Это не просто остросюжетный и захватывающий детектив, интересный читателю любого возраста, это настоящее историческое погружение внутрь времени. Юная героиня, потерявшая всех близких, даже тех, кого не знала при своей жизни наяву, чувствующая связь с погибшими и ушедшими, вступает в смертельное противостояние с убийцей. Она не может обратиться за помощью к друзьям, искренне любящими ее, только она одна сможет найти правду и уничтожить маньяка. Хрупкая шестнадцатилетняя девушка с длинной косой с каждым новым витком увлекательного сюжета, с каждым обрезанной прядью волос становится все более грозным воином, ломает все стереотипы и все преграды. Она бежит по лезвию бритвы, а читатель пребывает в неослабном напряжении на протяжении всего романа. Саша ведет настоящую психологическую войну-расследование, жестокую и бескомпромиссную игру со смертью, намеренно подставляет себя под очередной смертельный удар. Ее убивают, но она выбирается из нескончаемых ловушек снова и снова, каждый раз становясь все сильнее изнутри, ломая свои внутренние преграды, идя к той многосоставной цели, достичь которой она должна, чтобы спасти жизни других и отыскать истину. Еще не ушло время Советского Союза, с его пионерскими лагерями, дефицитом, наивностью или вседозволенностью для власть имущих. Действие происходит в элитном пионерском лагере рядом с закрытым сибирским городом, которых тогда было достаточно много, но о которых мало что было известно даже в то время. Вместе с героями читатель погружается в историю страны, о которой сейчас почти не вспоминают, но от этого события, рассказанные очевидцем во всех деталях, становятся еще более интересными и занимательными. Детские и спортивные лагеря, раскинувшиеся вдоль широкого русла Енисея и Маны, великолепная природа Сибири, знаменитые Красные столбы — место действия. Но кто лишил Сашу семьи и дома тогда, в пятьдесят четвертом? Каким образом таинственные староверы, несшие службу Белой Матери, с их верой в Гелен Аму, связаны с чекистскими зачистками и урановыми рудниками? Что за связь у маленькой Саши, потерявшей в загадочных обстоятельствах и мать, и деда — с его сестрой, ее копией, и теми невинными юными девушками, которые погибали в течение тридцати лет и не были обнаружены? «…Я тащу груз, который мне не по плечу и не по размеру, и я даже не стремлюсь избежать этой не своей кары, только хочу успеть исправить как можно больше, но как такое исправить?»
v 1.0 — создание fb2 — (Alesh)
Она пряталась за столетней сосной, именно так, пряталась, потому что уж слишком близко слышался голос Алены, и было неловко прислушиваться, неловко здесь быть. Вот зачем она поперлась за ней на «Красную горку»? И так все в их отношениях полетело к черту, так еще сорвать Алене свидание не хватало. Вместо разговора по душам и примирения между двумя лучшими подругами снова случился скандал. Знает же, что тут место свиданий, зачем за ней притащилась? Слушать, пусть и невнятный, но личный разговор ужасно неприятно, и уйти уже не получается, тогда они услышат шуршание веток и рассекретят ее. И что она тогда скажет? Определенно случится новый скандал, а Саша Зарецкая больше всего хотела помириться со своей лучшей подругой, готова была отказаться от всего. Неужели «капитанство» в команде «КВН» стоит того, чтобы потерять Алену навсегда? Не стоит…
И вот ей уже кажется, что разговор за кустами стал явно выходить из мирного русла. Алена нашла причины поскандалить и с тем, с кем встречалась. И кто этот ее тайный парень? Узнать, конечно, охота, но совести подглядывать не хватит, нет и нет! Конфликт все нарастал, и голос Алены уже срывался на визг. Она как-то неестественно громко говорила, а того, кто был с ней, не было слышно вовсе. Так ведь Алена известная истеричка, с Сашкой вон как публично ссорилась, на весь пионерлагерь ославила! Конечно, Алена и не такое может, вполне вероятно, что не стоит обманываться, и их дружбу уже никогда не вернуть. Что-то изменилось безвозвратно в подруге, как она могла так поступить — толкнуть подругу с обрыва на «Зарнице»? И она не верила себе, даже слышать это свое внутренне эхо не могла и глушила его изо всех сил, но что-то падало и падало внизу живота, рождая отчаянье. Может, Алене нужна помощь? Вообще по жизни и сейчас тоже — вон как она уже шипит и злится…
И в неоправданном обстоятельствами дружеском порыве она пригнулась к земле и почти ползком подтянула себя на горку под кустами, высунулась, увидела недоуменное лицо Алены, обращенное прямо на нее, Сашку — глаза в глаза. Но происходящее было совершенно неестественно как застрявшая пленка. Алена стояла спиной к тридцатиметровому обрыву на фоне располневшей во все небо Луны, и при этом ее руки были распахнуты в области живота, она согнулась, ноги уже не имели опоры, и, абсолютно молча, она ухнула вниз. Шлепок от удара тела разнесся эхом по всей долине. Судорожно откатившись под кусты, Саша зажала сама себе рот и от невыносимости увиденного прокусила ладонь, кровь текла, а она боялась отпускать руку, боялась, что услышит собственный крик. Все, что она увидела — это тень, метнувшуюся перед ней, значит, надо молчать и сидеть тихо. Сколько напилась собственной крови, пока, прижавшись к сосне, сидела не дыша? Но, набравшись смелости, снова проползла на смотровой язык площадки, открывающей вид на долину Маны — сногсшибательный вид, поэтому сюда и бегают на свидания. Подтянувшись к обрыву, посмотрела вниз: в свете Луны четко был виден силуэт Алены.
Алена лежала там, на огромном плоском булыжнике. Как же сильно надо было ее толкнуть, чтобы тело отбросило так далеко? И, не думая, совсем тихо поползла в обратную от лагеря сторону. Вместо того, чтобы звать помощь, она, преодолев обозреваемую со смотровой площадки зону, побежала вниз — спасать Алену. Как спасти? Это уже невозможно! Но бежала. Нельзя оставить подругу там одну, убитую, нужно быть рядом, нельзя ее оставлять так. И спускалась все ниже и ниже кружным путем, и сколько так мчалась непонятно, потерялась во времени и в невыносимости увиденного, но, преодолев последний валун и выйдя под основание горки вдруг ясно поняла, что на скальной плите Алены нет.
Сначала, конечно, появилась версия о собственном помешательстве, и это немало обрадовало, значит, ей все показалось! Алена жива! Значит, все хорошо! И она уже готова была дать себе слово никогда и никому не рассказывать об этом, но камень вдруг блеснул влажным ребром. Камень мокрый? Камень мокрый только там, где была Алена, а все остальные валуны сухие? Тот, кто это сделал, уже был тут и либо скинул Алену в реку, что проблематично, либо просто столкнул в кусты, чтобы как можно дольше не привлекать внимание.
Она спряталась за дерево, прислушалась — тихо, подошла к месту, потрогала влажный валун, ну да, его явно намочили, а соседние камни и листья высокой травы совершенно сухие. Присела на корточки и стала шарить по близлежащим кустам, машинально, не до конца осознавая, что делает. Ползала на карачках вокруг, проверяя в темноте на ощупь местность — света Луны для таких поисков было явно недостаточно. И руки затронули нечто рыхлое. Только сейчас она осознала, какой нестерпимо жуткий «духман» тут стоит, он перекрывает стойкий аромат разбитой о скалы сильным течением рыбы. Проползая поглубже в травяные заросли, присмотрелась, это вовсе не рыжекудрая Алена, это кто-то тонкий, белесо-русый, в теннисной юбке Оли Карауловой, которая пропала несколько дней назад… И тут все же потеряв бдительность, она заорала на всю долину.
Тремя неделями ранее…
Жизнь для меня начинается снова только с этого дня, я иду по границе реальности. Предыдущая жизнь закончилась прошлым сезоном в «Тайге», потом были десять месяцев последующего года в тумане и забытье, и только это возвращение в пионерский лагерь выдергивает из бесполезного сна. Сделать шаг в эту еще не тронутую мною жизнь после тяжелого осточертевшего весеннего ожидания, из календарного лета в лето прогретое — всё это требует особого осознания. Сейчас я его сделаю, этот шаг, и с этого мгновения ничего не получится изменить, все пойдет так, по этой колее, обозначенной этим моим шагом, и ничего потом не исправить — в «Тайгу» я больше не вернусь. Но я вся в «Тайге»: мои мечты, планы, мое сердце, моя развернутая душа. И как все будет, когда эта пионерская жизнь закончится? Кто я, когда не «пионерка»?
Вот и стою на этой границе, не ступив на булыжную городскую площадь, обустроенную «сталинским ампиром», с мелковатым памятником Ленину по центру, засиженном голубями с их всесущими следами, сделавшими черную славу пролетарского вождя белесой, утраченной. Старые трамвайчики треньканьем за спиной усиливают ретроградное впечатление, забрасывая мое сознание куда-нибудь в 1954 год. Те, кто ненавидел Сталина, уже привык дышать свободно. Амнистии объявлены повсеместно. Тот, кто его «иконизировал», понял, что жить можно и без «вождя». Тогда родилась моя мама. Так же валил пух с тополей как снежная метель посреди лета, тренькали трамваи, стояли памятник Ленину и Дом Пионеров, только деда моего уже не было, он так и не увидел свою дочь. Дед пропал в тайге в тот же год, бесследно, безвременно, превратив всю последующую жизнь моей бабушки в серость и пустоту. Сейчас год 1989, моей мамы нет, нет уже нигде, а все остальное здесь — стоит, жарится в первых предутренних лучах, узаконивая вечность в безвременных повседневных процессах, только тополя все выше и их семя все плодовитее.
Хлопковые кучки валятся сверху варевом, заволакивая, притупляя реальность, показывая мне, что все это еще не то, не добралась я до сути и места истины, до сибирской безоглядной тайги. Вот там, где воздух елово-зеленый — все вылупится, станет четким, очерченным, осознанным, все мои чувства пробьются с аскетичной ясностью, и в первые мгновения мне станет от этого больно, колюче, морозно до лихорадки. Всегда так, въезжая в таежные просторы, я чувствую внутренний озноб. И уже через пару-тройку часов как мы минуем город, прилежащие проселки, засеянные поля и заедем в оголтелую, неоправданную, непоправимую могучесть тайги, я встрепенусь как от тока. Помню всем телом, как это происходит, как меня всегда прошибает насквозь в такие моменты, и как бывалый наркоман я жду прихода измененного состояния сознания, только зависит оно не от химии в теле, а от места, где это тело находится. И такое состояние будет со мной все время, пока я в тайге.
Стою на остановке, все еще в каком-то дурковатом трепете нахожусь от предстоящего, от начала моего последнего в жизни пионерского сезона, подпираю сумку ногами, реально боюсь сделать шаг, и моя зажатость уже не знает предела, мне прямо пинок под зад требуется, чтобы я наконец двинулась. Неужели я такой инфантильной и останусь, и как я тогда выживу «в большом мире», если кроме бабушки у меня никого нет? Получается, что никакие обстоятельства и доводы разума не меняют меня: если я «бревно проглотила», то так и стою столбом! Тополиные ватки залепились мне на губы, сворачиваю их вместе с розовой помадой долой, а мне так хотелось казаться старше себя самой, красивее. Шестнадцать исполнилось, а я все равно младше всех в нашем отряде, друзья меня переросли на пару лет, и не догнать мне их никак. Вот челку Наташка мне срезала накануне: выправила ножницами из длинноверевочной косы несколько белесых, выцветающих солнцем прядей, они теперь вместе с пухом лезут мне в рот, запархиваются ветром, а я отплевываюсь. Джинсы-левайсы тоже Наташка мне организовала и за советские деньги, а не за барахолочные пенсиононеподъемные, она возможностями своего местожительства для такого дела воспользовалась, чтобы мне помочь из пионерки превратится в девицу, способную наконец-то крутить романы. Да, вот так, «учитанные тихушницы», одной из которых я официально являюсь, тоже хотят целоваться по ночам, а не выполнять пионерские задания. В этом сезоне я намерена быть очень безответственной и сильно влюбленной! Поэтому я и боюсь сделать неправильный шаг, не с той ноги. А как понять, какая нога правильная, чтобы я могла провести весь сезон с парнем, а не с художественной кистью в руках?
Наташка Ким — моя лучшая подруга, она постоянно живет в тайге на закрытой режимной, строго секретной территории города-предприятия «Десятка», у таких городов обычно нет названий, а только порядковые номера, не иначе — по причине особой секретности. Значит ли это, что таких объектов по стране не меньше десяти? Не знаю, логикой «гэбистов» и партийных начальников не владею, но в этом макетно-плакатном городке есть все, все мыслимые и немыслимые блага для света советской науки и инженерии, то есть в глухой непроглядной трущобе отстроили этакий мини раёк. Так, видимо, и было задумано, чтобы держались сотрудники на своих местах вдали от столиц сами и исключительно добровольно, со стойким чувством, что урвали «куш» у судьбы. Вот такие не советские человеческие условия в этой «Десятке» созданы, немыслимые для обычного гражданина советской страны, «левайсы» и «адики» там продаются просто так в магазине, как килька в томатном соусе, за обычные, а не «десятизарплатные» рубли, которые мне пришлось бы выложить на городской барахолке. Но денег, понятно, у нас с бабушкой никогда нет, так что если бы не Наташка, осталась бы я без крутых штанов, а, значит, «по определению» и без парня. Со стремными в наше время не водится никто. Собственно заведению «Десятка» и принадлежит спортивно-пансионатный комплекс «Тайга», это филиал рая, где все уже не так кондово строго как в закрытом городке, в лагере позволительны мелкие грешки и существуют послабления, короче, дико престижное заведение получилось.
Стою все еще на трамвайной остановке, вся такая ни фига не взрослая, несмотря на новую челку и приличные штаны, высматриваю «своих» через площадь, сквозь суетню предотъездную: кого из наших уже принесло, как лучше мне настроиться. Придется ли отбиваться от общественного сарказма или сгорать от тяжелой тоски невнимания? С одной стороны отлично, что я всех в нашем отряде по десять лет знаю, у меня есть настоящие друзья, а с другой — ничего хорошего, отделаться от прилипшей роли «тихушницы-общественницы» не удается никак! Пару лет как активно с этим борюсь, но, возможно, никакие крутые штаны меня не спасут, наоборот, легко могу нарваться на мелкое злодейство и издевки, а была бы я «новенькая», так приняли бы как видят, без этих прошлогодних мнений-шлейфов. Знаю точно, что я изменилась, но смена общественного восприятия, скорее всего, мне «не грозит», а так бы хотелось напоследок иначе проявить себя, быть другой; мне очень это нужно и так страшно — вдруг сходу вступлю не в «колею», а в «лужу»? Вдруг меня сразу осмеют, и я останусь одна, без поддержки? Пообниматься сегодня мне не с кем и поддерживать меня некому, все мои близкие друзья из «Десятки». Городок под боком у лагеря стоит, каких-то часа два дороги, так что все они давно на месте, а основной караван из города прибудет лишь в ночь, несмотря на то, что сейчас раннее утро.
Понятно, что автотрассы в тайге нет, есть только узкоколейная бетонка по круто выложенным холмам Саянского предгорья, и махнуть каравану автобусов предстоит до самого живописного местоположения Маны, полноводного рукава Енисея. Там река совершает перекрученный сумасбродный поворот, выворачивающий в этом месте все нутро реки наружу. Бурлящим подложным потоком Мана выплевывает все свое дно и бьет рыбу до смерти. Нестерпимый душок тухлятины, впрочем такой привычный для старожилов, время от времени доносится до самого лагеря. Тут же гранитным мысом вылупляется тридцатиметровая «Красная горка», верхоподъемное завершение нашего лагеря, расположившегося с другой, пологохолмистой стороны горы. Красотища! Но ничего милого в этой красоте нет, наоборот, она потрясает своей глобальностью своих устоев и законов, и человек чувствует себя здесь мелочью, мухой-однодневкой рядом с тысячелетними соснами и скальными столбами — миллионниками, что появились тут пораньше динозавров. Не знаю, как другие относятся к такому соседству, а меня сильно впечатляет такое вневременное соприкосновение с миром. Что видели эти скалы, что они знают? Знают ли они меня, была ли я здесь раньше? Кто я — они знают?
Лагерь наш построен с пологой стороны исполинского холма, завершающегося небезызвестной скалой, и окружен обжитыми, курортного вида террасами, которые спускаются в сосновую долину, показываясь наблюдателю какой-то отчаянной открытостью с любой своей точки. Жемчужно-белые постройки пансионного типа стоят ровными рядами от отряда к отряду, а культурно-развлекательные центры выглядят как восточные шатры, не изменяющие белому цвету. Территория между зданиями занята обустроенными площадями и верандами разного назначения, это: «амфитеатр», «торжественный пост» с флагами всех республик СССР, спортивное поле и огромный бассейн. Насквозь лагерь продирает белесая широкая аллея в садовых елках и алебастровых пионерах с комсомольцами и ведет от центральных ворот на самый верх до радиорубки с башенкой и часами. Запечатлены скульптурные герои аллеи со всеми положенными им атрибутами и символами: горнами, барабанами, флагами, серпы-молоты в руках и торжественно безапеляционные позы уверенных в единственной картине мира людей. Для таких существует одна правда, одна сторона мира и его событий, только буквальная суть вещей, ощутимая, видимая, и их не смущает, что ни на один жизнеполагающий вопрос ответа нет. Ну, например: почему весь мир ищет бога? А вот пионеры, те, что с красным галстуком на шее, который часть знамени будущего коммунизма, его не ищут, они таежные динозавры-мастодонты, зачем им бог!?
Даже завидно бывает смотреть на эти упертые советские лица в камне, когда у меня внутри безмерный безусловный океан возможностей и значений, где есть все и возможно все! И мне всегда нужна эта остро отточенная готовность — встретить мою личную правду, несовместимую с внешним миром с его догмами, определенностями, напуганностями всем неизвестным и немыслимым. Думаю, в средние века таких «странных» и жгли на кострах, жгли снова и снова, а они рождались и рождались, и смотрели на мир своими странными глазами. Неблагоприятный был мир, узколобый, не понимал, что уничтожает жизнь, которой сам живет. И я опасаюсь, что настанет день, когда жить станет нечем: невинность использована, убита неоплаканной и распадается как мусор в ногах, а истина тонет в преступлениях, ею прикрывающихся. И как тогда спасать этот мир? Заслуживает ли он спасения? Скорее всего, и сегодня я вполне гожусь в кандидаты на изгнание и истребление, если не физическое, то личностное точно. Вдруг я взболтну неприемлемое, перестану все в себе сдерживать и выдам себя? Что меня ждет? Лоботомия? Вот только тайга меня и принимает, стихия в нас одна… Так что моя зависть к скульптурным пионерам очевидна: буквальность восприятия, зафиксированность в каких-то идеях притупляют внутреннее восприятие другой стороны мира, и тогда получается жить нормальной, принимаемой обществом жизнью, на переднем внешнем крае сознания. У всех так получается, но не у меня.
И я хочу так жить — коротким внешним умом, хочу, чтобы в этом сезоне все у меня было и как положено! Хочу много-много подростковой крутовертящейся событиями шелухи с парнями и их беспечным вниманием — это обязательно, с моим зачислением в команду «Фестиваля», это тоже обязательно, ну и все традиционные пионерские штуки по списку нужны мне позарез! Хочу всего и на полную, чтоб устать и передознуться, а не ностальгировать еще год по не случившемуся, хочу, чтобы мне всего хватило «под завязку», а потом я быстренько окончу школу, и начнется «с ума-сойти-какая» студенческая жизнь. Все! Это все, что мне нужно! Пора стать ветреной, жадной до сиюминутной жизни, до всех ее самых бестолковых проявлений и звенеть от впечатлений, как шкаф с хрусталем от счастья, что его задели и дали, наконец, позвенеть, дали услышать собственный голос. Мне так нужно выжить в этот раз…
Но скоро все закончится, и как я буду без тайги, без этой метафизической погруженности в чрево жизни, где меня что-то бьет, как колокол изнутри — наружу, заставляя игнорировать очевидную реальность? Не знаю… может, хорошо? Отправлюсь в большой мир… Тайга ведь для этого меня вырастила, сделала собой, и я такая вот, с ее нутром проросту где-то там далеко, пущу ее корни, ее породу, ведь внутри меня совсем другая жизнь. И все это так меня достало! Достало! Но если я самовольно отключаюсь от потустороннего состояния, то в обморок падаю по-настоящему, с синяками и капельницами, сколько раз пробовала отрезать от себя это дырявое безмерное сознание и столько же раз валилась без памяти… Не могу я самовольно отключить эту «таежную пуповину». Придется ждать, пока само все отсохнет? Может, это у меня астма какая-нибудь? Ну, от того, что дышишь металлизированным воздухом промышленного мегаполиса с рождения, грудь постоянно стягивает бетоном, может, от этого и мозги попортились? Может, эта таблица химических элементов, что вдыхается каждым жителем ежесекундно, и есть ответ на мой вопрос? Может, так… Скорее всего так и есть, это ответ, но мне от него вообще никакого толку! Внутри по-прежнему колышется «безмерное», и где там моя личность? И только колокольное эхо отражается мыслями, не имеющих в этом мире ни места, ни ответа. Кто я?
Больше торчать на остановке как дуре реально тупо, караван скоро двинется, а я тут все стою и стою… Пора! Стремглав и вприпрыжку, уже без вялой рефлексии и надуманных страхов, добралась до хвоста желтопузой змеи из «Икарусов», и сразу нырнула в наш еще пустой автобус бросить сумку, чем напугала водителя так, что он перекрестился. Советский человек, между прочим! Но с перепугу все крестятся, а не честь отдают — природу не обманешь! Выглядываю с подножки автобуса, ага, все «городские» из постоянного состава нашего отряда уже тут: Ленки-Пенки, Бабочки-Горелки, Мухи-Толики и еще человек под тридцать. Но этого мало, заведение «Тайга» столь престижное, что «путевки» к нам продают «из-под полы» и выигрывают на школьных конкурсах. Смотрю, «новеньких» десять-двенадцать наберется, нелепо озираясь к родителям, они явно выказывают тревогу. Отправление на носу, а путевки у них никто так и не принял? И стол наш пуст, только табличка «Первый отряд» светится на белой картонке. Осматриваясь по верхам, ищу глазами Егора, нашего бессменного «вожатого» все десять сезонов, что мы приезжаем в «Тайгу». Егор по совместительству еще и большой пионерлагерный начальник и поэтому носится с мегафоном туда-сюда по площади весь в «мыле» и толпе вопрошающих, ему точно не до нас, а второго «вожатого» отчего-то все еще нет. Нет «вожатого» у нас вообще, потому что пол отряда должны бы работать сами, по восемнадцать многим стукнуло, или «он-она» куда-то задевались в толкотне, уже не важно. Я спешно соскочила с подножки и заняла «пост». И тут же мне в нос полезли книжицы-путевки, не глядя в лица я начала быстро заполнять список на отправление, а какая-то тетя, такие всегда откуда-то берутся, решила меня пристыдить:
— Вы тут, что себе думаете, девушка? Где вы шляетесь-то? Мы тут стоим и стоим! И сколько вам лет вообще? Как вам доверять ребенка, если вы так относитесь к своим прямым обязанностям?
Я подняла голову и взглянула на ребенка: парень метр восемьдесят с ярко выраженной щетиной.
— Мои прямые обязанности — стоять и тупить с друзьями, лет мне шестнадцать, и я не претендую на такое доверие. Егор Константинович Сотников, действующий директор лагеря по «методической» части и по «безопасности» в придачу, еще и «вожатый первого отряда», он вон там, исполняет свои прямые безграничные обязанности. Безопасность тут всех дико интересует, а у него есть табельное оружие и он показывает нервным родителям, что ему «точно есть чем от медведей отстреливаться», потом еще доказывает, что и полномочия такие имеются, вверенные ему Центральным УВД по должности «старшего оперуполномоченного». Вот в его «погонах» я путаюсь, звание не скажу, вдруг его уже повысили. Если вы готовы проявить гражданскую позицию и помочь нашему доблестному персоналу, то замените нашего товарища на его посту, передав другим товарищам вышеизложенную информацию, вот тогда Егор Константинович всех тут же бросит и займется переписыванием…
Все это время я продолжала заполнять списки, итог — тридцать девять человек, ни фига себе «отряд переростков»! Но чем больше пионеров в отряде, тем больше свободных парней, уйма шансов на свидание у «нецелованой» и проблем с многозадачностью у меня явно не будет.
— Хамка, — ответила тетя, а сын извинился жестами за ее спиной.
— Спасибо, — ответила я парню вслух.
И тут я увидела того, кого ожидала встретить только завтра уже в лагере — Ванька! Нашей разлуке всего неделя, но, конечно, я успела соскучиться, он как пароход среди баркасиков высился над всеми подростками и их родителями. Не так уж он долговяз, а плечи скручивает всю дорогу, словно извиняясь, что так неприлично хорош собой. Толпа самопроизвольно расступается, особенно девицы, и все пялятся на него как на явление. Пергидрольная тетя тоже уставилась, задрав подбородок и обнаружив под ним шею, и тоже расступилась со всей своей непривычностью уступать кому-то хоть что-то. Ванька, еще не минуя столик, уже прибрал меня в свое дружественное поле длиннющими руками, прокрутился через препятствие и приспустился ко мне сверху вниз, а тетя икнула:
— Да что тут у вас творится такое! Это что за безобразия! — она тряханула пухлым кулачком перед моим, а не Ванькиным носом.
— Не видите, это сеструха моя! Ну, мы «близнецы» и не виноваты — судьба такая, нам необходим телесный контакт, только она у меня мелкая, ест плохо… — ответил ей Ванька, а тетя присмотрелась к нам внимательно.
— Ну, тогда ладно, — она вдруг смирилась и отвернулась, сын густо покраснел, я же этому сыну показала жестом, где она у всех застряла, а он мне солидарно кивнул в ответ. И это не кокетство, я не умею какие-то «завратые» вещи из себя специально вытаскивать, это просто поддержка — никто парня по его предкам судить не собирается, это же предки!
— Вань, снеси путевки-списки на главный «пост», а то никак не отправимся, — сунула Ваньке папку, и он уплыл по расступающимся водам толпы, меня-то сразу бы затоптали.
Конечно мы с Ванькой никакие не «близнецы» и даже не родственники! По духу, возможно, но не по крови, он даже не мой парень, то есть категорически не парень он мне, поэтому мы и называемся «близнецами», так нам действительно проще представить окружающим наше отношение друг к другу, а внешняя «похожесть» если и есть, то лишь в некоторой общей высветленности, не более того. Ванька Ветров где-то «у бога за пазухой» раздобыл эллинское лицо в белокудрых тенях, кудри он нещадно срезает, явно чураясь этого «девчачьего», по его убеждению, достоинства, но они с непоколебимостью отрастают вновь, мол, «не уничтожить тебе, парень, столь милый эльфообразный лик». Ванька бесится и хорошеет, подростковость его совсем не задела нелепостью и прыщами. Растет как на дрожжах, словно действительно, в конце концов, собирается своим торсом «подпирать небо». И при этом он отвратительно умен, в МГУ его лично пригласили как победителя юношеских математических олимпиад, видимо так детский аутизм на его мозгах сказался. Вот бы и мне такой эффект откопать в моих внутренних вывертах, но мне никакой выгоды от моей «чудинки» не досталось. Ванька наоборот не ценит «дары» вовсе, на публику каламбурит и дурит, выставляет себя чаще не вполне удачно и бывает болтлив как назойливая муха, чем, видимо, и зализывает раны своего безобразного совершенства. Ванька — мой лучший друг.
Егор объявился, схватил бумажки, попутно чмокнул меня в лоб, ну, я ему, типа, племянницы. Зоя, моя бабушка, трепетно дружит с его мамой Аней. Егор Константинович тут же что-то проорал в «мегафон», вблизи не разобрать этого бульканья, и снова обернулся ко мне:
— Все что ли? Можно ехать? Дурдом. Я в полном охренении! Нет, это все, последний год так скачу, теперь только «черноморские курорты», — он понял, что «списки» отряда на отправление уже готовы, выдохнул.
— Что, в «Артек» подашься, к конкурентам? — спросила его Горелка, то есть Таня Горелова. Девки «новые» и те, что «старые», из постоянного состава отряда, тут же облепили стол. Такая уж у Егора харизма, невыносимая для дам любого возраста, сословия и положения, хотя сам он совершенно не мил.
Егор Сотников скорее груб и хамоват своей непоказушной брутальностью и полным нежеланием производить впечатление, что действует с прямо противоположным эффектом. Толпа уже залипла вокруг стола, а пока я тут торчала, никто к этому «пятаку» так и не обернулся, кроме записывающихся в отряд новеньких. В этом году многие наши парни догнали Егора в росте и даже переросли, что не сделало его визуально ниже, он такой весь заметный, мускулисто-эластичный, движения все скупые и сам немногословен. Ну и джинсы на нем круто сидят. Это же важно для девушек? Для Егора нормально выдавать информацию междометиями, ключевыми словами, полужестами, но это скорее профессиональный отпечаток и никак не признак косноязычия. Именно Егор рассказывает пасторальные истории на пионерских кострах в литературном стиле, традиционном для радиопостановок, и голос у него такой же глубокий, убаюкивающий, как у дикторов. Но чтобы таким узнать Егора нужен особый случай, в основном он резок и уклончив в общении, типичный одиночка и даже бука. И только некоторые его жесты выдают порой, каким он был в юности — эмоциональным и порывистым, когда он, как сейчас из-за этой нервной суеты, выправляет «шатенистый» чуб резким движением кисти — так и не дашь парню его тридцать. Но чаще он смотрит на мир молча, спокойно, без суеты и лишних движений. Острые подвижные желваки на скулах погрубевшего лица и «вечно-руки-в-карманах» выдают внутреннюю жесткость и сосредоточенность на чем-то, посторонним недоступном. И чего они все тут вокруг него толпятся?
Егор вновь помчался куда-то, и скученность у стола резко рассосалась, а за этой кучей-малой я сразу и не увидела уже в объятиях Бабочки, то есть Ленки Пантелеевой того самого, кто косвенно является еще одной упорной причиной, почему мне так нестерпимо надо в эту «Тайгу». Да вот так! И себе я честно признаюсь — этот парень моя запредельная мечта, мой сон, стоит только закрыть глаза. Рома Валевский не только объективно «звездный персонаж», музыкант, вокалист и все такое, так еще и главный «мажор» не только лагеря, но и всех близлежащих весей. Дед его Меркулов — супербосс «Десятки», нашей «Тайги» и еще тех двадцати «нижних» лагерей на Енисее, что построены от мегаполисов Сибири, Камчатки, Дальнего Востока и Крайнего Севера. В тех краях — «вечная мерзлота», так что наш местный, резко континентальный климат с тридцатиградусным летом в два месяца — вполне себе курорт.
Да, вот так, угораздило меня крепко втрескаться в самого заоблачного парня аж в восемь лет, а он мне не «по зубам», не «по ногам», не «по карману» и вообще «ни о чем», он даже со мной не разговаривает никогда! Но мечта, там внутри, не предъявляет к нам таких жестких материальных требований, мечтается себе сама и позволения на то не спрашивает. Впадешь в дремоту, а он уже там, в кишках и на всех внутренних горизонтах тебя поджидает со всем своим нутром, все к твоим ногам выкладывает, все свои прорывы, всего себя и весь мир в придачу — и все у меня так. Заученная я, не целованная девочка, все мои мечты такие — пространственные, максималистские и непутевые. Ромка Валевский не смазлив, а то я смогла бы отвратиться от него быстро, не нравятся мне «сладкие» самообращенные красавцы, нет, с ним все намного хуже, он такой пацан-пацан, как хулиган «со дворов», только одет несколько почище, ну и кроссы у него крутые, предмет моей вечной зависти. И никакой тебе мажорной вывернутости; выражение на лице не высокомерное, слегка отстраненное, словно он всегда немножко «не здесь», а там, откуда вытаскивает свою музыку; и временами он вообще ни черта вокруг не замечает. Талантище, как ни крути! Но ему не приходиться повседневно выбираться из «отстоя», безвестности и нулевости своего положения — в этом видимом мире он виден всем с самого рождения! И ни о чем парень не парится, у него все есть, было и будет, ему бороться ни за «кроссы», ни за девиц вообще «не светит», да и за все остальное тоже, само в руки идет, не иначе. Это основательно его раскрепостило, он никому ничего не доказывает, гениально безалаберен и беспечен, а «если что» у него всегда есть Ванька где-то под боком, его лучший друг с горшкового возраста. Между прочим, это тот самый Ванька, который и мой друг, но при этом мы с Валевским умудряемся никогда не общаться, не пересекаться и не занимать одно пространство, как две параллельные несовместимости.
Но по поводу Ромки Валевского я не напрягаюсь, придыхаю — да, и ни на что не рассчитываю при этом, а то застряну на «нем», и жизнь пройдет мимо, не только летний сезон. Бабочке, Ленке Пантелеевой, нашей «стопудовой» отрядной красотке, он нервы с первого класса крутит как попало, а подружки у него все мигрируют и меняются, и не учтешь всех, не запомнишь. Вот я и не учитываю! Вот еще! Был бы он какой-нибудь «кумир из телика», то повесила бы его фотку на стену без комплексов. Ну, положено подростку иметь такую кумирообразную привязанность, вот я ее и имею, так и зову его про себя «Плакатный». Мне же нужен нормальный какой-нибудь, живой парень, без неземных метаний, у меня вон своих навалом, могу подкинуть кому с лихвой, а уж с покорителем выхоленных красавиц я вообще не знаю, как себя вести. На подмостках его диджейского пульта среди толпы «приспешниц» я точно не удержусь, и искусством намазываться на парня телом в публичном месте вряд ли когда овладею. Так что он просто есть, и все — этого достаточно.
Валевский стоит у автобуса и весь в Бабочке, обложен ею со всех сторон, в какой-то майке закидонистой с цифрами и надписями, в как попало поднятых на зад штанах, кепке набекрень с вываливающимися русыми вихрами… Повернулся вдруг и смотрит прямо на меня, не-ет, это я уставилась на него! Ду-ура!
Резко, в стыдном порыве развернулась от Валевского и Викуше в грудь с разгону угодила, то есть Виктории Павловне Горленко, нашей директрисе попала прямо в крепкие лапы. Она же, не прекращая своего движения вдоль каравана автобусов, прихватила и меня, идет и подволакивает за собой, не сбавляя упорного шага. Женщина она не шибко высокая и не крупная вовсе, но такая тугая, основательная в действиях и во всей своей красе, холеная, в ладном костюме, на каблучищах, рубящих плитку под ногами, волосы гладкие, губы вишневые. Королева! Но мы зовем ее Викуша, и она знает об этом, постоянно у всех непроизвольно выпархивается, и, видимо, ей это как-то льстит, такая мягкость в имени, но на деле то чистый сарказм, она ж «танкер», а не баба. Скандальная тетя встрепенулась на фоне Викуши, тут и проявился весь ее привокзальный вкусовой стандарт, она как буфетчица деревенской станции в своем пергидроле, выстроенном парикмахерским разумом в башню на голове, в чем-то масляно-кричащем, хотя, клянусь, от нее так и несет деньгами, связями и влияниями на простых смертных. Но до Викушиных горизонтов она явно «не долетит», вот и стоит, разинув рот, идеи ее пропечатывающего образа поспешно слизывает.
Тетя осталась позади в пыли королевских стоп, а меня все волокут и подволакивают сильные цепкие пальцы в красных резцах. Это Викуша меня тащит до «малышового» отряда, — запоздало поняла я, обреченно, прямо скажем. Ну вот, всегда так, наши будут общаться, знакомиться с новенькими, а я опять все пропущу, и ни парней тебе, ни свиданок на все лето, потому что все уже повлюблялись и свои сердечные интересы повыстраивали еще по дороге! И знаю я, о чем говорю, в том году со мной так все и было. Потом просидела весь сезон с тушью художественной в руках, все плакаты рисовала да другой фоновой деятельностью занималась, а за руку меня никто так и «не держал», «не тискал» и «не обнимал», и Ванька Ветров не считается! Ну что это такое! Но возражать «королеве» у меня не хватит ни сил, ни наглости, да и недальновидно это, а то она вообще испоганит мне весь сезон, ей ничего не стоит.
— Зарецкая, едешь с этими «малышовыми» до самого лагеря, вожатые, практикантки из «педагогического», уже схлопнулись, а лишних людей у меня нет, сама понимаешь, так что вот… Давай, грузи это ревущее «стадо», а то мы отъехать из-за них никак не можем, кошмар какой-то, — Викуша сбросила меня у «двенадцатого» отряда и ушла.
И, действительно, другие отряды уже погрузились в автобусы и светились ожиданием сквозь лупоглазые окна, но так легко никогда не случается с «малышовым двенадцатым» отрядом. Дети настолько малы, что родители как бы все еще не решились, а стоит ли их отправлять навстречу таким опасностям и в такую даль, куда не сорвешься и не прибежишь спасать свое чадо. Этот комплекс к моменту отправления становится стадным, разлепить рыдающие кучки девчонки-вожатые уже никак не могут, очаги вспыхивают то тут, то там, а будущие советские преподы вообще потеряли контроль над ситуацией, на их лицах выразилось полное отсутствие признаков борьбы. И что тут делать мне? Секунду собираюсь с духом… После гибели мамы у меня сформировался хронический спазм в теле при любой публичности, я дико зажатая, внешне вообще никак не выражаюсь и не самоопределяюсь, поэтому меня и в команду «Фестиваля» столько лет не берут. Так что мне нужно себя как-то основательно убедить открыть рот и привлечь внимание темного хаосного сгустка, а караван все стоит, и помощи в прогнозах никакой не предвидится. Ну почему я! Руки вспотели… то, что я такая ответственная и мной можно затыкать организационные дыры, еще не значит, что я без мегафона смогу орать тут на всю площадь! Но я заорала:
— Товарищи родители! Внимание! Прошу вас взять багаж вашего ребенка и передать его к задней двери автобуса! «Караван» отправляется! «Октябрята-орлята»! Постройтесь все у передней двери! «Мокрых лягушат» в нашем отряде больше нет! Девушки вожатые, примите группу по списку и усадите детей в автобус!
И ни один малыш не захотел остаться «мокрым лягушонком»! Все вдруг ладно зашевелилось, и темное кучковатое пятно стало само себя выстраивать во что-то действующее, а я не сбавляла темпа, не дала проявившейся логике расхолаживаться:
— Дорогие родители! Приглашаем вас в «Тайгу» на «День Открытых дверей»! Ровно через две недели с этой площади стартует такой же «караван автобусов» специально для вас! До этого момента, если вы захотите проведать детей, лучший маршрут — добраться на «Ракете» до «нижнего комплекса» лагерей на Енисее, там вы сможете найти хозяйственный транспорт до нашего лагеря. И никому еще не отказывали! Добираться личным транспортом категорически опасно для вас и транспорта, — в толпе родителей послышался живой смешок, они внимательно меня слушали.
— На станции, что в поселке «Усть-Мана» вы вряд ли найдете попутку, это тупик, и только наш лагерный вездеход-хлебовозка туда добирается за свежими продуктами и хлебом, но приезжает он к станции исключительно глубокой ночью. Но можно и так, если хотите!
Родители почему-то стали хихикать, наверно это кажется им романтичным — кататься на вездеходе по ночам.
— Прошу вас посмотреть на «Дом пионеров» — весь его педсостав уже ждет ваших детей на месте! Количество кружков, секций и коллективных занятий в «Тайге» превышает возможности любого города! Каждый день в нашем лагере — это «массовое тематическое мероприятие», скучать детям будет просто некогда! И я знаю, что говорю — я в «Тайге» каждый год с шести лет, ваши дети еще не захотят возвращаться обратно…
На этой опт имистичной ноте я забралась в укомплектованный автобус, и водитель, спешно закрыв за мной двери, протрубил гудок отправления. Малыши еще немного помахали своим взрослым через окна, но, уже весело болтая и шумно придуриваясь с новыми друзьями, вожатые начали раздавать детям «сухой завтрак», а у меня есть время отдышаться…
Вообще-то сейчас я себе кишки вывернула, внутри все клокочет, как Мана под «Красной горкой», все встало в горле сухой пеной… Когда я узнала, что мамы не стало, мне было девять, узнала, что мама никогда не вернется из Кракова, там она сопровождала первый сезон «Фестиваля», тогда и случился этот удушливый спазм, он жгутом перекрутил мне горло. Одно время я вообще молчала, но постепенно начала выходить из себя наружу, шаг за шагом, но до «публичных» выступлений я так и не добралась… И вот этот последний «блок» сорван! И если бы не бутылка «Буратино», которую вовремя подкинула вожатая Настя, меня бы точно вырвало! Публично!
Из-за этой своей тупиковой проблемы я долго не могла сделать необходимое — попасть в команду нашего лагеря, мол, если я «не могу работать на сцене», то и места мне «в команде» нет! И вот весь год я ходила на «танцы» и выступала на всех городских праздниках, тренировалась быть «на виду», но никогда одна и всегда молча, все ради того, чтобы пройти этот «барьер». Собственно на этот сезон у меня абсолютно четкие планы: и не просто попасть «в команду», мне надо выиграть этот чертов «Фестиваль» и получить межлагерный «Кубок»! Каким-то чудом, но надо! Потому что моя мама так и осталась там, в Кракове! Тело ее после «нулевого» расследования так и не выдали нам, не перевезли, а захоронили в далекой стране. Что они скрывают? Почему все так? Почему???? Мне нужно к маме… Иначе как я к ней попаду? Не такие у нас порядки, чтобы советский человек шастал по заграницам туда-сюда, если только он не «дипломат», а путевки «заграничные» ни за какие деньги не достать, тем более у нас с бабушкой никаких денег нету. Мне нужен этот «Кубок»! И я его достану! И буду орать хоть на каких «площадях», если надо! И вообще, моя мать все это придумала, этот «Фестиваль», так что мне его и выигрывать! Это мой последний шанс попасть к ней…
Караван постепенно выбирался из города, и сизая дымка металлизированного городского воздуха становилась все тоньше и тоньше. Какое то время мы еще проехали по нормальной асфальтированной дороге, но все это быстро кончилось, и начались предвестники тайги, еще перемежаемые поселениями и проселками, колхозами и их исписанными техникой полями. Но вскоре дорога резко вторгается в лес и дальше, в полную непроходимость, эта дорога-бетонка, поросшая рядом всяким таежным нутром, осталась еще со времен «ссыльных» лагерей, от тех, кто строил в начале пятидесятых «урановый прииск», на месте которого и проросла «Десятка». Другого пути к нашему лагерю нет.
Вот тут и происходит во мне это характерное смещение сознания, словно передергивается железнодорожная стрелка, и видимое незримо меняется вместе с попадающим в легкие запредельным, насыщенно-густым, тягучим воздухом. Все окружающее я теперь вижу через тончайшую зеленую призму… Или, наоборот, зеленое облако как эфир алхимиков укутывает своим присутствием здесь все, и не «призма» это на моих глазах, а «действительность» вдруг обнаруженная, только и стоило снять очки привычного восприятия. «Присутствие иного» ощущается телесно, оно уравнивает все между «внешним» и «внутренним», и качество это настолько сильно проживается в первые мгновения, что, пробитая этим чувством, я замираю на границе противопоставленных пространств, так неизбежно стремящихся друг к другу. И здесь, в тайге это слияние случается и случается постоянно, вне временно, вечно, вся эта сила течет сейчас через меня…
Мы едем через тайгу уже несколько часов. Накануне, пока малыши еще не засопели на своих местах от бурно ворвавшегося в них воздуха, я провела «процедуру опознания», это когда ребенок выдает не только свое официальное имя, но и то, которое он придумал себе сам. Таким нехитрым образом я переписала весь малышовый отряд лично, надо умудриться запомнить всех, чтобы потом понять, кого конкретно искать по кустам во время стоянки. После многочасового сидения дети разбегутся во все стороны по лесу, как только автобус остановится. Мероприятие «выдачи имен» веселое и важное для будущих отношений в коллективе, его хватило на пару часов дороги, стало понятно, кто есть кто, кто кем является, а кто только хочет быть, многих детей я запомнила лично, а то и подружилась с некоторыми.
В нашем «первом» отряде почти у каждого есть особое имя, знаковое, в такую игру мы не играли, но клички сами собой прилипают. Меня сто лет зовут Малая, потому что я всегда всех младше. Бабочку, то есть Ленку Пантелееву так обозвали за огромные глаза, которые как на крыльях у «махаона», и кличка прижилось намертво. Горелка, это другая наша первая красавица, Таня Горелова, она ко всем сама стала приставать и требовать, чтобы звали ее только Звездой (Ленку же обозвали Бабочкой!). Но Звезды из нее не вышло, а Горелка получилась запросто. В их кампании есть еще одна Ленка, Плетнева, которую и вовсе кличут Пенкой, а все потому, что она редкая подхалимка, ну и к девкам навязалась неправомочно, не тянет она на стопроцентную красотку, а в списках «красоток» все же числится. И в сумме из них получилось «Ленки-Пенки-Бабочки-Горелки» — во множественном числе. Там, где они появляются, так все собой заполняют и внимание на себя оттягивают, словно их не трое, а целый гарем девиц. Еще у нас есть Сашка Муха, мой тезка, меня Александра зовут. Он такой крупнокалиберный циничный гигант, метящий в хирурги и профессионально, и личностно, рубит правду «с плеча на раз», только это у него не кличка, а настоящая фамилия по паспорту, случаются же в природе такие совпадения-перевертыши!
Ну а самый знаковый позывной у моей подружки Наташки Ким, она по отцу, между прочим «боссу» из «Десятки», настоящая кореянка, но прозвали ее Японка. Выглядит она как настоящая азиатская красавица, но характерец слишком резкий, бескомпромиссный, «харакири» за торжество мировой справедливости кому угодно свершит, уж очень она отзывчивая девочка! У нас тоже три подружки на комнату, как и этих «погорелок». Те — манерные и выставляющиеся, а мы чересчур «такие как есть», каждая в своей сути, и Алена Савицкая — в нашей кампании, совсем не третья. «Первая» она не столько меж нами, а вообще везде — Алена вот уже третий год подряд капитан команды лагеря, а «Фестиваль» главное событие всего сезона и для боссов, и для детей, и для персонала, и для всех номенклатурных гостей. Так что как ни выставляйся, а она и «Звезда», и «Первая», и «Красавица» тоже она: абсолютно рыжие длинные волосы в стружку, ножищи с острыми коленками, молочная, без единой веснушки кожа и запредельный размер груди. Бомба! Ну и темперамент такой же огненный, вообще никуда не укладывается, ни в какие допустимости, у нее все через край! Мы с Наташкой к Аленке привыкли как «мыши к горе», но в отряде ее взрывоопасности все откровенно боятся и не ввязываются с ней ни в какие конфликты давно. Но она все равно конфликтует, взрывается и страдает — настоящий драматический персонаж! Наташка и Алена мои подружки уже вечность, других у меня нет, я по ним всю зиму скучаю и жду, когда они из своей «Десятки» ко мне в гости приедут, а к ним никак не попасть, живут в недоступном раю за колючей проволокой, но уже в ночь, сегодня я их увижу!
В автобусе после всех этих детсадовских мероприятий я притулилась на креслице экскурсовода — дико неудобное место, ни вздремнуть, ни приложиться, опоры никакой нет, так оно еще и крутится, зараза! Решила пробраться в «чемоданы и сумки» и там «на галерке» отоспаться сполна перед всеми предстоящими нереальностями, что ждут меня в лагере, и плевать, что я не с «нашими» — все равно буду зажигать по полной! Спать вообще перестаю! Ну и перед стоянкой вздремнуть не мешает, кто этих гавриков в автобус загонять будет? Девчонки, вожатые этого отряда, вполне себе милые, но только обе «тели-матели» какие-то, как они два месяца тут продержатся? Даю им три дня, и Викуше придется их срочно спасать, заботясь об их душевном и физическом здоровье! Хлипкие они… я тоже никакая не «крепышка», худая и квелая с виду, с просвечивающей кожей, да и с «физподготовкой» не особо дружу, но могу без страховки забраться на «Красную горку». Не то чтобы я увлекалась альпинизмом, просто я за Зоей как хвост все детство ходила. Зоя, моя бабушка, на «досуге» альпинист-инструктор наших краевых «Столбов», и все же на «тридцатку» залезать без снаряжения это явный перебор, а я залезала, и несколько раз подряд, потому что это было «на спор»! А эти девахи-вожатухи никуда никогда не полезут, и я имею в виду не «риск», а «драйв», когда упершись в «потолок возможностей», одним духом идешь выше, на одной вере, это я к тому, что нет им смысла тут так ради чужих детей перенапрягаться, вот и сольются стажерки скоро, так каждый год и случается.
Встала я со своего экскурсионно-говорильного места; за высоким последним рядом сидений, к которому я продиралась в лихо качающемся на кочках автобусе, показалось «чудище», сначала я смекнула, что это чемодан, но «оно» вдруг встало, а я села на пол, зажав в ужасе лицо руками, еще немного и уписалась бы… «Чудище» оказалось обходительным, заволокло меня с пола на сумки, где поудобнее, и через ленты света, нарезанные наваленным багажом до самой крыши, удалось разобрать человеческие черты.
— Ни фига себе аттракцион! — отреагировала я. — Да за такое деньги брать надо! Не знала, что кто-то еще тут есть, а мы вон сколько времени в дороге!
Парень протянул мне водички, наверно я плохо выгляжу; с перепугу от моей зажатости и следа не осталось, вон, как лихо заговорила!
— Так Егор велел охранять, а то здесь только дети и девушки.
«Ну, понятно», — думаю я про себя, хотя ничего не понятно.
Смотрю на парня и размышляю: «Он тренер какой новый? В «Спортивный» едет… Перекачанный какой-то и выхоленный, значит, он спортсмен преуспевающий, после «загранок», вот его к нашим «хоккеистам» и отжали наши боссы. На «пионера» точно не похож, он уже немножко взрослый, года двадцать три или около того…». И версии пронеслись в моей голове как у заправской сплетницы, и вывод с того однозначный — парень мне нужен уже дозарезу, не этот, конечно, но какой-нибудь нужен срочно.
— Ясно, — только и ответила вслух.
— Ты Саша, я слышал, а я Женя Маслов, — и все, информации «по нолям».
— И давно ты тут? — парень подумает, что у меня чувство юмора развито, а я просто дура…
Он хихикнул.
— Круто ты с лоботрясами справилась, а то эти практикантки их никак не могли в автобус загнать! И я не помог, не умею я с детьми, вот только как грузчик сгодился.
Я припомнила, что сумки у родителей принимал какой-то парень, но мне тогда было не до парней.
У него черные глаза, черные волосы и загар видимо не «местный», белая майка в натягон на гиреподобные плечи и сумасшедшая парфюмерная вода, не «Шипр»; и вот даже интересно посмотреть на ту суету, что по его поводу в лагере начнется! Так у нас и без пионерок девиц озабоченных хватает, одни «поварешки» чего стоят, когда поснимают свои колпаки, а «теннисистки» с «гимнастками», а «вожатухи» и «методички» всех мастей, так еще «звезды» есть — Надьки-Полинки. И я представила все в «красках» — шоу обеспечено на весь сезон, девицы теперь будут гоняться не только за нашим Егором и тренером хоккеистов Щедриным, теперь им будет на ком оторваться!
— У тебя в лагере кто-то знакомый? — ну не могу я больше на пустых версиях сидеть, сама его расспрашиваю.
— Ну да, меня однокурсницы сюда затащили: Надя Шевелькова, Полина Соболева и эта, Света Долецкая, ты их знаешь? — еще б не знать, а парень-то «прибранный по самые помидоры»!
— Конечно, знаю — я здесь каждый год.
«Незаметными» твоих девиц не назовешь, нет, ну надо же, таким выпендрежным козам такой парень», — думается мне с сожалением, и неважно, чей он там. Девки числятся вожатухами старшего педсостава, а что толку, все те же немилые «зубастые красотки», это я к тому, что с такой «хищной жизненной позицией» педагоги из них «никакие».
— Так ты тоже сюда пионеркой приезжала? Девчонки рассказывали, что еще детьми были в «Тайге», а Полина — бывший капитан какой-то там команды.
Ну, очень странный вопрос «про пионерку».
— Это она межлагерный «Фестиваль» имела в виду, я тоже хочу в нем участвовать в этом году… я и сейчас пионерка… из «Первого».
— Ни фига себе! Ты так круто все разрулила, и я подумал, ты и есть вожатая этого отряда! — он и правда был удивлен, что мне польстило.
— Ну да, спасибо, наверно твоих подружек на этот отряд и поставят работать, практикантки не справятся, а я — так, «скорая помощь»… — он молчал, и я решила сгладить неловкость.
— И чего вдруг сейчас решил приехать в «Тайгу», если знаешь о нашем лагере давно?
— Да я травму получил, тренироваться пока не могу на нашей «базе», но в себя-то надо приходить, а у вас тоже хорошие условия для реабилитации, правда, не по профилю, но мне и нельзя пока по профилю, — абракадабра с проблесками, а не информация.
— И что за «профиль с базой», ни черта не понятно… — не люблю я неясности.
— Горнолыжный профиль, «база» в Сочи, а однокурсник я девчонкам фиктивный, «за медали» учусь и про «Тайгу» только месяц назад услышал… — все с ним ясно, «круче только горы», и то не все! Да, девки в лагере без возрастных ограничений поубиваются за него!
Поболтали мы с этим Женькой немного, я свою харизму разбрасывать не умею, а тут не фиг и стараться, так что общение было без личных стратегий, а так, дорогу скрасить. Потом караван заехал на широкую поляну, уже прогретую солнцем, дети выпрыснули в зелень, только ищи, так их еще обедом «полевым» накормить надо, и я не заметила, как этот Женька куда-то исчез. Но меня ждал и приятный сюрприз, к нашему автобусу уже доставили «полевой» обед, а притащили огромную кастрюлю на перевес Ванька и Ромка Валевский:
— Малая, соскучилась? Мы тебе пожрать принесли! Теперь станешь такая сытая, хорошенькая! — Ванька избавился от кастрюли, отряхнулся, наверно было тяжело. — Викуша нас «насовсем» к тебе отправила, до самого лагеря, а этот перец, наш новый вожатый, пусть со своими подопечными едет! Ты не представляешь, какая истерика случилась у наших баб от его вида, много пропустила… — он достал «бутеры» с котлетами и сунул один мне, другой Ромке, и мы уселись на бревно, а дети пока пусть наносятся, нам еще ехать и ехать.
— У нас новый вожатый? И где он шлялся до отъезда? — спросила я так, без интереса, меня Ромка очень смущает, а жевать красиво не выходит.
— Так ты ж с ним и ехала! Он уже всем отчитался, какая ты крутая «затейница», и теперь все наши бабы тебя ненавидят! И новенькие тоже, так что не удивляйся, если что… Так мы че сюда приперлись, чтоб он к тебе не приставал, а то будут тут всякие с тобой ехать и про тебя рассказывать… Пусть переростков развлекает! Он что, не понял, что тебе шестнадцать?
Неужели Ванька злится? На что? Я что-то пропустила?
— Вань, спятил? Ты че несешь? Я даже не поняла, что он вожатый, и тут такая свалка была, думала — он спортсмен… — что-то я не привыкла к таким наездам.
— Вот видишь, он выпендривался! Да хрен бы с ним, с вожатухами нас познакомь.
Так вот, значит, зачем они приперлись, а то развели тут «огород».
— Вань, я тебе вследующий раз в лоб дам, будешь так наезжать! Совсем уже… Сначала детей покормим, потом всю дорогу хоть узнакомьтесь, а то я тут одна за целым отрядом дикарей бегать не буду!
Парни по-честному помогли накормить детей обедом, потом мы быстро собрали всех в автобус. С вожатухами они и без меня контакт наладили в процессе совместной деятельности. Автобусы тронулись, а я стала развлекать малышовую аудиторию. Играли «в море волнуется» в шатающемся пьяно пространстве, а дети хохотом «срывали крышу». Ромки-Ваньки тоже участвовали, не могли усидеть от такого веселья в стороне, но потом я про них почти забыла, когда другие игры начались. Дети подустали и успокоились, и я тоже пересела назад, где Ванька и Ромка лихо веселили студенток. На меня они внимания не обращали, и я уставилась в отражающее только нутро автобуса окно, в которое смотреть было странно — ни одного огонька и море черной бездны, да шуршание еловых лап о корпус. Пришлось закрыть глаза, спрятаться от себя и от Ромки, но через какой-то буфер-передатчик я слышала, ощущала некую гравитацию: чуть протянуть расправленную руку в его сторону, и ладонь начинает тикать, греться и ощупывать иную эфирную плоскость.
— Малая, ты чего прикрываешься? — Ваньке всегда есть дело, он развернулся ко мне с предыдущего ряда.
— Свет мешает… Отстань, — я отдернула руку и снова от них отвернулась в черноту.
— Сашка, ты чего там торчишь? Ты нам так помогла! — Настя-вожатуха встрепенулась ко мне, показала жестом, как они «упарились» на стоянке. — Пошли к нам, я минералку достану, и у нас там мешок конфет, — она схватила меня за руку и лихо переволокла на другой ряд.
— Конфеты? Мешок? — я не могла отказаться.
Теперь этот Валевский сидел передо мной, от него рябило в глазах как от световой, нервно трясущейся указки, но девчонки веселые, легкие, от того и дышалось легко, и я немного прижилась рядом с ним.
— Вы близнецы? — спросила Катя, — вы так похожи!
Это она про нас с Ванькой.
— Ага, — отреагировала я. — По половому признаку — близнецы, а «по крови» — нет, — и так мне придется весь сезон объясняться, чего и как, и почему Ванька меня таскает и тискает как собственный рюкзак.
— Это как? — Настя удивилась, Ванька ей явно нравился.
— Это значит, что он мне не парень, — и она успокоились этим ответом.
— Ну что, Малая, снова просидишь весь сезон с братом и без парня? — взбрыкнул Валевский. — Опять будешь по ночам декорации ваять? И вспомнить кроме них нечего будет!
Ну, все, земные пласты сдвинулись, Валевский в меня говорит! И я от удивления не очень-то поняла, чего он там комментирует?
— А ты к ней не лезь, у нее, может, высокие стандарты, и такие как ты ей без интереса! — это Ванька отреагировал.
Они сами с собой разговаривают?
— И почему Рома Сашке без интереса? Вы уж посвятите в вашу «кухню», а то мы совсем свежие, нам непонятно, — это Настя задирается, ей про меня неинтересно.
— Да блядун он редкий, вы уж меня простите, девочки, но поет хорошо, за душу берет.
На что Ромка скривился, но так, равнодушно, ну «блядун и блядун», давно не новость, ответил:
— И кто ж тогда твоей Малой подходит? Муха, этот мега-интеллект? Нет, этот новый, международник хренов, вожатый-извращенец? Ты думаешь, он не блядун? — они сами чего-то перетирают, без меня, но с ленцой, без нервов, так погоду на фронте обсуждают, который далеко.
— Хватит издеваться, а! — выдала я парням и обратилась к вожатухам. — Эти перцы любят перепираться, совсем уже осточертели друг другу! Да? Херню всякую несут… Им давно пора разбавить столь тесную мужскую дружбу постоянными связями, тогда и цинизмом обкладываться не придется! — и повернулась к этим героям. — Мои парни не ваше дело! Обоих! Пусть это будет хоть «черт лысый»! Ясно! — я вообще-то разозлилась.
— Полушкин что ли, он лысый! — это наш старперистый препротивный физрук, Ванька и Ромка выдали это хором и сами стали хохотать.
— Видите, девочки, милые ссорятся, милые мирятся, и все сами-сами… — я держалась «огурцом», но настроение парни мне испоганили. Да пошли они, оба!
Караван тем делом зарулил в зону лагеря и заехал всем свои длинным змеевидным светящимся в ночи телом на аллею. И я этого не заметила! Не заметила, как мы приехали! Да пусть они тут остаются и со всем разбираются! Хватит с меня общественной нагрузки! Пусть все всё делают сами, а не развлекаются! Долго мне еще смотреть на «шашни и прибаутки», да за мой счет?! И при этом делать за девиц их работу?! Ну, нет, больше не собираюсь! И только открылись двери автобуса, я махнула девицам скупое прощание и выскочила в ночь, быстро пошла в гору к нашему корпусу, пусть думают, что хотят, помогать им я больше не намерена.
— Ты куда? Обиделась? — Ванька крикнул мне вслед, в спину, но я не повернулась и ушла.
Полусонные дети около каждого автобуса вяло разволакивали свои сумки и сомнабулически плелись в корпуса, чтобы, наконец, завалиться спать без разбора «куда», со всеми делами будем разбираться завтра. Мне нужно пройти от края до края лагеря, такая разница между «Первым» отрядом старших и «Двенадцатым» отрядом малышей. Наш корпус на самом верху, за ним только «медпункт», спрятанный в елках, где хозяйствует Тая-старушка, я у нее частый гость, а выше заборная сетка и достаточно крутой подъем уже к самому мысу «Красной горки». Вид там такой нестерпимо зашибенный, что, несмотря на сердитую колючую ограду, все влюбленные парочки ее игнорируют и на свидания туда бегают. Ни разу там не была… На «Красной горке» конечно была, я ее и с той, скалолазной стороны уже покорила, но ни одного парня в моем списке нет. Корпус встретил меня уже пустыми темными глазницами, «наши» успели выгрузиться и исчезнуть в его нутре бесследно, скорее всего, сегодня все отправятся спать без приключений. И это последний такой день, который закончится, по расписанию — нам всегда мало времени обычного дня, и ночь от жизни прихватываем, не скупясь, потом спим на ходу и где попало, а то и всего по два часа в сутки. И так каждый день! Это нормально, мы же «Первый Выпускной» отряд, а ночь выпуска затянется месяца на два. И я срочно совершаю обмен с судьбой, меняю ночные бдения над плакатами на свидания под Луной, или не выйдет из меня в этой жизни никакого проку, перегорю бесполезно, останусь утраченной… я его люблю????????????? Ужас, зачем мне такая информация? И что я буду с ней делать? Нет, пора выбираться из себя наружу, тут я абсолютно свободна, и не дам никому украсть мою жизнь с самого начала! Вот еще! Не собираюсь я больше быть жертвой — ни за что!!!
Поднимаюсь на второй этаж, там все жилые комнаты, только номера наших вожатых внизу, ну и стратегическая чемоданная комната, где принято целоваться, тоже внизу. Но я уже взлетела наверх, тороплюсь увидеть девчонок, свет ниткой струится из-под двери: они меня ждут! Заскакиваю в комнату и сразу на меня прыгает Наташка, мы скачем и визжим как полоумные мультяшные картинки, а Аленка вальяжно обнимает нас обеих, собирая в кучку; и прыгать втроем уже не получается, мы валимся на сумки и наваленное на полу барахло. И хохочем! Тут же в стену кто-то недовольно стукает:
— Идите «в жопу» три раза! — Алена стучит в обратку и орет.
— Тут человек работал, а они дрыхнут, это вам не курорт! — она добила фразу кулаком в стену. — Тебя припахали, не успела заехать! — это она говорит уже мне. — Пора разгружаться для личной жизни, а! — она стала еще ярче и звонче.
Аленку я не видела месяцев восемь, сама она уже зажила личной жизнью в городе и снимает квартиру с парнем, но мы с Наташкой не знаем его. Алена пока его скрывает, и даже гадать не хочу, в чем там причина! Женат ли он или слишком «взрослый», ей тогда еще было семнадцать, когда начались их отношения. Все это не мое дело, если Аленку все устраивает. И как оказалось, на сезон у Аленки пионерские настроения, а ее «неизвестно кто» тут в лагере в ее личной жизни «не при делах», что тут же и выплеснулось:
— Ты с Валевским ехала? Пенки уже обо всем отчитались… Он с Ванькой уже у себя?
Ну вот, завелась шарманка: Валевский то, Валевский се… До сих пор по нему сохнет? Я-то тайно надеялась, что все фикции и иллюзии позади, что ее жизнь уже выросла в реальные отношения! Но нет.
— Да все как всегда! И не со мной они ехали… — вот уж не хочется мне это обсуждать.
— Ясно, отвисают уже… И как девки? — Алена перелезла на кровать, завалилась наискосок и нервно теребит ногой сумку.
На хрен он ей нужен такой!? Алена Савицкая созрела уже не пионерской красотой, а знойной, вот-вот Викушины бастионы возьмет, не глядя. И это не моя ревность, а озадаченность, ведь Ромка Валевский никогда не выделял Аленку как девушку, меня-то тоже, но я и «не вскрылась» ни разу, а об Аленкиной страсти знают все, и если Бабочка его перманентная подружка, то Алена даже не «в списке»! Может, он идиот? Или тупо боится ее темперамента и не связывается? Ну, зачем ей это? Добить недобитого? Зачем, если у нее есть не «просто парень», а настоящие отношения!?
— Ален, я в девках не разбираюсь! На хрена тебе? — не нравиться мне все это.
— Она дело говорит: на хрен он тебе? Или этот твой постоянный «того»? У вас разлад? Сашк, «бутер»? — Наташка раздает советы и бутеры задаром.
— Да не «на хрен», а так просто… И все у меня океюшки, мой еще и женится на мне, у нас совместные планы.
— Ну и гуляй тогда без нервов, а то ни себе пользы, и нам атмосферу перезаряжаешь!
Наташка Аленку понимает лучше, чем я, они вместе учились и друг друга с яслей знают. Она, наверно, единственная, кто с «нахрапа» может Аленке рот заткнуть, если ту заносит, а заносит ее часто, так что Наташка бдительна, всегда начеку, ведь Аленке ни черта не стоит все испортить и кинуть «за раз» все свои достижения в тартарары. Может, Наташке удастся ее вразумить?
— Ты лучше про этого, Маслова-вожатого расскажи! Неужели Сашка парня зацепила? И сразу такого! Учти, он при «исполнении», посадят парня, если застукают! — и Наташка переключилась на живопереданную тему.
— Давай, давай, рассказывай, а то неохота у подруги-то отбивать, — Алена тоже строится «в списки», неужели и ей Женькино внимание польстит?
— Мы немного поболтали в автобусе… Что случилось-то? Так и не поняла ничего! — что за бред, думаю.
— Он всем сказал в отряде, что встретил девушку своей мечты, умеющую владеть ситуацией, а ты оказалась пионеркой, и он расстроился… — Наташка откровенно подсмеивается.
— Вот так взял и сказал? — сегодня «день приколов», у меня уши уже вовсю горят.
— Может, и не совсем так, но это Пенки-Бабочки передали, наверно, все было сильно краше, они хорошего не скажут добровольно, думаю, это самый скромный вариант. Ну, он, правда, нереальный какой-то! — Аленка закатила глаза. — На хрена он в вожатые полез? Сиди себе в «спортивном» лагере и мути с кем хочешь, а тебе Малая с ним нельзя, ты его по-любому подставишь!
— Тебе значит можно с парнем жить с семнадцати лет, а Сашке на свиданку сходить нельзя? Она ж не спать с ним сразу будет, ты че, Сашка же девственница!
Наташка всегда за равнозначность возможностей, даже в таком неоднозначном вопросе, а я еще не целовалась ни разу, куда мне за ними? Как бы девки мои из-за парня не перессорились! Вон как Наташка тяжелым темным потоком вытряхивает переливающие волосы, это означает что ее сексуальность «в ударе», и она вся начеку, а раскосые глаза, не имеющие преграды-переносицы, сузились и сосредоточились в точку. У Наташки отношений уже давно нет, она ищет чего-то особенного, а просто «тискаться по кустам» ей уже не интересно, но и как Алена строить личное она не станет. Алена раньше постоянно завидовала Наташке из-за нескромных возможностей ее отца, одного из боссов «Десятки», а теперь сама имеет гардероб, достойный «жены дипломата», а Наташку материальное вообще не колышет, да и популярность парня тоже, она ждет любви.
— Слушайте, вот честно, он пошутил, ну не было такого! — я не собираюсь обманываться по поводу этого Женьки Маслова.
— «Кто что мутит, тот на то и шутит», знаешь такое выражение? Так всегда и бывает, а не то, что ты там себе думаешь, у тебя опыта нет! — ну прямо мудрость тысячелетий из уст кореянки с сибирским замесом!
— Девки, мне фиолетово, я в этом не участвую! Да у него вообще подружки есть, Полинка или Надька, кто-то из них точно. И отстаньте! У меня другое дело, я в «команду» хочу попасть… Ален, а? Протащишь меня через Викушу поначалу, потом потренируюсь на «Открытии» лагеря, я не подведу!
— Да знаю я, что ты хочешь в «команду», но «блат» тут ни разу еще не сработал! Не хочу тебя огорчать, но Викуша нам «мозги промыла и гайки закрутила», ей нужен только «Кубок» в этом сезоне! И она всех разровняет, если мы этого не сделаем! Для нее это такой позор, что столько лет мы ничего не выигрываем, а на следующий год играть-то некому. Викуша теперь сама все контролирует! Не возьмет она тебя, сама знаешь! — говорит Алена без нервов, словно у меня железное мужество и я никогда не расстраиваюсь.
— Да ни хрена она не контролирует! Отдаст «поручение» построже и отваливает! Она напрягаться не будет ни «за раз» — Викуше надо, чтобы все было сделано! И как, неважно! — Наташка меня защищает уже, а мне холодно от страха, что и шанса мне не дадут. — Ну Сашк, не парься ты так, еще что-нибудь придумаем! Пошли спать! И потом, как они без тебя выиграют хотя бы «первый тур», если ты все тексты пишешь? Откажись свои идеи отдавать «задаром», и Викуша сама уговаривать тебя начнет! — и Наташка выключила свет.
Алена ничего не сказала, я ей тексты пишу, это, значит, я ей не должна эти тексты отдавать?
Утро вырывает из сна гонгом подъема, горлопанящим на всю тайгу. Встать в семь и стоять на «зарядке» посреди огромного спортполя всем лагерем дело абсолютно обязательное. Впрочем, это же правило касается и «линейки», которая требует нашего присутствия исключительно с красными галстуками на шее, необходимыми для поднятия по древку своего прародителя — «всесоюзного красного флага». И потом все, можешь даже не появляться на завтраке и отсыпаться до последующих обязаловочных мероприятий, но этих мероприятий столько, что сегодняшний ночной сон, возможно, был последним из нормальных. И я очень надеюсь на это, на то, что кто-нибудь мне спать больше не даст, и что это будут не «плакаты» и не мои «пустые» мечты. Викуша возглавляла «Линейку» как военачальник, стоя перед всем лагерем натянутой строгой струной. Подойти к ней после мероприятия и поговорить о моем месте в «команде» вот так, нахрапом, я так и не решилась, хотя плелась следом почти до самой «административки». Но времени у меня нет, сразу после завтрака наши будут собираться и программу выбирать, распределять роли тоже будут сегодня, так что если я сейчас не буду зачислена, то и места мне в «команде» нет.
Ну почему меня так пугает эта женщина? Что в ней такого? Почему от нее у меня стынет кровь? Это какой-то детский страх? Вырастая внешне, все равно остаешься маленьким внутри, а Викушу я начала побаиваться еще на нашей совместной лестничной клетке, впервые я ее там увидела, мне было лет пять. Викуша со своим звездным сыном хоккеистом Антом Горленко живет у нас с Зоей за стенкой, соседка она наша, и никакого соседского панибратства у нас с Викушей не вышло, только особая припахаловка, раз она меня знает вроде как лучше всех. А это значит, она же первая меня и завернет из «команды» по той же причине, ей ли не знать, сколько лет я ходила «отмороженная», то есть, читай, «сумасшедшая»! Может, мне Викушу к стулу тайно приклеить, а потом помочь оторваться, и тогда в благодарность она зачислит меня хотя бы в «список запасных»?! Или пусть ее украдут инопланетяне, препятствие испарится, а потом они ее обязательно вернут, помолодевшую и довольную, но я-то уже в «команде» и давно оправдала все мыслимые и немыслимые надежды!
Вот в таком раздрае и самоедстве я приволоклась в столовую, никого не видя и не слыша поначалу, и, конечно, позабыла снять этот душащий галстук, завязанный впопыхах прямо на голую шею — рубашкам я предпочитаю майки, и тут же раздался издевательский смешок Ленок-Пенок. Ну, у нас «по статусу» с атрибутами советской власти на досуге появляться не стыдно только алебастровым пионерам, это значит, я упала «ниже плинтуса» в рейтинге общественного мнения. Так еще сижу на лавке за общим столом, озираясь как дура под общий смех, и никак не пойму, что со мной не так? Со спины ко мне подошел Ванька, развернул на мне галстук, развязал его, сунул себе в карман и пошел по своим делам. Мой молчаливый герой, он обиделся на меня за то, что я на него вчера обиделась, и спасает от ляпов, которыми богато украшена моя социальная жизнь, теперь, молча. Горелке Ванькино благородство очень не понравилось, он вроде как ее кавалер, а я как «кость в горле», никак она не может от меня избавиться.
Так он сам, я к нему и не лезу, к этому Ваньке! С тех пор как мама погибла, он меня опекает, не стесняясь, мы действительно за это время стали друзьями, и пока я была в «малышовой» категории, это никого не смущало. Но последние пару лет напряжение вокруг наших отношений у общественности нарастает — все Ванькины невесты, а он парень непостоянный, стали мне вдруг врагами, и временами они открыто проявляют свою агрессию. И я их понимаю, мне будет дико неприятно, если мой парень станет так себя вести с какой-то там девицей, вот честно! Потому я Ваньку вразумляю, что это неправильно, все-таки я ему не родная сестра, но ничего не меняется, дистанцию меж нами он принципиально не держит, его чрезмерное внимание ко мне по-прежнему всех напрягает и особенно меня.
Валевского в столовой вообще нет и не было, наверно он питается «духом святым», не иначе. Егор, взъерошенный с утра, взял на раздаче свою порцию завтрака и уселся рядом, повернулся ко мне глаза в глаза:
— Ты чего хмурная? Из-за этого, Маслова, нашего вожатого? Слышал вчера этот прикол, про «девушку моей мечты», кстати, поздравляю, лихо ты начала сезон! — он схватил граненый стакан за самый ободок — уж слишком чай горячий, а подстаканников нам не выдают, таких, как принято в поездах дальнего следования. Жаль, мне нравятся серебром кованные пахнущие железом подстаканники, и уехать куда-нибудь прямо сейчас тоже понравилось бы.
— Это не я начала, и при мне все было без приколов, ровненько… — я скукожилась, хотелось стать меньше, высохнуть в невидимку. Представляю, как все хохотали, когда Женька это говорил, и не над ним смеялись, а надо мной, да он практически шутку сезона сварганил!
— Да ты не бери в голову! Женька хороший парень, они, спортсмены, которые «со сборов» не вылезают, все немножко недоразвитые в плане отношений, он сам еще не совсем вырос. Ну не умеет он с толпой подростков обращаться, да и с девушками видимо тоже!
Егор жевал, играя желваками на скулах, поросших мелкой еще щетиной, рядом с ним, несмотря на все смешки за моей спиной, я уже слышу фразу «девушка моей мечты» в перевертыше-издевке, мне спокойно, словно я защищена ото всех невидимой стеной. Егор рядом, но всю жизнь он меня стеречь не станет, так что пора отбиваться от насмешников самой.
— Этот Маслов мне говорил, что с детьми общаться не умеет, так чего в вожатые пошел?!
«И сидел бы в «спортивном», — про себя продолжила я, вот на хрена мне такая слава, теперь так засмеют, что ни один парень ко мне не подойдет.
— Так я его уговорил! Сама знаешь, с бабами мне тяжело работать, и толку от них в «старшем» отряде как от педперсонала всегда мало, а то и проблемы одни. И сама забей на «дур», столько их еще будет с их сплетнями! — Егор встал, собрал посуду, он успел закинуть в себя завтрак и куда-то сорвался.
И правда, история с Егором случилась очень некрасивая в прошлом году, девица одна, наша на тот момент вожатая, сильно в него втрескалась, а как я понимаю, он с ней даже не встречался, его постоянная пассия — Полина Соболева. Так вот, эта наша вожатуха доставала Егора и доставала, и конечно ни хрена не делала из-за расстройства психики, только истерила, а потом и вовсе срезала себе вены… Выжила. Но осадок остался у всех. Так что получается — весь сезон мы будем наблюдать Женьку, для Егора совершенно неопасного, но, оказывается, он парень с вывертами из-за дикости своего горнолыжного воспитания.
Наташка вытащила меня из столовой прямо в радиорубку, и только на винтовой лестнице уже в башне я поняла ее план:
— Там Аленка с Валевским, он что-то с аппаратурой делает, а эта уже музыку для шоу у него клянчит, словно это все, что нужно сейчас команде! Короче, ее понесло! Но при нем она не сможет тебя выпихивать «без шанса»! Зуб даю! Возьмется и замолвит слово перед Викушей! Аленка же тоже ее боится, но это слишком, отказать тебе перед Валевским, точно захочет перед ним повыпендриваться! Ты ж ее знаешь, она «своего» не упустит, и на этом можно сыграть, раз поддержки от нее не дождешься! И чего мы с ней такой дружим?! Пошли!
Наташка и тактик, и стратег — всем угодила, а Аленку мы просто любим, хотя знаем, какая она… и без стука мы ворвались в рубку, и я сразу заметила, что Аленка очень этим недовольна, мы нарушили такую интимность! Мне стало неловко… Японке по фигу эти сантименты, она реализует план спасения «обездоленной души», то есть меня. Ромка сидит под тумбой в проводах на полу, а Аленка ему голыми коленками торчит почти в нос.
— Привет, а мы за вами, все ждут в «актовом зале», пошли, а то разбегутся! Давай Сашку на прогон возьмем сразу? Викуша не заметит, а потом оставит… Да у Сашки все получиться, она в «Березке» все-таки танцует… — Наташка включила святую невинность, словно не было вчерашнего разговора. Алена недовольна.
— Мне Викуша лично сказала: «Зарецкую не брать», — Алена выдала какую-то новую особую информацию, заставившую меня застыть в холодке предчувствия полного провала.
— Отчего такая конкретная дискриминация? — Ромка высунулся из проводов.
— Да Сашка каждый год просится, а Викуша… считает, что на сцене должны быть только яркие девицы, без «сиротства»… Это Викуша так сказала, я не хотела тебе говорить! Ну что я сделаю? Викуша меня пропечатала по полной! Ты посмотри, какие у тебя штаны! — Алена тряханула в меня рукой, а я покрылась инеем от стыда, может, я и правда никуда не гожусь? Ну да, на мне не «левайсы» сейчас, а «просто штаны», но и крутые версии тоже ничего не меняют, все мои страхи оправдываются, даже если я вся «в золото отольюсь», перемен во мне никто не заметит.
— Вот Викуша «стерва»! Сто раз «стерва»! Причем тут штаны, если у нас театральные костюмы! Да я Сашке все свои вещи отдам в носку! Даже у Викуши таких нет! Сашка, забирай все! — Наташка покраснела от негодования, а я примерно такого и ждала от Викуши, видимо я хорошо ее чувствую, от того и не смогла ни о чем ее просить, зачем, если она уже приняла решение?
— Викуша — дура! Зачем ей Сашкины коленки, их и так слишком много на команду, твои, Савицкая, тоже годятся! А вот кто ей программу сделает? Планку-то пора поднимать, если Викуша «Кубок» так хочет, это Викушина «заветная» мечта, не наша, нам-то всем потусоваться достаточно! Так что режиссировать пора Сашку ставить, только «текстов» явно недостаточно, — он не поднимался от своих проводов, и я озадачена, чего у него там на лице при этом написано, и «посвященность» его меня смущает.
— А ты откуда знаешь, что Зарецкая тексты пишет? — Алена сначала обрадовалась, когда он про «коленки» заговорил, но быстро посерела, просела лицом.
— Последние три года стиль сильно изменился, значит, Егор это дело совсем забросил. Ну, так понятно, Савицкая, что это не твое… — я совсем обалдела, что Валевский отслеживает мою тайную карьеру.
— Ты ему сказала? Вот сука, я и не ожидала, что ты такая… сука! — это Алена адресовала мне.
— Савицкая, я ж все объяснил, тут нет подстрочного текста! Вот поэтому я и понял, что пишешь не ты… И Викуше пора сказать, тогда, может, и выйдем хотя бы в «финал». В «Факеле» очень крутая программа, я «кусок» видел нечаянно, они-то еще неделю назад из своей Игарки приехали и сразу пахать. И вообще, Зарецкая, нельзя так к своей интеллектуальной собственности относиться, я свои песни задаром никому…. — я его уже не слышала, а видела, что делалось с Аленой, что-то не очень хорошее…
Она вдруг сорвалась с места, резко отбросила меня толчком в стену и выскочила вон! Наташка не ожидала такого поворота никак и с круглыми глазами побежала за ней, а я присохла к табуретке, на которую стекла от невыносимости произошедшего.
— Ничего, отойдет… Ну не тянет она, кто-то же должен ей это сказать! И как-то это гнусно, не брать тебя в команду… Сильно зашибла? Извиняюсь, не думал, что Савицкую так снесет! Вы же подруги… Мне твой Ветров голову оторвет! — Ромка стоял надо мной во весь рост.
— Ты ему не говори, и я не скажу… с Аленкой я никогда в жизни еще не ссорилась! А теперь она меня ненавидит…
Знал бы он, какие ставки в игре, и все на него. Алена мне этого никогда не простит, такого позора, я ее знаю… От стресса я и забыла, что тут «тот самый», нереальный Валевский, он вдруг стал человеком.
— Пора начинать ссорится, она на тебе «воду возит»… Пошли, пока эта ее выходка не переросла в мелкие пакости, — и мы вместе появились в «актовом», где уже собрались все.
Алена тоже была в зале вместе со всеми, словно и не было выходки гнева, меня она в упор не увидела, между нами выросла не стена, а межконтинентальная возвышенность, и конечно я буду наказана, я замахнулась «на святое», на ее «святой образ» перед Валевским! И пусть все вышло само, все равно я виновата! Уверена, что Алена оценивает все именно так, я ее знаю как никто… Что делать? Горечь отравления ситуацией кисло-зловонна, как исправить ее, вернуть все обратно? Но вдруг пришло понимание, трезвое, как морозное утро: нельзя исправить то, чего не было, я не предавала Алену… Села я в дальнем ряду, мне хотелось забиться в безызвестность, обезличенность, чтобы не тащить этот груз, не отвечать за него. Валевский прошел в центр, занять свое привычное место. Наташка пересела от команды ко мне:
— Викуша такая стерва! Как она могла!? — от Наташки так и исходит волна праведного возмущения, наэлектризована и током бьется, ее волосы намагнитились об искусственный чехол кресла.
— Ну и как она? Земля «шатается», или она просто со мной не разговаривает? — я кивнула на Алену, сидящую к нам спиной в первых рядах.
— Да полезнее будет, чтоб Алену совсем ушатало! Все равно это должно было случиться, если бы не Ромка, я бы этот вопрос сама подняла! Так я решила и сказала вчера об этом вслух! И с Валевским согласна, она «не тянет»… Ну, а эта ее любовь… не верю я ей, нечего на пустом месте трагедию играть, это ее болезненное самомнение и ничего больше! — никогда я не думала, что в таком споре Наташка возьмет мою сторону, всегда считала, что это они со мной дружат, а я «третья», но меня это не радует, зачем нам нужен такой разлад?
— Что Алена сказала? — спрашиваю, хотя и так знаю ответ.
— Сказала, что тебя ненавидит, и это нормально, чего от нее ждать-то?!
Не успели договорить, в зал приплыла царствующей манерой Викуша, она сразу обратилась к Алене, игнорируя всех других за ненадобностью, но Ванька подошел к ним, и через секунду Викуша обернулась, посмотрела на всех и на меня в частности:
— Ко мне тут поступила информация, Савицкая, ты использовала тексты Зарецкой? — и Викуша повернулась снова к Алене.
— Не совсем, много «моего», ну брала что-то, она ж «учитанная», — члены команды не были потрясены и даже засмеялись.
— Зарецкая не может работать «на сцене», мы все знаем это, поэтому поступим так, раз нам нужен «Кубок». Зарецкая «режиссирует» и готовит «тексты», все остальное как обычно, Савицкая — «капитан»! — и Викуша повернулась к команде, оповещая своим решением всех, естественно не спрашивая ничьего мнения.
Викуша меня потрясла своим решением, оказывается, так все просто! Ура! Я счастлива! Это же то, что нужно! Да еще без пыток выступлений на сцене! Но Алена сказала свое веское слово:
— Я с ней работать не буду! У меня, может, личная жизнь пропадает, а я тут торчу, приехала в лагерь, только чтобы вас всех поддержать! Это вы меня просили, Виктория Павловна, не бросать команду в последний сезон, и что? Да «ради бога», я уеду и все! Но с ней я работать не буду! Надо же, нашли талантище! Это я сама все делала, где она была, когда я отдувалась на «капитанском зачете»? Так что вот так, берите Зарецкую, а я сразу и отваливаю!
Алена меня «закопала», упало внутри все, и уже тряслась губа предательски, ну не готова я к такому, а Пенки-Горелки откровенно надо мной насмехались, развернувшись в мою сторону. Викуша слегка подняла бровь, дивясь такой Алениной наглости — она царице посмела выставлять условия, ухмыльнулась уголками красного рта и выдала:
— Хорошо, Алена, раз это я тебе все навязала, давай сделаем иначе, — Викуша обернулась снова к команде. — Савицкая готовит к «Открытию лагеря» свою программу, но вообще без участия Зарецкой! Все материалы верни, ясно?! — она снова обратилась к Алене персонально. — А там и посмотрим, что у нас вышло! Все, работаем! — Викуша похлопала командно в ладоши, распорядилась еще о чем-то и ушла.
Алена торжествовала! Над кем? Надо мной? Что это такое? Мы же лучшие подруги столько лет! И она знает, зачем мне нужно в команду, это не каприз, не самоутверждение, я с ней не соревнуюсь! Мне по фигу кто где «первый», это не мои категории; глаза уже щиплет, веки отекают и мешают «держать удар».
— Ну, ты и стерва, Савицкая! — это Муха, неожиданно для меня его заступничество…
— Вот зараза! Совсем границ не сечешь? — это Наташка на нее наезжает, а девицы Пенки-Горелки смеются, их радует такой публичный разлад меж нами, они-то часто собачатся, а мы впервые. — Как ты так можешь! — Наташка уже соскочила с места и устремилась в первые ряды, она прямых конфликтов не избегает, не то, что я, так и сижу, вжавшись в стул.
— Да Савицкая так одна останется, и командовать будет некем! — это ощетинился Ванька. — Я пас, в такие игры не играю.
— Ну и вали, Аленка не заслужила, чтобы ее сливали! — это Бабочка, а Горелка смотрит на меня зло.
— Ага, как вы можете «бездарностью» меня выставлять!? Я три года капитан, это я тут все делаю! И никто из команды с Зарецкой работать не станет! Правда!? Никто не захочет позориться… — я уже не стала это дослушивать, сил никаких нет, я убежала.
Слезы стояли в глазах, набухшее рыдание уже перекрыло горло, выскочила я не на площадь, только бы не наткнуться на толпу, а за кухни, туда, где кучкуются подсобки хозяйственные. Ну и уперлась в Женьку Маслова, которого так и не видела со вчерашнего общения в автобусе. Вот очень он мне сейчас нужен!
— Ты куда? Ты чего такая? — он задержал меня на выходе из предбанника столовой.
— За картошкой! — ляпнула первое, что легло на язык, только бы не зареветь.
— За какой картошкой? — и уже вместе вышли через распашные двери и двинулись к складу.
— За обычной! Ведра «два» не меньше, надо выписать, а то нечего будет жрать на «костре» всему отряду! Эти «кастелянши» после смены уже ничего не дают принципиально, и картошки вечером уже не светит достать! — я говорила чистую правду, и под ней моя трагедия улеглась, спряталась от чужих глаз.
— Сама что ли потащишь? — Женька от меня не отставал.
— Зачем? Главное, картошку выписать и получить со склада! И пусть стоит, кто-нибудь притащит потом…
— Ну и заберем сразу, а то я все еще не понял, что должен делать! — выглядит он и правда растерянно, а я вроде как уже знакомый человек в чужом коллективе.
— И где ты был тогда? Еще вожатым называешься? — это я так, не подкалываю, а просто болтаю, нос то у меня все еще слезно-мокрый, надо себя отвлекать, как угодно.
— Так в «Спортивном» и был, программу тренировок собирал, с тренером договорился, но теперь все, туда буду только по утрам уходить, так что я вовремя тебя встретил и сразу в дело!
— Да уж, вовремя…
— Вчера я, кажется, что-то не то ляпнул? Ты не обижайся, сам не понял, что сказал…
— Слушай, столько обрывочных версий дошло, что неохота и разбираться, не до обид… — ну вот, пореветь он мне не дал, и в горле застрял нереализованный сухой комок.
Подошли к хозяйственной части, девки «поварешки» и «кастелянши» курили на улице, при проявлении Маслова в зоне видимости все разом стали менять свои размазанные позы на «стратегические». Одна выгнула бедро и взяла сигарету в руку «томно», как представительница старого Голливуда, другая быстро стянула колпак, раскидав по плечам действительно очень красивые, локонами волнующиеся волосы, третья сплюнула, видимо, это и есть ее коронный трюк с парнями, действующий от обратного.
Женька, как и положено, ничего не заметил, но на радость девицам вести переговоры решил сам, он же вожатый!
— Так, мы из «первого» отряда, нам бы выписать два-три ведра картошки на запланированный «костер», — он строго посмотрел на девушку, ну он же на работе.
— Хорошо, — плевальщица понежнела лицом. — Только ведер нет, даю мешками, — она сказала это так нежно, как будто ее стихия не овощи в комьях грязи, а тюльпаны и версальские сады.
— Мешками берем? — Женька задал мне вопрос на полном серьезе, ну не знает парень, как берут картошку на «костер», а девицы разом заулыбались такой милой шутке.
— Берем! Пойду я бумажки позаполняю для бухгалтерии, накладную возьму, а ты тут сам с девочками пообщайся! Картошку к нашему корпусу можно отнести, под пожарную лестницу до вечера можно и там бросить, — я побыстрее ушла и действительно в бухгалтерию.
После ужина весь отряд собрался на веранде со всеобщим ожиданием-предвкушением в глазах — что еще лучше ночного костра с печеной картошкой и купанием в ледяной воде Маны может открыть сезон!? Костер до утра!!!
Мне всегда сложно собираться в тайгу, пока ночи не прогретые, очень я мерзлявая, потому одета как «капуста», потеплее, и армейские сапоги на ногах впридачу, травмы обычно достаются мне, и такая обувь просто сущая необходимость. Пенки-Горелки-Бабочки нарядились, как и положено профессиональным красоткам — все самое лучшее сразу, что подразумевает отсутствие теплой одежды; греет их счастье всеобщего внимания, а к нарядам прилагаются всякие ужимки с соответствующей театрально-кружковой жестикуляцией. Конечно все на своих местах: Валевский с Бабочкой, Ванька с Горелкой, Муха с Пенкой, стоят парочками во главе процессии, как женихи с невестами на массовых студенческих свадьбах, а мы все их гости, только одеты мрачновато для такого случая.
Конечно, Ванька принялся меня жалеть после собрания, но мне было стыдно перед Ромкой, что я так бездарно профукала свой «интеллектуальный труд», ведь я весь год готовилась к этому «Фестивалю», так заодно лишилась и лучшей подруги. И я не стала слушать их жалости! Вот стремлюсь от жалости избавиться, но все равно постоянно становлюсь жертвой, так не только мне самой, а еще и другим все про меня понятно, не могу так больше! Ну их всех с их жалостью…
Женька Маслов меня сильно порадовал, объявился не с барышней, а сразу с тремя — ни одной «красоте» возле склада не смог отказать! Девчонки не конкурировали, счастливы и все время чирикают, прижимая к себе чайники и всякие другие костровые полезности, хорошие девчонки! Егор тоже натащил невест три штуки: Надька-Полина-Светка, вожатухи из «малышового отряда» еще не сдали свои позиции, так, пока лагерные «звездени» гуляют до утра; правда, Егоровы девицы всегда сами по себе, обычно он занят рабочими вопросами, а не пионерлагерными прибаутками.
Из корпуса вышла Алена и стала общаться с нами как ни в чем не бывало! Наташка на нее злилась даже больше, чем я, но я не хочу противостояния, и обиды во мне нет, только глубокое сожаление, что так все вышло, сама Алена, как умеет круто заварить скандал, так способна его и игнорировать:
— Ну, ты и оделась, Малая, кошмар! Ты так никого себе не найдешь! Думаешь, на «костер» картошку жрать ходят? Ночной «костер» нужен, чтобы парня зацепить, не зря там так много кустов! — конечно, она меня задирает, но так она общается со мной всегда, в такой наставнической и издевательской манере одновременно.
