В книгу известного поэта Эдуарда Аркадьевича Асадова вошли не только самые известные его стихи, но и авторский дневник, который Э. Асадов вел много лет. И, с присущим ему юмором, назвал «мыслями на конце пера».
v 1.0 — создание fb2 — (Seasta)
v 2.0 — обработка стихов
Апрель 1944 г. Четвертый Украинский фронт. Командир батареи гвардии-лейтенант Эдуард Асадов за месяц до ранения в боях за освобождение Севастополя
Отец Аркадий Григорьевич, мать Лидия Ивановна с маленьким Эдиком, 1926 г.
Мама поэта — Лидия Ивановна Асадова, школьная учительница
1941 год. Будущий поэт после окончания 10-го класса
Колдун снимает порчу, снимет сглаз.
Но для чего нам этакие корчи?
Куда важнее было бы для нас,
Когда бы не с людей снимал он порчу,
А с порченых сосисок и колбас.
Не секрет, что критики, как правило, не очень-то жалуют писателей. Особенно крепко во все времена доставалось от них поэтам. Почему? Ответ, я думаю, лежит на поверхности. С чего начинают обычно литераторы свой творческий путь? В основном с поэзии. Самое сложное кажется почему-то им самым простым. Когда же постепенно выясняется, что с поэзией ничего не выходит, то автор переходит на прозу. Тут поле деятельности широкое: можно стать драматургом, рассказчиком, романистом, фельетонистом, ну и так далее. Когда же и тут ждет бедолагу провал, то он не бросает пера, а полный гнева и мстительного сарказма переходит на критику. То есть тот, кто не умеет писать, начинает учить мастерству других. И тут уж ничего не поделаешь, так как первое разочарование они испытали, встретясь с поэзией, то и главный шквал своего раздражения они обращают на тех, кто, не в пример им, стихи все-таки пишет. Ну, а если при этом он еще имеет успех, то держись поэт со всеми своими стихами! Пощады тебе не будет!
В первой половине двадцатого века одним из ведущих критиков, так сказать, критическим мэтром, был Владимир Ермилов. И крови, говорят, попортил он многим. Одной из серьезных мишеней для его критики была поэзия Владимира Маяковского. Один Владимир кусал другого Владимира. В начале 30-х годов Маяковский готовил к постановке свою пьесу «Баня». И вот в тридцатом году, предваряя это событие, поэт выпустил несколько прокламаций-листовок. Что-то вроде защитной рекламы. Одна из них была о Ермилове. Маяковский писал:
Но опубликовать такую листовку Маяковскому не разрешили. С этим запретом Владимир Владимирович не был согласен. И даже в предсмертном письме, говоря об этой своей эпиграмме, он написал:
«Лозунг снял зря. Надо было доругаться!»
Почему я вспомнил об этом случае? Сейчас расскажу…
…В подмосковном писательском поселке Переделкино у Ермилова была дача. Перед входом в калитку красовалась такая табличка:
«Осторожно! Во дворе — злая собака!» И вот кто-то из писателей (говорят, что это был Корней Чуковский) после слова «злая» написал: «и беспринципная!».
Вот так едко шутили порой писатели. Особенно поэты.
Как говорится «око — за око»!
P.S. Эпиграмма на Ермилова взята из 11-го тома тринадцатитомника Маяковского, страница 350.
В Дом творчества Переделкино частенько приезжал работать и отдыхать чудесный человек-сказочник Александр Николаевич Нечаев, писатель и ученый, специалист по русскому фольклору. В свое время он был консультантом Алексея Толстого, когда тот работал над романом «Петр Первый». Человек это был веселый, даже озорной, умел и пошутить, и остро ответить. И вот где-то в семидесятых годах XX века ему дали от Союза писателей двухкомнатную квартиру.
Вскоре, гуляя по поселку, Нечаев встречается с авторитетным критиком Виктором Перцовым, членом правления Союза писателей. Короче — государственным человеком. И вот, увидев Нечаева, Перцов снисходительно улыбается и говорит:
— Ну что же, Александр Николаевич, поздравляю вас с получением новой квартиры!
А Нечаев с плутоватой улыбочкой отвечает:
— Да что же, Виктор Осипович, поздравлять-то меня? Перед революцией у моего отца был дом из шести комнат. После семнадцатого года дом этот у нас конфисковали. И вот теперь мне дали двухкомнатную квартиру. Это, конечно, приятно, но если говорить по совести, то мне от государства полагаются еще четыре комнаты. Вот тогда все было бы справедливо!
Перцов бледнеет, оглядывается: не слышал ли кто-нибудь эту крамолу? И, убедившись, что никто не слышал, вежливо прощается и быстренько уходит прочь…
Произошла эта история в Доме творчества писателей в Малеевке, в конце семидесятых годов, ну, а так как у двадцатого века осталось всего два месяца, то к словам «семидесятых годов» надо добавить: «прошлого века». Этот Дом творчества находится примерно в ста километрах от Москвы. И называется он Домом творчества совершенно не зря. В доме этом создают свои бессмертные, а иногда, что греха таить, и совершенно смертные (чего даже больше) произведения поэты, прозаики и критики нашей страны. А для того, чтобы вдохновение почаще посещало душу, они выгуливают свои мудрые головы среди сказочной лесной красоты, пополняют мысли в прекрасной библиотеке и оттачивают глаз на бильярде. Вот о бильярде-то сейчас у нас и пойдет разговор. Катать шары по зеленому сукну любят многие. И действительно: почему, например, не сразиться перед обедом или вечерком с кем-нибудь из товарищей?! Вот именно сразиться, разгуливая вокруг большого стола, озирая поле боя многоопытным сощуренным глазом и задумчиво натирая мелком кончик кия… Тут же рядом толкались зачастую и те, кто играть в бильярд и вообще не умел.
Эти, как правило, и были главными знатоками и советчиками. И если кто-нибудь из бильярдных бойцов мазал, такой вот «знаток» досадливо восклицал: «Ну что ж ты, Сережа! Я ж тебе говорил: режь «свояка» вон в ту дальнюю лузу!» Хотя ничего подобного перед этим абсолютно не говорил. Случалось, что бильярдисты заигрывались по вечерам допоздна. Иногда от усталости и от досады по поводу проигранных денег даже ссорились. Припоминается такой случай: однажды до глубокой ночи сражались между собой два поэта — Алексей Марков и Николай Доризо. Как уж они там играли — не знаю, но утром в столовой произошел такой разговор: Алексей Марков, жуя котлету и запивая ее стаканом кофе, громко рассказывал соседям по столу — голос у него был хрипловатый, но настолько громкий, что слышен был всем находившимся в столовой: «Я, может быть, и не совсем классный бильярдист, но играю вроде бы не плохо. А вчера мне, ну вот как нарочно, везло и везло! Я выигрываю у Николая и выигрываю. Доризо начинает нервничать, пересчитывает деньги, и даже пальцы у него от волнения начинают немного дрожать. А я закладываю шар за шаром!.. И уже выиграл денег ну не так чтобы много, но довольно прилично. И вот я начинаю уже думать, как бы найти благовидный предлог, чтобы с выигрышем смыться… Но Коля сердится, брови нахмурил, и из глаз уже сыплются молнии! Чувствую — никак мне не удрать, отыгрывается, дьявол! И тут на мое счастье приходит дежурная и говорит, что Доризо вызывает по междугороднему жена его, певица Гелена Великанова, из Ленинграда. Она там на гастролях и всегда, когда кончается концерт, звонит ему по телефону. А Николаю и уходить не хочется, и не пойти нельзя. Он нервным таким голосом и говорит мне: «Алеша, ты никуда не уходи! Очень тебя прошу! Я вернусь через три минуты… Ну хорошо? Договорились?» А я говорю: «Ну конечно, договорились! Иди звони!» Но как только Доризо ушел, я тут же исчез из бильярдной. И дунул к себе в комнату! Быстренько закрыл дверь на ключ и взглянул на часы — два часа ночи… бухнулся в постель и думаю: ну нет! Больше ты меня, голубчик, не вытащить из постели ни за какие коврижки!.. Проходит минут пять или семь — и вдруг тихий стук в дверь… Я молчу… Снова слабое поскребывание, ласковый стук и шепот: «Леша… Это я — Николай… Не спишь? Пойдем доиграем партию…» Я молчу… Молчу и молчу… Тогда Доризо стучит уже сильнее и говорит уже погромче. Особенно-то кричать нельзя, кругом спят. «Алеша! Откликнись! Я же знаю, что ты не спишь… Ну пойдем… доиграем!..» А я — ни гугу… Лежу и думаю: ишь чего захотел!.. Не дурак же я «просаживать» выигрыш! Чувствую, Николай уже начинает злиться. «Марков! Алексей! Перестань притворяться! Ты же ни черта не спишь!..» Начинает снова дергать дверь… Но дверь заперта. Дело пустое! Чувствую, Доризо окончательно обозлился. «Алексей! Открывай, скотина! Это же нечестно!.. Слышишь? Нечестно! Порядочные люди так себя не ведут!» А я лежу, пересчитываю деньги и смеюсь про себя. А что? Выигрыш вполне симпатичный. Завтра на бутылку, на закуску хватит да еще и останется… Но Доризо рассвирепел окончательно: лупит уже кулаком в дверь и орет: «Алексей, гад! Не притворяйся! Я же знаю, что ты не спишь! Ну подай хотя бы голос!» Нет, думаю, никакого голоса!.. Буду молчать как рыба… Тогда он с грозного рыка переходит вдруг на жалобный скулеж: «Леша! Милый… Ну не валяй дурака!.. Вспомни, мы же с тобой вместе начинали когда-то!.. Я прошу тебя, как друга прошу. Открой! Слышишь, открой!!!» Я молчу как скала… Тогда он приходит в бешенство, разбегается и… бах! ногой в дверь! «Открой, тебе говорят!» Снова разбегается — и снова в дверь бух!!! «Эй, Марков, открывай! Открывай сейчас же!» Но тут слышу пришла дежурная сестра Соня, испуганно говорит: «Николай Константинович! Что это вы тут так разбушевались?..» «Да вот мне надо с Марковым поговорить, а он не открывает!» Соня громким шепотом: «Ну все… все… все… с Марковым поговорите завтра! На дворе уже ночь, и все разговоры перенесем на утренние часы! И, кстати, не забудьте, что утром вы записаны к терапевту…» Ну тому нечего делать, поворчал, поворчал и отправился спать…
Громко расхохотавшись, Марков покинул столовую. Пришел Доризо. Он сначала рассмеялся, а потом нахмурился: «Милый Эдик! Чепуха это все собачья! Дело было абсолютно не так». И рассказал свою версию. В чем-то она повторяла рассказ Маркова, а в чем-то звучала иначе. Кстати, надо сказать, что Николай Доризо — великий мастер рассказа. И в смысле устного творчества и Маркову, и другим литераторам соревноваться с ним было бы бесполезно. Он превосходно умел передавать не только различные истории, но и замечательно имитировать голоса собеседников. И в этом жанре он уступал, пожалуй, только одному Ираклию Андроникову. Но в передаваемом мною случае рассказ Маркова звучал как-то нахальнее и веселее.
Но вернемся к началу нашего разговора. В смысле бильярдного мастерства писатели наши негласно как бы разделялись на три категории. Это — бильярдные дилетанты, затем, если так можно сказать, бильярдисты средней руки, ну и на самой вершине этой своеобразной иерархической лестницы уже «бильярдные асы». Эти последние, в отличие от остальной литературной братии, кроме пишущих машинок, привозили в Дома творчества в суконных чехлах свои собственные кии. Эти самые кии они никому не давали в руки и играли ими только сами. Нескольких из них я даже сейчас назову: это прозаик Николай Асанов, критик Херсонский, поэты: Александр Межиров, Григорий Поженян и Сергей Островой, ну и еще несколько человек. Вот именно, всего несколько, потому что асов много не бывает. Эти последние приходили в определенные часы и играли только между собой. На остальных они не тратили своего драгоценного времени. Вот так и каталась в Доме творчества, если так можно сказать, бильярдная жизнь размеренно и спокойно, пока не случилось вдруг одно происшествие. Происшествие вроде бы тихое и неприметное, но запомнившееся многим надолго. Однажды солнечным зимним днем в Дом творчества Малеевка приехала не то из Подмосковья, не то из Сибири — точно не помню — тихая скромная пара: он и она. Простые русские люди: тихие голоса, застенчивые улыбки… На фоне многих именитых писателей люди вроде бы неприметные. Но, как позже выяснилось, это только на первый взгляд… Однажды произошло следующее: как-то раз после обеда, когда одна часть «тружеников пера» находилась в объятиях Морфея, другая перелистывала страницы книг и газет в библиотеке, а третья — задумчиво прогуливалась по снежным дорожкам между елей, берез и дубов, несколько человек, как всегда, гоняли шары в бильярдной. Нет, это не были, так сказать, «зубробизоны» знаменитой игры, настоящие «асы» приходили только по вечерам, днем здесь толкались только «середнячки» и полнейшие дилетанты. Больше всех важничал у правого стола «середнячок» — критик с Кавказа и, кстати, доктор филологических наук по имени Ваче. Он беспощадно вышибал неумелых соперников одного за другим и самодовольно посмеивался: «Ну что, дорогой, никак не получается? Каши, каши надо побольше есть! Особенно гречневой. В ней много железа… Железо укрепляет руку и формирует характер!» И хохотал громко и весело. И тут взгляд его упал на незнакомую миловидную женщину лет сорока. Взгляд южанина вспыхнул заинтересованным любопытством.
«Прошу прощения! — сказал он галантно. — Но вы так внимательно наблюдаете за нашей игрой… с женщинами это бывает редко… Скажите откровенно: вам нравится бильярд?» «Нравится, — скромно ответила женщина, — а почему бы и нет?» «Замечательно! Превосходно! — восторженно воскликнул Ваче. — Если вы не против, давайте будем знакомиться! Меня зовут Ваче Амбарцумович. А вас?» «А меня зовут Еленой Сергеевной», — тихо ответила женщина. «Замечательно! Превосходно! — снова зарокотал Ваче. — Если хотите, могу поучить вас этой прекрасной игре! Нет возражений?» «Нет… — порозовела женщина. — С удовольствием немножечко поучусь…» «Гениально! — воскликнул Ваче. — Зачем откладывать? Давайте сразу же и начнем! Для начала я покажу вам, как надо держать кий. Прежде всего беретесь правой рукой за основание кия, а левую ставите на край бильярда вот так!» Он с галантной нахалинкой взял руки женщины в свои и стал показывать, как следует держать кий. «Спасибо, довольно! — смутилась Елена Сергеевна. — Я, кажется, уже поняла: кий надо держать вот так, а левую руку — вот сюда…» «Молодец! Умница! — снова рявкнул Ваче. — Дело у нас пойдет! Главное не торопитесь и смотрите внимательно!» «Спасибо! Хорошо… Торопиться не буду…» «Чтобы как-то уравновесить наши возможности, — покровительственно сказал Ваче, — я дам вам несколько шаров вперед! Ну, сколько же дать вам форы?» «Не знаю, — потупилась женщина. — Вам видней!» Распетушившийся Ваче Амбарцумович был великодушен и щедр: «Хорошо… на первый раз я дам вам два… нет три! Нет, даже четыре шара! Хотите?» «Хорошо… Большое спасибо… Согласна…» «Итак, начнем! — голосом шпрехшталмейстера воскликнул Ваче. — Будем играть в пирамидку!» Он взял деревянный треугольник, набил в него плотно шары, а один поставил далеко впереди. Затем жестом факира торжественно снял треугольник и важно спросил: «Ну как, вы будете начинать или предоставите это мне?» В поведении его была и важность, и легкая доля иронии. «Да нет. Вы тут свой человек… Начинайте уж вы…» — сказала, еще более порозовев, женщина. «Хорошо! — торжественно возгласил маститый филолог. — Я даже специально для вас разобью все шары!» Он мудро сощурил глаз, прицелился и ударил! Шар его молниеносно врезался в пирамидку, и она рассыпалась с треском. При этом один шар даже закатился в лузу. «Молодец, Ваче Амбарцумович! — восторженно воскликнули зрители. — Сразу видно по почерку мастера!» «Ну что вы, — смущенно потупился Ваче. — Не такое уж это мастерство! Я бы сказал, скорее удача!» «Не скромничайте, Ваче, не надо! — зашумели вокруг. — Дама же на вас не в обиде, она понимает!» «Разумеется, — кивнула женщина, — продолжайте играть». Следующий удар Ваче был менее успешен. Шары, столкнувшись друг с другом, покатились и постепенно застыли… «Ну что ж, как говорится, не сразу Москва строилась! — пошутил Ваче. — Прошу вас, Елена Сергеевна!» «Спасибо…» — кивнула женщина. На сей раз она подошла к бильярду не так робко, как прежде. Зашла с одного конца, потом с другого… «Прошу вас! — роскошным голосом пробасил Ваче. — Предлагаю вам ударить вот по этому шарику! А этим шариком — вон по тому шару! И пусть сразу не будет успеха! Самое главное тут — спокойствие и привычка!» «Я с вами согласна, — кивнула Елена Сергеевна, — но все-таки я попробую вот здесь!..» Она склонилась над бильярдным столом и, почти не целясь, коротко ударила. Раздался короткий сухой щелчок, и один из шаров мгновенно исчез в лузе… На несколько секунд воцарилось молчание, затем раздался шум, и кто-то со смехом воскликнул: «Вот здорово! А знаете, в жизни иногда вот так именно и бывает: пришел, к примеру, на бега человек, совершенно случайный. И вдруг, поставив на первую попавшуюся лошадь, выигрывает! Такое бывает, я знаю. Но только после подобного выигрыша лучше всего как можно быстрей удалиться. Не стоит испытывать мисс Удачу!» Женщина скромно улыбнулась: «Ну что же… возможно, вы и правы… Но я, кажется, должна бить снова. Не так ли?» «Так, так! Именно так! — весело закричал уже пришедший в себя Ваче. — К красивым женщинам судьба благосклонна! Хорошо бы выпить рюмку по случаю такого удара!» «Ну нет, — суховато сказала женщина, — пить в подобных обстоятельствах и смешно, и не нужно!» Она снова обошла вокруг стола, наклонилась, ударила… Щелчок… И новый шар мгновенно отправился в лузу… На сей раз никто не зашумел… Все удивленно воззрились на даму. Кто-то пораженно сказал: «А она, кажется, и вправду умеет играть?! Как думаете, Ваче Амбарцумович?» «Уж не знаю, что и думать, что и думать! — сокрушенно сказал Ваче. — Томиться не будем. Сначала поиграем, а потом, как говорят немцы, будем посмотреть!» Сражение продолжалось, но длилось оно очень и очень недолго. Через несколько минут все было кончено. «Так, — озадаченно сказал Ваче, — оказывается, играть вы умеете! А я еще дал вам форы четыре шара. И вообще, надо сказать, что играл я так, несерьезно. Ну что ж, а теперь, как говорится, будем играть на равных». Игра началась вновь. Но и на сей раз она была весьма и весьма недолгой. Ваче Амбарцумович проиграл почти всухую… И тут шум в бильярдной поднялся невообразимый. Кто-то хохотал, кто-то поздравлял Елену Сергеевну с успехом. А кто-то дружески хлопал Ваче Амбарцумовича по плечу и ласково восклицал: «Вы только не огорчайтесь, дорогой профессор! Проиграть такой красивой женщине, право, не грех! Всю жизнь потом рассказывать будете!» Ваче, нахмурясь, долго молчал. Затем сказал, заставив себя улыбнуться: «Честно говоря, сегодня я совершенно и не в форме. Всю ночь работал и вообще устал ужасно! Пойду отдохну…» Затем, ни к кому не обращаясь, со значением добавил: «А определять победителя пока не будем. Как говорят, цыплят по осени считают». И полный достоинства вышел. Кто-то предположительно сказал: «А ведь он сейчас пошел подымать в бой главные военные силы! Так что вы, милая Елена Сергеевна, если не хотите столкнуться с нашими бильярдными силами, то вечером сюда лучше не приходите! Пусть ваша нынешняя победа так и останется с вами!» Женщина без улыбки ответила: «Нет… зачем же? Я хоть и женщина, но прятаться не привыкла. Потом на ваших гигантов тоже посмотреть любопытно». Кто-то засмеялся: «Ну молодец! Безумству храбрых поем мы песню!» И после того, как она ушла, добавил: «А ведь прелюбопытная дамочка, честное слово! Есть в ней что-то такое, не ординарное!»
