В 1965 году Воениздат опубликовал занимательную книгу, называющуюся «Краткая История. Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945». Ее сочинил отдел истории Великой Отечественной войны Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. То есть не абы кто, а большой авторский коллектив вполне грамотных и ответственных товарищей спустя двадцать лет после окончания самого страшного события в судьбах народов СССР произвел на свет эдакий «краткий курс» — хрущевскую версию происходившего в 1939–1945 годах. Заметим, что при товарище Сталине не появилось даже короткой книжки на эту тему, а потому сразу охарактеризуем сей солидный том как выдающийся успех марксистско-ленинских историков. Процитируем с. 53 этого самого что ни на есть официального источника: «Немецко-фашистское руководство сконцентрировало у западных границ СССР около 2800 танков, которым мы могли противопоставить вполне современных 1475 машин. В советских войсках имелись еще танки устаревших систем, но сколько-нибудь существенной роли в предстоящих сражениях они играть не могли». Что ж, более или менее понятно: 2800 новейшим немецким «панцерам» противостояли «вполне современные», но бывшие в явном меньшинстве 1475 единиц Т-34 и КВ. Остальное советское бронированное «барахло» оказалось недостойным пера марксистско-ленинских борзописцев: описанием и подсчетами «танков устаревших систем» они решили пренебречь.

Прошло еще девять лет, и тот же Воениздат в 1974 году опубликовал еще более фундаментальный труд, на который я так часто ссылался в работах цикла «Большая война Сталина» — «Историю Второй мировой войны». На с. 412 3-го тома этого апофеоза теперь уже брежневской военно-исторической науки сказано: «Накануне нападения фашистской Германии на СССР Советская Армия (на самом деле в то время это была Рабоче-крестьянская Красная Армия. — Прим. авт.) имела в строю танки разных типов, из них 1861 танк Т-34 и КВ. Основную массу машин составляли легкие танки устаревших конструкций, со слабой броней, которые подлежали замене по мере поступления новых машин… Более 60 процентов танков находилось в войсках западных приграничных округов». На с. 18 4-го тома того же труда сказано еще интереснее: «На вооружении армии состоял… 1861 танк… Кроме того, в войсках было большое количество устаревшей бронетанковой и авиационной боевой техники». Надо понимать, что все эти «кроме того» на вооружении уже не состояли, а потому описывать и подсчитывать сей бесполезный лом — «основную массу» — верные ленинцы вновь побрезговали…

Что это была за «устаревшая» техника, где она находилась и куда делась после начала германского вторжения, читатель не мог узнать даже спустя двадцать девять лет после победного окончания войны. Правда, за девять лет, прошедших после опубликования хрущевского «краткого курса», брежневские историки сумели получше подсчитать количество вражеских бронированных машин, «предназначавшихся для нападения на Советский Союз»: таковых оказалось уже «более 4000» у Германии и 260 у Финляндии, Румынии и Венгрии. Итого — «около 4300» (там же, с. 21). Не будем (пока) комментировать корректность этих подсчетов, промолчим про цифры, приводимые Жуковым, Гудерианом и прочими мемуаристами. Но запомним главное, что хотели донести до нас советские историографы:

1) в июне 1941 года фашистским захватчикам мог реально противостоять лишь 1861 современных Т-34 и КВ, из которых 1475 вроде бы находились на западных границах; 2) все остальные «устаревшие» танки «разных типов» не имели ни малейшей военной ценности, но 60 % всего этого «хлама» находилось в приграничных округах: наверное, на всякий случай.

Работая над книгой, я решил самостоятельно проверить то, что Резун-Суворов писал об общем превосходстве советской военной техники над техникой нацистской Германии и других ведущих мировых держав предвоенной поры. Попытавшись получить целостную объективную картину на основе имевшейся в домашней библиотеке литературы, я быстро убедился в том, что это невозможно сделать «с наскоку». Сталинские генералы, советские, английские, американские и прочие историки утверждали приблизительно одно и то же: 1) Т-34 — лучший танк Второй мировой войны; 2) танк КВ был абсолютным «доминатором» на поле боя летом 1941 года; 3) у СССР имелось множество других танков, но они были «устаревшими» и неспособными противостоять «современным» немецким танкам; 4) будь у Красной Армии побольше Т-34 и КВ — и события лета 1941 года могли бы принять совсем иной оборот. На другом полюсе — мнение Виктора Суворова, считающего, что практически все советские танки, состоявшие на вооружении РККА в начале 40-х годов, являлись вполне достойными машинами, которых абсолютно незачем стыдиться.

К сожалению, весьма доходчиво и напористо изложив свою точку зрения, Владимир Богданович не стал сопровождать посвященные этому вопросу главы своих работ наглядным материалом — вроде таблиц с тактико-техническими характеристиками тех или иных боевых машин. Впрочем, я вполне готов принять его аргумент, высказанный в ответ на эту мою претензию: если бы он углубился в скучные подсчеты и сравнения, то нормальный читатель «Ледокола» отложил бы книгу в сторону уже на второй странице и не дошел бы до самого главного. Справедливости ради добавим, что сторонники противоположного мнения, утверждающие, что до Т-34 и КВ у Красной Армии в принципе не было нормальных танков, обычно вообще не утруждают себя фактами, а предлагают верить им на слово. Прошу в этом плане обратить внимание на приведенные выше цитаты из самых что ни на есть официальных советских источников. Даже когда фундаментальные научные труды — вроде «Истории Второй мировой войны» — приводили таблицы с ТТХ боевой техники, при ближайшем рассмотрении они оказывались неполными, неточными, с «творчески подогнанными» данными и в целом непригодными для добросовестного анализа.

В результате я пошел «трудным» путем и подготовил фактический материал для анализа сам. В моих наглядных пособиях собраны основные тактико-технические характеристики самых многочисленных или наиболее примечательных моделей танков, состоявших на вооружении ведущих «танковых держав» — СССР, Великобритании, США, Франции и Германии — в 30-х и в первой половине 40-х годов. Я решил не составлять соответствующие таблицы для Италии и Японии, так как не слышал о сколь-нибудь значимом прогрессе, достигнутом в области танкостроения в этих двух странах накануне и в ходе Второй мировой войны. Несмотря на то, что определенных успехов в создании танков в 30-е годы добились такие страны, как Венгрия, Швеция, Польша и Чехословакия, я все же не стал составлять таблицы, посвященные произведенным в них машинам, поскольку они не оказали значительного влияния на ход войны. Исключение я сделал лишь для двух чешских моделей, принятых на вооружение Вермахтом, — Pz.35(t) и Pz.38(t).

