Криспин — одинокий двенадцатилетний мальчик, живущий в городе дикарём, и у него нет друзей, кроме Харли, правда, Харли никогда не разговаривает.

Дружба не зависит от разговоров. Иногда наиболее важное взаимодействие происходит без помощи слов — от сердца к сердцу.

Харли не может говорить, потому что он пёс. Он понимает множество слов, но не может их произносить. Он может лаять, но не делает этого. И не рычит.

Тишина для Харли как музыка для арфы, она струится от него к Криспину мелодичными пассажами глиссандо и арпеджио. Мальчик услышал слишком много за свою недолгую жизнь. Безмолвие для него — симфония, а абсолютная тишина в каком-либо уединённом месте — гимн.

Этот большой город, как и все остальные — империя шума. Гвалт, шум и стук города. Его гудки, визги, свист и рычание. Крики, лязги, звоны, звякания, щелчки, скрипы, толчки, выстрелы и грохот.

Однако даже в этом шторме звука существуют райские островки тишины. Через бесчисленное количество лужаек кладбища святой Марии Саломеи, между высокими соснами и кедрами, концентрические окружности из гранитных надгробий, похожих на участников процессии монахов, одетых в мантии, ведут внутрь, к стенам открытого мавзолея, где за бронзовыми именными пластинками покоится прах умерших. Отдельно стоящие стены высотой восемь футов расположены как спицы в колесе. В каждую безветренную ночь массивные вечнозелёные растения кладбища святой Марии Саломеи приглушают голос города, а колесо из стен уничтожает его полностью.

В центре, где сходятся спицы, находится широкий круг из травы, а в его середине — большая круглая плита из серого гранита, которая служит скамейкой. Криспин сидит здесь иногда в лунном свете, пока тишина умиротворяет его душу.

Затем они с Харли идут на траву, где мальчик готовит себе ночлег. Пёс спит младенческим сном, без чувства вины и скребущих по совести когтей. Мальчик не столь удачлив.

Криспин страдает от кошмаров. Они основаны на воспоминаниях.

Харли, кажется, снится, что он бегает по открытой местности, лапы расставлены и дёргаются, будто он мчится по лугу. Он не скулит, но издаёт негромкие высокие звуки удовольствия.

Однажды, когда мальчику было десять, он проснулся далеко за полночь и увидел серебристое мерцание, шедшее от женщины, одетой в длинное платье или халат. Она приблизилась, перемещаясь между двумя стенами мавзолея и, казалось, не шла, а, скорее, скользила, как конькобежец на льду.

Криспин сел и испугался, потому что женщина состояла не из реального вещества. Освещенные луной объекты, которые располагались за ней, были видны сквозь неё.

Она не улыбалась, но и не выглядела угрожающе. Лицо было серьёзным.

Она замедлилась и остановилась, когда между ними оставалось около двух ярдов, её обнажённые ступни находились в нескольких дюймах над травой. Она продолжительно посмотрела на них.

Криспин чувствовал, что должен поговорить с ней. Но не мог.

Несмотря на то, что мальчик поднялся только наполовину, Харли уже стоял на всех четырех. Очевидно, пёс тоже видел женщину. Его хвост покачивался.

Когда она прошла мимо них, Криспин уловил приятный аромат. Харли шмыгнул носом — ему понравился запах.

Женщина испарилась, как будто была фантомом из тумана, случайно столкнувшимся с тёплым потоком воздуха.

Сначала Криспин подумал, что это, должно быть, призрак, обитающий на этих полях из могил. А позже он предположил, что стал свидетелем явления духа святой Марии Саломеи, именем которой было названо кладбище.

Все три последних года, с девяти лет, мальчик жил в этом городе собственным умом и смелостью. Он обходился нечастым дружеским общением с людьми и милостыней.

Он не каждую ночь проводит на кладбище. Он спит в разных местах для того, чтобы избежать преследования, которое может привести к его обнаружению.

В более обычных местах, чем кладбища, они с псом часто видят необычные вещи. Не все их находки сверхъестественны. Большинство из них реальны как свет солнца или звёзд, но некоторые вещи — более страшные, чем, например, приведения или гоблины.

Этот город — возможно, любой город — место секретов и загадок. Путешествуя в одиночестве со своей собакой в районах, которые другие посещают редко, вы увидите мельком волнующие феномены и странные присутствия, намекающие на то, что в мире существуют измерения, которые не объяснить одним лишь рассудком.

Мальчик иногда боится, а пёс — никогда.

Ни один из них никогда не чувствует себя одиноким. Они семья друг для друга, и даже больше, чем семья. Они спасение друг для друга, каждый из них — лампа, которая освещает путь другому.

Харли ушёл на улицы. Никто, кроме мальчика, не любит эту дворнягу, которая выглядит наполовину золотистым ретривером, наполовину — непонятной шавкой.

Криспин не ушёл. Он сбежал.

И за ним охотятся.

Три года назад…

Криспин, которому тогда было девять лет, два дня находился в бегах, бежал он от невыносимого ужаса в ночи конца сентября. У него не было никого, к кому он мог обратиться. Те, кто, казалось, заслуживали доверия, на деле оказались злом и намеревались его уничтожить.

Из одиннадцати долларов, которые были в его распоряжении к началу побега, к настоящему времени осталось только четыре. Остальные он потратил на еду и напитки, купленные у торговцев в лотках на углах улиц.

Предыдущей ночью он спал в уютном гнезде кустарника в Статлер-Парк, слишком измождённый для того, чтобы полностью пробудиться даже от сирен проезжающих полицейских машин или, ближе к рассвету, от шума уборщиков, выбрасывающих содержимое мусорных баков в свой грузовик.

В понедельник днём он тратит пару часов на посещение библиотеки. Он может спрятаться в лабиринте полок.

Он слишком сильно подавлен страхом и горем для того, чтобы читать. Изредка он перелистывает страницы большой глянцевой книги о путешествиях, изучает фотографии, но у него нет возможности попасть в эти далёкие безопасные места. Детская книжка с картинками, которая когда-то развлекала его, теперь не кажется такой уж забавной.

Некоторое время он прогуливается вдоль берега реки, наблюдает за несколькими рыбаками. Вода, хоть и под голубым небом, имеет серый цвет, и мужчины кажутся тоже серыми, печальными и апатичными. Рыба не клюёт.

Почти весь день он бродит по переулкам, где, как ему кажется, меньше вероятность случайно наткнуться на тех, кто, несомненно, его ищет. Кухарка за рестораном спрашивает, почему он не в школе. Хорошая ложь на ум не приходит, и он убегает.

Спокойный день, как и предыдущие день и ночь, но неожиданно приходит холод, а вечером становится ещё холоднее. Он одет в рубашку с коротким рукавом, голые ноги покрываются гусиной кожей, причиной чего мог быть прохладный воздух, а могло быть и что-то ещё.

На свободном участке земли между аптекой и додзё[1] для боевых искусств находится ларёк «Гудвил Индастриз»,[2] переполненный поношенной одеждой и другими вещами. Тщательно осмотрев все вещи, предлагающиеся бесплатно, Криспин находит серый шерстяной свитер, который ему подходит.

Он берёт также тёмно-синюю вязаную спортивную шапку. Натягивает её низко на лоб, поверх кончиков ушей.

Возможно, одинокий девятилетний мальчик только лишь привлечёт к себе внимание такими попытками приодеться. Он подозревает, что дешёвая шапка на нём слишком бросается в глаза. Он чувствует себя клоуном. Но не снимает её и не откладывает.

Он прошёл столько переулков и дорожек, перебежал столько проспектов и скрывался в таком количестве закоулков, что не только заблудился, но ещё и потерял ощущение пространства. Стены домов, кажется, наклонены туда-сюда под странными углами. Булыжная мостовая под ногами походит на огромную чешую рептилии, и он идёт по бронированной спине спящего дракона.

Город, который всегда был просто большим, теперь будто превращается в целый мир, огромный и враждебный.

К дезориентации добавляется тихое безумство, которое заставляет Криспина иногда переходить на бег, даже если он знает точно, что никто поблизости не преследует его.

Незадолго до наступления сумерек, в широком переулке рядом со старыми кирпичными складами с погрузочными платформами из грязного бетона, он натыкается на пса с золотистой шерстью. Он приближается к нему вдоль восточной стороны прохода под косыми лучами садящегося солнца.

Пёс останавливается возле Криспина, смотрит на него снизу, наклонив голову. В последнем светлом луче дня глаза животного такие же золотистые, как и мех, зрачки маленькие, а радужные оболочки ярко светятся.

Мальчик не чувствует угрозы. Он даёт руку, и пёс на мгновение прикасается к ней носом.

Когда пёс проходит дальше, мальчик колеблется, но, всё же, бредёт за ним. В отличие от своего попутчика, животное, кажется, знает, куда направляется и зачем.

Шаги по растрескавшемуся бетону приводят к погрузочной платформе. Опускающиеся ворота в большой стене закрыты, но дверь оказывается незамкнутой и даже немного приоткрытой.

Пёс отодвигает дверь носом. Махнув белым хвостом, он исчезает внутри.

Переступая порог темноты, Криспин вытаскивает из кармана джинсов маленький светодиодный фонарик, который прежде лежал в ящике тумбочки. Он захватил его, когда сбегал из собственного дома сразу после наступления полуночи.

Белый луч, острый как бритва, разрезает темноту, открывая давно заброшенное пространство без окон, достаточно большое для того, чтобы служить ангаром для реактивного самолёта. Высоко над головой находятся полки для хранения и переходные мостики.

Всё покрыто серой пылью. Ржавчина лежит пластами, похожими на слойки из теста, и сдирается с металлических поверхностей.

На бетонном полу разбросаны крысиные кости и панцири мёртвых жуков. Старые игральные карты испорчены плесенью. Здесь одноглазый валет, там червовая королева и трефовый король, а вот там недалеко друг от друга валяются четыре шестёрки. Сигаретные окурки. Битые пивные бутылки.

Луч фонарика натыкается на ползающего по низко висящей петле кабеля паука, отбрасывающего увеличенную тень на стену, по которой он крадётся как монстр в одном из тех старых фильмов о насекомых, которые стали гигантскими под воздействием радиации.

Пёс без помощи фонарика прокладывает себе путь между осколками стекла. В таких насыщенных запахами местах большинство собак плелись бы от одного запаха к другому, уткнувшись носом в пол. Но эта держит голову высоко, настороженно.

В северной части большой комнаты находятся три двери, ведущие в три офиса, на каждой есть окошко. Две двери закрыты, одна приоткрыта.

Через щель между третьей дверью и косяком видно пульсирующий жёлтый свет.

Криспин остановился, а пёс нет. После некоторого колебания мальчик следует за животным в освещённую комнату.

Между двумя группами толстых свечей — три слева, три справа — мужчина, которому скоро должно стукнуть тридцать, сидит, прислонившись к стене, ноги выпрямлены.

Его остекленевшие глаза смотрят, но не видят. Рот открыт, но он уже произнёс все слова, которые был рождён говорить.

Рядом с трио свечек лежит закопчённая ложка. Рядом с ложкой находится пластиковый пакет, из которого высыпается белый порошок. На его коленях лежит опорожнённый шприц для подкожных инъекций.

Правый рукав его клетчатой рубашки закатан выше локтя, где через прокол лучше течёт кровь. Очевидно, у него были некоторые проблемы с поиском вены.

Криспин не боится находиться в присутствии мёртвого человека. Недавно он был свидетелем намного худших вещей.

С чёткой целью, больше по-человечески, чем по-собачьи, пёс идет к рюкзаку, проходя за свечками, зажимает один из ремней между зубами и оттаскивает от трупа.

Мальчик предполагает, что в сумке должны лежать собачьи угощения. Он становится на колени, осматривает различные отделения, однако не находит признаки того, что у мёртвого мужчины было что-то для пса.

Быстрый осмотр покрытого пылью пола и нескольких следов от лап говорят о том, что пса здесь никогда до этого не было, что его сюда привело чутьё, не опыт. К тому же…

Среди засаленных и, в основном, бесполезных пожиток умершего Криспин обнаруживает два кулька, полные денег, которые скручены в плотные свёртки и перевязаны резинками. Свёртки пяти-, десяти- и двадцатидолларовых купюр.

Скорее всего, они украдены или запачканы иначе. Но никто, даже полиция, не сможет узнать, у кого мёртвый мужчина стащил это состояние, или в результате каких преступных действий они могли быть получены.

Забрать деньги у тела бездомного бродяги, определённо, не является воровством. Мужчине они больше не нужны.

Однако мальчик сомневается.

Через некоторое время он чувствует, что за ним наблюдают. Он смотрит по сторонам, почти уверенный в том, что взгляд трупа переместился на него.

Глазами, яркими от света пламени, пёс изучает его, тихо сопя, будто в ожидании.

Криспину некуда идти. Если бы он захотел до куда-нибудь добраться, то всё, на что он может рассчитывать — это четыре доллара.

Скорее всего, пёс не принадлежал мёртвому мужчине. Но, независимо от того, откуда он, Криспину будет нужно его покормить.

Он возвращает наличность в кульки и туго затягивает шнурки. Рюкзак для него слишком большой. Он возьмёт только деньги.

У порога Криспин бросает взгляд назад. Свет создаёт в мёртвых глазах иллюзию жизни. Отражённые огоньки пляшут на его безжизненном лице, и создаётся впечатление, что наркоман сделан из стекла, а источник света находится внутри него.

Когда они возвращаются через огромный склад, пёс останавливается, чтобы обнюхать одну из заплесневевших игральных карт, лежащих на полу. Это бубновая шестёрка.

Когда Криспин проходил здесь раньше, четыре шестёрки лежали в этом месте, по одной каждой масти.

Он осматривает комнату, погруженную во тьму, смотрит в одну сторону и в другую, направляя туда фонарик. Никто не появляется. Никаких угрожающих голосов. Кажется, они с собакой здесь одни.

Светодиодный луч, скользящий дугами по замусоренному полу, не может обнаружить пропавшие шестёрки.

Снаружи небо на западе малиновое, но сумерки в целом имеют пурпурный оттенок. Большая часть неба кажется фиолетовой.

В зоомагазине на Монро-Авеню он покупает ошейник и поводок. Теперь ошейник у пса будет одет постоянно, и он не будет выглядеть как бездомный. Криспин будет использовать поводок только на людных улицах, где есть риск привлечения внимания служащих, отвечающих за контроль над животными.

Также он покупает рожковое печенье, расчёску с металлическими зубцами для ухода за шерстью и складную миску для воды.

Он привязывает пса к фонарному столбу у магазина спортивных товаров и оставляет его на время, пока заходит внутрь и покупает рюкзак такого размера, какие дети используют для переноса книг в школу и обратно. Он кладёт в рюкзак кульки с деньгами и покупки из зоомагазина.

Их обед состоит из хот-догов, купленных в уличном ларьке. Мальчику кола, псу — вода из бутылки.

Криспин минуту или две разглядывает витрины магазина новинок, специализирующегося на всякого рода фокусах и играх. Он решает купить колоду карт, хотя и не знает, зачем.

Когда Криспин начинает привязывать пса к стойке для велосипедов, владелец магазина открывает дверь, вызывая мелодичный звон колокольчика, подвешенного над дверью. Он говорит:

— Входи, мальчик. Собакам здесь рады.

Владелец магазина — пожилой мужчина с седыми волосами и густыми белыми бровями. Глаза у него зелёные, и они сверкают как блёстки. На разных пальцах у него надето шесть колец, все зелёные, но не блестят, как глаза.

— Как зовут твою дворнягу? — спрашивает старик.

— У него ещё нет имени.

— Никогда не оставляй животное без имени, — утверждает он. — Когда у него нет имени, у него нет защиты.

— Защиты от чего?

— От какого-нибудь тёмного духа, который может в нём поселиться, — отвечает старик. Он улыбается и подмигивает, но что-то в его весёлых глазах подсказывает, что он не шутит. — Мы закрываемся через пятнадцать минут, — добавляет он. — Тебе помочь что-нибудь найти?

Через несколько минут, когда Криспин оплачивает колоду карт, из подвала поднимается белокурая женщина и проходит через открытую дверь с большой, но, судя по всему, не тяжёлой коробкой с товарами. Её улыбка такая же тёплая, как и у мужчины, который, вероятно, приходится ей мужем.

Увидев собаку, она останавливается, поднимает голову и говорит:

— Молодой человек, у твоего пушистого друга такая аура, которая не сравнится с аурой праведного архиепископа.

Криспин не понимает, что она имеет в виду. Но застенчиво благодарит.

Когда женщина начинает выставлять принадлежности для фокусов, а старик, у которого было множество колец, рассказывает другому покупателю о трёхмерном паззле, Криспин совершает смелый поступок, удивительный даже для него самого. Он проходит с псом через открытую дверь и спускается по ступенькам в подвал, незамеченный хозяевами магазина.

Внизу располагается кладовая комната с рядами отдельно стоящих металлических стеллажей, переполненных товарами. Там же находится небольшая уборная с мойкой и туалетом.

Мальчик с собакой находят убежище за последним рядом стеллажей. Здесь их не видно с лестницы.

Криспин не беспокоится о том, что пёс может залаять и обнаружить их присутствие. Каким-то непостижимым образом он уже знает, что они с ним действуют синхронно. Он отцепляет поводок от ошейника, свёртывает его и убирает.

Через некоторое время свет, идущий сверху лестницы, выключается. Дверь закрывается. В течение нескольких минут наверху слышны шаги, но вскоре воцаряется полная тишина.

Они ждут в темноте до тех пор, пока не убеждаются, что магазин закрыт на ночь. Наконец, они идут обратно через кладовую комнату, вдоль металлических стеллажей, к подножию лестницы.

Криспину ничего не видно, а пёс, возможно, что-то различает. Мальчик пытается нащупать выключатель в нижней части лестницы. Пёс, стоя на задних лапах, находит его первым, и верхние лампы загораются.

На одной из полок Криспин находит стопку голубых стёганых мягких одеял. Он делает из них кровать на полу в углу.

Криспин снимает резинки со свёртков наличности, складывает разглаженные купюры в три стопки по их достоинству, даёт псу несколько кусочков печенья из тех, что купил в магазине.

Вместе они считают своё состояние. Криспин объявляет сумму — «Шесть тысяч семьсот пятьдесят пять долларов» — и собака, кажется, согласна с его математикой. Он снова скручивает деньги в тугие свёртки и возвращает в кульки.

Они не умрут от голода. С такими деньгами они могут длительное время скрываться, перемещаться каждую ночь в новое прибежище.

Измождённый, мальчик ложится на спину в куче одеял. Пёс сворачивается перед ним, кладёт голову на живот мальчика.

Криспин нежно почёсывает у пса за ушами.

Когда на него находит сон, мальчик думает о мёртвом наркомане, раззявленном рте и зубах, жёлтых в свете свечей. Его кидает в дрожь, но она уступает место усталости.

Во сне младший брат Криспина лежит на длинном столе из белого мрамора. Его руки и ноги закованы в стальные кольца. В рот втиснуто твёрдое зелёное яблоко, растягивающее челюсти до боли. Яблоко удерживается на месте эластичным ремнём, который надёжно завязан на затылке. Его зубы вгрызаются внутрь фрукта, но он не может откусить его и выплюнуть кусочки.

У поднятого кинжала удивительное извивающееся лезвие.

Как сверкающая жидкость, свет переливается вдоль острия.

Мышцы на шее брата Криспина туго натянуты. Артерии надуты и пульсируют, как будто сердце прогоняет большие волны крови через его тело.

Яблоко заглушает его крики. Кажется, он также задыхается от избытка собственной слюны.

Криспин просыпается в поту, выкрикивая имя своего брата: «Харли!»

Мгновение он не понимает, где находится. Но затем осознаёт, что он под магазином магии и игр.

Ты можешь вернуть назад то, что было сделано, и всё ещё спасти их.

Эти слова пролетают шёпотом у него в голове, но это больше похоже на принятие желаемого за действительное.

Когда ужас отступает, он знает, что нашёл идеальное имя для пса. Это имя, которое защитит животное от любого злого духа, который захочет в него войти.

— Харли, — повторяет Криспин спокойно. Он называет пса так же, как и потерянного брата. — Харли.

Пёс нежно, но настойчиво лижет его руку.

Спустя все эти годы…

Ночь прохладная, небо глубокое, звёзды чёткие как остриё кинжала.

В свои двенадцать лет Криспин сильнее и крепче всех своих ровесников. Его чувства обострены, как и его интуиция, как будто немного острых собачьих чувств передалось ему от связи с четвероногим Харли.

Этой октябрьской ночью улицы наполнены гоблинами и ведьмами, вампирами и зомби, привлекательными цыганками и супергероями. Одни скрываются за масками, которые выглядят как разные мерзкие политики, другие одевают морды хитрых свиней, красноглазых козлов и змей с раздвоенными языками.

Эти люди идут на вечеринки в бедные гостиные, скромные клубы для рабочих и танцевальные залы старых отелей, которые не могут провести настолько же прибыльную для них ночь при существующей экономике, как могли себе позволить на Хэллоуин ещё три года назад.

В этом районе низшей прослойки среднего класса Криспин чувствует себя достаточно защищённым для прогулки по улицам, наблюдая за зрелищами, наслаждаясь костюмами, суетой и украшениями. Хэллоуин быстро превращается в один из самых больших праздников года.

Люди, которых он боится, не из этого окружения. Они не снизойдут до этих улиц для участия в празднествах. Они предпочитают более дорогое и экзотическое, чем всё, что можно получить здесь.

Прошло три месяца с самой последней случайной встречи с ними. Они почти поймали его в старой начальной школе, обшитой досками для защиты от полного разрушения.

Он совершил ошибку, проведя слишком много ночей на одном месте. Когда он находится в движении, им намного сложнее его обнаружить.

Криспин не знает, почему слишком долгое нахождение на одном месте приводит его к риску. Как будто его запах становится более концентрированным, когда он задерживается в одном месте.

Он знает легенду о странствующем иудее, который предал Христа в день распятия и затем был приговорён всю жизнь блуждать по миру без отдыха. Говорят, этот приговор был на самом деле актом милосердия, потому что дьявол не может найти и овладеть человеком, раскаяние которого приводит его к бесконечным скитаниям в поисках возможностей для отпущения грехов.

Постоянным попутчиком Криспина был не только хороший пёс, но и раскаяние. Что он не мог спасти собственного брата. Что он не мог спасти свою маленькую сестру. Что он так долго не замечал истинной сущности их отчима и предательства их нелюбящей матери.

Сейчас они с Харли проходят двухэтажное здание из тёмно-жёлтого кирпича, в котором расположено отделение VFW.[3] Строение будто бы трясётся и изгибается волнами от приглушённого бэкбита[4] оркестра, играющего старую битловскую мелодию, кажется, что такой рок-н-ролл не может сдерживаться внутри без риска взрыва.

Волна смеха, дребезга и громкой музыки разносится по тротуару, где двое мужчин, доставая пачки сигарет из карманов, толкают дверь и выходят наружу покурить. Один из них одет как пират. На другом смокинг, ненастоящая козлиная бородка и пара рогов.

Они бросают взгляд на Криспина. Дьявол извлекает огонь из бутановой зажигалки.

Мальчик отворачивается от них. Он укорачивает поводок до ошейника и прижимает пса к себе.

На расстоянии пятидесяти ярдов или около того от отделения VFW он осмеливается кинуть взгляд назад, не исключая, что мужчины следуют за ним. Они остались там, где он их видел раньше, дым клубится из их ртов, как будто их души сгорают в огне.

В конце квартала расположен ночной клуб «Нарцисс». Курильщики снаружи не околачиваются. Окна представляют собой полупрозрачные зеркала, через которые не видно того, что расположено внутри.

Высокий мужчина стоит рядом с такси. Он помогает женщине выйти из машины.

Его тёмные волосы заглажены назад. На щеках румяна, губы ярко-красные. Лицо разрисовано как у куклы чревовещателя, с выделяющимися морщинами от носа к уголкам рта. Макияж женщины был под стать макияжу мужчины.

В нескольких местах к их белой одежде прикреплены толстые чёрные шнурки, оборванные по краям. Их костюмы не похожи на кукол чревовещателя, они больше смахивают на марионеток, освободившихся от кукловода.

Мужчина говорит Криспину: «Какая хорошенькая собачка», а женщина произносит: «Твоя сестра такая сладкая на вкус».

Совершенно случайная встреча, но тебя могут и убить случайно, так же легко, как и по чьему-нибудь плану.

Пёс бежит, мальчик бежит, мужчина хватает мальчика за куртку, поводок вырывается из его руки, и мальчик падает…

До того, как Криспин пустился в бега…

Он живёт с младшим братом Харли и маленькой сестренкой Мирабель. Все они делят дом с мамой Клареттой.

У всех детей разные отцы — много мужчин соблазнили их мамочку.

Кларетта настолько красива, что один из её очередных бой-френдов — один из богатеньких — говорит Криспину:

— Малыш, твоя мама похожа на волшебную принцессу из мультфильма-сказки, она может очаровать королей и принцев, даже заставить животных, деревья и цветы потерять голову и петь для неё. Но я никогда не видел мультяшную принцессу, которая бы смолила как сапожник.

В это время Криспину семь лет. Он понимает ту часть, которая про принцев, животных, деревья и цветы. Пройдут годы перед тем, как он узнает, что значит «смолить как сапожник».

Их мать соблазняет многих мужчин не потому, что их красота соответствует её, а за то, что они способны сделать для неё. Она говорит, что у неё дорогостоящие вкусы, и что её «мелкие ублюдки» — это билет в хорошую жизнь.