Вечером после ужина в бильярдную начал набиваться народ. Но, как легко было понять, главными действующими лицами на сей раз были два бильярдных «божка»: критик Хрисанф Херсонский и прозаик Николай Асанов. Херсонский, вынув из бархатного чехла кий и неторопливо натирая его мелком, лениво спросил: «Ну и где это ваше несравненное чудо? Любопытно было бы на нее посмотреть…» Асанов, устанавливая на столе шары в виде треугольника, спокойно ответил: «Не люблю я сенсаций. Боюсь, что этот славный Ваче ударился в панику. Полагаю, что дама эта вряд ли придет… Она скорее всего уйдет на гулянье… Так, конечно, удобней…» Он хотел еще что-то добавить, но, взглянув на дверь, неожиданно замолчал. В дверном проеме стояла Елена Сергеевна. Хрисанф Херсонский с некоторой долей развязности хохотнул. «Ну вот, кажется, и она — наша бильярдная амазонка!.. Так это вы недавно так напугали наших мужчин?» Елена Сергеевна подошла ближе и, улыбнувшись, сказала: «Нет, пугать я никого не пугала. Просто парочку раз здесь сыграла. Вот и все»… «Так, может быть, вы и нам окажете такую же честь?» — с холодноватой усмешкой спросил Херсонский. «Ну, если говорить о чести, — улыбнулась Елена Сергеевна, — то играть с вами это, вероятно, будет честь для меня»… «Ладно, сочтемся славою, — примирительно сказал Херсонский, — хотите пару шаров вперед?» Елена Сергеевна кивнула: «Спасибо. Не откажусь. Как говорится: бери пока дают!..»
Когда игра началась, Херсонский, и в статьях, и в жизни человек недобрый и хмурый, пытался колко острить, видимо, стараясь вывести Елену Сергеевну из равновесия: «Давненько не встречал я таких решительных дам… Вот что значит эмансипация! Сами же мы придумали ее на свою голову!» Он прицелился и ударил. Удар не был удачным. И, как бы в ответ на его подшучивания и слабый удар, Елена Сергеевна отправила в лузу два точных шара, почти не целясь. Херсонский скривил тонкие губы в усмешке: «А вы — снайпер, честное слово, подлинный снайпер! Прогресс, да и только. Вместо ухвата женщины берут в руки кий!..»
«Почему вместо? — спокойно сказала Елена Сергеевна. — Я и обеды умею готовить, и белье стирать, и еще много кое-чего…» «Простите, — заинтересовался Херсонский. — А вы где-нибудь служите?» «Да, редактором областного издательства. Должность не велика, но тружусь честно». И, словно подтверждая точность своих слов, снова быстрым ударом отправила шар в лузу.
Народу в бильярдной все прибывало. Сражение продолжалось. Пальма первенства склонялась явно не в пользу желчного критика. Вскоре наступила напряженная тишина… Знаменитый ас проиграл.
«Ну что же… Придется забыть про галантность! — сурово изрек он. — Теперь будем играть без форы, а, как говорится, на равных!» «Нет, зачем же на равных?! — сказала Елена Сергеевна, видимо, задетая его тоном. — Теперь, если вы не возражаете, я дам вам сама вперед два шара…» Все затихли. Слова эти были дерзостью необыкновенной. И в этом напряженном молчании Херсонский произнес зло, почти шепотом: «Хорошо… Вызов принят. Давайте играть…» Теперь в бильярдной никто уже не шумел. Происходило редкостное событие. Всем было ясно — сражение будет бескомпромиссным. «И грянул бой, полтавский бой!» — попытался пошутить кто-то. Но на него цыкнули. Как ни важничал, как ни старался великий ас, но сражение было непродолжительным.
Говоря языком классика: «Над стариком судьба смеялась»… Херсонский проиграл при счете восемь-три. И когда Херсонский попытался рассмеяться ехидно и колко, на плечо ему легла рука Николая Асанова: «Подожди, Хрисанф Николаевич, дай попробую я…» «Отчего ж не попробовать, иди и попробуй, — проворчал Херсонский, усаживаясь в стороне, — может быть, тебе повезет…» Но и на сей раз звезда удачи повернулась к мужчинам, как говорится, спиной… Второй бильярдный ас был также повержен. «Позвольте хотя бы узнать фамилию победительницы?» — галантно поклонившись, спросил Асанов, ставя кий на место. Женщина, улыбнувшись, спокойно сказала: «Фамилия простая и совершенно не броская: Минакова». И, как бы стремясь предупредить дальнейшие вопросы, добавила: «Я уже говорила и уточню еще раз: профессия — редактор одного областного издательства». И, обращаясь к двух сконфуженным асам, добавила: «Не обижайтесь на меня, товарищи мужчины. Счастье — штука капризная. Когда-нибудь, безусловно, повезет и вам. Всего вам хорошего!» И спокойно вышла из бильярдной.
Да, это был шок, и какой еще шок! Скандал в благородном доме! Такого удара мужское население Дома творчества писателей не ведало еще никогда! Говорят, что кто-то с запоздалой поспешностью попытался сбегать еще за подкреплением. Но на этот раз никто не пришел. Один из асов — поэт Григорий Поженян — твердо отрезал: «С женщинами я не играю никогда!..» Было ли это настоящее кредо или всего лишь дипломатический ход, осталось тайной за семью замками. Что же произошло дальше на бильярдном горизонте? А ничего. Абсолютно же ничего. Бильярдная с того дня попросту опустела… И не на час и не на день, а на все время, пока Елена Сергеевна не уехала с мужем домой. А за несколько дней до отъезда она подсела ко мне на диванчик в холле и сказала несколько теплых слов о моей поэзии. Мы разговорились. И я спросил ее, каким же образом она научилась так зверски играть на бильярде? Она рассмеялась: «Я думаю, что скорее всего из-за обиды и самолюбия. Говорите, что у меня способности? Не спорю, вероятно, и это… Но и уязвленное самолюбие сыграло в данном случае далеко не последнюю роль. Муж мой — человек неплохой. Да и литератор способный. И все было бы, наверное, хорошо, если бы не одно обстоятельство. Он страстно любил бильярд. И мог играть на нем едва ли не сутками. В каком-то клубе купил уже списанный старенький бильярд, поставил в нашей пристройке и обтянул новым сукном. Оказалось, что и до свадьбы он гонял шары постоянно. Говорят, что аппетит приходит во время еды. Играл он довольно прилично. И постепенно сражений с приятелями и соседями становилось ему уже мало. И он начал пропадать из дома сначала на час, на два, на три… а потом… и рассказывать даже не хочется… Играл на бильярде. Порой приходил даже просто под утро, и трезвый, и нетрезвый… Впрочем, что скрывать, под градусом являлся все чаще и чаще… Выигрывал? Да, иногда и выигрывал, но как человек азартный, играя, остановиться не мог. И проигрывался порой, что называется, в пух и прах. Никакие беседы и уговоры не помогали. Был бы он мне безразличен, конечно, я бы ушла. А тут дети — два сына. Начинать все с начала нелепо да и обидно. И вот однажды пришел к нам старый знакомый. Тоже, надо сказать, завзятый бильярдист, но человек добрый и довольно сердечный. Спрашивает: «Где муж?» И тут я от горечи и досады рассказала ему все. Он слушал довольно внимательно и сочувственно. А потом вдруг хлопнул себя по лбу и говорит: «Мне сейчас пришла в голову, может быть, глупая, а может быть, гениальная мысль: все будет зависеть от твоих способностей и, наверное, силы воли». Вы, я думаю, уже догадались что он имел в виду? Да, совершенно правильно — бильярд! На первый взгляд, конечно, фантасмагория, но когда человек доведен до отчаянья, он бывает готов на все! Не буду пересказывать подробности, скажу лишь о результатах. У меня действительно совершенно неожиданно оказались большие способности. Сказались и его указания, и наставления… И моя работа, да, именно работа — напряженная и упрямая. И вот однажды, когда я обыграла его — моего учителя, который играл покрепче мужа, причем даже два раза подряд, он уселся на стул и хохотал ну буквально до слез! А потом серьезно сказал: «Ленка — гений! Впрочем, отставим похвалы в сторону. Судьба твоей семьи — в твоих руках. Я скажу тебе сейчас, где он постоянно играет». Теперь уже засмеялась я. «И вы отправились туда, как гладиатор на арену?!» Она подтвердила: «Да, именно так… И первый же бой превзошел все ожидания. Когда я явилась на это ристалище, дым там стоял коромыслом. Супруг мой, без пиджака и с расстегнутым воротом, расхаживал вокруг стола. Очевидно, ему везло. Лицо довольное, глаза блестят… И даже на лбу пот… Увидев меня, буквально остолбенел: «Ты зачем тут?» «Затем же, зачем и ты…» — «Моментально иди домой и не порти мне настроение!» В ответ я спокойно ему говорю: «А я как раз затем и пришла, чтобы настроение твое немного испортить. На какую сумму вы тут играли?» Кто-то, хохотнув, назвал сумму. Я расстегнула сумочку, достала деньги и невозмутимо говорю: «Ну вот, сейчас мы с тобой как раз и сразимся! Деньги эти — мои собственные, так что никаких денежных споров у нас не будет». Он даже побледнел от злости. «Иди сейчас же домой! И не срами ни себя, ни меня!» «Нет, — говорю упрямо, — отставить всякие споры! Если ты испугался, то так и говори! Скажи: «я испугался!». Он покраснел, сжал зубы и зло говорит: «Ну хорошо… Я отучу тебя сейчас от дамских выходок! Раз сама захотела, то, как говорят дуэлянты, становись к барьеру!» И вот сражение началось! Как он старался, Господи, как он старался! Нет, я никогда не забуду минуты этого моего торжества! Когда он проиграл, то долго не мог опомниться… Стоял, ну буквально как соляной столб… Потом в раздражении закричал: «Нет, так дело не пойдет! Даешь новую партию! Давай играть снова! И вот теперь уж мы посмотрим кто кого!» Скажите, вы догадываетесь, что было дальше? Смеетесь?! Да, вижу, что догадались. Все правильно: он вновь проиграл! А когда нужно было платить деньги — попытался все обратить в шутку: «Ха-ха-ха-ха… Но бюджет-то у нас ведь один! Какой же смысл перекладывать деньги из одного кармана в другой?! Муж и жена — одна сатана!» А я ему — ледяным тоном: «Нет, голубчик. Карманы у нас в данном случае разные. Игра есть игра… А проигрыш — это проигрыш. И тут, будь любезен, деньги — на бочку!» И все дружно меня поддержали. Короче говоря, игру я ему сорвала и денег лишила. Дома, конечно, был могучий скандал, но на разрыв отношений он не пошел. Оценил, вероятно, мой подвиг. Кроме того, человек он, в общем, не злой, а ко мне, признаться, привязан. Правда, в течение нескольких месяцев он все же попробовал несколько раз исчезнуть по бильярдным делам, но я была начеку. Обзавелась кое-какими агентами и в нужный час появилась там, где необходимо, как меч правосудия. И, надо отдать ему справедливость, чувства ко мне и совесть оказались сильнее, чем мужские амбиции… Ну вот вам и вся наша история… Играть его все же я порой отпускаю. Но железно лимитирую время и деньги. Вот и здесь, насколько мне известно, он практически не играл, а занимался литературной работой».
Ну а потом, когда супруги уезжали, к автобусу подошел один из бильярдных асов, а именно Николай Асанов, и сказал с присущей ему галантностью: «Милая Елена Сергеевна! Я ничуть не умаляю ваших редких бильярдных способностей, но и нашим, пусть и слабым, но все-таки оправданием может служить то обстоятельство, что женщина вы — более чем интересная… Нет, даже просто красивая и в поединке с вами сосредоточиться на игре было почти невозможно!» Елена Сергеевна растроганно улыбнулась: «За такие слова вы заслуживаете награды!» Она подошла и поцеловала его в щеку. Добавлю, что как только автобус скрылся за поворотом, мужчины снова ринулись в бильярдную.
Снова в Переделкине. Писал с утра до ночи. Написал около двадцати стихотворений и одну маленькую поэмку, «ПЕСНЯ О МУЖЕСТВЕ». А Дом творчества продолжает жить своей неторопливой жизнью. Между прочим, у моей визави Сонечки Давыдовой появился новый «жужжатель» — писатель С.П. Мне просто везет. В прошлый раз, когда я был тут, у меня визави жила молодая саратовская писательница Рязанова. Так Степан Петрович каждый день в сумерки стучался к ней:
— Можно? Я не разбудил?
Я все смеялся, когда встречал в коридоре Рязанову:
— Можно? Я не разбудил? А она прыскала и говорила:
— У меня к нему чисто платоническое отношение. Мне нравятся его стихи и седины.
— А ему? — спрашивал я.
Она как-то не очень прилично фыркала и, хихикая, убегала к себе. А вот теперь такая же история у новой моей визави. Как только наступают сумерки, я слышу вкрадчивый стук и такой же вкрадчивый голос:
— Можно? Я не разбудил?
Вот старый донжуан! Нигде не промахнется!
Воистину «любовью дорожить умейте»!
Леня Гурунц ходит расстроенный. У него нынче день несчастий: запороли в Армении какую-то его книгу и вдобавок он потерял все свои рецензии и выдержки из газет, которые он всегда таскает по редакциям и показывает нужным людям. И вот теперь ходит и вздыхает:
— Несчастный я человек, Эдик, и книгу запороли, и все вырезки потерял, и денег почти нет…
Это у него-то нет! В прошлом году у Гурунца вышли три книги. Целых три пухлых романа! Ну, ладно, надо собираться в Москву.
Ну вот и все! Пожалуй, я славно потрудился. Назвать это стихотворение я думаю так: «ЛИРИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ» или можно так: «ВЕСЕННЯЯ ИСТОРИЯ».
Сегодня уже 18 января. Осталось мне тут быть всего пять дней. Но, право же, я 1965 год встретил хорошей работой! Писал и день и ночь. Переделкинский Дом творчества живет тихой стариковской жизнью.
Впрочем, бывают и тут маленькие события. Против моей двери в 37-й комнате вот уже несколько вечеров раздается мужской гогот и шум.
Сквозь него, как нож сквозь масло, — резкий характерный смех Елизара Мальцева. Он такой петушиный и пронзительный. Ну, а там, где хихикает Мальцев, непременно должна быть дама. И молодая, у старух он хихикает редко. Выясняется, что действительно так. Приехала редактор с Мосфильма. Молодая, зовут ее Соня Давыдова. И вот теперь все молодящиеся наши стрекозлы гогочут каждый вечер в 37-й комнате. С каждым вечером их все больше и больше. Чаще всех вибрирует баритон Владика Бахнова. Он сыплет анекдотами. В общем хоре — голосистый смех Яшки Козловского и фальцетом, с привизгом — Наума Гребнева.
Третьего дня сестра-хозяйка Надежда Анатольевна сделала Соне замечание. И она вчера вечером закрылась с половины десятого. И тут началось… Мне через дверь все слышно, как в своей комнате. Лежу и слышу: тук-тук:
— Это я, Мальцев! Можно? Ах, вы спите? Ну, я завтра зайду!
Проходит три минуты. И снова вкрадчиво: тук-тук…
— Сонечка, вы уже спите? Ну, продолжайте в том же духе… Я пришел вам пожелать спокойной ночи! — голос Владьки Бахнова. — Хорошо, я завтра загляну!
Еще проходит минут пять. Громко: тук-тук-тук. Это дагестанский драматург Нуратдин Юсупов — она редактирует его сценарий.
— Соня, пачэму нэ атпираешь? И что такое сплю? Это ничего. Я смотрэть нэ буду! Два слова скажу!
Наконец и этот ушел. Еще проходит пять минут. Снова, тихонько: тук-тук!
— Соня, вы легли? Это я — На-а-ум! Греб-б-нев. Я при-и-нес вам кни-ижку.
Вот так стрекозлят наши товарищи. И даже совсем пенсионеры жужжат.
Кому повезет — не знаю. Пусть гудят шмели, а я сажусь писать.
Сегодня Соня сняла «вето», и снова слышу баритон Владьки Бахнова и визг Гребнева. Елизар уехал домой.
К Соне приехало пополнение, подруга-режиссер Инна. Так что в комнате у них просто табор. Дом тут такой. Одни же старухи. Поэтому молодые дамочки, как игрушки с елки, — событие!
Лежу на кровати и слышу: тук-тук. Это в дверь к Соне. Голос Нуратдина:
— Соня, открой! — Никакого внимания. — Соня! Открывай, пожалуйста! Ну чего ты валяешь дурака? А? Ну скажи, для чего?! — Из-за двери полное молчание. — Ну послушай, Соня! Это Нуратдин, это я с тобой гавару. — Тук-тук, полное молчание, только стучит машинка. — Соня, бросай пичатат, я тэбэ гавару! Хуже ведь будет! Инна! Ты умнее Сони, ты открой! — Молчание, только стучит машинка. — Соня, ну бросай дурака валять! Соня! Кончай пичатат, нэ хачу с тобой делат сценарий. Отдавай его назад! — Молчание, стучит машинка. — Ну, Инна, хотя ты будь умницей! Э? А? Ти же гораздо умней Сони? Соню я нэнавижу! Открывай, прашу тэбэ! Пачему молчишь? Соня! Ну, харашо! Я дурак, ты умная, ну открывай! — Молчание. — Соня! Хоть ответь, откроешь или нэ откроешь? Пачэму молчишь? Есть у тэбэ принципи или нэт принципов? Гавары: есть или нэт? Соня! Савсем хуже будет! — Тук-тук. — Соня! Я ведь могу двер ломат! Не дэлай глупостей. Нэ смеши народ! — Молчание, стук машинки. — Брось стучать! Если ты нэ одэта, я смотрэть нэ буду! Прашу тэбэ, Соня! Ну нэ дэлай глупостей! — Молчание. Снова тук-тук-тук. — Соня, ведь хуже будэт! Буду ломат двер. — Раздаются тяжелые удары по двери.
Оттуда ни звука.
— Соня, Соня! Все равно ведь сломаю двер. Лучше открывай!
В это время подошел Леня Гурунц:
— Ты что, Нуратдин?
— Да вот нэ могу открыват. Стучи, Леня, в двер! Стучи сильнее!
Раздается стук двух кулаков. Из-за двери молчание… Голос Лени:
— Брось, Нуратдин! Оставь женщин в покое. Пойдем, я дам тебе еще сто граммов.
Голос Нуратдина:
— Нэт, пачему нэ открывает?
Тогда Леня стучит ко мне в дверь. Я его впускаю. Он спрашивает удивленно:
— Давно Нуратдин тут шумит?
— Давно, — отвечаю.
— Так почему ты его не остановишь? Я говорю:
— Потому что так веселее, а то мне совсем скучно. Пока мы говорили, Нуратдин ушел. А жаль. Я-то думал, что он настоящий дагестанец и события примут экзотический колорит! Жаль, очень жаль! Куда девалась горячая кровь абреков?! Эх, надо бы ему еще поднести хотя бы граммов сто. Может быть, тогда что-то лирическое и прогремело бы! Не успели мы с Леней. Ушел Нуратдин. Жаль, очень жаль!
Сейчас приходил Леонид Гурунц.
— Эдик, как думаешь, почему меня так упорно не хотят печатать?
— Как же так, — говорю, — да у тебя в год по две книги выходит!