Признаюсь: работа по собиранию ТТХ оказалась гораздо более трудной и кропотливой, чем я первоначально предполагал. Дело даже не в том, что конкретной информации о тактико-технических характеристиках тех или иных бронированных машин мало: ее как раз очень много в опубликованных источниках — вроде имеющихся у меня книг «Танки Второй мировой» М. Барятинского, «Полная Энциклопедия боевых танков и самоходных орудий» О. Дорошкевича, «Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе» А. Лобанова, «Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two» Стивена Залоги и Джеймса Грандсена, а также, разумеется, в Интернете. Проблема в том, что эти данные часто противоречат друг другу. Например, такие показатели, как максимальная скорость по шоссе или бронепробиваемость пушки одной и той же модели танка, в изложении разных авторов порой отличаются в разы. Когда я сталкивался с подобной ситуацией, приходилось перепроверять данные, прибегая к помощи третьего, четвертого, а то и пятого источника. Много проблем было и в отношении сведений, касающихся веса, мощности двигателя, удельного давления на грунт и бронирования тех или иных боевых машин. Часто было затруднительно разобраться и с ТТХ различных модификаций одной и той же модели, выпускавшейся в течение долгого времени. Скажем, говоря вкратце о разных версиях того или иного танка, М. Барятинский, как правило, дает более или менее полные ТТХ лишь одной из них. Считаю, что наиболее подробную и аккуратную информацию о различных модификациях основных танков ведущих держав представил в своей энциклопедии Андрей Лобанов: Собственно, если бы его таблицы покрывали большее количество производимых разными странами танков, я бы и не тратил время на составление своих. Вдобавок таблицы Лобанова не очень хорошо читаются: остается лишь сожалеть, что издатель не напечатал «Первую энциклопедию Панцерваффе» в большем — действительно «энциклопедическом» — формате.

Особенно пригодились приведенные Лобановым ТТХ танковых пушек: большей частью я использовал именно его информацию по бронепробиваемости тех или иных артсистем. В частности, я склонен доверять именно его книге в том, что касается данных по советским пушкам: они консервативны и совпадают с информацией из других источников. Для перепроверки сведений о тех или иных танковых орудиях ваш покорный слуга обычно пользовался германскими отчетами о полигонных испытаниях, найденными в Интернете. Чтобы сравнивать «яблоки с яблоками», я использовал данные по бронепробиваемости и начальной скорости при стрельбе обычным бронебойным снарядом. Дело в том, что именно такие использовали Вермахт и Красная Армия в июне 1941 года. Все прочие разновидности противотанковых боеприпасов — вроде кумулятивных и подкалиберных — начали применять позже. Кроме того, в ходе Второй мировой они так и не получили большого распространения.

Таблицы получились далеко не идеальными и наверняка содержат неточности, обусловленные в первую очередь большим количеством модификаций того или иного танка, например немецкого Pz.IV, советского БТ или американского «Шермана». В них не попали все танки той эпохи (например, огнеметные, мостоукладчики, тральщики, эвакуаторы и пр.). Не стал я включать в них информацию и по самоходным артиллерийским установкам: в начале войны таковых у Красной Армии практически не имелось, и, соответственно, сравнивать с немецкими САУ было просто нечего. Указывая «год рождения» той или иной машины, я предпочитал ориентироваться не на дату создания прототипа или официального принятия на вооружение, а на время начала реального поступления танка в войска. При работе над данными, касающимися танковых двигателей, англо-американские лошадиные силы пришлось перевести в метрические, принятые в Европе и Японии. В таблицах большей частью приведены показатели максимальной мощности того или иного движка. При этом я исходил из того, что нормальные люди в ходе боя думают не о продлении срока эксплуатации мотора, а о выполнении боевой задачи и спасении собственной жизни.

Полагаю, что, несмотря на неизбежные недостатки, у «таблиц Терехова — Мелехова» есть один, по нескромному мнению автора, важный плюс: потратив полчаса личного времени, любой интересующийся данной темой человек может сам, независимо от часто предвзятых или не очень аккуратных в плане деталей экспертов, сделать свои собственные выводы, базирующиеся на довольно обширной и в основном правильной фактической информации. В любом случае попробую поделиться и своими соображениями…

С самого начала советские танкостроение и теория боевого применения танков прочно базировались на техническом и научном фундаменте Запада. Там же — в развитых капиталистических странах — Советский Союз черпал (покупая или воруя) «ноу-хау» для создания современных моторо- и приборостроения, авиации, артиллерии и военно-морского флота. Иное, учитывая технологическое отставание царской России и ставшего ее преемником СССР, было просто невозможно. Собственно, по тому же пути — прямого первоначального заимствования технологий с постепенным развитием собственных — в свое время пошла (и в результате достигла огромных успехов) императорская Япония. Тем же проторенным путем идет и сегодняшний Китай, когда-то начинавший с копирования советских моделей военной техники 40—50-х годов. Американцы весьма настороженно отнеслись к продемонстрированному в январе 2011 года прототипу китайского самолета-«невидимки» и заявлениям о планах создания ударных авианосцев. В США вполне справедливо полагают, что и то и другое может пополнить арсеналы Срединного государства в перспективе ближайших десяти лет. Без всякого смеха американские военные относятся к китайским крылатым ракетам и противоспутниковому оружию.

Первые советские танки — «русский Рено» — являлись несколько измененной версией французского FT-17/18. К слову, «Рено» образца 1917 года считается прообразом всех современных танков: на нем впервые появилась вращающаяся на 360° башня. К началу Второй мировой войны многие европейские державы — от Франции до Румынии — по-прежнему имели на вооружении эту созданную еще в Первую мировую модель танка. Г. Гудериан считал, что после окончания войны этих танков оставалось так много, что их было просто «жалко выбросить» («Achtung — Panzer!», с. 143). В последний раз несомненно полностью устаревшие FT-17/18 пошли в бой в августе 1945 года против японцев возле ханойской крепости («Танки Второй мировой», с. 367). Важным «подарком» Запада Красной Армии стал революционный дизайн американского танкового конструктора Уолтера Кристи, послуживший основой для создания и массового строительства целого семейства быстроходных танков серии БТ (а также «крейсерских» танков в Великобритании). Интересно, что в последнем случае заимствование американской технологии произошло под прямым влиянием советских БТ: англичане увидели эти замечательные танки на маневрах в СССР в середине 30-х и поторопились обзавестись похожими машинами. Легендарный Т-34 являлся прямым «потомком» танков БТ. «Правнуками» первых крейсерских танков стали и лучшие британские машины Второй мировой войны — «Кромвель» и «Комет».