Каждый из их отцов — мужчина с высоким положением, для которого наличие мелкого ублюдка являлось бы не только помехой, но также подрывным фактором, который может разрушить их брак и привести к дорогостоящему разводу.

За указание в каждом свидетельстве о рождении информации о том, что отец неизвестен, Кларетта получает единовременную выплату наличными значительного размера и чуть меньшее ежемесячное жалование. Дети живут хорошо, хотя далеко не настолько хорошо, как их мать, потому что она тратит значительно больше денег на себя, чем на них.

Однажды ночью она употребляет слишком много лимонной водки и кокаина. Она настаивает, чтобы восьмилетний Криспин крепко обнял её в кресле.

Он хотел бы оказаться в любом другом месте, только не в её слишком цепких руках и не в радиусе действия её экзотического дыхания. Когда она в таком состоянии, её объятия кажутся паучьими, и, несмотря на проявления её любви, ему кажется, что с ним произойдёт что-то ужасное.

Затем она говорит ему, что он должен быть благодарным, что она так умна, хитра и так упряма. Другие женщины, которые зарабатывают себе на жизнь, давая жизнь мелким ублюдкам, рано или поздно становятся участниками хорошо спланированного несчастного случая или жертвами будто бы случайного акта насилия. Богатые мужчины не любят, когда их дурачат.

— Но я слишком быстрая, яркая и умная для них, Криспи. Никто не заберёт у тебя твою мамочку. Я всегда буду здесь. Всегда-всегда.

Проходит время, и наступает изменение…

Изменение зовут Джайлз Грегорио. Другие мужчины Кларетты на его фоне кажутся нищими. Своё состояние он получил по наследству, и оно настолько огромное, что почти безмерное.

Джайлз владеет роскошным жильём по всему миру. В этом городе он живёт в верхней части Шэдоу Хилл, прямо через улицу от сказочного «Пендлтона». Его особняк, «Терон Холл», не такой большой, как «Пендлтон», но всё равно приличный: пятьдесят две комнаты, восемнадцать ванн и лабиринт из коридоров.

Когда Джайлз намеревается остаться в городе, двадцать слуг приезжают туда за неделю до этого и готовят дом. Среди них — один из его персональных шеф-поваров, младший дворецкий и младший слуга.

Через две недели после того, как Кларетта встречает мультимиллиардера, снова крепко обнимая своего старшего сына, снова под чарами лимонной водки, она говорит о замечательном будущем.

— Я изменила свою бизнес-модель, Криспи. Больше не будет мелких ублюдков. Не будет, не будет. Мамочка собирается стать богаче, чем когда-либо мечтала.

Всего через неделю, спустя три недели после того, как Джайлз встретил Кларетту, они поженились на закрытой церемонии, доступ на которую был настолько ограничен, что на ней даже отсутствовали трое её детей. На самом деле, наблюдая за прибывающими посетителями через высокое окно, Криспин думает, что в «Терон Холл» пришло менее двадцати человек в этот день, при этом среди свидетелей венчания прислуги было больше, чем гостей.

Тогда Криспину было девять, Харли семь, Мирабель шесть лет.

Он со своими младшими братом и сестрой на протяжении торжества находятся взаперти в гостиной на втором этаже, где они засыпаны изумительными новыми игрушками, угощаются любыми любимыми блюдами, а следит за ними нянюшка Сэйо из Японии. Изящная и милая, с мягким музыкальным голосом, нянюшка Сэйо легко смеётся, но любая проверка её власти встречается недовольством сторонницы строгой дисциплины.

После свадьбы всё множество прислуги в «Терон Холле» относится к детям вежливо, они даже проявляют чувство привязанности. Но Криспину кажется, что когда эти люди улыбаются, выражение их глаз не совпадает с изгибами их губ.

Жизнь всё ещё хороша. О, она великолепна.

Дети едят только то, что хотят.

Они идут в постель только тогда, когда пожелают.

Каждый встаёт по своим собственным часам.

Обучает их домашний учитель, мистер Мордред. Он хорошо эрудирован во всех областях. Он очень забавный и может сделать любую тему интересной.

Мистер Мордред — жизнерадостный мужчина, не то чтобы толстый, но округлый, и иногда маленькой Мирабель он говорит, что она достаточно хороша для того, чтобы её съесть, от чего она всегда хихикает.

Возможно, самое хорошее в мистере Мордреде то, что он не сильно давит на них во время уроков. Он позволяет им часто делать перерывы для игр, в которых он всегда ведёт.

Когда они не слушаются, он иногда потакает им. Когда они ленятся, мистер Мордред говорит, что ребёнок, который не ленится — и не ребёнок вовсе, а гоблин, переодетый в него.

На левом виске мистера Мордреда находится чёрная родинка, которая выглядит в точности как слепень. Когда кто-то из детей нажимает пальцем на эту необычность, мистер Мордред издаёт жужжание.

Время от времени он притворяется, что путает это подобие насекомого с настоящим. Он дёргается, как будто раздражён, и шлёпает по воображаемому насекомому ладонью, что всегда заставляет детей лопаться от смеха.

Если бы такая родинка была у Криспина, он бы стеснялся её, даже смущался. Он восхищается мистером Мордредом за то, что он находит повод развлечься даже в этом недостатке.

Однажды, через три недели после свадьбы, Криспин, Харли и Мирабель проводят несколько часов, развалившись на полу библиотеки со стопками новых детских книг с картинками и прикольных юмористических книг, которые Джайлз купил для них. Когда им, наконец, надоедает, нянюшка Сэйо собирает разбросанные книжки и складывает их в стопку на столе.

В какой-то момент Криспин поворачивается и обнаруживает себя стоящим над женщиной, которая встала на колени, чтобы собрать отброшенные комиксы. Он смотрит на круглый вырез её блузки, через который видит изгиб груди, на которой расположена точно такая же родинка, как на лбу у мистера Мордреда.

Как будто зная об обращённом на неё внимании, нянюшка Сэйо начинает поднимать голову. Криспин отворачивается, взволнованный, прежде чем их глаза могли бы встретиться.

Несмотря на то, что ему только девять, он стесняется таращиться на её груди, беглый взгляд на которые оказывает на него какое-то новое и беспокоящее влияние, которое он не может описать. Его лицо пылает. Сердце стучит так громко, что он думает, что нянюшка Сэйо должна его слышать.

Позже, в кровати, он размышляет над тем, каким образом у мистера Мордреда и нянюшки Сэйо могут быть одинаковые родинки. Может быть, это что-то заразное, как насморк или грипп.

Он чувствует вину перед нянюшкой Сэйо, но её недостаток хотя бы расположен в менее заметном месте, чем у мистера Мордреда.

Этой ночью ему снится сон о нянюшке Сэйо, танцующей в обнажённом виде в свете костра. У неё на теле не одна, а несколько родинок в виде слепней, и они не зафиксированы. Они ползают по её телу.

Утром Криспин просыпается в поту, его мучает тошнота и боль в мышцах.

Его мать говорит, что он просто заразился вирусом. Антибиотики не помогут ему избавиться от вируса. Он должен отлежаться день или два, пока всё пройдёт. Она не видит смысла вызывать врача.

В течение дня Криспин читает, недолго спит и снова читает. Книга представляет собой сборник историй, действие в которых проходит в море и на различных тропических островах.

Несмотря на то, что у автора лёгкий стиль изложения, и он никогда не подвергает молодых главных действующих лиц какой-либо опасности, из которой они не могут проворно выбраться, и, несмотря на то, что в романе нет действующих лиц с именами Криспин, Харли или Мирабель, ближе к наступлению сумерек он переворачивает последнюю страницу и читает такую строчку: Поэтому мелкие ублюдки были жестоко убиты, Мирабель, затем Харли и, в последнюю очередь, Криспин, убиты и оставлены гнить на съедение крысам и остроклювым птицам.

Не веря, Криспин читает строчку снова.

Его сердце бешено бьётся, и он вскрикивает, но крик почти полностью гасится в горле. Он роняет книгу, откидывает одеяло и выпрыгивает из кровати. Когда он становится на ноги, его одолевает головокружение. Он делает несколько шатких шагов, заваливается.

Когда он снова приходит в себя, то знает, что прошло немного времени, потому что надвигавшиеся ранее сумерки только что спустились. Багровое небо за окном давит на красный горизонт.

Головокружение проходит, но он чувствует слабость.

Он становится на колени, хватает книгу с кровати и отваживается прочитать последнюю страницу снова. Слова, которые он видел до этого, исчезают. Никаких упоминаний о Мирабель, Харли, Криспине, убийстве, крысах и остроклювых птицах.

Трясущимися руками он закрывает книгу и кладёт её на тумбочку.

Сомневаясь в том, что слова на странице были галлюцинацией, вызванной какой-либо болезнью, он возвращается в постель. Сначала он больше удивлён, чем испуган, затем больше озадачен, чем удивлён, и, наконец, обессилен.

Его бросает в холод. Он натягивает одеяло до подбородка.

Когда нянюшка Сэйо закатывает тележку с подносом для кровати с ужином в его комнату, Криспин сначала думает рассказать ей об угрожающих словах в книге. Но он стесняется показать свой страх от чего-то такого, что в итоге окажется полнейшей выдумкой.

Он не хочет, чтобы нянюшка Сэйо думала, что он в свои девять лет остаётся большим малышом. Он хочет, чтобы она гордилась им.

Его ужин больного мальчика состоит из «Джелло»[5] с лаймом, гренок, горячего шоколада и куриного супа. Ожидая, что у её пациента может не быть аппетита, что он может растянуть ужин надолго, нянюшка Сэйо наливает шоколад и суп в различные термосы, чтобы они остались тёплыми.

Когда Криспин не выражает интереса к еде, нянюшка Сэйо убирает поднос с ножками на тележку.

Она подсаживается на край его кровати и заставляет его сесть. Когда Криспин опирается на спинку кровати, нянюшка Сэйо берёт его руку, чтобы посчитать пульс.

Ему нравится наблюдать за её лицом, когда она серьёзно смотрит на его запястье, отсчитывая пульсацию сердца.

— Совсем чуть-чуть учащённый, — говорит она.

К нему приходит необычное разочарование, когда она отпускает его запястье. Он хочет, чтобы она продолжала держать его руку, однако он не знает причину этого желания.

Он успокаивается, когда она прижимает руку к его лбу.

— Совсем небольшой жар, — говорит она, однако ему кажется, что её ладонь и тонкие пальцы теплее его лба.

К его удивлению, она расстёгивает верхние две пуговицы его пижамы и кладёт свою утончённую руку ему на грудь. Она уже посчитала его пульс. Он не понимает, зачем бы ей потребовалось почувствовать глухие удары его сердца, если это и в самом деле то, что она делает.

Она двигает рукой медленно из одной стороны в другую. Медленно и плавно. Плавно.

Он почти чувствует, что она может сделать ему лучше одним только прикосновением.

Убирая руку от его груди, оставляя пуговицы расстёгнутыми, она говорит:

— Ты сильный мальчик. Тебе скоро станет лучше. Просто отдохни и съешь весь свой ужин. Ты должен есть, чтобы стало лучше.

— Хорошо, — говорит он.

Она смотрит в его глаза. Её глаза очень тёмные.

Она говорит:

— Нянюшке лучше знать.

В её глазах он видит два собственных отражения.

— Нянюшке же лучше знать? — спрашивает она.

— Я думаю, да. Конечно.

Он видит в её глазах луну. Потом понимает, что это всего лишь отражение прикроватной лампы.

— Верь нянюшке, — говорит она, — и ты поправишься. Ты веришь нянюшке?

— О, да.

— Съешь ужин перед тем, как будешь спать.

— Съем.

— Весь свой ужин.

— Да.

Наклонившись вперёд, она целует его в лоб.

Она встречается с его глазами снова. Её лицо находится очень близко с его лицом.

— Верь нянюшке.

Когда она целует его в уголок рта, в её дыхании чувствуется аромат лимона. Её губы такие мягкие в сравнении с уголком его рта.

Нянюшка Сэйо почти доходит до двери, когда Криспин понимает, что она поднялась с края его кровати.

Перед тем, как выйти в коридор, она оглядывается на него. И улыбается.

Оставшись в одиночестве, Криспин ест «Джелло» и смотрит телевизор, но ничего не осознаёт из того, что видит. Он ест гренки и пьёт горячий шоколад.

Он больше не бредит, но при этом сам не свой. Он чувствует себя… плывущим по течению, как будто его кровать плывёт по спокойному морю.

Куриный суп будет лишним. Он съест его позже. Нянюшка Сэйо сказала, что он должен.

После того, как он возвращает поднос на тележку и посещает ванную — там он находится наедине с собой — Криспин снова устраивается в кровати.

Он выключает телевизор, а прикроватную лампу оставляет включенной. В окнах ждёт ночь.

Уставший, такой уставший, он закрывает глаза.

Несмотря на съеденные гренки и выпитый горячий шоколад, он всё ещё смутно ощущает вкус её лимонного поцелуя.

Он видит сон. Он бы не удивился, если бы он был о нянюшке Сэйо, но вместо этого ему снится мистер Мордред, их учитель.

Криспин, Харли и Мирабель сидят за столом для чтения в библиотеке. Мистер Мордред расшагивает туда-сюда перед рядом книжных полок, рассуждая о чём-то, развлекая их своими рассказами. Во сне у мистера Мордреда нет родинки в виде слепня на левом виске. Вся его голова как огромный слепень.

Один сон сменяется другим, потом ещё одним, до тех пор, пока его не будит звук. Шуршаще-скребущий шум.

На часах 00:01.

Настолько изнурённый, что не может полностью сесть, Криспин поднимает голову с подушки ровно настолько, чтобы осмотреть комнату в поиске источника шума.

Поднос стоит на тележке, где он его и оставил. На подносе термос с куриным супом крутится и крутится, шатаясь на своём основании, как если бы кто-то внутри подталкивал его, раскручивал, не в силах дождаться, когда Криспин открутит крышку и выльет содержимое.

Должно быть, он снова бредит.

Укладывая голову на подушку, закрывая глаза, он думает о тонкой руке на его груди, и сон вскоре приходит.

Утром, когда он просыпается, тележки, а вместе с ней и подноса, уже нет. Он надеется, что их забрала прислуга, и что нянюшка Сэйо не узнает, что он не смог съесть её суп.

Он совсем не хочет обманывать её.

Криспин любит свою нянюшку.

За два дня он восстанавливает своё здоровье.

Когда снова хорошо себя чувствует, он стоит после душа голый в ванной, изучая себя в зеркале во весь рост, ищет детально точный силуэт слепня. Но не может найти.

По каким-то необъяснимым причинам он верит в то, что в нем есть что-то худшее, чем родинка, но оно тщательно скрыто.

Его замешательство и беспокойство не заканчиваются. Но скоро он возвращается в расслабленные и беззаботные ритмы «Терон Холла».

Криспин, Харли и Мирабель едят только то, что им нравится. Шеф-повар Фаунус и повар Меррипен исполняют каждый их каприз.

Они идут в постель, когда пожелают.

Каждый встаёт по своим собственным часам.

Мистер Мордред развлекает. Нянюшка Сэйо заботится о нуждах детей.

Мир за пределами большого дома постепенно стирается из памяти Криспина. Иногда, проходя мимо окна, он удивляется, видя город и очертания «Пендлтона» через дорогу.

Незадолго до полуночи 25 июля, проведя в кровати менее двух часов, Криспин выплывает из неспокойного сна. Наполовину проснувшись, он видит в комнате две тёмные фигуры, комната освещается только светом из коридора, который проникает через дверь, приоткрытую не более чем на два дюйма.

Гости тихо разговаривают между собой. Один голос — Джайлза, которого дети сейчас называют отцом. Другой принадлежит Джардене, матери Джайлза.

Джардена выглядит настолько старой, что кажется, что она является прабабкой своего сына. Она почти всегда находится в анфиладе своих комнат на третьем этаже. Она сморщенная, её лицо похоже на высохшее на солнце яблоко, но глаза яркие и пурпурные как намокшие виноградины. Её редко видно, она почти всегда держится на расстоянии, в отцовской связке коридоров, проплывая в одном из своих длинных тёмных платьев.

Криспин слышит из их разговора не много, однако предполагает, что завтра будет нечто вроде торжественного дня памяти. Перед тем как снова погрузиться в сон, мальчик слышит имена святой Анны и святого Иоакима.

Проснувшись утром, Криспин не уверен, что в его комнате на самом деле были гости. Более вероятно, они были частью его очередного незапомнившегося сна.

Предстоящей ночью что-то случается с Мирабель.

Хэллоуин, через три года и три месяца…

Поводок вырывается из рук мальчика, и он падает.

Прежде спокойный пёс, никогда не рычащий, не рычит и сейчас, но кусает. Он хватает марионетку-мужчину в белом костюме за лодыжку, тот вскрикивает и отпускает куртку Криспина.

Мальчик бежит за собакой, прочь от ночного клуба «Нарцисс». Они ныряют в улицу, уклоняясь от машин под визг тормозов и рёв гудков.

В относительной безопасности противоположного тротуара Криспин смотрит назад через улицу и видит мужчину, стоящего на колене, осматривающего свою укушенную лодыжку. Женщина в белом говорит по мобильнику.

Криспин ловит на лету упущенный поводок, и пес тащит его дальше. Они с Харли сливаются с пешеходами, половина из которых одеты для Хэллоуина, а половина — нет.

Когда охотники идут по горячим следам, некоторые места безопаснее, чем другие. Определённые церкви, не все, могут сбить со следа этих необычных преследователей. Убежище можно найти в тех церквях — не важно, баптистских или других — в которых по воскресеньям со смаком и грохочущим пианино поются громкие госпелы.[6] Церкви, в которых иногда слышна латынь, свечи горят за упокой усопших, иногда воскуряется фимиам, а купели со святой водой стоят у входов — те также безопасны. Синагоги тоже хорошие прибежища.

Сейчас же они с Харли в нескольких опасных кварталах от любого подобного укрытия.

Преподобный Эдди Нордлоу, который основал «Путь к счастью» и который выступает по воскресеньям в своём телевизионном шоу «Следящий глаз шпиля», проповедует о том, что Бог хочет, чтобы каждый был богат. Он вещает из своей мегацеркви,[7] «Храма Вознесения» на Джосс-Стрит, который расположен не так далеко отсюда.

Но Криспин на горьком опыте убедился в том, что «Храм Вознесения» предлагает не лучшую защиту от таких недругов, чем торговый пассаж.[8] Или полицейский участок.

В день свадьбы его матери, когда он смотрел через высокое окно, он увидел, что один из прибывших почётных гостей был шеф полиции.

Прохожие делают замечания Криспину и бранят его, когда он, не разбирая дороги, несется за псом, связанный с ним поводком, в который он крепко вцепился, стараясь, чтобы ему не оттоптали ноги.

Движущаяся вода тоже может защитить Криспина от Джайлза Грегорио и таких, как он. Стремительный поток, если он достаточно широкий, препятствует им. Даже если мальчик стоит на другом берегу, в прямой видимости, они не могут увидеть его и, в конце концов, оставляют поиски.

Искусственный водопад в Статлер-Парке срывается в пруд между ненастоящими камнями. Узкая тропинка позволяет пройти за потоками, где находится пещера. Из этой уединённой полости можно через каскады наблюдать за парком. Охотники должны знать об этом отходе; но Криспин несколько раз спасался там, когда они выходили на него в других местах.

Стремительные потоки способны не только препятствовать их обонянию, но также сбивать их чувства, как будто бы шелест и бормотание воды — не просто звук, но также и язык, как будто Природа изъявляет свою волю в избавлении его от их смертельной ярости.

Он с собакой в этот момент далеко от Статлер-Парка, и не ближе к любому из быстрых течений. Их основная надежда — Площадь Памяти — два акра гранитных булыжников, установленных горшками, полными цветов, и скамей, на которые садятся люди, чтобы прочитать утреннюю газету, перекусить что-нибудь на обед, покормить голубей или даже поразмышлять о жертвах, которые принесли солдаты, матросы, лётчики и морские пехотинцы, сложившие свои жизни, защищая их свободу.

Харли знает город так же хорошо, как и Криспин. Скоро булыжники под ногами. В этот час залитая светом фонарей площадь безлюдна, потому что для всех, кроме Криспина и его пса, такие места в этом районе города опасны с наступлением темноты.

В центре Площади Памяти на гранитном постаменте диаметром двенадцать футов стоят три, увеличенные относительно натуральных размеров, бронзовые фигуры: морские пехотинцы во время битвы, один из них ранен и опирается на другого, третий несёт государственный флаг США, как бы демонстративно объявляя об их расположении врагу, которого они не боятся.

Сейчас у города настолько огромный дефицит в бюджете, что фонари на площади и прожекторы на скульптуре гасятся в девять вечера для экономии электроэнергии. Всё вырублено, кроме лунной лампы.

Звуки празднеств доносятся с окружающих улиц.

Харли взбегает на постамент, а Криспин взбирается за ним. Гранитная плита высечена таким образом, чтобы обнажить породу, как будто бронзовые морские пехотинцы стоят наверху разрушенного в ходе сражения холма. Среди этих высеченных глыб расположено место, где мальчик и пёс могут укрыться.

Они скрыты меньше, чем наполовину. Даже без прожекторов, которые используются для освещения статуй, мальчик и пёс будут видны всякому, кто будет проходить мимо, из-за полной луны.

Пока что Криспин уверен в том, что они в безопасности. Они защищены в компании этих бронзовых героев.

Женщина в белом, с чёрными болтающимися шнурками, врывается на площадь. Лунный свет припудривает её марионеточное лицо, а её кроваво-красные губы кажутся чёрными.

Пока женщина осматривает всё вокруг, мальчик почти уверен, что может слышать стук-стук-стучание её кукольных глаз, когда она моргает, как будто бы она на самом деле ожившая марионетка.

Её пристальный взгляд проходит через него справа налево, затем медленно слева направо…

Она не замечает и не подходит ближе. Поворачивается и уходит в другую часть площади.

Схожесть с некоторыми символами и изображениями может сделать мальчика и собаку невидимой для такого типа женщины, точно так же, как и быстро текущая вода. Статуи воспевают деяния мужества и отваги. Некоторые религиозные фигуры высечены или отлиты в натуральную величину или большего размера. Необъятная фреска с изображением Александра Солженицына на фронтальной стене Русско-Американского Общественного Центра.[9] Огромный литой медальон шестнадцатого президента США, вкраплённый над основным входом в «Линкольн Банк» на Главной улице.

Крест или медальон военнослужащего, надетый на шею, не обеспечивают невидимость. Чтобы быть эффективным, символ должен быть солидного размера, как будто великие достижения и решительность, с которыми создавали и возводили их, так же важны, как и, собственно, символ или изображение.

Появляется, прихрамывая, укушенный собакой мужчина в белом костюме. Вскоре их уже пятеро, однако, остальные без костюмов, рыскают по площади и ближайшим окрестностям.

Несмотря на возраст, серебряная луна выглядит только что отчеканенной.

На близлежащей улице напившийся дебошир завывает как оборотень.

Луна не представляет угрозы. Она не покровительствует злу и не призывает того, кто его делает.

Вот во что верит Криспин в двенадцать лет: под светом луны правда так же хорошо видна, как и при любом другом свете. С каждым годом он будет уточнять это понимание до более значимой мудрости, которая будет его оберегать.

Однако чтобы видеть правду, у тебя должен быть искренний взгляд.

Марионетки и их друзья, которые любят ложь, ищут мальчика и его пса по всей площади, не ведая, что они неспособны увидеть то, что ищут.

26 июля, три года и три месяца назад…

Исцелённый силой поцелуя своей нянюшки или же исцелённый не смотря на это, девятилетний Криспин снова входит в уютные ритмы «Терон Холла». Мир снаружи кажется менее реальным, чем королевство в этих стенах.

Мирабель почему-то освобождена от сегодняшних уроков. Если бы сестра Криспина была младше его не на три года, а на год, или будь они двойняшками, его бы больше интересовали ее увлечения.

Кроме того, девочки есть девочки, а мальчики, когда рядом нет девочек, ведут себя больше по-мальчишьи. Поэтому мистер Мордред сегодня более интересный и забавный, так как может сосредоточиться на Криспине и Харли, без необходимости адаптировать часть своего урока для девочки, которая настолько мала, что иногда братья зовут её Пипа, сокращение от «пимпочка».[10]

Уроки начинаются в девять и заканчиваются в полдень. После ланча Криспин и Харли собираются поиграть вместе, но почему-то каждый занимается своим делом.

Вероятнее всего, брат Харли занимается охотой на кошек. Недавно он утверждал, что видел трёх белых кошек, кравшихся по коридорам, через комнаты, поднимаясь или спускаясь то по одной, то по другой лестнице.

Нянюшка Сэйо говорит, что это не кошки. И старший дворецкий, Минос, и главная домработница, грозная миссис Фригг, подтверждают, что никаких кошачих в «Терон Холле» нет.

Здесь не кормили ни одну кошку, и в этой безукоризненно чистой резиденции не было мышей, которыми кошки могли питаться самостоятельно. Не были обнаружены неприятные свидетельства того, что кошки ходили здесь в туалет.

Чем больше служебный персонал опровергал навязчивую мысль о кошках, тем больше Харли был уверен, что они существуют. Он сам становился как кот, украдкой ползая по просторному особняку, пытаясь их вынюхать.

Он утверждает, что дважды чуть не схватил одну из них. Эти неуловимые экземпляры даже быстрее, чем обычные кошки.

Он говорит, что их мех белый, как снег. Глаза их пурпурные, но в тени отливают серебром.