— Это верно, — отвечает, — но я пишу еще больше. У меня принцип такой: я буквально заваливаю все редакции повестями и романами. Сейчас в Гослите у меня роман, в «Советском писателе» — повесть, другая повесть — в издательстве «Молодая гвардия», а еще роман в «Советской России» и одну военную повестушку сдал в «Воениздат».
— Молодец, — говорю, — ты плодовит, как кролик!
А он:
— Так ведь мало печатают, а мне, как всякому порядочному писателю, деньги нужны. Понимаешь, гонорары. Слушай, скажи, что такое? Я пишу, пишу, и так плохо берут. А вот Леонид Соболев пишет или Шолохов, так сразу берут. Шолохов напишет одну вещь — сразу пять издательств планируют, а я напишу пять вещей — ни одно не хочет печатать. Почему, как ты думаешь? Вот сдал в журнал «Юность» одну повесть. Всем понравилось, а Прилежаева зарезала. Почему? А? Чего надо этой женщине, как думаешь?
Я двусмысленно улыбаюсь. Он машет руками:
— Да нет, это ей не надо, она не в том возрасте. Впрочем, я бы даже согласился и на это, лишь бы напечатали. Хотя я тоже, кажется, не в том возрасте, — шутит он.
Здесь, в Доме творчества Переделкино, разговорчивых людей много. Но самым разговорчивым, пожалуй, является армянский писатель Леонид Гурунц. Он каждый год приезжает из Еревана и разговаривает. Собственно, когда он работает — я даже и не знаю. Думаю, что он пишет в Армении, а в Москве только разговаривает и расталкивает рукописи по издательствам. А пробойная сила у Лени Гурунца колоссальная. В иные годы он ухитряется издать за одну зиму два, а то и три романа. Человек он добродушный, веселый, щедрый. Если зайдешь к нему в комнату, он тут же вытаскивает бутылку рислинга:
— Не хочешь рислинг? Сейчас, погоди, вот тебе коньяк. Будешь пить? Сейчас работаешь? Ну да, это уважительная причина. Тогда лопай яблоко. Что? И этого не хочешь? Ну, шут с тобой, на конфету, специально для женщин держу!
Когда бы я ни шел по коридору, всегда слышу его тихий добродушный голос. Он всегда мягко кому-то что-то втолковывает. Именно втолковывает, убежденно и даже с каким-то наивным удивлением, точно говорит об этом не в тысячный, а в первый раз. Главных тем у него три: первая — «Какой я смелый писатель и публицист», вторая — «Какой я заботливый муж и отец» и третья тема — это «Вещие сны Лени Гурунца». Иногда, устав от работы, я выхожу в холл и тотчас же слышу голос Лени. Говорит он с легким восточным акцентом, хотя пишет на русском языке.
— Вы можете представить, — говорит он кому-то, — дочка от первой жены мне пишет из Баку: «Папочка, я собираюсь ехать в Ленинград». Вы можете представить, уже такая большая, что едет в Ленинград. Красивая, между прочим. Не в меня, конечно, а в мать. Мать ее, конечно, дрянная женщина, но красивая, черт ее побери! Ну, я, конечно, иду в магазин и покупаю дочке новую шубу за две тысячи на старые деньги, новые туфли, можете представить, даже перчатки новые, модные, ну так вот…
— Леня, — говорю я ему, — поди, брат, сюда. Давай закурим. Что это ты про барахло толкуешь?
Он вздыхает, усаживается поудобнее:
— Да нет, я про барахло так только. Спал сегодня как-то плохо. Я говорил тебе, что вижу иногда пророческие сны? Вот можешь себе представить, когда я был женат еще не на Ларисе, а на той, первой, так ну просто замучился со снами. Она в Ереване, а я в Москве. Сплю и вижу: наш сосед сапожник идет к ней. А сапожник, можешь представить, Эдик, такой страшный, кривой, живот толстый, как бурдюк с вином, даже и не с вином, а с чем-то еще похуже. Ну вот, а руки у него всегда грязные, как у трубочиста… Так вот, сплю и вижу, как стоит моя жена, можешь представить, в одной рубашке у кровати, а он в одних трусиках идет к ней, и живот висит ниже, чем… сам понимаешь. Ну так вот, просыпаюсь и срочно даю телеграмму: «Немедленно прекрати шашни с сапожником, все знаю, все вижу. Гурунц». Назавтра получаю ответную телеграмму: «Плачу от обиды. Как ты мог так подумать. Ты оскорбил мою честь…» — ну и так далее. Рублей на десять телеграмма на старые деньги. Ну, я начинаю сомневаться. Снова ложусь спать и снова вижу: кровать, моя жена уже почти без рубашки и он рядом. Можешь представить? Я тут же ночью прямо из гостиницы даю «молнию»: «Предупреждаю, ты плохо кончишь. Прекрати гулять с сапожником! Приеду — все выясню. Гурунц». Снова приходит ответ: «Что ты делаешь? Плачу от стыда и обиды! Как можешь так обижать жену»… — и так далее, рублей на десять, не меньше, старые деньги, конечно. Тогда я прямо, ни слова не говоря, вечером лечу в Ереван. Прихожу домой, а дверь закрыта. Начинаю стучать — не открывают. Наконец высаживаю дверь и вижу, как сапожник перелезает на улицу через окно. А пузо у него большое, мешает ему. Кряхтит и лезет! Можешь представить мое состояние. Такой, знаешь, страшный, руки грязные. Как могла с таким? А? Ну, я сразу развелся. Вот теперь тоже что-то плохо сплю. Ларису стал во сне видеть. Вижу, с какими-то пижонами целуется, надо дать телеграмму. Нет, серьезно, у меня всегда так. Как что-нибудь неладно — вижу сон! И почти всегда точно!
А через минуту он где-нибудь уже в другом конце здания, и я слышу его чуть хрипловатый тенор:
— Можете представить, человек был несправедливо осужден. И пишет: «Прошу передать дело писателю Гурунцу. Только он может во всем разобраться». Ну, я стал разбираться. Целый год разбирался. И вывел всех на чистую воду.
А вот еще товарищ — Гриша Поженян. Поднимаюсь вчера по лестнице, а он по телефону в будке орет, да так, что на улице слышно:
— Что я делаю, старик? Да с утра сижу и как дурак пишу стихи. Какие стихи? Только хорошие, старик. Ты же меня знаешь. Я даже если бы и захотел, так не сумел бы написать плохих. У меня это не получается. Да, кстати, ты подожди секундочку, я запишу сейчас в блокнот одну мысль, а то потом забуду… И плюй на свое настроение. Надо делать историю. Понял, старик?! Историю делаем мы. Вот так. Нет, стихов пока показать не могу. Да, да, пока не доведу до высшей точки. Ну, будь здоров, старик, а то мне тут еще одна мысль в голову пришла. Пойду, сяду за стол, пока не забыл! Будь здоров!
Вчера вечером ходил звонить домой. Подошел к будке, а там Миша Л. Слышу, кого-то убеждает:
— Ну послушайте, бросьте эти глупости! Приезжайте! Ну вот прямо сейчас, надевайте пальто и приезжайте. Что? Ну что значит неловко? Очень ловко! Ну, хорошо. Допустим, что вы даже выйдете через час. Сейчас только девять. В десять вы выйдете и в половине одиннадцатого будете на вокзале. В одиннадцать приедете в Переделкино. Я приду вас встречать. Понимаете, приду невзирая на темноту! Да нет, почему подвиг? Это не подвиг, а просто я хочу, чтобы вы приехали. Ну, наплевать, что вы в халате. Снимите его и приезжайте. Да нет, я не шучу. Что-нибудь, конечно, наденьте, но не очень принаряжайтесь. Тут все просто. Как, поздно возвращаться? А никуда возвращаться не надо. Вы останетесь у меня. Очень удобно! Да нет, я совсем не выпил. Нет, не будем терять времени. Итак, вы сейчас выходите из дома, а я через час иду на станцию. Договорились? Не договорились? Ну послушайте, дорогая, ну так нельзя! Я уже целый час вас уговариваю. Я же не маленький ребенок. Никаких неприятностей не будет. Уверяю вас! Ну, да или нет? Да или нет? Я говорю, да или нет?
Потом грохнул трубку. И, выйдя из будки, пробурчал:
— Подвесить бы вас всех, собачонок, за хвосты!
Немецкий философ Кант, как известно, прекрасный пол избегал и женат не был. Тем не менее даже у такого ученого мужа любопытство взяло верх над застенчивостью. И однажды он один-единственный раз в жизни преступил границу и отведал запретный плод. Наутро он записал в своем дневнике: «Занятие абсолютно бессмысленное, которое сопровождается вместе с тем в высшей степени смехотворными телодвижениями!» Не постиг старик Кант сути дела. Забыл народную мудрость о том, что аппетит приходит во время еды…
Английский писатель-философ Стерн также не был женопоклонником и о радостях любви сказал так: «Взаимоотношения между мужчиной и женщиной столь неэстетичны и бесстыдны, что за них надо бы казнить, если бы от этих «взаимоотношений» не рождались дети».
Русское высказывание проще, яснее и лаконичнее. Уже будучи в седовласом возрасте, смоленский поэт Н.Р. сказал Васе Федорову: «Я не так уж и стар. Если бы захотел, то согрешить бы еще мог. Просто спиной махать надоело…»
Вот это точное выражение характера. Ну чем не короленковский Тюлин с его ленью и олимпийским спокойствием?
Сегодня 10 февраля 1966 года.
Кончилось мое пребывание в Доме творчества Переделкино. Завтра утром еду в Москву. Приезжают новые люди. Многие, с кем я тут жил, уже уехали. На днях уехал в Ереван Ваче Налбандян. Кажется, он там директор института языка. Главная его страсть — анекдоты. Причем рассказывает он их долго и обстоятельно, так что с половины уже ясен конец. Слушает же он их тоже своеобразно. В несколько этапов. Например, рассказал я ему анекдот о том, как женщина в троллейбусе кричит, что у нее украли деньги. Ее спрашивают: «А где они находились?» Она отвечает, что спрятала их под платьем. «Как же вы не почувствовали, что вор лезет к вам туда?» — «Я чувствовала, только думала, что он с другими намерениями…»
Ваче громко расхохотался. Потом спустя минут двадцать подходит ко мне и говорит:
— Эдик, а ведь та женщина в троллейбусе сидела и прекрасно чувствовала, что к ней лезет парень, а?
Я, несколько озадаченный, говорю:
— Ну да, конечно.
Он снова гулко хохочет. А уже днем, после обеда, снова говорит:
— Эдик-джан, а та женщина в троллейбусе, она ведь сидела, а сама хотела, а?
Я, уже совсем ошарашенный, отвечаю:
— Ну, разумеется…
И тогда он уже в третий раз хохочет раскатисто и счастливо.
Еще один забавный эпизод: раньше тут, в Доме творчества, был кот Макар. Сытый, жирный, весивший самое малое пуда полтора. Раздобревший, так сказать, на писательских шницелях. Кухня рядом, да и старушки переводчицы, умиленно сюсюкая, толкали ему в живот все, от шпрот до конфет. Но теперь Макара нет. Мышей он никогда не ловил. А вот приманку мышиную съедал! Съедал он ее, уже пресытившись шницелями и ища чего-то остренького. Теперь тут другой кот, тоже жирный и огромный.
Зовут его оскорбительно для мужчины — Милкой. Кот директорский. Его жена по близорукости не разглядела в свое время у котенка его отличительных принадлежностей, вот он навсегда и стал Милкой. Но на это он не реагирует. Милка так Милка, лишь бы кормили сытно. А кормят его, как Макара, отменно, не меньше чем на писательскую путевку, а может, и еще хлеще. Сейчас этот Милка лежал в коридоре на ковре. А из столовой шел, пыхтя и отдуваясь, не то Кривицкий, не то Арбузов. По-моему, Арбузов. Шел и невзначай наступил Милке на хвост. Ну, разумеется, Милка реванул дурным голосом. Тот от неожиданности подскочил, налетел на мою дверь и злобно рявкнул:
— П-шш-шел! Дура проклятая!
Так что Милка, пораженный, кинулся скорее в комнату к Мариэтте Шагинян. Вот так кот не только получил дамское имя, но еще и стал «дурой», и к тому же «проклятой»!..
Господи, до чего же Мариэтта Шагинян громкоголосая! Она ходит со слуховым прибором, и голос ее раздается на оба этажа:
— Циличка, вы кормили Милочку? Ну ладно, завтра уезжаю. Шабаш!
В переделкинском Доме творчества холодно. На улице 21 градус. Но у меня в комнате вполне прилично. Я на этот раз оказался мудрее, чем в прошлые зимы, и привез электрический камин. Поэтому чуть что — включаю, и в комнате тепло.
Сейчас иду мимо столовой, а в холле стоит Римма Казакова, закуталась в какой-то пуховый платок, стоит и мерзнет. Говорю:
— Чего же ты в комнату не идешь?
— Здесь теплее, — отвечает. — Я теперь взяла себе такую привычку: как замерзну, так иду в ванную, напускаю воды и сажусь туда с книгой часа на два. И так почти каждый день.
Я ей говорю:
— Ну и сердце у тебя крепкое. Я бы больше получаса не высидел. А впрочем, ты еще молодая. Сколько тебе?
Отвечает:
— Тридцать четыре.
Эх, где мои тридцать четыре?! Хотя в свои сорок три я бы, пожалуй, все-таки смог просидеть в ванной с час, ну, а если с Риммой… так, может, и больше. Шучу, конечно. Но это я от холостяцкой творческой жизни. А от такой аскетической жизни даже лампа или пишущая машинка вызывают добрые чувства…
Был в библиотеке Дома творчества Переделкино. Библиотекарша Елена Александровна перелистывала исторические журналы. И вдруг, рассмеявшись, сказала:
— Эдуард Аркадьевич, хотите, я прочту вам любопытный указ Петра Первого?
Я охотно согласился. И она прочитала мне этот указ. Вернувшись к себе в комнату, я записал его почти дословно по памяти, а память у меня пока еще слава богу! Записал я его потому, что многие мысли указа не потеряли своей злободневности и сегодня. Вот как звучит указ:
«Нами замечено, что на Невском прешпекте и в ассамблеях недоросли отцов именитых, в нарушение этикету и регламенту штиля, в гишпанских камзолах и в панталонах с мишурой щеголяют предерзко. Господину полицмейстеру Санкт-Петербурга указываю впредь оных щеголей с рвением вылавливать, сводить в Литейную часть и бить батогами нещадно, пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не покажется!
На звание и именитость не взирать! И равно на вопли наказуемых! Замечено, что и девицы, на ассамблеях являющиеся, не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают. Одев робу и фижмы из атласу на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего гнусный запах распространяют, приводя в смятение гостей иностранных.
УКАЗЫВАЮ: впредь перед ассамблеей мыться мылом в бане со тщанием. И не только за чистотою верхней робы, но и за исподним также следить усердно, дабы гнусным видом своим не позорить жен российских!
УКАЗУЮ господам сенаторам речь держать в присутствии не по писаному, а только своими словами, дабы дурь каждого всякому виднее стала.
Сегодня к нашему столику после ужина подсел Рахим Раджабович Мукумов, писатель из Самарканда. Разговорились о Бухаре. И он стал рассказывать о «проклятом прошлом». Говорил, мечтательно прищелкивая языком. Как, например, жил эмир бухарский?
Последнего бухарского эмира звали Алимхан. Когда пришла революция, ему было только 37 лет. Так вот, в свои дореволюционные годы он жил так. У него было два дворца в Бухаре: летний и зимний. Был дворец в Петербурге, в Москве, Киеве и еще где-то. Жен у него было одиннадцать. Это был не гарем, а официальные жены. Одиннадцатая была француженка. До слуха эмира дошло, что француженки очень самобытны в любви, и он пожелал жену из Франции. Ему привезли. Раз эмир сказал — это закон. Кстати, эта француженка оказалась не только самобытной в делах любви, но и очень цепкой и хитрой дамочкой. Она подавила всех остальных десять жен и довольно успешно командовала эмиром. Но не надо думать, что одиннадцать жен вполне устраивали Алимхана. Кроме жен, у него был гарем из юных наложниц. Вербовались они так. У эмира было несколько опытнейших доверенных старух, которые имели абсолютно неограниченные полномочия. Они садились на арбу и ездили по стране, опытным глазом и слухом отыскивая юных красавиц. За вознаграждение они находили доносчиков, которые говорили, что в таком-то ауле есть красавица. Отцы и матери их старались спрятать, но старуха, уже вооруженная сведениями, прямо шла в дом и подымала паранджу. И все! Чьей бы девушка ни была дочерью. Хоть нищего, хоть богача — все равно. Старуха забирала ее. Ослушаться было невозможно. Юные красавицы в возрасте 15–16 лет жили в летнем дворце. Там был бассейн. В определенный день и час эмир приходил туда, усаживался на золоченый трон и смотрел, как купаются нагие девушки. Когда какая-то из них затуманивала ему взгляд, он указывал на нее перстом и уходил. Если же он никак не мог ни на ком остановиться, то бросал в бассейн яблоко. Девушки кидались в драку за ним. Ибо эмир брал их к себе на ложе лишь два раза в неделю, остальное время он либо отдыхал, либо занимался женами. А девиц было 350! Ждать приходилось порой годами… Потому они, разнесчастные, и кидались за этим яблоком, буквально как кошки на валерьянку. И вот избранницу целый день готовили к встрече с эмиром. Ее тщательно купали, расчесывали и заплетали красиво косы. Натирали благовонными маслами, да так, что в комнате, где она находилась, стоял аромат, как в райском саду. Ложе тоже было специально устроено так, чтобы великий и солнцеликий эмир, не дай бог, ни в чем себя не утруждал. Оно было еще совершеннее, чем определенного назначения кресла в поликлиниках. И подголовники, и «подноготники», ну, короче говоря, юная красавица возлежала, как роза на хрустальном блюде. Закрыта она была лишь легким прозрачным покрывалом. А в саду тихо играла музыка. Эмир являлся, сдергивал покровы, любовался и одаривал красавицу своим «вниманием». И все. Долго это его не занимало. Минут через десять он уже уходил. Больше она для него не существовала. Он никогда не брал наложниц дважды. А красавицу потом выдавали замуж за кого-то из приближенных эмира. Это считалось честью. И никто не смел отказаться от такого подарка, ибо если одна из твоих жен досталась тебе после самого великого эмира, то ты должен ликовать и благодарить аллаха за такую честь. Однако количество жен, вернее наложниц, у эмира не убавлялось. Не скудела его любовная чаша. Оперативные старухи знали свое дело и без устали колесили по стране. Вербовщицы они были отличные, ибо за каждую понравившуюся эмиру красавицу они получали щедрое вознаграждение. Ну, бабки и лезли из кожи вон, чтобы заслужить милость повелителя. Но 11 жен и 350 гаремных красавиц требовали немало сил. А они даже у молодого эмира не были беспредельными. Поэтому у него была целая армия охотников за перепелками и воробьями, которых подавали к столу эмиру ежедневно. Эти перепелочки и воробышки, оказывается, давали владыке столь необходимую ему в прекрасной деятельности энергию и мощь. Птичек же убивали довольно оригинально. Стрелок имел тонкую трубочку. Через нее он сильным дуновением выбрасывал что-то вроде иглы, которая мгновенно и точно сражала птицу наповал.
Когда пришла революция, Алимхан бросил всех своих красавиц и почти всех своих жен, кроме двух или трех, но золото и драгоценности взял полностью, не оставил ни монетки, и удрал в Афганистан. Деньги были важнее.