— Ну что, Алена, типа, победителей не судят? Только ты «по своим» идешь, ты Алена такая дура, Сашка-то тебя любит…
— Наташка никогда не ищет удобных моментов, говорит все и сразу.
— Мне не нужна ее любовь, не надо меня было унижать при Ромке! Но сейчас все на месте, и я не в обиде, а вы как хотите, можете отмораживаться, — она сделала лицо показушно-независимым.
— Да не собираюсь я отмораживаться, никто такого не хотел, я такого не хотела! Никто не собирался тебя унижать! — я не оправдываюсь, это мои чувства.
— И я так не хотела, так получилось! У тебя так, у меня вот так! Квиты? — Алена абсолютно собой довольна.
— Алена, ты такая дура! Глобальная! Но морозить тебя игнором, как любишь делать ты, мы не будем, — Наташка закрыла тему.
Колонна двинулась сначала вдоль ограды вниз, под холмы, там через восточные ворота уже прямиком в лес, короткой дорогой к отростку-ручью, что ответвился от Маны. Здесь потрясающий вид на несколько одиноких «столбов» из красного гранита метров в двадцать высотой. Каменные глыбы словно выросли прямо из земли не по геологическим законам, а как обычные елки и сосны, стоят как живые, одухотворенные существа, подсвеченные подслеповатой луной. Ручей со студеной водой плещется на плоских валунах, стекая в очень глубокую заводь, а лихие выпендрежники непременно ныряют в хмурую яму оголтелой головой. Впрочем, кто бы говорил, меня все равно в лихости никто не переплюнул, без страховки по скалам никто не лазает! Может, я из какого обезьяньего рода, и его базовые навыки торчат у меня иглами в генах как насущная потребность и требуют: «Лезь на скалу, лезь»!
Это Зоя во всем виновата, после того, как мой дед пропал в тайге, а их экспедицию так и не нашли, у нее сформировалась потребность рисковать без толку, а у нас в «крае» такие богатые возможности с нашим заповедником «Столбы» открываются, так еще и фильм «Высота» сделал свое дело; бабушка втянулась, и альпинизм стал ее страстью, примиряющей с жизнью без деда. Именно поэтому она так и не вернулась в Москву Скалы и дед, дух которого явно где-то тут, держат ее в жизни прочно; у Зои за тридцать лет увлечения альпинизмом не было ни одной хоть какой-то травмы серьезнее растяжения. В повседневности бабушка занимается делом по профессиональному призванию, работает в самом большом архиве Сибири и Дальнего Востока, она «Институт Востоковедения» когда-то закончила и знает языки, которых на Земле уже нет. Так получилось, потерять и бабушку после смерти мамы я никак не могла, замолчала я тогда не потому, что «тронулась от горя», а хотела, чтобы меня оставили в покое и дали быть всегда с ней рядом, с бабушкой. Всегда и везде! Несколько лет я ходила за Зоей по пятам, и даже «сезон» в лагере в тот год пропустила, но оставить ее наедине со стихией неведомого, непонятного мне зла, которое так искалечило мою семью, я не могла. И этот опыт принес свои побочные плоды, теперь я ориентируюсь в любой документации как заправский «архивариус» и ползаю по скалам дико, как обезьяна! Веревки, крючки и страховки мне только мешают, так что даже сейчас, в темноте, подсвечивающийся лунным светом гранитный бок скалы не дает мне покоя, привлекает уступами и впадинами, и я внутренне выстраиваюсь на его абордаж — руку сюда, ногу туда… Говорю же, у меня «генетическое» расстройство! Но лихо я забираюсь только вверх, вниз спуститься получается не всегда, и с вертолетом меня со скал снимали не раз, так что сегодня я воздержусь от сумасбродства. Этот конкретный «столб» вообще не имеет пологого склона, сидеть на его верхушке всю ночь мне неохота, и я отвернулась от него, чтобы он меня не соблазнял.
Наша огромная компания костер насобирала в человеческий рост, сухие сучья быстро прогорели до угля и над костром поставили чайники, а в золу побросали картошку. Мы с Наташкой уселись на бревно, а Аленка нас покинула, что сняло напряжение, видимо, это все так и останется во мне, не растворится. Наташка смотрела в основном на «новеньких», конечно, на парней, бегать по кустам она не собиралась, но любовь тоже должна с чего-то начинаться. Вот она и пялится на всех подряд. Кто зацепит ее через внутренний импульс? «Выгодным» умом Наташка жить даже не собиралась: «Это противно моей богатой природе», — так она сама выразилась.
— Смотри, чего Муха с Пенкой творят, прямо в «засос», пошли бы на речку, нет же, им нужна публика! — Наташка сплюнула на такую показуху.
— Так Муха тебе «на глаза» все делает! Он вообще тебе не нравиться? — все знали, что Муха по Наташке давно сохнет.
— Не-а, ни за что не берет, у нас темпераменты разные! Но особенно меня этот его друг Толик Уткин смущает, он же хоккеист и старше всех нас, чего он за нами таскается? Он мне прямо неприятен, хочется обходить его стороной, особенно в темноте. То ли мысли у него дурные, то ли сам такой смурной? Муха ведь не такой, чего он с ним связался? Вот почему Кира Железняк так же часто к нам не приходит? Он же тоже их друг!? Против таких хоккеистов, обаятельных, я ничего не имею! И я знаю, тебе Кира нравится! — Наташка хитрюще на меня смотрит.
— И что, он тоже понял, что я на него пялюсь? — я покраснела, повезло, что кругом темень «выдри глаз», а пылающий костер черты лица засвечивает добела.
— Нет, ничего не заметно, но я-то специально за тобой следила! Не может так быть, чтобы девчонке до шестнадцати лет не нравился никто. Когда ты со мной на игру к Антону Горленко ходила, я видела, как ты на Киру смотришь, с улыбочкой такой довольной, словно гордишься им.
Наташка уже несколько лет очарована сыном Викуши, известным в нашем городе хоккеистом Антоном Горленко, вот мы и посещаем все его игры. Кира тоже хоккеист, только сборной нашего лагеря, и мне он давно нравится — он мой личный выбор, настоящий парень, а не образ, навязанный мне бессвязным бессознательным. Да, мне тоже жаль, что Кира сейчас не с нами, а противный Толик тут.
— Смотри, чего эти дуры творят! Чего парня задирают? Где твой Ванька, почему он не с этой Горелкой! Боже, какая же она дура! — Наташины комментарии бессвязны, но мне логичны и понятны.
Наташка не приемлет Таньку Горелову категорично и бесповоротно, и у нее есть на то свои особые причины, семейные: они сводные сестры, мама Наташки и отец Таньки поженились и стали семьей. Наташка этого родства чисто психологически не вынесла, занимать одно пространство, такое, как общая комната, смешиваться энергиями с Танькой — для нее никак невозможно, настолько они абсолютные полярности в этом мире, и Наташка переехала к отцу… Ну и я бы слегка ненавидела девочку из-за которой не могу нормально общаться с собственной матерью!
А напротив уже разыгрывалось настоящее шоу для взрослых! С нами на «костер» пришли несколько спортсменов, с ними новенький Митяй-хоккеист, он высокий и страшно хорошенький, но еще совсем зеленый. Вообще-то он мой ровесник, но для наших девиц, Горелок и Пенок, он — «малыш» и лучший объект для домогательств, не злых, а телесных, и я небезосновательно подозреваю, что с малосимпатичным парнем они бы так себя не вели! Горелка уселась мальчонке на коленки всем своим сексуальным естеством и пыталась запихать ему язык в ухо, Пенка прикрыла его собой сзади, утираясь сверху о его лоб вылезающей из майки грудью — такая мерзость! И Наташка уже «на рогах» стоит, не любит она, когда милых парней обижают развратные фиктивные сестры! Но все же с усилием над собой она решила переключить внимание и не создавать конфликт, развернулась от постыдной сцены в другую сторону:
— Слушай, не пойму, что за тусня у старшего поколения!? И что тут делают эти невесты-поварехи, если Женька номинально твой жених? А Надьки-Светки-Полинки вообще подозрительно себя ведут, смотри, как Надька этому Женьке шею-то наглаживает! Да у них отношения! Сто пудов! — Наташка даже присвистнула, дивясь своим догадкам.
— Это почему? — «жениха» я пропустила мимо, а разобраться в тонкостях чужих сердечных страстей очень даже поучительно.
— Ну, как-то слишком это движение интимно, значит у них физического барьера нет, а он делает вид, что не замечает Надьку, то есть они точно не пара, по крайней мере сейчас. И эта Света Долецкая кривляется, как «без костей», явно Женьку зацепить мечтает, и на Надьку смотрит как на мерзавку! Ну и подружки! Вот Полине Женька неинтересен «по-чесноку», вообще на него не реагирует!
Полина в этот момент стояла перед Егором и что-то образно и шумно рассказывала.
— Знаешь, мне странно видеть Полинку рядом с Егором… Она как начала с «первого» отряда за ним бегать, так свою линию и гнет, уже почти догнула парня, но у них ничего не выйдет, — Наташка смотрит на героев своих версий, как книжку читает.
— Почему? Они несколько лет встречаются! — ну неопытная я, такая мудреная наука — эти отношения полов, а Наташка все сечет.
— Она дерганая, выступает, словно до сих пор «на сцене», так и не рассталась с ролью «капитанши»! Неужели это ее единственное достижение!? Ты Полинку видела хоть раз нормальной? О чем они с Егором говорят вообще? — Наташка даже руку подняла к затылку в озадаченности.
— Так они и не говорят… Может, им незачем?
«Мало ли чем она его держит», — думаю я про себя.
— Да так и есть, что они наедине не разговоры разговаривают, но значит это не отношения, и мне жалко Полину… Егор вообще на Надьку все время пялится! — и Наташка вытянутым подбородком показала мне направление Егорова взгляда.
— Да ладно! Надька, конечно, красивая, блондинка «мерлинмонрошная», жеманная вся, но Полинка прикольная, ногастая, Надьку и не видно за ней. Знала бы Полина, что ты ее жалеешь! Да она первая акула лагеря и всем парням нравится… Хотя, нет, первая акула у нас теперь Алена, — и от собственного комментария меня кольнуло.
— Это точно! Вот интересно, почему бы этой Алене-акуле не уехать к своему богатею, если у них все так зашибенно?! Не из-за Валевского же она тут торчит!? Как вообще можно было влюбиться в этого избалованного мажора!? — Наташка в искреннем недоумении, и вот я собственно тоже — как меня угораздило?
— От мажорки слышу! Горелка так бесится, потому что твой отец только тебя так балует, а вы вроде как сестры! Таньку сильно «калечит», что ты такая вся крутая и пофигистичная! Тут вы с Валевским «близнецы» — он пофигист махровый! Наверно только Ромка нашу Викушу не боится…
— Конечно, я бы тоже никого не боялась, если бы мой дед был Меркулов! Малая, ты подозрительно много про Валевского знаешь! Вот этого я точно боюсь, не хватало чтобы и ты на него запала — он редкий паршивец! — ну она и прозорливая, меня аж ошпарило от ее догадок!
— Да это Ванька все, о ком нам еще говорить… — ну так это правда, бывает что и так.
— А эти два друга тебя на досуге перетирают? Валевский так подозрительно осведомлен о твоих талантах и мечтах! Слушай, я так тебе завидую…
— Почему вдруг? — вот уж странно.
— Ванька так тебя любит, меня бы кто так, и если бы не эти ваши «странности», были бы вы самой крутой парой, нет, самыми счастливыми…
— Так мы и так счастливые, я тоже Ваньку люблю, может, поэтому и счастливые, что страстей нет, я бы не хотела все испортить… — про Ваньку я могу спокойно болтать.
— Да все с вами ясно, вы бесполые…
— Ну да, по отношению друг к другу… — я задумалась о «своем», а Наташка снова наблюдает нервно выходки Пенок-Горелок.
— Сашка, я не могу смотреть, как Горелка хорошего парня портит! Взгляни острым взглядом, этого Митяя надо спасать от развратницы, она ему языком уже в глаз залезла. Или все это ему самому нравиться? — Наташка как-то слишком назойливо теребит ленточно-блестящую прядь волос.
— А какая тебе разница? Спасать так спасать! — ну да, парень слишком мил, и девки просто так свою жертву не оставят, пока их женихи разбежалиь: кто ныряет, кто рыбу сачком пытается выловить.
— Если ему это нравится, то и спасения он не достоин! — Наташка в сомнении качает головой.
— Ну, вот что скажу… это все точно не нравится его сестре! Слушай, а они-то настоящие «близнецы!? Только вот не очень похожи… кажется, ее Марина зовут, она со «второго» отряда? Смотри, эта Марина просто в ужасе! А если это так, то и Митяй не такой, это не его привычное состояние — с девицей во рту, он не Валевский! Мой вердикт: парень растерян, он просто не владеет ситуацией по неопытности, пора спасать!
— Честно-честно? Я не буду «сама себе дура»? А вдруг он будет не рад? — Наташка нервно кусает губу.
— Наташа, вот увидишь, он еще и «молиться» на тебя начнет! — и я хихикнула, не сдержалась.
— Это перебор… ну, я пошла!
Наташка рванула в бой, ну такая она, без барьеров! Подошла ко всей компании вплотную, взяла за руку Митяя, выпутала его из девок и потянула за собой, обернувшись к немного растерянной Горелке:
— Парень мой, еще раз такое безобразие увижу, получишь под глаз яркую причину моей маме жаловаться, а мама только разведет руками: «Ну нет со мной никакого сладу»! Наташка конечно обращалась к сестре, это очень личный конфликт.
— Ты чего о себе возомнила! Может, Митяй не хочет с тобой идти? Может, ему «монголки» не по вкусу? Знаешь ли, такая экзотика на любителя! — Пенка встала в расхлябанную позу, а зря, сейчас она в глаз получит, а не Танька.
— Пенка, еще одна такая мудрость, и я тебе нос разобью сразу до хирургической травмы! Да нет, прямо сейчас сломаю, наглядно! — Наташка наскоком подскочила к Пенке, та ее выше и крупнее, но Пенка с визгом побежала за спины вожатых. — Весь сезон меня обходи! — Наташка развернулась, разрезав темное пространство еще более черными волосами, взяла Митяя, который выше и крупнее ее вдвое, за руку и увела.
Да, урок действительно получился наглядный! Все рты на поляне у костра открыты! Ну да, Наташка не девица, а стихия из породы ураганов и прочих опасностей, связанных с разрушениями ландшафта простых смертных, если они такой природой так беспечно пренебрегают. Право, не стоило Пенке так обзываться, глупая, ничего в красоте не сечет! А Наташка и не болтает, ей нос сломать даже парню ничего не стоит…
Ко мне подсел Егор, он был не сильно впечатлен Наташкиной выходкой, уверена, он даже ждал, когда она этот «вертеп» раскидает, можно сказать, на нее была вся надежда! Егору пионерок от парней за волосы оттаскивать вроде как «не с руки», они уже «не дети», а Наташкина реакция предсказуема и в ее логике логична. Егор передал мне крепкий травяной чай:
— Держи, совсем задубела. Ну что, твои подружки зажигают по полной, а еще сутки первые в лагере не закончились, а что дальше будет?! Мне тут доложили про выходку Савицкой, так даже я был удивлен! Как вы с ней до сих пор ладили!? Сильно расстроилась? — Егор развернулся ко мне всем корпусом, сидя на бревне, и внимательно ищет эмоции.
— Не то слово! Надежда была… Ну а кто сказал что мы выиграем? Может, вся эта суета не стоит того, чтобы терять подругу? Чувствую, что все… — я прихлебываю зеленую жидкость, и она пробивает окоченение.
— Выбрось ее вообще из головы, эту свою Алену! Что хотел сказать, давно надо было… ты не переживай так, мы обязательно съездим с тобой в этот Краков и без этого «Кубка». Обязательно! В этом году меня не отпустят, там большое дело в отделе, но потом я найду возможность, так вместе и поедем. Ну не рвись ты так на части, оно того не стоит!
Конечно, для меня такое его обещание стало новостью, но если учесть особую связь между нашими семьями, то иначе и быть не могло, это же Егор…
— Не слишком ли это? Ты не обязан… Мне нужно приехать с «Фестивалем», я хочу найти отца, иначе как я его найду? Если мама все организовала через отца в Польше, если все сделал он, то и данные о нем в документах есть. Ты знаешь, сколько я запросов отправляла? Официальных! И ничего! Если мы придем туда с улицы, никто не даст нам никакой информации. И он никогда меня не искал! Что там случилось? Но он же все знает! Я осталась одна! Вот если приедет коллектив, мы попадем точно на место, тогда я сама разберусь, знаю, что искать, я просто посмотрю на него… Пусть он «не въездной», пусть у них ничего не вышло с мамой, но я-то есть… Я должна знать, кто я! Мне кажется, я его увижу и все пойму…
— Может, твой отец не стоит таких усилий? Взрослые часто поступают ужасно, и это могут быть наши близкие. Ты хочешь узнать такое!? Прости, я не очень-то умею беречь чужие чувства, но ты так задрала планку, такие усилия… Опасно все это, — Егору не слишком-то понравились мои планы, но он не может мне запретить разобраться в своей жизни.
— Пойми, если бы не он, не мой отец, разве бы мама так рвалась из-за этого «Фестиваля»? Наворотить такой проект можно только ради самой большой цели, а какая еще может быть цель? Все ради него, я знаю, нутром знаю, что все было ради моего отца… Может, она хотела вернуть его? Не собираюсь я разрушать его налаженную жизнь, я все понимаю, столько лет прошло, и я ему чужая… Но мне надо его увидеть, я должна понять… понять мою мать. Для меня цена оказалась слишком высокая, я должна знать, за что я так дорого заплатила!
Возможно, я впервые выговорила, смогла выговорить вслух то, что уже семь лет во мне зрело, и все это время я знала, что сделаю это, отвечу на все вопросы, я сделаю это, несмотря ни на что! И никакие Викуши и Алены у меня тут даже на горизонте не стоят! Нет их с их бестолковой суетой! Внутри меня уже выложен этот неведомый мне пока путь к этому моему личному «небу», где я найду не просто ответы, а себя, пойму, как жить дальше, сейчас я ничего не понимаю.
— Егор, спасибо тебе, даже не представляешь, какое оно огромное это спасибо! Но я еще пободаюсь, мне нужно попасть в серёдку той ситуации, на место, уж не знаю, как это мне поможет! Но если приехать туристом, возможно, я ничего не пойму, все будет не так, этого недостаточно… — я посмотрела Егору в глаза, впервые как «я настоящая», а не та, что «ребенок». Так он и не знал ничего о моих планах.
— Да… не готов я, не думал, что ты так быстро вырастешь, но что «за дело» возьмешься, и настанет такой день — это я знал, — он задумчиво отпил чай, словно прикидывал, куда эту новую меня пристроить меж своих каких-то дел, и это было странно… Никогда не думала, что Егор всю эту историю принимает так близко, ближе чем просто хороший парень, я что-то опять упустила? Про Алену же я такого не знала, что она так лихо переступит через меня.
— Егор, не парься, все будет хорошо, я не такая, как моя мать… Ну и потом, это дело чести — побороться за мамин «Кубок»!
Он снова посмотрел внимательно:
— А какая она была? В чем ты не такая?
Что он там хочет из меня вытащить?
— Она — хрупкая, как «не от этого мира» со своими мечтами, а я вся тут, ни о чем не мечтаю и ничего не жду, я сильная… Конечно, я шокирована, что Алена такая, ну и ладно, я своих планов от того не меняю, плевать я хотела на ее интриги.
— Давай договоримся так: ты большая и сильная, но все, что ты будешь делать, это бороться за свой «Кубок», раз тебе это так нужно. И неважно, получишь ты его или нет! А когда сезон закончится, там и посмотрим… Взрослый дядя все сделает сам, без маленьких отважных девиц на хвосте, а ты просто приедешь к своему отцу и скажешь ему все, что о нем думаешь! И ничего с ним не случится, не расклеится, потерпит как-нибудь, а потом мы вернемся, и ты, как нормальный ребенок, пойдешь в школу. И все будет хорошо! И давай закроем эту тему, а то пропустишь весь выпускной сезон, твой папаша не может украсть еще и это, твое последнее пионерское лето… Договорились? — Егор выглядел как человек, который во всем разобрался и принял свое нерушимое решение. И я никогда не чувствовала так остро себя ребенком, которым я наконец-то могу быть, пусть мне и осталось совсем немного от детства…
— Договорились! Только я не знала, что можно так… у тебя своя жизнь, это неправильно, наверно?
Он посмотрел на меня как на больную.
— Где ты видела мою жизнь? В отделе УВД? Совсем уже? Вроде умная, а как че ляпнет… Договорились? Все! Развлекайся и ни в чем себе не отказывай, можешь вон «рыжей» космы повыдергивать, чтоб не шибко выпендривалась! — Егор поднялся и пошел в сторону реки, пионеров по кустам контролировать.
Да уж, этот разговор был совсем в другой плоскости, и я никак не ожидала, что могу хоть на кого-то рассчитывать, что кому-то есть до меня дело. Да еще до такой степени?! И я не смогу отказаться! Хочу отпустить все, что годами пропитывало мой личный бред, всю эту невыносимость ожидания, что я должна прикоснуться к этой своей боли и разрушить ее пониманием, что я должна всю себя на это потратить. Все это было важнее детства с его мечтами, и пусть это только отсрочка, но, возможно, она спасет меня, и я просто буду жить? Целых два месяца я буду жить… Чай с еловозеленой гравитацией внутри, пропитавшей все травы, что были в нем заварены, прогрел мою стеклянную замерзшую кровь до алого жизнеспособного состояния, рождавшееся тепло привлекло и покой в бурлящую пространством душу, я — крошечная точка в себе самой, я есть, и этого достаточно, я никуда не стремлюсь и ничего не достигаю.
На поляну вернулись Валевский с Ванькой, и Алена откуда-то материализовалась, она села рядом с Ромкой на соседнем бревне, а Ванька, конечно, пристроился около меня. Поляна вообще снова ожила, со всех сторон к костру подходили жадные до печеной картошки, она была страшно горячая, и тут, и там уже раздавались мелкие ругательства обожженных. Свой уголек с белыми венами картофельного нутт юлчпнлсгра я бросила на траву остывать, неохота от жадности потом еще три дня не чувствовать вкуса ошпаренным «в тряпочку» языком, а Ванька все же обжегся, намазался весь углем, и теперь светился кипенно-белыми зубами, высовывая язык на сквозняк и ветер. Алена бедром к бедру с Валевским сидит на колченогом узком пне, заставляет его дуть на разломанные кашистые внутренности земляного плода, разложив газетку с картошкой на своих коленях. Столь немилая моему сердцу картина притягивала взгляд с паршивой очевидностью, ясно, я превращаюсь в мазохистку, стойко и неминуемо. Впрочем, всегда так с этим Валевским, встану где-нибудь в углу дискотекой шумящего зала, спрячусь в тени и смотрю, как девицы разных форм и форматов отрабатывают на нем все свои немыслимые потенциалы. Зачем я это делаю? Так иголкой ковыряют ранку с занозой, больно, но если вытащишь, пусть с кровью, получаешь облегчение, пусть болит, знаешь, что все заживет и скоро забудется. Хочу, наконец, выковырять этого Валевского из себя, пусть мне будет противно, и он выйдет с гноем, он смотрит на меня, прямо в меня, а эта отрава-Алена рядом с ним елозит, и я не отворачиваюсь как прежде. Вот еще, плевать мне, что он там себе думает! Егор словно стружку с меня снял, освободил от этой вездесущей ответственности — все сделать одной и самой, и освобожденная моя внутренняя страсть к этому «черному принцу» подошла к самому краю. Вот она я настоящая и ничего не могу с этим Валевским сделать, хоть умри! Потому что он прикреплен где-то там, со всем этим таежно-глобальным замесом, он там, где моя пуповина, но если вскрытая страсть как нагноение поднимет его наружу и выдавит, я буду свободна. И пусть я паду в списках его жертв, общественное мнение последнее, что беспокоит меня. Да оно вообще меня не беспокоит! Плевать! Мне надо, чтобы «общественное» мне «путь» не засоряло своим умением навалять непролазных куч там, где их и не было! И я смотрю. Алена со своей суетой и притираниями такая мелкая, пустая, не держится она совсем ни за что в этом мире, опасно быть такой размазанной по внешнему краю, дунет «нелегкая» и нет ее, и следа не останется, «вечное» нигде ею не затронуто. Очень жаль… Но я же ей никто, Алена меня от себя соскребла как «ненужное», в жизни абсолютно «бесполезное», поэтому я просто смотрю, спокойно, процесс выгноения уже начался.
— Ветров, вот скажи, на многое ли ты готов, чтоб твоя Малая была при делах в команде? Можешь ли ты доказать эту свою привязанность как мужик, делом!? Ты все больше на слюнтяя похож рядом с Зарецкой, — Алена нога на ногу сидит напротив и вытравляет какую-то очередную смуту из себя.
— Это не твое дело, Савицкая! И пошла бы ты… — Ванька и не собирался реагировать на ее идиотские вызовы.
— Ну а если я завтра же запишу ее в команду? И все! И она поедет к мамочке? А то я такая плохая, а вы такие защитники, а ты докажи! — вот завелась, мне даже неинтересно, я ей не верю. Наташка бы Алене уже в волосы вцепилась, в том месте, где она сказала: «поедет к мамочке».
— Давай, выкладывай, чего зря сотрясаешься? — это уже Валевский зацепился, я молча смотрю.
— Валевский, как я за вами наблюдаю столько лет, вот что поняла, никакой ты не «бабник», которым себя выставляешь, это все ради музыкальной славы, а бабы тебе вообще без интереса! И есть только один человек, за которого ты паришься — да, Ваня? У вас же настоящая мужская любовь! — у Алены от дерьма в голове и речь засорилась, идиотка.
— Вот мне фиолетово, что ты баба, врежу ведь… — но Ванька не злится, ему противно.
— Так вот, я не договорила, это наше последнее лето, и я хочу получить то, что всегда хотела: Валевский, сделай пользу своему выводку! Тебе же все равно! На душу я не претендую, у меня, знаешь ли, поклонников на «большой земле» всех мастей хватает, хочу, чтобы было что вспомнить, а не помнить тебя как «занозу» всю жизнь. Ну, слабо?
Она смотрела по очереди на Ваньку и Валевского, ее речь не привлекла чужого внимания, и мы остались в этом поле одни, онемение просто парализовало меня, я не знала, как на такое реагируют! Алена явно спятила, даже представить такой абсурд нельзя! Ничего себе выкуп? Да она больная!
— Легко! — вдруг ответил Валевский. — Ты баба красивая, мерзкая конечно, но на внешности это отразится только с годами. И да, с этой моей гиперсексуальностью мне нечего возразить, мне все равно с кем, а Ветров «мое все»! Не такая уж ты и глупая, как я думал! — он повернулся к Савицкой, запустил руку ей под майку и заложил жирный засос в губы, долгий, и все повторил еще раз.
Вот это действо привлекло внимание уже всей поляны, зрители начали вокруг нашего пятака собираться и бурно аплодировать прорвавшейся через край страсти, это же «новость» какая — Алена сделала Валевского, добилась своего! Ванька сидит в таком же офигении, как и я, уж слишком циничная схема была нам не просто предложена, но тут же и осуществлена. Мы даже понять ничего не успели! Но во мне начала проливаться волна нагноения, большего абсурда и быть не может, такой дикий «перевертыш» и в голову крайнего психа не придет! Что за мерзость!
— Вы оба, вы совсем уже ничего не чувствуете? Это же уродство! Вы сами-то понимаете, что сдаетесь на любой произвол!? Как собирать себя потом будете? Вы кто вообще такие? Да я никогда не пойду в твою «команду»! Да подавись! А еще раз упомянешь своим поганством мою мать, то осуществлять свои планы будет нечем — разобью в хлам! И не смей со мной никогда разговаривать! Никогда! И ты, «горе-любовник», прежде чем подкладываться, думай, чем жертвуешь, совсем не сечешь, чего делать нельзя? Уроды…
— орала я на всю поляну, многие откровенно удивились моей реакции, я никогда не ору и даже не разговариваю громко, закваску этой истории все пропустили, но мне уже нет дела до всех. Клапан сорван! Все! Не могу больше! Да я в таком дерьме просто не выживу!
И, не раздумывая, что есть силы и стремительности я удалялась в целительный пустой, свободный от «перевертышей» лес, и только когда шум и голоса, мерцание костра и ручных фонариков остались позади, я начала дышать. Заноза вышла, все занозы — вышло все! За один вечер вышло то, что держало меня в тигеле закрытого сознания столько лет? Наконец я вывернулась сама собой наизнанку, как обратилась в нечто неведомое в себе, ведь я никогда не знаю, какой лик вынырнет из вечности, какой я стану здесь в очередной жизни. Конечно, я стану «собой», кем еще я могу быть, но какой «собой»? Какой стороной вывернется «беспредельное» и в моих чертах, и моих гранях — этого не знает никто! И это больно быть только частью себя, только одной односложной гранью, только мелким отражением того, что «есть я». Каждый раз возрождение личности это резня «по живому», когда отсекается «целое», и я остаюсь лишь обрубком волны жизни, являюсь млечностью вечного, хотя оно и есть я. Ни одна олицетворенная жизнь не способна вместить «безмерное», можно лишь держать эту первородную пуповину, сохраняя связь с домом. Но я знаю, что скоро времена истратят свой срок, придет день, и мне не придется больше рваться и выворачиваться, и быть так надолго покинутой домом. Весь мир, от самого начала, разбросанный по временам и пространствам, свернется единым смыслом и временем, и мой дом будет только здесь, и я буду только здесь, я стану цельной, навсегда. «Земля» — мой истинный «утробный дом», и все изменится, когда мир будет, наконец, рожден, уже слышу это движение, схватки, когда несет инстинктивная сила, которую нельзя остановить…
Это тайга так баюкает меня, показывает мне разные картины мира и их значение, обещает неведомое, впускает внутрь меня понимание, всегда слишком глобальное, и мне воспринимать все это удается не больше чем «звезде», наблюдающей бескрайний непостижимый космос, я и есть «звезда». Иду по тайге, ее непролазной кромешной темноте, но сейчас являюсь «звездой», дрейфующей по бескрайним мирам, тайга не сдерживает мое сознание, и я владею этой стихией трех миров, в которых есть «я», и которые являются мною. Мир людей убивает, сковывает, не дает дышать, осуществляться, и что мне сделать, чтобы «быть»? Как? Как, если за века и тысячелетия все так дико перепутано, перекручено, и платится любая цена за «пустое»? Сочное живое настоящее утрачено и нет ему места ни в судьбе, ни в повседневности. Но тайга — все еще первородная жизнь, святая, священная, бескрайняя и щедрая… здесь все на своих местах, она все еще является мной. Сколько длился этот транс единения? Может, я вообще бы не вернулась из «бескрайности», а тело так и осталось бы бродить по лесам, но уже без меня? Возвращает на место шелест веток за спиной, пора вернуться на передний край сознания, такой нестабильный, такой не имеющий важности «там», но я должна быть «здесь»… Ветки расступились, облило светом фонаря как ударом, закрепившим мое сознание в одной точке «тут».
Ну вот, это Женька примчался исполнять свой долг, вызволять из леса оскандалившуюся пионерку, сам бы не потерялся, горе-таежник:
— Совсем сбрендила в тайгу ночью одной уходить! Ты о чем думаешь? — засвеченное лицо было сердито трогательным, он сам был рад, что нашелся.
— Не перегибай, я тут с шести лет шатаюсь и ни разу не терялась, то ли ассимилировала, то ли с компасом родилась…
Мы двинулись строго к лагерю, причем вела Женьку я. Вот, дурной, реально потерялся бы, а у нас тут и медведи, и рыси, и еще чего только нет, вот кто из нас взрослый!
— Так не бывает, снова выпендриваешься! — сказал Женька, он мне не верит.
— Выпендриваюсь? Так это комплимент, думала, я не умею такого! Спасибо, очень уместно! Но я не выпендриваюсь, правда, никогда не теряюсь. Мне лет шесть было, когда я сюда впервые попала, родилась в Москве, городской студенческий ребенок, я и леса-то не видела, зарослями считала кусты в «пансионате», а тут такое! У меня было ощущение, что я фея, а это мой дом, и я полетела деда своего и его сестру близнеца искать, они пропали где-то тут. И, конечно, меня потеряли тогда, прочесывали лес, помню, как я испугалась, когда увидела всю эту суету, что устроила…
— И когда тебя нашли? Как ты не погибла? Сколько тебя искали?
— Нашли? Ты что? Сама пришла, когда стало темно, ничего не было видно, вот я и вернулась. Ничего я тут не боюсь, может, поэтому не теряюсь?
— А чего ты боишься?
Женька шел гораздо медленнее, чем я, все своими шлепанцами за все подряд цеплялся, поцарапался, замучился, но виду не показывал, видимо привык физический дискомфорт преодолевать. Или меня не хотел разочаровать? Но вообще-то любой крутой дядька в такой непролазности замучается, тут тебе ни тропинок, ни опушек, сплошные заросли, настоящая чаща, глядишь, с тесаком идти и пробивать проход было бы сподручнее, но меня ветки отчего-то не бьют и не задевают, то ли я такая эластичная, то ли конфликта с природой у меня нет.
— Людей… Не всех конечно, только некоторых, злых, глупых, зацикленных на «внешнем», словно ничего больше нет, которые только «тут», «тут» и никогда больше, такие раковые опухоли… Страшнее ничего нет.
— Это так…
— Странно? Так нечего было за мной ходить и спасать, сидел бы себе у костра! Егор же не сорвался? И никто не сорвался…
— Кстати, почему?
— Потому что я странная, и все кроме тебя это знают, и меня искать себе дороже! Сама вернусь… Все привыкли, такая я местная «дикость», издеваться над этой особенностью перестали даже самые стойкие издевальщицы. Ну и потом, я бываю очень полезна!
— Да уж, такое «не пропьешь»! Надо же, не поверил бы… я заблудился, пока тебя искал.
— Дурной! Это тайга! Кто тут в сланцах ходит и с одним фонарем? Хоть бы факел взял, зверье на огонь не полезет.
— Ну, ты-то вообще без всего!
— Говорю же, дед у меня тут со своей сестрой пропал, и еще четверо ребят, экспедиция у них была, и я родилась с генетической памятью, бабушка до сих пор деда ждет… Если детей с такой молитвой рожать, так они хоть в космос без скафандров полетят! Знаешь, какая у меня Зоя крутая — до сих пор на Ермак забирается, а ей под шестьдесят уже, если такой человек со всего духа чего-то желает, то горы расступаются! Деда, конечно, не вернешь, но причину его смерти бабушка во мне напрочь нейтрализовала.
— Так не бывает…
— У тебя есть другие объяснения? Или моя ориентация в елках уже не свершившийся факт? Может, и не бывает… Но ты сейчас примешь душ и пойдешь спать в тепле и уюте, а мог валяться покусанный в овраге, ну или просто круги еще три дня нарезать, пока егеря не найдут! Факт? Пока, спаситель, и спасибо, все-таки это приятно, что ты пошел меня искать…
Мы с Женькой расстались у жилых комнат, он был очень замучен, и я тоже пошла спать в уже сопящей темноте. Все давно вернулись с костра.
На «зарядку» встать не было никаких сил. Сколько я спала? Часа два? И что это за ночь такая бестолковая? Кому такое надо? Нет, пора что-то срочно менять в своей судьбе, решительно, веско, и у всех на глазах, чтобы все сплетники мои истории видели и мне же их потом рассказывали. И пусть это будет роман с зашибенным парнем, Кирой, например, и плевать тогда на паршивцев. Растрепана я была неприлично, но Кира же в «спортивном», а нравиться тут, кому попало, я вообще не хочу! Наташка хихикнула, глядя на меня: драные шорты, пацанячья майка, волосы собраны на макушке в полный бардак, щеки помяты, потому что спать надо было больше, и губы покусаны… Ну это я сама себя вчера кусала от нервов.
— Колись, целовалась? С вожатым! Вот ты развратная! — ее довольное лицо не соответствовало замечанию.
— Наташа! Он заблудился! Он был напуган! Не очень-то романтично… Кто его вообще в лес отпустил? Не целовались мы, да он мне вообще в этом плане никак!
«Нельзя новичка так беспечно кидать в тайгу, он чудом на меня вышел», — думала я про себя.
— Всем «как», а ей «никак»! Да никто не заметил, что он пропал, потом уже догадались, что он за тобой пошел, но тут такое было, не до Женьки! — Наташка опять хихикает.
— А эта акула где? — я заметила, что Алены нет, койка ее даже не была расправлена, видимо сделка прошла удачно, но только Валевский продешевил, я не воспользуюсь таким выкупом.
— Да я же тебе рассказываю! Когда ты прооралась, на крики прискакала Бабочка, и что ты думаешь, она сделала? Она разбила Савицкой нос и волосы ей повыдергивала! И эта Бабочку в ответ потрепала! Теперь в медизоляторе и та, и другая!
Ну и дела…
— Они там не передушат друг друга? Опасно, две хищницы в одном помещении… — ну все, теперь можно успокоиться, про меня все забыли.
— У Таи не забалуешь, она им «сонники» поставила! Как тебе сезончик? И это был только первый день! Круто?
И стало весело, мне передался Наташкин лихой нипочемочный настрой, и мы побежали на зарядку. Да уж, Алена не должна была так беспечно скидывать Бабочку со счетов, та Валевского всем телом охраняет!
После завтрака я и думать не думала идти на репетицию нашей команды. Ни за что! И Наташка наотрез отказалась участвовать в Аленкиной программе, так что время мы проводили вместе. Сначала проведали моих подопечных в «малышовом» отряде, они тоже готовились к «Открытию лагеря» и очень волновались за свое первое выступление. Так что мы с ними порепетировали вместе, потом много дурачились, валялись на полу, орали песни и играли в «ручеек» на «любовь», они такие все забавные, и от общения с малышами всякие гнусности совсем забылись. Дальше мы отправились в «Спортивный лагерь». Конечно, среднестатистическому пионеру, коим являюсь я, нельзя «по регламенту» шляться по спортивной территории, ну не положено серьезных спортсменов отвлекать от тренировок, а Наташке Ким можно все, дурного слова никто не скажет, только будут вежливо здороваться и спрашивать подхалимно, как ее дела. Все потому, что Наташкин отец сверхтоварищ всем товарищам — Боря Ким, второй по важности человек во всем этом таежно-малахитовом хозяйстве. Так что мы с Наташкой в наглую, если верить «регламенту», уселись на трибуне, что напротив тренировочного поля, и совсем уже неприлично пялились на разминку хоккеистов. Тренер Щедрин ребят гоняет в холостую, лед в крытом стадионе пока не залили, а нам без разницы, где на хоккеистов смотреть, нам себя деть некуда! На поле были все, и Толик Уткин, и Митяй, и Антон Горленко, и главный персонаж для меня — Кирилл Железняк. Он носится с мячом как ужаленный, сложившись своей долговязостью вдвое, каштановые волосы стоят дыбом в ветряном порыве, улыбка в «ямочки», он такой весь страшно опасный для девиц обаяшка. Но девицы западают упаковками на Антона, этого ветродуя глазасто-блондинистого, он ниже, коренастей Киры и владеть собой в игре ему явно легче, а такого запала страсти в нем и подавно нет. Вообще-то классных парней в одном месте неприлично много набралось, поэтому судьба не стремилась нас с Наташкой развращать, в западной стороне у турников и брусьев резвились гимнастки, фигуристки и дальше на кортах в теннис играли исключительно девицы! Вот на этих красавиц в коротких плиссированных юбках и любовались все до одного игроки на поле, а вовсе не на нас.
Особенно выделялась Ольга Караулова, она швыряла ракеткой не мяч, а всю свою, прямо скажем, безмерную сексуальность с шумным придыханием, на поле в этот момент повисала немая бездыханная тишина ею покоренных силачей, и пока она так ухала, игра у хоккеистов предательски подвисала. Караулова отпрыгала гейм, взяла полотенце, воду и, сияя длиннющими, солнцем опаленными ногами, открытой улыбкой во все лицо, белесыми на просвет лучистыми волосами, собранными в мокрый пучок, подошла к нам. Невыносимый человек! Чувствую, начала улыбаться ей в ответ еще за версту как редкая идиотка. Наташка такая же глупышка, она тоже ужасно ей рада. Караулова на весь сезон нас без парней оставит, а мы такие счастливые! Но ее невозможно не любить, невозможно не улыбаться вместе с ней, она радуга-человек, уверена, что и в темной комнате все в ней немножко светится. Оля подошла, чмокнула меня, тиснула Наташку, обдуваясь полотенцем уселась устало рядом, а парни на поле наконец стали бегать резвее и мускулистей на радость тренеру.
— Вы чего тут? У вас же «Открытие» на носу? На кого мы смотреть будем? — она налила воду из бутылки себе прямо на лицо, та потекла по шее на майку. Оля на это не обратила внимания, а парни на поле умерли.
— Да Аленка Сашку в команду не взяла, а я теперь ее программу бойкотирую! — Наташка лихо стеганула волосами, пустив солнечный блик на поле в кого-то для нее особенного, и я пока не понимаю, кто это может быть.
— Вот, стерва! Капитанский зачет три года по твоим текстам сдает! Совсем совести нет! — Оля резко сменила позу, перекрутив лихо ноги по ветру — парни ожили.
— А ты откуда знаешь? Про тексты… — я забыла о тактиках соблазнения и уставилась на нее в недоумении.
— Так от Валевского, он давно просек эту ситуацию и был уверен, что Савицкая в команду тебя возьмет, как только ты будешь готова, а тут такое!
У меня внутри все рухнуло, Валевский говорил вчера ее словами, даже интонация та же, так что получается — постоянная подружка у него есть и давно.
— Но ты не переживай, Алена ваша провалится… — добавила Оля, и ее осведомленность задела меня за самое живое.
— Почему, она давно «капитан», всех все устраивало! — я не жду провала Алены, вообще ничего не жду.
— Она провалится, я чувствую, злая она, должна провалиться! Пошли к нам на ужин, у нас жратва круче и кофе есть!
И это единственное что способно меня сейчас спасти от тоски.
Под предводительством Карауловой мы устроились в столовой «спортлагеря» и нас без проблем накормили, увидев Наташку, потом мы долго пили кофе, что роскошь не только для пионерки, но для любого советского человека. Не понимаю, как я могу обычно обходиться без этого копчено-горького взрыва внутри, особенно когда съедает грусть-тоска? Где его все берут, этот кофе? Неужели нужно стать лидером «компартии», чтобы получить доступ к кофейным закромам? Зал столовой заполнился хоккеистами, все умытые и ухоженные, видимо собирались тщательно, привели себя в порядок по всем пунктам бабушкиных советов, с белыми воротничками, приглаженными чубами, наглаженными стрелками на рубашках и штанах, все забрызгались парфюмами так, что заграничный духман накрыл всех с головой. Неужели это все ради нас, конечно, с тем учетом, что мы с Карауловой?! Через минуту вокруг нашего столика собралась куча-мала — парни решили сесть к нам все сразу, стало слишком тесно и очень весело!
Мне нереально дикорадостно, наперебой все что-то выспрашивают, и совсем не успеваешь никому отвечать, как сыпется новое внимание, а его перебивает следующее. Сейчас лопну от искр, что мы тут назапускали кругом своим общением, чувствую себя вновь рожденной, и это какой-то другой мир, высокочастотный, звонкий, светящийся, и я совсем не хочу покидать его. Не помню, над чем мы хохотали всю дорогу, смотрел ли на меня Кира или кто-то еще, это было неважно, важно, что оголтело-радостны мы были все вместе и сразу, это не счастье на одного, оно общее, и испытываем его мы всей толпой, разом! И не важно, какая я, какая Оля и Наташка, все «от себя» утратило важность, никто никого не соблазнял и никому на показ не нравился. Самое нежданное несбыточное, неестественное в наши дни переживание коснулось меня. Как такое случилось? Так уже бывает? Такое возможно? Неужели этот «ангельский, высокий мир» не где-то там, в далеком будущем на подмостках вселенных, а прорвался к нам, он уже в нас? И теперь достаточно собрать в одном месте много светоискрящихся, счастливых по своей сути людей, как сходу они рождают «купол» своим общим существом, который и несет всех к месту назначения? Прямо в рай…
И это состояние, словно я вибрирую на грани самой высокогорной ноты, исполненной под сводами самого верхоярусного храма, не покидало меня и по дороге в наш лагерь уже поздней ночью. Провожали нас с Наташкой Митяй, Кира, Антон и Толик, идти не так чтобы далеко, лагеря все-таки сосуществуют забором в забор, так что, добравшись до «первого» корпуса, мы провожались еще час на нашей веранде. Видимо сильно мы искрились и шумели под окнами, и когда, наконец, вернулись в отряд, то столкнулись с глубоко-молчаливым осуждением коллектива, который, конечно, ни фига не спал, занимался своими делами и заодно не одобрял наше поведение. Ну и славно, а то моей репутацией пора монастыри обкладывать, а теперь все, оскандалилась, обросла сплетнями и связалась с толпой хоккеистов! Какой ужас, выдуманный искусственный рай мне больше не маячит и не грозит, такую «нахалку» туда никогда не пустят! И, не видя на самом деле никого, как пьяные, все еще обсуждая какие-то бестолково блестящие темы, мы с Наташкой протекли сквозь коллективное бессознательное и завалились раньше всех спать, а назавтра, плотно занявшись игнорированием фестивальной программы, мы снова легко потерялись в «Спортивном», выпав из всех отрядных историй на три беспечных дня.
«Открытие лагеря» — мероприятие серьезное и ответственное, понаехали начальники и важные номенклатурные личности всех мастей, но к этому делу нас с Наташкой припахать никому не удалось, и в кои-то веки я прогуливаю столь важное событие. Егор стойко охранял мое детство, как и обещал накануне, даже не пытался чем-то нагрузить, а Викуша в эти дни не смогла на меня наткнуться, как она привыкла это делать, все время я проводила на неподвластной ей территории соседнего лагеря. И только вечером, после ужина в «спортивном» вместе с хоккеистами, гимнастками, теннисистами мы появились на «представлении» как настоящие гости! И «актовый зал» нашего лагеря под большим шатром уже не вмещал всех желающих, такой толпе спортсменов устроиться кучно не вышло, пришлось распределяться по еще просвечивающим и тут и там не занятым местам.
Наташка с Митяем полезли на «галерку», что висит очень низко над головами маститых вип-гостей, там устроились и «малышовые» отряды. Антон Горленко хоть и был обожаемым сыном своей матери, проигнорировал услужливо оставленное ему место рядом с Викушей, решил составить компанию мне и Кире. Протиснулись мы вместе почти к самой сцене, там за колонной есть хитрый глубокий уступ, куда можно забраться с ногами, устроились как монгольские шаманы, подтянув под себя ноги — видно все как под стеклом: и сцену, и первые ряды, часть «галерки», и даже «закулисье». Справа от нас на самых почетных местах восседают шефы лагеря: во главе Меркулов, справа от него Борис Ким, Наташкин отец, слева Игорь Валевский, соответственно отец Ромки, рядом с ним Викуша, дальше еще кто-то, кого не знаю, но, видимо, тоже важный, раз тут, на первых местах устроен.
Глядя на Валевского-старшего легко понять, откуда в Ромке порочность, так необратимо влекущая женские организмы, это явное наследство отца. Игорь Валевский смазлив до неприличия киношно-костолевской притягательностью. Викуша практически под руку с ним и уже вся размазалась в его ауре, не натянута как обычно режущей струной. Отец Наташки Боря Ким — разительная противоположность, он ниже и коренастей, но так упруг и собран, что выглядит чуть ли не выше и свежее сорокалетнего Игоря, хотя разница лет в десять между ними есть наверняка. Вот что значит благоразмеренный, неразвратный образ жизни серьезного начальника и внимательного отца! Это я к тому, что Валевский «старший» зажигает круче «младшего», сплетни о его романах регулярно перетекают через заборы «Пансионата», где обитает старшее номенклатурное поколение. Территория «для взрослых» отгородилась от детского лагеря только лысеющим пролеском, завернулась за восточный холм; обустроена она скорее как «альпийская деревня», а не сибирско-русский сруб, такие красоты только на картинках «про заграницу», и, конечно, туда детям вход «воспрещен». Но, в конце концов, все знают про всех все; происходящее в трех наших мирах-лагерях перемешивается и становится общей историей «Тайги».
Пристальнее других выделяется Меркулов: и своим жестко-добреющим лицом, и статью человека «без возраста», словно потерявшего связь со свои поколением, деду «Тайги» стукнуло семьдесят, но с годами он не теряет жизненного заряда, не скукоживается, как это принято у стариков, а словно растет обратно. Сейчас он выше всех в ряду не только плечом, возрастом, должностью, но и всем теловыражением, мимическим отпечатком своего «большого я» — высок, широк, могуч; он для меня с детства стал воплощением местных историй-легенд о деревне «староверов», что якобы стояла на месте нашего лагеря. Затерялась деревня в лесах, от всех потрясений цивилизации спряталась, пережили староверы и революцию, и Великую Отечественную, и еще неизвестно что. Кто знает, сколько веков они тут обитали? Но староверы ушли сразу, стоило появиться ссыльным каторжникам, которые помирали «вагонами», строя «урановый прииск» в нечеловеческих таежно-смертельных условиях. Не знаю, какие они могли быть, эти староверы, может, как самые обычные крестьянствующие люди, но мне всегда кажется, что Меркулов один из них, именно так должен выглядеть «герой легенд», если вдруг попадет в наш мир.
Напротив меня в софитах светился приступок звукорежиссера, на котором как прыщ на лбу высвечивался Ромка в наушниках и с полным отрешением на лице, он был поглощен процессом налаживания звука в этой шелестящей, шепчущейся людской густоте. Мне понятно, почему Ромка живет с дедом Меркуловым, а не с отцом Игорем, и я хотела бы быть воспитана героем, а не похотливым самцом, вот только прока из этого не вышло, судя по всему, он сын своего отца, а не воспитанник деда.
Внутри меня стоял ком, где-то в районе подреберья: я не ждала провала Аленкиной программы, с чего вдруг — она опытная капитанша, так еще и ставки такие, азарт, она расцветает, как правило, в зоне конфликта; и наше мнимое на самом деле противостояние — я-то ничего не успела противопоставить, у меня и шанса не было, — должно пойти процессу только на пользу, но я тряслась от страха, сама не понимая почему. Чего я боюсь? Почему меня трясет? Но свет погас, и все мое внимание поглотилось сценой. Сначала выступали средние отряды, прорастающая смена, они явно готовились занять наши места и разогревали свои жилы перед будущим броском, им со следующего сезона предстоит команду лагеря представлять, раз мы все «выпускаемся» в этом году. За ними вышли творческие коллективы, коими буйно цвел наш лагерь, кого только нет — и танцоры из «Орленка», и хор «ЦДП», и класс «пантомимы», и «театральный кружок», и так два часа подряд сижу и всем завидую: у них все впереди, а я свой шанс точно уже профукала… И уже перед самым выступлением нашего отряда в темноте появился Егор, к нам пролез через толпу, притулился мне в ноги, притянулся к уху, шепчет:
— Веришь, я и не видел, чего они там навыдумывали, первый раз за десять лет допустил такое кощунство! — он остался рядом, облокотился о колонну беломаечными плечищами мне в нос, от этой близости я испытала странную неловкость, а в детстве могла хоть на шею к нему залезть…
Команда «Первого» наконец вышла на подмостки и преподнесла публике классический «студенческий капустник», он был очень даже неплох, с прибаутками и песнями про пионерлагерные дела. Всем понравилось! Понравилось ли мне? Не скажу, я совсем не в этой «теме», я так долго готовилась и не предполагала, что случится такой конфликт, уничтоживший сам шанс увидеть мою идею олицетворенной. Мне больно, у меня случился «выкидыш», столь ожидаемая жизнь так и не увидела свет… я просто не знаю, хорошо ли то, что получилось у Алены или нет! Я не знаю… Пусть даже не с моей подачи, но я была уверенна, что все, что придумаю, будет осуществлено, и я своими глазами увижу, как это все работает, как это все живет и дышит — это для меня важнее, чем признание, жизнь важнее мечты, а так я ее угробила, эту жизнь… Все, что я придумала и создала, никогда теперь не случится.
В программе значился еще «последний номер» и, как правило, это выступление «малышового» отряда, они такие маленькие, забавные, их проигнорировать никак нельзя, им нужно дать дорогу, поэтому именно «двенадцатиотрядников» все поздравляют в этот день как первоклассников в школе. Это их День! Выступление малышей не было для меня сюрпризом, я же их готовила, только на «генеральные прогоны» в «актовом» мы с Наташкой не пошли, чтобы ни с кем из наших вообще не пересекаться! В финале Соня Морозова, девчушка, с которой мы задружились еще в автобусе при заезде в лагерь, спела песню, доставшуюся мне от мамы, где-то мама ее откопала, и за столько лет песня так и не попала в «дело», а тут такой удачный случай. Песня называется «Японский журавлик». Соня владела уже поставленным голосом, видимо, занималась лет с трех, это песня-история про детей Хиросимы и Нагасаки, японских городов, пострадавших от «ядерной бомбы». По замыслу Соня выпустила в зал огромного бумажного журавля, и завершили куплет малыши уже хором, всем отрядом, отпуская в зал ворох оригами. Мы крутили их вместе с ребятами из «спортивного» все три дня накануне как ненормальные. Не знаю, в чем тут было дело, скорее всего в сильном голосе и одухотворенности темы, может, еще и в том, что это мамино наследство, наконец-то мною реализованное, но меня прошибло от макушки до пола волной сочувствия к пострадавшим детям в далекой стране… Именно так — вдруг забылось обо всем своем! Мелодия стихла, потом зал грохнул аплодисментами, свет включился, и стало видно, как у большинства гостей вышибло слезу… слеза по невинным, по тем далеким-близким японским детям, по моей маме… Представление на этом не закончилось, дети «двенадцатого» вышли на аплодисменты кланяться, а Соня выдала в микрофон:
— Хочу сказать спасибо Саше Зарецкой из «первого» отряда, это она нас подготовила и нашла такую песню, которую я всю жизнь петь буду, я теперь звезда!
Прозвучало это нескромно, но оттого более трогательно, и публика начала еще больше умилятся, ну, конечно, Соня теперь звезда, а весь малышовый отряд стал скандировать мое имя, и я не понимала, что происходит, что мне-то делать? А Егор, не раздумывая, перекинул меня с приступка на сцену, и через секунду я уже стояла и кланялась всем как маститый культурный деятель! Опять случился «перевертыш», только в обратную какую-то человеческую сторону, словно спираль пошла возвращать себя обратно в исходное состояние, к первородным истокам… стояла я на сцене в полном обалдении! И когда после длительных оваций я наконец-то слезла в зал, все кто проходил мимо поздравляли меня и говорили «спасибо»… Такое вообще бывает? Где я? Соня сказала, что только благодаря мне она теперь «взаправдашняя» звезда, сказала это лично и обняла, уткнувшись мне в пупок, я к ней нагнулась, чмокнула крепко и едва сдержала слезы, ну я правда еще никогда такого не чувствовала, и ведь дело не в этом шуме, а в благодарности, которая окатила меня, вернув нечто бесценное, давно утраченное. Пора дать себе пощечину, чтобы я очнулась от этого сна! В том же состоянии, через тянущихся через меня, благодарящих людей, вышла на улицу, не осознавая реальность. Площадь в сумерках полна народа, стоят плечом к плечу, многие с бумажными оригами в руках как с цветами, хотела я найти кого-то из своих, чтобы спрятаться от обращенных на меня отовсюду глаз, а увидела Алену… Она неслась на меня в ярости, увеличиваясь в размерах:
— Ты, мелкая подзаборная тварь! Как ты смела так поступить со мной? Как ты посмела! Кто ты и кто я? Ты на кого замахнулась? Да я тебя раздавлю! Отомстить мне решила? Мой успех забрать? Я тут пашу, пашу, а ты все на себя закрыла? Хитрая тварь!
Все это время Алена своим мощным торсом и хлопками в плечи выталкивала меня к краю террасы, я не могла сделать ни одного ответно-сопротивляющегося движения, как тряпичная кукла, из которой выбивают последний дух. И уже уперлась в ограду спиной над наклоном в обрыв, когда сзади руки ей скрутил Ванька, а за ним подбежал Егор. Алена орала, дергала ногами, а ее тащили прочь от меня. Ну вот, это я понимаю, истинный вкус успеха должен быть не только с эйфорией, но и с мордобоем. от Алены ничего другого я и не могла ожидать, а так всё на местах.
Викуша в окружении «первых лиц» нашего таежного мира держит стопы в мою сторону, встала рядом с героями с «первого ряда» и молчит, кротко придерживая шальку, вот и еще один «перевертыш» на сегодня! Говорит «старший по званию», а Виктория Павловна просто тихо гордится своей воспитанницей, то есть мною. Валевский-старший, Боря Ким, Щедрин, Полушкин и еще пара-тройка директоров из «нижних» лагерей тоже уставились на меня, молча, а Меркулов с раскатисто-утробным звуком произнес:
— Вы, Александра, всех нас удивили и потрясли: и выбором материала, и постановкой номера, и девочку разглядели невероятную! И, надеюсь, мы еще увидим в этом сезоне вашу работу? — потом он долго посмотрел на меня уже без официальной дистанции. — Ты дочь Лизы Зарецкой? Наследственный талант… — он взял меня за руку и пожал за кончики пальцев, словно это и его утрата тоже…
И они ушли… Это слишком хорошо?
Наташка шла ко мне спиной, все еще смотря этой важной делегации вслед, потом с прискоком развернулась:
— Офигеть! Офигеть! Ты только представь, ты теперь можешь делать все! — она всплескивала руками, словно ей в руки нападали подарков мешки.
— Так кто сказал, что Викуша мне программу отдаст? Это еще ни о чем не говорит! «Это ни о чем не говорит», — думаю я.
— С ума сошла! Тебя Меркулов отметил! Она теперь тебе сама «красную дорожку» расстелет и еще впереди бежать будет! Это же иерархия власти! Вот, глупая! Такое надо срочно отметить, и так, чтобы снять с наших ощущение провала, а то они еще дуться начнут… Ну их! Срочно организуем «бутылочку», срочно! И все сразу забудут о кислых моментах! Сердечные дела превыше всего, это закон! И ты играешь! Железно!
Наташка хихикнула и убежала, намекнула на того, с кем я просто обязана сегодня поцеловаться, «а то парень ни на что не решается никак» — это Наташкины слова, не мои. Так, может, Кира тупо не хочет ничего со мной? Придется рискнуть и играть в эту немыслимо глупую пионерскую игру, сколько можно в «нецелованных» ходить?
Вернулся Ванька, захватил меня собой со спины, закрывая от каких-то неведомых напастей:
— И как тебе финал? — он переместил меня себе под правое плечо, где я пропала с головой.
— Кого ты имеешь в виду, Соню или Алену! Хотя и то, и то понравилось! — ответила я вполне искренне, мы, не торопясь, двигались в корпус.
— Тебе понравилось, как тебе Алена натрескала? Ты мазохистка? Я имел в виду Меркулова — это значит ты в работе! Теперь ты крутышка, а не лузер!
— Не мазохистка я, реакция Алены логична и предсказуема, значит, все уже утряслось, есть ощущение «законченности», а то сидела бы сейчас и тряслась, ожидая ее выкидонов! Где она?
— Представляешь, Викуша ее «в люкс» поселила, бассейн там, массаж, чтобы она успокоилась. Ты представляешь?! Да ее надо отшлепать и поставить в угол, а Савицкую в «Пансионат» определяют! Звезда хренова! Почему ты вообще должна бояться ее реакции!? Да я ей лично голову оторву, если она только близко к тебе подойдет! Пусть переселяется на хрен от вас!
— Раскомандовался! Что она мне сделает? Остынет и начнет общаться, как ни в чем не бывало!
— Ты ее еще и в команду возьмешь? Совсем уже?
— Кто сказал, что программа моя? И да, возьму, я же ее подставила… Случайно, но это факт.
— И она тебе еще «говна» наваляет ведро!
— Самое слабое место Алены, как выяснилось, Валевский, а не «капитанство», так что утрясется…
— Спасибо скажи этому Валевскому, он Соньке твоей голос поставил, и вообще возился…
— Да ладно, прямо-таки возился? Спасибо! — я в недоумении, но Ромка же ждал справедливости и Карауловой о том долго рассказывал.
— Ты ему это скажи, а не мне! — настаивал Ванька.
— А вы разве не «одно целое» с некоторых пор, а то он тут «выкупы» за тебя отрабатывает, вот и «спасибо» ты получай!
«Ну а что, разве не так», — резонно замечаю я про себя.
— Слушай, я сам в шоке был от его засоса с Савицкой на костре. Что это, блин, было? Но знаешь, у тебя тоже странностей навалом, будь добрее и скажи: «Спасибо, Рома», а то мне за тебя стыдно будет.
— Обалдеть, я оказывается и твоя воспитанница, и Викушина, и Валевскому должна! Осталось с Мухой в засос поцеловаться и можно помирать!
— А причем тут Муха-то!?
— Да если он мне в «бутылочку» выпадет, сразу сдохну!
— Так не играй!
— Иди ты, Ваня, знаешь куда!? Вам с Валевским можно то, что вообще нельзя, а я в дурах хожу! Если что пойдет не так, просто врежу!
— И тогда весь сезон никто к тебе не подойдет. Кому охота схлопотать разбитый нос ни про что? Меня-то такой вариант устраивает, а то волнуйся за тебя…
Поднявшись на второй этаж, в холле мы застали готовую свалку желающих играть в «бутылочку», и как это можно осуществить, когда участников так много? Собрались вообще все, кто хоть как-то мог проскочить по определению «тинэйджер», даже из второго отряда ребята затесались. Открытие сезона! И всем надо разобраться в своих чувствах и пристрастиях, нащупать податливость ситуации, идущей навстречу, или зафиксировать «тупик» и не тратить себя на «пустое» вовсе — время с этого дня не просто полетит, а исчезнет, и следа не останется. Конечно, я считаю эту игру глупой и вообще не понимаю, зачем соглашаюсь на эту авантюру, будет невыносимо, если до меня дотронется не тот человек… Мне страшно! Но непременно нужно снимать с себя эту паутину неприступности, а то и понять нельзя, нравлюсь я Кире или нет. Может, он просто боится этой моей девственной отмороженности? И я делаю этот шаг в будущее так, словно иду на экзекуцию, для меня это непоправимая сделка с совестью! Совесть такая, она мне еще устроит за такие выверты, не оставит в покое, если что не так пойдет, будет напоминать о проступке в самый неположенный момент, например, меня как-нибудь стошнит на кого-нибудь уже важного для меня… Но я готова идти; если движение вперед остановится, я просто не выдержу эту внешнюю пустоту, когда внутри меня уже начались погромы, не могу я больше ждать не пойми чего!
Конечно, было бы намного логичнее играть в эту игру компанией поменьше, очередь в такой толпе желающих может так и не настичь отдельного игрока, на что я тайно надеюсь, может, мне и «не выпадет» целоваться, но коллектив отметит, что я уже «того», в игре, выросла значит. А весь замысел в том и состоит, что все собираются друг другу на глаза, и всякие оттенки поведения, даже малейшие жесты, могут потом повлиять на будущие романы, и на меня это повлияет; всем теперь ясно, что я и не отмороженная вовсе, и со мной можно «мутить». И тут важным становится все. Кто напротив кого пристроился? Кто на кого пялится, ожидая случая? Короче, у всех есть какие-то свои пределы и барьеры, которые сегодня можно мягко устранить, при этом «не вскрываясь» до конца и не обнажая свои истинные чувства. Так и сбежался сюда уже весь лагерь, и правила усложняются: ведущий не только крутит бутылку из-под шампанского, но и объявляет ряд выпадающей пары, так еще и стрелочку нарисует на полу для сомневающихся! Ведущим вызвался быть Женька, ему с нами играть вроде как аморально, а участвовать охота:
— Первый ряд на третий, — объявил Женька и крутанул бутылку, ну правила все знают, у нас в «совке» нет тех, кто не играл в пионерском прошлом в эту игру.
Мы с Ванькой зашли в зал уже позже всех, и под меня точно никто не подстраивался, забравшись в угол и сев на тумбочку, я намеревалась там отсидеться; мне и так неловко, а тут еще и место надо особое выбрать, чтобы выпало на Киру! Участвовать, не быть в очередной раз высмеянной за лузерство, избежать репутации «недотроги» и при этом остаться при своем, «нецелованой» — вот мой план, раз «по уму» не получилось! Нет, ну правда, я собиралась быть «целованной» только одним парнем и он от меня чёрт те где сидит — тут без шансов, другие перескакивают с места на место, но я пока на такое не решусь, «волчок» завелся, и все застыли:
— Женька, а если на тебя выпадет? Ты в игре? Я очень «не против»! — это Пенка инициативу проявляет.
— Настучит кто-нибудь «добрый» вашей Викуше и останетесь без вожатого! — Женька сморщился перспективе и непонятно, что его смутило: Пенка с ее инициативой или Викуша со своей прозорливостью.
— Не настучит, тут не для этого все собрались! Железо и Караулова, целуйтесь, целуйтесь! — орет Муха.
Караулова привстала не до конца, сама подтянулась к Кире, и у них случился очень интимный поцелуй! Ну, он и не против, так что встреча с Кирой мне сегодня точно не грозит, да и интерес его уже очевиден, раз он сел напротив Оли.
— Ветров и новенькая. Как тебя? Марина Гудкова? Короче, давайте уже!
И так все завертелось, Ванька целовался с сестрой Митяя, потом Наташка с самим Митяем. Так вот зачем Наташка все это затеяла!? Теперь я точно определила ее интерес и слава святым, что она выкинула этого Антона Горленко из головы! Несмотря на то, что он мой сосед по дому, я с ним практически не знакома, общались мы только в раннем детстве, а потом он мне стал казаться заносчивым и немного противным, хотя, конечно, в глянцевости ему не откажешь. Поэтому Наташкино увлечение Антоном мне было понятно, но неприятно, а последние дни мы вообще очень много с ним общались, и я подозревала, что у них устраивается роман. Надо признать, что это облако высокомерной спеси с Антона сдулось, вполне нормальный и веселый оказался парень при близком общении, а Наташка и думать о нем забыла! Митяй другой закваски, совсем другой, хотя не разобралась я в нем пока, держится он еще немного скованно, зажато, за этим «не разобранным» фасадом застенчивости личность еще плохо светится. Наверно и я со стороны такая же непроницаемая, блоками зажатая. Почему «младшим» быть так сложно? Нет, все же я сильно отмороженней Митяя, он вон как зажигает и целуется с Наташкой, никого не смущаясь, у всех на виду! Вот она моя роль — быть наблюдателем, это моя зона комфорта, и я втянулась подглядывать за всеми вместо того, чтобы наконец «быть», выпала из истории как обычно… Пока на меня не заорали!
— Зарецкая, выползай из угла, а то я до тебя не доберусь!
Муха требовал, чтобы я вышла! К кому? Глаза у меня круглые, сквозняком проветриваются, так я их таращу от ступора! Не врала я Ваньке, что боюсь Муху, в смысле целоваться с ним! Господи! Первый в жизни поцелуй с Мухой!? Катаклизм! Он же из «драконьей вселенной», а я из породы «прозрачных бестелесных» существ! Он меня вдохнет и не заметит!
— Выкупаю! — это что за хрень, сто лет такого не слышала, обычно никто не меняется, тут все ради экспериментов.
— Кого выкупаешь? — не понял Муха.
— Зарецкую выкупаю, буду должен! — это Ванька, я не сразу его голос расслышала. Вот зачем я ему про Муху ляпнула? Горелка меня сейчас живьем заглотит!
— Не-а, я понял, мне твой «выкуп» не подходит, я лучше с Зарецкой, — Муха открестился от Горелки, сидящей напротив Ваньки, и продолжил двигаться в моем направлении.
— Тогда я выкупаю… — ну все, парни вошли во вкус, «барахолка», блин!
Антон Горленко тоже решил выступить, только этого не хватало! Муха радостно смотрит по сторонам, ну ему эта ситуация дико нравится, может, еще кто поторгуется, дельное предложит? И народу процесс по вкусу, прикольно же, когда заварушка намечается!
— Не-а, Антон, она и так у тебя дверь в дверь живет, успеешь еще! — Муха уже вытянул свои ручищи, чтобы выдернуть меня из моего угла, раз сам не пролезает, но за его спиной слышу:
— Давай, я меняюсь, обернись, прежде чем отказываться! — это был Валевский. Сколько «спасибо» мне ему придется сказать. Он уже все Ванькины «выкупы» на себя берет? Ветров, понятно, не целовался бы со мной, так, «в щечку», впрочем, и Ромка так поступит.
— Беру, — отвечает ему Муха. — Только если сегодня «не выпадет», ты мне, Валевский, в принципе должен! — Муха закреплял условия, и уже отступил от своих намерений, убрал от меня протянутые ручищи и уставился жадно на Караулову.
Валевский выявился из-за спины Мухи, я совсем расслабилась, раз это все фиктивно и на радость Ваньке. Ромка протиснулся ко мне, подошел вплотную, обойдя сидящих снизу, и никому наша с ним игра неинтересна уже, все эту «историю» знают, чего за нами наблюдать? И «волчок» завелся снова за его спиной, послышались выкрики и новые «выкупы», идея оказалась азартной и уместной. Сидела я на тумбе выше своего роста, Ромка уже закрыл своей головой происходящее, а мне охота было посмотреть, кто кого снова «выкупил», но он прижал мои плечи к стене, и мы оказались вровень, глаза в глаза, он не собирался отказываться от своего выигрыша. Было мокро и неудобно, глаза я не закрыла и просто смотрела на него, он тоже смотрел ясно и прямо, а когда закрыл… накатила жизнеобразующая волна. Волна не иносказательная, а буквальная, меня накрыло горячим суховеем, снова и снова от макушки до пяток, я чувствовала этот столб стихии, бьющей из атмосферы в земную кору, у меня даже пальцы на руках онемели! Колыхались в потоке уже все миры и вселенные! Волной снесло не только парадную, заборы, дома, но и все города, что я успела между ним и собой построить… снесло все к черту! Сама я так и не шелохнулась, и стена за моими плечами была так же статична, он открыл глаза, а коллектив заметил, наконец, чем мы под шумок занимаемся, и все стали орать…
Но это было где-то там, далеко, а тут только он, очень близко, он подошел ко мне из «внешнего мира» и одновременно вышел и из «моей головы», из того образа, с которым я обычно имею дело. Это было странно и очень… привычно, как будто всю жизнь я только и делала, что целовалась с Валевским. Сейчас он занимает даже не то близкое пространство, что занял Ванька около меня, он еще ближе, где границ между телесным друг друга нет и не может быть, где «его» и «мое» это одно и то же. Мы всегда занимаем одно место. Знаю его как себя… лучше себя, знаю каждую пору, мимическую складку, морщинку, которых и нет еще, их еще нет, а я их знаю… Шея с особым рисунком, затылок под моей рукой, его руки на всем моем — я все это знаю! Помню все, я его помню, только его и помню. Он смотрит в меня, не обращая внимания на шум. Он знает? Он знает, что это я? Он знает? Сзади парни задевают его, Валевский меня придавил своим весом и отскочил как мяч, улыбается во все лицо, словно взял немыслимый бастион. И центробежная сила уносит Ромку далеко, на тысячи световых мега лет, а я там же, где была… Чему он радуется, типа, завоевал, что ли? Дурак, как можно завоевывать то, что и так твое со всеми потрохами и внутренностями, со всеми космическими весями и галактическими движениями!? И произошло это очень давно, а, возможно, он и не завоевывал меня никогда, так все и было, когда еще ничего не было…
Что это такое сейчас случилось? Вот понятия не имею и знать не хочу! Какая разница!? Куда все это девать!? Если в нем нет того же, если это не его «волна», а только моя, то все это не имеет значения, тогда ему ко мне и притрагиваться нельзя, я просто сдохну в другой раз, если он так баловаться вздумает! Да мне опасно в его игры играть! Волна все еще накатывает и накатывает, но выгиб энерговсплеска становится все ниже, болела поясница, горел осевой позвонок, словно его прострелили в бою, саднило меж бровей, как после укуса овода, меня обложило азотом, и холодный пар сопровождает мое космическое тело. Что мне с этими знаниями и ощущениями делать, если ему все это не нужно, если он и не знает ничего…
Когда с нами это началось? Со мной, с Ванькой, Ромой?
Ветров всегда был особенный ребенок, он аутист, человек, который «живет в себе», игнорирует внешний мир, он таким и был лет до шести, но когда мы познакомились, Ванька стал уже самым общительным и веселым, и только его нетривиальные способности к точным наукам остались от аутизма в наследство. Как-то Ванька по секрету делился, что он до сих пор стопроцентный аутист, просто научился жить в трех мирах сразу. Сначала ему было просто незачем реагировать на внешнюю жизнь, внутри все было богаче и сильнее, он владел не столько космосом, сколько абстрактным миром, где сущее — это стихия форм и формул, движений вселенных и пространств, вывернутых буквально наизнанку. Это являлось для него настоящей жизнью, а внешний мир был блеклый, ограниченный и пустой. Семья Ваньки не потянула его «диагноз», такие семьи принято называть «неблагополучными», его родители считались среднестатистическими, средневыпивающими людьми, которые регулярно ходят на работу и тихо ведут себя дома, но такой ребенок был им не по плечу. Ванька жил в своем мире, родители в своем, так бы и тянулось, но он встретился с Ромкой, причем сам он точно и не помнит, как и когда это случилось, но в какой то момент Ванька вышел наружу, и с тех пор они с Ромкой всегда вместе. Тогда Меркулов практически забрал Ветрова к себе, чему его родители были несказанно рады, конечно, номинально они у него есть, так и живут себе там же, но для Ваньки они очень дальние родственники.
Потом в жизни Ваньки появилась я. Это случилось, когда Ветров уже метил воплощаться в физически недостижимое совершенство, он был тот самый голубоокий, светлокудрый мальчик, взявший меня сразу за руку, как только я приехала в «Тайгу». Именно он мое первое сильнейшее впечатление про это место, и, кажется, даже себя я помню только с этого момента. Моя мама привезла меня в «Тайгу», как только вернулась после учебы из Москвы, и записала в отряд к Егору, где все были меня старше, но это же был Егор, друг семьи; мама решила, что так будет лучше и безопаснее для меня, она сразу ударилась в работу, а я везде ходила за руку с Ванькой. Вот и все. И я спрашивала Ваньку, как так случилось? Но он тоже не знает, сказал, что я должна быть где-то рядом, всегда. Когда мы стали старше он мне рассказывал про свой аутизм, что видит и чувствует, когда бывает «там», чем очень мне помог, теперь и я знаю, как называется то, что происходит со мной — я такой же аутист, я живу в трех мирах.
Ромка Валевский тоже был всегда рядом, на слуху, как далекий фон, но когда мне исполнилось восемь, мы сцепились уже втроем, как звенья неведомого нам процесса. В тот сезон все отряды отправились на «большой костер», организатором мероприятия была моя мама, его устроили достаточно далеко от лагеря, и когда все пришли на поляну, выяснилось, что меня потеряли. Мама думала, что я с Ванькой или Егором, они считали, что я давно на поляне с «младшими» отрядами, которых привезли на автобусе. Но вскоре выяснилось, что «вторая вожатая» нашего отряда просто оставила меня одну в корпусе, потому что я не переоделась в куртку и сапоги, а она не собиралась ждать такую капризную девицу. И никому об этом не сказала, просто бросила в лагере, а там еще ради экономии все освещение выключили, раз никого нет; хорошо это помню, этот кошмар неконтролируемого погружения сознания в еще большее сознание, впервые испытала такое я именно тогда! А вожатуха просто не захотела открыть мне «чемоданную», чтобы я могла достать свои вещи; идти в такую даль ночью, по тайге в гольфах и сандалиях было «никак невозможно», видимо, она терпеть не могла мою мать и таким образом отомстила ей за что-то. И у нее получилось! Это самый труднопережитый день в моей жизни, весь лагерь в полном составе, в том числе и моя мама, были там, в лесу на костре, а я одна ночью в лагере осталась один на один с этими поглощающими меня мирами.
Ванька обычно смотрит «снаружи» глубоко «внутрь» себя, а я из «глубины» во все стороны «внутреннего» мира, и только край сознания достигает мира «внешнего», и я держусь за него изо всех сил. И в темноте корпуса в какой-то момент я потеряла эту грань, где кончается один мир и начинается другой, место, где все это расплетается, я перестала понимать, «где» и «за что» мне держаться! Когда первый шок от «погружения» в темноту «большого сознания» прошел, я поняла, что мне намного уютнее быть «там», много глубже от «поверхностного слоя» и всех других «видимых слоев», «там», где нет ничего. Люди боятся прикасаться даже «к себе внутри», а уж к слою «черноты» хоть в себе, хоть в космосе — это уже запредельное, а для меня это — «мое место». Вот быть только на «внешнем крае» и разбираться в перекрученных, утраченных законах; временами я просто не могу, это такое колоссальное перенапряжение, и оно постоянно губит меня, губит и губит, и я уже совсем не помню «себя». И вдруг я оказалась дома, так легко и просто, и не хотела я возвращаться, и я бы не вернулась…
Но они пришли за мной, Ванька и Рома! Стояли посреди темной комнаты и ярко светили в меня фонарем, и все вещи, миры и вселенные встали на свои места, я вернулась. И появилась эта граница, до сих пор ее чувствую, какая она хрупкая и условная, даже искусственная, но это состояние включилось и так и не исчезло, именно тогда появилось абсолютно белое «пограничное» пространство внутри меня, где с тех пор всегда есть «он», как «страж». Ромка всегда у меня внутри, всегда бдит и не дает уйти, пропасть где-то там, в глобальной черноте, он словно «из себя» создал этот «барьер», и это единственное, что я в себе не контролирую.
С тех пор «барьер» исправно работает, ведь до сих пор я здесь. Ромка и Ванька открыли чемоданную, я переоделась, и мы вместе пошли через темный-претемный лес с фонарем втроем. Ромка держал меня за руку, как и Ванька, и мы шли по тайге и по трем мирам сразу… знаю, что они видели и чувствовали то же, что и я; эта реальность — наше общее состояние. Мы были детьми и притворяться не умели, я знала про них все, тогда и поняла, что мне нет никакого смысла уходить — все, что мне нужно — здесь. Ванька так и остался со мной, а Ромку центробежная сила оттащила далеко, как и сейчас. Возможно, что-то слишком мощное и глобальное не дает нам быть рядом? Может, наше время «не пришло», или это вообще невозможно? Кто знает? В моем мире нет буквальных знаний, а есть жизнь, которую можно постигать, рассматривать и жить… Зачем я пришла сюда? Есть ли в этом смысл? Знаю, что не могу так беспечно себя разрушить еще одним таким поцелуем, не могу… Меня очень беспокоит, как легко Ромка нарушил свой собственный охранный бастион, нарушил законы и границы и объединился с тем, что «внутри» и «снаружи», и стал «целым»! И «точка» этого объединения во мне, прямо во мне! Вообще ничего больше не нужно, весь мир в тартарары, и тогда я только с ним и ныряю в вечность… вдох «я», выдох «он», вдох «я», выдох «он».
Суета игры кружилась где-то надо мной, меня никто не дергал, что стало спасением, чтобы прийти в себя мне нужно время, но я видела краем глаза, что Муха забрал свой долг, когда Валевскому выпало целоваться с Карауловой. Муха сделал это за него.
— На нас «не попадет» сегодня, мы неправильно сели, тут нужно быть опытным стратегом, какие-то дикие «выкупы», бред! Может, и без этой дебильной игры обойдемся? — Кира сел рядом со мной, только на подоконник.
— В смысле? — я еще не совсем ориентируюсь в реальном мире.
— Пошли завтра «на свидание»? Поступим как нормальные, без этого идиотизма? Я все никак разобраться не мог в ваших странных отношениях с Ветровым, но мне надоело разбираться! Он не твой парень, ты свободна? — Кира смотрел на меня, а не на игру.
— Ветров не мой парень и я свободна, в смысле завтра, ну и вообще кажется тоже…
Утро стало испытанием на прочность. Викуша собрала всю команду в «актовом зале», а меня пригласила персонально. Алена уже ждала нас, села позади всей команды, я напряженно чувствовала ее присутствие, ее тяжелое сложнонакрученное состояние, обращенное против меня.
— Итак, по итогам вчерашнего выступления принимаю необходимое назревшее решение: Зарецкая берет всю «программу» на себя! — объявила Викуша, но все это и так знали, даже я.
— И что, она теперь «капитан»? — Пенка все-таки уточняет глубину моих полномочий.
— Да, Зарецкая «капитан»! Но есть условие, ты, Александра, непременно работаешь на сцене, сама понимаешь, иначе никак! «День Открытых Дверей» станет «премьерой» новой программы! Работаем! — а мне и так понятно, что «капитан» не может на заднице сидеть…
— И мое условие! Зарецкая «провалится», и тогда я все переделаю, и на «Фестиваль» мы повезем мою «программу»! Как вам такое, а, Виктория Павловна? — это Алена, понятная реакция.
— Хорошо, Савицкая, если «команда» будет к этому готова; они же не погремушки, чтобы ребят из программы в программу за три дня перекидывать! — Викуша сказала «да», как «нет», и разбираться не собираюсь в этих нюансах.
— Да с ней никто работать не захочет! — Алена гнула свое.
— Это с тобой… — огрызается Ванька.
— Алена, если я только узнаю, что ты устраиваешь саботаж, ноги твоей в лагере не будет! Это не твоя частная война, ясно!? — Викуша уже начинала вибрировать.
— Алена, оставайся с нами… — это уже я.
— Во дает! — это Муха.
— Да пошла ты! — Алена подскочила и ушла.
Ну что, пора действовать, раз так нарвалась! Поехали! Вытащила я себя со стула только волей, но мне пора забыть о себе, села на сцену лицом к команде — передо мной двенадцать участников, сижу и смотрю на каждого, молчу, и это всех нервирует:
— Давай уже, говори чего… — это Горелка.
— Раз вы остались, значит, ставлю всем «зачет» в команду, но с этого момента все будет не так, как вы привыкли… — я посмотрела в глаза каждому, сейчас я им подсуну водородную бомбу.
— Ну, понятно, новая метла по-новому метет! — Пенке тяжело меня слушать в принципе.
— Команда станет больше, желательно намного больше… — выдала я одним махом. Это главная заноза, они же «элита» лагеря, а я такая стерва, приравняю их к толпе!
— И на хрен нам это! — Бабочка меня вообще ненавидит подстрочной ненавистью.
— Ну а вы что хотите? «Капустник» или «Кубок»? Конечно, я не могу гарантировать, что мы выиграем «Фестиваль», но поджилки будут трястись от каждого выступления — это я вам обещаю! Халявщиков выкину! — ну а как иначе, как я программу подготовлю, если они будут нос воротить? Конечно, надо договариваться, но свое право «принимать решения» я реализую сполна.
— Кто бы сомневался, давно ясно, что ты у нас «ведущая» стерва! — Горелка понимает, что последняя моя реплика была по ее душу, главная «лентяйка» у нас она.
— Ни хрена себе, крутышка! А я сомневался! — это Муха.
— Давно пора порвать местный стадион, а то только хоккеистам успех достается, так нечестно! — это Наташка.
— Значит так, с этой минуты никто ко мне с комментариями не лезет! Расходимся до вечера, — и я вышла, мне пора поработать.
Лучшее место думать без свидетелей это «методичка», это такая самая заброшенная комната за «библиотекой», в которой богато навалены старые папки, ненужные документы, какие-то альбомы, стоит лысеющий местами диван, много никому не нужных чистых листов, пожелтевших краями, и даже случайно сюда никто никогда не заходит. Уселась я на рыжегрязные подушки, придвинула низкий столик, разложила бумажки — каждому из прошлого состава пора отдать вариант сценария и набрать новую команду, для них тоже нужно роли расписать! И времени на переписывание потратила немеряно, ну нет тут «копирок», и мне пришлось вручную три часа писать копии, а я все тороплюсь сделать их как можно больше. Пишу и сама себе удивляюсь, какая я лихая авантюристка, если бы не Меркулов и царедворские порядки в нашем лагере, то никогда бы мне не отбодать эту мою многосоставную идею у Викуши, а так я и спрашивать ее не буду, она сейчас даже не посмеет вмешиваться в мою программу!
Пришла я в столовую, когда столы были уже убраны, и обед закончился, но весь наш отряд торчит тут, и никто не хочет уходить, все возбуждены и удивлены моим решением взять в команду побольше желающих; накануне я объявила, что «сорок» участников это то, что нужно. Но сейчас мне хотелось только есть, нет, не есть, а жрать, я перекинула папку с ролями Наташке и бросилась к стойке, упрашивать поварешек дать мне хоть чего-нибудь съедобного. И, конечно, все девицы в колпаках за раздачей сделали вид, что меня просто нет, что я тут пустое место, а волки в животе скребут голодной тошнотой и завывают трубно в пустые внутренности. Куснуть кого из этих девиц, чтобы они поняли, что я настроена серьезно? Валевский подошел ко мне подчеркнуто равнодушно, занял другую сторону стойки, мол, он никоим разом не со мной, и обратился к девице, которую он, конечно же, знает по имени:
— Валюша, тут дело есть, надо накормить нашего нового капитана, а то она до победы просто не дотянет, — он наклонился интимно к девице, а она вся зарозовелась.
— Ром, так это не ты что ли «капитан»? — и презрительно посмотрела на меня — как же я ей неприятна!
— Да, Валюша, согласен, «капитанши» все такие противные! — он старательно ей подыграл, и на стойке появилась тарелка жаркого, картошка с мясом горкой, в животе заурчало… Да по фигу на них! Даже если я молчу, я все равно «стерва»?! Схватила тарелку, села, а все ждут, когда же я дожую, но не выдержали:
— Ты спятила? Столько народу брать!? Охренела? Это что за дебилизм, я даже уже сомневаюсь, а стоит ли оставаться в команде!? — Пенке неймется.
— Мы как договорились? Не нравиться — вали! Ребята, кто еще не в команде? Слушайте, нам нужен «голос», очень сильный «голос», у кого есть? Валевский не в счет, ищем «новую» звезду, ну и он свою «группу» не бросит ради нас, да, Ром? И это, спасибо тебе за Соню, за аранжировку, ну и все такое! Спасибо публичное! Ну и за жратву тоже! — я повернулась к Ваньке персонально. — Вань, ты мной гордишься? — я жевала и говорила, уж не до приличий, когда все ждут и в рот смотрят.
— А то!
Ванька гордится, я знаю.
— Короче, всех желающих работать в «команде», перед «выступлением» Валевского прошу в «актовый»! И Викуша нам ничего не запретит — лишь бы мы ей «Кубок» в зубах принесли! — жую и решаю выдать небольшой несекретный секрет, чтобы дух командный сплотить, чтобы он уже вокруг моей идеи сам собирался и нарастал, чтобы никакие «поганки» не смогли мне идею своими капризами стухлить.
— Тут есть информация из первых рук, — вещаю отряду в надежде, что все они сейчас единым порывом спустятся вниз и запишутся в команду, — Антон Горленко вроде как в «союзную сборную» проходит, недалеко от Кракова пройдет «хоккейный матч» в то же время, когда и победители на «Фестиваль» приедут, то ли Викуша решила Антона в «НХЛ» тайком сдать, то ли вообще там остаться, не знаю… Но выехать «за кордон» Викуше надо позарез, а она «не выездная», вот только с нами ее и выпустят! Так что Викуше абсолютно по фигу все наши разборки, есть потенциал в «программе», так она нам только помогать будет, это я вам как команде рассказываю, по секрету… Так что мы можем любую идею реализовать, даже глобальную, прикиньте! — я осмотрела всех сидящих за длинным столом разом, ну да, кажется запишутся все, и вон какая польза от общения с Антоном вышла, он мне про этот «НХЛ» все уши просвистел, особенно про то, какие миллионы он собирается зарабатывать.
Неожиданно в столовку зашел Кира, он обошел весь отрядный шалман и уселся ко мне персонально, намеренно развернув свой стул в мою сторону. И опять все на меня пялятся! Интересно же, что происходит прямо у них на глазах! А Кира вел себя слишком однозначно, так ведет себя парень со своей девушкой. Да я далеко продвинулась! И всего за один день!
— Поздравляю, услышал новость и пришел тебя поддержать, хотя и так все было понятно! Ты сегодня успеешь пойти со мной или у тебя репетиция? — он говорил это только мне, но слушали нас все.
— Конечно, успею! Выступление группы Валевского в «актовом», так что репетиция только до восьми… — мое первое свидание я ни за что не пропущу!
— Тогда я зайду за тобой позже, у меня тоже тренировка до позднего вечера, — чмокнул по-хозяйски и ушел.
— Ромыч, уйду только после твоего выступления, слово даю!
— это я Валевскому, ну, я и правда его поклонница, чего скрывать! Но он только нос сморщил брезгливо в ответ.
— Только не перегрейся от такой активности! — блин, вот только комментарии Женьки мне нужны! Ну его! Взяла папку и ушла.
В беседке пристроилась к фонтанчику… Все-таки бравада вынужденная в моем поведении есть, а как еще? Я же улитка и только вот так насильно, через собственную шкуру я смогу измениться! И да, я перегрелась!
— Что, голова от успехов кружится? Но ты меня радуешь! Что делать-то придумала? — Егор приложился к брызгающей воде, солнце распалилось — будет жарко.
— Мюзикл хочу сделать, чтобы много разных сцен и много смен массовки, чтобы никто не успевал задуматься, чтобы только драйв и эмоции!!! — я стою и размахиваю руками, ну, Егор всегда «программы» готовил, кто как не он отрезвит меня.
— Ну да, это уже не «капустник», это шанс на победу, если все получится! А что за основу берешь? — Егор спец, они с Полинкой Соболевой до второго места добрались, чуть-чуть до Кубка не дотянули!
— Только не смейся, в этой истории много персонажей, конечно, всех утрировать надо, изменить, и петь всех заставим, я уже роли переписала, только главных актеров нет, нужны сильные голоса! Это «Кошкин Дом»! — выпалила вслух и жду приговора.
— Слушай, а тут и правда большой потенциал, сюжет всем до боли знакомый, пройдет легко, что у малышни, что у начальства, и наворотить всякой «социальщины» можно до кучи! Надо делать! Теперь понимаю, почему ты так расстроилась, такую идею надо качать!
— Ура! Так боялась, что тебе не понравится! Привезешь костюмы из города? Давно договорилась с костюмершей в «Доме Культуры», ты же после «Зарницы» на «выходные» в город едешь? — я счастлива теперь по-настоящему, мне нужно это одобрение Егора как воздух!
— Тебе интересно мое мнение? — Егор облокотился на бортики чаши фонтана, плечом ко мне, я наклонилась, снова пью студеную разбрызгивающуюся воду и ее искры блестят, размножая солнце, и он пьет, а я снова чувствую неловкость…
— Мне всегда нужно твое одобрение, и если честно, только твое и нужно! И не кокетничай, ты все знаешь! Разве было иначе? — меня последнее время задевает, что становясь старше, я перестаю чувствовать этот образ «большого Егора», для меня он всегда был где-то наверху, над всеми — безусловный авторитет! Да, я выросла, но это не значит, что мое отношение к нему меняется!
— Это хорошо, хочу быть не старым, а нужным! — он запрокинул голову и выпустил воду фонтаном на себя, я хихикнула.
— Совсем уже! Нашел «старого», тебе и тридцати нет, вот уж не хотела бы, чтобы моя жизнь так быстро состарилась! Меркулов и то не старый! Как ему это удается?
— Не знаю!? Надо будет спросить, думаю все дело в какой-то особой жизненной философии, а лучше Ромку вон попытай…
— Да не могу я с ним общаться, с этим Ромкой!
— Чего так? Он же тебе помогает!
— Это и странно!
