давай квартиру снимем? — вдруг ляпнул он, и взгляд у него был радостно-безумный. Маша улыбнулась, ничего не ответила, только спрятала лицо у него на шее, втянув с силой его запах, и чуть подтолкнула к лифту: — Иди уже, иди!

— Завтра? — спросил Андрей, и она кивнула. Завтра будет новый день. И, закрывая за ним дверь на замок, вдруг осознала, что дышит как-то иначе, чем еще час назад. Будто он разом вытащил ее на поверхность: под ней еще колыхались те самые тонны воды, но уже рядом были небо, солнце и Андрей. И новое расследование. Да, в этом-то все и дело. Маша усмехнулась.

У нее появился новый маньяк.

— У меня появился новый маньяк, — заявила она с места в карьер, зайдя в мамину комнату. И увидела, как дрогнули ее плечи под тонким пледом. Маша присела рядом, неловко погладила мать по руке. — Мама, пожалуйста, перестань. Ты же меня знаешь. Я никогда не смогу серьезно увлечься чтением женских журналов. А Андрей принес мне загадку — и все, я уже хочу снова поесть и выйти на улицу, и разговаривать.

Наталья медленно к ней развернулась. Дочь и правда выглядела много лучше: глаза блестели, на щеках играл румянец. «Что ж он с ней такое сделал, этот капитан Очевидность?» — явственно читалось в ее глазах. И Маша посерьезнела:

— Мама, не сердись, пожалуйста, на Андрея. Поверь, для меня работа — лучшая терапия.

Мать помолчала, строго глядя на нее, и, наконец, улыбнулась:

— Для меня — тоже.

— А как прошла твоя конференция? — Маша подала ей руку, и мать послушно поднялась с дивана, оправила юбку.

— Мне хлопали. А ты — ела?

— Ела. Много, — ответила Маша и почти не соврала, но на всякий случай перевела стрелки. — Ты сама-то голодная?

— Я уставшая, — огрызнулась Наталья. — И мечтаю о чае с зефиром — если, конечно, твой капитан не все подчистил.

Маша села на любезно предложенный стул и улыбнулась сидящему напротив мужчине:

— Мария Каравай. Это я вам звонила с Петровки.

— Комаровский, Лев Александрович, очень приятно, — слегка поклонился в ответ высокий пожилой мужчина в костюме-тройке. — Насколько я помню, речь шла об эскизах…

— Да. — Маша полезла в сумку и вынула три рисунка в прозрачных пластиковых папках. — Как я уже говорила, их нашли рядом с трупами молодых девушек.

Комаровский протянул к рисункам сразу ставшие хищными желтые от никотина длинные пальцы.

— Ну, это мне знать не обязательно. Позвольте-ка.

И он, поправив на хрящеватом носу тончайшие золотые очки, жадным взглядом вперился в рисунки. Сощурился, то придвигая, то отодвигая листы с эскизами, рассматривал подпись. Чтобы его не смущать, Маша, в свою очередь, разглядывала кабинет.

Стены выкрашены банальной масляной краской, но на одной фламандский гобелен, рядом — темный массивный шкаф в резьбе, века XV, и в нем тесно, одна к одной выстроились книги и альбомы по искусству. А в глубине комнаты стоит еще один стол, круглый, и тоже заваленный книгами.

«Интересно, каково это, — думала Маша, — проводить большую часть своего времени в одном из лучших музеев страны. Доме, более родном, чем собственный? И что там, в квартире замдиректора: подражание музейным стенам или полный аскетизм, дающий отдых глазам, уставшим от шедевров?»

— Не знаю, не знаю. Странная история. — Комаровский наконец отодвинул листы с набросками. — Бумага явно датируется эпохой, когда жил художник. Но в конце концов Доминик Энгр — это вам не Пупкин. Все его работы известны наперечет.

— А точнее? — Маша подалась вперед. — В России?

— Точнее? Пожалуйста. У нас имеются только три картины Энгра. Одна здесь, в Пушкинском музее. Одна у частного московского коллекционера и третья — в Петербурге, в Государственном Эрмитаже.

— И имя Энгра не всплывало в последнее время в связи с чем-нибудь… — Маша замялась.

— Криминальным? Да помилуйте, барышня. Я же вам только что объяснил. Есть три живописные работы. Две из них в крупнейших музеях страны. Если бы что-то случилось с третьей, я бы узнал, да и ваши коллеги…

Маша кивнула и поднялась со стула:

— И все-таки я бы попросила вас сделать экспертизу набросков.

Комаровский тоже встал, протянул прохладную длинную ладонь:

— Ну что ж, если следственные органы настаивают…

Маша виновато улыбнулась:

— Боюсь, что настаивают. И спасибо за потраченное на меня время.

— Не стоит, — Комаровский снял очки, положил их сверху на эскизы. — Я позвоню вам, как только что-то выясню.

Поначалу отец стеснялся водить женщин. Он мог бы снять квартиру — это и в те времена было возможно. Но квартира — уже след, кто-то мог увидеть, или девица могла осесть в ней и отказаться уходить. Получилось бы неудобно. А неудобства академик не терпел. Поэтому некоторое время он тискал своих аспиранток в гараже. Заезжал вечером во двор, прямо в жестяной облупленный домик напротив собственных квартирных окон. Закрывал дверь изнутри, садился на сиденье рядом с молодой аспиранточкой и — прогуливался ухоженными пальцами по позвонкам на тонкой спинке, как по клапанам саксофона. Доходя и нажимая, как на кнопку, на рудимент хвостика — крепкий копчик, — поддевал резинку трусиков. И далее — раздвигая нежные маленькие ягодицы, почти помещающиеся в жадную ладонь. И, дав студенточке или аспирантке поерзать чуть-чуть на внушительной академической длани, крался хищными пальцами дальше во влажную щель, пока девица не начинала ерзать, приподниматься на ладони, откидывать голову и жалобно постанывать. Тогда он под разочарованный скулеж один за одним вынимал мокрые пальцы, поднимаясь ими обратно по позвоночнику и оставляя на нем остро пахнущий след, обтирал их окончательно об юный, налитый кровью приоткрытый рот и — целовал на прощание. Разворачивал требовательно всей пятерней к себе неумело накрашенное лицо: и сначала сцеловывал кисло-соленый отпечаток собственных пальцев, а потом грубо, не снимая липкой пятерни, залезал огромным, в белом налете заядлого курильщика языком прямо под розовое небо.

Сын однажды вечером имел «счастье» наблюдать за этим действом. Роковое пересечение случайных координат: невынесенного помойного ведра («Сынок, сходи выброси мусор, пока папа не пришел с ученого совета!») и незакрытой двери гаража. Что он там мог видеть через щель, когда бо^́льшая часть действа не поддавалась обзору? Однако ж… Освещенное сверху лампочкой запрокинутое лицо в машине, прикрытые в экстазе глаза, оскаленные в гримасе зубы. Темный профиль отца, наблюдающего с опущенными веками за эффектом, производимым собственными пальцами. Джазист. Виртуоз.

Мальчик помчался домой, пустое пластмассовое ведро больно било по ногам.

— Что случилось? — спросила мама, когда он, задыхаясь, появился на пороге квартиры. Он весь дрожал. Бросил ведро и убежал в свою комнату. Мать пожала плечами: ей было не до него. Возвращался муж, и к его приходу все должно быть идеально: суп — в супнице, свежий бородинский хлеб — в плетеной хлебнице, масло — вологодское — в миниатюрной масленке в виде коровки (Кузнецовский фарфор, XIX век). Ну и водочка, конечно, из простой, но правильной граненой рюмочки — но это уже прямо перед тем как сесть за стол. Отец пришел получасом позже, и мальчик следил за ним из-за двери: вот он, как обычно, дважды вымыл руки, будто хирург перед операцией. А мама подала свежее полотенце. Вот сел за стол, опрокинул рюмку, крякнул и стал степенно есть. Мальчику подумалось, что то страшное в гараже ему почудилось. Тот ужасный оскал, и темный профиль, и эти звуки, стоны, хрипы. Сдавленные, низкие, будто им тесно в юном теле. Дикие. Он сглотнул. Все было неправдой. И он решил это забыть.

Но отец не дал ему такой возможности. Не прошло и полугода, как сын увидел ту девку в ванной. Почему отец на этот раз привел ее домой? Может быть, потому, что не опасался возвращения матери — та уехала ухаживать за сестрой, — а школьного расписания сына он так и не выучил. Мальчик пришел домой, бросил портфель под вешалку и, снимая обувь, вдруг замер: он услышал какой-то звук и сразу узнал тот самый — протяжный, нечеловеческий. Он постоял на месте, раздумывая, что же все-таки ему делать? Уйти обратно в ранние зимние сумерки? Будь тогда лето, он бы так и сделал. Но дорога от школы занимала добрых полчаса, и он изрядно промерз. И дома к тому же пахло так по-родному маминым запахом и — котлетами. Стон, идущий из ванной, на этом фоне был еще более пугающ. Мальчик сглотнул и пошел, как зомби, на звук в конце коридора. Чем ближе он подходил, тем больше звук разлагался на составляющие: кроме стона и хрипа, слышались плеск, шпоканье, урчанье. И шипение. Мальчик вдруг остановился. Однажды, когда он жил у бабки на даче, его остановила на дороге юродивая: старуха, обитавшая при разрушенной колокольне в деревне. Она схватила его за руку темной от грязи и вечного загара ладонью и стала говорить об одержимости дьяволом: «Он входит в человеков, и они превращаются в зверев, гадов, аспидов…»

— А-а-а! — донеслось протяжное из ванной, и мальчик, как зачарованный, пошел вперед, туда, откуда шел жуткий крик. Он был готов увидеть осклизлую чешую, страшный острый хвост и нечеловеческие глаза с вертикальными желтыми зрачками. И когда открыл дверь, невольно зажмурился от ужаса.

Между тем в ванне вздымалось в пенной воде нежное перламутровое тело папиной любовницы. Сам отец сидел рядом в совсем мокром халате и глядел на свою Афродиту с явным удовлетворением. Академик был брезглив и отвергал — если не у себя, то уж точно у своих женщин — любые признаки старения. Никаких вросших ногтей, обезображенных годами на каблуках ступней, опустошенных кормлением молочных желез, вылезших на поверхность вен, свойственных его сверстницам. Только гладкая упругая кожа, запах молодого тела, яркий, не потраченный временем, цвет волос и глаз. И та, что в тот вечер лежала в его ванне, была прекрасна: маленькая задорно торчавшая грудь, впалый живот, розовые пятки.

Академик был бы очень удивлен, если бы узнал, как видит осчастливленную его вниманием студенточку его восьмилетний сын, застывший в проеме двери. То, что лежало в ванне, вовсе не казалось ребенку красивым.

Более того, оно вообще не казалось ему человеком.

Маша вышла из музея и задумалась: ей уже хотелось домой… Она устала с непривычки. Но Андрей сказал, что Хмельченко сегодня заедет на опечатанную квартиру первой жертвы — некой Алины Исачук, и Маша понимала: это ее единственный шанс взглянуть на место обнаружения трупа. Она ничего не сможет там найти — тут и к гадалке не ходи. Но зато составит свое мнение о жившей там девушке. И, с трудом переставляя ноги, она спустилась в метро.

— Это потому, что ты сегодня еще не ела. — Хмельченко смотрел на нее внимательно, даже слишком. И она понимала причины такого любопытства. Сначала эта осенняя история (она не будет об этом думать, точнее, как Скарлетт О`Хара, подумает об этом завтра…). Потом проходит месяц, в течение которого о ней, Маше, нет ни слуху ни духу, и вот, пожалуйста, — прелестное видение в квартире жертвы по другому делу.

— Я здесь ненадолго, — сухо сказала Маша, отказываясь жестом от предложенного бутерброда. Этот самый сэндвич, до которого Хмельченко смог добраться только на месте преступления, как ни странно, не казался ей святотатством. В сыщицком убогом с гастрономической точки зрения обеде было много общего с этой квартирой. «Неприкаянная», — подумала Маша: и о доме, и о девушке. Она задумчиво перебирала книги на полках. «Большая разница с кабинетом замдиректора Пушкинки», — усмехнулась она про себя. Одни слащавые дамские романы: большегрудые красотки в кружевах и мускулистые смуглые красавцы. Романы были зачитаны, и от этой книжной полки тоже тянуло, как сквозняком, тоской. Тоской о другой жизни, других мужчинах, не таких, как здесь, рядом с ларьками за МКАДом. Жертве хотелось настроиться на другой лад, нежели музыка «улиц и рабочих кварталов», а где отыскать его, этот лад, Алина не знала.

— А вы не нашли ничего, связанного с живописью? — спросила она Хмельченко, и тот с сожалением оторвался от бутерброда.

— Живописью? — Он сощурил голубой глаз в бесцветных ресницах. — Я тебя умоляю! Да она и слова-то такого не знала!

Маша кивнула. Да, похоже на правду. Она просмотрела скудный набор одежды в единственном шкафу: вся из немарких искусственных тканей — грошовые кофточки, юбочки, брючки. Девушка выбирала одежду ради одежды. Если джинсы — то потому, что нужны были штаны из долго не изнашивающейся ткани. А не оттого, что ей на этой неделе захотелось двадцатую пару со стразами — под настроение.

Внизу шкафа, справа, рядом с разношенной зимней обувью в солевых разводах и почему-то огромного размера, оказалось еще три ящика. Маша рассеянно по очереди их выдвигала: в верхнем хранился комплект постельного белья в размашистых розовых цветах, в среднем — запыленный флакон дешевого парфюма, сломанный карандаш для глаз, тени с блестками и тональный крем. В нижнем ящике лежали лифчики с поролоновыми вкладышами типа «Вандербра» и трусы: видно было, что их уже перерыли чьи-то неделикатные руки.

На секунду задумавшись, Маша все-таки выложила все содержимое на кресло рядом. Хмельченко, перестав жевать, внимательно за ней наблюдал. Она отметила про себя, что нижнее белье у девушки было на порядок выше качеством, чем вся остальная, безжалостно выставленная сейчас на обозрение жизнь. Сама Маша никогда не уделяла чрезмерного внимания этим деталям туалета, и поэтому, нахмурившись, задумчиво смотрела на кружева и полупрозрачный искусственный шелк.

— У нее был любовник? — спросила она у капитана.

— Был, — Хмельченко одобрительно кивнул. — Дальнобойщик, — лениво протянул он. — Хороший парень. Но не наш. Во время обнаружения второй девицы уже недели две как отдыхал в Геленджике с законной супругой.

Маша внимательно на него посмотрела. Хмельченко понял немой вопрос:

— Есть показания нескольких свидетелей, — и обиженно хмыкнул: — Мы тут до твоего прихода без дела не сидели, знаешь ли!

Но Маша уже отвернулась: сложила обратно нижнее белье, задвинула ящик.

— Я пойду.

— Подвезти? — без особого энтузиазма предложил Хмельченко. Он ее явно побаивался.

— Нет, спасибо! — Она открыла входную дверь. — Я на метро.

Маша решила, чтобы не делать пересадку, выйти чуть пораньше и дойти до Тверской пешком по бульварам. Во-первых, она уже недели три не была на улице и чувствовала насущную потребность проветрить застоявшийся в спертой атмосфере квартиры мозг. А во-вторых, привычку покупать книги в магазине «Москва» никто не отменял.

Воздух был уже холодным, крепким, как антоновское яблоко, и небеса ему под стать — редкие поздней осенью — голубые-голубые. Маша шла, ничего не видя вокруг, и пыталась вспомнить, кого ей напомнили девушки с эскизов. В них была нега, Энгру вообще свойственная. Но Энгр был еще и блестящим портретистом — самым востребованным парижской знатью. А в этих рисунках лицо являлось как раз вторичным. «А что же первично?» — размышляла Маша. И поняла: первичным было «выражение на лице», и позы девушек под это выражение идеально подходили: томные, расслабленные.

Маша вздохнула и пропустила людей, выходящих из книжного. Уточнив у молоденькой продавщицы, где можно найти биографии, сразу прошла к нужной полке: вот из серии ЖЗЛ — Энгр, Жан Огюст Доминик. Еще бы найти альбом с репродукциями… И Маша прошла туда, где продавались альбомы по искусству, но ничего не нашла. Ей повезло только в антикварно-букинистическом отделе: чуть потрепанный корешок издания родом из 80-х будто сам лег в руку.

Маша мельком взглянула на обложку и вздрогнула: ну конечно! Вот откуда эти позы, это лица выраженье! Как же она могла забыть?

Андрей стоял на ковре перед начальством. Ковра, впрочем, не было. Так, паркетишко. Но Анютин вызвал его «на ковер» и был прав: три убийства. Абсолютно одинаковый почерк: удушение в некоем другом месте, аккуратное. Трупы принесены, обнажены, лежат в идентичных позах «полного покоя» — тело вытянуто, ноги вместе, руки — вдоль туловища. Странгуляционная борозда на шее. Никаких следов борьбы или насилия. Только трепетно приложенные к девичьей груди рисуночки ню, прелестные и явно не из этой жизни.

Вокруг новостроек, где жили и были найдены мертвыми эти девушки, куда б не устремился взгляд — сплошные угрюмые пустыри и ларьки с необходимым для преодоления подобного бытия дешевым пивом, жвачками — чтобы отбить запах пива же — и презервативами. И есть в этих покойницах еще один существенный в схожести момент: все они — из списка «потеряшек». Заявления о пропаже поступили где-то за месяц до обнаружения трупа. А теперь, внимание — вопрос: ну и где их все это время держали? А главное, зачем? Использовали, как дармовую рабочую силу? Но никаких кровавых мозолей у девушек обнаружено не было. Подпольные публичные дома? Не складывается: одна из них вообще оказалась девственницей. И наркопритон исключается: на телах никаких следов от инъекций..

— Еще повезло с рисунками этими. — Анютин, откричавшись, завершил «педагогическую» часть беседы, и Андрей мгновенно вылез из собственных размышлений. — Заподозрили серию, прислали. А ты в курсе, сколько таких девиц с замкадья в год пропадает?

— В курсе, — капитан продолжал угрюмо разгрядывать паркет.

— И я в курсе. Тыщи три. Так что если у тебя серия — а у тебя тут серия, и к бабке не ходи! — то искать тебе, Яковлев, иголку в стоге иголок.

— Спасибо, обнадежили, — Андрей поднял на шефа глаза и мрачно усмехнулся.

— Что за рисунки-то? — спросил шеф уже вполне миролюбиво, усаживаясь обратно в кресло, с которого вскочил, выговаривая Андрею.

— Энгр, — сухо ответствовал тот не без скрытой иронии. — Огюст Доминик, если я правильно помню.

— Что? — шеф медленно приподнялся, и Андрей поспешил отрапортовать: — Французский художник, основоположник неоклассицизма. Девятнадцатый век.

Анютин плюхнулся обратно в кресло, усмехнулся:

— А… Маша Каравай вернулась в наши ряды?

Андрей кивнул:

— Надеюсь, что так. По крайней мере, я дал ей первое задание, как раз таки по рисунку.

— И как оно? — неопределенно спросил Анютин, но Андрей его понял.

— Да было не очень. А сейчас вроде оживилась. Дело для нее подходящее: с культурным уклоном. Опять же француз — пустячок, а приятно.

— Ну-ну, — покачал головой Анютин. — Ты все-таки пригляди за ней. — И строго добавил: — Не люблю я этих эстетов.

— Да кто ж их любит, — понимающе усмехнулся Андрей.

— Сплошные извращенцы, — заключил его начальник. И Андрей кивнул, не подобострастно, а искренне соглашаясь:

— Не без этого.

И неэстетствующие мужчины одновременно посмотрели в окно на начинающее темнеть небо. Оба думали о Маше Каравай. И им стало не по себе.

Он отпер, почти беззвучно, железную дверь. Втянул носом спертый воздух: настоящая дыра. Надо будет открыть мансардные окна — проветрить. В глубине помещения свалены подрамники. Сложены как попало драпировки. Впрочем, ничего лишнего.

Он сразу бросился к столу, где остались лежать еще с прошлого раза наброски. Иногда, он знал это по собственному опыту, достаточно было чуть-чуть подождать, прояснить картинку в голове — и снова взяться за работу. А бывало — редко, очень редко! — что, дав «отлежаться» эксизу пару дней, он смотрел на него свежим взглядом, и он ему — нравился!

Сегодня был как раз такой уникальный случай. Он одним движением поднял жалюзи на мансардных наклонных окнах — в свое время попросил рабочих начать ремонт именно с них и ими же впоследствии и закончить. Свет, даже слабенький, зимний, лился сверху, будто из трех колодцев. Каждый угол чердака осветился и преобразился, обретя четкость и значительность интерьера, как у малых голландцев. Он встал под один из световых потоков и с жадностью схватил эскизы. Медленно начал перебирать: кисти рук, грудь, поворот головы, движение плеча, шеи. И удовлетворенно хмыкнул: отлично. Просто отлично.

Он потер, разогревая, ладони, достал новый лист, прикнопил к планшету, с удовольствием проведя рукой по еще не тронутой бумаге. Хорошо бы взять тонированную, но и такая, белая, крупнозернистая, подойдет. Вынул потрепанную коробку с сангиной: внутри перекатывались красновато-коричневые мелки.

И стал ждать: напротив в углу зашевелилась гора тряпья, из нее показалась сначала растрепанная голова, а потом — и все остальное.

— Я принес поесть, — сказал он спокойно. Он был уверен, что она уже учуяла запах жареной курицы. — Но сначала поработаем.

— Пожалуйста! — услышал он тихий голос и поморщился. — Отпустите меня! Я скажу, где мои деньги! Я на квартиру себе копила. Они спрятаны…

— Тссс… — прервал он ее нетерпеливо. — Садись. Да не держись ты за одеяло! Здесь тепло. «Даже душно — подумал он. — Пока она ест, открою окна, проветрю».

И скорее почувствовал, чем услышал, как она всхлипывает. Дурища! Черт возьми, как же они ему надоели! Сейчас лицо опухнет, и что с этим делать? Пережидать еще полдня? Он выдохнул и попытался доброжелательно улыбнуться:

— Ну, ты что? Перестань капризничать, девочка. Мы с тобой уже почти закончили. Скоро будешь дома.

Она вскочила от перезвона будильника, который завела вчера — впервые за несколько месяцев с некоторым удовлетворением. Альбом с репродукциями Энгра шмякнулся на пол.

Мама заглянула в комнату, в фартуке поверх костюма:

— У тебя звонил телефон: ты его оставила в прихожей. Думаю, твой капитан. Но сначала поешь — я сделала гренок. Тебе с сыром или с вареньем?

Маша повела носом и почувствовала, как рот наполняется слюной.

— С вареньем и со сметаной! — крикнула она вслед убежавшей на кухню переворачивать гренки матери. И поскакала в ванную.

Маша ела гренки, обмакнув их, как в детстве, в божественный в своей простоте соус: варенье и сметана. Пятьдесят на пятьдесят. Мать сидела напротив молча, по-деревенски подперев подбородок рукой, и с нежностью смотрела на дочь.

Та на минуту оторвалась от гренок:

— А ты что, есть не будешь?

Наталья вдруг встала, быстро погладила ее по голове и сразу же отвернулась к плите. Маша нахмурилась и замерла с гренкой на весу: мамина спина была весьма многозначительной.

— Значит, Энгр? — вдруг спросила Наталья, не поворачиваясь к дочери. Маша усмехнулась, чуть расслабилась и сунула гренку в рот: мама держит руку на пульсе.

— Он самый. Тебе нравится неоклассицизм? — она удачно, как ей показалось, перевела разговор от маньяков в русло высокого искусства.

— Не знаю, — мать поставила на стол новую порцию гренок. — Хороший портретист.

— Может быть, — Маша одним глотком допила кофе. — Но скучный он какой-то. Академичный. И с пропорциями проблемы…

Она замолчала, взглянула на мать: та ждала продолжения про убийства. Про убийства Маша говорить не хотела: нечего маме про них слушать. И тут, к счастью, зазвонил мобильник в прихожей. «Андрей!» — подумала Маша и мимолетно улыбнулась — повезло. Ей опять удалось ускользнуть от серьезной темы.

Но это был не Андрей — на экране высвечивался незнакомый городской номер.

— Доброе утро! — услышала она мужской голос и с удивлением узнала Комаровского.

— Доброе, Лев Александрович.

— Прошу прощения за столь ранний звонок, но вы сами попросили беспокоить вас в любое время, и…

— Вы совершенно правильно сделали. Что-нибудь случилось?

— Ммм… — на другом конце провода замдиректора Пушкинского музея пребывал в явной растерянности. — В некотором роде. Думаю, вам лучше подъехать самой.

Маша быстро завязала волосы в хвост, мельком взглянув на себя в зеркало в прихожей, и крикнула в сторону кухни:

— Мам, я в Пушкинский музей. Это срочно.

«Пушкинский музей звучит нестрашно», — думала она, закрывая за собой дверь. У мамы сегодня будет приподнятое настроение: ее дочка в кои-то веки окажется в кругу достойных людей. Искусствоведов, а не маньяков.

Но в лифте все равно набрала телефон Андрея: искусствоведы — это, конечно, отлично, но один маньяковед ей точно понадобится. Да и без маньяков ей очень хотелось его увидеть.

И еще — что-то подсказывало, что разговор с Комаровским выйдет серьезный, и хорошо бы, чтобы Андрей при нем присутствовал.

Они сидели напротив Комаровского, и Андрей держал Машину руку под столом. Замдиректора все равно ничего не заметил — так был расстроен, а им с Машей — приятно.

— Лев Александрович, я так и не поняла. Получается, эскизы — подлинные? — переспросила Маша, потому что объяснение Комаровского звучало слишком витиевато.

— В том-то и дело, что да! То есть я вчера, конечно, был уверен, что это просто удачная копия на бумаге эпохи. Но анализ дал положительный результат! Это невероятно! Немыслимо! — Рука, держащая на отлете золотую оправу очков, чуть дрожала.

«Старик и правда очень взволнован», — подумалось Андрею.

— Эскиз подлинный, и мы даже знаем, к какой картине!

— «Турецкие бани»? — тихо спросила Маша, и Андрей бросил на нее вопросительный взгляд.

— Вы разбираетесь в живописи? — Комаровский, в свою очередь, вперил в Машу близорукий взгляд.

— Ну, для того чтобы знать «Турецкие бани», вовсе не обязательно разбираться в живописи, — светски ответила Маша и чуть пошевелила пальцами в Андреевой руке. «Нет, ну какова нахалка!»

— Это верно, — почти успокоился Комаровский. — Картина знаменитейшая.

Ну конечно, иронично поднял бровь Андрей. Вы уж тут побеседуйте меж собой, меж культурными людьми, а я пока выйду — покурю.

— Можно сказать — эквивалент «Джоконды» во французской живописи, хотя я бы, конечно, Энгра с Леонардо не сравнивал, — продолжал Комаровский, а Андрей чуть-чуть приободрился: про «Джоконду» он слыхал-таки кое-что краем уха.

— И что же вас смущает? — Маша нахмурилась. — Думаете, при экспертизе была допущена ошибка?

— Исключено, — отрезал Комаровский. — Смущает же меня следующее: все подлинники набросков к «Турецким баням» должны храниться во Франции. А именно — в городке Монтобане, на родине художника. А не лежать, прости господи, рядом с трупами неизвестных девиц!

— Это международный скандал! — возбужденно говорил Андрей Маше, спускаясь бегом по лестнице. — У Анютина будет инфаркт! А у меня — головомойка! — Он кинул взгляд на ее сосредоточенный профиль: — Ты о чем думаешь?

— Я думаю о том, как это в принципе возможно, — тихо зашептала ему Маша, потому что по лестнице уже поднимались любители прекрасного: москвичи и гости столицы. — Это же обожаемый французами Энгр! Они его как зеницу ока…

Маша вдруг остановилась и несмело улыбнулась.

— Маня! — услышал Андрей и обернулся на оклик. На ступенях, возглавляя группу товарищей в солидных костюмах, стоял веснушчатый парень.

— Петя! — Маша подошла и замялась на секунду, но все-таки поцеловала веснушчатого в щеку.

Тот же, не будь дураком, сграбастал ее в объятия. Андрей аж побледнел от злости — что это, черт возьми, еще за Петя?! Но Маша сразу же повернулась к Андрею и представила:

— Это мой одногруппник, Петя. Это мой… — Маша замялась и чуть покраснела. — Начальник. Капитан Яковлев.

— Очень приятно. — Петя протянул ладонь. — Вы ж небось с Петровки?

— Небось, — мрачно подтвердил Андрей.

— Ну, Каравай, добилась-таки своего! — хохотнул Петя и похлопал Машу панибратски по плечу. Андрей напрягся. — Хотела работать на Петрах — и вот!

И веснушчатый бегло улыбнулся Андрею, и по этой быстрой оценивающей улыбке Яковлев понял: Машина заминка не ускользнула от Пети.

— А ты? — быстро перевела разговор Маша.

Петя с наигранным смущением развел руками:

— Ну, Маня, ну ты ж меня знаешь! Мы ж с тобой одной породы — упрямцы. Хотел свою контору — открыл.

— Где? — улыбнулась она, а Андрей чуть зубами не заскрежетал — от раздражения! «Одной породы»! Да что он о себе возомнил, конопатый?!

— В Лондоне, где я отучился весь дипломный год, — обезоруживающе улыбнулся Петя. — В самом что ни на есть Вестминстере! В основном, конечно, корпоративное право, но…

И тут Петя перешел на английский, Маша закивала, а Андрей потерял нить беседы и взъярился еще пуще.

— Мне кажется, — вкрадчиво сказал он на ухо Пете, — вас заждались.

И он кивнул на иностранцев и правда переминающихся с ноги на ногу за Петиной спиной.

Тот обернулся и, взяв Машу за руку, снова залопотал по-английски, но уже фирмачам: Андрей разобрал что-то про «юниверсити бест френд».

— Ладно, — перешел вновь на русский Петя, так и не отпустив Машиной руки. — Пошел нести культурку в массы: обещал сводить коллег в Пушкин музиум. Очень был рад тебя видеть! Ты ж здесь, — и Петюня чуть пренебрежительно, как показалось Андрею, кивнул в его сторону, — наверняка начальству не картины демонстрируешь, а по делу…

Маша опять замялась, а конопатый поднял руки:

— Молчи-молчи, ничего не хочу знать! Не буду выпытывать ваши сыщицкие тайны. Но телефон-то у тебя не изменился?

— Нет, — улыбнулась Маша.

— Вот и отлично! — прямо-таки залучился радостью Петя. — Жди звонка! — Он повернулся к Андрею, подал руку: — Было приятно познакомиться.

Капитан с трудом удержался, чтобы не продемонстрировать навязчивому парнише крепость мужского рукопожатия, но вовремя понял, что только еще раз покажет веснушчатому свое пролетарское нутро. «А хочешь выпендриться, — сказал он себе, нежно пожимая Петину руку, — валяй, открывай свою контору. В этом, как его? О! Вестминстере!»

Они спустились вниз и уже сели в машину, а Маша так и не прокомментировала появление своего бест-френда. Тогда решился Андрей.

— Вестминстер, — спросил он как можно более небрежно, — это же — аббатство?

— Это еще и квартал, — задумчиво ответила она. И добавила: — Думаю, тебе нужно позвонить во французскую полицию.

Андрей с облегчением выдохнул: значит, все это время она думала совсем не про Петю.

— Легко! — светски пожал он плечами и резко тронулся с места.

Стол Андрея окружили дружной толпой. На нее, впервые пришедшую на Петровку после месячного перерыва, слава богу, никто особенно не обращал внимания. Только кивнули приветственно — и все. А вот Андрею не повезло: он набрал номер и ждал, замерев, гудков. Вид у него был очень озабоченный — ну это и понятно.

— Тихо там! — гаркнул он.

— Мне в Париж, по делу срочно! — ерничал сидящий напротив Хмельченко. Андрей показал ему кулак. Слышно было, как на другом конце взяли трубку: Яковлев судорожно дернул кадыком.

— Бонжур, — раздалось в трубке. Окружающие беззвучно заржали.

Андрей уже был в испарине.

— Э… Хеллоу, — сказал он. — Кен ай спик ту комиссар (тут капитан, нахмурив лоб, заглянул в бумажку) Перрен? Итс комиссар Яковлев. Ай… Ви… Биг проблем! Биг! — В кабинете притихли: лингвистические муки Андрея вызывали уже всеобщее сочувствие. — Ви фаунд дроуинг. Оф Энгр. Ё… ё…

— Пейнтер! — подсказал кто-то из окружающих.

— Да, — подтвердил в трубку Андрей. — Пейнтер.

На другом конце установилось молчание, которое принято называть подозрительным.

Наконец там кто-то кашлянул и произнес, жутко грассируя:

— Диар комиссэр… Ай донт андерстанд.

Маша не выдержала — решительно забрала трубку из влажных от волнения Андреевых ладоней:

— Cher comissaire, ici mademoiselle Karavaille de la police criminelle de Moscou, nous avons trouvй deux esquisses de Dominique Ingres sur le lieu de crime. Je pense, que vous devriez jeter un coup d’œil[3].

Маша послушала, что ответил ей комиссар, стараясь не замечать обмена взглядами всех присутствующих в «полис криминель», и, положив трубку, отдала бумажку с адресами и телефонами нависшему над ней Андрею.

— Ты почему не предупредила, что так хорошо говоришь по-французски? — зарычал он, пытаясь за строгостью скрыть смущение.

— Ну, — улыбнулась Маша, — я ж не знала, что ты так плохо говоришь по-английски, мон комиссэр!

Раскат хохота, за этим последовавший, привлек любопытных аж из курилки в коридоре, и Хмельченко рассказал еще раз всем на бис о страшных лингвистических страданиях Яковлева, пока сам Андрей, с горящими ушами, сканировал рисунки, чтобы послать их в Париж, усиленно делая вид, что не обращает ни на кого внимания. И слава богу, что никто, и правда не обращал внимания на стажера Марию Каравай, смотревшую на своего босса с плохо скрытой нежностью.

А в это время в Париже комиссар Перрен довольно покачивал ногой в лоснившихся от самостоятельной глажки брюках и следил из окна, как туристический кораблик огибает остров Сите. «Бедные туристы, — думал он рассеянно, ковыряя в зубах: на обед комиссар регулярно ел хороший кусок мяса с кровью. — Что ж они там видят-то за пеленой дождя?» К слову об иностранцах — девица из России вполне сносно говорила на французском. И Перрен виновато подумал, что и ему надо бы подтянуть свой английский. Но как-то все не до того.

Пискнул компьютер: это пришел мейл от комиссара Яковлева с прикрепленными файлами. Перрен вспомнил, как тот мычал что-то нечленораздельное в трубку, и приободрился: в конце концов, его английский не хуже, чем у русского коллеги.

Он дернул мышью и открыл фото: это и правда оказались рисунки, сильно смахивающие на эскизы Энгра. Перрен присвистнул. Ну надо же!

— Софи! — крикнул он секретарше, болезненно худой, но весьма расторопной барышне с коротко стриженными кудрями. — Найди-ка мне номер музея Энгра в Монтобане!

И добавил, уже не отвлекаясь на вид за окном:

— Вот же черт возьми!

Дел прибавилось, причем с неожиданной стороны.

Андрей переслал документы на электронную почту французского комиссара и взглянул на Машу: какая же глупость его ревность и обида на офисные подколки. Тогда как вот же она тут, с ним. И смотрит на него снова живым родным взглядом! Он протянул руку через стол, чтобы дотронуться до тонких пальцев, как вдруг особенно громко заиграл ее мобильник. И рука Андрея испуганной мышью быстро убралась обратно на клавиатуру: печатать отчет для начальства.

А Маша копалась в своей сумке в безнадежной попытке найти сотовый. И отыскала его, как водится, как раз в тот момент, когда телефон наконец замолчал. Она взглянула на экран, нахмурилась и набрала номер.

— Привет, Петя, — сказала она в трубку, и Андрей резко перестал изображать трудовое рвение и уставился, не стесняясь, на порозовевшую Машу. Петя?! Какого?.. — Нет, еще не закончила. — И она кинула виноватый взгляд в сторону Андрея.

Тот, мгновенно позабыв о тщете ревности, нарочито развернулся обратно к экрану. Но внутри у него все аж задрожало от ненависти к настырному Пете, а уши выхватывали чутким локатором Машин негромкий голос среди шумного кабинета: ударов коллег по клавишам компов, хохотка Хмельченко на заднем плане, обсуждения завтрашней операции в углу у окна.

— Нет, — говорила Маша тихо в трубку (это чтобы никому не мешать? Или…), — у меня нет никаких планов, но…

Андрей хмурился, сосредоточенно глядя в пустой экран.

— Хорошо, — засмеялась Маша. — Ты, Мацуев и Бетховен — этой троице противостоять невозможно. До вечера!

И положила трубку. Андрей продолжал старательно пялиться в монитор.

— Меня пригласили на концерт Бетховена, — услышал он ее виноватый голос. — Ты не против?

Андрей даже не повернул головы.

— Как можно возражать против Бетховена? — сказал он холодно. — За кого ты меня принимаешь?

— Я очень люблю Бетховена… — тихо продолжила Маша. — И давно его не слышала.

«А диск послушать дома нельзя?!» — хотел было спросить Андрей, но сам себя устыдился. Посмотрел на ее смущенное лицо и сказал вслух:

— Иди, конечно, — и добавил, мрачно усмехнувшись: — Вот спасибо Пете! Ведь я б тебя пригласить на концерт Бетховена вряд ли бы догадался, правда?

Маша уже открыла рот, чтобы ему возразить, да так и замерла: и верно, представить себе Андрея, рассуждающего о специфике игры Мацуева, было сложно. Вид у нее сделался такой растерянный, что Андрей не выдержал, рассмеялся. Маша несмело улыбнулась, а потом расхохоталась, на удивление всему отделу и на радость Андрею, который уже сто лет не слышал, как она смеется. «Спасибо тебе, Петюня, — сказал он мысленно, любуясь Машей. — Так уж и быть, прощу тебя для начала».

Но в семь тридцать у Маши очередной раз зазвонил мобильный, и она, повторяя в трубку:

— Да-да, не опаздываю, хорошо, у входа! — сложила в сумку копии фотографий жертв и большую цветную распечатку «Турецких бань», бегло поцеловала Андрея и выбежала из кабинета. Там сейчас же наступила подозрительная тишина.

— Что? — с вызовом спросил капитан, оглядывая коллег. Все подняли лица от бумаг или оторвались от компов и смотрели на него молча и — вопросительно.

— Да? — спросил наконец Хмельченко: любитель женского полу (успеху на этом поприще несколько мешали выпуклые глаза и выступающие вперед передние зубы) — и сделал многозначительно так бровями.

Андрей усмехнулся:

— Да.

— Да!!! — заорали все. — Молодца!

Хмельченко даже подошел, чтобы похлопать Андрея по плечу:

— Девка отличная, одна беда — слишком умная!

Андрей уже открыл рот, чтобы высказать наглецу все по поводу «девки», но так и застыл, глядя в окно. Проследив за его взглядом, Хмельченко хмыкнул. А Андрей, не отрываясь, смотрел на ворота Петровки, за которыми стоял настырный Петя в костюме-тройке.

И что самое неприятное — в руках Петя держал огромный веник роз.

— Есть у меня дружбан, гаишник, — жарко зашептал на ухо Андрею Хмельченко. — Могу позвонить, если фамилию этого перца знаешь. Остановят, в живых оставят, но свиданьице точно подпортят!

— Вот сволочь! — рядом у окна возник уже Серый, поскреб пятерней отросшую щетину на подбородке. — И ведь водит же еще небось какой-нибудь «Порше» с «Бентли»?

Андрей молча сел на место — почему же так гадко на душе? Ведь дело не в гипотетическом Петином «Бентли», не в реальном Петином шикарном костюме и даже не в том, что ему самому не пришло в голову пригласить Машу на концерт. Но вот розы…

Почему же он ни разу не догадался подарить цветы?

Маша неловко приняла букет.

— Они завянут уже в первом отделении, — смущенно сказала она.

— Не страшно, — беспечно пожал плечами Петя, — завянут — передаришь Мацуеву. — И добавил самодовольно: — Наши места — в шестом ряду. Пойдем. Я припарковался тут во дворах.

Она положила букет на заднее сиденье — уложенные чинно на коленях длинные стебли либо тыкали Петю в бок, либо, поставленные на попа, заслоняли Маше весь обзор.

— Слышал, твой научный руководитель заочно поставил тебе пять с отличием за дипломную работу, — улыбнулся Петя. — Поздравляю! От Урсоловича это — большой комплимент. Ты как на Петровке-то? Надолго?

— Я… — Маша отвернулась. — Не знаю. Практика закончилась, и я пока в подвешенном состоянии.

— Ясно. — Петя ловко занял единственное свободное место у филармонии. И тактично перевел разговор на другую тему.

Перед концертным залом уже стояла толпа ожидающих и оптимистов, застывших с жалостливыми лицами в надежде на лишний билетик не от спекулянта. Маша чувствовала себя намного свободнее, ненароком забыв в «Порше» огромные, агрессивные почти розы. До начала концерта оставалось еще немного времени, и Петя повел ее в буфет.

— Буфет — гениальное изобретение в театре, филармонии и прочих, не чуждых высокому, общественных местах! — философствовал он. — Спасение для посредственностей! Все бездарные артисты должны скидываться, чтобы обеспечить его качественным алкоголем.

— Чтобы иметь возможность напиться там с горя, сравнивая себя с великими? — усмехнулась Маша, с интересом рассматривая выставленные бутерброды с красной рыбой и сырокопченой колбасой: есть хотелось зверски.

— Ну нет, — подмигнул ей Петя. — Я, эгоист, думаю только о наших, зрительских переживаниях. Ты вот, например, никогда не замечала, что если чуть выпить перед действом, становишься намного более благожелательным к происходящему на сцене?

— И «лебеди» лучше танцуют, и теноры громче поют? — с наигранной серьезностью спросила Маша.

— А если не лучше, то значит…

— Мало выпил?

— Ты понимаешь меня без слов!

Маша улыбнулась и повернулась к молодому человеку за стойкой:

— Два бутерброда с колбасой, пожалуйста, и…

— Бутылку французского шампанского! — безапелляционно произнес за ее спиной Петя.

— Оно же тут стоит безумных денег! — зашипела на него Маша, а буфетчик неприятно хмыкнул.

— А ты предлагаешь пить дешевый мартини или вот это? — и он, поморщившись, показал на бутылку «Советского шампанского». — Маня, нельзя быть такой патриотичной. Это может губительно сказаться на твоем желудке! Эта «Вдова Клико», наследие пушкинской вкусовщины, — и он положил пару крупных купюр, забрав у юноши бутылку французского шампанского и бокалы. — Тоже, конечно, не бог весть что, — и тут Петя холодно посмотрел на ухмыляющегося буфетчика: — Вот молодой человек явно в этом понимает. — Улыбка с широкого лица парня за стойкой мгновенно испарилась. — Но на безрыбье, как говорится…

Маша кинула виноватый взгляд на парня, вздохнув, взяла тарелку с бутербродами и прошла за Петей к высокому столику.

Петя разлил шампанское, поднял бокал:

— Ну что, за встречу? За чудесный случай, снова сведший нас вместе, так сказать!

Маша отпила из бокала и со сладострастием откусила от бутерброда.

— Да ладно тебе, Петька, что ж в ней чудесного? В меру интеллигентные люди встретились в музее. Вот если бы мы с тобой столкнулись где-нибудь в рюмочной на вокзале, к примеру. Ты — в своем костюме за десять тысяч…

— А ты — в своей новой элегантной полицейской форме… — подхватил Петя.

— Кстати, — Маша положила в рот остаток бутерброда и чуть было по примеру Андрея не облизала пальцы — господи, как же она проголодалась! — У меня ее нет!

— Да ладно! — Петя откровенно веселился. — Не удостоили? А тебе бы пошел сизо-голубой.

— В цвет моего сизого носа, который сразу привлек бы твое внимание в рюмочной? — Они весело рассмеялись, как когда-то, дружно прогуливая пары в универе.

— Ох, Каравай! — Петя подлил ей еще шампанского. — Как же я по тебе соскучился!

— Ох, Осипов! — Маша отпила шампанского — по телу разлилось сытое тепло, и приятно покалывало в кончиках пальцев: божественная смесь колбасы и игристого после рабочего дня. — Не подлизывайся!

Но Петя вдруг посмотрел на нее со всей серьезностью, и Маша, склонив голову к плечу и подняв глаза на хрустальную люстру, решила сменить тему:

— Кстати, что ты думаешь о творчестве Энгра?

Петя нахмурился:

— Кого?

— Да ладно, Осипов, это художник, классик.

— Тот, что рисовал в основном дам, обнаженных и не очень?

— Вообще-то, любимец утонченной парижской публики, — с притворной строгостью заявила Маша. — Отличный портретист и знаменитый рисовальщик! Эти самые дамы к нему в очередь выстраивались!

— Так а я о чем? — развел руками Петя. — Одно другого не исключает. Только для меня, Каравай, все эти ребята — ну, я имею в виду живопись классическую — вариант, чуть хуже «Кодака».

— В смысле? — нахмурилась Маша.

— В том смысле, — интимно взял ее под локоть и повел в сторону зала Петя, — что даже у самых приличных дам в XIX веке не было приличного фотоаппарата. Поэтому, вместо того чтобы зайти по-простому в ванную, встать, понимаешь, перед зеркалом и сделать штук десять селфи на последнюю модель айфона, они выстраивались в очередь к таким, как Энгр. Та же фигня — с пейзажами. И разница между твоими художниками такая же, как между мыльницей и хорошей камерой с качественным объективом.

Будто в подтверждение его слов зазвонил третий звонок.

— У тебя, — наставительно сказала Маша, усаживаясь в кресло в шестом ряду партера, — очень ограниченный взгляд на искусство.

— Ограниченный — не значит неверный, — парировал Петя. — И заметь: чем больше совершенствуется фотография, тем хуже рисуют наши современники. Отражение реальности теперь не востребовано: достаточно просто нажать на кнопку мобильника.

— А что востребовано? — невольно заинтересовалась Маша.

— Эмоция, — пожал плечами Петя. — Элементарная эмоция. А ее может вызвать и просто цветовое пятно. Или музыка — поэтому мы сюда и пришли!

— Это не просто музыка, — сказала Маша, присоединившись к аплодисментам, поскольку оркестр уже вышел на сцену. — Это Бетховен. И вот скажи мне, почему тогда, несмотря на востребованность эмоции, Бетховен в наши дни мало кому нужен?

— А это оттого, — ответил Петя, — что большинство умудряется получать свои эмоции от песен «Виагры». Кому сейчас нужен Бетховен?

— Мне. — Маша бросила на него чуть рассерженный взгляд и повернулась к сцене.

— Я помню, — сказал Петя просто.

На этот раз все прошло совсем гладко. Он приноровился, и удовольствие от конвульсий и тяжести тела не то что стало привычным: нет, адреналин был тот же, но он заранее предвкушал конечный миг, когда жертва слабела в его руках, становилась окончательно мягкой и податливой.

Шелковый шнурок, который он использовал для этой цели, был идеален. Он говорил, что должен переодеть ее в новый костюм для позирования, сажал бедняжку перед зеркалом, накидывал шнурок на шею — будто часть экзотического перформанса… А дальше — резко смыкал руки, поднимая их чуть вверх. Зеркало являлось частью ритуала. Большое, под два метра в высоту, в псевдобарочных завитках на раме, оно стояло, чуть откинувшись на крепкой ножке. Всем этим девочкам нравилось в него глядеться — в его отражении была завораживающая глубина, преображающая их примитивное существо. Поэтому он и не отказывал им в таком удовольствии перед самым концом. И вместе с ними ловил последние мгновения никчемной жизни, приоткрывавшие завесу над их истинным началом: выпученные глаза, звериный оскал и хрипы. Они хватались за его руки, пытаясь отвести их от себя, сучили ногами, грозясь опрокинуть зеркало.

Но он все обычно предусматривал: на руки надевал перчатки для мытья посуды из грубого латекса, а зеркало ставил в точности на полметра за пределами досягаемости бьющихся в агонии ног.

Сразу после действа ему становилось нехорошо. Он скидывал бездыханную барышню с колен и шел чуть-чуть подышать свежим воздухом. Бывало и так, что, прогуливаясь, он раскланивался со своими коллегами, поддерживая с ними светскую беседу про погоду: хорошую или плохую — по обстоятельствам. Иногда они обсуждали насущные дела, и он полностью абстрагировался от мертвого тела, лежащего совсем рядом. Две его жизни шли параллельными прямыми, как и положено по математическим аксиомам — не пересекаясь.

Несколькими часами позже он возвращался обратно — но не сразу к телу, нет. Он доставал большую картонную папку, развязывал тряпичную тесьму. Вдумчиво просматривал уже знакомые наизусть рисунки и выбирал — с каким из них готов расстаться на этот раз. Все они были хороши, каждого было жаль. Но он заставлял себя сделать выбор. Это была его личная жертва — прощальный подарок той, что лежала лицом в пол перед старым зеркалом.

Дальше — проще. Уже подготовленный кусок строительного полиэтилена: обернуть и заклеить скотчем. Потом, для маскировки, он закатывал тело в ковер. И все — можно уже выносить жертву по месту жительства: в отдельной тумбочке в подвале у него хранились аккуратно развешенные на гвоздиках ключи от всех девочкиных квартир, с собственноручно им приклеенной биркой с адресом.

Прежде чем вытащить труп, он всегда делал «круг предусмотрительности» — как сам это называл. И только уверившись, что никого нет поблизости, вытаскивал тяжелехонький сверток. Сегодня, однако, вышла накладка: на скамейке недалеко от выхода сидела парочка и взасос целовалась. Он поглядел на часы: десять вечера. Можно, конечно, парочку шугануть, но это будет лишний и совершенно не оправданный риск.

«В подвале сейчас холоднее, чем на улице, — размышлял он. — За пару дней с телом ничего не случится». Он просто вывезет его позже и без приключений.

Мацуев вышел на сцену, коротко поклонился и, отмахнув привычным жестом концертирующего музыканта фалды классического фрака, сел за рояль.

Будто принесенные порывом ветра, грянули первые аккорды «Аппассионаты». И Маша почти физически почувствовала проходящую по клавишам дрожь. Замерев, она слушала Бетховена, но постепенно, параллельно музыке, в голове зазвучали мысли, и они двигались по кругу в связи с недавним диалогом…

Кому нужен сейчас Бетховен? А кому в современной Москве может быть нужен Энгр? Да в такой степени, чтобы убивать и оформлять место преступления его же рисунками более чем вековой давности? И еще что-то зацепило ее в словах Пети про фотографию, заменившую классическую живопись. Она пыталась отвлечься, вслушиваясь в волшебные бетховенские аккорды. Но перед глазами вставали «Турецкие бани», лица убитых девушек, вновь лица наложниц с картины… Маша вдруг широко распахнула глаза. Посмотрела прямо перед собой, уже не слыша музыки. Ей надо это проверить! Сейчас же!