Вот что рассказал Рахим Раджабович о «проклятом прошлом» на своей родине и, рассказывая, мечтательно жмурился и ласково и томно вздыхал. Потом еще раз сладко вздохнул и сказал:
— Вот, Эдуард, какие безобразные вэщи тварилысь в Бухаре. Нэ дай бог, нэ дай бог! А мэжду прочим, в Таджикистане в горных районах есть такие же красивые дэвушки и тэпер. До них никакая цывылизация нэ доходит. Они вэликолэпно танцуют, поют и красоты такой, что жутко делается. Фигуры у них — как стройные тополя. Их с дэтства учат носить на галавэ вэдро вады. Она берет вэдро и полкиломэтра несет в гору. И так несет на головэ своей, что ни одна капля не шелохнется. А косы до самой земли! Я уже говорил с моим сыном Мариком, чтобы он женился на такой. Повезу его в горы. Он согласился. Сичас кончает Московский уныверсытет, а тогда едем с ним в Таджикистан! Да, ужасные безобразия творились в Бухаре, нэ дай бог, нэ дай бог!..
Летом 1966 года отдыхал и работал я в Доме творчества в Ялте. Жил на втором этаже главного корпуса в самом хорошем двухкомнатном номере. В углу на подоконнике лежала маленькая записка: «Дорогой друг! Живи и работай тут плодотворно. Но если хочешь жить спокойно, не дружи и не ссорься с двумя шумными кавказцами. Ты их быстро узнаешь. Это я просто на всякий случай. С приветом К. П.».
Я показал эту записку пожилой дежурной по корпусу и спросил о ее авторе. Она улыбнулась:
— Это Константин Георгиевич Паустовский. Он вчера уехал. Видите, какой предупредительный и заботливый человек! Просто сама деликатность. Ну, а насчет шумных кавказцев, так лучше я ничего не скажу. Сами очень быстро узнаете.
Святая правда! Я познакомился с ними уже через пару часов. Один Г. Ж., другой Рафик — оба поэты. Первый — лезгин, а второй — сын азербайджанского народа. Они подошли ко мне возле столовой и, темпераментно поздоровавшись, представились. Сказали, что давно знают и любят мои стихи и вообще очень рады со мной познакомиться. Ребята молодые, жизнерадостные и бесшабашные. И все же чем же они так запомнились? А вот чем: жизнелюбием и женолюбием. Но больше даже последним.
Оба красивые, яркие и пренахальные, хотя добрые и простые. Каждый вечер они надевали белоснежные нейлоновые рубашки (тогда они были в моде), черные отутюженные костюмы, несмотря на довольно теплые вечера, и шли на набережную знакомиться с женщинами. Как они рассказали мне потом, делалось это так. Рафик — мягкий, полноватый и томный — изображал из себя турецкого писателя. А в ту пору иностранцы были редкими гостями у нас. Делать это ему было нетрудно, так как азербайджанский и турецкий языки абсолютно одинаковы слово в слово. Рафик садился на скамейку и устремлял в море задумчивый взгляд. В это время Г. Ж. высматривал где-нибудь молоденьких женщин. Наконец, избрав подходящих, бросался к ним навстречу, показывал членский билет Союза писателей и представлялся другом и переводчиком «турецкого писателя». При этом он говорил:
— Одну минуточку! Ви мнэ простите, я переводчик и друг турэцкого гостя. Это классик турэцкой литературы. Он хател с вами знакомится и кое-что спрашивает.
Но в ту пору, повторяю, знакомство с иностранным гостем было событием. А тут тем более писатель! Завязывалось знакомство. Г. Ж. на тарабарском языке смеси лезгинского и азербайджанского, да еще и русского с аварским что-нибудь говорил Рафику. А тот, надувая щеки от важности и еле сдерживая хохот, что-то на таком же редкостном лексическом сплаве отвечал «другу и переводчику». А дальше женщин приглашали в ресторан на горе. В те годы пригласить девушек в ресторан стоило практически рублей двадцать, не больше, а то и того меньше. Что происходило потом? А потом все шло по уже проигранному не раз сценарию. После какой-то рюмки «турецкий гость и друг России» вдруг начинал вспоминать когда-то знакомый ему русский язык. Женщины ему дружно помогали. И постепенно он так хорошо постигал «иностранную речь», что ввертывал даже порой не очень приличные фразы. Все ахали, охали, верещали. Ну, а когда дамы были уже в хорошем подпитии, их приглашали в гости в Дом творчества писателей. И вот веселая компания где-то часов около двенадцати ночи с хохотом, притоптываниями и визгом подходила к подъезду нашего корпуса, как раз над которым был мой балкон. Женщин уводили в дом. Ну, а остальное, как принято говорить, было уже делом техники. Ночью или утром женщин отпускали домой. Днем «турецкий гость» и его «друг-переводчик» отдыхали. А вечером снова, как всегда, надевали белые нейлоновые рубашки и черные отутюженные костюмы и шли на набережную Ялты.
Затем сцена знакомства «турецкого писателя» с российскими девушками повторялась все по той же отработанной схеме. При этом строго соблюдалось одно условие — каждый раз приводить новых женщин. Никогда не повторяться. А так как летом, в разгар курортного сезона, молоденьких барышень было более чем достаточно, а ребята наши были молодые, крепкие, веселые и красивые, то дело шло как по маслу.
Сон у меня плохой. И если, после того как я засну, меня разбудить, то потом уже ни о каком засыпании не может быть даже речи. Поэтому, чтобы страстные кавказцы меня не разбудили, я терпеливо лежал перед открытой дверью балкона и ждал, когда вдали послышатся мужской хохот, женские взвизгивания, притоптывания, прихлопывания, что-то вроде лезгинки на ходу. И только после того, как друзья-соблазнители уводили своих жертв внутрь здания, я мог, облегченно вздохнув, погрузиться в объятия Морфея. Наконец администрации надоели эти ночные приходы и шумная гульба. Дирекция распорядилась девиц в здание по ночам не пускать. Но бурных соблазнителей и весельчаков это обстоятельство ничуть не обескуражило. Они придумали такой выход из положения. Сами заходили в корпус, а девиц стали втаскивать в окошко, благо жили страстные кавказцы на первом этаже.
Где-то в середине сезона случилось неожиданное: от переутомления и перенапряжения на эротическом фронте Рафик днем прямо посреди Дома творчества на дорожке упал и потерял сознание! Медработники его отпоили, откачали и велели ровно неделю сидеть дома и никуда не отлучаться. Вот я иду днем обедать, а Рафик сидит внизу на веранде с головой, завязанной полотенцем, томный и грустный. Увидев меня, здоровается тихим, расслабленным голосом:
— Здравствуйте, Эдвард Аркадьевич! Как здоровье?
— Да мое-то что?! Вот как ваше, Рафик? Вы, говорят, рухнули на боевом посту?
— Да, Эдвард Аркадьевич, — с тихим вздохом доверительно говорит Рафик. — Немножко, кажется, творчески переутомился.
У столовой встречаю Г. Ж. Говорю ему:
— Итак, дорогой Г. Ж., друг ваш заболел. Так что придется вам недельку попоститься. Отдохнуть от ваших девиц, пока Рафик не поправится.
Г. Ж. даже задохнулся от удивления:
— Эдуард Аркадьевич! Дорогой друг! Да вы что?! Как это отдохнуть? Наоборот, на меня теперь ложится двойная нагрузка: за себя и за друга! Разве можно сдавать позиции? Никогда в жизни!
Спустя какое-то время гуляю я с супругой по дорожкам Дома творчества, и вдруг подходит Г. Ж. Улыбается ослепительно и говорит:
— Вы разрешите, я погуляю вместе с вами немного?
Спрашиваю:
— Послушайте, Г. Ж., у вас, кажется, в комнате была барышня. Вы ее уже отпустили домой?
Хохочет:
— Да что вы, Эдуард Аркадьевич! Зачем отпустил! Ни в коем случае! Я просто закрыл ее на замок. Я ведь тоже не железный, надо нэмного отдохнуть. А чтобы барышня нэ сбежала, закрывал ее на замок. Пусть нэмного поскучает, пока я немножко отдохну. Я ведь тоже нэ машина! Вэрно?!!
Однажды посреди ночи возле нашего корпуса раздался какой-то женский визг и потом возня. Но наши кавказцы были тут, как я думаю, ни при чем. Из соседнего корпуса выскочил отдыхавший там милиционер Коля, что-то громко крикнул, и дорожка опустела. Никого. А утром все увидели посреди песчаной дорожки новые шелковые женские трусики. Татарская поэтесса Марзия Файзуллина осмотрела находку и с грустью изрекла: «Вот я уже двадцать лет член Союза писателей, а у меня таких отличных трусиков еще нет. А тут какая-то паршивая потаскушка, и вот такие наряды под платьем!»
Я спрашиваю Г. Ж.:
— Простите, а случайно это не вы виновник ночного происшествия?
И Г. Ж. ответил мне, я бы сказал, классической фразой:
— Эдуард Аркадьевич, надо быть скромным! От неожиданности я потерял дар речи, а потом стал бурно смеяться:
— Простите, Г. Ж., но из ваших уст слова о скромности — это какой-то анахронизм.
Он понял, о чем идет речь, и весело улыбнулся:
— Нэт, Эдуард Аркадьевич, вы мнэ нэ так поняли. Я говорю, надо быть скромным в том смысле, что силу нэ надо никогда применять. Нужно так дэлат, чтобы женщина сама с удовольствием выполняла твои желания! Понимаете, с удовольствием!
И тем не менее слова из уст Г. Ж.: «Надо быть скромным!» я запомнил, кажется, на всю жизнь!
А спустя года два или три я встретился с Рафиком уже в другом Доме творчества писателей, в Переделкине под Москвой. Разговорились. И я спросил Рафика:
— Простите, но вы, насколько я знаю, большой друг Г. Ж.? Скажите, как он поживает?
И Рафик, забыв, очевидно, что я был вместе с ним в Доме творчества в Ялте и отлично знаю о его бурных эротических делах, светским тоном, мягко и приветливо мне сказал:
— Да, Эдвард Аркадьевич. Вы правы. Мы действительно знаем друг друга. Г. Ж. хороший человек и поэт прекрасный, но есть у него один недостаток: он с женщинами очень уж неразборчив!
И тут я снова чуть не грохнулся в обморок, как он когда-то в Ялте. Очевидно, Рафик забыл, что я был с ним в Ялте и отлично помню, как «бывший турецкий гость» был ежедневным, а точнее, ежевечерним посетителем ялтинской набережной, где они с Г. Ж. действительно без малейшего разбора вылавливали самых доступных девиц!!! Кстати, я еще тогда спросил у Рафика:
— Простите, ребята, а вы не боитесь какого-нибудь сюрприза, который так легко тут приобрести?
Рафик покровительственно ответил:
— Нэт, Эдвард Аркадьевич! Мы же нэ маленькие дети. Мы принимаем необходимые меры защиты. Если хотите, могу рассказать в удобное для вас время.
Но я не воспользовался его советом.
Сегодня произошел забавный случай. На втором этаже через комнату от меня живет азербайджанский поэт Рафик. Вчера он приволок из Москвы какую-то девчонку. Мне сегодня рассказывает:
— Эдуард Аркадьевич, я вчера хотэл немного веселиться. Ну достал одын хороший дэвчонка. Ему семнадцать лет. Нэт, правда хороший. Рыженький такой и толстозадый такой. А дэжурная мнэ говорыт: «Рафик, пожалуйста, чтобы к 11 часам девушка ушла. Ну, а я зачэм буду лишать себя удовольствия? Конэчно же, нэ буду. И я, конэчно, оставлял его у себя ночевать. Утром просыпаюсь от того, что она слезает с кровати. «Ты, — говору, — куда?» А он говорыт: «Мнэ надо рано в город». Говору: «Иды!» Он пошел, а двер у дэжурной закрыта. Она его ночью закрыл. Что дэлат? Тогда я стал стучать к Ашоту Граши, он на первом этаже живет. Гавару ему: «Ашот-бей, пускай у мэня дэвушка через ваше акно немного пролезает, извините за беспокойство!» А он понять со сна ничего нэ может и гаварыт мнэ: «Ты зачем его мнэ привел? Сам всю ночь с ним был, а тепэр мнэ привел?» Я говорю: «Ашот-бей, если хочешь, пожалуйста, но я не для того привел. Пусть он через ваше окно лезет и в Москву едет!» Ну, он понял и открыл свой окно. А дэвчонка такой дура. «Баюсь, — говорыт. — Тут высоко!»
Ну, мы его все-таки вдвоем спустили. Чуть подол она себэ не порвал за карниз. Ашот мне гаварыт: «Ты мнэ спать нэ дал. Следующий раз спускай на веревке!»
— Ты знаешь, Эдик, ночью у мнэ часто нет сна. А тут толко заснул, стучит этот самый Рафик. Ты вэрно сказал про него: «Рафик вошел в график». Он, хрен такой, действитэльно вошел в ночной график! Мнэ стучит. Я вихажу, смотру — он перебирает много ключи всяких. Дежурная Сона спит, а он пытается двер открыват для этой дэвка. Вообще дэвка хороший. Молодэнький совсэм. Двэри открыть нэ может, мнэ просит:
— Ашот-бей, разрешитэ через вашу окно дэвушка буду спускать.
Я сначала думал, он мнэ его привел. Патом сматрю — такое дело. Открыл окно. Рафик стал заталкиват дэвушку в этот окно. Девка полезла, потом говорыт:
— Тащите мнэ обратно. Тут высоко! Боюсь я! Ну, мы потащили его назад, за карниз зацепили, не знаю чем уже. Тогда Рафику гаварю:
— Ты сам сначала прыгай вниз, тогда девочку тебе подам.
Он высунулся, посмотрэл, там внизу угольная куча.
— Нэт, — говарыт, — мнэ тоже высоко. А там два метра. Я гавару:
— Ох ты рыцар! Ну, времена Ромео и Джульетты уже умерли. Убирайтесь вы оба от мэнэ подальше!
А Рафику потом сказал, чтобы следующий раз мэнэ не будил, пусть спускает своих дэвок с его этажа на полотэнцах!
Я спросил Ашота:
— А что же ты сам не воспользовался этой ночной девой?
Он говорит:
— Нет, дорогой мой, такие радости совершенно не для меня. Общаться с подобной девицей — это то же самое, что пить воду где-нибудь на вокзале из общего титана. Короче, не хочу!
Вчера приехал в Дом творчества Алька Шендерович. Псевдоним у него Александр Ревич. Вот так. Ну и еще приехал абхазский поэт Жора Гублия. Парень он славный. Так вот, они затащили меня вечером пить чачу. Это такая виноградная водка. Крепкая, но ничего, приличная. Читали стихи, болтали. И вот Алька рассказал забавную историю про Расула Гамзатова.
Я когда-то слышал что-то подобное, но не знал, про кого это точно. Алька клянется, что он сам при этом присутствовал. Алька и Расул учились в Литинституте на курс старше меня. Фольклор у нас у всех преподавал старый профессор Шамбинаго — глава исторической школы, как он сам любил говорить. Я ему тоже сдавал. Так вот, на экзамене по фольклору Расул Гамзатов взял билет, вышел и сказал:
— Профессор, я ужэ подгатовылся. Былет мнэ понятен.
Тот улыбается:
— Пожалуйста, голубчик, слушаю. Расул:
— Дарагой прафэссор, толко я плохо знаю русский язык. Разрэшитэ мнэ гаварыт на радном, по-аварски. Так минэ лэгче.
Шамбинаго смутился, но деликатно сказал:
— Ну, пожалуйста, голубчик, если уж вам так легче, то пожалуйста.
Ну, Расул, который великолепно знает русский язык, и начал лупить по-аварски, вставляя в родную речь русские слова. Примерно так: говорит, говорит по-своему, потом громко брякнет: «кампазыция», потом снова четыре фразы по-аварски и «Даниил Заточник», затем снова тра-та-та и опять: «Пратапоп Аввакум», «фолклорыстыка».
Шамбинаго только пялит глаза, а Расул громовым голосом катит дальше на аварском языке, и снова через несколько фраз: «Илья Мурамэц, тра-та-та», «Салавэй-разбойнык» и так до конца.
Шамбинаго вытер пот и говорит:
— Ну, давайте, голубчик, зачетку. Кажется, вы материал знаете. Ставлю вам четверку.
Расул почуял, что профессор мягковат, и совсем обнахалился:
— Прастытэ, прафессор! Как же так четверку? Я же велыколэпно знаю матэриал! Я три ночи и четирэ дня сидэл и занимался! Стыхи пэрэстал писат!
Шамбинаго говорит жалобно:
— Дело в том, голубчик, что я не очень хорошо понял, что вы говорили. А впрочем, кажется, вы действительно глубоко изучили материал. Ладно, бог с вами, давайте зачетку.
И поставил ему пятерку.
И еще про Расула.
Учась в институте, Расул один только писал и говорил по-аварски. Больше никто его языка не знал. Гребнев и Козловский, или, как Расул нарочно их коверкал, Крепнев и Казлобский, переводили его по подстрочникам. А ему хотелось поговорить по-аварски. И вот он случайно обнаружил, что постовой милиционер, который стоит возле памятника Пушкину, — аварец. Ну, класса два у него, не больше, но главное — аварец. И вот Расул, когда выпивал, то шел ночью к нему на пост и читал ему по-аварски стихи. Тот слушал со слезами на глазах и никого уже не штрафовал. А Расул потом пишет-пишет. Все хвалят его подстрочники и переводы Гребнева и Козловского, а ему хочется почитать по-аварски, и он снова идет к постовому. Ну, а потом приехала его землячка Машидат Гаирбекова, и необходимость в этом отпала.
Вышел в холл позвонить по телефону. На диванчиках сидят наши литературные дамы и маститые мужи. Выражают сочувствие жене Леонида Лиходеева. Он уехал в Москву и забрал с собой ключ от комнаты. Она жеманно и хвастливо его оправдывает:
— Да, Леня такой рассеянный. Он так занят, жутко занят. Если перечислить все комиссии, где он председатель или зам. председателя, то просто язык сломаешь. Ужасно устает, даже писать некогда!
В это время появился Ленька Лиходеев. Все радостно зашумели:
— А! Вот и он! А тут жену твою чуть не украли! Он подошел к ней:
— Ну, заждалась? Извини, что ключ увез, бывает… Она поворачивается к нему и совсем уже не елейным голосом чеканно говорит:
— Знаешь ты кто? Ты зараза! Нет, даже кусок заразы! А теперь давай ключ и ступай домой, перемени ботинки и штаны.
Затем, обращаясь к «светскому обществу»:
— Сейчас я переодену этого гада и вернусь обратно. Сейчас!
Вот так интеллигентные у нас порой беседуют. М-да…
Н. А. Сотников, мой сосед по столу, — занятный человек. Сегодня он рассказал мне интересную историю.
Общеизвестно, что убийство царя Александра II совершили народовольцы во главе с Софьей Перовской. Был процесс 193-х. Нескольких человек казнили, а остальных посадили в крепость. Николай Александрович Морозов был участником этой организации. В общей сложности он просидел в одиночке 27 лет! Вошел в Шлиссельбургскую крепость юношей, а вышел седым человеком. Ему разрешили там работать, и он схитрил, попросил разрешения трудиться по переплетному делу. И вот он переплетал, бесплатно разумеется, лекции университета. У студентов ведь денег нет. Ну, и прочую научную литературу. Переплетал и читал. Читал и размышлял. А на это у него было предостаточно времени. И достиг довольно больших высот в области математики, химии и астрономии. Посещать его разрешали только сестре — жене высокопоставленного чиновника. И сестра потихоньку выносила из крепости написанные им труды по математике, физике, химии и главное — астрономии. Эти труды издавались за границей. И вот Морозов, будучи узником одиночного заключения Шлиссельбургской крепости, избирается профессором Кембриджа, Сорбонны и многих других университетов и академий.