— Ты такая глупая…
Между нами с Егором действительно особая связь, это семейная история, она началась в 1954 году. Настоящий «старовер» не Меркулов, а Егор, он потомок «староверов», его мать Анна родилась тут, то есть буквально, деревня располагалась прямо здесь, на том самом месте, где и стоит сейчас «Тайга». Анна выросла и поехала в Москву поступать в университет, где изучают исчезнувшие языки, получается, не так уж эти староверы были оторваны от мира, раз она смогла поступить в столичный ВУЗ? И уже в стенах этого заведения Анна познакомилась с идеалистами-комсомольцами, мечтавшими изменить мир. Поиск древних цивилизаций и их культур для таких не просто тема для утопических дискуссий, а вполне конкретная профессиональная задача, которую бросаются решать с головой, имея лишь намеки на что-то стоящее, а тут произошло чудо. Когда молодые аспиранты узнали, что Аня говорит на языке «сензар» с детства, то от нереальности происходящего вообще голову потеряли! Молодые аспиранты — это моя бабушка Зоя, мой дед Егор Зарецкий, его сестра-близнец Лиза Зарецкая и еще несколько таких же сумасшедших друзей с того же «курса». Эта новость для них стала настолько нереальной, что как можно быстрее все собрались в «экспедицию» — неофициальную, официально в эти места никакие «экспедиции» из-за «урановых рудников» не пускали. Они списались с Аниным отцом-старовером, договорились, что он готов принять группу, посвятить в культуру своего народа и заодно станет их проводником в тайге, к деревне-то вообще никакие дороги не вели. Группа прибыла сначала в наш город и тут выяснилось, что Зоя беременна, конечно тогда в тайгу ее категорически не взяли. И Аня осталась в Москве по просьбе близнецов со старенькой няней в их огромной профессорской квартире, ей все равно надо было учиться, а про свою деревню она и так все знала. Аня и теперь живет в этой квартире, там родился Егор, там росла и я до пяти лет, мы с тех пор связаны. Экспедиция не вернулась, дед Егора, позвонив неожиданно дочери, клятвенно запретил ей делать запросы и искать ребят, и его тоже, а Зоя, моя бабушка, так и не захотела, не смогла вернуться в Москву, все ждала деда, Лизу и ребят, и осталась в сибирском городе, видимо, навсегда.
И Егор, едва окончив школу, устремился в эти леса, и если уж не деда, так хотя бы каких-то родственников стремился найти все время. Но это ему так и не удалось. Моя мама, отучившись в Москве, где Аня помогала ей, студентке, ставить младенца «на ноги» без отрыва от учебы, она моя вторая бабушка, и, получив «диплом», мама тоже почему-то вернулась сюда. А когда в тайгу попала я — мне было шесть лет — первым делом я отправилась в лес по следам своего деда, искали меня тогда с вертолетами, вот с тех пор Егор за мной и присматривает постоянно. Так что пионерлагерные легенды «о погибшей экспедиции» и «про староверов» для нас с Егором не «страшилки» у костра, которые рассказывают пионеры из сезона в сезон, а история наших семей, и она еще не закончена. Так и живем, и ищем ответы, которых нет, Егор посвятил этому уже десять лет, моя мать отдала жизнь, а я только собираюсь… И у меня нет выбора, я здесь только для этого, я хочу знать, что случилось с моей семьей! Никто в лагере не знает и не догадывается, что «страшилки» хоть на секунду реальны, что есть люди из плоти и крови, которые ввязаны в них своею судьбой… И это не «тайна», просто слишком личное. Кому расскажешь о таком?
Вечером, придя в «актовый», я застала весь наш отряд и еще несколько человек из «второго», и записала в команду всех абсолютно: и маленьких, и больших, и крупных, и мелких, талантливых и не ведающих о своих талантах — всех. Конечно, это сильно, в кавычках, растрогало наших Пенок-Горелок-Бабочек, но если они выдержат такое перенапряжение своей заносчивости, то и их ждет награда — я им отдам ведущие роли, уверена — проявят они себя в них по полной. Наташка участвовать в «основе» постановки отказалась наотрез, хочет на свидания ходить, а не репетировать, но притащила сестру Митяя Маринку, оказывается, это ее голубая мечта — играть в команде. Именно это стало нашим золотым шансом, у Маринки нереальный голос, вот кто станет нашей «кошкой»! «Кота», помощника главной героини, сыграет Муха, а в роли «племянниц-котят» как раз наши звездени Пенки-Бабочки-Горелки отметятся, все втроем. Но основа шоу — хор-кордебалет, и эта часть постановки, я убеждена, станет главным хитом! Когда тридцать человек синхронно поют и исполняют пусть даже очень простые движения, это имеет уже гипнотическое влияние на аудиторию, а если команда сумеет испытывать драйв от своей общности, то мурашки и нирвану всему залу мы точно обеспечим. Вот эту идею я и выдала вновь образованной команде на обозрение, и в итоге можно отметить, что даже самые противные «противухи» прониклись тем, что нам предстоит сделать. И даже больше — у всех горели глаза!
Раздав последние сценарии и схемы постановки по шагам, тексты песен, которые я целый год по обрывкам собирала как мозаику в единое целое, я уселась без сил на свой любимый приступок за колонной. Выступление «группы» Валевского было очень кстати — только бы больше ни с кем не говорить и ничего не обсуждать, хотя бы полчаса. Хочу сидеть и тупо смотреть на него, пока у меня есть такая возможность — сезон закончится и куда его занесет? Ромка вообще всегда утверждал, что музыканту в «совке» делать нечего, нужно валить «за кордон», а с таким дедом это уже и не мечты, подумаешь, Лондон, может, он заедет и еще дальше? Хочу его запомнить… Валевский собрал свою «группу» еще несколько лет назад, конечно, все нужное у них было в избытке благодаря деду; подозреваю — не каждый столичный коллектив филармонии имеет такие технические возможности. Ребята в его «группе» давно переросли пионерский возраст, и кто-то приехал специально из города только на выступление, но большинство ребят работает в «обслуге» здесь в лагере, так проще, так они все лето репетируют. Стиль исполнения скорее «панк-рок», хотя я не очень-то в этом разбираюсь, вернее совсем не разбираюсь, но у них есть много и всяких баллад, и вообще они что угодно исполняют, когда их просят. И народу в зал набилось нереально много, на выступления Валевского обычно половина «нижних» лагерей приезжает, так что дышать совсем уже нечем, а гостей становиться все больше.
А может, дышать нечем только мне? Почему, когда речь заходит о Ромке, всегда со мной так? Мне действительно нечем дышать! Он поет, находясь сейчас где-то явно не здесь, а мне выламывает грудь, причем в очень определенном месте, словно у меня между ребер под сердцем пробоина; это такое смертоподобное состояние, когда знаешь, что все уже, ничего больше не будет… То есть я помню какую-то конкретную смерть постоянно, помню это состояние, когда все понимаешь, что уже умер и не будет ничего, но краем сознания все еще стремишься ухватить самое ценное от этой жизни, что невыносимо оставить, без чего нигде, даже после смерти быть невозможно. Для меня это очень четкое конкретное ощущение, знакомое как оскомина — сколько раз так было? Сколько, если я такая живая постоянно помню всеми своими отголосками о жизненной утрате больше, чем о самой жизни? Всегда слушая его музыку, его голос, я испытываю боль, и, умирая, я каждый раз чувствую то же самое, но не физическую боль, она словно не про меня; стоит жизни прерваться, всегда чувствую силу невыносимой утраты, недостижимости самого важного, того, что и есть я.
И это состояние порванности, пропасти во мне длится до сих пор от самого начала времен — где я там «началась», оно всегда со мной, и никакие жизни-смерти не исцеляют меня… Но жду ли я, что это прекратится? Кажется нет, я знаю, что «нет», словно это та условность, необходимость, которую непременно нужно пережить, нужно пройти еще чтобы пройти дальше, дальше того места, где мы сейчас, и я плачу своей нажитой веками шкурой за все. Стоит ли это того, и насколько еще меня хватит, если последние лет сто я уже ни в чем не уверена? Истинная жизнь бьется во мне где-то немыслимо далеко, у истоков сознания, а я давно хочу, чтобы она вся была только здесь. Это мой дом, этот мир, Земля — другого места у всех нас нет; мир существует одновременно и «тут», и «там», везде от первого мгновения, мир все еще «не случился», мир все еще «не осуществлен», но осталось всего несколько шагов, последний час перед рассветом… И мне всегда нужен «он», мне нужен «он», а я уже умерла, и меня уже нет, это я чувствую. И как мне его достичь, но только так, по-настоящему? Почему «он» всегда так далеко? Почему все так безысходно однозначно утрачено? Дыра от той неведомой травмы все никак не может зажить, и переходит со мной из жизни в жизнь, и вот вопрос: Валевский может меня исцелить или только убивает? Почему мне так больно именно с ним? И все закончилось: и музыка, и его голос во мне.
Потом началась «дискотека», Кира наверно не смог протиснуться в зал, а я сумела выйти на воздух только вынесенная толпой. Пока выступление не завершилось, двинуться было никуда невозможно. Валевский передал пульт кому-то из своих ребят и сам устремился с Карауловой на выход, я за ними не следила, это они колыхались в чьих-то спинах впереди меня — глаза бы мои их не видели, тогда я осталась бы беспечной и счастливой, а мне положено быть такой перед первым свиданием! Но они торчали прямо передо мной! Только выбрались из тесноты толпы на площадь, Алена, появившаяся неизвестно откуда, игнорируя Караулову, стала перетягивать Ромку в свою сторону, он что-то сказал ей тихо, но никуда идти не захотел, та стала тащить его за майку, а потом резко переключилась и начала толкать со всей дури Караулову как меня накануне. Да, у Алены наблюдается явный кризис! Конечно, Оля не захотела в этом участвовать и быстро ушла в сторону «Спортивного», а Валевский, что и следовало ожидать, послал Савицкую громко и на весь лагерь куда подальше, и вернулся обратно в дискотекой жужжащий зал. Мне подглядывать было не стыдно, таких соглядатаев этой сцены было пол лагеря наших ребят и другая половина из лагерей «нижних», вот так и обстоят дела с моими запредельными мечтами, они остаются запредельными. Караулова если и не звезда сердца Валевского, то точно его… девушка, он ее бережет, вон как Алену публично уделал! И я выбираю реальность, а не утробную боль с отголосками какого-то недоказанного прошлого. Мне нужен Кира! Он подошел ко мне со спины, и, не сговариваясь, минуя площадь, до краев наполненную людьми, мы сразу пошли через футбольное поле короткой дорогой к корпусам хоккеистов.
— Сейчас я тебя познакомлю со всеми! — он держал меня за плечи, пока мы поднимались в холл второго этажа, где размещалась огромная общая гостиная с баром, мини кинотеатром, бильярдом и другими скромными развлечениями советских спортсменов.
— Так меня все знают! — я была в недоумении.
— Как мою подругу не знает никто! Это чтобы Антон не бздел, пора его поставить перед фактом! — мы уже показались всем на глаза под одобрительный смешок.
— А при чем тут Антон? — мы сели на диванчики у окна с видом на стадион.
— Так он уже всех задолбал обещаниями, что женится на тебе! — вот это новости…
— Болтун! Он разговаривать со мной начал неделю назад, а раньше как «пустое место» определял! Игнорируем? — мне вообще неохота говорить про этого Антона на моем свидании.
— Конечно игнорируем, но если вздумает и дальше трепаться, то у меня теперь есть право другу дать затрещину! — Кира перегнулся через барную стойку, включил чайник. — Кофе сейчас сварю. С мороженым?
— Он твой друг?! Конечно с мороженым! — ну все, теперь можно и про Антона говорить, если кофе с мороженым.
— Не совсем конечно, но мы в одной комнате давно. Антон пару лет в краевой команде, но летом по-прежнему ошивается тут и тренируется с нами.
— Ты тоже хочешь попасть в «профессионалку»? — я смотрю через витражи на сереющие сумерками здания-исполины спортлагеря.
— Еще бы, и больше чем Антон; он балуется, а Викуша из «союзной сборной» сюда тренеров ради него затащила, но у меня такое ощущение, что ему вообще это не нужно! — Кира сел рядом и очень близко, а мне хочется отодвинуться, держать дистанцию.
— Так они тебя увидят и сразу возьмут, не только же на Антона приедут смотреть, тут Викушины взятки и влияния не ликвидны!
«Ради одного парня никто бы сюда не поперся; ясно же, что в принципе новых героев для советского хоккея ищут», — подумалось мне.
— Антон — талантище, я все жилы рву, а так не могу! — ничего в хоккее не секу, зато людей иногда спиной вижу…
— Врешь, у тебя очень круто выходит, такая страсть! Я видела! — да Кира как мегагерцовый фонарь светит и не знает этого?
— Да ладно, мне наоборот говорят: «техника блестящая, а страсти нет», а Антон, как только зрителей находит, просто бомбит! Знаешь, я решил, если в этот раз в «отборных» никуда не пройду, то все, спокойно учусь в универе…
— И что делать будешь?
— Так сюда и вернусь, тренером! «Младшую» группу возьму, я уже договорился с Щедриным — он теперь сам всех столичных отговорит меня в «сборную» брать, даже если я им приглянусь! Где он для «малых» такого тренера найдет!?
— Это точно! А я тоже хочу сюда вернуться, когда отучусь, только учиться я поеду в Москву, но вернусь обязательно и все тут перекопаю…
— Что? Перекопаешь? Зачем? — он поставил передо мной кофе в широкой белой кружке с болтающимся внутри белым, пахнущим молоком холодным шариком, и сел рядом, но теперь я могу от него отодвинуться, предлог есть.
— Ну а ты не веришь в эту историю про «Гелен Аму»? Что здесь когда-то город стоял, и что он старше пирамид… — я дотронулась как бы между прочим до «сокровенного», пора выводить на свет сознания все мои мечты, пусть перестанут быть мечтами или умрут из-за нежизнеспособности, неготовности стать реальностью, или пусть станут жизнью, которой я живу.
— Это же россказни у костра… — удивился Кира, но мне не важно, кто во что верит, мне важно говорить и слушать, как резонирует сказанное в том, что уже существует: принимает ли пространство это событие как свою часть, или потенциала для этого еще нет.
— Россказни не россказни, но Егоров дед и есть «старовер», его мать тут родилась, и про «экспедицию» почти все правда, это мой дед тут пропал, — мои скупые слова ложатся за окном невидимым эхом — это правда, давно ушедшая в землю…
— Да ладно! Не может быть… — он разворачивается ко мне лицом, и интимность испаряется совсем.
— Это мой дед был в той «экспедиции» и его сестра-близнец, и еще ребята-аспиранты такие же сумашедшие, а приехали они сюда изучать «культуру», наследники которой говорили на языке «сензар»… Это такой вымерший язык, на нем многие древние «талмуды» написаны, которые никто прочитать не может, мать Егора теперь специалист с мировым именем по этому языку. Вот тебе и россказни. И я буду тем же самым заниматься, сначала докажу что здесь мог быть такой город, такая «культура», а потом приеду и все вскопаю, и найду «Гелен Аму». Ты до сих пор хочешь, чтобы я была твоей девушкой!?
— Ну ты даешь, теперь понимаю, почему ты такая… Вообще от жизни оторвана! Ты действительно такая! — он тряс руками, словно не обо мне говорит, а о летающей тарелке, увиденной воочию, и сейчас решает, верить своим глазам или нет.
— Это я от жизни оторвана? То есть это все не жизнь, а вот всякие мелкие и крупные пакости на почве самообогащения — это значит жизнь? Когда все так успело перепутаться и встать поперек всего человеческого!? Где искать хвост у всего этого дерьма? Ты не ответил на мой вопрос!
И на хрена ему я? Притворяться я не умею; либо берет все, либо мы остаемся приятелями; отрезать кусок от своего мировоззрения, оставив то, что подходит напоказ общепринятому «перевертышу», я не могу. Мне тогда на хрен ничего не надо! Киру я выбрала, потому что чувствую в нем «нездешнюю» зрелость, человеческое здоровье, с уродом даже рядом стоять не могу, у меня от них все птицы внутри дохнут и несет потом падалью; отношения с «таким» даже «несерьезные» закрутить не смогу.
— Что за вопрос? По тебе за версту видно, что ты заморочена явно не бытовыми проблемами, а односложные девушки не мой случай: нужен будет шумовой фон — я лучше отшельником на море поеду. Давай-ка с тобой разберемся: у меня все чисто на личном фронте, а у тебя черт ногу сломит, не знал уже как к тебе подступиться — занята со всех сторон! — он не шутит, смотрит и ждет ответа, а мне булыжники за пазухой тоже не нужны.
— И у меня чисто, даже если выглядит это и не так. Ванька, ты это уже давно знаешь, он мне как брат, ничего с малышовости не изменилось, но заставить его вести себя иначе я не могу, ближе у меня никого нет, и я не знаю, как так вышло. Я тебя пойму, если тебя это напрягает…
— Да причем тут Ветров, с ним все ясно, он практически сирота с вундеркиндскими замашками и ты такая же, и с этим все понятно, с Масловым вашим, «поплыл» парень, бывает! Ты мне про Егора расскажи…
— Чего? Причем тут Егор? Говорила же, его мама меня до пяти лет растила, и учиться я к ней поеду, мы семья. Егор посдержаннее Ваньки, у кого-то есть папа-мама, тети-дяди, братья-сестры, когда все на местах, а у меня тоже все есть, пусть не буквально, но по сути все то же самое, я не сирота…
— Прости, но я должен понять… А что с Валевским? — теперь он смотрит мне прямо в глаза, с враньем не проскользнешь.
— Мы не дружим, но Ванька для него все, вот и мне достается, да не смотри ты так, все тебе расскажу! Понимаешь, я еще в том году была маленькая, ты меня даже не видел, ну я понимаю, что даже на двенадцать лет не тянула, так что я без претензий, но нельзя взять и вырасти сразу. Вот и все, что связано с Валевским из этой истории — я влюблена в него с восьми лет по самые помидоры! И это «тайна», никто кроме тебя не знает! Это такая любовь к мечте, к музыке, так и зову его про себя «Плакатный». Как парень он меня просто бесит, поганый из него парень, он мне вообще не нравится, но он же Ванькин друг, куда от него деваться? Как ты вообще про него заметил, никто не знал, даже мои девки, кажется, не знают это…
— Это хорошо, что рассказала, не буду чувствовать себя дураком, мне плевать, кто что думает, я даже из-за Антона не парюсь, но мне нужно знать степень твоей свободы, есть ли мне место. Но мы и не женимся пока, разберемся по ходу? Да?
— Завтра «Зарница», вставать черт-те-когда, а я как всегда «крайняя», проводишь?
Кира вышел из корпуса, держа меня за плечи как «свое», чтоб никто меня клеить теперь не смел, об него не запнувшись. Мне не важно, что ко мне вдруг прицепился статус «подружки» так публично, важно, что Кира ту меня, внутреннюю, не подвел, у него и в голове, и в сердце все на месте — никаких уродливых вывихов и перевертышей нет. Что, впрочем, я и так знала, но еще в нем есть готовность принимать «что есть», ничего не выдумывая и не ломая реальность под себя искусственно; ему не нужно «чужое», то, что через себя непророщенно, а когда рождается внутренняя потребность, принадлежность к чему-то пока недоступному; он растет до желаемого сам, и все придет к нему само. Это я про хоккей — он не бросит то, что любит, при любом раскладе. Кира любит хоккей, а не меня.
Мы расстались с Кирой на веранде, корпус наш спал, я прошла в сумерках через комнату, ничего не видя, и чуть не упала, запнувшись о Ванькины ноги! Ну, он реально сбрендил, решил меня от Алены всерьез охранять? «Чтобы она нечаянно тебя подушкой не задушила», — так он выразился накануне, но я-то думала — он шутит! Пролезла на свою кровать, а ни Аленки, ни Наташки на своих местах и нет, что нормально, они совершеннолетние; так и в том году редко приходили ночевать, и вообще-то это обычно, что кто-нибудь спит у нас в комнате, потому что в других спать просто невозможно: часто гвалт в корпусе стоит до утра. Может, и Ванька просто от дурацких игр и шума тут сам спасается? Завалилась на койку, боюсь вставать и идти в «душевые» — не хочу будить Ваньку; лежу и смотрю в потолок и никак не могу понять, что не дает мне покоя, торчит внутри занозой, свербит и свербит. Что в прошедшем дне пошло не так? И нужно найти в себе ответ — что это. Сил мне на завтра надо как для старта в космос, а я не сплю, чувствую внутренний толчок, требующий моего внимания к чему-то очень важному. Процесс запущен… Ощущение неотвратимости произошедшего — вот что беспокоит меня! Что случилось? Сумерки все гуще, но что это. Что я должна знать? Как из безмерного выудить нечто, настолько конкретное, что является буквальным ответом? Меня начала колотить дрожь, потекли слезы… Когда погибла мама, я не смогла плакать, знала, что ничего изменить нельзя, а сейчас реву, хотя ничего изменить нельзя.
Все-таки я прошла в конец коридоров, а то своим неоправданным ревом точно Ваньку разбужу и тогда уж точно напугаю, спустилась вниз и приняла ледяной душ, и он был более теплый, чем то, что я чувствовала. Как потусторонний «знак» эта разница температур еще сильнее прояснила очевидность — я чувствую смерть, смерть невинных, тех, кто не может по душевной юности замолить ее сам и застревает на границе сознаний «ни жив ни мертв». Слезы льются сами собой: мне не все равно, мне не все равно… Не бывает оправданных жертв, не бывает «искупленных»; прерванную раньше срока жизнь искупить нельзя, и такая «жертва» зреет червоточиной, разрушая весь мир вокруг вместе с неоплаканной, брошенной в жернова душой… Поднялась обратно на второй этаж, стою напротив четырехметровых витражей в бессветном холле, сосны словно прошли сквозь стекло, качают свои кроны мне в руки, качают меня, а слезы льются потоком — вся шея мокрая, текут беззвучно, я не владею этим процессом, мое внешнее сознание все никак не может постичь то, от чего так тает мое «глубокое я»… Мне кажется, я вижу под деревом в районе сопок тень чьей-то жизни, вижу ее в последний раз и уже не встречу тут никогда. «Мне «не все равно», — твержу я зачем-то, слезы стынут и теплеет в зоне сердца, я проводила кого-то, взяв за руку, держу витражи руками, не могу отойти, отвести взгляд от кромки леса не могу, наконец увидела редеющий, идущий с «Красной горки» рассвет, я не хотела отпускать того, кто ушел…
Осталось мне спать не больше часа, я нырнула в комнату, но бросила матрас на пол рядом с Ванькой, мне нужен под боком кто-то очень живой; и как же я благодарна всем мирам, что Ванька со мной, что он не оставил меня, родился, живет и дышит рядом, что ему до меня есть дело, ему всегда есть дело до меня — я никогда не была сиротой…
«Зарница» — самая сумасбродная игра из всех пионерских мероприятий, конечно, все это очень полезно и важно, особенно для «новичков», впервые попадающих в дикие условия, ради этого все и задумано, чтобы обучить и спасти возможных жертв. Но малышам опасно участвовать в этом бедламе, против которого я все время выступаю, я очень скучная, не признаю глупые риски, а «Зарница» это ворох самых разных травм, которых до конца сезона хватит, без них ни одна игра не обходится! Главный урок «Зарницы» — это «ориентирование на местности»: где бы ты ни очутился, должен опознать путь к спасению, другой урок — что не стоит тянуть в рот, а что вообще «отрава»; так можно и мелкое оружие против зверья смастерить и месяц-другой в тайге протянуть на подножном корме, если вдруг заблудился. А научиться разводить из сухой коры огонь без спичек — это должен каждый пионер уметь делать «на счет», «костровые технологии» самые первозадачные, важно и природу не спалить, и самому не угореть. И навыки «первой помощи» — один из приоритетов, это моя зона, я веду учебный медтренинг, предназначенный для «младших» отрядов, ну и собираю в лесу тех, кто все же потерялся во время игры и отвожу в наш «штаб», но настоящие травмы все-таки лечит наша медсестра Тая.
Суть игры в том, что лагерь делится на три команды: «красные», «зеленые» и «белые». Первые и вторые играют друг против друга, срывая бумажные погоны противника, и заодно ищут лагерный флаг; кто его нашел тот и победитель. «Белые» — это организаторы и наблюдатели, куда входят администрация лагеря и все ребята из «первого» отряда, мы непосредственно осуществляем поддержку всей этой игры на месте. Моя задача — собрать «младших» с порванными погонами и привести их на инструктаж, а на самом деле я ищу в лесной зоне затерявшихся, напуганных, вывожу их к цивилизации и читаю лекцию по ходу: как найти путь домой, минуя эффект «правой ноги», и все такое. Егор тоже в нашем «медотряде», он занимается малышами, их я категорически в лес не пускаю, даже с Викушей из-за этого поссорилась еще пару лет назад, вот мы с Егором для «малышового» отряда и придумали «инструктаж» на месте, без беготни и нападений противников, Егор меня тогда сильно поддержал. Игра-то получается агрессивная, полна травм и прочих неприятностей, но все же по сути необходимая, поэтому когда в девять утра мы заняли свою позицию на опушке, я была готова к достаточно изнурительным многочасовым блужданиям по лесу, не физически, конечно — спать-то я и не спала вовсе, а все же идти надо.
«Зарница» традиционно проводится среди «Черных гротов», это зона достаточно пологих, лысеющих редкими елками холмов, тут все видно на просвет, мало подножной растительности, бегать ребятне легко и безопасно, насколько это вообще уместное понятие в тайге. За скалистыми уступами удобно расположились «штабы» противников, и есть масса интересных гротов для поиска призового флага, а за холмами — большая поляна, где установили полевую кухню. Лучшего ландшафта для «Зарницы» и не найти! Но есть одно очень опасное место, это «Черная скала», она пониже нашей «Красной горки», но ее доброжелательность обманчива; под пологим, поросшим кустами носом начинается пропасть с острыми остовами, как рана в земляной коре, огрубевшая каменным дном невероятной глубины. Территория «Черной» еще накануне игры со всех сторон огорожена красными лентами, стоп-флажками и привозными бордюрами — никто даже случайно не может забрести в это гиблое место. Но это новичкам нельзя, а мне можно! Чтобы я была здесь и не забралась на «Черную» скалу»? Да такого еще ни разу не было! Вид на долину Маны тут открывается совершенно зашибенный, и прок в этом есть — сразу видно, что внизу происходит, где сосредоточена игра, и куда мне нужно двигаться, чтобы искать жертвы этой искусственной войны. Не все дети рождены с благом внутри, с самостным равновесием, многие, несмотря на цепь перерождений, сиюминутно глупы, бестолково азартны и не способны осознать край дозволенного сердцем, потому и пострадавших детей бывает так много. Но пока игра набирает оборот, у меня есть час покоя; «двенадцатый» отряд в полном составе под нашим бдительным присмотром, сидят тут на бревнах и пенечках и жуют печенье, на свежем воздухе есть детям постоянно хочется.
Егор устроился как старичок-лесовичок и удивительные сказки рассказывает про наши места, про все волшебное, что спрятано в этой земле. «Гелен Аму» только звучит как сказка, но для Егора это история его рода, а для меня надежда, что у «жизни» на нашей планете все еще есть шанс. Если «Гелен Аму» историческая реальность от «начала времен», недоступная современности в силу своей древности, временной перекрученности, то и смысл происходящего в том, чтобы завершился «цикл», и тогда мы все, наконец, увидим свой настоящий дом. Мы создаем здесь жизнь для самих себя век за веком, физическое создано для воплощения духовного, и все в этом мире принадлежит телу и духу одной, той, что дала жизнь всем нам — Гелен Аму, Белой матери, так ее звали староверы. И речь идет не о мифическом существе, а о женщине из плоти и крови, и наша повседневная жизнь реальна так же, как и та, что нам дала ее! «Белой матери» и служит каждый рожденный здесь, на этой земле, исток народа «Гелен Аму» в ней. Здесь, в тайге в немыслимо далекие времена стоял город, который принадлежал роду «первородцев», это был их дом, они уходили отсюда в мир, строили города и цивилизации, несли знания и культуру своим народам и возвращались обратно, всегда возвращались домой, как и она, «Белая». И если есть возможность найти начало и распутать этот клубок «перевертышей», то он только тут, это место великой надежды… Про «Гелен аму» я знаю все, что только возможно было узнать от Ани, мамы Егора, она родилась в роду «первородцев», так называли себя староверы, все они считались не просто носителями этой культуры, а хранителями «Белой», так они ее называют между собой. И мама Егора не просто верит, что тут есть «древний город», она знает, что глубоко под землей — исток первой культуры; но я тоже знаю это, иногда чувствую, как город словно вибрирует под моей рукой, напоминает мне о себе, мол, пришло время, миру пора «не верить», а «знать», что все мы «одно», «одно целое», и во всем, что вокруг нас, есть глубокий первородный смысл. И сильнее всего вибрирует «Красная горка», под ее хребтом спрятан храм «Белой», ее святилище, место ее силы, исток ее сущности, ключ к другим мирам — это знаю только я.
Егор рассказывает сказку малышам, они открыли рты и забыли про печенье, им нравится история и идея быть побратимом со всем и всеми, не отделяться от всего, что вокруг, не консервировать себя на поверхности сознания, а бесстрашно нырять глубже и жить оттуда, где мы «одно». Малыш от рождения соотносит себя сразу со всем миром: он и свет, и птица, и море, и ветер, и мифическое существо, и котенок, и рыбка, и все те, кто гибнет и страдает — тоже он… Детей, чутких к истинной реальности, рождается все больше, стоит дать им путеводный клубок, и они сами придут куда надо, без догм и правил, в них неискоренима потребность чувствовать буквальность вечности. Малыши вообще не знают о своей конечности, для них границ нигде нет и единственное, почему они здесь, в этом месте времени и пространства, это необходимость быть рядом с теми, кому они принадлежат своим единством, держит тут только любовь…
Слушать истории под текучий голос Егора я могу хоть тысячу следующих лет, так он меня успокаивает и примиряет с тем болезнетворным, что не дает дышать. И его голос уже не здесь, звучит эхом в моих мирах — знакомый, близкий, основополагающий звук, как первое движение и знание, он толкает вперед, когда я уже не могу никого спасать, он заставляет меня «быть». Этот голос как душевный раскат — не дает мне спать, прятаться в себе, тащит и тащит наружу от самой себя, той глубокой, которая стремится затянуть меня обратно. И я остаюсь «наверху», в гуще физической жизни… и готова быть тут снова и снова: где его голос, там и я. Приросла я к пню на котором устроилась, стала его отростком, и так мне это по нутру — быть частью живого духа тайги, но дети уйдут, и я заскучаю, затоскую по их искрам и счастьем брызгающим мечтам, не могу я без них. Подняла себя с трудом, обошла Егора, похлопав его по спине, мол, «не прерывайся, я пошла», он мне руку пожал в ответ, и я поплелась в гору за холмы и, конечно, на «Черную скалу».
Намеренно обошла все предупредительные заграждения и по пологому склону пробираюсь, выше и выше; почему меня так нестерпимо тянет наверх, куда-нибудь, где небо «рукой достать» и так просто потрогать горизонты? Когда открывается такой исполинский панорамный вид, будничное кажется не просто мелочным, а несуществующим по равенству с такой пространственной безмерной перспективой. Протягиваю руку и трогаю «Красную Горку», что раскинулась через долину напротив, она сейчас вся в моей ладони, и если смотреть с этой точки на тот день, когда «Гелен Аму» перестанет быть сказкой для детей, а станет реальностью, я держу руку на этом самом месте, где стоит этот город, его башни и храмы видны далеко и только кажутся миражем; каждый, кто живет сегодня, является частью этого миража…
Но пора отключаться от «безвременного», бегло смотрю вниз и вижу, где сосредоточена игра, теперь мне понятно, в какую сторону идти, я развернулась, хотела начать спуск по тропинке вдоль обрыва на восток, как метнувшаяся тень задела меня сильным толчком в поясницу, крутанув в сторону пропасти, и из безопасной зоны я мгновенно потекла с землей в низину мыса, а там все, все… Хватаюсь, хватаюсь за кусты, а они не удерживают меня, слабые… Но что-то тащит наверх, за мою косу как за веревку что-то тянет и выволакивает наверх пока неведомая мне сила. Коса зацепилась за куст, боль дикая, но остроспасительная; в какой-то момент земляные кучи начинают сыпаться сверху и под тем, кто меня тащит и пыхтит, я так и не вижу, кто это. Теперь мы стекаем уже поточной кучей с землей и кустами, но вдруг происходит рывок, и еще один, и вот я под рукой Женьки Маслова, он тянет нас еще выше и выволок, держась за подземный корень исполинской сосны, мы уже выложились на тропе у края обрыва… Лежим, дышим, грязные, в земле, мой скальп ноет от натуги; Женька все еще на мне, так он меня и выволок, подтянув под себя, закрывает мне рот и нос и сейчас убьет своим нутром. Накачанный адреналином он полез ко мне целоваться! Скидываю его, слабенько так, уж насколько хватило сил, и отползаю под спасительницу-сосну, это она нас своим корнем вытащила:
— Ты со мной скатился! Чуть-чуть осталось и рухнули бы… — отираю лицо от земли, все еще тяжело дышу, но улыбаюсь, хочется смеяться от счастья, а может, от адреналина.
— Ну не упали же! Совсем спятила!? Ты че творишь?! — он тоже вытирается руками, которые в земле и становится еще грязнее, в глаза не смотрит, кажется, ему неловко, что он полез ко мне целоваться.
— Меня кто-то толкнул? Ты видел? — поясница ныла от удара, надо было мощно меня пихнуть, чтобы я вылетела в пропасть, стояла я совсем не на краю…
— Слушай, мне показалось? Что-то точно мотнулось, но я только поднялся и не понял, куда ты делась, а там уже не думал… — он тоже стал улыбаться, все-таки такое дело — заново родились!
— Да уж, прямо чувствую, что лежу уже внизу… Пришлось бы кран вызывать, там такая расщелина! Ты видел сам-то куда полез? Ты за мной пошел!? — как он вообще тут оказался?
— Как ты догадалась? — сарказма было многовато.
— Представляешь, ты человеку жизнь спас! Поверить не могу, бред какой-то… — секунда и все, ничего нельзя было бы изменить, и снова меня нет.
— Если бы я не поднялся за тобой, то все? Да? — он тоже испытывает потрясение от такой сиюминутности, разделяющей жизнь и смерть, вместе и раздельно…
— Я бы не вылезла сама, честно… Ты даже не подумал, что сам свалишься!? Пошли к палаткам медотряда, спина дико болит.
В развалку, как участники реальных боевых действий, мы выползали из леса на поляну. Егор уже увидел нас и стремился навстречу. Я шепчу Женьке:
— Только не говори Егору, что меня скинули, а то он сезон на хрен закроет, самой разобраться надо. Умоляю, Жень! Да? — но я не успеваю посмотреть на него.
— Хорошо, — он только успел шепнуть, а Егор уже накинулся.
— Ну и что это, опять начинается? Малая! Ну, так же нельзя! Ну что с тобой такое? — он подхватывает меня практически под мышки и тащит к палаткам, там сажает на скрученные одеяла.
— Да земля обрушилась под ногами, я в овраг скатилась и спиной ударилась, не ругайся, мне и так больно… Женька меня вытащил, — я делаю честное-пречестное лицо и Егор мне верит. Ну а чего, обычное дело!
— К Тае я сейчас не пойду, ей и так сегодня работы хватает, потом, вечером…
Егор сердито кивает и сует мне в руки кружку с чаем, и мне удается унять дрожь.
— Ну вот, а сезон еще толком и не начался, — Егор подозрительно посмотрел на Женьку.
Устроилась, хотела успокоиться и обдумать происходящее. Женьку мне прямо провидение послало, так и чувствую спиной переломы от ударов о скалу на ее кривых уступах, а потом труп разворочает в расщелине так, что узнать невозможно… Спина так и тикает от осознания того, чего только что по счастливой случайности избежала; жизнь во мне бьется ранено и напугано, словно она обесценена до нуля, словно умри я — и нет миру до этого дела. Кто это сделал? Случайно? Но там случайно никто не бегает! Там мог быть только тот, кто точно знает, что я обязательно буду там! И это страшно! Знать такое страшно. Но поостыть и все обдумать так и не получилось, на поляне появился дико сердитый Полушкин, Викушин прихвостень, и потребовал немедленно отвести детей в лагерь и появиться «на ковер перед» королевой. Надо так надо, я сделала равнодушное лицо, но уже нутром чую какое редкое дерьмо нас ждет, в чем дело не знаю, а гадостью от еще не произошедшего уже несет за версту. Мало мне!?
До лагеря добрались довольно быстро, сдав детей вожатым, прошли в административный корпус прямиком в кабинет Викуши, а чего тянуть? Егор не напрягался, он королевну лучше всех знает, ее самодурство местами немыслимо и предугадать невозможно, чего ей и куда ударит, вот он и не напрягается. Женьку вообще после адреналинового шока накрыло статическое спокойствие, да и дурного ему ждать не с чего, а я жду… И получаю по полной! В кабинете за лакированным столом для совещаний сидит Света Долецкая. Викуша на начальственном кресле, а по ее левое плечо стоит Полушкин, и все смотрят на нас, мы молчим, ничего не понимая, и Викуша вступает с речью:
— Ну что, Зарецкая, «заявление» писать будем, или я напишу его за тебя? Мне твое согласие и не нужно, ты не совершеннолетняя… — а я думаю, что ничего не понимаю.
— Какое «заявление»? — парни смотрят на меня с таким же вопросом.
— «Заявление» об изнасиловании товарищем Масловым…
Договорить она не успела, Егор с разбегу повалил Женьку на пол и держал руку «на замахе», намереваясь уделать его совсем, но я повисла на его руке с криками и начала лупить Егора, он пришел в себя и встал.
— Закончили? — царствующая не шелохнулась. — Вернемся к вопросу… — но я уже вышла из подростковых берегов и начала превращаться в стихию…
— Так, Виктория Павловна, если уж «пострадавшая» я, прошу выложить факты, а то я до сих пор считаю себя девственницей, вряд ли я могла не заметить такое событие! — мои руки опорой на столе, и смотрю я на эту стерву, минуя все номенклатурные и возрастные барьеры.
— Может, так далеко и не зашло… — это Долецкая проявилась, я развернулась и внимательно смотрю в нее, вот сука!
— По фактам… — требую я и чувствую, злость поднимает меня, стол готова перевернуть, сдержаться очень тяжело.
— Долецкая видела вас с Масловым на огороженной заведомо безлюдной территории друг на друге в абсолютно ясных взаимоотношениях! Зарецкая, я сама «заявление» напишу, мне твое разрешение не нужно! Поняла! Не хватало, чтобы из-за Маслова мне «сезон» закрыли! — Викуша тоже входит в стадию гнева, вот только мой побольше будет.
— Так значит!? Вы не хотите, чтобы закрыли «сезон»? Так я вам прямо сейчас его закрою! Иду к Киму, и пусть оформляет это дело как «покушение»! Ясно? Вот тогда он сразу и закроет «сезон», он точно не захочет, чтобы какой-то дебил скинул и его дочь со скалы! Ким закроет сезон сразу и даже вас, Виктория Павловна, в известность не поставит! — отец Наташки точно так и поступит, и Викуша не сомневается в этом.
— Чего несешь? Обнаглела? — встрепенулся прихвостень.
Полушкин готов меня остановить, Егор готов слушать, а Женька все еще в какой-то прострации, я повернулась ко всем спиной и показала мощно вызревший кровоподтек во всю поясницу.
— Вряд ли я стала бы заниматься сексом с такой красотой, как думаете? Маслов лежал на мне, потому что вытащил меня из обрыва! И если бы не он, «сезон» уже был бы закрыт, лежала бы я в расщелине, и даже самый тупой следователь установит, что такое падение «не случайность»! Там нельзя случайно упасть! А какой красивый тормозной путь у нас получился! Егор, проверь, если не веришь! Думать надо, прежде чем морду бить! Маслов меня вытащил! Ну, что, будем «дело» заводить? Или давайте спросим Долецкую, что она там делала?
Долецкая напугана и зажала руками лицо.
— Виктория Павловна, вы так и должность потеряете, а не только сезон! Девочка-то психопатка, как вы ее к детям взяли! Такой скандал, а кругом дети высокопоставленных чиновников! — меня уже не остановить.
— Откуда ты знаешь!? Нет у нее диагноза, я бы знала! — Викушу «покушение» на меня не волнует вообще, она своей судьбой озадачена.
— Думаете, это нормально скидывать девку с обрыва из-за парня? За секунду с соперницей разобраться, какой кайф! Нет диагноза, так поставят, а виноваты все равно вы! Виктория Павловна, я вам не марионетка, но заявление на Долецкую писать не буду, если вы свезете ее к врачу… — Егор вообще не понимает, что творится…
— Я тебя видел, Долецкая, и до, и после падения, я просто не понял, не до тебя было, так что сядешь… — Женька вышел из прострации. — Я ее видел, она куртку сейчас одела, а была в рубашке в цветочек, — он повернулся ко всем нам. — Она больная, мы же почти свалились, я чудом выбрался, — он отер лицо, мы были все такие же чумазые, в земле.
— Оформлю я ее, такое на тормозах спускать! С ума сошли! — Егор, конечно, не собирается ничего замалчивать, но мне-то тоже скандал не нужен, и закрытия «сезона» я не хочу!
— Я не знаю, я не знаю… я не помню… — что и следовало ожидать. Доля просто не в себе, а ее злость я прочувствовала на себе с первой сплетни про нас с Женькой.
— Егор, ты ее посадить хочешь? Но ее признают невменяемой и все! Пусть лучше сразу лечат, ее такую не выпустят! И вдруг вылечат? У меня спина болит, пошла я…
Викуша скорее всего мне этой выходки не простит, но плевать, вот честно, ее даже не задело, что два человека погибнуть могли — нормально все, если все утряслось! Это что с ней такое? Вот кто больная! Жаль, что моральное сумасшествие в больнице не лечится! Егор остался утрясать эту ситуацию, а я Женьку забрала от этих шакалов, и мы, совершенно обалдевшие, пошли к медкорпусу, спина у меня и правда болит:
— Ну, ты даешь, так меня отбивала, я уже почувствовал себя в камере… — он потер разбитый нос.
— Мне жаль, что так вышло, и в мыслях не было, что можно так все извратить. И ты прости Егора, — я тоже потерла его разбитый нос и губу.
— Да это же все из-за меня, эта дура тебя скинула из-за меня, если бы я за тобой не поперся, такое и не случилось бы. Видимо, она тащилась за мной… Но я ее не видел! Вот она меня достала! Но я-то ее жалел, старался не задеть… Как я теперь спать буду? Ты побила Егора… — его чувство вины сейчас добьет меня окончательно.
— Спокойно! Неужели ты думал, я дала бы обвинить тебя? Так еще и после того, что ты сделал!? — я обняла его, крепко-крепко. — Спасибо тебе, ты такой хороший, ты даже сам не знаешь, да? Ты не можешь нести ответственность за ее выбор, ты не виноват, что она сделала такой выбор…
В медпункт я зашла уже одна. Женька сказал, что ему достаточно умыться, а мне бы укольчик, и лучше не обезболивание, а сонник, и забыть все. Но в этом несопоставимом с нормальностью событии есть и хорошая новость — меня скинула не Алена! И это очень хорошая новость! Подозревать ее было бы невыносимо. Долецкая своей глупостью спасла мою душу от глубокого хаоса. Все плохо, но все закончилось хорошо! Доля явная психопатка, эту крайнюю нестабильность в ней я еще у костра заметила, и как она себя с Женькой вела, уже тогда меня ее поведение чем-то насторожило, а весь лагерь всю неделю только и болтает, что Маслов в меня влюблен, так дай людям поболтать, задолбали уже совсем! Вот она и начала меня ненавидеть, и не только она, так еще и Надька Шевелькова! Нет, я как чувствовала, что из-за этого Женьки будут проблемы, но не у меня же! Никогда бы не поверила в такое… Бред!
— Ну что, сезон начинается весело? Как же тебя так угораздило? — Тая наложила мне повязку и поставила укол.
— Да вот же, сама удивляюсь столь неожиданным вывертам, я, конечно, готовилась к сезону, но думала все будет сильно скромнее! — у меня искреннее недоумение.
— Иди, там твой Сотников, отчета ждет, удачи…
Вышла я из процедурной, разговора с Егором мне не избежать, уселся прямо на проходе, а я вот зла на него!
— Рассказывай… — и сажает меня силой на диван рядом с собой.
— Предатель… — не хочу я с ним сидеть, но он держит за локоть, тянет вниз.
— Это я предатель? Это ты мне ничего не рассказала! Это что такое вообще было? — он в порыве отпустил мой локоть, и я сразу вскочила.
— Чудом я не сдохла! Или надо было так? Ты мне не поверил, а поверил им! И сразу бить парня, а он чуть за мной не улетел! Иди ты… — стою и машу руками, он избил парня за то, что тот меня спас!
— Дура! Думаешь, я не напуган? Поверить в такое невозможно! Полушкин ее в больницу повез… — он уже нервно дергает себя за чуб, а не меня за нервы. — Извинюсь я перед Масловым, только какого хрена он за тобой поперся? Да… это хорошо, что поперся…
— Не веришь, проверь, там богатые доказательства, пока дождя нет… Хорошо, что это не Алена? Да же? Пошла я спать…
Несколько следующих дней не происходило ничего, кроме репетиций и прогонов нашей новой программы; и если ребята могли отдохнуть, так как мы репетировали все сцены блоками, то я вообще не выползала из «актового» зала. Кира появлялся пару раз, но толку с того было мало, я бегала туда-сюда, орала, прыгала и репетировала сама, так как мне предстоит выйти на сцену. Никаких «ролей» я себе не выдавала, это не зона моих талантов, мой выход в основе танцевальных заставок, так что дикострашных выступлений с речами я пока избежала. Но уже на следующей неделе «Отборочный тур», и на «встрече капитанов» мне предстоит остаться на сцене одной! Как я это пройду, пока и не думаю, иначе нервы сорвутся, возможно, я убегу домой, спрячусь под кровать и не вылезу оттуда до самой старости. В день «премьеры», когда весь лагерь встречал гостей, прогнали программу еще раз и, наконец, я признала, что мы готовы, осталось дотянуть до вечера, да и дел, отвлекающих от премьерной нервотрепки, осталось навалом.
«День Открытых дверей» — это сумасшествие с самого утра; в лагерь заехал караван автобусов, он добирался сюда почти всю ночь; родителей и родственников понаехало больше, чем самих отпрысков в лагере, куда ни глянь толпы и кучки, и их постоянные передвижения и миграции создают полный хаос. Чтобы хоть как-то контролировать эту ситуацию, в этот день традиционно проводят «Ярмарку». Десятки разных развлекательных площадок организованы по всему лагерю: на футбольном поле выступление гимнасток с показательной программой, на главной площади концерт от коллективов «Дома Культуры», у бассейна соревнования «Веселые старты» среди «младших» отрядов, повсюду поставили палатки с призами для тех, кто участвует в конкурсах.
Но после всех «утренних» и «дневных» мероприятий площадь освободили для занимательного ежегодного шоу; в центре установили высоченный столб под шесть метров, гладковычищенный, крашеный красным, с вертушкой наверху, увешанной бесценными для советского человека призами. Так я своими глазами видела наикрутейшие серо-белые кроссы, которые с помощью стремянки Полушкин вывесил на кольцо, и тут мне горько от сожаления, ну почему я не могу забраться на эту хрень?! На любую скалу и даже на девятый этаж по лоджиям могу залезть, но только не на гладкий столб, а кроссы мне очень даже не помешали бы! Полушкин разместил и остальные призы, тоже не дурные: миниплеер, кассетный магнитофон, оригинальный спортивный костюм, мечта любого дворового «корточника», и настоящие, не самопальные джинсы! Так что представить ажиотаж у этого мероприятия не трудно, и весь лагерь собрался вокруг аттракциона, если уж не выиграть, так порадоваться за другого русскому человеку всегда приятно. Мне вся эта беготня по культурным площадкам лагеря с организаторскими функциями порядком надоела, и я пристроилась у ларька с призами и выпросила у девчонок бутылку газировки «Байкал» без угадалок и прибауток, которыми тут положено вместо денег расплачиваться. Забралась с ногами на скамейку, чтобы стоять повыше и видеть получше, как очередной лихач пытается покорить «красный шест», но все тщетно, игроки стекают по налаченной деревяшке как по бобслейной горке, и призы не достаются пока никому. Из густой скученности и чужих спин ко мне вышел Кира, наконец мы можем пообщаться без суеты, но такими темпами наши отношения так и останутся фиктивными:
— Привет, стоишь как маяк, я тебя сразу заметил, и искать не пришлось! Завтра у нас игра, приедут и столичные тренеры, и из профессиональных команд, волнуюсь страшно. Придешь болеть? — девчонки из «третьего» отряда вручили газировку Кире просто так, без выпрашиваний, хоккеистов они любят явно больше, чем кавеэнщиц.
— Спрашиваешь! Конечно, приду! Орать буду громче всех! И я уверена, тебя возьмут, это случилось бы и раньше, но у тебя нет блатной мамочки, а теперь благодаря Викушиным потугам тебя обязательно заметят! Только ты «не думай», а просто играй, как только «для себя» играешь! — я в него очень верю.
— А я за тебя сегодня болею. Волнуешься?
Я сдавленно кивнула.
Напротив нас дела шли уже лучше. Муха с третьего раза, но все же добрался до заветного приза и снял магнитофон; и это так круто — у нас есть «музыка»! Заорала я на весь лагерь, впрочем, как и все наши, кто это видел:
— Муха! Муха! Муха! — я сорвала горло. Главное, чтобы Маринка, наша звезда, такую глупость не сделала.
— Кира, прикинь, у нас теперь «музыка» своя есть! — я перестала орать. — Конечно, трясусь, но по факту мы готовы, главное, что ребятам программа очень нравится, они все сами сделают и от души! Ну и прыгать на сцене не так уж страшно, я «капитанского зачета» боюсь, так что у меня пока отсрочка приговора!
В это время на наших глазах на бревно взбирался Толик Уткин, и уже Кира, поддерживая своего приятеля, стал орать так, что уши мне заложило! Толику удалось дотянуться до мешка с костюмом с магическими для любого дворового пацана полосками.
— Надо же, выглядит Толик таким тяжелым, непонятно, как он забрался! — мне завидно, почему у меня не выходит?
— Так Толик тренировался весь год, обычно этот «столб» у нас на территории стоит, тренируйся сколько влезет! В прошлый год он опозорился публично, а у него самолюбие ущемленное, так что, молодец, добился своего! — Кира жует шоколадку, подкинутую ему девчонками по их собственной инициативе.
— Да уж, охота пуще неволи! — комментирую я не успехи Толика, а такое несправедливое поведение девиц: мне шоколадки никто не раздает, а попрошайничать нет желания.
В этот момент события развивались уже в новом витке; на красное бревно проворно забирался Валевский, от неожиданности я даже рот открыла — никогда за ним не наблюдала спортивной прыти! Выглядит Ромка конечно «подтянуто», но все исключительно ради сценической харизмы, и я даже не слышала о его силовых достижениях и пристрастиях. Но я не столько удивилась, сколько была раздражена его поступком: ну надо же, ему, что, «кроссов» мало, он же практически живет в магазине для избранных! Вот выпендрежник, люди на «кроссы» три зарплаты тратят, а он тут выделывается, ему уже видимо не в кайф, когда все так легко в жизни достается, поставил бревно во дворе и получает жизненные блага только через препятствия, а то, что через дорогу такие «кроссы» как тапочки продаются, его уже не устраивает!
— Выпендрежник! — не удержалась я и сказала это вслух.
Толпа гудела, там происходило еще что-то, но я отвернулась, хочу уйти куда-нибудь, а Кира смотрит на меня странно, грустно даже, и внимание всех вокруг обращено на нас. Повернуться обратно на скамейке оказалось сложно, кто-то встал рядом на лавку, а толпа начала хлопать:
— Зарецкая, принимай приз! — выкрики неизвестных из толпы по мою душу.
Валевский балансировал на краю скамейки, возвышались мы над всеми, и каждый смотрел на нас, удерживаясь, он встал еще плотнее ко мне, держась за меня всем корпусом. Кира, видя это, выразил редкую брезгливость всем лицом и сжал кулаки в карманах, но так и остался стоять внизу. Площадь хлопала очень громко, пакет оказался у меня в руках, все чего-то ждали, и я услышала:
— Целуй, целуй, целуй! — скандировала толпа.
От кого требовали исполнения приговора, я не очень-то поняла, но традиция к тому обязывала, если парень «красной девице» достал трофей. Валевский и не стеснялся — заработал, поцелуй был без всяких внутренних волн, мне колыханий и снаружи хватило! Потом он повернулся к Кире, спрыгнул с лавки, не отпуская меня, то есть вместе со мной и сказал:
— Прости, Кира, ничего личного, но девчонка моя и уже давно, лет восемь, если не ошибаюсь…
Немое состояние, стою как дура с пакетом в руках и только наблюдаю происходящее: видела, как Кира резко развернулся и почти по прямой через столпотворение удалялся в спортлагерь. Валевский взял меня за руку и повел в другую сторону под общий гвалт. Мое удивление произошедшим по силе воздействия стало более сшибающим, чем когда Женька Маслов вытащил меня из оврага; внутри бахнула мощная доза адреналина, а до этого момента я была «ни здесь, ни там», как будто и не жила вовсе… Он тащит меня куда-то, а я шелохнуться боюсь, вдруг вздрогну, а он исчезнет, улетит от меня в другую сторону, но сейчас я чувствую его тяжесть в руке, словно он приякорился рядом. Надолго ли?
— Ты так удивлена или тебе больно? Ты бы так не скакала по лагерю, и без тебя справятся, к Тае пошли, обезболивание поставишь, тебе еще выступать, — мы автоматически двигались к «медбоксу», и, слава святым, там нет ни одного гостя лагеря!
— Столько информации, теряюсь в реакциях. Откуда знаешь про спину? Ванька сболтнул? — про покушение никто не знал, даже Ванька, но скрыть такой синячище от него, если он в нашей комнате постоянно ошивается, никак не вышло.
— А то я не видел, как ты за бока держишься и к Тае бегаешь! Слушай, ты в таком ступоре. Хочешь сказать, и не догадывалась, что так будет? Кроссы примерь, я твой размер заказывал, но мало ли… — сели на скамейку у «медкорпуса». Таи на месте пока нет, я послушно натянула кроссы — он к этому шоу готовился? Заранее?
— Не догадывалась, тем более что ты такой «стратег», а попроще нельзя было? — меня напрягают все эти выверты «на показ», кроссы мне подошли, и снять их он мне не дал.
Зашли к Тае, в ее комнате я как дома, так мы с ней сдружились за эти годы на почве моих постоянных травм, а мне нужно сейчас что-то делать — так я сейчас психую, чтобы не холодели руки, перестали дрожать от страха его потерять; и я стала суетно готовить чай.
— Так ты от меня шарахаешься как от чучела, мне нужно было действовать наверняка, чтобы ни у кого сомнений не осталось, что мы вместе; правда, на твой счет я до сих пор сомневаюсь! Так и после «бутылочки» все стало прозрачно, разве нет? — разговаривает со мной как с полоумной.
Он задержал меня между бестолковыми действиями и посадил рядом, слишком тесно, и отодвигаться мне от него не хотелось никогда больше. Можно было бы и закончить так все, вообще все, можно даже без чая: он и я, и ничего больше, вообще ничего, полное ничто… Помню, так и было, и это все, что мне нужно.
— Да ни черта не понятно, в эту «бутылку» все кому не лень играют, а так ты занят по самые уши! Бабочки, Карауловы, Савицкие — и это только поверхностный список! Охота мне в это лезть? Это все не для меня! — вот сейчас уже мне хочется от него отодвинуться.
— Ты следила… — он не обращает внимания на мои слова, вжимается еще ближе, лезет целоваться — у него все быстро и легко.
— Да на хрен за тобой следить? Ты все делаешь на глазах у всех, у тебя тяга к публичности! И вообще я тебя боюсь… — добивается своего, заставляет перестать сопротивляться, когда он так близко, когда мы целуемся, я не могу ему не доверять, это глупо, полное ощущение, что все так и было всегда.
— Ни с кем я ничего не делал, все из-за тебя, разве непонятно? И при чем тут этот Кира… — да Ромке по фигу чего там и кто, ему известно про меня все, но он требует объяснений, а я, что, к нему сама лезть должна была?
— Уже не при чем… Скажи спасибо, что он тебе не врезал, а все потому, что я честная очень… — за каких-то полчаса я уже привыкла целоваться, теперь это не кажется таким неловким, наоборот, все очень естественно, все границы между нами всегда были условны.
— Ты о чем? — спрашивает, будто не знает, но я не чувствую себя уязвленной признанием, а только очень глубокой, настоящей, не знаю себя без него, я не бываю без него, а он хочет слышать, я должна сказать все вслух, признать, что «все наше» существует, что это не область мифов, а реальность, и пусть только наша — этого достаточно.
— Да я ему рассказала, что влюблена в тебя с восьми лет, так что Кира кулаками махать не станет… Мы его обидели! — ну не верила я, что Валевский это реально, и сейчас не верю…
— Вот дура, на такое не обижаются! А мне, что, надо было спокойно смотреть, как он тебя клеит? Все ходила зашибленная, а тут, бац, и выросла ни с того ни с сего! Или я должен был лезть к восьмилетке? — он отстранился, я смотрю на него и не могу понять эту свою зависимость от него, как такое вообще возможно?! А он не думает, ощущение, что он вжился полностью в то, что с нами происходит, ничего не отталкивает и не отрицает.
— Странно, что я этого не знала, мог хотя бы общаться со мной, — столько времени потеряно зря…
— Ванька вон дообщался, и мне такого не надо! Андроидные близнецы! — он двигается еще ближе, снова происходит смещение пространства, когда целуемся, все внутри перепутано, где его, где мое?
— Ты так все преподносишь, но на деле все было не так, ты жил своей жизнью, меня в ней не было…
— Слушай, не парь меня, ничего доказывать я не собираюсь, решила парня завести — вот тебе парень! Думай поменьше! Не над чем тут думать, прими как факт!
— Как этот твой трофей? Странно это… — я покрутила кроссы на ногах.
— Ага, и не смей снимать, я охренел, пока на это бревно залез! — он взял мою ногу, поднял повыше, оценил свое достижение.
— А выглядело все так легко… — ущипнуть себя или сон все остальное, и только мы настоящие?
Пришла Тая, усмехнулась, увидев нас, поблагодарила меня за свежезаваренный чай, который уже слегка остыл, мы так к нему и не притронулись, потом поставила мне укол, и мы с Ромкой пошли в «актовый» — скоро выступление, пора готовиться. Только мы не шли, а чем попало занимались, смеялись, целовались, он крутил меня вокруг себя, прихватывал и подкидывал зачем-то, странное состояние невесомости и невозможной по эту сторону запредельной близости. И это принадлежит мне, и всегда было моим, но доросла до такого состояния я только сейчас. У входа в зал встретили Егора, тренера теннисистов и двух незнакомых мне взрослых; я резко почувствовала, с каким неприятием женщина посмотрела на меня. Ромка все еще держал меня за руку, и от ее взгляда я себя отдернула:
— Рома, ты последний общался с Карауловой, не знаешь, куда она поехала? — это тренер спросил; я поняла, что рядом стоят родители Оли, и похолодела…
— После концерта мы не виделись, поссорились, если честно, я хотел с ней поговорить потом, но она не пришла, — родители Оли смотрели на Ромку осуждающе, особенно на меня, и ему это не понравилось.
— Да она к «своему» уехала! Вы у Гриши этого были? Он вернулся со «сборов», вот она к нему и засобиралась, а я за ней не слежу! Он ее жених, правильно? — уже более нервно выдал Ромка, эта информация меня немного потрясла: у Оли был жених?
— Да, были, он ее не видел, это он тревогу поднял, она так к нему и не приехала! — отца интересует только дочь, он обеспокоен и до нас ему дела нет.
Но мне стало легче, я вдруг припомнила намеки Наташки, что у Карауловой очень активная личная жизнь, а у них-то близкие отношения. Да Оля у какого-то парня, вот и все! Это очень обнадеживающее предположение для моего сердца! И вообще, догматическая мораль и любовь плохо сочетаются, а Оля способна выдавать в пространство слишком концентрированный ее вариант, и никто не выдерживает такого, ни она сама, ни ее парни. Впрочем, Валевский тот же случай, вот только меня это бьет по живому…
— Надо вам поговорить с Наташей, они близко общаются, она может и знает, к кому Оля поехала. Ну и вы же были в отпуске, да, вот она и не оповестила вас, не успела… — сказала и мне самой надо в это верить, а родители Оли посветлели лицом.
— Ну, я же говорил! Не волнуйтесь, она у вас уже взрослая! И очень активная! — последнюю фразу тренер добавил зря, она не понравилось Олиному отцу.
Но тренер очень воспрял духом от того, что Олино отсутствие объяснимо! И всей процессией они вернулись в «спортлагерь», теперь все знают, что Наташку искать в нашей зоне бесполезно, ошивается она теперь только рядом с Митяем, я ее и не вижу совсем.
Ромка сразу вернул мою руку обратно себе в карман. Он это сделал намеренно и перед родителями Оли, и перед всей нашей командой, когда мы зашли в зал; я пыталась вырваться — такое внимание обнажало сокровенное, которое я не могла показывать чужим, уютнее, когда все сидит внутри и надежно спрятано. Реакция неприятия была очевидна, особенно невыносимо разило бешенством от Бабочки, я даже готовилась отразить ее немедленную атаку, но и Валевский был готов, он на нее цыркнул, а Муха выразил:
— Пантелеева, дистанцию держи, а то поедешь прямо сейчас домой! Зарецкая — Викушин «золотой снаряд», Викуша тебя «на бинты» порвет, только посмеешь лишить ее перспективы «загранки»! Валевский, ты Сашку не доведи до такого же состояния, как Бабочку, а то, как мы выиграем, если нервы у девки будут ни к черту!? — и Муха хохотнул, словно это шутка, а не мои нервы. Бабочка осталась злая, но на своем месте.
— Ничего, на нервах оно только сильнее будет, — Ромка оставил, наконец, мою руку, которую я никак не могла вырвать, но обкрутился своей левой рукой вокруг моей шеи и поцеловал в губы, и еще раз, отпустил и пошел к пульту. Шоу начинается! И народу в нашей команде многовато, чувствую себя как насекомое в коробке орнитолога, ну и хрен, хлопнула в ладоши, и все очнулись, забегали с последними приготовлениями, все-таки условные рефлексы у команды уже работают.
— Крутые кроссы, — бросил мне Ванька, проходя мимо, у него важная социальная роль в постановке, и в нашей жизни с Ромкой тоже. Вот чей он друг, мой или Ромкин? Ведь он все про Валевского знал, и ни разу даже не намекнул мне на такой исход!
Через полчаса зал был полон зрителей и как положено — под завязку, как ни странно, меня не трясло перед «премьерой», я была сосредоточена и верила в команду даже больше, чем в себя, выходить на сцену страха не осталось. Ситуация с Валевским выбила из-под меня последние подпорки: я у всех на глазах, и ничего, не рухнула, ниже падать просто некуда, если он кинет меня так же публично, как и закадрил… Так что любой провал рядом с такой перспективой равен дворовой луже — не приятно, но не страшно. Свободу и ловкость принес мне не «реванш», который, как все считают, я получила сразу со всех сторон, а осознание: что бы между нами ни случилось, это не изменит уже ничего. Все уже произошло: я вышла из области подсознания и зафиксировала себя в реальности именно такой, какой я себя знаю, хотя весь мир мне будет твердить, что так не бывает, всего, что я знаю — не бывает. Меня не бывает! Вот Ромка и стал тем внешним фактом, который подтвердил, что я равна себе внутри и снаружи. Разве можно назвать то, что между нами «реваншем» или «завоеванием»?!
Вышла на сцену с танцевальным прогоном вместе с нашей гигантской массовкой, и ничего во мне кроме драйва не осталось, команду несло по волнам единой эмоцией, всех как в трубе высшего энергосостояния протащило, и в какой-то момент я уже не отделяла себя от команды, мы — «целое». Когда представление закончилось, и зал колыхался вдохновением, которое на волне передалось всем, я не спешила выходить из этого плотного потока единства, чувствовать такую силу мне легко, как дышать тем самым воздухом, что создан для моих легких. Дышала я очень сильно и глубоко, как никогда прежде, словно с грудной клетки сняли многотонную плиту; стою перед залом на поклоне и на самом деле дышу без цепей, никогда так не могла, хотя и дышать тут нечем, а я наконец дышу… Из плотнодушного зала весь лагерь вывалился в свежие сумерки, автобусы уже стояли на приколе, все спешно прощались с гостями, и до меня никому не было дела, никто меня не дергал, я испытала облегчение и спряталась в темной беседке; темнота и я, целая, другая, это я волна…
Но увидела из укрытия, что Викуша наших собирает и в «столовку» гонит, и я тоже нехотя поплелась хвостом за всеми. И мне так невыносимо отпускать это «состояние», оно схлопнется, и я снова останусь одна, маленькой, дезориентированной в «мирах» девочкой; может, всех ответов у меня и нет, но это «состояние» важнее всего, любой догмы и веры, и ничего мне не нужно в этот момент, ничего больше. Ромка догнал и со спины закрыл от всего чужого, и еще какое-то время я несла в себе это «качество» и не очень слышала, чего там вещала Викуша. Меня ее предательские поздравления совсем не трогают, ее даже не задело, что мы с Женькой могли погибнуть… Ромка так и остался рядом, и все еще удерживал собой мою «волну», сидим друг в друге на одном стуле и меня пока не задевает всякое дерьмо:
— Зарецкая, эта «программа», безусловно, «заявка» на сильный «прорыв», и я тебя поздравляю, всех вас, но есть одно но… — сообщила Викуша это всем, а не мне.
Это «но» в качестве Алены сидело напротив и поедало меня каким-то отрешенным нефиксированным взглядом. Рыжие волосы выглядели не вьющимися, а всклокоченными, на молочной прежде коже вызрела серость, подсвеченная гиблым теневым светом тусклых ламп, ноги крест накрест в развалившееся позе, в закрытом замке руки и общая нервная, несвойственная ей худоба. Мне действительно трудно признать в ней нашу подругу! Неведомое «нечто» съело ее и не осталось уже ничего, сплошное хлюпанье внутри, а я взяла и снесла ее крайний бастион, порвала последнюю струну — Валевский сидит за моей спиной и держит подбородок на моем плече так уместно, словно мы с ним дед с бабкой, и так втерлись друг в друга, что разницы меж нами не осознаем давно.
— Но, — продолжила Викуша, — Зарецкая так и не прошла поставленный «рубеж», на сцене у нее нет ни одной полноценной роли, и это сильно настораживает, как она потянет «капитанский зачет», — мне по-фигу, бодаться с Аленой или тем, что от нее осталось — я не буду.
— Не потянет, она не владеет «материалом» и подведет всех нас! — это Пенка.
— Опозорит, — это Бабочка, и все четко по Фрейду — она хочет меня опозорить.
— Охренели! Она вам только что такую «программу» сделала! Вот су… — Муха просто не верит тому, что слышит.
— Савицкая по ее текстам все три года «капитанский зачет» работает, а Зарецкая материалом не владеет? Пенка, ты хоть замечаешь, какая ты глупая? — Ваньке даже говорить это неприятно.
— Да пусть Алена работает, если хотите! Думаю, что я справлюсь, но если все так, мне все равно… — Викуша ухватилась за мои слова, а команда вдруг притихла, до них только что дошло, что я не блефую, свалю и все…
— Вот и славно, Алена готова, а Зарецкая все подготовит… — но договорить она не успела.
— Виктория Павловна, вы не поняли? Вы больше не сможете Сашку использовать! Мы просто уедем и все, — это Ромка за моим плечом, он словно у меня на загривке все считал.
— Совсем уже? Просто мерзко, я тоже свалю, мне на хрен такая игра не интересна! — это Муха, и Маринка рядом с ним сидит и кивает.
— Ну, я-то понятно, — это Ванька с ухмылкой разводит руками.
И поднялся гул, ведь многие из команды даже не поняли, что происходит, ребята все еще в эйфории от выступления.
— Что вы тут шантажом занимаетесь! Вы тут пока «дети» и не можете просто так уехать, тем более Зарецкая! — Викуша поняла, что несколько перегнула палку и получила прямо противоположный результат, не лучший, а вообще сломала все, что и так работало. — Хорошо, голосуем и посмотрим, что вы думаете «по факту»! Как проголосуете, так и будет! — она вернула себе власть.
Можно было и не голосовать, все, даже Пенка-Горелка-Бабочка голосовали за меня, им сегодня все в программе понравилось, с Валевским, конечно, случился перебор, но они хотели продолжения, им нужно получить от меня еще хоть что-то, пусть на мою судьбу им и плевать. Ну и ладно! Голосование всех устроило, лица у команды расслабились, но не у Алены…
— Ну раз так… Вот, Алена, я тебя предупреждала, что такой результат самый вероятный! Если это тебя так огорчает, можешь не возвращаться в лагерь, а остаться в «пансионате», Ким разрешил закрепить за тобой номер.
Теперь понятно, где она была эти дни, вообще у нас не появлялась, но такая Викушина забота неестественна и продиктована какой-то особой рациональностью.
— Да идите, вы, на хрен, все! Ходи и оглядывайся, сука! Да чтоб ты сдохла, или я тебе в этом помогу! Останешься одна, и уже никто тебя не спасет… — даже не думаю, что это сказала Алена, это не может быть она, но она сказала это мне.
И Алена стремительно вышла из «столовой»; всем понятно, что Алена окончательно оскандалилась, и расслабились, раз некому больше мутить воду. Женька зацепился за последнюю фразу Алены и посмотрел на меня с вопросом, никто больше, кроме Егора и Викуши, не понял странную логичность сказанного, но моим близким это тоже показалось излишним для простой пионерской разборки. Ромка притянул к себе потуже, Ванька отметил, что и так уже спит в моей комнате, сторожит, а Егор внес конкретное предложение, лицо у него спокойное, но посыл и интонации ясны. Егор ставит Викуше условие, после произошедшего на «зарнице» он видимо закрепил за собой такое право:
— Девочку все же надо выслать из лагеря, она неадекватна, и эта обстановка для нее уже явно чрезмерна, под благовидным предлогом, но она должна уехать, — Егор сказал это только Викуше, с нажимом на последнюю фразу.
— Надоели мне эти страсти! Ну ладно, в «профсоюзе» «горящая» путевка по «Золотому кольцу», от такого не отказываются, завтра же ее и отправлю. Господи, что за сезон такой на мою голову!
Викуша деланно всплеснула руками, впрочем, всем довольная, конфликт-то почти разрешился; она ушла в напряжении, но даже спеси в ней не осталось, видимо Долецкая стала хорошей иллюстрацией опасных, прежде всего для директрисы лагеря, последствий.
— Ну, все, по домам! Фестиваль на носу, пора отсыпаться! — Егор быстро разогнал собрание.
Вернулись в корпус с Ромкой вместе, других дел кроме меня у него видимо не было, и мы остались одни в нашей с девчонками комнате. Наташка все время проводит с Митяем, и Ваньке незачем тут торчать, раз Ромка со мной, ему он готов меня перепоручить. Все-таки ситуация сложилась очень нервная и выматывающая, этот комментарий Алены меня сильно зацепил и свербит сверлом, хотела бы я Ромке про Долецкую рассказать, но сдержала себя, это явный перебор на сегодня, да и вообще незачем. Вдруг и правда, они меня с Ванькой охранять начнут!? Завалились спать вместе, выпихнуть Ромку из комнаты мне так и не удалось, и тогда, не переодеваясь вообще, устав сопротивляться, я легла рядом с ним. Ну а чего я хотела, разве не этого? Хотела быть вместе круглые сутки, вот и получила! И никуда нас это не завело, мы просто спали, совсем утратив границы, во сне все между нами смешалось и стало общим, все внутреннее пространство — всегда было так и никогда иначе, мы «одно» снаружи и «противоположное» внутри, хотя только что все было наоборот; мы как два полюса, перетекающие друг в друга, как «тибетский круг жизни» — все именно так, это символ «первой клетки», первой мысли, символ дыхания, символ «вечного сердца». Внутренняя темнота единства еще вечность назад вывернулось «наружу», и «внешний мир» разделил нас, в изнанке каждого мы по-прежнему «одно» без признаков различности, там есть только импульс от него ко мне и обратно, и так длится всегда.
Этот день принадлежит хоккеистам, во «дворце спорта» залили лед на «Отборочные игры», и весь наш лагерь сегодня на стадионе, а со всех концов Союза прибыли не только «юношеские» команды, но и представители хоккейной элиты. Сегодня определятся команды-финалисты будущего сезона, а тренеры основных «сборных» страны, представители профессиональных «клубов» отберут новых игроков, так что переоценить это событие для наших хоккеистов никак нельзя. Все ребята хотят попасть в «высшую лигу», и не только ради престижа, загранкомандировок и открывающихся от того, невозможных для советского человека возможностей, главное для большинства из них — получить шанс жить не выживанием, а сердцем, занимаясь только тем, от чего горит душа. На таких матчах всегда удивляюсь, как за полтора часа обычные с виду парни вдруг выкладывают все наружу: и волю, и судьбу, и всю жизнь, что бьется в них, умирают и тут же возрождаются с победой!
Мы устроились на «правой» трибуне, хотя саму игру и ее правила я не очень секу, но мне нравиться наблюдать игроков, выделяющихся на «игровом» поле, как светлячки в темноте. В повседневной жизни человек обычно закрыт, запакован социальными масками, и только по отголоскам некоторых реакций можно догадываться, кто он на самом деле, а в судьбоносные моменты в человеке проявляется истинная личность. И сегодня хоккеисты для меня как муравьи в «муравьиной ферме», мне нужно знать, что «пробужденные», вызревшие «вечные» уже существуют, что они повсюду, и подобные события способны их растормошить; я вижу, что среди них действительно много «светляков». Кира именно такой парень, для него хоккей не повод самовозвышения или способ повысить статус, хоккей то, чем он дышит, играть в эту игру он готов как «за деньги», так и без них, без престижа и грамот, главное — продолжать играть. Поэтому я так за него «болею», совершенно не разбираясь в хоккее, но я остро реагирую на мотивированный нутром энергопосыл, истекающий от человека, на то, что он выдает из себя миру, а Кира владеет высокочастотным свечением. Человек-маяк, не иначе! Он так и не стал моим парнем, но я остаюсь его поклонницей не как хоккеиста, а как самого «светлого» человека, которого я встречала. Когда Кира на поле, то излучает совершенно особое состояние, и я не могу поверить, что это качество не сможет оказать воздействия на всю сегодняшнюю игру, и на крутых тренеров в частности — ему должно повезти!
Но собственного «свечения» ему будет недостаточно, все «светляки» нуждаются в поддержке, нам всем необходимо знать, что мы создаем нужное, что есть те, кто видит, признает нас такими, несущими стихию, а не плоскую внешнюю личность. Потребность в общности в нас настолько сильна, что не имея такой близости, мы и не светимся… я не свечусь одна, если никто не «признает» меня, то мой «свет» не появится вовсе… Поэтому я пришла с конкретной целью — поддержать Киру, показать ему, что мне не все равно! Несмотря на мою личную замороченную ситуацию, в том качестве, как мы нашли друг друга, я до сих пор с ним, ничего не изменилось, никогда не смогу быть его девушкой, но я знаю его «настоящего» и мне есть до него дело. Да я счастлива, что он вообще такой есть!
В ключевые моменты из человека вылупляется не только нажитая от рождения личность, утратившая повседневный ханжеский образ, а пробивается то, что значительно «старше рождения», этого тела и его возможностей. И есть те, немногие, чье «нутро» взрослее всех своих жизней, прожитых на земле, они прародители самой планеты, возможно, именно их я все время ищу, сталкиваясь с надличностными всплесками людей вокруг — я ищу свою семью… На «той» стороне жизни, космической, вижу я это постоянно, мы все различны по качеству как «вектора» и «стихии», различны по величине и возрасту, существуем друг в друге как малое в большом, и так до края вселенной, где «глобальное» превращается в «точку» и сворачивается в свое утробное нутро. В древних манускриптах нетрудно найти эту картину мироздания, там изображен «дракон» как символ духа и разума «вселенной», дракон в конце концов глотает свой хвост, а внутри его тела разворачивается вселенная-жизнь во времени и пространстве, где «время» не срок, а «место», куда предстоит попасть всем нам. Только и осталось пережить этот «процесс», пройти последнюю завершающую «стадию», идем мы уже по самому краю — «дракон» вот-вот заглотит свой хвост, и мир станет «целым», осуществленным! И тогда «лента Мебиуса», перевернутая восьмерка, вывернет себя сама и, наконец, мы попадем «наружу», увидим, узнаем, «чем» на самом деле является наш мир. Но сейчас мы «внутри» этого процесса, это как все еще не быть рожденным, а пора уже осознавать, что волна рождения совсем скоро понесет нас наружу, и это путь не только нашей планеты, так сейчас пульсирует весь мир, вся жизнь, которой является космос от начала до конца, от края до центральной внутренней точки, это единство «сущего». И все «три мира», разделенные в пространстве и времени, начнут существовать одновременно, в одном месте, это место — наш дом, это место — «вечность», и это то самое место, которое мы уничтожаем сейчас.
Каждый из нас живет в «трех мирах» одновременно. «Тонкий мир» это только место перехода, там находится дух, неизменное вечное ядро каждого человека, туда приходит душа после смерти и оттуда спускается в рождение. Душа, накопленная перерождениями, сущность — она есть дух воплощенный, который для этого самого воплощения постоянно спускается в «материальный мир» растить свою душу. Дух новорожденный это чистый импульс, биение сердца, которое в мире духа есть единая мысль-поток «аум, аум, аму, живу», и свою истинную духовную личность можно растить только так, из жизни в жизнь, по капле, по каждому внутреннему отростку, только так дух может воплотиться. «Третий мир» — весь космос и вселенная, он является и миром молекулярно-атомным единовременно, тут «малое существует в большом, большое в малом», и этот процесс одновременно-мгновенный, безвременный, точечно-волновой, это пульсация жизни, сворачивание и разворачивание, вдох и выдох, символ вечности, сама жизнь в своем вечно-мгновенном обличии. И все это выглядит очень красиво, так и тянет сорваться и нырнуть туда навсегда…
А человек так привык все отделять, противопоставлять и обесточивать, что не слышит, не видит и не хочет знать, «что» на самом деле происходит. И даже если это так, если никто не хочет верить в такое осмысленное мироустройство, сбежать из этого процесса никому не удастся, ни одному из нас: ни мертвому, ни живому некуда бежать, ничего другого нет и не существует, хотя существует все и сразу. Нынешняя эпоха как будто все еще застряла в догалилеевских временах и верит в абстрактно объясняемый, мертвый, по сути, мир; но можно еще успеть избежать «страданий» и «жертв», есть последний шанс все исправить, подготовится; нам необходимо признать «сущее» и бесстрашно смотреть в глубоком доверии и едином действии «всем миром» на то, что уже происходит… Это уже происходит! Но «мир человека» вместо зрелости и единения бьется в смертоносной, разделяющей все живое агонии, человек ищет спасения веками, уповает на «внешнюю силу» и никак не признает, что все делает сам. Нет другого места, где есть «наш дом», и нет никого, кроме нас самих, кто бы мог спасти жизнь. Пришло время спасать бога.
Наконец я увидела Наташку в спокойном состоянии, чтобы ни она, ни я никуда не бежали, теперь можно просто сесть и поболтать. Киру так и не выпустили на поле, и хотя на матче уже стоял гвалт, мы все еще слышали друг друга. Наташка вчерашнее шоу с Аленой и Викушей пропустила, прибежала на выступление, при этом Митяй так и стоял за кулисами. И так же быстро пропала. И она еще не знает, что я с Ромкой!
— Это что за новости, я, что, была в коме? Когда это вы с Валевским успели та-а-а-ак близко подружиться? — Наташка сидела справа, а я впритирку на одном кресле с Ромкой, он обхватывал меня руками, если ему приходилось хлопать, а делал он это постоянно, ну очень эмоциональный парень, получилось, что я вся в нем.
— Надо хоть иногда в гости заходить! Со вчерашней «ярмарки» все вот так! — я развела руки, ситуация сама себя демонстрирует. — Ты про Ольгу Караулову что-то знаешь? — собственно это я и хотела от нее еще вчера узнать, но не успела в суматохе.
— Да, Кире вы сильно настроение перед игрой попортили. Как он играть-то будет? Караулова должна была к своему жениху уехать, но такое ощущение, что она всех обманула, вещи не собирала, вроде как здесь, а сама сквозанула за новой любовью! Это у нее, наверно, мандраж перед свадьбой такой, — Наташка наклонилась ко мне на ухо. — Ты не думаешь, что Валевский к тебе пристал из-за Карауловой? Ну, потому, что она его кинула? Может, к черту Валевского? Кира-то классный, точно не такая зараза как этот, переживаю я за тебя… — она смотрит на Ромку сердито, заранее готова пропесочить его за еще несовершенное в мой адрес дерьмо, и что это только вопрос времени, я и без нее знаю.
— Кира мне только друг, если он простит меня, но не парень, даже если он такой хороший! А про Валевского и так все понятно, пусть будет, как будет, может, переживу… Ты думаешь, Оля могла так вот исчезнуть? — первую часть фразы я шептала ей на ухо.
— Еще как, она все время только так и делает, а ее Гриша такой же, как и ты, «терпила»! — Наташка не одобряет мой выбор, она реалистка.
— Смотри, какие у меня кроссы! Ромка с «красного столба» достал, мой трофей! — я сунула ей под нос последний довод, глупый, но такой ощутимый.
— Да ладно! Сам достал? Тебе? Во, замороченный! — все-таки трофей сработал, Наташка хихикнула! — Алена там как? — спрашивает она отстраненно. — Тут я ее видела накануне, так все звала в «спортивном» тусоваться со мной, ну, чтобы она не расстраивалась, так Алена такое лицо сделала, словно я ей тухлятину подкинула! Знаешь, думаю, этот ее дядька, с которым она в городе живет, сейчас тоже здесь, я тебя уверяю, уж слишком высокомерно она себя ведет, мол, ей никто не нужен, будто мы «курицы отсталые» рядом с ней! Меня она вообще запозорила, сказала: «Так стремно, уже с сосунком связалась»! Ты представляешь!? Даже не спросила, что я чувствую, а ведь мы подруги всю жизнь! — Наташке горько, что так все вышло с Аленой.
— Если бы ты вчера после игры ее видела, даже и не верится, что это наша Алена! Мне страшно, она в глаза не смотрит… — я выдала беспокойство, и мою фразу подхватил Ромка:
— Ты бы слышала, что она Сашке выдала: «Сдохни, или я тебе помогу», это было жестко, она реально спятила! Вот видишь, теперь охраняем! — он показал, как крепко меня держит, а Наташка выразила кивком свое, пусть небольшое, но одобрение.
— И как ей помочь? — а про себя думаю, что теперь Аленка вообще меня к себе не подпустит, как мне с ней поговорить?
— Пусть ей ее любовник помогает после такого! Нельзя же так друзьями разбрасываться! Как ты ее спасешь, если она хочет, чтобы тебя в принципе не было? — и от такой очевидности я застыла.
Неужели это так? Но я не занимаю ее место, это невозможно…
Понимать мир противопоставления помогают, но, по сути, они бессмысленны, у каждого свое «место» и занять его никто не может, это место буквально и фактично, каждая точка сущего невосполнима ничем иным, поэтому так страшно потерять хотя бы одного, поэтому жизнь «каждого» так бесценна. Жизнь бесценна, жизнь каждого, целостность — это «мы все», и «пробужденное» сознание слышит боль «каждого». Нет такой «цели», нет такой «идеи», которая ценою в чью-то жизнь, а есть те, кому «жертвовать» другими легко, но платишь за все только «собой», всегда «собой»… Преступивший закон жизни противоположен «целому», тогда душа истончается, иссекается на части, «целое» прекращает питать то, что посягнуло на его «целостность» и отторгает как инородное тело. На «этой стороне» жизни такие процессы неразличимы, время «там» идет по-другому, но если присмотреться, то слышно, как иссыхает тысячелетиями и трудами нажитая душа, и «вечная личность» прекращает существование, вдруг всем становится понятно, что внутри такого «героя» уже нет ничего. Это не наказание, не «кара небесная», а естественный закон, единственный закон жизни, и от преступившего закон остается только чистый «первородный импульс», которому придется все начать с нуля, с первой мысли-слова… Тогда и «первенство» это не борьба за «единственное место», а лишь ступень для преодоления своих «пределов» и «потолков», только это имеет смысл и значение, «крутость» на фоне других абсурдная бессмыслица, настолько мы разные, настолько на разных ступенях находимся, что никак невозможно сравнивать не сравниваемое. Что круче — капля росы или цветок, который она питает? Ласточка или солнце, которому она поет? Кого спасать, кошку или портрет «Моны Лизы», если будет гореть Лувр? Очевидно, что кошку, она не идол, она живая, и кто знает, может, у нее глаза Моны и ее душа? Когда все так перепуталось? Как все вернуть обратно, на свои места? Человек важнее Идеи! Всегда! Если не знаешь, как поступить, скажи: «Жизнь важнее идеи и идолов», и все встанет на места.
Но бояться и быть оскорбленным это так выгодно, тогда можно убить врага, противопоставить себя ему, убить оправданно, как чуждое! И продолжить жить на трупах, построить на их месте дом и сделать вид, что все хорошо… Но так не бывает, жизнь против жизни по космическим законам не идет, на той стороне такое существо попадет в «черную дыру», которую он сам создал, и дух его рассеется этой червоточиной пространства. И даже первого «импульса» от него не останется… Мы «одно», мы «целое», чужих тут нет, и либо все вместе, либо никто! Или все вместе, или никто! И если червоточина, которую мы создавали веками, в ближайшее время не затянется, нас всех туда снесет, все «черные дыры» станут «одной», и все скрутится, схлопнется и свернется, в какой-то момент это случится мгновенно, «хлоп» и нет ничего! И начнется во Вселенной период «Ничто».
Я останусь…
Но невозможно, чтобы «мир» превратился в могилу; никогда не смогу смириться с этим, не смогу такое пережить, мое «никогда» буквально, и я забуду себя, и меня не станет.
Смотрю на «лед», где игра стремительно набирает обороты, все ищу «светляков», которые спасут «мир», а с ним и меня, одна я не справлюсь… Если все не соберутся вместе, не очнутся, не станут сплошным светлым пятном, то любые войны и споры утратят смысл, и молиться станет некому, «мир» как факт утратит значение. И я берегу всех «светляков», молюсь за каждого, за каждого готова бороться, только гори, разгорись как сила, стань тем, кто всех спасет; и так один к одному, один за одним как выстроенные фишки, так и зажгутся все до одного. Кира — небывалый «светляк», его страсть не я, а хоккей, его внутренняя «стихия» так себя выражает, и я сделаю все, чтобы его огонь остался зажженным, не могу позволить ему потухнуть и пропасть безвременно, обрастая не помнящим самого себя «я». И Кира появился, наконец, «на льду», мы с Наташкой как по команде вскочили и стали скандировать его имя, за нами поднялся и весь наш отряд, а Валевский старался больше всех. Его совесть мучает? На такую зрительскую активность вся «тренерская» трибуна встрепенулась, и как ни крути, а за Кирой они стали наблюдать более пристально! Ну и сам герой стал резвее кататься, не мог такую «болеющую команду» подвести, да соперники за ним просто не поспевали, и голос я сорвала напрочь! Мы орали всеми стихиями и поднимали других «светляков» как ключевые фишки, и мне вдруг стало казаться, что на стадионе не осталось темных мест, ни одного! Игра «наших» закончилась, и я решила не оставаться на стадионе, свою макромиссию я выполнила сполна, кроме «Кира» так же пристрастно мы скандировали «Митяй», с тем же ощущением порванных голосовых связок, а на стадионе холод зимний исходит от ледяного покрытия, и я уже простужена, мне срочно пора на солнце!
Перекинулись с Наташкой еще парой новостей и пошли с Ромкой искать самое теплое место, доступное в нашем лагере, забрались на «мартовские холмы», так называются пузатые пестроцветные поляны, обложившие лагерь с юго-востока до самого края «спортивной» зоны. Название такое они получили по причине своей способности уже в марте сбрасывать с себя тяжелый утробный снег, стаивать зелеными боками и подснежниками. Не отметить способность к чудотворчеству было кощунственно, это невероятное зрелище, когда в тайге все лежит под сугробами, стоит стужа, а тут открывается такая трепетность и нежнятина, и холмам дали заслуженное имя. Понятно, что летом в немилостивой к теплу тайге именно здесь в световое время дня градус тепла всегда выше, чем где-либо, и до глубокой ночи эта земля стремится отдавать свое прогретое тело всем, кто в этом нуждается. В тепле нуждалась я, мне нужно было тепло и надежда, которая была бы больше, чем этот стадион, который вдруг так смело осветился пылающими сознанием душами; если теория о «фишке» верна, если это естественный закон, то через какое-то время баланс сил «мертвых и живых» изменится совсем в другую, «светло-вечную» сторону! Молюсь? Да, молюсь, но не богу, а каждому Пробужденному… Некому больше молится, кроме нас нигде никого нет.
Валяемся с Ромкой на поляне и никуда не стремимся, сейчас нет ничего важнее, чем «мы», просто лежим и смотрим в небо, держась за руки, и это состояние для меня абсолютно. Здесь есть все. Когда «время» закончится, так и будет, буду я, и он будет рядом, всегда… Мы внутри «мира», и «мир» в нас, и все здесь, и сейчас, и не нужно делать переход, расставаться, искать его, вспоминать себя, сражаться с разложением и заразой, потому что «смерти» больше нет, она утратила свое значение навсегда, и мы перестанем существовать как «два полюса», а станем «одно», и держать баланс за счет нашего разъединения больше не придется, «мир» сможет держать себя сам. А сейчас все зыбкое, совершающееся, творящееся, воспаленное — и нас снова растащит по разным полюсам, но я уже знаю, каким будет мой «рай», «мартовский холм» подарил мне это ощущение, видение, предчувствие будущей себя, возможно, и очень скоро, я увижу «мой дом» Воплощенным.
Ромка двигается ко мне, закрывает затылком путь луча в мой глаз, и теперь я его вижу без бликов, он смотрит на меня долго, запоминает:
— Ты похожа на себя, я тебя помню… — целуемся, для этого сюда и забрались.
— Ты меня помнишь? — и я рассматриваю его, странно, мне все в нем так знакомо, а мы не были близки, мы вместе ровно сутки…
— Да… не буквально, но помню, смотрю и вижу — это ты…
А я боялась, что это только моя беда.
— Какая я? — он ведь знает меня как-то иначе.
— Замороченная, устал я от этого всего… я всегда с тобой. Но я устал. Сколько мне лет? — он пристегивает меня к себе со всей силы, хочет, чтобы я была внутри, и ему тогда не пришлось больше тут быть, словно держится «на этой стороне» он с большим трудом.
— Нисколько… Всегда — вот твой возраст, — это длится всегда и везде, я знаю.
Он оперся на локоть, развернувшись ко мне, другой рукой проверяет, действительно ли я на месте, проводя по лицу. Все ли так, как он знал, но внутри себя? Знаю, что он чувствует, со мной происходит то же, я выпустила в реальность часть внутренней правды, а она так четко соединилась с тем, что снаружи… Разве можно мне дать больше? Он мой «абсолют», вот такой, вывернутый наружу, не скрывающийся, не отрицающий ничего из себя, он готов получить все, что за это причитается. И всегда это боль и сплошное рванье, мы порваны, нет никого ближе нас и дольше нас по отношению друг к другу, мы крайности целого…
— Дед сказал, Алене «путевку» выписали по «Золотому Кольцу», она сегодня уедет, так что все успокоится… Представляешь, за такие выверты ее «поездкой» награждают! Парадокс! Так она еще и ехать отказывается! — говорить ни о ком он не хочет, держит меня близко, чтобы никто меж нами не влез, но куда деваться от всего этого?
— Мне кажется, этот ее парень где-то тут и ошивается, уж не знаю, кто он. Может, поэтому уезжать не хочет, из-за него, может, у них кризис в отношениях и поэтому она такая!? Он ей квартиру почти целый год снимает в городе, и вообще, парень точно не из простых… взрослый, наверно? Может, он женат, и поэтому она нам его и не показывала? «Если честно, — думаю я про себя, — у меня нет никаких сил разбираться с Аленой, уже сама должна соображать, чего делать нельзя! Где ее внутренние мышцы, выращенные перерождениями?»
— Тогда какого хрена она меня так доставала, если у нее мужик есть!? — целует в губы и смотрит в глаза.
— Так ты — «детская» мечта, детство кончилось, а мечта так и не осуществилась. Это такой подсознательный страх, ты вроде как обесценил ее своим отказом перед большой жизнью, она думает, я ее «жизнь» забрала… — запускаю руку ему в волосы под шею, там у него бьется моя жилка, а его кровь во мне.
— Вряд ли все так серьезно, она такая…
«Да уж, все в Алене закрыто, и нитки света нет», — продолжаю я про себя его мысль и вслух:
— Может, и «поверхностная», но страхи от того только страшнее, в темной комнате совсем темно! Мне ее жаль, но что с этим делать, если я и есть ее «зло»? Вместо того, чтобы включить свет, она хочет избавиться от меня… Расскажи про Караулову… — его шея напряглась под моей рукой.