Вскочив в паузе, когда благодарная публика только заносила ладони для бурных аплодисментов, она прошептала путаные извинения ошеломленному Пете и стала пробираться к выходу.

Он не сразу рассказал матери — отец уже стал подуспокаиваться. В тот злосчастный вечер, заметив сына в ванной, он за ухо вывел его в коридор и дальше — в детскую. Толкнул внутрь и закрыл дверь на защелку снаружи. Мальчик забился в угол между столом и шкафом, сел на пол и ждал, пока за дверью не послышались голоса: смущенный девичий и снисходительный папин. Хлопнула входная дверь. Но отец так к нему и не зашел. Он сидел в темноте и ждал маму. Но даже когда та пришла, не смог объяснить ничего внятно по поводу своего бледного вида и дрожащих губ.

— Отстань от него, — сказал за столом отец, сменивший один мокрый шелковый халат на другой — сухой, но тоже шелковый. — Устал в школе. С учительницей повздорил, с мальчишками подрался, мало ли? — И он, продолжая смотреть в газету «Правда», перевернул большую шуршащую страницу.

Мать положила сыну руку на лоб, проверить — нет ли жара. И, убедившись в нормальной температуре, мельком улыбнулась и стала убирать со стола.

И вот уже весной, когда мать и думать забыла о той странной бледности и вновь убирала со стола — теперь уже за завтраком, сын внезапно поднял глаза от тарелки с манкой, украшенной дефицитным клубничным вареньем, и произнес:

— А у папы в ванной была чужая тетка. И еще одна — в машине в гараже. Они целовались.

Отец замер, поднося ко рту бело-синюю чашку с золотым ободком и — перевел взгляд на сына. А мать, так и не выпустив из рук грязных тарелок, опустилась на стул. И уставилась на свои покрасневшие ладони без маникюра.

И сын вдруг понял, что она не хочет смотреть на отца, будто и так знает ответ. А тот отпил чаю и медленно поставил чашку на блюдце. Прошла добрая минута, или даже две, тикая рядом, на звонких «военных» круглых часах, подаренных академику благодарными моряками. Мальчик чувствовал, что сердце его сейчас взорвется от напряжения.

И тут наконец их глаза встретились.

«Я знаю, что это правда», — читалось в материнских.

«Делай, как знаешь!» — говорили отцовские.

Позже мальчику стало ясно, что если бы мать застала тогда отца в ванной, она просто прикрыла бы дверь. Как годами прикрывала ее в мыслях, не желая признаваться в собственной женской ненужности. Но сын сидел между ними, смотрел на нее и ждал ее решения. И мать кивнула. И пусть ни слова не было сказано, отец понял: кивок обозначает вовсе не согласие на прикрытые глаза и закупоренные уши. Кивок означает — надо разводиться. Дверь в ее голове, распахнутая мальчиком, отказывалась закрываться, и из нее мучительно сквозило. Мать поежилась и погладила сына по волосам.

— Все у нас будет хорошо, — тихо сказала ему она и вновь встала, чтобы положить-таки посуду в раковину.

«Ничего уже у нас хорошо не будет», — понял он и впервые — но далеко не в последний раз — пожалел о произнесенных словах. Но себе он не мог признаться: дело тут было не в том, что он все-таки больше любил мать и хотел ее защитить. И не в мальчишеском гордом и бессмысленном правдоискательстве.

Дело — в элементарном животном страхе. Он знал, что отец никогда не откажется от молодых женских тел.

А он очень боялся снова увидеть то, что видел в тот вечер в отцовской ванной.

Андрей плохо спал ночь. Весь вечер он думал о том, чтобы позвонить Маше, и отдергивал руку от телефона каждый раз, когда желание узнать, где она и главное — с кем! — становилось нестерпимым.

— Надо держаться! — говорил он Раневской. — Где мое мужское достоинство?

Раневская — приблудный пес с душой великой актрисы и выразительнейшей мордой, уже давно был его ближайшим конфидентом.

— И потом, — размышлял вслух Андрей, — там концерт, черт знает, когда он заканчивается, этот Бетховен? В десять? Одиннадцать? И после концерта у старых университетских друзей будет — что? Ужин при свечах и обсуждение прелестей исполнения того же Бетховена? А я своим грубым телефонным звонком перебью великосветскую беседу и все испорчу, потому что поддержать ее, даже кратко, не могу. И опозорюсь. Буду выглядеть бледно перед Петей.

С горя Андрей даже зашел на страницу Википедии, посвященную Бетховену, и прочел Раневской избранные отрывки из жизни великого композитора.

— Умер в забвении, — наставительно сказал он псу, склонившему лобастую голову набок. — В забвении, — повторил он и покосился на телефон. Тот все так же молчал. Похоже, у них с великим композитором есть что-то общее. Итак, что важнее: мужская гордость или спокойный сон? Андрей с Раневской решили, что, конечно, мужская гордость. В два часа ночи, ворочаясь на смятых в бессоннице простынях, Андрей был готов изменить свое решение, но было стыдно перед Раневской.

В семь утра, так и не дождавшись звонка, невыспавшийся, злой и решивший остаться небритым в пику Пете из Вестминстера, он поехал на Петровку, уверенный в том, что никогда еще так не ревновал.

Мертвая пробка, растянувшаяся по всей Ленинградке, дала ему возможность поразмыслить со всей логикой, на какую он был способен после бессонной ночи, чтобы в сотый раз объяснить себе на пальцах: Маша ему ничего не должна. Она ему в любви не клялась, он ей тоже. Маша ему — не жена, и даже, как он понял, вообще застряла из-за той страшной осенней истории[4] на смежной туманной территории между любовницей, подчиненной и, прости господи, герл-френд. «Какое все-таки отвратительное слово «герл-френд», тьфу!» — подумалось ему, когда в сотый уже раз логичное объяснение не сработало.

Хотелось найти Петю, вытащить его из шикарной машины и отдубасить от души — за все. За эту ночь, за розочки, за Людвига вана, который Бетховен, и за хороший вкус, обусловивший выбор Маши. Он хочет увезти ее с собой в Лондон, внезапно понял Андрей. Пете, как бы по-революционному это ни звучало, нужна соратница в вестминстерской ссылке. Она со вкусом оформит его дорогую квартиру, сможет прекрасно поддержать беседу и помочь в бизнесе…

Поднимаясь в лифте на свой этаж, Андрей просто-таки воочию видел Машу, накрывающую чай на файв-о-клок: прямая спина, костюм с юбкой, с запасом закрывающей колени, невысокие каблуки, бесцветный маникюр… Он так завелся, что даже не сразу заметил, что с его появлением в кабинете установилось странное молчание.

— Что? — огрызнулся он на многозначительные лица присутствующих вместо «здрассте».

— Тебе звонили, — сказал наконец Хмельченко.

— Сверху? — Андрей раздраженно взглянул на переглядывающихся коллег.

— Ну, — протянул Хмельченко, — можно и так сказать.

— Так из Парижу, по делу — срочно! — съерничал Серый, но Андрей догадался по обеспокоенным лицам, что дело действительно срочное, и действительно — из Парижа. И, судя по времени — тут Андрей взглянул на часы и понял, что в Европах сейчас и десяти нет — явно важное.

И не ошибся: в префектуре по адресу: набережная Орфевр, 36, с семи утра сидел крупный мужчина с мягким, безвольным лицом, одетый как типичный представитель левой французской интеллектуальной прослойки: вельветовые болотного цвета брюки в крупный рубчик, чуть потертые ботинки, серо-зеленый шерстяной пуловер под пиджаком в клетку, тяжелые очки. Перрен, приходивший на работу засветло, сначала решил, что перед ним — профессура Сорбонны, но очки — очки были не модного, круглого, а совсем уж винтажного вида.

«Похоже, провинция», — подумал комиссар, отпирая дверь кабинета. Мужчина был явно очень расстроен: нервно теребил серьезных размеров потертый же портфель и, когда Перрен сделал приглашающий жест рукой — мол, проходите! — судорожно дернул кадыком и уронил с глухим стуком портфель на пол. «Точно не парижанин», — покачал головой Перрен, проходя внутрь кабинета и снимая на ходу плащ. Он был уверен — истинные парижане (такие, как сам Перрен — переехавший в столицу в студенчестве из Нанси) не выдают так легко своих эмоций.

Комиссар сел за свой необъятный стол и ободряюще кивнул провинциалу. Спросил:

— Хотите кофе? — надеясь на отрицательный ответ: кроме него, варить сейчас кофе в отделе некому, а он предоставлял общение с капризной кофеваркой Софи. Но посетитель нервно кивнул, и Перрен с мрачным видом встал из-за стола и, проклиная свое гостеприимство, заварил в общей комнате кофе. Две чашки, раз уж так вышло.

— Сахара я не нашел, — сказал он, снова входя в кабинет и ставя кофе перед посетителем в твидовом пиджаке. — Ложечек тоже.

— Ничего, и такой подойдет, спасибо, — впервые несмело улыбнулся тот. — Я приехал вчера последним поездом и всю ночь глаз не сомкнул! Случилось неслыханное. — Провинциал издал носом странный звук, и Перрен испугался, не всхлипнул ли тот. Мужские слезы — страшная штука, комиссар был совершенно не готов к ним в столь раннее время.

— Неслыханное? — переспросил он, рисуя в воображении гору разнополых трупов. — Но почему вы не обратились в полицию по месту жительства?

— О, — смущенно опустил чашку посетитель, — но ведь именно из вашего ведомства пришел запрос… — И, не увидев на лице комиссара понимания, быстро продолжил: — Я из Монтобана, месье.

Англичане называют это состояние звонком колокольчика. Именно такой колокольчик прозвенел в голове Перрена, еще находившейся в утреннем тумане. Что-то, связанное с Москвой, тамошним комиссаром с жутким акцентом в английском.

— Рисунки Энгра! — возопил посетитель, не в силах больше ждать от Перрена проблесков памяти. — Мы проверили наши архивы. Те рисунки, скан которых вы послали нам по мейлу. Они должны быть подлинными! Но они — фальшивые!

— Стоп! — Комиссар одним глотком допил горький кофе и поморщился. Именно это и говорила ему московская девица. Только с точностью до наоборот: должны были быть фальшивыми, а оказались — подлинными. Эскизы, найденные в тысяче километров от Монтобана. — Начнем сначала. Кто вы?

— Я? — Посетитель страдальчески улыбнулся. — Я — месье Мазюрель, директор музея Энгра. Это моя ответственность, и такой позор! Родина великого соотечественника потеряла самое дорогое! Меня уволят, но дело даже не в этом…

— Стоп, — повторил комиссар. — Давайте по порядку. Вы проверили рисунки. И они оказались фальшивыми? Все три?

Подбородок Мазюреля затрясся:

— Нет, комиссар! Они оказались фальшивыми — все! Все этюды, наброски в карандаше, сепии, угле к «Турецким баням», хранящиеся в архивах, — голос его поднялся на несколько октав. — Все они — фальшивки! Как, как такое могло произойти?!

Он вынул из кармана пакет бумажных носовых платков, вытащил — не с первого раза — один и шумно высморкался. Перрен пожевал задумчиво верхнюю губу, потянулся привычным жестом за сигаретами и привычно же оборвал себя: курить теперь разрешалось только на улице, чтоб их!

— Послушайте, месье…

— Мазюрель, комиссар.

— Да. Ничего не могу вам обещать, но думаю, я знаю, где находятся те три рисунка, что я послал вам по почте.

Мазюрель поднял на него глаза, полные детской надежды:

— О боже, месье комиссар, где они?!

И Перрен не мог отказать себе в маленьком удовольствии:

— В Москве, господин директор. В Мос-кве.

Она стояла перед обшарпанной дверью с домофоном и, прежде чем набрать номер квартиры, еще раз сверила адрес.

Вчера она прибежала домой и, не снимая обуви, бросилась в комнату. Вынула дрожащими от возбуждения пальцами отпечатанную на Петровке копию формата А3 «Турецких бань». Прикрепила скотчем прямо к стене — напротив оставшегося еще с детских лет высокого торшера на тонкой ножке.

Рядом поместила фотографии жертв: одна — более-менее крупный план. Другая — мелкая, с места преступления.

— Фотографии, — крутилось у нее в голове. Портретиста Энгра использовали в свое время как модного дорогого фотографа. А у нее были фотографии погибших девушек и копия всемирно известной картины, набившая оскомину любому студенту искусствоведческого факультета. Однако студенты, особенно мужского пола, сосредотачивались взглядом скорее на чувственных телах, чем на лицах. Никто не воспринимал лица наложниц как портрет.

Маша включила торшер, посмотрела на репродукцию — потом на фото. Лица, почти вписывающиеся в идеальный овал. Аккуратный нос, невысокий лоб, густые брови, широко поставленные глаза, такие раньше звали «волоокими»… Сомнений больше не осталось: девушки из Бирюлева и Митина и одалиски на картине Энгра казались родственницами, почти — сестрами.

Маша до рези в глазах всматривалась в третью фотографию, но лицо было слишком мелким и не могло ни подтвердить, ни опровергнуть ее версию.

В раздражении Маша бросилась в постель. Ей ужасно хотелось позвонить Андрею, но она понимала: не рассказать о своей догадке у нее не хватит выдержки, а если она расскажет, но не подтвердит ее фактами, то… Андрей, конечно, не подымет ее на смех — побоится, что она снова впадет в депрессию, но и не воспримет всерьез. А ей очень важно, чтобы он понял — случившееся этим летом — не случайность. И не везение новичка. Она, Маша, профессионал.

И сейчас она стояла перед подъездом, в котором жила мать второй жертвы, и жала на кнопки домофона. Дверь зажужжала: ее впустили без слов — Маша предупредила о своем визите.

Мать погибшей Тани Переверзиной, тоже Татьяна, женщина с испорченными перекисью водорода жидкими волосами, положила на стол, покрытый веселой клеенкой, стопку красиво оформленных альбомов. Есть люди, трепетно относящиеся к собственным изображениям и даже в наш век цифровых фотографий продолжающие с любовью составлять альбомы. У Маши не хватило духу при виде горестно опущенных уголков губ и припухших красных век остановить Татьяну-старшую, когда та начала демонстрацию с первого альбома: дочка в младенчестве.

— Вот, это Танечка, ей тут пара недель, мы только из роддома вернулись. Муж как раз фотоаппарат хороший купил, чтобы дочку снимать. У нас, знаете, в семье всех девочек по традиции Танечками называли, ну, муж был не против — говорил, чего уж, и к имени привык, и проще звать будет, и… Вторую жену у него тоже Таней зовут, представляете? Очень хорошая женщина, — вдруг всхлипнула она. — Господи, что ей дома-то не сиделось? Я ж ее и обстирывала, и гладила, и кормила — только учись, работай! Нет, подавай ей независимость! Отцу хотела показать, что взрослая! Ну, вот и показала… — Женщина отвернулась к окну, Маша виновато опустила глаза в альбом, где смеялась, каталась на детском велосипеде с боковыми колесиками, дула на пирог девочка, которую десятью годами позже обнаружат в дешевой снятой квартире с бесценным рисунком Энгра на груди.

— Простите, — сказала она тихо, — а у вас есть недавние Танины фото?

— Конечно, — выдохнула, пытаясь держать себя в руках, Татьяна-мать. — Вот.

И она раскрыла перед Машей уже совсем современный альбом с приторными котятами на обложке:

— Тут Танечка на пикнике у нас на даче. — Пальцы с остатками лака поглаживали глянцевую поверхность. — А тут — со своим молодым человеком на выпускном в колледже. Отличный был парень, зачем она его бросила? — Женщина всхлипнула, перевернула страницу, и из альбома вдруг выпала фотография. Маша быстро наклонилась, чтобы подобрать ее под столом, и — замерла.

Таня стояла в профиль в кругу переполненных радостным возбуждением подруг. Рядом на столе возвышался огромный торт с надписью «… кондитеры — пусть ваша жизнь будет…» Маша не сомневалась, что жизнь кондитеров должна быть сладкой. Профессия Тани тоже объясняла, почему на снимках, изображающих ее и подружек по колледжу, нет ни одной худышки.

— Это ведь Таня? — показала она на профиль.

Татьяна-мать взяла у нее из рук фотографию, вгляделась:

— Ой, а эту-то я не вклеила — тут лица почти не видно, неудачная получилась.

Она хотела вложить фото обратно в альбом, но Маша выхватила карточку:

— Вы позволите, я возьму ее с собой? Я вам потом верну.

— Конечно, можете любую взять… — Мать любовно перевернула еще одну страницу. — Вот, пожалуйста, тут она крупно…

— Если вы не против, — тихо сказала Маша, — я бы хотела взять именно эту.

Татьяна пожала плечами, отвернулась к окну.

— Да берите, — глухо сказала она. — Берите-берите.

— Спасибо. — Маша положила фото в сумку и, подняв глаза, увидела, что Татьяна беззвучно плачет, с силой прижав платок к губам.

— Вы знаете, — неожиданно для себя произнесла Маша, вставая и неловко положив руку на дрожащие плечи. — Мы его найдем. Я вам обещаю. Потерпите немного.

Татьяна обернулась, и в глазах ее была такая тоска, что Маша вспомнила себя, недавнюю.

— Да что мне с того? — сказала мать безнадежно. — Это вам, молодым, подавай справедливость. А мне… Мне моя Таня назад нужна. Сможете вы ее вернуть?

Маша опустила глаза. И промолчала — сказать было нечего.

— То-то, — горестно вздохнула Татьяна и решительно поднялась. — Ну, коли у вас ко мне больше вопросов нет, я вас провожу. И делами займусь. А то вам пора, наверное, вашего убийцу искать.

И она повела Машу по узкому коридору к крошечной прихожей. Маша скомканно попрощалась и, не желая, чтобы Татьяна ждала вместе с ней лифта, чтобы проводить незваную гостью и закрыть, наконец, за ней дверь, стала спускаться по лестнице.

Она держалась до последней из лестничных площадок, но там — не выдержала, села на подоконник, вынула альбом Энгра, что носила теперь постоянно с собой, и фотографию Тани-дочери. Линия профиля: мягкий переход от лба к чуть вогнутому носу, полуприкрытый глаз, плотно сжатые губы, маленький подбородок. Даже волосы — длинные, русые, чуть вьющиеся — все совпадало с девушкой, скрестившей руки на груди на картине.

«И вот еще, — подумала Маша, — Таня была совсем не хороша собой. Нос чуть уточкой и глаза навыкате — нет, никто, глядя на нее анфас, не догадался бы соотнести рисунок Энгра и девушку, снимающую убогую квартирку в новостройке. Но ее профиль оказался неожиданно действительно красив. И неизвестный убийца это смог разглядеть. Только вот где? В общественном транспорте — сидя рядом с ней в метро? Или стоя в очереди в супермаркете?

Где ж они могли пересечься: знаток классической живописи и выпускница технического колледжа, профессиональный кондитер?»

Андрей почти перевел то, что ему написал и послал факсом на официальном бланке французской полиции коллега по имени Перрен. Итак, рисунки украдены из музея в Монтобане. Вскоре французское правительство потребует возврата ценностей. Так из дела о банальных «потеряшках» в рабочих кварталах вылупился международный скандал. Надо было идти докладывать Анютину положение дел. Но начальник, откричавшись, поинтересуется результатами расследования, и что Андрей ему скажет? Что сможет поведать, чтобы отмазать того от выволочки на самых верхах? Как молодцам с Петровки, 38, не опозориться перед бравыми парнями с набережной Орфевр, 36?

Он даже почти не думал про Машу, когда она вдруг с сияющими глазами появилась в дверях. Андрей резко позабыл про Париж и вспомнил про Лондон. Судя по довольному Машиному виду, свидание прошло на «ура!». Интересно, Петя уже озвучил свое предложение про переезд в Вестминстер?

— Андрей! Я должна тебе кое-что рассказать! — возбужденно прошептала Маша, и он на секунду прикрыл глаза. Не сейчас. Он не готов это слышать. Лучше уж головомойка от начальства.

— Прости, — сказал он холодно, — мне нужно к Анютину.

И быстро вышел из-за стола, стараясь не дотрагиваться до нее. Но не выдержал и у двери — обернулся. Маша смотрела ему вслед обескураженно и — обиженно. Андрей постарался улыбнуться: мол, все хорошо, ты делаешь отличный выбор, а меня ждут дела, и выскочил в коридор.

— Черт знает, во что мы вляпались! Была банальная «бытовуха» — и вот, на тебе! — Анютин в возбуждении ходил взад и вперед по кабинету. Андрей сидел за столом и только поворачивал голову туда-сюда за начальством. — Международный масштаб, грозятся подключить Интерпол, тьфу! Теперь надо найти вора, найти эскизы этого Энгра и вернуть во Францию, найти убийцу… Все? Ничего не пропустил? Ну, что ты молчишь? Какие версии?

Андрей вздохнул:

— Может, он вообще француз?

— Кто?

— Преступник. Согласитесь, стащить рисунки во Франции, к тому же в провинции, где все на виду, иностранцу сложно. Да еще потом через границу перевозить…

— Ну, как-то через границу они все-таки переехали… — задумчиво возразил Анютин, садясь обратно в кресло.

— А если попросить французов разобраться с их стороны? Скорее всего тот, кто рисуночки из Монтобана тиснул, и с убийцей как-то связан.

— Не обязательно, — помрачнел Анютин. — Там, по-видимому, цепочка перекупщиков. Не перекладывай дело на французов: рисунки, может, и их, но трупы-то, трупы-то — наши.

— М-да. Кому везет, тому и отдуваться, — закончил Андрей свое крайне содержательное выступление перед начальством на «бис».

Надо звонить французам. И просить об этом Машу. И поторопиться — пока она не укатила на Туманный Альбион.

Мать отвела его к психотерапевту лет в одиннадцать.

— Он стал опасен, — сказал однажды отец барственным профессорским басом маме по телефону. И она поверила.

Отец совсем перестал его брать к себе, и он почувствовал себя откровенно несчастным: почти не разговаривал и мог проводить целые дни, калякая на чертежных листах, которые мать приносила с работы. На другой стороне лист был чист и годился для рисования. Мать вздыхала, глядя, как за один вечер квадрат тонкой бумаги, покрывающий полностью их стол на маленькой кухне, заполняется рисунками, часто никак не связанными между собой.

И ежели бы кто-нибудь, кроме тетки, которая и в сорок лет была уже подслеповата, жалел бы мальчика по-настоящему и интересовался им, он бы заметил, что рисунки эти будто дневник. Дневник его мыслей за день.

Вот он вспомнил свой сон. Там опять было море, и мальчик изобразил пустой берег и дуб, похожий на тот, про который он учил в стихотворении А.С. Пушкина. Потом он размышлял о профессии аквалангиста, что притягивала его и пугала одновременно — плавать он не умел. И на листе появлялся водолаз с огромным шлемом, больше похожий на космонавта. Может, ему все-таки стать космонавтом? И он рисовал звезды и планеты, как их рисовал бесстрашный летчик Экзюпери: мама перед сном читала ему «Маленького принца». Он запомнил из всей книжки одну фразу — про ответственность за тех, кого приручили. Мама невольно выделяла ее голосом, думая явно о папе.

Папа «организовал» им эту квартиру на окраине через свои связи в горкоме, чтобы не менять старую, четырехкомнатную, в Трехпрудном переулке. Он ненавидел переезды и перемену мест. Выбив бывшей жене квартиру, алиментами он себя регулярно не утруждал. Бумажки с профилями Ильича мать получала от случая к случаю, не как должное, но как подарок. Потому и благодарна была — как нежданному подношению.

Но в тот день, когда она, отпросившись с работы, все-таки дошла с сыном до психотерапевта, бумажек от отца давно уже не приходило. Мальчик шел, опустив голову, уткнувшись взглядом в материны серые, перекрученные на щиколотках, хлопчатобумажные колготки и стоптанные черные лаковые сандалии. Чуть ниже колен болталась авоська с гладкой восковой пирамидкой кефира и обернутой в серую бумагу вареной колбасой, граммов триста, на которой продавщица карандашом написала вес.

Перед входом в клинику мать на секунду помедлила, а потом ступила внутрь: они прошли по линолеуму в разноцветных квадратах и встали уже перед белой дверью с надписью «Детский психотерапевт». Мать постучала, услышала «Войдите» и нерешительно вошла в кабинет. У психотерапевта было очень интересное лицо: похожее на старый картофельный клубень.

Он рассматривал врача пару минут, пока в голове нарастал ритм прибоя, перекрывающий мамину сбивчивую речь. Он вынул из кармана блокнотик (такие выдавали матери на Новый год в ее конструкторском бюро) и огрызок карандаша, который незаметно стащил у продавщицы в бакалее, и начал рисовать, изредка слюнявя карандаш во рту. Он скашивал глаза то на лицо «картофельного» доктора, то на материны суетящиеся руки: шершавые, обветренные, с коротко подстриженными ногтями.

— Очень нужна ваша помощь, доктор… — доносилось до него сквозь рокот прибоя. — Трудный развод… Агрессивность, кошмары ночью, просыпается мокрый… Почти не разговаривает.

Карандаш все быстрее скользил по бумаге, мальчик рисовал, высунув от усердия кончик языка. Внезапно розовая крупная рука выхватила у него блокнот. От неожиданного нападения даже море в голове замолчало: он воззрился на врача.

А тот, в свою очередь, смотрел на листик, изрисованный до основания, и, довольный, качал картофельной башкой.

— Вот это да! — услышал мальчик. — Это ж мой портрет! И мастерски выполненный. — Он поднял глаза на мать и уже очень серьезно закончил: — Думаю, ваш ребенок все рассказывает не словами, а через рисунок. Я настоятельно вам советую отдать парня в художественную школу. У него явный талант. Заодно и отвлечется от ваших семейных неурядиц.

Врач вновь повернулся к нему и подмигнул. Он на подмигивание не отреагировал, но внимательно посмотрел на доктора. Во взгляде у того появилось что-то новое. ТАК на него никто еще никогда не смотрел.

Только много лет спустя он поймет, что впервые в жизни вызвал у кого-то восхищение.

Она стояла перед насупленным Андреем, положив на стол репродукцию «Турецких бань» и фотографии трех девушек.

— Андрей, — позвала Маша, потому что тот находился почти в прострации. — Ты что, не понимаешь?! Это же и есть связь, которую мы ищем — между жертвами и набросками Энгра.

Маша улыбнулась ему радостно, но Андрей еще больше насупился и отодвинул фотографии:

— Это еще ничего не доказывает. Сыро, Маша, сыро! Просто любопытная догадка, не более. Иди — работай!

Маша нахмурилась, упрямо выставив подбородок, и забрала со стола репродукцию и снимки.

— Это из-за того, что я пошла в филармонию с Петей? — спросила она тихо.

— Маша, не глупи. — Андрей смотрел мимо нее в компьютер. — За кого ты меня принимаешь? Я же сам тебя отпустил. Кроме того, кто я такой, чтобы ты передо мной отчитывалась?

Он на секунду оторвал взгляд от экрана и мельком холодно ей улыбнулся. Маша ничего не ответила, только кивнула и вышла из кабинета, стараясь держать лицо. «А и правда — кто он такой, чтобы я перед ним оправдывалась?» — повторила она про себя, но откинула сразу же болезненную мысль. Она подумает об этом после того, как докажет этому упрямому барану, что права. Снова. А сейчас ей срочно нужно в криминалистическую лабораторию, а конкретно — в «мордодельню».

Маша сидела в идентификационном отделе криминалистической лаборатории рядом с Саней, спецом по фотороботам. От Сани так явно и волнующе пахло свежей мятой, что было ясно: в обед тот успел выпить. Легким смущением из-за дневного принятия на грудь можно было объяснить и тот факт, что Саня без обычного занудства («А ты уверена, что тебе это надо? Нет, ну прямо надо-надо?») согласился с ней поработать. Точнее, даже не с ней, а с «Банями».

Хотя, возможно, дело было просто в том, что Сане нравились красотки в «Банях». Не «Плейбой», конечно, но всяко аппетитнее заурядной работы. Для начала они вывели картину на большой экран, и Саня повернулся, усиленно жуя жвачку, к Маше:

— Ну, а дальше-то что?

— Дальше, — вглядываясь в одалисок, сосредоточенно распорядилась Маша, — дальше надо выделить каждое лицо на картине и вынести его в отдельный документ. Сможешь?

— Фигня вопрос. — Саня вычленил одно за другим лица одалисок.

— Так устроит?

— Устроит. Можешь закрыть картину, она нам больше не понадобится.

Саня с сожалением распрощался с обнаженными наложницами. Перед ними появились шесть мини-портретов.

— А теперь мне нужно перевести их в режим черно-белой фотографии…

Саня с отрешенным видом пощелкал клавишами, и лица на экране перестали быть цветными.

— А ты не… — нерешительно начала Маша, — можешь повернуть их всех анфас? Как на паспортной фотографии?

Саня кинул на нее удивленный взгляд, но вопросов не задал:

— Легко. У нас, если кто не в курсе, и программка теперь в 3D имеется!

Маша, напряженно глядя в экран, ждала, когда лица наложниц, будто в странном сне, повернутся к ней анфас.

— Отлично, — сказала она, сглотнув. — Осталось только зачистить «банные» аксессуары и убрать драгоценности здесь и здесь. Сумеешь?

Саня даже ничего не ответил: хмыкнул и несколько минут работал мышью.

— Вот! — он откинулся на спинку стула. — Годится?

Маша молча смотрела на экран. Это была ее идея, но она все еще не могла поверить: Энгровы одалиски, утратив роскошные тела и драгоценности, не стали менее красивы. Но сделались до странности реальными. Она даже моргнула, чтобы сбросить наваждение.

— Распечатать? — спросил Саня, провернувшись на стуле и потянувшись за пачкой сигарет.

— Да, — прошептала она. И, прочистив горло, добавила уже нормальным голосом: — Давай сразу в двух экземплярах.

Перрен терпеть не мог рано вставать. Организм отказывался функционировать. Дышалось — и то с трудом. Но до Монтобана было пилить без малого пять часов и еще ехать до вокзала Монпарнас через весь город.

Итак, чтобы попасть на поезд в 6.28, он встал в пять, на автомате натянул на себя что-то чистое из шкафа и нырнул в заранее вызванное такси. В коем, попросив дюжего алжирца приглушить музыку, в состоянии между сном и явью плыл сквозь темный, еще не проснувшийся город. Мимо отливающих темным блеском витрин Галери Лафайет, мрачной массы церквей, мимо Тюильри, через Сену, вдоль Люксембургского сада… Париж был холоден, пуст и явно недоброжелателен, а вокзал Монпарнас — под башней Мордора, как он ее называл, казался просто скопищем зла. Зла, заставляющего приличного человека вставать в такой час.

Медленно, уже на бархатистом сиденье поезда, он стал приходить в себя: сначала, зайдя в бар, выпил чашку кофе с черствоватым круассаном, дошел до первого класса и позаимствовал у тамошних буржуев «Ле Монд»… И к половине двенадцатого при подъезде к перрону уже был вполне себе приятным в общении мужчиной — пропустил вперед пару барышень и с широкой улыбкой помахал рукой встречающей его сорокалетней очень коротко стриженной даме — секретарю Мазюреля.

— Как хорошо, что вы приехали! Директор объявил нам о пропаже только вчера. Это, конечно, неприятно, но, думаю, не стоит все так драматизировать: вы же рисунки найдете, правда? Кстати, меня зовут Луиза, — дама подала ему крепкую загорелую ладонь, усадила в потрепанный «Ситроен» и довольно лихо повезла по улицам, освещенным совсем другим, чем в столице, южным щедрым солнцем. Резко затормозила, заехав во двор массивного особняка, больше похожего на замок.

— Мы прибыли, — улыбнулась она комиссару крупным красивым ртом.

— Ого! Неплохо! — Перрен вылез из машины, стараясь незаметно потянуться. — Впечатляет.

— Да, — просто сказала Луиза. — Епископский дворец. Семнадцатый век. Вообще-то, — призналась она, ведя его галереей в сторону директорского кабинета, — у нас тут выставлен еще один знаменитый монтобанец — Бурдель. Ну и археологическая коллекция, галло-римские останки и временные выставки. Сейчас, например…

— И сколько человек постоянно трудится в музее? — перебил ее Перрен.

— Точно не считала, — пожала плечами Луиза, совсем не обидевшись. — Около двадцати, наверное. Шарль вам даст более точные цифры.

«Шарль, — отметил, усмехнувшись, про себя Перрен. — Ну конечно!»

— А если мы оставим лишь тех, кто занят постоянно в хранилище?

— Кто имеет дело с архивом Энгра? Думаю, человека три-четыре.

— Отлично. Я бы хотел поговорить отдельно с каждым из них, после того как поздороваюсь с директором. И еще. Наверняка у вас тут имеется, кхм, некий центр сплетен?

— Простите? — нахмурилась Луиза, замерев перед дубовой дверью директорского кабинета.

— Я имею в виду какую-нибудь местную кумушку, собирающую слухи.

— О! — Луиза очень мило смутилась. — Я подумаю, кто может вам подойти.

— Спасибо, — Перрен ободряюще ей улыбнулся, как вдруг дверь сама распахнулась, чуть не ударив комиссара по голове.

В проеме стоял месье Мазюрель, бледный, как полотно.

— Шарль? — шагнула к нему Луиза. — В чем дело?

Директор судорожно выдохнул: губы его дрожали, когда он повернулся к комиссару:

— Мне только что позвонили из полиции. Одна из наших старейших работниц, реставраторша. Мадемуазель Турне. Это она проводила максимум времени в архивах с набросками Энгра. Она… — Он судорожно сглотнул. — Погибла.

— Это еще ничего не значит, — упрямо сказал Андрей, рассматривая паспортные фотографии одалисок. — Я вообще не совсем понимаю, зачем ты это сделала! И заметь: такие пухленькие девицы пользовались спросом в 1848 году, но не в ХХI веке! Если б вдруг кто-то предложил их писать, они б сами прибежали, и похищать не нужно!

— Андрей! — насупилась Маша. — Я не знаю, что с тобой происходит, но, пожалуйста, вернись в нормальное состояние! Девушек похитили, и они служили убийце натурщицами! Я еще не знаю, почему он их убивает — возможно, избавляется от свидетелей, но сходство явное! Далее: у нас есть еще три одалиски и несколько сот пропавших за последние месяцы женщин. Если мы сравним фотографии «потеряшек» из базы данных…

— С лицами одалисок, обработанных тобой в «мордодельне», и найдем пары, то узнаем, кто будет следующей, — медленно закончил за нее Андрей.

— Именно! — облегченно выдохнула Маша.

— Тогда, вычислив из «потеряшек» нужных нам девушек, мы сможем поставить у них дома засаду, — быстро соображал Андрей. — Маньяк «возвращал» жертв в их квартиры примерно раз в месяц — три недели, значит…

— Пока это ничего не значит, — покачала головой Маша. — Их было слишком мало, чтобы рассчитать математическую функцию… И потом — этого недостаточно. Ждать, пока он их убьет, Андрей.

Он помрачнел:

— Ты лучше меня знаешь: иногда приходится ждать новых жертв, чтобы подобраться к маньяку.

— Верно, — кивнула она. — Но мы должны хотя бы попытаться подойти с другого бока. Чтобы успеть спасти оставшихся… — умоляюще посмотрела на него Маша.

— Идеи? — поднял бровь Андрей.

— Рисунки! Понимаешь, они не дают мне покоя! Если даже специалисты по Энгру не заметили подлога, значит…

— Значит?..

— Значит, они очень хорошего качества, Андрей. Положим, маньяк и человек, совершивший подлог в музее, — одно лицо (а это, согласись, очень вероятно), тогда выходит, что он прекрасный художник, так?

— Так, — Андрей смотрел на Машины сомкнутые брови, а она смотрела сквозь него, как всегда, когда прокручивала в голове цепочку рассуждений.

— Нам необходимо запросить у французов копии набросков, подложенных в хранилище музея. Если копии настолько хороши, то и художник должен быть известен хотя бы узкому кругу лиц, которые могли бы опознать его манеру письма. Мы должны обойти с ними всех, кто разбирается в рисунке середины ХIХ века: оценщиков для экспертизы на элитных аукционах типа Сотбис, коллекционеров, музейщиков…

— Хорошо, — перебил он ее. — Тогда я буду портить глаза в поиске подходящих нам «потеряшек», а ты иди, нарой своих экспертов и музейщиков.

— Я могу остаться с тобой, вдвоем проще будет заметить сходство, а потом уже пойти по антикварам…

— Нет, — снова опустил взгляд в бумаги Андрей. — У тебя глаз с раннего детства замылен этими «Турецкими банями». И с антикварами без моего молчаливого присутствия ты проще найдешь общий язык. Не говоря уже о комиссаре, у которого ты собираешься запрашивать копии.

— Хорошо, — Маша переступила с ноги на ногу, вопросительно посмотрела на Андрея.

— Да? — спросил тот еще более суровым тоном.

— А вчера я не позвонила, потому что убежала с концерта, чтобы убедиться в том, что мне не показалось — жертвы действительно…

— Ты ушла с концерта? — перебил он ее, преувеличенно удивляясь, а в душе зачиналось что-то вроде розовой зари, и впервые почти за сутки чуть-чуть отпустило.

— Ага, — Маша кивнула. — Я знаю, что безумная, все-таки Мацуев и «Аппассионата», но…

«Ничего-то ты не знаешь», — думал Андрей, и в душе параллельно с зарею запела, похоже, свирель.

— Ушла от Пети прямо посреди концерта? Публику перешугала? Ноги небось куче народу отдавила… — вкрадчиво начал он, и Маша болезненно поморщилась.

— Да, и с Петей неудобно получилось, надо будет ему позво… — Но Андрей вскочил, вытащил ее за руку в коридор, где, зайдя за угол, прижал к себе и прошептал в прохладный белый висок:

— Невежда, грубиянка ты, Мария Каравай! Петю бросила, Андрюше не позвонила, роковая ты женщина! Все мысли — о маньяках, а нам, простым смертным, не дотянуться, чего уж там…

Маша тихо что-то прошептала ему в плечо, и он поднял ее лицо за подбородок:

— Что?

Она улыбнулась смущенно:

— Соскучилась я по тебе, вот что!

Она его очень любила — это Перрен понял сразу, только склонившись над телом в ванной. Из кровавой воды выступало бледное величественное лицо с закрытыми веками. И в этом лице было страдание, торжественное и величавое, потому что погибшая Матильда предпочла смерть истеричному заламыванию рук и бабским слезам.

Эксперты проверяли комнату на отпечатки, но Перрен знал: здесь не убийство. И если бы ему было сентиментальные двадцать, а не побитые жизнью пятьдесят, он бы мог поспекулировать на эту тему в романтическом ключе: мол, убийство, но более изощренное. Нелюбовью.

Он попросил позволения у монтобанских коллег почитать дневник, который мадемуазель Матильда Турне вела, похоже, еще с отроческих лет. Потрясающая дисциплина для нашего века, полного новых технологий, позволяющих с много большей легкостью и простотой потратить свободное время. Впрочем, — Перрен огляделся — компьютера в квартире не наблюдалось. Комнат было две: одна — спальня, вся в мелкий цветочек, с аккуратно застеленной девичьей кроватью и томиком Толстого на тумбочке в изголовье. Вторая служила гостиной и столовой: синяя скатерть на большом столе, темного дерева массивные стулья: спинки и сиденья обиты темно-красной кожей. Тяжелый буфет — в нем китайские вазы, бело-синие, явный антиквариат. На стенах фотографии и пастель, изображающая задумчивую девочку лет четырнадцати с букетом полевых цветов на коленях. При известном допущении девочкой могла быть сама мадемуазель.

Перрен вздохнул. В этом возрасте Матильда была уверена, что жизнь откроет для нее свои объятия, и там будут любовь, и шумная веселая семья, и путешествия в дальние страны. Но жизнь обманула: ни семьи, ни мужа у мадемуазель не случилось. Путешествовала она в основном в своем воображении, схоронила родителей, получила небольшое наследство и тихо его проживала, не изменив своим привычкам: утром в музейный архив, вечером — из музейного архива.

Но любовь Матильду все-таки настигла, когда ни она, ни кто другой и предположить не могли этакого взрыва чувств. Мадемуазель скрывала свою позднюю страсть от всех, доверяя по юношеской привычке только дневнику.

Перрен, усевшись в углу на один из темно-красных стульев, неспешно перелистывал страницы толстой тетради. Буквы были круглыми, четкими — так писала шестидесятилетняя дама, чей почерк еще не испортила клавиатура.

Итак, Андре — молодой человек (для Матильды молодым человеком мог быть любой в возрасте до пятидесяти, отметил про себя Перрен), приехал аж из Владивостока, чтобы полюбоваться на шедевры Энгра. Что не могло не потрафить Матильде — в Монтобане редко встретишь русских, это вам не авеню Монтень в Париже. Андре со своей доской для рисования примостился на складном стульчике в одном из залов Энгра и копировал картины.

И вот однажды, заглянув через его плечо, Матильда замерла на месте: Андре был очень, очень талантлив. Более того, плюс к обаянию талантливой личности он был тонок (они беседовали через его русско-французский разговорник искусствоведа). Он — ей: «Какая линия!» Она — ему: «А вы заметили изящество растушевки?» В общем, родственные души сразу узнали друг друга, а Перрен со спокойной душой пропускал искусствоведческие пассажи.

Потом Андре пригласил ее в местный ресторан — к этому моменту Матильда и сама купила свой вариант разговорника — франко-русский, а к нему старое, почтенное издание Достоевского и Толстого в переводе Шарля Мориса и Ирины Паскевич соответственно. Два почтенных классика русской литературы уже означали начало женского интереса.

В ресторане Матильда учила Андре расправляться с фуа-гра (слегка поджаренный тост из деревенского хлеба, свежемолотый перец, а теперь попробуйте с фиговым конфитюром), они разговаривали об Энгре и не только — еще о Рембрандте, Делакруа и Коро. Андре уговаривал Матильду приехать в Петербург и посмотреть на эрмитажную коллекцию, которую мадемуазель всю жизнь мечтала увидеть, да так и не собралась. Они пили отличный сотерн и редкое бургундское, и Матильда боялась за содержание своего кошелька: такого уровня вино она не пробовала уже лет десять. Но Андре оказался настоящим джентльменом — все оплатил, да еще, оставляя щедрые чаевые, добавил (в качестве дополнительного десерта), что она — удивительная женщина и он счастлив, что с ней встретился.

Они были уже весьма подшофе, когда он предложил романтическую прогулку по ночному музею. И Матильда, неожиданно для себя самой — согласилась! Тем более — ресторан находился совсем рядом, охранником в этот вечер был Сильван — они с Матильдой знали друг друга уже лет двадцать! — и он пропустил мадемуазель и «директора Эрмитажа» (так она, хихикнув, представила Андре для солидности) внутрь. А дальше — еще волшебнее: ночь, гениальные рисунки Энгра, живые, у них в руках, шепот, шелест страниц франко-русского разговорника, тепло от вина, тепло от присутствующего рядом Андре. Самая волшебная ночь в ее жизни.

На рассвете он отвез ее на такси до дома, поцеловал руку, проводил долгим взглядом и… Пропал. Тщетно перечитывала Матильда «Войну и мир» в поисках разгадки русской души (Андрей Волконский был так похож на ее Андре!) и придумывала себе самые разные оправдания его, такого внезапного, отъезда. Он говорил ей, что вынужден заниматься во Владивостоке делами, совсем не связанными с искусством: он опутан повседневностью. Может быть, внезапно нарисовалась крупная сделка? Или — Матильда за иронией пыталась скрыть страстную надежду: возможно, он понял, что влюблен? И, скованный, кроме бизнес-пут, еще и иными, тоже банальными, путами супружеского долга, предпочел уехать, чтобы не поддаться…

Одним словом, Матильда еще пребывала в любовном томлении, ждала возможного появления Андре на своем пороге с фразой, которую она нашла в разговорнике и тихо произносила вечером, перед отходом ко сну: «Лублу, лублу вас!», когда вчера утром директор вызвал всех сотрудников к себе и сообщил пренеприятнейшее известие: в музее произошла крупная кража набросков Энгра. Каким-то образом последние были вывезены за территорию Франции.

— Куда? — едва слышно, с подкашивающимися коленями, спросила мадемуазель Турне.

— В Россию. В Москву, — ответил директор. И сердце Матильды, хрупкое сердце старой девы — разлетелось вдребезги.

С разбитым сердцем еще можно жить — история знает много подобных примеров, но что делать со стыдом, горячим и обжигающим, как любовный гон? И Матильда, прикупив в местном мужском салоне опасную бритву (в подарок! — пояснила она парикмахеру, и он обвязал коробочку элегантной черной атласной лентой), легла в горячую же ванну, сняла траурную ленточку, разорвала подарочную обертку и вынула оттуда лезвие ослепительно-холодной стали.

Перрен закрыл дневник и передал его местному следователю. Пора идти в музей! Он, честно говоря, очень надеялся на содействие Сильвана, который должен, просто обязан был запомнить «директора Эрмитажа»!

Андрей сидел и смотрел в стену. Этому осмысленному занятию он предавался с того момента, когда пазл, заданный Машей, наконец сложился. Пять часов он пялился в экран компьютера на чужие женские лица, отыскивая среди «потеряшек» — своих. И нашел действительно «своих». Энгровских. Эта была последней. И она оказалась не только нечаянной героиней «Турецких бань». Но еще — Андреевой жизни. Он вздрогнул и потер раздраженные от «гляделок» с компьютерным экраном веки. Возможно, подумалось ему, дело в ракурсе? Это не может быть она, потому что таких совпадений не бывает. «В жизни — все бывает. Жизнь, брат, штука почище мексиканского сериала», — говаривал его папаша, когда еще был жив, а мексиканские сериалы — в большой моде.

Девочка, глядящая на него с экрана, строила свою жизнь в стилистике такого сериала, а он, Андрей, некоторое время точно был ее главным героем, героем-любовником, доном Педро и доном Антонио в одном лице. Андрей считал, что это сериальное начало замкнуто на ней же и пишется-снимается только в ее недалекой головке. Но вот пожалуйста — он, Андрей Яковлев, находится сейчас прямо посреди абсолютно сериального хода судьбы и не знает, что с этим делать? Надо ли поделиться сбивающей с ног новостью с Машей? Или лучше все-таки нет? «Нет! — мотнул он головой. — Маше об этом рассказать никак невозможно!» Но как не рассказать — со всех точек зрения? Он снова с надеждой взглянул на экран, потом на фотографии реальных одалисок. Сверил фамилию и адрес…

Нет, не показалось. Девушка-«потеряшка» и одалиска Энгра были похожи, как сериальные двойняшки, разлученные злой судьбой и нашедшие друг друга после тридцатилетней разлуки. Только тут разлука растянулась на века и расстояния. Зато появился новый элемент — убивающий их маньяк. А он, Андрей, в виде рыцаря на белом коне не просто мимо проскакал, а должен спасти ее, «потеряшку», дуреху, дурашку.

А потеряшкой она была всегда. В намного более глубинном, но и абстрактном смысле этого слова. Мать ее тоже потеряла свою женскую судьбу, оставшись работать билетершей на пригородной железнодорожной станции. Там же, рядом со станцией, и стоял их маленький слепенький домик. Там родилась и выросла девочка Света: под гудки паровозов, лязг колес и дрожь бесконечных, уходящих вдаль рельсов. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы. Окошко, за которым бессмысленно и беспощадно стучали поезда, проезжая мимо. Экран телевизора — как окно в иной мир. Чужие фазенды, куда хозяева в основном наезжали только в сезон.

Андрей принадлежал к постоянным жителям. Но со Светой они долго не пересекались, хоть поселок их был мизерный. Просто Андреева дачка находилась далеко от железнодорожной станции, которой он и не пользовался — мотался в Москву и обратно на машине. Но однажды верный «Форд» его встал: износились подшипники. И Андрей решил проехаться на электричке. Расписания он не знал, поэтому притопал заранее, купил билет до Москвы и сел на скамейку на платформе — ждать. Она села рядом десятью минутами позже. Андрей, конечно же, по неопытности своей не взял с собой чтива и потому от нечего делать стал рассматривать будущую попутчицу. Ему понравились светло-рыжие волосы в мелких воздушных кудряшках надо лбом и брови, тоже светло-рыжие — в общую масть. Веснушек у Светы почти не было — только на кончике маленького вздернутого носика. Кожа белая с розоватым отливом, как ряженка. А больше ничего особенного: маленький бледный ротик, небольшие светло-карие глаза, почти без выраженья. Андрей отвернулся, вынул сигареты, закурил.

— Не поделитесь? — услышал он голос рядом. Девушка несмело улыбалась и смущенно оглаживала пухлые, торчащие из-под мини-юбки колени, обтянутые дешевыми колготками с блеском.

— Поделюсь, — улыбнулся он. И усмехнулся про себя — уж больно она смущалась. Он дал ей закурить, почувствовав, наклонившись к ней поближе, смесь запахов: сладковатый — дезодоранта, совсем простой, честный — детского мыла и еще искусственно-фруктовый, недорогого шампуня. Она, скосив на него глаза и закинув, не без труда (юбка была узковата), ногу на ногу, затянулась и сразу закашлялась, покраснела всем, что было видно в декольте и выше: грудью, шеей, лицом, даже ушами, как могут краснеть только рыжие. Занавесилась волосами.

Андрей продолжал курить, прищурившись. А когда она откашлялась, сказал:

— Если еще не начала, то брось придуриваться с куревом. — И, покосившись на коленки с ямочками, добавил безжалостно: — Это не сексуально. В твоем конкретном случае.

— Почему? — растерянно спросила она, а на горизонте, разрастаясь с каждой секундой, появилась электричка. Андрею было лень задумываться, но она смотрела на него с жадной надеждой — видно, ей очень хотелось стать именно сексуальной.

Он пожал плечами:

— Ну, не знаю. Должен быть, ну — какой-то элемент, э… Порока. Походка, то-се. А у тебя, кхм, другой совсем имидж.

— Какой? — Она так ждала ответа, что даже глаза казались больше и выразительней.

— Невинный, — сказал Андрей, уже входя в зловонное нутро тамбура. — Свежий. Вот на нем давай и играй! — И он подмигнул неинтересной незнакомке, прошел в вагон и забыл о ней, решив, что никогда в жизни ее больше не увидит. И ошибся.