Учитывая то, что «Терон Холл» располагает более чем сорока четырьмя тысячами квадратных футов на трёх этажах и на цокольном этаже, Криспин полагает, что его брат занимается поисками выдуманных кошек, что займёт недели, если не месяцы, пока ему не надоест эта фантазия.

В четыре часа дня 26 июля Криспин находится в комнате с миниатюрой. Эта волшебная комната находится на третьем этаже, через главный коридор от комнат, в которых чахнет в затворничестве глава семьи Джардена.

Это место имеет размеры пятьдесят футов в длину и тридцать пять футов в ширину. Расстояние от пола до потолка — двадцать шесть футов.

В центре этой комнаты стоит модель «Терон Холла» в масштабе один к четырём. Слово миниатюра кажется недостаточно верным, потому что каждый фут длины огромного дома уменьшен всего лишь до трёх дюймов в этом образе. Тогда как «Терон Холл» имеет общую длину 140 футов, миниатюра — тридцать пять футов. Настоящий дом — восемьдесят футов шириной, а уменьшенная копия — двадцать. Отображение высотой пятнадцать футов стоит на презентационном столе высотой четыре фута с закрытыми сторонами вместо ножек.

Модель является настолько доскональным и точным изображением особняка, что безмерно очаровывает Криспина. Стены сделаны из небольших известняковых блоков, обрезанных тонко для снижения веса, но кажутся толстыми. Резные украшения оконных фронтонов и вокруг двери полностью совпадают с реальными. Балконы, богато оформленный карниз, балюстрада, служащая парапетом, почти плоская крыша, покрытая керамической плиткой, труба, сложенная из бронзовых деталей, полностью воссозданы с маниакальным вниманием к деталям. Оконные рамы сделаны из бронзы, с настоящим стеклом для окон.

Через окна он может изучать комнаты точно так же, как будто они в настоящем доме. Уменьшенные библиотечные полки и обшивка отборным орехом в точности такие же, как и в натуральном воплощении. Даже мебель и произведения искусства воспроизведены командой разработчиков модели, которые, должно быть, работали тысячи и тысячи часов, чтобы завершить эту великолепную репродукцию.

Лестница на колёсах из красного дерева с перилами и страховкой, оснащённая двигателем, тянется вверх к овальному рельсу из нержавейки на потолке, позволяя наблюдателю вращать модель, заглядывая в окна на любом уровне. В нескольких местах лестницы расположено управление, с помощью которого он может перемещать её влево или вправо, или остановить в какой-либо желаемой точке обзора.

Из всех троих детей Кларетты только Криспину разрешается взбираться на лестницу и управлять ею. Другие девятилетние мальчики могли казаться слишком юными, чтобы быть достойными такого позволения, но Криспин для своих лет достаточно ответственный и осторожный. Он всегда быстро хватается за перила и защёлкивает страховку на ремне.

Сейчас, когда он подводит лестницу к западному фасаду, чтобы заглянуть в изысканно обставленные комнаты, занятые Джарденой, то удивляется — не в первый раз — зачем старушка вбухала так много денег на эту миниатюру, когда у неё есть настоящий дом, которым она владеет.

Как говорит Джайлз, его мать всегда была настолько же эксцентричной, насколько его покойный отец был трудолюбивым. Глава рода, Илис Грегорио, был повёрнут на накоплении огромного состояния, а его жена всегда была в поиске оригинальных способов его потратить. Поиски понимания причин расточительных прихотей Джардены — пустая трата времени, потому что она сама не понимает, почему приобретает такие вещи как модель «Терон Холла». Она реализует такие проекты, говорит Джайлз, просто потому, что в состоянии делать это, и это для неё достаточная причина.

Когда Криспин лазает по лестнице, дверь внизу открывается, и его брат, Харли, вываливается из коридора третьего этажа:

— Криспин, быстро сюда! Ты должен это видеть.

— Никаких кошек нет, — говорит Криспин. — За исключением тех, которые на картине в комнате для рисования, и они не белые.

— Не кошки. Мирабель. Ты должен посмотреть, как она одета.

— Она может одеваться так, как ей нравится. Какое мне до этого дело?

— Но это странно.

— Она всегда играет с нарядами.

— Но не так, — настаивает Харли. — Её одевает мама, и это очень странно.

Перед свадьбой с Джайлзом Грегорио Кларетта никогда не тратила много времени на детей. Она говорит, что предпочитает играть с взрослыми мужчинами. Как она объясняет, дети — это ее бизнес, она не занимается ими в свободное от работы время. Она проводит с ними время или играет, или обнимается с ними только в тех редких случаях, когда водка и другие, более сильные вещества вводят её в безрассудное или сентиментальное настроение.

Со времени свадьбы она даже больше отдалилась от них. Если кто-то и воспитывает Криспина, Харли и Мирабель, так это служащие «Терон Холла».

— Я слышал, мама сказала, когда они закончили примерять новое платье Мирабель, что они собираются искупать её в тёплом молоке и обмыть aqua pura,[11] что бы это ни значило.

С высоты лестницы Криспин, наконец, смотрит вниз на своего брата:

— Вот это странно.

— И ещё одна странная вещь — это шляпа, которую они для неё сделали. Ты должен пойти посмотреть.

Модель особняка будет находиться здесь для дальнейшего изучения, когда бы Криспин не пожелал вернуться к ней.

Он опускается на безопасную высоту перед тем, как отцепить страховку, а затем спускается по оставшимся десяти ступенькам.

Когда Криспин следует за его братом в коридор третьего этажа, Харли шепчет:

— Они не знают, что я видел. Я думаю, что новое платье Пипы для какой-то необычной вечеринки или чего-то такого, и, возможно, мы не должны это видеть до того, как это произойдёт.

Спеша вниз по дальней лестнице, Харли объясняет, что он был на поисках загадочных белых кошек, осторожный и незаметный, когда приближался к месту действия с их мамой, Мирабель и домработницей, которую зовут Прозерпина.

Среди множества комнат на втором этаже находятся комната для шитья и комната для оформления подарков. Они расположены рядом.

Харли бесшумно ведёт Криспина в комнату для оформления подарков. Единственное занавешенное окно пропускает мало света.

Внутренняя дверь соединяет это место с местом, где Прозерпина, не только домработница, также и швея, ремонтирует и перешивает одежду для семьи и персонала. Дверь примерно на три дюйма приоткрыта.

Харли пригибается пониже, а Криспин наклоняется над ним, так что они оба могут следить за тем, что происходит в комнате для шитья.

Мирабель стоит на квадратной платформе со стороной в ярд и высотой в фут. Их мать стоит перед ней на коленях, суетясь с причудливым воротничком белого платья девочки. Прозерпина стоит на коленях позади Мирабель, прикалывая линию талии платья, чтобы немного её скорректировать, что, несомненно, и сделает.

Это необычное платье. Ткань блестящая, но менее цепляющаяся, чем шёлк, менее плотная, чем атлас, такая легкая на вид. Кажется, что она даже немного светится, как будто бы платье источает собственный свет. Манжеты и воротничок сделаны из кружевной тесьмы, с рисунком такой сложности, какой прежде Криспин никогда не видел.

На Мирабель надеты белые туфельки с белыми бантами. К каждому банту прикреплено что-то, выглядящее как гроздь красных ягод.

— Это всё очень мило, — говорит Мирабель.

— Ты сама очень милая.

— Они как тапочки балерины.

— Они очень маленькие, — подтверждает Кларетта.

— Мы будем вечером танцевать?

— Некоторые из нас будут танцевать, — говорит Кларетта.

— Я знаю, как делать пируэты.

— Да, я видела, как ты их делаешь.

— Это платье будет по-настоящему нестись, когда я буду делать пируэты.

Светлые волосы Мирабель, обычно прямые, сейчас волнистые. Её платье светится, а волосы дают отблеск.

То, что у неё на голове — не шляпа, как её назвал Харли, а венок. Венок, кажется, сплетён из каких-то настоящих листьев, с белой ленточкой. Видимо, к ней прикреплены жёлуди, так же тщательно, как грозди ярко-красных слезинок ягод на туфельках, три плода на каждой грозди.

— Если я приму молочную ванну, я не буду вонять? — спрашивает Мирабель.

— Нет, сладенькая. В молоке лепестки роз и экстракт розы. В любом случае, мы потом омоем тебя приятной тёплой водой.

— Aqua pura.

— Правильно.

— Что такое aqua pura?

— Самая чистая вода в мире.

— Почему мы не моемся ею каждый день?

— Она только для особых случаев.

— Она продаётся в бутылках?

— Иногда. Но мы наливаем её из серебряных чашей. Подожди, и ты увидишь их, это очень милые чаши.

— Классно, — говорит Мирабель. — Мама, а ты мылась aqua pura в особых случаях?

По какой-то причине этот вопрос веселит Прозерпину, и она не может сдержать небольшой смешок.

Кларетта говорит:

— Aqua pura только для маленьких девочек и мальчиков.

Мирабель настолько красива, что, не считая того, что у неё нет крыльев, выглядит в своём белом платье как ангелок, а венок как нимб.

Наблюдая через зазор между дверью и косяком, Криспин удивляется тому, насколько сильно его сестра похожа на ангела. Он почти верит в то, что она оторвётся от пола и будет летать по комнате.

Их мама говорит:

— Хорошо, сладенькая. Давай, снимем это платье, чтобы Прозерпина могла внести последние изменения.

Сначала их мама снимает туфельки Мирабель, а затем она со швеёй снимает с девочки платье, которая стоит теперь в нижнем белье.

Криспину всего лишь девять лет, Мирабель шесть. Он никогда до этого не стеснялся вида сестры в нижнем белье. Странно, но он стесняется сейчас, но не может отвести глаз.

Кларетта встаёт на ноги, снимает венок с головы дочери и кладёт его на небольшой столик, драпированный белой тканью. Она обращается с венком, как будто эта вещь представляет большую ценность.

Теперь другая домработница, Арула, входит в комнату для шитья. Она выглядит как та актриса, Дженнифер Энистон,[12] но моложе.

— Пошли, маленький колокольчик, — говорит Арула. — Пришло время для особенной ванны.

Мирабель сходит с квадратной платформы шириной в ярд. С босыми ногами и в нижнем белье она следует за Арулой из комнаты в коридор.

Харли отстраняется от брата и идёт через дверь между комнатой для упаковки подарков и коридором.

Задержавшись у смежной двери, Криспин в одиночку слышит последний обмен репликами между его мамой и Прозерпиной.

С явным изумлением швея спрашивает:

— Если не в aqua pura, то в чём вы принимаете ванну в особых случаях?

— В драконьих ссаках, — отвечает Кларетта и смеется в один голос со второй женщиной перед тем, как покинуть комнату для шитья.

Криспин слышал, когда его мама выражалась и похуже, чем сейчас. Он не шокирован, просто смущён. Он не может понять смысл её комментария, а также всего, свидетелем чего он только что был.

Когда они уверены в том, что Арула, их мама и их сестра ушли в одну ванную комнату или другую, братья выскальзывают из комнаты для упаковки подарков, направляются через коридор на юг и находят убежище в комнате Харли, которая расположена рядом с комнатой Криспина.

Несмотря на то, что они обсуждают сцену в комнате для шитья, они не могут сделать выводы о том, что это значит. Возможно, Мирабель собирается пойти на вечеринку этим вечером. Но братьям об этом никто не говорил.

Харли считает, что это несправедливо, что их сестра может пойти на вечеринку, а они оба — нет.

— Разве только, может быть, эта вечеринка — сюрприз для нас.

— Когда кто-либо брал нас на вечеринку? — спрашивает Криспин.

— Никогда.

— Они не собираются начинать и сейчас.

— Давай просто спросим маму о том, что происходит.

— Нет, — говорит Криспин. — Мы не должны этого делать.

— Почему нет?

— Я не знаю. Мы просто не должны, и всё.

— А как иначе мы узнаем?

— Мы подождём и посмотрим.

Харли надул губы.

— Я не понимаю, почему мы не можем спросить.

— По одной причине — мы шпионили.

— Мы нечаянно услышали, и всё.

— Мы шпионили, и ты это знаешь.

— Это не значит, что нас ждут неприятности.

— Нас ждут неприятности, это точно, — говорит Криспин. — Что мы должны сделать — так это подождать и посмотреть.

Главная столовая в «Терон Холле», где обедали взрослые, находится на первом этаже. Они обедают в восемь часов.

Детям накрывают в столовой поменьше, находящейся на втором этаже, в шесть часов.

Кларетта говорит, что то, что дети едят с детьми, а взрослые со взрослыми — это традиция из той части Европы, откуда восходит род Грегорио.

Это могло быть правдой. Криспин знает, что его мама иногда лжёт, но он не знает достаточно о Европе, чтобы не доверять ей на этот счёт.

В любом случае, он лучше будет есть с Харли и Мирабель, чем со своей мамой и отчимом. Здесь, на втором этаже, во время обеда они могут говорить обо всём, о чём пожелают. И им не нужно с трудом проглатывать причудливую пищу для богатых людей, которая подаётся на нижнем этаже, например, варёный лосось, улитки или шпинатное суфле. Здесь они обслуживаются по высшему разряду детской едой, например, чизбургерами, макаронами с сыром или тако.[13]

Их столовая меньше, чем столовая для взрослых, но она меблирована не менее официально. Серванты из тёмного дерева с искусной резкой, отсвечивающей позолотой. Стол стоит на ножках «шар-и-когти»,[14] у стульев высокие декоративные спинки, подушки обтянуты декоративной тканью, а над ними подвешена хрустальная люстра.

Иногда казалось, что никто из семьи Грегорио никогда не был ребёнком.

Прислуга, которая приносит обед, также сообщает мальчикам, что их сестра не присоединится к ним этим вечером. Им сказали, что она чувствует себя нехорошо.

Между супом с тортийя и куриными начо, нянюшка Сэйо зашла, чтобы сообщить, что у Мирабель что-то похожее на мигрень. Когда головная боль пройдёт, девочка поест в своей комнате.

Кларетта иногда жалуется на мигрень, уносится прочь в тёмную тихую комнату, и некоторое время не выходит. Это первый раз, когда её дочь страдала от того же.

— Эта болезнь может передаваться по наследству, — говорит нянюшка Сэйо. Перед тем, как уйти, она взъерошивает волосы Харли и целует Криспина в макушку. — Не волнуйтесь. С Мирабель всё будет отлично. Но сегодня вечером вы не должны её беспокоить.

Когда братья снова остаются наедине, Харли говорит:

— Так и есть, это вечеринка. Вот отстой.

— Это не вечеринка, — не соглашается Криспин.

— Если это не вечеринка, то что?

— Мы просто должны подождать и посмотреть.

За следующие несколько часов не происходит ничего необычного.

Так как Харли только семь лет, и он потратил часы, выслеживая в дальних пределах «Терон Холла» белых кошек, которые отказывались материализовываться, в восемь часов он уже готов лечь в кровать. Он говорит, что его не волнуют никакие тупые старикашки, но он беспокоится достаточно для того, чтобы надуть губы в кровати, и проваливается в сон.

Криспин не хочет спать, но одевает пижаму и залазит под одеяла до девяти часов.

Он лежит в глубокой тени, регулятор света его прикроватной лампы уменьшен до самого тусклого, когда он слышит, что дверь открывается, и кто-то приближается к его кровати. Лёгкость шагов посетительницы и шелест её юбки выдают в ней нянюшку Сэйо.

Она стоит там долгие минуты, а Криспин притворяется спящим. У него возникает сумасшедшее предположение, что она ляжет к нему в постель, он она этого не делает.

Когда она уходит, он лежит, наблюдая за тем, как электронные настенные часы отморгают тридцать минут.

Некоторые вещи из тех, что мы знаем, мы не должны знать, некоторые вещи из тех, что мы знаем, мы обязаны знать, а некоторые вещи мы и не должны знать, и обязаны одновременно.

Он вылезает из кровати и выглядывает в коридор, где хрустальные осветительные приборы на потолке отбрасывают свет в виде мягких призматических узоров.

Перейдя через порог, он бесшумно закрывает за собой дверь. По коридору он спешит на север, мимо комнаты для шитья.

Спальня Мирабель находится в западной части холла, рядом с анфиладой Кларетты и Джайлза. Перед дверью Криспин прислушивается, но ничего не слышит.

После колебаний он тихонько стучит, ждёт и стучит снова. Когда Мирабель не отвечает, Криспин пробует дверь, обнаруживает, что она не закрыта, и осторожно входит в её комнату.

Прикроватные лампы выставлены на самый тусклый свет, но их яркости как раз хватает, чтобы он мог увидеть, что Мирабель здесь нет, и что он здесь один.

Если его сестра переносила мигрень в кровати, то кровать уже заправили. Стёганое покрывало ровное, натянутое.

Из-под двери её ванной комнаты манил жёлтый свет, как свет во снах, который обещает какое-либо откровение за момент до того, как спящий просыпается в темноте.

Никаких звуков изнутри не доносится.

Криспин шепчет имя своей сестры, ждёт, шепчет его немного громче, но не получает ответа.

Толкая дверь ванной комнаты внутрь, он входит в круговорот белых свечей в прозрачных стеклянных сосудах. Они выстроены в линию на глубоком подоконнике, сгруппированы здесь и там вокруг мраморной ванны, стоят на полу в каждом углу группами по три и мерцают на раковине и полочках, где противоположные зеркала отражают их вновь и вновь в угасающий лес горящих язычков пламени.

Трепещущие огоньки, чувствительные к самому незначительному движению воздуха, создают расплывчатые, дрожащие тени, которые извиваются на стенах как призрачные ящерицы.

Должно быть, она принимала здесь ванну несколько часов назад. Ванна пуста. Влажные полотенца убраны.

Однако к ванне прилипли шесть лепестков алых роз.

На полу перед ванной блестят две серебряные чаши, украшенные каёмками из бисера. Он поднимают одну из них и видит слова на иностранном языке, выгравированные вокруг по всей поверхности.

На дне чаши мерцает не больше, чем столовая ложка прозрачной жидкости, как ему кажется, это aqua pura. Он окунает палец, подносит его к губам и слизывает единственную каплю.

У жидкости нет вкуса, при этом в тот миг, когда она смачивает его язык, он слышит шёпот своей сестры, которая настойчиво просит:

— Криспин, помоги мне!

Испугавшись, он позволяет чаше выскользнуть из его пальцев. Он ловит её до того, как она звякнет о мраморный пол.

Он поворачивается, но Мирабель нет ни в ванной, ни в комнате за ней. Если она произнесла эти слова, то сделала это на расстоянии, и он услышал их не ушами, а сердцем.

После того как осторожно ставит серебряную чашу на пол, он возвращается в спальню сестры, где только сейчас замечает, что её плюшевые медвежата и другие плюшевые игрушки исчезли. У Мирабель, должно быть, было их дюжины две на кровати, кресле и сидении у окна. Ни одной не осталось.

Полки, которые раньше были заполнены её коллекцией книжек с картинками, пусты.

На прикроватном столике, где её часы в виде Микки Мауса когда-то светились зелёными цифрами, нет ничего, что бы показывало время.

Интуитивно Криспин резким движением открывает дверь в её гардеробную и включает свет. На плечиках ничего не висит, а на полочках для обуви нет ни единой пары.

В начале декабря, три года и четыре месяца спустя…

После опасной ситуации в недавнюю хэллоуиновскую ночь Криспин и преданный Харли более осторожны, путешествуют большей частью по зелёным насаждениям, переулкам и ливневой канализации вместо основных улиц.

Полностью отделённые от канализационной системы, массивные трубы не представляют опасности в сухую погоду. Они являются секретными магистралями, прикрытыми главными и второстепенными дорогами, расположенными над ними.

Порой он встречает крысу или стаю крыс, но они всегда убегают от него.

Людей, работающих там, легко заметить издалека благодаря их рабочему освещению, и избежать столкновения с ними, перейдя на другую ветку трубопровода с той, которую они ремонтируют.

Сначала мальчик со своим псом ограничивались входами и выходами системы ливневой канализации через открытые трубы, которые наклонно поднимаются из траншей и русел, соединяясь с этой поземной сетью. Люки и совершенно вертикальные лестницы с железными перекладинами предлагают им гораздо больше входов и выходов, включая множество возможностей для укрытия на тихих переулках и дворах заброшенных заводов, но четвероногий Харли не может их использовать.

Тем не менее, за последний год, быстро возмужав в изгнании, Криспин стал способен спускать сорокафунтового пса через люк или поднимать его по лестнице с помощью устройства, которое сам и смастерил.

Основная часть — подвеска, сделанная из вылитого фабричным способом винила, подогнанная под собачье тело, с отверстиями для четырёх лап для уверенности, что вес распределён равномерно, и что нет чрезмерного давления на какой-либо из внутренних органов. Криспин сам резал винил и выпилил подвеску. Он уверен, что подвеска не треснет и не сломается под сильным давлением.

Спуская пса, он использует два мотка многожильной нейлоновой верёвки, которая в почёте у альпинистов. Он использует карабины для крепления верёвок к паре колец на подвеске.

При подъёме из канализации он надевает упряжь, которую тоже создал сам. Когда собака погружена, подвеска крепится к упряжи, и Криспин на спине поднимает своего лучшего друга вверх по лестнице.

Однако перед тем как выполнить этот трюк, он поднимается один, чтобы открыть люк. У бригады городских служащих он крадёт инструмент, с помощью которого может подцепить и отодвинуть большой стальной диск. Обратный же конец инструмента позволяет ему толкнуть крышку снизу вверх и, используя рычаг, скинуть с пути.

После того, как его голова высовывается в холодную ночь, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей, он толкает рюкзак через отверстие перед тем, как снова спуститься, надеть упряжь и поднять пса.

Подобным образом они выходят к тупику аллеи в квартале от «Бродерикса», самого большого и самого старого универмага в городе. В течение последнего года время от времени он находит убежище в «Бродериксе», который особенно гостеприимен в зимнее время.

Этой ночью луна теряется за мрачным небом. Ледяной воздух пронизывает его так, что на глазах выступают слёзы.

После того, как освобождает пса, Криспин сворачивает упряжь и подвеску. Он прячет их в отделение рюкзака, который больше того, который он захватил, когда впервые сбежал из «Терон Холла» для того, чтобы жить дикарём в городе.

С рюкзаком на спине, с собакой на поводке он направляется к широкому служебному переулку за универмагом.

Дыхание вылетает из него как таящие в воздухе привидения. По прогнозу до утра будет снег.

В первую субботу декабря, за час до закрытия, никаких поставок в или из погрузочно-разгрузочного центра, который расположен на верхнем уровне гаража под огромным зданием, не происходит.

В нижней части двухрядного съезда автоматические ворота опущены, а дверь в рост человека рядом с ними закрыта на засов. Закрыта, но не заперта на ключ.

У Криспина с собой кредитная карта с истёкшим сроком действия, которую он нашёл несколько лет назад в мусорной корзине. Он вставляет её в зазор между дверью и косяком, надавливает на засов со скошенным концом и заставляет его вывалиться из держателя. Дверь открывается внутрь.

Если охранник в секретной комнате вдруг посмотрит на экран, который отображает вид с камеры над большими воротами, у Криспина будут проблемы или, по меньшей мере, он сбежит.

Но ничего не происходит. За год до этого он был посвящён Фантомом «Бродерикса», что в часы торговли охранники, занятые мониторингом многочисленных камер магазина, будут сосредоточены 99 процентов времени на его внутренней части, наблюдая за магазинными ворами.

Пройдя через дверь, Криспин полагается на то, что умный пёс будет его проводником.

Если последняя отгрузка товара каждый день завершается в 17:00, а финальная доставка товаров на склад совершается в 18:00, сотрудники из погрузки-разгрузки все уходят домой, за исключением заместителя начальника отдела — Денни Пламмера — который работает с обеда до времени закрытия в 21:00.

Если бы на этом участке работала дюжина сотрудников, у Криспина было бы мало шансов скрытно проскользнуть в «Бродерикс», чтобы остаться на ночь. Но когда нужно было обойти только Денни Пламмера, он мог положиться на острое обоняние пса в определении местоположения заместителя и ускользнуть от него.

Треть огромного гаража занимает парк фургонов доставки «Бродерикса» различных размеров. В другой трети находятся упаковки товаров, ожидающие, пока их откроют, сложенные в штабели. Оставшаяся треть не используется.

В лучшие экономические времена парк грузовиков был вдвое больше относительно теперешнего, штабели новых товаров были выше, и каждый дюйм этой площади был востребован. В те золотые дни кладовщики заполняли магазинные стойки и полки. В нынешнюю депрессию необходимости в ночной смене нет. Наполнение склада происходит в рабочие часы. После закрытия только одна личность остаётся в «Бродериксе»: Фантом.

Харли ведёт Криспина по змеевидному пути среди грузовиков и ящиков к служебной лестнице, ведущей к распределительной комнате, из которой новые товары вывозятся на тележках в дальние участки универмага. Также доступен грузовой лифт, но для мальчика лестница безопаснее.

В этот час распределительная комната на цокольном этаже безлюдна. Так как бригада погрузки-разгрузки сегодня уже ушла, это место находится во тьме, за исключением единственной лампочки над широкой дверью, которая ведёт на цокольный этаж магазина.

Среди множества ящиков и неоткрытых картонных коробок есть предостаточно мест, где мальчик со своим псом могут присесть и спрятаться. Они скрываются здесь до 21:32, когда каждый громкоговоритель системы оповещения отдаётся эхом механического голоса охранной системы, грозно сообщая: «Контроль периметра активирован».

Это означает, что последний сотрудник — охранник — покинул здание через дверь, в которую ранее с переулка вошёл Криспин. Он установил сигнализацию на ночь. Все наружные двери и окна отслеживаются, и если что-либо из них откроется, то нагрянет полиция.