— Нечего рассказывать… Да, мы встречались, но я не был ее парнем и не стремился к этому, не менял я ее на тебя! И не надо на меня так смотреть! Мы и поссорились из-за этого — к Грише я ее отправил! Она с самого начала знала про тебя, а я знал про Гришу, не хотел я ее обижать, но она психанула и все, уехала! Да у нее свадьба на носу, думал, она вообще тут не появится, мы вообще не должны были встречаться автоматически, откуда я знаю, что у нее в голове?
Он, конечно, эгоист редкий, зацентрован на одну идею и «трава не расти».
— Да не объясняй ты мне ваши отношения, думала, ты можешь знать, куда она уехала, пора бы ей объявиться, а то все нервничают… — мне было бы спокойнее, если бы она нашлась.
— Да никто, кроме тебя… Она классная, веселая, но дико сумасбродная, чего в голову стукнет, то и делает! И никто ей не отказывает! Да ты сама знаешь, зря дергаешься…
Беру его руку, положила ее на центр своей груди, где точка между ребрами под сердцем, где обычно селится душа, где у меня так нестерпимо ломит все время, где я думаю о нем; от его руки исходит тепло, словно он держит мою душу руками, и от этого она чувствует себя защищенной, а то обычно моя душа слишком открыто живет, на одном дыхании держится.
— Ясно, ты Олю лучше знаешь…
Как я могу спасти мир, если Ромка одним неловким движением меня просто убьет? В этом месте, под грудью, я слишком уязвима, держалась только верой в него, а теперь, когда барьер веры сорван, и все прорвалось в реальность, чуть что он сделает не так, я не удержусь, душа вылетит мгновенно…
Провалялись мы на поляне до скатного солнца, пропустили обед и ужин, и по великому блату, Ромка-то из «высшей» касты, накормили нас как взрослых номенклатурщиков в «пансионате», списали все траты на его деда. Пока сидели в кафе, пристроенном огромной открытой верандой к главному корпусу, я оглядывалась по сторонам, думая, что все же было бы неплохо увидеться с Аленой до ее отъезда. Слишком все пошло неправильно, упустила я этот момент, когда в ней случился такой надлом. Когда она так стремительно изменилась? Может, если мы останемся наедине, и я буду смотреть ей в глаза, она станет вести себя иначе, не «на показ», и я все пойму про нее? Но Алена так и не появилась… Появились Боря Ким, Наташкин отец, и Игорь Валевский, отец Ромки, заметив нас вдруг, они начали умильно улыбаться, как улыбаются все родители на детских праздниках, видя своих детей в плюшевых костюмах с ближайшей перспективой рассказать плюшевый стишок, при этом они вовсе не постеснялись подсесть к нам и тут же разложились своими забитыми до отказа подносами:
— Ну что, молодые, нарушаете пионерский устав, выходите за территорию?
Боря Ким выговаривает это строго-шутливо и подмигивает мне, ну, он меня как облупленную знает, сколько я у него дома отвисала все детство? Наташкин отец в лагере почти круглый год живет, он тут со всякими важными людьми встречается, а на территорию «Десятки» вообще посторонних не пускают, или станешь «не выездным» лет на шесть, а важные люди любят за границу регулярно выезжать, так что и все переговоры проводят здесь.
— Они молодые, а не дети, пусть нарушают, когда еще? Игорь Валевский сел нога за ногу, сам во всем светлом и к изобилию на столе равнодушен, оперся на руку, а девицы со всех сторон так на наш стол и пялятся, в смысле на этого Игоря, не на еду, а я вот еды такой никогда не видела, только икру узнала с виду, а что такое красное, сухое и так странно пахнет? Этот Игорь рассматривает меня почти из-под локтя, наверно, привык к миграции Ромкиных подружек, его-то отца я вообще не знаю, мы же с Ромкой не общались раньше. Знаю только, что все вожатухи мечтают его закадрить, потому что Валевский-старший красавчик редкий, так еще и богат на связи, возможности и все такое, короче, он тут главный «объект» страстей и даже не женат уже. Ромкины родители давно развелись, сводная дочь Меркулова, Оксана, мама Ромки, вообще в наших краях редко появляется, ей ближе к сердцу Москва или на худой конец какая-нибудь Ялта. Вдруг Игорь спросил:
— Ты дочь Лизы Зарецкой?
— Да, папа, и ты знаешь, что она ее дочь! — Ромка слегка раздражен.
— Знаю, но выросла так неожиданно и похожа на нее стала как «двойник», только волосы у Лизы темные… — он престал прятаться под локоть и смотрит на меня открыто.
— Игорь, побереги нервы ребенку, неуместно лезть к ней со своими воспоминаниями… — у Кима «отцовское» развито явно сильнее.
— Да нет, ничего, мне очень даже приятно, когда говорят о маме, тем более так, спасибо! — у меня появилось ощущение, что мама не просто жива, а где-то тут недалеко, и ее знакомый вдруг заметил, как я на нее похожа, это греет.
— Ром, зайди к деду, сейчас, а то он рано ложится, он просил, — Игорь отбросил воспоминания и вернулся в будничность, деловито намазывая икру на галету в хрупких дырочках.
— Ты со мной? Пошли? — Ромка и деду меня показать хочет, нет уж, вследующий раз.
— Не, ты иди, я в лагерь… Может, до «отбоя» новости какие услышу про наших хоккеистов, а то мы даже не знаем, кто прошел в «финал»! — а сама думаю, пора поискать Аленку.
Если она сегодня уезжает, так только на вездеходе, надо мне ее поймать, не поговорив с ней, я не найду покоя.
— Да я приду через полчаса максимум и чего-нибудь вкусного притащу от деда! — ну и хорошо, а то Ромка не дал бы мне к Аленке даже подойти.
— Только пусть это будет не «выпивка»! — Ким переживает за наш моральный облик, мы лучшие друзья его дочери, следить за нами, как следить за ней, а в открытую Наташку давно не повоспитываешь! — Тебя дед так балует, и я не удивлюсь, если позволит! — Ким слегка подозрительно смотрит на нас.
— Да вы что, дед меня за сигарету обещал с балкона скинуть, хорошо, что живем на первом этаже! Конфеты это мой предел, или он лишит меня «группы» и всего оборудования, с дедом не забалуешь и ничего от него не утаишь! Малая, пошли, а то дед ведет себя как пенсионер, спать ложится с коровами, под закат.
Мы вместе вышли с веранды, но потом разошлись в разные стороны: Ромка к деду, а я ловить Алену у вездехода, но мне казалось, что спиной еще долго, до самого пролеска я чувствовала их взгляды, Валевского и Кима, а может, еще чьи-то, все-таки разгар сезона и мест свободных в «пансионате» нет.
Хозяйственные сараюшки, оставшиеся еще со времен «первой версии» нашего лагеря, когда он представлял собой «деревянный сруб», а местами лагерь и вовсе был «палаточный», — с тех самых пор кривые потемневшие домишки так и не снесли, оставили для всяких нужд, хотя бы для того, чтобы собирать куда-то хлам. За сараюхами действительно валялись ржавые кровати, какие-то деревяшки и другое беспредметное барахло, этим хозяйством ведал шофер вездехода Жора, он обеспечивал наш лагерь всем необходимым, что привозили на станцию с «большой земли» каждый день. В основном это хлеб, молоко, другие скоропортящиеся свежести и какие-то личные передачи-посылки, но все это он доставит только к завтрашнему утру. Поэтому в поездку вездеход отправляется всегда в ночь, и это единственный доступный в лагере транспорт, если кому-то приспичило в город не по расписанию «спецрейсов», предназначенных все же для начальников и высокочинствующих гостей «пансионата», чем простым смертным. Так что пассажиры у Жоры всегда есть, и всегда все стартуют отсюда, от старых сараев, где почти «невидимкой» и притулился вездеход, крашенный как военный объект исключительно потому, что «военные» нам его и подарили. Когда-то вместо вездехода использовали грузовичок, но он только и делал, что ломался и застревал где попало, и весь лагерь сидел без хлеба по несколько дней. Когда появилось это техническое чудо, «западные» тупиковые ворота вдруг превратились в место паломничества, все хотели приобщиться, покататься, ощупать этого механического, вполне живого зверя. Но пару лет как страсти поутихли, к «зверю» привыкли, и не представляю сейчас наш лагерь без этого вездехода, так что теперь тут кроме отъезжающих никого постороннего и не бывает.
Спускаюсь с пригорка, издалека замечаю, что Жора уже готов отъезжать, вытирает спешно руки грязной тряпищей, берется за ручку кабины. Аленка наверняка сидит внутри, и я тороплюсь, спешу их задержать, а Жора нас подождет, если я успею — он хорошо ко мне относится! Но, еще не обогнув хозяйственные препятствия, увидела, что Алена выскочила из грузовой части вездехода, бессветно отделенной от шоферского места и, хлопнув дверцей, стремительно удаляется в сторону нашего корпуса. Она же так никуда не успеет, и Жора уедет без нее?! И пока я обегала сараи, Алены и след простыл. Вездеход все не трогался, и, предположив, что Жора все же ждет Алену, видимо, что-то она оставила у нас в комнате, я решила не терять времени, поспешила сразу за ней, не обдумывая, насколько это уместно. Мне ее надо догнать, когда тут думать! Исчезла она спиной в елках на пороге подъема к «Красной горке». Что она там могла забыть? Это должно было меня насторожить. Но я уже взбиралась на гору и не по ее следу, а вслепую, резко стемнело, и ни черта не было видно. Позже я уже сообразила, что этот ее таинственный благоверный мог ей написать, и поймал он ее своим «посланием» видимо в последний момент, она сунула в карман какую-то бумажку, наверно, записку, это я успела заметить даже издалека. Такое предположение меня сначала сильно обнадежило, может, этот парень и есть повод всех ее истерик? Стать причиной душевного расстройства подруги тяжкое бремя, и все же, если это я, то… извинюсь… Глупо!? Ну, я должна сделать что-то! Да пусть забирает себе это «капитанство»! Почему мне так страшно за нее?
Забираюсь все выше-выше, темень уже без просветов, иду на ощупь, ветки шелестят за спиной, в лицо не бьют, под ногами скалистые прикорневые ступеньки не дают оступиться и соскользнуть вниз, ничего опасного тут нет, но получить растяжение мне совсем неохота, так что пробираюсь медленно и осторожно. Потом я резко тормознула и удивилась своей глупости: Алена с парнем, а я в это влезу? Совсем дура! Слепая эгоистка, со своими переживаниями дальше своего носа и не вижу, может, им помириться предстоит, а тут я! Идиотка! Но ноги меня несут и несут наверх. Несмотря на очевидные доводы разума, сила притяжения тащит, и мне все страшнее. Никак не могла развернуться, словно это мой последний шанс исправить неисправимое, и я решила отсидеться прямо тут, в лесу. Может, поймаю ее позже? Вряд ли они с ее тайным поклонником пойдут в лагерь под ручку, раз Алена его от всех так рьяно скрывает?! Вот тогда я с ней и поговорю, тем более, вездеход уже уехал. Жора никак не сможет так долго ее ждать, а значит, появится время обсудить все без свидетелей, все-таки Алена не могла толкнуть меня со скалы. Конечно, сама она не признается, но мне это и не нужно, я и так все пойму, мне даже не важно, что она говорить станет, главное сама услышу.
Подглядывать за ними, за Аленой и тем, с кем она встречалась, я совсем не собиралась, и подслушивать тоже, до скалистого мыса осталась всего пара-тройка кустов, и я затихла всеми своими мыслями и планами, чтобы все же случайно не выдать себя. Запряталась под порослью, за толстыми стволами старых сосен почти у самого подножия площадки, с которой открывается потрясающий вид, и если Аленин парень хотел помириться, то лучшего места и не найти! Тиха я как мышь и слышу сквозь шелестение листьев Аленин голос, раздраженный и даже злой, но мне не понятно, что она говорит. Из долины еще не ушли отголоски закатного солнца, и глянцевые листья ясеня у моих глаз окрашены этими топлеными отблесками. Мне совсем уже тревожно, появилось желание выскочить, вмешаться якобы случайно в то, что там между ними происходит, но разумом я твержу себе: «Этого делать нельзя, так я вообще все испоганю». Ситуация очень терпкая, от волнения кусаю ногти, чего отродясь никогда не делала! Решаюсь: проползу и посмотрю осторожно, чего она там так клокочет. В интонациях у Алены уже истерика, я припадаю к земле и руками, и коленками перебираю прикорневые отростки-уступы, как же по-идиотски глупо я выгляжу! Что я вообще тут делаю!? С этими мыслями я высунулась из кустов почти у земли, лежа по-пластунски на вытоптанном, вынесенным скалой в пропасть мысу и…
Алена стояла лицом ко мне и спиной в чернопорванное жилой закатного солнца небо, что-то невнятное темное промахнуло, перекрыв мой взгляд, а Алена, западая скобкой в обрыв, широко распахнув руки, падала назад… Она уже падала! Буквально мгновение, такое затяжное и длинное, но Алена видела меня, она смотрела мне прямо в глаза! Глаза ее были полны удивления, а падение было безмолвным, беззвучным, безвозвратным, не оставившим даже секундного шанса на спасение. Тень исчезла, освободив мыс от своей тяжести, я выстудилась от страха, зажимала себя рукой и прокусила ладонь под большим пальцем, соль крови попала на язык, я была уверена, что если обнаружу себя, то место мое будет там же, под скалой. Эхом из пропасти выхлопнулся шлепок тела, упавшего к подножию. Алена так и не вскрикнула… Во рту кровь, тошнит, но я боюсь отнять руку, боюсь, что над пропастью разнесется мой вопль, а надо молчать, и я молчу. «Некто» присутствует все еще близко, и я чувствую его всеми своими нервами, не могу опознать, где слышу шорохи, внутри себя или снаружи. Но ужас вытащил меня из собственного тела, болтаюсь где-то за его пределами, не осознавая его, и кровь уже не мешает мне…
Сколько времени я сижу под сосной в кустах? Не могу сказать… Все тихо, уже не осталось «чужого» присутствия, ничего, кроме лесных звуков; снова вылезаю на площадку все так же ползком на животе и смотрю вниз, под определившейся в ночи Луной на плите вижу Алену, кусаю руку снова, провисаю лицом в пропасть и ору в кулак беззвучно:
— Сейчас, я сейчас, я тебе помогу, я спущусь, я к тебе спущусь, ты не одна… — все это время всасываю свою кровь, мне кажется, если я оставлю эту кровь тут, хоть каплю, то убийца по следу найдет и вычислит меня, и спасения мне нет, ведь я не понимаю, кто это…
Алена лежит внизу на плите, подсвеченная как в багетной рамке, с разметавшимися волосами, юбка в складку разложилась, белолунные ноги согнулись причудливо, повреждений не видно, и кажется, что это какая-то странная художественная выдумка… Вот сейчас кто-то крикнет, хлопнет в ладоши, и Алена встанет, начнет тут же поругиваться и ворчать в своей привычной манере! Но она не встает… Никак не оценивая рациональность своего порыва, сначала очень тихо, на карачках, а потом все быстрее и смелее, бегу вниз по пологому спуску, мне нужно попасть под скалу, самой увидеть все, только тогда я поверю, что это случилось! Но пусть я останусь психом, которому все показалось… Мне все показалось? Этого не было? Темень выдри глаз, ползу на ощупь и причитаю какую-то галиматью себе под нос как деревенская бабка-повитуха. Спуск потерял меня во времени, не понимала, сколько я здесь, словно вечность, но уже плещутся отголоски Маны, сворачиваю под гору, последние скальные камни, обхожу их, они сухие, река не достигает здесь их боков, несмотря на свою суровость. Вот уже светится камень, совершено плоский валун под «Красной горкой», он несколько дальше, чем само подножие, тот, кто толкнул Алену, сделал сильный бросок, и ее тело, словно по заказу улеглось на плиту. И уже издалека я поняла, что плита пуста, и только зеркально светится лунным отблеском… Испытываю счастье, облегчение! Ура! Я сошла с ума! Это мой бред! Ничего этого не было, Алена жива! Невероятное ощущение… полной гиблости… потому что я знаю — Алена мертва, даже если я сошла с ума, она мертва…
Запах мертвечины стоит столбом и вкус крови во рту… Дохлая рыба, побитая Маной, валяется у берегов и богато тухнет весь день под летним прямым солнцем, дух нестерпимый, и даже живность это не жрет. Подхожу к плите вплотную, она мокрая… Плита мокрая? Кто-то помыл плиту? Скинуть тело в реку тут никак нельзя, здесь ни черта не тонет, а выныривает наружу! Обреченно, цинично, как человек, который делает такую работу по профессиональной участи, шарю вокруг плиты, темно, воняет, кровь во рту… и нахожу нечто в кустах под самой скалой: ноги, юбка… я готова, уже сорок минут к этому готова. Или даже целый час? Открываю наконец кусты, и глаза, они не хотели фиксировать находку, отказывались это видеть, но я всматриваюсь в то, что нашла… С этого отрезка реальности я мало что осознаю, крик, скорее рысий, животный, разносится по долине самым душедрожащим воем, я знаю что это я, но не чувствую напряжения связок, словно тело не участвует в этом, звук изливается не с помощью физического усилия, а иначе…
Сколько я ору? Сколько я тут? Мне нужно закрыть глаза и уйти сначала в глубь космоса, затем в свой собственный дух, а потом вообще пропасть в темноте без начала и конца. Не хочу быть «тут», не могу быть «тут», у меня больше ничего нет, мне нечего дать больше… я исчерпана.
— Тихо, тихо, ну тихо, тихо… — Егор стоит на коленях рядом со мной, а я склонилась над…
— Это Оля? Это Оля? Да? — он прижимает меня и не дает смотреть на раскуроченный труп, но узнать ее по одежде, в которой я ее видела в тот вечер — мне не требуется даже мгновения.
— Ну, слава святым, пришла в себя! Думал, ты все, не вернешься… — Егор поднимает меня, но держит собой, я не чувствую тела, словно это меня уже нет… — Ты все время кричала: «Алена»…
— Потому что здесь была Алена… — он наклонился мне прямо в лицо, близко-близко, проверяя, а стоит ли воспринимать то, что я несу.
— Алена уехала, я ее проводил, и Викуша там была… — и прижимает к себе, обнимает за плечи, словно уже прощается с моим разумом как со мной.
— Нет, не уехала, она тут, только пропала… и плита мокрая…
— он смотрит на плиту, поднимается, проверяет пальцем, убеждаясь, что это не миражный лунный блик, а очень мокрый валун, один такой мокрый из всех, что разложились рядом.
— Сейчас мы вернемся в лагерь, отведу тебя к Тае, и ты будешь спать. И ни с кем кроме меня не станешь обсуждать это, никому ни слова не скажешь, пока мы все не выясним. Ты точно понимаешь, что я говорю? — он снова задирает мой подбородок себе в лицо, ему важно видеть мимические, не одурманенные психозом реакции, и это сделать не просто под бедной на свет Луной.
— Хотела бы не понимать, но понимаю…
Утро после «снотворного» всегда муторное, токсичное. Теперь всегда будет так? Можно ли примириться с тем, что девчонок больше нет? Никак нельзя…
Алена, ее непримиримая позиция — причина всех моих проблем с самого начала сезона, и мне все еще не дает покоя, произошедшее на «Черной скале». Могла она пойти на такое, решиться убить меня? Возможно… Наверно, все получилось случайно, как бы цинично это ни звучало. Олю она столкнула случайно? Произошло это как раз накануне «зарницы», и совершить вдохновенный, решающий все ее проблемы шаг, стало легко. Столкнув Олю, она поняла, как просто избавиться и от меня??? Алена могла ждать моего появления на вершине «Черной», она очень хорошо знает мои пристрастия, она знает про меня, наверно, все… Долецкая — «психопатка» с тем же прицелом, что и Алена, передо мной многогранно развернулся мотив ее действия в тот день, готовность совершить такой поступок; я «услышала» ее желание толкнуть меня в обрыв, как только она увидела Женьку Маслова со мной. Но кто совершил это на самом деле? Долецкая просто не помнит своих реакций, она была в самозабвенном угаре, в «психушку»-то ее на полном серьезе определили! Алена же воспалилась сродной идеей, чувствовала это в ней, но осознать так буквально беспочвенную вообще-то агрессию именно ко мне я не могла. Но с тех пор как Валевский в радиорубке сказал ей слово поперек, так еще в мою пользу, она вообще стала перекрученной, словно ее подменили буквально, казалось, это и не Алена уже вовсе. И с этого места ничего нельзя вернуть и исправить. Оля не должна была погибнуть, я могла, но не она — все это немыслимая случайность. Алене мешала только я. Оля должна быть в «живых», ее жизнь мне видится такой длинной… И вот вопрос: как в пропасти оказалась сама Алена, что произошло? Никто из тех, кому я близка, даже защищая, не способен на такое, они вполне осознают разницу между угрозами, обидами и реальным действием — все, кроме Алены… Кто ее убил так намеренно? Почему?
Натянув кое-как свои потрепанные вчера вещи, выбралась из кровати, что стоит за стеклом медбокса, и пошла к Тае в ее каморку, пристройку к корпусу, где она и живет круглый год. Невыносимо торчать с этим грузом одной, нигде и никак такое событие не укладывается, такого просто не может быть, я так любила Олю и особенно Алену… Как можно продолжать жить, словно ничего не случилось и идти дальше? Я не могу, изменилось все, и ничего никогда не пойдет по-прежнему, кто-то на всем для меня важном поставил крест, словно этот крест поставили на мне. Тая в белом халате сидит не у себя, а за медицинской конторкой на входе в изолятор, видимо, меня сторожит; увидев, протягивает мне с подноса горячий чай и плитку шоколада «Сказки Пушкина»; из золотинки развернулся сладкотерпкий вкус детства, беспечности, теплоты, как будто мама на секунду отвлеклась от своих новых дел и погладила меня по голове.
— Тебе сейчас нужно много сладкого, детского, ты всю ночь плакала… — Тая присела со мной рядом на диван, обняла, стало тепло. — Ромка твой приходил, но Егор настрого запретил хоть кого-то к тебе пускать, ты уж прости…
Тая знает, нашла Олю я, это она предложила версию «для всех», что случилось «отравление», и с раннего вчерашнего вечера я проторчала тут, в изоляторе; это версия для моей безопасности, чтобы я вообще отношения ко всему этому не имела.
— Как такое может происходить? Как это исправить! — у меня очень болит грудная клетка, тяжело дышать, словно я там внутри раздумываю, готова ли оставаться здесь, стоит ли в этот раз продолжать жить?
— Вот и ответ… — Тая ждет моей реакции, и я смотрю на нее в недоумении. — Ты не спрашиваешь: «Почему это произошло со мной, чем я провинилась?» и не думаешь: «Хорошо, что такое случилось не со мной!», и даже: «Как жалко, но что поделаешь?». Тебя задевает другое, ты не понимаешь, как такое вообще возможно, тебе нужно, необходимо все исправить, для тебя это не проходной случай, словно колокол всегда звонит по тебе… Как только у большинства людей будет такая реакция, то и исправлять ничего не придется, все исправится само.
— Я другая? Откуда ты знаешь? — ощущение, что она знает меня лучше. И вообще, что я о себе знаю? Ничего…
— У тебя смещенное сердце, — она показала рукой, где мое сердце. — Твое сердце развернуто к центру…
— И у тебя так же? — я смотрю на Таю совсем иначе, это так странно, что она говорит обо мне, словно знает все то, что у меня внутри. Она меня знает?
— Да, и у меня… Такое встречается все чаще, но пока этого недостаточно для глобальных перемен. Но ты и сама все знаешь, ведь так? — и это не вопрос, а утверждение.
— Знаю… Мне очень тяжело без мамы, но она уже родилась где-то, а я совсем одна, даже ее «дух» не обитает рядом.
Тая обнимает меня, словно это такой обычный разговор, и мне с ней так легко, мне с ней не нужно притворяться.
— Вот глупышка, а я здесь зачем? Сижу тут сто лет и жду тебя… — я стала улыбаться, двухсотграммовый шоколадный гормон радости возымел свое действие.
— Тая, ты выглядишь сильно лучше, я думала раньше — тебе лет семьдесят, но сейчас кажется, ты даже моложе моей Зои! — у Таи гладкое чистое лицо без старческих отметин, она маленькая, хрупкая, ниже меня ростом, и волосы у нее не седые, раньше я этого и не замечала!
— Возраст не в теле, а в голове, в какой-то момент календарное исчисление утрачивает значение, важно только, чем я живу «тут», — Тая показывает на сердце.
Расширенный «дух» не имеет возрастных ограничений — то чем живет Тая, видимо, слишком важно, старушкой ее можно назвать только, когда она сама этого хочет, и одевает на себя этот образ, который почему-то ее устраивает.
Наконец появился Егор. Тая сразу исчезла куда-то по своим делам. Он сел на диван рядом, полубоком ко мне, подвернув ногу под себя — белая майка, серые простые штаны — облокотился рукой о махровую спинку дивана и, вороша обросший каштановый бардак на своей голове, весь обратился в сплошной вопрос в мою сторону:
— Как ты там оказалась? Валевский тебя потерял, он искал тебя в лагере, а меня заставил идти в лес, утверждал, что только из-за Савицкой ты могла пропасть, он хорошо тебя знает… Ты так орала! С обрыва тебя увидел, вообще не понял, что случилось, решил уже, что это ты сорвалась… Представляешь, как я бежал, думал, сам убьюсь по дороге! — говорит все же тихо, близко-близко наклонившись ко мне, словно нас кто-то может подслушать.
Он мне верит?
— И ты была невменяемая, пришлось в Ману тебя окунуть! — он зажал свое лицо руками, растер щеки от какой-то глобальной усталости.
— Ну да, я пошла за Аленой, она выскочила из вездехода. Жора-то, наверно, и не заметил, что пассажир сбежал, и спокойно уехал? Я хотела извинится, может, даже вернуть ее в команду… Но она упала в обрыв, — говорю и сама себе не верю.
— Почему за мной не пошла!? На хрена сама туда полезла!? — он не понимает, злится.
— Помочь, не могла оставить ее там одну, не поверила себе… Ну я не знаю, зачем, побежала к ней и все!
«Не хотела найти Алену там, — думаю про себя, — вот и не нашла, мне надо было убедится, что ее там нет».
— Не знаю, как ты к этому отнесешься, но я напряг своих ребят из «отдела», они не просто запрос сделали. Серега сгонял в аэропорт лично, так вот, Савицкая села на самолет! Зарегистрировалась и улетела в Москву очень рыжая девица, ее опознали по описанию на контроле, ну и паспорт ее… — Егор смотрит на меня с тревогой.
— Ну и, слава богу! Хочу, чтобы это было так! Я очень этого хочу! И мне плевать, что у меня крыша съехала, лишь бы Алена была жива, и Оля… — и говорить не могу, в горле шквал рыдания, но я держусь зачем-то, не реву.
— Вероятнее всего с Олей несчастный случай произошел, «бригада» следственная быстро прибыла, на вертолете прислали всех, кого можно. Сезон не закрывают, но путь к «Красной горке» проволокой опасной перекроют и площадку забетонируют, ограждения поставят, короче, все как всегда, ждали, пока что-то не случится! Это точно несчастный случай, она, видимо, в темноте не рассчитала шаг, пыталась за кусты держаться, они так у нее в руках и остались, умерла мгновенно… Сегодня траур объявили… Хорошо, что Викуши в лагере нет, ее возню и переполохи я бы точно не вынес, она с тренерами московскими укатила, отпрыска своего им навязывать, — Егор рассказывает все подряд, лишь бы не молчать, молчать тяжело, ему очень тяжело, поэтому я и не реву.
— Со мной все в порядке, правда, можно мне уже выйти отсюда? Никто ведь не знает, что я там была, верно? Так чего мне тут торчать? — я взяла Егора за руку, все сейчас на нем, ему еще предстоит Олиным родителям все это сообщить… уж со мной точно возиться не стоит.
— Версия прежняя, со вчерашнего обеда ты траванулась и провалялась в «изоляторе», ясно!? Тебя на «Красной» вообще не было, и только Валевский в курсе, «для всех» я Ольгу нашел, — он тычет в меня пальцем, чтобы я даже не смела рыскать сама, типа того.
— Да поняла уже… Мне же лучше! Все, я ушла, а то полдня тебя жду, Тая даже Ромку ко мне не пустила! — я обулась в свои трофейные кроссы и вышла, а он остался решать какие-то вопросы с Таей.
Вышла на свет и воздух, но внутри меня все оказалось таким же запертым, сморщенным, словно мое старение уже началось; если я не нахожу в себе резервы для пополнения юности, значит начну сохнуть и скукоживаться. Но прежде чем это случится, прежде чем я сменю «мир», сделаю «переход», я хочу знать, что произошло на самом деле! Согласна, я давно не в себе, всегда была такая, и мне может показаться все что угодно, и Алена действительно жива! И пусть я точно знаю другое, не глазами и фактами, а сердцем, всей собой внутри знаю, что ее больше нет, но и все же, я доверюсь внешним фактам, от всей души доверюсь; если она жива, то и искать ее мне не придется! Значит, и труп ее найти мне не предстоит, а ведь тело просто необходимо захоронить, иначе она не сможет сделать «переход» и «возродиться»; так получается, что колотиться по этому поводу мне и не нужно, у Алены же все хорошо, это у меня все плохо, и это хорошо! Пусть так и будет! Когда погибла Оля, сама того не ведая, я проводила в сумерках именно ее, а накануне выполнила свое внутреннее обещание: нашла ее тело, оно будет упокоено, оплакано, ее смерть не останется безымянной, а сама Оля уже далеко-далеко… Случайностей не бывает, и если это так, значит, таково ее время. Значит так надо? Но вру себе, я знаю — это неправда, никакой это не несчастный случай! Не должна была Оля никуда уходить! Место ее здесь еще долго-долго, и дети ее должны прийти, и следующие за ними… Как с таким смириться?
Но все это мои глюки и умствующие несуразности! Да? Да. Да!
Видеть сейчас «чужих», алчных, злых никак не могу, мне нужен только Ромка, и как его найти без погружения в этот общий эмоциональный котел? Решила, что пройду через пролесок по верхней кромке лагеря и там мимо административки выйду с другой стороны «столовки», где нет обычно никого, там смогу поймать его после обеда, возможно тогда и общаться ни с кем не придется. Но встретила Ромку намного раньше, и я к такому не готова, только не сейчас! За радиорубкой как раз и увидела его, он привалился к стене и находился в длительном «засосе» с Бабочкой, стоявшей ко мне спиной. Не вполне осознавая, что делаю, только бы не быть пойманной его взглядом, метнулась сразу за корпус и оказалась под прямым, слепящим, раздваивающим реальность солнцем, и уже на карачках проползла вдоль травяного газончика, отделяющего цивилизацию от тайги, окна здания высоко над моей головой, а я осталась на раскаленной плитке, и нет сил встать. Ну, вот и все, это я — «бабочка», прилипшая крылом к горящей лампе, упала, действительно упала, и бабочкой лежу на заезженной колее, уже слышу переваливание телеги, которая намотает цветное полотно крыльев на грязью облипшее колесо, и все! И нет меня.
Валяюсь под стеной и не дышу, нет вздоха, грудная клетка не совершает характерный толчок, и как заставить ее это сделать, как заставить себя дышать? Не знаю! Как мы дышим? Кто дышит за нас?
Солнце плющит беловареным диском, и конкретный его луч пробрался сразу под мою грудину, душа слепящим паучком выползла на него и поплелась деловито наверх, вбирая конец луча за собой, она со светом одно и сейчас растворится. Вся я в нем, в этом крохотном шарообразном энерготельце — внизу меня уже нет, оборачиваюсь и смотрю на свое физическое отражение — хрупкая, прозрачная, глаза открыты и пусты без меня, а луч вбирает и вбирает все то, чем я тут являлась. Слишком стремительно я сбросила не только физическую оболочку, но и все другие тела-наслоения, что выстраивали здесь мою жизнь: прозрачное казуальное, призрачное астральное, светящееся энерго-тепловое; оболочки хранят телесную память, но мне они больше не нужны, я не привязана к одноликому образу, моя свобода принять любую форму. Оказывается, мне совсем не требуется время на «смерть», сделать «переход» я способна мгновенно и без ритуалов-отпеваний, спокойно и сознательно я покидаю тело и устремляюсь, куда захочу, в любую точку вселенных — и это всегда я. И он не найдет меня, следа не оставлю, даже своего отголоска, и пусть все катится обратно в утробу, раз так тотально несвершим этот сознательный планетарный скачок. Люди до сих пор так и не готовы спасти себя? И я отвернулась от меня прежней, мне уже все равно, это все что я могла сделать; еще секунда и ускорение не остановить; теперь я знаю себя в полном свойственном мне сознании, где бы я ни была и в какой форме ни оказалась: в теле, без тела — это всегда я. Появилась привычная готовность сделать мысленный рывок во вневременье, подальше в млечное пространство, которое, я уверена, ждет меня…
Ледяная волна хлопнула, отдалась во мне не ощущением, а именно звуком, и последний крайний отросток призрачной пуповины, все еще связывающей меня с телом, мгновенно вернул светомерцающую жемчужину обратно. «Хлоп», и я снова сижу под стеной административного корпуса! По лицу, по майке, по рукам льется поток ожигающе-холодной воды, отираю глаза и поднимаю голову — сверху из окна с пластиковым дачным ведром наперевес высунулся Женька. Вот достал!
— Совсем плохо? Зову-зову, а ты не шевелишься, может, тебя обратно в «изолятор»? Погоди, я сейчас… — он лихо выпрыгнул из окна и подхватил меня на руки, словно я кукла и вес мой умозрительный, и оттащил в тень на скамейку. — Ты чего тут на солнце делаешь? После отравления конечно плохо станет! Ты мне теперь две жизни должна! — как в точку, все-таки парень внутри сильно развит, вот только наружу все это никак не вытянет, все применения не найдет такому богатству.
— Спасибо, конечно, но как «долг» принимать будешь, а то уже не расплачусь… — сижу и все еще отираюсь от ручья с неба.
Вода настолько ледяная, что моя душа-беглянка не просто влетела на место, а прилипла, настигнутая шоком, и закрепилась под ребрами накрепко, как ей и положено; что-то щелкнуло и пристегнуло ее замком, даже щелчок я характерный услышала словно наяву.
— Жертвами не беру, так что успокойся, не влипай в истории и этого будет достаточно! — он присмотрелся ко мне. — Ты совсем мокрая, сейчас сам в корпус схожу, принесу сухую майку, тут жди, — и сразу ушел, а я сижу, зажавшись, прикрывая обнаружившуюся наготу под мокрым бело-молочным трикотажем, Женька еще и мою репутацию стережет.
Именно это событие, пусть для посторонних недоказуемое, поставило все по местам, если, теряя тело, я остаюсь «собой», то, как я могла принять Алену за игры воображения!? Сейчас я тут, а не где-нибудь в районе Кассиопеи и не на Поясе Ориона, я тут, а не по дороге в морг! Пора мне прекратить все эти ханжеские внутренние метания, мне про себя все давно понятно! И плевать, что знают или не знают об этом мире другие, я никому ничего не втолковываю, не навязываю и не собираюсь этого делать! Душевные метания, околочности вокруг действительности уже порядком мне надоели, больше я не могу позволить себе тщедушные сомнения, когда мне давно пора поднимать задницу из детства и действовать, делать то, что я должна — как верю, как знаю, как вижу, как могу. У меня есть «мое я», это все, чем я располагаю, и это единственная настоящая реальность, буквальная, безвременная, вечная. Это я.
Женька принес мне сухую мою майку, я спряталась за кустом, переоделась и поняла, что дико хочу есть, нестерпимо уже! И мне не страшны «чужие» с их отрицательно заряженными энергиями, наверно, ко мне вернулось и защитное «куполообразное» тело, которое когда-то сорвали с меня, убив мою мать. С лицом джентльмена Женька проводил меня в «столовку», где обед был все еще в разгаре и, какое счастье, мне ничего не нужно выпрашивать у этих вредных поварих! В зале колышатся равнодушные реакции, лица у большинства присутствующих подавлены, но шок от новости о гибели Ольги уже рассеялся, видимо, перебит новостью покруче — все обсуждают что-то более жизненное. Села со своим подносом к Маринке, последнее время я все больше общалась с ней, раз Наташка совсем забыла дорогу к нам; и махнула Ваньке, а Валевского для меня нет, все, я не знаю его! Он встал и пересел ко мне, развернул к себе, я не смотрю ему в глаза, а вижу Егора в конце стола и его настороженность происходящим. Ну что еще произошло?
— Видела тебя и Бабочку, так что отвали! Совсем! — я скинула Ромкину руку и обратилась вниманием в тарелку.
Ванька подскочил, подсел к нам:
— Сашка, прекрати, Ромка ни причем! Эта больная вену себе порезала у него на глазах, да ему плохо стало! Эта психическая объявила, что убьет себя как Караулова! Посмотри на ее руки! — Бабочка радостная от такого скандала сама мне помахала перевязанным запястьем.
Господи, зачем я вернулась? Что это за проклятое место? И сила протеста подхватила меня:
— Да хоть бы она сдохла, эта Бабочка, это ее святое право! — я вскочила со стула помимо своей воли, а ведь есть хотела.
— Если у нее внутри вообще ничего нет, так ей и терять нечего, она же и не вспомнит ни хрена, ни хорошего, ни плохого! На хрен должен был ее послать! Понял! На хрен! Кто ее научит, а? Пусть сама за себя отвечает! Пошел ты! — выскочила и ушла, выносить его присутствие совершенно невозможно, и пусть меня слышат все.
Но он бежит за мной, хватает за руки, а я все равно стремлюсь сбежать, выскакиваю на террасу за кухней, там нет никого, разворачиваюсь к нему:
— Ты не понял, отстань от меня! Совсем! — ору, потому что выворачивает. — Это не обида, отстань от меня насовсем! Никогда не трогай меня! Никогда больше тебе не поверю, да ты убьешь меня, если я хоть раз на твой счет расслаблюсь! — и уже спокойнее. — Рома, это все, я не могу так, знала, что не могу, решила рискнуть, но я не готова, я здесь не для этого…
— Что ты от меня хочешь? Да я даже не понял, что произошло с этой Бабочкой! Вчера я три часа тебя искал! Знал, блин, что так и будет, но от нас все зависит, не нужно так… — но он видит мою готовность, знает, что это все.
— Не могу, тебе все равно! Все, что случилось с Олей, тебя не волнует, а она из-за тебя ушла, из-за меня… — я реву, ревется само, без всхлипываний, слезы набухают и превращаются в поток, который я чувствую уже на шее.
— Что значит из-за меня? Я пришел на «Красную», ее нет. Откуда я знал, что так случилось, уверен был, что она уехала! Что я должен был сделать?! — он бьет себя по штанам, выбешивается.
— Тебе все равно! Ты не понимаешь, если это Алена толкнула ее, если она пошла тогда за Олей? Она попала под руку из-за нас! А если там была бы я, что ты будешь делать? Продолжишь жить, как получается, как будто меня и не было?
«Лучше сдохнуть снова, чем знать такое», — думаю я про себя.
— Не знаю, нет… Ты меня достала! Да, мне все равно! Мне на всех ровно! Мне нет дела ни до кого, кроме тебя — с тобой встаю, с тобой ложусь, с тобой хожу в туалет и трахаюсь только с тобой, и я не знаю, сколько «их» всех, у меня все было только с тобой! И Ольга была ты, вы похожи как сестры! Ясно! И я не знаю, куда это девать, куда мне все это девать!? Откуда я на хрен знаю, что с этим всем делать! Ты меня достала! Может, если бы это была ты, а не Караулова, я был бы уже свободен?! И тогда мне станет не все равно, даже до Бабочки мне должно быть дело, жалко дуру! Пошла ты! — он развернулся и ушел, решительно засунув руки в карманы.
Вот она моя свобода, чтобы он меня «послал» и занялся кем угодно, только не мной, а для этого он должен захотеть сделать это, выдрать все как гнилой зуб — либо абсцесс, либо жизнь. Тогда и я стану свободной, смогу делать то, что должна; я здесь не за тем, чтобы прятаться под его крылом и зависеть от каждого его выверта. Больно, но, наверно, все пройдет или не пройдет, но я привыкну; лучше быть одной, чем отслеживать вереницу помраченных им женских сознаний. Что они еще придумают, чтобы заполучить его? Да что угодно! И я не намерена тратить себя на эти переживания и заменять жвачкой главное, ради чего я там в этот раз родилась. Не могу сказать точно «ради чего», пока не могу, но мне лучше ни на что не рассчитывать, на него я точно не могу рассчитывать.
Пошла в «методичку», там никого нет, завалилась на любимый диван, и голод из-за стресса исчез, сожрала я этот стресс, не собираюсь быть его жертвой, мне пора решить, как искать Алену, а не страдать из-за Валевского! Пора искать Алену, все обстоит именно так! Конечно, хорошо бы понять, кто это сделал со всеми вытекающими, но Алене важнее быть найденной и погребенной, ее сознание совершенно не готово к «переходу», так и застрянет между мирами, пока ее не «проводят» как полагается, пока она не увидит своими глазами, что умерла… И лучше всех где тело Алены знает только тот, кто убил ее, значит его я и ищу. Не знаю, есть ли тут логика, но не вижу лучшей идеи, чем найти таинственно парня, того, с кем она прожила почти год, тут должна быть связь, прямая или косвенная — начинать надо отсюда. «Кому выгодно?» — вот главный вопрос криминалистики. А кому выгодно так извращенно избавляться от девчонки? Кому Алена мешала до такой степени? К кому она могла так стремглав побежать на место свиданий? Все вопросы обращены к этому, кого мы так и не знаем, никто его не знает, и может, это и есть ответ. Он так сильно хотел остаться неузнанным, такой ценой? Надо как угодно убеждать Егора, пусть он поверит мне, озадачится, поищет по оперативным сводкам, самое важное — просто найти ее, только бы она тут не застряла. Сезон закончится, и где окажутся концы этой истории? Так и двадцать лет пройдет, а Алена не поймет, что жизнь закончена. Застрявшая энергия опасна не только для жертвы, но и для всех в целом, возникает медленное гниение пространства, где скапливаются тени неоплаканных, «непрошедших» смерть как положено, тогда в этом месте жизнь не цветет, такая жизнь всегда с душком, много болезней, несчастных случаев и дурных проблем. «Темные» места нуждаются в исцелении, но экстрасенсами, отпеваниями ничего не исправить; исцелять жизнь и ее пространство возможно только внутренним осознанием, ростом понимания, расширением восприятия тех, кто там живет, только мы сами в ответе за все и только нам разгребать уже содеянное. И я берусь за дело, далеко ходить и не надо, всегда есть чем заняться прямо на месте, там, где находишься, у меня дел прямо-таки навалом и Валевский с его одним «вектором» мне явно не помощник…
Устала я и не заметила, как заснула, а перед этим хорошенько проревелась навзрыд; все случившееся сильно бьет, ломает, но я без малейшего дрожания сознания сделаю «переход», если потребуется; это понимание несколько уравняло мою реальность, станет невмоготу — сбегу из этой жизни мгновенно! Проснулась, чувствуя свежесть и ясность — это хорошая новость, я все время сомневалась в себе, сама в себя не верила; теперь все легко и на местах, бардак точно не во мне, а в мире. Из-за траура в лагере отменили все развлекалки дискотечные, но детей надо занимать, им в пустомельстве навредить себе слишком легко, и как необходимость в расписание забили кино. И здорово — торчать в одиночестве, сумерках нет ни сил, ни мужества, моя чувствительность к отголоскам низких призрачных частот резко обострились последнее время, а я так этого боюсь, мне таких способностей и даром не надо! Все понимаю, но не могу и мысли вынести о соприкосновении с холодным сознанием утраченного человека; одно дело «осознающая» себя душа и совсем другое — встретить «бестелесный» облик, бездумно привязанный к местам своего прошлого обитания. Дикий кошмар! Или прицепится призрак-шарлатан, особенно к несведущим, и лезет в твою жизнь, а то и жить за тебя начнет, если человек слабый оказался, и человека не узнать потом: не ведает, что творит и ни телом, ни душой своей не владеет. Ужас! Вот будет подарочек Алене, если она ко мне швартанется, ведь именно этого она и хотела — занять мое место, и от этой мысли я тут же сбежала из прежде уютной «методички».
Но все же решила смотреть кино одна, в кинозале я в толпе светящейся жизни и уже не так страшно, и при этом ни с кем выяснять отношения не придется, например, с Ванькой, так что я спрячусь. Всем телом чувствую, как он на меня зол, ведь я «не поняла» Валевского, но в таком качестве — «парня для всех» — он сделает ущербной и меня; аргументов в его пользу у меня нет, мне нечего ответить Ваньке. И я иду прятаться; если не проходить в центральный холл «актового зала», а зайти с «черного» хода и подняться еще выше «галерки», там есть выход на балкончик, заваленный временами полезным барахлом, где валяются ошметки старых декораций, прошлогодние театральные костюмы и еще не пойми что. Мне пригодились маты, выложенные друг на друга высокой горкой, сидеть по-турецки на них удобно и экран близко, словно герой Херрисона Форда общается со мной напрямую.
Кино — лучшее средство от депрессий и проблем, растянутых во времени, «смутное» легче пройти, уставившись в экран, переживая с кем-то другим его смуту, и так в канале сопричастности вдруг дозреешь до чего-то своего, нужного, непременного, утраченного, и я жду этого волшебного погружения. В прокате «Бегущий по лезвию». Каким чудом эта лента попала к нам? Наверно, моими молитвами, и переживание этой истории я предчувствую как лучший переключатель «с дурного в надежду»; уж не знаю, чем эта киношная «версия реальности» так цепляет меня, но я не против оказаться в том «мире», где есть такой парень. «Покой нам только снится», — подумала я, увидев вдруг Егора в дверях; за годы моего детства он изучил все темные места, где я могу оказаться, и никуда от него не деться; не хотела перетирать реальные трагедии сегодня, хотела от них оторваться, но что поделаешь. Он — в бликующих, западающих на его лицо оттенках героев, материализовался во весь рост в двери, присмотрелся, щурясь, и, увидев меня, уселся рядом на матах, словно мы так и договорились тут с ним встретиться. Придвинулся близко, к самому уху, явно настроился на долгий разговор через переговаривание звуков экрана, одну ногу вытянул за моей спиной, оставил там и руку, другой, сложенной ногой продублировал мой «зигзаг»; с некоторых пор все мои телесные ощущения такие богатые — я стала испытывать неловкость рядом с ним, а он дышит шепотом:
— А теперь рассказывай все, и не так, как на «зарнице», надо было тогда голову Маслову оторвать, без рассказов! — разговор пошел явно не в ту сторону.
— При чем тут Маслов? — Егор недоверчиво смотрит в мое, на этот раз честное лицо.
— Почему он белье тебе таскает, вот почему! Видишь, я ему морду не бью, с тобой сначала разговариваю! Ты с ним на «Красной горке» встречалась? — неужели это сейчас важно?
— Ты мне совсем не веришь? Думаешь, у меня отношения с Масловым и поэтому я кинула Ромку? Совсем больной? Мне плохо стало на солнце, я в обморок упала, он мне ведро воды вылил на голову, и чтобы я не позорилась в мокрой майке… И чего это я оправдываюсь?! Да и вообще, какое твое дело? Говорю тебе, Алену убили! Да хоть бы я спала с кем угодно, какая, блин, разница! Алену убили! Ты уверен, что есть что-то важнее? — Егор злой или уставший и поэтому злой? Может, не впутывать его? Но он-то уже впутан…
— Уверен! Рассказывай, желательно с того места, что ты там делала, на этой «Красной», так что бросила своего драгоценного Валевского! — неадекват полный, но не я это все начала.
— Рассказываю: пошла просить прощения у Алены, она выскочила из вездехода — я за ней на «Красную», отстала, спряталась, думала — она с парнем своим, не хотела ей мешать, а она орет, вылезаю из кустов, а она летит вниз, кто-то в темной одежде толкнул ее, но я ничего не поняла! Видишь, руку прокусила от страха!
Он наконец-то заметил повязку, развернул руку, отвернул пластырь; не видно ни хрена, но он что-то там проверяет.
— Страшно мне было, потом вылезла посмотреть в обрыв, она лежит там внизу, на плите; не ору, знаю, тот кто ее столкнул рядом, тихо вниз ползу, потом бегу…
— Почему, какого хрена, он мог… — Егор хватается за лицо и трет его руками.
— Знаю, мог, но мне было не до этого! Пришла, Алены там нет, а плита мокрая. Где он ее спрятал? Ищу, а нахожу Олю… Все понятно? Не знаю я, кто там улетел в Москву, но точно не Алена, и тот, кто убил ее, готовился к этому. Ты будешь ее искать, сводки там, группу напрячь, обшарить все с собаками, мол, так положено? Алену надо найти, похоронить, я должна это сделать… — Егор резко развернул меня к себе.
— Кого ты собралась искать? Пойдешь за ней следом, только этот «кто-то» заподозрит, что есть свидетель! И никто не знает, что тут, происходит! Увезти тебя пора, увезти и все. Какие расследования? Пока мы Алену не найдем, я ничего сделать не могу — некому в розыск ее объявлять, она взрослая, год без родителей живет, даже у родителей «заявление» сейчас не примут! Но тебя я отвезу домой, ты никого тут больше не ищешь! — и трясет за плечи.
— И что я делать буду одна? Зоя на своих «Столбах» до осени, ушла с группой черт-те-куда! Предлагаешь мне в четырех стенах сопли на кулак наматывать? Убили мою подругу! Нет, убили двух моих подруг! Да, пусть «этот» приедет и укокошит меня дома, и придумывать ничего не надо, сижу одна с «картонной» дверью! Неужели не странно будет, если я резко брошу так скандально заработанное «капитанство»? Тот, кто это сделал, точно из «местных», а значит и знает про нас все! — я намеренно сгущаю краски.
— В Москву отправлю, к Ане! — он меня туда уже отправил, судя по решительным движениям желваков!
— Егор, не пошел бы ты со своей заботой, займись своей жизнью, пора уже! Сама разберусь, что мне делать! Ты хочешь, чтобы он убил еще кого-то, другого, только бы не меня? Он не знает, что я там была, правильно, и ничего мне не грозит! — все это бесит уже, все эти разборки без дела.
— Будешь показываться мне на глаза каждые два часа, и никаких гуляний по тайге и свиданий в темных углах, а то сразу отправлю подальше… — он все еще держит меня за плечи, но до него уже дошло, что он мне не указ, вот еще!
— Ну ладно, а ты узнаешь что-то про Алену, сразу мне расскажешь, только так! Егор, тебе пора перестать меня опекать, я тебе благодарна, но у тебя своя жизнь, даже если ты любил мою мать, — ну я как-то так объясняю его рьяное опекунство.
— В смысле любил… — он отстранился в недоумении.
— Ну как обычно. Откуда такая беготня со мной?
— Совсем ни черта не сечешь? Посмотри на меня…
Смотрю! Ну и что? Держит за спину рукой и ногой — тесновато, неловко от такой близости, другой рукой тянет к себе… и целуется со мной как со взрослой, как парень с девушкой! И так как я просто застыла от полного краха всех моих жизненных ориентиров, он запросто продолжает то, что начал. Действительно, смотрю на него как никогда, как на парня, и раньше на такое у меня просто не хватило бы наглости! Это же Егор!!!
Оказывается, Егор всегда был для меня парнем, только он был «большим и нереальным», но я догнала его и это все, что действительно изменилось. Он мне не брат, не отец, не друг семьи, он — мой Принц! Он стал для меня тем нереальным идеалом, которых выдумывают себе девочки, ради встречи с которым растут и всю жизнь готовят все свои планы к этой встрече и ждут, и ждут потом, когда этот водораздел между мечтой и жизнью будет преодолен. Все ради Идеального Парня, пусть без коня и королевства, но где-то в нем должен быть этот потенциал с привкусом мечты и ее свершения! И с первого мгновения, как Егор взял меня за руку, лет шесть мне тогда было, он стал Принцем со всеми прилагающимися обязанностями: спасал меня в моих мечтах от чудовищ, которых я себе богато представляла, чтобы быть спасенной, при этом привозил к моим ногам все мыслимые трофеи и прежде всего себя. Потом я стала старше, «принц» живет своей жизнью, я своей, понимая, что точно не «принцесса», и не стремлюсь ею быть; моя жизнь с некоторых пор не располагает к таким мечтам, поэтому я отталкиваю его от себя сильно, внятно и ухожу…
Как мы теперь будем общаться? Что, я совсем осталась одна?
Вернулась в пустую комнату. Ванька долго еще будет меня игнорировать? Ромку я выгнала сама, как «слабое звено». Егор из надежного щита вдруг превратился в хрупкую, нестабильную детскую мечту. Наташка пропала в своей личной жизни. Оля давно не «тут», и к Тае пойти не могу; из витражей изолятора, что смотрят на подножие «Красной горки», я могу увидеть ее, Алену. И я боюсь, что она прицепится ко мне как вампир и будет пить мою жизнь, и жить за мой счет, пока я ее не похороню, а до этого мне придется терпеть ее мелкое, неразвитое, почти зверьковое нутро постоянно, круглые сутки. Но где мне ее искать? Выход один: нужно прятаться от Алены, а пока она будет блуждать в своих дебрях, я найду ее тело, и тогда… Все будет хорошо.
Простые дела способны вытащить из патовой ситуации любой склонный к отклонениям организм, меня вытаскивают репетиции и выпуск новой «программы»; уже на днях «Отборочный тур» КВН и пройдет он на нашей территории. Помимо основной темы «Приветствия», которое уже готово, пора подготовить «СТЭМ» и «Капитанский зачет», и оба номера требуют моего присутствия, иначе, какой я «капитан»! Собственный мандраж по этому поводу и настороженность команды простреливают меня сейчас даже сильнее, чем неперевариваемый выкрутас Егора и отрешенное состояние Валевского; и даже маячащий призрак Алены перестал меня так пугать, как накануне!
Конечно, не вижу я наяву никаких «призраков», все эти страсти из готических романов, все эти «лысые тени» — бред чистой воды, на самом деле все намного хуже: ощущение Присутствия, от которого не сбежать, не деться — намного реальнее любых теней. Увидеть того, кто в наглую нарушает личное поле, разрывает тонкую оболочку — просто, достаточно мысленно пропустить внимание через область «меж бровей» на белое «внутренне поле» и принять решение увидеть нарушителя внутренних границ, а потом отправить его вон! «Застрявшие» умершие очень разные, но в основном беспокоят те, кому нужна помощь, некоторых прогнать не хватает совести, но вампирить себя никому не дам, если «чего нужно» — ждите за дверью! Управляться с такими явлениями я научилась не вполне, уж слишком этого боялась в детстве; пройти по пустому коридору, если все спят и темно, было всегда пыткой, но как-то я набралась мужества и разобралась, с чем имею дело. «Присутствие» чужого в ауре трогает за плечо, дышит то старостью, то паникой или просто стоит тактично на пороге и ждет участия, молитвы или тепла; но как бы я ни сочувствовала, такие контакты не проходят бесследно, растрачивают, лишают сил, повышают чувствительность до предела так, что и жить становится больно, а дурные мысли посторонних людей начинают причинять реальный вред. Словно мысли становятся вещественны; получается, что «такие» контакты растворяют границы меж реальностями «этой» и «той» стороны, и в повседневной жизни быть «размытой» трудно и опасно. И чтобы все это контролировать, времени на жизнь не останется, так что я держусь от медиумизма подальше, заперта я для таких контактов, теперь только очень близкие могут достичь меня, вот и Алене я доступна. Но тут все скорбно, она еще при жизни решила убить меня на полном серьезе. И как иметь дело с таким явлением?
Энергополе Алены плотное, почти как живое, она и не знает, что умерла, и ей, такой «тяжелой», ничего не осознающей, «наверх» не подняться, не освободиться от оболочек, пока она не смирится, что эта жизнь прошла и пора делать новый шаг. Но оставить тело так неожиданно утраченное, человеку «неосознанному» почти невозможно; ритуалы, захоронение играют решающую роль, чтобы душа смогла вознестись. Все это крутит меня теперь постоянно; чувствую Алену где-то рядом и мне нельзя оставаться одной, чтобы не терять связь с реальностью, а со мной рядом никого нет. Но подготовка к игре все же вытаскивает меня на активный жизненный уровень, стресс от предстоящего самовыставления «на публику» насилует крепче, чем все страсти с парнями и призраками. Как же меня так угораздило?
Вот только Егора в качестве раздражителя мне не хватало! Простой до крайности! Ходит тут по горизонту и буравит дырки во всех моих надличностных полях, даже не смотрю на него и к себе приближаться не позволяю, но это и не требуется, и так знаю, где он, всегда знала, просто не хотела замечать такой абсолютной связи между нами. От него исходит то же ощущение Присутствия, как от призрака, только его Присутствие живое, деятельное, конкретное, без холода соприкосновения с «чужим», инаковым, оно родственно полному вовлечению, словно всегда держишь человека за руку или соприкасаешься спиной, хотя на самом деле человек далеко. Теперь стало ясно, почему он всегда меня находит, эта связь двусторонняя: с самого детства фактически могла определить, где Егор находится, с любой стороны лагеря, его местонахождение «пульсирует», и я просто шла на этот пульс. И ничего не изменилось, не поворачиваясь знаю, что Егор торчит тут, на галерке и мешает мне жить своим сосредоточением на моем затылке! Но и говорить с ним я совершенно не готова. Собственно, о чем? Парень перенервничал, мизансцены попутал? Случилось и случилось, чего мне нервы-то трепать, шел бы уже к своим Полинам. Ну его к черту!
Взяла я себя в руки и пошла «гонять» команду и себя на показ всем, оголилась, обнажилась я в этой «капитанской» роли как гусь, которого ощипали раньше, чем убили. Ванька отмораживается по полной, но чувствую, его надолго не хватит, скоро сломается; сейчас он так старательно не гордится мной, а на халявщиков постоянно гаркает — он мой настоящий герой. Ваньку люблю, без него я совсем пропаду, сколько еще он собирается меня консервировать? Напряженность в команде, выращенная неверием в мою способность на «публичность», несколько пообмякла, и Егорова моталка переместилась в другие лагерные дали; наконец, ушел куда-то, так и не сумев поговорить со мной, а я уселась обессиленно после репетиции, стало спокойней. Закрыла глаза, отпуская нервозность, и вижу внутри себя плотный блок от статического вторжения Алены; мне это ни к чему, разговора у меня с ней не вышло даже после ее смерти, ничего осознанного, кроме ненависти! И как мне ее удерживать подальше от себя, если меня все кинули? Что вообще со мной происходит?
Ромкин горизонт сместился, я словно расширила свою возможность видеть «внутреннее» и вижу уже не «часть», а «целое» — Егорово Присутствие, оказывается, заполняет «собой» во мне все. Все, что было моим нутром, всегда являлось и его внутренним телом, его эхо пробуждало меня и вело по запредельным путям, его жизненная сила порождала меня, а Ромка, как искусственно присобаченный портал над пропастью, я поместила его туда, но он меня уже не держал. Да, Ромка является мной, а я им, но все «наше» — это часть огромной «вселенной», владеющей нами, и ее имя Егор. Его голос, как голос моего «я» — звучит из самого глубокого «сердца», пространство-мышление, животрепещущая субстанция обнаружила себя, став олицетворенной, и он не мой «прародитель», он тот, кто создал меня для себя, как свой край и смысл. Это отношения двух космических крайностей, точки и мегасущего, бывалого и того, что еще не существует, внутреннего и внешнего, темного и светлого, осуществленного и запрятанного в потенциале; и вот вопрос: как эти пространственно-природные течения отразятся на мне «тут»? Вся эта потусторонняя волна фактически буквальна, его сердце бьется надо мной, а я в том его внутреннем месте, которое называется «душой», поэтому я всегда слышу его пульс, вот такая у нас общая география.
Да, я это вижу, и это не странно, а красиво, примерно так же, как увидеть тайгу откуда-нибудь с «Красной горки», ее исполинскую природу; внутренние пространства по сути проявляют себя так же, просто стоишь и поражаешься силе и огромности созданного, аж дух захватывает! И ничего я не придумываю; и «тут», и «там» я лишь наблюдаю жизнь, и она существует независимо от того, что я или кто-то там еще об этом думает. Возможно, придет время, и люди откроют технологии, которые сделают эти «видения» доступными каждому, никто же не начинает «крестится», видя себя на фотографии; подозреваю: это та же история, каких-нибудь сто лет вперед — и я со своими многомерными глазами уже абсолютно нормальна для общества.
Ромка ставит «звук» и «музыкалку» для «СТЕМа». Бабочка выворачивается на сцене по полной, и у них вполне возник контакт, творческий, но какая польза! Наташка появилась тихо и присела рядом со мной между рядов, нос распухший, глаза красные:
— Мы были у Олиных родителей, это все совершенно невыносимо! Ты понимаешь, что происходит? Я ничего не понимаю, как теперь жить? Мы тут, а ее нет? Почему она, почему она платит? Почему? Она должна была уйти? — она не ревет, но внутри все драно.
— Не должна была, в ней жизни на десятерых хватит, вот кто-то и захотел приложиться к такому потенциалу, но только так не бывает, мир духа не мир людей. Ты не плач, она уже далеко в космосе, она «высокочастотная», ей было легко проскочить всю эту нашу тяжесть! Оле хорошо… — обнимаю Наташку, присоединяю ее к себе, к потоку, который вчера видела, чтобы она чувствовала, что это не все, чтобы верила мне.
— А я какая, «высокочастотная»? Хочу в космос!
Я ей захочу!
— Еще какая «высокочастотная», только тебе тут еще лет семьдесят ошиваться! Вон толпень отпрысков по кругу и уже ждут своей очереди! — мы обнимаемся и смеемся.
— Слушай, мне кажется, я почувствовала, как Оле там хорошо, и не Ольга она вовсе… — она смотрит на меня круглыми глазами. — Круто! Но мы все равно ее любим, где бы она ни была…
Про Алену я молчу, пусть это будет только моим рваньем, пока не найду ее, не буду Наташке жизнь и зарождающуюся семью портить, такой потенциал нельзя сбивать.
— Ты на меня в «КВН» не рассчитывай, — вдруг выдала Наташка. — Я скоро уеду, Митяя в Москву пригласили, в «сборную»! И пока только его, представляешь, что с Викушей творилось! Она от нервов сразу за тренерами следом укатила, и лагерь бросила, будет, видимо, Антона за «взятки» в команду втюхивать! И завтра я весь день с тобой! Митяю я уже сказала, что хочу провести время с тобой перед отъездом, — она меня тискает.
— Да у тебя новостей! А что Кира? — неужели я зря так орала на игре хоккеистов?
— Непонятно пока, там два места, так что шанс есть, они еще думают, было бы здорово, мы так сдружились с Кирой! Отец будет доволен, если я куда-нибудь поступлю, а то чего мне там без дела торчать. По тебе буду скучать…
«И я буду», — отвечаю я про себя.
— Да через год я приеду, не парься, куда я без тебя? Думаешь, отец тебя отпустит сейчас, вот так, с парнем!?
Ким вообще-то строгий.
— Отпустит, если дам слово, что учиться буду, а то я наотрез отказалась! Ну, я не знала, чего хочу! — она оторвалась от меня и посмотрела на кипящие Бабочкины страсти на сцене.
— Что-то быстро у вас с Валевским история выдохлась. Сколько вы были вместе? Ты как? — Наташка сделала трогательную мордашку.
— Нормально, мы были вместе ровно сутки! Конечно погано, что я его с Бабочкой застукала, но все-таки от этого «нашего» дня я не откажусь! Ванька со мной не разговаривает, типа, Валевский не виноват, мол, эта дура при нем себе вену полоснула и на него кровью капала, так ему и стало плохо. Бабочка обещает жизнь из-за Ромки самоубийством покончить «как Караулова»! Прикинь, совсем пределов не сечет! Знаешь, сегодня эта дура, завтра другая трусы ему на пульт положит или побреется публично на лысо, третья неожиданно родит ему ребенка… Не мое это, лучше я сразу сольюсь, пока еще здоровая, — вслух все проговорить, как освободиться от этого внутреннего груза.
— Да, Бабочка, конечно, насекомое, девчонка погибла ни про что, а у нее даже сочувствия нет, как так можно? — Наташка в шоке не от поступка Бабочки, а из-за ее равнодушия, мол, смерть Оли «не утрата», и вообще ее не касается.
— Горелка все же не такая, так, запутанная, а у Бабочки все связи нарушены, но она такая красивая! Бывает же! — недоумеваю я.
Смотрю на Бабочку, в короткой юбке она скачет по сцене, ноги совершенны, волнистые длинные каштановые волосы на прямой пробор, широко расставленные огромные глаза, нос кнопкой, губки бантиком — кукла! И откуда в ней такая нервозность, словно ей весь мир «не додал» и последнее отберут, если она зазевается; она живет в постоянном состоянии «нехватки» и совершенно не владеет способностью «отдавать», не девка, а «дырявая яма» и прежде всего сама для себя.
Вечером, как это ни странно, я испытала привычный комфорт, словно все вернулось на места; траур в лагере решили отменить, чтобы дети в опасных местах не болтались, и дискотека прошла по привычному расписанию, а я заняла свой любимый темный угол за сценой. Да уж, перед предстоящей публичной экзекуцией мне нужно это русло покоя, вот представлю, что ничего не было, как обычно наблюдаю за Ромкой и никуда не спешу. Он стоит у пульта, обмакиваемый со всех сторон разномигающим разноцветным светом. Бабочка трется рядом, что и говорить, она лихо справилась со мной, но я не могу больше быть чьим-то «объектом ненависти», вымучена я до края, от Алены на каком-то сигнале так и несется: сука, сука… Ну что это такое! Думать о ней не могу и мысленно прикоснуться невозможно, но надо.
Накануне сходила, порасспросила нашего Жору, он даже позволил мне обшарить вездеход, ведь получается, там должна остаться дорожная сумка Алены! Но сумки так нигде и не нашлось, и этот факт сильно смутил меня, и Жора не мог утверждать, довез ли он ее до станции или нет. Алена такая, выйдет и «спасибо» не скажет, он и не ждал от нее любезностей, сразу по приезду занялся своими делами. И я не знаю, за что теперь ухватиться! Нужно наощупь обнаружить этого ее «мистера икс», может, он даже и не виноват ни в чем? Может, это и не он злодей, кто знает. Алена? Но она не ведает, что умерла, вместо памяти сплошные обрывки и суматошные наложения, перепутанные во времени, и только одна мысль свербит у нее четко, и что толку с этой мысли-ненависти? Ноль! Так что буду искать парня Алены, на «Отборочных» все номенклатурщики наводнят наш лагерь, и, возможно, проявятся какие-то детали, если ко всем присмотреться внимательнее. Вылезла я из укрытия и пошла в корпус, но уже издалека проскочило осознание, что Егор торчит под соснами, свернула за здание в кромешной темноте и зашла с другой стороны; он под фонарем стоит, покачивается, руки в карманах, люто-злой на себя, а у меня мурашки по телу, и сердце падает как во сне, ну его! Что он объяснять мне собирается в таком дерганом состоянии? Зашла в комнату и закрыла дверь на ключ.
Поутру стало ясно, что королевна прибыла в лагерь не в духе, видимо дела ее идут не столь прозрачно, как ей того хотелось, и Викуша, вся нервно-злая, задрала наш отряд на «подъем» раньше «гонга». Оказалось, комиссия сегодня приезжает на «День Самоуправления», и подвести Викушу сегодня, это расписаться в персональном «закрытии» сезона. Все сразу осознали маячащую угрозу, носятся по этажу как полоумные, «старшие» всегда в этот день заменяют вожатых и педагогический персонал лагеря, так что уже на «зарядку» нам предстоит вывести все подопечные отряды самостоятельно и руководить лагерем без помощи взрослых. Вожатые сегодня представляют наш «первый отряд», ряженные и постоянно кривляющиеся, они будут веселить весь лагерь своим детсадовским поведением целый день, а вечером покажут свой «капустник», явно получится что-то «комическое» на «злобу» дня.
Нам с Наташкой выпало сегодня дежурить в «двенадцатом», младшем отряде, что вполне логично, а от притязаний «играть» Викушу я наотрез отказалась, и только мои ссылки на завтрашний «КВН» и связанную с этим нервотрепку, спасли мою задницу от такой пытки. Должность радостно заняла Пенка, Ленка Плетнева; стоим с «малышовым» отрядом на «линейке», а она громогласно орет на весь лагерь — ей это «место» в самый раз. Но все только и ждут, когда появится фиктивный «первый» отряд, а комиссия, в черных костюмах поголовно, уже наблюдает с верхней террасы за нами, стоят темным одноликим пятном на трибунах и выглядят как «неживые», вдруг вылупившиеся наяву призраки — жуть какая, а под палящим миражным солнцем кажется, что их трясущееся «изображение» сейчас сотрется, исчезнет как видение. Наконец под общее оживление показались переодетые до абсурда взрослые, у парней шорты с носками, превращенными в гольфы — так натянуты до предела, и все это на волосатых ногах, у девушек короткие юбочки, чулки с балаболками, хвостики и придурашные кривляния, постарались конечно на славу: по-клоунски представлены все «образы» беспечного детства. Егор не парился с переодеваниями, он, верно, и подросток был такой же: штаны да майка, руки в карманах и дурная девица на плече! Полина, провисая на его руке в «школьном мини», теряющем свое логичное предназначение, диковато подскакивала; при скачках «мини» прыгало вместе с Полиной до трусов, чем яростно отвлекало строгих дядей от «работы»; они там, на трибунах ожили, зашевелились, и кладбищенское «наваждение» прошло. Вот бы мне вычислить одного такого любителя юных девиц, уж тогда я придумаю, как вытянуть из него все про Алену, но сейчас они заняты Полиной, та веселится не на шутку и еще леденец при этом посасывает! Но если меня поведение Полины позабавило, то Надька Шевелькова, стоящая рядом с ней в разноцветном строю ряженых, была дергано раздражена, и хотя ее герой — Женька Маслов был подле нее, она каждым микродвижением выдавала неприятие подруги. Ну, надо же, какие страсти кипят, ведь, казалось, что с отъездом Долецкой борьба прекратилась, ну хотя бы косвенно, а оказалось, совсем и нет! Что, эту Надьку Маслов уже и не цепляет?
Егор стоит слишком далеко, а я спряталась за детьми, выстроенными в строгую линейку, и вряд ли он заметит меня, но я хорошо все вижу. Полина оставила его в покое и начала развлекать весь лагерь, вовлекая в свою импровизацию девчонок, педагогов из разномастных кружков — те тоже легки на подъем, и над площадью уже стоит всеобщий хохот от прибауток педсостава. Надька тем временем облокотилась о руку Егора, припала так к нему, по-женски, он уже притаивает, и, как посмотрю, Надькина сексуально окрашенная степенность ему явно ближе комического дара Полинки! Егор что-то отвечает Надьке, для того взял ее за руку и залез ей почти в ухо ртом, она томно пококетничала в ответ, и все повторилось заново. И вот вопрос: зачем я за ними наблюдаю?
— Ты смотри, Шевелькова-то практически отбила Егора у Полинки, а та все скачет! Наташка, как обещала, проводит время со мной перед отъездом и тоже наблюдает подстрочное шоу, ну что с них возьмешь, торчат тут у всех на виду!
— Полинка-то для Егора старается, только делает все время не то. Неужели «капитанство» ее единственное достижение, сколько можно вести себя так придурочно? Но тогда у них классная «команда» с Егором вышла, а вот у нас он почему-то самоустранился — типа, взрослый уже? — Наташка не сбавляет темп наблюдений, на грани сплетен уже.
— Наверно, может, он вообще жениться хочет, детей там, а Полина этими скачками его не трогает? Надька красивая…
Говорю это, а саму выворачивает, неужели я втянулась в эти Егоровы игры? «Не будь дурой, не будь дурой», — так надо сказать себе сто раз, хватит с меня «романтиков» на грани! Зашла за спины детей, «шоу» будет длиться еще час, не меньше, и смотреть на них мне не обязательно; уселась на парапет, тут и комиссионеры меня взглядами не достанут, нарушением дисциплины не пригрозят, а Наташка держит «марку» вожатой за меня на передовой.
— Ты как? — Егор вышел через нижнюю террасу, перепрыгнул через парапет, сел рядом, заглядывает в лицо, я отворачиваюсь и от него, и от солнца. — Так и будешь от меня бегать? Поехали домой, не нравится мне это все, я верю тебе, но Алена звонила родителям из Москвы, а я ребят вызывал с собаками, все в округе прочесали и ничего, и по сводкам тоже…
— Никуда я не поеду, возможно, из-за дохлой рыбы собаки и след не могут найти, а голос на «переговорке» подделать не сложно, можно попросить кого-нибудь… Алену найти надо, — моя личная заломанность отошла на задний план, вроде все в наших отношениях как обычно, а сомнений на счет смерти Алены во мне уже нет.
— Надо, тогда получится «закрыть» сезон, если мы все же ее найдем, а то вдруг еще кто-то пострадает? Но сейчас ничего сделать не могу, даже «заявления» от родственников нет, а если ты официально дашь показания, то автоматически станешь потенциальной жертвой. Может, домой? Хватит выпендриваться… — он взял меня за руку, тянет к себе.
— Спятил? Отвали… Никуда я не поеду! Тем более с тобой! — он сморщился.
— Тебе это не идет, не веди себя так… — а сам такой виноватый-виноватый.
— Да мне фиолетово, никому тут нравиться я не хочу! Ясно! — и побежала в сторону малышового корпуса, пока нас никто не видел. Совсем больной, и, главное, он только что эту заразу Надьку за руки держал, вот гад!
Нагнала свой подопечный отряд я только в «столовой», по плану сегодня еще и «Дурацкий футбол», когда девочки с мальчиками играют и им связывают ноги вместе — ужасно весело получается, так что сразу после завтрака «двенадцатый» отряд играл показательную игру с «одиннадцатым» на глазах комиссии. Ради «начальников» конечно никто не старался, дети просто развлекались, а я села чуть сбоку от скученной группы и пыталась оценить, кто из этих «боссов» потенциально мог стать Алениным героем. Ким и Валевский отпадают как подозреваемые, в тот вечер они спокойно сидели на веранде и только начали свой ужин, неспешно болтая… Ну я сама тогда с ними сидела за одним столом, ушла раньше и еще долго чувствовала их внимание спиной, мало ли что они там обсуждали, но мчаться в гору во всю прыть быстрее меня, так еще и успеть подготовиться к убийству — такое вряд ли возможно! Нет, они точно отпадают, и дело конечно не в том, что мы знакомы, отпадают «по факту»! Тренер Щедрин, который сейчас выступает куратором игры, тоже выпадает из «списка», хотя «визуально» на роль ее парня он тянет лучше всех, но если бы Алена к нему бегала в «спортивный», засветилась бы сразу, сплетни тут быстрее ветра расходятся, а в «пансионате» толпа приезжих по «путевкам», все возможно, когда многие друг друга не знают и затеряться легко… Вот с кем она связалась? Да, ходить и всех расспрашивать никак не получится, опасно во всех смыслах!
И думаю, что этот ее парень просто «отдыхающим» быть не может, по крайней мере «случайным», их роман завязался еще в прошлом году, вероятнее всего здесь, много таких моментов-мелочей я вдруг вспомнила.
Алену прямо распирало нас в такое событие посвятить, но, наверно, это значило бы утрату отношений, и она терпела «тайну» как могла. Но потом, уже после «сезона» ее прорвало, мы с ней встречались осенью в городе недалеко от того места, где она снимала квартиру, она хвасталась тогда передо мной крутыми шмотками, деньгами в кошельке, и что квартира «самая лучшая и дорогая». К себе в гости Алена тогда не позвала, но, может, если мне поехать в тот район города, то я смогу найти хотя бы приблизительно это место, а там уже можно людей поспрашивать, показать фотки — это безопасно, ведь все фигуранты сейчас здесь. Да, пора мне отпрашиваться у Викуши «в город» под любым предлогом, так она еще и поручений напихает мне кучу, это же Викуша; и тогда точно отпустит, а понять сейчас по черным, лоснящимся солнцем спинам, кто из этих дядек смог бы Алену заинтересовать, никак невозможно. И потом, вопрос-то может быть «материальный», а то, как ни крути, на героя любовника тут тянет только Валевский-старший. Он мог быть любовником Алены? Конечно, мог, но успеть на «Красную горку» в тот вечер было бы для него просто невозможно! Кого я вообще вычисляю: любовника или убийцу, может, это вообще разные истории? Главное, с чего-то начать.
После ужина весь лагерь набился в «актовый» смотреть, что приготовила «сборная» вожатых; мы с малышами устроились на балконе над самой сценой, и видно мне прекрасно, что Егор во всем этом решил участия не принимать. Он вообще пропал куда-то, да и забыла я про него, так мне уже муторно постоянно осознавать, замечать и чувствовать его местонахождение — надоело, хотя лезет в меня все само, не спрашивая разрешений, но он сам пропал, и наступило затишье. За мыслями не заметила, как внизу на сцене разыгрывается странная сценка: Надька в рыжем парике и Полинка в парике-накладке с длинной белой косой — в таких коллектив «русских народных танцев» выступает — отрабатывают «на смех» наш с Аленкой конфликт на почве «капитанства». Значит, все это стало более «публичным», чем я могла предположить, но меня задел не сам «номер» девиц, и даже не то, как самозабвенно мерзко они нас передразнивают — вообще-то именно меня они тут выставляют «алчной стервой»; сильнее задело такое образное сходство с Аленкой. Меня даже от этого пробил озноб, и на секунду показалось, что она, Алена тоже сейчас здесь, сидит на моем любимом месте за колонной и смотрит на сцену сосредоточенно, а я слышу внутри: сука, сука, сука… Наташка меня одернула:
— Ты чего, глупость какая! Да, Надька тебя сильно не любит, Маслов же открыто признал интерес к тебе, даже дистанцию держит от этой Надьки, им «на руку» повернуть все против тебя, тем более перед игрой подкосить твою уверенность ей так приятно!
— Да хрен бы с ними, но только Надька на Алену что-то сильно похожа, меня это задело, а я даже поговорить с ней не успела…
«Ужас какой», — думаю про себя.
— Не бери в голову, Алена, наверно, давно забыла все, ей вообще не стоило приезжать в этом году, она всегда была старше нас, и по «потребностям» пионерлагерь давно уже не ее место.
— Да, не ее.
После «отбоя», когда мы с Наташкой уже уложили малышей, прибежала девочка из «шестого» отряда, их вожатые еще не вернулись, и дети совсем избаловались без присмотра: металлическая основа кровати рухнула и пробила ногу мальчишке. Наташка осталась, чтобы и с нашими подопечными не приключилось чего опасного, а я понеслась в шестой корпус — гомон там стих, все перепуганы, у Славика, так звали парнишку, кровища льет, он сидит и смотрит на это все отрешенно. Схватила простынь, разорвав на полоски перетянула рану, и, никого не дожидаясь — кровища-то все льет — потащила его в «изолятор» в гору по ступенькам, и как назло никого нет, лагерь вымер! Повезло, что Тая оказалась на месте, она быстро оказала первую помощь, но надо в город на «рентген» и «вытяжку»: кажется, ногу этот Славик все же сломал, нужно отправлять мальчишку как можно раньше, не дожидаясь утра, а «ответственных» взрослых в лагере как назло никого нет, и я побежала в «пансионат» — Викушу там искать.
На территории взрослых «гульба» в полном разгаре, все сотрудники лагеря в этот день отрываются, у них что-то вроде корпоративного «банкета»; и где мне в этой свалке искать Викушу неясно, кругом незнакомые пьяные люди, потому что и классических «сдыхов» уже навалом понаехало. На веранде при кафе развернули все столы, поставив их как на свадьбе, девушки местами слегка недоодеты, сидят на коленях у важных дядей, потерявших свои пиджаки; некоторые, те, что построже, зачитывают тосты и речи разного кривотолка, наливая девицам разномастный алкоголь, и приедают все это закусками кремлевско-партийного характера, запредельными даже по своему виду. Вкуса многих продуктов, выложенных как из рога изобилия, я даже не представляю, да и внешний вид не многих угадываю; ну, положим, черную и красную икру я даже пробовала и гадость это редкая. Но что за серо-склизские гады разложены на серебряном подносе? Так они еще и живые! Корзина с фруктами вообще выглядит как описание инопланетных «био образцов» из книг Булычева, а по мне так это редис, но он огромный, и внутри его срезанного снежно-белого края вылупился мак — что это, у нас и в книжках такое не рисуют! Из-за спины в нос мне кто-то сует кусок этой штуки и заставляет открыть рот, я автоматически подчиняюсь и тут же выплевываю пряно-сладкую мерзость прямо в чью-то тарелку. Валевский-старший слегка пьяно улыбается, и все еще держась за мое плечо, тянется за очередной порцией экзотики, видимо решил меня просветить, какова на вкус «вариативность» рая, но я здесь точно не за этим.
— Игорь, отойди от ребенка, совсем уже упитый? — Ким вовремя подхватил Валевского и усадил его на стул, а он все еще держит меня за руку отрешенно, кажется и правда перепил.
— Не пугайся, просто он перебирает временами… Помочь, случилось что? — Ким тревожно на меня смотрит и уводит из злачного места, все это время я держалась, обхватив себя руками, и только сейчас поняла, как мне было неуютно, а с Наташкиным отцом я сразу расслабилась, он трезв как стекло, даже запаха нет, и пиджак его застегнут на все пуговицы.
— Викушу бы найти, ой, Викторию Павловну, у нас ЧП, парня надо в больницу отправить, — Боря Ким уже вел меня в нужную сторону, держа слегка под руку, чтобы я в темноте поспевала за ним; за пролеском светились корпуса, а я совершенно, оказывается, не знаю, как устроено это место, и без Кима блуждала бы здесь часами в поисках наших.
— Расскажи пока про дочь, меня она скудно в свои дела посвящает! — от него исходит упругая молодая энергия и не верится, что ему за пятьдесят; я еще повернулась и присмотрелась — на лице вообще нет признаков возраста!
— Это секрет, только не выдавайте меня, она хочет уехать, но я знаю, что вы все знаете, а то не сказала бы! И Наташка обещала, что поступит куда-нибудь, короче, у них любовь… И я через год в Москву приеду! — вот хочу понять, готов ли Наташкин отец к такому резкому повороту в Наташкиных планах?
— Ну и славно, я уже молиться устал, чтобы она нашла себе применение, на нее никак повлиять нельзя; если бы не ты, еще неизвестно в какую бы компанию ввязалась, ее постоянно зашкаливает. А Митяй как, ничего, надежный? — знает он все, только прикидывается.
— Вполне. Главное, он в Наташку влюблен уже несколько лет, а мы его и не замечали, он просто «пионером» приезжал, не был еще «хоккеистом», он ради Наташки этим занялся, представляете, и сразу в «союзную сборную» попал! Но мне кажется, что Наташкой он дорожит сейчас больше; если вы ее не отпустите, Митяй тоже ехать откажется и в местную команду запишется… Ну мне так кажется, — на это Ким только присвистнул.
— Не знал, что так все серьезно, мне нравиться этот парень! Отпущу конечно, но и без присмотра не оставлю, а тебе спасибо, уж очень ты меня успокоила… — мы подошли к очередной сверкающей веранде, и Ким решил на пороге меня оставить, видимо с кем-то конкретно не хотел лишний раз пересекаться.
На веранде наши всякие разные вожатухи не шибко отличались от героинь предыдущей сцены, но тут хотя бы есть лица знакомые; и конечно я сразу увидела Егора, он стоял с Шевельковой и, переговаривая кабацкую версию популярной песни, клонился ей в ухо, придерживая за плечико, и, честно скажу — выглядит это сильно противнее всего, что я видела накануне. Потом к ним подпрыгнула Полина, она только что танцевала медляк с незнакомым парнем — злачного народа и тут хватает; и я пожалела, что не оделась позакрытее: молочная «плиссировка» выше колена и белый тонкий топ были тут явно неуместны, но разве я могла такое просчитать, у меня вон юбка вся в крови! Парень слишком долговязый, кажется он из «волейболистов», неожиданно подхватил меня за талию долговязой рукой и посадил себе на колени, я аж поперхнулась от такой наглости. Давно он взрослым-то стал!?
— Егорова протеже подросла, смотри какая, хотел еще в том году склеить, так она дикая, врезала мне! — держит меня крепко и парню какому-то все это рассказывает, словно я тряпичная.
— Так и сейчас врежу, отвали! — пытаюсь освободиться, но он по-настоящему меня не отпускает, и я уже приготовилась в замахе, развернула кулак так, чтобы нос сломать ему на хрен, все равно юбка от крови уже не отстирается; и какой же он противный, этот «волейболист», никогда раньше не замечала!
— Капков, сам тебе вломлю, еще раз такое замечу, оборву уши и прослежу, чтобы тебя из команды выкинули! — Егор скрутил ему ухо, хватка парня ослабилась, и я вскочила, но кулак не расслабила. Егор взял меня за плечи и отвел в сторону. — Ты чего здесь шляешься, кругом пьяные озабоченные парни, не соображают ни хрена уже!
— Надо значит! Викуша где? Там травма в «шестом» отряде, в город парня надо отправлять, — вот нужны мне Егоровы нотации, смотрю мимо него.
Тут сама заметила королевну и сразу пошла к ней. Егор от меня не отстает, и пока иду, вскользь вижу, как Надька меня презрительно разглядывает, словно от меня несет помоями или того хуже: носик она собрала в морщинистую горку, глазки сузила, руки скрутила в замок, подняв свою выдающуюся грудь на размер больше, и ногой в глянцевой туфле нервно стучит. Решит в меня «плюнуть» хотя бы словом, я ей нос разобью вместо носа этого «волейболиста» Капкова, злые бабы меня достали даже больше, чем охреневшие парни — терпеть не могу слабаков! Викуша, в платье крепдешиновом в мелкие цветочки, наряженная, мило растаяла в обществе тренера Щедрина, видимо карьера Антона все-таки получила продолжение, и королевна воздыхает от трудных мирских дел, а тут я — она не рада меня видеть:
— Виктория Павловна, Сазонова из «шестого» отряда срочно надо в город отправлять, у него, скорее всего, нога сломана, и рана открытая, и крови он много потерял, пока я пришла…
— Что опять случилось… — королевна мучительно не хочет отрываться от симпатяги Щедрина.
— Кровать сорвалась, а шпала из металла, он наверно в туалет пошел и… — вру, что угодно, еще не хватало, чтобы она обвинила его, парнишке и так досталось.
— Так я и поверила… бесились все, наказать этот «шестой» пора в полном составе! — но Викуша так и не поднялась, так и стоит, привалившись задом к столу, вот стерва, говорю же, пацан крови много потерял, а тут пилить до города черт-те-сколько!
— Вика, я все сделаю, расслабься, ну мы пошли, — Егор уже тянул меня за локоть с веранды, ну надо же, королевна для него «Вика»! Мегера бывает Викой? Прям, потрясена, в таком качестве ни разу о нашей королевне не думала, что она где-то еще человек и с нормальным именем!
— Могла мне сразу все рассказать, чего к «этой» лезть!? — мы уже идем по проулку между корпусами, и, может, мне безопаснее остаться с этим «волейболистом»? Врезала бы и все дела, а с Егором что делать?
— «Вика», — ты хотел сказать?
Егор пытался взять меня за руку, я от него отмахивалась, и тут нас догнала Полина.
— Егор, ты куда? — а сама идет рядом туда же, куда и он, и вообще Полина мне нравится, она веселая и не злая.
— Да парня в город отправлю и вернусь, подожди тут, я вернусь, — он убыстряет шаг, запихивает руки в карманы. Полина берет его под руку вся такая смешливая, стройнячая, в каком-то зашибенном платье, глаза светящиеся, и идет с нами.
— Да не нравиться мне там, ты же знаешь, я не пью. Что мне среди них всех делать? Саш, ты на нас сильно обиделась, ну, что мы «сценку» такую поставили? Но это и правда главный скандал сезона, сама понимаешь… — она смотрит на меня не виновато, но обидеть точно не хотела.
— Нет, конечно, разодрались две лучшие подруги — как такое пропустить, только меня завтрашний «капитанский зачет» беспокоит больше, вашу шутку я даже не сразу просекла, так меня трясет, хоть не просыпайся — так мне страшно, — я снова вся скрутилась, стресс нагоняет, к утру, к выступлению вообще закостенею!
— Ты выступать боишься? Я тоже страшно боялась… ты знаешь, я интроверт, все из себя клещами вытащила, так хотела быть «капитаном», что готова была на все, и вот, могу с полпинка с кем угодно общаться! — я открыла рот. Полина — «интроверт», сумасшедшая, вечно прыгающая, улыбающаяся Полина?
— С ума сойти, никогда бы не поверила! Ну, у меня та же история, но моя «заставлялка», кажется, сломалась, и я всех завтра подведу! — взять и сбежать сейчас в город вместе с мальчишкой, так и Егор будет доволен, что я уехала.
— Все будет отлично, только ты должна перевоплотиться, обязательно внешне; нужно одеть себя и вести так, как тот, кто по-твоему умеет делать то, что тебе нужно, это как играешь роль, только глубже, надо чувствовать как «герой», который владеет нужным тебе качеством! Открою секрет, сама я все тот же интроверт, в «одиночной камере» вряд ли сойду с ума, я до сих пор «играю».
«Слегка переигрывает», — подумала я про себя, но если знать подоплеку, то все домыслы бледнеют, это очень круто!
— Надо же, ты такого никогда не рассказывала! — Егор удивлен, смотрит на Полину иначе, вот и славно, а то эта Надька противная.
— Полинка, ты такая классная, не зря я за тебя всегда болела! Спасибо, спасибо!
Сразу почувствовала, теперь у меня все получится; если это буду не я, а какой-нибудь очень классный «квнщик», то все совсем не страшно, это весело! Помахала Полинке с Егором и почти счастливая, насколько это вообще возможно, побежала к Наташке, к двенадцатому корпусу, малышовые вожатые вряд ли скоро вернутся, там такая гульба в разгаре.
На следующий день ко времени «завтрака» подъехали автобусы команд из «нижних» лагерей, и наша задача сегодня — радушно принять гостей, водить их по лагерю, развлекать, периодически отводить в «столовую» и вкусно кормить, а часа в четыре начнется игра, и мой приговор будет приведен в действие. Конечно, я просто уповаю на Полинкин совет, но поутру все перестало видеться таким уж однозначным и простым. Наташке я рассказала Полинкин метод «смены натуры», она от этой идеи тоже очень вдохновилась; мы перебрали ее гардероб — в моем, понятно, и «нарыть» нечего — и решили, что черная узкая юбка, рубашка строгая в полоску и туфли-лодочки то, что нужно! И никогда еще я не видела себя такой: эта «училка», что из меня получилась, такая вся «киношная», еще и с бантиком-бабочкой под воротником, отчего «играть» мне ее будет еще легче, — ну я так думаю. И чтобы уж добить ситуацию до конца, Наташка взялась за ножницы, и через мой неконтролируемый разумом стон отрезала мою косу, не расплетая, та шмякнулась на пол с тяжелым звуком, а голову даже чуть шатнуло от сдерживающей ее тяжести. Но посмотрела я на эту веревку-косищу, лежащую мертвой змейкой под ногами, без сожаления; в теле легкость, и волос все равно осталось много, они все еще длинные, ниже лопаток, и спадают пшенично-русыми волнами, умело подвитыми Наташкой. Сейчас это все «не мое» я спрячу, а потом, когда нужно будет выйти на «суд», в зал выйду уже не я, а эта светлокудрая девица, которую я знать не знаю.
Переоделась в свое «привычное» я все же с облегчением, и мы с Наташкой пошли, наконец, общаться с нашими конкурентами, но на самом деле нам ребята давно хорошие приятели, почти все по десять лет в свои лагеря катаются. Валера и Костя из «Факела» вообще с Валевским в группе играют и приезжают к нам чаще всех. Встретили парней на нашей веранде, возможно, они кого-то и ждали, но передумали и устремились за нами в костюмерные. Мы сегодня «хозяева», принимающая сторона, и понятно: всем командам надо помочь с костюмами и реквизитом, и что Пенки-Горелки-Бабочки точно ничего не сделают — тоже вывод очевидный, еще ни разу не застала их за каким-нибудь полезным делом, хорошо хотя бы в командной игре не халявят. Так выступать им нравится, они же «звезды», а на чем их «звездность» держится — девиц и не интересует. Вот меня такое положение вообще не устраивает, я сама должна видеть весь процесс «от края до края», чтобы понять, где была порвана «цепь», если что пошло не так; мне надо, чтобы «система» работала, чтоб надежно все было, по-настоящему, а что это за «звезда», которая ничем не владеет, так только — «пыльный выхлоп» с того получается, и никакого тепла. Костя и Валера, музыканты Валевского, знатные трудяги, всю свою команду на себе тянут; со смешливой готовностью, явно кокетничая с нами, они тоже стали мастеровито таскать коробки, упаковки и развешивать костюмы по кронштейнам. Мы много шутили и смеялись вместе, а потом, устав, валялись на картонках, кидались снежками, собранными из мусорных бумажек, и услышав такое шумное веселье, к нам присоединились ребята из разных лагерей, и вскоре мы уже рубились команда на команду! Совершенно довольные жизнью все вместе, человек двадцать, завалились в столовую, и уж тут поварешки не смели нас прогонять — гости в лагере едят, когда захотят!