Для него все они были красавицы. Хотя бы потому, что подходили под энгровский сюжет. Он ненавидел дилетантизм, и хотя никогда не бывал на Востоке и уж точно не подглядывал в замочную скважину хаммама, понимал, что правдивость не в антураже, а в этих телах: влажных и жарких. В сто тысяч раз более женственных, чем дешевые картинки из липких порножурналов.

«Что ж, — думал он, — и Энгр, старый сластолюбец, когда писал свою картину, ни разу не выезжал дальше Рима, а о хаммаме судил исключительно по сказкам «Тысячи и одной ночи», возбудившим в то время всю Европу. Зато о женщинах, об их чарующей и ароматной плоти — о женщинах Энгр знал все. Весь донжуанский опыт, накопленный к восьмидесяти двум годам, выплеснут в этой картине, и потому и мне, копируя, нельзя ошибиться».

Он охотился за ними не в ресторанах в центре — где высушенные диетой пожирательницы женского глянца не позволяют себе ничего, кроме спаржи с французской минералкой. Нет, эти округлые спины и плечи, тяжелые ягодицы явно жили вне гламура, бесстрашно поглощали макароны и считали, что запечь окорочка под майонезом — верх изыска. Вот, к примеру, теперешняя его барышня: провидение не одарило ее правильными чертами лица, но наградило гениальной спиной, которую мог оценить лишь он. Да и то случайно — увидев девицу летом, выходящую из маршрутки: потную, измученную столичной жарой и смогом.

Он шел за ней бездумно, прикидывая ракурс, который сейчас, долгие месяцы спустя, и выстраивал в этой чердачной дыре. Лютня, найденная в антикварном магазине, платок в крупную золотистую полосу — еще хранящий тепло волос неизвестной туркменки (он сторговал его на рынке, текстура и цвет почти идеально совпадали)… Он обвязал платок вокруг ее головы нежным, почти ласкательным движением. Мягко, рассеянно улыбаясь, поставил ее пальцы на грифе лютни. Девушка не сопротивлялась, а скорее наслаждалась неожиданным вниманием.

— Еще, еще правее… — диктовал он ей, а она все не могла оторваться от своего отражения в том самом барочном зеркале, преображенного золотистым сиянием (он установил фильтр на мансардное окно), тюрбаном, наготой и тяжестью загадочного старинного инструмента в руках. — Голову чуть ниже… Вот так, молодец. Теперь подвинься ближе к свету — я буду писать твой полупрофиль и спину.

Девушка снова разочарованно бросила взгляд на себя в зеркале:

— Только спину?

Он усмехнулся, прикнопил свежий лист, привычно погладил его, будто приласкал, ладонью:

— А ты считаешь свое лицо выразительней спины? Весьма распространенное заблуждение. Все хотят повернуться к собеседнику лицом… Тут-то и наступает разочарование. — Он продолжал говорить, быстро набрасывая сангиной абрис спины. — Ты будешь воплощать самую загадочную героиню картины. И самую притягательную. Ведь нет ничего притягательней тайны. Никто не увидит твоего лица, но все станут мечтать о тебе, будучи уверенными, что ты — прекрасна…

И скорее почувствовал, чем увидел, как расслабилась роскошная спина его модели.

Перрен сидел в вагоне-ресторане, катящемся в сторону столицы, и задумчиво поедал резиновый сэндвич, беспардонно названный «парижским». Но поесть следовало, иначе он не мог додумать мысль, которая его мучила с момента опроса персонала музея в Монтобане.

Итак, что мы имеем: никто не заметил одинокого рисовальщика. Некто сидел на низеньком брезентовом складном стульчике, что-то там копировал, но, кроме покойной Матильды, никто не полюбопытствовал, не заглянул ему через плечо. «Даже странно для пытливых провинциальных умов», — с раздражением подумал Перрен.

Дальше — охранник Сильван. Отличный малый, но в тот вечер, когда Матильда решила устроить любовную эскападу в закрытом архиве музея, он видел «господина директора Эрмитажа» только издали и при слабом освещении. Заявил, что роста — нормального, телосложения — нормального. Нечего сказать, очень помог следствию. Впрочем, уже выходя из директорского кабинета, где Перрен проводил дознание, Сильван смущенно остановился и почесал почти полностью плешивую башку. Перрен поднял на него взгляд, в котором, по мнению комиссара, должна была читаться терпеливая доброжелательность… Охранник кашлянул, еще раз почесал голову и вернулся, снова сел на стул напротив комиссара.

— Видите ли, — сказал он доверительно. — Вот все говорят, «использовал старую деву», а по-моему, не все тут так просто.

— Да? — поощрил его Перрен.

— Он был с ней очень обходителен.

— Вы это заметили за те полминуты, когда он заводил ее в музей? — поднял ироничную бровь Перрен. — На расстоянии — цитирую ваши показания: «двадцати метров»?

Сильван сконфуженно кивнул:

— Я, это, заметил, как он ее поддерживал под локоток, и еще — она оступилась чуть-чуть, видно выпила за ужином-то, ну и…

— Ну и? — Комиссар начал терять терпение.

— Видите ли, он ей руки подставил, будто держал наготове. Знаете, как с ребенком. — Сильван замолчал, а Перрен молча ждал продолжения. — Ну, мне кажется, такое не сыграть. Потом — она спиной к нему была, все равно его не видела. Я вот думаю, — Сильван сглотнул, все глубже погружаясь в пучину смущения, — может, он ее и правда — того? Ну, любил?

— А рисунки взял просто для прикрытия большого чувства? — Иронии в голосе комиссара не услышал бы только глухой. Сильван согласно мотнул башкой — мол, да, глупости — и вышел вон.

И Перрен, пытаясь прожевать кусок индустриального багета, в мыслях тщетно ходил вокруг Сильвановских ощущений. Действительно — ведь он и сам имел такой, пусть и неудачно закончившийся, любовный опыт. Когда влюблен, бывало, окружаешь объект страсти тысячью мелких легких движений: чтобы не дать упасть, отойти далеко, улизнуть от чувств. И если это правда и неизвестный Андре, которого, конечно, зовут совсем иначе, и живет он наверняка вовсе не во Владивостоке… Так вот, если он действительно испытывал что-то к пугливой в жизни и бесстрашной в смерти Матильде Турне, что это меняет в ходе расследования? А ничего! Просто как соринка в глазу, сразу не проморгаться.

Фальшивого Энгра Перрен послал срочной почтой в Москву еще из Монтобана. Пусть теперь российские коллеги помучаются, стараясь выяснить, кто их умелец. И удовлетворенно кивнув самому себе, вытер губы бумажной салфеткой и заглотнул остатки колы, которую взял из-за глюкозы (полезной для работы мозга) и разъедающей, как серная кислота, здешний мерзкий фаст-фуд (в помощь желудку).

Он выложил перед Анютиным фотографии: сначала девушек — Любу Зотову, Алину Исачук, Татьяну Переверзину, Наташу Кузнецову, Инну Щавелеву. И чуть помедлив, Свету Столоб. А потом — выше — снимки одалисок, подготовленные Машей.

— Ну, — поднял на него холодные глаза полковник. — Что ты мне тут за пасьянс разложил, Яковлев?

— Ничего не замечаете? — Андрей сел напротив, сузил покрасневшие глаза.

Анютин пожал плечами:

— Бабы из верхнего ряда похожи на баб из нижнего. В какие игры ты со мной играешь, капитан?

Андрей удовлетворенно кивнул:

— Хотел, чтобы вы сами это сказали. А то, если б выводы исходили от меня, вы, шеф, меня бы на смех подняли. Теперь суть, — Андрей ткнул коротко остриженным ногтем в верхнюю фотографию: — это — реальные «потеряшки». А это — одалиски Энгра.

Он взглянул в раздраженное и усталое лицо шефа и достал из кармана сложенную вчетверо репродукцию «Турецких бань».

— Вот, — палец путешествовал с картины на фото. — Алина Исачук — та, что сидит, запрокинув голову. Героиня эскизов, украденных в Монтобане. Дальше — первая из жертв — вот эта, которую держит за грудь… — Андрей закашлялся, и Анютин бросил на него удивленный взгляд. — Затем Света Столоб. То есть у нас это Света, а кто там был у Энгра — бог весть. Потом — погибшая Переверзина, та, что сидит на втором плане. Видите, в профиль? Ее еще причесывает очередная одалиска, Инна Щавелева. Но ту я не нашел — может, просто пропустил. Ну и эта, по центру — но она спиной сидит, тут по полупрофилю фиг поймешь.

Анютин, хмурясь, перебирал фотографии:

— Что про них известно?

— Да пока мало чего, — ответил Андрей — и покривил душой: про Свету Столоб он знал немало. Однако с Анютиным делиться не спешил. К следственной работе эти знания имели мало отношения. — Возраст: от 22 до 28. Все одиноки. Пропали около месяца назад. И, похоже, в данный момент, те, которых маньяк пока не убил, рискуют своей жизнью за сходство с одалисками.

— Ну, это еще бабка надвое сказала. — Анютин помолчал, а потом вскинул на Андрея глаза: — Чья идея?

— Каравай, — бодро отрапортовал Андрей: скрывать автора смысла не было.

— Ясно, — полковник встал с кресла и прошелся по кабинету. — Есть предложения?

— Есть, — Яковлев спокойно собрал со стола фотографии и сложил в папку. — С этим и пришел. Если Маша права и эти «потеряшки» — натурщицы для маньяка, значит, надо выставить наряды на трех оставшихся квартирах. Вдруг повезет? Пока он возвращал тела по месту жительства, может…

— Выполняй, — выдохнул полковник, глядя не на подчиненного, а в окно. Андрей кивнул и вышел из кабинета.

Из девятнадцатого века, от понимания того, как не обойтись художнику без живого дневного света, сохранились в академии эти огромные аудитории, в ясный день наполненные солнечными лучами, но даже в пасмурный всегда дававшие ему ощущение счастья и покоя. Стекло, за которым — небо. Пространство и особая тишина, нарушаемая только шорохом карандашей и редкими разминками натурщицы.

Студенты расположились по кругу. А в центре, лениво щурясь на солнце, восседала Надя. Матерщинница и курильщица, она могла сидеть так неподвижно по четыре часа кряду. А потом вдруг спрыгивала кошачьим движением с подиума, накидывала старый халат и кричала:

— Эй, чахоточные, у кого закурить найдется?!

И тогда все шли шумной толпой в кафе, угощали Надюшу жидким кофием и крепким «Беломором». Но с утра, как сегодня, она была еще ох в какой форме: сидела, словно каменная, и довольный Трофимов, преподаватель академического рисунка, переходил от студента к студенту, заглядывая каждому через плечо, и делал замечания:

— Тень, тень клади гуще! Работай с контрастом, Литвиненко! Савичев, куда руку увел? Где пропорции?!

Голос Трофимки нервировал, как муха, застрявшая в оконном переплете. Он склонил голову набок и включил свою внутреннюю музыку. И там, внутри, сначала тихо и медленно, а потом нарастая темпом и звуком, зазвучал морской прибой. Волны бились о берег, солнечные лучи — в огромные окна, он увлекся и даже не заметил, как со спины подошел Трофимка, удовлетворенно пощелкал языком:

— Блестяще, дружок, блестяще! Как обычно — десять баллов из пяти. Так держать!

Он ничего не ответил, и тень преподавателя за спиной перешла к следующему студенту. Шум моря стал сильнее. А он, хоть и был рад этой музыке, но так и не научился ее контролировать. Грохотали волны, яростно бросаясь на скалистый берег, а рука двигалась все быстрее. И вот уже честное, угловатое Надино тело покрылось поверх наброска странной и страшной картинкой… Будто, наконец, он увидел ее еще более настоящей: рассеченная шея, узлы мышц, выступающие кости…

Порадовавший профессора рисунок на глазах превращался в отвратительный шарж на молодость и красоту в стиле Босха…

Раневская с такой силой бил благодарно хвостом, что чуть не сбил поутру сонного Андрея с ног. Причина эдакой истеричной собачьей преданности: три — три! — котлеты, отданные Машей на съедение жадной твари.

Андрей с сожалением проследил взглядом за котлетами в собачьей миске и вздохнул: сплошное расточительство! Эта котлета еще могла прекрасно расположиться в его собственной тарелке. Но Маша, стоящая у плиты в его старом свитере и теплых носках, была прекрасна, справедлива и щедра. Ее ужасно хотелось поцеловать в шею и в гладкое нежное плечо, выскальзывавшее из шерстяного колкого нутра. И Андрей не выдержал — провел губами в кажущемся самым беззащитным месте: там, где атласная шея переходила в шелк забранных в небрежный хвост светлых волос.

— Ты колешься! — улыбнувшись, повела головой Маша. Лицо ее было крайне сосредоточенным — она выкладывала рядком на древнюю Андрееву чугунную сковородку полупрозрачные куски бекона. Башка увлеченного котлетами Раневской дернулась было, но Андрей успел перехватить страдающий взгляд и незаметно для Маши двинул наглую псину в бок:

— Даже и не надейся! Бекон — хозяйская жратва, нечего пялиться!

И пошел себе, насвистывая, в сторону «зимнего» рукомойника на веранде, где (ради Машиного приезда) уже было выложено хрустящее от крахмала вафельное полотенце. Сквозь заиндевевшие ромбики стекол светило холодное зимнее солнце. «Хорошо, что выходной, — подумал Андрей. — Что можно доспать до момента, когда в окнах будет белый день, а не темная ночь, когда не бриться хочется, а харакири себе сделать».

А Маша тем временем выложила на каждую из щербатых тарелок по щедрому куску яичницы, водрузила по центру, не отрывая от Андрея ироничного взгляда, большую бутыль кетчупа, разлила по чашкам кофе из старой джезвы.

Почему-то каждый раз, когда она наезжала к нему на дачку, он будто новыми глазами смотрел на убогость своего бытия, отмечая и доски пола в облезающих хлопьях коричневой краски, и вот эту прокопченную, всю в саже, джезву. Каждый раз он обещался себе срочно — срочно! — закупить все новое и приличное где-нибудь в «Икее». Но — удивительное дело! — с отъездом Маши весь его корявый неандертальский быт не то чтобы приходил в норму, но пропадал, не существовал отдельно от Машиного критического взгляда.

Андрей сел за стол, улыбнулся ей, щедро полил яичницу кетчупом и принялся есть.

— Вы просто пугающе схожи с Раневской! — Маша явно им любовалась. — Вы точно не родственники?

— По дяде с материнской стороны, — орудуя челюстями, кивнул Андрей, отпив из кружки кофе. — Тот еще был кобель. Но до Раневской ему — как до неба! Правду я говорю, псина?

Он обвел кухню глазами, но Раневской не приметил. Маша скосила взгляд вниз, и Андрей угадал расположение подхалимажных войск: башка у Маши на коленях, а все остальное туловище надежно спрятано под столом. Хорошо устроился!

— Раневская! — рявкнул он и услышал глухой стук о столешницу. — Марш гулять на улицу!

И выпроводил неохотно трусящего за ним наглеца на свежий воздух. Вернулся и снова принялся за яичницу. Потом допил кофе. И только тогда, повернувшись к Маше, решительно заявил:

— Надо снять квартиру!

— А? — Маша, откинувшись на стуле, рассеянно смотрела в окно на пса, деловито оставляющего повсюду на шести сотках свои хозяйские метки.

— Маша, я понимаю, тебе сюда ездить неудобно. Потом — тут некомфортно.

— Что? — наконец, развернулась к нему Маша. — Не придумывай!

— Нет, — упрямо мотнул головой Андрей. — Тебе нужен нормальный душ, туалет там, биде…

На «биде» Маша расхохоталась:

— Глупости. Мне нужен свежий воздух и Раневская — куда мы собаку денем в квартире? И еще… — Маша посерьезнела. — Что мне действительно нужно, так это сходить снова в Пушкинский.

— Зачем?

— Надо оглядеться. Понимаешь, о чем я?

— Пока нет, — нахмурился Андрей.

Но Маша уже сидела на стуле прямее некуда и напряженно смотрела сквозь Андрея:

— Я думаю, Копиист наш… Он сначала должен был увидеть Энгра, им проникнуться. Где-то есть отправная точка, понимаешь? И она не во французской провинции, а здесь, у нас под боком, в Москве. И нам хорошо бы ее нащупать.

Андрей вздохнул:

— Знать бы еще, где щупать.

Маша помолчала, потом стала убирать со стола.

— Думаю, надо проверить музеи. Подменять картины он ведь тоже начал на родине. Это потом уже уверился в собственной безнаказанности, разыгрался, вышел на международную арену…

Андрей взял у нее из рук тарелки, пошел на веранду, где у него стоял таз «для мытья посуды» из белого, шершавого по краям от древности пластика. Нет, это все же никуда не годится! И принялся быстро мыть чашки, потом тарелки. Маша маялась рядом и выжидательно на него глядела.

— Хочешь сказать, — Андрей выложил тарелки с чашками замысловатой конструкцией на полотенце, чтобы быстрее высохли, — что он типичный «игрун» — любитель порезвиться на чужих и своих нервах? Для этого и похищения, и эскизы Энгра на месте преступления, и подмена рисунков на копии…

Маша кивнула:

— Да. И надо сходить на его площадку для игр. И приглядеться.

— Мысль дельная, — Андрей вытер руки и обнял Машу. — Только давай без меня. Я все-таки поеду на Петровку, у меня там своя «игровая», — и поцеловал ее в нос. — А насчет квартиры ты все-таки подумай.

— Не о чем тут думать, Андрей. — Маша прижалась к нему и тихо добавила: — Пока мама не придет в форму, я не смогу ее оставить на долгое время. А дача твоя мне очень нравится.

Андрей грустно усмехнулся и чуть отстранился. Все правильно. Он вздохнул.

Маша стояла перед картиной Энгра: «Мадонна перед чашей с причастием». В свое время только что привезенную картину демонстрировали избалованной петербургской публике в отдельном зале Эрмитажа. Публика картины не оценила — Мадонна была антиподом иконописных Богородиц: ни младенца, ни проникновенного взгляда в глаза зрителю. Лицо, будто бы лишенное эмоций, в композиции — четкая вертикаль: центральная фигура, два высоких подсвечника на переднем плане. Жесткая симметрия, которую не спасает даже наличие теплых тонов. «Холодная картина, — решила Маша. — Рождающая ноль эмоций».

— Вот так встреча! — услышала она знакомый голос. И, обернувшись, улыбнулась: за спиной, в вечных золотых очках, стоял Комаровский. — Что, не можете даже в выходные забыть о деле?

— Что, не можете даже выходные прожить без музея? — парировала Маша.

— Готовлю выставку, — развел руками Комаровский. — Это вечная музейная суета! Ну, а как вам наш Энгр?

Маша смущенно пожала плечами:

— Мне кажется, он не религиозный художник.

— Соглашусь, — качнулся на носках Комаровский. — Портреты ему удавались лучше. А вы заметили: у Энгра все женщины на картинах имеют что-то общее?

Маша легко улыбнулась:

— По-моему, у каждого художника есть свой женский типаж.

— Ну да, ну да, — покивал Комаровский. — Мужчины все-таки что любят, то, с позволения сказать, и рисуют. Но энгровский тип мне почему-то особенно близок.

Маша подняла бровь:

— Похоже, у меня мало шансов добиться вашего расположения.

И, прервав квохчущий смех замдиректора, нерешительно спросила:

— Лев Александрович, а вы не помните, как давно в музее проводились выставки Энгра? Или, может быть, выставка художников неоклассицизма, на которой могли экспонироваться его картины?

Комаровский посерьезнел и, взяв Машу под локоток, повел ее в задумчивости дальше по залу. Она послушно шагала рядом.

— Вы знаете, Мария, ни Энгр, ни его современники уже давно не выставлялись в ГМИИ, — он прокашлялся и искоса взглянул на нее. — Но была одна выставка, напрямую с Энгром не связанная… Скажите, вам знакомо выражение — «Скрипка Энгра»?

Маша кивнула:

— Да, знакомо. Насколько я помню, оно обозначает второе призвание… Ведь Энгр был еще и отличным скрипачом.

— Именно, — кивнул Комаровский. — Так вот. Не так давно в нашем музее проводилась выставка под таким названием. Мы собрали работы талантливых людей, для которых живопись стала вторым призванием: пианист Рихтер, писательница Петрушевская… То есть, как вы видите, от Энгра осталось одно название…

Маша слушала и смотрела по сторонам весьма рассеянно, как вдруг встала словно вкопанная. Да так резко, что Комаровский наткнулся на ее спину и стал бормотать извинения.

Но Маша на извинения никак не отреагировала, а молча стояла и смотрела на картину в том же зале, висящую, как зеркальное отражение по диагонали энгровской работы: натюрморт конца XVIII века. Темный фон, на котором, казалось, еще ярче выступал изысканный букет в высокой серебряной вазе: смесь мелких и крупных цветов: желтых, белых, бледно-розовых, темно-красных. Рядом — тяжелая книга в кожаном переплете и… скрипка. Будто случайно забытая музыкантом на столе.

Комаровский, нахмурившись, переводил взгляд с картины на Машу.

— Машенька, — наконец, не выдержал он. — Ну помилуйте, голубушка! Данная работа к Энгру никак не относится! Она более ранняя, итальянский натюрморт, достаточно редкое сочетание предметов…

Маша обернулась к нему, смущенно улыбнулась:

— Вы наверняка правы. Но я, если позволите, все же ее сфотографирую, — она вынула из кармана мобильный телефон и сделала с десяток снимков: всего натюрморта, только цветов, только книги, только скрипки.

Комаровский неловко топтался рядом:

— Если хотите, могу достать вам качественную репродукцию…

— Да нет, — Маша спрятала телефон в карман джинсов. — Думаю, и этого будет достаточно.

— Ну, как знаете, — пожал плечами Комаровский и вперил в нее весьма подозрительный взгляд.

Маша еще раз смущенно улыбнулась и решила, что пора откланяться.

Расставаясь с Комаровским на выходе из музея, она обещала держать его в курсе, как только появятся какие-нибудь новости. Замдиректора, в свою очередь, просил стажера не стесняться: обращаться, если вдруг понадобится его помощь. Он был полон искреннего доброжелательства, но… Пожимая на прощание Маше руку, еще раз внимательно взглянул на нее поверх золотых очков, будто хотел докопаться до несуществующих пока догадок в ее голове.

Более того — как только Маша скрылась за дверью музея, Лев Александрович с резвостью, неожиданной для господина его возраста и положения, перепрыгивая через ступени, поднялся вверх по лестнице и потом — побежал дальше, в сторону анонимного натюрморта итальянской работы.

И там застыл, как давеча Маша, хмурясь и бормоча что-то про себя, а потом круто развернулся и вышел.

Она редко заходила в антикварные лавки, поэтому сейчас ее мучило любопытство: все помещение напоминало тусклое старое зеркало в темных пятнах. Вглядевшись, можно было заметить парочку пухлых барочных ангелов, или золотисто отсвечивающий пропыленным медным боком кофейник, или ореховый буфет. Маша ждала, когда освободится антиквар, и одновременно — надеялась, что у нее достанет еще времени осмотреться. Тяжелые шторы умышленно не пропускали внутрь суетливую жизнь, все мысли о настоящем ушли: Маше захотелось присесть на один из обитых карминным бархатом чиппендейловских стульев и ни о чем не думать. А просто вдыхать воздух, пахнущий совсем иной, удаленной по времени, золотой пылью, старой кожей и воском.

Но только она опустилась на протертый бархат, как почувствовала легкое движение за спиной и до плеча дотронулась чья-то, казалось, призрачная рука. Вздрогнув, Маша обернулась.

Перед ней стоял сухонький старичок и показывал пальцем на жилистое горло.

— Прошу меня извинить, — зашептал он. — Только что мне сделали операцию на голосовых связках: всю жизнь слишком много болтал — и вот результат! Совсем не могу говорить. Пройдемте ко мне в кабинет.

И он повел ее узким проходом, сделавшим бы честь даже коридорам питерских коммуналок: так густо он был заставлен и завешан неразличимыми в потемках предметами. Сам кабинет — малюсенькая комнатенка, впрочем, с большим зарешеченным выходящим во двор окном, — вмещал только огромный стол, два стула — для хозяина и визитера, и шкаф, полный, очевидно, еще не оцененных предметов старины.

Маша на секунду сощурила глаза, привыкая к яркому свету, а старичок (звали его Максимилианом Алуевым, и он считался первым в Москве спецом и скупщиком классического европейского рисунка XVIII–XIX веков) покивал и зашептал интимно:

— Не уверен, будет ли от меня прок с вашим подражателем! Времена меняются, о темпера, уморис! — это так у нас на искусствоведческом изящно вполне каламбурили. Раньше Микеланджело достаточно было просто закопать свою статую, чтобы, откопав, выдать за античный оригинал. Если не ошибаюсь, кардинал Риарио отвалил за нее посреднику двести дукатов! Правда, до гения Возрождения добралось дай бог тридцать! И никакой тебе радиографии!

Он показал жестом на стул, предлагая ей сесть:

— И даже при нынешнем техническом прогрессе мы изнемогаем под лавиной подделок. Вот Коро с Айвазовским, к примеру — официально у француза 600 картин, а только в Штатах, по разным подсчетам, их более трех тысяч. А уж Иван Константинович сам признавал за собой шесть тысяч работ, а у нас за подлинники проходят уже шестьдесят тысяч! Если вам нужна серьезная экспертиза: я имею в виду краску, грунтовку, холст…

Маша покачала головой:

— Я не совсем…

Но старик, хоть и без голоса, уже сел на своего конька:

— У нас тут и оборудования подходящего не найдется. Конечно, всегда можно взглянуть невооруженным взглядом, глаз-то у меня обученный, но — с одной стороны катаракта назревает, с другой — минус три. А у меня тут только бинокулярный микроскоп, впрочем, мой любимый. Никогда не приходилось заглядывать?

Маша улыбнулась — любимый микроскоп?

— Только на уроках биологии, — сказала она.

— Ха! Микроорганизмы? Скукота! Сейчас, подождите-ка! — И Алуев жестом фокусника сдернул белую простынку с микроскопа, стоявшего на окне. Кряхтя, перенес агрегат на стол. Открыл шкаф и вынул небольшой холст — сантиметров двадцать на пятнадцать.

Маша пригляделась к картине: сумерки, какой-то порт. Старик подложил холст под микроскоп и приглашающим жестом предложил ей взглянуть.

Маша склонилась над окуляром.

— Что видите? — нетерпеливо зашептал рядом Алуев.

— Похоже на равнины и на взгорья. Или на море, — медленно, завороженно сказала Маша.

— Волны — это лессировочные мазки, увеличенные в пятьдесят раз, — удовлетворенно шепнул Алуев. — Слои краски, где больше лака, чем пигмента.

Маша с трудом оторвалась от микроскопа.

— Спасибо. Это…

— Завораживающе, правда? — Алуев был доволен эффектом. — Можно заглянуть, так сказать, внутрь картины. Увидеть реставрацию, оценить дефекты. А трещины вы заметили — как каньоны, заполненные пылью? По этой пыли мы определяем, подлинные ли перед нами работы.

— По пыли? — нахмурилась Маша.

— По тому, сколько ее в трещине скорее… — прошептал Алуев. — Видите ли, кракелюры — те трещинки на живописном слое, что так умиляют профанов, когда они хотят купить картину «постарее», легко создаются искусственным путем. Достаточно нагреть и резко охладить свой шедевр. Хотя и тут есть тонкости…

— Максимилиан Всеволодович… — начала Маша.

— А вот поляризационного микроскопа я не держу, — перебил ее старик. — Увеличение огромное, и красиво, не спорю. Знаете, как выглядит кусочек картины, увеличенный в 600 раз?

— Нет, — Маша с улыбкой склонила голову к плечу. Похоже, на сегодня ей лекция обеспечена.

Алуев закатил выцветшие глаза:

— Как россыпь драгоценных камней. Каждый пигмент дает свой цвет. Ну, и еще есть всякого рода излучения — рентген, ультрафиолет, ультракрасные лучи… — Он приятельски подмигнул Маше птичьим глазом в морщинистых веках: она явно ему понравилась.

— Наши бледные московские красавицы пользуют ультрафиолет для загара в солярии, а эксперты определяют с его помощью более свежий лак при массивной реставрации или смене подписи. Или возьмите рентген. Я просвечиваю им свое бренное тело, чтобы увидеть, как поживает мой артрит, а просветив картину, вы можете увидеть белила и определить, из чего их сделали.

— И что не так с белилами?

— Все так. Только основа у них разная. В основном — свинец. Но в XIX веке стали применять цинк, а в XX — титан.

— Хорошо, — Маша и не заметила, как сложила руки в типичной позе отличницы за партой. — Это, возможно, поможет вам определить временной промежуток, но не художника.

— Верно! — кивнул Алуев. — Но белилами рисовали подмалевок — и для визуального эффекта, и для экономии более дорогих красок. А подмалевок — это как почерк художника, иногда еще более явный, чем подпись. Подделать его, в отличие от подписи, много сложнее. — И он победительно взглянул на Машу. — У нас даже уже имеются, как, например, истории болезней в поликлиниках — базы рентгенограмм картин великих мастеров. Правда, попадают они в руки не только экспертам, м-да.

— А что с инфракрасными лучами? — не удержалась Маша.

— О! Совсем другой спектр! Очень любопытный. Знаете, можно детективы писать! Под инфракрасными лучами проявляется ранний, нижележащий рисунок. Он часто сделан карандашом или черной краской и выдает изначальные намерения художника. Так, к примеру, под портретом старика с бородой Рембрандта обнаружили его автопортрет. Или вот знаменитые «Менины» Веласкеса — там в изначальном рисунке и последующей смене его — политическая интрига мадридского двора! Или еще история с загадочной девушкой Ватто…

— Максимилиан Всеволодович, — Маша бросила взгляд на часы и ужаснулась: — простите меня, но…

Алуев замахал руками:

— Да, конечно, про Ватто расскажу в следующий раз!

Маша виновато на него посмотрела:

— Мне это очень интересно, но дело у меня к вам крайне важное. И оно заключается не столько в экспертизе, точнее — в экспертизе в иную сторону. Мы знаем, что рисунки — подделка. И нам необходимо определить имитатора, Копииста…

Алуев кивнул и протянул руку к большому конверту, который Маша вытащила из сумки. Он посмотрел дату на конверте — сегодняшнее число. И место отправки — Монтебан, и еще одна печать, переправленной уже из столицы дипломатической почты — Париж. Хмыкнул.

— Утренняя диппочта? — прошелестел он. Маша кивнула. Алуев достал рисунки и ловким, совсем не старческим жестом вынул из ящика вполне современную лупу.

Тут микроскоп не нужен! — сказал он и склонился над эскизами.

Затем по-юношески резво развернулся на стуле и рассмотрел набросок на свет. Покивал, пощелкал одобрительно языком и вновь с довольной улыбкой повернулся к Маше.

— И что, — протянул он ей обратно рисунки, — так французы и не поняли, что^́ у них хранится вместо их обожаемого Энгра?

Маша без слов помотала головой.

— Ну-ну, молодец какой этот ваш Копиист! — шепоточком бодро сказал Алуев.

Маша вежливо улыбнулась:

— Этот «молодец» убил трех женщин и может убить еще троих. А мы пока не в силах найти никого, кто смог бы опознать его руку.

Алуев посерьезнел, побарабанил сухими пальцами по массивной столешнице:

— А вы не пробовали, милая, зайти поспрашивать в Академию художеств?

И на вопросительный взгляд Маши пожал плечами:

— Ну ведь кто-то должен был научить вашего героя такой виртуозной технике? Поверьте мне, не так много в нашей стране заведений, способных выпестовать подобный талант…

И они одновременно нахмурились. Маша сказала себе, что она — идиотка, раз не подумала об этом раньше. А Алуев озвучил свою мысль, уже прощаясь с ней у двери лавки:

— Мда, не был бы он так запачкан, я попросил бы вас меня с ним свести, когда поймаете.

И добавил расстроенно:

— Такая сангинная техника! И мы о нем ничего не знаем! Фантастика!

Андрей всегда видел, когда производит впечатление. И обычно это льстило самолюбию и улучшало настроение. Но иногда собственный шарм оказывался совсем некстати. Вот как сейчас. Или тогда, год назад. И он отогнал от себя мысли о Свете.

Сидящая напротив него девица Нина, соседка Натальи — девушки, что была предположительно похищена за свое роковое сходство с одалиской — строила ему глазки, абсолютно не смущаясь темой визита. «Ну и что, что соседка-подружка пропала… Все мы под Богом ходим», — читалось в шальных глазах чуть навыкате. А вот такие бравые мужчины в ее жизни попадались нечасто, и Нина отвечала на вопросы Андрея, а сама думала — как бы незаметно улизнуть в ванную и там по-быстрому подкрасить ресницы и губы? И, если успеет, может быть, еще и переодеться: ну, хотя бы скинуть этот застиранный халат и надеть коротенький шелковый. А вдруг?

— Нина Сергеевна? — вернул ее на землю бравый мужчина.

— Ой, — очнулась она от планов по его совращению. — Да я вас умоляю! Да если б было что, да я разве б не знала? — Нина улыбнулась, показав неровные мелкие зубы. — Да у нас тут стены знаете какие? Пукнете — в соседнем подъезде услышат! Не было у нее тайного воздыхателя. Точно вам говорю.

— А может, знакомые какие в мире искусства? — настаивал Андрей, уже порядком раздраженный собственным внезапным успехом. Она хоть задумывается чуть-чуть над его вопросами, дуреха?

— В мире чего? — вытаращила глаза соседка. — Да ну вы что! Художник Шишкин, «Мишки на Севере», те, что на коробке конфет — вот и все ее знакомые.

Андрей улыбнулся:

— Кстати, о художниках. Может быть, кто-нибудь в ее окружении?..

— Да какие художники?! Я ж вам говорю… — и вдруг она замолчала, прижав ручки с перламутровыми ногтями к округлившемуся буквой «о» рту. — Ой, бли-и-ин!

Андрей встрепенулся:

— Вы что-то вспомнили?

Девушка, сглотнув, подняла на него посерьезневшие глаза:

— Был же один. Она мне как раз позвонила вечером, рассказывала! Пристал на улице, сказал, что художник. Нарисовать, мол, тебя хочу. Телефончик просил, то, се. Ну, это как обычно. И на следующий день она… Ой, господи, ужас-то какой!

— Вспомните, пожалуйста, дословно, что она вам рассказала?

Соседка пожала плечами:

— Да и вспоминать нечего. Сказала только — шикарный мужик.

— Шикарный? — нахмурился Андрей.

— Шикарный. Ну, типа прикинут дорого и видно вообще, что не убогий.

— Имя? — взял ее за руку Андрей, но Нине было уже не до кокетства. — Может, какие-нибудь особые приметы?

Девушка мелко наморщила небольшой лобик:

— Нет. Ничего такого…

— Честно говоря, я даже занервничал, когда получил звонок из вашего ведомства… Но проверил, вроде все на месте. — Коллекционер Борис Сорокин, мужчина лет сорока с лицом избалованного херувима, взмахнул полной холеной ручкой с бесцветным маникюром, чтобы обозначить все находящееся в квартире.

Маша обвела взглядом гостиную, куда ее проводила открывшая дверь домработница — в темном платьице, белом переднике и наколке, как полагается.

Все здесь было выдержано в стиле ампир: кресла темного дерева с подлокотниками в виде лебедей, светильники — в виде греческих богинь, тоже — с крылами. Оттоманка, зеркало, часы с Амуром… Золоченая бронза, мраморные столешницы… И тяжелые, золоченые же рамы для огромных полотен на античные сюжеты.

На почетном месте висела картина Энгра: судя по классическим тогам и бороде главного персонажа, вьющейся кольцами, — что-то мифологическое. Сорокин смотрел на Машу круглыми, будто фарфоровыми, голубыми глазами, явно довольный впечатлением, которое произвел его салон на неотесанную оперативницу.

— Извините, — начала Маша, — что заставила вас волноваться. Мы и не предполагаем кражу. Я хотела с вами проконсультироваться, скорее как с единственным в нашей стране обладателем картины кисти Доминика Энгра. Вот, взгляните.

И она выложила на инкрустированный низкий столик наброски. Сорокин надел модные, почти невесомые очки в титановой оправе, вдумчиво просмотрел рисунки.

— Я бы, конечно, опознал подделку, — наконец откинулся он в кресле. — Кроме того, я никогда не покупаю работ без предварительной экспертизы. Ну, об этом все знают, — он самодовольно повел полными плечами. — Но не буду спорить… Чувствуется рука мастера.

Маша кивнула:

— Эти рисунки мне прислали из музея Энгра в Монтобане. У нас есть подозрение, что художник, автор работ — русский.

Сорокин снял и спрятал очки в карманчик синего, выгодно смотрящегося на фоне ампирной позолоты, жаккардового жилета:

— Даже не знаю, что сказать… Мне поддельного Энгра никто не предлагал, да и вообще, — он поджал толстые яркие губы, — копировать «классику», тем более неоклассицистов, с их вниманием к нюансам… Знаете, ведь Энгра именно за это и ценили. Как он выписывал мех, шелк, бархат… Блеск драгоценностей, детали интерьера… Даже если кому-нибудь такое и доступно в плане техники… То все равно — это очень трудоемко, понимаете?

Он встал и подвел Машу к картине: видно было, что он не мог налюбоваться на своего «домашнего» Энгра.

— Сейчас ведь кого больше всего копируют? Модернистов. Работы — кот наплакал, а какой-нибудь натюрморт Пикассо стоит много дороже того же Энгра. Да и написал тот побольше, чем Энгр, чьи картины — наперечет. А те проще выдать за подлинник.

В салон вошла горничная с подносом, на котором стояли две чашки тончайшего костяного фарфора и чайник с серебряным ситечком. Сорокин сел и, не задавая вопросов, налил чаю: сначала себе, любимому, потом — Маше. Помешал в задумчивости несуществующий сахар витиеватой ложечкой.

— Или вот еще — передвижников малюют для наших нуворишей. Ну и Маковский и Айвазовский опять же востребованы на Русских Торгах в Лондоне и Париже. А для Энгра… Для него надо быть истинным ценителем, понимаете? — И он дернул ногой в кожаной щегольской тапке. Маша кивнула, глотнула обжигающего чаю, ужасно боясь, что тончайшая чашка выпадет из рук прямо на персидский шелковый ковер — ручная работа, идеальная сохранность. Проследив за ее взглядом, Сорокин спросил вкрадчиво, явно заранее уверенный в ответе:

— А вам нравится эта эпоха?

Маша взглянула на маленькое круглое личико с непропорционально крупным ртом.

— Нет, — просто сказала она. — Ампир, тем более французский, никогда меня не привлекал. — И смущенно добавила: — Очень много золоченого, на мой взгляд.

Сорокин высокомерно поднял бровь в тщетной попытке скрыть удивление: надо же, эта пигалица, одетая, как монашка, во все черное, еще смеет критиковать его вкус! Маша почувствовала зарождающуюся неприязнь, поспешила встать и пожала пухлую ручку.

— Большое вам спасибо! — Голос Маши был сугубо официальным. — Вы очень помогли следствию.

И даже не соврала.

«Дело не в том, — подумала Маша, когда за ней закрылась тяжелая лаковая дверь, — чтобы просто сделать фальшивку. Что-то тут не сходится, как ни крути».

Альма-матер всех художественных наук, а именно Суриковская академия художеств, располагалась в центре, в современном уродливом здании, куда Андрей, далекий от художеств, входил с некоторой опаской. Студенты академии и правда выглядели весьма… живописно. Но Андрея, успевшего за свою сыщицкую жизнь налюбоваться на самые разнообразные типажи, этим не удивишь.

Он дошел по широкому коридору до двери с табличкой: «Руководитель факультета живописи Н.А. Мамонов» и постучал.

— Входите! — раздался властный рык.

Андрей вошел и огляделся: вокруг бюсты, по виду мраморные, руки и ноги, по виду — гипсовые. Картины маслом.

За столом в глубине кабинета сидел крупный барственного вида мужчина с импозантной сединой и смотрел на него с откровенным любопытством.

— Вы же из уголовного розыска? — спросил он, доброжелательно улыбаясь.

Андрей улыбнулся в ответ:

— Да, оттуда. А это так заметно?

— Ну, заметно, что вы не из моих архаровцев, уж это точно.

— Не богема, — полуспросил-полуответил Андрей.

— Не богема, — подтвердил хозяин кабинета.

Андрей вынул корочки и продемонстрировал, подходя ближе:

— Капитан Яковлев.

Профессор подал ему неожиданно крепкую ладонь:

— Очень приятно. А я — Мамонов. Николай Александрович. Присаживайтесь, пожалуйста. Чем могу быть полезен?

Андрей вздохнул:

— Я хотел бы узнать ваше мнение по поводу этих рисунков, — он достал из портфеля прозрачную пластиковую папку.

Мамонов надел очки и вынул из нее с десяток рисунков. Хмурясь, разложил на столе, а потом брал каждый, подносил к лицу, водил пальцем по линиям.

После отложил рисунки в сторону, снял очки и, глядя в стол, нарочито медленно протер их большим клетчатым платком, выуженным из кармана. Наблюдая, чуть сощурившись, манипуляции профессора с очками, Андрей терпеливо ждал.

— Что… — начал Мамонов и запнулся — прочистил горло. — Что конкретно вы хотели бы узнать?

Андрей пожал плечами:

— Честно говоря, я надеялся найти автора этих рисунков. Понимаю, что хочу слишком мно…

— В этом я, пожалуй, могу вам помочь, — перебил его Мамонов. И поднял глаза на оторопевшего Андрея: — Думаю, я знаю автора.

Это было так неожиданно, что Яковлев вздрогнул.

Мамонов перевел взгляд на светлый прямоугольник окна:

— Был один очень талантливый юноша на нашем факультете. Одинаково одаренный в живописи и в графике. Редкий случай. Блестящая техника, блестящая. Знаете, он забавлялся: подписывал свои курсовые работы «да Винчи» или «Делакруа», в зависимости от тематики… М-да.

Они помолчали: Андрей, потому что не верил своему сыщицкому счастью, а профессор явно весь был в воспоминаниях. Он неловко улыбнулся следователю, встал и отошел к окну.

— Он ушел с третьего курса, сказал, что время сейчас такое — живописью сыт не будешь. А ему надо было кормить мать с теткой. Забрал документы… Мы все считали, что он делает большую ошибку, отговаривали. Да что там!

Мамонов махнул рукой и расстроенно смотрел сквозь пыльное стекло, но явно — не на московскую улицу, а вспоминая, как уговаривал, и не один, а целым консилиумом — небывалый случай! — упрямца остаться в институте.

Андрей его даже пожалел, но продолжил, вкрадчиво — только б не спугнуть намечающуюся удачу:

— А имени вы его случайно не помните?

Мамонов грустно усмехнулся, отвернулся от окна и сказал, глядя прямо на Андрея:

— Почему же не помню? Только имя-то как раз и помню. Мальчика звали Вася. Фамилию забыл. Но это несложно выяснить. У нас сохранились архивы, год я примерно представляю, а имя — Василий, не такое уж распространенное.

Андрей сглотнул:

— Но вы уверены, что ваш Вася — это именно, кхм, наш Вася?

Мамонов, помрачнев, сел обратно за стол:

— Да тут уж не ошибешься, — он грустно улыбнулся. — Знаете, сейчас чаще случается обратный Васе вариант: таланта ноль, но много амбиций и бешеное желание учиться. Так ведь художник — не бухгалтер! Впрочем, что это я? Даже бухгалтеру нужно иметь склонность к своему делу. А уж художнику надобен талант! Мало одного трудолюбия!

Андрей невольно заинтересовался:

— А я слышал, напротив, мнение про девяносто пять процентов труда и пять — таланта.

Мамонов в явном раздражении помотал крупной головой:

— Глупость и ересь! В ХIХ веке все превозносили искры божественного дарования! А в ХХI — напротив, считается, что при трудолюбии и правильной организации рабочего процесса можно сделаться Леонардо да Винчи. Однако «трудолюбцы» попадаются, а Леонардо, насколько мне известно — все еще один! Уфф! — он глянул на ошеломленного его внезапной горячностью Андрея. — Только не рассказывайте этого моим студентам! У них и с трудолюбием, прямо скажем, не ахти!

Андрей понимающе улыбнулся:

— Обещаю хранить тайну. А скажите, Николай Александрович, были ли у вашего Васи друзья? Я имею в виду, близкие? Может быть, проще будет для начала выйти именно на них.

Мамонов пожал плечами, задумался:

— Знаете, ваш вопрос труднее, чем кажется. Василий этот был очень закрытый субъект, очень. Странноватый — но у нас этим никого не удивишь. А вот то, что он не участвовал активно в попойках и не соблазнял пачками натурщиц, это для художников скорее редкость.

— То есть вы никого не помните?

— Да нет, был один. Дмитрий, кажется. Фамилию я опять запамятовал: вы уж меня простите, не смогу облегчить вам поисков. Все лица — помню. Имена — многие. Но вот фамилии… — он развел руками. — Дмитрий, приятель Васин… Я даже не уверен, что они с одного курса. Но, похоже, он был единственный, кто мог выносить Васин тяжелый нрав. А вот являлся ли он его близким другом… — профессор пожал плечами. — Этого я вам сказать не могу!

Андрей кивнул — на нет и суда нет, и с искренней благодарностью пожал протянутую руку.

«Ничего, Васятко, — насвистывал он про себя, направляясь к секретариату, до краев наполненный сыщицким оптимизмом, — как-нибудь отыщем тебя, как-нибудь раскопаем твою нору, эстет чертов!»

Секретарша прошествовала перед ним на высоченных шпильках, гордо неся мускулистые икры, обтянутые тончайшими черными колготками.

— У нас не хранятся личные дела студентов, если они закончили академию больше трех лет назад. Ваш Василий…

— Это ваш Василий, — Андрей не повелся на ее ноги и узкую юбку. — И он учился в ВАШЕМ заведении в 90-х.

— Тогда все должно быть уже в архиве. Это здесь же, в подвале, — объяснила девушка, сев за стол и спрятав свои возмутительной красы ноги. — Я могу им позвонить, чтобы приготовили документы.

Андрей кивнул:

— Спасибо. Меня интересуют 87–93-й годы. Предупредите их, что я быстро перекушу и через час буду.

Ровно через час, с удовольствием переваривая томатный суп и салат с курой из соседнего кафе, он спустился на лифте в подвал: вполне себе цивильный арочный коридор, заставленный по обе стороны рядами железных стеллажей. Работница архива, сухонькая нервная дама в сером халате, выложила перед ним десять папок с надписью «Личное дело»: все фигуранты носили имя Василий. Половина из них закончила обучение в положенные пять лет без приключений. Двое брали академический отпуск, еще трое пересдавали живопись и рисунок и никак не могли быть юными гениями.

Андрей отложил в сторону последнее из личных дел и задумался. Все это крайне странно. Мамонов не помнил фамилии, но имя своего любимца и большого таланта помнил явно крепко.

Он посмотрел на архивариуса — та уже что-то строчила, пристально глядя в экран допотопного компьютера.

— Скажите, — дама подняла на него холодный взгляд, — а есть ли у вас какие-нибудь другие списки? Я имею в виду — просто фамилии выпускников?

— У нас есть список дипломных работ, — высокомерно ответила она.

— Нет, — нахмурился Андрей, — до диплома нужный мне человек у вас не доучился…

— Экзаменационные листы?

— А они сохранились? — Андрей аж привстал.

— Вообще-то, не должны. — Дама повела цыплячьим острым плечиком. — Но я храню. На всякий случай. Знаете, подделать диплом с их умениями…

Андрей закивал, счастливый:

— Это да. И не только диплом.

Дама кивнула и вновь удалилась, чтобы вернуться с большими папками. Андрей со вздохом открыл первую, увидел бесконечные списки имен и помрачнел.

Они просидели в полной тишине напротив друг друга часа два. Сначала он просто тупо пробегал по строчкам, искал имя. Потом, нахмурившись, опустился под неодобрительным взглядом архивариуса на пол и начал раскладывать нечто вроде пасьянса.

Пол вокруг стал покрываться тоненькими стопками: он пытался организовать листы по группам и по сессиям. И вот какая странность — из трех групп на факультете живописи с 89-го по 91-й год две вполне честно сдавали зачеты с экзаменами. А одна, третья, появилась только в 92-м. И сразу с четвертого курса.

— Вы набираете людей на четвертый курс? — спросил он, не вставая с пыльного паркета, где уселся по-турецки.

Архивариус привстала, устремив на него подозрительный взгляд:

— Нет, в очень редких случаях, единично. Хотя бывает, студентов переводят к нам из академии в Петербурге.

— А так, чтобы целую группу? — не сдавался Андрей.

— Я же вам сказала, что нет! — дама явно была раздражена. Кроме того, оригинальное местоположение Андрея позволяло ей, что редко случалось при ее росте, смотреть на него сверху вниз.

— Хорошо, — примирительно сказал капитан. — Допустим. А если сформировать третью группу из существующих двух… — И сам себя остановил, еще раз заглянув в списки. Нет. Это была нерасформированная группа: фамилии нигде не повторялись. — На факультет живописи набирают по три группы каждый год?

Дама кивнула, а он протянул ей список студентов, сдававших экзамены в 92-м и 93-м годах.

— Найдите, пожалуйста, их личные дела, — он умоляюще посмотрел на даму, и мольба возымела эффект. На столе десятью минутами позже лежали личные дела той самой третьей группы. Вот, пожалуйста, некий Боровиков. Не сдавал никаких экзаменов до четверного курса. Но в личном деле значится, что он честно поступил на первый в 89-м году.

— У нас всегда по три группы на живописном, — поджала губы архивариус.

Андрей сел, осмотрел разложенные повсюду бумажки:

— Ну конечно! — Он повернулся к даме: — Еще один вопрос: хранятся ли у вас фотографии бывших студентов?

— У нас есть альбомы выпускников, — сухо сказала она, и, предугадав комментарий следователя, добавила: — И еще есть общие фотографии: на первом и на последнем курсе, перед выпуском. Какой год вас интересует?

Андрей побарабанил пальцами по столу, он теперь был почти уверен:

— 93-й год выпуска. Простите, что вас гоняю. — И он обезоруживающе улыбнулся.

Дама на улыбку не ответила, но быстрой подпрыгивающей походкой вновь удалилась в глубь арочного коридора. И вышла через пару минут, держа перед собой на весу внушительный альбом. Андрей стал листать страницы: отделение графики, живописи, скульптуры… Общее фото в начале, персональные снимки в середине, общий в конце. Разница, не смог не заметить он, между свежими абитуриентами и выпускниками пятью годами позже — разительная. Альма-матер ли тут повинна, или безжалостное течение времени, но лица менялись. Он внимательно проглядывал портреты. Вася, Вася, ну где ж ты, Вася? Ничего. Снова, уже медленнее, прошелся по фамилиям и лицам. Опять ни хрена, ни морковки, ни мистического Василия!