В России идет о нем благоговейная слава как о несгибаемом революционере. Юная артистка Ксения читает с эстрады его стихи, написанные в крепости. По манифесту царя в 1905 году Морозов был освобожден. В ту пору было ему 46 лет. И вот человек после заточения, не имевший абсолютно ничего, сразу получил все: Репин написал его портрет, какой-то знаменитый скульптор сделал бюст, в подарок ему собрали огромную картинную галерею, а по подписке, собранной в стране, получилась довольно большая сумма, и лучший архитектор выстроил ему восьмиэтажный доходный дом. Верхний этаж занимал Морозов, а остальные — жильцы. И доходы от дома шли на содержание Морозова и его квартиры. А вдобавок ко всему вот эта юная двадцатилетняя прелестная артистка вышла за него замуж. А Морозов выглядел еще прекрасно. Видно, в крепости он вроде бы законсервировался. И начал он заниматься ученой деятельностью. Написал множество трудов. В 1931 году о нем решили делать фильм. Тогда в стране была карточная система и даже лишнего ломтя хлеба нельзя было достать. И вот Сотников вместе с кинорежиссерами и ассистентами приехали снимать Морозова к нему домой. Ну, естественно, что ни о каком угощении двадцати пяти человек не могло быть и речи. Каково же было их изумление, когда жена пригласила всю ораву за стол. Распахнулись двери — и все увидели стол, заваленный такими яствами, что у всех мурашки по коже побежали: целиком запеченные поросята, гуси, куры, окорока, фрукты, колбасы, салаты, даже рябчики и куропатки!
Гости ошалело посмотрели на хозяев, а жена Морозова пояснила, что на днях пришел очередной обоз. Какой обоз? Откуда? И вот оказывается, после революции Морозову (а он происходил из царской дворянской семьи Нарышкиных, и отец его владел богатейшим поместьем Борок) было оставлено его родовое поместье. Указом, который подписал Ленин, устанавливалось пожизненное владение им этим родовым поместьем как мученику царизма. На месте имения был организован небольшой совхоз, человек в сто рабочих, и весь доход от этого хозяйства шел Морозову!!! И вот ему шли в Ленинград обозы с продовольствием. Ну как в старину его отцу и дедам!!! Сталин этого не отменил. Морозов жил до 1947 года. Теперь в этом имении живет его жена. Ну, возможно, сегодня не все доходы идут ей, ибо хозяина нет. Но вот Морозов жил в наши дни, уже после коллективизации, как самый обычный помещик! Вот это да! Об этом обо всем Сотников написал повесть, она опубликована в журнале «Волга». Удивительная судьба, и вообще все невероятно! Это поместье в Ярославской области, Рыбинский район.
Чего только не услышишь в Переделкине. Н. А. Сотников говорит, что слышал от Петра Ивановича Чагина такую забавную историю.
Общеизвестно, что Чагин был другом Есенина. И когда Есенин был в Баку, то Чагин все время с ним общался и, как редактор газеты «Бакинский рабочий», печатал его стихи. И вот через несколько лет после смерти Есенина в кабинет к Петру Ивановичу приходит пышнотелая блондинка (кажется, крашеная) и говорит, что хочет напечатать на страницах «Бакинского рабочего» свои воспоминания о поэте. На вопросы, что она знает о Есенине, когда и как она была с ним знакома, блондинка, чуть покраснев и потупясь, говорит, что она была его любовницей. Чагин оторопел и мягко сказал ей:
— Но поймите, такого рода знакомство никак не может интересовать читателей. И вообще это не материал для статьи. Надо знать человека, но как-то серьезнее, ближе, углубленнее, что ли…
Женщина рассердилась и в слезы:
— А как же можно узнать еще ближе и глубже! При слове «глубже» Петр Иванович чуть со стула не кувырнулся. Чагин спросил:
— Да и зачем вам все это?
Но женщину раздирало тщеславие, и она отрезала:
— Для истории!
Потом подумала, что перебрала, и скромно добавила:
— Ну и вообще, пусть напечатают.
После долгих препирательств женщина ушла обиженная и сквозь слезы сказала Петру Ивановичу, что она о нем думает. А так как мнение это было в равной степени как нелестным, так и резковатым, то и приводить его не имеет смысла. Но на этом дело не кончилось. На следующее утро к Чагину явился огромный усатый кавказец и мрачно осведомился:
— Ты зачэм обижаешь женщину?
Оказалось, что это ее возмущенный муж. Сурово вращая белками, он потребовал, чтобы Чагин напечатал в ближайших выпусках воспоминания его жены о поэте. Чагин очень деликатно сказал, что у жены его недостаточно материала…
Тогда тот приблизился к Петру Ивановичу вплотную и рявкнул:
— Мало материала?! Да ти знаешь или нэт, что она имэла с ним связь?!
Оказывается, муж был в курсе дела и тоже жаждал прессы.
Чагин сказал ему:
— Но какой же это, простите, материал? Это ерунда на постном масле.
Кавказец рассвирепел:
— Ерунда? Хорошенькая ерунда! В комнату к сэбе звать можно, раздэват женщину можно, а пэчатат нэльзя?
Чагин удивился и попытался втолковать ему, что такая публикация ему как мужу невыгодна абсолютно.
На это муж с коварной улыбкой ответил:
— А зачэм писать, что она жила с ним! Ти пиши так, что он ее лубил, а она лубила мужа, и напэчатай мою фамилию и имя. (Тщеславие, очевидно, раздирало его еще больше, чем его пылкую супругу.) Если так напэчатаешь, палучится как трагэдия! Ну и гонорар тожэ заплатишь!
Чагин долго уговаривал и успокаивал расходившегося супруга.
Но когда через несколько дней к нему явилась еще одна женщина с подобными же «мемуарами», то он вообще перестал их принимать. Перестал принимать и сказал, что с него довольно!
На новогоднем банкете по случаю встречи 1971 года жена одного моего товарища, полусмеясь, полусердясь, жаловалась мне на своего благоверного.
— Нет, ты понимаешь, — говорила она мне возбужденно, — как выпьет рюмку коньяку, так и пошел куролесить. Наперебой ухаживает за всеми симпатичными дамами, особенно кто помоложе. Говорю ему: «Угомонись, чудовище! Нехорошо ведь получается, особенно при родной-то жене!» А он ухмыляется и еще «базу» подводит. «Я, — говорит, — художник слова, эстет. Значит, мне необходима красота. Вот я ее и дегустирую. Возвышенно, конечно». Однако эта самая «дегустация», как я уже успела убедиться, я извиняюсь, почему-то выше дамского бюста не подымается.
Тогда я ей говорю:
— Ну что ж. Значит, он не дегустатор, а «ДЕБЮСТАТОР». Это бывает.
Она смешливо взвизгнула и сказала:
— Спасибо! Что верно, то верно! Пойду пригвождать его этим словом!
Господи! Что делает возраст с человеком. На днях вышел на веранду подышать свежим воздухом. В углу сидел какой-то старичок писатель. До того, видно, старый, что дежурная принесла ему одеяло, чтобы закутать ноги. Хотя днем в Москве стоит сейчас тридцатиградусная жара. Вечером градусов 20, не меньше. И вдруг подходят к нему старушенции, которые гуляли где-то в саду:
— Михал Семеныч! Как вы себя чувствуете? Вы что тут пригорюнились? Вот хочу вас познакомить со своей приятельницей.
Другая кудахчет:
— А нас с Михал Семенычем, мне кажется, знакомить не надо. Он меня и так, наверное, узнал. А, Михал Семеныч?
Михаил Семенович:
— Простите, да нет как-то, не того… Не припоминаю…
— Михал Семеныч! Ну как же вы так можете? И не совестно вам? Ведь я же была вашей любовницей!
Михаил Семенович озадаченно:
— А вы в этом уверены?
— Михал Семеныч! (Старушка обижена и обескуражена.) Ну как же можно забыть такие вещи и тем более вас с кем-то спутать!
Михаил Семенович, приосанившись в плетеном кресле:
— Может быть, все может быть… А вообще-то я, помнится, был молодцом. М-да, молодцом!
Я почувствовал, что сейчас расхохочусь на всю веранду, и тихо смотался. Люди до того уже стали старыми, что и не чувствуют забавности разговора и неловкости даже не испытывают. Об интиме говорят, ну как о какой-то прочитанной книге или фильме…
Позавчера приехал таджикский прозаик Икрами. Вошел в столовую и говорит официантке Вале:
— Куда мнэ сэсть?
— Вот, пожалуйста, — говорит Валя, — тут сидят трое мужчин.
Икрами задумчиво интересуется:
— А нэльзя сэсть, где три женщины?
— Ну вот, если хотите, — указывает Валя, — вон стол, где, видите, даже не три, а четыре женщины. Только они такие молодые, что не очень-то развеселитесь. Ну как, посадить вас туда?
Тот глянул и покорно сказал:
— Нэт, спасибо, Валичка! Лучше сяду где мужчины, а то паслэдний аппетит пропадет.
И еще фраза на лестнице:
— Илья! Илюша! Ой, ну что ты за человек такой, ну остановись же, Илюша! Ты же очки забыл и вот возьми мое вязание! (Изумленно.) Ой, простите, я вас, кажется, спутала с моим мужем!
Он (старым козлиным фальцетом):
— Пожалуйста. Гм, гм… лет десять назад такая путаница могла бы вам дорого обойтись!
Она (фыркнув):
— Боюсь, что десять лет назад вряд ли нужно было вас опасаться. Сказали бы лучше, лет сорок назад!
Он (уже всерьез обиженно):
— Ну, это как сказать! Она (миролюбиво):
— Не обижайтесь, голубчик, я же вижу…
Вот уже второй день, как наступила прохлада! «Прохлада» — это 23–25 градусов… Два с половиной месяца стояла жара 30–35 градусов. Такого лета лет сто, говорят, не было. Да еще год високосный… Вокруг Москвы горели торфяники и леса. Москва и Подмосковье недели две были затянуты дымом. Даже в сводках погоды говорили: «Температура 33 градуса, дымная мгла». Ну вот теперь, кажется, полегче будет. Впрочем, завтра и послезавтра обещают вроде снова 27. Неужели же не кончится эта жарища! Но старики наши дышат. Держатся за этот грешный мир цепко. Сейчас иду из столовой, а в холле Борщаговский что-то втолковывает гардеробщице Зине и гремит боржомными бутылками. Вошел с улицы Щипачев позвонить по телефону. Улыбнулся.
— Ты что же это, — говорит, — искушаешь Зиночку?! Вчера видел тебя около Сони. Теперь около Зины. Это что же: стопроцентный охват женского персонала Дома творчества?
— Да нет, Степа… никакого охвата и никакого обхвата (голос старый), руки, брат, дрожат. Не те, понимаешь, теперь уже руки… Я, проходя мимо, сказал:
— Если бы только руки…
Оба как-то грустно замолчали. И потом со вздохом:
— М-да… пожалуй… Ну ладно, пойдем, подышим воздухом!
И, шаркая, бодро засеменили на улицу.
Этот случай произошел в первые послевоенные годы. Вернее сказать, не случай, а эпизод. То ли это был 1945 год, то ли 1946-й, точно не помню. Отгрохотала Великая Отечественная война. Все оставшиеся в живых фронтовики, раненые и нераненые, возвратились домой. На душе у большинства из них было торжественно, даже вроде бы празднично. Все-таки как-никак остались живы! Особенно это касалось тех, кто возвратился целехоньким. Было трудно, но, что ни говори, повезло! Мужчины, отсидевшие всю войну в глубоком тылу, тоже радовались, но с некоторым смущением: слава Богу, бояться за свою судьбу, прикрываться справками и белыми билетами больше не нужно! Но чувство неловкости перед фронтовиками все-таки было. Что ни говори, а не фронтовик. Как ни хорохорься, что и твой труд был очень важен, а все-таки сидел за чужой спиной… Головой-то не рисковал. Вот и стали тыловики понемножку да потихоньку как бы смешиваться с фронтовиками. А некоторые, что понаглее, даже прямо стали называть себя участниками и даже инвалидами войны. Каким образом инвалидами, если руки-ноги целехоньки? А очень просто: «Я был контужен!» Вот и весь разговор! От контузии нет ни шрамов, ни ожогов… Поди попробуй разберись, так или не так. Однако бывали и исключения. Вот об одном таком эпизоде я и хочу рассказать.
Итак, 1945 год. Я только что выписался из госпиталя и получил комнату в коммуналке по Зубовскому проезду, в доме номер два. А мама моя Лидия Ивановна Асадова, школьная учительница, жила тоже в коммуналке, но по другому адресу: улица Кропоткинская (теперь она снова называется Пречистенкой), дом 28, квартира 16. Жила она там со своим мужем Евгением Михайловичем, инженером, «героически» отсидевшим всю войну в центре Москвы (он работал в Наркомате обороны). Моя мама вернулась из эвакуации и продолжала работу в школе. Мамина подруга, врач Ангелина Ивановна, познакомила всех нас с превосходным человеком полковником Гусевым, который работал преподавателем в Военной академии имени Фрунзе. Он был фронтовиком и потерял на войне ногу. Ангелина Ивановна жила в том же доме, что и моя мама, и частенько приходила к ней в гости. Квартира, в которой жила мама, была громаднейшая — девять семей! И жил в этой квартире некий Александр Алексеевич, по профессии снабженец. Мужчина огромного роста и страстный любитель выпить. На войне он никогда не был. У этого Александра Алексеевича был поразительный «нюх» на выпивку. В какой бы комнате ни собиралось застолье, где бы ни откупоривали бутылку, Александр Алексеевич неуловимым образом узнавал об этом мгновенно. Под любым предлогом он стучался в комнату и, войдя в нее, без рюмки уже не уходил. А иногда и так подключался к застолью, что становился чуть ли не главным участником встречи.
Однажды по случаю какого-то праздника к моей маме и ее мужу пришли гости. Был среди них и полковник Гусев. После первой же рюмки, а может быть, еще и до нее в дверях появился Александр Алексеевич.
— Лидия Ивановна, голубушка, — произнес он вдохновенным и умоляющим голосом, — вы самая чуткая и добрая женщина в мире! Неужели вы оставите без внимания мою страждущую и буквально истосковавшуюся душу? Сонька моя уже третий день не дает мне ни глоточка… Мне так плохо, что и сказать даже невозможно… Лидия Ивановна, солнышко, всего одна рюмка, и я спасен! Я вижу, ваши гости — хорошие люди. И пусть они меня простят!
Гости и в самом деле были людьми хорошими, и через несколько минут Александр Алексеевич, выпив очередную рюмку, уже рассказывал какую-то веселую историю, чувствуя себя за столом, как рыба в воде… В середине застолья речь зашла о войне. Выпили за победу и за мужество фронтовиков. Тогда эта тема была особенно злободневной и трепетной. Через некоторое время Александр Алексеевич произнес какую-то пошловатую шутку. Полковник Гусев, несколько распалившись, сказал:
— Вот вы тут слегка прокатываетесь по поводу фронтовиков, но, какими бы они ни были, они воевали. Понимаете, воевали! Бились за Родину! Да, мы теряли там руки, ноги, головы и животы… А вы, сидевшие в глубочайшем тылу, что вы теряли? Ну скажите мне, что?
— То есть как это что? — ухмыльнулся Александр Алексеевич. — Неужели же мы ничего не теряли? Нет, очень даже теряли!
— Что же, что? — снова загорелся Гусев. — Что же, хотелось бы знать, вы теряли за нашими спинами? Что?
— Что мы теряли? — нагловато прищурился Александр Алексеевич. — То есть как это что? А совесть? Вы что же думаете, легко терять совесть? Нет, дорогой мой, совесть потерять — нелегкая штука. Даже очень нелегкая! Даю слово!
Слова его потонули в бурном хохоте всех присутствующих. Вот такая это была любопытная история! И скажем честно, редкий человек был готов на такое признание!
Старик Ахумян спрашивает библиотекаршу Елену Александровну:
— Какой сегодня будет фильм? Она отвечает:
— Джентльмены удачи. Жена ему кричит с лестницы:
— Тигра-а-ан, Тигра-а-ан! Какой фильм будет? Он снизу вверх:
— Туркмены на даче! Она:
— Ну, тогда не пойдем. Это скучно. Уходя, ворчит:
— Вай, какие фильмы дурацкие привозят, хоть бы «Чапаева» привезли!
Напротив меня в 29-й комнате живет старушка Наталья Сац. Она все время путается дверями и вместо своей комнаты без конца попадает в мужской туалет. Вот и сейчас в третий раз уже слышу:
— Батюшки, опять я в мужской туалет попала! Что за наваждение…
Через минуту:
— Ну вот и моя комната. Слава богу!
Какого-то старикана вызвали к телефону. Он басом на весь холл:
— Ну наконец-то! Я уже думал, что ты заболела или еще что-нибудь случилось. Как звонила? Да я уже две недели жду твоего звонка! Даже гулять выхожу только после десяти вечера и то на полчасика! (Она, видимо, ему говорит, что именно в эти полчасика она и звонила.)
Он:
— Этого быть никак не может. Да, не может, я тебе говорю! — Слушает. — А я говорю, не может! Ты понимаешь, что ты делаешь? Целых две недели я жду твоего звонка. Думал, не заболела ли ты, не случилось ли чего! Не знаю. Никакого звонка не было. Все хожу и думаю: не заболела ли ты, не случилось ли чего? (А ей, видимо, жутко не хочется ехать к старику.) Он:
— Это же просто бесчеловечно. Понимаешь, я все жду и жду. Думаю, уж не заболела ли? Не случилось ли чего? Нет, подожди, ты скажи: хочешь наконец ты меня видеть? Ну, а если да, то когда? Хочешь сегодня? А почему? Пойми мое состояние: я целые две недели жду, волнуюсь, уж не заболела ли? Не случилось ли чего? — Снова козлиным голосом: — Ну вот туда я тебя и поцелую… и еще… (громким свистящим шепотом на весь холл): — Да не беспокойся, меня никто не слышит! А то понимаешь как получается, я целые две недели жду. Все думаю, уж не заболела ли? Не случилось ли чего? Ну, хорошо, хорошо, не буду… Пока. Так смотри же. Я буду ждать.
А я подумал: было бы тебе, милый, лет на тридцать меньше, и ждать бы не пришлось… Вот так-то…
Сейчас в столовой официантка Люба предложила мне на завтрак рыбу. Спрашиваю ее:
— А какая, Любочка, рыба? Если треска, то я ее терпеть не могу.
— Сейчас, — говорит, — узнаю.
Возвращается и радостно сообщает:
— Ешьте спокойно, Эдуард Аркадьевич! Рыба называется филе!
Нет, забавного в мире хоть отбавляй. Мне кажется, что люди, которые жалуются на скуку, просто-напросто не умеют выжимать из пресной жизни что-то веселое. Уж на что, кажется, скучен наш Дом творчества в Переделкине. Бродят одни пожилые литераторы да старухи переводчицы разные…
Но юмор все-таки есть и тут. Вот вчера я повеселился от души. Апрель. Весна, так сказать. На улице 18 градусов тепла. Погулял по дорожке в саду от веранды и до калитки на улице Серафимовича. Подходит ко мне Н. И. — романист из Самары. Разговорились. И он рассказывает мне любопытную историю.
— Понимаешь, Эдуард, тут такое дело. Приезжает вчера не то к Вере Инбер, не то к Алигер медсестра из соседнего санатория. Молоденькая, лет так примерно двадцать — двадцать пять. Я ей в холле мило улыбаюсь и говорю:
— Что же это вы, красавица, к Вере Инбер приехали, а вот ко мне зайти не желаете?
А она мне:
— А вам тоже укол какой-нибудь нужно сделать?
— Нет, — говорю, — укола мне не нужно, а вот пообщаться с такой милой барышней я бы с удовольствием пообщался.
Она улыбается и спрашивает:
— Так вы хотите, чтобы я к вам пришла?
— Хочу, голубушка, даже очень!
— Ну, хорошо, сейчас у меня времени нет, а вот завтра, если хотите, я к вам могу прийти, ну часов этак в пять или шесть вечера. Хотите?
— Ну, конечно, душенька, — говорю ей. — Я буду непременно ждать! Приходите! Только вы серьезно придете?
Она строго отвечает:
— А я вообще врать не люблю. Если сказала приду, значит, приду!