Пришел Ромка и сел к нам за стол, вернее, к Косте с Валерой, и стал живо обсуждать какие-то их заоблачные музыкальные темы; к Наташке подсел ее Митяй, они настолько углубились друг в друга, что вообще перестали присутствовать в общем пространстве. И, наконец, произошло чудо: Ванька решил перестать меня игнорировать, присел на стул с другого ряда, развернулся ко мне и улыбается во все глаза, а Горелка на горизонте уже желает, чтоб мой стул сгорел и желательно вместе со мной! Ну что делать, чувствую я такой яд, запущенный в мою сторону, конечно, на себя я его не беру, но все равно неприятно. Ванька цветет радостно, словно это не он не замечал меня несколько дней.
— Ну что, Сашка, готова дать бой соперникам? — и без пауз продолжает. — Кинула моего лучшего другана, и как мне разрываться между вами?
А друган сидит себе, болтает и в ус не дует, что ему оказывается нужна моя жалость.
— Цветет и пахнет твой Валевский, а меня ты кинул в самый трудный момент! — а сама подумала, что это к лучшему, а то сболтнула бы Ваньке лишнего — в такое его втягивать незачем.
— Я тут, я все слышу! — Валевский махнул нам рукой.
— Ну, жив же, видишь, Вань, я права, — а парни уже прислушиваются к нам.
— Что тут у вас происходит? — Костя любопытствует.
— Малая меня кинула, зазвездилась. Ты знаешь, она теперь наша «капитанша»? — Валевский вполне себе адекватен, все ужилось и встало на места.
— Да ладно, эта махонькая милая девочка? Да мы же вас сожрем! Даже неловко! — Костя, капитан команды «Факела», причем они чемпионы прошлого года, так что он не очень-то рисуется, но не такая уж я махонькая, он сам меня клеил все утро.
— Но новость приятная, что кто-то этого перца наконец-то кинул! — сказал Костя и протянул мне руку, чтобы я ее «отбила», но я и ответила. Валевский сам начал.
— Да я тут ни причем, затерялась в его колоритных поклонницах, мне их стандарты не потянуть…
— Как тогда играть собираешься с монстрами-то! — Костя прямо рисуется.
— Да порвет и все. Сашка действует напрямую! — Ванька счастлив, что мы с Валевским говорить начали, и ему не придется терпеть это тяжелое поле между нами, он стал тискать меня откровенно, впрочем, все как обычно, а Костя скис — не все посвящены в тонкости наших с Ванькой отношений.
После обеда и легкого «сон часа» для малышей, «актовый» наполнился зрителями, а меня стал потряхивать мандраж ничем не сбиваемый.
«Ну все, ничего не помогает, — думаю, — точно провалюсь!»
Представление началось с «показательной программы», ребята отыграли «Кошкин Дом», и на «дапстеп» я вышла автоматически, так столько гонять — и во сне уже не собьешься! Но время приближается к «Капитанскому зачету», и меня уносит, словно шквалом, очень хочется забиться в угол, в костюмерную за ворохи юбок, под коробки и мусор. Ванька видит, как мне плохо, где-то достал минералку ледяную, усадил на лавки и держит меня как беременную, переживающую токсикоз, головой вниз; и ничего не помогало, у меня даже губы побелели от напряжения. Но Наташка про меня не забыла, выхватила от Ваньки и загнала в чулан переодеваться, включила переносную лампу — она оказывается все заранее приготовила, заложила мои новые волосы локонами и накрасила замысловато лицо; почти ничего не заметно, а я совсем стала другая, оказывается, «тип» у меня такой — меняется с ретушью до неузнаваемости.
И я не преувеличиваю, правда, получилось «другое» лицо, и все, мандраж прошел! Встала, подтянула очень узкую юбку, в которой трудно сделать шаг, жестом настолько привычным, словно вот «такая» я и есть, и все получилось. Не замечала «присутствия» этой «другой» в себе, и вот «она» вылупилась, развернула плечи — я-то слегка сутулая, а у «этой» осанка строевая, и ни одного лишнего суетливого движения в арсенале она не держит. Вышла как будто всегда так и было, а Наташка ахнула своей работе и зачислила себя в «гении преображения». Вот такая «другая» появилась я из чулана, и ни разу не зажимаясь от своего вида, и не стесняясь, прошла в сторону сцены, и уверена, что из наших меня в начале никто не узнал. Они разобрались в этом, когда я была уже в зале и легко и спокойно начала делать то, что так хорошо умею делать, всю свою жизнь только к этому моменту и готовилась! Костя выступал очень круто, но он почему-то сначала смущался, глядя на меня, видимо не мог поверить, что именно со мной провел все утро; я ободряюще ему улыбнулась, он мне облегчено подмигнул, и мы вышли на «ничью». Когда, наконец, я выбралась, совершенно очумевшая за кулисы, какое-то время стояла тишина, потом все наши начали меня трогать, буквально проверять: я ли это, а Наташка стала стукать им по рукам, одергивая такое беспардонство:
— Моя работа, обращайтесь, из вас тоже чего-нибудь вытащу! — она ужасно горда, что фокус так удачно сработал.
Наташка самодовольно смотрит на меня, и только кисточки в зубах ей не хватает как маститому художнику; я прыснула, ну она очень смешная сейчас, и ступор коллектива схлопнулся, все стали поздравлять меня и друг друга — мы хорошо поработали! Потом отыграли «СТЭМ», так называются музыкальные миниатюры, обычно поставленные на «социальные мотивы»; наша «сценка» про абитуриента, пытающегося поступить в ВУЗ разными способами, в том числе и с помощью взятки — тема горячая: половина наших ребят сами «первокурсники», а тем, кто в зале, поступать предстоит в ближайшие годы; и все получилась «на ура»! Так что еще пару раз я переодевалась, то в профессоршу неподкупную, то в студентку, у которой денег нет, а есть масса побочных талантов; это были запланированные, пусть и не менее яркие преображения, но уже с не столь шокирующим результатом, и все пошло намного спокойнее. Оглашение приговора получилось таким: из восьми команд прошли «Факел», «Космос» и «Тайга»! И следующий тур состоится уже в «нижних» лагерях, «полуфинал» стартует, когда из другой «восьмерки» команд отберут «тройку» лучших, что значит — в кратчайшие сроки нам придется готовить новую «программу». Ну и дела — у нас получилось!
— Зарецкая, ты нас всех на уши подняла, но не расслабляйся, задрала «планку», так мы тоже подтянемся. До встречи в «финале»! — Костя из «Факела» трясет мне руку не как милой барышне, с которой он кокетничал с утра, а как достойному сопернику, и приятно это намного больше, чем когда он мне льстил как девице!
После игры в лагере затеяли обязаловочную дискотеку и даже «сладкий стол» устроили. Наташка исчезла с Митяем, не дожидаясь результатов игры, мол, и так все понятно. Ванька меня напоздравлял и отправился лечить нервы своей Горелке, которая считала, что уже избавилась от меня, а тут снова такое безобразие. Мне же сегодня пришлось устроить такой «перевертыш», что даже на Валевского нет сил пялиться, тем более к нему подтянулись новые жертвы его харизмы и обступили диджейский пульт со все сторон. Поэтому переодеваться в чулане за сценой я не стала, видеть Ромку «в девках» мне все же неприятно, и прямо в театральной белой юбке-пачке, сварганенной из простыней, и с Наташкиными вещами в руках, кроссами наперевес, все еще в лодочках, плетусь в корпус. Ощущение странное чувствовать себя такой, наверно, красивой; волос много и они легкие, слышу, как их мотает ветром за спиной, что очень непривычно: коса-то висела статичной тяжестью; мои ноги в зарекомендованной временем обуви и ведут себя иначе, не ребячатся, а строго держатся в «форме», идут как-то слишком ровненько. Вот привыкла, что мое «внутреннее» всегда объемнее, богаче, и временами я словно «не здесь», но сегодня все изменилось, я вывернулась, вывалилась «наружу», и моя внешняя грань проявила себя настолько остро и полно, что мне кажется это мир обнимает меня так, прикасается своим осознанным дыханием, приветствует меня здесь и ждет моего следующего шага.
Иду наверх по аллее в полном одиночестве, в лагере темно и пусто, младшие отряды уже на «отбое», старшие все в дискотечных огнях и на свиданиях, которые в корпусе никто не проводит; у нас полно лирических мест, располагающих если не к стихосложению, то к самозабвенным чувствам вполне. Но сегодня не завидую никому — такая я новая, мне еще только предстоит осознать свое «место» и чего это такое со мной произошло, действительно это «я» или просто так сильно вжилась в «роль»… думать сил нет, «спать» — мое желание! Подхожу к нашему корпусу, там пристроен чулан, он повернут к лесу, в обратную от аллеи сторону, и уходит глухо в подвал, там стоят всякие совки-веники, старые стулья и стремянки, ведра и другая нужная мелочь. И мне неожиданно показалось, что я увидела тень, метнувшуюся от подвала под елки, потом все замерло, а я прибавила ходу, ведь тут нет никого, и если я вижу «призраков» так отчетливо, что даже елки шевелятся, то пора мне Тае «сдаваться» и начинать плотно лечить мозги. И я бегом устремляюсь в наше здание, что не просто на десятисантиметровых, выточенных в спицу каблуках, но рука подтягивает сзади, слишком реальная рука, и я успокоилась: призраки так точно не могут; поняла, кто это, не глядя, просто от усталости я перестала отслеживать его местонахождение. Егор прихватил меня со всем шмотьем и подтолкнул в темное, все скрывающее нутро подвальной пристройки. «Охренеть как мило!» — хотела высказать ему я, но…
Но обсуждать ничего не пришлось, даже думать не вышло, он сразу достиг полной степени моей отстраненности от времени и всех его обстоятельств, что были мною или окружали нас. Егор действует демонстративно, не запинаясь об условности, никакой романтики и пионерства под Луной, махровый и взрослый, словно мастурбируешь без рук; доходчиво и ясно он мне объясняет, какие эти новые вызревшие отношения, он сводит нас вместе, вмешиваясь безаппеляционно в мою телесность, оставляя на ней свой отпечаток. И когда мне ничего из его поведения не странно и не стыдно, и все уже случилось, ну почти все, он решает забрать и дыхание, втягивая в себя мое мегапространство, и душу, впрочем, она всегда была в нем. Разве можно меня сейчас смутить каким-то там поцелуем? Да целуйся, сколько хочешь, хоть до утра, я все поняла — никому во мне теперь места нет и не будет, и никогда не было, все всегда было Егорово, и обсуждать тут больше нечего. Мы и не обсуждаем, ни слова не сказано, и по-прежнему молча он выставил меня обратно под фонарь, ну приду спать на три-четыре часа позже…
Сегодня я не просто выспалась, никогда в жизни не спала так крепко и беспечно, ни одной мрачной мысли, никакого пространства борьбы, только свет, любовь и воссоединение с принципом жизни, который бьется смыслом где-то в моем солнечном сплетении. Лежу на кровати не в силах шелохнуться, абрикосовые рассветные нити уже выкладываются по комнате, заволакивая как конфитюром все еще зыбко дрожащую ночь. Между моей пуповиной и позвоночником вызрело золотое «зерно», оно растет и бьется как мегасердце, так жизнь накапливала себя с начала времен немыслимым сокровищем, сокровенным знанием. Смотрю в еще сумрачный потолок и радуюсь, что я сейчас одна в комнате, и если уж увидеть происходящее со мной со стороны не получится, то мое каменно-осознанное состояние покажется стороннему наблюдателю чудаковатым в лучшем случае, а то и вовсе вызывающим опасение. Шевельнуться невозможно, верно через меня пропустили шпалу, и я являюсь тем гарантированным выстроенным путем, через который промчится и просвистит в ближайшем будущем немыслимый транспорт. Зерно-яйцо шаманически вибрирует внутри меня, я это чувствую и вижу, тикает и с хрустящим звуком раскалывает себя; через трещины во все стороны стремятся золотые нити, они как новые артерии заполняют не только мое физическое тело, но и все мегапространство внутри меня, соединяя внешнюю жизнь и все внутренние миры единым энергосечением. Все тело в этот момент ощутимо дрожит и пропускает через себя некие волны с перепадом тепла и давления, моя рука, если смотреть на нее на просвет, изливается не холодным духовным лучом как прежде, а живым потоком, полным пространственных частиц — большой взрыв происходил так же? Это и есть энергия творения? И вся такая полная и просветленная не призрачным духом, а самой жизнью в ее природном смысле; выйдя из оцепенения, игнорируя все положенные по уставу «пионерские» мероприятия — не могу вообще соображать сейчас трезво, я выбралась спешно из корпуса и бегом на спортивные трибуны, там сейчас точно нет никого! Мне нужно дать себе время пережить это престранное явление и приспособиться к пульсирующему внутреннему мерцанию. И я вообще не понимаю, зачем мне это? Что с этим делать? Куда себя такую девать? Я сейчас взорвусь?
Время идет, а я не взрываюсь; огненная волна перестает трансформироваться, переливаться через край и становится мягким, золотым циркулирующим ровным потоком, утреннее иссиня-белое солнце брызгает в глаза слезами, вызволяя понятную панику — теперь так будет всегда? Что за хрень происходит? Есть хоть кто-нибудь, кто сможет мне это объяснить? Клиническую психиатрию в расчет не беру, их диагнозы очевидны, малодушны и бессмысленны. Мне нужен тот, кто знает — кто я!? Внутри все постепенно затихает, превращается в норму, видимо я и останусь такая, по факту этот опыт оказался «буквальным контактом», «физический мир» теперь беспрепятственно прикасается ко мне, обволакивает, словно моя плотность уменьшилась, и я стала тоньше, доступнее для каких-то невидимых энергий; воздух держится в ладони как плотное вещество, солнце перистыми крыльями волнуется на моих голых коленках, теперь мне можно быть и солнцем, и воздухом, и небом одновременно. Что я чувствую, что знаю сейчас? Весь мир я, я с ним одно, каждый призрачный атом — это я, моя возрожденная структура со всем сущим проявленным и непроявленным — одно целое. Когда-то мир был в моей утробе, а теперь я в нем, но по сути все неизменно, значит, где-то есть мега-я? Можно ли назвать это вышестепенной нирваной? Нельзя, нет таких слов, нет таких ощущений, которые испытываешь не телом, не чувствами души, а всеми пространствами, стук великого единого сердца исходит вместе с дыханием, где единственное чудо «жизнь», и я ее концентрат; если что-то пойдет не так, жизнь можно будет начать заново, с меня.
Выход из этой «мировоззренческой прострации», так я называю несочиненные, настигающие меня явления, которые случаются частенько; к чему-то я привыкла, как к погружению в «тайгу», что-то потрясает как сейчас — и это уже не умственный процесс и не душевный, а скорее, биологический: «влияние» произошедшего осталось на уровне тела. Жесткая скамейка трибуны попросту изломала мне спину, впиваясь своими реечными рельефами в почти бестелесную плоть натужно и жадно, словно стремясь вжиться в меня, перепутавшись деревянно-бетонными молекулами, но мне пора возвращаться в плоскую реальность… Приходить в себя сложновато. И, кажется, у меня были какие-то срочные дела?
Обязательно надо отпроситься у Викуши в город, — вспомнила я все еще отстраненно, и при этом никакие Егоры не должны увязаться за мной, а то толку с расследованием будет ноль, он меня точно никуда не отпустит! А мне просто необходимо вычислить квартиру, которую снимала Алена, и если бы только я нашла ее сумку, у меня были бы и ключи на руках, но ключей нет и это плохо. Где искать сумку? Не могла Алена без своих крутых шмоток уехать, так еще и в столицу, может, сумку забрал тот, кто зарегистрировался вместо нее на самолет? Но это было бы странно: «Вещи я заберу, а ты уезжай на три недели налегке», — как убийца это объяснил Алене?! И Жора мне сказал, что после Алены в машине не было никого, значит, ее сумку кроме меня и не искал никто? Что тут не сходится? Все уже я обшарила, все кусты, номер, где она жила в «пансионате»; по территории, несмотря на некоторый риск, порыскала — и никакой сумки; и даже персонал порасспрашивала, но Алену видели только одну или с Викушей, и никаких ухажеров. И Егор меня за эти расспросы убьет, если узнает!
Корпус административки оброс соснами по самую крышу, и от того тут прижился холодный воздух, и даже в дневную жару чуть ли не пар выходит с дыханием. В своем облегченном прикиде — шорты да майка, я тут стыну вместе с воздухом, и пока растирала руки, стараниями Егора попала под лестницу, а не к Викуше. Плотные бетонные излеты в мраморную крошку с выбеленными курортными перилами под своим остовом сохраняли глубокую тень, зашоренность и некий неопознаваемый глазом хлам — темно, тихо и ночной сценарий повторяется.
— Совсем страх потерял? Это же логово мегеры! — шепчу я и отталкиваюсь от Егора.
Вряд ли кто будет тут ходить, но мне все равно страшно, а ему нет; затемно, прошлой ночью его «пристрастие» ко мне, может, и сошло за некоторое недоразумение; тут приставать — это же самоубийство! Но он не может не использовать момент, и вместо диалога выходит сплошная чувственная мазня, поцелуи, перешептывания, всплески чего-то, вдруг нашедшего себе место.
— Прекрати! — я изо всех сил оттягиваю его от себя, хотя мне этого совсем и не хочется.
— Я совсем тебе не нужен… — не отвязаться от него уже никак.
— В тюряге — нет! Твоя Вика «закроет» тебя на раз, может, именно потому, что она для тебя Вика! Прекрати! Подождать не мог? Нормально поговорить для начала, а? — действительно, как положено нельзя было?
— Ты же от меня бегаешь! Может, я так и собирался, но ты развила такую прыть, того и гляди упиндюлишь с каким-нибудь хоккеистом, думал — пару лет в запасе, но чувствую, что нет и я… Прости, ты должна знать… Но если нет, то нет, я все понимаю и не настаиваю… — ну и что он там понимает, взяла его за шею и сама поцеловала, научилась уже.
— Какая дура от такого парня откажется? — и еще раз целую его сама.
Егор наконец расслабляется, я-то думала, чувство вины так его скручивает, а это нервозность, что я его кину! И если бы он стал со мной говорить, все так и было бы, я бы от него сбежала; только через телесный контакт стало возможным донести до меня такое немыслимое развитие отношений, так что Егор как всегда прав, ведь я до сих пор в это не верю. Как так произошло?
— Ты чего сюда пришла? — ну вот, сейчас он мне все расследование запорет.
— К Викуше, в город отпрашиваться, и с тобой я не поеду! — отодвигаюсь подальше.
— Почему? — он почти обижен.
— Готовиться буду, «кубок» сам не выиграется, пахать надо, а если мы поедем вместе… Тебе не кажется, что пора тормознуть? И не смей ко мне подходить вот так по углам! Пора прекратить так подставляться! — вот кто из нас взрослый?
— Плохая идея, если ты поедешь одна… — да уж, он меня и слушать не станет, привяжется и все.
— Одна не поеду и вернусь без ночевки, так что я быстро! — дала слово наспех, выскочила из-под лестницы и устремилась вверх, в комнату Викуши.
Викуша, как приличная королевна, возлежать любит в своих номерах до обеда, если нет комиссий, а всем в лагере тогда заправляет Полушкин, ее верный раб и прислужник. Стучусь робко в дверь ее кабинета, мало ли, вдруг помешаю. Ну а если она укатит куда-нибудь с очередной комиссией, сколько мне потом ждать ее? Дверь открылась, Викуша одергивает блузку и юбку — ну и славно, но по ее скрученной мимике ясно, что я дико не вовремя! И случайно, через отражение в зеркале замечаю, она и правда не одна: на мегастоле в разобранном состоянии — Валевский-старший без штанов с баклажановым отпечатком помады на щеке; я опустила быстро глаза, это меня не касается.
— Виктория Павловна, можно мне в город на один день, пожалуйста, а то проиграем, мы вскрыли свою «программу», теперь и другие команды до нас подтянутся, надо что-то новое подготовить! — мне суетиться на самом деле и не надо, еще зимой я на десять таких команд материала набрала, но это хороший предлог.
— Ну если для победы, то давай. Антона пригласили в «союзную сборную», и будет глупо, если я с ним не смогу выехать за границу… Давай, Зарецкая, только одну не отпускаю, с Масловым поедешь и вернешься с ним, только так! — ну и ладно, главное — отпустила, и мила как никогда, просто лапочка.
— Поздравляю вас, Виктория Павловна, так Антон в Москву переезжает? С Митяем? Митяй — хороший парень! — а сама расстроилась, неужели Киру так и не взяли? Пора мне к нему наведаться. Сколько отмораживаться можно?
— Ну да, хороший парень, — сказала Викуша задумчиво и закрыла передо мной дверь.
Митяй еще не уехал, они должны были поговорить с Наташкиным отцом, и я пойду их сейчас провожать, но Викуше знать про Наташкины планы необязательно. Ким сам все вопросы решает, главное, чтобы он их отпустил, и мне кажется, он к такому поступку вполне готов и настроен лояльно. Но я расстроилась из-за Киры, прямо поверить не могу, что ничего у него не вышло, не верю, ведь Кира на «Отборочных» был лучше всех! Завернула сразу в «Спортивный», там застала Наташку, она уже окончательно собрала сумку и искала меня, не хотела уезжать, не попрощавшись, хотя мы накануне наобнимались и наобещались на год вперед. Отец не просто отпустил ее с Митяем, но и машину заранее заказал, так что понятие «отпроситься» стало вопросом дочернего почитания, а не спорной темой поколений. Мы с Наташкой еще раз договорились, что я обязательно в Москву приеду, оказывается, без меня Наташка тоже жить не может, почти как без Митяя, во дает!
— Не могу поверить, что Кира так и не попал в сборную! — оглядываюсь, может, к нему в комнату зайти. Насколько это уместно?
— Ты не знаешь? Киру не просто взяли, только с ним «контракт» и подписали пока, он уже задним числом в команде числится, а он никому этого не говорил, сглазить боялся! — Наташка светится волосами, отражающими солнце как слюда, и лицо счастливое, она знает, как для меня это важно.
— Ура! — я подпрыгнула. — Вот круто, я и не верила, что его не взяли, но Викуша сказала: Антон получил место!? — ну а сколько может быть шансов в сезон да еще у парней из одной команды?
— Не знаю, нам говорили: места всего два, но мало ли? Ну, все, беги к своему Кире, спишемся, как приеду! — она поцеловала меня, а я без стеснений помчалась к Кире, постучалась, он открыл дверь и сразу схватил меня на руки, словно мы и не ссорились!
— Это ты во всем виновата, вы так за меня болели! Вообще не помню, как играл, а обычно каждый шаг контролирую, а тут ничего кроме кайфа! Представляешь, мне сразу «контракт» предложили, сразу, еще игра не закончилась! Раздувался и держал все в себе, думал, мне все приснилось… Это все из-за тебя! — он так и не ставит меня на пол, но потом посадил на стул, сумка собрана, он уезжает прямо сейчас с ребятами.
— И Антон с вами приглашен. Викуша его отбила, говорит: он в «сборной»! — она конечно танк, а не мамаша.
— Да? Так я рад, а то выходило, я его место занял — никто такого от меня не ожидал, я рад, мы все-таки друзья! Только об одном жалею, спасибо толком тебе не сказал, быстро уезжаю, к родителям надо заехать, а то потом неизвестно, когда их увижу, — он собирает какие-то последние мелочи, явно возвращаться не собирается.
— Успеешь еще с благодарностью, через год и я в Москву: буду бедная студентка, а у вас, спортсменов, холодильники всегда полные, так что часто стану в гости заезжать!
— Обещаешь?
— Куда я денусь? Москва у нас одна, и мои планы не изменятся! — по-дружески обнялись, и я пошла по своим делам, вот не зря я верила себе, все так и есть!
В город и я поеду в ближайшее время, но совсем не для подготовки к «КВН», так что позаниматься все равно надо над «программой» и с пользой, чтобы все получилось без сюрпризов; мы должны быть действительно готовы, и если уж не к победе, то к продвижению вперед точно, поэтому я и завалилась в свою родную уже «методичку». В немытые годами окна врывается свет, пыль в его лучах стоит столбом, но меня это не смущает, разложив стопки бумаг, я расписала роли и тексты всем, кто как мне кажется готов к работе; не все справляются с напряжением репетиций, всем гулять охота, вот на прогоне мы это и проверим, кто уже сдулся. Через приоткрытое окно в комнате звучит мерная пионерская музыка с голосистыми, тонкорунными нотами и утопическими текстами, достойными советской фантастики; советскую фантастику люблю, пионерские песни не очень. Может, их можно перепеть не так плаксиво? Песню «Лесной олень», например, как-нибудь иначе можно исполнить? Но песнь горластого пионера вдруг прервалась, и посыпался ломаный звук группы «Электроклуб» с Ромовой «Белой ночью»; по спине потекли мурашки, так и представила Ромку в радиорубке, и больше всего на свете мне захотелось к нему сорваться и по винтовой лестнице наверх. А там Бабочка или еще какая матрешка!? Ну, уж нет, пусть лучше внутри все ноет, само наверно со временем рассосется.
Но после нескольких часов полного погружения в программу ни одной посторонней мысли уже не тревожило, появилось мышечное напряжение, спала я всего-то пару часов, и сегодня ночью мне уже не отоспаться, встречаем «Рассвет»! Недолго думая — тащиться в корпус неохота, да и спать там не дадут, улеглась на корявом диване — если не высплюсь, то и «Рассвета» мне не видать, а это самое важное мероприятие из всех пионерских занятий, ну для меня это так.
На востоке, среди тысячелетнего бурелома вызрели лысые холмы, они не столь высокие как скалы, но именно в этом месте создается невероятный оптический эффект: рассвет приходит не с одной стороны, а накрывает все видимое пространство мгновенно, и неожиданно сверху с темного неба льется розовый свет. Не удивлюсь, если среди нас есть те, кто и описался случайно в этот момент, и ничего комичного: кто не видел такое явление и представить себе не может его воздействие на тело и психику, оно отнюдь не романтичное, а шоковое, тут начинаешь верить в чудо как фанатик. Все верят! Поэтому сложилась такая традиция, и все приходят встречать «Рассвет» только в это место, находится оно не так уж и близко от лагеря, но каждый, кто хоть раз застал рассвет здесь, поймет — оно того стоило, стоило идти по ночной тайге черт-те-куда ради такой вроде бы бестолковой затеи. И халявщиков нет, это самое долгожданное событие сезона, но этот «рассвет» был всего лишь моим сном.
Не заметила, как заснула в «методичке», было странно осознать, что у меня все еще впереди, и мне только предстоит сегодня встречать «рассвет», хотя есть полное ощущение, что это уже случилось, таким был ярким сон и его ощущения. Проснулась, губам мокро и тепло, внизу живота заныло от поджелудочной боли, открыла глаза: в комнате сумерки из пыли, в последних световых вечерних отголосках они казались плотными, ощутимыми, очеловеченными, словно рядом проявился призрак. За окном играет итальянский тягучий санремовский баритон с хрипами и надорванностями, невыразимыми ожиданиями, и словно пахнет прибоем, видятся полосатые террасы с кривоногими виноградниками, вылепленными ярусами на крутых трехсотметровых холмах. Кажется, я там была, в этом месте, и в голове уже крутится название городка — Самбуко, вижу чешуйчатые рыжие крыши, деревянные реечные ставни, выеденные ветром старые фасады зданий древнего побитого историей места, далекое море с рыбацкими мошками-лодками, чувствую неловкую брусчатку под ногой, и что все это происходило со мной. Может, это я призрак?
Не призрак, а Ромка сидит перед диваном на полу и, наклонив вопросительно голову, целуется со мной, беру его за шею и отвечаю, хочу понять, проверить, как такое может быть, что между ним и Егором нет для меня никакой разницы? Именно так! Да я была с ним тогда, в другие времена, но с ним «Одним», не было этого разновоплощенного разделения! Не было Ромки и Егора, был просто «он»; если отличие между ними и есть, то оно касается объема личности, но не ее сути, и никакого внутреннего конфликта во мне от таких поступков даже не намечается. Мне совершенно не представляется возможным Ромку сейчас отпустить, словно такого никогда больше не будет, словно лестница, по которой я поднимаюсь, обрывается, и другой ступени нет; я еще судорожнее держусь за него, и слезы текут сами, почему я все время реву с ним? Выбор: Егор или Рома — бессмысленный, мне, судя по всему, и не придется выбирать. Даже если Его личность проявилась не как положено, воплощение за воплощением, а как раздвоенное дерево, основа которого скрыта за пределами мира, а тут видны лишь ее разделенные, самостоятельные отростки-существа, то вопрос моего выбора все равно уже не стоит, я просто не успею его сделать, этот выбор. И чего тогда париться? Если я уйду совсем скоро, то и делать выбор, столь немыслимый для моего нутра, не придется; жизнь сделает все за меня. Но почему я ухожу так быстро? Почему жизнь на этом крае не удерживает меня? «Завтра» у меня нет, не вижу я этого «завтра», физического мира в моем будущем нет… И получается, мне даже повезло, что Егор не стал ждать два года, теперь я знаю его «настоящего», что он так немыслимо связан со мной; и Рома рядом, и сейчас могу сказать ему напоследок, через ощущения, что на самом деле хочу остаться с ним и «никогда» и «нигде» больше… наверно, я хочу, чтобы закончилось уже все, не у меня, а вообще все, везде.
— Увидела тебя с Бабочкой и не могла дышать, вообще забыла, как это делать… — говорю шепотом Ромке на ухо. — Это не ревность, и я не считаю тебя испорченным, просто не могу контролировать себя, мне быть с тобой невыносимо, тогда я ничего не могу, ничего не вижу и не слышу кроме тебя, ничего не чувствую и не знаю, все обесценивается и исчезает. И почему так? Есть только ты и ничего больше, никогда… страшно? Мне да, а я так люблю это место, этот мир, мне он нужен, необходим. Как я без него? Тогда ты точно потеряешь меня, везде потеряешь… — я поцеловала его как в последний раз и ушла, оставив все записи на колченогом столе, если что, они еще пригодятся.
Вечером кто мог уснуть — отсыпался, а в ночь большая процессия с фонарями и гитарой двинулась в путь через черное-пречёрное нутро тайги. Несмотря на странное предсмертное озарение, которое так неожиданно накрыло меня накануне, сейчас я испытывала не страх, а радостное возбуждение, я надеялась встретить этот, возможно мой последний, «разливной» рассвет. Ночи наступили если не парные, то точно теплые, и на мне всего-то одна толстовка, и все же шорты я переодела на джинсы поплотнее, здесь обитают не комары, а слоновье зверье, способное искусать любого до легкого уродства; но все барышни собираются в тайгу как на свидание, впрочем, все как обычно. Егор с двумя красотками по обе руки, с одной стороны Надька, с другой Полина, последняя нацепила лосины в блестки и майку-алкоголичку, что конечно круто, но «слишком» для кострового настроения; Надька и того пуще, ей видимо надоело Егорово бездействие и она решила избавиться от всякой конкуренции разом, одела топ с низким врезом, выголяющим грудь, и микрошорты, выставляющими всю ее в самом выгодном свете. И мне на эту Надьку даже смотреть больно, такая она терпко-красивая, несмотря на всю неуместность такого облачения. Рядом с ней я цыпленок неощипанный, ну а если ощипать, то станет ясно, дело того и не стоило; в общем, оторвалась я от них в конец группы, растянувшейся длинной вереницей вдоль аллеи, только бы мне их не видеть, плетусь как обычно в хвосте. Выбрались за границы лагеря, пропустили мимо широкие тропы и движемся гуськом сквозь проросшие целебнотравьем луга, через светящиеся лютиковые поляны, обходим неоправданно вылупившиеся в плодородной земле скальные наросты. Ванька меня немного проводил, но потом вернулся к своей Горелке, та ко мне ни за что не подойдет. И чем я ей так не угодила, Ванька же с ней, всегда с ней!? Валевский какой-то тихий или даже равнодушный ко всему, словно факел опустили в воду, и смотреть мне на него как всегда больно; он, понятно, с Бабочкой, она спокойна, у нее и в мыслях нет, что я могу вернуться на свое место, и остались они все далеко впереди.
Луна, припыленная облаком, шарообразная, висит как клееная поделка ребенка, слишком доступная, слишком плюшевая, но, возможно, гипертрофированность моих ощущений есть последствие утренней трансформации? Вот протяну руку и положу Луну в карман, и буду всю дорогу приглаживать ее по кратерным бокам, чтобы перестало ей быть так одиноко и пусто. Земля к ней темна и сурова, не отвечает ее мечтам. Зачем людям к Луне так бессмысленно стремится в космических капсулах, когда ей нужны не наши муравьиные тела, а касание мыслящим разумом, признающим ее душу, слышащим ее осознанное послание, что она нуждается в нас, любящих ее вечное непорочное свечение. И наступит тот день, когда мы вернем свое признание той, что дала нам жизнь своим обнищанием, своей голостью, покинутостью и даже смертью в нас, ведь мы не помним ее первородное влияние на жизнь на Земле. Луна еле заметно повернулась другим боком ко мне, и ее свет стал теплым на руке, способным греть мою обнаженную кожу; неужели и я теперь смогу бегать сибирскими ночами в одной майке, перестану стынуть от одиночества в своем осознании мира, ответственности за него? Когда мне станет тут надежно и легко, и я смогу просто жить ради самой жизни, а не разгребать мирскую смуту? Возможно, и скоро, но видимо не в этот раз.
Накануне случилось одно приятное событие: Викуша перевела Маринку Гудкову в наш отряд, раз уж она играет в команде постоянно и все время проводит с нами, понятно, что переехала она ко мне в комнату и выбирать может любое место: ни Наташки, ни Аленки нет. Поверила бы я в начале сезона, что все сложится так? И Маринка, конечно, под впечатлением: Наташка теперь практически невеста Митяя, они сегодня к его родителям знакомиться поехали, но ревности у Маринки никакой, хотя у них с братом очень сложная ситуация сложилась. Родители Марины и Митяя развелись очень давно, разъехались по разным городам и их разделили, да так, что дети практически не виделись никогда, но они же близнецы, их разделять нельзя! Не представляю, как взрослые разумные люди становятся способны на такую жестокость? Не представляю, как я буду жить весь этот год, когда Ванька уедет в Москву учиться?! Даже думать об этом не могу, а тут родные, кровные близнецы, и их разлучили, это же настоящее кощунство! Маринка к нам в лагерь впервые приехала, раньше никто и не знал, что у Митяя есть сестра-близнец, он-то давно в «Тайгу» приезжает, это Наташка-звезда никогда младших не замечала, а я хорошо его помню, просто Митяй вырос так, что не заметить его стало невозможным, еще и хоккеистом заделался. В общем, в этом году близнецы взбунтовались и решили: «Все, никаких родительских правил», и приехали в лагерь вместе, но получается, что Митяй повез Наташку не к родителям Маринки, а к другим, в какую-то неизвестную ей семью.
— Тебе не обидно, вы решили жить с Митяем, а он снова уезжает? — мне правда интересно, они так долго были в разлуке.
— Нет, конечно, теперь никто не помешает нам видеться, и я им горжусь, на следующий год сама в столицу поеду, у меня, скорее всего, «золотая» медаль выйдет, так поступлю, куда захочу, и вообще домой не вернусь. Вот в вашем городе доучусь, буду у бабушки жить — мне с ней общаться тоже было нельзя, потом к Митяю приеду, а Наташка мне нравится, мне с ней легко, — Маринка опустила голову, всю себя в замок собрала, темное каре ниспадает на лицо, пряча ее досаду на родителей, хотя и так ни зги не видно; черное пространство обдает ветром с мухами, но не показывает видимого днем, тайга и ее жизнь звучит нутром, и лес чувствуется как Присутствие.
— Не представляю, как взрослые могут так поступать? Вы, конечно, очень смелые, что решились переломить ситуацию, чего там у этих взрослых в голове и не поймешь: с виду одно, а делают жуткие вещи, в здравом уме и предположить такое невозможно…
Не знать «близнеца» — это как быть обрубком во всех смыслах, очень несчастным недочеловеком, сама-то я думаю про Ваньку, поэтому очень ее понимаю. Последнее время именно Маринка начала заполнять пустоту, которая как вакуум заволокла меня уже с головой, и благодарна я ей не столько за внимание, сколько за то, что она такая легкая и при этом решительная во всем, что считает важным; сбить с толку ее никому не удастся, никаким дурным течениям или трудностям.
— Мой дед тоже из «близнецов», и погибли они вместе с сестрой в 1954 м, — вдруг я начала рассказывать ей. — Вернее, они «пропали без вести» где-то тут, в тайге, и до сих пор никто ничего не знает, что с их группой произошло. Они тогда организовали «экспедицию» к «староверам», собирались изучать их культуру, хотели открыть ее миру, а получилось наоборот, их самих не стало… — рассказываю Маринке все запросто, и в мыслях нет, что она меня неправильно поймет или засмеет, и уж тем более она никому мои тайны не расскажет.
Интересно, как бы все изменилось, если бы Лиза и Егор не погибли, а сделали то, что должны были, если бы все у них получилось? Было бы все сегодня иначе? Способно ли такое открытие, что мы все произошли от «одного народа», от «одной матери» повлиять на людей? Перестанут ли они убивать друг друга, делить неделимое, воевать ради наживы, процветать на трупах? Способен ли мир измениться или все, поздно уже? Возможно, у моего деда и его сестры был шанс тридцать пять лет назад, но у меня уже ничего не выйдет? Они были такие невероятные, наивные, не таежные люди, воспитанные той самой идеалистической советской фантастикой о «мире без границ», без оружия и политики, о людях со служением в сердце с махровым бескорыстием, где о статусе и заработке никто не помышляет, потому что таких понятий в обществе больше нет. Лиза и Егор верили в это, в такую картину мира, и что с ними стало? Они просто не выжили… Если сегодня уйду и я, так и не успев ничего исправить, то останется хоть что-то кроме надежды? Может, пришло время остановиться «совсем»? Тогда мне пора подойти к Валевскому и… прекратить все? Возможно, «я-сейчас» — это и есть моя последняя жизнеспособная версия, которая и должна была реализовать «последний шанс», раз времена кончаются? Зачем Ему снова переживать мою смерть, если можно «уйти» сейчас вместе, и все; нам достаточно принять такое решение, и тогда он, я и ничего больше…
— С ума сойти, я думала все эти истории это «сказки», но неужели это правда, все легенды про «Гелен Аму»? Невероятно! — Маринка воодушевлена, встряхивает руками и разбрасывает их в стороны, словно принимая некий новый смысл в себя.
— Не знаю, «что» правда, но я готова всю жизнь этому посвятить, если получится, хочу знать, «что это» правда, хочу, чтобы все знали это! — и земля от этих слов пульсирует у меня под ногами, она тоже ждет перемен и так надеется на меня, живет со мной, дышит мною и поддерживает каждым шагом.
— И что ты будешь делать? — мы плетемся с Маринкой в конце вереницы пионеров, вытянувшихся сверкающей змейкой вдоль лесных тропинок, я вижу не их идущие друг в друга спины, а каждого как светлячка, выложенного передо мной как на картинке, вижу каждого, хотя объективно это невозможно, и мне ли спорить с целым миром.
— Уже делаю; бабушка мертвые языки в «универе» изучала и сейчас работает в «архиве», в одном из самых больших, туда попадает самая невероятная информация: всякие «непризнанные» докторские, «непринятые» диссертации, исследователи и «научные группы» постоянно делают запросы именно в ЦБТИ, а я с детства сижу в этих «архивах» как дома и знаю, наверно, все, что известно официальной науке по этой теме.
— И что известно? — Маринка в слепой надежде смотрит на меня.
— Да ни хрена! — то, что ищу я, обнулилось в человеческих головах наверно слишком давно, задолго до начала обозримой истории.
— Так жизни не хватит заниматься этим, если зацепится не за что! — она прямо в отчаяньи, это же так несправедливо, что про «Гелен Аму» не знает никто, но «справедливость» — самое утопическое понятие этого мира, все давно и словно нарочито перепутано злым умыслом и конца не найдешь.
— Значит, будет еще жизнь! Много, очень много можно найти всего во всяких древних текстах, но они читаются «современностью» совсем не так, вон даже «Новый Завет» все понимают по-своему, а это было не так уж и давно! — зачем мне мертвые языки, мне лично и так все известно, но кто поверит мне, я никто… Вот если бы я вросла золотой статуей на голове сфинкса и начала трясти землю под ногами, то тогда, конечно, поверили бы, но и то не все, люди верят буквальной силе, власти, фокусам, тому, чему верить нельзя.
— Не так давно? Две тысячи лет? «Гелен Аму» это когда вообще было? — да, она на глазах становится другой, в ней словно вскрывается спящий портал к ней самой.
— Не знаю, десятки тысяч лет назад, вряд ли меньше, так что мертвые языки — единственная дорога, где-то должен остаться след… — успею ли я оставить след в этот раз, как давно я вообще ничего не успеваю сделать?
— Кто они? — спрашивает Маринка, а я отвечаю про себя: «Они моя семья».
— Первородцы…
— Ты сумасшедшая! Я тоже так хочу, вот не знала этого, а теперь знаю! Возьмешь меня с собой, я с тобой, поступлю в ВУЗ с тобой! Ты в свои архивы меня свозишь? Знаешь, какая я способная! — держит меня за руку — она со мной, чувствую всем своим теплом, она со мной.
— Ты вундеркинд!? Ты как мой Ванька! Конечно, возьму, ты даже не представляешь, какой мне подарок сделала, тяжело все в себе таскать, а так, не стесняясь, начну сходить с ума по «теме», но не одна, а с единомышленником! — вакуум забвения заполняется?
— Почаще, пожалуйста, уж очень интересно! Ты знаешь, я не болтаю, я всю жизнь ждала такого момента, когда пойму, что мне надо делать, а сейчас меня так шибануло! Клянусь, это серьезно! — если у Валевского факел погас, он уже не хочет быть «здесь», то Маринкин горит вовсю. И вот вопрос: кого мне выбрать, разве я могу выбирать, разве я могу подвести ее?
— Вот и здорово, значит, если что, и без меня справишься, — направление она поняла, дорогу сама построит, а я снова «сюда» вернусь несмотря ни на что.
— Это что значит?
«Моего завтра на карте нет, вот что», — отвечаю про себя.
— Ну, мало ли, влюблюсь не вовремя, забью на учебу, я не такая способная, как ты, — моя буквальная память как дыра, не держит данных, учиться мне очень тяжело.
— Да ладно, одно другому не мешает, ты же не влюбишься в кого попало, так не бывает! — Маринка вдруг резко подобрала темные волосы за ухо, засмущалась.
— Ничего себе, а как бывает, колись, в кого влюбилась? — ну вот в чем дело.
— Дураку понятно в кого, у меня на лбу написано! — Маринка, конечно, всю дорогу буравит спину своему объекту, парень устал оборачиваться, весь на нервах уже.
— Вдруг я читать не умею? В Муху что ли? Так чего тут со мной идешь, а не с ним? «Рассвет» надо обязательно вместе встречать, это самый мощный «романтик»! — Муха идет и чешет спину, и снова оборачивается, смотрит прямо на нас.
— Ну, он-то никак! Что мне делать? Не умею я, не знаю вообще как себя вести! — да, и я такая же неумеха. Вот что сейчас я могла бы для себя сделать? Тупик.
— Вон Муха с Толиком. Толика я беру на себя, ты разболтаешь Муху, потом отрывайся от нас и уводи его, уводи, а там вы уже и вместе, и встречаете «рассвет»! — я не болтала, а действовала, все-таки я очень изменилась за последнее время, думаю и делаю одновременно, если, наконец, понимаю, что нужно делать; догнала Муху в три огромных шага и вцепилась в него, торможу:
— Муха, как выступалось с Маринкой? Новую программу пора запускать, мне так понравился ваш дуэт на контрасте: ты такой большой, она такая крошка, она такая талантливая, ты такой большой! Еще поработаете? — мы пристроились на узкой тропинке.
— Я не талантливый что ли? Конечно, поработаем! Да я ничего круче никогда не делал, все хлопают, да я на что угодно готов! — ему, конечно, мое предложение льстит, но я и правда собиралась роль ему отдать, он заслужил.
— Вот и славно, Марин, расскажешь Сашке, что к чему! — и я начала отставать, отрезая и Толика от них.
Накануне я действительно рассказала Маринке тему новой «программы» и даже записала ее роль, им есть о чем теперь с Мухой поговорить, пока контакт не наладился, а меня, конечно, насторожила радостная готовность Толика остаться со мной наедине, но отбросила подозрения, я, что, красавица какая, чтобы все подряд ко мне лезли? Но я ошиблась, не успели мы отстать, как он сложил руки даже не на талию, а засунул их сразу мне под майку! Парень он, мягко говоря, крупный, но разве это преграда? Страха перед ним у меня нет, а вот внимание привлекать к себе неохота, не хочу, чтобы Ванька, Ромка и тем более Егор сбежались, и их девицы стали бы пялиться на меня как на зоочудо в очередной раз, потому решила удалить Толика по-тихому, если выйдет:
— Нос сломаю, не смотри так, ломаю сразу, проверено и в милиции зафиксировано, — руку сжала и развернула костяшкой вовне, руки у меня некрасивые, с крупными суставами, реально переносицу выбиваю.
— Что, прямо-таки и с «приводами» в отдел? — не верит, действительно ли я была в милиции как обвиняемая, но руки убрал.
— Ага, с «приводами»! — я не блефую, была там пару-тройку раз за «носы», один раз за «коленную чашечку», жизнь во дворах для сироты штука непростая, и в ближний бой я вступаю резко и легко. Толик вдруг схватил меня за плечи, так я от такого стокиллограмового парома буксанула как вкопанная, и шагу ступить не могу.
— Не поверил бы! — решил проверить, а я со всей силы наступила ему на ногу, вернее прыгнула всем весом. Толик вскрикнул. Муха обернулся.
— Ничего-ничего, Толик просто оступился, — выдала я Мухе, нечего им на нас отвлекаться, и Муха опять стал болтать с Маринкой, а Толик зло повернулся ко мне.
— Думаешь, самая крутая, да кто ты такая, очередная давалка, только с гонором, — парень говнит, но больше за меня не хватается.
— Давалка не давалка, только это точно не твое дело! — мерзкий он тип, этот Толик, Наташка права была на его счет на все сто.
— Смелая такая, потому что твои козлы рядом, останешься без них, все будет по-другому! — но я его уже не слушала, обогнала Маринку с Мухой и прошла далеко вперед. От Толика реально воротит, как он с этим живет? Муха — стена, а не парень. Толик такой мизинчиковый слабак. Как они с Мухой общаются, как мы с Аленкой? Муха тоже не верит, что Толик подгнивает?
Добрались все до места, разожгли костер, до рассвета еще уйма времени и много вдохновенных мест для свиданий, а я так и останусь без романтики, не светит мне уже ничего, потеряла всех и осталась одна. Пламя разгорается слаженно, жарко, распаляясь огненными лентами во все стороны одновременно; от крайних бревен дыхнуло сыростью, следом все перебилось жженым деревом с выхлопом смолы, этот запах унесу с собой, став и сама его частью, останусь таежным дыханием, зноем костра, треском иссыхающих в пламени бревен, терпкозеленым вкусом трав, что вливаются в меня жаром из алюминиевой кружки. Искры поднимаются вместе с дымком почти вертикально, не могу оторвать взгляд от пламени с мягкожурчащим теплом и отзвуком свободы. Никому никогда не подчиняюсь, ни догмам, ни сословиям, живу только своим пространством; и даже если я никому его не навязываю, эхо словно помечает меня невидимой мишенью; и мое уничтожение это лишь вопрос времени, последние жизни я не успеваю даже вспомнить себя толком и любить не успеваю, как уже и нет меня. Выхватываю взглядом Егора сквозь всполохи костра, он наблюдает за мной, черты его лица мне так знакомы и не через призму детства, а другие, те его неуловимые «я», что наслаиваются как породы друг на друга жизнями, и я всегда узнаю Его, всегда Его знаю, как и он меня. Говорю ему беззвучно: «Я знаю тебя всегда»! И уже про себя: «Уйду, и буду ждать тебя снова, клянусь, не хочу этого, уходить не могу из-за тебя, хочу остаться!» — твержу ему мысленно, но огонь стер его лицо, превратив в белое колыхающееся полотно, пламя поднялось между нами слишком высоко.
На горизонте появился Женька с фонарем и стал агитировать всю компанию двигаться вверх по холмам явно для какой-то глупой выходки, парни обожают устраивать розыгрыши. Добирались до места как-то странно, казалось, мы бродили кругами, обкружили все лысые холмы, затем забрались на плато в низких соснах и, перевалив через его вершину, оказались на пороге достаточно крутого спуска. Мохнатый травяной склон резко стекал в низину вдоль пролеска, полный ночной росы он огибал несколько низеньких пышноюбочных елок; между мелких осин светились крашенные светящейся краской кресты, лихо собранные из ломаных заборных секций они вышли внушительного размера! Зрелище в кромешности, почти не подчиненной даже лунному свету, получилось жуткое до колик, я плелась в хвосте за всеми и появилась на холме одной из последних, когда действие развивалось уже стремительно с томительно дикими криками на всю долину. Практически все парни нацепили на себя белые балахоны и маски, кто-то, видимо, прятался здесь, поджидал всю компанию под кустами, чтобы эффект оказался психичнее, балахоны и кресты светились урывками, толпа визжащих девчонок текла по росе под яростные крики бутафорных привидений вниз. Фонари качались, выхватывая то одного, то другого из ухающей тьмы, увидела Женьку у подножия склона без балахона, Толика в белой длинной простыне, но уже без маски, наскакивающего дико на Пенку, но я сама так и не заразилась этим азартным радостным ужасом.
Пробила меня другая волна, я поняла вдруг, что это не бутафория, а реальное захоронение. Кто-то нашел могилы случайно и решил так подшутить? Может, о лесных могилах давно кто-то знал, но не придавал этому значения? Но как так могло случиться, что информация не вскрылась сплетней или мрачной историей, у нас ничего в тайне не держится!? Что это за случайность такая престранная, и кто додумался на такую кощунственную шутку? Холмики, шесть могил, уже неразличимы, их почти не опознать, но под шутливыми крестами вижу отчетливо призрачные скелеты в земле, как воздушные ореолы, с уложенными по верху досками, кто-то несчастных все же захоронил по какому-то неведомому обряду, и хотя могилы явно безымянные, каждому было дано имя для качественного перехода в другой мир. Какие-то знаки и начертания всплывали в моем восприятии пылью, не умея их прочесть, я понимала их погребальный, служащий проводником в мир иной смысл. Кто проявил о них такую заботу, не в жизни, так в смерти они получили признание, что являлись людьми, живыми, требующими упокоения душами… Кто так озаботился о безвестных убиенных: сам убийца или немой в своем положении таежный житель? Кто не довел историю до конца, им же не вернули их истинные имена, так и не заявив о находке, ведь все эти годы мы с Зоей не переставали справляться о таких новостях, мы искали экспедицию постоянно.
Все вокруг закружилось, и я села на склоне под елкой, взялась за голову — столько лет прошло в поисках и вдруг так, случайно я нашла их, нашла деда и Лизу? Конечно, это еще не факт, придется запрашивать эксгумацию и все такое, но мне это не нужно, сейчас не до сомнений, когда каждой клеткой я чувствую родство и связь с теми, кто там! Шум толпы почти стих внизу и я хочу остаться одна, подхожу к одному особому холму — уверена, там она, Лиза. Бабушка всегда говорила, что я на Лизу слишком похожа и не только внешне, а вообще, жестами, какими-то вдруг сказанными словами. Зоя давно считает, что «она» это и есть я, мы с бабушкой остались вдвоем, и до чего только не доболтаешься сумеречными вечерами. Держу руку над могилой, она отблескивает судорожным оттенком, но пуста давно, это не Присутствие Личности, а отзвук памяти, отпечаток погребенного, который ложится в меня своей идентичностью. Хотела взять горсть земли в руку, сохранить этот контакт и собралась уже стремглав бежать к Егору, надо сообщить ему быстрее, что «экспедиция» нашлась! И тут же отмечаю про себя радостно — теперь легко объяснить мои замогильные видения прошедшего дня, все-таки эта могила — чистое соприкосновение с моей прошлой смертью. Это и правда мое «прошлое»? Уж как-то слишком мы идентичны, не родственно, а как негатив с Лизы на меня наложился, и мы стали «одно». И я решила, что мои посмертные переживания это не угроза мне, а видение, с которым я сейчас и столкнулась, так «прошлое» сообщало о себе, так пришла информация о столь долгожданной находке, но я даже встать не успела, в нос сунулась тряпка и… все, ничего нет.
Раз ничего не воспринимаю, значит, я все еще тут, живая, умирая, я не теряю контакта со своим «я», не засыпаю, не впадаю в беспамятство, а прохожу все осознанно, так что я еще жива. Из темного «полотна» выбираюсь на грани сознания, через ресницы с огромной тяжестью наблюдаю укачивание и перекручивание лесов, неба и подножного покрова такой силы, как шквальный шторм качает, все меняется местами, и в этом рисунке проскакивает нечто явно лишнее, то, что хочется скинуть с себя, то, что рвет мою боль, загоняя меня снова в пограничные с беспамятством зоны. Мне нельзя отключаться… Нельзя, иначе все, шарахаю рукой, чего попадает в нее на скальных холмах? Конечно это гранитный скол, острый как топор доисторического человека, теперь надо держать всю себя в замахе-ударе, и «бац», удар отражается звуком хруста в ответ, качка стала мельче, через маску, что нависла надо мной, прямо мне на глаза хлынула кровь, но «он» не теряет самообладания и ни одного звука не издает. И остается во мне отголосок «его» качества, словно это и не человек, а животное или охотник, который стал животным, чтобы сойти в тайге за своего, никогда такого ни в ком не чувствовала… Но «он» в маске, значит он был со всеми во время розыгрыша, он ждал меня? Энергия тяжелая, плотная, зрелая, я не знаю таких существ, «его» кровь капает на мое лицо, толчки продолжаются и слышен легкий щелчок под шеей и снова небытие… я все еще не отрываюсь от тела, кругом черным-черно и уже бы оторвалась, хочется прекратить эту невыносимость, хочу, чтобы все закончилось.
Лицо заливает поток, во рту чувствую землю, она в носу и на веках, резко сажусь как от ощутимого толчка в плечо, держу скелетную руку соседки по могиле, меня закопали, но отчаянный ливень смыл землю, едва прикрытую дерном, дождь набирается мне в ладошки, я отираю глаза и отплевываюсь, а вода льется потоком по спине — я голая! Джинсы остались на мне, но одеты только на одну ногу и никакого белья, ни рубашки, ни толстовки и даже их порванных огрызков не наблюдаю, стою на карачках, вытаскиваю второй кроссовок из земли, натягиваю штанину, вымоченную насквозь, и кое-как влезаю в кроссовок. Сильно саднит на затылке, трогаю его рукой, там явно рана и по плечам кажется течет кровь, если немедленно не вернусь в лагерь, можно считать я умерла, шатаясь, держась за елочную лапу, подтягиваю себя, встаю и очень быстро настраиваю направление. Все-таки с меня дождем льется кровь таким потоком или земля с волос, которой меня прикопали? Никаких тропинок и центральных ворот, мой единственный шанс — через тайгу насквозь и сразу к Тае! И, голая по пояс, все еще омываемая стихающим, но таким пробуждающим дождем, гонимая чутьем как древняя восполняемая инстинктами зверюга, двигаюсь через лес на абсолютном автомате, временами совершенно отключаясь. То, что я все еще иду, понимаю с трудом, но пред глазами отчетливо вижу вереницу лиц, сменяющих друг друга, как мгновенное перелистывание страниц все повторяется и повторяется, и девушки в своем множестве как одна, это мой размноженный разноликий портрет.
Что это такое? Что тут творится? Все эти девочки мертвы, многие мертвы давно, но никто так и не нашел их, путь жертв не завершен, не оплакан, а виновник не истреблен? Сколько лет он убивает «меня»? Сколько раз он «меня» убил через таких как я? Не знаю, почему все именно так, но вывод внутри как поток информации слышу один — он убивает именно меня, охотится и ищет постоянно в других лицах меня… Но почему? В чей кошмар я попала, как можно было предусмотреть такой абсурд, что «такое» явление станет частью человеческого мира? Знаю точно, что такое невозможно, но это произошло сейчас со мной… И теперь мне нужно выжить любой ценой, не ради себя, ради них, я одна такая живая, выжила только я, то есть должна выжить. На подступах к лагерю над «Красной горкой» уже маячит рассвет, делаю последний рывок наверх по границе лагеря, и это забирает последние силы, к изолятору я уже подползла и на кафельной плитке порога рухнула, ударившись как можно сильнее головой о дверь. Вдруг меня услышат?
Сознание шевелилось, тело нет, оно вообще не подчиняется мне, лежит бревном, чуждым элементом, не дающим мне двигаться, быть собой, но я больше не стремлюсь покинуть его, прислушиваюсь к ощущениям тела и очень теперь берегу себя в нем, мне нужно выжить. Слышу голоса:
— Можешь хотя бы объяснить, что с ней, — это Егор.
— Живая и это главное, видимо упала и пробила артерию о скальный выступ, рана как срезана, только чудом девчонка сюда добралась, и если бы Меркулов не выслал вертолет с «кровью» на переливание, боюсь не выбралась бы, — Тая рассказывает все скупо, и я знаю, слышу внутри себя, что она знает другое.
— Очнется, меня найди, только сразу, пожалуйста! — Егор ушел, а Тая села рядом. И как она поняла, что я уже тут, очнулась?
— Слышала? — спросила она меня, а я кивнула, едва ощущая себя через тело.
— Все было не так, ты не рассказала… Почему? — говорю как через трубку. Тая мне дала теплый сладкий чай, и голос прояснился.
— Сама решишь, что рассказать, это не моя тайна, — Тая померила мне пульс. — Надо же, можно сказать ты уже «в строю», невероятная способность к самовосстановлению!
— Ты всегда мне помогаешь? Да? Почему? — она ведет себя со мной не как обычный взрослый.
— Решить, что нужно делать, можешь только ты сама, а я должна быть рядом, насколько это возможно. Сама-то понимаешь, что случилось? Тебя изнасиловали… — я потрогала шов под затылком. — Он хотел тебя убить, — продолжила Тая почти будничным тоном. — Сделал надрез весьма характерный, так поступают с оленями оленеводы, некоторые «северные» народы пьют кровь маралов, там много витаминов, единственная профилактика цинги среди вечной мерзлоты; кровь стекает постепенно из такого надреза, пока не вытечет вся.
— Видела я, как она льется, знала, если остановлюсь, то все… — на стуле висели мои вещи, чистые джинсы, толстовка, майка, под стулом отстиранные кроссы и на мне белье. — Откуда все это? — удивленно спрашиваю, и продолжаю. — Я «ему» что-то разбила, все было в «его» крови, вот бы было доказательство, но он все вещи мои забрал, ну почти все, а вот закопал меня плохо, торопился, и дождь все смыл, — а про себя подумала, что видимо в этот раз жизнь со мной заодно, ведь было задумано, чтобы я осталась там, в земле, и это так странно, меня словно уже нет.
— Подумала, ты не захочешь такой «славы», пересудов, я скаталась быстренько в «Десятку», пока Егор тут с тобой сидел, потом все перестирала, словно вещи твои, все уже высохло… Но тебе сейчас нужна защита, может, расскажем все Егору, только ему? — она держит меня за руку, как очень родной человек.
— Обязательно расскажу, но не сейчас, мне нужно настроиться, выяснить, что тут вообще происходит, и ведь даже близко непонятно, кто этот маньяк может быть, а это именно маньяк, если то, что я вижу хотя бы отчасти правда… Как такое возможно? Тая, как такое возможно, как мир может вынести такое? Как такую боль можно вынести? Маньяк из местных, он готовился, знал про этот розыгрыш, может, и подстроил его сам? Ты знаешь, «он» закопал меня в моей же могиле, неужели он знает это захоронение давно? Кто он? Неужели человек? — а сама думаю, что даже не представляю, как подступиться к этому маньяку, с чего начать поиск, что он сделает со мной, когда узнает, что я жива.
— Ты нашла «экспедицию»… Невероятно, столько лет поисков, а ты нашла их так близко? Наверно, время пришло.
Тае не надо ничего объяснять, она так много про меня знает, и только сейчас я начинаю чувствовать эту связь между нами так остро, это не симпатия, а именно родство.
— Да, и маньяк знал это место. Почему все убитые похожи на Лизу, на меня?! Как мне найти его, остановить? Таких как я очень много, только не выжил еще никто… Если Егор поднимет шум, то маньяк исчезнет и все, а потом снова начнет убивать! Он не должен понять, что я знаю о нападении, мало ли, может, память мне совсем отшибло. Пусть маньяк чувствует себя в безопасности! — мое тело все еще ломит и саднит от такого бесчинствующего отношения, мне невыносимо наблюдать попрание жизни, любой, не только моего тела, словно каждое бьющееся жизнью тело немножко мое.
— А если он тебя убьет, снова? Может, ты уедешь на время, ситуация слишком критическая, ты же понимаешь, что рисковать собой сейчас это рисковать всем? — Тая не спрашивает, что и откуда я знаю, мне ничего ей доказывать или объяснять не приходится, почему я раньше не замечала такое ее особое отношение ко мне?
— Не могу, будет новая жертва, нужно остановить его, понимаешь, это и есть самое главное! Теперь я его «слабое звено», у него все пошло не так, я выжила, и возможно это шанс, что он зациклится на мне и появится возможность его опознать! — я уже совсем пришла в себя. Тая действует на меня магически, мне не приходится растрачивать силы и что-то доказывать, я говорю, что знаю, что жертв много, значит так и есть, и это меня исцеляет буквально. — Тая, почему я ничего о себе прошлой не помню, только рванье, отголоски? Это так тяжело, словно меня набили ватой, все внутри такое неестественное, уставшее…
— Так ты чудом доживаешь до двадцати, смотри, что с энергией людской творится, жизнь отторгают, сами себя убивают, как тут что-то можно помнить, если за сто лет ты уже третий раз приходишь, — она говорит так просто, словно это такая привычная обычность, впрочем, для Таи, видимо, все так и есть.
— То есть мне нужно дожить до ста лет, чтобы себя вспомнить!? — как же мне необходимо испытать это освобождение, подойти к собственным личностным истокам, а не тыкаться только в догадки и ошметки знаний о себе.
— Шутишь? Хотя бы до тысячи! Только когда такое будет? — она снова поставила мне укол с обезболиванием, и я быстро укачалась, избавившись от всех мыслей и несвобод.
Наверно я долго спала, мне слышалось — приходил и Ванька, и Рома, но я никак не могла проснуться, но потом вдруг резко села на койке изолятора и поняла, что все, спать больше не могу, я выздоровела! Пришел Егор, притащил горку бутеров на малиновом пластиковом столовском подносе, запахло дачными настроениями от огурцов с сочной зеленью, а вот ветчина была не столовской, а импортной из «шведских» банок, и я обошлась без всяких «спасибо», набила рот сразу всеми предложенными вкусностями:
— Хорошо, что притащил не традиционный куриный бульончик как «больной», а то меня им вытошнило бы, — уплетаю за обе щеки бутеры, запиваю чаем, словно и не было ничего дурного, ну не могу я сейчас страдать, когда жрать так охота! Егор протянул руку и потрогал мой затылок, нащупал шов, я вскрикнула.
— Ну, ты даешь, не многовато приключений на сезон? После рассвета прочесали все елки, ползали там, пока не услышали вертолет, тогда я понял, что самое страшное случилось. Зачем еще вертолет вызывать?! Не помню, как в лагерь вернулся, вообще ничего не помню… — рассказывает легко, все уже перетерлось и утряслось, протягивает мне очередной бутер радостно, мол, раз я ем, значит точно живая.
— Ну, я-то не виновата, это все так совпало, и ничего плохого ведь не случилось, мой таежный навигатор меня и спас! Честно, если бы не этот встроенный в меня «поисковик», не дошла бы, кровь-то как из оленя вытекала всю дорогу… Но знаешь, я благодарна тому, кто этот розыгрыш придумал, кто, кстати, про это место рассказал? — вот она и разгадка: кто дал наводку о «захоронении»?
— Ты не поверишь, я не знал об этом розыгрыше! Узнаю, кто все затеял, тому голову оторву, но никто этого не помнит, мы уже провели мини расследование и это все очень странно, там земля взрыта, крест повален, ты там упала, на том месте? — забрал тарелку. Раз накормил, можно и допрашивать уже?
— Ну да, наверно там, раз остались следы, но ты не понял, это настоящее захоронение, потому я и задержалась, подкоп делала, там скелет есть и могил ровно шесть, это они… Так что поеду в город и Зое сообщу об этом, пусть запрос делает, наконец-то она деда похоронит! Понимаешь, без этого розыгрыша мы бы их не нашли! Кто это все затеял? — я уже перестала лихорадочно жевать, упилась чаем. Егор сдвинул меня на койке, устроился рядом поверх покрывала, обнял, как затерявшегося и вдруг найденного любимого плюшевого зайца.
— Ничего себе, был уверен это все бутафория, но откуда знаешь, что это «они», может, не стоит обнадеживать Зою без доказательств? Может, сразу к Ане и поедем, что-то следить за тобой мне уже тяжко, — он повернул меня к себе, рассматривает, трогает губы большим пальцем руки, вся моя щека в его ладони, притягивает и обнимает крепко-крепко. — Поехали, зачем все это надо? Ведь совершенно незачем.
— А ты со мной? Вот бросай все и поехали, но ты же меня скинешь как балласт и вернешься…
— Поехал бы, да не могу, но если ты так ставишь вопрос, напишу «рапорт» и все, буду безработный.
— Не нужно «рапорт», меня все устраивает, вот «кубок» выиграем и пожалуйста, можно уезжать, тут осталось совсем немного, конца сезона ждать не обязательно, — целуется едва-едва, осторожно.
— Ну почему с тобой такое случается? — и шепчет мне в ухо еще что-то, но я его не слышу.
— Надо мне больше всех, — ответила я, он поцеловал меня еще раз. Тая все видела и не дрогнула, как будто это нормально и естественно. Егор ушел, ему теперь спокойно. Со мной же все хорошо? Вот и правильно, что он не знает ничего…
Доела бутер, допила чай, и вот что думаю: прямо сегодня мотануться в город просто необходимо, прямо сегодня, времени у меня немного. И как маньяк себя поведет, узнав, что я выжила? Никто не знает, он сам наверно этого не знает, а мне нужно все понять… Что, блин, тут происходит? Ждать я точно не могу, вдруг промедление для меня равно смерти? Так что поеду прямиком к бабушке в «архив», там все издания нашего края за многие десятилетия собраны, не может быть, чтобы не было никакой, хотя бы косвенной информации, а исходя из найденного и я пойму, как мне действовать, что делать-то с этим кошмаром. Что мне делать, чтобы такого никогда и ни с кем, и нигде не произошло? След Алены я тоже не оставлю, попробую понять, где она снимала квартиру. Вдруг все связано? Разве могут быть такие совпадения? Не верю! И Оля так сильно похожа на меня, или я на нее, или мы обе похожи на всех других девчонок, и все те, кого я видела как «видение», пока добиралась в лагерь, пристально напоминают Лизу, мою двоюродную бабушку, в могилу которой он меня и закопал. Бывают такие совпадения? Маньяк знал, что это могила именно Лизы, я-то знаю… А у меня кроме моих видений и нет ничего, вообще ничего! Бессвязной информации в голове навалилось горы непролазные, и мне срочно нужны «мосты», хоть какие-то связи с реальностью и «определенностью» событий, не являющихся моей фантазией, ведь то, что кто-то напал на меня, и даже тот факт, что «он» меня убил — выжила-то я случайно, это еще не доказательство массового преступления, а я «видела» именно это, много, невыносимо много идентичных смертей… Одно я знаю наверняка, для меня теперь нет ничего важнее, чем остановить маньяка.
Залезла в «медицинский» шкаф, нашла там резиновый жгут, ампулы «сонника», скальпель, завернула все в матерчатый платок, клеенка хотя и надежнее, но все-таки шуршит и топорщится колом, положила свой новый «арсенал» в карман джинсов: без готовности к «нападению» никуда теперь не выйду, теперь я всегда «готова» и в обиду себя не дам; «другая» жизнь для меня началась вот так. И мне нереально повезло иметь подмогу, да еще такую лояльную как Тая. «Только ты знаешь, что тебе «тут» делать», — сказала она мне накануне; оказывается, она доверяет мне больше, чем я себе, вот Егору лишь бы меня спрятать от моих прямых «обязанностей», а Валевскому так и вообще охота «умереть вместе», да побыстрее! Толком, конечно, ничего я не знаю и не понимаю, что происходит во мне и вокруг меня, но по ходу разберусь, и мне нужна помощь и поддержка, а не «слепое» руководство, лучше меня никто «мое я» знать не может. Понятно, что умереть мне легче легкого, трудно остаться тут, выжить, успеть оставить след, ждать каждый раз, пока вырасту, трудно, и самая настоящая жесть это болтаться в себе самой без проводника и ничего о себе не помнить! Но если надо «уйти», так без проблем, но теперь я знаю, что должна найти маньяка, остановить его любой ценой, это и есть «мое дело», и так просто меня из этой реальности уже не вытолкнуть, этого «выродка» с собой прихвачу, только так. И разве может быть что-то важнее?
Увидела ножницы и почувствовала несовместимые с прежней «мной» перемены, не могу я выглядеть как воздушная ангельская девочка, не могу! Не жертва я больше, не беззащитная невинность, не Лиза, уже не такая как она; я похожа на сестру деда как «под копирку», но она тонкая, возвышенная, образованная москвичка из профессорской семьи; хотя я и была ею, мне досталась только ее внешность, не смогу я как она погибнуть в тайге, тайга мое «подкожное» место, в этот раз я взяла «удар» на себя только потому, что должна остановить маньяка. И вообще, может, жить мне в этот раз отмерено все тысячу лет, может, мне и не суждено погибнуть? Сейчас главное, что он, выродок, иначе такого и не назвать, сильно «ошибся», напав на меня, возможно, он именно меня и искал, пусть и подсознательно, но я уже не та беспечная невинность, а оборотень. Несмотря на хрупкость я очень сильная, несмотря на наивность и личное беспамятство в какой-то момент я узнаю все, что мне нужно знать, и остановлю его. В этот раз, в этой жизни я сопричастна ко всему «целому», не так-то просто избавиться от «такой» меня, и мои глаза стали какие-то страшные, без кавычек страшные, иссиня-черные и никогда такого не замечала раньше, может, поэтому меня и не любят — я монстр?
Смотрю на себя в зеркало: волосы тусклые, земля в них въелась, они потеряли цвет и свечение, лицо стало резким, скуласто-очерченным и эти пакли ему совсем не идут — пора все срезать! Взяла прядь и чиркнула ножницами, медицинские, острые как лезвия резцы обрубили мою последнюю рефлексию и недоверие к себе, и я прошлась так по всему затылку, он проявился темным подножным цветом, не видевшим прежде солнца. Посмотрела внимательно на то, что вышло, прочесала косой пробор от макушки и резанула челку, оставив ее длинной до подбородка, так прятать глаза будет легче, а мне есть что прятать, мое намерение «убить» вызрело, и глаза у меня теперь черные временами, синева уходит в такую невидимую глубину, что и мне не по себе. Челка, освободившись от длины, стала легкой и воздушной, она почти выбелена солнцем, получился парадоксальный контраст: «темное» нижним слоем и «светлое» наружу, такая теперь и я. Оделась в чистое, натянула новую, почти идентичную моей прежней майке толстовку, смотрю на перевоплотившуюся себя и испытываю удовлетворение, стала я похожа на героев мультяшных комиксов, только меча не хватает, а меч бы мне пригодился, не дрогнув, готова отрубить голову выродку-маньяку! Но ошибиться никак нельзя, мне точно нужно знать, кто «он», невинного убить не смогу, так что будет даже лучше, если он нападет снова, у меня есть скальпель, и маньяк не знает, что я готова. А иначе, сколько мне еще его искать и проверять, насколько верны мои догадки и видения? Пусть нападает — это четкая, однозначная, освобождающая меня на действие ситуация! Пусть так и будет! Пока же маньяк зализывает раны, вряд ли с побитым лицом в лагерь сунется, даже если он считает что я мертва, такому конспиратору не нужно лишнее внимание, и это значит, в город мне надо ехать сегодня!
Пришла Тая, увидела меня в боевой готовности, не удивилась, я попросила ее принести кое-что из моих вещей; не могу пока ни с кем общаться, мне нужно сначала осознать все поглубже, не растрясти это состояние, может, даже попытаться войти в соприкосновение с «ощущениями» выродка, я должна его чувствовать после такого «контакта», мне нужно его узнать хотя бы изнутри…
— Тая, ты не знаешь, Маслов уехал в город? Может, он сегодня поедет на выходные? Было бы здорово, неохота одной болтаться, спроси его, пожалуйста! — я прошу, потому что понимаю, что и Тае моя затея не понравится.
— Не опасно? — спрашивает скорее потому, что так положено.
— Наверно нет, маньяк может еще и не знает, что я выжила? Значит, есть время, все-таки я сильно его зашибла, так что не могу упустить случай, позарез надо в город, а Егор не даст спокойно уехать, ну и я взяла тут кое-что, вооружилась немного, так что не опасно, ну я так думаю, — я показала Тае то, что взяла в кабинете. — Возьму у тебя это «напрокат», пока все не утрясется.
— Вряд ли это достойное оружие против монстра, я тут думала, почему о гибели девушек не чувствую ничего, так это все из-за того, что деревню нашу разорили, погибли многие, тут такой духман стоит, что и не разберешь, это в чистой энергии отголосок смерти сразу слышен, а тут давно смрад, еще со строительства рудников. Держать тебя не могу, мне эта твоя затея не нравиться, но, конечно, все сделаю, а прическа классная, сразу видно что ты сорванец, не кисейная барышня, характер теперь виден, но тебе против такого зверя тесак нужен, а не булавка, — и, качая головой скорее для самоуспокоения, мол, даже пыталась повлиять на меня, Тая ушла и быстро вернулась с новостями.
Женька и правда собирался в город, накануне просто не готов был уехать, тоже за меня волновался, ползал под елками вместе с Егором, а потом отсыпался, так и не попал на выходные как положено, и моя просьба через Таю была принята вполне кстати. Мы встретились уже у вездехода, а я машинально еще раз обшарила грузовой отсек, вдруг Аленину сумку я в прошлый раз просто не заметила за наваленным бардаком, но ничего не нашла, уселась на пустые коробки от продуктов. Женька сел напротив и таращится на меня странными глазами:
— Ты мой вид не одобряешь? Такая я тебе уже не нравлюсь? — я потрепала себя по загривку демонстративно, и легкость в голове, почему я раньше этого не сделала, никогда не была собой больше, чем сейчас; челка живо соскользнула на пол лица, скрыв мое совсем не игривое настроение.
— Одобряю, даже слишком одобряю, совсем другая, то есть как раз такая, как есть… Егор с меня три шкуры сдерет, когда узнает, что я с тобой в город поехал! Вот куда ты ломишься, тебе, наверно, еще лежать нужно?
— Во-первых, ты не знал, что я поеду, правильно, это чистое совпадение. Что, я у тебя разрешения спрашивала? Нет! Мы же тут с тобой встретились, верно? И потом, я представляю, какой был шум с моими поисками, не готова я «на горяченькое» в отряде появляться, а капельницы мне как видишь уже не нужны, только душевный покой, я, знаешь ли, сплетен боюсь больше, чем мартовских медведей! — забрала челку за ухо, от Женьки можно не прятаться, нутром он меня и без челок вскроет, а как парень он дико наивный и пялиться на меня напрямую до сих пор стесняется.
— Почему мартовских? А, они особенно голодные после зимы и спячки, понял… Ну, да, слухов достаточно, — глаза опустил на коробки, подпинывает их ботинком, вот не дают мне покоя эти картонки…
— Поделись: оповещен, значит, вооружен, — внутри меня все напряглось, сплетни — это невыносимо.
— На самом деле я сразу и не понял, что случилось, ливень начался ни с того, ни с сего, а ведь ни облачка не было, и все засобирались. Валевский вдруг начал бить со всей дури Егора и орать, что он тебя потерял, и побежал видимо обратно к «крестам». Ванька за ним. Егор стал дергаться и орать на всех. Полина просила его успокоиться, мол, ты всегда так себя ведешь, что ты сумасшедшая, и все это знают. Егор послал Полину, и она ушла в лагерь, все девицы ушли, а парни остались тебя искать, и Маринка осталась. Сначала прочесывали лес у костра, потом оказалось, что я тебя последний и видел на горе с крестами, но я ничего плохого тогда не заметил, что могло случиться? И действительно, почему все в этот раз переполошились, если в прошлый за мной тебя искать в тайгу никто не пошел? — вскинулся на меня взглядом и снова уткнулся в чертовы коробки.
— Не знаю, чего все всполошились, поэтому на помощь я особо и не рассчитывала… Да, упала я и правда неудачно, подскользнулась на росе и голову пробила — все как обычно, от ливня очнулась и в лагерь пошла! — беспечно так рассказываю, а саму крутит внизу живота нестерпимо.
— Так и осталась бы там, это ж надо через тайгу в таком состоянии переться, Валевский и Ванька быстро бы тебя нашли, сразу к крестам побежали. А если бы рухнула не пойми где, то все? В общем, мы прочесывали лес поблизости, а потом услышали звуки вертолета и решили в лагерь возвращаться, вертолет просто так не вызывают, тут, конечно, стало совсем не по себе, вернулись, ты в изоляторе и вроде как все хорошо уже. Полина с Егором разругались вообще, она в город кажется насовсем уехала, чуть ли не уволилась, а твоя «троица», пока ты в себя не пришла, около изолятора так и дежурила. Тая к тебе не пускала никого, и это пугало еще больше. Но главное, все обошлось, а то болтали о каких-то увечьях и все такое, у некоторых прямо-таки зуд: версии одна страшнее другой предлагать. Маринка с Пенкой почти подрались из-за этого! Так что ты права, сплетен скопилось уже много, но они точно в мгновение отвалятся, как только все увидят такую тебя, реально не узнать, только это и будут обсуждать, и думать о происшествии забудут!
— «Троица» это кто? — был ли это комплимент или нет, я его пропустила. Разве это теперь важно?
— Ну, Ванька твой, Валевский и Маринка, эта вообще вся зареванная все время ходит, говорит, она во всем виновата, что тебя бросила.
— Ничего себе, а я вот так уехала! Но я с тобой же и вернусь обратно, следующей же ночью, ужас какой, не хотела я так всех пугать и расстраивать, особенно Маринку, даже не думала, что она так расстроится…
— Да расслабься, еще терзаться из-за этого будешь, все уже успокоились, сейчас отоспятся и все забудут. Но ты конечно бедовая, как ни крути, и везучая при этом как никто! — он хихикнул, но как-то горько, меня дернуло, как будто он знает больше.
— Было бы кому спасать! — подтянулась и толкнула его в бок в шутку, чтобы сбить эту ненужную мне серьезность. — Долг тебе возвращаю, ты же не зря меня дважды спас, не могла я вот так «ни за что» пропасть! Так что в этот раз я сама себя спасла, но исключительно, чтобы не обесценить предыдущие два, совести мне теперь не хватит пропасть зря!
— А не зря, значит, можно и погибнуть? — он пихнул меня в ответ, а глаза-булавки так и роются уже внутри меня, откуда он взялся такой прозорливый, но спросить ему нечего, навязчиво как Егор он себя вести не станет.
— Вполне, почему нет? Главное, чтобы дело было стоящее, чтобы одним махом все проблемы решить, всегда есть такое дело, которое запускает глобальный процесс, сбивает первую «фишку», только как узнать, что это та самая фишка? Проблема обычно начинается не с начала, где-то в самых незначащих местах, в случайностях, попустительстве, потом уже летит как «каток», все сшибая на пути, но только виноват не каток, а тот, кто его столкнул, того и нужно искать и останавливать, не махину…
— Понял только, что это еще не все, не все, на что ты способна, что готова ввязаться в любую драку, если дело того стоит, даже если цена такая — ничего не боишься…
— Ага, все точно, — я тоже боюсь, но не смерти, а этот мир потерять, вслух этого не сказала, и челка упала мне на глаза.
Утром, часов в шесть зашла домой, дохнуло затхлостью; бабушки нет, она в инструкторском походе по «Столбам», я сразу пооткрывала окна, устроила шумный, хлопающий дверьми сквозняк, зато от мглистости не осталось и следа. С улицы потянуло утренней городской свежестью от мокрого после поливальных машин асфальта с отдушкой ландшафтной травы и клумбовых цветов, оттого горько-сочный привкус герани во рту, и я есть хочу невыносимо. Конечно, дома нет ни черта из съестного, в гречневой крупе завелись мошки, остатки картошки скрутились в вялые куриные пупки, и чудом у сухарных горок в хлебнице не завелись мыши; я все повыбрасывала, придется ждать открытия универсама, а пока зарылась в семейный архив, нашла фотографии Лизы, сестры деда.
Фотографии черно-белые, блеклые и желтоватые от времени; раньше умели делать снимки объективно строго, портрет словно рассказывает историю если не жизни человека, то характер вполне точно вскрывает, внутренние предпочтения четко проявляются на лице в микродеталях, в такой буквальной студийной съемке ничего не скрыть. Невротичка выдаст себя сухой складкой на носу, интеллигенция особой сдержанностью черт, жесткость читается сжатым подбородком, теплота льется из глаз даже с «мертвой» фотографии, и если человек умер, отпечаток его личности остается навсегда. Рассматриваю характерное состояние лица Лизы, мы с ней невероятно схожи, но при этом слишком разные, ее вибрации отсылают к той оттепели, что наступила в нашей стране после смерти Сталина, ее надежды столь простодушны, пламенны, как у классической комсомолки-идеалистки, и красота ее такая добротная; невинность и махровая наивность — вот что я в ней чувствую. Сажусь перед зеркалом и студийно освещаю свое лицо лампой напрямик, мои глаза жесткие и глубокие, словно я уже сильно старше Лизы; мои черты резко очерчены, сильные в своем выражении почти как у Егора, не замечала раньше в нас такого сходства. Но я и правда никогда не была нежно-невинной как Лиза, жесткость ее смерти на мне с рождения, и в то же время именно в моем лице есть некоторый, почти видимый ореол; я верю в «иное», а не в «комсомол», несмотря ни на что «основа» все еще во мне — такая вот трансформация; в этот раз, «уйдя» еще дальше от «начала», я стала к «настоящей» себе ближе. Да уж, между Лизой и мною какая-то тысячелетняя пропасть, у меня нет никаких «чудотворных» ожиданий, есть только убежденность, что я должна делать все сама и оставаться тут до последнего, бороться, и никто меня не спасет. Бог не спасет, ведь у него мои руки, нет у него других рук, кроме наших; вот только я лично могу слишком мало, мои «воины света» давно забыли и утратили себя, дезориентированы и не желают возвращаться к «истоку». Что могу я одна, если мой дух раздроблен и отдан каждому из живущих? Что я могу без всех нас? Кто я такая, когда одна? Песок, никто…
Сложила фотографию Лизы во внутренний карман холщевой ветровки, вышла из дома и дождалась открытия универсама уже у его дверей, в советском магазине привычно ни хрена нет, кроме отмороженного минтая, вездесущей перловки, польских, специфически воняющих сухих супов и хитровыстроенных «пирамид» из ржавеющих банок с килькой, но молоко и плюшка всегда найдутся, а других вкусностей мне и не надо. Пусть Джеймс Бонд пьет свое шампанское, выхваченное из буржуйской бокальной пирамиды, заедая свои победы икрой, а я всем деликатесным радостям предпочту бутылку ледяного молока и булочку за девять копеек; порвала ее черно-смоляную корочку, вскрывая ароматный желто-дырявый мякиш с особым наслаждением. В лагерь почему-то такие булочки не привозят, а вот из советской кильки отличный суп варится, и я вытащила из «пирамиды» несколько банок, ночью на костре они будут очень кстати. Свой завтрак я слопала второпях прямо на остановке и заскочила в автобус, намереваясь наведаться с самого утра в архивы, там и увидела Антона Горленко с огромной спортивной сумкой:
— Сашка? Почему не в лагере? Прикинь, мать заставляет на тренировки мотаться, чтобы я столичным тренерам хорошо себя показал, только вот не пойму, на хрена мне это? Все это как россказни с того света про эти «НХЛы», мне и в нашей «краевой» команде нормально игралось! Как же тебе повезло, что никто никуда не тянет тебя за уши! — мы сели вместе на задние ряды автобуса, а я удивилась про себя, как запросто мы с Антоном стали общаться, раньше краснела бы и отмораживалась всю дорогу, так на «пьедестал» сама его поставила. Он не так уж и высокомерен, вполне простой парень, у которого куча своих проблем, и главную «проблему» в виде Викуши я и врагу не пожелала бы!
— Да я Зою решила навестить и еще есть дела всякие… Ты не слышал случайно, с кем там, в «пансионате» Алена встречается? — и действительно, как я раньше не догадалась, Антон часто в «пансионатах» тусуется, ему взрослые девицы нравятся, может, что и видел?
— И чего ты все о ней печешься, стерва она редкая, а не твоя подруга! — вот это новость!
— Почему? — глупая у меня реакция, но я не думала, что он в курсе наших дел.
— Да она к нам заходила во время вашего конфликта, так такую пургу несла, против тебя зачем-то народ настраивала, решила всех в свои дела втравлять! Никто из наших парней с ней не стал бы встречаться, но я видел, как она разговаривала с каким-то мужиком, я к матери заходил и дверью ошибся, так они слишком интимно беседовали.
— Ты видел, с кем она была? — я от напряжения наклонилась вперед.
— Нет, видел только костюм за дверью, он мужик взрослый уже, и наверняка кто-то из местных управленцев. Кто еще в административке ошиваться сможет? Но я услышал обрывок их разговора, Алена так за ногу его держала и рассказывала ему про тебя, сказала, что хочет видеть твой труп! Прикинь, так я дверь сразу и захлопнул. Алена совсем чокнутая, вела себя как больная! — он тряс рукой, а в автобус заскочили малолетние девчонки, заметили Антона и стали тыкать в него пальцем и хихикать, он-то в нашем городе безусловная звезда, а в столице наверняка затеряется.
— Точно не видел, кто это?
«Да, маловато информации», — думаю про себя, может, этот «кто-то» из бесчисленных комиссий или гость из других лагерей, мало ли великовозрастного начальственного народа шляется по лагерю? Да навалом!
— Точно! Зачем тебе? — Антон на внимание девиц даже не реагирует, привык уже.
— Да Алена на связь не выходит, хотела через него ее найти… — так и есть, ни грамма вранья.
— На твоем месте я бы обходил эту психопатку стороной! — он встал и по-свойски чмокнул меня в щеку, словно мы успели миновать все стадии близости, и вышел на стадионе «Авангард», а я проехала под навязчивыми взглядами девиц еще остановку.
Через аллею от проспекта начинается территория парка «Культуры и отдыха им. Горького», рядом с ним кинотеатр «Луч», а напротив архив ЦБТИ, серо-стальное мрачноватое исполинское здание, протяженностью на квартал, загроможденное по фасаду массивными колоннами. Архив открыт с самого утра до поздней ночи, считается, что советские ученые часов не наблюдают и всю жизнь подчиняют служению стране, впрочем, для многих дело так и обстоит, да и «диссертацию защитить» — это выторговать у отечества массу возможностей и даже регалий, так что определенный ажиотаж и в этих мрачных стенах наблюдается. Меня встречает холл с высоченными потолками, с пропускной системой на входе, запруженной желающими попасть в архив, но все охранники меня знают и, поприветствовав дежурного, я прошла по широкой винтовой лестнице на второй этаж, минуя очередь, там основной фонд «периодики», занимающий помещение размером с районную школу. Такие объемы информации меня не смущают нисколько, можно сказать, владею системой поиска «с пеленок», вдоль стен по всему залу расположены стеллажи с маленькими ящичками — картотекой, и достаточно ориентироваться по этим карточкам с данными, а нужные материалы принесет уже библиотекарь. Можно задать буквы по алфавиту или цифры по годам, и, отталкиваясь даже от самых скудных данных, найти хоть какую-то, пусть приблизительную информацию, и так двигаться дальше, задавая в поиск все новые и новые данные, и попасть совсем в иную версию событий, совершенно не туда, откуда начал. Обычно я обожаю копаться в книгах, старых научных публикациях, прикасаться к неизведанному, сутками могу пропадать в архиве, но сегодня мне вряд ли захочется долго сидеть в нужной мне теме, признаюсь, мне даже прикасаться к ней страшно! А что если мои видения подтвердятся?! Совершенно этого не хочу, хочу быть не права! Хочу ничего не найти, ничего похожего, ни единой зацепки, мне до ужаса страшно знать, что пострадал кто-то еще, и уж тем более понять, что никого из возможных жертв так и не нашли! Что мне тогда делать, каждую девчонку придется искать по тайге? Как мне с этим жить?
И через силу я все же взялась за дело, меня интересует определенная область, все издания и информационные административные «листки», что выходят в районе поселений устья Маны и Енисея; взяла года дальние: 1970 и выше, такое у меня сложилось впечатление, что началось все давно. Нашла подшивку местной газеты, это не газета даже, а «листовка» на одну полосу, и информационные ленты тоже нашлись в толстых, никем, по-моему, до сих пор невостребованных папках, просидела часов пять и результат кромешно тяжелый вырисовался. Действительно, можно сказать, есть факт пропадающих девчонок, как это было не замечено до сих пор совсем неясно, может, разброс мест исчезновения слишком широкий или за годы все забывается? Может, это только мне сейчас видится что это факт, потому что я подгоняю все под свою версию? Но за десять лет — семь пропавших в возрасте от пятнадцати до двадцати трех лет, в газете даже были фотографии некоторых девушек, и тут мое потрясение было уже полным! Стертые низким качеством и временем снимки вкупе с описаниями давали однозначный ответ, все пропавшие девушки — малорослые, подросткового вида блондинки, то есть все принадлежат к одному типу…
До меня все еще не доходил масштаб этой истории, как каменная прошла к копировальному аппарату размером с советскую кухню в хрущевке, пока документы тиражировались, не могла прийти в себя — как такое явление до сих пор не заметили? Или заметили, но не захотели этим заниматься? Если бы власти обратили внимание на то, что пропадают девушки, да еще одного типа, то версия была бы однозначной: это серия, маньяка должны были искать, всех должны были предупреждать, его уже нашли бы! Но он вполне себе процветает, меня же он убил, и ни разу про его существование я и не слышала! И вот вопрос, на Олю Караулову тоже напал он? Что пошло не так, почему он потерял осторожность? Ведь у нас в лагере даже таких слухов нет, и не было, а если бы пропала я, уже поднялся бы шум небывалый, может, в этом была моя роль? Может, я должна была погибнуть, чтобы это «дело» наконец-то раскрутили? Возможно, маньяк действительно из местных, тот, кто обитает среди нас, и я его хорошо знаю!? Он готовил покушение именно на меня, он хотел видеть меня там, где погибла Лиза? Сколько же тогда ему лет, если он имеет отношение к истории тридцатилетней давности? Возможно, захоронение показалось ему интересным местом для «охоты», нападая на жертву из своего окружения, он посчитал, что так проще всего спрятать труп? И правда, могила и могила, он даже дерном все прикрыл, только все растеклось, но кто ж мог знать, что пройдет такой тропический ливень в тайге, дождя и в прогнозе-то не было.
В любом случае выродок знал о захоронении и знал, что я там буду, в той ночной тусовке такая «типажная» блондинка была только одна, но получается, этому выродку повезло, что я выжила. Егор бы меня все равно нашел, и маньяка поймали бы по горячим следам, он сильно наследил наверняка! Но все же, причем тут захоронение? Егор, Зоя и моя мать, столько лет искали следы экспедиции по тайге, и даже я ходила в некоторые такие походы, а ребята нашлись рядом. Точно знаю, что это и есть «экспедиция», получается, погибли они вместе, в один день, и кто-то упокоил их как положено, а могилы оказались почти у нашего лагеря, и это логично, ведь ребята шли к староверам. Почему я так привязалась к этому захоронению? Потому что тогда истоки преступлений нужно искать очень давно и это жутко осознавать. Может, все же это какая-то другая, смежная история? Представить невозможно, что выродок убивает тридцать пять лет, но все девочки похожи на нее, на Лизу, разве бывают такие совпадения?