В 1930 году у англичан была куплена лицензия на производство знаменитого «экспортного» танка непосредственной поддержки пехоты (НПП) — «Виккерс, 6-тонный». После недолгого производства первой двухбашенной версии и однобашенной модели с 37-мм пушкой «обрусевшему» «британцу» дали более мощное 45-мм орудие, присвоили название Т-26 и запустили в самую большую по тем временам серию — порядка 10 000 машин (М. Барятинский «Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 64). Примерно еще одна тысяча произведенных в Советском Союзе «Виккерсов» пришлась на огнеметные («химические») ХТ-26. Интересно отметить, что советское 45-мм танковое орудие образца 1932 г., в свою очередь, являлось несколько переделанной копией немецкой противотанковой 37-мм пушки

РАК 35/36 фирмы «Рейнметалл». Той самой, что за полную бесполезность при стрельбе по новейшим французским, а затем и советским танкам получила от солдат Вермахта обидное прозвище «дверной молоток». Лицензия по Производству РАК 35/36 была вполне официально куплена СССР у Германии в 1931 году (А.Б. Широкорад «Гений советской артиллерии», с. 45). Встречая после начала войны знаменитую советскую противотанковую «сорокапятку», немцы с изумлением констатировали ее полное сходство с германским 37-мм аналогом (Эрхард Раус «Panzer Operations», с. 17). СССР был не единственной страной, производившей, покупавшей и имевшей на вооружении «Виккерс, 6-тонный»: список начинался Испанией, продолжался Польшей и заканчивался Финляндией и Турцией. Последняя, кстати, несмотря на вполне понятную настороженность в отношении «самой миролюбивой страны мира», охотно покупала также и советские Т-26. Интересно, что на захваченных у Красной Армии «устаревших» Т-26 и Т-28 потом воевали те же финны и даже немцы. А свои собственные танки английского производства финны перевооружали 45-мм пушкой, снятой с подбитых советских машин. «Виккерс, 6-тонный» послужил прообразом практически всех итальянских, а также некоторых чешских, польских и японских танков времен Второй мировой. Его дизайн оказал значительное влияние и на создателей американского легкого танка М2А1.

Английские танкетки «Карден Лойд», закупленные Советским Союзом, послужили толчком к производству своей танкетки Т-27, а также к проектированию и строительству не менее 3592 плавающих легких танков — Т-37А, Т-38 и Т-40 («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 53). Те же английские танкетки, кстати, «вдохновили» и немецких конструкторов, создававших первые учебные «панцеры» — Pz.I и Pz.II. Подчеркнем: приоритет в создании серийных плавающих бронированных машин принадлежит именно Советскому Союзу.

На тот же период — «великого перелома», Голодомора и начала индустриализации — приходится и создание первого советского среднего танка. Правда, в этом случае товарищ Тухачевский, бывший тогда ответственным за вооружение Красной Армии, не стал покупать английский дизайн танка «Индепендент», а предложил, использовав основные идеи пожадничавших с ценой британцев, создать чисто советскую машину НПП — трехбашенный Т-28. Вскоре появились и тяжелые «танки прорыва» — пятибашенные Т-35, на смену которым в конце 30-х пришел «непробиваемый» КВ. Учитывая время, когда на соответствующие технологии и импортное заводское оборудование были найдены и израсходованы многие миллионы золотых рублей, можно смело говорить о том, что тысячи танков БТ и Т-26, сотни Т-28 и десятки Т-35, которые в итоге произвела промышленность СССР, были оплачены жизнями миллионов крестьян, погибших от голода на Украине, в России, Казахстане и в других республиках СССР. Стивен Залога и Джеймс Грандсен подсказывают, что в «пиковом» 1932 году на Советский Союз приходилось 64 % американского экспорта металлообрабатывающего оборудования. По тогдашним ценам эти станки обошлись в 79 млн долларов («Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two», c. 43). Инженеры «Форда» спроектировали и помогли построить Горьковский автозавод (ГАЗ), образцом для создания которого послужили американские заводы в Ривер Роуг и Хайленде (там же). Консорциум из США спроектировал и построил Сталинградский тракторный завод, первоначально производивший трактора «Катерпиллер-60» (С-60). СТЗ послужил прообразом для строительства двух других гигантов — Харьковского и Челябинского тракторных (танковых) заводов, которые были оснащены новейшим оборудованием из США и Германии. Американские фирмы построили также несколько автомобильных заводов — ЗИС-2 в Москве (A.J. Brand Со.), ЯАЗ № 3 в Ярославле (Hercules Motor Company) и «Красный путиловец» в Ленинграде (Ford). Лев Лопуховский и Борис Кавалерчик подсказывают, что Соединенные Штаты были не единственным источником получения современных технологий и оборудования для создания военной промышленности СССР. Так, во второй половине того же 1932 года СССР закупил из всего немецкого экспорта 50 % чугуна и стали, 60 % землеройной техники и динамо-машин, 70 % металлообрабатывающих станков, 80 % подъемных кранов и листового металла, 90 % турбин и кузнечно-прессового оборудования («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 77). Подчеркну также, что деваться Западу в ту пору — когда во всех развитых индустриальных странах свирепствовал экономический кризис — было просто некуда: экспорт передовых технологий в СССР был одним из немногих способов оживить экономику.

Сразу оговорюсь, что при определении категории, к которой относится та или иная бронированная машина, я, как и весь остальной мир, использую американскую классификацию, предложенную ими в связи с тем, что большая часть мостов в Европе могла выдержать танки весом только до сорока тонн. Так вот, по этой системе все машины весом до 20 тонн являются «легкими», от 20 до 40 — «средними», а от 40 до 60 — «тяжелыми». Эти цифры необходимо иметь в виду, когда, например, тот же Гудериан называет свои Pz.III и Pz.IV «тяжелыми»: оба «панцера» по американской классификации первоначально являлись и долго оставались легкими. Они «переползли» в разряд средних лишь на этапе поздних модификаций и так никогда и не стали собственно «тяжелыми». Не надо забывать об этом и когда сравнивают тяжелую немецкую «Пантеру» (Pz.V), весившую 43–45,5 тонны, и советский средний танк Т-34, чей вес, в зависимости от модификации, колебался между 26 и 33 тоннами. Оговорюсь, что для обозначения немецких танков я буду использовать немецкую аббревиатуру «Рz», а не советскую «Т», появившуюся в свое время в связи с отсутствием у советских пишущих машинок латинских букв. Чтобы избежать путаницы и недоразумений, я решил соответствующим образом отредактировать названия этих танков в цитатах из книг советской поры. Но вернемся к истории советских танков…