И вот завтра у меня будет, так сказать, с нею первое рандеву.
Говорит он как волгарь, чуточку окая. Отвечаю ему:
— Желаю успеха! Удачи вам превеликой!
— А что ты думаешь, — улыбается он, — не только поэтам нужны поклонницы, а и нам, прозаикам, тоже должно кое-что перепадать!
На этом расстались. Встречаемся на следующий день.
— Ну, как успехи, — спрашиваю его, — приходила красавица?
— Да приходить-то приходила… — как-то смущенно откликается он, — но вот насчет успехов сказать, пожалуй, ничего не получится.
— Ну, что есть, то есть, давайте как на духу.
— А чего мне скрывать, — улыбается Н. И., — раз обещал рассказать, надо рассказывать. Ну, пришла она ко мне, как и договорились. Я ей чайку предлагаю. Но она на чаек реагирует как-то не сильно.
— Так вы бы рюмочку предложили, — навожу я его на правильный путь.
— Ты так полагаешь? — озадаченно спрашивает Н. И.
— Полагаю, конечно. Ну кто же барышню без рюмочки приглашает? Только одни чудаки!
— Ну вот, Эдуард, значит, я такой чудак и есть. Насчет рюмки я не сообразил. Сплоховал, видно. Но тем не менее кое-какие эмоции все-таки стал проявлять. Ну, там ручку поцеловал. По кудрям, так сказать, погладил. А волосы у нее роскошные. Ну, а дальше, как водится, по коленочкам ладошкой прошелся. А она вдруг как-то деловито и спрашивает:
— Может быть, мне совсем раздеться? А я говорю:
— Ну что же, хорошо. Разденьтесь, пожалуйста!
Ну, она довольно быстро справилась со своей задачей. Благо, гардероб был не очень сложным. Платьице, лифчик да трусики. Вот и все хозяйство. И вот стоит она в чем мама родила посреди комнаты и с таким вызовом на меня смотрит. А фигурка, надо сказать, превосходная. Да и бюстик довольно приличный. Ну, я обошел вокруг нее раз, потом другой. По голенькой спинке погладил, потом по животику. А она стоит и молчит. А потом вдруг спрашивает:
— Это все?
Я говорю со вздохом:
— Да, все…
Тогда она начинает молча одеваться. Причем, что любопытно, начала с лифчика. Надевает его нарочно медленно. А все остальное продолжает вроде бы демонстрировать: дескать, смотри, время еще есть! Ну, а потом окончательно оделась и, ничего не говоря, вышла из комнаты. Вот и все наше свидание. Я громко хохочу, он неожиданно спрашивает:
— Слушай, Эдуард, как ты полагаешь, а вот придет она еще ко мне или нет?
Я смеюсь еще громче:
— Нет, милый мой, совершенно твердо могу сказать, что не придет!
— Ты так думаешь? — сокрушается он. — А почему бы ей не прийти?
Я давлюсь от смеха, потом говорю доброму ловеласу:
— Ну подумайте сами, милый мой друг! Зачем же она еще к вам придет? Ну за какою нуждою?! Бутылочку вы ей не поставили. Денег, как я понял, тоже не предложили. Я правильно говорю?
— Да, правильно, и денег тоже не подарил. Ну, а за что, если строго-то разобраться? Ничего же ведь не было?
— Как то есть за что? А за беспокойство и за стриптиз хотя бы! Ну, а то, что ничего не было, так это же не ее вина.
— Логично, — вздыхает он, — ну, а сколько, ты думаешь, надо было бы предложить?
— Не знаю, но не меньше четвертного, я полагаю.
— Так ты твердо убежден, что не придет больше?
— Твердо, абсолютно твердо. Вот увидите.
И оказался прав. Она не пришла. Нет на земле бескорыстной любви! Увы, увы…
С тем же Н. И. спустя две недели после истории с медсестрой из кардиологического санатория произошел еще один прелюбопытный и не очень, может быть, типичный случай. А точнее, произошел-то он не с ним, но он был, так сказать, живым свидетелем и даже в какой-то степени участником событий. А дело было так. Подходит ко мне в коридоре Н. И. и спрашивает:
— Послушай, Эдуард, а ты не знаешь, какую штуковину учинил вчера наш зарубежный гость из Монголии?
Я отвечаю:
— Нет, конечно, не знаю.
Но прежде чем я приведу его рассказ, необходимо пояснить, кто этот монгольский друг. Приехал в наш Дом творчества не то поэт, не то прозаик из Монголии, я подчеркиваю, не из нашей Бурятии, а из Улан-Батора. Небольшого роста коренастый здоровяк. Так сказать, потомственный сын степей. Жил он тихо и мирно, но начала одолевать его дума о женщине. Парень, повторяю, здоровенный, кровь с молоком, а вернее, с кумысом. И с каждым днем он все более и более наливается страстями и буреет от взгляда любой дамы и даже просто уборщицы, подметающей комнаты. Ну, а так как красотой он никакой не блещет: лицо круглое, как луна, глазки-щелочки, интеллект в лице не присутствует, то его фигура никаким образом прекрасный пол не волнует. А если добавить ко всему этому еще и очень плохой русский язык с большим монгольским акцентом и тяжелое сопение при взгляде на женщин, то и вообще разговор о каком-либо успехе моментально отпадал. Так вот, этот «сын степей» ходил по Дому творчества и маялся от неосуществленных вожделений. Теперь слово Н. И.
— Так вот что, Эдуард, случилось у нас вчера на первом этаже. Какая-то писательница, кажется драматургиня, восстав утром от сна, решила одновременно и проветрить комнату, и заправить свою постель. Для этого она открыла разом и окно, и дверь в коридор. Утро было теплое, а она худобой не отличалась, так что приятный ветерок лишь слегка холодил тело. А была она, надо сказать тебе, милый Эдуард, всего-то лишь в одной ночной рубашечке, да и та не была слишком длинной. Ну так вот: стоит эта самая дама склонившись и заправляет кровать. Ну а в это самое время, как нарочно, бог прислал ей тяжкое испытание в лице этого самого «сына степей». Ну, а ты знаешь, о чем он думал и днем и ночью. И вот идет он по коридору и вдруг видит через распахнутую дверь совершенно поразительную картину: пышнотелая дама в ночной всего лишь сорочке, нагнувшись над кроватью, взбивает подушку. Вся кровь, какая была, бросилась в шею степного орла. Ни секунды не раздумывая, а может быть, полагая, что дама таким способом пытается его искусить, он кидается с львиным рычанием к этой даме и начинает ее обнимать. Дама пытается выпрямиться, но не тут-то было. Он скрипит от страсти зубами и… сам понимаешь что творит. Тогда дама, понимая, что освободиться ей не дадут, начинает громко вопить. «Сын степей» на это не реагирует абсолютно, до крика ли ему сейчас! Но тут на крик прибегаю я, как говорится, собственной персоной, ну и еще подскочил Елизар Мальцев, мы видим эту экзотическую картину и бросаемся даме на помощь. Если бы она, к примеру, молчала, то мы могли бы в крайнем случае подумать, что тут страсти взаимные. Но дама вопит: «Помогите! Спасите!!!» Мы с Елизаром подскакиваем, хватаем этого быка за плечи и за бедра и пытаемся оттащить от вопящей жертвы. Не тут-то было! Он такой здоровущий, ей-богу, тут надо было оттаскивать его только трактором! А Елизар еще лупит его по спине и кричит:
— Дорогой друг, так у нас не полагается! Прекрати безобразие! Перестань!
Но «сын степей» его даже не слышит.
А когда он отпустил свою жертву, та повернулась к нему лицом. И тут он увидел, что перед ним старуха лет семидесяти, не меньше, морщинистая и седая. А он-то, стоя с обратной стороны, видимо, воображал себе невесть какой клад! Посмотрел этот монгол на плачущую бабку и даже сплюнул от злости:
— Тьфу, яман! — Кажется, так у них черт называется.
Что теперь будет, просто не знаю. Международный скандал, не иначе.
Но международного скандала не произошло. Не знаю как, но дело потихоньку замяли. Все ходили успокаивать оскорбленную даму, степной насильник приходил к ней неоднократно просить прощения, и все наконец разрешилось ко всеобщему примирению. Как говорится, «стороны пожали друг другу руки». Вот такие нелепые истории рассказал мне добрый и веселый писатель из Самары Н. И.
У меня за стенкой в 37-й комнате живет грузинский писатель А. М. Когда он один, то сосед он вполне приличный. Но стоит в его комнате появиться женщине (а это бывает не так уж и редко), как жить с ним бок о бок становится уже своеобразным подвижничеством. Ночное время для него перестает существовать, впрочем, как и покой его соседей тоже. Женский щебет в его комнате непрерывно заглушается рокочущим баритоном хозяина, который то опускается до дьявольского шепота, то взлетает до громовых аккордов… Звякает посуда, громыхает мебель, рычит и воет водопровод, и вообще целый оркестр звуков катится концентрическими кругами по ночному Дому творчества. Соседи морщатся и тихо ненавидяще стонут. Особенно ближайшие. Иногда какая-нибудь из потерявших терпение жертв начинает стучать ему в стенку, в глубинах сознания надеясь пробудить и затронуть в темпераментной душе А. М. добрые и благородные чувства. И действительно, на какое-то время шум в 37-й комнате стихает. Нет сомнений, что в душе А. М. происходит борьба. Борьба между любовью к самому себе и любовью к своему ближнему. Честность требует, однако, сказать, что борьба эта бывает недолгой. И не было еще случая, чтобы любовь к ближнему своему в сложной душе А. М. одержала победу. Всякий раз после такого стука шум в его комнате возобновляется с удвоенной силой, и теперь уже никакие просьбы и стенания не могут ничего изменить. Решение было принято, и гостья может воочию убедиться, что перед ней бесстрашный и неколебимый человек с железными нервами. Однако жизнь показала уже многократно, что и у героев есть ахиллесова пята. Бодрствуя по ночам, А. М. никак не может пробудиться к утреннему завтраку. И необычайно чутко и гневно реагирует на всякие утренние шумы. Вчера дежурная Нюра стала расчищать деревянной лопатой снег под окнами нашего дома. Тут оказалось, что стойкая душа А.М. не так уж и глуха к окружающему миру. Он вскочил и начал бешено стучать по подоконнику и раме окна, требуя, чтобы Нюра немедленно испарилась и не мешала грузинским сновидениям лелеять Александра Васильевича. Деликатная Нюра дрогнула. Махнула лопатой и ушла. Сегодня дежурила маленькая, толстенькая и шустрая Зина. Все повторилось, как вчера. Скребки лопаты и вслед за этим страшный грохот по подоконнику и раме! Видимо, он сопровождался и соответствующими жестами. Полетел стул, со звоном покатились бутылки. Но Зина — не Нюра. Она ушла, а через двадцать минут вместо нее приехал громадный бульдозер и стал со страшным ревом расчищать под окнами А. М. снег. Ревел бульдозер, выл в ярости А. М., но сделать ничего было нельзя. И бульдозерист и бульдозер были железнее, чем душа А. М.! Так был наказан эгоизм!
Слава — пожалуй, самая таинственная и строгая дама на земле. Чем больше человек ее жаждет и утверждает себя, тем меньше успехов он, как правило, достигает. И наоборот. Сегодня услышал по радио забавный эпизод.
Американский драматург Юджин О’Нил ехал на пароходе. Ему очень понравился капитанский мостик, и он поднялся туда. Но капитан сказал ему:
— Тут находиться посторонним нельзя!
— А вы знаете, с кем имеете дело? — вызывающе спросил О’Нил.
— Нет, не знаю.
— Ну так вот: перед вами, сэр, самый знаменитый драматург современности!
— И все-таки, господин Бернард Шоу, — ответил капитан, — вам придется сойти на палубу, тут находиться нельзя!
За столом у нас подобралась сейчас славная компания — студенты-однокашники. Увы, бывшие, конечно: я, Вася Федоров, Володя Солоухин и Сеня Шуртаков. Сегодня утром Вася пришел мрачный. Спрашиваю:
— Что, детинушка, невесел?
— А как ты думаешь, Эдя, если на улице дождь в декабре, плюс три градуса, а в комнате топят так, что от жары ни лежать, ни сидеть невозможно. Я уж ночью на диван пробовал перебираться. Все равно жарко.
Говорю ему:
— Да ты закрой батарею шерстяным одеялом. Будет прохладнее.
— А поможет? — спрашивает. — А то ведь в комнате у меня 28 градусов, как в Сахаре или в предбаннике.
— Ты, Вася, — говорю, — словно в душегубке. Закалочка будь здоров!
— Да что, Эдя! Ведь от такой жары даже вши лопаются!
Володя Солоухин смеется:
— Кстати, о вшах. У Мишки Дудина есть хорошая эпиграмма. Ну, вы знаете, наверно, что есть у нас в литературе два Володина. У обоих, конечно, фамилии — псевдонимы. Один драматург, а другой какой-то военный прозаик. Так вот Дудин выдал эпиграмму:
А еще он выдал славную эпиграмму на абхазского писателя Ивана Тарбу — оглянулся по сторонам, — ну, в столовой его нет, ну да, вчера он уехал. Можно прочесть. Так вот, братцы. Иван — это имя нашенское, а по-ихнему он — Вано. Так вот Мишка Дудин написал в Гаграх такую эпиграмму:
А когда я сейчас возвращался из столовой, то в коридоре проходил мимо нескольких писателей. Один с жаром рассказывает:
— Понимаете, Лена выходит из троллейбуса: темень. Ну и чувствует, что за ней идут двое или трое. А в Тбилиси хулиганы, это не то что у нас в России.
— Вот именно, — сказал я, проходя мимо них, — в России хулиганы «поножовщики», а в Тбилиси — «поножопщики»…
Они все даже заверещали от удовольствия и стали хохотать.
— Пойдем, Эдик, протряхнем талантишко по улице.
Вышли, болтаем о том о сем. Заговорили о Маяковском. Тут навстречу идет Валентин Петрович Катаев. Коля его спрашивает:
— Валентин Петрович, вот вы ведь хорошо знаете Маяковского, вы же встречались с ним многократно. Что у него за состояние было перед смертью? Неужели его мучили литературные неприятности или больше тут причины «лирического плана»?
Катаев:
— Ну как вам сказать, друзья мои, нет, я думаю, что тут не в литературных неприятностях дело, хотя неприятности всякие были. Ну да у кого они не бывают? Нет, думаю, что тут больше дело в бабах. Он ведь вообще был игрок, человек азартный и страстный, играл в карты часто и много и так же часто и много жульничал. В этом смысле он был абсолютный шулер. Играем, например, в «девятку». Он смотрит на банк, где довольно крупная сумма, и говорит: «У меня девять», — и берет, загребает весь банк. И никто не догадывается спросить: «А что у вас там, покажите!» А у него шестерка, и ничего больше. Ну, потом раскусили все-таки его, стали проверять. Однажды мы играли у меня дома: я, Юрий Олеша и Маяковский. Он обыграл нас в пух. Не знаю, честно или нет, но обыграл. А когда ушел, то мы остались подавленные и нищие. Тут Олеша сунул руку машинально в складку обивки кресла и вытянул трешницу, потом полез снова и вытянул еще. Так натаскали мы рублей тридцать. Это Маяковский оставил нам заначку, зная, что мы будем сидеть без копейки. Вот таким он был.
Ну, а что до баб, так он действительно гулял с Полонской. Это была очень хорошенькая девочка, он ее водил в рестораны совершенно открыто. У Бриков вообще ведь было заведено, что каждый мужчина должен иметь любовницу. Ну вот он и имел ее. А она имела от него аборт. Ну, а Маяковский вообще был по характеру максималистом, ему всегда нужно было все или ничего. Он умолял ее бросить Яншина, бросить все, остаться у него навсегда! Ну, а для этой девочки лет девятнадцати от роду он был чужд: огромный, басовитый, вспыльчивый, с огромным носом и огромным насморком. Она испугалась его: «Оставьте меня, я ничего не хочу!» Он сказал: «Тогда я застрелюсь, вот тут же, после твоего ухода». А она снова: «Ничего я не знаю, делайте что хотите». И ходу, а соседям сказала: «Он там стреляться хочет, а у меня репетиция, мне некогда!» И — на лестницу. Тут и выстрел за спиной. И все!
Коля Доризо спрашивает Катаева:
— А скажите, Валентин Петрович, вообще-то он был довольно сдержанным насчет женщин или нет?
Катаев смеется:
— Ни черта он не был сдержанным, мы вместе с ним по бабам ходили. У него была такая обширная записная книжка. Вот он набирает один номер телефона: «Верочку можно? Ах, нету дома?» Набирает сразу другой: «Танечку попросите, пожалуйста!» Ну и так далее. И для себя наскребет, и для меня постарается.
Коля деликатно:
— Ну да, вы тогда оба холостыми были, так что понятно, понятно.
Катаев:
— Ну при чем тут холостые или женатые? Какое это имеет значение? Когда идут по бабам, так идут по бабам, независимо от таких пустяков. Я, например, был уже женат. Ну и что из этого?
Заговорили о Юрии Олеше. Коля Доризо сказал:
— Перед его смертью я встретился с ним в клозете на улице Горького. Заскочил я туда, а Олеша стоит пьяный и кричит мне на весь клозет: «Коленька, увидел я тебя, и мне сейчас пришла в голову фантазия распить поллитровку с тобой вот тут, в этом богом забытом месте!» Тогда я отвечаю ему: «Юрий Карлович, но почему в клозете? Я тут не могу пить, я могу тут только, извините, наоборот!» Тогда Олеша начал обливать меня такой руганью, что, пока я шел по улице Горького, мне долго еще летели вслед его нелитературные «высказывания». Валентин Катаев:
— Ну, это с ним бывало редко. Он вообще любил кончать все тихо-мирно. Писал он неровно. «ТРИ ТОЛСТЯКА» — это вообще ерунда сплошная. Вот перед смертью он написал приличную книгу о себе. Это да. Главное, не думал о мотивировках. Это правильно. Вот я тоже теперь так пишу. Никаких мотивировок. Как герой тут оказался, где до этого была героиня? Почему ей в голову пришла такая-то мысль? Я не забочусь теперь, чтобы поведать это читателю. Пусть он сам фантазирует, почему так, а не иначе.
Я возразил Катаеву:
— Ну, Валентин Петрович, так тоже нельзя. Какие-то вещи будут просто тогда непонятны.
Катаев:
— Ну и наплевать, что будет непонятно. Пусть он не покупает тогда мою книжку. Буду я перед ним распинаться и все объяснять.
Я спорить не стал. Понял, старик малость чудит. Заелся в мастерстве.
Заговорили о Бунине. Катаев говорит:
— Бунин был желчным, но красть не любил, ни мыслей, ни строк. А Маяковский и Алексей Толстой крали напропалую. Маяковский возьмет чью-то строчку, использует и говорит: «Все, теперь она за мной останется». Алешка Толстой, так тот прямо меня спрашивал: «Валя, ты крадешь? Ну и болван. А я краду. У бездарных, конечно. Им мысли или краски ни к чему, а у меня это сразу заиграет как надо». И точно играет, да еще как играет. Талантлив был, собака.
А с Буниным такая была история. Он во Франции завел роман при живой жене с русской поэтессой Кузнецовой. Вообще-то он бабником был жутким. Всю Нобелевскую премию, по-моему, между колен девкам прокидал. А тут всерьез увлекся. Она так и жила у него в доме вместе с женой. Молоденькая, хорошенькая. А он уже в солидных летах был. А кончилось все дело тем, что она изменила ему, да не с мужчиной, а с женщиной. И он возмущался страшно. Говорил: «Ну, я понимаю, если бы она увлеклась здоровенным прилизанным Дон Жуаном, а то женщина… Черт знает какое безобразие!» И совершенно поник после этого неудачного романа. Публике зарубежной он не нравился. Она его почти не знала. Он даже пытался писать «клубничку», так сказать, на эротике сыграть, все равно бесполезно. Так славы у него там и не было. Ну, ладно. Разболтался я. Пойду гулять. Вечер теплый — 25 градусов.