Как можно было не заметить маньяка, не оповещать возможные жертвы — самое страшное; я провела в архиве всего несколько часов и такой результат! Если бросить на это все силы, поднять документы всех местных советов, организаций, колхозов — вон, сколько студентов и туристов приезжают дикарями — и учесть возможные жертвы среди них, то это что получится? Бойня? Как с этим жить? Девчонки оказалось не нужны никому, с ними расправляются как с бездушными куклами, их жизнь обесценили даже в смерти, о судьбе пропавших неизвестно ничего! Как мы все вообще еще живы, если так относимся друг к другу, как Земля нас все еще терпит? Каким чудом мы все еще тут?
Вышла в сквер с папкой под мышкой, теплое солнце, крики ребятни и холодная, несовместимая с этим счастьем правда у меня внутри: как можно отдать своего ребенка этому бездушному людскому миру, стоит ли вообще пропускать свое потомство в этот кошмар? Как отпустить новорожденную душу на такое заведомое истязание, это уже не «духовные уроки», это истребление жизни, с такой болью «малорослой» душе не выжить. Как процветать, зная, что в какой-то момент алчное существо захочет построить свою жизнь на твоем теле, забросив тебя и все твое бесценное в жернова, призывая всех считать тебя врагом, недостойным жизни, чтобы оправдать свои преступления? Почему такой выбор до сих пор видится кому-то выгодным? Ведь это абсурд, линейное время условность, тигель нашего развития, мы всегда «одно», все мы «одно» тело, «одна» общая на всех жизнь, как можно калечить и уничтожать самого себя? Да, так было всегда в истории, но и сейчас ничего не изменилось? Но тогда такое «низкорослое сознание» не может стать прототипом вечной жизни, значит, этот мир не должен быть рожден? Мир не может быть рожден, пока люди убивают себе подобных, убивают детей, убивают невинность, самое тонкое высокочастотное сознание просто не может здесь выжить… А без «высшего сознания» мы никто, случится «выкидыш», и мир так и не будет рожден, неужели он обречен и в нем не осталось героев? Именно тот, кто появился на свет воином, чтобы оберегать невинность и давать ей жизнь — убивает ее, пользует потребительски в своих нуждах, низводит до ничтожества, меняет на пустое и не считает беззащитность достойной сострадания. Мир обречен.
Меня убивают, убивают постоянно, и я ничего не успеваю дать миру, но даже если бы могла, нужна ли я ему, ведь я не фокусник, не совершаю чудес, являюсь чудом, но миру я такая не нужна, я не сделаю все за людей, и чудо такое, «самодельное», никому не нужно… И мое большое вселенское сердце до края наполнено вязкой нестерпимой стонущей болью, уже без молитв и прошений, это уже агония, прощание, желание прекратить все, остановить и уйти в вечную тень, наполниться ее покоем, я все еще «бегущий по лезвию», но это моя последняя попытка исправить здесь хоть что-то, мир давно принадлежит не мне, а всем нам, и что тогда я могу одна? Нет смысла стучаться в «небеса», вся жизнь давно сосредоточена здесь, все давно здесь, но человек так и не понял, что только он отвечает за все. Сквер укутывает счастливым эхом детских воплей, теплом летней беспечности, заставляет набраться мужества, продержаться еще немного, дать себе шанс не исчезнуть совсем, утратив жизнь мира-ребенка, и я за пределами этого измерения исчерпаю себя, поэтому я все еще здесь. Девочка лет трех мчится вдогонку за небесно-голубым шариком, он тормознул на моих коленях, белокурое чудо залилось смехом от счастья, от того, что шарик не улетел в небо безвозвратно, она лихо забралась ко мне на колени, обняла крепко-крепко и сказала: «Спасибо!». Схватила шарик и побежала обратно к маме, а я пошла в сторону автобуса, мне пора найти то место, где жила Алена, мне нужно идти, двигаться, делать, только не стоять на месте и не знать того, что я знаю.
Вышла на остановке у кафе, где мы встречались с Аленой осенью, тогда она в подробностях мне рассказывала, как много денег ее мужчина тратит на нее, какую шикарную квартиру они снимают, и как много он ей обещает на будущее, и ни слова, кто он на самом деле, и где находится эта треклятая квартира! А я и не расспрашивала, не хотела расстраивать ее, не хотела обострять неудобные моменты, если она так счастлива и получила то, что хочет. Зачем лезть? Конечно, меня задела ее фраза: «Посмотрим теперь, на кого будет пялится Валевский, самые классные шмотки у меня, теперь я самая крутая». Да, меня задело, но это не собственничество по отношению к Ромке, у меня и мысли тогда не было, что он вообще меня видит, меня смутило, как Алена относится к этому вообще-то ее парню, что он не объект ее чувств, а средство их достижения. Мне стало жаль тогда Аленку, ведь я по своей еще детской наивности считала, что эта цена неоплачиваемая, разве можно после такого подлога душу вернуть на место? Но Алена никогда не слушала меня, обычно она обесценивала все мои представления о жизни, вот я и радовалась вместе с ней ее радостям; это ее жизнь, ей виднее, на какой опыт ее тратить. Сейчас, сидя за тем же столиком в кафе, я пыталась по шагам, по ощущениям вспомнить наш разговор, все его оттенки, сейчас мне сгодится все, и вот вдруг, в тот момент, когда девушка-официантка, чуть ли не та же самая, обратилась ко мне, я вспомнила! Тогда Алена обмолвилась, что дом стоит вдоль парка, и я тут же выскочила из кафе, пока эта волна памяти держала меня; оставив денег на столике явно больше, чем нужно, я устремилась к предполагаемому кварталу престижных дворов вдоль набережной.
Вот представлю, что Алена, так же, как и я сейчас, двигалась вдоль проспекта Ленина мимо ухающих машин, тополиного мусора, летящего в лицо — тогда это мог быть снег — потом поворачивала в парк, а потом куда? И ноги сами несут меня дальше, в огромный сквер, застроенный сталинскими толстостенными восьмиэтажками, которых слишком много, чтобы выбрать наугад нужный дом или хотя бы верное направление. Дома одноликие, желтокирпичные, крашенные песочной побелкой колонадки в районе шестого этажа, балкончики в балясинках словно задуманы для цветника, глубокие лоджии, вмещающие садовый столик и лежак, устроенные явно не для потребностей рабочего человека, обитателя коммуналки, для которого «хрущевка» — рай, когда вся квартира размером с эту лоджию! Конечно, я была зачарована таким, направленным на нормальные потребности полетом конструкторской мысли советских проектировщиков, но все это предназначено для каких-то особых людей, своим положением подтверждающих, что победивший социализм есть торжествующее неравенство. Но кроваво-красные двери подъездов, зелено-синие оградки газонов и лавочки им в унисон уже имели характерный, всё уравнивающий быт советского общественного пространства. Какой дом, какой подъезд выбрать из шеренги одинаковых признаков, совершенно неясно, и даже если залезть в голову к Алене, там все точно так же, все одинаково.
Стою по центру этого исполинского двора, закрыв глаза, и осматриваю весь сквер внутренним зрением, и вот во мне очнулось новое воспоминание: Алена рассказывала, что в ее доме есть крошечная «булочная», куда она спускалась за свежими булочками каждое утро. Тогда именно этому обстоятельству я по-настоящему позавидовала, я «булочная» душа, если бы была мышью, то ловить меня следовало бы на запах свежеиспеченного хлеба, а за желтотелую булочку по девять копеек готова добровольно влезть в мышеловку. Открыла глаза, осмотрелась, вот она «булочная», дворы найдены верно. Но в этом доме восемь подъездов! Опять закрыла глаза, иду на эксперимент и пытаюсь представить себя в квартире Алены, понять, что я вижу из окна, достаточно определить угол взгляда на городской пейзаж, чтобы найти правильный подъезд, а там и соседей порасспросить можно. Ловлю внутренним восприятием абсолютно четкий вид: река и центральный городской мост наблюдаются с высоты и под определенным ракурсом, значит квартира расположена со стороны проспекта и на верхнем этаже, не с торцевой части здания, а где-то ближе к середине. Забежала в третий подъезд и поднялась на седьмой этаж, выглянула в подъездное, заплеванное курильщиками окно — нет, ракурс не тот; вследующем подъезде тоже не то, и вот только в шестом картинка действительно совпадает, аж мурашки по телу от такой точности. Тут же звоню в ближайшую квартиру, чтобы не успеть испугаться тому факту, что я иду на поводу у своих видений как городская сумасшедшая, реализующая свой бред.
Стою у богато обитых дерматином дверей, жду, нервно постукивая по синеющему лакокрасочному откосу, обкусываю губы, что сказать-то, если мне откроет сам объект поиска, этот Аленин хрен?! Вдруг он и есть мой насильник-убийца? И какая же будет ему радость увидеть проблему, то есть меня прямо на пороге: приперлась в пещеру циклопа-людоеда самолично, чтобы он мог в лучшем виде, не покидая зоны комфорта, избавиться от занозы! Но никто мне так и не открыл, и на всей лестничной площадке тоже, что не удивительно, рабочий день в разгаре и наступило время отпусков, так и вечером можно никого не застать. Спускаюсь этажом ниже, звоню, и первая же дверь открылась; шарахнулась от неожиданности и необходимости вести разговор, подтверждающий или истребляющий историю моих догадок, и даже не берусь судить, какой факт подействует на меня сильнее. На пороге стоит старушка университетского вида, она не в халате с отдушкой котлет, а в городском, невероятно опрятном темном платье, с гладкими волосами, свежим, хотя и старческим лицом, и конечно говорит, как полагается кремлевским гимназисткам — чинно и вежливо; открыв мне дверь в абсолютном доверии, она взялась за грудь рукой, словно только меня и мечтала увидеть всю свою жизнь:
— Вы ко мне, барышня? Чем могу помочь? Может, чаю? — старушка отошла от прохода, приглашая в дом, а мне стало страшно от такой ее открытости.
— Вы бы не открывали-то чужим, — я даже забыла о цели своего прихода.
— Ну что вы, я не такая беспечная, у меня и «глазок» в двери есть, просто я вас еще в сквере видела, вы ищете кого-то, сразу подумала, что вам нужна помощь, но было неловко беспокоить вас, — обалдеть, где такие люди живут, где они прячутся, хочу общаться с ними каждый день.
— Да, ищу, простите за…
Хотела только спросить, а старушка уже завела меня в квартиру, совершенно ретроградную, с большим круглым столом, абажуром в кистях над ним, расписным гжелью чайником на зеркальном подносе и сметанными булочками в сахаре на узбекском, витиевато расписанном блюде, и в животе у меня сразу заурчало.
— Садись, садись, составишь мне компанию, я-то одна, все мои поразъехались по отпускам, а мне вредно климат менять, вот и сижу тут. Ты подружку ищешь, рыжую такую? — она налила мне чай, протянула блюдце расписное в еловые веточки с булочкой и креманку бутылочного цвета на затейливой тонкой ножке с домашним вареньем.
— Как вы догадались? — жую и удивляюсь ее прозорливости: и рыжую ищу, и есть хочу, и в безусловном тепле как в воздухе нуждаюсь.
— Не знаю, но когда тебя на пороге увидела, сразу подумала об этой девушке… Она снимает квартиру у Светланы Васильевны, девяносто восьмую, та к дочери в Севастополь уехала внучку нянчить, ну и сдала квартиру солидному такому мужчине, а жить тут стала только девица. Но девушка ведет себя тихо, вот я ничего соседке и не рассказывала, зачем зря ее дергать? — старушка умильно наблюдает, как я управляюсь с угощением, словно я ей внучка какая, а не случайная девица.
— Вы видели того мужчину? — конечно я и так уже понимаю, что у Алены в парнях «папик», а не пионер.
— Нет, к сожалению, девушку часто видела, а вот ее сожителя ни разу, я не типичная бабуся с лавочек, в основном на кафедре в университете пропадаю, многих соседей в подъезде даже не знаю, что, конечно, непростительно, но некоторых знать совсем и не хочется. Знаешь, я так устаю от иных людей, заболеваю прямо, мне с книжками как-то всегда уютнее… Эта девушка твоя подруга? — старушка сложила ручки лодочкой под подбородком как юное, чуткое ко всему создание, и сквозь морщинки мне видится ее настоящее лицо с внимательными миндалевидными глазами и тонкими строгими чертами.
— Да мне тоже с печатным словом легче, может, у вас ключи есть от этой квартиры, мою подружку «Алена» зовут и она на связь не выходит, я понимаю, как это звучит, неловко, но я уже и не знаю, как ее найти? Может, в квартире телефон этого мужчины найдется или какая записка от нее, хоть что-то! — я уже почти молю о помощи.
— Ключей нет, к сожалению, звучит твоя просьба нормально, всякие обстоятельства бывают, но квартиросъемщик требовал, чтобы доступ в квартиру был только у него, и если что, то готов возместить все убытки, такой он слишком деловой, — так соседка рассказывала. Это странно, что твоя подружка не выходит на связь? Она так раньше не поступала?
— Волнуюсь за нее, на то есть причины, но, может, соседка ваша говорила еще что-то об этом человеке, как он выглядит, что-то особенное выделила?
— Ты знаешь, только то, что он видимо из какой-нибудь партийной элиты, весь такой холеный, и все… Подружка твоя девушка невоспитанная и не очень приятная, мне бы не пришло в голову пригласить ее на чай, так что я ничего про них не могу знать, мне жаль… Есть кое-что, но мне неловко говорить тебе такое.
— Почему?
— Ты посчитаешь меня чокнутой старушенцией, но мы не знакомы и мне не так страшно признаваться в этом тебе… Старость, знаешь ли, полна сюрпризов, никогда бы сама в такое не поверила, я ведь атеистка до мозга костей и столкнусь с таким… мне кажется, твоя Алена здесь! Квартира-то над нами, там кто-то ходит, шлепает босыми ногами, я поднимаюсь, звоню им в дверь, а там никого нет, в магазин она не ходит. Как она живет? А этот солидный все не приезжает. И… мне кажется, с ней случилась беда, на самом деле ее там нет, и это так сильно беспокоит меня. Вот еще что, я считаю, что вам не надо встречаться…
— Почему? Почему я не должна с ней встречаться? — вот это поворот.
— Потому, что ее больше нет, но она готова причинить тебе вред, ты стоишь у нее на дороге… Вот все выдала, меня словно что-то заставляет тебе это сказать, именно это я почувствовала в парке, что тебе с твоей подругой не стоит общаться… Прости старуху, наверно, нужно такие прозрения держать при себе, но я знаю, что поступаю верно, — она смотрит на меня и ждет реакции, ей важно знать, есть ли во всем этом хоть какая-то рациональность.
— Да, вы правы, общаться с Аленой в какой-то момент для меня стало опасным, она хотела убить меня, но погибла, и мне нужно найти ее, то есть ее тело, чтобы она тут у вас не бродила; и я не знаю, кто этот человек, который снимал ей квартиру, на самом деле я ищу его.
— Дорогая, мне тебя случай послал, уже думала, мой мозг требует лечения, а оказывается, это новый опыт пред смертью, я всегда была слишком рациональна, чтобы сойти с ума, а на тебя я сразу обратила внимание, ты словно трогала пространство, словно искала вслепую, а потом взяла и нашла! Вот всегда думала, что обратная связь в таком опыте самое важное, ты моя обратная связь, и я больше не буду так беспечно сомневаться в таких посланиях. Извини, что о своем болтаю, просто то, что ты сказала, для меня не новость, чувствовала, что девчонка умерла… Конечно, если что-то удастся прояснить, передам тебе все, ты зайди ко мне, как будешь тут. Это убийство, поэтому твоя подруга застряла здесь? Так это все ужасно, она так юна и такие страшные у нее были намерения и такая судьба, все могло быть иначе.
— И поэтому так важно найти ее… Спасибо вам, вы мне очень помогли, возможно, я найду ключи и тогда вернусь, а может, и Алену найду…
— Меня Софья Ивановна зовут, печальные обстоятельства, но я рада знакомству.
— А я Александра Зарецкая, я вам дико благодарна, ну, что смогли мне такое рассказать, это очень важно, — и я заторопилась на остановку, мне уже давно пора на станцию, наверняка Женька ругается уже.
Узнала я сегодня много, но мне все страшнее, совсем не понимаю, что с этим миром происходит, в реальность такого преступления не могу поверить, а в голове звучит фраза: «он нас убивает снова и снова». Первый раз эту фразу я услышала, когда очнулась рядом с останками той, которая утверждает, что является мной. «Он нас убивает снова и снова», — все твердит она мне, то есть получается, это я твержу себе… Все эти девочки «она», все эти девочки «я», а «выродок», как символ червоточины пространства, охотится на не познанное им, но, убивая, так и не сумел получить «высокочастотность». Взять «силу» никак нельзя, «высокочастотность» можно только вырастить в себе, а он считает, что достаточно убить и получить все, что ему нужно от других. Создать «себя» из «ничего» и отдать, это единственный путь, и так нужно поступать много-много раз, накапливать и отдавать все из себя без остатка, тогда внутри родится как «зерно» утонченность звучания, музыка сфер, голос космоса. Знаю, потому что сама когда-то, в каких-то, видимо иных мирах прошла через это, и разве можно получить такой опыт силой и уничтожением, истреблением? Он, выродок, совсем не понимает, что умереть таким, как я, совсем не страшно, умирать легко, мы отдаем себя с полной готовностью и не оставляем ничего для себя, растворяясь в «сущем», мы — целое, мы — одно, но скольких еще он убьет? Смерть его не берет такого, все не может переварить выродка, куда смерти поместить его, даже ей он неугоден, куда такую «тяжесть» деть в тонкорунном пространстве? На «той» стороне просто нет места для такой плотности существа, прогресс в нем идет вспять, а мир уже есть пограничность жизни, «материальность» сама по себе является его крайней точкой. И Земля, «высшее существо», край воплощенной материи, держит выродка на себе до последнего, он — ядовитый отход, и как такое «нечто» утилизировать, чтобы «черные дыры» не стали больше?
Чувствую выродка нутром, узнаю его наверно, но и понимаю, что в нем развито абсолютное душевное здоровье, он хорошо прижился со своим убийственным ремеслом. И как его отличить от нормальных людей без внутренних метаний и мук совести, если кошмар, что он творит, никак на него не влияет? Маньяк в повседневной жизни может быть совсем неотличим от других в своем спокойствии, все, что он делает, как-то оправданно в его системе ценностей. Как мне его найти, если он становится «охотником» только в особые моменты, когда врастает в свое побуждение соединиться с жертвой?! И только одного могу сейчас желать, чтобы он не переключился на другую девчонку, пусть это буду только я, пусть он снова выберет меня и нападет, и я буду готова! Но как соединить эту историю с Аленой, с ее образом — мы совершенно разные. Что с ней случилось, как это вообще связано? Может, произошла встреча двух ипостасей маньяка и он не смог с этим справиться? Алена была частью «нормальной» жизни выродка, а Оля стала причиной, из-за которой он выпал из этой «нормальности», проявил себя. И Алена стала свидетелем? Вполне себе версия… И вот после такого «провала» выродок сорвался там, где его личность не имеет ничего общего с личностью маньяка и его понесло, он потерял осторожность?! Так тут еще появляюсь я, такая вся «идентичная» его первой жертве, и он вообще утратил контроль?! Или все же Лиза не была его жертвой, он мог быть свидетелем убийства, и от такого опыта у него произошло раздвоение? Тогда вопрос, когда он стал убивать? И даже представить не могу, как может выглядеть такая тварь. Разве это может быть человек?
Едем с Женькой в электричке через кромешную тьму, светящаяся стрела мчащихся вагонов прорезает своим светом ее кромешность, вдоль дорожного полотна нет островов жизни, ночь здесь беспросветна совсем. Но тьма не зло, а сосредоточение мысли, смысла и духа, духовное пространство тьмы не владеет злом, зло это качество сознания, ни один ночной кошмар не сравнится с тем на что способен такой человек. Электричка спиралью света в черной глубине мироздания словно несет меня обратно к самому началу жизни: если на пороге вечности людской дух так и не достиг просветления, если человек не понял, что малое и невинное, не умеющее бороться, имеет первостепенное значение, так, может, этой электричкой и рухнуть в самое начало?! И все проблемы будут решены разом, в вечность пропускать вирус страха и творимого им зла никак нельзя. Но как все исправить, если времени почти не осталось? В Начале нет творимого человеком зла, нет оправданных им преступлений, там нет ничего, только чистый Дух. Но помню всем телом эту малышку в сквере, как она меня обняла, как была благодарна за самую малость, я так сильно верю в нее, во всех этих новых детей, пришедших на землю рассветом, а перед рассветом, как известно, мрачнее всего. Зачем верить в бога? Бог абсолютен, от нашей веры в него или безверия ничего не меняется, главное, научиться становиться все большей его частью, его возрожденным светом, чтобы каждый стал воплощать его в своем сердце, своим духом во всех мотивах дел своих быть равным богу, тогда и мир станет абсолютным, тогда и бог будет воплощен, разве не для этого мы тут?
Рассвет слишком долго не ложится своим облаком на наш лагерь, его лучи забирает «Красная горка» и долина Маны, тусклый влажный сумрак стоит до самого позднего утра, но и закаты у нас оттого особенные, ночь уже владеет и временем, и пространством, а лагерь все еще придерживает в себе последние ржавые всполохи порванного неба, даже жутковато временами; и в особо жаркие ночи мне кажется, что художники-викторианцы писали ад с таких вот закатов. Вездеход заехал в лагерь со стороны северных ворот вместе с припыленным рассветом, у хозяйственных сараев темнотища недоброжелательная, мелкозернистая, как на старых газетных фотографиях, с трясущимися синеватыми тенями под каждой елкой, и я судорожно хватаюсь за Женьку, забыв о всяких приличиях, а он хихикает и пугает меня еще больше резкими выпадами. Знал бы он, какая я пуганая, но все же ему удается вывести меня из состояния тревоги, тогда и я начинаю шутить и хихикать; так добрались до нашего корпуса, я поднялась в нашу комнату и, совсем не понимая, кто я и где, от неспанной усталости, стянув жесткие джинсы, упала на койку под окном, ту, что оказалась свободна, может, про меня забудут и не будут будить все следующие сутки?
Проснулась от легкого подпека на заднице, дневное солнце через распахнутые рамы выжгло кожу красным пятном, я вскрикнула и мгновенно убралась от окна, не сразу заметив гостя в комнате. Маринки конечно и след простыл, глубокий день отпечатался прямо на мне, а на соседней койке сидит Егор и, не обращая на меня внимания, читает журнальчик, перелистывает и перелистывает страницы, даже позы не сменил, бросил комментарий:
— Печет? Вот бы еще и выпороть тебя розгами, вымоченными в водке! — и дальше читает.
— Да ты садист, — я потерла неприятно зудящую отметину, словно меня и правда выпороли.
— На себя посмотри, как могла в таком состоянии в город свалить, так еще и с Масловым. Мне его на ремни порезать? И вот я думаю, а нужны ли мне твои объяснения? — журнал он все-таки отложил, злой очень. Только я не понимаю, это забота или ревность? Ничего уже не понимаю про этого Егора.
— Да иди ты, нашел к чему прицепиться… — Егор резко наклонился ко мне и потрогал шов на затылке, потом потрепал короткие стриженые волосы, ну да, он же такой меня еще не видел.
— Что с собой натворила, теперь совсем пацанка, и толстовка новая, — во дает, он что, все мои шмотки помнит?
— Дома была, в чистое оделась, от пацанки, может, все отвалят, наконец, тебе я лично отчиталась, что в город поеду. Про Алену что-нибудь известно? — он повернулся ко мне и никакой дружеской близости, подменили парня, от дяди-родственника вообще ничего не осталось.
— Плохо все, в тургруппе Алена так и не появилась, путевку продала за двести рублей, не хило, да, а сама где-то тусуется, клиента опросили, знакомый у меня там работает, девица рыжая в плаще, так что заявления от родителей мы не получим и искать официально ее не сможем… Ну и она снова домой звонила…
«Егор сильно напряжен, — думаю про себя, — жутко дерганный, а я при чем?»
— Ты мне не веришь, что Алена умерла, да? — он смотрит на меня как чужой.
— Как тебе верить, если ты врешь мне все время и делаешь, что хочешь? Как я могу заниматься твоей Аленой, если я все время занят тобой? — он резко перетянул меня к себе, на соседнюю койку и полез целоваться, а я в плавках и майке — совсем уже съехал?
— Да ты прекрати мной заниматься, хрена творишь, Полину выгнал, ведешь себя как псих! — отпихнулась и стала быстро одеваться, сейчас застукают и все, доброжелатели найдутся!
— Успокойся, Викуша уверена, что все мужское население только по ней и сохнет, у нее самомнение оперной звезды, считает — все влюблены только в нее, так что в историю про нас она даже не поверит! — опять за руки хватает и при этом злой такой.
— При чем тут Викуша, отстань от меня! Ведешь себя как пацан озабоченный, ты меня пугаешь, ясно! Успокойся уже и меня не дергай! Не подходи ко мне больше с такой своей заботой, такая она мне на хрен не нужна! — я шумно выскочила за дверь.
Ну, мне реально нужно обходить Егора за версту, пока его за растление не посадили. Неужели он из-за Маслова так психует? Почему он так себя ведет, когда мне так нужна его вразумительность? Вот сказать ему: «Меня убили», что будет? Помогать он мне точно не станет. Блин! Мне так нужна его помощь, мне нужен друг, а не любовник, как девушка я наверно ничего уже не захочу, теперь я «оно», воин, переродившийся монстр, и посмотрим теперь, кто кого, этот выродок еще пожалеет, что связался со мной, я убью его! Не любви я теперь жду, а смерти врага! И я сделаю все, чтобы маньяк больше никого не видел кроме меня, дышать будет мною, и ни одно существо женского пола больше никогда не заденет его сознания, и уж тем более нутра, я сделаю для этого все! Да, подстриглась я возможно и не вовремя, но для маньяка в любом случае я «объект», теперь никаких широких штанов и проходных моментов себе не позволю, пусть эта гнида все время стоит «на рогах», пусть сойдет с ума и нападет на меня прямо в лагере, и выдаст себя, пусть его повесят, пусть будет шум на всю страну, или я сама проткну ему глотку, я готова.
По коридору корпуса зашла в чемоданную и закрыла за собой дверь на ключ, никаких теперь Ром и Егоров. Но что понравится этому развращенному типу, любящему резать девиц как оленей? Да, со шмотками у меня не густо, а Наташка настоящая подруга, она запомнила слова Аленки, что я одета как подкидыш, и оставила мне необходимый стратегический набор, хотела, чтобы я добила Валевского, отомстила ему, так сказать, своей красотой, но мне нельзя выглядеть взросло, эта тварь падка на девчонок. Ну что ж, миниюбка в клетку, мягкие низкие кеды, в них бегать удобно, прыткость у меня в них повышенная, чтобы больше никаких тряпок с хлороформом мне в нос не успел сунуть, теперь я наверно вполне в его вкусе, и завершит образ рубашка с погонами светло-серая, полурасстегнутая поверх тонкой майки. И вот почему пионерам положен красный галстук, а не пара свежезаточенных кортиков? Вышла из корпуса и наткнулась на Женьку Маслова, он уже шел из столовой, теперь и я есть должна много и вовремя, мне нужна сила; чувствую как изменился мой жизненный настрой. Чего я такая всегда «жатая» была, шевелиться боялась? Бред! Иду мимо Женьки и спокойно бью ему «пять» как заправскому другану, ну ведь так и есть, и никакого девчачьего жеманства и стеснения во мне не осталось.
— Выспалась, я будить тебя не дал, — вот значит кто берег меня, а вовсе не Егор.
— Спасибо, а то не знала, кого благодарить, обед-то я еще не пропустила? — терпеть не могу попрошайничать у этих кухонных девиц.
— Беги, и будь понаглее с поварихами, — он сделал злое до смешного лицо.
— А то, щас всех построю! — бравада, глядишь, и реальной наглости меня научит.
В столовую я попала в разгар обеда, шелест, шум, стрекотание голосов и посуды — все так перемешано что мыслей не слышно, гул стоит столбом и мне приходится его преодолевать с физическим усилием. Ощущаю плотность пространства, его насыщенность кожей, но моя кожа явно стала толще, слоновья такая, и теперь все эти энерговсплески ей вообще не страшны. Трескотня как в птичнике мало-помалу начала стихать, и я понимаю, что вся столовка пялится на меня, ну да, я же теперь не пойми на кого похожа, точно, не на объект воздыханий, ну и, видимо, весь лагерь знает, что это меня с вертолетами спасали. Слышу шлепки, кто-то слабо хлопает, и вот это эхо подхватили уже все отряды лагеря, ухают переливающейся живой волной! Ну да, я же выжила, раньше от такого внимания я бы бревно проглотила и внутренне издохла, а сейчас ничего, процветаю и испытываю легкий пофигизм, даже шальную браваду; повернулась вокруг своей оси и всем присутствующим покланялась, всем помахала, подняла руки наверх, приглашая успокоится, и пошла к своим, и все стихло как по команде, это не трансформация, это уже вообще не я. Первым делом вижу Ваньку и улыбаюсь ему всем, что еще там от меня осталось, он спрыгивает с места, сердит и счастлив, хватает меня и тискает как никогда, тут же подхватывается и Ромка, и с ним я обнимаюсь очень тепло, без придыханий, а как с самым близким, все-таки отсутствие полового подтекста очень освобождает любые отношения! Да я просто счастлива! Маринка обнимает нас сзади, и мне плевать на тех, кто совсем не поддерживает меня, ну и что, мне теперь на них ровно. Свобода! Абсолютная свобода! И это оказывается все, что мне действительно было нужно, даже подлопаточная область оживает ветром, и никакие смятения и внутренние тяжести больше не ограничивают меня.
— Вот изуродовалась… — слышу коммент от Бабочки в спину, но мне нет до нее дела.
— Даже и не узнал бы тебя! Ну, ты творишь! — Ванька по-хозяйски треплет меня по затылку. — Дур не слушай, очень круто, я даже теперь не обижаюсь, что ты в город свалила, видишь, не дуюсь, я не эгоист! — он хлопает себя демонстративно по ногам, словно эгоизм держится где-то в районе зада.
— Малая, я наручники от деда привезу, только так и будем теперь в лес выходить! — Ромка тоже изменился, все его собственничество куда-то выдохлось, только близость близких нас объединяет.
— Быстро надорвешься, талант еще загубишь, да и с твоими девицами нянька с тебя никакая, — несу чушь и обнимаю его по-другански за шею, встав на носочки, чувствую себя старше его на вечность.
Села за стол, Муха, как настоящий и действительно толковый джентльмен, притащил порцию обеда и ругаться с поварешками мне не пришлось, жадно набросилась на борщ пионерлагерный, переваренный, не свекольно-черный как положено, а розово-желтый, но какой же он вкусный — вновь обретенная жизнь открывает потаенный вкус даже такого откровенного кулинарного безобразия. А вот от хрустящего ребра белого хлеба, смачно резанного от кирпича деревенской буханки, корочка хрустом ломается, мякиш потягивается и обдает еще теплым духом, так и тянет бесконтрольно постонать, выставив себя опять дурой неадекватной, уж слишком я счастливая для пуберантности. Ну, это как бы не круто у подростков, быть такой счастливой.
— Никогда мне не было так плохо, думала, это я во всем виновата, — Маринка присела рядом.
— Марин, мне важно, что ты волновалась, но кто мог знать, что я так вляпаюсь! — сказала почти шепотом, обняла и поцеловала ее в еще припухлую детскостью щеку, чувствую полноту удовлетворения, будто ни о чем волноваться и не стоит больше, что все теперь будет хорошо, не у меня лично, а вообще везде в этом мгновенно-вечном тут.
Знаю, что состояние абсолютности это иллюзия, смещение пространства в будущее, но это очень важное смещение, значит, такой вариант реальности уже выстроил себя, каким-то образом этот шанс где-то при каких-то обстоятельствах проявился. «Полнота» не берется ниоткуда, «полнота» это свершение, закон перехода в другое состояние, когда все отыграно до края, и жизнь готова вывернуться наружу, выйти на новый виток развития, жизнь готова к такому шагу, впрочем, как и я — я уже знаю, с кем хочу провести вечность. Чуть прикрываю глаза, якобы от солнца, а на самом деле от щемящей невозможности, она заполняет сердце до самых краев, чувствую: некая сила буквально приподнимает меня, между моим телом и стулом кажется проявился легкий зазор, но я знаю, что все это еще не случилось, это «высшее» сжалилось надо мной, демонстрируя через эти ощущения, что все хорошо, все идет так, как надо, и пусть это еще не левитация, но такое состояние уже родилось во мне. Это значит, что червоточина не покроет мой мир?
После обеда пошла в методичку, там остались все сценарии, забрала их без излишних сентиментальностей; ну да, я знала, что меня убьют и ни хрена не поняла при этом, как мне действовать, что с этим знанием делать совсем не поняла, но жива и ладно. Вернулась в «актовый», где вся команда ждала оглашения новой программы, из-за этого происшествия мы пропустили много времени, а у нас на носу «полуфинал КВН»! Чувствую себя совершенно иначе, никакого давления общественности снаружи и никаких зажатостей внутри, как капитана меня все поддерживают, даже Ленки-Пенки-Бабочки-Горелки, и все идеи проходят на «ура», вот всегда бы так! На «Приветствие», первый этап конкурсной программы, ставим новый мюзикл «Бременские музыканты», но берем только ключевые моменты истории, еще больше прессуем всякую «социалку» и стиль семидесятых, чтобы сложить образы как в одноименном советском мультфильме. Дома на антресолях у меня сохранились с огромным почитанием несколько кримпленовых брючных костюмов, по всем знакомым несколько лет подряд собирала коллекцию, и тут я их привезла из города, наконец-то пригодились! Когда я достала костюмы яркой кучей, пятном из фантазии абстракциониста, у команды началась слезная истерика от смеха и драйва, всем понятно, что достаточно облачиться в такую знаковую вещь и роль уже будет сыграна. Ну и музыку тоже взяли из мультфильма и новенького в нее добавили совсем немного, ритм развили посильнее, это все уже Ромкины идеи. А главный выход, если мы пройдем очередной этап, предстоит сделать Ваньке, он у нас вундеркинд, ему и отыгрываться в аналоге телеигры «Что? Где? Когда?», это моя мама такие кульбиты фестивальные напридумывала, чтобы победа никому даром не доставалась. Но думаю, это как раз самый простой момент по дороге к нашей победе, этот кадр, Ванька, знает, кажется, вообще все, ну не могу я и тут волноваться, так что полностью на него полагаюсь. Так что от заката до рассвета репетируем, а потом выезжаем на пару дней в «Нижние лагеря» — теперь мы будем гостями.
И я забыла о том… что я уже не я — не ребенок, не девушка, а та, что должна убить врага, за эти дни я совершенно об этом забыла, вдруг стала такой счастливой и мне совершенно невозможно выходить из этого состояния, но меня из него выбило, вынесло, раз и все! Оказывается, я теперь всегда начеку, все тело мгновенно просквозило, что маньяк объявился и смотрит сейчас на меня, и я сумела сдержать порыв ворочать головой, мне нельзя беспечно выдать себя, нельзя, чтобы он знал, что я так остро чувствую его присутствие. Шла по аллее, шелестела о чем-то с девчонками, и все вдруг резко схлопнулось — превратилась сразу в собственный перевертыш, прочувствовав его взгляд как толчок в спину, как предупреждение от потустороннего хранителя, и тут же обдала волна страха: «только бы он не выбрал другой обьект», да тут со мной целый выводок юных свежерощенных красавиц! Но быстро успокоилась, я так четко его слышу, порывы-эмоции ложатся в меня как диафильм без звука, как конкретные, обрывочные ощущения, следующие друг за другом. Выродок видимо отошел уже от шока, узнав, что я жива; на меня его взгляд сосредоточенный, наблюдающий, налип клейкой лентой для мух; и я поняла, что, оказывается, и до нападения чувствовала его внимание, но, конечно, тогда не способна была отделить такое явление от других впечатлений, слишком много всего вокруг крутится и происходит. Выродок плотно и давно цедит по капле свое пристрастие ко мне, всех других словно скрывает белковая пелена, он давно следит за мной из той части своего я, что стоит за будничным сознанием, из темной подсознательной самости — тем лучше, тем плотнее завязнет — ему нужна только я.
Села на скамейку и стараюсь осмотреться невзначай, направление, откуда стремится внимание выродка, четко чувствую, но там административка, сквер, елки, масса окон, и мне его не увидеть — знает, гад, как прятаться, да еще слезное солнце стелется прямо мне в глаза. Все, моей легкой посттравматической беспечности как не бывало, вся как струна — какие «кубки», какие «победы», даже Алена с ее мрачной потерянностью маячит далеко, теперь я вся превратилась в восприятие врага. Он плотный в своей энергии, но не черный от гнили и мук разложения, как я ожидала, действительно похож на животное на охоте, что и славно, значит уже попал в азарт нового преследования, главное, что следит он только за мной. И это радует, что следит, пора выродка вымотать хорошенько, я все время на людях, в толпе же он на меня не нападет, но устанет страшно, и неведомые версии пусть задолбают его напрочь: что я знаю, о чем догадываюсь? Своей бестолковой щенячьей игривостью буду напрягать его маньячный слух на его главную напасть: страсть резать беспечных блондиночек по кустам, а сама буду готовиться ответить ему тем же. И словно я действительно прекратила свою жизнь, полностью утратила все свои желания, мечты и планы, я превратилась в функцию: «остановить монстра».
По закону жанра я сама должна стать равной ему, стать его атмосферным биослепком, чтобы он даже не понял, когда я буду стоять за его спиной, и вот я уже реально слышу его дыхание: вдох-выдох на два такта ниже моего дыхания, ужас-то какой! Солнце светит, девчонки что-то болтают, а я слышу, как он дышит и вымучивает каждое мгновение, в котором следит за мной. Это не прямые конкретные мысли, это мысли-чувства, даже не осознаваемые до конца, так видимо работают реальные животные инстинкты, когда есть буквальная внутренняя потребность, а оценивание и осознавание совершенно не предусмотрено природой животного, есть только этот фотографический порыв, в котором животное сознание бессознательно застревает. И выродок сам не знает, что ему нужно от меня. Он этого не знает?! Есть выжигающая потребность чего-то невнятного, щелкающий звук, который повторяется изнуряющее многократно и требует действия, но желание так и не выражается, как это принято у людей; и как с этим быть, он не знает, просто не владеет тем, что трепещет в нем. Наверно, так рождается взрыв? Некое явление овладевает телом-пространством, накаляет и прибавляет себя с каждым порывом, нечто непознаваемое прибывает и прибывает и все это наполнено энергией уже не принадлежащей телу, ее породившему, и «бум», все разносит в многоликое ничто! Сейчас я вижу, как это происходит там, на далеких космических путях, связанных с нами пуповиной единого чрева-сознания, я вижу этот беззвучный пока взрыв и знаю, что это слепок будущего, отраженная, порожденная нашим миром возможность, которую мы вскоре реализуем, если не восполним пространство другим нутром, нутром человека, а не зверя. Наша вселенская беспечность и жизнеобразующая глухота больше не сойдет нам как проступок, она уничтожит всех нас…
Не способен выродок дать этому процессу имя, любое значение не выражает его, но он видит во мне абсолютное отражение этой своей потребности и хочет вытравить ее из себя, но способ, выбранный им, низвергает его суть, его самого из процесса жизни вовсе, он уже не человек, судя по повадкам, и даже не зверь, он нечто чуждое жизни, ею отторгаемое, раз он не владеет естественным самовыражением через процветание — да, жизнь чревоточит обратным процессом явно через него! И мне нужно, чтобы он напал на меня, чтобы я убила его!!! Теперь я знаю, что делать, я готова ехать в «Нижние лагеря»; собрала девчонок в охапку и увела от этого гада, от его поганых глаз долой, я же абсолютно довольна, мне удалось четко поймать через свое восприятие присутствие маньяка, да, это самое главное — я выродка чувствую как себя теперь!
«Нижние лагеря» — это порядка двадцати детских и спортивных лагерей от городов и весей Сибири и Дальнего Востока; раскинулись они вдоль широкого русла Енисея, и так как такому комплексу нужна своя глобальная структура, то в центре, в районе лодочной станции, куда ежедневно прибывает быстроходный катер «Ракета» из города, расположился квартал с административными зданиями, общежитиями для персонала и гостиницей для гостей, а главным объектом является «Концертный зал», в котором и пройдет игра. Вдоль всей территории лагерей до самого поселка проложили красивейшую набережную, мощенную бело-серой плиткой с ретроспективными фонарями, парковыми скамейками и прочими городскими ландшафтными радостями, и до ночи тут шлангует народ как на заправском курорте. Это обстоятельство сочетается с моими планами, встреча с маньяком у меня строго запланирована, и пока я не готова, мне нужно находиться только в людской толпе, а дел предстоит переделать еще целый вагон. Приехали на нескольких автобусах поздним утром и после завтрака сразу оказались на сцене, команд много, и очередная отборочная игра проходит вот в таком спринтерском темпе, а мне кровно необходимо, чтобы мы вышли в «полуфинал». Именно на завтрашнее вечернее выступление я запланировала встречу с суженым мне маньяком, должна я оказаться завтра на сцене, чтобы абсолютно завладеть его вниманием на гипнотическом уровне. Выродок должен пойти за мной как баран на заклание сразу после представления без всяких там подготовок, он должен изменить себе и утратить объективность, свой накатанный годами стиль нападений. Да, конечно, это бестолковое самомнение с моей стороны, рискованное и дурное, но выродок может за мной все же не последовать, тогда я ничего и не теряю, а если стратегия крутанется, то я смогу, наконец, узнать, кто он на самом деле, и, возможно, получить шанс остановить его, это значит, сегодня нашей команде надо выиграть.
Играла в этот раз я всем духом, не за страх, а за совесть, не воспринимая свои прошлые сценические комплексы вовсе, сейчас мне все это видится как надуманный бред, теперь мне не нужно никаких искусственных перевоплощений и обманок — это я и этого достаточно. Основную часть мы проскочили, и теперь вся надежда на Ваньку, отборочный тур «Что? Где? Когда?» — необходимый рубеж для прохода в финал, кроссворды и отгадайки не моя сильная сторона, и я вышла из «шестерки знатоков» сознательно, у меня и так мало времени сегодня. Может, Ванька не обидится на меня, что я не «поболею» за свою команду или вообще не заметит моего отсутствия? Мне пора бежать!
Накануне, еще в нашем лагере, я порылась в старых «накладных» и нашла подходящую бумажку, чуть-чуть выправила число, надеюсь, что пристально всматриваться в нее никто и не будет, и прямо из «концертного зала» выскочила на набережную, и бегом помчалась с пустой спортивной сумкой к «грузовой станции» и складам. Путь, скажем, не близкий, каждый лагерь имеет прямо-таки исполинские размеры, мне бы до вечера все успеть и суметь вернуться обратно не затемно. Сегодня я от своего верного поклонника спрячусь, не дамся маньяку даже поглазеть на себя вдоволь, пусть опухнет и одуреет, он мне нужен завтра невменяемый, выбитый из своей маньячной системы, когда он владеет ситуацией и готовится ко всем нападениям заранее. Передвигаюсь очень быстро; в начальственном лощеном костюме на глазах у честного народа за мной не побегаешь по кустам среди бела дня, так что сидеть выродку в дураках и страдать, куда это я делась, да делать вид, что его еще хоть что-то интересует, а он совсем уже больной и задушенный; эти дни задолбал своим налипанием на мое энерготело, так что моя надежда на завтрашнее преследование горит алым пионерским пламенем.
На эту идею, порыться в складском боксе, куда скидывают ненужную тару, меня натолкнул шофер Жора, когда мы с Масловым возвращались из города, я как раз тогда сидела на пустых коробках и наконец-то надумала, что сумка могла остаться в такой же картонке, а Жора ее и скинул вместе с мусором, когда приезжал за продуктами в очередной раз. Бегу и молюсь, только бы сумка оказалась там, коробки эти весь сезон на складе валяются, мало ли для чего пригодятся, так их и не трогают до снегов, и пока добралась до боксов, совсем запарилась — потом нужно зайти в деревенский магазин за минералкой. Подхожу к будке приемщика под гигантским качающимся фонарем, представляю, как тут жутко по ночам: классические декорации для фильма ужасов, высокие короба-коридоры под жестяными крышами, а мне нужна свалка картона. И где она тут? Протягиваю накладную «на какао» дядечке в клетчатой рубахе, заправленной в какие-то домашние штаны по самые уши, седой волос не мыт и всклокочен, он равнодушно кивает и тычет направление, куда идти, сопровождать он меня явно не собирается, на что я грешным делом и рассчитывала:
— А где у вас тут коробки всякие, мне бы найти что-то на декораций, — он посмотрел на меня повнимательнее сивыми подпитыми глазами, видимо проверил на глаз мою моральностойкую надежность, и махнул рукой в том же направлении. И вновь занялся своими делами: стал мусолить на промасленной газете «Красный Октябрь» мойву, развеивая ее горько-копченый дух, стелящийся мне вслед вместе с терпкобеломорным перегаром из его будки. Ад воняет так же? Его жизнь и есть ад?
Прошла мимо высоких груженых стеллажей и почти случайно набрела на пачки «какао», бросила несколько на всякий проверочный случай в пустую сумку и в конце пролетов увидела наваленные огромной кучей картонки, ну вот, теперь до вечера отсюда не выберусь. В реечном низкобортовом дощатом ящике затеряться сумке сложно, Жора бы ее сразу заметил, а вот бумажные коробки достаточно большие, и я взялась за них, перекидываю и смотрю в каждую, а дедок какой-то с веником, в ватнике и зимней шапке набекрень, бредет мимо и конечно заинтересовался:
— Чего шаришься-то? Ищешь чего, так нельзя, а ты пионерка. Это вам для поделок? Ну, тогда ладно, для этого этот хлам весь сезон и держим!
Дедок ушел, и я выдохнула, не хватало мне при свидетеле дотошном Аленкину сумку вытащить. На фига мне лишние проблемы? Но дедок сам на все свои вопросы и ответил, и я снова осталась одна, вот уж где хорошо на пионерок нападать: гулко, студено, жутко, быстрее бы выбраться отсюда! Одна коробка оказалась тяжелой, и я уже попадала на такую обманку, там были деревяшки от ящика, и не особо впечатляясь я ее открыла, а там темно-синий бок с пластиковыми ремнями. Хорошо помня сумку Алены, я заранее прихватила подходящий болоньевый походный мешок, который должен вместить сумку в себя, затолкала все побыстрее кое-как без лишних восторгов, сверху наскладывала пачки какао и еще картонок для виду набрала, и такая нагруженная вышла через воняющий тошнотворно сладко-приторным портвейном контроль.
Пошла в деревню за водой в поселковый магазинчик, купила печенье «Юбилейное» и газировку «Буратино», постелила коробку на бетонный в выбоинах с торчащей арматурой парапет — картонка все-таки пригодилась, уселась под плотное к закату солнце, и ни одной мысли в голове. Сумка нашлась, но я так вымотана и эмоций никаких, чему радоваться, если рухнул последний остов надежды; где-то видимо я надеялась, что это я ошибалась, и Алена все же могла быть жива. Наверно так, но раз ее сумка в моих руках, Алены уже нет, ее смерть не мой бред. Куда она могла деваться на три недели без личных вещей? Залезла в сумку, пошарилась: во внутреннем боковом кармане документов нет, есть ключи, наверно от квартиры, а это значит, мне снова предстоит поехать в город… Внутри меня тишина. Поднимаю голову на последнее сегодня солнце, пузырьки газводы обжигают холодной струей горло, сквозь лучи сначала не верю своим глазам: на столбе желтыми пятнами криво приклеена бумажка с зернистой невнятной распечаткой, но это моя фотография! Вскакиваю и носом упираюсь в объявление: девчонка сильно похожа на меня, но старше, судя по записи; пропала еще в мае, два месяца назад, местная, видели последний раз ее в этом магазине, она из города к родителям приехала и не дошла до края села, где стоит ее дом. Меня вдруг замутило и вырвало резко, едва успела забежать за кусты, колыхало все внутри, казалось, выкручусь наружу целиком — рвать уже нечем, а меня все выворачивает и колошматит, в кишках обжигающе холодно, стою согнувшись и держусь за голову. Наконец пришла в себя, стала оглядываться, желудок все еще нервно тикает, словно маньяк снова готов напасть, знаю, его здесь нет, но ужас растекся предательски по телу, только сейчас начала сомневаться: «Смогу ли я справиться с ним?», моя самонадеянность может стать завтра моим приговором. Но разве я могу позволить ему сделать такое с другой новой жертвой? Разве у меня есть гарантия, что хоть кто-то раскачается и остановит его, сколько смертей еще для этого нужно? Смотрю снова на фотографию девушки и словно смотрю на себя, только на ту себя, до нападения; подошла местная жительница, молча смотрит на объявление вместе со мной, как молится:
— Жалко Катьку, чует мое сердце, нет ее, мать-то так из больницы и не вышла, схоронили ее, так и то верно, лучше не дожить до такого… — тетечка высказалась и перекинула груженые авоськи из руки в руку — юбка в старорусский текстильный цветочек длиной до самых мелкодырчатых сандалет, пиджачишко явно с мужского плеча, косынка натянута по брови и закручена узлом, лицо обветрено солнцем и временем.
— Девушку нашли? — я повернулась и всмотрелась в уставшие от каких-то натужных бед глаза.
— Куда там, но мы молимся, молимся, чтобы захоронить дитя, не дело это быть безымянной, может, найдуть? — она перекрестила фотографию.
— Так кто-то занимается поисками? Неужели «дело» официально завели? — во мне шевельнулась надежда.
— Да не знаю, но приезжали городские без формы, выспрашивали, так думаю — ищут, молюсь. И когда этот грех с нашей земли снимуть? Девки-то сколько лет теряются и все не найдуть никоих, говорят, мол, они сами сбегают, а ты это матери объясни, и вот как они лежать где-то утраченные без отпевания? Грех, грех, нет нам спасения…
— Давно теряются… — и земля под ногами у меня стынет.
— Так лет тридцать по слухам; Софья Ивановна, тетушка моя, царствие ей небесное, твердила, что проклята наша земля с тех пор, как каторжников привезли в наши края и они тут мерли вагонами, а потом и «святых» изгнали, — она внимательно всматривается в мое лицо и, помыслив что-то свое, вдруг крестит и меня, и прикладывает зачем-то еще и палец большой мне меж бровей, видимо для пущей надежности молитвы.
— Каких святых? Ваша Софья Ивановна их видела? — а у меня щемит сердце, словно я слышу весть из дома, но слишком поздно, дома-то уже нет.
— Ну да, конечно, мы веками соседствовали, а потом «белые» ушли, говорили, что всех, кто остался, чекисты перебили и добро их позабирали, а у них было что забирать: они на таких корнях жили — там и золото, и древние иконы… И наши попропадали в тот год, те, кто помогать «белым» ходил.
А с меня от этих слов словно семь потов волнами сошло, эта деревенская — первый посторонний человек, кто подтверждает существование староверов.
— «Белым»? Они так себя называли? Это было в пятьдесят четвертом, да? — Егор так долго искал свидетелей и никого не нашел…
— Да, еще Сталин помер тогда, нет, кажется чуть раньше… Эти «Белые» странные были, я помню одного, он заходил к отцу, высокий такой, бородатый, говорил: «Я служу Гелен Аму!», а я маленькая, мне было смешно, все тогда «Советскому Союзу» служили. «Что это значит?» — спрашиваю, а он отвечает: «Белой Матери значит», поэтому их «Белыми» и звали, а тетушка говорила, что они жили тут дольше, чем самые древние деревья растут, потом я в город учиться уехала, жила там какое-то время, а когда вернулась, их уже и след простыл.
— Вы знаете, мой друг очень давно их искал, спрашивал всех, но никогда еще никто не обмолвился о том, что знает их, словно это миф, словно их никогда не было, а вы мне так запросто рассказали…
— Так до сих пор все боятся, чистки из-за этих урановых рудников тогда начались поголовные, чтоб им пусто было этим рудникам, люди всего боятся и ничего чужим не расскажут, а ты… ты на них похожа, на девочек, и на этих «белых» тоже… — и она заковыляла под сумками в село; помогла бы я ей, да мне до темна в лагерь вернуться пора.
Нужно рассказать Егору, что местные жители про «Белых» знают, по крайней мере, старшее поколение; чужим не говорят; так от Егора еще и «ментовкой» за версту несет, а я селянку видимо зацепила внешним сходством, вот она и высказалась от души. И не знаю, каким богам молиться, хочу верить — «староверы» ушли, жить не смогу с мыслью, что они были истреблены… Разве можно сказать Тае, что ее родных возможно больше нет, некого искать, некого ждать? И сердце вдруг кольнула догадка, что Меркулов, дед Ромки, не просто знает все об этих событиях — он был их участником, разве может начальник прииска быть ни при чём? Что он знает про «белых»? Возвращаюсь в лагерь по набережной, закопченные баркасы медленно текут по реке с течением, думать о Меркулове плохо совсем невозможно. Почему от мысли о нем и тех событиях сжимается сердце? Кто я такая, чтобы судить его? Ничего я не знаю ни о нем, ни о том, что на самом деле тут происходит! Каждое упоминание о коренных жителях тайги отражается во мне странным эхом «дежавю», словно я сама все знаю о них, стоит только потянуть за нить памяти, но все ускользает и остается только света след, которым я и являюсь. Старая баржа, плывущая медленно по реке, дымит, и до меня доходит индустриальный дух сталелитейной копоти и топки, сколько народу полегло тут, сколько тел заключенных легли в основу всего этого благополучия? Это я хожу по трупам, это я плачу за грехи тех, что не стояли за ценой в служении каким-то, по сути, обесточенным идеям. И за что отдана такая цена? Сумка тяжелая и слезы текут рекой, я тащу груз, который мне не по плечу и не по размеру, и я даже не стремлюсь избежать этой не своей кары, только хочу успеть исправить как можно больше. Но как такое исправить? Служу я «Гелен Аму»? Служу я «Белой», сама того не ведая?
С сумерками зашла в корпус общежития, где разместили нашу многочисленную команду; за окнами праздничная суета, а я уже никуда не выйду — после нервной рвоты и думать о еде невозможно, так заодно и по темным углам шляться не смогу — сил ни на что у меня нет. Кто лишил меня семьи и моего дома тогда, в пятьдесят четвертом? Всегда считала «Тайгу» своим местом, но это лишь заменитель истины, мне нужны «они», те, кого я любила. И если бы мой дом так и стоял тут, как это длилось веками, разве было бы у меня столько вопросов без единого ответа, разве жила бы я так порвано? Все было бы иначе, абсолютно все! Мне нужно домой…
Присела на койку у окна, всюду навалены чьи-то вещи, непонятно, кто тут расположился. Комната огромная, и все вповалку так и будут спать: девочки, мальчики, но пока никого нет, и мне кажется, если кто и появится, то только под утро; и я решила обследовать сумку Алены. Собиралась она явно не в поход: туфли-лодочки, парочка откровенных платьев как корсетная резинка, мешок косметики, и даже дорогие украшения, в которых я, впрочем, совсем не разбираюсь; и у меня вдруг зародилась идея: если маньяк и есть парень Алены, он может быть вполне себе обычным начальником в костюме. Если двигаться вдоль этой версии, которая хоть как-то объясняет такое подготовленное убийство, тогда можно влиять на маньяка и через Алену!? Выведет ли его из строя соединение непересекающихся в жизни личностей, возможно, он убил Алену именно по этой причине, потому что она узнала, кто он на самом деле, например, когда он решил напасть на Олю. Вполне себе версия! Может, мне одеть завтра что-то из Алениных шмоток, тех, что он ей сам возможно и дарил, может, это как раз то, что даст мне лишний шанс вычислить маньяка? И если не получится остановить его, если он снова окажется удачливей, то я должна оставить «наследство», то, что приведет прямо к нему, а Аленин след пока все, что у меня есть; даже если я ошибаюсь, это все равно еще одна возможность повлиять на выродка. Спряталась за дверцей шкафа и нацепила платье Алены на себя, повернула дверцу к себе зеркалом: ну да, наверно в этом что-то есть, он должен узнать ее платье на мне, а если нет, то в любом случае этот контраст «девочка-женщина» вполне способен качнуть маньяка в нужную мне сторону, чтобы завтра он решился напасть на меня снова. Вытащила обе версии соблазна: черное и темно-кровяное платья и переложила их в свою сумку, а Аленину темно-синюю в ремнях все равно придется отдать Егору, передам ее вместе с материалами о жертвах: он опер, вдруг дело о маньяке все же раскачают.
Завтра обследую местный методический кабинет, соберу все, что смогу о пропавших девушках, стоит добыть побольше конкретных фактов, еще бы найти тех, кто готов написать заявление; нужны именно последние случаи и конкретные адреса пострадавших семей, может, тогда все зашевелятся? Вот если поверх этих материалов завтра уложить мой труп, тогда точно зашевелятся, но я надеюсь все же на иной исход. Натянула на себя спортивный костюм, в комнате шляться кто попало будет всю ночь, ну и вообще сегодня холодно, но, возможно, холодно только мне, и, уткнувшись в стену, тут же заснула. Проснулась, дико тесно и неудобно, в комнате темно, отовсюду сопение: устал народ и не добродил до утра, да и завтра такой ответственный день, «полуфинал», вот все и дрыхнут, не шляются по чужим лагерям, а бок мне кто-то подпирает — кому тут места не хватило? Пытаюсь повернуться, а Ромка шипит:
— Тише ты, сейчас грохнусь и всех разбужу, гвалт будет стоять до утра! Тихо! — и он покрепче подпер меня к стенке.
— Ты чего тут? — тесновато, но тепло и уютно, так что я перестала брыкаться.
— Мне так спокойнее. Где шлялась?
Ну вот, явно шефство опять установили, в лагере Ванька в нашей комнате ночевать стал как прежде, а теперь вот — новая новость.
— Спишь и спи, отчитываться точно не буду.
Он сложился в меня как пазл, я взяла его руку, положила у своего лица и заснула уже до утра — я дома.
Сегодня мне предстоит проблемное дело — и это не встреча с выродком, и не полуфинал, важнее всего откопать побольше фактов о жертвах, мне нужно доказать, что их много, и мы имеем дело с маньяком, чтобы, наконец, позакрывали тут все на хрен, чтобы предупредили всех, чтобы открыли дела и начали, в конце концов, искать несчастных девчонок! Для этого мне нужно попасть в архив «нижних» лагерей, а кто меня туда пустит? Это и есть проблема! После завтрака наша команда оккупировала актовый зал для последнего прогона программы, а у меня совсем нет на то времени, я бессовестно всех бросила и пошла к местной методистке. Что буду плести из вранья и сама не знаю, одно утешение: мне не придется в целях поиска информации исследовать библиотеки всех лагерей, архивы свели в одном здании — белокаменный портал пристроен как и положено к местной библиотеке и напоминает древнегреческий храм в миниатюре. Захожу в затхлое, немного смурное от отсутствия прямого света помещение, много плотных штор на окнах, видимо читальный зал часто используют для просмотра диафильмов. За библиотечной конторкой мирно что-то пишет типичная библиотекарша в очечках крупнооправных, с зализанным, неопределенного цвета волосом, воротничок рубашечки в мелко-рябой цветочек строго застегнут по горло; и стоит признаться, дети летом читают не часто — у нас в Сибири для этого долгие зимы есть, видимо, поэтому, она так быстро и приветливо отреагировала на мой приход:
— Неужели вы решили читать во время игр КВН? — обратилась она ко мне на «вы».
— Не совсем, я бы хотела просмотреть в архиве материалы как раз по фестивалю, статью хочу написать, кто выигрывал, как все начиналось.
Смотрит на меня пристально огромными космическими глазами, увеличенными иллюминаторами очков, ну вот, сейчас не пропустит.
— Ты дочь Лизы Зарецкой… — вдруг выдала она свой вердикт. — Невероятное сходство, только у нее волосы были темные, а так даже мимика у вас та же! Ой, прости меня, глупую… — она как нашкодившая девчонка прикрыла рот рукой от своей бестактности.
— Вы знали мою маму? Мне важно слышать, что я похожа на нее, спасибо, — узел в районе пупка застонал, такая боль, наверно, не проходит никогда.
— Давай, я тебя провожу, смотри, что хочешь, конечно, давно пора написать такой материал, ты просто обязана это сделать, твоя мама все-таки такое наследство всем оставила, столько детей талантливых звездами становятся, в Москву с таким опытом едут и все у них получается! Лиза столько сделать успела, так ее делами и живем, и у тебя здорово все выходит, я за вашу команду болею в этом году.
«Вот мне повезло с этой маминой знакомой, невероятно», — думаю я про себя и держу пальцы на правой руке крестом на удачу.
— Меня Василиса Петровна зовут, тебе нужны вон те стеллажи, если что, зови меня, помогу, — и она тактично ушла — невероятная воспитанность.
Прошлась по залу с пыльными полками, всяких папок до самого потолка навалено и даже антресолька для удобства предусмотрена — сразу чувствуется, что в документах присутствует порядок, везде расставлены аккуратные карточки с буквенно-числовыми кодами, и это меня обрадовало, значит тут есть картотека, и я смогу найти то, что мне нужно. Сначала отыскала материалы по фестивалю, положила папки на стол для видимости, а потом методично начала разгребать «происшествия», «невыплаты зарплат, при отсутствии получающей стороны», но главным источником посчитала материалы по практикантам — они слабое звено в системе. Студенты-практиканты не настоящие работники, ветреные: пропадут, не выйдут на работу, так никто и не хватится; они не штатные единицы и все знают, что на практикантов рассчитывать нельзя, ну уехали и уехали, так, только запись остается, что практика пройдена частично, и все. Вот такие записи и нестыковки я и искала, и так как эти истории очень мешают статистической отчетности, их хранят в отдельном разделе, что практически сразу принесло искомый результат, но копировальной машины тут нет, придется конспектировать дела документов вручную.
Первое, на что я наткнулась в разделе происшествий — поиски родительницы, которая так и не вернулась домой после того, как проведала ребенка; ее даже взялись икать, вызвали поисковиков с собаками, но не нашли. Год события 1982, и возраст у нее вроде как не в духе маньяка, но к документу приложена распечатка фото, да, ей было двадцать семь, но внешне она идентична образу: юная, подросткового типа блондинка. Дальше я нашла данные о девушках-работницах из обслуги, которые почему-то так и не получили заработанное и не уволились официально; происходило это в разные годы с разницей в пять лет, фотографии смытые, но возраст вполне подходящий — девчонки только после десятилетки. Больше всего таких «случайностей» нашла, как и ожидалось, среди списков студентов; фотографий в «делах» не было, случаев около двадцати набралось, но понять, кто действительно пропал — невозможно, зато есть адреса и свежие данные. Вот еще запись: пропала пионерка в прошлом году, фотография яркая, искали ее как полагается, но чем дело кончилось — непонятно, девушка если не моя копия, то типаж явно тот же… Старалась я изо всех сил отстраниться, держаться и не впасть в истерику, а то, как мне объясниться с библиотекаршей если я расклеюсь, но сил никаких больше нет; переписала все данные как отличница, завернула их в то, что нашла по «фестивалю», и пора на выход:
— Василиса Петровна, спасибо вам, мне пока хватит, можно я вам задам вопрос не по теме, он меня беспокоит. В том году девочка, кажется, моя ровесница тут пропала, что с ней, не знаете? Нашлась?
Она подняла глаза, а я и так все поняла.
— Не нашлась, ни так, ни сяк, родителей жалко, они тут вообще тогда поселились, что только ни предпринимали… — библиотекарша опустила глаза, не желая выдавать мне свои печальные догадки, травмировать меня не хочет.
— А что могло случиться? Раньше такое было? — разве меня возможно травмировать еще больше?
— Чтобы ребенок без вести пропадал, такого не было; я еще помню, как тебя с вертолетами искали, так что не было такого! Это у вас девушка со скалы сорвалась, да?
— Да, Оля Караулова, она… она была потрясающая девчонка, — библиотекарша вышла из-за стойки и обняла меня, но комок в горле стал колоться еще жестче, и я, быстро попрощавшись, выскочила за библиотеку.
Там закоулок, никому не ведомый, и я дала волю волне, сотрясающей тело, сползла по мраморной стене и заревела навзрыд, сдерживаться не стала, мне нужно выпустить все, я должна быть готова и к игре, и к тому, что маньяк должен пойти сегодня за мной. Но разве я к такому готова? Каждая, которую он убил, по сути, невинна, это такие девочки-облака с перьевыми душами, они бесхитростны и слишком открыты миру, даже наверно поверить не могли, что кто-то может так поступить! Поймать и убить такую проще простого, унизить, оставить в темноте, опустить на дно — сколько в мире таких девчонок, которых убивают так запросто не физически, но внутри, забирают у них все, чем дышит невинность; и нет больше веры в небо, ветер и любовь; и если этой веры нет у них, высокочастотных, значит, нет нигде и ни у кого! Они проводники «к небу», «высшему тонкому миру», они несут в себе секретный код, соединяющий нас с нашей основой, в них есть все. Но что передадут миру «невинные», если их истребляют те, кто должен их хранить как незыблемую ценность, кто должен служить им? Кто рожден, чтобы своей силой и мощью беречь невинность, сохранять ее для высокородной жизни, но унижает, использует, насилует, обесценивает ее раз за разом, а это равнозначно убийству. И как мы до сих пор не вымерли на хрен? И получается, ни одну жертву маньяка так и не нашли? Это их ужасом наполнена тайга, их кошмарами наполнено и мое сердце…
Вернулась в корпус, сложила все раздобытое в сумку Алены, написала Егору записку: все, что случилось со мной коротенько зафиксировала и разъяснила, приложила те материалы, что нашла в «ЦБТИ» и поставила сумки на кровать, чтобы они в глаза бросались, а рядом Ванькин рюкзак пристегнула — теперь точно ничего не пропадет зря, наследство я свое организовала. Вся команда давно в зале, я быстро собралась, потом села на койку и отдышалась, достала жгут резиновый: горло выродку будет чем скрутить или руки — что получится, скальпель, для которого сварганила удобный чехол, пакет с тряпкой и ампулой хлороформа положила в задний карман джинсов, их я переодену после выступления — я готова. Взяла Аленино платье и Наташкины лодочки, это стратегический выход на игру капитанов, а сейчас на мне образ порочной «лолитки», главное, не переиграть, подкрасилась, как научила Наташка, волосы из рванья выложила волной по-фитцджеральдовски — героини романов американского романиста видятся мне именно такими — белая юбка в складку и такая же по стилю майка хорошо уложились в этот образ. Ну что, пора брать бастионы и пожелаю смерти моему врагу, мне нужно благословление…
Игра началась, команды стоят на сцене, наши соперники ребята из «Факела»; как и положено капитанам-соперникам Костя перед игрой жмет мне руку, а я стараюсь через софиты увидеть первые ряды, возможно, эта тварь сидит прямо перед моим носом! То, что выродок уже тут, знаю точно, чувствую приклееность маньяка к моему хребту еще с того момента, как проходила через наполненный публикой зал за кулисы. Сделала я это намеренно, мне надо было попасть ему на глаза, все номенклатурщики только пару часов как приехали, и во мне сразу затикали частоты его дыхания, и я начала действовать. Мне хватило наглости пройти вдоль первого ряда мимо именитых гостей под предлогом передать неважную новость Викуше, она сидит плечом к Валевскому старшему и по другую сторону с Меркуловым. Последний пожелал мне удачи, а дыхание Валевского я почувствовала на шее, когда наклонилась к Викуше; мне нужно, чтобы этот маньяк, кем бы он ни был, прочувствовал, что я вот так, рядом, а «не пойми кто» дышит тут в меня! Да я что угодно готова сделать, чтобы выродок встрепенулся! Боря Ким сидел чуть дальше, но поймал мою руку и тоже пожелал мне удачи, я поднялась от плеча королевны и внимательно осмотрела зал и все начальственные ряды как бы невзначай, помахала знакомым в дальних рядах и разулыбалась деланно на пожелания победы во все зубы под земляничной помадой. Мне нужен не просто контакт с выродком, который я чувствовала в толпе как через пластиковый пакет, непонятно откуда исходящий, мне нужно, чтобы он как баран без стратегий и подготовки сразу после игры поперся за мной! И вот, после такой визуальной демонстрации себя, поднимаясь на сцену, спиной я подхватила уханье, бессознательное животное эхо кажется завладело маньяком, масло масленое да и только; и уже в игре я делаю все, только бы ловить и фиксировать эти его залипания, хватаю и держу, держу на себе, вся как одержимая ушла в эту волну! За кулисами Ванька одернул меня:
— Ты чего такая, отволновалась уже, оставь запал на финал! — он посадил меня на стул и держит руки на плечах, успокаивая. И как он умудряется так чувствовать меня?
— Так все плохо? — не хватало мне игру запороть!
— Наоборот, держишься как одержимая, не дергайся так, мы выиграем! — блин, неужели я переиграла, нужна беспечность, а не сила.
— Хорошо, что заметил, а то я сама ни хрена уже не чувствую! — и я пошла переодеться на «выход капитанов», добавить расхлябанности не мешает. Надеюсь, платье Алены мне игру не испортит?!
Вышла на сцену и все-таки совершенно забыла про свои планы — «капитанский зачет» слишком энергозатратный, и только за кулисами вернулась в себя, сразу скинула наряд дурацкий и мне противный, и, несмотря на финальный выход, облачилась в джинсы и кроссы, подготовила снаряжение и даже не сразу поняла, что мы прошли в финал вместе в ребятами из «Космоса» — свое личное желание я с некоторых пор отпустила. Мне нужно, пока эта начальственная кодла не разбрелась по банкетам, зацепить маньяка на себя, но после представления наши бесились от нахлынувшего адреналина и сбежать сразу мне от них не удалось; и еще этот Костя прицепился из команды конкурентов, а я не смогла слить его невежливо, совести не хватило.
— Поздравляю, — сказал мне Костя, поймав уже на выходе из-за кулис. — Правда, я сам считаю, что вы в этом сезоне сильнее нас, и уж тем более вы сильнее этих из «Космоса», им просто повезло, что они попали в более слабую группу, «кубок» точно будет ваш, — и трясет меня за руку слишком активно.
— Костя, у нас еще ничего не готово, погоди награды раздавать, еще подготовиться надо! — а я оглядываюсь нервно по сторонам, зрительный зал уже опустел.
— Вот точно, это моя самонадеянность меня и подвела, тогда перед тобой выпендривался петухом, вот и получил, — наконец отпустил мою руку, растирает теперь свой затылок.
— Да не прибедняйся, просто мне очень нужна была эта победа, ничего личного, — я похлопала его по плечу и все же улизнула, пока он смущенно смотрел на свои ботинки.
Ну вот, где теперь все эти «костюмы»? Из зала все разошлись, но насобирались на площади и толкутся в густом от темноты и духоты вечере; гул болтовни стоит звонким эхом, и я как заправская сплетница пошланговала от одной группки знакомых к другой — и все на глазах кучек номенклатурных дяденек — все принимаю поздравления. Вот тетенек начальниц у нас совсем нет, только наша королевна, она все же заприметила меня и притянула по-хозяйски в свой анклав, хвастаться решила, что в данный момент кстати:
— Ну, Зарецкая, я в тебе не ошиблась, сегодня ты вообще вела себя как настоящая артистка, никаких детских ужимок!
— Викуша держит меня под локоток и вещает на публику. — Кстати, можете меня еще по одному поводу поздравить, Антона пригласили в «Союзную сборную», так что мне нужна только победа моей команды! Антон как раз в Праге будет играть, когда фестиваль в Кракове проходит, так я его там поддержу, когда еще такое случится! — я вывернулась осторожно от Викуши, мне некогда тут с ней стоять.
— Виктория Павловна, желаю вам удачи, если вам повезет, то и мы победим! — сказала я вполне искренне, и уже уходя, услышала Викушин комментарий мне в спину.
— Говорю вам, у Зарецкой мозги набекрень, она еще чего-нибудь обязательно выдаст, — медленно отхожу от стаи пиджаков и иду якобы в корпуса, потом сворачиваю под фонарями на набережную, и там уже нет почти никого.
Набережная пустует, вся публика была сначала на представлении, и сейчас банкеты-дискотеки завладеют вниманием масс, так что общественные зоны опустели, на реке лежит темнота, полосы от света фонарей продирают черноту воды до противоположного далекого, поросшего плотным лесом берега. Любой шаг в сторону от набережной проглотит такой же беспросветной глубиной тайги, остовы лагерей темны и глухи, пролески меж ними вообще уже непроглядны. Такое мое беспечное поведение: «чего это она поперлась куда-то одна» — должно бы настораживать выродка, но я типичная озабоченная общественница и ради такого предлога накануне для декораций выпросила настенные часы-хронометр, огромные, полые, легкие, и, конечно, я обязана их вернуть. Вот и возвращаю, а это прямо-таки пропасть темных худых мест, сейчас я их обхожу, мне нужно, во-первых — действительно вернуть эти долбанные часы в целости, во-вторых — обратно пойду суровой, подходящей для нападения дорогой, якобы буду сокращать беспечно путь. Мне нужно, чтобы маньяк не пялился на меня из-за кустов, а все-таки напал, то есть все кругом должно соблазнять его к этому гиблому шагу! Но шансов на то немного, он же к такому поступку после начальственного присутствия на представлении, да еще и в лощеном костюме, совершенно не готов; он, видимо, всегда скрупулезен в своих вылазках, возможно и сейчас он не поддастся порыву, и останется верен своим принципам. Поэтому я его и веду так, через высвеченную, пусть и пустующую набережную, подогреваю его маньячную алчность, а потом просто приглашу напасть дивными укромными местечками, за час таких методичных хождений он должен практически впасть в транс.
Нечто подобное я проделывала еще в нашем лагере; знаю, что он шляется за мной по кустам, сначала следит панорамным взглядом откуда-то издалека, а потом приближается, так я «цапанула» его накануне после олимпиады в «Спортивном», и он тыкался послушно следом по публичной территории и, конечно, не напал — я знала, что не нападет. Выродок не страдает комплексом грешника и не хочет сам быть пойманным, и слава ему не нужна, он хочет быть свободным делать то, что делал столько лет — охотиться на блондинок и убивать их по местным лесам тихо и неприметно, словно они и правда оленихи, и их смерть никого не волнует.
Вот и сейчас он тихо шуршит за мной достаточно далеко, увидеть его я не смогу, он осторожен как дикое животное, потому и я не дергаюсь, но шуршание шелестит прямо во мне, ясно его слышу вместе с дыханием. Да уж, я наслушалась выродка за эти дни, навоспринималась дурковатых, неочеловеченных посылов — он воспринимает меня как объект невнятной истории, которая, непонятно даже, имеет ли корни в реальности; и я чувствую, что сейчас он уже вошел в этот свой бред, и привязанного к жизни в нем остается все меньше. Преследует своими ощущениями мою спину уже неотрывно, и я легко слышу выродка, но психопаты, как известно, очень скрупулезны и педантичны, мелочны как аутисты и поэтому, видимо, имеют такую мощную психосоматическую способность так долго не попадаться; интуиция опять же у них животная — так где гарантия, что он пойдет на этот крайний шаг? Но я свернула под яркими фонарями в лагерь «Чайка» и в просветной насквозь веранде отчиталась за часы перед серьезной кастеляншей, и уже с пустыми руками вышла в ночь, полная, возможно, последней в этой жизни надеждой. Стою под светлым пятном, якобы собираясь с мыслями, какой дорогой идти, он же пусть молится, чтобы я шла не через набережную, а по глухим границам меж лагерями! На самом деле я давлю ампулу с хлороформом в тряпке и пакете, в кармане штанов, придерживаю скальпель уже без чехла, и делаю шаг в намоленную тварью темень и пустоту. Иду не быстро, без суеты, теперь я должна очень чутко чувствовать каждое его движение ко мне, каждое сокращение дистанции, я должна узнать, в конце концов, кто он, понять точно, что это он напал на меня у захоронения — только тогда я его убью.
За спиной слышны шорохи, они явные, но все тут не грозное, в видимости отсвет фонаря на белеющую стену здания, оттого пространство света сильно расширено, освещает тропу и всю зеленую лужайку до пролеска. Нет, это не то место, и дистанция еще между нами не та, я озадачена, слыша движения все более явные, но держу тряпку и скальпель уже наготове. И вот волна слишком громоздкого тела толкает меня на белесую стену, и я понимаю, что это не он, не охотник, он, как я помню, гуттаперчевый такой, а это туша в сто килограмм, и тряпку я роняю на землю в отчаянье — не травить же мне Толика! Но, наверно, надо было травить, он валит меня на землю и пытается стянуть штаны, удерживая руки над моей головой в захвате. Все еще чувствую присутствие выродка где-то там, он следит за этой сценой. И вот вопрос: он так и будет там стоять или помчится перехватывать свою собственность? Умора, честное слово! Но Толик уже пытается залезть мне в трусы, это совершено разрывает мою связь с преследователем, и во мне поднимается дикая злость — этот хрен озабоченный уничтожил мой план! Когда теперь я смогу провернуть такое снова, когда еще будет шанс разобраться с маньяком? Господи, я думала, что сегодня все закончится, неважно как, но я больше не могу жить в этом напряжении, я больше не могу чувствовать выродка постоянно всем телом! Это ад! Сегодня все должно было закончиться! Я была готова! Волны отчаянья, страха и невыраженного гнева раздуваются как в доменной печи, а Толик беспечно поубавил хватку — так я даже и не сопротивлялась пока, мягко говоря, я оглушена его поступком, дебил недоделанный! И пока он отвлекся на собственную ширинку, я высвобождаю руку и бью лбом ему в нос, потом в тот же нос костяшкой кулака сразу от замаха, потом еще раз в ту же цель уже коротким ударом, все-таки туша его какая-то бычья по размерам. Толик дико орет, появляется кровь, странно, что на такие крики не прибежали люди со всех сторон, жму ему прямо на глаза резко двумя согнутыми пальцами, и он, наконец, перекуливается с меня на спину, а я запрыгиваю сверху и еще несколько раз со всей отмаши бью его в лицо, чтоб уж больше не смог ко мне приставать.
— Тварь, сука, убью! — орет на меня Толик. — Поймаю и убью суку, только отымею сначала, — он валяется на спине, утирая кровь и мычит, а я с него скатилась в сторону и лежу, надо отдышаться.
— Еще слово, достану нож и отрежу тебе яйца, реально, лучше заткнись, урод, а то не смогу остановиться. Вот ты Толик урод! — дышу тяжело, не от усталости, а от страха, что маньяк так и будет следить за мной, пока не убьет, разве я смогу всегда жить как воин, все время ждать его нападения? А еще мне страшно, что чуть не убила этого козла Толика, в какой-то момент, колошматя его, я потерялась в потоке и едва остановилась, ведь я так готовилась, вот энергия с меня и сошла лавиной. Интересно, Толик совсем пропал или у него еще есть шанс?
— Все равно поймаю и заломаю целку, или ты уже того, скурвилась, сука, подстилка, одним, значит, даешь, а другие — чем хуже? Чем я хуже Валевского? — как Толик сам с собой живет такой тухлый? Офигеть!
— Да он заслужил, твою мать, понял, а ты кусок дерьма! Валевский вообще не думает о себе, ясно, в нем нет такого говна, от него не несет таким смрадом! Только посмеешь еще подойти ко мне, или узнаю, что лезешь к кому из девок, так я заберусь на твой поганый четвертый этаж и подрежу тебе во сне вот эту жилку, — я быстро тронула артерию у него под затылком, а он дернулся, отодвинулся нервно от меня. — Ты даже ничего не почувствуешь, а к утру вся кровь останется в матрасе, сдохнешь и не поймешь ни хрена… Ты должен сейчас чувствовать, что я готова это сделать, даже не представляешь, как я хочу это сделать… — может, и правда, потенциального насильника нужно давить сейчас, пока он не принес горя невинным?
— Болтать еще будешь, Егорова блядь, ты заберись сначала, трепло, — тут на меня конечно снова хлынуло — озверин бушует знатный, если бы это был маньяк, я бы наверняка его уделала, сдох бы точно, пусть со мной вместе, но сдох. А что это за говно? Встала во весь рост и прыгнула ему на рабочую руку, какое-то время Толик и дрочить не сможет.
— Только ляпни про Егора еще раз, я «столбистка» с восьми лет, без страховки тридцатиметровку за раз беру, поверь мне, даже не дрогну такую тварь угробить, только повод мне дай! Ты ни одной из нас не заслужил, ни одной, знать не хочу, где ты так себя угробил и изуродовал так, совсем не сечешь, что твоя сила — это гарантия безопасности таких как я, ты должен хранить и защищать, хранить невинность, служить ей, а ты урод! — и пока действительно могла себя сдержать, я вскочила и побежала подальше от Толика.
За корпусами шелестел фонтанчик питьевой воды в белокаменном, античного вида вазоне под слабеньким светом качающегося на проводах светильника, я опустилась в воду лицом, осознавая, что выдала себя маньяку с потрохами — он теперь никогда не пойдет за мной беспечно, а может, и вообще найдет себе новую жертву, если я совсем не «святая невинность», не та, которых он предпочитает! Окунулась в воду еще раз и отряхнулась — какой кошмар! Как теперь мне вычислить выродка, как его остановить? Ждать новую жертву? Задушить этого козла Толика стоит только за это, если из-за него погибнет еще одна девчонка! Вот тварь! И я не сдержалась, повернулась в сторону леса, откуда снова отчетливо чувствовала присутствие маньяка, и заорала на всю округу со всего отчаянья, накрывшего меня! Он все про меня понял! Выродок понял, что я не похожа ни на одну из его жертв, что я вообще не вписываюсь в эту его манию по «призрачным блондинкам», я их антипод, и он теперь знает это, я утратила шанс вычислить маньяка, отколошматив стокилограммового парня у него на глазах. Отвернулась, отмываюсь от крови Толика, а может, и от своей, и ни одной живой души кругом — нападай, сколько хочешь; и Толик за корпусом не считается, наверно уже отполз залечивать боевые ранения, но маньяк не нападет на меня, теперь точно знаю это, я словно вижу его мысли — он ставит мой образ на этот вазон фонтана как на пьедестал! Ну, все, приехали, теперь я для него еще и в зоне почитания!? Он на меня больше не нападет!? Он не нападет…
Ужас от несостоявшегося, такого очевидного нападения накрывает и топит глубже и глубже, я действительно поставила все, я готова была никуда не вернуться, только бы расправиться с этой тварью! Не могу я отпустить выродка, никак нельзя — нож все еще в кармане и жгут при мне, спиной четко слышу вектор его взгляда, резко поворачиваюсь и бегу в лес прямо на него, чтобы скрутить ему шею. Заскакиваю в темень через бьющие по плечам ветки каких-то колючих кустов, и помутнение в глазах от кромешности, но через секунду отчетливо вижу все. Отдаленное освещение с разных сторон продирается сквозными бликами сквозь редкие деревья, выродка тут уже нет, он уже забежал на горку, и я несусь за ним оголтело, а шатающиеся ветки еще диктуют мне его след. И я не торможу, чтобы думать, бегу, наращивая темп — ничего не важно, кроме необходимости догнать и остановить его навсегда. Но даже в официальном костюме он резв и основательно владеет собой, бежит от цивилизации в глубину тайги, за обжитые поляны и где-то там затихает: не вижу и не слышу ни одной мысли, и ни одного движения от него, и я останавливаюсь, наконец, и ору во всю глотку, ору и ору на всю тайгу. Все, я потеряла его, поляна со всех сторон окружена плотным лесом и безмолвна, ни зги, ни чьего-либо духа — волк превратился в кролика и исчез с моего внутреннего радара, не слышу выродка, словно нет его, спрятался, как последний трус. Положила скальпель в карман, он так и не нашел сегодня предназначенную ему цель — центр глотки выродка, маньяк сбежал от меня. Села на землю, где стояла и схватилась за голову от накатившего на меня осознания, оно словно эхо принесло запоздалые мысли выродка: он будет убегать, но никогда теперь не нападет, это не трусость, а трансформация — он больше не причинит мне вред… Что теперь делать? Как мне теперь найти его?
Возвращаюсь на то место, откуда маньяк следил за мной, виден и фонтанчик, и газон около стен корпуса, где я отметелила Толика, а под елками стоит стойкий запах дорогого одеколона. Конечно, я узнаю шлейф этого запаха, но шутка в том, что так здесь несет от любого начальственного костюма, все номенклатурщики воняют одинаково, вот если бы парфюма не было, может, я и смогла бы уловить хоть что-то зыбко-характерное, парфюмерная отдушка убивает последний след. Плетусь обратно к «Концертному залу», рука опухла — Толик крепкий урод, костяшки у меня все в кровоподтеках и еще саднит на лбу; дискотека в разгаре, на площади собралась огромная толпа, выбравшаяся из душного зала, но праздник жизни явно не для меня. Иду в корпус общежития, загребаю обе сумки, свою и Аленину, вытащила письмо Егору, рву его на мелочные обрывки и скидываю в разные урны, рано ему признаваться, еще не знаю сама, что мне делать. И с двумя сумарями наперевес выволоклась к автобусам — они уже на выезде из лагеря стоят, постучалась, разбудив шофера, и сбросила сумки. Хотела остаться в автобусе, да подумала, Ванька снова будет меня везде искать, решила сама найтись, он сидел в толпе ребят из других лагерей, они бурно обсуждали вчерашнюю игру «Что? Где? Когда?», мне стало неловко, что я все пропустила и даже не могу Ваньку поддержать в его нелегком споре. Подошла к нему сзади тихонько, нагнулась к уху, чтобы не разладить разговор:
— Вань, я не теряюсь, пошла спать в автобус, и другим передай, а то нет сил всех нянек оповещать, — он кивнул мне спиной, побоев не заметил, и я быстренько вернулась обратно.
Автобусы стоят в тени, далеко от стадионных фонарей, забралась на первый ряд, на свое привычное место, на втором ряду уже навалены шмотки, костюмы, и сумки загородили весь проход, а вот галерка в таких поездках всегда занимается с дракой за «места для поцелуев», но кто их отобьет в этот раз — мне не узнать; под храп шофера я быстро и сама уснула, уткнув разбитый лоб в холодное стекло. Не слышала споров, ни того, как тронулся автобус, и как мы проехали пол пути не заметила, но тело вдруг заныло от перекрученности, и я сама себя выдернула из сна, потянув руки-ноги уткнулась в перегородку салона. Рядом Егор, позади сквозит общая дремота, он протянул руку к моему лицу, отвернул от окна, потрогал большим пальцем ссадину на лбу, и я заскрипела от неприятного жжения соприкосновения ранки с его солоноватой кожей, он сразу прикрыл мне рот сначала пальцем, чтоб не шумела, а потом губами. Ну и ладно, я не против, что еще делать, когда кругом такая беспросветная мгла, ненадежность и предельность отчаянья, пусть в этом будет он со своим на все готовым для меня нутром. Егор, как псих, полностью и абсолютно сосредоточен на мне, как и маньяк. Вот что это значит?
Не успел начаться новый день, как Викуша «в мыле» примчалась в наш корпус, вытрясти новую программу с нас решила с самого утра — за шаг до победы ей стало невмоготу, снова вся на нервах, снова ей приспичило все контролировать. Нервозное настроение передалось и нам, теперь все только и видят, как гуляют по мощеным бульварам Кракова, и все боятся выбыть из «списка», когда победа уже так и рябит в глазах, поэтому Викуше еще до завтрака удалось загнать команду в «актовый». Оказалось, что приехали наши непосредственные начальники, «костюмы» из «Десятки»; поздравить с победой и поддержать наши новые начинания решили особо, лично и с почестями, притащили сувениров на всю нашу свору: матрешек в полном матрешечном пятиштучном комплекте презентовали каждому. Мне досталась девица в черно-красном рябом сарафане с голубыми розочками на кеглевидной сосновой голове, а всей команде еще и несколько ведер мороженого впридачу. Мороженое привело наш коллектив в неконтролируемый восторг, по залу растекся молочно-сливочный дух из детства, мне нравится, когда к нему примешивается привкус оберточной бумаги от бумажного стаканчика и аромат свежеструганного дерева от палочки, но сегодня угощение обойдется без извращенных привычек советского ребенка. Начальники для общего порядка пригласили поварешку с кухни, она строго и монотонно, как в лучших английских домах, обслужила всю тусовку, и вскоре в зале стоял цокот ложек о плоские, не приспособленные для подтаивающего молока блюдца, и разносилось говорение: кто-то обсуждал прошлые номера, кто-то планы на «заграницы».
Мне же пришлось туго, меня обступили наши шефы и начали задавать вопросов кучу и все сразу, а мне так сейчас необходимо настроиться на волну маньяка, никак не могу понять — рядом он или нет. В близком общении контакт совсем сбивается, то ли из-за плотности разнородной информации, то ли в жизни маньяк является совсем иной личностью, которая полностью поглощает его настоящую суть. Ничего не чувствую, поток слов накрывает и внутри пусто. Меркулов вещает про идеи «на поверхности», которые я так нестандартно вижу, и держит меня крепкой рукой рядом. Викуша ему нервно поддакивает. Валевский-старший жует мороженое сосредоточенно, словно это кусок мяса. Ким ведет интеллектуальный спор с Ванькой о вещах непостижимых простым умом. Полушкин стоит рядом с Викушей и придерживает ее блюдце с мороженым как оруженосец. Главный тренер Щедрин, в кои-то веки, не в своих «трениках» парадно-блатного свойства, а блюдет общие костюмные настроения, но постоянно пытается снизить этот номенклатурный градус: то пиджак с галстуком скинет, то рубаху расстегнет. Маньяка среди них, кажется, и нет…
— Александра, вы мне скажите, где вы раздобыли такие прекрасные эпохальные костюмы! Без них такой яркой игры не получилось бы!
Меркулов не спрашивает, хвалит, ответ мой ему вовсе и не нужен, а я думаю: «Вот кто он, этот тип, что удрал от меня прошлой ночью? Селянка из деревни поведала, что девушки пропадают лет тридцать, но верить в такое тяжело, да и кандидатов таких нет, ну не Меркулов же это, он слишком крупный, долговязый и… старый! Разве смог бы он от меня вчера ночью так прытко сбежать? Нет и нет! И никто больше под такие дальние сроки не попадает, разве можно начать «маньячить» в пять лет? Может, поэтому я и не чувствую сигнала — выродка тут попросту нет? Никто под логичное описание не подходит! Или мне хочется в это верить? Но номенклатурных гостей и без наших начальников навалом, все эти директора закрытых «НИИ» и прочих организаций всегда торчат в «Пансионатах» и посещают все пионерские праздники, так что велика вероятность, что маньяк все же не из ближнего окружения, да и кроме суматохи ничего сейчас я не слышу, чего зря гадать?».
— Олег Викторович, — обратилась я к Меркулову, — мы постараемся снова вас удивить, наши костюмы будут уже из подручного материала, но «тайны» новой программы я бы не хотела вот так раскрывать…
Заключила я фразу с нажимом, намекая, что пора бы нам начать работать, раз все так нервничают из-за этой победы. Меркулов понял меня сразу и завершил мероприятие, забрав всю делегацию и психованную Викушу за собой — вот точно она решила «в загранке» насовсем остаться. Тогда получается, что наша победа — ее единственный шанс на выезд? Числится наша королевна сотрудником «засекреченного предприятия», а вот Игорь Валевский, как это ни странно, всего лишь агитсекретарь «детского центра», по факту так он больше всех и рулит в «Десятке», ну и Боря Ким, конечно. Получается, что Валевский-старший «выездной», раз его в эмиграцию из страны насовсем выпускают? И сил нет об этом думать, что Ромку мне видеть не придется, раз осенью они с папашей уедут из страны насовсем.
Когда высокое руководство наконец отвалило, команда обступила меня и кухарку со всех сторон, ребята уже никого не стесняются и отковыривают мороженое прямо из ведра, у которого я и стояла под прицелом начальственных взглядов. Ощущения так себе, хочется все стряхнуть, общее нервозное состояние оставило на мне мелкоигольчатый след. И чего начальники так дергаются, словно вопросы всей жизни стоят на кону? Из-за какой-то там победы, то есть дергаются из-за меня, чтобы я все сделала правильно. Я правильно все поняла? Да бред… Не могут они все зависеть от такой ерунды! Но почему-то зависят… Парни совсем уже игнорируют кухарку, она взбрыкнула, обозвала всех «козлы зазнавшиеся» и ушла, бросив нарядный фартук буфетчицы, видимо, он ее подбешивал с самого начала, а мы, наконец, остались в «актовом зале» без свидетелей. Но только я выдохнула, как нарисовалась Надька Шевелькова и уселась на коленки к Егору, так «хоп» и села — вот коза крашеная!