Все нормально было у руководства РККА и с теорией боевого применения бронетехники. В СССР не просто внимательно читали работы Фуллера и Харта: здесь такие выдающиеся военные мыслители, как Триандафиллов, разработали теорию «глубокой операции». Написанная Гудерианом в 1937 году книга «Внимание — танки!» полна весьма лестных высказываний в адрес советских военных теоретиков, степени механизации Красной Армии и уровня технической оснащенности «самой сильной армии мира» (см.: «Achtung — Panzer!», с. 151–154). В других своих работах я уже писал о том, что сей приоритет не оспаривал в своих дневниках и начальник немецкого Генштаба Ф. Гальдер. В. Дайнес в книге «Бронетанковые войска Красной Армии» пишет о том, что первые два механизированных корпуса были созданы в СССР еще в 1932 году и что каждый из них имел около 500 танков, свыше 200 бронеавтомобилей, 60 орудий и другое вооружение (с. 47). Попутно заметим, что, согласно Г. Гудериану, первые германские танковые дивизии были созданы и вошли в состав 16-го армейского корпуса Вермахта лишь в октябре 1936 года («Воспоминания солдата», с. 41). Полезно отметить и то, что в Казани вместе с советскими товарищами наукой применения танков овладевали и немецкие «камераден», в частности, тот же Гудериан, Тома и Манштейн (о чем они, по понятным причинам, после войны предпочитали не вспоминать). Еще до начала новой мировой войны в Красной Армии имелось в два раза больше вполне современных по тем временам танков, чем во всех остальных странах мира, вместе взятых. Так, согласно уже упоминавшейся книге М. Барятинского «Танки СССР в бою. 1919–2009», на 1 января 1938 года в Красной Армии числились 18 839 танков и 1801 бронеавтомобиль (с. 6). Для сравнения упомянем, что даже спустя два года после начала Второй мировой — в июне 1941 года — в США имелось на вооружении менее 400 абсолютно устаревших танков (РККА к тому времени обладала уже не менее чем 25 000 бронированных машин). В СССР находились и самые мощные танковые заводы мира — в Харькове, Ленинграде и Сталинграде. Как уже упоминалось, в проектировании и строительстве этих производств участвовали специально приглашенные иностранные ученые и инженеры. Одним словом, с начала 30-х годов СССР уже не находился на обочине мирового танкостроения. Наоборот, Страна Советов превратилась в важнейшего и наиболее влиятельного участника гонки танковых вооружений. К концу 30-х годов XX века Советский Союз прочно занял одно из первых мест в мировой танковой табели о рангах. Венцом десятилетнего «большого скачка» являлись танки нового поколения — Т-34, КВ и Т-50. На этом этапе СССР стал неоспоримым лидером в создании новых бронированных машин и прочно удерживал этот почетный титул в течение многих лет. Несмотря на значительное отставание в таких ключевых областях, как связь, оптика, тепловизоры и электронное оборудование, российские и украинские наследники «тридцатьчетверок» и КВ являются вполне конкурентными и в XXI веке.

Я решил посвятить отдельную главу истории использования танкостроителями разных стран двигателей авиационного происхождения в 30—40-х годах XX века. Мысль сделать краткий обзор на данную тему посетила меня после прочтения книги М. Зефирова и Д. Дегтева «Все для фронта?». Вот что они написали по этому поводу: «В 1933 г. на вооружение Красной Армии принимаются сразу два новых танка: средний трехбашенный Т-28 и тяжелый многобашенный Т-35… Правда, возникла одна важная проблема: в СССР не имелось танковых двигателей соответствующей мощности, да и вообще в стране не было танковых двигателей. На производившихся до этого легких танках БТ-2 и БТ-5 стояли американские авиационные двигатели «Либерти» L-12 времен Первой мировой войны, работавшие на высокооктановом бензине (это был бензин марок Б-70 и КБ-70 — излишней «высокооктановостью» тогдашнее авиатопливо не отличалось. — Прим, авт.) и выдававшие мощность до 400 л.с. С одной стороны, они являлись пожароопасными, а с другой — их мощность была слишком большой для легких танков, но в то же время ее не хватало для более тяжелых машин. И вот тут кому-то и пришла идея «временно» устанавливать на танки авиационный мотор М-17 — тот самый «бумер» (лицензионная версия немецкого BMW VI. — Прим. авт.). В результате этот дорогостоящий и совершенно негодный (?!) для наземной техники двигатель получили как Т-28 с Т-35, так и появившийся в 1935 году новый легкий танк БТ-7. Причем ввиду нехватки новых моторов на них стали ставить списанные с самолетов И-4, Р-5, Р-6 и ТБ-3! Трудно себе представить, чтобы, скажем, в Германии на танки Pz.III устанавливали двигатели, ранее списанные с какого-нибудь биплана Не-51 или разведчика Не-70. В итоге созданные методом импровизации танки стали не чудовищами, а скорее посмешищами» (с. 212).

Разумеется, после прочтения этих строк нормального — в смысле неискушенного — читателя берет оторопь. Еще бы: оказывается, на советские танки 30-х годов ставили списанные авиационные (ужас-то какой!) моторы… У мало знакомого с темой человека вполне может сложиться впечатление, что, поспешив стать великой танковой державой, лапотный Советский Союз не додумался создать нормальные танковые двигатели и попросту опозорился, вооружив свою армию «посмешищами» с пожароопасными самолетными движками времен Первой мировой. Пережив первоначальный шок, я все же решил «копнуть» поглубже и выяснить, насколько справедливы подобные оценки.