И вдруг увидел его — крошечный клочок картона, зажатый между тугими страницами из такого же картона. Он нажал ладонью на листы по обе стороны — так и есть! Страница вырвана!

Андрей быстро перекинул страницы назад, к началу альбома. Вот общие мелкие фотографии, к которым он пока даже не присматривался, так как имен под ними не было. Так и есть — «графики» и сразу за ними — «скульпторы». И никаких вам живописцев. На этот раз страница была вырвана аккуратнейшим образом. Не ищи он конкретно ее, никогда бы не заметил отсутствия снимка.

Андрей в раздражении захлопнул альбом. И задумался. Дело явно украдено. Любые следы, ведущие к таинственному Васе — заметены подчистую, и, возможно, уже давно. Единственное, что у него есть — это год. Что ж, и это уже неплохо. Он скопировал в записную книжку все имена и фамилии из третьей группы. Впереди его ждало знакомство с несколькими, скорее всего не признанными, гениями. И сия перспектива Андрея совсем не вдохновляла.

Он отодвинул с противным лязгом стул, вызвав откровенное неодобрение архивариуса, и, поблагодарив, удалился. Уже на выходе из здания столкнулся в дверях со страннейшей девицей в индийской юбке и кольцом в носу. А столкнувшись с ней и пробормотав извинения, вдруг замер.

Он чувствовал, что еще не все выяснил у руководителя факультета. Поднялся наверх. И вновь постучался в кабинет к Мамонову. Но ему не повезло. У Николая Александровича проходило совещание. За длинным столом сидели какие-то седовласые мужи, все резко обернувшиеся на его стук. Мамонов, чуть нахмурившись и кивком извинившись перед присутствующими, подошел к двери.

— Чем могу быть еще вам полезен? — спросил он.

— Простите, что беспокою. Но я не смог найти фамилии. Документы уничтожены. Зато я теперь знаю, в какой группе он учился и в каком году. И…

— Постойте-ка. Вы хотите сказать, что он выкрал свое личное дело?

— Не только. Он ликвидировал все ведущие к нему нити: экзаменационные листы, фотографии.

— Но как?!

— Воровать из архивов ему не впервой. Если вышло в Монтобане, то уж тут…

Мамонов посерьезнел:

— Думаете, это он — ваш убийца?

— Если он ни при чем, зачем красть документы?

Внезапно за спиной у Андрея раздался топот, шумное дыхание. Капитан обернулся: к ним бежал, с виноватым лицом, круглый человечек, одетый в широченные брюки и мятый серый пиджак.

— Николай Александрович! Сорри! Застрял в пробках!

Мамонов поднял бровь:

— Все ты выдумываешь, Синяев. Знающие люди мне донесли, что машина у тебя уже три месяца как в ремонте. И ездишь ты — на метро. А на заседания опаздываешь — как раньше.

Синяев вынул из кармана почти такой же, как у Мамонова, старорежимный клетчатый платок, больше похожий на полотенце, вытер им лоснящийся лоб и развел толстыми ручками:

— Каюсь! Вы ж знаете, мы, художники, редко бываем в ладах со временем.

— Ты, Синяев, скоро будешь не в ладах со мной. Проходи уже!

«Синяев… Синяев…» — перед глазами у Андрея плыли строчки с фамилиями. Он схватил толстяка за обшлаг пиджака, когда тот уже проходил внутрь кабинета.

Толстяк дернулся и с удивлением воззрился на неизвестного:

— Вам чего?

— Капитан Яковлев, — и Андрей отработанным жестом продемонстрировал удостоверение. — Вы, случайно не учились с неким Василием?

— Чего? — Синяев перевел обескураженный взгляд на Мамонова: — Николай Александрович, что тут про…

Мамонов ободряюще ему улыбнулся:

— Толя, помнишь, учился у нас один блестящий товарищ, ушел еще с третьего курса?

— Бакрин, что ли? — насупился Синяев. — Так я и не учился с ним. В смысле — я раньше поступил, а он…

— Бакрин! Точно! Как я мог забыть! — Мамонов засиял, что твой царский золотой, и повернулся к Андрею: — Это он. Человек, которого вы ищете!

— Отлично, — сказал Андрей скорее себе, чем Мамонову, и, не обращая внимания на насупившегося Синяева, пожал профессорскую руку и исчез за дверью.

— Бинго! — Андреева физиономия лучилась довольством, и Маша, даже не зная еще, в чем, собственно, дело, не могла не улыбнуться в ответ. — Я, похоже, нашел нашего убийцу!

И Андрей, эдак гордо — ни дать ни взять шериф и усмиритель ковбоев, сел на край стола и победно поглядел на Машу.

— Ого! Поздравляю!

— Зовут Василий Бакрин, чуть больше сорока, гениальный художник, вынужденный, из экономических соображений, уйти из искусства, чтобы помогать больной матери и тетке — то есть заметь — налицо юношеская травма. Нелюдимый, с плохим характером. Ну что, — он поднял брови, — похож на нашего персонажа?

— Похож. — Маше очень хотелось его расцеловать — и за результаты, и за чистую, без примесей, стопроцентную радость, исходящую от него искрящейся волной. — Еще как похож!

— В архиве он документы подчистил — что само по себе показательно, но мы дадим на него запрос по нашим каналам, — заявил Андрей, спрыгнув со стола. — А у тебя что нового? — И он летящим движением — чтобы никто не заметил — погладил ее по щеке.

Маша подняла на него глаза, пожала плечами:

— Ну что может сравниться с Матильдой моей! Это я, если что, о тебе… — подмигнула она. — К слову — за этой блестящей идеей, связанной с поиском студентов в художественных вузах, совсем забыла тебе рассказать, как сходила в Пушкинку.

— Это когда решила «приглядеться»?

— Да. Я присмотрелась.

— И как?

— Увидела натюрморт…

— Ого! Прям вот так? В музее? — поддразнил ее Андрей. — Неожиданно.

— Ничего особенного на самом деле, — сникла Маша. — Итальянский, автор неизвестен. Такое хорошего качества полотно. Не шедевр, — Маша повела плечом. — Но на нем присутствует скрипка, и висит он напротив единственной в Пушкинке работы Энгра. Будто отражение, второй лик художника, понимаешь?

Андрей нахмурился:

— Не вижу связи.

— Просто Энгр, как гласит его биография, был еще и отличным скрипачом.

— И..?

— И ничего, — раздраженно отмахнулась Маша. — Глупости! Укол бессмысленной женской интуиции.

— Хорошо сформулировала, — подмигнул ей в свою очередь Андрей и сел к компьютеру.

Лев Александрович являлся замдиректора одного из крупнейших музеев. Но до того, как занять эту в высшей степени почетную, но административную должность, он был искусствоведом, и высокого полета, а также проявил себя мастером атрибуций, способным к искусствоведческим прозрениям. И вот чувство досады после ухода барышни с Петровки (вполне интеллигентной, покашливал одобрительно он у себя в кабинете — даже удивительно!) не давало ему покоя. Что-то и правда не так с этим качественным, но абсолютно не выдающимся натюрмортом со скрипкой. Но что? В конце концов, уговорил он себя к вечеру понедельника, никто не мешает ему посвятить некоторое время успокоению собственных нервов. Воспримем сие как старческое чудачество — да, старческое, уже пора перестать кокетничать!

И Лев Александрович решительно спустился в архив, где запросил досье на картину, папку с историей покупки, реставрациями, списком вывозных и внутренних, музейных, выставок. Из папки выпала черно-белая фотография: любая картина в собрании имеет такое «паспортное фото». Многие карточки датировались 30–40-ми годами ХХ века, еще до появления цветной фотографии. Лев Александрович поправил птичьим жестом очки на хрящеватом носу и внимательно просмотрел снимки.

И вдруг охнул и стал нащупывать за спиной стул. А нащупав, упал на него, не отрывая взгляда от фото.

— Откуда? — шептал он пересохшими губами. — Но она-то? Откуда?

Маша стояла у окошка справочной и переступала с ноги на ногу. Вся эта волшебная для сыщика история, рассказанная Андреем, мгновенное попадание в яблочко, когда в наипервейшем художественном вузе страны с первого раза они выходят на человека, узнавшего стиль Копииста и — о чудо! — еще и помнящего его по имени, ее несколько смущала. Да, Андрей смеялся над ней вчера, говорил, что она, как деревенская плакальщица, — вечно ждет дурных вестей, а ведь сыщицкая удача, она, родимая, тоже существует! Да, Бакрин выкрал документы из студенческого личного дела, но этим сам себя и выдал. Что им с этого дела, если у них есть фамилия?

И в наказание — или в назидание, отвлекшись на другие дела, Андрей отправил ее добывать информацию про Бакрина. И не то чтобы Маша не верила в сыщицкую удачу — куда там, как можно! — такое святотатство! Однако ей всегда казалось, что ради таинственного золотого блеска сыщицкой удачи нужно намыть столько серого бессмысленного песка. Но Маша решительно отбросила скептицизм прочь: иногда, наставительно сказала она себе, удача приходит на халяву, как единственный выученный билет, что достается студенту-лентяю, и тогда…

— Помер ваш Бакрин, — положила перед ней официальный бланк работница справочной, вытерев тыльной стороной ладони покрасневший от бесконечного ОРЗ нос.

— Что? — не поняла Маша, уже примерявшая к ладони тот самый самородок сыщицкого везения.

Тетка посмотрела на нее неодобрительно, взяла бланк:

— Так… Бакрин, Василий Леонидович… Скончался в 1993 году.

— Не понимаю… — нахмурилась Маша.

— А чего тут непонятного? — Тетка, руки в боки, смотрела на нее уже возмущенно. — Бакрин один, если вам Василий. И он скончался. Вам справка нужна?

Маша ошарашенно кивнула, чувствуя, как самородок обернулся ускользающим сквозь пальцы обмылком.

— Да, выпишите, пожалуйста. Меня еще интересуют мать Бакрина и тетка. Последняя, возможно, жила с ними вместе.

Работница справочной выдохнула в явном раздражении:

— А сразу не могли дать все фамилии? — И застучала клавишами. — Так… Мать умерла двумя годами раньше. Тетка… Есть такая: Екатерина Тимофеевна. Эта жива. Проживает… В доме инвалидов.

«И зачем мне теперь эта тетка?» — оглушенно подумала Маша. А вслух сказала:

— Будьте добры, снимите мне копии со всех имеющихся у вас по семье Бакриных документов.

И через пять минут вышла на улицу, сжимая в пальцах, мгновенно окоченевших на зимнем ветру, тонкие шелестящие справки. Умер. Такой молодой. Такой талантливый.

Значит, не единственный он был такой, способный скопировать кого угодно из старых мастеров? Значит, есть еще один? Возможно, билась робкая надежда в Машином сердце, — друг или ученик? А возможно, и даже более чем вероятно, ответила она своей глупой надежде, — что их Копиист не имеет с покойником Бакриным ничего общего. Но других ходов у нее не имелось.

«Что ж. Пошли за мертвецом», — сказала себе она и, поежившись, спрятала архивные справки в карман.

Маша сидела перед экраном: на нем имперский двуглавый орел сопровождался надписью «Российская академия художеств». Где орел, где художества? Но ей было не до логических связок. Она просматривала официальный сайт в разделе «Новости»: имелись текущие и анонсы. В анонсах фигурировало приглашение на встречу выпускников. И дата — эти выходные.

Маша кусала губы: при всей ее ненависти к светским мероприятиям надо идти. Бакрин мертв, но кто-то же жив! Кто-то, кого так хорошо научили в академии, а потом выпустили в широкий мир, где, кроме положенных ему по дарованию и образованию художеств, он занимается еще и убийствами? Хлопнула дверь — это вошел, насвистывая что-то бравурное, Андрей.

Но, встретившись глазами с Машей, резко оборвал свист:

— Какие новости?

— Плохие новости, — ответила она. И поправилась, поведя плечом: — Точнее, непонятные.

— Ясно, — Андрей сел напротив. — Хорошие новости — это не про нашу жизнь. Ну, так и что там, со странностями?

Маша нагнулась, вынула из сумки папку, положила на стол:

— Новость первая и главная. Бакрин уже двадцать лет как в могиле.

Она достала из папки справку из архива.

— Вот тебе и здрасте… — сощурил глаза Андрей. — И от чего почил?

Маша кивнула на листок:

— Рак легких.

Андрей резко выдохнул, чтобы скрыть разочарование:

— Серьезное заболевание. Дальше.

Маша пожала плечами:

— Дальше: мать Бакрина скончалась двумя годами раньше, в 91-м, тоже от рака. Жива только тетка, Бакрина Екатерина Тимофеевна. Проживает в доме инвалидов.

Андрей устало потер лоб:

— Хорошенькие дела.

— Да, — Маша сочувственно кивнула. — Как говорила Алиса, «все чудесатее и чудесатее».

— Кто говорила? — ошарашенно воззрился на нее Андрей, и Маша виновато улыбнулась:

— Алиса. В Стране чудес.

— Цитата очень к месту, — улыбнулся он ей в ответ.

— Но есть и вторая новость.

— Не уверен, что хочу ее слышать, — Андрей, мрачный, крутил в руках справку.

— В Академии художеств будет гала-вечер. В эти выходные.

— Тебе не хватает в жизни светских мероприятий?

— Мне не хватает возможности отыскать убийцу, — нахмурилась Маша. — Поэтому мы идем. И пробуем разговорить одногруппников Бакрина. Может быть, этот Вася был не один такой гений? Может, у него имелись друзья, способные подделать Энгра?

— Научившиеся от него плохому? — с мрачной иронией скосил на нее глаз Андрей.

Маша упрямо покачала головой:

— Это наш шанс. Я тоже ненавижу гламурные тусовки. Но надо идти.

— Надо так надо, — кивнул коротко Андрей.

Красить глаза очень сложно. Кому-то это заявление покажется неоднозначным. Но Маша… Она легко решала задачки по высшей математике, однако вот косметика…

Ей пришлось одолжить у матери все ее стратегические запасы (своих-то не имелось), хранящиеся в нескольких косметичках. Отшатнувшись в непритворном ужасе от их содержимого, Маша решила — она выполнит программу-минимум. Подведет глаза, накрасит тушью (у матери был выбор из пяти (!?) разных вариантов) ресницы и освежит губы помадой. И баста!

Но оказалось, что все не так просто: карандаш для подводки вел куда-то совсем не туда, отчего один глаз выходил, как у восточной красавицы, а другой — поменьше и несколько подбитым. Маша чуть не расплакалась, глядя на результаты своих трудов. Ну почему она не училась рисованию и музыке, как все приличные девочки?!

Рисование… «Вот наш Копиист, к примеру, — подумала она с досадой, — мог бы блестяще меня «раскрасить» — карандаш, пусть даже для глаз, не дрогнул бы в его пальцах». Она опустила руку и посмотрела в зеркало на свое посерьезневшее лицо.

— Нужна помощь? — донеслось обеспокоенное Натальино с кухни.

— Нужна! — обреченно крикнула Маша. Она сдалась. Пусть Копииста поблизости не наблюдалось, но под боком оказалась мама, которая будет только счастлива организовать своей антикокетливой дочери в кои-то веки достойный макияж.

— Нормальные девушки, — говорила ей Наталья, пробуя на тыльной стороне ладони, как на палитре, тон помады, — к твоим-то годам уже умеют виртуозно краситься!

«Так нормальные девушки, — парировала позже и про себя Маша, влезая в тесные лакированные черные туфли на высоченных каблуках, — и на гала-вечера идут не с целью вычислить убийцу…»

Он резко отбросил сигарету в сторону, увидев, что подъезжает ее такси. И подошел, чтобы галантно открыть дверь. Открыл и — отшатнулся.

Женщина, которой он подал руку, с Машей имела несомненное сходство, но она была… Ослепительна. Даже, казалось, стала выше ростом.

«Что она с собой сделала? — ошарашенно подумал он. — Не может быть, чтобы просто накрасилась!»

— Ты, — помотал головой Андрей, путаясь в словах. — Ну, ты…

Маша тихо засмеялась и крепко взяла его под руку:

— Не отпускай меня, — заговорщицки шепнула она ему в ухо, когда они поднимались по широкой лестнице к дверям старомосковского особняка, где проходило действо. — Я еле стою на этих каблучищах.

«Ах, вот оно что… — чуть успокоился Андрей, скосив глаза на туфли. Ну, слава богу, хоть что-то прояснилось!» А то он уж было испугался столь резких превращений. И еще промелькнула гнусная мыслишка: хорошо, что вот такую — с карминным ртом и ставшими огромными и странно блестящими, как драгоценные камни в иссиня-черных ресницах, глазами ее не видел вестминстерский Петя.

— Знаешь, — сказал он вкрадчиво, — нечего тебе краситься… Я имею в виду, что ты и так…

И тут, не дождавшись окончания его ревнивого пассажа, Маша благодарно сжала ему руку и выдохнула с явным облегчением:

— Спасибо! А то я очень боялась, что тебе захочется этой красоты каждый день и я просто не справлюсь.

— Нет уж, дудки! — искренне сказал Андрей. — Каждый день я с такой красотой и сам… Не справлюсь.

Они прошли внутрь, и Маша вполне светским жестом сбросила одолженную у матери чернобурку на руки гардеробщику и оказалась в алом декольтированном платье в пол. Андрей, не отрывая глаз от Маши и не глядя — ловит кто иль нет его скромную одежку, скинул куртку. И снова схватил Машу за руку, боясь, что вот сейчас она от него уплывет, как во сне, под ярчайшим светом хрустальных люстр.

Вокруг уже собралось немало светского народу. И если бы Андрей мог немедленно увести Машу отсюда прямо под своды своей негламурной дачки, то он бы так и сделал — всенепременно.

— С чего начнем? — Маша очень женственным, зрелым жестом поправила сумочку на плече.

— Э… Я тут кое-что вспомнил, — сглотнул Андрей. — Мамонов, ну, шеф живописного факультета, с которым я разговаривал про Бакрина… И кто нам, к слову, сюда входные организовал… Так вот: он вспомнил, что у Бакрина был дружбан закадычный. И похоже, единственный. Звали Дмитрием.

Маша повернула к нему враз загоревшиеся интересом глаза:

— Андрей, но ведь это, возможно, и есть наш Копиист! Освоивший технику Бакрина и им же вдохновленный…

— Сам знаю, — огрызнулся раздраженно Андрей. И оттого, что понял свою оплошность — можно было заранее по спискам вычислить этого Дмитрия, и оттого, что от него не укрылся интерес к Маше дефилирующих вокруг творцов. Творцов, пребывающих явно в поисках музы.

Андрей заскрежетал зубами, отметив очередной взгляд в сторону Машиного декольте. А она, казалось, ничего не замечала. Будто превратилась в одночасье в постоянную посетительницу светских тусовок: холеную девицу, плавно перетекающую от одного кружка — лощеных арт-дилеров, «дельцов от искусства», что тихими вдумчивыми голосами обсуждали ситуацию на рынке, кризис галерейного бизнеса и возможность закупки работ: своих и подопечных, в крупные музейные собрания… — к кружкам бородатых, тянущихся к чистому искусству и одетых в растянутые свитера товарищей, что пришли выпить на халяву и поспорить о высоком. «Ну, и в каком же из этих двух лагерей прячется наш Димитрий?» — думал Андрей, слушая, как Маша спокойно поддерживает тему беседы в любой компании, и с горечью осознавая, что он (и это еще в лучшем случае!) похож на ее бодигарда.

«Парень, — пытаясь отвлечься от мрачных дум, размышлял Андрей, — талантливый художник, а значит — должен быть среди тех, что с сальными космами бодро переругиваются на тему искусства. Но, штампуя подделки, он ведь наверняка не только украшает ими архивы Монтобана, но еще и продает разнообразным толстосумам, и потому ему необходимо быть в курсе изменений в арт-бизнесе».

И Андрей уже склонялся к мысли, что приятель Бакрина должен быть одним из франтоватых типов в переливающихся жемчужным цветом светло-серых костюмах, галстуках-бабочках и ярких платочках в кармашках на груди, когда вдруг зацепился взглядом за одно лицо, из «бородатых». Помнится, когда он сравнивал фотографии первого и пятого курсов, ему бросились явные изменения в выражении лиц между наивными первокурсниками и матерыми выпускниками. Человек, который стоял в кружке посреди зала: узкоплечий невысокий мужчина, с небритой щетиной и морщинами в уголках больших ироничных карих глаз, был очень похож на одного из выпускников на фотографии той самой третьей группы 93-го года выпуска. Андрей аккуратно выловил за локоток Машу и показал глазами на персонажа:

«Приглядись, мол, вот к этому».

Маша кивнула и поплыла в нужную сторону. А он последовал за ней на полшага позади и прислушался.

— Постмодернизм мертв. — Андрей хмыкнул — полемика соответствовала уровню замызганности стоящих в кружке товарищей. — Это радует, но что меняет? Я имею в виду, конкретно?!

— Да ничего, ничего не меняет, потому что ты все равно никому не нужен, — лениво ответил голос с приятной хрипотцой, принадлежащий интересующему их кареглазому небритому мужчине. — И, кроме того, заметь: любое движение в искусстве будет легко вписываться в рамки постмодернизма.

— Это почему же? — Оппонент небритого, лысый мужик с красными от недосыпа и алкоголя глазами, ловко снял с подноса проходящего мимо официанта бокал белого вина.

— Очевидно, потому, — услышал он насмешливый Машин голос, — что постмодернизм переводится как постсовременность — то есть это в некотором роде вечный стиль.

— Неплохо сформулировано. — Небритый скосил блестящие глаза на Машу, и во взгляде читалось неподдельное любопытство. — Вы, наверное, из искусствоведов?

И он протянул ей для рукопожатия маленькую кисть:

— Цыпляков. Дмитрий. Но для вас, — он чуть поклонился, — просто Митя.

— Не искусствовед, — усмехнулась Маша, пожав руку. — Но…

— Но, — встрял Андрей, не вынеся сального взгляда типа, задержавшегося в Машином декольте, — оперативник с Петровки. Отойдем?

Цыпляков сдвинул густые брови и, пожав плечами, отошел вместе с ними к окну.

— Чем обязан? — Теперь он смотрел уже совсем другим, лишенным какого-либо любопытства взглядом на Андрея.

— Нас интересует ваш друг Василий Бакрин.

И почувствовал, как от его прямолинейного гусарства вздрогнула рядом Маша. А Цыпляков нахмурился.

— Если, — поправилась Маша с милой улыбкой, — вам, конечно, знакомо это имя?

И Дмитрий — один из десятка Дмитриев, гулявших в данный момент по этому залу, повернулся к ней, и взгляд его потеплел:

— Конечно, знакомо. — Он сложил брови домиком. — Дружбан мой, студенческого разлива. Правда, уже давно не виделись. А что?

— Я боюсь, — начала Маша, переглянувшись с Андреем, — это неподходящее место для беседы. Но если бы вы смогли уделить нам полчаса своего времени…

Цыпляков кивнул, полез в карман узких застиранных джинсов, вынул изрядно помятые три визитки. И одну из них протянул Маше:

— Вот. Это адрес моей мастерской. Приходите, когда захотите. — И, обаятельно улыбнувшись, отошел.

— Заметь, — зашептал оскорбленно Андрей Маше в розовое ухо, — меня он своей визиткой замызганной не удостоил. И в храм «иськусьтва»: это я про его замызганную же мастерскую — не пригласил.

— Видимо, — хихикнула Маша, пряча кусочек картона в сумочку, — остальные две экономил для арт-дилеров.

— Но какое попадание! — подмигнул ей довольный Андрей. — Чувствую — наш это парень.

— Ага, — подмигнула она в ответ. — Сыщицкое везение. Помню-помню…

Мастерская оказалась, как ей и положено, захламлена. То было мужское богемное царство, что на поверку означает полный, бесконечный бардак. Такой, что и убрать-то невозможно, легче сжечь все к чертовой матери.

Будь у Мити какая девушка, постоянная натурщица, муза и бесплатная кухарка, все можно было бы еще исправить. Но музы, даже самой завалящей, с тяжелыми ляжками и непрокрашенной головой, у Мити не имелось. Хотя в юности он был прекрасен, почти монументален — крупноголов, крупнонос и — главное! — крупноглаз. Эти-то выразительные глаза, расставленные, как и положено, по обе стороны от выдающегося шнобеля, и разили дам наповал. В них были глубина и блеск, и залихватское юное обаяние, и скорбь настоящего художника, который зрит вперед — на века вперед, или в корень — в смысле видит в любой юной дурнушке надежду на девичий расцвет.

Митя складывал густые брови трогательным домиком, нос его, как у Сирано, был выразительнее иных харь. Маленькой цепкой лапкой он сжимал потный кулачок очередной барышни и шептал:

— Вы же позволите украсть ваш прелестный образ для моего бессмертного творения?

Ну и кто бы удержался от такого предложения?

А главное, постфактум, в благодарность не вымыл бы мастерскую, не наготовил борща или, там, бульона с клецками, и не оставил бы на столе лишнюю десятку для покупки волшебного эликсира? Мда. Однако шли годы. Лицо Митино огрубело — одутловатые щеки, мешки под глазами, желтоватые зубы. Ловить прелестниц становилось все труднее. И вот результат — он с друзьями сейчас пил водку на кухне почти без закуски.

Кроме самого Мити, полубомжатная компания включала в себя еще двух субъектов в заношенных рубашках со следами масляной краски: Петра и Глеба. Глеб разливал то, что Петр принес с собой.

— Жизнь уходит, Митяша! Жизнь! — как-то совсем по-бабьи причитал он, с фармацевтической точностью цедя водку по трем рюмкам. — От так, понимаешь — сквозь пальцы! А мы все в заботе о вечном!

Петр мотнул косматой головой и взялся за захватанную рюмашку:

— Да ладно, так уж и проходит! Вон, гляди, Синица вторую персональную в Германию повез. А все почему? Потому что рисует баб, как немчуре нравится!

— Это как? — невольно заинтересовался Митя, подавшись грудью на покрытый твердокаменными крошками стол в истончившейся до бумазейной основы клеенке.

— А так! — Глеб осклабился, обнажив желтые длинные, как у лошади, зубы. — Рассеченных, с внутренностями наружу. Это сейчас концептуально…

Митя чокнулся, махнул рюмашку и занюхал растянутым рукавом:

— Не… я классик. По мне баба, конечно, лучше голая, чем одетая…

Петр пьяно покачал сам себе головой:

— Эт смотря какая…

— Но рассеченная? — продолжил, не слушая его, Митя. — К такому я не готов!

В дверь мастерской тем временем уже давно звонили — сначала корректным коротким звонком, которого, конечно, никто не услышал. А теперь уже длинным, без пауз и стеснения. Митя встал и пошел вполне твердой походкой по темному коридору: открывать.

На лестничной площадке освещенная одинокой лампочкой Ильича стояла молодая телочка: светловолосая, без макияжа. Митя ей подмигнул, разом воспламенев карим глазом:

— О! Здравствуйте, барышня! А мы тут как раз о вас разговаривали! Вы заходите, заходите!

И он галантно посторонился. Телочка внимательно рассматривала его, и взгляд у нее был… неправильный.

— Дмитрий Николаевич? — спросила она. — Вы меня не помните? Мы встречались на гала-вечере в Академии художеств. Я из московского уголовного розыска. Где мы могли бы с вами побеседовать?

Митя, молча развернувшись, пошел обратно по коридору, мимо не обращающих на них внимания собутыльников, уже перешедших к стадии: «Ты меня уважаешь?» в ее творческой ипостаси, как то: «Ты меня уважаешь как художника?», и далее — глубже в мастерскую. Задернул какие-то черные занавески, разом отделив себя от приятелей и всего остального, житейского мира.

— Например, вот тут. — Митя показал Маше на протертый плюшевый диван у окна. Окно, она сразу отметила, было единственным чистым объектом в этом помещении. Ну, еще бы! Дневной свет — это святое.

Она огляделась по сторонам — вокруг на полу стояли рядком холсты, валялись старые журналы, книги, пластинки. В углу, на древнем, с железными углами, чемодане высился самовар, запыленный до ровного серого цвета. Митя расчистил себе место на широком подоконнике, плюхнулся туда и лукаво улыбнулся Маше:

— Итак, что же нужно от бедного художника уголовному розыску?

Маша молча передала ему эскизы. Митя всмотрелся и внезапно — улыбка пропала. Он стал собран и сосредоточен. Не отрывая глаз от рисунков, нащупал в кармане джинсов сигареты:

— Можно?

Маша кивнула. Митя зажег сигарету и, щурясь от табачного дыма, стал перебирать наброски:

— Ну надо же! Всплыл Василий.

Маша нахмурилась:

— Всплыл?

Митя бросил на нее быстрый сумрачный взгляд и снова жадно вперился в рисунки:

— Знаете, я долго думал, где ж его с таким талантищем черти носят! Должен же был как-то проклюнуться, понимаете? Это — Васины штучки, — кивнул он и передал рисунки Маше. — Никто другой бы не справился. А Вася мог подделать кого угодно.

— Так уж и кого угодно? — недоверчиво протянула она.

— Не верите? — Митя сложил бровки домиком. — И зря!

Маша внимательно на него смотрела: он говорит правду? Или пытается отвести от себя подозрения? Митя будто прочитал ее мысли и, ткнув пальцем с траурной каймой в эскизы на Машиных коленях, продолжил с юношеской горячностью:

— Да я ему сам по студенческой бедности предлагал молотить на пару липовых Айвазовских!

— И? Почему же он не согласился подработать? Он ведь, кажется, из академии ушел по финансовым обстоятельствам?

Митя махнул маленькой ручкой с зажатой в ней сигаретой:

— А, да бросьте вы! По финансовым обстоятельствам! Отказался этим подрабатывать, потому что нуворишей обманывать ему было скучно. И, кстати, — скосил он на нее глаз, — из академии Васятка ушел не оттого, что денег захотел, а потому что обидели его.

— Обидели? Как? — подалась к нему Маша, и Митя, почувствовав в оперативнице явный интерес, подобрался и выдал ей наиобаятельнейшую из своих улыбок:

— А он на студенческой выставке первое место занял. Ну, тут, конечно, искусствоведы налетели и прочая всякая шушера. Стали говорить, что Васька «вторичен». Мол, подделывается под великих, никогда не скажет нового слова в искусстве. Вот он и бросил все.

Маша усмехнулась:

— Гордый?

Митя кивнул:

— Гордый.

Она помолчала, посмотрела в угол мастерской на самовар:

— А скажите, Дмитрий, вы уверены, что это работы именно Бакрина? Может, это кто-нибудь другой?

Митя даже икнул от возмущения:

— Да вы что, барышня, что ж я Васину руку не опознаю?!

— Дело в том, — тихо сказала Маша, не отрывая взгляда от самовара, — что Василий Бакрин скончался еще в 93-м году.

Митя вздрогнул, а потом пьяно захохотал, показав ей давно не чищенную пасть:

— Ну да! Правда, что ли? Видать, ради такого дела восстал из мертвых! Он затейник, Вася. Живет на адреналине. Может быть, он и сейчас здесь. Эй! Васяяяя! Бакруха!

И Маша поймала себя на том, что обвела взглядом запущенную мастерскую: словно и правда из художнических развалов могла появиться чья-то гордая, обиженная и нервная тень.

Лет в пятнадцать он вытянулся, раздались плечи: результат почти ежедневного посещения бассейна. Это мама купила абонемент в подарок на Новый год — чем хуже она себя чувствовала, тем больше тряслась над его здоровьем. Маме было приятно, и он постепенно втянулся: в школе нагрузка была слабой, основная жизнь проходила в «художке» и вот в этих кафельных стенах, гулко отражающих звук.

Рассекая воду, он ни о чем не думал, даже не включал «музыку волн», как он ее называл. Только плыл вперед, как можно быстрее, потом отталкивался с силой от бортика и так же стремительно, почти не пеня воду, двигался ровными сажёнками в обратном направлении. Он незаметно изменился — даже двигаться начал иначе: пластика стала хищной, гибкой. Волосы он стриг редко, и они падали темной массой на глаза, губы почти всегда чуть изгибались в полуулыбке. Что-то вроде нервного тика, но в сочетании с недобрым взглядом… Так в узком лице обозначилось явное несоответствие, сбой, который притягивал девочек словно магнит. Сам того не желая, он слыл в старших классах байроническим героем. Но имиджем своим не пользовался, напротив: с хмурой неприязнью на глазах у влюбленных особ выбрасывал их записки, на школьные дискотеки не ходил, избегал квартирных тусовок. Между домом, где он, не останавливаясь, рисовал, и бассейном, в чью хлористую воду выбрасывал всю черную, накопившуюся за день энергию, промежутка на школьные романы не оставалось в любом случае.

Этот аргумент — нет времени! — он предъявлял своей матери еще многие годы, когда та робко пыталась интересоваться его личной жизнью. Правда же, как оно часто и бывает, скрывалась за плотным расписанием, юношеской острой половой гиперактивностью, детскими воспоминаниями. Правда была — в страхе. А страх — эмоция базисная, анализу поддающаяся с трудом.

Впрочем, однажды ему показалось, что он от него излечился.

В ту осень мать вновь слегла с рецидивом, и он бегал по всему городу в поисках нужных лекарств, потом на рынок за овощами — и снова домой: варить, процеживать, разливать по банкам — и опять в больницу. Где-то: то ли на рынке, вавилонском скопище, то ли в давильне московского метро, он подцепил какую-то особенно злостную простуду, которая свалила его, здорового парня, за полдня. Он добрел до квартиры и чуть не упал в обморок прямо в прихожей. Немного отлежавшись, позвонил материной ближайшей подруге с просьбой навестить завтра ее в больнице: поднять настроение и привезти недостающие, но уже закупленные им лекарства.

Подруга поохала: и над матерью, никому, по обыкновению своему, не сообщившей о возвращении своего недуга, и над мальчиком, разболевшимся от переживаний и не по возрасту свалившихся на него забот. Не слушая возражений, она обещала приехать тем же вечером после работы к нему, а назавтра с утра отправиться в больницу. У него не было сил спорить. Он заварил себе чаю с медом, но не выпил, потому что от слабости не мог даже сесть на подушках.

Разбудил его безнадежный, непрерывный звонок в дверь: видно, бедная женщина уже с полчаса стояла под дверью. Он, покачиваясь, пошел открывать и, только пропуская ее в квартиру, понял, что стоит перед ней в одних несвежих трикотажных трусах. Но она и виду не подала: сразу погнала его обратно в постель: «Иди ложись, без тебя уж как-нибудь разберусь!» Прошла на кухню — он некоторое время прислушивался к хлопкам дверцы холодильника и стуку ножа, но потом опять провалился в ватную глухую муть.

Проснулся он от того, что кто-то тихонько тряс его за плечо: «Поешь, дорогой!» Она принесла поднос с тарелкой бульона, в глубине которого угадывалась мелко порезанная курица и кругляши веселой морковки. Рядом лежал кусок свежего хлеба, щедро намазанный маслом, и антигриппин в аптечных восковых папильотках. Он честно открыл рот, она высыпала горький порошок на язык и дала запить его обжигающим бульоном.

Мальчик попытался приподняться и протестовать — но женщина только потрепала его по нестриженой голове, придвинулась поближе теплым боком: «Не глупи. Зачем тратить силы на ненужное!» И покормила его с ложки, давая изредка откусить от хлеба. Потом промокнула красные обветренные губы салфеткой, оправила подушку и снова исчезла, задернув шторы: «Спи! Проснешься, поставлю тебе горчичники…»

Проснулся он уже в первом часу: температура спала, и он вполне бодро дошел до сортира, а потом — влекомый теплым отблеском в глубине квартиры, до кухни.

Подруга мамы читала, разложив книжку, обернутую в газету, на клеенчатом столе, прямо под кругом уютного света. На самой маленькой конфорке тихо и явно давно кипел чайник, отчего в кухне было туманно от пара. И в теплом, влажном, как в тропиках, чуть радужном воздухе лицо подруги казалось мягким, ласковым, очень домашним. Она переоделась в материн халат, но тот явно был ей мал: ни верхние, ни нижние пуговицы не застегивались, и из-под фланели торчала розовая ацетатная комбинация в крупных кружевах. А из самой комбинации, как взошедшее тесто в кастрюле, выглядывала огромная мягкая грудь. Мальчик сглотнул: он никогда раньше не замечал этих анатомических особенностей у материных подруг. А та скосила глаз на трикотажное изделие у него на чреслах и сдержала улыбку.

— Пойдем, — поднялась она из-за стола, — поставлю тебе горчичников.

Она отвернулась к шкафу, потянулась, чтобы достать эмалированную миску. Мальчик, словно завороженный, смотрел, как натянулся халат на высоких крупных ягодицах. Она налила воду из чайника, потом наклонилась, чтобы достать из сумки, стоящей здесь же, на полу, пакет с горчичниками… И он не выдержал, убежал к себе в комнату.

Он лежал под одеялом, прикрыв глаза, и наблюдал за ней сквозь ресницы. Вот она осторожно ставит на прикроватную тумбочку миску, от которой идет пар, и присаживается рядом. Он вздрогнул, чуть подвинулся, а она опустила первый горчичник в горячую воду, откинула одеяло и ловко поставила на его безволосую еще грудь. Он резко выдохнул, а она летящим движением огладила место, куда только что приклеила желтоватый прямоугольник, и перешла к следующему. Так продолжалось еще минут двадцать — миска, новый мокрый горчичник, ее сосредоточенное лицо в свете торшера: «Перевернись-ка!»

Он осторожно перевернулся на живот, и все повторилось — только ему стало полегче скрывать свою тайну и свое — горящее, и вовсе не от народных антипростудных средств — лицо в подушке. Наконец, пытка кончилась. Она накрыла его одеялом, подоткнула края и вышла. А он лежал и чувствовал, как жгут горчичники, и пытался унять другую, постыдную, дрожь. Но не успел — она вернулась, осторожно сняла с него одеяло, а потом, один за другим, отлепила от зудящей кожи горчичники и протерла спину теплым влажным полотенцем. Он перевернулся лицом вверх, избегая на нее смотреть, но все равно чувствуя не только тепло ее рук, но и жар совсем иного толка, идущий, как от печки, от этой мягкой груди, живота, бедер.

Она стала снова медленно, с томительной неспешностью протирать ему грудь: он зажмурил глаза, боясь столкнуться с ней взглядом. А она тем временем так же неспешно спустилась на живот. И он не выдержал — повернул голову и впервые взглянул на нее прямо, без экивоков. И увидел, что она улыбается, за секунду до того, как она, наконец, наклонилась, чуть придавив тяжестью обильного бюста, и поцеловала его — бесстрашно — в обветренный красный рот в вечно изогнутой усмешке.

Когда все было закончено, он заплакал. А женщина прижала его голову к груди, обняла и долго баюкала, пока он не перестал всхлипывать и не заснул уже почти здоровым сном.

Их роман продолжался лет пять, в глубокой тайне от матери, с которой его любовница продолжала искренне дружить. А потом ее мужа, полковника, которого он никогда не видел, откомандировали во Владивосток. Она рыдала, с ним расставаясь, понимая, что с этим юношей заканчивается и ее женская, истинная судьба. А он сидел хмурый, насупленный, почти — равнодушный. И думал о том, что страх, всепоглощающий и так легко переходящий в наступательную ярость, вернется, когда она уедет. И как он сможет с ним справиться?

Никто не любил сидеть в засаде, кроме Бегемота. Все нервничали, хотели покурить, пожрать или, там, позвонить и потрепаться с приятелем. А Бегемоту — похожему вовсе не на гиппопотама, а на кота из булгаковского романа: с такой же круглой, маслянистой мордой, было все равно. Ему хватало какой-никакой хавки и газеты «Спорт-Экспресс». Причем последнюю он мог перечитывать по нескольку раз, ловя нюансы, как иные пенсионеры перечитывают классическую русскую литературу. Бегемот мог говорить о любом виде спорта так увлекательно, как иные бабы — о шопинге, и ругать журналистские прогнозы, как иные мужики — своих тещ. Одним словом, он был профи. Соломатин же, сидящий с ним в паре, уже выслушал все бегемотовские комментарии и маялся от скуки. Дело-то было дохлое, как ни крути. Они сидели тут уже около недели, ждали непонятно чего. И как бы ни привлекателен был «Спорт-Экспресс» в исполнении Бегемота, любому терпению приходит конец.

— Пойду, куплю сигарет, что ли…

— И мне пивка банку захвати, — Бегемот все не мог оторваться от газетных страниц.

Было часа четыре дня. Но зимние сумерки уже начали окутывать город: скоро слов будет не разобрать. Соломатин вышел из машины, зябко повел плечами и, застегнув дутую куртку, быстро пошагал к метро. Там плюс к сигаретам и пиву он купил расческу (его уже где-то затерялась) причесать отросшую за последние месяцы гриву — до парикмахерской все было не дойти — и пачку мятной жвачки. А потом не спеша отправился обратно.

Он уже подходил к машине, где маячил смутный силуэт Бегемота, когда услышал, как хлопнула дверь подъезда. ИХ подъезда.

— Кто проходил? — спросил он, передавая Бегемоту его пиво.

— А… — Тот звонко открыл банку. — Мужик какой-то. Ковер тащил, — и вдруг замер.

Они с Соломатиным одновременно посмотрели друг на друга: в глазах читалась одна мысль.

— Рванули! — Соломатин первый выпрыгнул из машины, за ним — Бегемот.

Код от подъезда они знали уже давно, в два прыжка подскочили к лифту. Занят.

Бегемот чертыхнулся:

— Я лифта подожду, а ты давай по лестнице. Пятый этаж.

— Да помню я, помню! — огрызнулся Соломатин и, вынув пистолет, щелкнул предохранителем. На пожарной лестнице он нащупал выключатель и несколько раз нажал на него, прежде чем понял — лампочки в подъезде выкручены. Ругая этот забытый богом спальный район, стал подниматься.

Под ногами он скорее угадывал, чем видел в мутном сумрачном свете окурки и шелуху от семечек. Медленно, стараясь не шуметь, преодолевал пролеты. Третий этаж. Четвертый. На повороте к пятому он услышал чьи-то крадущиеся шаги — и застыл.

Шаги стихли, и он снова осторожно стал подниматься вверх, поднялся на площадку перед лифтом — никого. Дверь, ведущая к квартирам — закрыта. Соломатин вышел на балкон, глянул вниз, где под уже затеплившимся фонарем стояла их «девятка». Вернулся. Решил на всякий случай заглянуть в закуток с мусоропроводом. Там клубилась совсем уж беспросветная темень: Соломатин подался вперед, вглядываясь в дурно пахнущую черноту, и вдруг — получил удар чем-то тяжелым по голове.

Очнулся он уже на ярком электрическом свете, перед лифтом. Бегемот бил его по щекам, лицо у него было расстроенным и обеспокоенным одновременно. Соломатин поднял руку — харэ меня колотить.

— Ушел? — спросил он внезапно осипшим голосом.

Бегемот покаянно кивнул:

— Лифт, гад, послал на двенадцатый этаж. Пока тот спустился, пока я поднялся… — Бегемот махнул рукой. — Смылся! По лестнице! И подарочек нам оставил — до квартиры не донес. Видно, ты его спугнул.

— Твою мать! — Соломатин, морщась, сел, покосился на свернутый желтый ковер рядом. И отшатнулся. Из охряного нутра выглядывал русый девичий затылок.

Мрачно глянул на Бегемота:

— Просрали мы маньяка. Пошли звонить начальству, что ли.

Анютин сообщил новость Андрею во время позднего обеда, состоящего из убогого бутерброда. Этот кулинарный стон, купленный в забегаловке на углу, звался «сэндвичем». Подразумевалось, что кусок булки с сероватым мясом и обильными потеками кетчупа может носить такой вот вполне светский псевдоним. Андрей с отвращением отложил его в сторону.

Он попытался, неловко скрывая свой интерес, выяснить, не Света ли это Столоб. Анютин отослал его к дежурившим оперативникам, и те виновато подтвердили, что у девицы длинные светлые волосы. «Не она!» — выдохнул облегченно Андрей. И сухо попрощался с проморгавшими Копииста оперативниками.

Плохо! Очень плохо! Теперь он будет бросать трупы где ни попадя, а они — находить их через месяц-два или вообще не находить… И Света… Он, морщась, отхлебнул из стоящей рядом кружки, в которой медленно остывал крепчайший, заваренный с надеждой, что заменит кофе, чай.

Когда получасом позже в кабинет вошла Маша, у которой, похоже, сегодня был очередной день «сыщицкой удачи», он потеплел глазами и кивнул на стул.

Маша, не снимая пальто, тяжело села напротив, и в глазах ее были усталость и растерянность. Андрей, надеявшийся совсем на иное «лица выраженье», понял: у них сегодня сеанс алаверды.

— Кто первым будет рассказывать плохие новости?

Маша мрачно усмехнулась:

— Вперед. Ты первый.

— Ну, в моей новости содержится утешительный приз для твоего эго. Теперь уже сомнений не осталось. Ты угадала — он действительно занимается одалисками. И мы правильно вычислили девушек.

— И? — подняла на него измученные глаза Маша.

— И — мы его упустили. Сегодня.

— И это не Цыпляков, — кивнула она.

— Ну, вряд ли он может быть един в двух лицах, разве что у него есть помощник, избавляющийся от трупов.

— Нет. Я с ним разговаривала сегодня. Он… Совсем не похож. — Андрей иронично поднял бровь. — Понимаю, что это не аргумент. Поэтому сделала запрос по базе данных МИДа. Цыпляков никогда не выезжал за пределы страны. Он не мог быть в Монтобане. Или, опять же, у него есть сообщник. Но я в это не верю.

— Это почему же? — усмехнулся Андрей.

— У маньяков слишком редко бывают сообщники. И извращение у Копииста слишком завязано на ощущении собственной исключительности, гениальности.

— Согласен, — кивнул Андрей и пригляделся к ней. — Ты как? Поела? — Маша помотала головой. Он сузил глаза: — Ясно. Пойдем.

— Ты же только что?.. — она скосила глаза на недоеденный бутерброд.

— Это ж разве еда? — Андрей уже встал и тянул ее за собой. — Мы пойдем есть какую-нибудь настоящую еду. Суп, там. Мясо.

— Я не хочу мяса, — нахмурившись, но послушно взяв его за руку, сказала Маша.

— Через не хочу, — отрезал Андрей с той же интонацией и в тех же выражениях, что и Машин отец когда-то давно, в раннем детстве.

И она послушно пошла за ним.

Ей показалось — впервые — что она уловила за стеной чей-то сдавленный стон. Наверное, почудилось — она выживала все эти недели в такой почти непроницаемой глухоте, что слуховые галлюцинации были б не удивительны. Но кроме стона, она услышала еще один страшный звук: будто бы по полу волокли нечто тяжелое. Чье-то тело! Она широко распахнула глаза, села, забившись в угол с силой обхватив колени: она не хотела ничего слышать.

Но в голове крутились, будто заевшая пластинка: тот крик-стон и тяжелое ш-ш-ш по бетонному полу. «Так и со мной будет», — подумала она и засунула кулак между зубами, чтобы не закричать от страха. Стон — шорох, стон — шорох, стон — шорох. Она боялась сойти с ума.

И почти обрадовалась, когда послышался в яви звук открываемого замка. Он снова пришел ее рисовать, в то время как тут же, за стеной — она в том уверена! — лежало мертвое тело девушки, возможно, очень на нее похожей. И она поняла, что не сможет сделать вид, будто все в порядке. И когда он вошел, неся на плече мольберт, она, будто какая неведомая сила подталкивала ее вверх, выпрямилась и заявила, глядя ему в глаза:

— Я сегодня не буду позировать.

— Почему? — спросил он холодно, расставляя мольберт.

— Потому что. У меня… — голос задрожал — она так сильно его боялась! Но вскинула испуганные глаза. — Нет настроения!

— Месячные, что ли? — бесстрастно спросил он, ощупав холодным взглядом все ее тело. Она поежилась: а если он убьет ее прямо сейчас? И нашла в себе силы только кивнуть: мол, да, происходит со мной этот странный и стыдный процесс.

Мужчина замер, уставившись на нее, а потом внезапно дернулся лицом: и она с ужасом увидела, как он безымянным и указательным пальцами одной руки ломает карандаш.

Раздался хруст, и он вроде как очнулся. Провел рукой по безупречной — волосок к волоску, прическе, отбросил остатки карандаша, без единого слова собрал мольберт и вышел. Хлопнула дверь, повернулся ключ в замочной скважине.

Она резко выдохнула и осела, внезапно ослабев от собственной смелости, на топчан, покрытый тряпьем и служивший ей кроватью.

Звонок раздался на следующий день около шести вечера.

— Да! — рявкнул он раздраженно.

И вдруг изменился в лице. Поймал испуганный взгляд Маши и мрачно кивнул:

— Хорошо, мы выезжаем, — потом бросил трубку. Сказал громко — Маше ли, коллегам? Или просто окружающему миру: — Твою мать! — затем пояснил уже больше для Маши: — Новый труп. По всему — наш парниша. Поехали! — А сердце дрогнуло «Господи! Пусть это снова будет не она!» Но понимал, что шансов на то, что это не Света, уже не осталось.

В подмосковном лесу все уже было готово к снегу. Сплошной черный цвет с минимальными вариациями — белесого неба с серыми подпалинами. Черные вертикали голых мокрых древесных стволов. За стволами впереди двигались полицейские, криминалисты. Рядом опрашивали старика в широкополой фетровой шляпе не по погоде: это его сеттер отыскал тело в здешних болотистых местах. Звуки далеко разносились в голом, будто мертвом, пространстве. Андрей заметил, как глубоко в мох погружаются его ботинки… И как медленно, но верно след исчезает полуминутой спустя. Он скосил глаза на Машины сапоги — ей очень повезет, если она не промочит ноги и не заболеет после этого подмосковного рейда.

«Зачем я ее сюда повез? — ругал он себя, продвигаясь все ближе к кружению полиции вокруг эпицентра, где, он знал, лежит тело девушки. — Она только-только отошла от той, старой истории, тех трупов. Да и отошла ли? А я — если что, смогу ли сделать вид, будто это обычный труп? Абсолютно незнакомый?»

Он вздохнул. Подойдя, поздоровался, показал свое удостоверение и, вздрогнув, взглянул на лежащее в нескольких шагах от него тело. У него не хватало смелости подойти — он обернулся на Машу. Та смотрела вопросительно. И тогда он сделал эти несколько шагов и присел на корточки рядом с мертвой девушкой.

Белое, почти светящееся на фоне темной земли тело, едва присыпанное гниющей листвой. Искаженное предсмертной мукой лицо, разметанные вокруг головы волосы… Андрей покачнулся, чуть не упав на спину в траурную листву от чувства облегчения.