С ночи Егору в глаза я так и не смотрела, вчера он заметил ссадины на лбу, сегодня я их аккуратно замазала тонаком «Балет», так пришлось и ресницы подкрасить, и блеском для губ воспользоваться, чтобы все это не выглядело намеренно — дурацкие вопросы мне ни к чему. Так вот, Егор хотел знать, откуда ссадины, и выяснить это решил после приезда, когда все в отряде улеглись спать, поймал меня возле душевой и стал запихивать к себе в комнату, и вот ужасно я зла и вообще теперь на него не смотрю! Даже сейчас не смотрю, вот не вижу в упор, как эта блонда уселась к нему так беспардонно. И когда их отношения успели развиться так близко, что я упустила? А Маслов откровенно рад такому повороту, что Шевелькова отстала от него. Значит, Егор теперь в дураках ходит!? Ну и хрен бы с ними, но при Шевельковой я программу обсуждать совершенно не намерена, а Надька еще и уставилась на меня и буравит, не отрываясь. И из-за этого ее скользко-холодного взгляда я никак не могу сосредоточиться, а ребята застряли у ведра с мороженым, стоят и выколупывают остатки ложками. Бабочка пытается накормить Валевского, он резко вывернулся, и она попала белым ляпом Мухе в щеку, тот ответит ей тем же, ну и все, полкоманды уже пуляется мороженым! И под предлогом, что пора оторваться от этой дурацкой затеи, я забралась на сцену и подтянула всех за кулисы, в общем зале нас уже не слышно, чужие уши и агрессивное внимание меня сегодня особенно бесят.
— Давайте уж добьем эту тему с мюзиклами, — обратилась я к команде. — И уйдем в полный отрыв, предлагаю взять «Танцор Диско» со всеми соплями, индийскими плясками и песнопениями, а на костюмы придется пустить все шторы в лагере. Драйв, думаю, выйдет отменный, особенно если на финал мы поставим массовый танец и позовем, к примеру, спортсменов и второотрядников — это будет уместно, игра пройдет во «Дворце Спорта» и чем больше массовка, тем сильнее впечатление создадим! Если идея всех устраивает, то девчонки идут за шторами, парни собирают массовку, кто-то пусть возьмет «песенники» у девиц из «шестого» отряда, у них все тексты дословно расписаны, а я сажусь за сценарий и уже вечером всем раздам.
Так я уверена, что возражений не будет, и не ошиблась, народ за минуту рассосался, а я стала обсуждать «музыкалку» с Ромкой при бдительном присутствии Бабочки, она так и стояла между нами все время, потом вдруг выдала:
— Ты тут себе ничего не выдумывай, ну, что Ромка с тобой в общаге ночевал, Ванька тебя потерял, поэтому я Ромку и отпустила, — от такого комментария брови мои совсем от удивления забыли свое место, посмотрела я на Валевского, который выглядит еще более глупо, но молчит.
— Вот значит как у вас все! Ну, вы прямо прекрасная пара, только вследующий раз от такой заботы откажусь: думала, места парню не хватило, а таких жертв ради себя больше не приму, предупреждать надо, что парень-то арендованный!
Развернулась и ушла от них в полном офигении, невероятная лояльность Бабочки меня просто потрясла, конечно, в плохом смысле — это уже цирк какой-то. Ванька меня догнал по дороге в методичку:
— Не бери в голову, говорил же тебе — она больная. Ромка не хочет, чтобы Ленка агрессию к тебе проявляла как Савицкая, так Бабочка вообще себя порезала… Зря ты с ним так! И это, давай помогу все переписывать…
Мы уселись на диван в методичке и подтянули к нему колченогий журнальный стол, я подсунула Ваньке стопку чистых листов и дала ему заготовку сценария как образец, но комментарии моей личной жизни мне от него не нужны.
— Вань, прости, но это не твое дело, обсуждать ничего не стану и твоего другана жалеть не собираюсь! Бабочка была его выбором с самого начала, в этом все дело, и нечего мне голову морочить, а то сама все буду переписывать, — я не очень сердито пихаю его в бок, а он поднимает руки и хихикает.
— Все, молчу, только не дерись, а то щекотно! — Ванька взялся за дело и по ходу добавляет. — Слушай, думал последнее время и вот что решил: в Москву поеду вследующем году. Ромка, скорее всего, за «кордон» с отцом отвалит, а ты такая… короче, с тобой останусь! Ну, у меня кроме вас никого нет, а ты бедовая, тебе я нужнее, и вообще, на какие шиши ты в Москву поедешь, как поступишь? А я подзаработаю, тебя поднатаскаю к экзаменам, и в «универе» местном пока поучусь, чтобы год не терять, ну так я решил.
Слушаю Ваньку с открытым ртом, он пишет и между делом закладывает белые локоны за ухо, оброс снова безудержной красотой как германская кукла, и на щеках такие же ямочки — куклы германской у меня никогда не было, а вот Ванька есть.
— Во дает, это же «МГУ»! Совсем спятил? Да приеду я через год, там и разберемся! Ты уверен, что Ромка уедет? — а мне страшно думать, что Ромка может уехать совсем.
— Да ты не доживешь, угробишься, и я тебя не спрашиваю, а сообщаю, что так решил. Ясно? Я так решил! Ромка вроде никуда не собирается, но документы на него готовы уже, Валевский-старший точно из страны валит! Ну и если мы выиграем «финал», я с огромным удовольствием скатаюсь в Краков и папаше твоему пендюлей натрескаю, а если в Москве останусь, то в команду «на выезд» уже не попаду, — Ванька набирает лист за листом отрывистым почерком без единой помарки, всегда потрясала скорость работы его мозгов, мне и делать ничего теперь не придется.
— Давай без пендюлей, может, он вообще ни в чем не виноват, его еще найти надо, этого папашу, а с остальным, раз ты так решил, и спорить не стану, я махровая эгоистка, честно признаю, может, сама хочу, чтобы ты остался!
Ванька полез обниматься, он доволен моим признанием и блестит как пряник тульский напомаженными сахарными боками.
— Жить буду в общаге, а по выходным к вам, — комментирует он мое согласие и дописывает копии, не сверяясь с образцом. Ванька всегда уверен в том, что делает. — Твоя Зоя давно меня за своего держит, а в «Десятку» только за шмотками есть смысл заезжать, ну и деда Ромкиного проведать, он мне все-таки совсем родной. В твои личные дела я и не собираюсь лезть, там черт ногу сломит, тем более Егор мне не чужой, друг, между прочим, и сталкивать лбами я никого не собираюсь… — это еще что за новости, я напряглась.
— При чем тут Егор? — лицо мое сама невинность, а внутри страх, я Ваньке доверяю, но огласка наших отношений с Егором пугает меня больше, чем маньяк, вдруг еще какие наблюдатели такие же догадливые?
— Слушай, я вас обоих как облупленных знаю, все мне про вас ясно, сами разбирайтесь! — и он деловито стал выписывать страницы последнего сценария, «бац», и все у него готово, а я бы до вечера возилась! Как он так умудряется?
— Тебе все ясно, а мне ни черта…
И ведь не кривлю душой, я знала, что Ромка не будет со мной, всегда знала, и все равно стало темно, пусть он не будет моим парнем, но мне нужно видеть его, слышать, как он дышит, я хочу чувствовать его, а не маньяка.
— Так и не парься, само утрясется! Уткина ты отметелила? Вчера его домой лечиться выписали, перелом кисти, между прочим, хотя, если бы не так, все могло бы закончиться гораздо хуже, я бы его совсем не жалел! Вон руки все пошкрябаны, а я-то голову ломал, где ты опять так уделалась? — сидит и бурчит себе под нос как лесовичок замшелый.
— Вань, вот ты молодой парень, а ведешь себя как старый дед, я не твоя внучка, прекрати следить за мной, в Москву силой отправлю, если будешь ко мне приставать! Мы только что договорились, в личную жизнь ты не лезешь, тогда я твою Горелку тоже обещаю не гнобить…
— Уткин — твоя личная жизнь!? — он поднялся с готовой стопкой сценариев и хмыкнул, правда, без энтузиазма.
— Вот такая вот…
Три дня сильно разросшейся командой гоняли программу как оголтелые, наверно получился драйвовый номер, но мне лично прямо свет стал не мил, и все из-за Егора, и я сама его отшила, и понятно почему, но это не значит, что можно у меня по глазам шастать с Шевельковой в обнимку! Так она не просто за него держится как Полинка, нет, она все время его лапает интимно, демонстрируя всему лагерю и мне в частности, что их отношения зашли очень далеко, то есть совсем близко, и места мне там нет. То есть мне откровенно кажется, что она это специально для меня и делает, надменно глядя мне в глаза, чтобы мне все было ясно. На Егора эти дни я ни разу и не смотрела, вот честно, делала все, чтобы не видеть его, а он исчезать стал надолго, и я не могла отделаться от мысли, что они где-то там вдвоем, ужас-то какой, никогда не думала, что я такая собственница ревнивая! Но от одного вида Шевельковой меня морозит, и если она нечаянно дотронется до меня, то я наверно ей врежу, не со зла, конечно, а нечаянно… Да уж, никогда бы не поверила, что меня так закрутит! Тут и зарылся главный прикол моей личной жизни, огромное место в моем пространстве всегда занимал Егор, еще задолго до наших отношений, но с некоторых пор в мое восприятие влез и маньяк, я надрессировала себя, чтобы мгновенно осознавать его внимание ко мне. Вот я и попала под прессинг этих двух невероятно сильных влияний, клянусь, ощущение такое, словно я постоянно таскаю их на своем хребте, или что они перемалывают меня как два жерновых камня, уже виден жмых и труха, так оба и останутся ни с чем, если это все в ближайшее время не прекратится.
После того, как я гонялась за маньяком по лесу, не сразу распознала его внимание, так все в нем изменилось, нет больше оголтелого животного посыла слежения за мной как за отбившейся от стада косулей, очеловечено все стало, он чего-то там думает, просчитывает и ни на секунду больше не хочет убить меня. Теперь, наоборот, все его прикосновения, конечно ментальные, сродни прикосновениям к китайскому тысячелетнему фарфору, он не причинит мне вред, это точно, хотя, что его больное сознание мыслит под понятием «вред» — вопрос открытый. Поэтому я и не могла сразу поверить, что это его внимание, ничего себе перемены! И они пугают меня еще больше — вдруг выродок начнет искать новый объект для убийства? И что он собирается делать со мной, когда закончится сезон? Сторожить будет по подъездам и темным подворотням? Всегда так будет, что он проявляется где-то рядом — мне всегда его бояться? Сколько продлится этот кошмар? Конечно, не зря я выразила свою осведомленность и погоняла выродка по лесу, теперь не полезет ко мне беспечно, себе дороже, наверно просто дрочит или еще что выделывает, уж не знаю, чем промышляют такие типы на досуге, но я очень боюсь, что он начнет искать новую жертву. Очень этого боюсь и совершенно не понимаю, что с этим делать. Как его искать, как отвлечь от других? Вдруг он стал еще более опасен для обезличенных блондинок; как будет переживать историю провала, если привык реализовывать себя через убийство? Нет, ну мне что-то надо придумать! Мне нужно что-то делать!
И вот что я думаю все эти дни, мне бы самой пристать к выродку, как-нибудь самой на него выйти, только уже в реальной жизни, как на взрослого состоятельного мужика, ведь он наверняка проявляет интерес к юным девицам, раз такой озабоченный. Может, он только этого и ждет, а мне достаточно совсем немного проявить инициативу? Ну а что, я сирота, может, мне тоже хочется стать содержанкой крутозапакованного папика? Чем не версия действия? Наверно это будет выглядеть естественно в понимании привыкших к такому поведению девиц местных чиновников, если я проявлю интерес к взрослому мужику, наверно они считают, что все так себя ведут. И мне точно пора ехать в город к Аленке, в квартиру к ней наведаться, там я обязательно найду нечто личное о ее «содержателе», возможно даже узнаю, кто он. Связь убийства Алены и падения Оли не дает мне покоя, и раскручивать версию любовника Алены лучше, чем не делать ничего. Других мотивов для ее убийства я просто не нахожу, может, она узнала, что ее любовник маньяк, случайно, и все, он со скалы ее скинул и дальше продолжает истреблять блондинок. Зачем ему помехи в таком деле? Неужели он и правда убивает тридцать лет? Нет, ну такого просто не может быть…
На Ману мне тоже попасть необходимо, на стоянку байдарочников, где во время похода размещается наш палаточный лагерь, стоит там зафиксировать все факты исчезновения девушек, обязательно смогу что-то узнать: туристы-дикари самые очевидные «жертвы» в этой истории, их численность и передвижения никто не фиксирует. Возможно, именно среди байдарочников и всплывут конкретные случаи, тогда и я смогу выйти на конкретных пострадавших и убедить их написать «коллективное заявление»; раз выродка достать мне не удается, то пусть хоть дело официально откроют, и Алену тогда найдут. Сумку ее я так и не отдала Егору, во-первых, если он убедится, что Алена и правда исчезла, он, скорее всего, не позволит остаться мне в лагере, и потом, я не могу к нему подойти, вот честно, не могу! Кажется не выдержу и зареву, или, наоборот, организую Егору фингал, в общем, совершенно не ручаюсь за качество своих реакций, я просто не могу говорить с ним…
Вот это давление и не дает мне дышать, рада бы не чувствовать, ничего не знать, но все, что я могу — это избегать общения, сбегать, прятаться и исчезать из поля зрения, тогда становится легче. Маньяк сегодня припозднился и не очень доставал. Егор и вовсе исчез из зоны влияния, что меня расстроило окончательно и радость команды от удачного прогона программы совсем не задела меня; как только появилось свободное время, я отправилась в архив. Завтра с раннего утра выходим в «поход» на Ману, а сегодня я решила поискать еще что-нибудь на месте. Возможно, остались записи о событиях, что происходили тут еще до открытия лагеря? Методичка, в которой я расписываю сценарии, в этом смысле пустой звук, ничего важного там нет, мне лучше поискать информацию в архиве «Пансионатов». Фонд «читального зала» библиотеки прямо скажем скудный, взрослые явно не читать приезжают, в основном тут собраны свежие газеты и журналы, книг почти нет, зато здание отстроено на манер высокогорного шале со скошенной крышей и панорамным видом из огромного витражного окна. Особенно красиво тут зимой, когда виды скал в снегах обещают радости альпийского курорта, и видимо не сильно обманывают, в конце концов, лыжи у нас тоже есть, пусть и беговые, да и не за спортом сюда едут, других радостей навалом. Сотрудница библиотеки, пергидрольная блондинка в узкой черной юбке и полупрозрачной сливовой блузке, больше похожа на барменшу, работает явно «по блату», а не по профессии; на мой вопрос она равнодушно кивнула на соседний зал — выдумки и предлоги тут никому не нужны. Но если бы я сама знала, что ищу?!
Достала для начала с помощью расшатанной, вымазанной следами строительных работ стремянки самые ветхие папки, заброшенные на верхние антресольные полки; на корешке пыльной картонки написано «Охотничье хозяйство», то есть до нашего комплекса тут была охотничья делянка. Сезоны охоты открыты у нас до сих пор весной и осенью, и я тут же достала свежие карты и материалы по теме «Маршруты для охотников», оказывается в округе разбросано множество охотничьих домиков, где есть все необходимое, чтобы переночевать в лесу или переждать непогоду. Сравниваю карты почти машинально, новые маршруты совсем не совпадают, все прошлые, что пролегали в районе лагерей, сейчас закрыты, но охотничьи домики должны были остаться, не выжигали же их! Вот в таких заброшенных землянках маньяк наверно и поджидал свои жертвы, и может, там удастся найти его следы, снаряжение, где-то он хранит свои трофеи, а трофеи у него есть — он забрал мое белье! Конечно, найти мою окровавленную его кровью одежду надежда беспричинная, но вдруг трофеи припрятаны в такой норе, ведь, скорее всего, от безнаказанности он совсем обнаглел, тогда эти заброшенные делянки выведут на него? И мне нежданно повезло, в углу зала я обнаружила компактный современный аппарат, оказалось — копировальный, даже в городском архиве такого нет, откопировала все охотничьи пункты, карты с традиционными маршрутами, записи о невыплаченных зарплатах и прочих подходящих, пусть и отдаленно происшествиях. Видно делом тут занимались не профессионалы, записи невнятные и никаких выводов сделать невозможно, но я копировала все подряд — вдруг пригодится. Собрала стопку горячих бумаг в папочку с широкой резинкой, захватила ее в методичке заранее, вышла на воздух — мне еще в поход надо собираться — и пошла в наш лагерь.
Спустились сумерки, уже совершенно не боюсь попасть на глаза маньяку, для меня он безопасен, но автоматически слышу его, вот и сейчас загривок заволокло тиканьем и черный «привет» от меня мысленно в его сторону вырывается. Иду и не оборачиваюсь, все равно без толку, он либо в соснах прячется, либо торчит в густой толпе, а бегать мне за ним не с руки, не готова я сегодня к такому противостоянию. Наверняка постоянно встречаю выродка, и может, даже не раз говорила с ним, хотя мне от такого предположения совсем уж тошно, в общении он видимо проявляется из другой части своей личности, поверхностной, наживной, и я такого его, нормального, не узнаю, когда личина маньяка плотно скрыта под завесой повседневности. Иду не торопясь в своих мыслях, прижимаю к себе папку с бесценным материалом, и слышу — меня окликнули и снова зовут, поворачиваюсь: на террасе кафе вся честная компания начальников, но все без костюмов. Вечер к закату, вода в бассейне гладкая, на мужчинах гавайские или просто летние рубахи, шорты или светлые штаны, женщины, многих я вообще ни разу не видела, в сарафанах, оголенных топах, а то и вообще в купальных трусах, к слову, и не сразу я узнала «разоблачившихся» боссов. Наша Викуша в ярком, цыганского вида сарафане подле Валевского-старшего осела в лирически томном настроении, она снова окликнула меня, я нехотя подошла:
— Зарецкая, чего это ты тут шляешься? Впрочем, не важно, сама собралась тебя искать, завтра вы в «поход» уходите, а у меня срочная поездка, отложить не могу, так что тебе лично поручаю подготовку к «финалу»! Помощников навалом, и Егор, и Василий Петрович организуют все, что связано с приездом гостей, но за программу отвечаешь только ты! Может, к выступлению я и успею подъехать, но вряд ли раньше получится, так что жми все соки из команды, чтобы отработали без халявы на «ура»! Все понятно? Мне нужен «кубок»! Ясно? — и смотрит на меня, словно я реально башкой за все отвечаю, короче, не шутит, настроена серьезно в Краков поехать, как пить дать хочет Антона на «запад» продать и стать «невозвращенкой», так-то ее никто не выпускает, раз невыездная она у нас. Интересно, а если мы проиграем, она что, меня убьет?
Валевский-старший сидит подле королевны без должного томления, скорее уставший от всего на свете, но не могу назвать его равнодушным, поза скучающе-вальяжная, а взгляд больной, тяжелый, и не усталость это, а ожидание чего-то невнятного. Под козырьком теннисной кепки таится неконтролируемая, неведомая Викуше собственная жизнь ее героя, его чаянья явно не связаны с ней и ее заботами, мыслями он обитает в других пространствах. Во мне шевельнулось некоторое узнавание, конечно сейчас я не могу сказать, что Валевский Игорь маньяк, но он может им быть! Он гибкий, некрупный, на охоту они все тут ходят, тайгу, и все что с ней связано он знает собственным опытом, провожатые ему не нужны, местным он стал давно и альпинизмом в группе еще с моей мамой занимался, ну и главное, похотлив он до крайности! Но что особенно важно, Валевский-старший пресыщен и пуст, сам не знает, что ему надо и уже давно, бабы ему отдаются раньше, чем он их хочет, вот тут и может родиться иная личность, удовлетворяющая эту пустоту и пресыщенность особым, извращенным способом…
Викуша все вещает, а мысли проносится в моей голове сами, словно кто-то выдает мне техническую справку на запрос. Вот сейчас я четко понимаю, что Валевский предел всех чаяний Викуши, она сидит тут с ним рядом как коршун! Несмотря на его похоть, Викуша держит Игоря крепко, алчно и спуску залетным девицам не дает, уволит и выгонит с глаз долой каждую, что была замечена с ним. Ну и ладно, обычная история, внешне сибиряки сдержанные и даже холодные, а внутри костры горят и стихии блещут! Так Викуша и замужем не была, ее понять можно, она яркая и сильная, ей тот мужик, что в ноги стелется, и не нужен, ей страсти и судороги подавай, что Валевский как раз и обеспечивает с лихвой! В общем, полная гармония у них сообразно темпераментам наблюдается, ускользающий и дающая ускользнуть, но при этом Викуша способна держать плотную страховочную сетку, чтобы себе свое вернуть, и все у них ладно выходит и длится их роман, видимо, годами. Валевский доволен, ему есть куда от пресыщенности своей вернуться, и возни с Викушей никакой, она не скандалит как мать Ромы. Приемная дочь Меркулова, Оксана, избалованная красавица и, конечно, постоянные вылазки мужа «налево» терпеть не стала, а сейчас вообще осела где-то на черноморских югах. Викуша же все про Валевского понимает и этим приятием его прогорклой, уже утомившей его самого натуры, их союз и держится. И на хрена мне все это? Зачем мне это знать? Но они маячат тут своим нутром как фонарные столбы, куда от стрекочущей из них энергии деться, само все в меня вливается.
Какой-то дядька, имя его не припомню, из постоянных делегаций, сидит рядом с Кимом, потом встает и говорит совсем уж ядовито:
— Давайте накормим девочку, в «столовке» таких закусонов нет, — а сам уже наливает бокал и протягивает его мне, обливая меня вином и своим дурноватым запахом. И никого не стесняется, не боится попасть за растление в тюрягу, этим козлам, значит, все можно, раз королевна брезгливо морщится и молчит! Но Ким его остановил:
— Иди в лагерь, Саша… Ты, Федор, совсем в дерьмо уделался, ей шестнадцать наверно еще не исполнилось, Меркулов за такое быстро из «Десятки» вышвырнет, а я ему помогу, она подруга моей дочери, совсем уже спился…
Слышу все это эхом, быстро удаляюсь от стелящихся мне вслед взглядов, преодолевая какое-то престранное оцепенение от настигающей меня разрозненной информации — она явно важная, но что именно имеет значение, вычленить невозможно.
Уже в комнате лежала ночью без сна и пыталась снова и снова понять, что меня так цепануло в этой встрече с начальниками, но все растекалось в разные стороны, словно ответ не один, или вопрос я задала неправильный! Хотела сегодня перед отбоем, несмотря на перенапряженное недоверие, отдать сумку Алены и все свои мысли Егору, поговорить наконец собиралась, но не смогла — совершенно к этому разговору я не готова! Подошла к его комнате и представила его вместе с Надькой не пойми в каком виде и тут же отскочила от злополучной двери, не хватало мне такую мерзость в себя занести, вовек от такой картинки не отделаюсь. И вот вопрос: это мои нервы или они и правда всем этим сейчас занимаются? Черт его знает, где кончаются мои эмоции и начинаются откровения! Не хочу ничего видеть и знать ни про Егора, ни про Викушу с Валевским-старшим, ни про маньяка с его липким преследованием, ничего не могу больше знать и видеть, не хочу видеть и знать! И уж тем более не могу видеть Ромку с Бабочкой, совершенно не могу, но вижу, чувствую, слышу, хотя и лежу в пустой комнате совершенно одна…
В бреду эмоций перешла в сон, где все перемешалось: маньяк в темном костюме без лица писал мое имя на газетных листах, Ромка хватал из его рук бумажки, комкал и поджигал, Егор тушил, бросая на все это рваную тряпку, а Викуша ярко-красными губами выговаривала, наказывала мне что-то — и именно это было очень страшно. Потом появилась Алена и сказала нарочито спокойно в толпу сгинувших безымянных блондинок: «Это она во всем виновата, всех извели из-за нее, всех, такая сука… ненавижу…». Сначала я металась по сну, потела и дергалась, хотела исчезнуть, сбежать, а потом поняла, что ничто не избавит меня от этого спутанного колтуна преступлений, смерть не избавит. Но можно изменить саму суть проблемы, я могу сделать это, словно в моих руках книжный переплет, достаточно его закрыть и все исчезнет… Не останется ни жертв, ни убийц и тех, кто оправдывает свои преступления, не останется! Какими бы ухищренными идеями преступники ни воспользовались, их просто не станет, а стая высоковольтных живых душ поднимется над завесой, вот с них и начнем новую историю, и даже корешок этой книги исчезнет, и все начнется сначала. И я успокоилась, страсти стали бушевать не внутри меня, а где-то на огороженном от истинной жизни поле; пристально смотрю на все сверху, но события уже не задевают меня своей оголтелостью.
Среди всей этой сутолоки эмоций и чужих, вмешивающихся в меня чувств, пытаюсь выудить важное: информации накопилось выше края, но все не умею задать правильный вопрос, поэтому и ответа нет, я не знаю что ищу… Любовь, семью, маньяка, утраченных девчонок, убийцу мамы, отца, Алену, староверов, фишку, с которой начнется мир во всем мире? Что действительно важно, что имеет значение спускового крючка, чтобы все, наконец, изменилось, чтобы родилась новая волна, которая накроет собой все, независимо от того, что мы все знаем и думаем об этом мире. И жизнь уже несет меня, но вот к какому концу? К Началу, где ничего нет, кроме первой мысли Бога или истинному рождению, где Бог воплотил себя, и мир стал целым, когда не нужен переход из мира материального в мир духа и обратно, и смерти больше нет, потому что жизнь создала себя полностью — я это вижу, я это знаю, но кому это нужно? Человек забыл, зачем он тут, и вспоминать не хочет.
Кто-то любит «Поход», кто-то нет, а я привыкла: все десять лет хожу в поход и не знаю, как бывает иначе, что за пионерлагерь без походов. И это мой последний пионерский сезон, конечно, меня прямо-таки ностальгически тянет на берега Маны, что раскинулись широкой долиной после опасных и крутых порогов, которые покоряют байдарочники со всех краев нашей страны. Ну а мне как раз и нужны эти лагеря туристов-дикарей, мне нужно найти факты последних случаев нападений и уговорить семьи жертв подать «коллективное заявление» по этому «делу», другого воздействия на маньяка я пока не придумала. Как он будет действовать в отношении меня, никто не знает, надежды мои вычислить его призрачные и полагаться на них нельзя. И я уверена, что именно среди байдарочников найду свидетелей, счет прибывающим девчонкам никто не ведет, они самые «удобные» для него жертвы, как бы жутко это ни звучало.
В поход из «костюмов» в качестве сопровождения с нами никто не вышел, следом тайком точно никто не тащится, идем уже несколько часов по тайге, и тишина, у меня внутри как свежий ветер завелся, шелестит покоем и беспечностью, от которой я совсем отвыкла и все еще напряженно вслушиваюсь в окружающее, но маньяка рядом нет! Егор с Надькой на хвосте давно ушел вперед, а процессия растянулась на часы, идем с Маринкой и Мухой и новую программу обсуждаем, они всю дорогу песни из фильма «Танцор Диско» учат и при этом орут на весь лес, короче, крутая парочка из них вышла. Когда это расслабляющее веселье закончилось, ну реально устали от этих трагикомических песнопений, так мы еще и вытанцовывали все дорогу индийские выверты, чтобы похоже на «Болливуд» получалось, Муха вдруг перепрыгнул на другую тему:
— Ты Толика уделала? — он кивнул на мой все еще царапанный кулак. — Ты ему нравилась, я знаю, но у меня и в мыслях не было, что он может вот так… — Муха как-то согнулся, словно признает свою вину, а он-то тут причем!
— Муха, я ничего не знаю, и все… да я помнить об этом Толике не хочу!
— Ты не думай, я сам бы ему врезал за такое, ты же Малая. Кому тогда доверять, если не своим? Конечно, Толик мне не сознается, но и так все ясно, он сегодня из «травмы» вернулся, а я с ним и разговаривать не могу, вот честно, не могу… — Муха наклонил голову и смотрит в землю.
— Да пошел он, забыли… — и как спасительное окончание этого изнурительного объяснения появился холм, за которым открылась наша постоянная стоянка.
Забрались на последнюю скальную тропу, елки кругом, вросшие в щебень, и чем они тут живут — неясно, от можжевеловой ароматной волны совсем нечем дышать, выбрались на вершину, перевалили холм и перед нами открылась доисторическая в своей древности долина. Немного льда, опушки снега по берегам и мастодонтов стадо смотрелись бы тут уместнее, чем выбеленные солнцем парусиновые палатки, как древесные грибы они вросли в поляну, всюду костры, воздух с погорелым привкусом, и отзвуки гитарных струн текут над рекой. Мана в этом русле широкая, спокойная, раскидистая, зелено мшистые поляны перемежались низкими пролесками и мелкими кустистыми островками, картина развернулась панорамно как с высоты птичьего крыла и с надеждой той же свободы. Вот-вот и я смогу двигаться и не ограничивать себя, и настанет такое время, когда я перестану бороться с творимым человеком злом и смогу просто жить; хочу жить самой простой рукодельной жизнью и быть человеком, но это невозможно, пока мое тело червоточит, пока моя душа истребляется так беспощадно. Самый большой секрет и цена всего — каждое смертоубийство это всегда «я», поэтому и пришлось раздробить себя на многомерные части и обесточить свое сознание, все ради выживания в этот дикий период. И я жду, что мир созреет до этого, чтобы спасти меня, вместить всю эту боль разом я не могу, не выдержу, и я все жду…
Наверху вдалеке виден последний неопасный порог реки, по нему только что прошел широченный плот с палаткой и веслами, компания в боевом кличе радости отметила это событие, эхо их возгласов достигло и нас! Мы тоже подняли руки и заорали в ответ на всю долину, внизу волной все подхватили наш ор, звонкое стократное эхо размножилось, отскочило от стен пространства и зазвенело как битое стекло, и детское безусловное счастье разлилось по всему телу. Мы побежали с горки с визгом и дурью, меня просквозило, выдрало все нажитое с корнем, я пустая и полная одновременно, кошмар выветрился, а внутри поселились все эти древние сосны и елки, словно я вся стала прозрачной, тело истерлось, я теперь идентична тайге абсолютно. Вот никогда не лезу в воду, тем более такую ледниковую как в Мане, но сейчас мне больше всего захотелось окунуться, желательно, чтобы река встретила студеностью; солнце палит вовсю и обещает согреть быстро, зато дурное больше не сможет просочиться внутрь меня, в такой чистоте и свежести ему просто не за что будет зацепиться. Так и сделали, не сворачивая в палаточный лагерь, что расположился на уступе над рекой, побежали к воде, скидывая одежду и бросая рюкзаки на мокрую траву. Наши ребята, кто пришел раньше, видимо поступили так же, и весь бережок утоптан уже в слякоть, плавать не умею, но тут неглубоко, и я с разгона, головой кинулась в воду! Никогда такого не делала, мой организм при любых иных обстоятельствах принял бы это как пытку, но мне необходимо свежее мышление и обновление, а лучше полное забвение, что мгновенно и случилось, стоило попасть в воду. Ледяная лавина хлынула в уши, нос, и я с криками выпрыгнула обратно на берег, как Иванушка-дурачок из котла с кипящим молоком, кожу щипало как от ожога, и никакого золотопарчового костюма на меня так и не налипло, осталась прежней цыплячьебелесой и жалкой в такой наготе. Пробралась на карачках на сухой травяной островок, чтобы никто не срисовал меня такую уязвимую недобрым взглядом, хочу остаться девственной, нетронутой, и упала под солнце. Лежу и мыслей никаких, легкая, как перо, выбитое из подушки, сейчас подхвачусь порывом ветра и меня снесет неведомо куда воздушным потоком.
Чувствую спиной прикосновение, Ромка рисует по моей мокрой пояснице теплую дорожку горячим пальцем, и я выдала себя, кожа тут же покрылась крупными рисовыми пупырышками, но я не шелохнулась, сделала вид, что ничего не произошло:
— Ты красивая… — он не убирает руку с моей поясницы.
— Так тебе и надо, — ответила я, подхватилась, прикрывшись скомканной одеждой, и пошла в лагерь, а навстречу мне уже бежит дерганая Бабочка, берег хорошо с зоны палаточного лагеря виден. Да пошли они…
В зоне лагеря все палатки уже поставлены, Маринка и Муха забросили вещи, свои и мои, в самую крошечную последнюю свободную палатку, на троих маловата, но какая разница, где спать в походе. Егор стоит у костра, над которым висит огромный котел, и как заправский повар дегустирует варево, аромат разнесся по весям, мне дико хочется есть, и я, едва прикрывшись мокрой майкой как фартуком, забросив манатки снайперски в сторону палатки, помчалась к костру. Обед еще не начался, все разбрелись, но мне невмоготу, позавтракать я так и не успела, схватив алюминиевую чашку, тяну ее просительно Егору. Мне кажется, если сейчас не кину в себя хоть что-то, то вообще не смогу есть, ничего желудок не примет, слипнется, вывернется, начисто забыв, что это такое — насыщение и получение! Хватаю нетронутый брусок свежайшего, продавливающегося до самых своих стенок хлеба, отрываю душистую корочку и вгрызаюсь, глотая кусками, а Надька сидит на корявом бревне и смотрит на меня осуждающе-брезгливо:
— Никого еще не приглашали, и ты подождешь, пока обед для всех начнется! — осадила она мою вообще-то ненамеренную наглость и протянутую руку, а Егор взял чашку и навалил гречку с тушенкой аж через край.
— Только приготовилось, сними пробу, — сказал мне Егор. — Надь, это поход, а не военная операция, — прокомментировал он, не оборачиваясь в ее сторону. — Ну как? — Егор ждет вердикта, я обожглась, но одобрила, и правда очень вкусно, уселась на майку, постелив ее прямо на траву, только бы с этой девицей рядом не оказаться, Надька ужас как не рада мне.
— И чего это ей особые привилегии полагаются? Капитанша крутая? Или что? — Надькину красоту на лице перекосило, особенно, когда я встала во весь рост, а я встала, чтобы уйти от них подальше, ну мне ничего нельзя: ни есть, ни купаться, и жить, видимо, тоже!
— Надь, понимаю, что не нравлюсь тебе, — отвечаю Надьке довольно зло. — Но как погляжу у тебя с Егором теплые отношения, возможно, длительные, так я действительно не просто пионерка, которую ты можешь пошпынять! Аня, мама Егора, мне как бабушка и других родных у меня совсем нет, тебе придется хоть иногда терпеть меня, если уж у вас все так серьезно, а если несерьезно, так хамить я тоже умею, вот только ради Егора и сдерживаюсь! — выдала все Шевельковой и повернулась к герою. — Егор, если она так и будет себя вести, я ее пошлю и крепко, ты уж меня прости, но я устала от злых дур, — сама себе удивилась, не поверила бы, что могу вслух сказать такое, но чужие уши нас не слышали и ладно, взяла чашку с едой и пошла на другой край лагеря. Задолбали!
Снова подстелила майку под задницу, все равно ее я уже убила, если зеленые въеды еще можно попытаться выстирать, то прорехи от сучков и шишек уже не извести, а это моя любимая майка с Джоном Ленноном и Йоко Оно в период их знаменательной мирной акции в пижамах. Сама майка ничего особенного, если бы не эта фотография — белая мальчиковая, с газетно-черным отпечатком, но мне ее Егор подарил. И почему она оказалась утраченной, если я так берегла именно эту майку? Свесила ноги с невысокой вишнево-гранитной плиты, проросшей кизиловыми кустами над берегом, где все наши купаются и загорают, стала есть красноармейскую кашу, уже не испытывая никакого удовлетворения, а майку придется выкинуть, в нее еще и земля въелась.
Внизу Ванька, Горелка и Пенка устроили импровизированный матч, кидались шишками — было весело, и к ним присоединились Бабочка с Ромкой, а я реально сижу и завидую. Вот что будет, если мне втереться к ним в игру, да еще так, в одном купальнике? Ну, они тоже не в ватниках тут прыгают и ничего, делают что хотят, а мне нельзя, потому что будет скандал, у меня даже в носу защекотало и заскребло в горле от досады! И ведь дело не в том, что я злая или противная, никогда не отрицала девок и не противостояла им, так сложилось, можно сказать исторически, между Наташкой, Аленой и их компанией, а я попала в эту историю уже следом. И неважно, какая я на самом деле, в любом случае я враг, и тем более я закрепила свой статус после однодневного романа с Ромкой! И мне видится сейчас, что именно меня они и ненавидели все это время, а не моих подруг, и вот вопрос, я действительно перед ними виновата, вот по чесноку — я их обираю, беру не свое? Что я делаю? Неужели всем лучше, чтобы меня вообще не было?
Действительно, станет лучше, парни из-за меня дергаться перестанут, будто все опасные пороги остались позади, наступит спокойная мирная жизнь без волнений и нервов, тогда так и поступлю — закончится сезон и все! Хватит, пусть живут своей жизнью, раз со мной так плохо! И Ваньку пошлю, и Егора, Ромка и сам уедет, пусть он и раздавал мне обещания остаться… И от этого решения мне стало просторнее, словно я обрезаю невидимую пуповину, которая может и вскормила меня, но сейчас уже угрожает задушить, обернувшись многократно, она давно не дает мне двигаться, а парни перестанут быть заложниками привязанности логично необъяснимой, не дающей им идти другим путем. Все, хватит с меня!
На поляне началась суета, Антон Горленко вернулся в лагерь накануне, напросился с нами в поход и оказался сегодня самым предприимчивым, уже притащил шампанское; туристы обычно с радостью меняют какой-нибудь портвейн на тушенку. Но откуда он взял шампанское, кто такое на плотах таскает? Наверно Антон заранее готовился и притащил элитное пойло из лагеря, ему можно все, особенно когда мамаша рядом не квохчет! Кто-то включил музыку через усилитель, вот никогда не понимала, зачем идти на природу, вдаль от цивилизации, если этой цивилизацией потом эту природу разрывать? Но ничего не поделаешь, оголтелые подростки не могут без танцев, и туристы нас терпят три дня безропотно, они хоть и пьют крепко, но культурно обходятся гитарами. Они нас терпят, потому что мы снабжаем их едой, нам жрачку завозят машиной, а туристы подрастрачивают свой паек, месяцами из тайги не выходят, так что можно сказать, они даже рады нас видеть. Сейчас все повылезают из лесов, к вечеру соберутся у костров на ужин, а я пойду по компаниям со своей миссией, я же тут по делу, и все пройдет абсолютно спокойно, выродок не следит за мной и даже эха от него не слышу.
Но пока я сижу над рекой и лениво ковыряю ложкой кашу; устала смертельно от всей этой суеты с маньяком, так хочется побыть ребенком, девушкой; вот сказали бы мне в прошлом году, что я пропаду так крепко. Разве в такое возможно поверить? Что я делала год назад? Да, впрочем, то же самое: страдала из-за Валевского и от злости Горелки, Ванька много времени проводил со мной, мы даже ночевали в одной палатке, а этот хрен, Ромка в упор меня в том году не видел, вот честно, так что все на местах, только краски стали жирнее и богаче. А Егор всегда был рядом, я могла на него положиться, верила ему как себе, а это что? Что с таким Егором делать?
— Из-за которого из этих двоих ты Киру бросила? — Антон кивнул в сторону поляны, где резвились Ванька с Ромой и девицы, уселся рядом и тарелку каши прихватил, но меня от запаха еды уже тошнит, он так же свесил ноги в обрыв и принялся быстро жевать, запивая все это шампанским прямо из бутылки.
— Не бросала я его, у нас не было отношений… — Ванька вдруг оторвался от игры и бросил шишку мне прямо в тарелку.
— Так из-за кого… — Антон решил со мной теплую беседу про отношения провести?
— Из-за обоих.
Ванька и девицы, и Ромка потянулись на запах каши, а я так и не выкинула шишку из тарелки, уже ничего неохота.
— Сложновато…
Антон протянул мне бутылку дружески, я вытерла обмацканное горлышко рукавом убитой майки и отпила — газировка и газировка, только духман винный. Пузырчатая жидкость оказалась нежно-холодной, но сразу ударила в нос, я захихикала как дура, будто мои реакции живут отдельно от меня, настроение-то прямо скажем отвратительное.
— Так и не лезь, — отираюсь от шампанского, встала.
— Такая милая девочка была, что куда делось так быстро? — он задрал голову и рассматривает меня в наглую.
— Антон, вот только этого не надо, отвали… — взяла майку и пошла в палатку переодеваться.
Натянула на себя парусиновые штаны вполне себе походные и толстовку с рукавом, солнце идет к закату, пока туристов обойду, так уже и замерзну, выползла из палатки и, ни на кого не глядя, отправилась в сторону дикарствующих горожан. Пока мне даже непонятно, как к людям приставать, взяла рюкзак, там папка и ручка, а то с тетрадкой я бы вообще выглядела как лихая идиотка, кидаться к незнакомым, да еще и бодро выпивающим компаниям, не представляется возможным. Поэтому ищу знакомых, пусть и на три дня, но я десять лет подряд сюда прихожу, обязательно кого-то увижу, а они знают еще кого-то, так дело и сдвинется, но чем дальше я уходила вдоль реки от компании к компании, тем более неловко себя чувствовала. Кто-то пытается пригласить и угостить, все веселятся, слышен смех и застольные бодрые хохмы, явно к скорбным разговорам никто не готов, я начала психовать, но так и не смогла решиться сама заговорить ни с кем. Почти все группы студенческие, семейных мало, все-таки пороги Маны не для детей, это не курорт; но вот стоянка совсем взрослых байдарочников, они старожилы этих мест, каждый год большую часть отпусков здесь проводят. Компания довольно большая, они выстроили импровизированную кухню под навесом, видимо закапывают снаряжение в землю на зиму, да и землянка у них тут обустроенная стоит, вот что значит старшее поколение! Невысокая, загорелая дочерна женщина в шляпе пляжного вида с широченными полями, настоящая дама, слишком холеная для таежной походницы, самозабвенно снимала с ухи пробу, цокала и постанывала при этом, ну да, ради настоящей ухи можно и палаточные трудности потерпеть. Шла я уже мимо, а шляпница мне вдруг уху в длинной ложке протягивает, и отказываться от такого нельзя, не положено от дегустации ухи отказываться!
— Уха на водке? Мне такую наверно нельзя, я из пионеров, понятно, что градусы все вылетели, но духман знатный, крепкий! — сказала я, принюхиваясь к похлебке, обжигающее варево показалось мне нестерпимо вкусным.
— Вот ты какая знающая, конечно на водке, выветрится! Налейте девочке ушицы! — распорядилась командно, и меня тут же усадили на лавочку из березовых бревнышек.
Бородатый дядечка академического вида протягивает полную плошку, а я тоже не с пустыми руками, тушенку и свежий хлеб передаю, это ценность в тайге бесценная! А этим академикам, им не важно, кто я, и за чем пришла, меня рады видеть просто так, без предисловий наливают и сажают за свой стол:
— Садись, садись деточка! Ну как ушица? А? — женщина с гордостью осмотрела своих приятелей, словно знатная уха это и есть самое достойное в жизни достижение.
И эта женщина передала мне волну удовлетворения, уха растеклась по телу покоем и атмосферой тепла, они такие мудрые взрослые, а я ребенок, и мне так с ними надежно, уютно, я непроизвольно сделала глубокий вдох-выдох.
— Очень вкусно, спасибо, нереальная уха!
Протянула дары и увидела знакомого, дядю Лешу, это бабушкин приятель еще с каких-то далеких времен, повезло, так повезло, но он и в прошлом году тут был, и как я про него забыла!
— Дядя Леша, я вам тут хлеба принесла. Давно уже цивилизацию не видели? — спросила я его радостно.
— Александра? Ну, ты и вымахала, не узнал бы, Зою точно переросла! — он разулыбался, и морщинки на лице сложились ровно по полоскам загара. Он всегда улыбается?
— Точно! Переросла! — он сел рядом, взялся за свою порцию ухи, мы обсудили общих знакомых, и я подошла к главному.
— Дядя Леша мне очень нужна ваша помощь, только вопрос сложный… Вы слышали что-нибудь о потерявшихся девушках, так чтобы искали и не нашли? Может, такие случаи давно случались? — мы уже отошли к реке, и он очень внимательно посмотрел на меня.
— Ты знаешь, такие же вопросы тут задают ребята, вон они…
— он показал рукой направление, я присмотрелась и как ни странно узнала друга Егора, коллегу по отделу! Ничего себе, это что тут у них, работа «под прикрытием»? Они спрашивают всех как бы невзначай, только с ними никто не говорит, чужаки, ну и сразу видно, что менты, никому тут такого не надо!
— А ты почему интересуешься?
Вот что мне ему сказать?
— Да подруга моя пропала, родители заявление не подают, мол, она взрослая, а я знаю, что это ненормально, вот и думала, если такое случалось, то может подать «коллективный иск», очень нужно, иначе никто ее искать так и не будет! — раз спрашивает, значит есть что сказать, и я напряглась, было бы лучше, чтобы таких случаев не было, тяжело, когда такие догадки оправдываются.
— Опасно это, ты не находишь? — ему не хочется мне помогать в таком деле, но и не помочь он не может.
— Нахожу, но я не одна, с Егором, и это его ребята, так что я в безопасности, но я же не мент. Со мной, может, станут говорить? — абсолютно ясно, что ему есть что рассказать, мы просто утрясаем вопрос моей безопасности.
— Ну ладно, в начале сезона девушка пропала, родители ее до сих пор ищут, а тогда мы все тут прочесывали лес, но заявление, понятно, не приняли под тем же предлогом, мол, взрослая, живет в общаге и все такое. И в прошлом году двоих девушек потеряли, в разное время и из разных компаний… Никто не пугается, ну все понимают, что это тайга, но такое каждый год происходит. Кто будет искать дикарей? Никто… Несколько лет назад мы били тревогу, даже организовали несколько публикаций, но все прикрыли из-за «Десятки», режимное предприятие, ну и одна девица тогда нашлась, с парнем загуляла.
— Вы можете меня отвести к тем, кто знал тех девушек? — в горле защипало, уха наверно острая.
— Конечно, ребята постоянно сюда приезжают, мы и сплавляемся вместе, так безопаснее, когда плотов много, а они все еще надеются найти подружку, любые версии проверяют, так и торчат тут все лето, ищут…
И, не теряя времени, дядя Леша провел меня к компании молодых спортивных ребят и девушек, меня удивило, что никакого алкоголя на их грубо срубленных столах нет, совсем никакого. Сначала парни обрадовались, что им девицу привели, отшутились по этому поводу даже девушки, а потом все повяли, когда услышали, зачем я пришла, радости никакой не осталось.
— Говоришь, подруга потерялась? Никто не ищет, типа она с парнем сбежала? — это сказал Олег, высокий светловолосый парень в сине-красной куртке, такой не походной, а скорее горнолыжной, только материал другой, космический какой-то.
— Да, так и сказали… — подтвердила я осторожно, чувствую в нем напряжение.
— Нам тоже так сказали, когда Настя пропала, только вопрос в том, что я ее парень и есть! Хотел бы верить, что это так, плевать, что она меня кинула, только мы ее два месяца уже ищем по лесу и по всем знакомым и незнакомым! Где и когда она такого парня нашла, которого никто не знает и в глаза не видел? Говоришь, «коллективное заявление»? Думаешь, поможет? — он вдумчиво трет подбородок, ему уже любые версии подходят, любые возможности.
— Думаю, да, у меня адреса возможных пострадавших есть, это девушки из пионерлагерей, пионерка, родительница, студентки…
— Ничего себе! Столько пропавших без результата поисков? — он присвистнул, и его лицо от догадки покрылось растекающимися красно-белыми пятнами.
— Ну, я не знаю, какой там результат в каждом случае, пока это предположение, поэтому я собираюсь в город поехать и лично это узнать. Но официально все пусто, пропавших нет и не числятся, я проверяла, у меня доступ к сводкам есть.
— Да даже если несколько совпадений, этого уже достаточно, чтобы тревогу бить! Господи, да тут маньяк и никто не чешется? Когда ты собираешься в город? И вон, пойдем к ребятам, они знают тех девчонок, что пропали в том году… — Олег уже ведет меня к другому костру, он настроен решительно.
— Завтра может, если будут адреса, чем быстрее, тем лучше, из лагеря приедет машина с продуктами, так я и поеду… — отвечаю парню конкретно, мне нужна поддержка, а лучше помощь, а еще лучше полное погружение, не могу быть одна в такой ситуации, не могу больше.
— И я с тобой, я сам к Настиным родителям заеду, подготовлю их, и хочешь, поеду и к другим, так надежнее, да? Ну и сейчас тут пройдусь сам, поговорю с ребятами, я знаю почти всех… Точно, они выпивают, лучше я сам все сделаю, а ты иди, завтра к вашей машине подойду. Ты не представляешь, мне нужно что-то делать, нужно! Настя не могла вот так уехать…
— Мне и правда сложно ко всем тут с такими разговорами лезть, а машина рано придет, с рассветом, — вот и помощник, только радости в этом нет.
— Как ты поняла, что есть похожие исчезновения? Мне это и в голову не приходило, думали несчастный случай… Невозможно предполагать такое, но главное не сидеть на месте, тем более, если все так.
— Да я в архивы залезла, бабушка там работает, совпадения нашлись, ну я предположила только, а тут такое… Надо пытаться открыть «коллективное дело», тогда отказать не смогут, по-другому никак! В деревне девушка пропала два месяца назад, мать ее умерла следом и «заявление» некому писать, а дела похожие объединят без заявлений, всех сразу искать будут… — мне сложно это ему говорить, он прямо вздрагивает от каждого слова.
— Ни хрена себе! — только и ответил.
Олег взялся за голову, он был шокирован, но полон заряда на действие, а у меня «ужас с плеч» — в деле я уже не одна, да и эти тут тусуются, Егоровы коллеги. Сергей меня узнал и голову уже открутил, вертится и домыслами страдает: «Что это Егорова пионерка в компании чужого парня делает?». Кажется, сегодня мне придется все Егору рассказать, а иначе кто меня в город отпустит, да и этот Серега сейчас нажалуется, все равно придется что-то объяснять, так лучше сразу все и выложу! Олег отправил меня в лагерь, а я ему оставила папку для записей и вернулась к своим, поблагодарив дядю Лешу за такую помощь. Он успокоился, теперь я буду всем этим заниматься в надежной компании, чувствую, ему этот Олег нравится, надежный, значит, и дядя Леша сочувствует парню, да и напуган он от таких новостей.
Сказать, что я расстроена, так это ничего не выразить, но я не могу сейчас расклеиться, у меня в руках появилась реальная история, сплетенная уже не из моих фантазий и догадок. Это не глупые попытки взять маньяка на себя, хотя этот вариант мне до сих пор видится самым надежным, «раз» и решила проблему, маньяк себя проявил, а я его убила, и все, тема закрыта! Но «по-простому» не вышло, теперь в эту историю вовлекаются и другие пострадавшие, и тогда появляется возможность превратить все это в глыбу, которую уже не остановить чиновникам из «Десятки»; маньяк видимо сам себе зад и прикрывает, сидит гад на посту и не дает вести расследование в этих местах, ну а как иначе объяснить такой глушняк? Вот тварь!
В лагерь вернулась потухшая, пусть дело и сдвинулось, но стало еще страшнее, так страшно от одной мысли, что такое вообще возможно! Как в таком мире жить? Как можно продолжать жить, зная такое? Не знаю… Смотрю на поляну, Егор сидит в плотном обрамлении Шевельковой и зазора не видно, но мне уже все «по-барабану», мне бы отпроситься у него да поговорить, так эта красота совсем на дерьмо изведется, если я займу внимание Егора! Не лезть же к ним сейчас, когда они слепились как два пельменя и оторвутся только с причинением вреда один другому. Да, блин, без спроса и уеду! Пошел он со своей дурой, будет утром отсыпаться с этой козой, а я уеду! И мне бы выпить, как-то надо примириться с реальностью, хотя это абсолютно невозможно, но закрепиться хотя бы временно тут, пусть совсем ненадолго мне необходимо. Вот взорву «осиное гнездо» и можно спокойно отваливать, любая другая реальность мне подойдет больше, хоть космос, хоть бестелесность, все существеннее и надежнее, чем быть тут. Антон стоит в девках и как всегда с бутылкой, и я иду прямо к нему, Пенка повисла на его плече и воркует, так я и не мешаю, спрошу только:
— Сосед, спасай! Где ты это пойло берешь? Очень надо! — он отлепил Ленку от себя, взял стакан и налил мне до края.
— Садись, я еще принесу… — он освободил мне место рядом.
— Не, мне хватит, спасибо, пойду Маринку поищу…
Конечно это предлог, а то Ленка меня сейчас за шею цапнет, Маринке с Мухой я совсем ни к чему, у них личная жизнь бурно развивается и спать мне в палатке сегодня одной сто процентов. Прошла я осторожно за пределы лагеря, винная газировка в граненом стакане все норовит себя слить на ухабах, наконец я окуналась в тень, где нет фонарей, горящих от стрекочущего генератора, и сделала смачный глоток, пузырьковая прохлада растеклась, и спазм, торчащий галькой в гуди, отпустило, но тут Егор со спины напугал до одурения и меня скрутило по новой:
— Где шлялась? Сергей приходил, говорил, ты там с мужиками сидела… Это что? Ты что, пьешь? Сбрендила? — он стал хватать стакан и все пролил, а у меня так все болит, так колотит, дышать невыносимо, а он тут орет.
— Что тут делает твой Сергей? И это не мужики, а бабушкин друг дядя Леша…
— Сама знаешь что, только зубы мне не заговаривай, Леше лет шестьдесят, а этим по двадцать…
— Егор, отвали, нет у меня на это сил… — ну и Надька его уже прискакала и приклеилась к нему разваренным пельменным тестом.
— Бухает уже? Ремня бы ей и домой, этой твоей родственнице… — но я не слушала их, а пошла на тусующуюся в музыке поляну, все лучше, чем их слушать.
Выползла на свет от костра и нескольких фонарей, облокотилась о кривое погибшее дерево, немного потусуюсь и полезу спать, а завтра с рассветом уеду, но сейчас остаться одной в темной палатке никак не смогу. Вот если бы напиться и забыться, другое дело, и хотя я сделала только глоток, чувствовала, как в груди стало тепло и мягко. Ромка видимо тоже пил шампанское, подошел ко мне навеселе и притянул за шею, как раз заиграла томительно-лирическая хрень, и он потащил меня на медляк. Вообще-то никто не танцует, но Ромке видимо уже все ровно, а я-то даже побрыкаться от него не успела, как вылетела Бабочка и начала его от меня оттягивать, повисая на локте:
— Лена, отвяжись, так мне надоели твои припадки! Иди на хрен… — Ромка выдал бедной девице аванс.
Но Бабочка на эти слова развернулась и треснула меня по лицу, куда попало, не сильно, а у меня реакция мгновенная, ответила я ей быстрее, чем подумала. Бабочка отшатнулась и взялась за нос, тут же подскочила Пенка, она покрупнее всех будет, и стала пихать меня в грудь как когда-то Алена, со всей дури, выталкивая с зоны света, и этой я тоже врезала в нос почти автоматически. Пенка заорала, перестала пихаться и отвернулась.
— Больная сука! Уродина! — визжала она на всю поляну, а руки уже в крови.
— Ты нос держи, а то совсем сломаю, достали вы меня… — я развернулась и пошла в лес, никого не видя. Ванька меня догнал:
— Ты как? — я не останавливаюсь и быстро иду, лишь бы уйти.
— Нормально, за дур волнуйся и за ними следи, я правда им обеим носы сломаю или еще чего, если подойдут еще раз, все, у меня на них терпения не хватает! Иди, Вань…
И я вообще ушла, ушла далеко за лиственный бор, пока еще кто-нибудь не начал меня теребить своим дурным вниманием. Сначала в деревьях темно и непроглядно, но потом лес становится тоньше, и полная Луна освещает все вполне сносно, наверно на полнолуние у психических все и обострилось. Пенки-Бабочки прям как с цепи сорвались! Иду повыше по пролеску, там отсижусь немного, и только хотела присесть под елкой, как услышала шарканье, сразу решила, что набрела на парочку и уже развернулась, чтобы уйти потактичнее и побыстрее, так глаза в глаза попала в Егора. Лежит верхом на Шевельковой, у той все порасстегнуто, телеса белеют местами, и процесс прямо скажем ключевой кажется совсем наступил, так что драку мою с девицами Егор явно не видел. Развернулась от них, резко отскочив за кустистые тени, и галопом в лагерь, снова на поляну вернулась и ищу глазами Антона. Он сидит по-прежнему с бутылкой, а рядом мокрая, умытая Пенка, подхожу к ним напрямую, она от меня шарахается, реально отскакивает и все молча, сажусь самовольно с Антоном, забираю у него бутылку и делаю жадный глоток, и еще один, бутылка-то еще почти полная, газировка холодная, и это так меня обнадеживает:
— Я заберу, — говорю я Антону, кивая на бутылку в моей руке.
— Обнаглела, — все же прокомментировала мои действия бесстрашная Пенка, но отсела от меня еще подальше.
— Отвали, и чтоб не слышно, ясно? — смотрю на нее и отпиваю еще, видимо Антон шампанское где-то в реке отмачивает, это вновь открытое совсем ледяное; оглядываюсь, ни Бабочки, ни Валевского, а Антон веселится.
— Нет, ну ты меня реально радуешь, ты казалась всегда даже слишком воспитанной, не знал, как к такой подойти, а тут разбитые носы кругом!
— Антон, давай без комментов, просто спасибо, сейчас напьюсь и снова стану воспитанной… — а сама пью жадно, пока опять какая хрень не случилась нужно быстрее напиться.
Делаю глоток за глотком и почти успокоилась: «Все хорошо, все идет так, как надо, завтра я уеду, а сегодня вырублюсь и забуду все», — твержу в себя мантру. Егор хватает меня со спины за руку, выкручивает через поваленное бревно и тащит за палатки, видимо я немного охмелела и подобрела, начала хихикать, глупо или нервно — уже не разберешь, он вцепился в меня одервенело и что-то говорит в ухо, а я ничего не понимаю, музыка громкая, уху мокро и ничего не слышно, говорю ему:
— Ты чего Надьку в лесу полуголую кинул? Вот сейчас маньяк ее и достанет, он блондинок любит… — на что Егор вообще взял меня за локти и тряханул, пытается смотреть на меня, но тут темень-выдри-глаз и вообще мне уже больно.
— Ты что несешь, какой маньяк? Кто тебе сказал? Ну-ка, смотри на меня! — он дергает снова очень больно и грубо, и у меня появляется слеза, какой ужас, я пугаюсь своей слабости.
— Иди ты на хрен, Егор! Понял? Иди на хрен и не смей меня трогать, никогда больше, козел! Ненавижу… — выпутываюсь из его деревянных ручищ, а он держит и держит.
— А что я делать должен, а? Мне что делать? Что я тебе, пионер? — крутит меня брыкающуюся и не отпускает.
— Ты козел, а не пионер, отвали, нос сломаю, вот честно, достал уже! — и я замахнулась освобожденной рукой, он меня отпустил, а я вернулась к Антону, взяла бутылку и отпила снова.
— Чего хотел? — Антон обернулся и смотрит вслед Егору, который широкими шагами, отпинывая по ходу хлам под ногами, пошел к костру.
— Сказал, что отправит домой, если я буду драться и бухать… — это были слова Надьки, но какая разница?
— Слушай, а поехали со мной, я завтра с нашей тарантайкой в город, поехали? На хрена тебе весь этот цирк? Мне в Москву на днях улетать, так в кино сходим… — он повернулся ко мне, озаренный своей идеей.
— Поехали, но я еду не с тобой, у меня дела, и в кино не пойду… — взяла его и отвернула от себя, не грубо, но очевидно, что «никаких романтиков» крутить я с ним не буду.
— Ну, давай без кино…
— Давай без давай…
Но Антон ничего не понял, наклонился и поцеловал в губы, я-то от него отскочила и даже смешно стало, стою и хихикаю согнувшись, видимо уже напилась, но оказывается Ромка уже нарисовался с мокрой Бабочкой на поляне, а тут такое! Ну, у него нервы тоже ни «к черту», он с разбегу падает на Антона и колотит куда-то, я уже и смеюсь, и икаю. Ванька их разнимает, куча-мала остается на поляне, а я, все же прихватив бутылку, иду к реке, пора и мне освежиться. Под гранитной плитой темно, но вода подсвечена фонарями из лагеря, у берега все растоптано в слякоть, устряпалась в грязюке вся, встаю на колени и почти целиком запускаю лицо в воду, отплевываюсь от теплой, прогретой жарким днем воды, но все равно становится холодно, и хмельной дурман сходит на нет.
К палаткам я просто не могу вернуться, обхожу наш утес вдоль речки и иду на Луну вдоль поднимающегося берега в горку, туристов здесь нет, глухо, да и для свиданий отчего-то место непопулярное, все бегают на «пшеничное поле», да я сама в эту сторону ни разу не ходила. Забралась на пушистый, очень теплый холм над речкой, от лагеря ушла беспечно далеко. Луна светит прямо на меня, огни костров остались за елками и соснами нереальными всполохами. Тишина, нет ни шорохов, ни любовников в кустах, удивительно, что и мошкары тут нет, слишком уж сегодня было жарко, видимо ее солнцем высушило, терпеть не могу эту адскую москитную взвесь, а тут немыслимый покой, хотя в лагере в низине у реки они клубятся стаями. Задремала или просто провалилась в пустоту, мне уютно, когда так долго я не слышу маньяка, он словно стал моей работой или общественной нагрузкой, всегда теперь думаю о нем, теперь все связано с ним, но не могу больше, сегодня я его забуду.
Наверно я уснула, потому что вдруг поняла, что Егор рядом. Когда и как он нашел меня, ведь мне казалось, глаза я так и не закрыла? Он ничего не сказал, ни слова, мне нравится, когда Егор молчит, поцеловал, за этим видимо и пришел, за любовью, и я бы никогда больше не расставалась с ним, гори все синим пламенем и будь что будет! Вот бросить все и остаться вдвоем, возможно, там, где нет никого, возможно, не в этом мире, хотя есть подозрение, что мы и так всегда вдвоем, что бы между нами ни случалось, какие бы расстояния времени, пространства и забытья ни вмешивались — мы всегда вместе. И где-то есть место, где нет между нами разницы, где мы одно. Близость не сближает нас, это отдушина, разрядка, воспоминание, ближе, чем мы есть, быть не получится, нет нигде ничего более близкого, чем он и я. Егор останавливается на крайней стадии, ну так он же не знает, что я не девственница! Не даю ему остановиться, вот еще, на хрена мне воспоминания про маньяка, хочу помнить только Егора, только Его, и он хотел бы сопротивляться, но не может, шепчу ему на ухо:
— Он убил меня, тот, кого вы ищете, изнасиловал и убил, закопал в могилу, забрал белье и толстовку, я разбила ему лицо и на мне была его кровь, наверно толстовку он сжег, но если бы найти место, где он трофеи прячет. Если мы его вычислим, его казнят? Его казнят? — Егор расслабился, зажал меня в два обхвата и долго не отпускал, но я все говорю, мне так много надо сказать. — Мы должны найти его, он убивает очень давно, я нашла похожие исчезновения блондинок лет восемнадцать назад… — мы сели, облокотившись о сосну с необъятным стволом, ей лет восемьсот, не меньше.
— Откуда знаешь? Знаешь, что я должен с тобой делать? — прижимает и дышать невозможно.
— Вообще-то слушать! Так вот, я поехала сразу в городской архив и нашла похожие случаи, самый ранний семьдесят первого года, но это конечно не показатель, многие девушки схожи, почти все подросткового вида блондинки, похожи на мою двоюродную бабушку Лизу, она меня и спасла, но это сейчас неважно. Важно, что таких случаев я обнаружила много, в «нижних» лагерях нашлись и адреса возможных жертв, но, надеюсь, что многие окажутся непричастны к этому делу, все это только мои предположения! Ну и главное: завтра я поеду с тем парнем в город, с которым меня Сергей твой видел, это его девушка тут весной пропала, мы пройдемся по всем известным адресам и будем подавать «коллективное заявление», если все же все подтвердится. Нам в твой отдел идти? — он пытается рассмотреть мое лицо, но это сложно при таком зыбком освещении.
— Ты как все это провернула? Охренеть, чувствовал — надо тебя к Ане отправить, знал, что надо было! Но тут это «дело маньяка» началось, и я бдительность утратил напрочь! Не мог я поверить, что с тобой случилось такое, но как? — он легонько шлепнул меня по заднице, но чего ворчать-то уже?
— Только с Серегой поедешь, он с вами по всем адресам пойдет и сразу в отделение, а потом к Ане, ясно тебе?
— Спятил? Совсем спятил? Куда угодно поеду, но не сейчас, если я сейчас сорвусь, мы его спугнем, вы должны найти его! Сдурел! Спугни и никогда не найдешь, пока он снова не начнет убивать, и все равно не найдешь! Вы должны сейчас его достать, до конца сезона! — я в ужасе, я не могу все испортить!
— Да как, блин? Ты думаешь, мы его не ищем? Целую группу под эту скотину собрали, Меркулов нас ведет, но он не может действовать открыто, это же территория «гэбистов», руки связаны и заявлений от жертв нет. Только маньяк никогда не нападал в нашем лагере, я ведь грешным делом за тебя даже не боялся, а Караулова точно не его жертва, почерк не тот… Даже поверить не могу, что с тобой это случилось…
— Да забыла уже! Заявления будут, этот парень сказал, что они напишут обязательно, я напишу, и других уговорим, у меня адреса! Ну и я тут старые карты отрыла, где лесные делянки, знаешь, в новых охотничьих турах некоторых нет, а в старой карте одна избушка есть, совсем рядом от того места, где он на меня напал! Надежда слабая, но он вполне мог давно поверить в свою неуязвимость, а трофеи он точно собирает, так может там их и хранит, не дома же. И он из наших, поверь мне, маньяк кто-то из «Десятки»…
— Почему ты так решила?
— Нападений до некоторых пор только у нас не было, а тут сорвалось у него что-то, возможно и Оля его жертва, только пошло все не так, ведь она вполне подходит по внешнему виду, и он ударился «во все тяжкие» так сказать… Но все равно он очень хорошо готовился, он знает про это захоронение очень давно, он закопал меня в мою могилу!
— Как это «в твою»?
— В могилу Лизы! Он готовился! И следит за мной все время…
— Мне нужно тебя увезти…
— Не нужно, он знает, что я не знаю, кто он, он был в этой дебильной маске «привидения» и хламиде, а я из-за него чуть Толика не убила…
— Так это ты Уткина отметелила! Голову ему оторву, посажу на хрен!
— Да не за что его сажать-то, я же Толика избила, а маньяк тогда следил за мной, но я его не догнала…
— Ты за ним гонялась? Совсем сбрендила, ты реально ненормальная! Тебя привязать надо!
— Слушай, он меня закопал! Сам бы как поступил? Но теперь все, клянусь, только по лагерю хожу и в толпе, и все такое, потому что «дело» вы откроете, и рисковать не стоит больше, вдруг он попадется, если так все сузилось. Ну и это, я нашла сумку Алены, так что ее тоже искать надо где-то тут, никуда она не улетела… А что с девушкой, что пропала в деревне? Это же случилось рядом с ее домом! Как такое возможно! Егор, как такое возможно! Я не понимаю…
— Не нашли… даже не знаю что сказать…
— Завтра я твоему Сереге все папки передам, что насобирала, они у меня с собой на всякий случай, так что обмозгуете. Ну и хорошо, что Серега с нами поедет, так надежнее, и не нужно за меня бояться, маньяк не тронет меня, это тупо для него уже опасно! Честно! Вот другие могут пострадать, его остановить надо, а то сезон закончится, и он исчезнет, поняв, что так наследил. Сейчас, до конца сезона, он не сможет уехать незамеченным, это будет слишком подозрительно, так что есть шанс! Совсем мало времени, но пока он ничего не знает, что все так близко около него крутится…
— Но мне придется уехать на несколько дней и бросить тебя в лагере…
— Буду очень осторожна, очень-очень, буду все время готовиться к финалу! Сумка Алены у Таи, уж не знаю, как лучше поступить, сами решайте, я больше не лезу! Честно, вот «заявление» подадим и все!
— Быстро возвращайся в палатку, вернусь следом, давай, мне фиолетово уже, кто что думает… — Егор подтолкнул меня вперед, и я вернулась в лагерь.
Залезла в палатку, все пляски страсти давно прекратились, у костра кто-то дежурил, но я не заметила кто, и меня никто не видел, из леса вползла в палатку на карачках. Кто-то тут спит уже, но это точно не Маринка — она меньше, и не Муха — он сильно больше, темнота как сплошное черное полотно без проблеска, щупаю кого-то за нос и немного обдает знакомым духом — Ромка. Он загреб меня рукой, положил рядом:
— Хочу, чтобы ты и я, и больше ничего, — он уперся носом мне в шею.
— Я тоже этого хочу… — и уснула.
Проснулась как от толчка, рассвет только собирался. Ромка спит, я, прихватив вещи, тихонько выползла из палатки, грузовичок уже стоит и тихо урчит на пригорке, около него собрались все: и Антон, и Сергей, и новый знакомый Олег. Антон сидит на лучшем месте, в кабине рядом с шофером, а Егор поодаль проводит с парнями инструктаж, и без меня! Подошла со спины Егора, на него и не смотрю, во мне вдруг очнулась неловкость, я, кажется, даже покраснела, поздоровалась, залезла в свой рюкзак и достала несколько папок, боялась я их в лагере оставлять и тащила все на себе, а сейчас рада скинуть эту тяжесть:
— Заберете, а то они ужасно тяжелые! — Егор перехватил папки и присвистнул с надеждой, но передал все Сереге.
— В отделе оформишь, а я приеду на днях и сам все разберу. Ну ладно, все поняли? И эту не отпускай от себя, Серега, умоляю, не верь ей и следи постоянно… — Егор потискал меня вполне по-свойски, без лобызаний и хлопнул парней по рукам, с Олегом они уже без меня контакт наладили.
— Расслабься, в городе он не орудует, но и мы пока шум не поднимаем, а как пионеров из похода вернешь, так сам делом займешься… Ну все, поехали! — сказал Серега Егору, мы забрались в грузовик. Егор смотрит мне вслед, но дверь уже закрылась.
Шофер газели довез нас до «нижних» лагерей, добрались до города на речной «ракете» рекордно быстро, Антон был недоволен такой компанией, поговорить не вышло, только и сказал, что Викуша уже в Москве, а сам он через пару дней вылетает и не вернется, возможно, до весны. Пожелала я ему удачи, но обниматься не стала, и чем дело вчера в разборках с Валевским закончилось, тоже не интересовалась, словно и не было неприятного инцидента. «Ракета» прибыла в «речной порт», когда у нас в лагере еще и завтрак не начался, порт находится почти в центре города, и тут совсем рядом квартира Алены, куда мне попасть просто необходимо, а Сергею наказано ни на шаг не отступать от меня. И видимо я Егора крепко напугала вчера, а он еще крепче по этому поводу напряг парня, он под локоток так меня и держит, словно я реально сбегу.
Олег остановился на перекрестке, мне в лицо сразу полетел тополиный пух стоило выйти из катера, и я уже вовсю чихаю и отплевываюсь, и нос наверно красный.
— Родители Насти недалеко живут, они еще надеются ее живой найти, а к таким новостям их нужно подготовить, вот телефон, позвоните мне через час, — мы взяли у него записку и пошли в другую сторону.
— Тут одна знакомая живет, может, напросимся в гости, позавтракаем и от нее Олегу перезвоним? — и я потащила Сергея в «булочную», что находится во дворе дома Алены.
— А это удобно, рано еще… — парень он сильно воспитанный, аккуратный такой, на опера со стажем вообще не похож. И за что его держат в «убойном»?
— Пенсионеры рано встают, так мы еще и свежих булочек принесем.
Купили булочек десять и еще карамельки «смородиновые», с ними вприкуску вкусно пить чай без сахара, упаковку чая «байховый индийский» с голубым слоном на желтой этикетке поверх золотинки тоже прикупили, чтобы не с пустыми руками в гости заходить. Поднялись по широким пролетам на седьмой этаж, лифт отчего-то не работал. И как старушка тут управляется? Позвонила в дверь, та сразу открылась, оказывается Софья Ивановна нас еще из окна заприметила:
— Очень бы обиделась, если бы ты ко мне не заглянула!
Старушка всплеснула руками и забрала гостинцы на кухню, мы пошли с ней хлопотать и готовить чай, а Сергея усадили у телефона, он звонил на службу, договаривался, и свидетели ему были ни к чему. Софья Ивановна тоже этому обрадовалась, что мы остались одни, наклонилась ко мне:
— Ты знаешь, что твоя подруга там ходит, а никто так и не появился, никто туда не заходил, ну это пока я тут была. Вы вообще меня чудом застали, я у подруги на даче живу, пока мои не вернулись — жутко мне тут, вот приехала цветы полить и сразу обратно! И так хорошо, что ты зашла, даже ненадолго мне жутко тут оставаться! — выдала все заговорщически, пока мы заваривали чай в огромном чайнике.
— А я вещи Алены нашла, там ключи, так что пока этот парень там болтает, я тихонечко поднимусь, но ключи мне придется все же ребятам из милиции отдать, а не вашей соседке, «дело» наверно будут оформлять… Может, они найдут Алену, похоронят, и тогда она перестанет ходить тут по головам? — я уже стою в дверях, прислушиваюсь к говору Сергея — мало ли что я там найду, а они мне с Егором воздух сразу перекроют, если узнают, что я самовольно в квартиру «фигуранта» полезла!
— Да уж найдите, а то что я соседке скажу, да и как мы тут жить будем?! Так жаль мне эту девушку… — старушка выглядывает в полуоткрытую дверь и по-девичьи пугается, словно я предложила ей соседей ночью пастой намазать как в лагере, а ей и хочется нахулиганить, и боязно.
Пока Серега был занят напряженным разговором по телефону, я проскользнула на лестничную клетку, поднялась на восьмой этаж, ключи вставила и прислушиваюсь: тихо все. Софья Павловна стоит внизу, чувствую ее присутствие, и это успокаивает; хотя в квартиру зайти мне очень страшно, но захожу, полы покрыты давней пылью — никто здесь не был, Аленин благоверный здесь точно за это время не показывался. За коридором уютная гостиная и смежная спальня, но сделать следующий шаг я не могу, она и правда тут! Алена тут! Стою в ужасе и не смею шевелиться, боюсь привлечь ее внимание, мне страшно! И все же тихо прохожу к комоду, на нем стоят фотографии в рамках и на всех счастливая Алена со своим героем. То есть фотографироваться с ней он не побоялся!? Даже странно… Не рассчитывала я на такую удачу, но с другой стороны она была его постоянная любовница, а не потенциальная жертва, он о ней заботился и убивать не собирался, или я вообще ошибаюсь!? Наверно я ошибаюсь, не могу поверить, что он убийца Алены, и уж тем более невозможно мне верить, что он маньяк, конечно я его знаю… И это ужасно — подозревать в таких вещах того, кого знаешь! Но вдруг чувствую, кто-то стоит за спиной, явно чувствую, хватаю фотку и поворачиваюсь, нет никого, но передо мной словно стоит лицо Алены, она пристально смотрит на меня, смотрит и говорит:
— Зарецкая, ты такая сука, ты забрала его… — а я ей отвечаю:
— Алена, я не забирала…
Поняла, что разговариваю сама с собой, спина покрылась холодом, и я выскочила с рамкой из квартиры, пусть Егор со своими коллегами обыскивает тут все, а я не могу, что мне надо я узнала. Закрываю дверь нервно на ключ, а Алена словно стоит на пороге, смотрит на меня и кивает на фотографию, которую я зажала под мышкой, и слышу в голове ее голос отдаленно, уже сбегая по лестнице вниз:
— Ты его забрала…
В полном я ужасе и не понимаю сейчас ничего, старушка меня поймала дверью, тихонько ее затворила и, взяв чайник как ни в чем не бывало, занесла поднос в гостиную, но по взгляду Софьи Ивановны ясно, что и по мне все ясно — ясно, что я видела Алену! Поставив чайник на стол вернулась и зашла ванную, привела себя немного в порядок, почистила зубы пальцем с пастой, выдавив ее из тюбика вместе с апельсиновокислой волной, а в зеркало боюсь смотреть, вдруг там увижу не себя, а Алену. Как эта система с «неупокоенными» работает до сих пор не пойму до конца, но наверно в таком деле нет правил, все зависит от личных качеств, вовлеченных в процесс; не хочу, чтобы Алена тащилась за мной, этого я просто не выдержу, пойду разгонять призрачность кипятком чая. Вышла к столу и сразу весь чай залпом выпила. Вот что Алена имела в виду? Сергей отчитался:
— Звонил Олегу, они нас уже ждут, — я запихнула в себя по-быстрому булочку, вкуса так и не почувствовала, но все же мы дождались Софью Ивановну, пока она быстренько полила цветы, помогли ей с дачной перегруженной сумкой спуститься вниз и проводили до остановки, а сами пошли к родителям исчезнувшей девушки.
Встретили нас без истерик, видимо родители Насти для себя уже рассмотрели все версии, они не верили, что их дочь могла уехать куда-то без Олега:
— Олег нам говорил, что пропала ваша подруга, и ее тоже не хотят искать официально. Но почему вы решили, что она пропала, если даже родители не спохватились? — мама девушки сидела с опухшими глазами, но видимо плачет она не с момента приезда Олега, а все два месяца.
— Не совсем так… на самом деле я жертва маньяка, выжившая, он напал на меня и бросил в тайге, закопал, но плохо. И подруга моя действительно пропала, а другая погибла недавно как-то нелепо, я напишу заявление от своего имени… Можно посмотреть фотографию вашей дочери? — такого поворота никто не ожидал, они теперь смотрели на меня как на инопланетянку, подали фотографию, мы с Настей совсем непохожи, но внешний типаж безусловно один.
— Как вам удалось спастись? Это же все опасно, почему вы участвуете в поисках? Вас охраняют? Как на это согласились ваши родители? — мама девушки вдруг вскочила со стула и обняла меня, потом села. — Извините… но я не понимаю…
— Я сирота, бабушка далеко и надеюсь, ничего этого не узнает! Меня охраняют, и маньяк знает: я не видела его лица, я для него безвредна, ему сейчас опасно на меня нападать, он возможно не уверен, что я вообще что-то знаю о нападении, он же меня усыпил… Так что сейчас появилась возможность выйти на него, примерно известен радиус его поисков, но нужно дать делу официальный ход, а то ребята работать не могут, заявлений-то нет…
— Так их никто не принимает, мы подавали! — отец девушки едва сдерживается, то ли крикнуть хочет, то ли стукнуть по столу и разбить все тут в крошку.
— Это на месте не принимали, там закрытая территория и милицейские шагу не могут ступить без кучи специальных разрешений, и даже с разрешениями ничего не могут, это территория «гэбистов». Но мы все оформим в Центральном УВД и пока все без огласки, сможем прямо сегодня начать действовать, и еще есть данные о жертвах, это будет коллективное заявление, а группу под это дело организовали совсем недавно, ведь девушек никто не находил… я работаю в этой группе, — Сергей готов принять гнев на себя, но реакция была обратная, гнев отца схлопнулся.
Родители девушки не просто согласились подать заявление, они решили помочь нам; и мы разделили все адреса, чтобы успеть все сделать сегодня; кому-то сразу прозвонились, потом поехали по домам, и уже к вечеру у Центрального Управления собралась целая делегация. Как ни странно, никто не истерил, не хаял милицию, все были очень тихи, осторожны и… смотрели во все глаза на меня! Когда процедура с заявлениями была завершена, кто-то спросил:
— Как вам удалось выбраться… — и меня тут же обступили родственники жертв.
— Не удалось, если честно, погибла бы, но дождь пошел очень сильный, и я очнулась… Спасло то, что я хорошо знаю тайгу, мне просто повезло, крови я много потеряла тогда, могла и не дойти… Простите…
— Тебе теперь за них всех жить, береги себя, ты приходи к нам, пожалуйста, если сможешь, конечно, если захочешь такое вспоминать, но мы будем рады тебя видеть… — это сказала мама Насти, и кто-то тоже кивнул в знак согласия, а кто-то думал про себя, что это несправедливость, что я выжила, а не их дочь… Кто-то так думал, я слышала это, но не хотела знать кто, и даже не испытывала сожаления от таких мыслей, я сама думала так же, но в первый раз я и не выжила.
В лагерь возвращались с Сергеем уже на электричке, на последнюю «ракету» мы опоздали, он как и обещал так ни разу и не оставил мою персону без внимания, даже в туалет в отделении милиции лично провожал до двери! Оставшись вдвоем, так ничего и не обсуждали, устали очень, сидели в пустом вагоне и жевали какие-то ужасные бутерброды, купленные у сонной буфетчицы на станции, запивали газводой и молча смотрели на сплошную тьму за окном под дикоструящееся громыхание несущегося со скоростью света поезда. Потом подсели в наш вездеход, и немного поболтав с Жорой, а он такой уютный и доброжелательный, что и через усталость хотелось перекинуться с ним «ни о чем», я все же уснула на коробках. Заехали в спящий лагерь под сизое утро, перебрались сквозь туман в наш корпус, тишина в двухэтажном здании звеняще-столбовая, поход все еще в разгаре, и я сама попросила Сергея остаться в комнате, мне страшно одной, вдруг снова проявится образ Алены, вдруг она прицепилась за мной? Он залег на надувной матрас, который обычно предпочитает Ванька, не снимая ни рубашки, ни штанов, просто ровно лег и как по команде засопел длинными стежками, как будто спит без сновидений. Мне пришлось окунуться в тревожный гиблый туман, наполненный стенаниями родителей пропавших девочек и взглядами Алены, но духа ее не было рядом, и я успокоилась, а еще мне приснилась клюква, плавающая в темной воде лесного озера, и кто-то невидимый мне кричал: «Смотри! Смотри!».
Проснулась ближе к вечеру, воздух наполнился запахами костра, пережаренного мяса и сырости; под шум и гам, разбивших пустоту корпуса, в комнату ввалились Ромка и Ванька. Серега сидел одурело на надувном матрасе после изнурительного сбитого сна, ребята с ним по-пацански поздоровались, и никаких вопросов у них к нему не возникло, видимо Егор за нас объяснялся, я же побежала прытко в душ, пока походники этот душ не заняли до ночи, не выясняя, какие такие аргументы так успокоили парней. Вышла с мокрой головой, спокойная и обновленная, не так чтобы очень обновленная, но какое-то время протяну, и Егор уже меня поджидает, зашла в его комнату, он прикрыл дверь и никаких личных отношений:
— Я уехал, дело раскрутили, Серега остается, он официально типа статью готовит для «Комсомолки» про «байдарочников», потом один парень приедет как разнорабочий, короче держись его, будь умницей, умоляю тебя, ты уже такое провернула — теперь просто все не испорти! И… ребята из отдела тоже с места снялись, девушку нашли, ту, что пропала в селе…
— Где нашли? — спрашиваю, а сама словно знаю ответ.
— Недалеко от деревни есть озеро, там клюкву выращивают, так и нашли, в клюкве… — чмокнул по-хозяйски и уехал, а я с дырой внутри осталась в «Тайге».
В тот же день и Серега уехал за Егором, все-таки это первый случай, когда обнаружили пропавшую девушку; по крайней мере из тех случаев, что обнаружила я, никого так и не нашли. Олю в жертвы маньяка так никто и не записал, как «несчастный случай» числится, знаю, что это не так, но разобраться в деталях все не могу. Перед отъездом Сергей познакомил меня с парнем, которого Егор самолично спешно записал в обслугу разнорабочим, а на самом деле он должен охранять меня! Официально! Ничего себе! Ходить за мной станет по пятам? Конечно, это дико мне не по нутру, но что поделать, неприязни я не высказала, парень-то ни при чем, и по версии устроителей моей охраны мы не знакомы, видимо он не столько будет наблюдать за мной, сколько следить за тем, кто станет крутиться рядом. Ну и ладно, парень на вид очень молодой и вписывается в тусовку таких же лихих работяг, которые не столько работать приезжают, сколько гулять — внешне он смазливый, загорелый и блондинистый, девицам понравится. Может, ему будет не до меня? Но Серега словно залез мне в голову и остудил мои надежды, прокомментировал:
— Павел обманчиво юн, на самом деле опытный и крайне серьезный сотрудник, но отличный актер, так что ты просто знай, что он из наших, чтобы его внимание не смущало тебя, но будет лучше, чтобы между вами не было контакта; не стоит напрягать фигуранта, если он где-то рядом. Долго эту ситуацию держать не будем, максимум неделю, — и Серега уехал вслед за Егором.
Мы обменялись с этим Павлом рукопожатиями как-то заговорщически, как будто я попала в историю «Тимур и его команда», и разошлись в разные стороны, а мне пора понять, что делать с тем, что я теперь знаю, теперь я знаю, кто парень Алены. И это собственно все! Все! И ничего вообще недоказуемо, столько всего произошло, что я совершенно теряюсь в том потоке информации, которая идет через меня, я не могу понять, что я знаю! Что я знаю? Знаю, что Валевский Игорь, старший — похотливый извращенный гад, и все! Да, Алена жила с ним, но это не преступление! Наверно стоит с ним лично наладить общение, может, так что-то срастется, вдруг его маньячная суть всколыхнется, вдруг так смогу выбить его из-за завесы, которой он прикрывается? Может, он выдаст себя, если я сама к нему начну приставать? Ну а если Игорь вообще не маньяк, то я попросту потеряю время, драгоценное время, но других версий у меня нет и сидеть просто так я не могу. В конце концов, чем я рискую, если Валевский-старший не маньяк? Только тем, что меня прибьет Викуша, и то только после того, как я ей выиграю «кубок», но она в отъезде, и когда вернется, все уже возможно и закончится. Ну и потом, может он и не маньяк, но от Алены-то кто-то избавился? Алену-то еще не нашли… Короче, «делать» лучше, чем «не делать»!
День после похода смело можно назвать «банным»: до самого вечера все только и делали, что отмывались, стирались, бегали в полотенцах и с тазиками, из которых все проливалось; всюду повисали мокрые вещи, и влажность в корпусе от того стояла неадекватная, тропическая, тяжелая и спертая, перемешанная со стоячим перегретым воздухом, стекающим из распахнутых без единого порыва сквозняка окон. Но к вечеру все постирушки прекратились, и народ потянулся на дискотеку, хотя в походе только этим и занимались, что били транзистором в уши туристам-натуралам и прыгали до утра в купальниках, а кое-кто даже в нос получил! Но все в отряде делали вид, что никаких драк в походе и не было, все случившееся на Мане уже утрачено и забыто, а Горелка, как не ввязавшаяся в конфликт, подошла ко мне сама, решила уточнить, когда начнем «гонять финал», видимо таким образом проверяла, как я к ее девицам настроена и не готова ли их выгнать. Не готова! Так и сказала ей:
— Завтра репетиция с утра, а потом прогоним все на месте, на стадионе все отработаем, с Щедриным я договорилась, изменений в сценарии нет.
Горелка вполне довольная отстала от меня, а я припомнила, как неприятно мне было снова попасть в ауру маньяка, это как раз тогда и случилось, когда я с Щедриным о репетиции договаривалась. За эти дни я действительно отвыкла от внимания маньяка и все никак не могла внутренне примириться с возобновлением контакта. И только обещание, что продлится все это не больше недели, держит меня: Егор слов на ветер не бросает. Каким бы ни был результат расследования, он меня увезет хоть силой. Неделя! И все! «Никогда не хочу тебя знать!» — это послание я мысленно передала маньяку, затылок свербит, по дороге на дискотеку снова чувствую обнаженное дрожание психопата, и мне кажется, что несет перегноем: сырой, душный, почти парниковый запах; то ли ароматы корпуса после похода преследуют меня, то ли и вправду всюду стоит этот трупный духман, а я уже не способна отделять свое внутренне восприятие от внешнего, что сильно настораживает: я выдохлась. Но терпеть безобразие, присутствие больного ума в моей ауре я не намерена зря, и всю дорогу пыталась соединить образ маньяка с образом Валевского-старшего и ничего не выходило! Все отталкивалось друг от друга как однородные полюса, то есть я прямо-таки видела, как эти образы отталкиваются. И вот что это значит в реальности: он это или не он? Почему, блин, ментальный язык такой образный, зачем мне эти ребусы, если загадки не моя страсть, а Ванькина стихия?!
На дискотеке в зале я привычно заняла свое место на уступе за колонной, мне нужно подумать, суета и волна шелухи от непрестанного бестолкового говорения толпы возможно как нельзя лучше покажет мне выход, это когда ответ приходит не от раздумий, а просто так, в потоке наблюдений за чем-то отвлеченным. Сижу и пустоголово бессмысленно наблюдаю, даже не осознавая, «за кем» и «за чем», все движется как в калейдоскопе, цветные потоки то складываются, то распадаются, снова сбегаясь в новые формы. Вот что я так и не поняла, так это почему Ромка и Ванька со всеми вещами завалились в мою комнату после похода, а Маринка так и не появилась. Она, что, у Мухи совсем осталась, а эти друганы тактично решили не мешать влюбленным и оставили их вдвоем или это дубовый повод сторожить меня по ночам? Конечно, такое допускать нельзя официально, но фактически к концу сезона первоотрядники вроде как перестают быть детьми и все перемешивается, кто, где и с кем никто не разберет, тем более законы распадаются, если директриса отсутствует.
Ванька забрался ко мне на приступок с ногами, подвернулся по-турецки, выглядит это комично, такой он долговязый, а внимание Горелки резко сместилось от нового парня, Павла — как я и предполагала, мой охранитель вызвал всеобщий интерес — на меня и Ваньку:
— Дай слово, что Таньке нос не разобьешь… — Ванька проследил ее напряженный взгляд на нас и сделал все наоборот, обнял и чмокнул меня в висок, а разумнее было бы бежать к своей девице.
— Чего это? Думаешь, она не такая дура как Бабочка и сама ко мне не полезет? — и я подсела поближе к Ваньке — вот охота проверить, захочет Горелка выяснять отношения или нет?
— Наверно не такая, ну, и она красивая, не надо ей портить нос… — Ванька с удовольствием смотрит на свою подружку: волосы длинные русые блестят, губы алые прикусанные, взгляд зовущий и капризный — идеальная красавица.
— Ты мне дай слово, что она меня трогать не будет, я ж не со зла, это реакция у меня такая… Хорошо, первые три секунды продержусь, и пусть успеет сбежать! Но она же у тебя самая умная из этой троицы, так что не волнуйся, может, Горелка потрет сплетни издалека, даже возможно позадирает меня, но я не психическая, из-за болтовни никого избивать не буду, честно, это на физический контакт у меня реакция мгновенная.
Несу ахинею, а сама думаю: как мне достать Валевского-старшего? Как? Таких аргументов как у Алены у меня в арсенале и нет, я ей в вопросе соблазнения мужиков не ровня, вообще никак! Ванька обнял меня:
— Вот понять не могу, чего ты такая бедовая? Как это у тебя выходит? — держит меня под боком и трепет мой пацански выстриженный загривок, челка падает мне на глаз, и я завидую слегка Горелке, в таком виде какая из меня соблазнительница махрового мачо, даже локонов не с чего завить, чтобы стать более похожей на нормальную девицу!
— Вань, как только ты поймешь, чего тебе от меня нужно, чего ты ко мне привязался, так сразу и ответишь на свой вопрос, дело-то вовсе не во мне, как я понимаю… — а про себя думаю, как угораздило Ромке народиться у такого мерзковатого типа? Ромка стоит у пульта в наушниках, самозабвенно что-то свое крутит и не видит никого вокруг, возможно ему вообще никто не нужен.
— Так я знаю, я тебя люблю… — Ванька держится за меня как за диванную любимую подушку, с такой обычно ужастики по телику смотрят, держит крепко-накрепко и отпускать не собирается.
— Почему, а Вань? — я же решила, что пора все это рвать, пора обрывать пуповинные привязанности, пора начинать.
— Так это тебя надо спросить, я тебе нужен, тебе и Ромке, и я постоянно это знаю, всегда связан с вами, только вы сложные такие, а я не парюсь, принимаю все как есть. Ты можешь себе представить, что бывает иначе? Только представь, так может быть? — он уперся лбом мне в лоб, словно стремится передать мне послание, для которого слов недостаточно, как будто все понял о моих намерениях расстаться с ним…
— Не может… — я не смогла ответить иначе, не смогла врать ему в глаза. — Очень тебя люблю… — и глаза у нас с ним одинаковые, одни и те же у нас глаза.