Начнем с того, что в описываемый период — в начале 30-х годов — нормально работающих мощных «чисто» танковых моторов не существовало в принципе. Причем не было их не только в СССР, но и во всем мире. Да в них тогда особенно и не нуждались, прежде всего потому, что не было самих мощных серийно производившихся танков, на которые нужно было бы ставить подобные двигатели. Сразу оговорюсь: я не отношу к таковым созданные в одном, трех или шести экземплярах экспериментальные многобашенные машины — средний британский А1Е1 Independent (1926 год, вес 34 т, двигатель мощностью 375 л.с.), легкие немецкие Grosstraktor (1928–1930 гг., вес 15–19,3 т, двигатель мощностью 255–290 л.с.) и средний Neubaufahhrzeug (1935 год, вес 23,4 т, двигатель мощностью 290 л.с.). На единственном опытном образце советско-германского среднего танка «Гротте» (1931 год, вес 28,5 т) стоял 300-сильный авиамотор М-6 (советская копия Hispano-Suiza 8Fb): танковый двигатель конструкции самого инженера Гротте так и не был доведен до ума. Точно так же оказался неудачным и соответственно «мертворожденным» V-образный 12-цилиндровый танковый мотор воздушного охлаждения фирмы Armstrong-Siddeley, который устанавливался на английском пятибашенном танке «Индепендент». Единственным действительно «мощным» исключением в то время являлся, пожалуй, лишь французский супертяжелый танк прорыва 69-тонный Char 2С, сконструированный в 1917 году и производившийся малой серией в 1921–1923 годах (всего было построено то ли 6, то ли 10 штук). Этот никогда не видевший боя двухбашенный монстр приводился в движение сначала двумя 180-сильными трофейными авиадвигателями «Даймлер-Бенц», а позже — парой 250-сильных (и тоже немецких) моторов «Майбах», созданных для дирижаблей «Цеппелин». Думаю, что, несмотря на не самые удачные конструкторские решения и «тупиковость» данной ветви развития танкостроения, все вышеперечисленные машины все же не заслуживают называться «посмешищами» — как, впрочем, и советские многобашенные машины Т-28 и Т-35…

Надо сказать, в начале 30-х в мире свирепствовал экономический кризис, и правительства ведущих стран экономили не только на создании танковых двигателей, но и на танках как таковых. Роскошь серьезно заниматься танковыми силовыми установками (т. е. тратить на это большие деньги) в качестве отдельного — или «попутного» авиационному — направления моторостроения могли себе позволить (и то лишь примерно с середины 30-х годов) только государства, планомерно готовившиеся к Большой войне — нацистская Германия и коммунистический СССР. Так уж получилось, что нацистов и большевиков не заботили такие демократические глупости, как прозрачная процедура принятия госбюджета, парламентские запросы и регулярно проводимые выборы.

Практически на всех моделях бронированных машин 20-х и первой половины 30-х годов использовались либо адаптированные соответствующим образом (условно «упрощенные» — с пониженным числом оборотов в минуту) авиационные двигатели времен Первой мировой войны, либо не очень мощные бензиновые и дизельные автомобильные и тракторные моторы мощностью от 40 (в случае легкого плавающего советского танка Т-37А образца 1933 г.) до 270 (средний французский танк Char 1В образца 1934 г.) лошадиных сил. «Представить», как это предлагают сделать М. Зефиров и Д. Дегтев, чтобы в 1933 году на немецкий легкий танк Pz.III ставили 400-сильный авиационный двигатель М-5 («Либерти»), действительно трудно: дело в том, что упомянутая германская машина появилась на свет лишь в 1937 году («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 54). До этого Вермахт обходился учебными танкетками Pz.I и Pz.II весом 5,4–5,8 тонны, которые приводились в движение соответственно 57-сильным двигателем Krupp М305 и 100-сильным Maybach 38TR. Во Франции — одном из безусловных лидеров танкостроения середины 30-х годов — средние танки Char B1bis (образца 1937 г.) тоже «не постеснялись» оснастить авиационными двигателями «Рено» мощностью 307 л.с. Судя по скромной мощности, этот «француз» тоже появился на свет еще в Первую мировую. В технически передовой Великобритании необходимость в действительно мощном танковом двигателе возникла лишь на этапе создания первых «крейсерских» танков. Они, напомню, стали прямым ответом советским БТ, которые англичане «подглядели» на маневрах в СССР в середине 30-х. В 1938 году в Англии появился первый местный танк «Кристи» — «крейсерский» Мк. III. Оснастили же его тем самым американским двигателем Nutfield-Liberty, который являлся прообразом советского мотора М-5 («Танки Второй мировой», с. 60). Правда, британский танковый «Либерти» имел несколько меньшую мощность (345 метрических лошадиных сил), чем «отсталая» и «списанная с самолетов» советская копия. Не показалась англичанам «чрезмерной» и мощность американского мотора. Так, «продвинутая» модификация двигателя «Либерти» (Mk.V), которую устанавливали на крейсерские танки «Центавр» в 1942 году — те же 400 л.с., что и у советских движков М-5. Верность «устаревшему» авиационному «американцу» «Либерти» англичане сохраняли вплоть до 1942 года, пока не начали ставить на свои крейсерские танки еще более мощный движок — 608-сильный Rolls-Royce «Метеор» (там же, с. 83). Его «папа», кстати, тоже был «летчиком»: им являлся знаменитый авиационный мотор RR «Мерлин», в течение всей войны поднимавший в воздух большую часть британской авиации и — под именем «Паккард» — значительную часть американской. На «метеорах» забывшие стыд британцы проездили всю войну: ими были оснащены все их «продвинутые» танки, включая «кромвели» и «кометы» (там же, с. 89). Кстати, в СССР от двигателя «Либерти» на новых моделях танков отказались на семь лет раньше англичан — в 1935 году, когда был создан БТ-7 с еще более мощным мотором авиационного происхождения — М-17Т (BMW VI).

Не имели комплексов в плане использования на танках достижений самолетостроения и американцы — представители самой технологически передовой страны мира того времени. На их легкие танки начиная с 1935 года ставили авиационный мотор — тоже не самый современный Wright — Continental W6709A (Bill Gunston, «World Encyclopedia of Aeroengines», c. 48). В том числе устанавливали его и на знаменитый легкий танк М5А1 «Стюарт» образца 1941 г. Не избежал «авиационного позора» и любимый танк М. Зефирова и Д. Дегтева — М4 «Шерман». За исключением танков этого типа, поставляемых в СССР и американской морской пехоте (их оснащали парой автобусных дизельных движков), а также совсем уж экзотической версии с пятью автомобильными моторами, состоявшие на вооружении американской и британской армий «шерманы» приводились в движение радиальными авиационными двигателями Wright-Continental R-975EC1/2 (там же, с. 246). Такие же, кстати, ставили и на танки М3 «Грант» («Ли»). Позже «шерманы» оснащали потомками другого «летуна» — не востребованного из-за ненадежности американской авиацией V-образного двигателя Ford (Стивен Залога «Armored Thunderbolt», с. 26). Для этого инженеры «Форда» превратили 12-цилиндровый мотор в 8-цилиндровый — и получился Ford GAA (Грэм Уайт «Allied Aircraft Piston Engines of World War II», c. 55). Таким образом влиятельный олигарх Г. Форд таки «пристроил» танкистам неудачно скопированный британский «Мерлин» (там же). Тот же фордовский движок использовался и на тяжелом М26 «Першинг», являвшемся, пожалуй, самым «продвинутым» американским танком Второй мировой. Отличительная черта практически всех американских машин того времени — несуразно высокий силуэт. Это — прямой результат «женитьбы» с «летчиками»: радиальные авиационные движки в США предпочитали ставить в танки не горизонтально, а вертикально. Практически все танки изначально проектировали именно под такие авиационные моторы. Когда же с радиальных «звезд» перешли на V-образные «форды», то конструкцию бронированных машин менять не стали: решили, что «и так сойдут». Вывод в отношении союзников: всю войну англичане и американцы провоевали на танках, оснащенных бензиновыми двигателями авиационного происхождения и автобусными/тракторными дизелями.