В лучшие дни «Бродерикс» ночью обслуживала команда из четырёх охранников. Они были уволены годы назад. Без ночных сторожей руководство магазина решило было обновить систему датчиками движения, но, в конце концов, это оказалось ещё одной статьёй расхода, которую они не смогли бы обосновать в этой новой измельчавшей Америке.

До тех пор, пока магазин не откроется утром в понедельник, Криспин и Харли могут перемещаться свободно по его четырём торговым этажам без запуска сигнализации. Когда «Бродерикс» закрыт, запись продолжают вести только те камеры, которые отслеживают двери и наружные окна, так что никто не узнает, что они здесь были.

Из-за высокой стоимости электроэнергии весь свет в проходах цокольного этажа на протяжении всей ночи отключен. Полиция несколько раз за каждую смену заходит посмотреть на датчики окон, чтобы убедится, что сигнализация не взломана и что внутри нет обезумевших плохих парней.

Криспин отщёлкивает поводок от ошейника Харли, и они покидают распределительную комнату. На общественном лифте они поднимаются на четвёртый этаж.

Наверху три отдела — кухонные принадлежности, товары для дома и постельные принадлежности — плюс «У Элеоноры», ресторан, который был так назван в честь жены учредителя магазина. «У Элеоноры» — это больше, чем кафе, но меньше, чем респектабельное заведение с изысканной кухней. Открытый шесть дней в неделю, он популярен среди массы женщин, проводящих там официальные ланчи, а также у тех, кто балуется чаем с выпечкой ближе к вечеру. Обед не подаётся — во всяком случае, не с ведома руководства.

Ресторан находится слева от общественных лифтов. Пара французских дверей[15] со стёклами со скосом, которые должны быть заперты, оставлены открытыми.

Часть зала для посетителей, расположенная за столом приёма заказов, слегка освещена огнями огромного города, которые проникают через высокие окна, выходящие на запад. Вдали, за столами, в одной из кабинок приятно мерцают несколько свечек, стоящие в сосудах из красного стекла.

Криспин ждёт. С одноразового сотового телефона он звонит заранее, чтобы спросить, могут ли его принять на две ночи. Телефон идёт с ограниченным количеством минут, но это его не беспокоит; единственный номер, на который он звонит — её.

По эту сторону от столика приёма заказов, в открытом дверном проёме стоит Фантом «Бродерикса».

26 июля, день памяти святых Анны и Иоакима, ночь памяти, три года и четыре месяца назад…

Девятилетнего Криспина в пустой гардеробной его сестры пронзает сильный страх, страх не за себя — ещё нет — а за Мирабель.

Криспин, помоги мне!

Он не слышит голос снова, но помнит его в точности.

Происходит что-то ужасное, и это нельзя исправить одной из шуток мистера Мордреда или поцелуем нянюшки Сэйо.

При мысли о нянюшке его рот заполняет насыщенный вкус лимонной конфеты. Невозможный избыток слюны заставляет его сглотнуть один, два, три раза, и всё же струйка слюны выбегает, стекает по подбородку. Он вытирает её рукавом пижамы.

Они живут в «Терон Холле» шесть недель, и теперь вдруг те дни кажутся проведёнными в основном в тумане. Оглядываясь назад, он только лишь смутно припоминает, что происходило в какой из дней, как будто бы время не имело определённого значения в этом доме.

Они отправлялись в кровать и вставали согласно собственным потребностям. Они ели только то, что пожелают. Каждая игрушка, которая им была нужна — и множество тех, которые они никогда не просили — предоставлялись им. Они развлекались более охотно, чем учились, и их домашний учитель с родинкой в виде слепня потакал им на каждом шагу, всегда прощая и даже поощряя их лень. Они никогда не покидали дом. В своих трёх отдельных комнатах они постепенно изолировались один от другого, как они уже были изолированы от внешнего мира.

Ничего не идёт так, как должно. Криспин сейчас видит, что последние шесть недель прошли как сон, через который они были протянуты, будто бы поддаваясь невидимым ниточкам, прикреплённым к каждой их конечности.

Криспин, помоги мне!

Чувство нахождения во сне только усиливается, когда Криспин обнаруживает себя перед дверью спальни Кларетты и Джайлза, не осознавая, что покинул комнату Мирабель.

Его мать и его новый отец дали ясно понять, что они ценят свою уединённость и что на их территорию вход строго запрещён. До настоящего времени Криспин никогда не трогал их дверь. Он предполагает, что она должна быть закрыта, но это не так.

Лампы с цветным выдувным стеклом излучают свет цвета мёда, такой интенсивный, что он почти может попробовать его, а бархатные тени напоминают ему место, которое он не может назвать или полностью вспомнить, место, которое каким-то образом появилось до всего того, что он знал.

Из всех грандиозных пространств «Терон Холла» это самое грандиозное. Ослепительный и замысловатый узор на красочном персидском ковре, кажется, мягко засасывает его босые ноги при каждом шаге, как будто может затянуть его внутрь себя, внутрь не только ниток, из которых он состоит, а в него и даже сквозь него, как будто мог быть секретными воротами в другой мир, более реальный, чем этот. Занавеси настолько мягкие и развешены с такими элегантными изгибами, цвета настолько притягательные, а кайма с кисточками настолько роскошные, что нет надежды, что вид из окон, который он может увидеть, может соперничать с ними. Обстановка здесь гораздо более царственная, чем просто королевская, а богато украшенное зеркало такой захватывающей глубины, что когда Криспин вглядывается в своё отражение, комната кажется слишком громадной для того, чтобы вместиться внутри «Терон Холла», стремясь к бесконечности.

Когда он ещё один фокусирует взгляд на бархатных тенях по углам, напоминающих ему какое-то место, которое он не может вспомнить и которое появилось до всего, что он когда-либо знал — то поражён богатством, находясь на грани головокружения. Но в этот раз какой-то чужой голос звучит в его голове, произнося слова, которых он никогда не слышал раньше, но которые он понимает, голос сообщает ему, что совершенство этих теней — это тьма матки его матери, из которой он появился на свет. Если он хочет отступить в угол и позволить этим теням окружить его, если он подождёт здесь свою мать, пока она не вернётся, она возьмёт его обратно в себя, и он снова познает спокойствие быть её частью и, в конечном итоге, быть несотворённым.

Его страх за Мирабель перерастает в ужас, а страх за себя, которого он раньше не чувствовал, наконец, сжимает его сердце.

Он убегает из родительской спальни, не представляя, как может найти и спасти свою сестру. Он несётся вдоль коридора к северной лестнице и сбегает по спирали вниз.

К тому времени, как он достигает первого этажа, его подстёгивает мысль, что кто-нибудь в доме поможет ему, что они не все находятся в союзе против него и его брата с сестрой. Если не старший дворецкий, Минос, то, возможно, младший, Нед. Если никто из них, то, может быть, одна из домработниц. Не Прозерпина! Возможно, главная домработница, миссис Фригг. Кто-нибудь поможет ему, кто-то из тех, кто всегда улыбается ему, кто относится к нему с уважением.

Только спустя недели Криспину приходит на ум, что в его безумных поисках человека, которому можно довериться, и защитника он никогда не думает покинуть дом и искать помощи у кого-либо на улице, возможно, даже у полицейского. Ему почти кажется, что он находится под чарами, которые мешают ему рассуждать о мире за пределами «Терон Холла».

Задыхаясь, в ярости, он не может найти никого на первом этаже, ни в одной из общих комнат, ни на кухне. Кажется, никто не работает, при этом все комнаты в крыле прислуги пусты, двери оставлены открытыми, как будто все сотрудники ушли одновременно по какому-то срочному вызову или по сигналу тревоги.

Интуиция влечёт его к южной лестнице и вниз по извилистому пути к подвалу, он хватается за декоративные бронзовые перила для поддержки. Дверь у подножия лестницы не открывается.

В огромном подвале находится комната со стальной дверью, которая всегда заперта. Ему раньше говорили, что это несгораемое помещение, в котором хранятся невозместимые фамильные вещи, которые представляют большую ценность.

Но никогда до этого главная дверь, ведущая в оставшуюся часть подвала, не была закрыта. Он пробует ручку снова, бесполезно.

За дверью, на расстоянии, возникают приглушённые голоса и одновременно обрываются. Песнопение. Криспин не может разобрать слов, но ритм зловещий.

Несмотря на то, что те голоса взрослые, когда он всем телом надавливает на дверь, пытаясь открыть ее, Криспин шепчет:

— Мирабель?

Другая дверь находится внизу северной лестницы, второй вход в подвал. Возможно, она не закрыта. И лифт обслуживает все этажи.

Когда Криспин разворачивается для того, чтобы подняться по лестнице, повар, Меррипен, возникает прямо перед ним. Меррипен одет в длинный чёрный шёлковый банный халат и держит термос из нержавейки, крышку которого он отвинтил.

Третье декабря, три года и четыре месяца спустя…

В почти полностью тёмном ресторане четвёртого этажа, в самой верхней части универмага, Криспин и девушка сидят в кабинке, смотря друг другу в глаза при свете свечей.

Перед его приходом она сделала сэндвичи с куриной грудкой, сыром проволоне,[16] айоли[17] и жерухой.[18] Вместе с сэндвичами она подаёт картофель фри и маленькие маринованные огурчики, которые она называет корнишонами.

Ей шестнадцать лет, но выглядит она как минимум на восемнадцать. Она работает над тем, чтобы выглядеть старше.

За последние несколько лет Криспин разговаривал с настолько небольшим количеством людей, что не удивился бы, если бы потерял желание или даже способность говорить. Но ему спокойно с этой девушкой.

— Привет, мальчик, — говорит она.

— Привет.

— У тебя всё в порядке?

— Да держусь.

— Они ищут тебя?

— Всегда будут.

— Твой пёс такой милый.[19]

Харли лежит под столом у неё на ногах.

— Пахнет он тоже хорошо, — говорит она.

— Мы довольно регулярно принимаем ванну, так или иначе.

— Он тебе нашёл какие-то деньги недавно?

— Он отвёл меня на эту автостоянку как-то ночью.

— Старый Харли, ищущий какую-то машину?

— Он хотел лечь спать прямо там. Я понял, почему.

— И часто встречаются деньги на стоянках?

— В этот раз были. В три утра какие-то парни встречаются, чтобы продать что-то.

— Мы можем догадаться, что.

— Они не знают, что мы с Харли там.

— Вот почему ты ещё здесь.

— Они вступают в спор.

— Пули летят.

— Несколько. Должно быть, это коп. Внезапно взвывает сирена.

— И они кидаются врассыпную?

— Они разбегаются так быстро, что аж пятки сверкают. И они не останавливаются, чтобы поднять всё, что рассыпали, когда началась стрельба.

— Кое-что из этого оказалось деньгами, — догадывается она.

— В достаточном количестве.

Она вздыхает.

— В «Бродериксе» всегда хорошо и тихо.

При рождении её звали Дэйзи Джин Симс. Сейчас она известна миру как Эмити Онава.

Два года назад её волосы были длинными и светлыми, глаза сапфирно-голубыми. Глаза по-прежнему голубые, но волосы короткие и чёрные.

В более спокойные времена у неё был отец, мать и младший брат Майкл. Как-то ночью они все были убиты в своих кроватях…

Ночью убийца с лицом младенца пощадил только её. Она не знала, что некоторое время он наблюдал за ней на расстоянии.

Облачившись в кровь её семьи, он включает её прикроватную лампу и будит её до жути нежной просьбой надеть платье, которое купил специально для неё. Скромное платье с воротничком Питера Пена[20] и юбка до середины икры. Также пара белых носок, покрывающих лодыжки, двухцветные кожаные туфли и кружевная мантилья.[21]

Она понимает без слов: он хочет, чтобы она надела эти вещи, и он смог бы сорвать их с неё.

Сильно трясясь как от горя, так и от ужаса, она выполняет его просьбу полностью, включая смену одежды внутри ее небольшой гардеробной, чтобы избежать ослабления его возбуждения от предвкушения вида её обнажённого тела до того, как он с жестокостью разденет её.

Она рукодельница, подшивающая свою одежду, и держит принадлежности для шитья в комоде гардероба. Когда она показывается в том наряде, в котором он жаждал ее увидеть, то его ждет сюрприз в виде ножниц.

Рана, которую она наносит, далека от смертельной, но он пошатывается и падает, давая ей шанс убежать. Одетая как для церковного обряда, в танце «сок хоп»,[22] она сбегает, замечая, что он тянется к её ногам и сыплет проклятиями.

Если бы не случилось того, что произошло, когда она держала ножницы с лезвиями, воткнутыми в убийцу, она бы завизжала в ночи и попыталась найти помощи у соседей. Но в этот миг, когда она и психопат соединены кровью и сталью, у неё проносится видение, в котором она, наверное, на год старше, была в доме, который принадлежит её тёте и дяде, все они на полу, их лица обезображены пулями. Себя она тоже видит: она на коленях в этой кровавой бойне, молится о сохранении жизни, а этот же самый сумасшедший даёт ей свежий костюм, который хочет на ней видеть.

Разумом, сердцем и душой она осознаёт, что это предупреждение — правда, что полиция его не поймает, что дальнейшая жизнь под именем Дэйзи Дижнс Симс приведёт к смерти её и людей, которых она любит.

Когда она несётся вниз по лестнице переднего крыльца, мантилья слетает с головы, и она делает вещь, которую киллер меньше всего ожидает: бежит не прочь от дома, а вокруг него. Иногда её отец сидит на заднем крыльце и пьёт пиво перед сном. Он не такой уж пьяница, и когда выпьет две бутылки, иногда забывает замкнуть дверь перед тем, как отправляется спать. Действительно, она не заперта, приоткрыта, это даёт возможность предположить, что киллер вошёл в дом отсюда.

Она пересекает кухню и осторожно вглядывается в нижний холл. Психопат покидает дом через переднюю дверь в противоположном конце здания.

Теперь она убеждается, что её храбрость победила. Содрогаясь от ужаса, мучимая скорбью, она направляется в спальню своих родителей, где в компании так любимых, но уже умерших находит бумажник отца и кошелёк матери, забирая деньги, которые лежат в них. Как и многие люди в эти смутные времена, её родители купили немного золотых монет, которые хранятся под двойным дном в ящике письменного стола в кабинете. Она берёт также эти восемь Канадских кленовых листов,[23] а затем возвращается в свою спальню.

Она или почти сошла с ума и безрассудна от боли, и поэтому мысли путаются, или же думает более ясно, чем когда-либо. Она ещё долго не узнает, что из этого правда.

Она кладёт монеты и основную часть денег в маленький чемодан и быстро упаковывает джинсы и свитеры. Из-за того, что её яркая, а также вышедшая из моды одежда может привлечь к ней внимание, она ныряет в плащ. Держа чемодан в левой руке, она собирается с духом, чтобы остановиться и поднять окровавленные ножницы в правую, держа их наготове на случай, если киллер достаточно неразумен, чтобы задержаться.

Она выходит через заднюю дверь, пересекает широкий задний двор, торопясь вдоль гаража и через ворота в переулок.

Луна этой ночью в виде серпа и кажется такой же острой, как итальянский кухонный нож, который её мать называет меццалуна.[24]

Через тридцать минут в уборной безлюдной автобусной станции Дэйзи Джин Симс обрезает свои длинные волосы накоротко. Она переодевается в голубые джинсы и пару кроссовок.

Она покупает краску для волос и ещё несколько вещей в круглосуточном супермаркете. До рассвета, находясь в одиночестве в общественном туалете в Статлер Парке, она превращается из блондинки в брюнетку цвета воронова крыла.

Резня в доме Симсов не обнаруживается до двух пятнадцати дня. Основываясь на его кровавых отпечатках рук и единственном отпечатке туфли полиция предполагает, что киллер — высокий мужчина с необычно большими руками, физически сильный. Так как его отпечатки обнаружены также в комнате Дэйзи, и так как девочка пропала, было сделано предположение о том, что она была похищена.

Надеясь, что её лохматые чёрные волосы будут в ближайшее время предоставлять достаточное прикрытие, она посещает главную городскую библиотеку, и в надежде на то, что её тишина успокоит нервы, и с целью провести некоторое исследование.

Сначала она читает о предсказательном ясновидении, но написаное на эту тему в основном сводится к тому, что всё это не более чем фантазия или возможность, которой следует доверять лишь потому, что это может быть предсказано несколько более прогрессивными трактовками юнгианской психологической теории,[25] чем бы эта хрень ни являлась. Третья группа — те, кто пишет с энтузиазмом, граничащим чуть ли не с божественным придыханием, что выдает убогую попытку продать книгу доверчивым читателям.

Она знает, что то, что она предвидела, когда воткнула ножницы в киллера, было и не фантазией, и не чем-то юнгианским. Это было самое значительное и самое достоверное ощущение в её жизни. Если она будет жить под именем Дэйзи Джин Симс, то будет обнаружена, будет убита, и люди, которых она любит, умрут вместе с ней.

После того, как откладывает книги по ясновидению, она изучает имена, их историю и значения. Не смотря на то, что не может объяснить себе, почему, она верит, что должна выбрать себе имя с особой тщательностью, что правильное имя сделает её защищённой, а неправильное имя оставит её уязвимой.

К тому времени как библиотека закрывается, она решает изменить своё имя на Эмити Онава. Эмити, от латинского amicitia, означает «дружба». Онава, слово североамериканских индейцев, означает «полностью очнувшаяся девочка».

В её новом и страшном одиночестве имя Эмити — дружба — говорит о том, что она надеется отдать и получить. И после ужасного опыта прошедшей ночи она, кажется, выходит из состояния пожизненного полусна; сейчас она настолько полностью очнулась, как никакая девочка, ясно осознаёт, что мир более опасный и значительно более чуждый, чем она представляла ранее.

Сейчас прошел месяц после её четырнадцатого дня рождения.

Она ещё не оплакивает своих родителей и брата. Те слёзы не приходят ещё в течение трёх недель, а затем они прольются ручьём.

Теперь, более чем два года спустя…

Эмити, которая называет себя также Фантомом «Бродерикса», сидит в кабинке ресторана с Криспином, поедает вкусный куриный сэндвич и пьёт кока-колу. Ей шестнадцать лет. Ему двенадцать и почти ещё целый год. В их возрасте четыре года — это пропасть, но объединяет их общее знание, что мир — более загадочное место, чем большинство людей хотели бы признать.

Эмити спрашивает:

— Ты всё ещё иногда слышишь голос, который говорит тебе, что ты можешь отменить сделанное, сохранить их обоих?

— Иногда. Слышу его с девяти лет. Сейчас мне почти тринадцать. Всё никак не узнаю, что это значит.

— Именниник, — говорит она. — Завтра, так?

— Да.

— Большие тринадцать, — говорит она.

— Рад находиться здесь.

Харли под столом фыркает.

— Счастливые тринадцать, — говорит она.

Криспин кивает.

— Хорошо бы.

27 июля, три года и четыре месяца назад…

Криспин просыпается, когда на часах моргнуло 11:31, не уверенный, близко ли это к полуночи или к обеду. Дневной свет за занавесками разрешает эту загадку.

Он не помнит, как отправился в кровать. В действительности, он не помнит большинство из всего, что происходило после обеда предыдущим вечером, состоявшего из супа с тортийя и куриными начо.

Когда он садится, опершись на спинку кровати, пытаясь прояснить рассудок, кто-то стучит в дверь.

Он говорит: «Войдите», и горничная по имени Арула входит, толкая тележку с завтраком, как будто чувствовала, что он будет спать до более позднего времени, чем когда-либо, и проснётся точно в это время.

Кухня предоставляет Криспину еду, которой хватило бы на три завтрака. Серебряный котелок с горячим шоколадом, из горлышка которого поднимается ароматный пар. Английский кекс,[26] намазанный маслом. Кекс с шоколадной крошкой и круассан с миндалём. Щедрая чаша свежей клубники с коричневым сахаром и маленький кувшинчик со сливками. Пышная липкая сдобная булочка, покрытая орехом пекан. В выдвижном ящике с подогревом в тележке лежат блинчики с бананом и кленовым сиропом сбоку, на случай, если он их захочет.

Арула по-своему так же мила, как и другие домработницы — это поразительно, насколько они все милые — и всегда дружелюбна. Когда она раздвигает занавески, чтобы впустить утренний свет, то говорит ему, что день выдался тёплый, что синешейки в этом году более голубые, чем когда-либо, а мистер Мордред сегодня проведёт занятия только с часу до четырёх, в библиотеке.

Рассматривая подношения на тележке с завтраком, Криспин чувствует, что заторможен, сознание затуманено. Хотя никогда не был угрюмым мальчиком, он по каким-то причинам не в своей тарелке. Он жалуется на то, что не может съесть много.

— Вы должны будете отдать часть этого Харли или кому-нибудь ещё.

Возвращаясь к кровати, Арула говорит:

— Ну-ну, милый мальчик. Это твои любимые блюда, а у твоего брата свои. Ешь то, что хочешь, и мы выбросим остальное. Ты хороший мальчик, ты заслуживаешь того, чтобы выбирать.

— Это кажется таким расточительством.

— Никакого расточительства, — уверяет она его, — даже если вид этого доставляет тебе удовольствие.

Это не такая тележка, как обычно. Нет подноса для кровати. Верхняя часть тележки сама поворачивается над кроватью, удобно представляя все эти восхитительные вещи в зоне прямого доступа.

Арула поправляет блузку своей униформы, после чего садится на край кровати, берёт одну из его ног, которая находится под одеялами, и слегка пожимает стопу.

— Ты прекрасный и чуткий мальчик, заботящийся о расточительстве.

Не смотря на то, что воспоминания о прошлом вечере остаются образами в тумане, Криспин кое-что вспоминает из вчерашнего времени после полудня.

— Почему вы купали Мирабель в молоке и в лепестках роз?

Только после того, как задаёт этот вопрос, он вспоминает, что знает об этом событии только из-за того, что они с Харли подслушивали.

Арула ни хмурится, ни замирает в удивлении, но отвечает так, как будто никто в «Терон Холле» не хранит секреты.

— В самых-самых лучших европейских семьях существует прекрасное традиционное действо, которое проходят девочки в возрасте шести лет.

— Мы не европейцы, — бормочет Криспин.

— Теперь ты Криспин Грегорио, и ты, несомненно, европеец, по меньшей мере, по браку. Помни, семья живёт только иногда в «Терон Холле», но владеет домами по всему миру. Твоя мама хочет убедиться, что ты хорошо приспособился и знаешь, как жить в любой стране, в которой окажешься.

— Я не хочу принимать ванну из молока и роз.

Арула сладкозвучно смеётся и снова сжимает его стопу.

— Ты и не будешь. Это только для девочек, глупыш.

Неохотно откусывая круассан, Криспин говорит:

— Ставлю, что девочкам это тоже не нравится.

— Мирабель восхитилась этим. Девочки любят, когда их балуют.

— Я собираюсь спросить её, и, держу пари, что ей не понравилось.

— Конечно, спроси её, когда она позвонит первый раз из Франции.

Сбитый с толку, Криспин говорит:

— Что это значит — из Франции?

— Ну, если бы ты не был таким ужасным соней, ты бы знал. Мы все собираемся во Францию в октябре. Этим утром Минос и миссис Фригг вылетели в Париж, чтобы подготовить там дом, и Мирабель отправилась с ними.

Начинка из миндальной массы в круассане, которая была сладкой, внезапно кажется горькой. Он откладывает выпечку.

— Почему Мирабель должна уехать во Францию раньше остальных?

— В доме, который в Париже, нет спальни, подходящей для маленькой девочки, — объясняет Арула. — Мистер Грегорио хочет сделать дочку настолько счастливой, насколько это возможно. Он разрешил оплатить всё, что необходимо, чтобы предоставить ей самую замечательную спальню, которую она только может представить. Она должна быть там, чтобы иметь возможность выбирать.

— Что-то здесь не так, — говорит Криспин.

— И что же?

Он хмурится.

— Я не знаю.

Её рука поднимается вверх по ноге, и она сжимает через одеяло его колено.

— О, это всё ясно как божий день. Мистер Грегорио — благородный человек.

— А что со мной и Харли? Где мы будем спать, когда окажемся там?

— В парижском доме уже есть спальни, подходящие для мальчиков. Вы будете от них в восторге.

Он сидел над своим завтраком. Теперь резко откидывается на гору подушек.

— Я не хочу в Париж.

— Ерунда. Это один из крупнейших городов мира. Тебе хотелось бы посмотреть на Эйфелеву башню, так же?

— Нет.

— Бьюсь об заклад, — заявляет Арула, отпуская его колено и поднимаясь с кровати, — ты, должно быть, утром выпил раздражающую таблетку. Милый мальчик, Франция будет грандиозным путешествием. Ты полюбишь каждую минуту, проведённую там.

— Я не говорю по-французски.

— Ты и не должен. Все, кто работает с мистером Грегорио по всему миру, совершенно говорят по-английски, так же, как и на других языках. Когда ты будешь покидать дом во Франции, с тобой всегда будет спутник-переводчик. Сейчас съешь что-нибудь на завтрак, дитя. Я вернусь позже, чтобы всё собрать.

Когда остаётся один, Криспин отталкивает тележку, откидывает одеяла и слазит с кровати. Он беспокойно ходит по комнате, постоянно останавливаясь перед окном и вглядываясь в город.

Вспоминая слежку за мамой, Мирабель и Прозерпиной в комнате для шитья, мальчик понимает, что было что-то ещё, что он забыл. Это ускользает от него.

Наконец, в память возвращается короткий визит нянюшки Сэйо к нему и его брату во время обеда, когда она сообщила, что у их сестры мигрень, и она поест в своей комнате после того, как боль отступит.