Вообще разговаривает Катаев с довольно заметным одесским акцентом, даже что-то местечковое в старости появилось в манере говорить. А так мыслит живо, никакого склероза. А ему сейчас 78 лет.
Женщины всегда женщины! Они либо льстят друг другу, либо обмениваются шпильками. Середина бывает редко. Сейчас гуляю по моей дорожке переделкинской. В стороне стоят две пожилые дамы. Говорят громко. Обе рады встрече. Одну зовут Сара Львовна, а другую, кажется, Софья Григорьевна:
— Удивительное дело, Сара Львовна! Я вас совершенно не узнала!
— Не узнали, Софья Григорьевна, потому что я не накрасилась. Вот и все.
— Да нет, при чем тут краски. Просто мне кажется, Сара Львовна, вы очень изменились.
— Господи, ну что там могло измениться? Постарела я, что ли?! Вот еще глупости какие. (Сердится.) Просто, повторяю, перестала краситься, так как-то строже. И вообще приятнее.
— Да не выдумывайте, ради бога, Сара Львовна. Дело не в красках. Я не знаю, но просто вы очень изменились. Уверяю вас.
— Вы меня изумляете, дорогая Софья Григорьевна, никто не находит, что я изменилась хоть на капельку. Вот уж если кто и изменился, так это вы. Глаза, например, у вас стали абсолютно близорукими. Вы же в трех шагах ничего не видите. Вот вам и кажется, что я изменилась!
— Ну уж извините. Вижу я прекрасно! Да, уверяю вас, что прекрасно!
— Ну как же прекрасно, когда вы меня узнать не можете? Все могут, а вы почему-то не можете! Я же вижу, что у вас что-то с глазами. Вон и зрачок, и роговица… Я люблю вас, милочка, но не могу не сказать, что вам непременно надо показать их врачу, непременно!
Я вздохнул и пошел дальше… «Да здравствует дружба всегда и везде!»
Как хорошо быть друзьями!
— Смешно звучит: Сартаков-Щедрин или Кавка Корчагин?
И радостно смеется.
Наш Дом творчества в Переделкине в национальном отношении особенным разнообразием не блещет. Этого не отрицает никто.
Шутя как-то Александр Николаевич Нечаев сказал:
— В Переделкине из русских один только Эдуард Асадов. Да и то армянин!
Ну вот. Сейчас стоит довольно жаркое лето. Лето 1975 года. Проснулся я утром и решил доказать, что я действительно армянин. Вспомнил поговорку: «Один армянин трех евреев стоит». И сказал себе: «Ну, раз один армянин хитрее трех евреев, то завтра утром я их и перехитрю. Встану раньше всех и выйду дышать воздухом. Пойдут они гулять, а я уже надышался кислородом. Перехитрил всех!»
Сказано — сделано. Встал раненько, в семь часов. Вышел в сад и начал ходить по асфальтовой дорожке от крыльца до калитки на улице Серафимовича. Прошел раз, прошел другой… Тишина… Никого! Брожу, а сам лукаво думаю: вот ведь какой хитрый армянин, на самом деле перехитрил всех евреев! И вдруг открывается калитка, и из леса возвращается еврейский национальный писатель Иосиф Рабин.
— Здравствуйте, — говорит, — проснулись? А я уже нагулялся. Даже устал!
Потом открывается вновь эта самая калитка, и приходит все из того же соснового леса Гена Мамлин:
— Привет, Эдик!
А дальше идет Яша Козловский:
— Эдик, с добрым утром!
Все они нагулялись и надышались лесным воздухом и возвращаются к завтраку.
Вот так однажды теплым погожим утром на станции Переделкино хитрый армянин «обманул» трех евреев…
А сейчас получилось немножко неудобно. Директор Дома творчества разрешил мне пользоваться вечером телефоном в его кабинете. Я привык к этому. Но тутошние писатели проскальзывают без всякого разрешения и садятся верхом на этот самый пресловутый телефонный аппарат. Но я полегоньку научился их выпирать оттуда. Раз у меня распоряжение — значит, шабаш! Сегодня выхожу часов около десяти. Так и есть, опять кто-то просочился и названивает. Увидел меня и говорит вежливо и робко:
— Вы звонить?
Я (с хозяйской важностью):
— Да, разумеется, звонить! Он:
— Я сейчас, одну минуточку. Я (морщась):
— Ну, если минуточку…
Выхожу. Захожу в гардероб, спрашиваю у дежурной Нюры:
— Кто туда в кабинет проникнуть успел? Она говорит:
— Завадский Юрий Александрович. Он только что зашел. Он быстренько.
Мне стало неловко, что такого хорошего человека потревожил. Действительно, он минуты через три выходит:
— Пожалуйста, звоните! Я ему:
— Да если вам нужно, так разговаривайте, я не спешу. Пожалуйста, ради бога! — Встаю, потирая поясницу.
Он:
— Нет-нет, я уже поговорил. А у вас что, спина болит?
— Нет, — говорю, — просто гулял нынче много. А поясницу потираю не столько потому, что болит, сколько от неловкости, что невежливо обошелся с хорошим и деликатным человеком.
Но я-то его принял за одного из тутошних нахалов.
В нашей поэзии рядом с талантливыми и взволнованными стихами немало еще, к сожалению, всякой литературной зауми или просто бессмыслицы. Автору нечего сказать читателю, нет ни глубоких мыслей, ни острых чувств, а сказать что-то надо. И вот иные авторы (не буду называть фамилий) начинают писать непонятно, маскируя этим свою поэтическую беспомощность. А писать такие стихи в общем нетрудно. Вот я сейчас сел за машинку и в виде экспромта создал один из подобных «шедевров». И даже ради озорства — с рифмой-ловушкой в конце. Такие ловушки любит порой выдавать изумленному читателю поэт А. В.
Вторая половина двадцатого века полна взлетов, вспышек и неожиданностей. Это прежде всего относится к науке. Ну, а вслед за ней и к моде, пожалуй, тоже. Ее, эту моду, швыряет сверху вниз и снизу вверх. Из одной крайности в другую. Длина юбок, например, во все века менялась. Но никогда за всю историю разума и цивилизации лучшая половина человечества не щеголяла еще в мини-юбках. В юбках, доходящих почти до пупа, да еще подчас с разрезом впереди на самом «бойком месте». Сейчас последний крик моды — макси-юбки. То есть юбки до пола, как в чеховские времена. Но предыдущий «крик» вовсе не собирается уступать последнему «крику» моды. Он сопротивляется, «верещит» и задирается. Задирается в прямом и в переносном смысле. И нынешний 1975 год является, может быть, даже единственным в своем роде: сейчас на равных правах по улицам выхаживают и мини— и макси-юбки. И юбки, закрывающие абсолютно все, и их легкомысленно сшитые «товарки», открывающие постороннему глазу едва ли не все, чем одарила природа их «свободолюбивых» хозяек. Что будет дальше — неизвестно. Ясно одно: какая-то из двух мод должна будет победить. Возможно, победит третья, на мой взгляд, самая разумная в наш век. А именно та, что будет «посредине»… Но и это не все. Парадоксы в человечьем облике разнообразны. В наши дни женщины зачастую ходят еще в таком новомодном виде: брюки, брючные костюмы, короткая стрижка и сигарета в зубах. А мужчины носят волосы до плеч и медальоны на шее. Даже локоны порой на бигуди закручивают… Красота! Вот и пойми, где кто?
У нас в Доме творчества много лет работала кастеляншей Зиночка. Добрая толстая тетка. Вчера она ушла на пенсию. И пришла новая кастелянша: Петр Петрович. Вот и пойми тут что к чему! Женщины вовсю опрокидывают стопки и курят, мужчины носят дамские кудри и работают кастеляншами… То ли мы на время поглупели, то ли с жиру беситься начали. Не знаю.
Вчера встретил тут Кайсына Кулиева:
— Здравствуйте, Эдуард. Как ви тут поживаетэ?
— Работаю, — говорю, — вот курить бросил. Достижение!
Он понимающе захохотал и говорит:
— Сколко вы нэ куритэ?
— Да вот уже год, — говорю. Он утешает:
— Ничэго. Я тоже ужэ полгода нэ курю и нэ пью. Врачи нэ разрэшают.
Спрашиваю:
— Ну как, не трудно?
— Трудно, дорогой мой, очень трудно! Но характер у мэнэ есть. Недавно с Расулом Гамзатовым за столом сидел и нэ пил. Он мнэ не мог уговорит. Но я сам решил так: курыть не буду. Но насчет выпивки — нэт! Так долго нэ пойдет! До сентября нэ пью. А с сентября пит буду все равно.
Я советую:
— Тогда пейте понемножечку и только коньяк. Это лучше.
— Нэт, коньяк нэ хачу. Тут гавна много мешают. Буду пит спырт, чистый спырт. Разводит и пит. Это дэло надежный и самый безвредный. И да поможет мнэ судьба!
Не секрет, что многие птицы умеют имитировать окружающие звуки. У нас в Переделкине есть одна сорока, я ее уже узнаю по голосу. Так эта сорока абсолютно переняла стук пишущей машинки. Она его тут слышит постоянно изо всех окон. Вот и переняла. Я гуляю по саду и слышу: машинка стучит где-то рядом в кустах. Ну, думаю, кто-то из наших забрался в кусты от солнца и там лупит какой-нибудь «жуткий» детектив. Вдруг машинка застучала над головой. И так чисто, четко. И я засмеялся. Вот оно что! Сорока-белобока! Сидит надо мной и буквально лупит на машинке. И даже звук передвигаемой каретки передает!
Есть тут и другие «сороки». Это, пардон, наши литературные дамы. Когда к ним подходят мужчины, они ведут страшно интеллектуальные разговоры, а когда остаются одни, то сбрасывают интеллект, как тяжкую обузу, и становятся подлинными женщинами.
Вчера гуляю по аллейке. Прохожу мимо скамеечки, где сидят дамы. Возле них Любимов и Чингиз Айтматов. Ну и дамы наши в три голоса трещат: «Проблематика авантюрного романа была решена во Франции уже в девятнадцатом веке… Ну, а если вы говорите вообще об английском романе, то Стерн, с моей точки зрения, слишком большое внимание уделяет стилю, что сказывается отрицательно на фабуле и портретных характеристиках».
Потом мужчины ушли. Женщины остались. Иду в обратном направлении и слышу:
— Нет, вот тут надо сделать вытачку, а здесь мережку. Вы знаете, очень славно получится, если вы вот тут загнете, а вот там выпустите, вытачки здесь делать не надо…
И так увлеклись, что все на свете забыли. Вот тут они настоящие. Без всякой позы.
Еще эпизод. Утром гуляю по аллейке сада. Из коттеджа в столовую идет супружеская чета завтракать. Он старый, она много моложе. Он говорит ей:
— Вот сейчас позавтракаем, и я дам тебе денег. Она (видимо, вспомнив прошедшую ночь):
— Ну да… Деньги… Это все, кажется, что я от тебя имею…
Сегодня таджикский поэт Икрами говорит в столовой узбеку Рахиму Мукумову:
— Ты слихал, по радио гаварыли, что в Чили из турмы выпустыли на свободу Луиса Карвалола.
А Мукумов, с таким же акцентом, уточняет:
— Нэт, нэ Карвалола. Что такое карвалол? Это сэрдэчный лекарства. А фамилия ему Карвалэн. Я слишал.
Володя Солоухин, охая, басит:
— Насколько я понимаю, ребята, вы оба говорите про лекарства. А фамилия чилийского революционера Луис Карвалан. То-то, дорогие мои нехристи!
Иду из столовой. На диванчике сидят Елизар Мальцев, Нилин и еще кто-то. Нилин полушутливо-полусерьезно выговаривает Елизару:
— Ну как же ты так, Елизар? А? Нехорошо, брат, это получается. Ты сидишь за столом с товарищем, с которым, можно сказать, знаком лет 30. И вдруг начинаешь просто-таки неприлично ухаживать за его молодой женой. Никуда, дорогой, это не годится! Елизар:
— Слушай, отвяжись ты, ради бога! Хватит с меня и того, что уже двое мне об этом говорили. Тебя неправильно информируют. Это она меня пытается заворожить, а не я ее. И потом для творческого процесса это просто полезно, даже необходимо. Ну, ты согласен?
Нилин:
— По идее, может, оно и так, но все-таки жена товарища, а? Ты, брат, член КПСС, партия тебя знает, любит, ценит и уважает…
Елизар заливается мелким бисерным смешком.
А я иду и думаю: ну откуда только берутся ханжи? Давно ли этот самый Нилин вел себя по отношению ко мне, пожалуй, похуже Елизара. И вовсе не журил себя: «Ах, как неладно, я — член СП СССР, товарищи меня ценят, уважают…» М-да…
Сидят в холле четыре пожилые писательницы:
— А вы помните, дорогая, княгиню Оболенскую?
— Марию Владимировну? Ну как же, как же! Прелестная была женщина! У нее был чудный французский язык. Помню, как мы однажды сели с ней играть в преферанс…
А третья:
— Да что там Мария Владимировна, я даже тетку ее, княгиню Анну Николаевну, хорошо знала. Когда она читала вслух из Алексея Константиновича Толстого, то ее мопс, помните, такой огромный и страшно симпатичный, непременно лаял и всегда на одном и том же стихотворении. Вот только сейчас не помню на каком.
И все радостно закудахтали.
Да, молодость цветет у нас буйным цветом…
Я живу в 31-й комнате. А рядом в 30-й живет писатель Трофимов. Он старый, но довольно шумный. То у него грохочет приемник так, что у меня штукатурка сыплется, то на машинке он ухитряется стучать с таким шумом, что у меня жалобно звенят стаканы и раскачивается люстра, а то он раз по десять на дню начинает заниматься гимнастикой. Об этом я немедленно узнаю по его прыжкам на месте. Старый черт, а прыгает минут по пять! Я однажды насчитал у него сорок пять прыжков подряд. Понятно, что у меня при этом одновременно и звенят стаканы, и качается люстра, и сыплется штукатурка.
Так вот сейчас его жена говорит в коридоре нашей уборщице тете Маше:
— Машенька, вы сами родом из деревни? Та отвечает:
— Да, из деревни, а что?
— Зайдите ко мне, пожалуйста, я хочу у вас кое-что спросить, я пишу работу, у меня сельскохозяйственная тема.
Вот так пишутся научные труды!.. Так создаются диссертации!..
Каждый здесь, в Доме творчества, считает себя в смысле возраста еще ничего!
Алексей Михайлович Файко, которому 80 лет, говорит за столом о Гессене, которому 90:
— Он человек одаренный, но вряд ли что-нибудь толковое еще напишет. Он ведь уже совсем старик.
На днях Файко заболел. Анна Кардашова, которой, по самым скромным подсчетам, завернуло за семьдесят, говорит медсестре Вале:
— Вы уж последите за Алексеем Михалычем, поддержите его. Ему трудно болеть, знаете, он ведь очень старый, а старики нелегко болеют!
Мишка Танич:
— Алло! Не слышу! Кого, ты говоришь, он пригласил в гости? Кого? Ну, ясно. Думаю, что Евтушенко этого не потерпит, он все равно его перешибет. Ну как-как, возьмет и пригласит в гости Жоржи Амаду или Кассиуса Клея. Что? Ну да, или Анджелу Дэвис, но перешибет обязательно. Я его знаю!
Кто-то из стариков, кажется, прозаик Важдаев, муж Людмилы Скорино, он сейчас тут один. По телефону рокочет с придыханиями:
— Здравствуйте, моя дорогая! Нет, моя дорогая. Еще бы, моя дорогая! Ну как же, конечно, жду, моя дорогая! Нет, ничего не надо. Спасибо, не надо. Нет, нет, коньяку не нужно. Впрочем, если вас не затруднит, я попрошу вас зайти в аптеку возле консерватории. Да-да. Именно в эту самую. И купите мне там мазь «Гаммомелис». Две баночки, да-да, по восемнадцать копеек. Ну, спасибо, моя дорогая. Жду!
Вот так. В каждом возрасте свои потребности. В молодости — коньяк, а в старости — «Гаммомелис», мазь от геморроя. Се ля ви…
Сегодня утром снова выключили свет. Техника на грани фантастики! Ну, следовательно, и нет воды. Тут прозаик (не знаю его фамилии) Александр Михайлович идет в туалет. А дежурная няня Валя, смешливая такая, говорит ему:
— Куда же вы идете? Там сейчас воды нет. А он ей важно:
— Не могу, голубушка, душа требует выхода. Она:
— Ну, вы писатель, вам ее в рукописи надо… Он с философской серьезностью:
— Вы даже представить себе не можете, моя милая, как близки к истине. Действительно, из этого, с позволения сказать, «материала» состоят многие произведения большинства из живущих в этом Доме творчества.
И пошел в туалет.
Возвращаюсь с завтрака, а возле вешалки в гардеробе вежливо беседуют кастелянша Зина и дежурная Валя. Зина восторженно ахает.
Спрашиваю:
— О чем это вы, девочки, так страстно беседуете? Зина говорит:
— Да вот, Эудард Аркадьевич, Валя мне тут свою фотографию показывает. Ну до чего здорово, до чего она тут фотогигиенично вышла, просто жуть!
Я смеюсь:
— Ну, если «фотогигиенично», значит, чисто умылась перед фотографированием.
Они не поняли. Зина сказала:
— Ну, положим, умывается-то она у нас всегда, а вот вышла на карточке действительно жуть как фотогигиенично, ну прямо как Софи Марен! (Имелась в виду Софи Лорен.)
…В столовой за соседним столиком сидит Николай Николаевич Вильмонт. Лет ему теперь уже порядочно. А рядом с ним сидела какая-то старушка писательница, которая целый месяц восхищенно рассказывала ему о своей внучке. Один случай действительно забавный.
Внучке, кажется, лет пять. Вернувшись со спектакля «Аленький цветочек», возмущенно сказала:
— Спектакль мне понравился. Но баба-яга такая бессовестная, после спектакля у нее хватило нахальства вместе со всеми выходить и кланяться!
Так вот эта бабушка сегодня уехала. И прощалась с Вильмонтом довольно церемонно и кокетливо. Он ей говорит:
— Надеюсь в скором времени вас повидать снова. Где и когда это может произойти?
Я подумал: а в самом деле, где она могла бы назначить ему встречу?
Она задумалась на минуту, а затем сказала:
— Простите, вы часто бываете в поликлинике?
— Увы, с каждым годом все чаще.
— Ну так вот. Отлично. В поликлинике и увидимся. И потом можем пойти ко мне…
А я подумал: после поликлиники вряд ли что-нибудь интересное может быть на таком свидании.
Сейчас напротив моей комнаты стук в соседнюю дверь. Оттуда старушечий тоненький голосок:
— Кто там? Мужчина или женщина? Я переодеваюсь.
Стариковский густой бас:
— Вам, как всегда, везет — мужчина!
В переделкинском Доме творчества сейчас находится армянский прозаик Мкртич Сиропович Асланян. Он сам из Тбилиси. Так вот, сегодня утром он увидел какого-то кавказского критика и сердито говорит о нем:
— Это, дорогой Эдуард, очень нехороший человек. Я его знаю давно.
Я спрашиваю его:
— А в чем дело?
Асланян с армянским акцентом горячо говорит, причем громко:
— Дэло в том, дарагой, что это стопрацэнтный ананыст!
Я ему говорю:
— Зачем так громко его ругаете? Неудобно как-то.
— Ничэго, дарагой, нэудобного нэту. Раз ананимки пишэт, значит, плахой чэловек! Типичный ананыст!