Удивил меня и следующий факт из «биографии» знаменитой германской «Пантеры». Так, согласно автору серии книг о танках Второй мировой Вальтеру Шпильбергеру, в связи с ненадежностью двигателя «Майбах» HL 230, которым оснащался Pz.V, создатель и производитель танка — концерн MAN — в инициативном порядке («Гудериан и Томале были удивлены, узнав об этом») установил на «Пантеру» авиадвигатель BMW 132Dc мощностью 520 л.с. («The Panther & Its Variants», с. 141, перевод с английского здесь и далее мой). Радиальный самолетный мотор идеально вписался в и так немалые габариты «панцера», являвшиеся результатом первоначальной компоновки — с разнесением мотора и трансмиссии в разные концы корпуса. Испытания прошли вполне успешно, и инженеры концерна рекомендовали Вермахту провести войсковые испытания, оснастив тем же движком минимум 20 «пантер». Правда, испытания показали также, что обслуживание радиального двигателя было бы довольно сложным: чтобы «подобраться» к нижним цилиндрам и свечам, пришлось бы демонтировать практически весь мотор. Возможно, именно поэтому немцы и не произвели эту небольшую революцию и не стали оснащать свои самые современные танки не самыми «молодыми» авиадвижками. Пикантная подробность этого эпизода заключается в том, что германский мотор BMW 132Dc — это прямой потомок лицензионного американского авиадвигателя Pratt & Whittney «Hornet», созданного в далеком 1926 году для флотской авиации США («World Encyclopedia of Aeroengines», с. 163).

Как уже говорилось выше, единственными странами, которые примерно в середине 30-х годов озаботились созданием мощных двигателей специально для танков, были СССР и Германия. Правда, в моем распоряжении имеются сведения о том, что советский танковый дизель В-2 — это, вполне возможно, скорее «побочная» версия авиационной модели двигателя — В-2А, которая была спроектирована и испытывалась для нужд дальних бомбардировщиков и разведчиков (А. Протасов, статья «Дизельный двигатель В-2», журнал «Грузовик-Пресс», № 2/2005). Авторитетный историк советского моторостроения В. Котельников подсказывает, что самолетная версия дизеля В-2 была создана в 1935 году и что конструкторское бюро, спроектировавшее дизельные моторы для танков Т-34, Т-50 и КВ, первоначально занималось именно авиационными двигателями («Russian piston Aero Engines», c.169). Все это однозначно свидетельствует в пользу того, что у легендарного танкового дизеля не «тракторное», а авиационное происхождение. Отсюда и такие совсем не «тракторные» особенности движка, как, например, алюминиевый блок цилиндров. Это предположение подтверждают Стивен Залога и Джеймс Грандсен: они сообщили, что прообразом В-2 стал не менее знаменитый французский карбюраторный авиадвигатель Hispano-Suiza 12Y («Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two», c. 72). Впрочем, А. Протасов считает, что советских конструкторов «вдохновили» все же германский BMW VI и американский «Либерти». Так или иначе, информацию М. Зефирова и Д. Дегтева о том, что советский танковый дизель В-2 произошел от тракторного «американца» (см.: «Все для фронта?», с. 215), я считаю маловероятной.

В результате соответствующих усилий германских конструкторов там появился знаменитый бензиновый V-образный Maybach HL120, который использовался в различных модификациях на немецких Pz.III и Pz.IV. Позже «потомки» этого мотора — HL 210 с алюминиевым блоком цилиндров и HL 230 с чугунным — устанавливались на «тигры» и «пантеры». Имея в виду, что в 20-е и в начале 30-х годов «Майбах» был более известен своими движками для дирижаблей, не удивлюсь, если и эти танковые двигатели имели авиационных «родителей». В принципе же абсолютно все V-образные двигатели произошли от одного и того же авиационного «предка»: таковым стал уже упоминавшийся французский мотор Hispano-Suiza V-8 (М-6 в СССР), впервые собранный в испанской Барселоне швейцарским инженером Марком Биркигтом в 1914 году. Об этом и многих других интересных фактах, касающихся истории авиационных моторов, можно, в частности, узнать из работы профессора MIT С.Ф. Тейлора «Aircraft Propulsion» (с. 33).

Таким образом, мое собственное мини-исследование продемонстрировало, что использование танкостроителями всего мира двигателей авиационного происхождения (в частности, моторов типа «Либерти») в 20-х и 30-х годах прошлого столетия являлось нормой. И стыдиться советским танковым конструкторам в этом плане было абсолютно нечего. Мало того, именно они начали первыми использовать более мощных 400-сильных «летчиков» — М-5 («Либерти»), и именно они от них первыми и отказались, перейдя на еще более мощные 500—650-сильные авиационные «бумеры» М-17 (BMW VI). Именно в СССР первыми создали специализированные 12-цилиндровые V-образные танковые дизели и начали переходить на них в массовом порядке уже с конца 1940 года — в то время как во всех остальных странах мира к этому пришли лишь после Второй мировой.