Не волнуйтесь. С Мирабель всё будет отлично. Но сегодня вечером вы не должны её беспокоить.

Он вспоминает, как пошёл в кровать до девяти часов. Он не был сонным. Когда нянюшка проверяла его, он претворился, что крепко спит. Когда она ушла, он наблюдал за часами у кровати, пока они не отсчитали до девяти тридцати.

Он ничего не помнит после этого. Вообще. Так что, должно быть, он не был таким бодрым, как думал. Похоже, он, в конце концов, заснул.

В ванной комнате он включает в душе такую горячую воду, которую может выдержать. Заходит в небольшую кабинку, закрывает за собой дверь и глубоко вдыхает вздымающийся пар.

Мыло выделяет много пены. Он всегда пользуется мочалкой для того, чтобы намылить себя, но неожиданно осознаёт, что сейчас вместо этого использует руки. По причине, которую не может объяснить словами, он смущается собственных прикосновений и прибегает к помощи мочалки, как обычно.

Шампунь создаёт ещё больше пены, чем мыло, и когда он моет волосы, то закрывает глаза, потому что мыльная вода иногда щиплет их. Как и всегда, шампунь слегка пахнет гвоздикой, но через мгновение аромат меняется на лимонный.

Этот аромат насколько необычно интенсивный, и настолько неожиданный, что Криспин рефлексивно открывает глаза, и когда он это делает, то слышит, как кто-то произносит его имя.

Вода барабанит, вызывая брызги, о мраморный пол, постоянное её слиш-слиш-слиш отдаётся эхом от трёх стеклянных стен, создаёт такую картину шума, что он не мог бы услышать, как кто-то говорит, если только говорящий не кричал или не был в душе вместе с ним. Этот голос — не крик, это шёпот.

Щипание шампуня затуманивает его зрение, а закручивающийся вихрем пар тоже мешает ему, но когда он поворачивается на месте и, сощурившись, смотрит в ванную комнату за стеклянными стенами душа, то мельком замечает смутную фигуру, кто-то за ним наблюдает. Потрясённый этим вторжением в личное пространство, он протирает глаза обеими руками, смывая пену с ресниц. Когда зрение проясняется, то никого, наблюдающего за ним, нет. Он в ванной комнате один, а посетитель, должно быть, плод его воображения, обман зрения, вызванный светом и паром.

Когда он вытирается и одевается, у него внезапно появляется аппетит. Он ест свежую клубнику со сливками, английский кекс, круассан, а также липкую булочку с орехом пекан. Выпивает почти весь горячий шоколад, растягивая время, смакуя каждый глоток.

Он опаздывает на пятнадцать минут в библиотеку на занятия, но мистер Мордред никогда не ожидает пунктуальности.

У Харли есть новости.

— Мирабель звонила из Парижа!

Криспин пренебрежительно трясёт головой.

— Она ещё не может быть в Париже.

— А она уже, — настаивает Харли.

— Они отправились очень рано, — говорит мистер Мордред, — но на самом деле они ещё не там. Мирабель звонила из частного самолёта мистера Григорио, где-то над Атлантическим океаном.

— Она в самолёте, — говорит Харли, возбуждаясь от этой идеи. — Она говорит, что это очень здорово.

— Ты уверен, что это была Мирабель? — спрашивает Криспин своего брата.

— Конечно, она.

— Откуда ты знаешь — просто потому что она тебе так сказала?

— Это была она. Я знаю Мирабель.

Харли семь лет, и он доверчивый. Криспину девять, и он чувствует, что он не на два года взрослее своего младшего брата, а на три или четыре, или на десять.

— Почему она не позвала меня?

— Потому что она хотела поговорить со мной, — с гордостью говорит Харли.

— Она хотела поговорить со мной тоже.

— Но ты храпел без задних ног, или набивал свой рот, или ещё что-то, — говорит Харли.

— Я уверен, что она захочет поговорить с тобой, когда будет звонить в следующий раз, — заверяет мистер Мордред Криспина. — А теперь, с чего мы начнём? Прочитать вам рассказ или поучить немного арифметике?

У Харли нет сомнений в выборе.

— Прочитайте! Прочитайте нам рассказ!

Пока мистер Мордред выбирает из нескольких книг, Криспин пристально смотрит на родинку в виде слепня на его левом виске. Ему кажется, что он видел, как она совсем чуть-чуть передвинулась. Но теперь уже не двигается.

3 декабря после обеда, в канун тринадцатого дня рождения Криспина…

Эмити Онава, некогда Дэйзи Джин Симс, также Фантом «Бродерикса», поставила на стол для десертов тарелку маленьких кексов к чаю. Они вкусные, но не очень сытные.

Собака просит и получает половину кекса, укладывается спать.

Со своими чёрными волосами, неотразимыми голубыми глазами и проницательным взглядом девушка выглядит как цыганка, готовая прочитать чью-то удачу по мерцанию свечки.

— Значит, Криспин Грегорио.

— Меня зовут не так.

— Криспин Хазлетт.

— Это имя, которое использовала моя мать.

— А ты нет?

— Использовал, но сейчас нет.

— Почему нет?

— Я никогда не знал человека, которого звали бы Хазлетт.

— Ну так что — просто Криспин?

— Именно так.

— Путешествуешь налегке, да?

— Одного имени достаточно.

— Итак, Криспин, что ты хочешь завтра на ужин в свой день рождения?

— Всё равно. Не важно.

— Холодильная камера набита под завязку. И перед Рождеством у них целый специальный отдел деликатесов на втором этаже.

— Что угодно. Не имеет значения.

— Всё имеет значение, — не соглашается она.

Он пожимает плечами.

Поднимая голову, Эмити спрашивает:

— У тебя ещё с собой твоя колода карт?

— Та же самая, — подтверждает он. — Приобрёл её ночью, когда мы встретились с Харли.

— Ты всё ещё делаешь с ней то, что обычно делал?

— Только для этого она и нужна.

— Ты уже вытаскивал четыре шестёрки подряд?

— Пока нет.

Она трясёт головой.

— Мальчик, ты странный.

Он говорит, улыбаясь:

— Не только я.

С небольшим количеством денег и восемью золотыми монетами, которые она захватила, когда убежала из дома, где произошло убийство, Эмити много месяцев жила на улицах. Она одевалась грубовато, действовала решительно, и со временем сама стала жёсткой…

В тот год она учится многим вещам, одна из которых — подделывать жизнь. Доступны все виды наркотиков, и поддельным, но качественным удостоверением личности разжиться не сложнее, чем «травкой» или «коксом». Наркотики ей не интересны, но она полна решимости сделать Эмити Онаву такой же реальной, какой Дэйзи Джин Симс была когда-то.

По прошествии времени полиция заключает, что пропавшая Дэйзи, должно быть, умерла, и для Эмити она тоже умерла. Жить в воспоминаниях о прежней жизни — слишком мучительно для того, чтобы это вытерпеть, и опасно. Её случай ясновидения с ножницами иногда возвращается во снах, и она остаётся в убеждении, что любой контакт с родственниками или даже старыми друзьями приведёт к её смерти и их.

После шести месяцев ночёвок в спальном мешке — в парках, подвалах церквей, под мостами — она использует поддельные, но убедительные водительские права и карточку социального страхования, чтобы арендовать крохотную однокомнатную квартиру с кухней вдвое меньше обычного размера и очень маленькой ванной. Ей нужно каждый день принимать душ и надевать свежую одежду, если она хочет найти и сохранить работу.

В этом перевёрнутом вверх дном мире работа — дефицит; и если ты знаешь, как играть с системой, пособие по безработице приносит больше, чем работа. Большинство уличных типов, с которыми она встречалась — мошенники, и их любимая цель — та или иная программа Министерства здравоохранения и социальных служб, откуда они ухитряются получать больше одного денежного потока.

Эмити, однако, сообразительная девочка. Она знает, что зависимость — синоним рабства. Да и, в конце концов, рассчитывать на поддержку дяди Сэма[27] — это как быть уверенным в том, что перейдёшь океан зыбучих песков.

На свою первую работу она тратит три часа в день, моя и шинкуя овощи в точке совместного обслуживания, где подают средиземноморскую еду, а затем три часа обслуживает столики во время обеденных перерывов. Потом получает повышение. Она делает и подаёт салаты, а также занимается другой рутинной кулинарной работой.

Когда она подаёт заявление на работу в открывшемся ресторане «У Элеоноры» в универмаге «Бродерикс», её сразу же принимают. Ей только пятнадцать, но в её удостоверении личности записано, что до восемнадцатого дня рождения остаётся шесть месяцев. После времени, проведённого на улице, она счастлива находиться там и может смотреть кому-нибудь в глаза дольше, чем они могут удерживать её взгляд.

Со временем она приходит к тому, что «Бродерикс» предлагает потенциально больше, чем просто работу. Он может быть также домом, и даже больше того — убежищем.

У каждого сотрудника есть личный ящик с цифровым замком, и в мужской, и в женской раздевалке на первом этаже. Там она держит свою сумочку и, в холодную и суровую погоду, своё пальто, шарф, перчатки, резиновые сапоги. Многие держат в своих ящиках ланчи, но в качестве преимущества работы в «У Элеоноры» Эмити получает свой ланч на кухне по завершению обеденного наплыва бесплатно.

В течение нескольких дней Эмити приносит в свой ящик полный набор принадлежностей. Фен. Несколько футболок и пуловеров. Двое джинсов. Носки, нижнее бельё. Она хранит всё в сложенном виде и скрыто от посторонних глаз — в паре вещевых мешков, так что, когда открывает свой ящик в присутствии других, это всё не выглядит как гардероб.

Каждый день в конце своей смены она делает вид, что уходит, но на самом деле обманывает. Она знает преимущества различных мест в этом огромном здании, где она может спрятаться, пока «Бродерикс» не закроется на ночь, и последний уходящий охранник не установит сигнализацию.

Первые сотрудники — кладовщики, охранники, команда уборщиков и кое-кто из руководства — появляются в 7:30, чтобы приготовиться к открытию в 10:00. Но десять часов перед этим универмаг принадлежит Эмити. Десять часов счастливого уединения и безопасности. По воскресеньям и праздникам, конечно, этот величественный храм к её безмерной радости принадлежит только ей и днём, и ночью.

Как Фантом «Бродерикса», в ночном приглушённом свете первого этажа и при свете фонарика на верхних трёх она может заниматься шопингом часами, если пожелает, примерять маскарадные костюмы и другую одежду, которую она никогда не наденет, чтобы выйти в тот мир, что снаружи, и удовлетворяет любые фантазии, которым потворствует это бескрайнее королевство товаров.

В кабинете главного управляющего на четвёртом этаже находится частная ванная комната, в которой она может принимать душ. Если она протирает затем душевую кабинку шваброй для мытья пола, то она высыхает всего за три часа, и никто не может знать, что она ей пользуется.

В кухне ресторана нет окон, так что она может включать там свет и готовить себе еду. Обычно она ест за рабочим столом главного управляющего и читает в это время книгу.

Она любит проводить время за чтением, как это любила и Дэйзи Джин Симс. В явном вымысле она ощущает частички правды, которые иногда находит в документальной литературе; поэтому в её поисках лучшего понимания мира и смысла жизни она читает те романы, которые повествуют о мире чудес, тёмных и светлых, навеки скрытых от глаз.

Если она вдруг захочет свежих кешью или хорошие шоколадные конфеты, прилавок с орехами и сладостями на первом этаже предлагает их в избытке.

В «Бродериксе» она не берёт ничего, кроме еды, и платит за это тем, что приводит в порядок столы с пуловерами и брюками, а также другой одеждой, которую бросают дневные покупатели, более качественно убирает места, которые собственные обслуживающие бригады магазина убирают не идеально, а также убеждается в том, что «У Элеоноры», в частности, сверкает.

В течение четырнадцати месяцев, которые она провела, в основном, здесь, она использует свою крохотную однокомнатную квартиру в качестве почтового ящика и места для стирки. Выходные у неё по воскресеньям и понедельникам, но она покидает магазин только по вторым выходным. Ночью по понедельникам она спит в своей квартире и жаждет снова оказаться в «Бродериксе».

Она выбрала этот стиль жизни не для того, чтобы сэкономить деньги на аренду, но в надежде снова обрести защиту, которую она познала перед тем, как её семья была жестоко убита. Жизнь на улице закалила её, но она не восстановила чувство стабильности и устойчивости, которое она когда-то ощущала.

Возможно, даже «Бродерикс» не может вернуть ей этот самый драгоценный аспект детства. Но наедине с этими стенами она чувствует себя в большей безопасности, чем где-либо ещё. За исключением тех случаев, когда Криспин наносит визиты, её компания — персонажи книг, а также сообщество манекенов во множестве отделов с одеждой, которые не могли лишить её девственности или убить. В её распоряжении 380 000 квадратных футов жилой площади — несомненно, самый большой дом в мире, — и, чем дольше она живёт здесь без происшествий, тем легче может заставить себя поверить, что это место не просто дом, но также и крепость.

В первый раз Криспин прокрался в «Бродерикс» со своим псом перед закрытием, он не смог бы сделать это безопасно утром без отключения сигнализации, или его бы поймали на обратном пути. Благодаря Эмити Онаве теперь он знает, как входить и выходить едва ли не так же скрытно, как дух девять раз умершей кошки.

Ну, а теперь они друзья почти уже год и, за исключением Харли, они доверяют только друг другу…

Когда они доедали последние маленькие кексы, Эмити говорит:

— Я видела твою мать за чаем с какими-то женщинами примерно две недели назад.

— Что — здесь?

— За этим столом, — говорит она, показывая.

— Я думал, ты работала на кухне.

— Сейчас иногда, если официантка убегает со смены ровно в последнюю минуту своей смены, я беру её столы.

— Что ты думаешь о ней?

— Она даже более красивая, чем на фотографиях. И очень самоуверенная.

— Никогда её больше не обслуживай, — предостерегает Криспин. — Обслуживание кого-либо из них каким-то образом… ну, думаю, это даёт им возможность зацепиться за тебя. Они могут затянуть тебя в дальнейшие более тёмные делишки, как рыбку на крючке.

— Я не думаю, что это так просто. В любом случае, я сомневаюсь, что мне когда-нибудь представится возможность обслужить её. Во всяком случае, не в ближайшее время. Я подслушала её разговор с другими женщинами, с которыми она и твой отчим вылетали в его дом в Рио на следующий день, на долгое время.

— Полагаю, что о своих детях она не упоминала.

— Она сказала, что ты, Харли и Мирабель хорошо проводите время школах-интернатах Лондона.

— Просто отлично, — недовольный, говорит Криспин.

— Ты когда-нибудь встретишься с ней?

— Она тут же убьёт меня.

— Или ты её.

— Я мог бы.

— А сейчас этот «Терон Холл» пустует?

— Несколько людей из персонала останутся там, трое или четверо.

— Но в основном пустует, — настаивает Эмити.

Криспин предпочитает промолчать.

Она напоминает ему:

— Ты мне как-то говорил, что там что-то случилось, что тебе хотелось бы получше понять. Что-то, ради чего тебе нужно вернуться и снова посмотреть.

— Ещё рано.

— Когда?

— Когда карты мне скажут, что это безопасно.

— Ты советовался с ними недавно?

— Нет.

— Боишься?

— Любой бы испугался.

После продолжительной паузы Эмити говорит:

— В отделе игрушек прикольная выставка. Ты должен посмотреть.

Когда Эмити выскальзывает из кабинки, Криспин говорит:

— Имеешь в виду, сейчас?

— Я не знаю, насколько у тебя нагруженное расписание вечером.

Он встаёт, чтобы последовать за ней, и показывает на стену с высокими окнами.

— Смотри. Снег. Так красиво.

С собакой, идущей между ними, они пересекают комнату и стоят перед огромными оконными стёклами.

Первые хлопья большие, как серебряные доллары и выглядят такими мягкими, как подушки. Небеса роняют на город, уходящий в дремоту, покрывала. Кристаллический пух движется по спирали через ночь, через миллионы тусклых ламп ночного освещения, принадлежащего цивилизации, которая всегда находится в одном шаге от уничтожения.

Криспину девять лет, и после перелёта Мирабель в Париж он находится под влиянием злых чар…

Только многим позже он думает о себе как о зачарованном, но, независимо от того, действительно ли он находится в таком состоянии или нет, он проводит август и сентябрь этого года в необычном состоянии отрешённости, с пониженной энергетикой для мальчика его лет.

Он читает книги, от которых получает удовольствие, но несколько дней спустя едва вспоминает сюжеты.

Он играет в настольные игры и карты с Харли, но его не волнует — или он не может вспомнить — кто выигрывает.

Он много спит, грезит наяву, когда не спит, и обнаруживает себя некоторыми ночами и вечерами в комнате Харли сидящим у кровати, наблюдающим за тем, как он спит.

Мистер Мордред всё ещё обучает их на дому, но учит с меньшим усердием, чем прежде, и не требует у них домашнее задание. Временами Криспин чувствует, будто домашний учитель и не планирует давать им образование, только создавать видимость образования, что нет ничего, ради чего им потребуется образование.

Харли некоторое время продолжает искать трёх белых кошек, но к середине августа теряет интерес к этим поискам.

Криспин мало видит свою мать, ещё меньше отчима. Эти нерегулярные случайные встречи поддерживают в нём весьма странное ощущение, что размеры «Терон Холла» намного больше его официальной площади, и что он становится всё время больше.

Он постоянно видит нянюшку Сэйо, и когда бодрствует, и во снах. В мире бодрствования она всегда нежна к нему и играет роль родителей. Во снах она обычно такая же, как и в реальной жизни, однако время от времени на неё находит внезапная дикость, и она бросается на него, разрывая его одежду, и кусает за горло, не повреждая кожу, и всё это пугает Криспина, но также странным образом возбуждает.

Иногда нянюшка из снов выглядит в точности как настоящая женщина. Но в остальных случаях каждый раз есть одна отличительная особенность: то это жёлтые глаза ящерицы; а то — зубы рептилии или покрытые чешуёй руки с красивыми жемчужными когтями.

Мирабель снова звонит из Парижа, один раз в конце августа и один раз в середине сентября. Она говорит с матерью, с Харли, с нянюшкой Сэйо и даже с мистером Мордредом. Когда она звонит в первый раз, Криспин спит допоздна, и никто не додумывается его разбудить. Во втором случае он в кровати с таинственной лихорадкой, которая никогда не продолжается дольше, чем один день, но она находит на него каждые несколько недель.

Когда, в конечном итоге, он сбежит из «Терон Холла», он удивится, что ему было доступно так много ключей к правде об этом месте и его обитателях, которые не привели к подозрениям, тревога не сработала. Если он был под влиянием чар, то, должно быть, чары отключают его способность замечать даже очевидные связи, делать выводы на основе фактов и хранить в памяти доказательства того, что его поймали и держат в сетях тайного сговора.

Через два дня после того, как исчезает Мирабель, Криспин выходит из комнаты с миниатюрой и видит главу семьи, Джардену, идущую от лифта к своим апартаментам. Кажется, она не замечает его, но его поражают две вещи, связанные с ней.

Во-первых, несмотря на то, что на ней надето одно из ее длинных тёмных платьев, двигается она быстро и грациозно. Ушло то неуверенное шарканье страдающей артритом старухи.

Во-вторых, если раньше её лицо было как сморщенное яблоко, то сейчас оно похоже, при беглом взгляде, на более свежий фрукт — лицо женщины пятидесяти лет, но никак не ста.

Недели спустя, в самом конце августа, когда Криспин смотрит в окно, мечтая, у передней двери дома останавливается лимузин. Водитель помогает выйти из машины миловидной женщине, которой на вид лет тридцать пять, на ней надет сшитый на заказ костюм, который выгодно подчёркивает достоинства фигуры. Она наблюдает за разгрузкой множества сумок для покупок и пакетов из багажника автомобиля.

Появляется младший дворецкий, Нед, и сбегает по ступенькам крыльца, чтобы помочь перегруженному водителю. Когда женщина поднимается перед ними по ступенькам к передней двери, Криспин поражается её сходством с молодой Джарденой, чьи фотографии в рамках можно увидеть над пианино в музыкальной комнате, а также в других местах дома.

Если это приехала внучка или внучатая племянница Джардены, Криспину о ней никто не говорил. И он не увидит её снова до одной из ночей в конце сентября.

То, что у него не возникло тревожных выводов после тех двух случайных встреч, наверное, можно понять. Сложнее объяснить, однако, как он мог застукать его мать, целующуюся с одной из домработниц, Прозерпиной, и не был после этого в состоянии сильно беспокоиться по этому поводу или даже вспомнить этот инцидент, вспоминал только иногда, по ночам, прямо перед тем, как заснуть.

Скитаясь по дому одним из вечеров, не пытаясь искать трёх белых кошек, но зацикливаясь на странном убеждении, что «Терон Холл» вырос в размерах и продолжает это делать, с отсутствующими мыслями и почти решивший прилечь и ещё подремать, Криспин открывает дверь в комнату для шитья и застаёт их зажимающимися. Прозерпина стоит, прислонившись спиной к стене, а Кларетта сильно давит на неё, растирая бёдра, их рты закрыты. Они дышат, как будто их что-то возбуждает, а их волосы растрёпаны. Блузка Кларетты свисает, наполовину расстёгнутая, а рука домработницы извивается внутри, как будто что-то ищет.

Они сразу же замечают вторжение, но нисколько не смущаются, будучи застуканными. Они улыбаются ему, и его мама спрашивает:

— Тебе что-то надо, Криспи?

— Нет, ничего, — отвечает он и сразу уходит, закрыв за собой дверь.

Он слышит взрыв смеха, обе веселятся. Остолбеневший, как будто его застукали за каким-нибудь проступком, он собирается бежать, но вместо этого прикладывается к двери, слушая.

— Кстати, — говорит его мать Прозерпине, — даты определены. Двадцать девятое сентября, праздник архангелов, а затем четвёртое октября.

— Праздник святого Франциска Ассизского, — говорит Прозерпина. — Хорошо. Один за другим. Я устала от этого города.

— А кто не устал? — говорит его мать. — Но я не устала от тебя.

Криспин думает, что они снова целуются, и спешит в библиотеку. Он проводит некоторое время между книжными полками в поисках книги для чтения.

Если он и помнил о том, что увидел в комнате для шитья, то вмиг выгнал это из памяти, как если бы между тем местом и этим он столкнулся с гипнотизёром, который приказал ему избегать любых мыслей о целующихся женщинах.

Он уверен в том, что ищет развлекательный роман, что-то из весёлых приключений, но книга, которую он находит, именно та, которую он ищет на самом деле: «Год святых». Он садится на кресло в дальней части библиотеки и перелистывает на 29 сентября.

Праздник архангелов относится к святому Михаилу, святому Гавриилу и святому Рафаэлю. Все трое изображены на картинке и кажутся менее реальными, чем всё происходящее в приключенческой истории мальчика.

Он перелистывает на 4 октября, праздник святого Франциска, который был запечатлён кормящим птиц и обожаемым различными животными. Криспин читает три абзаца об этом святом, ничего из них не извлекая, за исключением того, что в каждый праздник в честь него, вероятно, обходится без мясных блюд.

Он неосознанно перевернул страницы на 26 июля, ночь мигрени у Мирабель и канун её вылета в Париж. Он некоторое время всматривается в двухстраничный разворот перед тем, как осознаёт, что сделал.

Этот день в июле — день памяти святой Анны и святого Иоакима, родителей Девы Марии. Он читает о них, но только ещё больше сбивается с толку.

Через два дня ночью ему снится нянюшка Сэйо и Харли. Оба на кровати Харли. На мальчике надета пижама. Нянюшка в пижаме и в красном шёлковом халате. Она поддразнивает Харли, щекочет его, а он с удовольствием хихикает. «Мой маленький поросёнок», — говорит она, — «мой маленький свинкин поросёнок», и между своими хихиканиями Харли хрюкает и фыркает. Она безжалостно щекочет его, до тех пор, пока он не говорит: «Остановись, остановись, остановись!» Но затем сразу добавляет: «Не останавливайся!» Она щекочет его до изнеможения, до тех пор, пока, задыхаясь, он не заявляет: «Я люблю тебя, нянюшка, я так тебя люблю», как будто бы этого признания она добивалась от первого хихикания до последнего. Услышав от мальчика признание в преданности, она говорит: «Спи крепко», и Харли тут же заваливается назад на подушки, без чувств. С минуту Криспин думает, что его брат притворяется, что спит, но он не двигается. Мальчику, который больше не может её слышать, нянюшка Сэйо говорит: «Поросёнок», но на этот раз без любви, голосом, который пугает Криспина. Во сне он открыл дверь в спальню Харли так, что нянюшка не знает о том, что он был у неё за спиной. Теперь он тихо закрывает её.

Когда сентябрь уступает предстоящему октябрю, Криспин время от времени вспоминает этот маленький кошмар, и иногда думает, что это была сцена из реальной жизни, которая произошла перед тем, как появилась в его сне, что он действительно застал нянюшку, щекочущую Харли. Возможно, он забыл само событие, вместо этого вспоминая его как сон, потому что реальный случай был слишком волнующим для того, чтобы обдумывать его. Но это кажется маловероятным.

С каждым днём он проводит всё больше времени в одиночку, отчасти потому что Харли выдумал нелепую фантазию о маленьких существах, которые живут в доме, и которые такие же неуловимые, как и кошки. На самом деле белые кошки сейчас стали «маленькими кошками» для Харли, хотя до этого он никогда не говорил, что они были маленькими. Неминуемо, семилетний ребёнок может время от времени раздражать старшего брата, и это один из таких случаев.