Слава богу! Это не она. Не Света. На груди у покойницы лежал набросок сепией: девушка, похоже, танцующая. Он осторожно вынул его из окоченевших пальцев.

— Это она, — услышал он эхом тихий Машин голос за спиной. И тут же, будто в подтверждение ее слов, ливанул дождь. Андрей сбросил оцепенение, встал, встряхнул головой, как Раневская.

— Черт, только этого не хватало! — выругался он. Зонта, конечно же, не было. Он шмыгнул носом, передал эскиз криминалисту: — Проверишь на отпечатки и быстро верни нам. Этого Энгра очень ждут в Париже.

— Вот мы их и соберем потихоньку с наших трупов, французам на радость, — мрачно хмыкнул тот. — Повезло тебе. Аккурат перед дождем приехал.

— Да уж, повезло — не то слово! — Андрей развернулся, обнял Машу за плечи: — Пойдем к машине, ты совсем мокрая.

Криминалист тем временем спрятал листок в пластиковый пакет, поднял глаза на Андрея и нахмурился: тот был почти так же бледен, как труп девушки, лежавший у них под ногами.

— Эй, с тобой все в порядке? — спросил он. — Ты чего-то зеленый совсем.

— Ничего со мной не в порядке, — Андрей спрятал глаза, делая вид, что отряхивает от рукава прилипшую листву. — Или заболею завтра, или вызовут к начальнику на ковер для «секир башка». Ладно, нам пора, — и он пожал протянутую руку.

— Я не помню эту девушку. — Машины губы дрожали, на носу собралась огромная дождевая капля. — Она была среди «потеряшек», ее звали, по-моему, Ольгой.

— Ты молодец, — перебил ее он, почти силой развернул обратно в сторону дороги. — Все правильно догадалась. Пойдем, ну пойдем же!

И они пошли по лесу, а дождь стучал по их спинам и опущенным головам, земли под ногами совсем не было видно. Маша спотыкалась почти на каждом шагу и упала бы, зацепившись за какую-нибудь корягу, если бы Андрей ее не поддерживал. И вдруг она остановилась и повернула к нему кажущееся черно-белым в сгущающейся темноте лицо:

— Андрей! Я, кажется, поняла его принцип, — прошептала она.

— Молодец, — повторил он. — Сейчас мне все расскажешь! — И продолжал тянуть ее в ту сторону, где горели вдоль шоссе расплывающиеся в дождевой пелене фонари.

Он включил в машине максимальное отопление и заставил Машу снять куртку и сапоги. Но она все равно дрожала всем телом: им обоим требовались более жесткие спасательные мероприятия (Андрею, несомненно, МНОГО более жесткие, но это потом, потом!), и уже ближе к городу он завернул в сторону придорожной забегаловки под экзотическим названием «Эль-Мариачи».

Южная красотка, стоящая за барной стойкой и напряженно набирающая смс, явно попала сюда не из Мексики, но какая, к черту, разница?

— Сто коньяка и чего-нибудь горячего поесть.

— Ничего горячего нет, — девица даже не подняла глаз от экрана мобильного, — только бутерброды.

Андрей вырвал у нее телефон.

— Да вы чё?! — в возмущении распахнула она густо накрашенные глаза.

— Быстро, — улыбнулся ей бесстрастно Андрей, — мечи на стол бутерброды и коньяк.

— Э… А телефон? — уже менее агрессивно проныла она и потянулась к нему длинными бирюзовыми ногтями.

— Бегом! — приказал Андрей и кинул трубку на стойку. А сам вернулся к Маше: — Сейчас ты выпьешь, — сказал он, не дав ей возразить. — В медицинских целях. И не спорь со мной, я и так злой.

Злость — это отлично! Просто идеально, чтобы не думать о Свете, которую скоро вот так же найдут где-нибудь за МКАДом. Нет, он не будет об этом думать сейчас.

На столе тем временем появились рюмки, коньяк, пара заветренных бутербродов с колбасой.

— Ну что, — Андрей разлил коньяк и вопросительно уставился на Машу. Она подняла рюмку, жалобно посмотрела на него, но тот не дрогнул: — Давай! Раз — и все!

Маша заглотнула содержимое рюмки, и ее аж всю передернуло:

— Ненавижу коньяк.

— Ешь, — он пододвинул к ней бутерброды.

— А вчера кормил мясом с супом. И обещал, что я теперь всегда буду правильно питаться, — усмехнулась она и откусила от бутерброда.

Андрей удовлетворенно кивнул:

— Мало ли, что я там тебе наобещал. Тебя разве никто не предупреждал, что нам, мужикам, нельзя верить?

— Ну, зато на труп свозил, — жалобно скривила рот в попытке улыбки Маша.

— Это да, — Андрей потемнел лицом еще пуще и не выдержал — налил и опрокинул рюмку — уже в себя. — Я такой. Труповик-затейник. Идиоты! — стукнул он кулаком по столу. — Два трупа за два дня! Мы спугнули его, он теперь нервничает. Торопится.

Они помолчали.

— Ладно, — сжалился Андрей. — Что там у тебя за мысли в лесу выросли, как грибы под дождем?

Маша выпрямилась:

— Я поняла, как он функционирует, Андрей. Знаешь, как работали раньше мастера над картиной?

Андрей хмуро покачал головой:

— Просвети меня.

— Сначала, — Маша рисовала крестики на скатерти по ходу объяснения, — подготовительный период по разработке эскизов и набросков. Изучение моделей, освещения, интерьера… Потом, — короткий ноготь очертил круг, — сведение всех элементов в единую композицию — и это уже происходит непосредственно на полотне. Понимаешь?

Андрей покачал головой:

— Ну и что с того? Не темни!

Маша, бледная, перестала теребить скатерть и взглянула прямо ему в глаза:

— На втором этапе натурщицы больше не нужны.

— Получается, он убивает их по очереди, — сглотнул он. — Когда заканчивает писать очередной эскиз?

— Да, — Маша вертела в руках пустую рюмку. — Думаю, что так.

Андрей вдруг вскочил и метнулся из кафе на воздух. И там его вырвало рядом с бетонной трансформаторной будкой. Коньяком, бутербродом. А также отчаянием и чувством вины.

Маша стояла в дверях кафе, обхватив себя руками, и, когда он подошел, пряча глаза, потребовала твердо:

— Может быть, теперь ты мне скажешь, что все-таки происходит?

Он кивнул:

— По дороге. В машине.

И пошел прополоскать рот над сомнительной чистоты раковиной в туалете кафешки. Когда он подошел к бару, чтобы рассчитаться, девица быстро — на всякий случай — спрятала мобильник за спину и произнесла чуть пренебрежительно:

— А ваша девушка уже расплатилась. Сказала, будет ждать вас в машине.

Андрей кивнул и вышел на крыльцо. За дождевым пологом он увидел свой автомобиль и, когда мимо по шоссе проносились машины, смог разглядеть даже Машин строгий профиль.

Андрей вздохнул. Ничего не поделаешь — придется рассказывать. Вывалить, так сказать, свое грязное белье. Расстаться с имиджем приличного человека…

После первой встречи на станции Света его искала. Она призналась ему в том много позже, а тогда просто ходила каждый день, утром и вечером, на платформу и садилась на ту же скамейку. Говорят, что счастье тебя найдет. Еще говорят, что под лежачий камень вода не течет. Света рассуждала так — счастье нашло ее в виде этого невысокого парня с ясными глазами. Он много про нее понял, лишь взглянув в ее сторону. Это ли не родство душ? А теперь, когда судьба поднесла ей такой подарок на забытой богом подмосковной станции, главное — его не упустить.

Под жалостливым материнским взглядом она поднималась каждое утро в шесть утра, делала маску из овсянки, красила глаза и ровно в семь вставала на каблуки, готовая выйти в свет да в люди. И какая бы ни была погода — а погода прошлой весной была препоганейшая — настроенная на романтическую встречу и в приподнятом настроении, она садилась на скамейку на платформе, поглядывая по сторонам, как маленькая птичка.

Но чем ближе был момент прибытия электрички, тем мрачнее становилась Света, и когда поезд, с шумом выдыхая, открывал перед ней свои двери, она, в последний раз потерянно оглядевшись по сторонам, заходила внутрь и тряслась до ближайшего районного центра, где подрабатывала няней в детском уголке супермаркета.

А между тем причина отсутствия Андрея объяснялась весьма банально — он, однажды поняв, что на электричке плюс метро добирается много быстрее, стал приходить на более поздний поезд.

Однако Светина преданная настойчивость таки настигла его, пусть чуть позже, когда он решил заглянуть в поселковый ларек. Кончились сигареты, мечталось о пиве. Света пиво потребляла умеренно, но вот курить, несмотря на Андреев комментарий и последовавшее преклонение перед его умом и душевной организацией, не бросила. И не зря — именно благодаря обоюдной вредной привычке они и пересеклись тем апрельским вечером в десяти метрах от ларька.

— Это вы! — воскликнула Света восторженно в весенних, чуть попахивающих всплывающим в талых водах собачьим дерьмом сумерках.

Андрей всматривался в небольшого роста полную девушку и не узнавал. Она сникла и добавила уныло:

— Вы меня не помните…

— Ну почему не помню… — попытался быть вежливым Андрей, но запнулся.

— Я — Света, — улыбнулась она, склонив голову набок.

— Андрей, — кивнул он.

— Вы за сигаретами? — спросила Света, чтобы поддержать беседу.

Андрей еще раз осторожно кивнул.

— С работы так поздно?

— Это еще не поздно, — усмехнулся он.

— Да ладно! Восемь вечера ж уже! А вы кем работаете?

Андрей неловко ее обогнул и пошел к стекляшке. Света засеменила следом.

— Я работаю старшим оперуполномоченным.

— О! — Она смотрела на него с таким безусловным восторгом, что он приосанился.

— Ловите преступников?

Андрей сухо, но значительно, что твой Джеймс Бонд, улыбнулся:

— Типа того.

Он купил сигарет, но то ли постеснялся, то ли побоялся купить пива — девица была явно с придурью. Навязчивая, но не вульгарная. Какая-то странно восторженная. В общем, пиво с ней пить не хотелось. А она шла за ним всю дорогу до дачки, продолжая задавать ему бессмысленные вопросы, на которые и отвечать было скучно. Но он отвечал и только прибавлял шагу, чтобы побыстрее оставить ее за дверью дома. Мой дом — все ж таки моя крепость.

— А вы один живете? — поинтересовалась она, когда, бросив окурок, он толкнул свою калитку.

И Андрей, расслабленный близостью родных стен, убежища от настойчивых девиц, брякнул ей чистую правду:

— Да.

И добавил:

— Всего хорошего.

На следующее утро он беспощадно проспал. Поругиваясь и толкаясь ногами в штанины, надел-таки брюки. Подобрал с пола вчерашние носки, футболку… Вылетел, не умывшись, на крыльцо… И замер.

На крыльце наблюдался натюрморт: тарелочка с золотым ободком, прикрытая веселой желтой бумажной салфеткой. Андрей, нахмурившись, поднял салфетку, и рот его мгновенно заполнился слюной. На тарелке притулились пять пирожков с золотисто-коричневыми бочками, одуряюще пахнущие сдобой и детством. Да и просто — домашней едой, которую Андрей ел нечасто. Он взял один в руку, открыл рот и замер — оглядываясь по сторонам. Пирожки были все же сомнительного происхождения. Капитан, конечно, не верил, что кто-нибудь из коварных бандитов, которых он так самоотверженно ловит, решил поймать его «на пирожка», но и вчерашнюю девицу заподозрил не сразу.

А когда вспомнил о ней, то уже трясся в своей машине в сторону столицы и приканчивал последний из пирожков, устроив их на соседнее сиденье. Пирожки были отменные — с картошкой и грибами, а еще с капустой и с луком. Тарелку надо бы занести хозяйке, думал он, глядя на нее уже вечером, по возвращении. Поблагодарить за нежданный завтрак и твердо сказать, что ни к чему эти пирожки не приведут. Несмотря на их вкус, цвет и запах, до сих пор витавший в машине. Но адреса неизвестной он не знал. Поэтому успокоил свою совесть, трусливо оставив тарелку, уже чисто вымытую, на крыльце, как оставляют домовому. И домовой не подкачал — на следующее утро свежая порция пирожков вновь оказалась на том же месте.

В этот раз Андрей вкусил их по-барски, на веранде и с кофием. На следующий день были булочки с корицей и сосиски в тесте. А когда он уже почти привык к ежеутренним подношениям и даже, ложась спать на голодный желудок, с предвкушением ждал утра и новой порции радости для желудка, она появилась сама, с кастрюлькой.

Был поздний вечер, он выключил мотор и вылез, потягиваясь, из машины… И тут от белеющего рядом с калиткой ствола березы отделилась маленькая фигурка тоже в чем-то светлом. И подошла к нему. Андрей вздрогнул — все ж таки домовым не положено появляться в вещественном мире.

— Вот, — протянула она кастрюльку. — Я вам горячего принесла, — и, застеснявшись, добавила: — Только оно холодное уже стало. Пока я вас тут дожидалась.

— Кхм. Спасибо, — Андрей взял кастрюльку, от которой натурально пахло борщом с чесноком. И, сглотнув предательски нахлынувшую слюну, пошел к крыльцу. Уже поднимаясь по ступенькам, обернулся. Она все так же стояла возле калитки. — Ну что ты? Пойдем греть.

И он гостеприимным жестом распахнул дверь своей дачки.

Кроме кастрюльки с супом, у Светы оказалась с собой пол-литровая бутылка водки. Борщ и водка составляли базу для соблазнения, и нельзя сказать, чтобы Андрей этого не понимал, но… Но запах борща, но ловкость ее радостных летящих движений, когда она крошила зелень, накрывала на стол, резала хлеб (в то время как он безвольно плюхнулся и застыл на продавленном диване).

Андрей выпил — водка весело отдалась теплом во всем теле, и быстро стал хлебать борщ, пока Света старательно — «интеллигентно» ела рядом. И когда он наклонил тарелку, чтобы вылить последний багряный остаток супа себе в ложку, с готовностью вскочила:

— Добавки?

Андрей благодарно кивнул и опять выпил. И вообще во время второй тарелки они уже несколько раз пили за разные отличные поводы: за службу, которая и опасна, и трудна, за настоящих женщин, за мужчин из той же категории, и даже — это уже было Светино предложение — за любовь! Ну, тут уж, как говорится, сомнений за исход вечера не оставалось. Она села к нему на колени, он расстегнул ей блузку, далее — хором переместились в спальню и там же утром проснулись. Андрей — от внимательного нежного взгляда.

С утра этот самый совсем семейный взгляд ввел его в некоторое замешательство. Он кивнул ей, коротко, чуть ли не по-военному:

— Пора вставать!

Почти бегом натянул штаны и ринулся в сортир в противоположной части шести соток. Уединившись и уставившись в дощатую с зазором дверь, он сказал себе, что секс и еда — это отлично. Но вот просыпаться вместе — явный перебор. Однако озвучить девушке Свете сию глубокую мысль казалось ему совершенно невозможным.

Андрей вышел из сортира, привычно отфыркиваясь, умылся на крыльце, а когда вошел в дом, увидел, что ее нет. Ни ее, ни тарелочек от булочек, ни пустой кастрюльки от борща. И вздохнул с облегчением. А напрасно — это был еще не конец.

Бойся данайцев, дары приносящих. Данайцы, помнится, притащили троянского коня. А Света продолжала доставлять с утра выпечку и вечером — кастрюльки. Андрей несколько раз пытался ей сказать, что зря она это все, но она так искренне по-детски расстраивалась: глаза наливались слезами, круглая мордочка оплывала книзу, и в результате Андрей морщился, обнимал ее, и заканчивалось все тем же.

Только теперь она после выполнения программы-максимум, включающей еду и секс, выныривала из постели и Андрей провожал ее до дому, что было не всегда удобно, да и странно — ведь он жил один и ни перед кем не отчитывался. Но он ничего не мог с собой поделать. Ему было проще провожать ее в ночи, чем просыпаться рядом на следующее утро.

Однажды, возвращаясь с таких проводов, ему подумалось, что он получил идеальную женщину: нетребовательную, ласковую, хорошую хозяйку. С ней можно быть любым: уставшим, туповатым, мрачным. Многие не нарадовались бы такой любовнице. Но Андрей томился, прекрасно понимая, что использует сам, и одновременно чувствуя использованным — себя. Только он потреблял в этих отношениях еду и секс, а Света — любовь, которую сама себе выдумала. И пусть у одного все было задействовано на половом члене с желудком, а у другой на Психее и Амуре, но самого факта это не отменяло.

Если бы Свете нужно было от Андрея то же, что и ему от нее, роман бы продлился много дольше. Но они в своих желаниях никак не пересекались. И в душе Андрея росло недовольство собой и раздражение на них обоих. Больше того, Андрей ужасно скучал: он принадлежал к той мужской породе, которой от спутницы жизни надобен не столько комфорт, сколько константный вызов. Ему хотелось (хоть до появления Маши он сам себе в этом не отдавал отчета), чтобы его тормошили, держали в тонусе — ждали умных мыслей и движения вперед. Бедная Света в любом случае не могла обеспечить ему прогресс, отвечающий его страсти к самосовершенствованию.

— Я понимаю, я тебе не подхожу, — сказала она, опустив голову и обливаясь слезами, когда Андрей, наконец, нашел в себе смелость объявить, что им не стоит больше видеться. — Ну хочешь, я буду книжки читать? — спросила она с надеждой.

— Не хочу, — Андрей страдальчески поморщился. — Правда. Давай расстанемся друзьями, а?

И потом она снова рыдала, а он сидел в другом конце комнаты и запрещал себе приближаться — утешать, потому что боялся: она выиграет этот тур и снова начнет играть с ним в любовь. Она сама подошла к нему, шмыгая носом, попыталась расстегнуть ему рубашку, но Андрей отстранил дрожащую руку и, не отпуская ее ладони, как ребенка повел домой.

Довел до хибары, сам постучался и сдал, зареванную, из рук в руки матери: уставшей от убогого быта женщине с непроницаемым лицом. После чего скрывался у Хмельченко на квартире недели две. А когда вернулся на дачку, увидел на крыльце несколько тарелок с заплесневелой едой. Он выбросил тошнотворно пахнущие останки каких-то голубцов и рыбы под майонезом и оставил тарелки где-то под забором на участке, не решившись даже их занести в дом: как будто каким-то мистическим образом она могла последовать за своей посудой. Трус. Мелкий подлец.

— Как она оказалась в Москве? — спросила Маша, и он порадовался, что не видит ее лица.

— Я не знаю.

— Она потом не появлялась?

— Нет.

— Ясно.

И больше ничего не добавила. Он подъехал прямо к подъезду.

Маша потянулась назад за сумкой и замерла на секунду, перед тем как открыть дверь. Андрей, глядя вниз на ее руки, обхватившие сумку, потянулся в ее сторону. Но Маша отклонилась: молча и, как показалось ему, брезгливо. Вышла из машины, тихо хлопнула дверцей и исчезла в своем подъезде.

Андрей тронулся с места и подумал — впервые, с тех пор как опознал Свету Столоб в одной из похищенных одалисок: а если бы он не расстался с ней тогда? Была бы она сейчас прикована в богом забытой конуре в компании с убийцей? И ответил себе: конечно, нет. Ждала бы своего героя вечерами на дачке, читая в ожидании любовные романы и пекла бы свои пирожки. Он знал, что маньяк заманил эту девочку не возможностью написания некоего шедевра с ее участием. Нет, он заманил ее обещанием любви, которую он, Андрей, отказался с ней разделить.

Маша поднималась по лестнице, шатаясь от усталости. Усталости, вызванной этим тяжелым днем и признаниями Андрея.

«Он использовал эту бедную девочку, — подумала она. — А когда надоело, выкинул. И теперь ее в любой момент могут выкинуть окончательно, как мусор, где-нибудь в подмосковном лесу». А если бы у Андрея с Машей не начался тогда роман? И ему опять захотелось бы горячей еды и удовлетворения прочих своих потребностей этим летом? Вернулась бы к нему Света? «Да, — ответила она себе. — Конечно». Получается, что она, Маша, тоже каким-то образом повинна в ее исчезновении и, возможно, в будущей гибели. «Но, — возразила себе она, медленно снимая пальто, — если бы у меня с Андреем не случился роман, вряд ли я сама была бы сейчас жива, разве нет?»

Она заварила себе чай и медленно его пила, не зажигая света на кухне, глядя на прямоугольники чужих окон в домах напротив. Как он мог все от нее скрыть? На что надеялся?! Это была важная информация, неужели интересы следствия… — начала она возмущенную мысль и запнулась. Она мало задумывалась о любовно-авантюрном прошлом Андрея. А ведь он старше ее — на целых шесть лет. И Света, наверное, не единственная. Эту мысль она начала думать еще в машине. И была очень рада, что он не мог видеть ее лица — не возмущенного, не сострадающего неизвестной Свете, а замершего перед неприятным открытием: ее Андрей стал «ее» совсем недавно. А до этого… Были женщины, которые умели готовить (Маша мрачнела) и опыт имели — не чета ей, синему чулку, анахоретке. Маша отодвинула от себя остывший чай. Она пойдет под душ. И не будет думать сегодня о личной жизни Андрея, в которой ее не было. Уж лучше о маньяках, чем об этом.

Маша расчесала волосы после душа перед запотевшим зеркалом. Оттуда на нее смотрела испуганная девочка.

«О каких глупостях я думаю! — подумалось ей. — Ведь он убьет их, убьет их всех. Осталось очень мало времени». Маше на секунду показалось среди пара, окутавшего ее плотным коконом, что она и сама — одна из героинь «Турецких бань»: с чисто промытыми волосами и кожей, дышащей жаркой влагой. Ей стало трудно дышать, и она распахнула дверь ванной, впустив холодную отрезвляющую струю воздуха из коридора.

Вошла в свою комнату, медленно размотала тюрбан из полотенца на влажных волосах, остановившись перед репродукцией. «Нельзя сдаваться», — сказала себе она. Их еще две, и они где-то там, в его логове, ждут помощи! Ее помощи. Произошло новое убийство. У них появятся новые зацепки. Ей надо верить в то, что она успеет. Иначе она предаст этих двух, все еще живых. И Маша, взяв карандаш, вычеркнула, сглотнув, еще одну, сидящую спиной, одалиску на репродукции. Вгляделась в два оставшихся девичьих лица, остановившись взглядом на той, которую должна была воплотить Света, и подумала вдруг: «А она красива. Не зря Андрей с ней крутил роман». И почувствовала внезапный укол ревности.

Быстро забралась в ледяную постель. Ей, несмотря ни на что, захотелось к Андрею! Жить и спать рядом с ним. Только теперь к этому желанию подмешивались горечь и обида. «Как он мог! — снова вспомнила Маша и отвернулась к стене, к туркменскому ковру. — Никуда не поеду! Да и мама, — сказала себе она. — Мама, которая уже почти расслабилась по поводу моих нынешних занятий… И которую пока еще рано бросать одну в этой квартире». Маша закрыла глаза и провалилась в сон.

А Наталья открыла дверь, свет из коридора осветил репродукцию на стене и четыре зачеркнутых лица. Некоторое время она молча смотрела на эти лица. А потом тихо прикрыла дверь.

На следующее утро Андрей с каменным лицом заехал за Машей. Ни он, ни она ни одним словом не упомянули о вчерашнем. Им предстоял визит в морг.

Припарковавшись у кубообразного здания, Андрей повернулся к Маше:

— Уверена, что хочешь туда идти?

Маша упрямо выдвинула подбородок:

— А ты?

— Я — да, — Андрей вылез из машины и первый вошел в здание.

Павел, вечный массовик-затейник среди своих невеселых «клиентов», резко посерьезнел, как только увидел на пороге Машу. Взял ее под локоток, заглянул обеспокоенно в глаза.

— Как ты, касаточка моя? — спросил он так ласково, что у Маши защипало в носу.

— Отлично, — фальшиво улыбнулась она.

— Прямо так и отлично, — не отреагировал на фальшивку Паша, и Маша вдруг вспомнила, что у весельчака-патологоанатома — трое детей. — Ты зачем сюда девочку привез? — зарычал он на Андрея. — Посмотри, она зеленого цвета!

— Паша, перестаньте! — прервала она его. — Все правильно Андрей сделал. До того, как он меня уговорил вновь поработать, я была не зеленого, а вообще серого колора. Так что будем считать: зеленый — это уже в некотором роде прогресс!

— Прогресс, говоришь? — внимательно вгляделся в нее Павел.

— Ага, — кивнула Маша. — Вечная весна и цветение.

Паша строго посмотрел на Андрея, тот в ответ пожал плечами. Патологоанатом сложил губы трубочкой, просвистел нечто вроде: «… Березкой снова стать мечтает…» и сдался:

— Ладно, молодо-зелено. Айда на труп смотреть!

— Ну что сказать вам, касатики мои, чего вы сами не видите? — Павел обошел вокруг прозекторского стола с телом. — Механическая асфиксия. Странгуляционную борозду на шее заметили?

Андрей и Маша кивнули.

— Почти не видна была в первый день — видимо, убийца душил шелковым шнурком. Пришлось взять кожу с передней поверхности шеи в верхней и средней третях и отправить на гистологию. Мне дали признаки компрессии в коже. Плюс гематома на ноге — видно, где-то ее привязывали. Судя по характеру гематомы — веревкой.

Маша как завороженная смотрела на лежащую на столе девушку и думала о том, что это могла быть Света. Под ярчайшим светом медицинских ламп нагота покойницы казалась чрезмерной, непристойной. Она была мертва и не могла защитить себя от чужого взгляда. Маша смотрела на крупную грушевидную грудь, полные ноги с облупленным педикюром, родинку на животе рядом с пупком, и думала о том, что бы она чувствовала, будь то Андреева бывшая?

Она бросила на него взгляд исподтишка: лицо Яковлева было непроницаемым, и Маша вдруг почувствовала обжигающий стыд — о чем она думает? Она покраснела и опустила голову.

— А это? — Андрей показал на лицо покойницы. Здесь, под бестеневыми лампами, стали заметны длинные продольные царапины.

Павел хмыкнул:

— Тут досадно вышло — имелась у меня надежда, что жертва в пылу борьбы унесла с собой микрочастицы кожи или волос убийцы, — он развел руками. — Но, как часто это бывает с надеждами — не оправдалась. — Маша и Андрей переглянулись — и будто оттолкнулись взглядами. — Под ногтями — только частицы ее собственной кожи.

Андрей, не отрываясь, смотрел на лицо покойницы.

— Что же это получается? Она сама себя исцарапала? Бред какой-то!

Маша опять подняла глаза на Андрея:

— Мне кажется, я знаю, откуда они.

Павел воззрился на нее в ожидании:

— Ну-ка, душа моя, расскажи, чего надумала.

— Я думаю… — Маша замолчала. — Нет, я уверена… Она сама пыталась себя изуродовать.

— Что? — переспросил Паша, а Андрей прислонился к крашенной масляной серой краской стене. — С какой целью?

И Маша пояснила едва слышно:

— Чтобы прекратить сеансы позирования маньяку.

— Ладно, мы, пожалуй, пойдем! — Андрей неловко толкнулся в прозекторский стол, быстро пожал руку патологоанатому и вышел.

— Чего это он такой нервный? — повернулся к ней обескураженный Павел.

Маша пожала плечами и несколькими минутами позже вышла из морга. Андрей, глубоко затягиваясь, курил на улице, и она было сделала шаг навстречу. Ей хотелось сказать, что она его простила. Пусть бы только он сам себя простил. Но Андрей поднял на нее совершенно холодные, чужие глаза:

— Тебя подбросить к дому инвалидов? Или ты сама?

Маша отшатнулась:

— Сама.

— Отлично, — он выбросил окурок в урну у входа. — Тогда я заеду к матери Светы.

— Хорошо, — кивнула Маша. И смотрела, как он сел в машину и с ревом тронулся с места. Даже не взглянув на нее на прощание.

Он нашел ее в кассе на станции. Женщина, глядевшая на него из маленького зарешеченного окошечка, была мало похожа на ту, что смерила его ненавидящим взглядом на пороге своего дома еще полгода назад.

— Вы меня помните? — спросил Андрей, глядя в потухшие, будто ушедшие вглубь глаза.

— Нет, — покачала она головой.

— Капитан Яковлев. Андрей. — И он протянул ей удостоверение в зазор, куда обычно передают деньги.

— Сейчас. Я выйду. — Она встала, закрыла окошко со своей стороны и через минуту появилась на улице, где ее ждал Андрей. — Давайте ко мне. Я тут недалеко живу.

— Я знаю, — тихо сказал он, но она уже повернулась к нему спиной и тяжело пошла вперед.

— У вас есть чего новое? — Она открыла дверь домика и вошла. Андрей сразу же узнал запах — так пахли полотенца, в которые Света иногда заворачивала кастрюли. И страдальчески поморщился.

— Мы узнали, — сказал он в пучок седых некрашеных волос у нее на затылке, — что Света не просто пропала. Она похищена. Серьезным преступником. Он…

Мать грузно села на кровать, застеленную коричневым «меховым» покрывалом, перебила Андрея:

— Я так и думала, что добром это не кончится, — сказала она.

— Что — «это»?

— Да жизнь ее московская. Непутевая она у меня была. Не то что гулящая, а — она снова пожевала губами и вдруг улыбнулась, обнажив металлическую коронку в углу рта, — летящая! Все в облаках летала. Я же ей и на учебу скопила, и все. Говорю — доча, чем тут валандаться, ехай в Москву. Выучись на кого хочешь, сама себе потом хозяйкой будешь. А она мне — это ж сколько времени надо тратить! Не хотела учиться, замуж рвалась. Само-то что плохого, если замуж, правда?

Андрей кивнул и почувствовал, что краснеет.

— Но ведь она хорошо выйти хотела, а кто ее такую дикую из приличных дачников взял бы? Вот ты, к примеру… — Андрей вздрогнул. — Не взял! А она так старалась! Да не дергайся! Думаешь, я тебя не признала? Сразу признала, на станции еще. Это ты мою девку матросил месяца два весной прошлой. А потом она сопли на кулак наматывала, чуть головой об стенку не билась. Ну я ее в Москву и послала, — она посмотрела на Андрея, опустившего голову так низко, что и лица не разглядеть. Сдернула с батареи полотенце и высморкалась в него. И продолжила деловито: — Там квартира у нас была. Маленькая, но своя. От сестры старшей досталась. Мы ее сдавали. Благодаря ей концы с концами и сводили. Ну тут уж я поняла — надо девку из дома увозить, совсем она…

— Простите, — глухо сказал Андрей. Он боялся поднять на нее глаза. Чувство вины, терзавшее его с тех пор, как узнал в одалиске бедную «станционную девочку», накатило так, что горло перехватило. Он глядел на линолеумный пол «под паркет» и был готов к тому, что Светина мать закричит, зарыдает, ударит его, наконец. И тут услышал, как она с трудом встала и подошла к нему, положила тяжелую руку ему на голову, и весь сжался.

— Ты чего, а? — спросила она. — Ты это дело брось! Ты тут ни при чем. Это все Светка моя, сама себе принцев напридумывала. А я не мешала — жизнь-то у нас, сам понимаешь, совсем не сказочная. И ты у нее был — не первым принцем, да и не последним, наверное. Вечно она бегала за кем-то. Вечно искала не в себе, а в ком-то другом. Ничем хорошим это кончиться не могло — это я уж давно поняла. Но что так плохо…

Она вздохнула, чуть погладила его по голове. Андрей поднял на нее взгляд, где мешались вина и — благодарность. Встал.

— Думаешь, нет ее в живых? — вдруг просто спросила она, устало опустившись обратно на стул. — Убил ее уже ваш преступник-то?

— Нет, — Андрей замотал головой. — Нет! Мы почти уверены, Света жива. Но…

— Ну вот и найди мне ее, слышишь? — сказала женщина, посмотрев ему прямо в глаза и не позволяя опустить взгляд. — Давай. Кто же, как не ты?

Андрей кивнул, так и не сумев ничего произнести, и быстро вышел из темного дома наружу. А выйдя, встал, уперевшись двумя руками в капот машины, и дышал — вдох-выдох, как дышит больной у врача. Чувствуя, как входит в легкие и растекается по крови воздух с запахом креозота и рельсовой стали. Запах, неразрывно связанный в его голове со Светой Столоб.

Андрей открыл дверь машины, сел за руль и рванул с места — пора было найти ублюдка.

Дом инвалидов, где доживала свои дни тетка Бакрина, стоял на бывшей московской окраине. Только этим можно было объяснить, что вокруг пятиэтажного хрущевского здания, выкрашенного веселой цыплячьей краской, еще сохранилось нечто вроде больничного парка. Парк в эту пору просматривался насквозь, но он был достаточно большим, с ухоженными, посыпанными песком дорожками и свежепокрашенными лавочками.

Маша никогда раньше не бывала в подобных местах, но тут почувствовала какое-то странное спокойствие и с трудом удержалась, чтобы не сесть на скамейку и не посидеть, бессмысленно глядя в пространство.

Внутри дома инвалидов для слепых пахло, как ни парадоксально, не казенной, а вкусной едой. Какими-то детскими запахами, вроде запеканки с картошкой и мясом. А в светлом, очень уютном кабинете директора Ниркабова Юрия Владимировича, крупного, вполне себе импозантного мужчины лет сорока с небольшим, пахло еще и кофе, причем хорошим!

Маша была юна и неопытна и не совсем понимала, в какое редкое заведение попала. Но все-таки, попивая из маленькой фарфоровой чашки и глядя на стены кабинета, увешанные любительскими акварелями, спросила:

— Неужели государство так заботится о стариках?

Юрий Владимирович лукаво подмигнул ей, приканчивая свою наперсточную чашечку с вкуснейшим кофием:

— Нет, милая барышня, конечно же, нет. Но если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам! — и Ниркабов улыбнулся открытой улыбкой. — Нам, конечно, многие помогают. Я имею в виду предприятия прежде всего. Но, чтобы возродить, так сказать, традиции российской благотворительности… Вы не представляете, сколько воды и чернил утекло. Зато теперь наш дом живет на регулярные пожертвования. Старикам комфортно, воздух свежий, еда, врачи-геронтологи, препараты последнего поколения.

— Повезло вашим старикам, — искренне сказала Маша. — Честно говоря, даже мне захотелось посидеть у вас в парке на скамейке.

— Так и посидели бы! — Ниркабов красивой длиннопалой рукой погладил чисто выбритый подбородок.

— Не могу, — Маша вздохнула.

— Понимаю, дела! — кивнул директор. — И чем же я могу вам помочь?

— В вашем доме, — начала Маша, — проживает пациентка — Екатерина Тимофеевна Бакрина.

— Она что, — всполошился Юрий Владимирович, — проходит по какому-либо делу?

Маша успокаивающе улыбнулась:

— Нет, что вы! Я просто надеялась, что Екатерина Тимофеевна сможет ответить мне на несколько вопросов…

Юрий Владимирович замахал руками:

— Конечно-конечно, я глупость сказал! Старушке-то уже за восемьдесят! Давайте-ка я вас провожу.

Он встал, обнаружив круглый уютный животик, надел серый в мелкую клетку пиджак, висевший на спинке стула, и галантно открыл перед Машей дверь.

Пока они шли по коридору, им встретилась старушка с бессмысленно-счастливой улыбкой на коляске. Директор ласково ей кивнул, вынул из кармана белоснежный платок и вытер нитку слюны в углу ее рта, а потом, как ни в чем не бывало, упрятал платок в карман.

— Вы знаете, — сказал он, спускаясь с Машей с крыльца, — Катерина Тимофеевна у нас уже давно, чувствует себя неплохо — сердце здоровое, но вот зрение отказало и уже два года как прогрессирует Альцгеймер. Так что насчет ответов на вопросы я сомневаюсь, очень сомневаюсь, да.

Они шли по аллее парка в сторону дальней скамейки. Там, под старым деревом, ровно на той же скамейке, куда хотела давеча сесть сама Маша, сидела похожая на воробушка, маленькая старушка с тростью в руке и глядела куда-то в перспективу меж темных стволов деревьев.

Сердце Машино сжалось от жалости:

— Скажите, Юрий Владимирович, а ее кто-нибудь навещает?

Ниркабов покачал яйцеобразной головой:

— К сожалению, нет. Как и большинство наших стариков. Но ведь, насколько я знаю, у Катерины Тимофеевны из семьи никого и не осталось?

Маша помотала головой:

— Нет. Не осталось.

А Бакрина вдруг повернула седую голову на звук шагов и — улыбнулась:

— Васенька? Ты, голубчик?

Маша замерла.

Юрий Владимирович взял ее под локоть, прошептал на ухо:

— Не удивляйтесь. Специфика Альцгеймера. Хранить давние воспоминания и не помнить того, что случилось пять минут назад. А потом добавил громко, радостно: — Здравствуйте, Катерина Тимофеевна! А мы к вам. Вот — Мария Каравай, из уголовного розыска. Хочет вам задать несколько вопросов.

И старушка резко сникла.

— Не Васенька… — тихо и горестно произнесла она в пустоту. И сколько Маша ни пробовала ее разговорить, ни словечка больше не произнесла.

Маша сдалась и некоторое время сидела с ней рядом, глядя, как и Бакрина, прямо перед собой.

Но будучи уверена, что слепая старуха видит много больше, чем она сама.

Андрей совершенно не представлял, что ему делать с замдиректора Пушкинского музея. Вроде сидит человек, никого не трогает, от предложенного чая и кофе отказывается голосом резковатым, используя, впрочем, все положенные «спасибо» и «благодарю, нет». Но от него исходит такая волна нервозности, что ею заражается не только он, но и все парни в кабинете. Достаточно посмотреть, как Комаровский нервно стучит ногой, передергивает тощими плечами и даже — как вибрируют золотые очки на хрящеватом носу.

Серый крайне выразительно взглянул на Андрея со своего места — мол, выпроводи ты уже, бога ради, это недоразумение! Капитан крякнул про себя: что за манера у Маши — не заряжать свой мобильник, или оставлять его дома, или еще лучше — ставить на виброзвонок! Где она?!

Он снова посмотрел на Комаровского и вздохнул:

— Лев Александрович, может быть, я смог бы…

— Спасибо, я подожду! — Комаровский поджал и без того тонкие губы.

— Ясно, — сдался Андрей и вернулся было к бумагам, когда — о счастье! — в кабинет вошла наконец Каравай Мария. И Комаровский по-мальчишески резво вскочил со своего места.

— Здравствуйте, Лев Александрович! — Маша нерешительно улыбнулась и бросила удивленный взгляд на Андрея. — Вы меня тут ждете?

«Еще как тебя!» — подумалось Андрею.

— Здравствуйте, Мария, — сказал тот сухо. — Может быть, вы хотя бы теперь мне поведаете: как?!

— Что «как»? — нахмурилась Маша, снимая пальто. Комаровский, пусть и был в изрядном раздражении, галантно его принял.

— Как вы узнали?

— Что узнала?

Разговор напоминал беседу двух глухих, и все в кабинете оторвались от дел и стали с интересом к ней прислушиваться.

— Театр абсурда! — прошептал Хмельченко за спиной Андрея.

Комаровский не выдержал:

— Маша, перестаньте со мной играть! Откуда вам известно, что итальянский натюрморт — подделка!?

— Опаньки, — охнул Серый, а Андрей только смотрел на Машино растерянное лицо.

— Я… — она явно пыталась собраться с мыслями. — Я не знала. Это была… догадка.

Комаровский гипнотизировал ее взглядом.

— Уверяю вас, Лев Александрович. Это правда.

— Судя по всему, догадка удачная, — Андрей перестал делать вид, что интересуется бумагами на столе.

Маша смотрела, сощурившись, куда-то в пол, а потом подняла глаза на Комаровского:

— А как вы думаете, когда картину могли подменить?

Комаровский пожал плечами — видно, что тема эта была ему глубоко неприятна.

— Работа выставлялась около полугода назад в Псковском музее изобразительных искусств на выставке натюрморта. Но последняя экспертиза была сделана давно, так что — сами понимаете…

Маша кивнула:

— Скажите, Лев Александрович… А на картине что-нибудь поменялось?

Комаровский нервно поправил очки на переносице.

— Если у вас есть время, Мария, нам лучше подъехать в музей.

— У меня есть время, — сказала Маша спокойно, и Комаровский подал ей пальто, которое так и продолжал держать в руках.

— Я с вами, — вскочил Андрей. Как-то и правда в этом деле все было «чудесатее и чудесатее», и ему совсем перестало нравиться, что Маша какими-то тайными путями догадалась о том, о чем мог знать только маньяк.

А он ненавидел, когда ее мозг будто бы подключался к мозгу маньяка и она делала гениальные догадки.

— Вот не надо этого, — говорил, обращаясь, в основном, к себе, Андрей, спускаясь за Машей и Комаровским по лестнице. — Таинственных совпадений, удивительных состыковок сознания. Давайте уж как-нибудь без этих штучек, о’кей? — обратился он уже бог знает к кому, заводя машину. А Комаровский с Машей сели на заднее сиденье и хранили торжественное молчание.

Комаровский налаживал проекционный аппарат и параллельно говорил без пауз: видно, отходил от вынужденного молчания на Петровке:

— Вы уж простите меня, что я на вас накинулся — это, знаете ли, от стыда. Ведь что получается? Я если не каждый день, но уж пару раз в месяц-то точно проходил мимо этой картины. Выходит, ее подменили практически у меня на глазах, а я, старый пентюх, ничего даже и не заметил! И еще с высокомерием таким отнесся к воровству в Монтобане! Как, думаю, французы могли проморгать исчезновение ряда эскизов?! И вот теперь сам! Сам попался на подлоге.

— Лев Александрович, — мягко возразила Маша, — вы ведь говорили, что натюрморт вывозили из музея.

— Да! — Комаровский провел по лбу рукой. — Понимаете, подменить картину в маленьком провинциальном музее много проще, чем в Москве. Во-первых, сам факт переезда. Во-вторых, уровень сигнализации. И, наконец, общая нищета и наличие случайных людей в здании музея, нанятых только на время выставки. Да что уж там! Концов год спустя не сыскать…

Маша поглядела на Андрея — в глазах у обоих читалась одинаковая мысль: еще одна случайно вытянутая ниточка ушла в песок.

«Ничего! — подмигнул Маше Андрей. — Кто его знает? Если больше тянуть будет не за что, поедем расспрашивать работников Псковского музея изобразительных искусств». Но, вспомнил он обстоятельный мейл комиссара Перрена, переведенный Машей на русский: вполне возможно, что во Пскове повторилась та же схема. Интересный мужчина средних лет очаровал немолодую хранительницу музея, и…

Комаровский тем временем выключил свет. В полной темноте на большом экране появилась старая черно-белая фотография картины. А затем — цветная копия. Андрей посмотрел на Машин профиль, едва освещенный дрожащим светом прожектора. Она подалась вперед, губы приоткрыты.

— Лев Александрович, а можно вывести две фотографии одновременно? — попросила она.

Комаровский кивнул, снова щелкнул прожектор. Андрей смотрел на два натюрморта — в цвете и черно-белый — и не видел разницы. Две одинаковые вазы, в них — куча цветов, в основном, напоминающих тюльпаны. Впрочем, он плохо разбирался в этих гербариях. Плюс скрипка, лежащая на столе чуть наискось: гриф упирается в какую-то книгу. Андрей хмыкнул. Это походило на игру «найди десять отличий». Только он не мог найти ни одного. Он опять покосился на Машу: глаза сощурены — она искала.

— Не видите? — раздался довольный голос Комаровского. — Я тоже не сразу заметил. — Экран пересекла тень указки и обвела цветок в самом темном углу натюрморта. — Посмотрите сюда. Здесь появился гиацинт. И тут, — указка переместилась на книгу, — нечто вроде герба на корешке.

Андрей разочарованно откинулся на спинку. Ну и что с того? Герб, гиацинт… Бред какой-то!

— Как вы думаете, — услышал он чистый Машин голос, — это что-то значит?

Комаровский внезапно зажег свет. Маша с Андреем зажмурились. А Лев Александрович отключил проектор, вынул диапозитивы, задумчиво посмотрел на нее:

— Знаете, Маша, старые мастера никогда не рисовали бессмысленных натюрмортов. Каждый цветок являлся символом, что легко расшифровывалось современниками художника. Так, лилия обозначала чистоту, красные розы — символ страстей Христовых, а гиацинт… Его в галантном языке цветов связывали с понятием кокетства, игры. — Комаровский замолчал, склонил голову набок, внимательно и серьезно глядя на Машу. — Мне кажется, ваш убийца играет с вами, Машенька.

— Господи, как мне это надоело! — Андрей быстро шагал к парковке, а Маша семенила следом. — Как мне надоели твои игры с маньяками! Нет, ну вы только поглядите! Еще вчера, кажется, дома сидела, знать ничего не знала! И вот — прошла неделя и — здрасте — примите гиацинт в подарок!

Он открыл дверь машины и с трудом удержался, чтобы не затолкать туда Маню, а когда сел за руль, весь красный, как перекипевший чайник, заметил, что она улыбается.

— Нет, ну что ты лыбишься, скажи, пожалуйста, а? — взорвался он, и Маша не выдержала — расхохоталась.

— Прости, Андрей, ну, пожалуйста! — она хохотала и не могла остановиться. — Ты меня отчитываешь, как неверную жену! Между тем, скажем прямо, твоя связь с этими убийствами намного теснее моей!

Андрей замер — он понял: смех у нее истерического толка. Он помрачнел:

— Я встречался со Светой Столоб, когда мы с тобой еще не были знакомы.

— С порядочностью и честностью тоже?

— Что тоже? — набычился Андрей.

— Не был знаком?

Андрей почувствовал, как снова начинает яриться:

— Послушай, мы с ней были взрослыми людьми…

— Да, только с разным содержанием в голове! — закричала Маша и стала вдруг очень похожа на маленькую девочку. — У тебя, по крайней мере мне хочется на это надеяться, там много больше! Поэтому и ответственность тоже лежит на тебе. Это обычная мужская эксплуатация женских чувств.

Андрей отвернулся.

— Ты… — он запнулся, а перед глазами стояло лицо матери Светы, как он тогда его видел — снизу вверх: опущенные уголки глаз и губ. — Ты зря предполагаешь во мне принца. Я — мужик, обычный и эксплуатирующий, когда есть возможность. Прости, если тебя разочаровал.

— Да. Разочаровал, — сказала Маша просто, но ему показалось, что его ударили. — Но это нормально. Я, наверное, тебя тоже…

— Нет, — помотал головой Андрей. — Ты никогда меня не разочаровывала. Никогда.

— Ну так, может, пришел момент. — Маша улыбнулась, но невесело. Андрей замер. Вот оно: то, чего он так боялся с тех пор, как опознал Свету на энгровской картине. Сейчас Маша скажет, что их отношения надо закончить. Он выпрямился и посмотрел ей в глаза: если хочет уйти, пусть скажет тут. Сейчас.

Но Маша вдруг потупилась и — может ли такое быть? — засмущалась.

— Стыдно признаться, но… Я… Черт! — она осеклась. — Я тебя ревную к твоей Свете, вот что!

Андрей некоторое время тупо на нее смотрел:

— Ты — что? Маша, это же… Света! Это смешно!

Маша смотрела теперь прямо на него:

— А что, заметно, что я веселюсь?

— Господи, Маша, она, может, уже мертва!

— Да, именно поэтому мне и стыдно.

Андрей увидел, что у нее дрожат губы. «Я-то уже прошел испытания Петей, — подумал он. — А для нее все — впервые и очень мучительно. В некотором роде Света для Маши — неизвестная планета, вращающаяся по совсем иной орбите. Их даже и сравнивать нельзя, потому что для этого нужны общие параметры, а их у Маши со Светой — кроме женского пола — кот наплакал. Маша так и ревнует, потому что — не понимает. И маньяк. И близость смерти. Смерть любому придает значительность. В Свете, избранной маньяком, появилась загадка, которой ранее совсем не наблюдалось. Вот в чем дело! Слава богу, Маша не хочет меня бросать!»

Андрей потянул ее к себе за руку и, ничего не говоря, обнял, легко касаясь губами маленького уха. Облегчение укачивало его, он улыбнулся: все позади, они выбрались из тупика, куда завела их против воли несчастная похищенная девочка. Ему было стыдно за свое облегчение, но, черт возьми, они с Машей только что открыли друг другу собственное несовершенство и помирились, и он готов был бороться со стыдом, только бы Маша оставалась в его объятиях в машине, нагретой после их жарких споров, их же дыханием.

Маша повернула к нему задумчивое, опять отрешенное лицо. Она явно перестала думать о них и снова переключилась на убийство.

— Копиист наш, получается… — медленно сказала она. — Подменил этот натюрморт минимум — минимум! — год назад!

Андрей выдохнул, посмотрел в окно, неохотно кивнул: это правда. Зря он на нее кричал при выходе из музея. Игра и правда никак не привязана к Маше. Копиист, как тот гроссмейстер, не имеющий равных себе соперников, развлекался тем, что придумывал шарады, которые никто и не думал разгадывать. Хотя бы потому, что не подозревал об их существовании. Андрей почесал затылок.

— Что-то я не могу в это по-настоящему поверить. Понимаешь, если все — не совпадение и не бред твоей воспаленной фантазии, а на самом деле цепь хитроумных ребусов…

Маша кивнула:

— То он должен был подготовиться к похищениям по крайней мере за год.

— Вооот! — Андрей поднял вверх палец. — За год! А если бы ты пропустила знак? Не знала бы про скрипку Энгра? Не разглядела бы одалисок в современных девицах? Бред!

Он тронул машину с места. Маша сидела, по-прежнему задумавшись.

— Мне кажется, — наконец сказала она, — ему наплевать. Ему нравится сам процесс игры. — Она дотронулась тонкими пальцами до холодного стекла: провела сверху вниз, оставив призрачный растворяющийся след. — А у нас нет выхода — надо играть, — добавила она твердо. — И как можно быстрее. Это наш единственный шанс спасти Свету и вторую девушку, если они еще живы!

Андрей смотрел прямо перед собой — он терпеть не мог подобных фаталистических фраз, вот этого — у нас нет выбора. Но Копиист действительно не оставлял зацепок. И Света! У него Света! И если единственным способом найти маньяка является им самим же рассыпанный, как Мальчиком-с-пальчик, искусствоведческий горох… Что ж, они последуют за ним в темный лес по его же меткам.

— У вас есть план, миссис Фикс?

Маша склонила голову к нему на плечо:

— Может быть — книга? Она вместе с гиацинтом появилась на натюрморте. Старинная. С золотым гербом на корешке.

Андрей усмехнулся: отлично! Не стоило даже спрашивать. Конечно, у нее есть план.

— И думаю, — зашептала она чуть извиняющимся голосом, — я даже знаю, где ее искать!