Сейчас, сам того не желая, кажется, помешал острить одному дяде. Иду после завтрака из столовой к себе, а в коридоре какой-то пожилой, если не сказать, даже очень пожилой прозаик, кажется, фамилия его Хавский, упражняется в острословии перед двумя кудахчущими переводчицами:
— Да, вы правы, она прекрасна. Я бы даже сказал: прекрасна в своей прекрасности и чудесна в своей чудесности и, больше того, прекрасна в своей чудесности и чудесна в своей прекрасности!
Дамы в восхищении заохали:
— Отлично! Лучше просто не скажешь! Я, проходя, дружелюбно произнес:
— Почему не скажешь? Скажешь. Тогда он с легким вызовом:
— Подождите, а как скажешь? Я говорю:
— Можно сказать и так: исключительна в своей исключительности и уникальна в своей уникальности. Больше того: исключительна в своей уникальности и уникальна в своей исключительности. Дамы притихли, а он проворчал:
— Асадов — мужик грозный. Я ему в тон:
— Грозный в своей грозности и острый в своей острости, и больше того: грозный в своей острости и острый в своей грозности.
Он покорно сказал:
— Хватит. Больше вопросов не имею.
Улыбка природы. Зима. По календарю самое что ни на есть полноправное царство зимы. А в Москве 6 градусов тепла. Идет веселый дождичек. И тут, в переделкинском Доме творчества, прозаики, поэты и критики, которых трудно порой заподозрить в единодушии, на сей раз дружно реагируют на погоду охами, вздохами и всевозможной хмуростью. Меряют давление. Пьют таблетки и выражают всеми доступными способами (разумеется, вполне литературно и цензурно) свое отрицательное отношение к проделкам природы.
Володя Солоухин прибежал под дождем из коттеджа в столовую и рявкнул густым басом на «о»:
— До чего сволочной дождишко! Хорошо, успел принять сто граммов коньяку, а то бы не прочихаться!
Спрашиваю его:
— Постой, а когда нет дождя, ты разве перед обедом ничего не принимаешь?
— Да нет, — говорит, — принимаю. Ровно сто граммов. Не могу отказать себе в такой слабинке.
Он пьет дома. Сюда не приносит. Так надежней. Не попросят. Дождик шумит и шумит, весело смеется, громыхая в водостоках:
— Жадность не порок!
Я думаю, что такой зимы не было, вероятно, никогда и вряд ли когда-либо еще будет! Зима 1982/83 года. Собственно говоря, зимой это обычное для зимы время года на этот раз можно было бы назвать лишь условно. Нет, это была не зима, а длинная-длинная осень. Она началась в октябре и длилась до середины и даже почти до конца января. Все время плюсовая температура. Редко минус, который тут же сменялся плюсом. Весь декабрь — плюс пять-шесть градусов. И только за два дня до Нового года вдруг ударил мороз минус 23. Но через два дня после новогодия снова все растаяло. В Переделкино и вообще за городом это не так еще было отвратно. Тут хоть такой грязи, как в городе, не было. А в Москве сплошные лужи, мокрый грязный снег и снова черные лужи. Снегу было много, но он, падая, тут же начинал таять… Люди с вожделением ждали понижения температуры. А вдруг похолодает — и вместо грязи пушистый снежок?! Но грязи было сколько угодно, а снег — лишь в лесу между елками. А на дорогах гололедица и потоки воды из-под колес автомобилей… Ученые объяснили это редкостным извержением вулкана в Мексике, когда в атмосферу было выброшено великое количество вулканического пепла. Пепел этот как бы завесил северную часть планеты. И атмосфера нагрелась на несколько градусов выше обычной температуры. Что будет? Ученые, увы, сказать не смогли. Только развели руками. Дескать, мудрено. И науке сие еще не подвластно. Вот и все. Впрочем, некоторые люди воспринимают это с удовольствием. Например, тут, в Доме творчества, Владимир Солоухин, который сидит за одним столом со мной в столовой, весело окая, басит:
— Нет, мне хорошо. Люблю, когда тепло!
— А урожай? Что будет с урожаем?
— А какая разница, — отмахивается он, — все равно хорошо. Ну, а хлебушек мы купим у Канады или Америки. Что, у нас валюты, что ли, мало?
Шутит, но шутит зло:
— Мы народ богатый. Выкрутимся. Не горюй, Эдуард. Обойдется. Главное, тепло, хорошо!
Я настроен нынче несколько иначе. Сержусь на погоду. И на то, что вынуждены приобретать где-то за океаном зерно. Впрочем, думаю, что когда-нибудь дела укрепятся. И дисциплина подкрутится. А это скажется на многом. Сегодня 22 января. Вроде бы наконец явилась зима. Минус 3–4 градуса. Это в крещенские-то морозы! Да и эта температура может каждую минуту снова скатиться к нулю… Ладно, ничего, переживем.
Внучке моей, Кристиночке, восемь лет. Все свои школьные каникулы она проводит у меня на даче в подмосковном Красновидове. Летом купается в Истре, катается на велосипеде. Зимой санки, лыжи, веселые катания с горки. Но Кристина не только здесь отдыхает. Она с удовольствием помогает бабушке Гале по хозяйству: накрывает на стол, моет посуду, даже готовит сама омлет и варит кашу. А еще пылесосит ковры, читает мне книжки и вообще с удовольствием что-нибудь делает по дому. Хозяюшка из нее получится отменная! По утрам мы делаем гимнастику: и я, и бабушка, и Кристина.
Сегодня она меня рассмешила своим словотворчеством. В конце гимнастики ей полагается пробежать на месте 200 шагов. Вот она бегает, бегает и вдруг говорит:
— Дедушка, ну вот я уже пробежала сто пятьдесят бегов!
Говорю ей:
— Почему же бегов? Надо сказать шагов.
— Нет, — отвечает Кристина, — именно бегов, шагов, это когда шагаешь. А когда бегаешь, это бегов!
Я засмеялся и подумал: а ведь дети порой чувствуют слово лучше, чем взрослые. Ведь действительно не шагов, а бегов. Совершенно верно. Это ближе к истине. Умница моя внучка!
Однажды поэт Владимир Карпеко выступал на каком-то литературном вечере, куда вместе с несколькими поэтами был приглашен и Евгений Евтушенко. Евтушенко в ту пору имел у литературной публики успех, и его ждали. Когда же оказалось, что Евтушенко не будет, в зале начался недовольный шумок. И многих поэтов встречали прохладнее, чем они того заслуживали. Вышел на трибуну и Карпеко. Прочел одно стихотворение — в ответ жиденькие хлопки и крики: «А почему нет Евтушенко?» Прочел второе — снова жиденькие хлопки и выкрики: «А мы хотим слушать стихи Евтушенко!» Карпеко невозмутимо перелистывает книжечку, которую держит в руках, и читает третье стихотворение. Шум в зале нарастает: «Даешь Евтушенко! Мы хотим слушать стихи Евтушенко!» Тогда Карпеко выпрямляется и иронически кричит в зал: «А я вам что читаю? Ну, что я вам читаю?! Да вот как раз именно стихи Евтушенко!» Закрывает книжку и показывает публике обложку: «Вот смотрите: стихи Евгения Евтушенко! То, что вы и хотели!» В зале несколько минут мертвая тишина, потом робкие смешки, затем гомерический хохот и бурные аплодисменты. А дальше вечер пошел уже превосходно. Люди внимательно слушали, а стихи самого Карпеко принимали почти с дружеской радостью. Об этом рассказал мне однажды сам Володя Карпеко и весело хохотал: «Вот, Эдик, что значит порой гипноз имени. Имя Евтушенко знают, а стихи нет.
Во всяком случае, ни один в зале не узнал его строчек. Поэтому главное, конечно, не столько имя, как сами стихи. Не от имени к стихам, а от стихов к имени — вот что важнее всего!»
Сегодня Володи Карпеко уже нет, но стихи его, по-солдатски суровые и по-светлому добрые, останутся с нами навечно! Вот, пожалуй, и все, что мне захотелось сказать в эту минуту.
В Святом писании сказано: «В поте лица добудешь ты хлеб свой». Татарский поэт и преподаватель Казанского университета Мустафа Нутманов, вероятно, мог бы добавить: «И любовь женщины тоже!» Тут, в Переделкине, гуляя по дорожкам, он положил свой пламенный разбойничий глаз на нашу агрономшу-цветоводку. Женщина она плотная, симпатичная и веселая. Но времена Батыя и Мамая давно прошли, и лихим набегом даму не заполучить, поэтому Мустафа решил взять красавицу, можно сказать, «в лоб» — честным и самоотверженным трудом. Он взял лопату и пошел помогать ей вскапывать гряды и клумбы для цветов. При этом он был так усерден, что одну лопату сломал пополам. Но не отступил, пошел и взял вторую.
Спросил у меня:
— Как думаете, Эдуард Аркадьевич, могу я ее добиться? Женщина вроде ничего, муж, говорят, есть, да его целый день тут нету.
Я говорю:
— Не знаю.
Вышли с ним на тропинку. Он подошел к садоводке и спрашивает кокетливо:
— Вы не сердитесь, что лопату сломал? Она улыбается:
— Нет, спасибо, что вскопали так много. Он:
— Разрешите, я еще помогу! Она:
— Ну, если хотите, помогите сжигать прошлогодние листья.
Он страстно:
— Нет! Вы дайте мне что-то тяжелее! Мне силы девать некуда! Я от жены из дома месяц как уехал!
Потом спросил меня:
— Как думаете, поняла она намек? — И помчался опять за лопатой.
Жена — врач, кандидат медицинских наук. Но она далеко. А тут рядом пышнобедрая садовница… Успехов тебе, Мустафа!
Вчера вышел забавный разговор в холле Дома творчества. Разговаривали: я, фольклорист Нечаев Александр Николаевич, которого я давно люблю за веселый и острый ум, и Важдаев, поэт и муж Скорино. Важдаев рассказал о поездке на Дальний Восток. И спросил меня:
— А вы помните, на какой остров в 35-м году сел Чкалов после рекордного перелета?
Я ответил:
— По-моему, на остров Удд.
— Верно, — ответил Важдаев, — но что такое Удд?
Я говорю:
— Не знаю.
И тут мне поясняют, что вторую букву «д» добавили просто так, для приличия. А прежде он назывался просто «Уд», что по-старославянски обозначает Х… Так назвал этот остров за его форму купивший его когда-то купец. И тут же Важдаев сказал, что есть староцерковная притча про Уд.
Нечаев расхохотался и сказал, что он знает эту притчу. Но прежде я вспоминаю один случай. Только теперь я понимаю, в чем тогда было дело. Когда-то в Свердловске я и Леля Зубов, мой приятель, возвращались из школы. Тогда не ставили троек и пятерок, а ставили «уды» и «неуды». Мы шли, оживленно болтая. Навстречу нам попался дедушка Иовлев — широкоплечий, сивая бородища до пояса. Он зимой в проруби купался на Верх-Исетском пруду. Он нас спрашивает:
— О чем, герои, речь ведете? Мы говорим:
— Да вот один из нас получил сегодня «уд», а другой — «неуд».
Дедушка Иовлев сплюнул и сказал:
— Что за отметки ставят ваши учительницы, прости господи — «х…й» и «нех…й»!
Мы прыснули, но ничего не поняли. И только теперь, узнав о значении слова «уд», я понял, почему так рассердился дедушка Иовлев.
Ну, а теперь притча. Я расскажу ее, как запомнил со слов Нечаева.
Это кусочек из «Жития аввы Макария». Но прежде надо пояснить некоторые старославянские слова. Ну «уд» — это теперь понятно. Слово «хиропонисатель» — положиться в сан, или, по-теперешнему, «хиропонисать» — «рукоположить», то есть произвести в церковный какой-то сан… «симо и авамо» — это направо и налево.
Так вот, «Жития аввы Макария». Авва Макарий из града на Неви пошел хиропонисатися во град Иерусалим (авва — это отец). С псалмом и молитвою предстал авва Макарий пред градом Иерусалимовым. И узре он на вратах града — беса нечистивого. Бес, зря авву Макария, вынул из портов уд свой и, поводяще им симо и авамо, рече:
— Хочешь, благословлю тебя и хиропонисаю тебя сим членом моим?
Тогда авва Макарий, достав из портов своих такожде уд свой и поводя им симо и авамо, рече нечистому:
— А хочешь ли, я сам благословлю тебя удом своим и хиропонисаю и сделаю сие преславно!
Тогда бес, узре, что уд Аввы Макария бысть на два локтя горше (больше), посрамлен был. И с превеликим позором бежал с врат града Иерусалимова.
Об артистке цыганского театра «Ромэн», представительнице знаменитой цыганской династии Ром-Лебедевых Сантине Ивановне Андреевой мне доводилось писать не однажды. Тем не менее рассказывать об этой поистине удивительной женщине еще много и долго. В театре «Ромэн» она была незаменима и, что называется, вездесущая артистка, помреж, член художественного совета, член приемной комиссии, да мало еще кто! В повседневной жизни Сантина Ивановна говорила обычным, очень приятным грудным женским голосом. Но если ей хотелось рассказать что-то интересное в лицах, то она меняла голос, изображая собеседника удивительно. Иногда в веселую минуту она даже разыгрывала женщин, разговаривая с ними роскошным мужским басом, и заканчивала беседу, назначая ей где-либо лирическое свидание. А потом звонила ей уже своим голосом и спрашивала о делах, а та отвечала отрывисто, торопливо и в конце концов признавалась, что торопится на свидание. И тогда Сантина с доброй улыбкой советовала: Ниночка! Никуда не стоит ходить, так как он тебя ждать сегодня не будет! Почему не будет? Да потому, что он собирается в гости ко мне… Ну, а потом — общий хохот и обещание разделаться с ней при встрече.
Вспоминаю связанные с ней два любопытных и очень смешных эпизода. Как-то раз Сантина Ивановна пригласила меня с женой в свой дом, чтобы встретиться со своими товарищами по театру. Застолье было веселым и шумным. Одна из цыганок (это была Нина Дэмэтр), когда запели веселую песню «Мэ мато, мато, мато…» (Я пьяна, пьяна, пьяна…), выскочила из-за стола и пустилась в бурную пляску. В это время зазвонил телефон. Сантина Ивановна извинилась и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Веселье на какое-то время притихло… Без хозяйки почему-то не очень-то пилось и веселилось. Где-то там, в глубине коридора, ее голос звучал спокойно и ровно. Затем в нем стали появляться и «горячие» нотки. Сергей Шишков прислушался и со знанием дела сказал: «Это она с нашим режиссером Барканом беседует. Он, по-моему, приглашает ее как помрежа вернуться снова в театр на репетицию». Судя по интонациям, Сантину Ивановну это обстоятельство начинало сердить. Теперь ее гневный голос стал долетать до нас довольно часто: «Да не могу я сейчас прийти ни на какую репетицию! У меня гости, понимаете, гости! Я же только два часа назад вернулась из театра! Да, всего два часа назад! Должен же быть ну хоть какой-то отдых у человека!» Спор, как сухой хворост, начинал разгораться все жарче и жарче. Наконец окончательно взбешенная Сантина Ивановна крикнула в трубку: «Почему?! Ну скажите мне, почему все нормальные люди могут жить, работать и иметь простой человеческий отдых? Повторяю, почему все люди, буквально все, имеют право отдыхать после работы? И только одна Сантина Ивановна должна вечно стоять, как хер!»
Гости от хохота чуть не свалились со стульев. В это время Сантина вошла в комнату и, очевидно, поняв причину нашего смеха, принялась хохотать громче всех…
А второй эпизод был такой. У Сантины Ивановны как-то заболело сердце. Районные врачи помочь ей никак не смогли. И тут ей кто-то посоветовал сходить на частный прием к самому знаменитому в те годы профессору, впрочем, нет, даже к академику Егорову. Очень долго Сантина Ивановна добивалась этого приема, ибо очередь к профессору стояла огромная. Наконец все же прием состоялся. После тщательного обследования и прослушивания профессор изрек: «У вас, матушка, каронарная недостаточность». Сантина Ивановна согласно закивала головой:
— Уж что верно, то верно, профессор! Золотые ваши слова!
Профессор удивился:
— А вы что, понимаете что-нибудь в медицине?
— Да нет, ничего абсолютно!
— Тогда почему вы так охотно со мной соглашаетесь?
— Да потому что я не замужем. И у меня действительного каронарная недостаточность.
— Но замужество-то здесь при чем? — вновь удивился профессор.
И тогда Сантина Ивановна с самым простодушнейшим видом объяснила, что «кар» по-цыгански обозначает то же самое, что и русское слово из трех букв. И с невинным видом добавила: «Повторяю, не замужем, так что, профессор, вы сами видите, что у меня каронарная недостаточность».
И тогда академик стал хохотать до слез. А потом, утерев слезу, сказал:
— Знаете, матушка, вы мне сегодня испортили весь прием! Я нынче весь день хохотать буду.
А еще Сантина Ивановна умела отлично произносить кавказские тосты, блестяще имитирую восточные голоса. И вот один из ее тостов я хотел бы сейчас привести. Итак, представьте кавказского тамаду с задушевными модуляциями в голосе и после пяти или шести фужеров вина. Представили? А теперь слушайте: «Бил жаркий-прежаркий ден… Святой Ироним рэшил искупаца в рэке. Раздэлса, залез в реку и плавает. В ето врэмя по берэгу бежит молодой, красывий дэвушка, а за нэй сэрий волк гонытса. Дэвушка крычит: «Святой Ироним, памаги, спасы! За мной волк гонытся!» А святой Ироним отвычает: «Как магу я тэбэ спасат, если я голий… Извыни, нэ магу». Тут волк уже даганает дэвушку, и она снова крычит: «Святой Ироним! Я же пагибаю! Неужели ты мнэ нэ спасаешь? Памаги! Очен прошу!»
Святой Ироним снова гаварыт: «Нэ магу! Видыш, я же голый! Как магу вийтэ не бэрэг?» Волк уже догнал дэвушку, она снова крычит: «Святой Ироним! Видыш, он уже рвет на мнэ платье! Какой же ты святой, если мне нэ спасэшь?» Тогда святой Ироним гаварыт: «Ну брос мне хотя бы шляпу, чтобы я мог прикрыться!» Девушка бросила ему шляпу. Он вишел и спас дэвушку!
Так, дорогие мои друзья, випьем же за ту силу, которая удэржала шляпу святого Иронима!»
Ну, а далее следует общий хохот. Надеюсь, что и вы улыбнулись тоже. Правда же, смешной тост?!
С давних-предавних пор считалось, что самые пылкие и страстные люди — это южане. Ну, а люди, наиболее холодные и спокойные, живут, конечно, на севере: Швеция, Норвегия, Финляндия. Теоретически, разумеется, так. А практически? А практически население, скажем, той же Африки прибавляется очень немного. Больше того: в некоторых африканских странах и на островах Полинезии оно вообще убывает. В то же время как население северных стран растет неизменно. Не секрет, что именно здесь — в цивилизованных странах — родилась идея так называемой «свободной любви». И я прекрасно помню, как в газетах в конце семидесятых годов и начале восьмидесятых годов писалось о том, как в той же, казалось, абсолютно спокойной Швеции девушки буквально осаждали морские причалы, стремясь завязать эротические отношения с приезжими моряками. Спустя десять — пятнадцать лет положение вроде бы выровнялось. Внешне как будто бы да. А внутренне?
И вот тут я и хотел бы привести довольно любопытный пример. В середине двухтысячного года в одном шведском городке на пост мэра претендовали два кандидата. И вот один из них в своей предвыборной речи сообщил журналистам, а точнее, даже не сообщил, а признался, что за всю свою жизнь он не знал ни одной женщины, кроме своей жены. Казалось бы, после такого заявления рейтинг его должен был непременно же возрасти. А он и до этого был немалым: сорок шесть процентов. А он, представьте себе, упал! Причем ровно на половину, до двадцати пяти процентов! Населению города такая мужская порядочность, как видно, не понравилась абсолютно.
В чем причина? Не знаю. Комментировать не берусь. Однако что есть, то есть. Целомудрие нынче, кажется, совсем не в почете.