29 сентября, в праздник архангелов, более чем через два месяца после того, как Мирабель уехала во Францию с дворецким, Миносом и миссис Фригг, Криспина в постели пробивает на крик ужаса, но его кошмар, что бы в нём ни было, испаряется из памяти как раз в тот момент, когда он просыпается.

В течение первой половины дня, час за часом, его чувство страха усиливается. Он чувствует это, просыпаясь ото сна, тем не менее, у него такое ощущение, что он всё ещё спит, и что он должен сейчас разбудить себя ото сна наяву, в котором он позволил себе находиться столь долго.

Он ест завтрак и ланч, но у еды почти нет вкуса.

Он пытается читать, но история ему надоедает.

Он обнаруживает себя в комнате для шитья, рассматривающим место, где он нашёл свою мать и Прозерпину целующимися. Он не знает, как очутился здесь.

Он стоит у окна библиотеки, наблюдая за движением на Улице Теней. Когда его ноги начинают болеть, и он сверяется с наручными часами, то удивляется, обнаружив, что простоял здесь больше часа, как будто в трансе.

Каждый, кого он встречает из домашней обслуги, смотрит на него с еле сдерживаемым весельем, и он начинает думать, что они шепчутся о нём за его спиной.

Незадолго до трёх часов тихий тоненький голосок внутри него говорит о комнате с миниатюрой. Он осознаёт, что этот голос шептал ему всё утро, но он отклонял его советы.

Охваченный убеждением в том, что он должен быть худшим из подлецов, которых мог себе представить, что не должен позволить кому-либо знать, где его найти, он сначала скрывается с глаз от всей прислуги. А затем, уверенный, что остался незамеченным, поднимается на третий этаж по лестнице, которая используется меньше всего.

Огромного масштаба модель «Терон Холла» нависает над ним. Никогда прежде эта идеально сработанная миниатюра не казалась зловещей, но сейчас представляет опасность, как любой дом с приведениями в каждом фильме ужасов, когда-либо созданном.

Он почти ожидает возникновения грозовых туч под потолком и грома, грохочущего от стены к стене.

Сперва он планирует подняться по лестнице и изучить строение с самого верхнего этажа до самого нижнего. Но интуиция — или что-то более сильное и индивидуальное — тянет его к северной стороне, где ему приходится пригнуться, чтобы заглянуть в окно в конце главного холла на первом этаже.

Он вошёл в комнату, и когда включил верхний свет, всё освещение в модели тоже включилось: замысловатые девятидюймовые в диаметре хрустальные люстры, которые в реальности имеют размер три фута, трёхдюймовые в высоту бра, лампы из дутого стекла шириной два дюйма и копии из цветного стекла высотой шесть дюймов.

С минуту всё в тридцатипятифутовом проходе — который от одного конца до другого составляет 140 фунтов в настоящем доме — выглядит совершенно так же, как и всегда, как и должен. Затем Криспина пугает движение. По этому коридору приближается что-то низкое и быстрое.

Их двое.

Пара белых кошек.

Каждая из кошек, должно быть, в фут длиной в реальной жизни, но здесь это три дюйма. Они слишком гибкие, слишком плавные, чтобы быть всего лишь механическими созданиями. Быстро перебирая лапами, они несутся к нему, но внезапно пересекают холл и исчезают из вида через открытые двери в гостиной.

Возбуждённый, полностью проснувшийся, как никогда в последние недели, Криспин быстро перемещается по кругу к западному фасаду миниатюрного особняка, находит гостиную и обнаруживает двух белоснежных кошек, не больше мышки, на сидении у окна, наблюдающих за ним через крошечные стёкла французских окон.

3 декабря, последняя ночь тринадцатого года Криспина, его четырнадцатый год впереди, если он доживёт до него…

Мальчик, девушка и собака спускаются на лифте с четвёртого этажа на второй, где среди других соблазнов для кошелька их ожидает отдел игрушек.

Не имеющий возможности соперничать по ценам с такими дискаунтерами[28] как «Той Ар Ас»,[29] «Бродерикс» предлагает экзотические и дорогие вещи, которые невозможно найти в других местах, но также завозит более простые вещи на Рождество, оформляя отдел игрушек в виде страны чудес с искусно украшенными деревьями, двигающимися фигурами, сценами со снегом, а также десятью тысячами мерцающих лампочек. Это место приносит отделу тройную выручку в сезон, и многие горожане считают традицией посетить выставку после того, как их дети перебираются жить в другой город вдали от родного дома, и даже если у них нет внуков, которых можно побаловать.

Этот мир игрушек с северным оленем, замершем в прыжке, и вмёрзшими на месте пританцовывающими эльфами в искусственном снеге, производит впечатление даже в свете фонарика. В этом году чудом в центре отдела, вещью, на которую Эмити привела его посмотреть сюда, является масштабная модель универмага.

«Бродерикс» не представляет собой ничего настолько претенциозного как отображение в масштабе один к четырём. Вместо этого используется масштаб один к сорока восьми, четверть дюйма к одному футу реальной конструкции. Тем не менее, модель оказывается достаточно огромной, чтобы восхищать как детей, так и родителей. Криспин — ребёнок, Эмити — подросток, оба они взрослые в силу своих страданий, и они очарованы. Даже Харли взбирается передними лапами на вспомогательный стол и пыхтит с явным восхищением. Детализация не так впечатляет, как маниакальное мастерство комнаты с миниатюрой в «Терон Холле», однако эта модель настолько хорошо сработана, что очаровательна по-своему.

Эта уменьшенная копия «Бродерикса» в виде квадрата со стороной восемь футов в основании не является гвоздем выставки. В отличие от стеклянного шара, который стоит внутри толстой коробки из оргстекла, заполненной смесью воды с чем-то ещё, Эмити не знает, с чем. Однако она знает, где находится выключатель, относящийся к нему, и когда отсек освещается, он также заполняется падающим снегом, который медленно пролетает сквозь жидкость перед тем, как возвращается насосом наверх.

Как ночь сейчас кидает снег на настоящий «Бродерикс», так снег падает и на модель, реальное и фантастическое едины. Они всегда едины, конечно, но только изредка так явно, как здесь и сейчас, когда создание моделистов и Мироздание, частью которого являются сами моделисты, синхронизированы, чтобы внушить, неотвратимо и мощно, что мир потенциально является местом гармонии, если только гармония желаема и искома.

Они стоят недолго в тишине, а затем Эмити спрашивает:

— Кажется, это знак, как считаешь?

Криспин не отвечает.

— Магазин никогда не делал этого прежде.

Он сохраняет тишину.

— Три кошки, которых ты видел в той другой миниатюре, могут всё ещё быть там.

— Две кошки. Это мой брат сказал, что видел троих, но в настоящем доме, не в модели. Как бы то ни было, они убежали с сидения перед окном, когда я посмотрел на них. Я больше никогда не видел этих кошек.

— Это был твой последний день в «Терон Холле». У тебя больше не было возможности увидеть их снова.

— Я не понял, чем они были. И, возможно, никогда не пойму.

— Они — незаконченное дело, — говорит Эмити.

Снег падает и падает.

— Магазин никогда не делал этого прежде, — напоминает она ему.

«Бродерикс» здесь стоит внутри «Бродерикса», и оба вращаются вместе с вращающимся миром.

— У нас завтра будет ужин, посвящённый дню рождения, — говорит Эмити. — А потом мы сверимся с твоими картами.

— Я не знаю.

— Нет, знаешь. Ты мог покинуть этот город давным-давно, уехать далеко, в какое-нибудь место, где они никогда не искали бы тебя.

— Я думаю, такие, как они, повсюду. Нет места, чтобы скрыться.

— Независимо от того, правда это или нет, ты оставался в этом городе из-за того, что что-то зовёт тебя вернуться в этот дом.

— Что-то, желающее меня убить.

— Возможно, и так. Но также и кое-что ещё.

— Что бы это могло быть? — удивляется он.

— Я не знаю. Но ты знаешь. В глубине души ты знаешь. Твоё сердце знает то, что твой разум не может полностью осмыслить.

Снег падает и падает.

Девятилетний Криспин вечером 29 сентября, в праздник архангелов…

Две маленькие кошки в крошечном окне, сидящие в уменьшенном «Терон Холле», реагируют одновременно, утекая от гигантского мальчика, который подглядывает за ними. Они несутся через смоделированную гостиную в коридор, убегают.

Он мог бы быстро перемещаться от окна к окну в их поисках, но прежде, чем может это сделать, вспоминает произошедшее в ночь, когда пропала Мирабель. Вид кошек — очищает, вымывая из него все иллюзии, все чары и магию. Всё, что он забыл — или что его заставили забыть — возвращается к нему потоком воспоминаний.

Как он притворялся спящим, когда нянюшка Сэйо стояла у его кровати. Как он прокрался в комнату Мирабель. Лепестки роз в ванной, серебряные чаши, пропавшие игрушки, пустая гардеробная. Призыв сестры, разрывающийся как снаряд в его голове: Криспин, помоги мне! Спальня их родителей, украшенная так искусно, что от её богатства и пышной обстановки он задыхался. Криспин, помоги мне!

Теперь его ноги слабеют. Он падает на колени возле масштабной модели «Терон Холла».

Он также вспоминает, как торопился через таинственно безлюдный дом, прислуга, не работающая и отсутствующая в своих комнатах, помочь некому. Южная лестница, изгибающаяся вниз, к закрытой двери в подвал. Голоса по ту сторону. Песнопение.

В воспоминании он поворачивается, чтобы подняться по лестнице. Над ним возвышается повар Меррипен в чёрном шёлковом халате. Держащий термос, с которого скрутил крышку. Возможно, это тот же термос, в который нянюшка Сэйо наливала куриную лапшу для мальчика, когда он болел. Повар толкает мальчика назад, к закрытой двери. Мальчик кричит, термос наклоняется, и поток чего-то тёплого и мерзкого выливается в его рот. На вкус как куриный суп, но протухший, лапша склизкая. Криспин давится ею, пытается вырвать, но его заставляют глотнуть. Когда его зрение заволакивается, а тьма растекается по разуму, последняя вещь, которую он видит — перекошенное от ненависти лицо Миррипена, когда он говорит: «Поросёнок».

Совершенно обессиленный, на полу комнаты с миниатюрой, ещё больше ослабленный подлинным пониманием о слабости в последние дни, досадующий на свою доверчивость, смятённый чувством вины в том, что не смог помочь сестре, он некоторое время плачет… пока его плач не начинает звучать жалко. Вскорости он становится ещё хуже, чем жалким — как несчастное поскуливание раненого и беспомощного животного.

Хныкающий мальчик, он слышит себя таким, каким не хочет быть, мальчиком, который не является истинным Криспином, которым он способен быть. Досадующий снова, но по другим причинам, он встаёт на руки и колени, а затем на ноги, покачивающийся, но уверенно стоящий.

Он знал, с того момента, как проснулся, что сегодня 29 сентября, праздник архангелов, но с новой ясностью разума он неожиданно осознаёт, что сулит эта дата.

— Харли, — говорит он, и, пока произносит имя своего брата, его слёзы, кажется, почти мгновенно высыхают.

В 15:37 спускается вечер, но время ещё есть. Их теперь двое, двое мелких ублюдков, поросят для чего-то. Если Криспин из себя что-то представляет, если в нём есть потенциал быть мальчиком, которым он хочет быть, то он отменит их праздник, сорвёт их торжество и покинет «Терон Холл» с невредимым братом.

Любой ценой он должен казаться несведущим, ни подозрительным, ни напуганным. Он медлит в комнате с миниатюрой до тех пор, пока ноги под ним не окрепнут, а руки не перестанут трястись.

Криспин спускается на второй этаж и идёт прямо к комнате Харли. Он пугается, но не удивлён, обнаружив, что его брата там нет.

Игрушки мальчика не исчезли. Его книжка с картинками здесь. Его одежда не убрана из гардеробной. Ещё есть время, чтобы спасти его.

В ванной комнате Харли, около шести десятков свечей мерцают в стеклянных подставках. В расположенных напротив друг друга зеркалах неисчислимое множество язычков пламени горят рядами, уходящими в бесконечность.

Две серебряные чаши оставлены на полу.

На дне ванны блестит плёнка воды. Лепестков роз нет. Вместо этого налипшие на эмалированной поверхности несколько видов влажных листьев, часть из них, должно быть, базилик, судя по тому, как они пахнут.

26 июля торжество проводилось в поздние вечерние часы, после девяти тридцати. Вероятнее всего, в этот раз расписание будет таким же. Возможно, за шесть часов до этого события Харли жив, но где-то удерживается.

От комнаты своего брата Криспин решает воспользоваться северной лестницей, чтобы спуститься в подвал. Дверь внизу не заперта. Он открывает её, шагает в темноту и включает в проходе свет.

Он долго стоит, слушая тишину, такую глубокую, с какой не сталкивался до этого, как будто подвал является не частью дома, а, вместо этого, часть корабля, дрейфующего в глубоком космосе, в значительном отдалении от света любого солнца, в вакууме, который непроницаемом для звука.

Страх крадётся по комнатам его разума, но его долг перед потерянной сестрой и всё ещё живым братом — держаться, убрав страх в пятки.

Коридор отделяет переднюю часть здания от задней. Впереди и с западной стороны расположены две двери. Первая ведёт в плавательный бассейн длиной сто футов, а вторая содержит нагревающее-охлаждающую установку.

Харли нет ни в одной из комнат.

С западной стороны коридора расположены две двери. За одной из них кладовка, и Харли там тоже нет.

Судя по размерам кладовки, пространство за следующей — и последней — дверью должно быть примерно восемьдесят на тридцать пять футов. В эту огромную комнату можно попасть не через простую металлическую противопожарную дверь, как у всех остальных комнат, а через холодную плиту из нержавеющего металла, подвешенную на непрерывную петлю в виде трубки. Сейчас она закрыта, как и всегда.

Когда он стучит одной костяшкой пальца по двери, она звучит так, что кажется настолько прочной, что выдержать батальоны с кувалдами, невероятный вызов для девятилетнего мальчика.

Если Харли находится здесь, то он проиграл. Однако, прислонив голову к стали, Криспин убеждает себя, что мальчика в этой загадочной комнате ещё нет. Он уверен, что знал бы, если бы его брат был здесь закрыт и удерживался; он бы, конечно, почувствовал отголоски отчаяния Харли.

Он погасил свет и вышел на первый этаж.

К тому времени, как дошёл до библиотеки, он решает, что должен позвать на помощь. Но кого? Джайлз Грегорио, должно быть, самый богатый человек на Земле, а Кларетта говорит, что у него в друзьях не только начальник полиции и мэр, но также короли и президенты по всему миру. Криспин же всего лишь мальчик, не имеющий собственных денег, не имеющий друзей, кроме собственного брата.

Пожарные. Пожарные храбрые. Они рискуют своими жизнями ради людей. Возможно, пожарный ему бы поверил.

В библиотеке, после того как убедился, что никто не скрывается среди нагромождения полок, он снимает телефонную трубку, чтобы позвонить в пожарное депо. Сигнала нет. Он несколько раз нажимает на рычажки, но линия по-прежнему недоступна.

Ему не требуется переходить от комнаты к комнате, пробуя другие телефоны. Он знает, что не сможет воспользоваться ни одним из них.

У Кларетты, Джайлза и работников есть мобильные телефоны. Но Криспину нужно было бы стать невидимым, чтобы проскользнуть между ними и стащить один из них.

До того, как они попали в «Терон Холл», у них не было компьютеров. Но они никогда не использовали их и здесь, мистер Мордред не учил их этому, и Криспин не знает, как отправить электронное письмо.

Он достаёт с полки книжку, очередной приключенческий роман для мальчиков. Он не собирается её читать, только использовать как прикрытие.

Притворяясь, что погружён в историю, он бродит по дому, якобы читая на ходу, иногда останавливаясь посидеть, надеясь, что когда его увидят, то никому не покажется, что он находится в отчаянном поиске.

Через полтора часа Криспин отважился побывать везде, где мог, не обнаружив ни единой зацепки о местонахождении Харли. Он даже осмелился зайти в комнату родителей и обыскать её.

Плюс к комнате в подвале за стальной дверью, ему недоступны только комнаты прислуги на первом этаже и апартаменты Джардены на третьем. Если бы он думал, что Джардена могла бы пойти по магазинам, он бы рискнул войти в её владения, но в свете приближающегося торжества глава семейства почти наверняка дома. Готовится.

Он подозревает, что Харли находится не в комнатах Джардены и не закрыт в одной из комнат прислуги. Его ощущение в последние дни, что «Терон Холл» больше, чем кажется, что он постоянно становится больше, сейчас служит основой для нового убеждения, что в доме есть секретные переходы и скрытые комнаты, которые он должен каким-то образом найти, если хочет спасти брата.

В шесть часов он находится в детской столовой, потому что они его там ожидают, притворяясь, что читает роман за столом, когда Арула входит с сервировочной тележкой.

— Я не знаю, где Харли, — говорит Криспин. — Возможно, играет где-то ещё. Он всегда теряет счёт времени.

— О, я догадываюсь, тебе никто не сказал, — говорит Арула, когда ставит перед ним тарелку. — У бедняги зубная боль. Твоя мама отвела его к зубному.

— Зубные врачи работают так поздно?

— Для ребёнка такого важного и восхитительного человека, как мистер Грегорио, люди охотно сделают любое исключение.

После того, как Арула уходит, Криспин некоторое время пристально смотрит на свою еду: два хот-дога с красным перцем и сыром и картофель фри. Он никогда больше не съест ни крошки из того, что приготовлено в «Терон Холле».

Предчувствуя визит нянюшки Сэйо, Криспин прячет целый перцовый хот-дог и оторванный кусок другого, плюс горсть картофеля в выдвижном ящике буфета, между сложенными скатертями. Он возвращается на своё сидение и вытирает грязную руку о салфетку.

Вскоре появляется нянюшка. Она уже переодета для сна в чёрную шёлковую пижаму и красный шёлковый халат.

Он держит книжку-прикрытие в правой руке, притворяясь, что сделал паузу в своей трапезе, увлечённый рассказом.

— Сладенький, ты заболеешь, если будешь есть так быстро.

— Я умирал с голоду, и это на самом деле здорово, — говорит он, надеясь, что она ничего не подозревает.

Она приставляет стул к его, поворачивает его боком и садится лицом к нему.

— О чём книга?

Глаза прикованы к странице, он говорит:

— Пираты.

— Захватывающе, да?

— Да. Сверкают мечи и всё такое.

Она кладёт свою правую руку на его правую кисть.

— Я люблю хорошие истории. А ты читаешь так хорошо для мальчика своих лет. Возможно, мы могли бы уютно устроиться в кровати вместе, под одеялами, только мы двое, и ты мог бы почитать мне. Ты был бы не против?

Она никогда не была с ним под одеялами. Он не знает, что она подразумевает под этим, почему она это предлагает, что он должен сказать.

Он встречается с ней глазами — они большие, чёрные, и милые. Её взгляд такой колкий, что он почти верит, что она может засечь любую ложь, которую он говорит, и видит правду, которую он скрывает.

И всё же он говорит:

— Это было бы прикольно. Но, может быть, ты почитаешь мне. Я немного сонный.

— Правда, сладенький? — спрашивает она. — Так рано?

Он подавляет фальшивый зевок.

— Да. Я правда устал.

— Уверена, что так, — говорит нянюшка Сэйо и мельком смотрит на его тарелку. Она снова встречается с ним глазами, её правая рука теперь нежно массажирует его кисть. — Возможно, ты сможешь почитать мне следующим вечером. Нянюшка тоже устала.

Она лжёт. Криспин удивлён тем, как очевидна её ложь. Он больше не лунатик. Он настороже. Она совсем не устала. Она возбуждена и едва способна сдержать своё возбуждение.

Более двух месяцев прошло с 26 июля, ночи, когда они забрали Мирабель в подвал. Они жаждут схватить Харли. И они думают, что схватят Криспина тоже, всего через пять дней, в праздник святого Франциска.

Нянюшка Сэйо немножко сжимается на своём сидении, возможно, не осознавая, что делает, как маленькая девочка, которая очень хочет выйти из-за стола.

— Следующим вечером я тебе почитаю, — говорит Криспин. — Я почитаю тебе перед сном.

— Это было бы прекрасно, — говорит нянюшка. — Разве это не было бы прекрасно?

— Конечно. Действительно, прекрасно.

А затем, не зная, что он имеет в виду, и беспокоясь о том, правильное ли делает предложение, говорит:

— Только мы вдвоём, и мы не должны никому говорить.

Её взгляд, кажется, просверливает его и выходит через затылок. Наконец, она шепчет:

— Правильно, сладенький. Мы не должны никому говорить.

— Хорошо, — произносит он.

Она наклоняется вперёд, её лицо в нескольких дюймах от его:

— Подари нянюшке поцелуй на ночь.

Не смотря на то, что всегда до этого целовал её в щёку, он интуитивно понимает, что должен сделать, чтобы обеспечить её доверие. Он наклоняется вперёд и неуклюже целует её прямо в рот.

— Спи крепко, маленький мужчина, — шепчет она.

— Ты тоже.

После того, как нянюшка Сэйо ушла и отсутствовала несколько минут, Криспин скинул оставшуюся часть своего ужина в буфет, между сложенными полотнами.

В его комнате одна из горничных разложила кровать раньше, чем обычно.

С помощью дополнительных одеял он пытается создать очертания тела спящего мальчика. Он засовывает в рубашку одной из своих пижам свёрнутое полотенце, чтобы заполнить рукав, и этого вполне хватает, так как только рука выходит из-под одеял, а кисть, очевидно, под подушкой. Голова этого фальшивого мальчика находится также под одеялами, но Криспин часто накрывается с головой, когда спит, и для неё он будет выглядеть как прежде.

Он кладёт роман о пиратах на ночной столик и уменьшает яркость лампы до самого низкого уровня.

В тёмной гардеробной, оставив дверь на дюйм приоткрытой, Криспин в течение сорока минут нетерпеливо ждёт, пока вернётся нянюшка Сэйо. Она подходит к его кровати и вглядывается на то, что считает своим маленьким мужчиной.

В отличие от вечера 26 июля её визит не такой продолжительный, она останавливается, возможно, на полминуты, недостаточно долго, чтобы обнаружить, что этот спящий мальчик дышит слишком тихо, чтобы услышать. Когда она уходит, то торопится, шелестя шёлком, и закрывает дверь более тихо, чем обычно, уверенная в том, что он не ужинал.

Выждав пару минут, он с опаской покидает свою комнату. Коридор второго этажа безлюден. Неподвижность, обосновавшаяся в доме, напоминает ему зловещую тишину в ту ужасную ночь в июле.

Времени всего лишь 19:42. Тем вечером, в ночь святой Анны и Иоахима, в «Терон Холле» было не так тихо до девяти тридцати. Возможно, это торжество начнётся раньше.

Уверенный, что торопливость нянюшки Сэйо распространяется на всех остальных, что что-то плохое должно произойти с Харли, раньше, чем ожидалось, Криспин не пытается действовать скрытно. Он перебегает коридор к центральной лестнице, которую прислуга и дети никогда и не думали использовать.

Между вторым и первым этажами по стенам вокруг фойе спускаются два пролёта, образуя нечто вроде арфы, если посмотреть на них снизу. Он выбирает ближайшую, спускаясь на две ступеньки за шаг, и мчится по мраморному полу к передней двери.

Он намеревается выбежать на улицу, тормозить автомобили, заставить движение остановиться, искать полицейскую патрульную машину. Он скажет, что «Терон Холл» захвачен террористами, и они взяли всех в заложники, его родителей, брата и всех рабочих. Террористы с пушками, и они увели всех в подвал. Криспин создаст такую большую суматоху, что полиция вызовет отряд СВАТ,[30] как это всегда показывают по телевизору, и когда это начнёт происходить, никто не посмеет сделать что-нибудь с Харли. Они не посмеют.

Он резко открывает переднюю дверь и обнаруживает одетого в униформу полицейского, который стоит на пороге и смотрит не в сторону Криспина, как будто собираясь позвонить в звонок, а на улицу, как будто охраняя дом. Он крупный мужчина, и мальчик замечает, что он держит в одной руке полицейскую дубинку, когда тот поворачивается к нему. Его лицо грубое и твёрдое, и, в косом свете, красное от злости.

— Ты должен быть в кровати, поросёнок.

Криспин отпускает дверь, возвращается назад, а дверь с размаху закрывается. Силуэт полицейского виден через скошенное и слегка подмороженное стекло в верхней половине двери, но он не пытается войти внутрь.

Сердце Криспина сильно бьётся о грудную клетку, как будто пытается вырваться из неё.

Он бежит через дом в безлюдную кухню. Сейчас здесь должно быть людно, потому что обед для Кларетты и Джайлза всегда подаётся ровно в восемь часов. На конфорках ничего не кипит, а печи выключены.

Полицейский также стоит и на пороге задней двери. На самом деле, кажется, это тот же полицейский, или его близнец, на этот раз смотрящий на дверь, полицейская дубинка в правой руке, он угрожающе стучит ей по открытой ладони левой руки.

— Я выполняю своё задание, поросёнок. Ты увидишь меня у каждой двери, которую откроешь.

Воскресенье, четвёртое декабря, вечер тринадцатого дня рождения Криспина…

Снег падал всю прошлую ночь и утро, но днём отступил.

Они сидят напротив друг друга в той же кабинке «У Элеоноры», однако, на этот раз Харли лежит на скамейке Эмити, его голова на её коленях. Обед закончен, и пёс дремлет.

Она поёт песню о дне рожденья, нежно и сладко. Избитую, но он её не останавливает. Её поющий голос прекрасен.

После песни она говорит:

— Расскажи мне снова о картах.