Андрей сжал ее ладонь и, оторвав на светофоре взгляд от дороги, посмотрел на Машу: стоит ли? Но решился:

— Может, поедем ко мне? Раневская тебя ждет… По хозяйству неистовствует, пельменей налепил, — тихо сказал он ей на ушко и быстро: пока свет еще не поменялся на зеленый, поцеловал в теплую макушку.

— Так уж и налепил? — Он почувствовал, как Маша улыбнулась.

— Ну, не сам, — Андрей вывернул на МКАД, — а с помощью фабрики «Сибирский пэльмэн».

— Какой молодец, — зевнула Маша ему в плечо. — Поехали, конечно.

Они выехали за пределы города, и Андрей уже расслабленно думал о перспективах предстоящего вечера с растопленной печкой, пельменями с перцем и маслом, когда Маша вдруг сказала совсем другим, холодным и далеким голосом:

— Андрей, а что, если мы не успеем ее спасти?

Он не успел достать нормальной еды и пришлось варить пельмени — к ним у него ничего не было, кроме черного хлеба, но девица накинулась на тарелку быстрым хищным движением. Вот же странно! Он покачал головой. Вроде бы не расходует никакой энергии, сидя прикованной к трубе и позируя ему максимум пару часов в сутки, однако — какой аппетит! Впрочем, возразил он себе, очевидно, расходуется нервная энергия: страх, ненависть к нему. Опять же нетипичная для такой девицы активная мозговая деятельность в момент стресса.

Он в задумчивости пошел забирать грязную посуду, когда внезапно девица, как тигрица, обнажив кривоватые зубы, в ярости бросила в него тарелку. Он ловко увернулся, и тарелка — столовская белая, без изысков, разлетелась вдребезги о стену.

Он кивнул: вот, значит, как. Вот почему она так быстро ела. Готовила нападение. Он вышел, взял совок с метлой, спокойно подмел осколки. Завтра он сервирует ей обед на пластике. И кто б мог заподозрить столь яркий темперамент в такой среднеравнинной, покорной поначалу простушке? Он улыбнулся, а дуреха забилась в угол: пошел откат после эмоционального всплеска. Как ее зовут? Кажется, Света?

— Какая вы, однако, страстная натура, душечка! — усмехнулся он на прощание. — Остается только позавидовать вашему молодому человеку!

Он прекрасно знал, что у таких, как она, не бывает «молодых людей»: жизнь ее ставит сразу спиной к романтическим радостям. Приехала из провинции, работала, как каторжная, чтобы свести концы с концами. Весь романтизм умещается под обложкой слащавых романов. И там же заканчивается. Любой поклонник сразу становится сожителем, вот и все отношения. Он прикрыл за собой дверь.

Света зашлась в рыдании. А когда чуть подуспокоилась и перестала всхлипывать, испугалась наступившей тишины. Как же она эту тишину возненавидела за последние недели! Чтобы избавиться от неприятного чувства, что она уже — в могиле, стала петь. Сначала что-то из попсового хит-листа, но бессмысленные строчки будто отскакивали от серых холодных стен. И она перешла на народные песни — немудреный репертуар, выученный еще в школе.

Света заставляла себя вставать и проходить тот маленький круг, которым ее ограничивала веревка, привязанная к кольцу в стене. Она уже пыталась развязать ее, но куда там — ни ногти, ни зубы, которые она в отчаянии вонзала в грязные, пропахшие здешней влажной пылью волокна, с задачей не справлялись, во рту оставалось противное послевкусие — поражения.

Света открыла затянутые прозрачной слезой глаза, вытерла костяшками грязноватого кулака мокрый нос и вдруг — замерла. Там, в углу за дверью, блеснуло что-то похожее… Похожее на острый осколок тарелки. Дотянется? Или нет? Сердце ее замерло, а потом забилось так быстро и сильно, что она прижала руку к груди: тихо, тихо, спокойно, сейчас… Как осторожный зверь, медленно встала на карачки и потянулась к осколку, все ближе, и вот уже растянулась в полный рост: нога, как в огненной петле, лицом в бетонный пол, а рука пытается нашарить кусок тарелки. Ну же!

Света подняла взгляд от пола и посмотрела вперед, туда, где он белел у стены. Всего-то сантиметрах в пяти от ее скрюченных в невыносимой потуге пальцев. Она выдохнула: нет! Не достать!

Обессилев, Света свернулась калачиком на старом топчане и — разрыдалась. Горько, как не плакала даже маленькой, когда лучшие игрушки доставались всем, кроме нее. И тут вдруг вспомнила и вновь подняла голову — карандаш! Точнее, его обломки! Тот, что он в приступе ледяной ярости сломал, когда она отказалась ему позировать. Он отшвырнул их и ушел. Они должны где-то тут валяться!

И она на ощупь, пядь за пядью, начала обшаривать холодный пол, пока не нашла тоненький обломок. Есть! И снова вытянулась на полу, но теперь уже держа в руке подспорье — кусок карандаша.

И медленно, миллиметр за миллиметром, стала двигать осколок к себе.

Он не спал. Лежал, подставив Маше плечо в качестве подголовника: она вчера сказала ему, что просто плечо — ей жестко. Поэтому она с сонной улыбкой водрузила на плечо подушку, а на подушку — голову, и почти сразу уснула.

Андрей боялся пошевелиться, хотя плечо и шея уже затекли, ужасно хотелось пить и курить. А главное — у него был план, «наш ответ Чемберлену», как он его успел обозвать, и поэтому Андрей по миллиметру, аккуратно стал сдвигать подушку с Машиной головой со своего плеча. И когда Маша продолжила спать — но уже независимо от него, Андрей, затаив дыхание, медленно спустил ноги на холодный деревянный пол, собрал в темноте раскиданные ими в любовном угаре вещи и вышел из комнаты.

Пес во сне сучил лапами и громко храпел, нажравшись пельменей, а на кухне было даже жарковато — Андрей основательно протопил печь. Посмотрев сверху вниз на спящую псину, Андрей удержался от противоречивого желания то ли пнуть слегонца наглеца в раздувшийся после сытного ужина бок, то ли присесть и потрепать по висячим ушам. Сдержался и быстро, в военном ритме, оделся и вышел из дома.

На улице стоял откровенный минус и небо было белесым, низким. «Когда снег будет?» — спросил он у неба, и, зябко дернувшись, сел в машину. Ближайший супермаркет дорогой еды находился неблизко.

Доехав, Андрей оставил автомобиль на пустынной стоянке перед магазином и зашел внутрь. Раньше он никогда в такие места не заходил — незачем было. Поэтому еще в машине дал себе слово: на цены не дивиться, не присвистывать, не материться. Купить все, что нужно, и — баста. Обратно домой, в родную деревню.

Сдержать слово не получилось: перед ценами он таки застывал, но мужественно клал в корзину: мед (сибирский), конфитюр (французский), горячие круассаны прямо из тамошней пекарни. Какие-то йогурты: натуральные и со странными присыпками. Эти рассеянно повертел в руках, а потом махнул рукой. Маша, если что, разберется. Упаковку хорошего кофе. Пару литров апельсинового сока. Салфетки. Бумажную же ажурную скатерть. Подумал и добавил несколько бутылок минеральной воды и упаковку испанской ветчины. («Если вдруг на Машу нападет с утра голод», — сказал он себе, хотя знал, голод нападет на него.) И поехал восвояси, остановившись лишь раз — перед ларьком с надписью «Цветы».

К семи утра он уже управился. Стол был накрыт, по центру стояло цинковое ведро с огромным букетом кремовых роз (вазы-то у него отродясь не было).

За окном занимался сизый слабый рассвет, и пока Андрей сторожил турку с кофе, вдруг пошел снег. И какой! Будто торопясь после долгих недель простоя, он падал огромными хлопьями, похожими на клочья белой ваты. Торжественно, мягко ложился на твердую обледеневшую землю, почти мгновенно сменив цвет за окном с черного на белый.

Андрей так загляделся на внезапно сменившийся цвет и свет, что кофе у него сбежал. Он схватился от неожиданности за раскаленную рукоятку без прихватки и завопил, сунул руку в ведро в цветами. На хозяйский крик с лаем прибежал Раневская. Вслед за псом из комнаты, сонная, в одной его майке, вышла Маша и, отодвинув от лица полог светлых спутанных волос, воззрилась на великолепие, расставленное на столе. И — замерла. Андрей тоже замер, с покрасневшей мокрой рукой наперевес: он смотрел на Машино удивленное лицо и чувствовал, будто кто-то впрыснул ему под кожу сильнейший гормон радости.

— Что это? — медленно произнесла Маша.

— А, — небрежно махнул здоровой рукой Андрей. — Скатался ночью в супермаркет. Надо ж тебе хоть иногда у меня прилично питаться, нет?

Маша ничего не сказала, только подняла иронично бровь и развернулась обратно.

— Ты куда? — поймал ее в объятия не ожидавший такой реакции испуганный Андрей.

— Если я буду так прилично питаться, — Маша кивнула на разложенные на столе деликатесы, — то мне надо хотя бы соответствующе — прилично! — одеться.

Она хмыкнула и ускользнула в комнату, а Андрей стоял на пороге, улыбался как дурак.

А потом взъерошил волосы на затылке и пошел заново варить кофе.

Андрей высадил ее перед почти набившим оскомину зданием ГМИИ имени Пушкина. Маша с обидой обозрела пейзаж вокруг: в Москве снег уже стаял. А жаль.

— Давай постарайся управиться до обеда, — сказал он, сияя, что твой самовар.

Маша поцеловала начальство в нос, вышла из машины и, поднявшись по ступенькам, проводила старый серый «Форд» глазами. Сегодняшний завтрак, подумалось ей, был самым романтичным из всего, что случилось у нее в жизни. «Хотя, — подбежала Маша к главному входу, — нельзя сказать, что я уж такой прямо романтик. А вот поди ж ты!»

И она так лучезарно улыбнулась охраннику на входе, что он проводил ее долгим внимательным и — далеким от профессионализма — взглядом.

Маша подошла к тяжелой двери с табличкой: «Научная библиотека ГМИИ им. А.С. Пушкина» и позвонила. Навстречу ей вышел мужчина лет пятидесяти огромного, просто-таки дяди Степиного роста: рукава костюма и брюки заканчивались у него выше, чем предусматривалось, а манжеты рубашки и вовсе не выглядывали, запрятанные явно где-то в районе локтя.

Маша растерянно улыбнулась:

— Здравствуйте, я ищу…

— Я знаю, меня, — улыбнулся гигант и протянул ей руку со старинным тяжелым обручальным кольцом желтого золота. — Агапин, Аристарх Викторович, куратор книжных фондов музея, к вашим услугам. А вы, очевидно…

— Мария Каравай, — улыбнулась снова Маша и взглянула не без любопытства вниз — размер ноги у куратора был, как ни странно, вполне банальный, вроде 45-го. — Извините, что задержалась.

Агапин усмехнулся, обнажив явно вставную челюсть:

— Ну что вы, по нынешним пробкам это ж разве опоздание? Так, допустимый разброд во временном потоке. Пройдемте со мной.

И он пошагал вперед, переставляя длиннющие, как у жирафа, ноги. Сделав шагов пять и оставив Машу позади, он привычно остановился — подождать.

— Директор частично ввел меня в курс дела. Если я правильно понял, мы ищем книгу с натюрморта.

Маша кивнула, пытаясь — безрезультатно — попасть с ним в ногу.

— Да. Вот эту, — она на ходу открыла сумку и вынула фотографию, где увеличила элемент картины, на котором фигурировал старинный фолиант. Агапин взял в руки фотокопию, поднес к близоруким глазам и слегка притормозил, что позволило Маше чуть-чуть отдышаться.

— У-гум. Натюрморт XVIII века? Значит, для начала мы должны ограничиться, скажем, XVII–XVIII веками… — и он снова двинулся вперед по бесконечному коридору. Маша побежала следом.

— Я не уверена… Видите ли, Аристарх, уф! Викторович, мы ищем человека, подделывающего Энгра.

— То есть вы хотите сказать, — Агапин остановился, — что он может «перескочить» через столетие?

Маша кивнула, выравнивая дыхание:

— Ну… примерно.

По коридору тем временем прокатилась им навстречу круглая, как колобок, сотрудница с буклями на голове и круглым же доброжелательным лицом:

— Здравия желаю, Аристарх Викторович! Я занесла статистику по «Аполлону» к вам в кабинет!

— Спасибо, Наталья Андреевна, — кивнул Агапин, а Маша с трудом сдержала улыбку — столь разительным был контраст. А куратор, повернувшись к ней, продолжил: — Видите ли, стажер Каравай, в нашем собрании более миллиона единиц: инкунабул, старопечатных книг, рукописей… Если мы не попытаемся ограничить круг поисков, они могут изрядно затянуться. А дело, как я понял, весьма срочное?

Маша помрачнела — до обеда явно не управиться.

— Очень. Речь идет о жизни и смерти.

Агапин склонил, как цапля, голову набок:

— Тогда тем более будем методичны: начнем с наиболее резонного предположения. А затем…

Они подошли к массивной двери в конце коридора.

— Согласна, — кивнула Маша. Агапин, не обнажая вставной челюсти, мельком улыбнулся, открыл дверь и пропустил ее вперед.

В хранилище стоял непривычный гвалт, вроде звонких весенних птичьих разборок. На звук открываемой двери человек пятьдесят студентов разом повернулись к Маше и Агапину и — замолчали.

Маша несмело улыбнулась, не зная, что сказать. Агапин прокашлялся:

— Я взял на себя смелость привлечь к поискам студентов столичных факультетов музейного дела и реставрационных мастерских. Всем доброе утро.

— Доброе утро! — ответил нестройный хор, и Маше вдруг стало весело.

— Это отличная идея, — сказала она Агапину. — Спасибо, что додумались.

Он чуть заметно поклонился. Маша прошла в центр студенческого улья — они расступились, глядя на нее с некоторым недоумением, — она была практически их сверстницей.

Маша подняла руку с фотокопией вверх.

— Наша задача, — сказала она, и голос ее от волнения звучал непривычно громко, на весь зал, — отыскать книгу в красном переплете. На корешке — герб.

Агапин подмигнул ей, возвышаясь над студентами естественным образом, и добавил:

— Я сейчас сделаю увеличенные ксерокопии фрагмента натюрморта с книгой и раздам вам. За работу!

Книги, книги, книги. Темные, изъеденные временем потертые переплеты, корешки — анонимные, совсем без надписей и с золотым тиснением. Торчащие, серые от пыли и желтые от старости, нитки. Страницы — из тяжелой крупнозернистой бумаги, а то и из пергамента. Пыль, легкая, книжная, но вездесущая.

Машины глаза уже слезились — она сама себе стала напоминать автомат: несколько шагов вдоль полок, внезапный рывок — достать книгу, чтобы в очередной раз с разочарованным вздохом понять — это снова не то, что нужно. Внезапно в углу на верхней полке ей почудился знакомый корешок. Сглотнув, Маша поднялась на последнюю ступеньку стремянки, потянулась за книгой. Тяжелый том чуть не выпал из влажных пальцев, но это была не та книга и герб — не тот. Маша попыталась поставить ее на место, но стремянка задрожала и накренилась, и ей только чудом удалось удержать равновесие. С мгновенно вспотевшим лбом и гулко бьющимся сердцем она осторожно, на подкашивающихся ногах, спустилась вниз.

Студенты, что поначалу негромко переговаривались (иногда между рядами разносилось даже кокетливое хихиканье), поутихли. Только иногда кто-то чертыхался: очевидно, понимала Маша, тоже доставали не ту книгу. «Надо бы объявить и им, и себе конец трудового дня, — думала она. — Глаз уже окончательно замылился, корешки на полках слились в одну вибрирующую полосу. Я не замечу ее, даже если увижу», — сказала себе она. А надежда у нее была только на себя — лишь она знала, как важно, смертельно важно — да простится ей этот дешевый каламбур, — найти книгу. И как можно скорее. Она бросила взгляд в глубь хранилища, на бесконечные ряды томов, и решилась: нужно поговорить с Агапиным.

— Мне нужно, чтобы вы отключили сигнализацию на эту ночь, — сказала она, закинув голову вверх, чтобы видеть выражение лица человека-гиганта.

— Это невозможно, — холодно сказал он. — Эти книги — государственное достояние. Они бесценны, хоть их и можно оценить в десятки, а то и сотни миллионов долларов.

— Когда я была маленькой, — улыбнулась Маша, — я часто думала про Джоконду. Не в плане загадочной улыбки. А вот как раз в этом смысле.

— Боюсь, я не совсем вас понял, — нахмурился Агапин.

— Видите ли, «Мона Лиза» — самая известная картина мира. Непреложный шедевр. Вершина человеческого гения. Подразумевается, что она ценнее всех прочих картин. Застрахована уж не помню на какую сумму. И вот я подумала: если нужно будет выбирать между живым человеком, причем совсем не гением, так, середнячком, и великой картиной. Одной жизнью и — достоянием людской цивилизации. Вы бы что выбрали?

Агапин продолжал молча на нее смотреть.

— Я — в своих детских фантазиях, конечно! — выбирала всегда человека. Хотя он не вечен, а картина уже пережила пять столетий и, дай бог, еще поживет. Так вот сейчас, Аристарх Викторович, перед нами стоит тот же выбор. Мы можем рискнуть: и я — обещаю! — в одиночестве продолжу поиски. И тогда, если мы вовремя найдем книгу, сможем спасти человека. Или — мы решим, что риск потери инкунабул важнее потери человеческой жизни…

— Я отключу на ночь сигнализацию, — сказал Агапин. — Это все, конечно, достоевщина — то, что вы мне сейчас наговорили. Но смысл в ней есть. И оставлю студентов до полуночи. А сам буду у себя в кабинете. Если у вас хватит сил заниматься поиском после этого — что ж, оставайтесь.

— Спасибо, — прочувствованно сказала Маша.

— Не за что. Только не говорите ничего нашему замдиректора. Он и так сходит с ума из-за пропаж в музее. Еще одной — из хранилища может не пережить. — И, подмигнув Маше, развернулся было, но помедлил. — Да, и на всякий случай: если вы захотите чуть-чуть отдохнуть, у нас тут, в секретариате, есть для этих нужд диванчик.

Но Маша сделала выбор в пользу прогулки, а не диванчика: вышла на улицу, чтобы дать отдохнуть глазам и хорошенько промерзнуть, проветрив тяжелую голову. Спустилась по Ленивке к реке, медленно прошлась по Кремлевской набережной, дошла до моста и застыла на некоторое время, глядя на ярко освещенные вечером башни, вдыхая воздух, пахнущий зимой и бензином — даже здесь, над рекой. Ее уже стало поколачивать от холода, когда она вернулась обратно, стараясь идти как можно быстрее, чтобы согреться.

В хранилище оставалось не более десятка ребят, да и они — с воспаленными глазами, и через полчаса Маша отправила всех домой, а сама позвонила Андрею.

— Я останусь в музее на ночь, — сказала она. — Мне Агапин дал добро. Если хочешь, подходи.

— Обязательно, — голос Андрея был сосредоточен. — Ты тоже, когда решишь идти домой, отзвонись.

Маша знала, что уйдет отсюда только утром, но решила Андрея не расстраивать.

Она выработала некую систему, не доверяя своей наблюдательности: отсматривала книги снизу вверх: все пять уровней. Каждую полку по два раза — на всякий случай. Дело шло не очень быстро (особенно тяжело было перетаскивать дважды стремянку для верхних полок: сначала для правой половины, потом — для левой), но зато она была уверена в пройденном этапе. За ее спиной книги нет. Если есть — то только впереди.

Впрочем, вскоре, несмотря на выгулянный мозг и отдохнувшие на речных перспективах глаза, на Машу напала новая беда: она зевала раза по три, осматривая каждый стеллаж. Предыдущая ночь с Андреем к отдыху мало располагала, и Маша то и дело замирала в огромном пустом помещении и на долю секунды отключалась.

— Так не пойдет, — сказала она себе. — Надо хотя бы на час воспользоваться предложенным диванчиком.

И она побрела вон из хранилища: по коридору до секретарской, куда гостеприимный Агапин не закрыл дверей. И упала навзничь на кожаный диван.

Проснулась она оттого, что в коридоре резко погас свет, погрузив секретарскую — маленькую комнатку без окон — в полную тьму. Она приподнялась на локтях и прислушалась — ничего. Спустила ноги, на ощупь надела сапоги, почувствовала сухость во рту и головную боль. Потянулась за сумкой, чтобы достать бутылку с минералкой, и снова услышала тихий шорох.

— Ночные страхи, — мотнула она головой и отпила из бутылки. — Пора обратно за работу.

Маша вынула из кармана джинсов мобильник — на экране было два часа ночи, выдохнула и, держа телефон перед собой, как слабо горящую свечу, пошла обратно по коридору в хранилище.

В основном зале горел свет, и Маша облегченно вздохнула. Пока она брела по коридору, ей почти удалось убедить себя, что это охрана выключила повсюду свет. Перспектива искать выключатель в полной темноте не радовала. Маша пошла в глубь стеллажей: она отметила вынутой книжкой место, где перестала искать, и теперь вновь принялась за отлаженный уже поиск. Тишина в зале, ночью особенно всеобъемлющая, мертвенный свет галогенных ламп и молчаливое, но явственное присутствие тысяч старых книг настраивали Машу на особый лад. Она будто плыла в пропитанном пылью воздухе, повторяя все те же мерные движения: поворот головы слева направо вдоль каждой полки — переставленная стремянка: забраться, спуститься. Маша вдруг поняла, что ей тут ужасно нравится.

Это был мир, отделенный от людской глупости и подлости, все собранные здесь тома были выжимкой из самого лучшего, что есть в человеке: мудрости, стремления к познанию, веры. Чем глубже проникала она в хранилище, тем более уютно себя чувствовала. Если бы не погоня за Копиистом, не позволяющая расслабиться и отдаться совсем иначе текущему здесь времени, Маша наугад потянула бы на себя любой из обтрепанных кожаных, сафьяновых, пергаментных корешков и села по-турецки прямо в проходе, осторожно переворачивая хрупкие страницы и разглядывая миниатюры. Но Копиист… Но проклятая его шарада в неизвестной книге!..

«А что, если, — вдруг с ужасом подумала Маша, — и нет никакой книги? Если и она — не более чем символ? К примеру: человеческого познания? Ведь цветы на натюрморте именно символичны. — И ответила себе: — Нет. Он склонен к конкретике, к реалиям, завязанным на искусстве. Будь то реальные прототипы Энгра. Или реальный след из бездыханных тел в московских новостройках. Книга должна быть, иначе игра теряет смысл для сыщиков и прелесть для убийцы».

И она с удвоенным вниманием взялась за новый шкаф: слева — направо, слева — направо. И вдруг в ужасе застыла: масса книг, стоящих на полках, двинулась на нее. Как в замедленном кино, шкаф стал крениться, а книги — падать. Маша подняла руки, но было уже поздно: огромный стеллаж накренился и привалился верхом к противоположному ряду, тома повалились, как костяшки домино, погребая ее под собой, и в следующую секунду она оказалась в плену у своих любимых книг, без возможности не то что двигаться, а почти — дышать.

После оглушительного грохота наступила оглушительная же тишина. Маша прислушивалась: но в ушах только гулко стучало испуганное сердце. Она одна, стиснута между полками: если Копиист здесь, то звать на помощь не имеет смысла. И она ждала чьего-то шага, дыхания, шепота. Но вокруг царило молчание, и сердце постепенно перестало биться в барабанные перепонки, выровнялось дыхание.

Она осторожно подергалась вправо-влево в попытке высвободить хотя бы одну руку: без толку. Книги, тяжелые, огромные, тыкались в ребра коваными краями, давили на грудь. Но хуже всего было неестественно вывернутой правой ноге. До первого посетителя еще не меньше шести часов, подумалось ей. За шесть часов у нее нарушится кровообращение, да и дышать, имея несколько десятков килограммов книг над головой, непросто. «Телефон! — вспомнила она. — В каком он кармане? — Она закрыла глаза и вспомнила, как, выходя из темного коридора на свет зала хранилища, спрятала его в… Маша облегченно выдохнула: — Левый». Левая рука, в отличие от откинутой в сторону правой, была тесно прижата к бедру. Миллиметр за миллиметром, чуть двигая пальцами, она начала осторожно расширять зазор между рукой и книжным месивом. Ей нужно было выиграть сантиметра два. Книги чуть подались и окончательно замерли. Но и этой малой победы оказалось достаточно: Маша нащупала сквозь джинсовую ткань телефон. Теперь главное — не ошибиться. Последним она набирала Андрея. Значит, достаточно нажать на кнопку вызова, чтобы задействовать автоматический набор номера. Тут главное — не ошибиться с кнопкой: второго шанса у нее не будет.

Маша прикрыла глаза, чтобы представить себе свой мобильный — к счастью, не сенсорный. Кнопка вызова была чуть покрупней остальных, сверху слева. Она провела пальцами по клавиатуре. Нащупав нужную, на секунду остановилась и — нажала на нее. Один, два раза, чтобы задействовать громкую связь. И услышала гудки, слабые сквозь толстый книжный слой. Слава богу!

Гудки прервались, но голоса Андрея она не слышала, поэтому закричала вверх, туда, куда была повернута стиснутая книгами голова:

— Андрей! Приезжай быстрее! Я в хранилище! Андрей! — собственный крик ей самой показался совсем чужим. На мгновение ее охватил ужас: а что, если тот, кто столкнул на нее шкаф, все еще в зале? Но она не остановилась, ей было все равно — на другом конце ее слышал Андрей, и эта — призрачная телефонная связь оказалась сильнее возможного присутствия убийцы. — Андрей, быстрее! — кричала она. — Он может быть тут!

Он с силой прижимал телефон к уху. Это была Маша — по крайней мере, номер высветился именно Машин и голос вроде ее — далекий, глухой, будто она находилась не в Москве, в десяти минутах езды по ночным дорогам от здания Петровки, а в тысячах километров отсюда, на дне какого-нибудь Саргассова моря. Что она пыталась ему сказать, он не мог разобрать. Но что-то в отрывистых интонациях его насторожило. Слова были короткими: он предположил собственное имя, и — «помоги — приезжай — быстрей». И ни одно из предположений ему не нравилось.

Андрей сидел в кабинете за бесконечной бумажной работой, до которой днем руки не доходили, в состоянии, более близком ко сну, чем к яви. Но Машин звонок мгновенно выбросил его в действительность: он пулей спустился по лестнице, сел в машину и погнал мимо Охотного Ряда и Боровицкой на Волхонку.

Музей стоял, подсвеченный желтым светом: гордый классический фронтон, колоннада. Андрей не взглянул на эту красоту, а сразу побежал ко входу в хранилище. Охраннику, попытавшемуся его остановить, он на бегу показал корочки и на всякий случай позвал с собой. Бывший вояка с длинными, а-ля Тарас Бульба, усами быстро сообразил, куда ему понадобилось, и показывал капитану дорогу в главный зал. Андрей вошел и остановился, оглядываясь по сторонам. Никого. Только бесконечные, уходящие вдаль стеллажи с книгами. Он достал пистолет и увидел, как охранник, будто его замедленный двойник, сделал то же самое. Андрей взглядом показал ему, что им надо разделиться — каждому по своему книжному коридору. И пружинистым шагом, держа оружие наготове, короткими перебежками двинулся вперед, выставляя перед собой пистолет на каждом из книжных «перекрестков».

— Чисто, — сказал охранник, столкнувшись с Андреем на одной из таких развилок.

«Пересмотрел голливудских боевиков, — с раздражением подумал Андрей и тут увидел два столкнувшихся огромных стеллажа, гору книг и ногу в знакомых черных джинсах и черном же сапоге.

— Маша! — крикнул он и бросился туда. Опустился на колени перед грудой книг. — Ты меня слышишь?

— Да. Я тут.

И Андрей понял, из каких глубин звучал Машин голос по телефону. Он переглянулся с охранником.

— Надо шкаф обратно поставить, — показал тот на стальной стеллаж.

— Нет, — покачал головой Андрей. — Слишком опасно. Могут упасть оставшиеся книги. Сначала откопаем девушку, а потом аккуратно поставим стеллаж на место. Ясно?

— Ясно, — почесал коротко стриженный затылок охранник, не двигаясь с места. Андрей бросил на него выразительный взгляд и начал быстро, одну за другой, отбрасывать бесценные книги, освобождая, как в детской пляжной игре, когда героя закапывают в песок, сначала Машину руку, потом плечо, затем неестественно повернутую голову…

— Андрей… — прошелестела она бледными губами.

— Ты как? Ничего не сломала? — погладил он ее по щеке.

— Вроде нет.

— Отлично, — он продолжал отшвыривать книги с охранником на пару.

— Осторожно, — строго сказала Маша уже чуть окрепшим голосом. — Не повредите инкунабулы.

— Чё? — замер с книжкой в руках охранник.

— Ничё, — передразнил Андрей, продолжая раскопки. — Жить будет, если о книгах беспокоится.

Еще через десять минут они, поднатужившись, поставили на место стеллаж, высвободив Машину ногу.

— Ну-ка, пройдись! — потребовал Андрей.

Маша поковыляла по коридору, потом жалобно обернулась:

— Ну как?

— Сними сапоги! — приказал он.

Андрей присел на корточки и начал ее ощупывать: от ступней и щиколоток, выше к коленям, потом руки, предплечья. Иногда Маша ойкала, иногда хихикала:

— Щекотно!

А однажды даже порозовела и, кинув смущенный взгляд на охранника, ставящего обратно книги, сказала на ухо Андрею, что в молочных железах костей нет и щупать, соответственно, там нечего! Он обнял ее и спросил тихо:

— Кто это был?

— Я не знаю, — тоже тихо ответила Маша. — Я ничего не слышала, пока этот шкаф не стал падать прямо на меня.

— Шкафы просто так на голову никому не падают, — задумчиво сказал Андрей. И подозвал охранника: — Ты с поста отходил?

— Ну это, по инструкции, — охранник вновь потянулся пятерней к затылку. — На пару минут. Отлить там, курнуть. Так ведь это… Там же сигнализация есть — мышь не проскочит.

Маша и Андрей переглянулись.

— Ладно, — капитан протянул руку охраннику: — Спасибо за помощь. Не в курсе, где ей здесь можно отлежаться до утра?

— В секретарской есть диванчик, — потянула его за локоть Маша.

— Ну вот там и полежишь, — кивнул Андрей. — Пойдем-ка.

Она открыла глаза и ойкнула: в проеме двери, держа руку на выключателе, стояла прехорошенькая девушка лет осьмнадцати и, широко распахнув глаза, смотрела на них — Машу, лежащую на диванчике, Андрея, присевшего прямо на ковер на полу и так и заснувшего — голова запрокинута на Машины колени, рот открыт, изо рта доносится мерный храп. Маша пошевелила коленом. Храп прекратился, Андрей, издав звук, похожий на хрюканье, чуть-чуть повернулся и стал нащупывать ее руку. Маша сжала его пальцы и, краснея, сильнее дернула коленом:

— Андрей! Ну Андрей же! — и, повернувшись к девушке, добавила:

— Вы нас извините. Мы из полиции.

Андрей наконец разомкнул глаза, мутным взглядом посмотрел на девицу и на полуавтомате полез во внутренний карман, чтобы вынуть удостоверение.

— Добрый день, — сказал он хрипло, демонстрируя книжицу.

Девушка вышла из стопора и смущенно улыбнулась:

— Ой, здорово! А я как раз пришла, чтобы помочь.

Андрей воззрился на нее в таком удивлении, что Маша поспешила скинуть его голову с коленей и, ойкнув, сделала шаг вперед. Протянула девушке руку:

— Это отлично, что вы пришли! Вы из какого вуза?

— Из МГУКИ. Библиотечный факультет, — она осторожно пожала Машину руку. — Я, похоже, последняя пришла — там уже куча наших. Куратор позвонил ректору, ну и…

Маша быстро пригладила волосы, повернулась к Андрею:

— Мне пора идти, все уже работают. Встретимся вечером? — и она, легким поцелуем дотронувшись до его лба, выскочила вслед за девушкой из секретарской.

Маша вошла в зал хранилища и остановилась на пороге: все помещение гудело от студентов. Их сегодня было много больше, чем вчера — видно, Агапин сделал с утра не один звонок по столичным вузам. Маша улыбнулась: она понимала, как сложно было куратору решиться на такой шаг. Пустить в святая святых всю эту шумную, голосистую толпу. Официально допустить к ценнейшим книгам тех, кто чаще держит в руках сигареты, айфоны и жвачку с ментолом. Но все же он это сделал!

Маша быстро прошла туда, где окончила вчера свои поиски, переставив двух хохочущих юниц дальше по коридору. А сама вошла во вчерашний ритм.

Как вдруг — услышала из другой части зала:

— Вау! Нашел, не, правда, нашел!

Далее послышались восклицания, одобрительное гиканье и проворный топоток в ее сторону. Они появились в глубине прохода: совсем молодой парень в дредах, чем-то и впрямь похожий на юного и — белокожего — Боба Марли, и несколько возбужденных лиц из «группы сопровождающих».

— Мы нашли! — Парень с дредами в ликовании поднял над головой книгу. В тусклом свете галогена блеснул красный, тисненой телячьей кожи, переплет.

Маша рванулась навстречу, выхватила книгу у него из рук: дрожащими от возбуждения пальцами провела по потускневшему золотому тиснению герба. Точно такого же, как на поддельном натюрморте.

— Это она, — выдохнула Маша, подняв блестящие глаза на парня. Тот только смотрел на нее и глупо улыбался. Маша, переполненная чувствами и прижав книжку к груди, привстала на цыпочки и, сама не понимая, что случилось с ее обычной сдержанностью, поцеловала его в щеку. — Спасибо! — прошептала она и, протиснувшись мимо любопытных студентов, стоящих в проходе за его спиной, поспешила в кабинет Агапина.

— Я провожу вас! — крикнул парень, чуть порозовевший от доставшегося ему поцелуя, и повел ее по бесконечным коридорам в кабинет куратора.

Агапин разговаривал с кем-то по телефону, но, увидев Машу на пороге, мгновенно понял по ее горящим глазам, что произошло.

— Я перезвоню, — сказал он неизвестному и положил трубку.

— Мы нашли ее! Аристарх Викторович, получилось!

— Повезло, — сказал он, протягивая руку за книгой. — Поиски могли занять и несколько дней.

Маша помотала головой:

— Даже больше, если бы вы не привлекли студентов! Спасибо, я…

Куратор остановил ее жестом:

— Не стоит. Как вы себя чувствуете?

С Маши резко слетела вся оживленность. Она подняла на него виноватые глаза:

— Значит, вы в курсе того, что произошло сегодня ночью?

Агапин качнул большой головой.

— Я не уверена, что там кто-то был! Знаете, я сейчас внимательно осматривала болты, которыми крепятся шкафы к полу. Так вот — некоторые из них уже давно вывернуты или сломаны. Книги на стеллажах стоят тяжеленные, — она умоляюще на него посмотрела. — Думаю, что, вынув при поиске некую книгу, я могла нарушить равновесие конструкции, и…

Агапин смотрел на нее задумчиво, постукивая паркеровской ручкой по костяшкам крупных рук:

— Не пытайтесь меня успокоить, стажер. Я привел все эти толпы в свое хранилище, потому что не хотел, чтобы поиски затянулись еще на сутки и вы, при вашем упрямстве, провели еще одну ночь в Пушкинке.

— Боитесь получить труп в своих пенатах? — попыталась пошутить Маша, но Агапин поглядел на нее сердито:

— Перестаньте глупости говорить. И даже думать о таком не смейте! — он пожевал губами, погладил кожаный том, успокаиваясь. — Ладно. Давайте посмотрим, что в вашей книге примечательного.

Агапин положил том на стол под яркий дневной свет, льющийся из окна.

— Зрелый Ренессанс, Франция, — начал он. — Стиль Генриха II. — Он с тягучей медлительностью внимательно осматривал книгу, листал страницы, прислушивался к их шелесту и даже — принюхивался к переплету.

Маша, сложив руки на коленях, терпеливо ждала вердикта. Агапин чуть заметно нахмурился:

— Ну что я вам могу сказать? Книга подлинная, рукописная, ХVI век, это видно по водяным знакам.

Маша с трудом скрыла разочарование:

— Вы уверены?

— Да. Почти на сто процнетов. Но я предлагаю вам все же проверить ее на позднейшие наслоения.

Маша согласно закивала, а потом, нахмурившись, спросила:

— А… Это займет много времени?

Агапин улыбнулся:

— Не волнуйтесь — иногда простые решения оказываются самыми эффективными. Пройдемте.

Они снова вышли в коридор, где у стены стоял огромный серый зверь — копировальная машина. Агапин нажал на пуск, и машина тихо заурчала. Куратор с бесконечной осторожностью положил книгу переплетом вверх и нажал на «пуск». По лицу его скользил зеленоватый свет. Маша смотрела на него вопросительно, но спрашивать ни о чем не рискнула.

— Черно-белая копия — провереннейший способ, — успокаивающе сказал Агапин.

А огромный ксерокс «выплевывал» страницу за страницей, и в воздухе явственно запахло озоном. Агапин брал в руки еще теплый лист, просматривал, качал головой и передавал Маше. Та вглядывалась в ставшие черно-белыми миниатюры.

И вдруг замерла:

— Посмотрите, Аристарх Викторович, вот тут — рисунок исправлен.

Агапин бросил взгляд на страницу, но не выразил никакого удивления:

— Исправлен, — кивнул он. — Но это работа самого монаха-каллиграфиста XVI века. Они часто меняли свои вензеля или миниатюры.

Маша вздохнула: все бесполезно. Очередной тупик.

Машина прошелестела и выдала следующий лист. Агапин спокойно поднес его к глазам и, в свою очередь, замер со страницей в руках.

— Вот, — он передал Маше лист, обведя пальцем миниатюру. — Видите? Она явно более поздняя и наслаивается на другую. Ну-ка…

Куратор достал книгу из ксерокса, и они вдвоем склонились над страницей.

Агапин удовлетворенно крякнул:

— Приглядитесь. Видите — ксерокс тут и не нужен. Данная миниатюра — копия картины. Сейчас. Пройдемте.

Они вернулись в его кабинет, он вынул из костяного стаканчика на столе крупную старую лупу и навис над книгой. Прошла минута. Маша безропотно ждала. Агапин, наконец, поднял на нее глаза.

— Похоже на малых голландцев. XVII век. — Он усмехнулся, явно довольный собой, и отложил лупу в сторону. — Это никак не могло оказаться в книге XVI…

— Вы позволите? — Маша сама взяла в руки лупу.

На миниатюре, заключенной в круг, миловидная служанка в яркой красной юбке и белоснежной сорочке, подняв руки в просторных рукавах, развешивала во дворе хозяйское белье. На веревке была аккуратно натянута простыню с золотистой монограммой в углу. Сквозь простынь било утреннее, и Маше почему-то вдруг стало совершенно ясно — осеннее солнце. Хозяева дома скорее всего спали, а прислуга поднялась с петухами. У ног девушки прямо на полу, вымощенном черно-белой плиткой, стояла ивовая корзина со сложенным мокрым бельем. Сбоку виднелся кусок коричневой кирпичной кладки дома — типично голландского. Рядом — куст, похожий на боярышник. И дверь, ведущая с заднего двора на канал, откуда явно и пришла служанка, прополоскав белье.

И эта самая дверь была приоткрыта. Маша еще ниже склонилась с лупой над миниатюрой. В щель заглядывал человек, одетый в красно-черный костюм шута. Ромбы на скоморошьем наряде перекликались с квадратной плиткой во дворе, выложенной в шахматном порядке. Шут же будто вынюхивал что-то на заднем дворе буржуазного дома. Глядя прямо перед собой, он прикладывал палец к губам, будто призывал хранить молчание. Служанка стояла к нему спиной, но его видел зритель, и именно к нему обращался этот странный, вовсе не принадлежащий ни этому дому, ни этому пейзажу персонаж.

Маша с трудом оторвалась от миниатюры — она будто затягивала в свою глубину: фотографическая верность детали, свойственная голландцам, и такой живой, мягкий утренний свет, и фигура загадочного шута, непонятно откуда взявшегося на рассвете близ канала…

Она встряхнула головой:

— Большое спасибо, Аристарх Викторович. Если позволите, я покажу книгу вашему замдиректора.

— Не только позволю, но и настаиваю. Но не книгу, а увеличенную копию. — Агапин был хмур (кому понравится обнаружить в отделе под своим началом подделку?), но, в отличие от Комаровского, спокоен. «Может быть, оттого, что заранее был предупрежден — а значит, вооружен, — думала Маша, направляясь к кабинету Комаровского. — Наверное, решить проблему с реставрацией миниатюры много проще, чем отыскать пропавший натюрморт».

Комаровский ждал ее — видно, Агапин уже позвонил и предупредил о происшествии. Он был бледен и серьезен, приветственно кивнул Маше:

— Здравствуйте, здравствуйте, Мария, проходите! Присаживайтесь!

А она, заходя, смущенно поежилась: от меня, подумалось ей, исходят только плохие новости.

Комаровский взял большой лист с увеличенной копией миниатюры. Нахмурив брови, он некоторое время смотрел на картину, постукивая пальцами по столешнице. Потом улыбнулся Маше — одними губами.

— Ясно, — он отложил копию в сторону и откинулся на кресле, повернув бледное лицо к окну. «Он плохо выглядит, — подумала Маша виновато. — Но много лучше, — поправилась она, — чем девушки Копииста».

— Вам знакома эта картина? — спросила она.

Комаровский кивнул:

— Знакома. Это Питер де Хох. «Служанка и фигляр». Если мне не изменяет память — 1662 год. Секунду…

Комаровский поднялся и безошибочным жестом достал нужный том из кабинетной библиотеки, почти сплошь состоящей из альбомов по искусству. Открыл его на репродукции картины. Маша вздрогнула — сходство с миниатюрой оказалось поразительное.

— Де Хох, — дал ей краткий экскурс Комаровский, — современник Вермеера, из ранних голландцев. Мастер жанровой живописи…

Маша нетерпеливо встала: времени на искусствоведческие беседы уже не оставалось.

— Я хотела бы взглянуть на оригинал. Если можно, прямо сейчас.

Комаровский взглянул на нее исподлобья:

— Нет. Нельзя. «Служанка и Фигляр» находится не в Пушкинке…

Маша деловито кивнула:

— Эрмитаж?

Комаровский мрачно усмехнулся:

— Картина хранится в музее художника в Голландии. Город Харлем.

Она медленно опустилась на стул.

— Понятно, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать. И несколько секунд тупо смотрела на альбом с репродукцией. — Можно я заберу альбом с собой? На время?

Комаровский снова смотрел не на нее, а в окно. Вид у него был явно подавленный:

— Конечно-конечно.

Маша вздохнула:

— И еще. Мне кажется… Необходимо послать запрос в музей Харлема на срочную экспертизу картины.

— Конечно-конечно, — повторил замдиректора, весь в своих мыслях. У Маши в сумке завибрировал мобильный.

— Извините, — она полезла в нутро сумки и, как ни странно, почти сразу нащупала телефон.

— Да, — ответила она, не взглянув на экран.

— Привет, — раздался истерично-веселый голос Андрея. — А у нас тут еще один труп.

Маша сжала трубку:

— Света?

— Пока не знаю.

— Где?

— На заброшенном песчаном карьере. В Люберцах.

— Энгр? — сглотнула Маша подкатившую горькую слюну.

— А как же! Все чин-чинарем. Пришпилен, как положено. Давай — ноги в руки и дуй сюда.

— Сейчас буду, — Маша скомканно попрощалась и, зажав под мышкой альбом, — в сумку книжка не помещалась, быстро вышла из Пушкинки.

Они возвращались уставшие в город. Уставшие и измученные — собственным бессилием. Бесконечное «дежа вю» — белое мертвое тело, синяя борозда на шее. «Милость султана» — вдруг вспомнилось Андрею. Ненавистный уже Энгр, зажатый в безжизненных руках. Но это была не Света. Опять не Света. Ему казалось, что с каждым трупом напряжение растет, ставки повышаются: сейчас он не выдержит, взорвется, и наступит — пустота.

По радио протяжно и мрачно затянула Сезария Эвора. Маша прислонила голову к прохладному стеклу и прикрыла глаза. Андрей уже хотел переключить радио на что-нибудь более жизнеутверждающее или выключить, к черту, совсем.

— Оставь, — попросила Маша.

Они молчали и слушали песню. Андрею вдруг подумалось, что все его усилия с букетами и модными биойогуртами бессмысленны, потому что он — Копиист — все равно испортит ему всю обедню. «Какой мрачный у нас с Машей роман, — впервые подумал он. — Выложенный трупами. От такого не захочешь, а сбежишь к мальчику Пете в Вестминстер. Впрочем, мой роман со Светой не веселее. Похоже, — хмыкнул он, — я просто роковой мужчина. Но вовсе не в плане схожести с Бандерасом».

— Я ужасно боюсь, — глухим голосом произнесла Маша, не открывая глаз, — что все бесполезно. Ребус точно рассчитан по времени — пока мы доберемся до Харлема и следующей загадки, Светы уже не будет в живых.

Андрей мотнул головой, чувствуя, как привычно сжалось горло. Сказать ему было нечего.

А на следующее утро у него в кабинете появился художник Цыпляков. Было часов восемь — как-то очень неожиданно рано для богемы. Хотя, с сомнением оглядев его помятую физиономию, Андрей подумал, что для живописца это, скорее, ожидаемо поздно после ярко проведенной ночи.

Маша описала ему приятеля Бакрина, и, не будь в деле такой уж тупик, вряд ли они стали бы «гоняться за покойником», как Андрей это называл. Но тупик был налицо.

— Допустим, — говорил себе Андрей, — все эти Энгровские копии были сделаны давным-давно, еще до смерти Бакрина. А потом убийца отыскал эти работы, и…

Маловероятный ход, но других идей у него не имелось, и Андрей решил использовать этот. Митя грустно, сложив бровки домиком, улыбнулся, потянул вниз уже порядком растянутый свитер в бурых пятнах… «Краска, это просто краска!» — успокоил себя Яковлев. А художник дыхнул на него застарелым перегаром и дешевым табаком.

— Здрасте, начальник. — И сел без приглашения. Взглянул вокруг на пустые с раннего-то утра столы прочих сотрудников. — Вы, как я вижу, тут главный муравей.

— А? — нахмурился Андрей.

— «Стрекоза и муравей». Басня Крылова. В смысле — работаете много.

— Есть немного, — кивнул Яковлев. — А вы, судя по иронии, — стрекоза?

— Я? — Митя усмехнулся. — Я, начальник, самый что ни на есть стрекозел. Со стажем. Так как там с Васей? Есть что новое?

— Нет, — покачал головой Андрей. — Из нового — только трупы. Но маловероятно, что ваш давно покойный друг имеет к ним какое-либо отношение.

— Маловероятно? — вытаращил глаза Цыпляков. — Да вы в своем уме, начальник? А другой художник, способный Энгров подделывать, это вам что — вероятно? И потом, — Митя наклонился к Андрею. — Наколоть напыщенных музееведов липовыми Энграми — это вполне в его духе. Вы не представляете, что он был за тип!

— Вот и расскажите. — Андрей откинулся на спинку стула — хоть запах изо рта «стрекозла» был и невыносим, но сам художник ему почему-то был симпатичен.

Митя шмыгнул огромным носом, взлохматил и так стоящие дыбом нечесаные волосы:

— Ноу лимитс был наш Вася, понимаете? Вася без границ.

— В смысле?

— А не было у него и двадцать лет назад разделения на «можно» и «нельзя». Ну, к примеру, — и Митя внезапным барственным жестом закинул ногу на ногу, — приехали мы однажды к бабке моей в деревню. И вздумалось ему писать натюрморт: ну, знаете, такой «охотничий», с битой дичью. — Митя сделал паузу опытного рассказчика. — Так вот: передушил он тогда голыми руками всю бабкину птицу. Я его спрашиваю — ты, сволочь, с живых писать не мог?! Меня ж бабка прибьет! А он отвечает: не-а, с живых — совсем не то. Даже, знаете, удивился, засранец, моему вопросу.

Митя грустно улыбнулся, вынул из кармана потрепанного пиджака черно-белую фотографию и протянул Андрею. Тот задумчиво рассмотрел снимок, сделанный в каком-то бородатом году вроде начала 90-х на природе. Озеро, палатки на заднем плане, пара коротко стриженных девиц в джинсе и четверо длиннопатлых парней в плавках.

— Вася — второй слева, — Цыпляков ткнул почти детским пальцем с траурным ногтем в фотографию. Андрей вгляделся в узкое лицо с выразительным, купидоновым луком изогнутым ртом.

— Спасибо. Я могу ее пока у нас оставить?

Митя пожал плечами:

— Да берите совсем. Кому мы нужны?

Андрей крутил фотографию в руках — теперь, когда он знал, кто из этих юнцов Бакрин, лицо не отпускало его.

— Скажите, а у Бакрина были какие-нибудь особенности характера? Странности?

Митя усмехнулся:

— Были, конечно. Мы ж, люди искусства, все чуть-чуть с приветом. И чем талантливее, тем привет, понимаешь, приветистее. А Бакрин был не талант даже — больше. Боюсь слово назвать.

Андрей гнул свою линию:

— Ну, я не знаю — привязанности там, антипатии?

Митя вскинул на него глаза:

— Антипатии?.. Хотя… Знаете, Васька терпеть не мог молодых телок, даже хорошеньких. Странно, да? Особенно для художника, — он пожал плечами. — Я имею в виду — мы ж все задействованы на эстетике, на красивости. А привязанностей у Васи имелось всего две — мать да тетка. Им уже было хорошо за пятьдесят. Васятка их обожал. Мог с ними часами сидеть. Приводил в пример Рембрандта и Рубенса.

— Кого?

Митя ошарашенно на него воззрился, и Андрей, чуть покраснев, поправился:

— Я не в смысле — кто они такие. А в смысле — в каком смысле? — совсем запутался он.

Митя кивнул:

— В смысле, что старики живописнее молодых обтянутых мордашек. Морщинистые лица, говорил он, писать в сто раз интереснее — игра светотени, совсем иное выражение глаз…

— И это, — заинтересовался Андрей, никогда ранее не задумывавшийся на эту тему, — действительно так?

— Ха! — улыбнулся Митя вдруг совсем мальчишеской, бесшабашной улыбкой. — Кому как! Я вот, к примеру, больше люблю молодых писать. И красивых. — Он подмигнул Андрею, уже вставая. — И желательно голых!