Теперь поговорим о другом утверждении М. Зефирова и Д. Дегтева — о том, что на танках БТ, Т-28 и Т-35 использовались «списанные» с самолетов движки. Во-первых, в имеющихся в моем распоряжении источниках я не нашел никаких упоминаний о том, что «сработанные» самолетные моторы просто брали и «тупо» ставили на танки. В книге «Russian piston Aero Engines» В. Котельникова упоминается о том, что «завод «Большевик» в Ленинграде начал конверсию более ранних М-5 в танковые двигатели, а также производил капитальный ремонт и модернизацию отработавших ресурс двигателей, произведенных в США» (здесь и далее перевод с английского мой, с. 51). Из этой цитаты можно сделать вывод о том, что после внесения соответствующих конструктивных изменений в совершенно новые двигатели или после восстановления уже использованных в авиации моторов, американские движки «Либерти» и их советские аналоги М-5 действительно применялись в танкостроении. Возможно, впрочем, что часть моторов вновь возвращалась в авиацию — для использования на боевых и учебных самолетах. Речь, как мы видим, идет отнюдь не о «списанных» моторах, а о прошедших капитальный ремонт силовых установках. Извините, но есть разница…

Совершенно иная ситуация наблюдалась в случае с двигателем М-17. Выяснилось, что для танковых нужд советские заводы производили танковые варианты этих двигателей — М-17Т (а с 1940 года и более мощные М- 17Л для средних Т-28 и тяжелых Т-35). Причем, согласно информации В. Котельникова, Рыбинский завод — основной производитель лицензионного мотора М-17 — уже в 1936 году выпускал по три танковых двигателя на каждый авиационный (там же, с. 76). Иными словами, с 1936 года — когда пошел в серию танк БТ-7 — на танковые версии «бумеров» М-17 приходилось 75 % их общего выпуска. Из общего же количества двигателей М-17 примерно в 27 000 штук, выпущенных советской промышленностью, 8481 единица — это танковые моторы (там же, с. 77). Простое сравнение этого числа с общим количеством произведенных в СССР танков БТ-7, Т-28 и Т-35 (4881 БТ-7 и БТ-7А, 523 Т-28 и 61 Т-35: всего, согласно О. Дорошкевичу, 5465 машин) показывает, что особой необходимости в использовании восстановленных авиадвигателей М-17 попросту не было. Хватало и танковых версий «бумера»: на каждую боевую машину соответствующих типов приходилось в среднем по 1,5 танкового двигателя М-17Т/Л. О том, что их было вполне достаточно, говорит и тот факт, что оставшихся запчастей хватило для сборки или капремонта еще нескольких сот моторов этого типа в 1941–1942 годах, когда в связи с эвакуацией Харьковского завода дизелей возник временный дефицит движков В-2 для Т-34 и КВ. Тогда заводу «Красное Сормово» в Горьком разрешили временно использовать советские версии BMW VI. В сборнике А. Драбкина «Я дрался на танке» приводятся воспоминания Матусова Григория Исааковича, который свидетельствует: восстановленные двигатели М-17 («с Р-5») ставились и на «тридцатьчетверки» первых выпусков Сталинградского завода (с. 123). На таком танке ветеран служил на Карельском перешейке вплоть до февраля 1945 года — пока его бригаду не перевооружили на тяжелые ИС-2. Никаких жалоб на мотор М-17 в его воспоминаниях не содержится.

К слову, в Германии моторов того же типа — BMW VI — было построено не менее 9200 штук, а их производство для самолетов было прекращено лишь в 1938 году («World Encyclopedia of Aeroengines», с. 27). Иными словами, в случае германской гражданской авиации упомянутый «бумер» устарел лишь к концу 30-х годов. Вновь подчеркну: когда советские танки оснащали «подержанными» авиационными двигателями М-17, речь шла не о «списанных», а о восстановленных (прошедших капремонт) моторах. О том же, кстати, говорит и О. Дорошкевич (см.: «Полная энциклопедия боевых танков и самоходных орудий», с. 77). Ничего плохого или «стыдного» в этом не было: речь шла о нищей стране, в которой в начале 30-х от голода умирали миллионы. Использовать прошедший капремонт авиационный двигатель с пониженным числом оборотов на танках было абсолютно логичным и даже похвальным выходом (в том числе и с точки зрения хозяйственных немцев). В конце концов, даже если бывшие авиамоторы и стали бы после капремонта менее надежными, то танк — не самолет и, соответственно, упасть не может. Б.Н. Сухиненко в своей статье «Танковый авиамотор М-17» подсказывает, что указанный движок, производимый в СССР, мог пройти 3–7 подобных «реинкарнаций» с общим налетом в 2500 часов (гл.1). Мало того, за счет использования модульной системы авиадвигатель предыдущей серии мог быть трансформирован в более «продвинутый» в условиях обыкновенной аэродромной мастерской за каких-то 4 часа. При этом его надежность и мощность по сравнению с «девственным» состоянием не уменьшались, а увеличивались (там же). В общем, пафос М. Зефирова и Д. Дегтева, пишущих о «посмешищах» — советских многобашенных танках Т-35 и Т-28, — мне непонятен. Тем более что на самом деле максимальная скорость тяжелых советских 54-тонных танков Т-35 образца 1940 года, оснащенных двигателем М17Л и более мощной броней, составляла не «15–20 км/ч», как пишут указанные авторы, а почти 29 км/ч — против 24 км/ч у гораздо более новых (и более легких!) английских пехотных танков «Валентайн» и «Матильда II». А средние танки Т-28, по утверждению многих экспертов, вообще являлись прекрасными боевыми машинами, полностью оправдавшими возложенные на них надежды.

Наконец, в имеющихся у меня источниках я не нашел конкретных данных о том, что, несмотря на (скорее всего) более низкий моторесурс, авиационные и танковые версии двигателей М-5 и М-17 являлись столь же радикально — в разы — менее надежными, чем их зарубежные аналоги. Иначе говоря, непохоже, что меньший моторесурс означал и гораздо более частые поломки в ходе эксплуатации. Правда, встречаются высказывания о капризности, повышенной пожароопасности и сложности: особенно это касается моторов «Либерти» и их советских аналогов М-5. Но эти мнения, скорее, отражают общую картину в мировом авиационном (а заодно и в танковом) моторостроении той поры, а не откровенную «барахловость» движков советских танков. Именно такими — капризными и склонными к самовозгоранию — и были авиадвигатели в 20-х и 30-х годах прошлого века. Чтобы делать столь категоричные выводы о якобы имевшей место «излишней» ненадежности и пожароопасности советских моторов в сравнении с движками других стран, надо оперировать конкретными статистическими данными о результатах их эксплуатации. Подозреваю, скажем, что немецкий «чисто» танковый двигатель «Майбах» HL 230, стоявший на «тиграх» и «пантерах», при проведении подобного сравнительного анализа окажется отнюдь не среди «чемпионов». То же самое касается и собственно авиационных моторов. Забегая вперед, скажу: в результате моих собственных изысканий я пока не нашел убедительных данных об «отсталости» или «чрезмерной ненадежности» советских авиадвигателей в сравнении с их зарубежными аналогами конца 30-х и начала 40-х годов. К слову, согласно В. Котельникову, уже к концу 1936 года моторесурс авиационного М-17 достиг 400 часов (см. статью «История мотора М-17»).