— Я рассказал тебе тогда, когда был здесь в первый раз. Здесь на самом деле нечего особо долго рассказывать.

— Я хочу понять лучше.

— Это невозможно понять.

— Я попробую.

Её лицо прекрасно в свете свечей. В этой девушке нет ничего от нянюшки Сэйо, и не могло быть. Ничего от Кларетты, как и от Прозерпины.

Криспин складывает колоду, которая лежит на столе, в коробку.

— Магазин, где продаются наборы для фокусов и игры. Старик, владелец, сказал, что собакам там рады.

— Это было вечером того дня, когда ты впервые встретил пса?

— Да. Я тогда ещё не дал ему имя. После того, как купил карты, я прокрался с Харли в подвал магазина, чтобы остаться на ночь.

— Владелец не знал, что вы там находились.

— Нет. Он запер нас, когда закрывал магазин.

— Почему ты купил карты?

— Я не знаю. Просто мне показалось…

— Что?

— Что я что-то должен сделать. Это был мой второй день в бегах, так что праздник архангелов… он был всё ещё слишком свеж в моей памяти. Я проснулся посреди ночи от плохого сна о своём брате, проснулся, проговаривая его имя. Поэтому и назвал пса Харли. Вот когда и почему.

Спящий пёс слегка похрапывает на коленях Эмити.

— И тогда ты открыл колоду в первый раз, — она подгоняет, потому что хорошо знает эту историю.

— У нас был свет в кладовке. И можно было заняться чем-то, например, картами, они могли освободить мой разум от… всего. Я знаю, они должны были быть новыми, потому что я сорвал печать, снял целлофан.

Теперь он открывает коробку, достаёт карты, но оставляет их в виде стопки, лицом вниз.

— Я перемешал их, — вспоминает он. — Я не знаю… возможно, пять или шесть раз. Мне было девять лет, и единственная карточная игра, в которую я умел играть, была «Рамми 500»,[31] но я никогда этого не делал, потому что мне не с кем было играть, кроме как с собакой.

— Так что ты просто сдал карты на две руки лицом вверх, и мог играть сам против себя.

— Нелепая детская идея — играть против себя. В любом случае, первые четыре карты, которые я сдал, были шестёрки.

Воспоминание всё ещё беспокоит его, и он останавливается.

Она может понять его лучше, чем кто-либо. Она даёт ему время, но затем слегка подталкивает тремя словами:

— Четыре заплесневелые шестёрки.

— Абсолютно новая колода, но шестёрки грязные, помятые и заплесневелые.

— Как и те шестёрки на полу склада.

— Точно такие. Там были другие карты, разбросанные по полу склада, когда пёс привёл меня туда к мёртвому наркоману и его деньгам, но шестёрки все были в одном месте, лицом вверх.

— Все были вместе, когда ты пришёл.

— Да. Но когда мы уходили, только одна шестёрка осталась на полу. Все другие карты, казалось, остались разбросанными там же, где и были, но три шестёрки исчезли.

— Кто-то их взял.

— Никого там не было. Да и кому могли понадобиться заплесневелые старые карты?

В кладовой, расположенной в подвале магазина магии и игр, он сидел, уставившись на грязные карты достаточно долго, боясь к ним прикоснуться.

— Что я в конце концов сделал, так просмотрел оставшуюся колоду, чтобы убедиться в том, что в ней нет другого набора шестёрок, чистых, но их не оказалось.

— И ни одна из других карт не оказалась ни грязной, ни помятой, ни заплесневелой.

— Ни одна, — подтверждает он. — Мне просто не хотелось трогать те четыре, как будто на них было проклятие или что-то в этом роде. Но Харли понюхал их и посмотрел на меня. Так что я решил, что если они не пугают его, то и меня тоже не напугают.

Харли вздыхает и вздрагивает, всё ещё спит, но, несомненно, ему снится что-то, доставляющее удовольствие.

— Я положил заплесневелые шестёрки на верх колоды и потянулся к коробке, чтобы убрать их. Но Харли с силой ударил лапой по коробке перед тем, как я успел её поднять.

— Старый добрый Харли.

— Он одарил меня таким взглядом, как будто хотел сказать: «Что ты делаешь, мальчик? Тебе без них никак не справиться».

— У тебя по спине побежали мурашки.

— Так и было, — подтверждает Криспин. — Но в хорошем смысле. Я не знаю, что хочет от меня собака, так что перемешиваю карты несколько раз и снова сдаю четыре карты.

— Четыре шестёрки, но на этот раз не заплесневелые.

— Ты можешь и сама с таким же успехом рассказать об этом, так как хорошо всё это знаешь.

— Мне бы нравилось рассказывать об этом, если бы я знала кого-нибудь, кто мог бы поверить в эту историю. Но мне нравится слушать, как её рассказываешь ты.

— С твоей редакторской поддержкой.

— Это бесплатно, — говорит она и смеётся.

Её улыбка напоминает ему улыбку Мирабель, и он любит её, как сестру.

— Я перемешиваю, раздаю и тотчас же вытаскиваю четыре шестёрки, но на этот раз не заплесневелые. Такие же хрустящие и чистые, как все остальные карты. Я просматриваю колоду в поисках повреждённых шестёрок, но таких нет.

— Харли всё также держит лапу на коробке.

— Держит. И, наверное, в течение часа я продолжал перемешивать и сдавать, пытаясь вытащить четыре заплесневелые шестёрки, или хотя бы чистые и новые, все подряд.

— Но этого не происходит.

— Не происходит, — подтверждает Криспин. — А затем я слышу себя говорящим то, что никогда и не думал говорить. Я имею в виду, что это всё выходит из меня, как будто кто-то говорит через меня. «Харли», — говорю я, — «когда те четыре уродливые карты всплывут снова подряд, если когда-либо это случится, это будет сигналом для нас, чтобы вернуться в „Терон Холл“».

— И после этого он убирает лапу с коробки.

— Убирает.

— И ты убираешь карты.

— Убираю.

Эмити откидывается назад в кабинке и скрещивает руки на груди, сжимая себя в объятиях.

— Сейчас будет часть, которая мне нравится больше всего.

Харли фыркает, просыпается, зевает и садится на скамейке рядом с Фантомом «Бродерикса».

Девятилетний Криспин в ночь архангелов…

Независимо от того, один и тот же полицейский стоит на обоих порогах, близнецы, или что-то совершенно другое, у Криспина нет никакой возможности получить помощь извне дома.

«Терон Холл» кажется покинутым, а это означает, что все они находятся в подвале. И его брат находится с ними внизу. Празднование, торжество — что бы ни стояло за обычным убийством — скоро начнётся или уже началось.

Перед его мысленным взором ясно прорисовалась иллюстрация из книги «Год святых». Три архангела. Гавриил держит лилию, а Рафаэль ведёт молодого мужчину по имени Товия в какое-то путешествие. Михаил самый грозный из них, одет в броню и держит меч.

Из подставки для ножей возле варочной панели Криспин выбирает самый длинный и острый клинок.

На выходе из кухни расположены два небольших кабинета, один принадлежит старшей домработнице, другой используется двумя дворецкими, Миносом, который сейчас во Франции, и Недом. У дворецких есть встроенный в стену металлический ящик, в котором в ряд висят дубликаты ключей, все с бирками.

Криспин не помнит точно, откуда узнал об этом наборе ключей, если когда-то вообще узнал, но сейчас берёт с одного из гвоздиков ключ, маркированный «ПОДВАЛ». Хорошенько подумав, он берёт также ключ, маркированный «ДОМ». Ключи и нож, мудрость и меч.

На письменном столе лежит гроссбух, в котором Нед подводит баланс денежного счёта на мелкие расходы. Рядом с гроссбухом лежит конверт, в котором находится шестьдесят один доллар наличными. Криспин берёт только одиннадцать долларов. Он запихивает две пятёрки и доллар в карман брюк. Это не кража, это острая необходимость. Если бы это было воровство, он бы взял всё — шестьдесят один бакс. Даже если он и мог допустить, что это была в какой-то степени кража, то на самом деле это было гораздо хуже, чем кража, что он со временем поймет. Он сбегает по южной лестнице к двери, ведущей в подвал, бросает взгляд назад, но повар Меррипен на этот раз не подкрадывается. Ключ поворачивается в замке, язык замка втягивается, и дверь открывается в самый нижний коридор дома.

Когда он переступает порог, то слышит песнопение, которое не мог расслышать с той стороны двери, потому что стук его сердца в ушах усилился до ритмичного грохота.

Огромная стальная плита открыта, и отблески множества свечек танцуют за дверным проёмом, ведущим в противостоящий затенённый проход. Он ощущает сильный запах ладана, пересыщенный аромат отличается, но чем-то напоминает запах отвратительной вещи, которую Меррипен влил в открытый рот Криспина из термоса.

Его ведёт вперёд любовь к брату, но в то же время он колеблется, боясь не только за свою жизнь, но также потерять ещё что-то, у чего в данный момент нет имени, но с чем приходится считаться. Он никогда прежде не сталкивался с таким противоречием: решивший освободить Харли независимо от того, сколько врагов необходимо оставить поверженными на своём пути… и в то же самое время борющийся с сильным желанием бросить нож, упасть на колени и делать всё, что они от него захотят, сейчас, прямо сейчас, не через пять дней, в праздник святого Франциска.

Когда он подходит к дверному проёму, то обнаруживает комнату, освещённую в основном свечами, стоящими на многоуровневых столах, расположенных у трёх стен комнаты, тысяча свечей как одна. Жёлто-оранжевые язычки пламени, кажется, дрожат в такт песнопению на иностранном языке, возможно, латинском.

Держа нож перед собой, Криспин пересекает порог, за которым цементный пол ведёт к чему-то, похожему на многочисленные матрацы, лежащие вплотную друг к другу и покрытые чёрными простынями. Он останавливается, когда осознаёт, что они все здесь и даже больше — весь персонал и, возможно, с дюжину незнакомцев, Кларетта и Джайлз, нянюшка Сэйо — и что все они голые.

Криспин никогда никого не видел голым, кроме себя самого и своего брата. Вид этих обнажённых тел смущает его, ему неприятно, что ему пришлось так вот разглядывать их, но это также вызывает не такой уж неприятный трепет по позвоночнику.

Примерно половина собравшихся стоят и поют песнопения, а другие стоят на руках и коленях или лежат в странных позах, двигаясь вместе в резких движениях, извиваясь. Ему требуется всего секунда, чтобы понять, что они занимаются тем, что могут делать мужчина и женщина, о чем он имеет лишь весьма смутное представление, действия, обычно производимые мужчиной и женщиной, но пары состоят не всегда только из мужчины и женщины, и среди них не всегда только пары.

Никто из них пока не показал, что заметил его. Пока ещё нет. Он — маленький мальчик, находящийся пока за пределами основного полумесяца, освещенного свечами, почти полностью в тени, в отличие от лезвия ножа, которое мерцает, как будто золотое.

Он видит, как нянюшка Сэйо делает что-то омерзительное. Она внушает отвращение, но также манит его, и он делает два шага к ней перед тем, как понимает, что делает, и останавливается. Новый страх, отличный от тех, с которыми он был знаком, пронизывает его, потому что осознаёт, что если она увидит его и повернёт к нему глаза, милые чёрные глаза, то самое безобидное, что с ним могут сделать — они убьют его. Змеящийся полумрак, изобилующий ладан, который в один момент — изысканный аромат, а в другой — удушающий смог, песнопения, эластичные движения извивающихся тел, а теперь откуда-то музыка, состоящая из высоких и тонких звуков: ничто из того, что проходит через Криспина, не невинно, море нового опыта, но при этом это окутывает его со всех сторон, кажется, забирает его, как нянюшка берёт его в свои руки, окружает и поднимает его, желает его. Если нянюшка Сэйо бросит сейчас на него взгляд, если встретится с ним глазами, в глубине души он знает, что может очнуться через многие годы от сегодняшнего дня, не зная, как и где он был всё это время, не зная, кто он, уверенный только в одном — что принадлежал кому-то, что он её раб.

Их возбуждённые прикосновения настолько завладевают его вниманием, что только сейчас он поднимает глаза от толпы людей к тому, что лежит на возвышении за ними. На длинном белом мраморном столе лежит Харли, одетый в белое платье, как певчий, на голове венок. Он закован в стальные кольца в светлом камне. Его челюсти растянуты до боли, чтобы вместить во рту зелёное яблоко, и яблоко удерживается на месте ремнём, который проходит вокруг его головы. Криспин смотрит ещё выше и видит Джардену и мистера Мордреда, оба в чёрных халатах. Маски откинуты с их лиц, лежат на головах, но сейчас они стягивают их снова на место, маски настолько реалистичные, что внезапно начинает казаться, что у мистера Мордреда голова хитрого козла, а у Джардены — рычащей свиньи.

В другое время он воспринял бы эти маски как забавные наряды на Хэллоуин, глупые игры для развлечений, но сейчас не тот случай, потому что лица под масками — их маски, а искусно сделанные маски козла и свиньи — их истинные лица. Если люди могут настолько отличаться от тех, кем кажутся, то, возможно, ничто в этом мире не является тем, — или только тем — чем кажется.

За Джарденой и мистером Мордредом, выше них, на дальней стене висит предмет, который Криспин не может сразу распознать. Через мгновение он понимает, что это перевёрнутое распятие.

За песнопениями и музыкой Криспин слышит более глубинный шум, жужжание. В нескольких футах над его головой поток жирных слепней в виде серпантина пролетает над участниками обряда. Должно быть, это их метки, родимые пятна, татуировки, что-то ещё, некогда просто очертания на их коже, но теперь ставшие реальными на время церемонии, роящимися. Он подозревает, что если одна из этих мух решит с ним расквитаться, с ним будет покончено.

Когда песнопения стоящих участников собрания становятся более напряжёнными, Криспин снова смотрит на закованного в цепи Харли. Поднятый кинжал в руке Джардены имеет змеевидное лезвие, через который свет свечек течёт, как жидкость.

Криспин всего лишь мальчик, маленький мальчик с недостатками в характере, которые поощрялись с того времени, как они переехали жить в «Терон Холл». Он мальчик, формирование которого ещё не завершено, чьё сердце всё ещё находится в стадии развития. Он мальчик, в котором нет ничего от воина, и он сильно опоздал. Кинжал погружается, и Криспин убегает, бежит от слепней и гипнотических глаз нянюшки Сэйо до того, как она сможет повернуть их к нему, бежит от всей ответственности за своего брата, но также — что он понял только спустя годы — он бежит от того, что заманчиво зазывает его, от того, кем он мог бы стать, если бы его недостатки проникли глубже и стали ещё хуже.

Дыша тяжело и неровно, он обнаруживает себя в фойе, без ножа, но с книгой, «Год святых», на обложке которой ещё один портрет святого Михаила, на этот раз он не в компании Гавриила и Рафаэля, как на внутренней иллюстрации, а одинокий и жестокий.

Криспин открывает дверь и оказывается перед полицейским, который может быть в каждом месте одновременно.

— Бесполезно, жалкий трус, — заявляет массивный коп и машет своей дубинкой, которая разбивается, когда он ударяет ей по изображению святого Михаила на обложке книги.

Когда полицейский тянется к нему, он уклоняется и бежит прочь от дома. Он перебегает тротуар, перепрыгивает бордюр и врывается в дорожное движение.

На дальней стороне Улицы Теней стоит «Пендлтон», даже больший, чем «Терон Холл», когда-то особняк для единственной семьи, теперь многоквартирный дом. Он никого не знает из «Пендлтона». Это место не выглядит приветливым, похоже на ещё одно воплощение ужаса, поджидающее, чтобы поглотить его.

Визжат тормоза, и машина сигналит звуком трубы, как доисторические твари, автомобили объезжают его всего лишь с дюймовым запасом, но Криспина больше не беспокоит, что с ним случится. Он бежит по центру дороги, вниз с Холма Теней, задние фонари с одной стороны и передние фары с другой, и море огней, которые город, кажется, зажигает набегающей волной, встречая его.

Одну улицу сменяет другая, потом ещё одна и ещё. Переулки заманивают, и в одном из них мужчина, от которого несёт застарелым потом и виски, хватает его — «Погоди, Хак Финн,[32] ты принёс что-нибудь для меня?» — но Криспин вырывается.

Он бежит, бежит, пока не начинает болеть в груди, пока его горло не сдирается от дыхания через рот. Когда он, наконец, останавливается, то стоит на тротуаре перед входом на кладбище святой Марии Саломеи.

Несмотря на то, что он не помнит, что бросал её, книга со святым Михаилом на обложке исчезла. Он даже не помнит о том, что вытащил смятые банкноты из кармана, но держат в правой руке две пятёрки и доллар, которые взял из конверта на мелкие расходы на столе дворецких.

Столько всего опустошительного случилось за последний час, что Криспин не в состоянии распутать сложный клубок мыслей в его умственном и эмоциональном гнезде кошмаров. Но когда он обращает внимание на деньги в руке, то осознаёт, что в момент, когда взял их, он знал, что не умрёт ради спасения брата, что, в конце концов, сбежит от той ситуации. Это были его деньги на побег, ужасно маленький запас, чтобы продержаться в первый день или два на улицах. Он мог взять все шестьдесят один доллар, но он знал уже тогда, что не собирался геройствовать. Он гордился, что взял только одиннадцать долларов, не став вором, чтобы отвлечь себя от правды о собственной трусости. Он пошёл в подвал не для того, чтобы найти и спасти своего маленького брата, совсем нет, а потому что секрет комнаты за стальной дверью манил, как манит роскошь «Терон Холла», как соблазняет жизнь, свободная от работы, такая же притягательная, как нянюшка Сэйо.

Он начинает плакать, а затем неконтролируемо рыдать по Мирабель и по Харли, но также и по себе самому, по тому, что потеряно, так же сильно, как и по тем, кого потерял. Он пытается выкинуть деньги, но его рука действует сама по себе, заталкивая банкноты в карман ещё раз. Он не может убежать от денег, потому что сейчас они часть его, а он не может убежать от себя, никто не может, но он пытается.

Он бежит внутрь кладбища, оббегая надгробия, которые в лунном свете кажутся покрытыми льдом. Он желает, чтобы всё это было настолько же просто, как страшная книжка с комиксами, желает, чтобы кто-то из давно погребённых восстал из земли, чтобы вынести ему приговор несколькими жёсткими словами, схватить его, бросить оземь и отправить к праотцам. Но мёртвые ничего не хотят с ним делать, они не восстанут при нём, как и не заговорят.

Наконец, в центре кладбища, пройдя через ансамбль стен мавзолея, где находится прах вместо тел, преданных земле, в центре круглого газона, он взбирается на круглую массу гранита, которая служит скамейкой, и ложится на спину.

Ни малейшего шёпота города сюда не проникает. Слышны только его тяжёлое дыхание и всхлипывания. Он плачет тишине среди этих памятников потерянным душам.

Он думает, что никогда не заснёт снова, что он слишком грешен для того, чтобы заслужить сон. Он лежит на спине, уставившись на луну, и кратерное лицо старика на луне, кажется, тоже смотрит на него. Ночное небо становится глубже. Ранние звёзды зовут следующие. Он спит.

Тяжёлые годы перемен, Криспину теперь тринадцать лет, он уже не совсем мальчик, но ещё и не мужчина…

Добрый пёс Харли сидит на скамейке в кабинке рядом с Эмити Онава, как будто бы часть истории, которая нравится девушке больше всего, также самая любимая и для него. Его глаза дрожат в свете свечек.

— Харли убирает лапу с пустой коробки, — продолжает Криспин, — и я убираю карты. Я ложусь немного поспать, и мне не снятся плохие сны. Утром я думаю подняться по лестнице в магазин магии и игр до начала рабочего дня. Я должен суметь открыть переднюю дверь изнутри, и если не получится, то мы с Харли подождём, пока старик и женщина откроют точку, а затем мы убежим от них во весь опор, без объяснений.

— Звучит просто, — говорит Эмити и снова улыбается.

— Абсолютно просто. За исключением того, что когда мы поднимаемся из кладовой в подвале, то там нет никакого магазина магии, который был прошлым вечером. Магазин пуст, голый, здесь не ведётся никакого бизнеса.

— Нет старика с зелёными глазами и шестью изумрудными кольцами.

— Никого, ничего, — подтверждает Криспин. — Здесь долго ничего не происходило, судя по пыли и паутине.

— Но кладовая…

— Я снова спускаюсь по лестнице. Харли не потрудился пойти со мной, как будто уже знал, что я обнаружу. А именно, — ничего. Все полки и все запасы на них исчезли. Кладовая так же пуста, как и магазин над ней.

— Это было через два дня после того, как ты сбежал из «Терон Холла».

— Два дня, но третья ночь. После всего, что случилось в «Терон Холле», возможно, я должен был быть напуган почти до смерти исчезновением магазина магии, но этого нет.

Она смотрит на него, не моргая. Он не отводит от неё глаз, потому что это самая сложная для него часть рассказа, и будет лучше, если он сможет рассказать её, глядя в глаза.

— У меня получилось открыть дверь изнутри, и мы закрыли её за собой, когда уходили. Для начала октября день оказался тёплым, небо таким голубым, а птицы пели на деревьях вдоль улицы. Я обернулся на магазин и увидел табличку «ПРОДАЁТСЯ», вывешенную на внутренней стороне дверного стекла. Внизу был телефонный номер и имя риэлтора. Имя — мисс Регина Ангелорум. Я был слишком мал для того, чтобы знать, что это было больше, чем просто имя.[33] Пройдут годы, прежде чем я пойму, что это значило, но тогда, в начале третьего дня свободы от «Терон Холла», я был уверен, что, несмотря на все мои недостатки, несмотря на мою трусость и неудачу со спасением Мирабель и Харли, я был способен жить, расти и меняться, а также достигать в этом мире того, что имеет значение.

Они молчат вместе в полумраке.

Глаза Эмити — загадочные вселенные, равно как и его глаза для неё в воображении Криспина.

Четыре свечки в чашках из красного стекла светят на столе. Но для того, что последует дальше, Эмити нужно больше света. Ранее она собрала ещё четыре свечки для этого момента. Она поджигает фитили с помощью бутановой зажигалки.

Криспин открыл коробку с картами раньше. Теперь он их перемешивает три раза, медлит, затем перемешивает трижды снова.

Эмити хочет, чтобы он сдал, и при этом не хочет. Она тянется к нему одной рукой, как будто хочет остановить, затем снова скрещивает руки на груди и крепко держит себя.

Без фальшивого драматизма, сдавая их быстро, Криспин вытаскивает четыре шестёрки. Это чистые карты, когда покидают его руку, но когда он их переворачивает, они грязные, мятые и заплесневелые.

Пришло время ему вернуться в «Терон Холл».

Сдав четыре шестёрки воскресным вечером, он должен дождаться, пока не придут первые работники в понедельник, чтобы избежать срабатывания охранной сигнализации. Следуя дорогой, описанной Эмити, мальчик и пёс выскальзывают из универмага, и их не замечает никто из рано пришедших охранников и обслуживающего персонала.

У них нет причин дожидаться темноты перед приближением к «Терон Холлу». Во тьме нет спасения, а риска, возможно, больше.

Первый снег в этом сезоне шёл с вечера субботы до утра воскресенья. Теперь уже надвигалась следующая буря. Когда Криспин и Харли направляются к Холму Теней, Улице Теней и доме на вершине, новый снег начинает сыпаться поверх старого.

Зима видоизменяет город, белые лепестки плывут сквозь почти безветренный день, и повсюду мантии и вспаханные холмики снега, выпавшего в уик-энд, остаются, в основном, нетронутыми, рабочий день их ещё не сравнял с землёй. Так легко можно подумать, что с выпадением этой кристаллической манны огромная столица была очищена от греха, что она невинна, как хотят показать эти свадебные вуали. Легко для других, возможно, но не для Криспина.

Они подошли к грандиозному зданию из переулка, который слишком широк и — когда становится виден тротуар — слишком витиевато вымощен для того, чтобы называться всего лишь переулком.

Роскошный каретный дом, который используется как гараж, стоит с задней стороны основного здания. Тропинка, ведущая от гаража к дому, не расчищена, и ни единый след не повредил снежное покрывало.

Судя по тому, что Эмити подслушала, когда подавала Кларетте и её подругам чай «У Элеоноры» пару недель назад, семья — если такое слово применимо — и большинство персонала сейчас в Бразилии.

Те несколько человек, что остались, очевидно, заняты чем-то внутри, не отваживаясь выйти на холод.

Пересекая открытое пространство между гаражом и домом, Криспин осматривает три этажа окон. Ни в одном стекле не появляется ни одного бледного лица.

Часть его верит в то, что сила, которая часто спасала его в последние несколько лет, сила, которая хочет, чтобы он вернулся в «Терон Холл», чтобы завершить неоконченное дело, защищала его от зла, и проведёт на третий этаж и также безопасно назад без нежелательных случайных встреч. Но другая его часть, менее мечтательный Криспин и тот, который знает, что путешествия по полям зла — это цена, которую мы платим за свободу воли, ожидает худшего.

Если они знают, что он стащил один из дубликатов ключей от дома сентябрьской ночью, то, должно быть, сменили замок. Или они оставили прежний, предчувствуя его возвращение.

Из трёх задних дверей он выбирает ту, которая ведёт в прихожую перед кухней. Ключ подходит. Он без проблем открывает дверь.

Внутри темно, не считая света от снега, который хладнокровно проступает через два маленьких окна.

Он стоит, слушая дом, такой тихий, что кажется, будто все уехали в Рио, оставив только призраков.

Криспин не хочет снимать рюкзак, чтобы воспользоваться стулом, он опирается о стену и небольшим веником счищает снег, налипший на обувь и джинсы.