«Бред какой-то! — сказал себе Андрей, когда художник исчез за дверью. Он пошел и открыл на всякий случай форточку — чтобы проветрить комнату от богемных алкогольных миазмов. Елки, этому парню так не хочется, чтобы Бакрин был мертв, что он заразил своим безумием и его! Для него, видите ли, свидетельство о смерти менее доказательно, чем рука гениального Васи, проглядывающая в эскизах Энгра! Да он просто пьян. И, как все художники, — чуть-чуть городской сумасшедший. Надо заниматься делами! И выгнать из головы чужих тараканов», — решил Андрей, бодяжа рекордное количество растворимого кофе в огромной кружке.

День прошел, как сон пустой. Ни на секунду не отрывался он от энгровского дела. Но допрашивая подружек покойных девушек, перечитывая до рези в глазах материалы дела, он чувствовал чугунной сыщицкой задницей и надзвездной сыщицкой интуицией, что тут только шелуха, никуда не ведущие концы, и взгляд его снова и снова возвращался к фотографии Бакрина. Митины тараканы никуда не делись из его башки, более того, прочно в ней обосновались.

Он брал карточку и вновь изучал детали этого, явно летнего дня, судя по густой листве и плавкам на мужчинах. Что он надеялся отыскать? Приметы времени, возможно, какой-то взгляд между членами компании. Может быть, рука одной из девушек в руке Бакрина? Или ревнивый взгляд, что позволит вытащить на свет, как гнилой зуб, какую-нибудь старую историю. Нет, ничего! Андрей чертыхнулся. Он должен был получить от Цыплякова имена всех членов этой компашки и переговорить с каждым из них, вот что! Из троих, оставшихся в живых, кто-то мог знать про Бакрина.

Он набрал Митин номер — но телефон звонил в пустоте. Андрей раздраженно кинул трубку на рычаг. Парень явно пьет, спит или пишет очередное бессмертное творение. Он оглядел соседние столы — вновь пустые, но теперь уже ввиду позднего часа. Муравей, вспомнилось ему. И бросил тоскливый взгляд на Машину половину стола.

Почти всю столешницу занимал альбом жанровой голландской живописи XVII века. Маша показывала ему картину. Он протянул руку и открыл альбом на своеобразной закладке: сложенный лист формата А3. «Служанка и Фигляр». И рядом — увеличенная цветная копия миниатюры из старинного фолианта. Андрей несколько секунд рассматривал без единой мысли репродукцию, а потом вдруг резко встал, ударившись коленом о ножку стола.

— Бред! — прошептал он и захлопнул чертов альбом с чертовой миниатюрой. Сорвал со спинки стула зимнюю куртку, сунул руки в рукава. Потом не выдержал: снова открыл страницу альбома. Де Хох. Развернул копию. Взял фотографию молодого Бакрина, положил под круг лампы рядом. На него смотрели три одинаковых лица.

— Не может быть! — прошептал он и повторил уже громко, на весь кабинет: — Этого просто не может быть!

Он с силой потер глаза и вышел из кабинета.

Она сидела, сложив руки перед собой в потоке света, льющегося с потолка. Как же ее зовут? Света? Он опять забыл, но это уже не важно. Ему удалось сегодня освободиться пораньше, скормить ей снотворного и вымыть ее в старой чугунной ванне, оставшейся от неизвестных, возможно, дореволюционных хозяев, в подвале.

Процесс был не из легких — натаскать горячей воды, потом отвязать ее (после снотворного она была совсем слаба), отвести и уложить в ванну. Он снял с нее запачканный халат и на секунду задумался — может, постирать? Но передумал. Зачем? Ей осталось носить его совсем недолго. Мягкой губкой вымыл налитое молочно-белое тело — в неволе она не похудела. Кормил он ее хорошо, а двигалась девица мало. Могла, конечно, сбросить вес от стресса — и это стало бы проблемой. Свет бы ложился совсем иначе, проступили бы позвонки. Он намылил и тщательно, до скрипа, промыл ее густые волосы. В какой-то момент она еле слышно застонала и выгнулась дугой под его руками — он отшатнулся.

Страх, детский ужас накрыл его с головой. Он отвернулся, чтобы не видеть, в кого она сейчас превратится, и мучительно преодолевая желание придушить ее прямо сейчас. Нет, только не это. Еще успеется. Будет время и разбрасывать камни, и время их собирать. Он осторожно повернулся обратно — в ванне лежала все та же полная некрасивая девушка, с которой он дважды совершит акт преображения: в живописи и в смерти, и он уже спокойно достал полотенце, а потом и фен. И аккуратно высушил мокрые пряди. Оттенок был совсем не тот, что ему нужен, но зато сами волосы — о, чудо! — не сожгла плохая краска, и они, блестящие после недавнего мытья, лежали на плечах естественными красивыми волнами.

Он удовлетворенно осмотрел результат своих трудов и повел ее наверх — позировать. Чуть ранее ему пришлось расставить по периметру комнаты несколько обогревателей. Смысл был в том, чтобы разогретая, разомлевшая от горячей воды и пара кожа еще подышала, пожила совсем другой, отличной от чердачной, жизнью. Он торопился писать — пока материал не испортился: нежнейший бархат — вот что такое женская кожа после бани. И даже взгляд ее, подернутый после снотворного блаженной пеленой, был как раз тот, нужный, полный скрытого томления.

Да, он торопился. И не зря. Пелена с ее глаз скоро спала: они стали сухими и злыми, как у недоброй птицы. Поза, поначалу расслабленно-вольготная, неприметно изменилась, под белой кожей напряглись мускулы — и он порадовался, что вновь ее привязал. А сама кожа — ему показалось, что он увидел, как закрылись поры, ушел бархат. Остался холодный, стылый, безжизненный шелк. Он вздохнул.

— Может, перерыв сделаем? — разомкнула она сухие губы. — Два часа уже сижу без продыху! Затекло все!

«Да, — подумал он. — Торопиться нечего. Надо просто закончить работу».

— Хорошо. Пять минут. Разомнись чуть-чуть.

Света встала, накинула халат. Повертела головой — якобы чтобы размяться, а на самом деле — оценила обстановку. Нет, ей ничего не светит. Хитрый бес уже снова ее привязал и убрал все, чем она могла бы воспользоваться как оружием. Она преувеличенно долго потягивалась, отмечая краем глаза, как он медленно начинает раздражаться.

— Вот что значит — любительщина, — заворчал он. — Профессионалы и по пять часов стоят.

Света улыбнулась как можно обольстительнее и попыталась эротично приспустить халат с плеча: ведь он только что провел с ней без малого час в ванной. С голой. Мужик он или нет? Но он бросил на нее такой взгляд, что она невольно сжалась: так смотрят на отвратительное раздавленное насекомое.

Она была рада, что он отвернулся и, хмыкнув, стал деловито вытирать кисти, а потом сказал почти нормальным голосом:

— Ты это дело брось! Ты — натурщица. И интересуешь меня — как гипсовая голова или правильно оформленный натюрморт — то есть исключительно в высоком смысле — для искусства…

И тут она не выдержала — хоть и давала себе слово больше ему такого удовольствия, а себе — унижения не доставлять.

— Да что ж тебе надо-то!? — закричала она, рванув к нему. — Я б и так согласилась позировать, сама! И даром! Зачем меня здесь приковывать, как собаку… — Из-за резко натянувшейся веревки она чуть не упала. Потом развернулась, бросилась обратно на матрас и затряслась в беззвучном плаче.

Он не на шутку взволновался, вышел из-за мольберта. Подошел к ней, взял неожиданно сильными, цепкими в пятнах краски пальцами за подбородок.

Света подняла на него глаза, полные мольбы. И тот вдруг будто смягчился.

— Дурочка! — прошептал он ласково. — Разве тогда у тебя был бы такой покорный блеск в глазах?

Отпустил ее лицо и вернулся за станок.

— А его я мог добиться только так: лишая вас свободы, как истинных обитательниц гаремов, окончательно оторвав от мира кока-колы и дешевых подворотен!

Он выглянул из-за мольберта и подмигнул ей — а ее бросило в дрожь от такого панибратства.

— Да и что там тебя ждет? Какая жизнь в убогой хрущевке? А я подарю тебе вечность…

И, еще раз присмотревшись к ее покрасневшим от слез глазам и опухшему лицу, он разочарованно вздохнул и вышел, не забыв прихватить с собой обогреватели и выключив свет. Так она осталась в полной темноте, даже без ставшего привычным бездушного сияния галогеновой лампы. Света всхлипнула: надо торопиться. Все поменялось на этом страшном чердаке. Она чувствовала, что больше никого не осталось. Она была один на один с убийцей. И рассчитывать, кроме как на себя, ей не на кого. Не получалось у нее больше верить в принца на белом коне.

Света шмыгнула носом, на ощупь вынула спрятанный в обивке стула осколок и, продолжая плакать, вновь принялась пилить канат — волокно за волокном.

Маша задумчиво стояла в своей комнате перед картиной и размышляла о том, как можно возненавидеть за несколько недель шедевр европейской живописи и его ни в чем не повинного автора в придачу. В руках у нее была ручка — она только что поставила крест еще на одном девичьем лице. В голове крутилась бессмысленная считалка:

— … Все равно тебе водить, — повторила тихо Маша, вглядываясь в единственное оставшееся незачеркнутым лицо на картине.

— Где же ты, черт возьми, можешь быть, Света?

В кармане завибрировал телефон — это был Андрей. А кто ж еще в такой-то час? — улыбнулась Маша. Можно и на экран не смотреть.

— Не разбудил? — прошептал он.

— Нет, — замотала головой она, будто он мог ее видеть. — Что-нибудь случилось?

— Да. — Она услышала, как на том конце трубки щелкнула зажигалка. — Глупость всякая в голову лезет. Понял, что не смогу заснуть, пока тебе не расскажу.

— Так рассказывай. — Маша забралась в постель и выключила свет.

— Сегодня приходил ко мне Цыпляков. Принес по твоей просьбе фото юного Бакрина… — Андрей замолчал.

— И?.. — Маша смотрела на потолок, по которому двигались полосами отсветы автомобильных фар.

— И либо у меня бред, или молодой Бакрин и шут с картины де Хоха — одно лицо!

Маша резко села в кровати.

— Я же говорю — глупость, — расстроенно сказал на том конце трубки Андрей.

— Нет, не глупость, — медленно, переваривая информацию, ответила Маша. — Все сходится, Андрей, понимаешь? Все сходится.

— Но никуда нас не ведет, — мрачно посетовал он.

— Пока не ведет, — согласилась с ним Маша. И легла обратно, уткнувшись носом в подушку. — Но, может быть, завтра что-нибудь придумается.

— Утро вечера мудренее, — усмехнулся Андрей. — До завтра, любимая. — И он, будто сам испугавшись того, что сказал, быстро повесил трубку.

А утром выложил перед Машей альбом и фотографию. Но она, вместо того чтобы сравнить картину с фото и подтвердить его вердикт, вдруг вцепилась в фотокарточку.

— Я знаю этого человека, — подняла она на него ошеломленный взгляд. — Встретила несколько дней назад.

— Что?

— Он сейчас, конечно, совсем не так выглядит. Живот и все прочие атрибуты… возраста. Но — узнаваем. Это — директор дома инвалидов, где содержится тетка Бакрина. Некий Ниркабов.

— Ниркабов… — попробовал на язык незнакомую фамилию Андрей. Незнакомую, но чем-то созвучную… Чему? — Ниркабов…

— О Господи! — Маша прижала ладони к внезапно ставшим жаркими от стыда щекам. — Как же я сразу не заметила! Ниркабов — читай, Бакрин наоборот!

— Поехали! — вскочил Андрей. Она кивнула, схватила сумку, и они вместе выбежали из кабинета.

Уже сидя в машине, плотно встроившейся в плотное тело московской пробки, Маша повернулась к Андрею с извечным, ненавидимым всеми сыщиками вопросом:

— А ты подумал, что мы ему предъявим? Присутствие в виде шута на картине XVII века вряд ли можно считать преступлением.

Андрей дернулся:

— Плюс его фотографию.

— А он скажет, что у нас галлюцинации. Или — это случайное сходство. Бывает. Если он так давно сидит директором в доме инвалидов, значит, у него должны быть документы — комар носа не подточит. Он Энгра копирует, что ему срисовать официальные бумажки!

Андрей с ребяческой злостью ударил по рулю:

— Теряем время! Черт!

Маша посмотрела в сторону — на семью, сидящую в джипе рядом. Жена что-то выговаривала мужу. Тот сидел со скучающим, раздраженным лицом.

— Андрей, у нас нет доказательств.

Они помолчали. И Яковлев не выдержал — вырвался вперед, агрессивно лавируя в плотном потоке. Со всех сторон гудели машины. И через некоторое время они вновь встали — на светофоре.

Тогда Андрей повернулся к Маше и сказал уже спокойнее:

— У меня есть идея.

Через полчаса они были на месте — Андрей с визгом шин и шиком припарковался за домом инвалидов. Не глядя друг на друга, они вышли и быстро направились к зданию.

Внезапно Маша сбилась с шага — она узнала фигурку, сидящую у главного входа на скамейке. На улице было ветрено, стыло, но Бакрина этого, казалось, не замечала: выцветшие голубые глаза все так же смотрели в пространство. Маша поежилась: было что-то невыразимо печальное в этой слепой старухе с Альцгеймером, неизменно несущей свою вахту на скамейке у дома инвалидов.

— Это тетка Бакрина. Катерина Тимофеевна, — тихо сказала она Андрею. — Иди, попробуй поговорить с ней, мало ли?..

Андрей кивнул: вдруг Бакрин все-таки не выдержал и поделился с единственной родной душой своим присутствием в этом мире? Ведь, в конце концов, он не сильно рискует: она слепа, и уже давно. А теперь еще и лишена памяти. Маша вдруг вспомнила, как вскинулась старуха в первый ее приезд, услышав шаги директора Ниркабова, спросила: «Васенька?» А что, если узнала?

Оставив Андрея рядом с Бакриной, она потянула на себя тяжелую стеклянную дверь и, войдя, сразу увидела миловидную медсестру на рецепшен, полную и сдобную, как пшеничная булочка.

— Здравствуйте, я бы хотела поговорить с вашим директором, Юрием Владимировичем…

Она ожидала, что ее спросят о цели визита — но ничуть не бывало: медсестра расплылась в радостной улыбке:

— Конечно, давайте я вас провожу!

И она быстро засеменила перед Машей в ярких кокетливых лодочках на маленьком каблучке — единственное модное допущение к строгой белоснежной униформе.

— Впервые у нас? — обернулась она вполоборота к Маше, поднимаясь по лестнице.

— Нет, мы уже встречались с вашим директором, — вежливо улыбнулась та.

— Ой, это такой удивительный человек! — щебетала медсестра, цокая каблучками. — Вы согласны?

— Да. Удивительный, — эхом повторила Маша, радуясь, что девушка не видит ее лица.

Та явно села на своего любимого конька:

— Мы все здесь на него просто молимся! Ведь без Юрия Владимировича ничего бы не было! Ни-че-го-шень-ки! Вот тут недавно какой-то строительный холдинг у нас оттяпать территорию парка хотел под свою застройку, так он не дал! А какое оборудование пробил через Минздрав! А питание? Дай бог здоровым так питаться, как наши старики…

В ее искренней восторженности было что-то от восхищения монашки отцом-настоятелем. Они уже шли по коридору второго этажа: справа двери палат, слева — большие окна. На минуту из-за пепельной массы облаков выглянуло солнце, преобразив свежевыкрашенные стены и чистейший золотистый линолеум пола, еще пахнущий химической отдушкой, псевдососновым лесом… Но не хлоркой, не хлоркой! Старики сидели кто в креслах, кто в колясках: блестящие розовые лысины, взбитые белопенные кудри. Сведенные артритом пальцы переставляли на столиках рядом с окнами крупные шахматные фигуры, костяшки домино. Маше подумалось, что так оно и есть — этот дом инвалидов и правда вроде какого-то ордена, живущего совершенно отличной от других учреждений подобного рода жизнью. Больные старики, инвалиды, самое заброшенное и бесправное племя, здесь получают то, к чему и чают прийти достойные люди под конец жизни. Спокойствие и достоинство.

А медсестра все с той же жизнерадостной улыбкой (все-таки это у них профессиональное!) оставила ее у двери в кабинет Ниркабова, и Маша постучала.

— Войдите, — услышала она спокойный голос, чуть приглушенный дверью. Она встала на пороге:

— Здравствуйте, Юрий Владимирович!

Ниркабов встал с радушной улыбкой из-за стола. Маша впилась в него взглядом: может быть, ей все показалось? Невозможно, чтобы тот же человек, что выбивал из Минздрава оборудование для стариков…

— Мария Каравай, если не ошибаюсь? Снова к нам?

— Да, — сглотнула Маша, скосив взгляд на слабые любительские акварели на стенах. — Извините за настойчивость.

Ниркабов галантно выдвинул ей стул рядом со своим креслом во главе стола.

— Ну какие извинения, боже мой, это ведь ваша работа. Кофе не желаете?

— Нет, спасибо. — Маша села и набрала воздух в легкие. — Мне повезло, что вы понимаете реалии нашей профессии. Дело в том, что я буду просить вас об одолжении…

Ниркабов сел в кресло и склонил яйцевидную голову набок: чуть обвисшие щеки чисто выбриты, глаза ясные, серые. И рот — как же она не заметила его в прошлый раз? Тонкие длинные губы — яркие, несомненно, в юности, сейчас стали бледными и сухими. Но их изгиб — редкий, изысканный «лук Купидона», как нельзя лучше подходил для старинных портретов.

— Я весь — внимание, — сказал, не выдержав паузы, Ниркабов. Маша вздрогнула, виновато улыбнулась.

— Надеюсь, вы понимаете, что информация должна остаться строго между нами.

Ниркабов важно кивнул:

— Естественно.

— Дело в том, что мы подозреваем в убийстве племянника вашей пациентки, Катерины Тимофеевны. Некоего Василия Бакрина…

Она боялась смотреть ему в лицо. Ей показалось, или и правда длинные чуткие пальцы, лежащие на столе, чуть дрогнули? Маша подняла глаза.

— Помилуйте, — на благожелательном лице читалось явственное недоумение. — Насколько я знаю, Василий Бакрин скончался.

Маша театрально понизила голос:

— Есть сведения, что «покойный» Бакрин вовсе не покоен. И более того, часто наведывается к своей тете в ваш дом инвалидов.

Ниркабов откинулся в кресле, переплетя перед собой пальцы:

— Но это невозможно! За столько лет его обязательно увидел бы кто-нибудь из персонала.

«То-то и оно», — усмехнулась Маша. А вслух сказала:

— Согласна, поверить в это сложно. — «Мне в том числе», — добавила она про себя. — Но у нас есть неопровержимые доказательства.

Маша замолчала, выдерживая паузу.

— Вот почему начиная с завтрашнего дня органы следствия будут держать дом инвалидов под постоянным наблюдением. Мы надеемся, что вы, как директор, окажете нам все возможное содействие.

Ниркабов кивнул:

— Конечно. Конечно.

Маша встала:

— Спасибо! — она уже подошла к дверям и — не выдержала, обернулась, кинув прощальный взгляд на беспомощные пейзажи в дешевых рамках на стенах. — Отличные рисунки, — сказала она, глядя прямо в серо-стальные глаза директора. И исчезла за дверью.

Он уже ругал себя, что послал Машу одну к Ниркабову. Черт его знает, что может произойти! Вдруг Маша выдала себя, Бакрин все понял и взял ее в заложницы? Потом выбежал с черного хода, прижимая к Машиной груди ствол пистолета? И сейчас они уже мчатся в неизвестном направлении, а он сидит тут, как истукан, и слушает спятившую бабульку?!

Старушенция между тем цепко держала его за руку своей сухонькой, перевитой старческими венами, лапкой.

— Ну как ты, Васенька? — в сотый раз спрашивала она, и у Андрея не хватало смелости высвободиться из этих пут.

— Хорошо, тетя.

— Хорошо? — недоверчиво переспрашивала Бакрина. И Андрей чувствовал, как завязывается тугим узлом сердце от жалости.

— Просто отлично, — повторил он.

Дверь дома инвалидов открылась, и Маша выбежала на крыльцо. Они встретились взглядами.

«Все прошло гладко, — говорил Машин взгляд. — Задание выполнено».

«Никаких результатов с моей стороны», — говорил беспомощный Андрей.

Он пожал плечами и перевел взгляд на Бакрину. Ну и как ему теперь выбираться из этой ситуации?

— Нам пора, — подошла к ним Маша, и Бакрина перевела невидящий взгляд на нее.

— Тебе пора, Васенька? — с покорностью спросила она.

— Пора, тетя, — Андрей высвободил потную ладонь, мимолетно перед уходом погладив старческую руку.

Света выдохнула и вновь начала пилить: пилите, Шура, пилите! К этому призыву она прислушивалась уже несколько дней и, частично, ночей подряд. Веревка, больше похожая на канат, была крепкой. Но и крепкой же, слава богу, оказалась та самая разбитая тарелка.

Больше всего на свете Света боялась, как бы он не обнаружил спрятанного в мягкой войлочной начинке стула осколка. И постепенно истончающегося каната (а она специально выбрала место подальше и от кольца в стене, к которому та была привязана, и от собственной ноги). Волокна поддавались один за другим, медленно, слишком медленно, и каждая разорванная нить была маленькой победой, придававшей ей сил.

Существовала и еще одна опасность: на правой руке от постоянного нажима образовалась мозоль: длинная, воспаленная, она пересекала ладонь и кровоточила на указательном пальце. Поврежденная плоть — это уже становилось и правда рискованным. Ее тело — было единственным, на что он обращал пристальное внимание. Все остальное — и предметы убогого быта, будь то даже удерживающий ее в плену канат, мало его интересовали. Но за травмированную кожу он мог преждевременно отправить ее «на свалку» (так она это в последнее время для себя обозначала) — как тех девушек. Тот страшный стон она слышала лишь однажды, но знала, что существовали и другие: для нее одной он не стал бы несколько раз подниматься, нагруженный, судя по запахам, едой. И еще однажды она обнаружила в ванной в подвале чужой русый волос. Нет, она была не одна. Но осталась — последней. Успеть, только бы успеть!

И она пилила, пилила, как в забытьи. А когда нитей осталось совсем немного, со звериным рыком вцепилась в них зубами, размачивала слюной и рвала, не обращая внимания на кровь, обильно текущую из десен. И порвала!

Выплюнула куски нитей, обтерев кровь с подбородка, вскочила и бросилась к двери: свобода! Дверь не поддалась. Она бросалась на нее всем телом, как дикий зверь, еще и еще раз, уже осознав тщетность своих попыток, крича и в истерике сбивая кулаки в кровь.

А потом сползла спиной по двери вниз, с сухими глазами. И затихла.

Они только и успели, что съездить к Маше за бутербродами. Натальи, к счастью, не было дома, и они разложили всю снедь из холодильника на кухонном столе, прикидывая, что тут может сойти для пикника в парке при доме инвалидов.

— Бутерброды, Маня, основа сыщицкого выживания, — наставительно говорил Андрей, моя длинный грустный зимний огурец и бледные помидоры. — Если мы будем нормально питаться и возьмем горячительного… Горячительного, Маня, не смотри на меня так, а не алкогольного! То мы продержимся всю ночь.

— У нас нет никаких доказательств, — завела опять свою пластинку Маша, и он сунул ей в руки огурец — пусть порежет, может, отвлечется от пессимистических дум. — Даже если этот Ниркабов и есть Бакрин…

— А это он и есть, — вставил Андрей, кромсая Натальину одурительно пахнущую буженину толстыми шматами.

— Может быть, просто похож? — спрашивала его уже в который раз Маша.

— Ага. И тетка его тут совсем ни при чем!

— Но если это не он убивал? — упрямо продолжала она.

Он отложил нож, подошел к сидящей Маше и прижал ее умную голову — хотел к сердцу, а получилось к животу.

— Все. Успокойся. Мы все сделали правильно. Это он. Гений Бакрин. Больше некому. Помнишь, ты сама мне однажды цитировала какого-то японца: «Не следует множить версии без необходимости».

— Принцип бритвы Оккама, — глухо сказала Маша.

— Он! — довольно подтвердил Андрей.

— Оккама не японец, — улыбнулась Маша, — а францисканский монах.

— Не один ли хрен? — философски заметил Андрей, возвращаясь к сооружению бутербродов.

— А у тебя в животе бурлит! — заявила Маша. — Предлагаю тебе еще и суп подогреть.

— Я-то подогрею. — Андрей достал из холодильника кастрюлю. — А ты пойди поищи термос для кофе!

Маша послушно пошла в сторону кладовки, а Андрей удовлетворенно оглядел две бутербродные пирамиды, обернутые фольгой.

Выследят они эту гниду сегодня вечером, и к Оккаме не ходи!

Вечер не обещал быть томным — и не был. Термометр опустился до минус восьми, им было холодно и противно, хоть и отлично видно с выбранного обзорного пункта за старой широкоствольной липой.

В доме постепенно стали гаснуть окна, из главного входа в пальто и меховых шапках группками выходил медперсонал и быстрым шагом устремлялся к метро. Маша прижалась к Андрею, и он без одобрения оглядел ее несерьезную, с его точки зрения, кожаную куртку.

— Не смотри на меня так, как будто у меня должен быть в гардеробе ватник! — зашептала возмущенно Маша.

— Подарю тебе, так и быть, один на 8 Марта! — усмехнулся он замерзшими губами и вдруг придумал, как их можно согреть: притянул Машу за длинные уши модной, но такой же черной, как и вся остальная ее одежка, ушанки. И поцеловал. Сначала коротко, несерьезно. И кинул быстрый взгляд на главный вход: не идет ли? А потом снова склонился, и тут уж ей было от него никуда не деться.

— Губы греешь? — догадалась она, отдышавшись после последнего, затяжного поцелуя.

— Не только губы, — довольно улыбнулся Андрей и вдруг замер.

Из дверей дома инвалидов в щегольской коричневой дубленке вышел Ниркабов.

— До свидания, Ниночка, — донеслось до них; Ниркабова обогнала молоденькая медсестра. — До завтра.

Он спокойно спустился по ступеням. Постоял, будто с удовольствием вдыхая зимний воздух, а на самом деле цепко поглядел по сторонам. И, быстро развернувшись, направился не в сторону оживленного, сияющего огнями проспекта, но напротив — в освещаемую редкими фонарями темную глубь парка. Андрей с Машей переглянулись, чуть-чуть подождали — и направились следом, стараясь держаться в жидкой тени голых деревьев.

Он шел по главной аллее парка ровным спортивным шагом, и тень его то тянулась сзади, когда он подходил к фонарю, то обгоняла его, когда он проходил зону света. Не дойдя половины пути до кованой ограды, он свернул на узкую аллею, в конце которой желтело какое-то приземистое здание.

Андрей и Маша замерли и подождали минут десять — выхода из парка там не было, да и флигель был, очевидно, единственным местом, куда Ниркабов мог отправиться.

А затем выдвинулись, перебегая от дерева к дереву, вдоль аллеи и вышли к флигелю. Вокруг него стояли явно не вчера выстроенные и, похоже, давно позабытые рабочими строительные леса. Сквозь них проглядывали лохмотья желтой краски и выбитые стекла больших арочных окон. Между арками располагались полуколонны, когда-то выкрашенные в белый цвет, а сейчас серые в тусклом свете фонарей.

«Однако, — подумал Андрей. — Какой контраст с вылизанным, свежевыкрашенным зданием дома инвалидов. Что ж вы не следите за своим добром, господин Бакрин? — И осекся: — Ну, конечно! Он никогда и не думал реставрировать старый флигель».

— Она здесь! — прошептал он в холодное Машино ухо. И она кивнула: без тебя догадалась.

Она не помнила, сколько сидела в засаде, обхватив пальцами ножки стула и ожидая, когда он придет с ужином. Но в обычное время — а Светин желудок был выдрессирован ее тюремщиком лучше хозяйки, уже требовал пищи, исходил соками и возмущенно урчал — тот не появился.

— Ничего, — шептала она, а адреналин стучал в уши. — Как-нибудь дождемся! — И все же чуть не пропустила, когда, наконец, в замочной скважине раздался звук поворачиваемого ключа. Тогда она встала во весь рост и с яростным криком опустила ему на голову тяжелый стул. Звук был глухой, страшный: ее тюремщик грузно повалился, выставив вперед пустые руки. Сама оглушенная собственной смелостью Света некоторое время смотрела на тело, лежащее у ее босых ног.

«Почему у него нет еды?» — промелькнуло у нее в голове. Вот отчего она чуть не пропустила его визит — привыкла ориентироваться на запах.

И не дав себе времени додумать эту мысль, она бросилась вон из своей кельи. А пробежав по короткому бетонному коридору, уткнулась в еще одну дверь. Господи! Да что же это?! Света подергала ручку и расплакалась от страха: надо идти назад, порыться в его карманах — вряд ли он далеко спрятал ключи. Медленно, осторожно ступая, с гулко бьющимся сердцем, она вернулась обратно. Он все так же лежал, раскинув руки, лицом вниз. Света наклонилась над ним и стала шарить в карманах: сначала дубленки (пусто!), потом, всхлипывая от страха, подлезла рукой под живот, нащупала карманы пиджака. О, счастье! — там были ключи. Она вытащила их, торжествуя. И не удержалась, улыбнувшись сквозь слезы, пнула гада ногой.

Большая длиннопалая рука, до сих пор безжизненно лежавшая на полу, дернулась и мгновенно сомкнулась вокруг ее щиколотки.

Заглянуть в полуразбитые окна не было никакой возможности — во-первых, потому что темно. Во-вторых, потому что они закрашены белой краской. Андрей подергал дверь и извиняющееся посмотрел на Машу.

— Не смей! — сказала она практически одновременно с его показным, как в их идиотских мальчишеских фильмах про единоборства, балетным разворотом и ударом ноги. Рама была выбита, со звоном осыпалось оставшееся стекло.

— Мы не имеем права! У нас нет санкции на обыск! — зашипела она, а Андрей приложил палец к губам, показал на часы (нет времени на реверансы!), вынул пистолет и первым пролез в окно. Маше ничего не оставалось, как последовать за ним. С легкостью переступив через невысокую стену, она уткнулась в его спину. Давая привыкнуть глазам к темноте, Андрей без спешки обозревал окрестности.

На первый взгляд — типичное ремонтное запустение. Строительные леса, уходящие вверх, — флигель одноэтажный, до потолка тут минимум метров пять. Повсюду — толстый слой пыли, хотя… Маша сделала пару шагов и замерла — показывая молча пальцем: гляди. Андрей беззвучно сел на корточки: в пыли от штукатурки отчетливо виднелись отпечатки мужских ботинок и след рядом, будто бы тащили большой сверток.

Они одновременно повернулись: след вел к пыльной бархатной шторе в углу. Андрей мягкой, какой-то совсем не знакомой Маше хищной походкой направился в угол и тихо отодвинул тяжелую ткань. Маша приблизилась: в стене была дверь в потрескавшейся старой краске. И дверь эта оказалась приоткрыта. Маша передала Андрею найденный в кладовке, наряду с термосом, древний, еще отцовский, туристический фонарик. Кругляшок света попрыгал по сырым, в подтеках, стенам со вздувшейся краской и дальше, вниз — по бетонным ступеням. Надо спускаться, взглядом показал ей Андрей. Маша кивнула.

Он начал спуск, а Маша пошарила рукой по стене, надеясь на перила, и обнаружила — выключатель. Под низким потолком зажглась тусклая голая лампочка. Андрей спрятал фонарик. Маше вдруг стало страшно. Стоя несколькими ступеньками ниже, Андрей повернул к ней бесстрастное лицо и — подмигнул.

Они продолжали спускаться: впереди Андрей с пистолетом наготове, за его спиной — Маша. Они двигались почти бесшумно, но Маше казалось, что она очень громко дышит и громко же сглатывает. В ушах стучало испуганное сердце.

Внезапно погас свет. Маша скорее догадалась, чем услышала, как чертыхнулся Андрей. Послышался шорох — это он достал фонарик. Тот на секунду зажегся, осветив стену, как вдруг Маша услышала глухой удар, тихий стон, и фонарик, весело звеня, покатился, подскакивая, вниз, выхватывая из мрака фрагменты грязной лестницы.

Все произошло так внезапно, что Маша сразу не поняла, что случилось. Осторожно, ведя дрожащими пальцами вдоль неровностей стены, она сделала несколько шажков вниз, внезапно почувствовала удар в бок, оступилась и тоже покатилась по лестнице. Ступеней, к счастью, осталось немного. Маша ощутила под собой твердый пол и теплое плечо рядом: Андрей! Где-то наверху хлопнула дверь. Бакрин, похоже, сбежал. Черт возьми, он опять обманул их!

— Андрей! — Она на ощупь села на корточки, потрясла его за плечо. Никакой реакции. Маша, припадая на правую ногу, уже пострадавшую в книжном хранилище, похромала в сторону фонарика. Подняв его, направила на Андрея — и закричала. Все волосы у него были в крови. Маша упала перед ним на колени, подняла голову — на затылке зияла открытая рана.

— Андрей, — пытаясь унять рыдания, громко сказала она. — Давай, приходи в себя!

И вдруг замолчала, потянула носом воздух. В подвале, кроме сырости и заброшенности, запахло гарью.

«Он поджег флигель, — поняла Маша. — Заметает следы. Света… Света должна быть где-то здесь!»

Маша секунду постояла, собираясь с мыслями, а потом стала ощупывать карманы в поисках мобильника — сначала надо вызвать «Скорую» и пожарных. Потом — все остальное. Телефон был мертв. Черный экран разбит. Маша снова опустилась на корточки, залезла к Андрею в карман куртки и вынула его телефон — слава богу, он работал, но зарядки осталось совсем ничего и никакой связи в подвале не оказалось.

— Подожди чуть-чуть. — Маша быстро сняла с себя куртку, потом свитер и попыталась хоть как-то перевязать ему рану на затылке. Потом вскочила и стала подниматься обратно по лестнице, держа телефон на вытянутых руках перед собой. Где-то на середине пути он словил, наконец, слабый сигнал, и Маша на секунду задумалась: кому звонить? На три звонка батарейки может и не хватить. И решилась — набрала номер Анютина.

— Мы во флигеле, — сказала она, услышав полковничье: «Анютин слушает». — Рядом с домом инвалидов, на Ипатьевском шоссе. Андрей ранен. Возможно, мы нашли место, где маньяк держит последнюю девушку. Тут пожар, поторопи…

Пискнув, телефон отдал концы, а Маша, вдохнув дым, закашлялась. Она поднялась еще на еще несколько ступеней и вздрогнула: все помещение было затянуто дымом, и пламя охватило уже одно из огромных окон. В ярком сполохе она увидела в глубине флигеля узкую винтовую лестницу, окруженную лесами. Лестница — ну конечно! Не подвал, но чердак, чтобы иметь возможность писать при дневном свете! Она замерла на секунду, а потом развернулась и бросилась вниз, к Андрею. Он все так же лежал на полу, а дышать становилось с каждой минутой труднее.

— Андрей! — позвала она его. Нет ответа. Маша ударила его по щекам: сначала осторожно, потом сильнее: — Да очнись же! Я не смогу, у меня не хватит сил дотащить тебя наверх! Ну же!

И тишина в ответ, только где-то наверху послышался грохот. «Это начинают падать строительные леса, подточенные снизу огнем», — подумала Маша. Там внутри куча сухого дерева. Еще десять минут, и они окажутся в ловушке!

Она закрыла лицо руками. «Успокойся, — сказала она себе. — Это значит у тебя есть пять минут, чтобы что-то придумать. И еще пять — чтобы выбраться. Думай!» Она подняла фонарик, который лежал рядом с Андреем, и осветила подвал: серые стены, грязный пол. Следы мужских ботинок и еще одни, поменьше, уходили вглубь.

«Он приводил их сюда, — поняла Маша. — Для чего? Чтобы убить?» — Она сглотнула. Где-то тут, в глубине, лежит, возможно, труп Андреевой бывшей девушки, последней из одалисок. Фонарик чуть дрожал в ее взмокших пальцах. Нет. — Она снова осветила цепочку следов. Они наслаиваются друг на друга. Бакрин вел ее потом обратно, на чердак. Тогда зачем ему спускать жертву в подвал? Это морока, да и опасно — вдруг Света закричит, когда он поведет ее по флигелю, а кто-то гуляет в парке?

Маша пошла по следам дальше, пока луч фонаря не уперся в белую матовую поверхность. Она провела рукой по холодному металлу: ванна. Огромная, на львиных лапах. Старый облупленный чугун. Ржавый, но вполне современный кран. Маша повернула до упора его ручку, и в ванну хлынула холодная вода. Она заметила валяющуюся в ванне пробку и заткнула слив. Оставив литься воду, побежала обратно за кожаной курткой. Набрала в куртку воды и, неся ее, как в тазу, расплескивая на пол, снова рванула к Андрею и вылила ему на лицо. Ну же! Маша опять ударила его по мокрой щеке. Он открыл глаза. Слава богу! От облегчения она чуть не расплакалась.

— Нам надо уходить отсюда, Андрей. Наверху пожар. Пойдем, нужно подготовиться, — и она подставила ему плечо. Вместе они дошли до наполненной водой на четверть ванны. Маша зачерпывала воду и лила Андрею на голову, плечи, ноги. Потом проделала ту же операцию с собой. Андрей явно приходил в себя. — Теперь бежим! — Маша потянула его за руку, и они, кашляя от едкого дыма, стали подниматься вверх по лестнице, а выскочив во флигель — остановились как вкопанные.

Огонь ревел, охватив уже два окна, и только по этим огненным контурам можно было опознать помещение, заполненное смогом. Сверху с уханьем падали обгорелые доски, все леса были уже объяты пламенем, рискуя обвалиться в любой момент.

— Куртка! — крикнул Маше Андрей. И она поняла, вновь сняла и накинула ее им на головы. — Правое окно! — хрипло заорал Андрей и, крепко схватив ее за руку, побежал вперед. Добежав до окна, он выбил ногой оставшиеся оконные переплеты, и за секунду до того, как горящие леса обрушились вниз, они прыгнули в проем, как тигры в огненный обруч, и покатились по мерзлому гравию, окружавшему флигель.

Уже снаружи Андрей, не давая Маше ни секунды передышки, потянул ее в парк, под сень деревьев. Они сидели прямо на ледяной листве, кашляя и натужно дыша, и смотрели, как с грохотом распадается надвое крыша флигеля, поднимая в небо тысячи оранжевых искр. И как в наступившей после грохота тишине слышится звук полицейской сирены.

— Красиво, да? — сказала Маша, дрожа все сильнее и глядя на пламя.

Андрей вдруг расслабил кольцо своих рук и, качаясь, встал:

— Черт! Она ж где-то там. Я сейчас…

И пройдя под ее молчаливым взглядом несколько шагов, он вдруг споткнулся и упал на мерзлую землю.

Голова болела, но кровь идти перестала: медики, приехавшие раньше пожарных, перевязали Андрея и вкололи ему что-то: то ли успокоительное, то ли, наоборот, живительное. Внутри «Скорой» было жарко. Врачи настояли, чтобы он разделся, один из них одолжил ему какой-то тулуп. Вскоре в машину влезла Маша, тоже в чужой дубленке, и лицо у нее было покрыто гарью и совсем не радостное.

— Беда, — сказала она. — За флигелем оказалась аккуратно закамуфлированная дыра в заборе. Нашли следы шин — видно, машина стояла там на приколе. Причем не официальная — официально Ниркабов ездил на «Ниссане», а следы от «Жигулей». Наверняка автомобиль куплен за наличные и не на свое имя. В общем, как обычно.

— Света… — начал Андрей, а Маша вдруг широко улыбнулась.

— Теперь хорошая новость. — сказала она. — Пожарные не нашли тела. Очевидно, Бакрин взял Свету с собой.

— Вот упрямый мерзавец! — с облегчением закрыл глаза Андрей. — Не дописал ее, ясен перец. И ведь понимает, что передвигаться с ней живой много опаснее, но не бросил.

— И слава богу, что не бросил. Ты на роль спасателя не годился. А смерть в огне… — Она вздрогнула, повела плечами, освобождаясь от страшного видения. — Думаю, он слишком многое поставил на карту с этой картиной. Ему уже ясно, что подменить он ее не сможет. Но я давно чувствовала, что тут дело не только в одурачивании профанов и деньгах.

— Он хочет нам доказать, что он — лучше, чем Энгр?

Маша грустно улыбнулась:

— Я вообще не уверена, что эта история — про нас. Вполне возможно, к нам она совсем не имеет отношения.

— В смысле? — Андрей слегка потряс головой: больно не было, но в башке стоял легкий, почти приятный туман.

А Маша рассеянно пожала плечами:

— В том смысле, что она может быть глубоко личной.

Например, какие-то старые споры с собой, с собственным эго или подсознательная попытка доказать что-нибудь своей матери или отцу.

Маша устало опустилась на койку рядом с Андреем. Он взял ее за руку:

— Все у нас получится. С кем бы он там ни выяснял отношений, мы теперь точно знаем, что настоящий Бакрин жив-живехонек. И кроме него, у нас имеется еще и созданный им воображаемый персонаж — Ниркабов. Который просуществовал последние двадцать лет во плоти и не мог не наследить. Так что покопаем — хоть какая-нибудь ниточка да вылезет. Главное, чтобы вовремя.

И он ободряюще ей улыбнулся: удар по голове, плюс к приятному туману явно прибавил ему оптимизма.

Но все оказалось не столь радужно. Квартира Ниркабова: огромный пустой двухэтажный лофт с видом на Москву, абсолютно безликий, будто служило напоминанием о явочных гэбэшных хазах: плоский экран телевизора, кожаный диван, журнальный столик с парой медицинских справочников — все, как на фото в мебельном каталоге. Новая кухня: в шкафах овсянка, макароны, кофе, пара плиток молочного шоколада. В холодильнике — несколько обезжиренных йогуртов, литр молока и бутылка апельсинового сока. Спальня — бежевое белье аккуратно заправлено, белая лаковая мебель. Три ванные комнаты — тоже абсолютно стерильные.

Они перевернули квартиру сверху донизу, залезли в каждый из карманов почти одинакового покроя костюмов, простучали стены. Ничего. Ниркабов был даже не един в двух лицах: он не тянул и на одного среднестатистического гражданина.

Следствие также проверило его деловые сделки — все его бизнес-контакты оказались либо вполне невинными и не имеющими отношения к макабрному[5] хобби, либо вовсе не существующими — как, например, список щедрых спонсоров, с помпой выгравированный на благодарственной доске при входе в дом инвалидов. Андрей только мрачно усмехался, читая фамилии: Хабалов, Недавайко, Жадыбин. Или название предприятий: ЗАО «Тоиди» с намеком на нечто греческое, прочитанное, как и имя Ниркабов, наоборот, таило в себе слово «идиот». ООО «Видорю», предполагало французский менеджмент, а оборачивалось вариацией слова «юродивый». Но, кроме несложной игры ума, следователям тут ничего не светило. Они копали и со стороны прошлого Бакрина.

Так, например, выяснилось, что у тетки Бакрина имелась дача в сорока километрах от Москвы, но отправившись в тот же день по адресу, Андрей обнаружил старое пепелище — то ли местные пьяницы постарались, то ли Бакрин не впервые баловался со спичками. Впрочем, местные подтвердили — пожар старый, ему лет десять минимум. И никаких новых следов: ни в обугленном доме, ни в запущенном саду не наблюдалось. Андрей в раздражении пнул ногой головешку и пошел уж было обратно к припаркованной на поселковой дороге машине, как увидел за забором статную женщину лет пятидесяти в черной дубленке и синем платке в ярких цветах на голове.

— Эй! — помахала она рукой. — Не Васю ищите?

Она чувствовала себя почему-то очень неуютно, находясь в этой квартире. Жили тут теперь три поколения женщин: сама вдова академика, ее дочь и внучка. Все трое сидели сейчас напротив Маши.

Вдова, похожая на старуху из «Пиковой дамы» или вдовствующую императрицу, восседала на инвалидном кресле. Пару лет назад ее, еще совсем не старую женщину, обезножил инсульт.

«Как она при этом умудряется так за собой следить? — спрашивала себя Маша, вглядываясь в тщательно прокрашенную седину, легкий, но явно искусственного происхождения румянец на щеках, аккуратно подведенные глаза с опавшими веками. — Все равно — красавица, — подумала Маша. Или она уже, вслед за Бакриным, научилась видеть красоту в стареющих лицах? — Но, — заметила она себе же, — неприятная красавица». Никак не смягченный смирением подбородок и высоко выщипанные брови. Плед с длинным ворсом покрывал колени и бесполезные ноги. Руки, сомкнутые замком, украшены парой тяжелых колец с резным изумрудом и старыми благородными бриллиантами. На жилистой шее, поверх хорошо сшитого серебристо-голубого пиджака — нитка некрупного, но отличного качества жемчуга.

Маша удивленно перевела взгляд на неухоженную, явно измученную жизнью дочь в велюровом запятнанном халате и внучку лет восьми, бегающую кругами в полуспущенных колготках и платьице явно с чужого плеча. Контраст со старой дамой был разителен.

— Вы по какому вопросу? — низким, с хрипотцой, голосом спросила царственная мать и кивнула дочери: — Чаю принеси.

Та мгновенно вышла.

— Я хотела бы задать вам пару вопросов по поводу вашего пасынка, Василия. Я знаю, ваш супруг давно скончался…

— Как и мой пасынок, — перебила дама. — Насколько я помню, у них с матерью была какая-то наследственная болезнь. Рак?

— Да, — Маша не сводила глаз с холодного, бесстрастного лица.

— Видите ли, когда я выходила замуж за академика Степнова (мальчик, получая паспорт, взял материнскую фамилию), — дама сделала ударение на слове «академик», — я была еще очень молода, и воспитание мальчика от первого брака не входило в мои планы. Кроме того, у него имелась родная мать. Правда, — тут дама поморщилась, — довольно несуразное существо, вечно была, как лошадь в мыле, в бытовых проблемах.

В комнату вошла ее дочь с кобальтовыми с золотом заварным чайником и чашками, выставила их на стол.

— Лимон и ситечко, — не глядя на нее, приказала ей мать. И та послушно вновь убежала на кухню. — Никогда не знаешь, — старуха царственно повернулась к Маше, — как Господь решит тебя наказать. Вот мне послал неудачную дочь, — она вздохнула. И бросила неприязненный взгляд на бегающую по большой пыльной комнате девочку. — Впрочем, внучка тоже явно пошла в мать.

Дочь тем временем вернулась с запрошенными аксессуарами и вазочкой с конфетами и, испуганно-виновато улыбаясь Маше, разлила чай.

— Угощайтесь, пожалуйста!

Старуха поморщилась — явно из-за того, что дочь посмела влезть в беседу, куда ее не допускали, и чуть подрагивающей рукой подняла чашку.

— Вы ведь знали Василия? — повернулась Маша к дочери, чувствуя себя все более неуютно.

— Я? — переспросила та и бросила быстрый взгляд на мать, цедящую чай с таким видом, будто пьет цикуту. — Нет, мы не знакомы…

— Я выгнала его из дома, когда ему исполнилось десять лет, — перебила ее мать. — Это был отвратительный мальчишка, невоспитанный, злобный, настоящий звереныш! Он плевался, царапался, изрыгал оскорбления, — она хмыкнула, перебрала складки пледа на коленях. — Называл меня демоном и змием! Уж не знаю, от кого нахватался! Одним словом — мальчишка ненавидел меня, ненавидел отца и испортил мои лучшие платья. — Она возмущенно выдвинула вперед острый подбородок: видно было, что давняя потеря до сих пор не выветрилась из памяти. — А тогда достать приличную одежду было намного сложнее, чем сейчас, милочка!

Она посмотрела на Машу в высокомерном раздражении:

— По нему плакало исправительное учреждение, но Леонид, мой супруг, был слишком мягок. И просто удалил его от дома.

— Но, возможно, они иногда встречались с сыном? — с надеждой спросила Маша. — Я имею в виду, может быть, академик отписал ему…

— Ничего он ему не отписал! — Жилистое горло напряглось, пальцы непроизвольно прокрутили кольцо на артритной фаланге. — И не встречался никогда с ним больше, это я доподлинно знаю! Я его попросила, а академик всегда уважал мои просьбы! У нас был уговор — я сделаю ему нового ребенка, — она пренебрежительно кивнула в сторону дочери, — а он обещал мне забыть о старом.

«Новый ребенок» заискивающе заглянул Маше в глаза:

— Может быть, еще чаю?

Но она отодвинула чашку и, по возможности ласковее улыбнувшись этой рано постаревшей под гнетом властной матери женщине, встала со стула:

— Нет, спасибо. Мне пора.

Ничего она здесь не выловила, кроме явственного и мрачноватого аромата Васиного детства. Ей, избалованной отцовской любовью, было странно и страшно слышать про обещание отказаться от своего сына в пользу свежих и, возможно, более удачных детей.

— А почему, — поднялась тонкая бровь, сдвинув в мелкие складки фарфоровую кожу на лбу, — вы интересуетесь моим пасынком?

Маша секунду раздумывала: сказать ли? И улыбнулась, глядя прямо в стылые, сухие глаза — змий не змий, но что-то от рептилии в этой старухе явно есть.

— Оказалось, ваш пасынок жив. Более того, весьма, к нашему прискорбию, активен.

Пиковая Дама повела плечом:

— И что он на этот раз натворил?

— Он убийца, — спокойно сказала Маша, не отводя от нее взгляда. — Хладнокровный убийца пяти молодых женщин.

И показалось ли Маше, или правда в этих глазах впервые промелькнуло искреннее и сильное чувство? Страх.

— Уж сколько мы тут с Васей облазили всего! Я-то местная, а он — городской. Каждое лето, бывало, приедет с матерью, а я его вроде как на экскурсию веду по памятным местам. Тут у нас вокруг много чего заброшенного стоит — монастырь вон, в руинах, Благовещенский, так мы на спор прыгали с колокольни — ее, знаете, взрывали пару раз, прямо после войны, там два этажа только и осталось. Но все равно — высоко. Потом завод еще старый — страаашно! Все повыбито, техника во дворе ржавая, собаки дикие, что твои волки, кругами ходют. Шалаши в лесу строили, в Робинзона Крузо играли… Его отцу, тот то ли чиновник был, то ли другая какая шишка, дачу дали, государственную, в цивильном месте. Так Вася туда — ни в какую, все сюда хотел. А как родители развелись, и выбора не стало. Только чем дальше, тем меньше он со мной времени проводил: я тогда думала, зазнался. Теперь-то понимаю, страдал мальчишка, без отца-то. Ну, а потом вообще ездить перестал. Чего ему тут сидеть: ни танцев, ни девушек. Дом стоял бесхозный, а когда Катерина, тетка его, слепнуть стала, вообще разваливаться начал.

— Не знаете, кто его поджечь мог? — Андрей крутил в руках ключи от машины.