— Знаю, но не понимаю, почему с остальными у тебя все через одно место.
— Вань, ну я же не специально, само все как-то…
— Ага, и от того все больше удивляюсь… Ромке я сказал, что в Москву не еду, так он воспринял это без истерик, мы же вместе собирались уехать, он все же себя с отцом никак не представляет. Ромка даже за выездными документами ехать отказался, а я его получается кинул, но он тоже о тебе волнуется…
— Да не нужна мне такая забота, из-за этого все проблемы! Живите уже своей жизнью, я же вас от этого меньше любить не стану, но мне явно станет легче! — честно-честно, — убеждаю я себя.
— Вот я сам и разберусь, где моя жизнь, без сопливых, и вообще расслабься, скоро все это закончится, от сезона только хвостик остался, «кубок» выиграем и домой, наверно мы и правда изрослись, все эти страсти меня достали, — и его слова подстегнули меня. Чего полезного я тут высижу? Вылезла из ниши:
— Ты куда? Хоть за тобой иди… — смотрит вполне серьезно. Еще чего!
— Вань, мы с тобой на «контракте», помнишь? И я к Тае, голова болит… — а сама пошла в «Пансионаты», вместо таблетки цитрамона пойду искать кофе и… там уж как получится.
Стемнело уже до восковых теней, умножающихся подсознательными страхами, но между лагерями есть благоустроенная аллея с фонарями, так народ и шлангует туда-сюда беспрепятственно, Викушино отсутствие всех сильно распустило, что мне только на пользу — отчитываться не придется. Забрела для начала в корпус при кафе и нашла чистейшую туалетную комнату с огромным зеркалом во всю стену и осмотрела себя критично. Конечно, видок у меня так себе — нулевка, забрала челку с лица влажными ладонями — и блондинка вмиг исчезла, покусала губы для яркости, сняла толстовку и расстегнула пару пуговиц на выбеленно-голубой мальчиковой рубахе, юбка в складку, кеды — да уж, хоть и без галстука, а я все равно пионерка. Но, в конце концов, сегодня я тут только на «разведку», присмотреться пора к этому Игорю, он-то для меня был только отцом Ромки и никем больше, вот как Алене угораздило именно с ним в отношения влипнуть, «костюмов» то навалом, один другого круче. Как так?!
Вышла в кафе, зал гудит и заполнен почти до предела, никого не узнаю, что неудивительно, приехали отпускники, началось время сибирского лета, ночи душно южные, только пахнет не морем, а сосновой пыльцой. Прошла к раздаче, не особо надеясь на успех, что мне обломится хоть что-то без блатных друзей, но буфетчица меня узнала, на все выступления приходила и пожелала победы в «финале», я ее поблагодарила и выпросила кофе «от головы», сладкий и без молока, присела в углу веранды, осматриваюсь. И пусто! Ничего и никого, ни внутри, ни снаружи! Люди вокруг ходят, встают, садятся, пересаживаются друг к другу, пританцовывают, подпевают, смеются, выпендриваются и не задевают меня ничем. Гул говорения, музыка без примет, скрученные ароматы еды, спирто-дурманных напитков, духота распаренных тел, и совсем немного отголосков свежести от далекой реки, а тут от бассейна тянет хлоркой, хотя о вкусах не спорят, каждому свое.
Кофе терпкий, горький и даже скулы сводит, словно я дубовой коры наелась, на дне взвесь; вспоминаю про «гадания на гуще», переворачиваю чашку и жду: стечет оставшаяся жидкость и появиться картинка… Что я хочу увидеть? Маньяка? Убийцу Алены? Со спины через ограду веранды ко мне протянулись чьи-то руки и беспардонно опустились на плечи, потом их хозяин лихо преодолел преграду одним прыжком, что впечатлило, язык не повернется такого лихого парня папиком назвать. Валевский Игорь сел рядом, придвинув стул от соседнего, занятого шумной компанией столика, они сначала возмутились, но узнали крупнокалиберного начальника и примолкли, а я заметила про себя, как он невыносимо похож на сына, то есть Ромка похож на него, и мне совершенно от этого не по себе. Может, убежать? Игорь же совсем на другой волне, словно только что после пробежки или плавания брассом — подтянут, свеж и трезв, таким в личном общении вижу его впервые:
— Гадаешь? Лиза тоже так умела, может, у вас в роду цыганки есть? Мне погадаешь? — и не успела я ответить, как он поднял руку наверх и щелкнул пальцами, тут же сквозь толпу проявилась девушка в форменном переднике и чепчике рогаликом, он заказал ей кофе «по-турецки», еще одну чашку для меня, торт вафельный шоколадный и апельсины дольками.
— Моя мама гадала? Никогда такого не знала! — только и нашлась, что ответить.
— Правда? Тогда кто научил? Бабушка? Кофе с апельсинами пробовала? — появилась девушка с подносом, какое-то мгновенное тут обслуживание, неужели Ромка всю жизнь так живет, как барчонок? И понятно, что Алена просто голову потеряла, если Игорь ее так же обхаживал, это после интернатов, их жутких столовок и родаков — тихих алкоголиков! А он уже протягивает мне апельсин и кофе, который сам и посахарил, дольку апельсина при этом он кладет мне в рот вместе со своим пальцем, и ему видимо фиолетово, что мне в приятели годится его сын.
— Нет, бабушка не из таких, она из спортсменок-комсомолок и про цыганок версий не было, да я вроде блондинка, какие цыганки… — ну растеряна я, ужасно глупо себя чувствую, дура дурой сижу, а он свой кофе залпом проглотил и тоже перевернул чашку.
— Ну, мама-то твоя вполне, а ты в кого такая блондинистая? Если бы не волосы, то вы похожи как близнецы, и жесты те же, и голос, особенно сейчас… Так что там получилось?
Он берет мою чашку, мое гадание его интересует явно больше, а я вижу лишь разводы, дурь какая-то, это была шалость от безделья, я не умею гадать, да и кофе у нас никогда нет, не на чем мне тренироваться. Но неожиданно разводы выложились в однозначную картинку: профиль женский и волосы от него как река. Игорь заглянул в размытый рисунок, для чего придвинулся слишком близко, и меня окунуло в его запредельный парфюм. Шлейф запаха сладко-едкий, совершенно не такой, что я слышала в тайге, преследуя маньяка, так думаю, у махрового соблазнителя девиц флаконов двадцать такого богатства на прикроватной тумбочке наберется.
— Ничего себе, и что это может значить? Смотри, а у меня тут разводы в чашке как оленьи рога, но вот вопрос, кто мне может изменить, наставить рога, если я свободен! — и Игорь подмигнул мне залихватски.
Ведет он себя как козел распоследний, от того и рога, растекается тут сахарным леденцом; девицы за соседним столом обсмотрели меня и разобрали на запчасти, но нравятся дядьке малолетки, что с него возьмешь, видимо и Алена для него стала слишком взрослой. Он считает себя свободным! Что это значит? Маньяк он и убийца Алены тоже он?
— Понятия не имею, не умею я гадать, это глупость… — отвечаю, а Игорь так и не отодвинулся от меня. И что мне с этими догадками делать?
— Зато у меня получается, твой рисунок говорит, что тебе стоит отрастить косу и поехать на «конкурс красоты» в столицы, видишь, диадема тут получилась, а если такая девушка «наставит рога», так ее и простить можно, все сходится, — и он приложился мне на плечи и засунул нос в ухо.
— Охренеть… — вырвалось вслух, признаюсь, артистка из меня никакая, такой напор это перебор. И я не могу понять, что можно из этой ситуации выжать, и главное — как?
— Грубиянка, но так даже лучше. Лиза вообще оранжерейная была, невозможно, такая правильная, — и он уже в наглую выправляет мою белесую челку на лицо и присматривается.
А я сижу как лом проглотила, врезать руки так и чешутся, но держу их прочно за спиной, за спинкой стула, словно связанная.
— Что делать собираешься после сезона, куда поступила?
— Никуда, мне еще год учиться, а я слышала, вы покидаете родину…
— Да это не я, это дед все хотел внука в «Оксфордах» учить, а этот дармоед наотрез отказался, меня-то и тут все устраивает, так что… Вот выиграете путевку в Краков, там и встретимся.
— А если не выиграем? — что-то от этого разговора намеками и пластов вдруг потревоженной информации у меня реально голова начала гудеть.
— Ты права, будем исходить из обстоятельств! Знаешь, а я уже привык, что ты блондинка, а не брюнетка как твоя мать, не убирай больше волосы, не нужно «дежавю», ты это ты.
— У вас был роман? — откуда такие страсти по моей матери?
— Нет, ни разу… то есть не было романа. Лиза считала, что с женатым встречаться невозможно, а я был женат, и кажется весь этот «фестиваль» она затеяла, чтобы добраться до твоего отца, поляка своего, короче, до меня ей дела не было, — при этом он запускает руку за ворот моей рубахи, и тут все, терпеть такое не могу больше.
— Ясно, ну с меня сегодня хватит апельсинов и кофе, я пошла… — порывисто вскочила со стула, а то сейчас моя афера сорвется, так и не начавшись, и ходить бы Игорю с фингалом, да удержалась, но скулы от напряжения у меня уже гудят.
— Обиделась… ну я как есть говорю, больше никаких сравнений… — удерживает за руку и смотрит снизу вверх как-то покаянно, и стегануло внутри взглядом маньяка, но словно издалека, эхом.
— Не обиделась, но мне кажется, вы забыли, что я из соседнего заведения, и… я зайду еще на кофе. И лучше без сравнений, — «неужели это он», — думаю про себя.
Маньяк вылез из Валевского, или сейчас маньяк стоит за моей спиной в лесу? И стихии трут мое эго как о стиральную доску, изнахратилась я вся, и этот шквал информации, превратившийся во внутренние ломки, мне не расшифровать, потому что это — я, это мое тело, и душа моя стоит на огневой позиции, и быть отстраненной не выходит, как можно быть отстраненной, если убивают меня.
— Поэтому и провожать не стану, так что я вполне осознаю ситуацию… — возможно, если бы он меня проводил, то я бы поняла, рядом маньяк или он наблюдает сейчас за нами?
— То есть для вас привычно пионерок клеить? — и смотрю ему в глаза, а чего уж ломаться, раз все так дубово откровенно. И прислушиваюсь…
— Не вполне, обычно это вожатые, но все больше от вас… ну и сколько того пионерства осталось? Неделя? Я подожду…
Сказал он это уже мне в спину, я обошла все столики и под пристальными взглядами девиц и Валевского-старшего ушла по аллее и только на окраине пролеска снова поймала присутствие маньяка. И что это значит? Он это или не он? Валевский-старший — маньяк или просто спихнул Алену, потому что она ему перекрыла какие-то планы? А она может, Алена могла спровоцировать такого беспринципного на такое радикальное решение! Или Игорь — «одуванчик», только с гнильцой и страстью к только вызревшим, неопытным девкам, что вполне можно оправдать, если рядом такая «гарпия» Викуша? Или всех его девиц и косит Викуша, потому что он такой похотливый козел? Вот только изнасиловал меня мужик, и вряд ли Викуше такой процесс по плечу! Короче, бред все это! Спать! Ромка и Ванька спят на надувных матрасах на полу, меня воротит от одной мысли о Ромкином отце и сил видеть Ромку нет никаких, лучше бы он у Бабочки отвисал. Ванька чуть прихватил меня за ногу, мол, пришла, перевернулся на другой бок и засопел, а я борюсь с приступом тошноты от мерзости по отношению к себе. Игорь весь вечер меня трогал, руками не успел, но там внутри себя он это сделал, и я словно до сих пор это чувствую…
Наутро сбылись мои обещания команде, мы гоняли новую программу на «стадионе», музыку врубили через динамики, и на этот дико-страстный индонапев из «Танцора Диско» собралось невероятное количество зрителей и из нашего лагеря, Викуши на них нет, как и разномастных гостей из «Пансионатов». Ни одного «костюма» на трибунах не видно, сплошная пестротень, репетиция это же не официальное мероприятие, так в этом сменяющемся калейдоскопе под плавящим и преломляющим все солнечным светом не вычислить никого! Маньячная суть уже висит на моем загривке, и Игорь Валевский маячит в натуральную величину, да так, что все его должны видеть, и вот как тут выдрать из астрального информацию — где есть кто? Смогу ли я убить хладнокровно этого вялого человека, похотливого самца? Но по мне так он никакой не злодей, а слегка дурковатый красавчик, который в какой-то момент застрял сам в себе, и на этом сомнительном потенциале не перерос возраст «тин», так и сидит на своей невызревшей сексуальности. Заголенность девицы все еще приводит его в восторг, только нужна ему особая девица, какая-нибудь недоступная и чудаковатая для разнообразия страстей. Ну и я вполне в «формате» — этакий «волчонок», так еще и копия матери, которая ему так и «не дала», так что достать меня для Игоря удовольствие «в корне», и конечно он заслуживает хорошего пинка и даже сломанного носа за это! Но не косить же его скальпелем, на смертоубийство его грешки явно не тянут, если бы не похоть, временами он похож на добряка, вполне себе нормальный…
Игорь пялится, сидя на парапете восточной трибуны, никого не смущаясь, и аура-поле маньяка прочно висит со мной рядом и сулит все те же озабоченности. Все всегда сводится к одному: к власти, сексу и подавлению, непомерному обогащению; все больше и больше растлевая себя, получаешь желанный внутренний жар, но только оттого, что горит душа, этот едкий дым съедает истинную сущность, и человек обнуляет себя до предела, нечем теперь быть, некому перерождаться… Вот честно, не секу — зачем все это? Разве можно получить от меня то, чего у меня нет? Зачем столько страстей, планов и суеты ради обладания моей душой и убийства моего тела, если в итоге все зря? Ну, умерла и умерла, ну и что? Мне-то по фигу, а убийцы уже нет нигде и никогда…
Неужели действительно нет того, ради чего стоит тратить себя, неужели за столько лет не нашлось такого дела для души, за что стоит жить и пропадать? Неужели там внутри так все постыло и скудно? Ну, если не летает душа, так не заработала полетных качеств! Если власть и лихое богатство отягощают душу свинцом, то истребление других это убийство вечного себя. И зачем маньяк это делает, если хочет обратного? «Дай другому то, что ищешь сам» — собственно и все, вот и весь закон, так раз от раза душа растет и истончается, становится пластичной, идентичной «высшему» духу и однажды поднимается как перо, а то и становится реактивной, стремительной и устремляется куда угодно, стоит лишь подумать о месте назначения — такая душа может все. И это не эзотерическая мистика, а обычное повседневное состояние, научиться помнить настоящее «я» просто, нужно окунуться в себя и найти там большее, что за стеной наживного «я», что старше этой жизни, пора уже постичь все то, что тут случилось, нам пора уже разобраться во всем. Но из-за скудности некоторых «недочеловеков», их нежелания собственной внутренней мышцей наполнять свое нутро, и я не могу жить, все нет времени идти вперед, даже вспомнить себя не успеваю, как уже умерла.
Может, и правда все зло не от злодеев как таковых, а от глупых, трусливых и ленных людей, которые не живут, которые не живут, а нагромождают увечья своими страхами и оправданиями злонамеренных порожденных трусостью дел? Труса напугать, так он постреляет всех, не глядя, и сожалеть не станет, найдет чем оправдать себя, и сделает это снова… Где оно зло? Так я приду и уничтожу его! Но прихожу и вижу обоссанных щенков, которых отпущу домой, а они вырастут и вернутся с новым злом, но приложишь такому дуло в лицо, а он снова стоит обоссан; себе того ужаса, что сотворил другим, он не желал. В этом вся проблема — с кем бороться. А если мечом и пламенем выжигаешь болезнь, так и самое ценное, ради чего все затевалось, задохнется в трупной золе. Что с этим делать, как заселить в трусливую душу бесстрашие, а в низкотелую высоту, если все так и не народилось от опыта перерождений, не вызрело непомерной ценой человеческой истории? Все наоборот, вытупленная сущность находит в «истории» оправдание своему нутру, обесценивая все нами уже заплаченное, истребляя бесценное, вытаптывая священное, словно нет ничего в этом мире достойного, ради чего стоит геройствовать, словно каждый сам за себя. И честно признаю, не готова я снова и снова платить эту цену по незрелости трусов, совершенно это уже невозможно… Выходит на стыке рождения миров я выберу обратный путь? Не могу я убить морального урода за то, что он урод, и изменить не могу, его душа не моя территория, а как такими душами высеивать вечность? Никак нельзя… Маньяка убью, но я должна находиться в состоянии абсолютности, зная, что это он, убью не для того, чтобы убить — во мне нет мести, я просто его остановлю, мне пора его остановить.
Репетицию закончили далеко за полдень, и, получается, мы засветили нашу программу и никакого сюрприза не случится, ну и ладно, мне уже все равно, но народ в команде по этому поводу несколько напрягся. А как разогнать такую толпу на стадионе? Полушкин без Викуши совершенно дисциплиной не владеет, а тут еще и Егор уехал, так на Полушкина страшно смотреть, как он надрывается и кажется, что и гостей придется встречать нам. Подошла к Женьке с бутылкой воды, скакать в плясках четыре часа подряд под солнцем сильно напряжно и напиться все никак не могу; шефы минералку натащили ящиками, не иначе мой новый поклонник выслуживается! Так еще хорошо, что он при Ромке меня не «клеит», пока все так, невинно и «издалека». И на хрена мне это? Что я могу с этим сделать? Прижать этого папика в угол с тесаком у горла и потребовать ответа? Есть подозрение, что это заведет меня в психушку или в его койку, но не приблизит к разгадке. И чего ради тогда подставляться? Ну его на хрен, этого Игоря, пусть Егор со всем разбирается!
Женька хорошо справляется с делами Егора, он сильно изменился, не пойму точно в чем, но мне с ним комфортно и безопасно, никаких смущений и подводных камней, прекрасные отношения. Сидим рядом, пьем минералку, болтаю ногами, свисающими с трибуны, словно так подгоняю мысли и события, раскручиваю их с новой силой, и вот-вот резьба с этой ситуации сорвется, и скрип уже звоном в ушах стоит. Главный вопрос сейчас: «где Алена», вернее ее тело, а то так и будет сидеть меж мирами, не владея ни душой, ни правом перерождения; надо мне ее искать, пока сезон не закончился, и все снова упирается в этого дармоеда Игоря Валевского.
— Жень, смотри какой Полушкин зеленый от натуги ответственности, а Егор и не думает возвращаться, так что нам с тобой встречей гостей рулить и вообще всем заниматься. Щедрин, конечно, вполне себе годится в помощники, но все на него не скинешь. Ты готов к пионерскому героизму? — пьем с Женькой воду жадно, каждый из своей бутылки, оглядываем спортполе и расползающуюся по весям изнуренную команду. — Тут надо как-то все обустроить, пошли напрягать Щедрина!
— Может, этого, Ромкиного отца напряжем, как раз тут весь день крутится, или Кима? — предложил Женька.
«Ну уж нет, — думаю, — не могу я добровольно на такое плотное и общественно оправданное общение идти!»
— Нет, пусть Щедрин начальство раскручивает по материальной части, на хрена нам такая ответственность, пусть он отвечает, а нам нужно сказать, что нам нужно! — и мы пошли к тренеру и директору «спортивного», это его святая обязанность готовить «Фестиваль».
— Валерий Валентинович, вы просто должны включиться в дело, Полушкин выдыхается, а завалить «Финал» никак нельзя! — за пару месяцев Щедрин стал совсем шоколадно-загорелым от ветра и солнца, улыбается залихватски белозубо и хитро. Может он маньяк? И на хрена ему это? Здоров и опасен как все стихии разом, он не может быть маньяком, не то чтобы на убийство неспособен, но он змеелов, а не слабак. Как такой мужичище может нападать на хрупких девиц?
— Да вот стоял и ждал, когда помощи попросите, не самому же к вам лезть, самомнение Полушкина беспокоить себе дороже! Гостей беру на себя, все команды встретим, разместим, накормим, а вот «парад» и все причиндалы, украшения — это сами! Вы только список напишите, а я отдам Киму, он через «Десятку» все достанет. Новая «программа» просто класс, и наши ребята рады участвовать, здорово, что вы всех позвали…
— Так мы же выиграть собираемся! Так что без ребят ваших никак!
«Нет, — думаю, — не могу поверить, что Щедрин маньяк, какой-то он слишком нормальный, гладкий как вода в проруби».
Мы с Щедриным пожали друг другу руки как парни-друганы, ну нравится мне такое общение, не бабское, и вышли с Женькой со стадиона, неохота мне тут торчать, а Валевский-старший так и уперся мне в спину, вместе со взглядом маньяка налепился. Это один и тот же человек и такова раздвоенность его психоза или есть еще кто-то? Не хочу ждать неделю, хочу пережить «Финал» и «гори все синим пламенем», хватит с меня! Пусть Алена так и останется в той квартире ходить по головам соседей и с недоумением тыкаться в разные пространства-измерения, но я ни за что не подойду больше к этому ее Игорю, не могу я!
Вернулись в корпус, накануне напрягла всю команду, они посдирали шторы с окон уже во всем лагере, перестирали и сейчас наглаживают и подшивают увлеченно, и заставлять никого не надо, все боятся, что такая хламида вдруг во время выступления упадет с артиста на радость зрителям! Вот и я со своим костюмом разбираюсь, вместе с Маринкой сидим и все подшиваем, а Женька под диктовку пишет список того, что нам нужно. Прежде всего, понадобится много ткани — задекорировать сцену, и надо оборудовать гримерки для команд, места для «важных» гостей и судей, на словах не так много, а на деле работы на несколько дней, успеть бы управиться. Женька ушел вручать список по назначению, а я решила, что больше соприкасаться ни с Валевским-старшим, ни с маньяком сил нет, мне нужен перерыв для свежести восприятия, никуда выходить по возможности не стану, и вздохнула с облегчением. И конечно именно в этот момент проявилась идея, я вспомнила вдруг про костюмы, которые использовали Надька и Полина на «День Самоуправления», они передразнивали меня и Алену, и на Надьке был рыжий парик, тогда на мгновение получилось поверить что это Алена — вот тут и вызрел план, дурацкий, но все же это план!
Сорвалась с места я мгновенно, ну а чего зря идею мусолить, и побежала в наши лагерные подсобки, что за «актовым» залом пристроены, костюмеров конечно у нас нет и все валяется как попало, хлама до самого потолка набралось, и видимо вовек я тут не разгребусь. Просить помощи в открытую никак нельзя, да и не думаю, что это просто, и так в «психических» числюсь — вот нет у меня вразумительных объяснений, зачем мне нужен рыжий парик! Взяла себя в руки и начала методично перебирать коробки и кучи с вещами, в руки сразу въелась пыль, они стали сухими и чесался нос сильно, через пару часов нашлось несколько полезных вещей для нашего выступления и много всякой всячины для оформления сцены, надо будет сюда народ из команды все-таки загнать, но парик так и не попадался. Перетряся все кругом уселась на свалку шмотья. И где этот парик искать? Боюсь, что без «шокового» метода моя затея вообще не сработает, и смысла нет без парика аферу затевать! Себя я конечно похвалила, что оставила Аленино платье, не отдала его вместе с сумкой Егору, но главное в ее образе — уникальные волосы, и мне нужен этот парик… Куда его забросили? Кому он нужен? На представлении у Надьки дико похоже все вышло, я даже обозналась, и все дело было в этом чертовом парике! Куда он делся, если парик-коса, в котором Полинка передразнивала меня, нашелся: вот он. И где еще могут обнаружиться такие вещи?
И ведь у Надьки ничего не выспросить, она в город вчера отвалила и похоже, что за Егором, вообще-то я не парюсь по этому поводу, вот я уверена, что ему не до нее! Или я только хочу на это надеяться? Это информация или мои чувства? Где проходят границы реальности и желаний, если все становится таким личным? Вышла, наконец, из этого жутко заброшенного помещения и сразу к фонтану умываться кинулась, лицо чешется и руки саднит от многолетней пылищи. От процедуры перетряхивания свалки, припоминаний разных, связанных с вещами неучтенных сознанием моментов, которые вдруг всплывают, казалось, этого в тебе и не было, все внутри стало подвижным и живым. Когда событие происходило, сознание не заметило деталь, мелочь, а оказывается где-то все записано, и я уже знаю ответ, но он застрял под барахлом ненужной информации, во мне так много всего накопилось, и я не понимаю, в чем именно этот ответ заключен…
Так в беготне и внутренних метаниях прошли эти дни, суеты было больше; история с париком не давала мне покоя, и я продолжала обыскивать все возможные и невозможные места скопления шмотья, все подсобки и даже «пионерскую комнату» обыскала, была в корпусе административки;, комнатку-галерку над «актовым залом» особенно тщательно перерыла, но ничего! Кому понадобился рыжий парик? Ну а какой еще вывод можно сделать, иначе я его уже нашла бы! Вышла после обеда на площадь в глубоком раздумье: где еще может скапливаться хлам в лагере, куда я еще не добралась, и наткнулась на Ромку практически впритык — и видеть его не могу! Но он-то не виноват, да и отмораживаться глупо, еще столько моментов по музыке нужно утрясти накануне «Фестиваля», я и так избегала общения с ним до последнего, поэтому мы пошли к нему в радиорубку. Под навесом, декорированным под «киношную» часовню — не только комната вещания с проводами и динамиками, но и маленький офис, где припрятался стол, заваленный бумажками. Кому он тут нужен? Куда ни попади на задворки, лагерь стремительно обрастает хламом, везде что-то лежит, валяется, стоит, содержится, хранится, но и половины этого давно никому не нужно и не пригодится. Ромка сел на табуретку и стал записывать «музыкалки» из тех, что ему приходили на ум и которые можно использовать в «Финале», половину я не узнавала, но он что-то там себе отмечал, и общение у нас выходило нейтральным. Облокотившись о стену, я бездумно уставилась на наваленную в углу кучу вещей, которую прикрывает темно-серый плащ, слушаю, а сама смотрю тупо на этот плащ и думаю: что он тут делает, где я его видела, на ком? Так и свербит нечто внутри покалыванием, и уже крутится волчком, и смысл ускользает в такой круговерти, но вдруг я вскрикнула раньше своих осознанных мыслей и присела под стол. Ромка испуганно нагнулся ко мне:
— Ну, ты даешь. Все в порядке? Ты меня так заикой сделаешь! Что такое?
— Мне показалось, что там под плащом Алена, мне видимо домой пора, а не за «кубок» бороться…
— Видимо, — Ромка усадил меня на табуретку и подошел к плащу, дернул его, чтобы демонстративно показать, что это все мои нервы, а из-под него выпал ярко рыжий парик с курчавыми локонами как у Алены, тот самый, что я искала. Когда парик выпал, Ромка с криком отскочил от него как от крысы!
— Фу ты! Гадость какая! Как ты узнала, что парик там?
— Да не знала я…
— Забудь ты эту стерву, вот она тебе покоя не дает, она-то поди забыла, как тебя зовут…
— Да нет, не забыла…
Говорю задумчиво, а сама вспоминаю слова Алены, что она сказала мне накануне, когда я наведалась к ней: «Ты забрала его», и показала жестом на фотографию, которую я прихватила тогда из ее квартиры, и имела в виду она не Ромку, как я думала, а его отца. И все сразу встало на свои места! Весь этот скандал с Ромкой с самого начала казался мне фиктивным, ненастоящим, а настоящей всегда была ее ненависть ко мне, с самого начала; а кто как не Алена знает меня лучше всех, она знала, как меня можно достать, конечно «не пустить в Краков», и конечно «увести Ромку»! И все эти страсти из-за Валевского, но другого! Что произошло? Что? Откуда взялась у нее эта ненависть? Игорь вдруг увидел, что я похожа на мать? И судя по его нахальности, развязности, он мог все это сказать Алене в открытую и закончить отношения сразу, как они стали ему не нужны. Тем более что он отчаливает «за кордон», и видимо ее с собой брать и не собирался. И тогда Алене действительно нужно было попасть в Краков, она хотела вернуть его, хотела остаться с Валевским-старшим? «Кубок» был ее шанс, но только без меня в команде, может так, так все сходится, и ее поведение наконец-то выглядит логичным. Ну да! Блин! И как я не заметила? Игорь пялился все время, с самого начала сезона, так вообще стоял как-то и нюхал меня, но я, конечно, решила, что мне это показалось. А как все его мелкие и странные поступки выглядят сейчас? Так я еще и капитаном команды стала! Да я «жизнь ее украла», — так решила Алена…
Все мне теперь ясно, это Игорь убил Алену, уж не знаю, что стало таким веским аргументом: ее ненависть ко мне или ее нежелание прекращать с ним отношения, шантаж или еще что, не знаю, но он сделал это! И значит, он знает, где ее тело! Парик это знак, я должна найти Алену! И почти совсем не осталось аргументов, что Игорь не маньяк, ведь маньяк никогда раньше не нападал на кого-то из нашего лагеря, не нападал там, где обитает, теперь же вполне допустимо — у него съехала «крыша», потому что я так похожа на мою мать и на всех этих блондинок сразу! Так он еще и сваливает из страны, и тогда это вполне себе оправданный риск «напоследок», там-то наверно уже не поманьячишь! Понять бы, зачем ему блондинки, если со мной все ясно и спланированное убийство Алены объяснимо. Но не все сразу, в конце концов, я не опер и не психиатр, это уже не моя работа, узнаю, где ее тело, а там все, пусть Егор и сотоварищи маньяка крутят! Вот только найду Алену…
И вдруг в голову пришла очевидная мысль: после этой истории с Игорем Валевским, если я ее раскручу, Ромка никогда не станет общаться со мной, никогда не простит меня, никогда! Вот что нас разведет… И как же мне его уберечь от этого? Подняла на него глаза и сердце в мятый бумажный мешок сжалось, только хлопка не хватает, дожать и треснет, а Ромка понимает все по-своему, наклоняется и целуется долго, я его не тороплю, возможно больше никогда такого не будет, я знаю что не будет… Поднимаюсь, а я так и сидела в отрешенном озарении на колченогой табуретке, беру парик и выхожу, останавливаюсь в дверях:
— Ром, что бы ни случилось, ты должен знать, что ни в чем не виноват, и… я тебя очень люблю, и ничто никогда этого не изменит… — и выскочила из радиорубки поскорее, пока еще не реву.
С париком и плащом — прикрыла от чужих глаз свою затею, накрутив надежно плащ на парик — я вернулась в корпус, закрылась в комнате и от осознания всего скомкалась в угол; стать бы меньше и исчезнуть, так лучше было это сделать прямо в начале сезона. Знать бы это заранее, да так не бывает, если так должно быть, это нарыв, который должен был вскрыться, и цена еще не вся заплачена, я знаю. И это все, у меня нет будущего, и дело не в том, что маньяк, скорее всего, меня прибьет, и моя затея окончится ничем, а в том, что когда все это всплывет, моя жизнь закончится в любом случае — Ромка не простит меня, потеряю его безвременно, навсегда и это оказывается самое страшное, самое жуткое это. Ночью, ну конечно, после такого моего высказывания, признаюсь, не думала о последствиях — как я объясню Ромке свой порыв-признание, он забрался спать ко мне, но это было как в походе, мы просто были вместе. И нечего тут обсуждать, все равно это последний день, завтра я проверну свою аферу и все закончится.
Утро вместо сигнала гонга размножилось автобусными гудками, в лагерь еще с зарей приехали все команды, участвовавшие в фестивальном марафоне; и все команды, кроме двух последних соперников, участвуют в показательной программе, которая начнется уже в четыре часа после пополудни, и только поздним вечером назначена последняя игра. Даже петухи еще не продрали горло, а весь отряд стоит на центральной аллее и встречает автобусы — нам сегодня и размещать, и развлекать гостей весь день. Раньше вся эта процедура была проще, наша команда еще ни разу не выходила в «финал», а тут и беготня на нас, так еще и финальную игру отыграть надо качественно и на высоте. И как все это выйдет? И уж тем более мне верится с трудом, все кажется таким нереальным в свете нового дня, потяну ли я лихо намеченную на сегодня персональную программу. Но я намерена продавить болевую точку до конца, выжечь ее с корнем, если честно, совершенно не знаю, чем все закончится. И какие бы сомнения ни посещали меня, как бы в конце дня я ни умоталась, не смогу отложить задуманное, словно время пришло и уже ничего не изменить. Просто нужно очень четко отыграть свою роль, и даже в отключке пойду и сделаю все, вся история должна завершиться сегодня, я готова. Припасла необходимое заранее, со скальпелем вообще не расстаюсь, без него мне спокойно не живется; только скальпель позволяет, если чувствую его в заднем кармане в мягком чехле, иметь мужество постоянно натыкаться на присутствие маньяка; из нового — сонник-галлюциноген в ампулах, пару флаконов на всякий случай, рыжий парик и Аленино платье. Еще мне пригодились бы навыки артистки, пора талантливо раскрутить Валевского-старшего и вытащить из него все, что вылезет — маньяк, убийца Алены или похотливый самец. Признаться, все варианты развития событий для меня опасны, и какой страшит больше? Наверно последний.
Сегодня весь день во всех лагерях особая обстановка и никаких режимных мероприятий, встретили гостей. Женька развел их по корпусам «спортивного», а я сопроводила организаторов размещать костюмы и декорации по гримеркам, которые успели отстроить для каждой команды за восточными трибунами стадиона. Меня порадовало, что никакой бравады и резких победных выкриков от наших соперников не исходило, скорее это было состояние чего-то грандиозного и необыкновенного, как вдруг реализованное чудо из детства, зато ребята обсуждали планы на будущее, сможем ли мы снова встретиться. Все хотели увидеться еще как-нибудь, всем ломко-муторно внутри, что мы не будем вот так каждый год встречаться и играть в КВН, это не просто выход из зоны комфорта, это полная утрата всего, что было важно, и многие не готовы к таким безапелляционным переменам.
Мир пугает своей оголтелостью, равнодушием и постоянно доказывает, как, в сущности, никому нет ни до кого дела — кто пропадет, кто останется, и за что одним одно, обездоленное, а другим все. Вышел наружу мира как в пустыню из утробы и стоишь на «семи ветрах»: сколько бы ни готовился, все равно не готов, так и не понимаешь этот мир. Страх, что мир тебя уничтожит, стоит в горле вместе с песком и предчувствием крови, либо он тебя, либо ты его, и уже не замечаешь, как идешь по судьбам, по живым, выживая, и удивляешься — а откуда трупы? Неужели я это сотворил из-за слабости, нечуткости, глухоты, отсутствия нутра, настроенного на мир? И стоит ребром вопрос: «почему?» И врезается вопрос в следующее поколение уже не ребром, а серпом, и косит без разбора невинных… Убийцы рождаются в трусости, убийства рождают черные дыры пространства, черные дыры скручивают время и жизнь обратно, вспять, и нет уже никого. Трус не выживет, останется только тот, кто легче времени, чей духовный звук по частотности поднялся к богу. И даже эти духовные переселенцы не будут праздновать победу, когда черная дыра сожрет мир, они остались без дома, их дом разрушен, и где их место, если дома нет, и где взять силы начать все снова после такого смертоносного эха? И сколько среди нас таких высокородных, добравшихся в своем духе до небес. Кто знает таких, может, их и нет? Может, такие и не народились вовсе или не выжили, впали червоточиной в вечную кому от невыносимости зла творимого человеком.
Но мир сотворен из меня, из моей плоти и крови, из плоти каждого, неважно, на какой стороне мира он находится, хоть среди мертвых, хоть среди живых, каждый вошел в этот мир миллионы раз, вышел и оставил свой прах, и крест, и долг, и величайшее благословление, и надежду, что в этот раз получится все. Но память сердца не прорывается из-за завесы, и преступления против себя самого становятся все горше, и уже некому возвращаться, а возможно и некуда, и войны для этого уже не нужны, достаточно нарушить последнее равновесие духа, нарушив все человеческие законы. Если людской род так и не смог стать «человеком» в своем общем массовом значении, то значит «человек» так и не был сотворен, значит в теле человечества властвует не высшее сознание, а пустое мертвое зерно. И тогда не столь важно наверно, что случится после — мир останется и начнется все заново, или дух обнулит себя до периода начала, до «большого взрыва». Кто с нами? Кто против нас? Какая разница, либо мы вместе и одно, все за каждого и каждый за всех, либо нет никого.
Кто что оставил здесь после себя, тот то и получил, и все настолько тонко и многочастотно, что юродивый мелкий ум и не должен сметь к тому прикасаться, потому что незыблемо и вдохновенно в мире все. И каждый из нас — причинная ценность, мир для нас и ради всех нас, ради каждого, и рождаясь снова я говорю миру: «Это я, я пришла быть тобой, я твое тело, твой ум и твое эго, я знаю тебя, я это ты, и я отдам тебе все, мы — целое, одно и вечность наш дом». Возможно ли тогда разочароваться в этом мире? Только дела наши искажают и губят его…
Все это записано в нас и мы не хотим терять тех, кто соткан из тех же родственных мыслей и чувств, что так укрепляют веру в мир и в нас в нем, кто так неравнодушен к лучшему, к бесценному, мне кажется, что со всеми ребятами мы знакомы не несколько лет, а знались и столетия назад. И вот время общности, утробности ушло и нам пора разлетаться, отдавать все, что имеем, надо суметь не пропасть раньше срока, сохраниться своим целым нутром. А я уже пропала, меня уже нет, меня выкосило уже тут, в самом начале, словно нет завтра, словно завтра у меня нет, и все очень конкретно. Завтра «вторник» и я пропущу его и никогда не смогу восполнить, буквально — «вторника нет», вот такая информация потусторонне заселилась в меня. Ну и ладно, нет и нет, но адресами я со всеми ребятами обменялась, и радостно делилась планами, и верила, что все будет, пусть и не в этой жизни, и мандраж ожидания сошел с сердца как наледь, потом мы все вместе пошли завтракать.
Пошли не к нам в столовку, а в кафе «Спортивного», ребята из спортотрядов тоже с нами, они полноценные участники нашей программы и это принесло в общение какую-то особую общность, особую атмосферу. На столах сегодня поставили, можно выразиться, тазы с угощениями — гостеприимство на грани абсурда, все это изобилие лежит как восковое, воображение поражает, но никто особо и не есть. Все перевозбуждены и не только «финалом» игры, в конце концов, бодаемся за победу только мы, две команды, но настроение общее для всех, для большинства из нас это последний сезон, вот это всех и задевает, об этом все и говорят. Многие хотят остаться друзьями, общаться, встречаться, меняются оборванными листами с адресами, но какие могут быть адреса, если мы не знаем, кто как устроится, и где придется жить. Кто-то даже предложил устроить встречу через год в Москве у «Главпочтамта» почему-то, десятого сентября в десять часов, и так каждый год, интересно, кто поверит в эту причуду, у кого из нас получится. И вообще, будет ли для меня завтрашний день, если я сама взрываю под собой стул?
Потом команды разбрелись, кто готовится к выступлению, кто просто болтается по лагерям, а нам с Женькой мало сегодня напрягов, так у Полушкина сдали нервы, он хватал ртом воздух и пил валидол, такая ответственность его явно совершено извела, и мы отвели его к Тае, резонно пообещав ему, что все устроится, все и так пройдет хорошо. В медпункте мы встретили Наташкиного отца, узнав о нездоровье нашего главного организатора, он сразу взял некоторые обязанности на себя, конечно Ким и бровью не повел, ему вообще невдомек, почему Полушкин так психует. И уж очень я этому обстоятельству рада, а то этот нервный мужичонка Полушкин меня совсем извел, уж чего стоят его сальные глазки, так и без этого он редкий паникер, все нервы мне за три дня вытрепал, не делает ни хрена, а только орет и всех отвлекает, пусть уж тут сидит. Мы с Женькой собрались уходить. Тая вдруг подошла и обняла меня, словно мы какое-то время не увидимся, ну конечно ее насторожило то, что я выпросила у нее столь сильный препарат, наверно это вообще преступление должностное, давать мне такое, но со стороны все выглядело так, что она желает мне победы сегодня.
Вышли мы, наконец, из изолятора, и я вдохнула:
— Вот нехорошо так говорить, но я чуть ли не рада, что Василь Петровичу поплохело, ужас как он всех достал! Как там Наташка, она вам звонила? — я повернулась к Боре Киму, все вместе мы шли к стадиону.
— Так я только что вернулся от ее Митяя, с его родителями знакомился, и Наташа с Митяем сегодня сели на поезд до Москвы, билеты на самолет не достали, даже через связи, а Меркуловский «борт» ради такого снимать мне совести не хватило, пусть привыкают к трудностям, раз сами жить хотят.
— Так у них значит все хорошо, раз родители все утрясли, я рада. Не знаете, когда в гости объявятся?
Ким сегодня тоже без «костюма» в простых выбеленных джинсах и белой майке как та, что была у меня с Джоном Ленноном, только размер побольше, я к ней присмотрелась, и сердце больно кольнуло, свою-то майку я уже выкинула.
— Говорили, весной Митяя домой отпустят перед «чемпионатом», который кажется в Праге пройдет, — он проследил мой взгляд на майку с вопросом в глазах.
— Значит уже едут в поезде, что-то мне тоже хочется куда-нибудь махнуть да подальше… У меня такая же майка была, да я ее в походе изнахратила, «дежавю».
— Сегодня выиграете «кубок» и махнете, только весной, но зато сразу в Краков, и майку тогда я тебе задарю в честь победы, чтобы без всяких «дежавю».
— Вы так уверенно это говорите, словно все уже получилось, а майку не надо, это я так, к слову пришлось.
— Да сто процентов выиграете, я видел вашу репетицию на стадионе перед отъездом, и тут даже сомневаться не стоит, жаль, если Виктория Павловна такое пропустит! Да ты не стесняйся, сколько лет мы знакомы? Ты лучшая подруга моей дочери, неужели не примешь подарок, все равно надо как-то вас отблагодарить за победу, столько лет наш лагерь ничего не выигрывал!
— Думаете, Виктория Павловна не успеет на «игру», она обещала, такое ощущение, что ей победа нужна больше чем нам всем, а самой не будет…
— Да у нее те же проблемы с билетами, неизвестно, может, и успеет, вечером ее ждем, выиграете, так в Кракове увидит все. Там же повтор программы намечается? Конечно, ее гордость задета, что ни одного «кубка» у нас так и нет, а у «Факела» целых три.
Вернулись на стадион. Ким так лихо взялся за наши проблемы, что мы диву давались, и через какое-то время, посвятив его во всю нашу кухню, каждый занялся своими делами. Женька помогал монтировать декорации, а я зависла с прогонами и последними приготовлениями для «показательной программы». Когда же все потянулись на обед, я побежала в наш корпус за своим снаряжением, да и в порядок привести себя пора, раз сегодня день «икс». Все это время я игнорировала своего новоявленного поклонника, хотя он всюду маячил и перекрывал своим постоянным вниманием мне горизонты, но я делала все, чтобы не пересекаться с ним, я не знала, как поступить, и что я могу сделать. Сегодня Игорь Валевский должен понять, что я все же интересуюсь им и все такое, но, признаюсь, больше всего мне хочется куда-нибудь уехать, очень завидую Наташке. А поездка в Краков кажется теперь такой бестолковой и призрачной, даже если мы выиграем, есть ощущение, что у меня есть все шансы встретить маму на той стороне, а не на ее могиле в Кракове, и выигрышем я не воспользуюсь, словно ветер уже летит через мой затылок, словно там дырка. Странно. Вряд ли маньяк стрелял в кого-то, и на территории лагеря никто у нас с револьверами не ходит… Наверно все это из области нервозов и я давно выдохлась, мой внутренний навигатор уже не отличает маньяка от Валевского, и я совсем запуталась.
Накануне приготовила целую сумку вещей, сегодня прямо-таки день перевоплощений! Сначала в «индианку» переоденусь для мюзикла, потом в «красного комиссара» для выступления в конкурсе «капитанов» — у меня настоящий военный мундир и даже накладные усы есть, потом превращусь в глянцевую «лолитку» ради истончения бдительности Игоря, и только напоследок стану Аленой. Прямо сейчас облачусь в пионерку «не реальную», а из помыслов тех диких фильмов, что крутят у нас в видеосалонах ночами по рублю за сеанс, короче, оденусь как Полинка! И вести себя буду так же — как идиотка и дура восторженная, буду прыгать и скакать в укороченной ради такого дела юбке, только леденец посасывать не стану, а то блевану от себя самой и все испорчу. Ну, мне надо добить эту историю именно сегодня, либо сдохну, либо домой поеду; как с утра влипла в ауру маньяка, так сразу приободрилась и за дело взялась; прыгать как «лолитка» так прыгать, да я как угодно готова опозориться, только бы все закончилось сегодня! Конечно, у моего дурковатого вида отпетой прожженной пионерки есть оправдание, мы открываем показательную программу небольшой заставкой, и наш «выход» как символ «пионерства»: юбка, рубашка и алый галстук на шее, и «ирландская чечетка» по стилю — это такой танцевальный марш-бросок, чтобы создать должное настроение публике. И возможно мы больше никогда не оденем этот галстук, возможно, это мой последний пионерский день, так даже в горле защипало и драйвом зал мы конечно зарядили.
Вышла после выступления за выстроенные гримерки на воздух отдышаться, осталась одна намеренно, и Игорь потащился сразу за мной, завел за шалаш из оставшихся от плотницких работ досок; и не зря я выбрала сегодняшний день, Ромка так занят, что такого безобразия, надеюсь, не увидит, а лучше и не узнал бы об этом никогда. Стою, якобы спокойно пью воду, для меня сейчас бутылка воды защита, как сигарета для курильщика, когда длинные затяжки помогают скрывать пустоты в общении и неловкости, а наш случай хуже: я испытываю к Игорю отвращение с жалостью, есть что прятать. Жалость, потому что он видит жизнь такой, так живет, такая вселенская жалость у меня к нему… и отвращение, потому что он чужой, и я не выношу его ко мне прикосновений; постоянные глотки, мелкие действия помогают укрыть мое истинное к нему отношение. Но у меня есть подозрение, что ему все равно, что я чувствую; то ли он вообще не привык в себе сомневаться — так он, безусловно, и всегда принимаем девицами; то ли он такой махровый эгоист и его интересуют только его домыслы, мол, его желания на нас двоих хватит. Стоит рядом, припер к пахнущей свежеструганной доской стенке гримерки, пялится, норовит бутылку забрать и лезет целоваться, я его отстраняю, но не грубо:
— Ты сказал, что подождешь — я все еще пионерка.
— Подожду, но хотелось бы определенности, понять, чего я жду и когда…
— Может, сегодня… поговорим, только не сейчас, после всего…
— На банкете подойду…
И он благоразумно отвалил, видимо торчать тут ему все же не очень нравилось, мол, раз мы договорились, то и подставляться не стоит. Ну и славно, а то мое слабоватое актерство уже на пределе, при дневном свете врать сложнее, вечером будет проще, ну, и может, он напьется, так и вообще прекрасно. Осталось ждать «Финала». Вроде ерунда разговор, а руки липко вспотели, все-таки не до беспечности мне, вдруг мне его убить придется. Сегодня? Если он явно как день проявит свою маньячную личность, ту самую, что преследует меня, то конечно так и поступлю, и рука вряд ли дрогнет, но он может опередить меня. Как ни странно, своей смерти боюсь меньше, чем ошибиться и убить не того, не готова я брать грех на душу, но самое очевидное, что может случиться, это вынужденное, возможно слишком близкое общение с Валевским-старшим. Возможно он и не маньяк, но приведет меня к Алене, тогда получается что он ее убийца, и как он поступит со мной, как вести себя в этом случае — я не понимаю. Вот собственно и весь план. Пусть Егор ищет маньяка сам, если выродок совсем не Валевский, мне же нужно надежно избавиться от преследований маньяка сегодня, он не должен мне помешать; операм нужны доказательства преступления, а мне пора похоронить Алену, ведь поиск маньяка может идти долго и слишком окольными путями. Всегда стремлюсь на внутренний звон, а не действую по очевидным мотивам, и, возможно, мой звонарь сошел с ума, но надо признать, что он никогда не поводил меня, это я его неверно понимала, и сегодня во мне гремит набат. Вот только по чью душу такой шум?
Все выступление на «финале» я ни разу так и не погрузилась в ауру выродка, мне вдруг нестерпимо захотелось победить в этой игре, как и в начале сезона. Тогда мне казалось, если я смогу попасть в этот Краков, если пройду именно по тому месту, где убили мою мать, наконец-то пойму кто виноват и что там случилось, но все утратило смысл, маньяк прочно все изменил. Мое личное, пусть это и трагедия, обесценилось перед той ценой, что заплатила я, и дело не в том, что он убил меня, что я вроде как мертва, получается, он убил меня много раз, это мой ад, кадр, который провалился в вечность и не кончается, я застряла в этом длинном мгновении. С момента его нападения я ничего не хочу, я мертва, но сейчас, напоследок то ли сезона, то ли жизни, мне захотелось выиграть этот мамой закрученный «фестиваль». Взять в руки «кубок», как взять «факел» из ее рук, и тогда я буду спасена, правда, не знаю «где» и «зачем», но почему-то мне важно выиграть сегодня, и я сделала это, выжала из себя все. Во время игры я была выше не только маньяка и той ямы, что он выкопал тут как черную пространственную дыру в мироздании, закрыть которую я видимо и призвана, но сейчас я в ином измерении, тут нет дыр, есть только я как источник неведомого. И мне пора вернуть «мое имя», мне должны вернуть «имя», «пелена» должна, наконец, сойти, и мир увидит меня, не девочку, а ту, чьим осколком я являюсь, мир должен увидеть «Белую», осознать ее присутствующий повсеместно дух. Командой сделали все по максимуму, все как репетировали — и выиграли. Танец на мотив индотрагедии так завел публику, что нам пришлось повторить его несколько раз, в конце на поле посбежались зрители и стали отплясывать вместе с нами, а я пустая — «кубок» в руках есть, а меня нигде нет. По дороге к победе я утратила все; вот соблазню Валевского-старшего и Ромку никогда не верну, тогда, конечно, мне не важно, чем кончится сегодняшний день, и остановиться не могу, набат не позволит, себе я видимо никогда не принадлежу, я всегда служу, я служу «Гелен Аму».
Команда беснуется от немыслимой в начале сезона победы, кто-то постоянно напрыгивает на меня с воплями, но постепенно все от меня отстают, ощущая мою опустошенность и принимают это вполне мирно, мол, такое провернула, и они все заслужили эту победу, раз поверили в меня несмотря ни на что, а я явно уже не тут. Ночь плотная, горячая и всей разросшейся до невозможности командой, после всех полагающихся изнурительных церемоний, идем в «Пансионаты», там шефы устроили традиционный банкет, и я бы хотела, чтобы этот день уже закончился, но все только начинается. Внешнее пространство мне кажется зыбким, дрожащим, вязким, может, это от усталости, а скорее крайняя близость миров так на меня влияет, и низ живота в бездну ухает, в детских снах так падает душа. Стыну и леденею, и лихости от предстоящей в общем-то совершенно безобидной аферы никакой не чувствую, наоборот, в такую жаркую ночь из меня тянется ломкий низкоградусный пар. Если Игорь никого не убивал, так все, что мне грозит, что он просто облапает меня, и то многого я ему не позволю, у меня для того и «сонник» есть, и вообще я готова ко всему, даже скальпелем воспользоваться, тогда чего меня так выносит из реальности, и посильнее, чем накануне нападения маньяка.
Викуша так и не объявилась, Меркулова нет и Егора тоже, чужие начальники нас сегодня поздравляют, и управы ни на кого нет, спортотрядовцы поставили мой стул вместе со мной на стол и стали орать, заставляют выпить из хрустального «рога», а эта выгравированная чеканно-хрустальная хрень прямо скажем нескромных размеров! Не хватало упиться! Но они не отстают, и я пью, кажется, это вино, переворачиваю кубок и всем показываю, что он пуст, и вижу, как рад тому обстоятельству Валевский-старший, думает под «мухой» я сговорчивее стану. Вот и нет, как бы в бессознанке во мне воин-мститель не проснулся, и тогда все — море крови и никакой романтики! Спешно слезаю со стола постамента, я еще пока живая, чтобы тут торчать, еще не превратилась в память — и ни в камень, ни в алебастр — не пришло время меня над всеми поднимать, да и лучше уж превратиться в прах под ногами, чем пребывать идолом-основанием к навратым идеям. Сумасшествие начало стихать, все стали разбредаться по углам; пионерам хотелось выпить без соглядатаев и, прихватив со столов чего получше, поразбежались вовсе, пить на глазах у шефов совести пока не хватает, да и напиться не выйдет. Мне же пришлось вести себя по-идиотски и делать все, чтобы Валевский-старший, все же сумев избавиться от множащихся на глазах в пьяном тумане поклонниц, смог исполнить свои тайные, очевидные для меня планы. Забрав большой стакан шампанского, я деланно-пьяно побрела в темные подворотни за верандой кафе, народ болтался везде, особенно в подворотнях, но в такой обстановке даже наше с Валевским-старшим общение выглядело естественно.
Впрочем, мне было все равно, кто подумает обо мне плохо, главное, что остановить некому: ни Викуши, ни Егора нет, и их появление, судя по позднему часу, уже не предвидится. Села на бетонную, полуобломанную панель за корпусом, и вот откуда взялась эта страшная штуковина, если вокруг все прибрано и доведено «до ума». Как у нашего человека так получается, что всегда что-то да недоделано? Наверно это такой бессознательный порыв — оставить зазор на «новое», осколок надежды на перемены, подсознательный страх всего крайне упорядоченного, как будто безупречный мир будет закостенел и мертв. Немного света от бокового фонаря освещает профиль Игоря, он пришел за мной практически следом, пристроился рядом как подросток, руки по швам и лицо блаженное, в какой-то момент его можно спутать с сыном, и внешне и по порывам, сердце сжимается. И кто из нас неправ? Наверно я, чувствую скальпель в заднем кармане джинсовых шорт, сверкаю голыми коленками; мне надо, чтобы он позвал меня к себе в номер, а он притих и ведет себя как пионер, только не хватало, чтобы за руку подержал, как положено девственникам, и он взял меня за руку! С ума сойти!
Нет, ну мне реально придется напиться. Что, он собирается так и стоять тут?! И как тогда я, блин, все проверну!? Стоит и смотрит на Луну, мимо ходят люди и уже подозрительно косятся на нас. Когда же до него дойдет, что пора сваливать, уйти с глаз!?
— Ты знаешь, где мой номер? Придешь следом? — ну наконец-то, хвала небесам, еще один день в таких напрягах не выдержу, вот не позвал бы, так бросила бы все и уехала сразу в город, честно!
— Ага, — слегка пьяно отвечаю я. — Приду чуть позже, проблем не хочу…
Ну конечно, мне надо мой мешок притащить, а за ним надо сбегать, от стадиона меня сюда практически притащили силой, и сумка осталась там, в гримерках. Пробегусь, а это признаться не так уж и близко, и заодно протрезвею, отпила жирный глоток, показывая Игорю свою лояльность к предстоящему, знать бы только, чего он там напланировал. Игорь ушел в свой корпус и все нервно оглядывается, видимо, не верит, что я приду, потом резко возвращается, у всех на глазах вообще-то, наклоняется ко мне и говорит:
— Не придешь, я искать тебя пойду, хоть в лагерь… шум подниму.
Ни фига себе, во дает, и глаза лихорадочно у него блестят, так заколбасить можно не только Алену. Неужели он?
— Зачем? — спрашиваю.
Только этого не хватало, вот кто его так развратил, надышался там на своих урановых рудниках не пойми чего и совсем реальные границы утратил, даже свидетелей не боится.
— Не знаю, но пойду… — вцепился мне в руку, а под фонарем уже собрались любопытствующие.
— Приду, только вещи заберу из гримерки, а то к утру эти будки, возможно, разберут… — мужик-то весь на нервах. Что он там придумал?
Побежала со всей прыти к стадиону — оказывается это далеко, несусь и боюсь, как бы Игорь чувство времени не потерял совсем и не сорвался раньше, кажется у него психоз открылся, может это и есть непрофильный выход субличности маньяка или совести из-за убийства предыдущей юной подружки? Прибегаю, а гримерку закрыли на замок, большой такой, черный, металлический, торчит пятном на белом свежекрашенном срубе двери, и на хрена. Кто его присобачил? Даже предположить не могу, у кого теперь искать ключи?! Подергала замок, тяжелый, сразу завоняло от рук металлом как кровью, вытрясла дверь — и что толку! И я ору от отчаянья, ору и бегаю как редкий псих вокруг гримерки под стадионными софитами, жаль свидетелей нет, а то меня такую уже бы вывезли в «лечебное» заведение, отгородив, наконец, от всего творящегося тут. Нашла камень и бью со всей силы по замку, и мне плевать, что подумают, мне нужен этот чертов парик! И бью, и бью осколком бетонного булыжника по смычке петли с дверью, булыжник вдруг раскололся, но и замок не выдержал, отвалился застежкой вместе с креплением, остался у меня в руках, и дверь качнулась в мою сторону освобождено.
Удивительно конечно, что никто так и не пришел на такой шум, все сосредоточены вокруг крепких напитков, щедро выставленных сегодня на банкете, конечно не для пионеров, но кто ж там уже разберет, главное, никому сегодня это и не нужно, следить за нами. Заскакиваю в коморку и света как назло нет, и шарю в темноте, куда завалили мою сумку, сюда видимо стащили со всех других гримерок все более-менее ценное барахло. Да я полгода отсюда не выпутаюсь! И уже представляю в красках, как подхмелевший Валевский-старший стоит под окнами нашего корпуса и орет во все горло, или вообще лезет на крышу веранды, покрываюсь оттого прелым ужасом — ведь все это дерьмо достанется Ромке! Тяну на свет стадионных фонарей нечто на ощупь похожее, и едва понимая, что это и есть моя сумка, стремглав несусь обратно. Краем глаза мне показалось, что я видела грузную фигуру у выхода со стадиона в сторону аллеи, но мне право было не до этого. Кто стоит, кого ждет?! Помчалась уже не по аллеям, а через оградки и кусты, перепрыгивая их и оцарапываясь; возможно я боялась остановиться, воз можно, остановившись, я бы отказалась от своей затеи, но я уже заскочила в стеклянно-прозрачный лестничный пролет корпуса, где обитал Валевский. Да, я знаю, что Игорь тут почти всегда живет. Викуша при лагере, а Боря Ким за пролеском, на окраине всего комплекса; постройка его дома еще со старых времен осталась, там настоящая русская печь и другие деревенские радости; мы с Наташкой частенько домой к ее отцу бегали. Поднялась на третий этаж рывком, встала с упором на колени, головой вниз и отдышалась, запихала сумку пока за огромный, выросший деревом фикус в кадке, прихватив только ампулу «психотропа», и иду по глухому коридору, выстилающемуся на повороте тканой дорожкой; только что отъехал лифт и хорошо, что меня не видели — спрятаться тут негде. Дверь в номер Валевского предусмотрительно приоткрыта, сделала выдох и захожу, дверь закрываю пока, свидетели-то не нужны. Игорь какой-то совсем уже навьюченный и сходу толкает меня в стену, целоваться лезет — не так уж и пьян, чтобы уж вот так вот.
— Обещал, что подождешь конца сезона, мы же договариваться… договаривались… — оттягиваю от себя его мокрый открытый рот, он так мне всю затею испортит.
— Так я ничего и не делаю… — но отпрянул.
— У пионеров такое значит уже все! Выпить есть чего? Только холодное… — да я до сих пор дышу тяжело, наверно он думает, что это страсть — вот я влипла!
Прошли в комнату, там уже стояла бутылка в ведре со льдом, все как полагается, и другое ведро с фруктами рядом, и тазик всяких разных конфет — явно готовился… Села по другую сторону стола, он открыл бутылку нетерпеливо, налил шампанское в очень узкий бокал, и пенка поднялась, переливаясь, зашипела, а я залпом выпила, дыхание восстановилось, но там был-то всего один глоток.
— Ну, так что, рассказывай, как это все приключилось с тобой, — начала я. — Это все из-за моей матери? Хочу понять, чего тебе от меня надо, — мне нужно время протянуть, «сонник» должен в него как-то попасть.
— Ты о чем? Что я в Лизу был влюблен? Ну да, было дело, я даже развелся, но она не вернулась… Но у нас не было ничего, говорю же, она была с принципами вся, ну или что точнее: ей никто не был нужен.
— То есть это все потому, что мы похожи… — вот блин, да отвернись ты уже от меня, хватит уже пялиться.
— Да вы не похожи! Вообще! Внешне есть что-то, жесты там, вначале, конечно, это меня и зацепило, и Алена твоя из-за этого сорвалась, — налил еще по бокалу, но мне не удается ничего сыпануть.
— В смысле Алена? — во дает, он вот так мне признается?
— Она тебе не говорила? Странно, думал давно все всем разболтала! Да стоило только от Викуши скрывать, у нас был с ней роман, но когда работаешь вместе — все так сложно, короче, я не хотел, чтобы Вика срывалась на девчонку, а сейчас… я все равно собираюсь уехать…
— А Алена собиралась с тобой…
— Нет…
— Как же, зачем она хотела «кубок» выиграть, только чтобы ехать за тобой… И что случилось?
— Ты…
— Это я уже поняла, подругу я потеряла с самого начала сезона…
— Нет, не сразу, она хотела в Краков за мной, это я понял и поддерживал ее, я знал, что команда не выиграет, но тут начался ваш конфликт. И Алена слетела, стала такую агрессию тащить, я конечно диву давался, сдуру как-то ляпнул, что ты на мать похожа, но так, без придыханий, вот она и зациклилась на тебе… И я тоже. Случайно! Не хочу, чтобы ты от меня шарахалась как от педофила, поэтому и рассказываю, что все естественно… Когда Вика собралась Алену в поездку отправить, я был дико рад и сам путевку горящую нашел, мы договорились, что встретимся в Москве, я дал бы ей денег, думал, что она успокоится…
— Но ты не собирался никуда ехать… — он сделал глоток, в этот раз я успела ливануть психотропное в его бокал.
— Нет, не собирался… — он еще отпил.
Разговор идет в правильном русле, но меня очень смущает, что он так открыто обо всем говорит, и завернутость на мою персону он открыто признает, это вполне в маньячную тему вписывается. Но и все же, зачем меня надо было убивать? Кажется, что ему никто не отказывает, и он привык соблазнять дубово, и не парясь. Откуда такая извращенность? Ответ может быть один, если он псих, тогда и нормальные объяснения неактуальны. Может он вообще не знает, что косит девиц?
— И где Алена? — пора приступать к новой стадии, вдруг и маньяк выползет?
— Не знаю, я не собирался, но поехал за ней, хотел как-то все утрясти, договориться, чтобы уже точно не возвращаться к разборкам, хотел предложить ей остаться в Москве, но она не приехала в назначенное место и не звонила. И я, знаешь ли, рад, — не врет, гад, ни одним словом. И что это подтверждает?
— Даже не сомневаюсь, сплошные плюсы: и нервы целы, и кошелек… — комментирую я, а он так убирает волосы с лица одним жестом, ему вроде как неловко, но не очень, похотливый гад, но не убийца же!
— Ну да… главное, она от тебя отвязалась, и вот, у тебя все получилось! Так что, встречаемся в Кракове? — поднял свой бокал и выпил все.
— Мне в ванную надо, — не допивая пошла в прихожую и тихонько вышла в холл.
Босиком пробежала до лестницы с фикусом — никого нет, переодела Аленино платье, достаю парик, хочу куда-то пристроить скальпель и краем глаза сквозь лестничный витраж вижу фонтан. И почему он меня смущает? Приладить чехол со скальпелем некуда, если только за резинку трусов, что дико неудобно, но в фонтане явно кто-то лежит и кажется лицом в воду. И до конца не осознавая свои действия, бросив как попало и пакет, и скальпель, и туфли, босиком уже неслась вниз. Выскакиваю из корпуса и прыгаю в фонтан, вытаскиваю обмякшую тушу, тяжесть нереальная, и вода течет, платье стало мокрое, переворачиваю на спину, а Антон уже не дышит. Перегар стоит столбом, но он не дышит… И откуда он тут взялся, если уехал в Москву?! Что он тут делает?! Это я уже ору в каком-то дурмане, ору на него и на всю аллею, но никого нет, вообще никого! Делаю «искусственное дыхание», как нас учили на «зарницах», и даже через рот, придавливаю грудину, и ору на него снова, и бью, такой он придурок! И вот в меня плюется фонтанчик воды, Антон перекуливается чуть набок, заваливая и меня, и снова плюет:
— Малая, я тебя искал, искал…
— На хрена ты так упился? Что ты тут делаешь? Ты же чуть не утонул! В фонтане!
— Правда? Не заметил… Ну, спасибо, буду должен…
Ну вот, сейчас приду, клиент в отключке, а у меня так все гладко шло! Тащу Антона на лавку, что рядом, но подальше от воды, чтобы опять случайно в фонтане не очутился, он завалился на бок и кажется сразу уснул, а я побежала в корпус и наверх, и никого через стеклянные пролеты так и не заметила. Возвращаюсь, дверь прикрыта, парик натягиваю и захожу в комнату в сумерках, Игорь устало поднимает голову, которая уже покоилась на груди сонно. Сидит он лицом к балконной террасе в кресле, на него падает желто-белесая полоса от уличного фонаря, а я встаю напротив в тени тусклого света, чтобы читался образ Алены как можно буквальней. Игорь встрепенулся, махнул на меня рукой:
— Алена, где ты блин была, — говорит замедленно, но настроя не теряет. — Я приезжал в Москву, чтобы ты сюда не возвращалась, а теперь все, уходи, весь вечер о тебе говорю и не хочу больше…
— Где ты меня спрятал, — говорю я тихо, маньяк пока не вылупляется, но с Аленой связь явная, надо дожимать. — Ты меня убил и спрятал. Где? Скажи где, и я отстану, уйду насовсем, а так все время буду приходить…
— Не…
Стояла я спиной к окну между светом и Валевским, слышу хлопок, но падаю на пол чуть раньше, вижу темное пятно на лбу Игоря, а меня словно кто-то невидимый толкнул в плечо и опрокинул, ползком выбралась из комнаты, подталкиваемая чутьем, а не смыслом своих действий. Отползла в коридор и боюсь шевелиться, страшно, я как на ладони тут и такое чувство, что будут стрелять снова и придут за мной сюда, потому что в меня надо было попасть, в меня! Бегу в сторону лестниц, хватаю пакет и наверх по пролету, сижу в углу, прячусь, дрожа, ни хрена не понимая, и через витраж внизу под корпусом вижу Ромку…
И ничего не соображаю — он убил отца? Попал в него? Бегу вниз, не зная «зачем»? Но бегу на улицу за ним, мимо лавки с Антоном. Ромка меня слышит, оборачивается и мне страшно видеть его лицо, оно другое, серое, перекошенное. Ромка резко возвращается ко мне в два прыжка, хватает, трясет, бьет по скуле, швыряет на газон, я падаю и задеваю лавку с Антоном, и так жутко больно и даже не понятно, где сломано, но что-то сломано точно. Ромка убегает, а я не знаю, что делать! Что делать? И бегу через пролесок к дому Наташкиного отца, только Боря Ким может спасти Ромку сейчас, только он… Бегу через лысоватый лес, запинаюсь, падаю и только пакет с париком спас мои глаза от веток, встаю и снова бегу, спотыкаюсь и валюсь на преграду под ногами, руки попадают во что-то липкое, теплое, не понимаю, что это такое? В руках черные как смоль волосы, и знакомая юбка, и… это моя мать? На теле нет лица, каша, месиво, руки мои в крови и запах металла, только горячий запах, душный, преисподний, биологический, живой, юбка Наташкина и… я не могу больше здесь быть, это все.
Было холодно. Не так, как бывает на ветру или на морозе, так холодно бывает не дома, это когда все чужое, равнодушное, казенное, а ты беспомощен, спеленут, как связан путами новой жизни и нужно ждать, когда пройдешь весь путь детства снова. И снова нужно стать взрослой и отрастить сознание заново, и суметь вернуть в него настоящего себя, суметь отличить истину от нажитого, того, что не является тобой вовсе. Неужели все опять начинается? Эти мысли стали прорываться в меня, а секундой раньше это было равнодушное восприятие то ли гусеницы, то ли древесного жука, только что я была на дереве за окном среди уже желтеющих листьев, находилась в полной гармонии с сущим, ничто не беспокоило меня и никаких вопросов к миру не стояло, и вот очнулись восходящие потоки сознания. Там за окном тепло под солнцем и естественно все в жизненном буквальном потоке, а здесь я не могу найти себе место, мне неуютно.
Так же все было, когда я родилась, увидела кафельный пол из грязно-желтой плитки, выложенной буграми со сколами под ногами того, кто вытащил меня на свет, мне не понравились ни резкий, холодом обжигающий луч софита, ни грубость внешнего мира — болезненность его прикосновения ко мне была буквальной. Физическое пространство схватило меня фактичностью, четкостью, плотностью, величиной, гулкостью звуков и шлепком, который мне достался от доктора, и тогда я заорала. Да так, что воздух ворвался в легкие шквалом, и он был вкусный, хотя и не тот, что я помнила по прошлым рождениям, это был воздух советской больницы, так себе воздух, местами мерзкий, почти трупный, забитый хлоркой и сыростью. Вот и сейчас это был тот же воздух, но я явно не младенец, и осознаю, что оттого счастлива, я все еще тут, в этом самом теле, мы с ним близки по-особому, мне было бы жаль терять его, возможно это мое первое тело за все эпохи перерождений, которое так прочно повторяет меня, оно — это я.
Поднялась резко — я в огромном тусклом изоляторе, и мое дерево бьется в окно, лежу на высокой койке-агрегаторе с подключением к сотне проводов, от моего рывка они повыскакивали: и резинки, и иглы из вен, что-то засвистело оглушительно и затихло, когда я нажала на какую-то кнопку, и медоборудование перестало мигать. Есть ощущение, что кровь только вспомнила как течь по венам, все внутри защипало и просочилось мурашками, но восполнилась жизнью в себе я мгновенно, сорвала еще одну иглу из вены на ноге и, спрыгнув с высокой махины, подскочила к окну, к дереву, которое стало приютом моего сознания на какое-то время. Сколько я тут, и вообще, где я?
За окном сквер больничный, жилые дома за дорогой, звонки трамвая, свистки троллейбусов, где-то шумят дети, и так нестерпимо захотелось туда, в город, прочь от потенциалов смерти, тут они рядом, тремя этажами ниже, я чувствую, размещен морг, и не хочу сейчас знать это, хочу к детским голосам, во двор, и еще дальше. Тайга конечно примет меня, возродившая мою внутреннюю память она всегда будет близка мне, но мне вообще-то некуда бежать, мой дом везде, ничто в этом мире невозможно отрицать, все в нем сопричастно ко мне, во всем есть я, даже этот мерзкий кафельный пол отзывается отзвуком творения, все есть жизнь и ее течение. Трогаю прохладное стекло витража, шершавый поддонник и все под руками откликается жизнью, словно приветствует меня, словно все, что есть, радо меня знать, все мне близко, все знакомо, и нигде нет зла. Абсолютное соединение с миром просквозило меня как квантовым штормом, миллион вольт щелкнуло мгновенно и опустило, жизнь это я, она рождает меня вновь и вновь, но где-то далеко в темноте и небытии, я ее причина.
Когда я только родилась, все было сложнее: беспомощность это отвратительно; тогда меня туго спеленали — двинуться никак невозможно, осознать себя невозможно, и отнесли в «детскую», где лежали десятки таких же новорожденных; все эти завернутые бревнышки вокруг так истошно орали, а мне надо было вспомнить, зачем я тут, чего ради такие страдания, ограниченности и неудобства? Все это было чистым кошмаром после той свободы, к которой так стремится во мне все и сейчас, и по-прежнему я тут и не младенец, но зачем. С каждым мгновением после рождения я все больше и больше забывала себя и эту осознанность всего, что со мной было до рождения. В утробе я любила дергать пуповину и отскакивать туда-сюда, было весело; позже, когда стало тесно, мне нравилось слушать, что происходит вовне, оттуда пробивались проблески, звуки, и я понимала все, если не речь, то эмоции волнами настигали меня и материнские, и внешние. А еще раньше, пока не отрасли руки-ноги, я видела космос, находилась сразу и в утробе, и в мега-мире; космос со всеми млечностями и есть мой дом, я помню, как заземлилась и была готова прийти в мир; я всегда готова родиться, но каждый раз рождение это шок, предпочла бы делать это реже, такие это невосполнимые энергозатраты. Зачем мне вся эта суета перерождений, если мое «я» уже неизменно? Рождаться раз в тысячу лет логичней, вот как не крути природе это ближе, а человек все никак не войдет в разумное царство, все не может поднять свою внутреннюю частоту до жизнеутверждающего уровня, и вот этот самый человек меня совсем задолбал! Нет, ну вот честно, задолбалась мотаться туда-сюда, хочу остаться уже хоть где-нибудь!
Визг сигнальных аппаратов в коридоре за распашными дверьми достиг невыносимого свиста, стою у окна, не в силах оторваться от жизни, заткнула уши, на мне местами рваная тряпка-сорочка в мелкосизый цветочек стоит хрустким колом. Сбежать бы, но не в этом же? В палату врывается женщина в сестринском чепце и с ужасом на глазах смотрит на меня как на ожившего мертвяка, а я невыносимо рада ее видеть просто так, рада тут быть и улыбаюсь ей автоматически до ушей. Чувствую натяжение мышц в улыбке, словно улыбаюсь и не я, а мое тело радо жить, счастливо, что я не сбежала в млечности, мое тело не хочет в морг, оно хочет жить тысячу лет. Счастье тела передалось и мне, такое безусловное, которое впрочем всегда является моей частью, вообще-то я очень люблю здесь быть, я люблю здесь абсолютно все. Мне не нужно только красивое, сущее со мною везде, приникает в меня постоянно через все вещи, оно сочится не только от природы, но и через все, что сделано человеком: ободранная лавка в парке, колченогий стул, обшарпанный диван соединяют с миром так же прочно, как и существование среди звезд. Мне нет разницы, где быть, но тут родное мне все, все от самого начала, и история, и все ею опрокинутое, вс е, что есть, откликается сопричастностью, близостью, счастьем присутствия — я здесь. Эта женщина, зачем-то утратившая себя в надуманной старости, не может поверить в меня, а я так рада видеть и знать ее. Скоро эта буквальность моего восприятия рассеется в будничности, немного притрется, но сейчас все остро, я так сильно чувствую ее сейчас, эту незнакомую женщину, и так много знаю о ней, нет, не факты, а то, что за ними, ее свет, надежды, рождение души, я словно помню это. И она узнала меня, но только на мгновение, это был бестелесный луч, прикосновение изначальной памяти, но все погасло, она быстро стряхнула невыносимое видение с себя, вспомнила, кто она здесь:
— Да ты что творишь? Две недели под капельницей и так соскочить! — и уже толкает меня снова к агрегату, а я его боюсь. Я, что, в плену?
— Да все со мной в порядке! Не хочу я эти штуки в вены, пусть доктор скажет, что все нормально, и я домой поеду! Две недели? Я тут две недели?
— Вот еще, ложись, сейчас этот твой придет и договаривайся, и доктор придет, только я все пристегну обратно, а то меня уволят… — она сказала все мирно, и я уступила, но это прям пытка.
— «Этот» — это кто? — она прытко вкручивала в мои вены все иглы и шнуры обратно, хоть фильм ужасов снимай.
— Да я почем знаю, то один, то другой, сегодня другой, вчера был блондин, так тут санитарки коридор по триста раз моют, совсем совести нет, девицы бесстыжие.
— Почему бесстыжие? Это Ванька, он мне брат, так что пусть моют. А другой кто?
— Так вот он…
Егор зашел по-хозяйски, смотрю, и кресло тут удобное стоит, в руках чай, поздоровался с медсестрой автоматически, на чем-то в журнале сосредоточен, читать на ходу для него нормально, посмотрел и снова в журнал, потом вскинулся и стакан чуть не выронил, а я сижу на койке, улечься, как труп пластом, я все же наотрез отказалась.
— О, очухалась! Ну что, как там было? Слышала, как я матерился? — он поставил стакан на тумбочку по-больничному облупленную, как такие больные как я, в бессознанке, умудряются так уродовать тумбочки. Или их сразу такими изготавливают, чтобы привнести в палату потенциальную живость?
— Я была на дереве, там за окном ничего не слышно, — очень рада его видеть, словно вспомнила, зачем родилась, кажется все из-за него.
— Я везде матерился, везде должно быть слышно, и по ту сторону тоже! Вместо того, чтобы делом заниматься, торчу тут! — уселся на край медмахины, даже у него ноги с такой койки свисают, сидит и болтает ими в воздухе беспечно как пацан, словно ничего плохого еще не случалось.
— Так не торчи. Зоя где? — да, испугать мою бабушку не просто, ну «кома» у внучки и ладно, главное — руки-ноги целы.
— Документы на эксгумацию твоего деда готовит, с Таей на пару по инстанциям бегает. Ну, Зоя, конечно, сильно меня удивила, ты в «коме», а она так посмотрела и говорит: «Очухается, сейчас сил накопит и вернется», и спокойненько поехала заниматься делами! И ты знаешь, мне как-то это состояние передалось, врач что-то там говорил про отмирание мозга, что ты не жилец и все такое, так мы тут поэтому и торчим с Ванькой безвылазно, а то эти горе врачи еще что отключат нечаянно.
— Ничего себе, спасибо. Так вы тут все две недели? Слушай, я бы домой уже поехала, ужасно не хочу тут оставаться, ужас как не хочу… Это была Наташа?
— Да, похоронили уже…
— Я думала — это моя мама, сначала так показалось… — картинка перед глазами стоит один в один, лица нет, все разбито, и сердце упало в детство, ухнуло в ужасе.
— Ты откуда знаешь? Ты же не видела материалы дела… Как ты их достала, тебе девять лет всего было, я же спрятал все специально! — теперь я вижу это уханье и на его лице.
— Так я забралась к тебе домой через балкон, мне надо было знать. Маму кто-то убил так же, да? Мне надо было в Краков именно поэтому, такое не простить и забыть нельзя, думала, приеду на место и все пойму, пойму, кто это сделал, ну знаешь, «стены помнят»…
— Ну, я же все сделал, чтобы ты этого не знала!
— Успокойся уже… и…
— Это ты и… Рассказывай.
— Нет.
— Тогда я, а там добавишь, бодаться с тобой сил нет… У Валевского в комнате везде твои следы, и мне конечно надо тебя выпороть, это все, что я хотел сделать, как только ты очухаешься, но тут кое-что уже утряслось. Даже не знаю, с чего начать… Наташу похоронили, ее отец молчит, ни слова не сказал как его «взяли», но скорее всего много ему не дадут.
— При чем тут он?
— Он убил Игоря Валевского из «именного», влез на лоджию и выстрелил, в лоб…
— Да знаю я, что в лоб, так это не Ромка?
— Так ты там была? Вот коза! При чем тут Ромка? Ты думала, это он? Ну ясно… Это не он, дед увез его, сразу в отставку подал, и где они не знает никто! И с возможностями Меркулова они уже могут быть даже не в стране, ради внука он сделает все, чтобы уберечь его от такого. Почему ты решила, что это Ромка?
— Ну, после выстрела я выползла из комнаты, мне казалось, что в Игоря попали случайно, там была моя голова, и я увидела Ромку с лестницы через витраж, ну он точно меня видел у отца, потому что стал орать на меня, ну я догнала его, и кинул потом сильно на газон и…
— То есть ты думала, что это он пальнул в тебя, и побежала за ним, чтобы добил? Ты хоть понимаешь, что Ким тебя спас? И вот такой ценой…
— От кого спас?
— От Игоря Валевского, он маньяк, он собирался увезти тебя, и мы бы не нашли! Вот доигралась! Если бы не Ким, мы бы тебя не нашли…
— Ничего не понимаю… Игорь парень Алены, она жила с ним, ну и я решила, что он скажет, где ее спрятал…
— То есть ты знала, что он ее укокошил, и полезла якшаться с ним сама, помогла психу сама!
— Ну, я ничего не понимаю, ничего не сходится. Какой он маньяк? И неужели он убил мою мать, Наташу? Все не так!
— Все так, мотивы были разные, поэтому и почерк другой. Наташу убил, так как это чистый неконтролируемый гнев, как и твою мать через гнев, так убивать можно только из мести, это оценка спецов по психам, скорее всего к этим убийствам он не готовился, тут есть фактор случайности и потому это так выражено. Твоя мать ему отказала, а он из-за нее развелся, да все знали, что он сохнет по ней, но списали на уличные банды, никто тогда не разбирался в личных мотивах, да в голову такое не пришло бы, но тут почерк один в один! А на «финале» конфликт был вообще публичный. Ким узнал, что Игорь тебя клеит, так врезал ему сразу и при свидетелях на веранде, сказал, что посадит его, если узнает еще что, а Ким, знаешь ли, «гебист» и слов на ветер не бросает! Непонятно одно, почему Наташа вернулась. Наверно поссорилась со своим хоккеистом и только приехала, и вещи ее на входе в дом отца валялись, она Игорю видимо случайно попалась в пролеске, когда он из нашего корпуса возвращался, он за твоей сумкой приходил, вектор тот же по прямой, мы его выложили по шагам, все сходится, а там уже и машина вас ждала, ему только тебя осталось забрать.
— Ничего не поняла…
— Игорь подготовил шприц с «сонником», он у него в руке так и остался, он держал бы тебя в таком состоянии, пока не вывез бы куда-нибудь «за кордон», а там все прекрасно, все готово. Меркулов деньжат отвалил, он же Ромку учиться туда решил отправить, документы все в порядке, и со взяткой через Калининград он вывезти тебя вместо сына собирался, и все — где искать? Игорь сумку твою из вашей комнаты забрал, что-то там Марине твоей наплел, так она даже не поняла, что случилось, он забежал, и она ему просто отдала твои вещи! И видимо когда возвращался весь на адреналине, решившись на такое, получается, он уже засветился кругом и обратной дороги нет, в лесу наткнулся на Наташу, которая шла к отцу, тут крыша и съехала…
— Да, я видела кровоподтеки у Игоря, еще удивилась — когда успел? Это я Наташу подставила, если бы я все это не затеяла, он бы на нее не напал. Так получается?
— Никто не знал, что Наташа вернется, даже она сама, но ваш отъезд Игорь заранее подготовил, даже катер стоял на приколе, уже через несколько часов ушел бы, не найдешь, он тут в тайге как дома! Вот ты как в лесу оказалась? Ну, около Наташки…
— Так я думала, Ромка пальнул в отца. И что делать? Побежала к Киму, а Наташка почти около его дома…
— Да, и я думаю, что Ким увидел дочь в таком состоянии и все понял, он-то все о деле твоей матери знает, и быстро все сложилось, он совершенно не собирался оставлять такое на волю случая и суда, ты знаешь, наверно и я так же решил бы поступить… Ким вообще молчит, что понятно. Валевского сейчас признают как фигуранта-маньяка, так Кима и оправдают, но следствие будет долгим…
— А нашли трофеи маньяка, почему решили, что это Игорь?
— Так связи сходятся, он решил тебя не убивать, а взять в личное пользование, ну, когда ты выжила, у него желания поменялись, короче, спецы все связи отработали, по мотивам все сходится и говорят, что Оля — это несчастный случай, тут не сходится…
— Да ее Алена спихнула…
— Нет, не может быть…
— Да знаю, это уже недоказуемо, и меня она…
— Не может быть… Нет…
— Да. И я хотела найти Алену, хотела понять, что случилось, а случился этот ее хрен, Игорь Валевский. Он и спихнул ее? Но я не думала, что он маньяк.
— Его поведение как маньяка изменилось из-за тебя, спец точно не сказал, чем бы кончилось, но маньяк во всех действиях скрупулезен, и тут, готовя ваш отъезд, Игорь так же вел себя, и эпизоды сходятся… так что вот так. Твоя Зоя за дело сразу взялась, как узнала про захоронение, там почти сто процентов наша экспедиция, мы столько лет их искали, а Валевский видимо знал это место давно. Вот и все.
— Как мне с этим жить… Алену не нашли?
— Нет, уже не до этого, жертв очень много…
— Так и знала, что никто ее искать не будет! Вот поэтому и затеяла все! Но Наташа!!! Она уехала в Москву, мне Ким как раз рассказал все, он проводил ее с Митяем на вокзале. Что случилось? Как такое могло произойти? Так не должно быть! Я серьезно, я не понимаю, так не могло случиться! Митяй был на похоронах?
— Нет… наверно он и не знает, не до оповещений было… Все закрыли, все лагеря, все! И Ким в изоляторе. И кому хоронить? Мать Наташки наверно ничего и не знала про Митяя? Да и вообще, ты даже не представляешь, что творится, на ушах стоит весь край, даже больше! Тут у тебя на самом деле Ванька все время сидел, а я так, спрятался, сменил его, так уважительный повод, вот и отпустили.
— Я хочу уйти отсюда, и мне надо в лагерь, срочно! — под грудиной начало резко колоть и крутить все, но плохо мне именно от больницы, мне нужно домой, в тайгу.
— Ты спятила? Кто тебя отпустит? Тебя отключить хотели… Да и оцеплено в «Тайге» все.
— Тебя пустят, а с мозгом моим все в порядке, да и по палате я уже ходила, пожрать бы нормально, и не эту больничную гадость… Ну ты же знаешь, сама поеду, ночью через дерево перелезу, честно, я здесь не могу…
— Знаю, поэтому пойду искать этого ужасного дядьку-доктора… сам рад отсюда отвалить.
Егор вышел, а доктор и сам уже прибежал, долго меня крутил, вертел, что-то там смотрел и пугал последствиями, если я уйду, но Егор, как ни удивительно, дал подписку, что несет за меня всю ответственность, даже повод приплел, называется «следственные действия». Выписали мне ежедневные уколы, нереальное количество, и наконец-то выдали одежду, другую, не ту, что в Наташкиной крови, бабушка наверно чистое привезла… На воздухе от счастья свободы закружилась голова, и я не могла поверить, что Наташа уже не здесь, что она так далеко, уже далеко, а там, в лесу я держала ее душу в своей руке и умоляла ее, Наташу, чтобы она немедленно забрала меня собой, и я не отпускала ее. И кричала, орала на весь лес, что мы уйдем вместе, но она опытная, высокочастотная, ей проводники в других мирах не нужны, она просто вырубила меня и улетела… Вот и все, она ушла, а я осталась, хотя это ошибка и ее место здесь, а мое там, меня уже нет, меня как бы вообще нет, потому что я везде, и мое место вообще непонятно где. И что я вообще такое?
Егор накормил меня не полезной, не больничной едой, и мы сели на «ракету», сказал, что бобиков милицейских у лагерей стоит больше, чем у головного здания, разные бригады постоянно сменяют друг друга и приезжают все новые спецы, так что добраться до нашего лагеря проблем не будет. Так и случилось, в наш лагерь отправлялась очередная группа, и мы с ними в рекордные сроки добрались до «Тайги». И вовремя, потому что несмотря ни на что на наших глазах случался очередной абсурд, сезон закрыли, но приехали рабочие, как и было предписано, готовились залить бетоном «Красную горку»! Сейчас-то зачем? И вот поэтому мне так нужно было попасть сюда, мне казалось, что если они все перекроют, мы Алену не найдем! Теперь, пусть и примерно, я знаю, где Алена, она так и осталась где-то там, где ее убили, я словно вижу ее глазами, где она лежит, я вижу! Всю дорогу, пока ехали к лагерю, я просила Алену, уже не боясь никаких этих потусторонних соприкосновений, попасть к своему телу и показать мне это место, раньше из этого ничего не выходило, она была дезориентирована, а теперь адаптировалась и стала понимать, что-то не так, и наконец послушала меня. Она меня послушала! И теперь я знаю, что она где-то на скале, точно непонятно, но это там, на «Красной горке», мы приехали, а тут работы! Невероятно, еще немного припозднились бы, и закатали бы все в бетон. И как тогда все это вскрывать, на каких основаниях? И ведь я даже понять не могу, что это такое конкретно, абсурд какой-то, она что, висит посреди обрыва, только так открывается этот вид, что выскакивает в моем восприятии как снимок с открытки. Поэтому мы с Егором подошли к скале снизу, на верху гудела дрель, все сыпалось, и стоял дикий шум, смотрю наверх и пытаюсь понять, что это могло быть, какие-то кусты рядом с ней и горизонт за рекой, как-то все не вяжется, уровень горизонта явно не тот, обрезанный. Мы попросили Серегу, он пошел на разведку с нами и конечно поверить в то, что я могу найти Алену, он не мог, хотел увидеть все своими глазами, видимо как я опозорюсь, но подняться к рабочим традиционным кружным путем вызвался сам, и сверху он прокричал нам, что остановил работы:
— Ну что? Мне сколько их держать так, у ребят «наряд», и мне нужны более веские причины, чтобы снять их отсюда вообще, а так перекур и они снова начнут работать.
Мне трудно понять, что я вижу внутри себя, парни-рабочие наверху с любопытством выглядывают, сверкая окурками, мелкие камни крошатся, а я уже приноравливаюсь к скале, чтобы залезать. Егор тянет истерично меня за куртку:
— Спятила? Совсем уже, ты две недели лежала как бревно, все атрофировано, рухнешь!
— Отвали, лучше рухнуть, чем всю жизнь жить с ней, вот представь, что она всюду будет таскаться за тобой!
— Кто таскается?
— Алена, она от меня не отстанет… она тут, — я вывернулась от него и полезла с особой прытью наверх, повинуясь мышечной памяти, не сильно примеряясь к уступам, и ему меня теперь не достать.
Работяги наверху вскрикнули, отползли, я на них наорала, что хватит сыпать на меня камни, а Серега стал ругаться на Егора, что он меня выпустил; пока они препирались, я забралась на треть до вершины, ракурс возможно и нужный, но задницей горизонт мне уже не видно, без страховки не повертишься тут. Вот кусты, вросшие в скальные породы, и за ними скала, казалось, расходится; завернула за прицепившуюся чудом сосенку, тонкую, но пушную, и за ней оказался припрятан грот. Не помню о таком, так я обычно по другую сторону забиралась, о гроте надо было знать, за кустами и прочно вросшими соснами вековыми тут и не видно его. Привыкнув к тени и остудив глаза от прямого света солнца и его бликов, я увидела кусок брезента, ну и запах еще тот, перебивающий вонь от дохлой рыбы, выбитой течением и раскиданной тут по берегам. Нестерпимость ароматов заставила меня быстро пролезть наверх, так и мое тело самопроизвольно начало мелко дрожать, перекуливаюсь из обрыва, работяги от меня врассыпную, как от прокаженной отскочили, вскрикивают, а я перекатываюсь под елки и начинаю реветь, просто реву и все. Егор снизу кричит, а я киваю Сереге головой:
— Она тут, вызывай «бригаду», точно тут, — кричит Серега Егору вниз уже без всякого сарказма.
Серега показал рабочим отбой, и я поплелась в медизолятор лагеря, пока приедет бригада, то да се, а мне надо спать, просто спать без игл и проводов, Таи в палате нет, она в городе, я завалилась на кушетку и заснула без снов вместе с падающим за окраину леса солнцем. Егор меня разбудил к полудню следующего дня, когда Алену уже подняли и увезли для всяких сопутствующих процедур, он ее, конечно, опознал, а я уже видимо стала свободной, не слышу ее присутствия, мы собрались и поехали домой:
— Все-таки она Игоря достала, шантажировала наверно, вот он и решил, что так проще, он ее скинул на палатку и сразу подтянул до грота, спустился со снаряжением, мы нашли дюбеля, и запихал в грот, поэтому так все быстро вышло. Помнишь, камень был мокрый, он спустился, видимо вымыл его и так же по стене наверх, пользовался снаряжением обильно, как на лифте поднялся, там и подъемные опоры остались, всюду следы… Ты знаешь, я всегда считал Игоря немного неумным, мягко говоря, а тут такое!
— Так он псих, это другой ум, наверно так…
«Нормальные даже в мыслях не придумают убить», — думаю я.
— Только знаешь, одного не пойму, в день «финала» все сходится, но одно выпадает и по смыслу, и по времени, я тебе не говорил… Утром в тот же день нашли Толика Уткина в своей кровати мертвым уже, вся кровь из него вышла, резанули его как оленя, оленеводы так режут ведущую артерию, они кровь маралов так собирают… — Егор смотрит из окна «ракеты» на Енисей задумчиво, а я на сверток у меня в руках, простая оберточная бумага с надписью «Зарецкой», я нашла его у Таи в комнате и прихватила собой, раз мне предназначено. Машинально разворачиваю его, а там белая майка с отпечатком Джона Леннона и Йоко Оно в период пижамной акции «Peace of the World».
24.08.2014
Геленджик
Зимина Ирина Васильевна (01.02.74 г. Красноярск)