Пёс трясёт длинной шерстью, сбрасывая растаявший снег и частицы ледяного налёта. Этот шумный момент встряхивания не поднимает тревогу, что должно означать, что скелетов поблизости нет.

Беспокоясь о том, что они некоторое время будут оставлять влажные следы, Криспин всё-таки решает двигаться немедленно вместо того, чтобы высушить свою обувь и лапы пса с лохмами.

Кухня такая же затенённая и безлюдная, как и прихожая. Слышно только жужжание холодильников.

Если для содержания дома в чистоте и готовности остались трое или даже четверо работников, то они рассредоточены по тем многочисленным комнатам, так что он навряд ли встретится с кем-то из них лицом к лицу. Он также должен помнить: несмотря на то, кем ещё могут быть, они не демоны. Они всё же люди, такие же уязвимые, как и он, так же склонные к страху.

Мальчик решает позволить псу вести, и Харли ведёт его к южной лестнице. Внутри открытого прохода из камня, бронзовые перила и расположенные спиралью ступени ведут вверх, похожие на искривлённый позвоночник какого-то странного животного юрского периода.

Наверху он склоняется над перилами и смотрит вниз, чтобы убедиться, что никто не поднимается бесшумно за ним. На дне лестничного колодца сияет полная луна, как будто Криспин смотрит вверх через башню, у которой нет крыши, а не вниз. Он предполагает, что, является ли это игрой света или чем-то большим, в любом случае это один из знаков, и он не плохой, потому что луна всегда была для него лампой мудрости, символом правильного способа воспринимать мир.

Они идут по коридору третьего этажа и подходят к комнате с миниатюрой без происшествий.

Когда Криспин включает верхнее освещение, люстры и лампы внутри масштабной модели тоже загораются.

Харли никогда здесь не был раньше. Хотя он и не обычная дворняга и, возможно, даже больше, чем собака, но ведёт себя как обычный пёс на новом месте: тыкается носом в пол, обнюхивает так и этак вокруг сплошного пьедестала, который держит огромную модель.

Криспин начинает с комнаты для рисования, где в вечер праздника архангелов две кошки размером с мышек лежали на приоконном сидении и смотрели на него через французские панели.

Тотчас же в комнату с миниатюрой из коридора входит что-то похожее по форме на кошку, пробегает к приоконному сидению, запрыгивает и моргает своими зелёными глазами. Когда Криспин касается кончиком пальца окна, кошка трётся мордой с внутренней стороны стекла, как будто жаждет контакта с ним.

Мальчик провёл более трёх лет в размышлениях об этой необычной репродукции «Терон Холла», и он не удивлён тому, что в этот раз только одна кошка приветствует его. Три кошки для трёх детей. Когда Мирабель умерла, только две кошки показывались Криспину до того, как Харли приковали к алтарю. Сейчас из троих маленьких ублюдков Кларетты остался только один, и поэтому кошка только одна.

Как кошки были каким-то образом уменьшены до трёх дюймов и заключены в уменьшенном «Терон Холле», так и три ребёнка были по-своему заключены в настоящем доме. Кошки являлись аватарами Мирабель, Харли и Криспина; и если кошки когда-либо совершат побег, то и дети смогут избавиться от их чар и тоже освободятся.

Сейчас, когда Мирабель и Харли мертвы, две кошки исчезли. Аватар — олицетворение первопричины. Если первопричина — в данном случае, ребёнок — уходит из жизни, аватар тоже должен уйти из жизни, если вы думаете о ребёнке как о всего лишь животном, машине из мяса.

Каждый ребёнок, каждое человеческое существо, тем не менее, больше, чем просто физический объект, что Джайлз Грегорио и его семейка из шоу ужасов прекрасно понимают. Эти апостолы тёмной стороны хотят не только невинной крови — извращение «Сие творите в Моё воспоминание»[34] — но также их души.

Когда ребёнка убивают во время ритуального акта, душа не будет осквернена навсегда. Ни одно действие с невинным не может вызвать проклятие.

Криспин уверен, тем не менее, что каким-то непостижимым образом Мирабель и Харли всё ещё живы, их души заключены в масштабную модель «Терон Холла», и это сейчас является самым важным.

Он выжил, а значит может освободить их.

Годы размышлений над этим объектом приводят его к заключению, что здешние души не имеют такую же свободу передвижения внутри конструкции миниатюры, какая есть у кошек-аватаров. Если они в плену, то должны быть в комнате, которую Грегорио считают наиболее важной — комната с алтарём за дверью в виде стального листа.

Единственный уровень «Терон Холла», не представленный в этой модели — подвал. Но он должен быть здесь, скрытый в презентационном постаменте, на котором сейчас находятся наземные этажи.

Когда Криспин заканчивает перебирать содержимое рюкзака, пёс слегка скулит, чтобы привлечь его внимание.

В южной части тридцатипятифутовой модели Харли энергично нюхает у свисающего верха пьедестала.

Отодвигая пса в сторону, Криспин шарит под этим выступом… и находит выключатель.

Двигатели урчат, конструкция поднимается из основания, которое её поддерживает, и дюйм за дюймом появляется подземный уровень. Так как высота потолка в подвале только девять футов, ставший полностью видимым подвальный этаж в масштабе один к четырём имеет высоту двадцать семь дюймов, и он представляется длинным сплошным цементным блоком..

Криспин спешит залезть в рюкзак, достаёт из отсека, закрытого на молнию, молоток-гвоздодёр и идёт вокруг к восточной стороне модели.

Если кто-то из оставшегося персонала находится на третьем этаже, то это наиболее опасный момент операции. Цемент основания, через который ему нужно пробиться, конечно, фальшивый, но верхние три перекрытия модели опираются на него, так что за искусственным бетоном должна быть какая-то конструкция. Шум, возможно, выйдет за пределы этой комнаты.

Он замахивается лицевой частью молотка, обрушивая его на стык стены подвала, и в это время обнаруживает, что звук, который он создаёт здесь, заглушается более сильным шумом от западной стены подвала настоящего дома, испытывающего те же самые повреждения, которые наносятся модели. Уменьшенный «Терон Холл» и реальный вздрагивают, и когда Криспин продолжает орудовать молотком, он слышит, как разваливаются на обломки огромные плиты в четырёх этажах под ним.

Он разворачивает молоток другой стороной, используя коготь, чтобы вырвать глыбы из стены. В то время как стонут опоры намного ниже в настоящем доме и когда скрипят и трещат полы на каждом уровне, он обнажает в модели комнату с алтарём.

Внутри тысяча мерцающих электрических лампочек в тысяче крошечных стеклянных держателях изображают свечи, которые он видел ночью, когда был убит его брат. После того, как отбросил в сторону перевёрнутое распятие, он оказывается позади алтаря. Он попадает в сатанинскую церковь, хватается за мраморный стол, который служит алтарём, и срывает восемнадцатидюймовую миниатюру с основания. Он кладёт её на пол и ударяет по ней дважды молотком, пока она не разлетается на кусочки.

В этот момент через дыру, которую он сделал в стене подвала, выбирается пучок того, что он поначалу воспринимает как белых мотыльков или бабочек, они слегка задевают его лицо, облетая его голову. Но затем он видит, что их белые крылья — белые одежды или халаты певчих, и что это дети, некоторые небольшие, около шести дюймов, самые высокие, возможно, двенадцать. Должно быть, их двадцать. Несмотря на то, что они появились для смеха или пения, они не произносят звуков, и их радость проявляется лишь в изысканном полёте, и они воспаряют вверх, устремляются вниз и танцуют над землёй.

Теперь они не принадлежат этому месту, а потому — свободны, и они не засиживаются, но быстро становятся прозрачными, исчезают в полёте, остаются только двое, те, которых заключили самыми последними.

Криспин опускает молоток и освобождает эту последнюю пару. Всего лишь на мгновение они находятся на его ладони. Это его милая сестра и любимый брат, выглядящие, как и раньше, только намного меньше.

Пёс, жаждущий видеть, стоит на задних лапах, передние лапы на постаменте модели.

Эта Мирабель и этот Харли в руке Криспина не имеют веса, но это самая тяжёлая вещь, которую он когда-либо держал.

Они не задержатся, и он не захочет их удерживать. Он только говорит:

— Я люблю вас.

Пара поднимается с его поднятой кверху ладони, и по изяществу их полёта и неожиданного золотому свечению прямо перед их исчезновением кажется, что они возвращают ему любовь, которую он выразил.

Различные вещи всё ещё ломаются глубоко внизу «Терон Холла», и модель трясётся и дёргается.

Подняв молоток, Криспин перебегает к передней части модели, где последняя из трёх кошек всё ещё сидит на приоконном сидении и смотрит с надеждой наружу.

Помедлив, он ударяет молотком по одному из маленьких окон, разрушая бруски и перекладины, разбивая оконные стёкла.

Если эта кошка когда-то была настоящей кошкой, уменьшенной до размера мышки для использования в качестве аватара, если была дублёром человеческой души, до того, как душа будет поймана, она не является злом. Она может так же безжалостно использоваться, как были использованы Мирабель и Харли.

Трёхдюймовая кошка прыгает через отсутствующее окно в его ладонь. Он опускает её ниже, чтобы Харли мог изучить её, и Харли одобряет. Криспин кладёт крошечную кошку в карман куртки, уверенный, что в этом непостижимом мире она будет в определённых ситуациях важным и ценным спутником.

Когда глубоко внизу поднимается зловещий грохот, Криспин достаёт из рюкзака банку с горючей жидкостью, а также бутановую зажигалку из кармана джинсов. Он распыляет жидкость в комнате для рисования на первом этаже, из которой сбежала кошка, и поджигает зажигалкой жидкость с одного из краёв. Пламя тут же начинает реветь и через уменьшенную комнату выбивается в коридор первого этажа.

Он разбивает молотком пару окон на втором этаже, затапливает ещё две комнаты горящей жидкостью и заставляет их загореться.

Интуиция подсказывает ему, что времени больше нет, что он не должен даже беспокоиться о том, чтобы забрать рюкзак. Он оставил колоду карт и все свои деньги у Эмити. Ему не нужно брать из «Терон Холла» ничего из того, что он принёс, за исключением пса.

Однако он берёт молоток, на случай, если ему потребуется оружие, и Харли ведёт его из комнаты в коридор третьего этажа.

Дым. Горящие комнаты на втором и первом этажах, но дым уже нашёл путь и на третий, тонкие серые завитки тянутся по воздуху как злые духи.

Мальчик с собакой бегут к южной лестнице.

Позади остаются три четверти пути вдоль коридора, когда из открытой двери со всей внезапностью чёрта, выскакивающего из табакерки, вырывается мистер Мордред. Он выхватывает молоток у Криспина, швыряет мальчика к стене и замахивается оружием, которое только что конфисковал. Когда Криспин пригибается, то слышит звук удара о стену над головой.

Сейчас от забавности домашнего учителя ничего не осталось. Его лицо искривлено ненавистью, глаза налиты кровью. Из него изрыгается нескончаемый поток ругательств и брызги слюны, когда он поворачивает молоток в руке и замахивается той стороной, с которой расположен коготь, в качестве оружия. Гладкая сторона страшного инструмента задевает лицо Криспина. Повреждений нет. Он уклоняется и уворачивается, но следующая атака оказывается ближе, коготь цепляет его куртку, и джинсовая ткань рвётся.

Когда домашняя пожарная тревога начинает пронзительно гудеть, пёс прыгает на спину Мордреда, выводит неуклюжего мужчину из равновесия, заставляя его упасть лицом вниз на пол.

Криспин хватает уроненный молоток, собака делает 180-градусный разворот на спине Мордреда, и они убегают к южной лестнице ещё раз.

На этот раз на дне лестничного колодца не бледное пламя луны, а настоящий огонь, яркий, как солнце, и дым, пробирающийся вверх. Они не могут пройти весь путь вниз, только до второго этажа.

Харли ведёт по этому новому коридору, в дальнем конце которого огонь. Они сбегают по одной из искривлённых передних лестниц в фойе, хотя этот путь — запретный для детей и персонала, что не касается собак.

Когда сходит с последней ступеньки, Криспин слышит выстрел, и в тот же миг пуля отскакивает от головки молотка, который выпадает из его руки.

В фойе, одетая в чёрный вязаный пиджак и красный шарф, нянюшка Сэйо движется вперёд с пистолетом в руках.

— Поросёнок, — говорит она. — Ты не сможешь уйти, не подарив поцелуй нянюшке, так же?

Пёс рычит впервые за всё время.

— Здесь нет ничего личного, поросёнок. Теперь ты станешь пищей для червяков, прямо как твои сестра и брат.

— Ты проиграла, — говорит он.

Она смеётся и движется в его сторону.

— Ты маленький глупец. Я согнула сотню таких, как ты, и сломала ещё сотню. Я выгляжу молодой, но я старше Джардены.

На расстоянии меньше вытянутой руки она останавливается.

Пожарная тревога продолжает завывать, и дым начинает соскальзывать вниз по двойной лестнице.

Криспин смотрит в дуло пистолета, но затем встречается с её глазами, которые так же прекрасны и привлекательны, как прежде.

— Еда для червей… или нет. Выбирать тебе. Но нянюшке нужно так многому тебя научить, милый поросёнок, и тебе понравится это изучать. Тебе мои уроки покажутся весьма прелестными.

Несмотря на то, что ему тринадцать лет, мальчик снова чувствует себя девятилетним, и её рабом. Он помнит её тёплую руку на его обнажённой груди, как будто прикосновение произошло всего минуту назад.

— То, что ты увидел, что нянюшка делала перед алтарём той ночью… О, мой милый поросёнок, нянюшка с удовольствием сделает то же самое с тобой.

Её глаза — бездонные колодцы, в которые мальчик может упасть.

Он знает, что должен что-то сказать, опровергнуть её слова, но остаётся немым. И трясётся.

— Но перед этим нянюшка будет для тебя тем, кем ты хочешь, чтобы она была, она должна знать, что может тебе доверять. Иди сюда, сладенький. Докажи нянюшке, что ты её любишь. Иди сюда и обхвати ртом дуло пистолета.

Перед тем, как он может сделать шаг в её направлении, если и в самом деле собирался, пожарная спринклерная система включается, и в фойе начинается сильный дождь, как и по всему дому.

Удивлённая, нянюшка Сэйо делает шаг назад, машет пистолетом влево, потом вправо.

Стремительно движущаяся вода. Водопады в парке, за которыми он мог иногда находить убежище. Несущийся поток. Сейчас это дождь в помещении. Это промысел Божий, что Природа своим милосердием дарует ему и псу невидимость для этой женщины и всех таких же, как она.

Он с собакой направляется к входной двери и открывает её.

Двигаясь осторожно, ища его в неверном направлении, промокшая нянюшка Сэйо палит вокруг, веря в удачу, нажимает на курок ещё раз, и выстрел проходит совсем рядом с ним.

Он говорит: «Мирабель и Харли живы», она поворачивается, выставив вперед один из боковых светильников, висящих вокруг двери.

Обваливается ещё одна часть несущих конструкций. Стены содрогаются, а люстра раскачивается.

Нянюшка Сэйо идёт дрожащей походкой, когда фойе над ней сдвигается.

Когда Криспин с Харли выходит туда, где скоро начнётся пурга, если ветер усилится, он закрывает дверь, оборачивается и слышит, что, вероятно, пол фойе проваливается в подвал.

Удивительно — или, возможно, не так уж и удивительно — он и пёс сухие, не тронутые дождём из спринклерной системы.

Через улицу, сквозь сильный снег «Пендлтон» в этот момент выглядит не как огромный особняк, а как работа первобытной архитектуры, как Стоунхендж, но намного больше по размерам, или как место, которое могли построить ацтеки, в котором приносили в жертву только что вырванные сердца девственниц. На самом деле, не смотря на то, что город, расположенный внизу, такой современный, является домом для множества высокотехнологичных компаний, Криспин через вуаль гламура почти видит другой город, суетливое место — древнее, опасное и полное каменных идолов богам с бесчеловечными лицами.

Он благодарен за маскирующий снег.

Он с Харли идёт по Улице Теней вниз с Холма Теней, оставаясь на тротуаре. С восточной стороны скоро заревут пожарные машины.

Снежинки размером меньше серебряного доллара, с которых начинались осадки, но всё ещё большие, кружевные иероглифы размером с десятицентовик, полные смысла, но кружащиеся слишком быстро для того, чтобы разгадать их.

Слабое мяуканье напоминает Криспину, и он смотрит вниз на крошечную кошку, его аватар, её когти на передних лапках зацепились за край кармана куртки, её маленькая головка высунулась наружу. Кошка внимательно смотрит на снег и, кажется, удивляется.

Вскоре падающие хлопья начинают прерываться, как будто являются спецэффектом, производимым машиной, которая на время приостановила работу, но затем продолжают падать, так же плавно и грациозно, как прежде. Криспин подозревает, что в момент прерывания кто-то в «Бродериксе» включил искусственный снег, который падает по спирали весь день на модель магазина, стоящего в центре отдела игрушек. Время от времени вещи в этом мире выпадают из гармонии, и требуется синхронизация.

Они покупают подержанную машину за наличные. Он слишком молод для того, чтобы водить, но в шестнадцать лет — выглядящая на восемнадцать — она как раз подходит по возрасту. Её водительские права — подделка, но она, в любом случае, достаточно хорошо водит.

Уже больше не одинокая, она покидает защиту «Бродерикса» ради удивительной неопределённости мира за его пределами. Ни у одного из них нет причин оставаться в этом городе, где у них отобрали их семьи.

Они не знают, куда направляются, но оба знают, несомненно, что туда, где должны быть.

С собакой и кошкой они уезжают рождественским утром, которое кажется идеальным временем для начала новой жизни.

В силу её великих страданий, она его сестра, а в силу его великих страданий, он её брат. Они ещё не взрослые, но уже больше и не дети. Тяжело доставшаяся мудрость селится в них, и с этим качеством, с которым настоящая мудрость всегда соседствует — смирение.

Позже, на открытом пространстве, среди вечнозелёных лесов, растущих на склоне к северу от шоссе, и спускаясь к нетронутым низинам на юге, он облачает для неё в слова самую важную вещь, которую они узнали, или, вероятно, когда-либо узнают.

Настоящая природа мира завуалирована, и если вы на неё ярко светите, то не можете узнать, что есть правда; она исчезает в тенях, которые её укрывают. Правда для нас слишком страшна, чтобы смотреть на неё прямо, и мы способны лишь мельком взглянуть на неё краем глаза. Если ландшафт вашей души слишком тёмный от страха, или от сомнений, или от гнева, то вы слепы ко всей правде. Но если ваш внутренний ландшафт слишком яркий от уверенности и высокомерия, вас поражает снежная слепота, и точно так же вы не можете разглядеть перед собой ложь. Только душа в лунном свете позволяет удивляться, и она находится в рабстве у чуда, благодаря которому вы можете увидеть замысловатый узор мира, в котором вы всего лишь одна нить, одна чудесная и необходимая нить.

Помещение для занятия боевыми искусствами (здесь и далее прим. пер.).

Goodwill Industries International — некоммерческая организация, основана в 1902 году, осуществляет социальные программы на территории США и Канады. Также имеет сеть благотворительных магазинов, целью которых не является получение прибыли.

Veterans of Foreign Wars (VFW) — курируемая Конгрессом США организация ветеранов войн. Штаб-квартира организации расположена в Канзасе, штат Миссури. VFW в настоящее время объединяет 1,5 млн. членов, приписанных к 7644 отделениям.

Backbeat — музыка, в которой сильные доли приходятся на вторую и четвёртую доли такта.

Товарный знак полуфабрикатов желе и муссов, выпускаемых в порошке, а также готовых желе. Принадлежит компании «Крафт фудс».

Жанр духовной христианской музыки, развившийся в первой трети XX века в США. Обычно различают негритянский госпел и белый госпел. Общим является то, что и тот и другой родились в среде методистских церквей американского Юга.

Евангелическая церковь, еженедельно собирающая на свои богослужения тысячи прихожан.

Крытая улица, состоящая из множества различных магазинов и торговых лавок.

Русско-Американский Общественный Центр штата Флориды был создан 17 мая 2010 г. Это некоммерческая благотворительная организация, целью которой является всесторонняя поддержка и развитие русскоговорящей общины Флориды.

В оригинале — Pip, сокращённо от pipsqueak.

Чистая вода (лат.)

Дженнифер Джоанна Энистон (р. 1969) — американская актриса, обладательница «Эмми», наиболее известная как исполнительница роли Рэйчел Грин в телевизионном сериале «Друзья», за которую она была удостоена премий «Эмми» и «Золотой глобус».

Блюдо мексиканской кухни. Представляет собой сандвич из тортильи, свернутой в конвертик и наполненной разнообразной начинкой.

Особенностью данного стиля является вырезанный в нижней части каждой ножки шар, который обхватывает птичья лапа с когтями.

Большинство французских дверей состоит из таких секций как средники и стекла, которые чередуются. Средниками называют деревянные брусья, которые делят собой стекло двери. Сегодня под французскими дверями могут подразумевать двойные, складные, раздвижные или скрытые двери.

Твёрдый нежирный итальянский сыр, вырабатываемый из коровьего молока. Вкус варьируется в зависимости от разновидности: от резкого до очень мягкого. Текстура — однородная, слегка шелковистая, с небольшим количеством глазков. Корка мягкая, золотистого цвета.

Соус типа майонеза из чеснока и оливкового масла, очень популярный на северном побережье Средиземноморья — от Испании до Италии.

Жеруха обыкновенная, или Жеруха лекарственная, или Водяной кресс — быстрорастущее многолетнее водное или полуводное растение семейства Капустные, распространённое от Европы до Центральной Азии. Издревле используется человеком, как листовой овощ.

Здесь идёт игра слов. Английское слово sweet может переводиться и как «сладкий», и как «милый». В одном случае собаку собеседники называют милой, а в следующей реплике говорят о запахе, который от неё идёт, что сочетается с словом «сладкий».

Плоский, со скруглёнными углами воротничок. Назван в честь воротничка на костюме, который надевала актриса Мод Адамс (настоящее имя Мод Эвинг Кискадден, 1872–1953) в 1905 г., когда играла роль Питера Пена. Со временем стал ассоциироваться с одеждой для маленьких девочек.

Элемент национального испанского женского костюма, длинный шелковый или кружевной шарф-вуаль, который обычно надевается поверх высокого гребня (пейнеты), вколотого в прическу, и падает на спину и плечи.

Sock hop (буквально: «подпрыгивание на носках») — неформальный спонсорский танец в американских школах, обычно исполнявшийся в школьных спортзалах или кафетериях. Термин «сок хоп» возник из-за того, что танцующие должны были снимать обувь, чтобы не испортить поверхность напольного покрытия зала.

Canadian Gold Maple Leaf (буквально: Канадский золотой кленовый лист) — официальная монета Канады, вылитая из золота, производимая Королевским канадским монетным двором. Содержание золота — 99,99 %.

Нож, состоящий из одинарного или двойного изогнутого лезвия с ручкой на каждом его конце. Часто используется для рубки растений, а также в версии с большим одинарным лезвием иногда используется для пиццы.

Аналитическая психология (юнгианская психология) — одно из психодинамических направлений, основателем которого является швейцарский психолог и культуролог К. Г. Юнг (1875–1961). Его суть заключается в осмыслении и интеграции глубинных сил и мотиваций, стоящих за человеческим поведением, посредством изучения феноменологии сновидений, фольклора и мифологии.

Небольшой, круглый, плоский (или тонкий) вид дрожжевого хлеба, почти всегда посыпанный сдобной или кукурузной мукой, который обычно подаётся горизонтально разрезанным, поджаренным и намазанным маслом.

Персонифицированный образ Соединённых Штатов Америки. Дядю Сэма зачастую изображают высоким пожилым человеком с тонкими решительными чертами лица, со старомодной бородкой, в цилиндре цветов американского флага, в синем фраке и полосатых панталонах. Этот стиль изображения стал популярен в середине XIX века благодаря работам художника Томаса Наста.

Магазин с широким ассортиментом товаров по оптовым ценам. Управление таким магазином направлено на снижение издержек за счёт минималистского исполнения торгового зала, упрощённой выкладки товаров, снижения количества работающего персонала.

Toy"R"Us — компания, занимающаяся розничной торговлей игрушками и продуктами для подростков, основанная в 1948 году, штабквартира расположена в Уэйне, штат Нью Джерси. Компании принадлежит около 875 магазинов в США, более 600 международных магазинов, а также 140 лицензированных магазинов в 35 странах и юрисдикциях.

SWAT (изначально англ. Special Weapons Assault Team — особо вооружённая штурмовая группа; теперь англ. Special Weapons And Tactics — особое оружие и тактика; транслитерируется как «СВАТ») — элитные полувоенные боевые подразделения американских полицейских департаментов, предназначенные для выполнения опасных операций, аналог российского СОБРа.

Карточная игра, в которой игроки подбирают карты по достоинству или по последовательности и сбрасывают.

Имеется в виду сокращение от Гекльберри Финна, героя романа «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена (1835–1910).

Regina Angelorum — буквально «королева ангелов» (лат.). Есть источники, в которых таким прозвищем называется Дева Мария. Из других источников видна связь со святыми Михаилом, Гавриилом и Рафаэлем, которые упоминаются в книге. Также известна картина «Regina Angelorum» французского живописца Вильяма-Адольфа Бугеро, на которой она изображена с ребёнком на руках и в окружении ангелов, что также пересекается с сюжетом книги.

Отсылка к Первому Посланию к Коринфянам 11:24: «И, возблагодарив, преломил и сказал: „приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание“».