— Этого не скажу, — женщина добродушно улыбнулась. — Не из наших. И вот что странно — не летом, в жару сгорел, и не зимой — когда самая пьянь забирается погреться и костры прямо на полу жжет. А в сентябре, в самые дожди — вспыхнул: никто и ахнуть не успел, а дачки нет уже. Он как поживает, Вася-то? Не знаете?

— Он отлично, — мрачно сказал Андрей, садясь в машину. — Он лучше всех.

Она помахала ему рукой на прощание — вот, отвлек от домашних дел тетку, дал языком почесать, с бессильной злостью подумал он. А толку — шиш. Ничего, кроме дачки, у Бакрина не было, а дачка оказалась для обитания не приспособленной, даже если ты весь из себя мрачный маньяк и в бегах.

Он выехал с поселковой дороги на шоссе, идущее вдоль железной дороги, и вдруг увидел сельский лабаз. Место встречи изменить нельзя. Витрина, полная загадочных продуктов с вечным сроком годности, облупленная надпись: «Хлеб, мясо, молоко». Андрей хмыкнул. Чем черт не шутит! И зашел в магазин. Первое, на что упал его безнадежный взгляд, была объемная корма местной продавщицы. Она выдвигала из подсобки картонную коробку, напрягая мощные икры в шерстяных носках и с трудом пятясь в цветных тапках на резиновой подошве.

— Давайте помогу, — рыцарственно предложил свои услуги Андрей, подойдя поближе.

— Ты-то? — Она смерила его пренебрежительным взглядом. — Глиста в костюме?

Андрей усмехнулся, достал корочки. Тетка с трудом разогнулась, посмотрела не в книжицу, а на капитана, подбоченилась и смилостивилась:

— Ну раз так, тащи!

Андрей поднял коробку под ее критичным оком, поставил на прилавок.

— Куда ставишь, чеканутый?! Тут же гигиена, продукты ло^́жатся!

— Да куда ставить-то? — сдавленным голосом сказал Андрей, вновь подхватив от испуга коробку.

— Ишь, налился, что твоя свекла! — улыбнулась, наконец, продавщица. — Отсюда и ставь на полочку. А я потом разложу. — И пояснила застенчиво: — Консервы там у меня.

— Ясно, — со скрипом разогнулся Андрей.

— Пришел-то чего? — Она деловито протерла прилавок несвежей тряпкой. — У меня вроде никто тут не хулиганил.

— Хотел узнать, магазинов других продовольственных в округе нет?

— Не-а. Летом грузовики жратву развозят, а зимой чего? Только я торгую, и в Дедово стекляшка. Но до Дедова еще километров двадцать пилить. Каждый день не накатаешься.

Андрей кивнул и достал из внутреннего кармана фотографию Бакрина:

— Человечка ищу. Не видала?

Продавщица отложила тряпку, обтерла о грязноватый халат руки и взяла снимок.

— Ну, видела недавно, — буднично сказала она, отдав ему фото и снова принимаясь драить прилавок.

— Когда? — Андрей схватил ее за руку. Она взмахнула тяжелыми от туши ресницами.

— Так вчера. После семи пришел: я табличку вешала «Закрыто» — гляжу, явился. Ну, поскандалили чуток — он, мол, обслужите. А я ему — у меня дети не кормлены. Завтра приходи.

Андрей посмотрел на часы. Было около полудня.

— И сегодня еще не приходил?

— Не-а, — продавщица улыбнулась. — Не боись, прикандыбасит, куда денется?

Андрей улыбнулся в ответ:

— Ладно. Подожду. Ты только виду не подавай, что я о нем спрашивал. Обслужи, как обычно.

— Я те что, дура деревенская? — обиделась тетка. — Все будет в ажуре, мильтончик. Иди себе, отсиживай точку в засаде!

И демонстративно повернулась раскладывать товар по полкам. А Андрей довольно улыбнулся и, отъехав на машине метров на двадцать в сторону, приготовился ждать.

А пока ждет, решил набрать Машин номер и обрадовать ее нежданной зацепкой.

В тот раз после стычки он вколол ей какое-то очень сильное снотворное — пошли вторые сутки, а она до сих пор не могла прийти в себя. И дело не только в кружащейся, как в вальсе, голове и слабости в ногах. Она поняла, что потеряла надежду. Те сутки, что она ждала его со злосчастным осколком тарелки наготове, должны были привести ее к свободе, а привели к этому странному месту с большими окнами, занавешенными в несколько слоев старой пленкой, вроде плотного полиэтилена.

За полупрозрачными, чуть колышущимися импровизированными занавесями угадывались мелкие квадраты явно выбитых стекол — нещадно сквозило декабрьским холодом. И далее намечался совсем не городской пейзаж, подавали голос какие-то птицы. Но больше никаких шумов — ни человечьего голоса, ни звука мотора…

Света все равно попыталась бы позвать на помощь, но с тех пор, как она очнулась, он постоянно был где-то рядом. Она слышала его шаги за стеной: он устроил себе там лежбище, оставив ее спать прямо на бетонном полу. Тело ломило от холода, но ей уже стало все равно: скорей бы он закончил ее рисовать. Скорей бы он с ней закончил.

— Я ненадолго отъеду, — сказал он, зайдя на ее «половину», — за едой.

Она равнодушно на него посмотрела — смешно. Прям как заботливый муж. Какое ей дело, когда он вернется и за чем пошел? Один глаз у него был красный, налившийся кровью, а под ним — синяк. След ее единственного и недостаточного по силе удара. Надо было бить его, бить, пока была возможность, пока он не забился бы в предсмертной судороге! Что она за дура такая! Как могла так дать маху! Она почувствовала, что руки непроизвольно сжались в кулаки.

Но он уже не смотрел на нее, а, чуть прихрамывая, открыл небольшую дверь, впаянную в огромные железные ворота, и пропал. Света обессиленно закрыла глаза. Ей привиделся почему-то самолет: большой, сверкающе-белый, на котором она единственный раз летала с мамой за границу в Турцию. Острый укол счастья (в кои-то веки они летели, а не ехали по льготе железнодорожницы на поезде!), предвкушение чистой каникулярной радости: неба и совсем другого, южного, солнца…

Внезапно она распахнула глаза: под столом, к которому он пристегнул ее игривым, в розовом плюмаже, явно из какого-то секс-шопа наручником, лежал предмет, похожий в полумраке на корпус того самого самолета. Это был ржавый токарный шпиндель: тяжелое массивное веретено. Она посмотрела на него и — отвернулась. Потом снова глянула: он лежал в пыли, совсем недалеко. Она могла легко до него дотянуться. А дотянувшись, использовать, как железную дубинку. Чтобы убить его, наконец.

Она потянулась к шпинделю и ойкнула: ребро ножки стального стола оказалось острым. Света с удивлением смотрела, как из пореза идет кровь, стекая вниз и пятная розовый плюмаж и железо наручника. Она притянула руку к груди и почувствовала, как болтается тот на руке — кровь липкая, теплая, смазала холодную сталь. И сама рука заметно похудела: Света уже вторые сутки ничего не ела.

Света замерла, неверяще глядя на наручник: нет, она отказывалась вновь впускать в душу надежду. Другой рукой потянула браслет с окровавленной кисти. Он застрял на костяшке большого пальца, и Света снова надавила резким движением на острую грань ножки стола — кровь стала идти сильнее, капать на пол. Но Свете было не до боли — от свободы ее отделяло совсем чуть-чуть, и она знала — если понадобится, она сломает кость, которая мешает браслету пройти последние сантиметры.

Она отодвинулась от стола, чтобы максимально натянуть цепочку между браслетами, и снова нажала, пытаясь сорвать один с руки. На секунду стало очень больно, а потом наручник, скользнув вниз по ножке стола, упал с легким звоном на бетонный пол. А она — она вновь оказалась свободна.

Андрей ждал Бакрина, а дождался — Машу. Ее подвез Хмельченко, вставший в засаде за пятьсот метров отсюда, при выходе на трассу. Маша села рядом, взяла его руку в свои.

— Я чувствую, он где-то тут. Больше негде.

Он кивнул:

— У нас, кроме дачи, зацепок все равно нет. Я тут подружку Васину встретил — по детским дачным играм. Так она рассказала, что они здесь все облазили в юные годы. Здесь какие-то то ли церкви, то ли монастыри стоят в развалинах. Да и леса — не маленькие. Где-то далеко от людей должна быть у него лежка, как у дикого зверя.

В магазин тем временем зашли тощий подросток с плейером и высокая старуха, укутанная в пуховый платок. Подросток вскоре выбежал с бутылью лимонада, а старуха задержалась и появилась в дверях минут на десять позже, неся в руках пакеты, набитые едой. Она прошла в двух шагах от машины Андрея, и Маша вдруг вскрикнула: руки у бабки — большие, с миндалевидными ногтями — были вовсе не старушечьи, не женские даже, она уже видела где-то похожие, и в эту секунду дверь лабаза распахнулась, и продавщица, теряя тапки, сбежала по ступеням, крича:

— Это он, вчерашний! Я по фингалу под глазом опознала, бери его!

А старуха, бросив сумки, побежала вперед, высоко поднимая колени, вскочила на мопед, прислоненный к дереву метров за пятьдесят, и дала газу.

Андрей рванул с места, и через минуту они уже нагоняли мопед: Бакрин обернулся, платок соскользнул с головы, и вдруг — Маша могла в том поклясться, хоть в наступающих сумерках было сложно разобрать выражение лица, улыбнулся и резко дал вправо. Мопед, подскакивая, понесся через лес, Бакрин ловко лавировал между стволами. Андрей с визгом тормозов остановился.

— Никуда не уходи и предупреди Хмельченко! — приказал он и побежал напролом в чащу, ориентируясь на стук двигателя.

— Бакрин ушел в лес, — сказала Маша, услышав в трубке Хмельченко. — Андрей побежал за ним, но если Бакрин не растянется на каком-нибудь корне и не врежется в ствол, вряд ли Андрей его нагонит. Попытайся словить Бакрина дальше по шоссе, если он выедет из леса.

— Понял. Попробую, — Хмельченко отключился. А Маша обреченно ждала — и дождалась. Андрей вышел из леса, потирая поцарапанную щеку:

— Ушел?

— Ушел, — он в ярости пнул колесо. — Да что ж такое-то!

И в этот момент у него зазвонил телефон. Он сел в машину, включил громкую связь.

— Да, — сказал он раздраженно в трубку.

— Слышь, Яковлев, тут такая история… — услышала Маша голос Серого.

— Не томи, говори уже!

— Я и говорю — тут у нас какая-то фигня выходит. В списке Бакрина нашего все спонсоры липовые, так?

— Так.

— А вот и нет, — слышно было, как на другом конце щелкнули зажигалкой. — То есть спонсор он, конечно, фантомный, но вот предприятие такое действительно существовало — некий станкостроительный завод.

— И? — нахмурился Андрей и сам полез за сигаретами.

— Завод закрыли еще в конце семидесятых. Он заброшен, по ходу, совсем. Но есть один нюанс: земля, на которой он стоит, продана. И продана — догадайся кому?

— Дому инвалидов.

— Именно. А теперь ты мне скажи, на кой ляд инвалидам станкостроительный завод?

— Пожалуйста, — вступила Маша, — нам нужен подробный план местности с заводом. И группа захвата.

— Подтверждаю. — Андрей посмотрел на нее и кивнул: — Он точно — там.

У нее ушло не больше минуты на ступор. Ступор человека, которого мгновенным резким движением вырвали из полулетаргического состояния готовности к смерти — к возможности жизни. Света потянулась второй, не раненой рукой за шпинделем, но он оказался неожиданно тяжелым: она качнулась и чуть не упала под стол. Если придется обороняться, она найдет что-нибудь еще, сказала себе Света и встала, впервые осмысленно оглядевшись по сторонам.

Она стояла посреди огромного ангара, стены которого были покрыты граффити, будто наскальной живописью давно исчезнувших с лица земли неандертальцев, а на полу валялся производственный мусор. Она осторожно заглянула за стену, где ее мучитель провел все время, с тех пор как они тут оказались: между огромным станком непонятного назначения и стеной был натянут брезент. Внутри, на полу — расстелены матрасы, лежит спальный мешок, в углу стоит походная печка и разложен тряпичный стул для пленэра. Хорошо устроился!

Света плюнула, пнула ногой печку и вышла — пора выбираться отсюда. Впаянная в ангар дверь, к счастью, оказалась открыта — достаточно было посильнее нажать на ручку. Света встала на пороге, вдохнула морозный воздух, пахнущий далеким дымом, и улыбнулась. Впервые за последний месяц. Надо попытаться выйти на дорогу, остановить какую-нибудь машину и попросить позвонить в полицию. Он не мог увезти ее далеко от Москвы.

Она пошла между огромными ангарами с выбитыми стеклами — бывшими цехами. Вокруг было пусто, сквозь асфальт пробивались деревца. Света вышла за бетонную заводскую ограду через открытые, давно покосившиеся ржавые ворота и огляделась по сторонам. Вокруг расстилались поля, где-то за ними начиналась черная кромка леса. Но от ограды, деля поле на симметричные половины, шла дорога в древнем, в трещинах и выбоинах, асфальте.

И эта дорога явно не исчезает в никуда, сказала себе Света. Наверняка совсем рядом, за лесной полосой, есть жизнь и люди. Надо только успеть добраться до леса пока он вернулся. Тут, посреди поля, она как на ладони. Надо спешить. И Света прибавила шагу, пытаясь согреться. Если она выберется из этой аферы живой, она точно похудеет. Она уедет обратно к маме и поступит сначала в педагогический колледж, а потом, чем черт не шутит? — в областной институт и выучится на учительницу. Раньше Света не очень любила детей, но теперь ей казалось, что только так она сможет задобрить судьбу.

Стало темнеть. Лес приближался не так быстро, как хотелось, а ноги в почти летних лодочках, которые она надела давно, так давно — когда верила в доброту мира, оледенели. Она шла и пыталась думать о маме — как та обрадуется, ее увидев, а вместо этого почему-то вспомнила, как впервые встретилась с Ним.

Они сидели рядом в парке культуры: он сказал, что как раз возвращается с выставки Филонова, а она ела чебурек, продававшийся тут же, в ларьке.

Свете очень нравился этот парк — через пару месяцев жизни в Москве она уже почти позабыла Андрея, уверив себя, что найдет в столице кого получше, чем провинциальный опер. А здесь, в парке, дефилировало множество стильных молодых людей, впрочем, никто из них не обращал на нее внимания. «Но это только до поры до времени», — утешала себя Света. В парке были террасы над Москвой-рекой для латиноамериканских танцев, и корты, и даже площадка, чтобы поиграть в пляжный волейбол. И Света, облизывая пальцы после чебурека, обдумывала свой стратегический план: спортивной она не была и для волейбола не выдалась ростом, а для уроков тенниса не имела денег. Но латиноамериканские танцы могли пройти: в них таилось обещание будущего романа и флирт, и, кроме того, Света считала, что неплохо двигается. А если ставить каждый вечер дома видео из Ютюба с профессиональными танцорами и потренироваться, то… Она облизнула последний палец и увидела взгляд, который бросил на нее один из молодых людей: в модных очочках и в стильном плаще с цветной подкладкой. Во взгляде сквозило даже не презрение — удивление: как такая здесь оказалась? Не ошибся ли он местом проведения досуга? Голубой, наверное, — чуть не плача, пыталась утешить себя Света. Но в глубине души знала — никакой он, скорее всего, не голубой! Просто для таких, как он, мальчиков существуют свои девочки, и, оглядевшись по сторонам, Света могла их увидеть в изобилии: с задорными короткими волосами, в черных узких джинсах на бесконечных ногах, почти без косметики… От обиды на судьбу она прикупила второй чебурек…

И вот тут-то он к ней и подсел.

— Скучаете? — услышала она мягкий мужской голос.

— Нет, — буркнула она, не глядя.

— Значит, ужинаете. Если вы еще не слишком наелись, могу предложить вам переместиться в один из здешних ресторанов.

Тут Света не выдержала — обернулась и разочарованно вздохнула: ничего общего с недавним мальчиком. Старенький почти. И явно — зануда. Но с деньгами на здешние кабаки. А кабаки тут — недешевые.

— Не слишком, — соврала она. — Могу поужинать.

Он повел ее в ресторан с видом на реку: в приоткрытые окна лилась музыка с танцплощадки, скатерти были белыми, тарелки — впечатляюще огромными для маленькой порции. Света спрятала руки с облупленным маникюром под стол.

— Вы зря комплексуете, — сказал ей мужчина, оправив добротный, легкой шерсти пиджак. — Вы не вписываетесь в узкую реальность этого парка. Но она не единственная даже в заданном ныне временном пространстве.

— Не поняла, — нахмурилась Света и попыталась аккуратно съесть кусок рыбы, которую она заказала неожиданно для себя самой, поведшись на загадочное название «сибас».

— Я хочу сказать, — тонко улыбнулся мужчина, — если бы вы, к примеру, сейчас покрасили лицо желтой охрой, то от вас бы все отшатнулись в общественном транспорте. А для среднестатистической древней египтянки такой окрас лишь означал, что она находится под защитой бога солнца. Между тем древнеегипетский идеал, по моему скромному мнению, находится ближе всего к настоящему времени.

— Это вы про желтую морду?

— Это я про моду на большие глаза, крупные губы, общую худобу при маленькой груди и тонкой талии. И кроме того, — он поморщился, — тренд на вечную молодость.

Света приуныла. Он подлил ей белого вина, стоящего тут же в запотевшем ведерке.

— Но достаточно было грекам укрепить свою империю, и женщины стали почитаться совсем другие, скорее с вашими пропорциями. Вы вот знаете свои объемы?

Вопрос был вольным, а в ее случае — почти неприличным, но Свете стало интересно.

— 85–70–96, — тихо произнесла она. А мужчина явно обрадовался.

— Видите! Почти, как у Венеры Милосской! У нее при вашем же росте — в вас ведь около 165 сантиметров?

— 166.

— Практически! Так вот, у богини красоты талия была 69, грудь 86, а бедра в окружности — 93 сантиметра.

Света зарделась — с Венерой ее еще никто не сравнивал.

— Сейчас процветает вульгарность, — кивнул ей неизвестный. — Она соответствует всему культурному гумусу, на котором мы прозябаем в последнее время. А в Средневековье, к примеру, было надобно молиться и думать о духовном, и привлекательной считалась женщина с большим лбом, для чего подбривали волосы, выщипывали брови и ресницы. В моде была бледная, синюшная кожа: до такой степени, что красотки делали себе кровопускания. За рыжий цвет волос отправляли прямиком на костер. А в следующую эпоху, Возрождения, венецианки уже проводили часы на своих открытых террасах под палящим солнцем, высвободив наружу волосы, смазанные раствором из осадка белого вина и оливкового масла. И все для того, чтобы добиться светло-рыжего оттенка — знаменитого тициановского цвета волос. У вас, к слову, отличные волосы, не стоит их красить, — улыбнулся он, закончив лекцию.

— А я? — нерешительно спросила она. — Я под какой тип красоты подхожу? — И вдруг вспомнила, как когда-то, почти в другой жизни, спрашивала Андрея, впервые встретив его на платформе, — к какому типажу относится. Сердце ее сжалось, и ей так вдруг стало себя жаль.

— Сложно сказать с наскоку, моя милая, — разглагольствовал тем временем незнакомец. — Не Возрождение, нет. И не барокко имени Рубенса. У великого антверпенца было слишком много плоти, а у вас округлости без излишков висящего жира… Возможно, рококо? Маленький носик и пухлый рот… Буше и Ватто влюбились бы в вас и мечтали бы написать ваш портрет, милая. Даже, скажу вам, намечающийся второй подбородок их вряд ли смутил бы…

Света даже не обиделась на второй подбородок, а смотрела на корабли, идущие по Москве-реке, и горько думала о том, что попала совсем не в то время и не в то место.

— Однако чувствуется в вас все-таки переход к классицизму: носик не курносый, а что ни на есть классически прямой… Но, как я уже заметил, без безусловной свободы Ренессанса.

Света уже перестала его слушать: какая разница, в какую из эпох она НЕ попала?

Но странный товарищ не унимался:

— Знаете, в ваших глазах, когда вы так вот смотрите на движение вод, есть какая-то строгость, присущая иной эпохе, — он склонил голову на плечо, явно размышляя. — Да, явный переход в классицизм. Энгр.

Света часто думала потом, что эта фраза определила для нее весь последующий кошмар…

Она уже подходила к лесу, когда вдруг услышала тарахтение двигателя, и прямо на нее из чащи, прорываясь сквозь кусты и подпрыгивая на корнях, выскочило нечто в развевающихся одеждах, в которых она не сразу опознала свой собственный старый плащ. Это было так неожиданно и страшно, что Света закричала и побежала по дороге вперед, не сразу поняв, что на асфальте ее легче будет догнать, чем в лесу.

Он приближался молча, Света чувствовала запах дешевой солярки, и в последнем рывке дернулась влево, на чистом инстинкте перепрыгнув через канаву, и побежала дальше в лес. За спиной она услышала хруст, короткий вскрик, звук падения, но боялась оборачиваться назад, а неслась все вперед, натыкаясь на голые ветви, спотыкаясь, растягиваясь на скользких листьях и не прекращая плакать от страха и обиды. Она была уверена, что он снова ее поймает, что гул в ушах и бешеный бой сердца не дадут ей услышать его тихие страшные шаги, он появится из-за ближайшего дерева, и это будет конец.

Она пришла в себя только тогда, когда, выбежав на шоссе, чуть не попала под колеса фуры, что с возмущенным басовитым гудком обогнула ее в последний момент. А следующая машина, остановившаяся у обочины, была полицейской. И, прижимаясь к груди опера, незнакомого мужика, от которого слегка разило потом и луком, она продолжала сотрясаться от рыданий, не веря, что все, наконец, кончено.

Она говорила Андрею, куда поворачивать, глядя в светящееся окошко мобильного телефона с картой. Они уже съехали с основной дороги и тряслись по заброшенной заводской колее. Машину подбрасывало на вздутом или, напротив, на выломанном асфальте. Завод был оцеплен, там работала группа захвата, и они прикатили, так сказать, на финальную часть.

Пару минут назад Хмельченко сообщил: у них Света, живая и почти невредимая. И Маша с Андреем выдохнули, счастливые — они очень боялись, что с ней что-нибудь случится во время операции: попадет под пули или будет, не дай бог, использована как заложница Бакриным.

Андрей притормозил у разломанных ворот.

Навстречу им, чуть расставив руки, как обычно любят ходить сильно накачанные люди в бронежилетах, шел командир группы захвата.

— Ну что? — тщетно пытаясь скрыть разочарование, что он опоздал на триумфальную часть охоты, обратился к нему Андрей. — Дело сделано? Преступник пойман и обезврежен?

— Ни фига, — мужик сплюнул. — Нет тут вашего преступника. Лежбище его нашли, место, где он последнюю жертву приковывал… А самого и след простыл. Мы, конечно, территорию оцепили, но ведь, блин, леса и темно, хоть глаз выколи.

Андрей тяжелым взглядом посмотрел на Машу:

— Что, скажешь, твой герой убежал дорисовывать?

Маша медленно покачала головой:

— Не мог он далеко уйти. Тут одно из немногих мест, где он чувствует себя, как дома. Надо дождаться утра, и…

— Хм, — Андрей помахал рукой мужику и дал задний ход. — Есть у меня здесь одна знакомица…

В доме было уже темно, и когда Андрей стал ломиться в ворота, сначала залаяли собаки, заметавшиеся в темноте серыми тенями вокруг будок, а потом зажегся свет, и на крыльцо, зябко кутаясь во все тот же дневной синий платок, но в ночной рубашке, вышла соседка.

— Кто тут? — вгляделась она в два силуэта рядом с урчащей машиной на дороге. И прикрикнула на собак: — Да тише вы, ироды!

Лай сразу прекратился.

— Прошу прощения, — громко сказал Андрей. — Я из полиции. Мы с вами беседовали сегодня утром.

— Так двенадцатый час уже, — нахмурилась женщина. — Вы что, в дом пройти хотите?

— Нет, что вы. Просто приехали поинтересоваться: помните, вы мне рассказывали, как с Васей играли в местных лесах?

— Ну, — на лице у женщины, подсвеченном с одной стороны светом из окна, явственно читалось недоумение. — Было дело.

— Вы еще говорили про монастырь поблизости… Разрушенный.

— Благовещенский, что ль?

— Он самый. Не знаете, как туда проехать?

— Сейчас, что ль? — Женщина вытаращила глаза.

— Да, будьте добры, — Андрей был сама любезность.

— Так это… Прямо, потом налево первый поворот, та улица в лесную тропинку упирается. И потом по той тропе чесать еще с километр. До речки. А там — справа. На пригорочке, — она подняла голову и уставилась на небо. — Только вы там мало что увидите — небо-то затянуло совсем.

— Ничего, мы справимся, — Андрей помахал рукой, не уверенный, что его видно с крыльца. — Спокойной ночи.

— Ага. — Ошарашенная баба зашла внутрь и захлопнула дверь.

А Андрей с Машей доехали до леса, где в темноте, по обещанию, должна была виться тропинка, и остановились. Андрей повернулся к Маше:

— Дальше я сам. У меня в машине теперь аж два фонаря, так что все, что надо, найду. И ребят вызову. Никакого риска.

— Раз никакого риска, — саркастично заметила Маша, — и целых два фонаря — один из них — мой. И я пойду с тобой.

— Риска нет, но холодно и мокро, — возразил он.

— Холодно, мокро и темно, — поежилась Маша. — Но я все равно иду с тобой.

— Понравилось меня спасать? — поднял бровь Андрей.

— Ага. Привычка — вторая натура. — Маша толкнула дверь и вышла.

Яковлев пожал плечами: упрямая как вол, девица — Мария Каравай. И ведь не скажешь ничего: и правда спасла. С другой стороны, оставлять ее одну на обочине деревенской дороги с непонятно где разгуливающим маньяком — тоже не хотелось.

— Ладно, черт с тобой. — Он открыл багажник и вытащил из него фонарики. — Пошли.

Километр через лес показался ей бесконечным, тем более что Андрей не переставал зудеть над ухом: то «Что у тебя на ногах? Надеюсь, теплые сапоги?», то «Надень капюшон, иначе простынешь».

Осенняя грязь подсохла, тропа была твердой широкой, без особых вывертов, чуть припорошена снегом. Тревожно стучали на ветру голые ветви деревьев, и откуда-то сбоку доносились невнятные звуки: то ли зверь пробегал, то ли птица шарахалась в кустах. Маша, хоть и не была трусихой, крепко держалась за Андрееву теплую руку.

И испытала невероятный подъем, оказавшись около речки. Соседка Бакрина была не права: после полной непроглядности леса луна, хоть и плыла где-то за пеленой облаков, но вполне обозначала вехи пути: холм справа, силуэт полуразвалившейся колокольни. Тропа вывела их на песчаную поселковую дорогу: одним концом та упиралась как раз в монастырь, а другим — в едва видневшийся отсюда мост через речку. Дорога — серая в темноте — контрастировала с черной травой и непроницаемой стеной оставшегося позади леса, будто вырезанного из черной бумаги. Андрей выключил свой фонарь, кивнул Маше на дорогу: с колокольни открывается неплохой вид. Если их парень — там, то хорошо бы не вспугнуть его лучами фонарика.

И они пошли в горку, ориентируясь на осыпавшиеся зубцы колокольни. Вдруг Андрей резко остановился: они уже подошли к некогда существовавшим воротам. Отсюда была видна как на ладони, вся чуть накренившаяся масса колокольни.

«Судя по пропорциям, — подумала Маша, — здесь когда-то было четыре этажа». Но два последних, с колоколами, уже обрушились. И теперь в небо смотрит остов. На верхней площадке еще частично сохранились стены, но уже нет крыши. И вот оттуда-то шел вполне себе уютный дымок. А в узкие, сохранившиеся лишь на треть оконца отсвечивало пламя.

— Он там, — шепотом произнесла Маша. — Отогревается после тяжелого дня.

Андрей молча показал на основание башни: к старым беленым кирпичам, слегка светящимся в темноте, был прислонен уже знакомый им мопед.

Андрей отошел обратно за монастырскую стену, достал рацию и тихо в нее произнес:

— Бакрин в Благовещенском монастыре. В колокольне. Пошел за ним, жду подмогу.

— Посылаем, — услышала Маша. А потом увидела, как Андрей достал «макарова» из кобуры. И второй — совсем маленький пистолет — из внутреннего кармана.

— Просто Рэмбо какой-то, — дрожащим то ли от страха и холода, то ли от обилия адреналина голосом сказала она.

— Жди меня тут, — не отреагировал он. — Будь готова. Если побежит — стреляй.

И он вложил пистолет ей в ладонь. Маша кивнула: стрелять она не умела. Но могла им в крайнем случае напугать. Если Бакрин, конечно, окажется из пугливых. Все ж таки не бандит, художник. Она перехватила пистолет обеими руками: несмотря на свою миниатюрность, тот был много тяжелей, чем ей казалось. А когда подняла глаза — Андрея рядом уже не оказалось. Ее смущала и одновременно восхищала эта его способность к внезапной грации: только что стоял рядом, вроде как обыкновенный мужчина не сильно спортивного сложения. А через минуту — и пожалуйста, что твой леопардна охоте. Она выглянула из-за стены и не сразу, но различила знакомый силуэт у самой колокольни. Андрей на несколько секунд застыл в проеме двери и — исчез.

Маша стояла, чувствуя, как замерзают руки и ноги, и ощущая себя полной идиоткой: одна в темноте. И, наконец, не выдержала. Пытаясь подражать Андрею, мягким кошачьим шагом двинулась в сторону колокольни. Гравий чуть шуршал под ногами. Черный проем выглядел, как дверь в никуда, но она услышала над головой чьи-то тихие шаги, осторожно поднимающиеся по винтовой лестнице: Андрей. И чуть успокоилась. Нащупала в темноте рукой обжигающе-холодные железные перила, ногой — первую ступень. И стала подниматься.

— Руки! — услышала она сверху. — Подними и не двигайся!

Андрей стоял напротив Бакрина. Посередине площадки горел костер, Бакрин замер за его размашистым пламенем. Андрей сощурился. Как раз перед его приходом Василий растворил в алюминиевой кружке несколько квадратиков шоколада: готовил себе горячительный и питательный напиток, стервец. Но пахло вкусно. На Андреев крик он послушно поднял руки, выронив кружку. Коричневая густая жижа медленно вытекала на пол, пока они приглядывались друг к другу в свете костра.

— У тебя бледный вид, — усмехнулся Андрей. Под глазом у гения красовался синяк, на щеке — огромная свежая царапина. Одна нога неестественно вывернута в сторону: то ли сломана, то ли вывих.

— Это не ты, — хрипло сказал Бакрин, усмехнувшись в ответ. И увидев, что Андрей не понял, о чем он, добавил: — Это ведь не ты понял про Энгра? Это та девочка, что приходила ко мне в дом инвалидов.

Андрей поглядел на него исподлобья и готов был уже настоять на своем авторстве, когда Бакрин приветственно улыбнулся кому-то за его спиной:

— А вот и она. Милости просим, стажер!

— Какого черта ты тут делаешь?! — в раздражении обернулся Андрей. И никогошеньки не увидел. Зато услышал шорох и, повернувшись обратно к Бакрину со словами: — Что за бред? — не увидел и Бакрина.

И тут раздался хруст и грохот где-то там внизу, в почти непроницаемой тьме. Андрей лег животом на достающую ему почти до пояса обвалившуюся стену колокольни. Он прыгнул! Бакрин прыгнул, как прыгал на спор с соседской девчонкой в детстве! Он опять обвел его вокруг пальца!

— Маша! — заорал Андрей не своим голосом. — Он спрыгнул, стреляй!

И услышал — о нет! — как она, спотыкаясь, бежит вниз по лестнице. Он со злостью ударил кулаком по старым кирпичам: ну, когда в конце концов она научится его слушаться?! Хотя бы в том, что касается работы?! Переломает он тут и ноги, и голову! И Андрей, больше не размышляя, сгруппировавшись, прыгнул вниз, приземлился на крышу сарая, покрытую слоем гниющих листьев, и соскользнул на землю. Вся операция заняла не более двадцати секунд. Руки были ободраны, ребра болели, но это все ерунда, потому что он увидел, как убегает, припадая на одну ногу, Бакрин. Андрей вскочил и помчался за ним. Бакрин забежал за сарай, капитан повернул за ним и вдруг получил сильнейший удар под дых и упал на колени.

Она выбежала из колокольни и в нерешительности остановилась: никого. Она дважды услышала грохот, будто кто-то уронил с колокольни тяжелый мешок на строение рядом. Но теперь вокруг стояла тишина, нарушаемая только каким-то шорохом чуть подальше, рядом с деревянным сараем, притулившимся под колокольней.

Маша сделала несколько осторожных шагов в ту сторону, вытащила из-за пазухи фонарик и направила туда, откуда слышались хруст, сухие звуки ударов и странное пыхтение.

Андрей и Бакрин катались по земле, молча, яростно, отчего было еще страшнее. Тут же, почти у своих ног, Маша увидела и — подняла — пистолет. Но как его теперь передать Андрею? «Нужно стрелять», — ужаснувшись, поняла она. Напугать тут никого не получится. И судорожно попыталась вспомнить, чему ее учили на лекциях по воинской подготовке. Итак. Снять с предохранителя: она аккуратно щелкнула флажком вниз, стараясь не отвлекаться на катающиеся по земле тела.

Теперь следует нажать на спуск: она перехватила пистолет обеими руками, сунув фонарик в рот. Первый выстрел, говорят, требует большого усилия, а на второй ее не хватит. Поэтому имеет смысл хорошенько прицелиться. Ладони резко вспотели. Перехватывая пистолет, она вытерла их о джинсы. Луч фонарика выхватывал из темноты то одного, то другого: Бакрин — в светлой дубленке, Андрей — в черной куртке. Белое, ей нужно целиться в белое! Маша пыталась сосредоточиться, но рука начала предательски дрожать. Идиотка! Почему она никогда не интересовалась спортивной стрельбой? Она внутренне сжалась и — выстрелила. Бакрин вскрикнул, и она увидела черное пятно на белом. Кровь. И тогда она выстрелила еще раз.

Андрей скинул с себя тело Бакрина. Встал, буднично отряхивая джинсы. Поднял на нее чуть-чуть безумные после схватки глаза.

— Я чего-то о тебе не знаю? — усмехнулся он. — Или ты отличница строевой подготовки?

Маша с облегчением выплюнула фонарик.

— Ты все обо мне знаешь. Стрелять я не умею.

— То есть ты легко могла меня пристрелить?

— Да, — Маша, нахмурившись, смотрела ему в глаза.

— Надо бы научить тебя стрелять.

— Я больше не буду этого делать, — упрямо сказала Маша.

Андрей хмыкнул, дотронулся до кровоточащей скулы:

— Еще как будешь, душа моя, еще как будешь.

Он склонился над Бакриным, послушал пульс:

— В отключке. — Расстегнул пропитанную кровью рубашку. Маша отвернулась. — Ты попала ему в бок, скорее всего, навылет. И в бедро. Но судя по количеству крови, артерия не повреждена. Жить будет.

Он достал рацию:

— Мы его взяли. Пришлите медиков — парень подстрелен.

Маша протянула ему пистолет:

— Что дальше?

— Дальше надо бы его перевязать, — задумался Андрей. — Рубашки только жалко.

Но под Машиным взглядом, полным молчаливого укора, стал со вздохом снимать куртку.

В комнате для допросов в тюрьме предварительного заключения все стены были выкрашены зеленой краской. «Жизнеутверждающе, — думал Андрей. — Говорят, зеленый успокаивает нервы». Потому ли, по причине ли полной уверенности в своей правоте, сидящий напротив них Бакрин был абсолютно невозмутим. Даже более того: снисходительно-доброжелателен. Он смотрел с эдаким ленинским прищуром на Машу, и Андрею очень хотелось приложить его с размаху наглой мордой об стол, но он держал себя в руках. И, чтобы успокоиться, смотрел на зеленое.

Полностью игнорируя Андрея, Бакрин произнес хорошо поставленным голосом человека, который привык, что его слушают, и внимательно:

— Послушайте, нас еще в советской школе учили, что искусство служит разумному, доброму, вечному. Впрочем, — он ласково улыбнулся Маше, а Андрей все старался не отрываться взглядом от стены и не сжимать сильно челюстей, — мы с вами, подозреваю, учились совсем в разное время: вы и цитат таких, наверное, уже не знаете. Но признайтесь, кому было плохо-то оттого, что в особняках толстосумов висят липовые Суриковы? Зато старики мои жили в тепле и холе… А не лежали вповалку в собственных экскрементах под окриками хамоватых медсестер. Или вы не в курсе, как у нас умирают бессемейные старики в госучреждениях? Наверное, нет. — Он вальяжно откинулся на колченогом казенном стуле. — Вы еще очень молоды.

Машины губы дрогнули, но она промолчала под пристальным взглядом Бакрина. А Андрей подумал, что планида у него такая: видеть, как все эти маньяки благоволят его девушке. «Это тебе не к Пете ревновать», — усмехнулся про себя он. Но все равно было обидно, что Маня им так интересна. А он — их вообще не занимает.

Маша произнесла наконец столь сухо, насколько могла:

— Да. Подозреваю, что совсем не так, как в вашем доме инвалидов. Но зачем убивать?

Бакрин пожал плечами:

— А зачем им жить? Только потому, что молоды? И что с того? Косные, бездарные, убогие. Что они сделали в своей жизни достойного? В ящик таращились и слюнявили портреты своих дешевых кумиров? Поверьте, все лучшее в жизни они уже исполнили, позируя для моей картины.

Андрей вдруг вспомнил слова Цыплякова о том, что юный Бакрин ненавидел молодых девиц. Похоже, есть черты характера, которые не меняются.

— Как вам удавалось незаметно провести их во флигель? — спросил он. Бакрин продолжал смотреть на Машу.

— Не проводил, — сказал он спокойно. — Проносил. Сначала встреча — где-нибудь на природе. Уединение, красота пейзажа, пикник: плед, птифуры, шампанское. Снотворное в шампанском. Потом — заворачивал в тот же плед и ночью перевозил во флигель.

Андрей кивнул, вытащил из портфеля художественный альбом. Открыл на нужной странице:

— Хорошо получились, Бакрин.

Тот неприятно улыбнулся и, наконец-то сделал милость — перевел на него холодные почти прозрачные глаза:

— Ого! Я впечатлен. Добрались аж до Харлема. Молодцы… Пинкертоны… — Он провел по глянцевой странице чуткими длинными пальцами. И вновь уставился на Машу. — А догадались, что эта картина — раскладка нашей маленькой ролевой игры? — И Бакрин вдруг совсем по-бабьи хихикнул фальцетом. — «Служанка» — это вы, полиция. Слуги закона. А «Фигляр», шут — мое альтер эго. Это я, ваш покорный слуга. — И Бакрин склонился перед Машей в глумливом поклоне.

На совещании, кроме их двоих, присутствовали еще и крупные чины: история вышла громкой. Так сказать — международный резонанс. На столе и на свободных стульях рядом стояли экспроприированные у Бакрина работы: Андрей ничего в живописи не смыслил, но и он смотрел на этот цветник с легким благоговением. Вон там, рядом с Анютиным, расположился явно Энгр. А прямо перед ним, Андреем, на столе лежал зимний пейзажик небольшого формата.

— Голландская живопись XVII века, — произнес он про себя, весьма довольный своими недавно приобретенными знаниями в искусствознании. — Предположительно — де Хох.

Полковник же не мог отвести взгляд от пары портретов, выставленных прямо перед ним.

— Это кто ж, батюшки? — Он пригляделся к подписи: — Репин?

Маша кивнула:

— Репин, Саврасов, Крамской, Васнецов. Все наиболее востребованные на мировом рынке русские имена в классической живописи. Все изъято у Бакрина. А вот это — де Хох, из музея в Харлеме, Голландия.

Сидящие за столом переглянулись.

— А это, — голос Маши чуть слышно дрогнул, — Энгр. Музей города Монтобан, Франция. Также есть несколько полотен из Пушкинки и менее известных передвижников из провинциальных музеев. Мы уже предупредили музейщиков о возвращении полотен.

Присутствующие оперативники присвистнули. Анютин, довольный, покачал лысой как коленка головой:

— Недурной урожай. И что же, никто ни сном ни духом не подозревал, что висит у них на стенах вместо вот этого Репина, к примеру?

Маша помрачнела:

— Александр Иванович Бакрин, без сомнения, гениальный художник. И неизвестно, как бы повернулась его жизнь, если бы в свое время художника поддержали и оценили по достоинству…

— Стажер Каравай, — перебил ее раздраженно Анютин, который прямо-таки ненавидел все эти психологические заигрывания с прошлым бедных, несчастных преступников. — Бакрин — человек с нарушенной психикой, убийца.

И Андрей пожалел, что не предупредил Машу заранее об этом минном поле. Он попытался нащупать ее ногу под столом, но она уже закусила удила.

— Его психика была подорвана разводом родителей! — сказала она пылко. — После женитьбы отца на юной девушке Бакрин стал ненавидеть молодых женщин, видеть в юности причину ухода отца и несчастий матери.

Андрей кинул взгляд на посуровевшее лицо начальника и решил вызвать огонь на себя:

— Мать умерла от недостаточно хорошего ухода в районной больнице, а тетка резко стала терять зрение. Тогда-то Бакрин и начал продавать свои подделки в более крупных масштабах. А потом взял шефство над домом инвалидов, где оказалась его тетка.

Маша благодарно на него взглянула и снова повернулась к Анютину:

— Полковник, Бакрин с трепетом относится к старикам, жалеет их. Он сказал мне, что у них много предприятий-спонсоров. На самом же деле никаких других спонсоров, кроме самого Бакрина, нет. Последние десять лет дом инвалидов существовал практически только на его деньги, полученные за копии картин под известными именами. Бакрин продавал свои работы на крупнейших авторитетнейших аукционах, вроде Сотбис и Кристи, действуя через цепочку подставных лиц.

Андрей кивнул:

— Но ему, понимаешь, было мало основного источника доходов — душа рвалась отомстить искусствоведам и критикам. Мол, прозвали меня бесталанным мазилой, так нате — замирайте в экстазе перед моими «Караваджо» и «Энгром».

— Видите ли, — Маша обвела присутствующих взглядом — все внимательно слушали. — Ему сладостно было обманывать ведущих мировых искусствоведов, коллег, весь профессинальный бомонд. Доказывать, что они ничего не понимают в искусстве.

Анютин крякнул. Андрей взял инициативу в свои руки.

— Подкупом или лаской он проникал в хранилища и подменял работы признанных гениев на свои… Замечу, что Бакрин был в двух шагах от подмены «Турецких бань» Энгра в Лувре — что стало бы вершиной его художественно-криминальной карьеры.

— Кстати! — В кои-то веки довольный собой и подчиненными полковник погладил собственную лысую голову. — Надо бы позвонить французам — порадовать их. Какой мог бы выйти скандал! Пронесло на этот раз, слава богу! Ну-с, кто с ними будет объясняться?

Все разом повернулись к Маше. И Андрей кивнул ей очень сурово, по-начальницки, мол, будет чем вам заняться на досуге, стажер Каравай.

А Маша улыбнулась ему такой ясной и нежной улыбкой, будто, кроме их двоих, в этой комнате были только произведения Энгра и де Хоха. Андрей покраснел и решил срочно куда-нибудь ее умыкнуть.

— Уверен? — переспросил он уже по пятому разу Серого.

— Да уверен, уверен я, Ромео фигов! — раздраженно ответил Сергей, протягивая ему билеты. — Теща моя в филармонию ходит чаще, чем ты домой. Все объяснила. Сказала — отличный пианист. Блестящая техника, то-сё.

— Круче Мацуева?

— Да что ты пристал, а? Круче не круче! Не знаю я! Короче — билеты берешь?

— Беру, — хмуро сказал Андрей. — Сколько с меня? — И, узнав сумму, выпучил глаза, но покорно отсчитал купюры.

Перрен с облегчением вышел из огромного отстроенного еще в советскую эпоху монстра — посольства России на бульваре Ланн. Обернулся на скульптуру голубя (очевидно, дружеское подмигивание в сторону «Голубя мира» ярого коммуниста месье Пикассо). Птица сидела на какой-то железной страсти, вроде факела. В этом году зима в Париже была особенно зябкой, и комиссар запахнул пальто.

Но в посольстве по русской традиции оказалось сильно натоплено. Мужчина, очень смахивающий на российского президента (отбирают их тут по внешним данным, что ли?), торжественно вручил ему с Мазюрелем потерянные энгровские рисунки. Перрен глянул искоса — рисунки как рисунки, а такой сыр-бор. Должен был даже прибыть министр культуры, но, к счастью, обошлось. Потом сервировали тарталетки с черной икрой — но комиссару икра казалась гастрономическим извращением, и тарталетки он пропустил. Прочие же, поедая грязно-серого цвета зернистую пакость, прекраснодушно говорили об искусстве, отсутствии мировых границ в творчестве и (тут следовал чуть небрежный кивок в сторону Перрена) во взаимопомощи.

Комиссар морщился, попивая шампанское, и, при первой возможности попрощавшись с размякшим от облегчения и шампанского Мазюрелем, вышел из посольства. У ограды был припаркован скутер — новая модель с двумя передними колесами. Стабильная и маневренная, она была приобретена комиссаром только в сентябре, и Перрен, пробираясь по бесконечным парижским пробкам, не мог нарадоваться на свою «ласточку».

Он надел каску и подумал, что совсем не с теми людьми хотел бы выпить. И вовсе не таких напитков. Перрен любил водку. И русские равиоли, огромные, напичканные сочным мясом. Забыл, как называется.

Отправляясь в свою холостяцкую нору на бульвар Батиньоль, он вспомнил о московском следователе с плохим английским. Вот с ним, без всяких сомнений, они отлично выпили бы и поговорили за жизнь. А его помощница с прекрасным французским и — Перрен был в том абсолютно уверен — белокурая красотка славянского типа переводила бы им до тех пор, пока алкоголь не снес все языковые границы.

Машу он поймал уже у выхода.

— Нэ так бистро, красавица! — воскликнул с грузинским акцентом. И продолжил уже на чистом русском. — Не согласитесь ли вы пойти со мной в филармонь. Нынче дают вашего любимого Людвига вана, а играть будет — Соколов.

— Не может быть! — Маша молитвенно прижала руки к груди. — Он же почти не приезжает в Москву! Максимум — в Питер.

— Кхм. Мда, — уже с трудом поддержал разговор Андрей. — Что очень зря для пианиста с такой блестящей техникой.

Маша вдруг расхохоталась, взяла его за руку:

— Спасибо! Только у меня времени нет переодеться.

— Ничего. Я переживу как-нибудь. А Соколов твой со сцены этого даже не заметит. Поехали!

И он потянул ее вниз по лестнице, быстро, еще быстрее. Они забрались в машину, и только там он решил задать Маше сакраментальный вопрос:

— К слову, о блестящих пианистах… Петя твой… Звонил или как?

— Звонил, — кивнула Маша. — Говорил, как тоскливо на чужбине, несмотря на обширную русскую диаспору. В гости зазывал.

— В гости? — Андрей с трудом сдержался. — Какой гостеприимный парень! А в качестве кого?

— В качестве гостьи, — улыбнулась Маша. И только он чуть-чуть успокоился, добавила: — Ну, и еще говорил, что из меня получилась бы отличная жена для такого, как он. — Маша взглянула на мрачного Андрея, в ярости сжимавшего руль, и снова расхохоталась: — Но ты же знаешь, какая из меня жена?!

«Отличная!» — чуть было не выпалил он, но сдержался. Он планировал сообщить ей сегодня другую важную вещь. А две важные вещи за один фортепьянный вечер — это уже перебор.

После третьего звонка, когда они сидели в зале и ждали появления оркестра, Маша вдруг склонилась к нему и прошептала:

— Я хотела тебе сказать…

— Да?

— Я не могу так больше. Я все время думаю об этих стариках, что с ними будет без Бакрина. Они пропадут. Все это… — она задумалась, — очень сложно. Какая-то серая зона. И я в этом участвую. Не знаю, как тебе объяснить… Одним словом… — она выдохнула, сделав паузу, — я решила уйти с Петровки.

— Чего!? — возопил ошарашенный Андрей.

И тут публика вокруг пришла в волнение, раздались редкие хлопки: будто на пустом пляже вспугнули нескольких чаек. И, последовав их примеру, за ними вдруг целым облаком поднялись в воздух тысячи других, шумя и хлопая крыльями. А на сцене тем временем происходило движение: рассаживался оркестр, потом вышел Соколов. Звук аплодисментов достиг апогея и внезапно — смолк. Зазвучал Людвиг ван.

Андрей потерянно смотрел то на сцену, то на бледный Машин профиль с плотно сжатыми губами.

«Дурочка, — хотел сказать он. — Какая же ты дурочка! Ты всю жизнь затачивала себя под эту работу и заточила — остро, как ту самую бритву — японец. И пусть твоя мать этого не понимает, но я-то — соображаю! Петровка — вовсе не серая зона, это твоя свобода. Возможность заниматься любимым делом, расследовать преступления, не заморачиваясь этическими проблемами. Без всяких метаний и голова много лучше работает!»

А музыка тем временем набирала силу и высоту, и Андрей, сам от себя не ожидая, подался вперед, вслушиваясь.

«Никуда она от меня не уйдет! Никуда я ее не отпущу! У нас — идеальный рабочий тандем», — сказал он себе. И вдруг понял, что это правда.

Но что-то смущало его в собственной мысли. Ах, да! Не нравилось слово — «рабочий». И он снова взглянул на Машу: щеки ее раскраснелись, глаза блестели. Она, не отрываясь, смотрела на Соколова, но Андрей не ревновал, а только любовался ею.

И решил, что больше не может ждать подходящего случая: организации романтического досуга, чтобы сказать ей то, что собирался.

— Я тебя люблю, дуреха! — прошептал он в маленькое ухо.

— Что? — переспросила, нахмурившись, Маша.

— Отличная техника, — кивнул он в сторону пианиста — и откинулся в кресле: дальше слушать великого Людвига вана.

Читайте об этом в романе Дезомбре Д. «Призрак Небесного Иерусалима», издательство «Эксмо».

Лапу-лапу — одна из разновидностей рыбы. (Прим. автора.)

Комиссар, это мадемуазель Каравай из криминальной полиции Москвы. Мы нашли три рисунка Доминика Энгра на месте преступления. Думаю, вам стоит на них взглянуть (франц.).

Читайте об этом в романе Дезомбре Д. «Призрак Небесного Иерусалима», издательство «Эксмо».

От слова «макабр» (франц.) — танец смерти.