Следует подчеркнуть, что большинство экспертов (в частности, «танковые» историки М. Барятинский и М. Коломиец) придерживаются довольно высокого мнения о технической надежности танков БТ и Т-28. Захваченные танки этих типов финны довольно долго эксплуатировали в ходе и после окончания «зимней» и Великой Отечественной войн (до 1951 года). Заметим, что делать это они умудрялись в обстановке полного отсутствия «родных» запчастей к двигателям и ходовой части. То же самое, впрочем, нельзя сказать о гигантских пятибашенных Т-35: те действительно не годились для совершения длительных маршей. С другой стороны, как вполне справедливо подсказал мне В. Суворов, являясь, по советской классификации, «тяжелыми танками прорыва», эти гиганты и не предназначались для долгих разъездов. Предполагалось, что их участие в той или иной крупномасштабной наступательной операции будет сводиться к преодолению — вместе с пехотой и артиллерией — укрепрайонов противника, после чего в образовавшийся прорыв вводились бы более приспособленные для развития успеха машины — «крейсерские» танки БТ. Пришедшие на смену Т-35 танки КВ и ИС относились к тому же классу бронированных машин. А части, в которые поступали танки ИС, так и назывались — «тяжелые танковые полки прорыва». Правда, полки эти часто использовали и в качестве противотанкового резерва — для нейтрализации тяжелых танков противника. Всем этим полкам уже при формировании «авансом» присваивалось звание «гвардейский». Наконец, как будет говориться ниже, отнюдь не отличались способностью передвигаться на дальние дистанции и гораздо более поздние и современные германские тяжелые танки — «тигры» и «пантеры».

Как уже говорилось выше, в условиях временной нехватки дизелей В-2, возникшей в 1941–1942 годах, бензиновый «бумер» М-17 ставили на танки Т-34. Не думаю, что это радикально отразилось на боевых качествах легендарного танка. Даже если бы «тридцатьчетверку» до самого конца войны оснащали моторами М-17, ничего особенно страшного не случилось бы. Возможно, пришлось бы больше возиться с подвозом горючего: при длительном использовании дизельный двигатель потребляет примерно на треть меньше топлива. Сократился бы (в сравнении с зарубежными аналогами — отнюдь на катастрофически) запас хода. Горели же дизельные Т-34 лишь немногим реже (хотя, возможно, и несколько медленнее), чем бензиновые «немцы», «американцы» и «англичане». В том, что касается надежности, карбюраторный двигатель М-17 в то время наверняка не являлся более капризным, чем еще не доведенный до ума В-2. Да и его моторесурс явно был в разы больше, чем у еще «сырого» дизеля. В общем же и целом считаю вышеупомянутые высказывания М. Зефирова и Д. Дегтева не совсем корректными (мягко говоря). Более подробно об авиационных моторах мы поговорим в другой работе — когда речь зайдет теперь уже о самолетах Второй мировой.

Что касается составленных мною таблиц (см. Приложение № 1), то практически с первого взгляда становятся ясными основные отличия советских танков от их зарубежных собратьев. Во-первых, это их огромная по тем временам энерговооруженность. Максимальная мощность двигателей всех предвоенных серий БТ, Т-28, Т-35, Т-34 и КВ варьировалась между 400 и 650 лошадиных сил. В то же время самый мощный немецкий танковый двигатель, который накануне и в ходе войны устанавливали на Pz.III и Pz.IV «продвинутых» серий — «Майбах» HL 120TRM, обладал мощностью в 300 л.с. В 1940 году в США движок Wright-Continental R-975EC2 — самый мощный авиационный мотор, использовавшийся на средних танках М2, — «выдавал» 365 метрических л.с. Англичане, как уже говорилось выше, в 1938–1942 годах ставили на свои собственные версии «Кристи» авиадвигатели «Либерти» мощностью в 345 метрических «лошадей». Самая «энерговооруженная» французская модель — Char В Ibis — приводилась в движение 307-сильным авиационным движком «Рено».

По важнейшему для любого танка показателю удельной мощности (лошадиные силы на тонну веса машины), во многом определяющему его скорость, маневренность и соответственно выживаемость на поле боя, советские модели, производимые уже с начала 30-х годов, превосходили большинство зарубежных ровесников. Скажем, для всех советских «Кристи» он колебался от 36,2 (!) у БТ-7, 34,8 у БТ-5 и 34,1 у БТ-7М (БТ-8) до 18,7 у Т-34 первой серии и 20,3 л.с./т у Т-28 последней серии (с двигателем М-17Л). У германских средних танков Pz.IIIJ образца 1941 г. удельная мощность — 14, у Pz.IVFl (1940 г.) и Pz.IVF2 (1942 г.) — этот показатель составлял соответственно 13,5 и 12,7 л.с./т.

У британцев «крейсерские» танки, предназначенные (как и их советские «кузены» — танки БТ) для развития успеха после прорыва обороны противника, благодаря использованию авиадвигателей тоже имели относительно высокую удельную мощность — от 17,9 (Mk.VI «Крусейдер II» образца 1939 года) до 24,3 л.с./т (Мк. III образца 1938 г.). Но она, как мы видим, все же была гораздо ниже, чем у советских «собратьев». У американцев ситуация примерно такая же: у среднего танка М2, созданного в 1939 году, удельная мощность составляла 17,1, у среднего М3 «Грант» (он же «Ли») в 1941 году — 13,1 л.с./т. А вот у самого массового и знаменитого среднего «американца» — «Шермана» М4А1 образца 1941 г. — удельная мощность была всего лишь 12,2 л.с./т, и это несмотря на относительно мощный 406-сильный авиадвигатель Wright-Continental R-975EC1. Получше ситуация у американских легких танков того же периода: у них соотношение мощности двигателя к весу составляло от 23,2 у М2А4 (1935 г.) до 19,6 л.с./т у первого «Стюарта» МЗА1 образца 1941 года. Самая в этом плане «хмурая» картина наблюдалась у французов: удельная мощность наиболее современного легкого танка «Хочкис» Н39 (образца 1939 г.) — всего лишь 9,9 л.с./т. У лучших французских танков Второй мировой — 19,5-тонного «Сомуа» (образца 1935 г.) и 32-тонного Char В1bis (1937 г.) этот показатель составлял совсем уж скромные 9,7 л.с./т.

Добавим для сравнения, что у оплеванного некоторыми «экспертами» советского трехбашенного танка Т-28, первая модификация которого была принята на вооружение еще в 1933 году, удельная мощность составляла 18 л.с./т в 1938 году и 20,3 — с 1940 года, когда в СССР начали выпускать двигатель М-17Л, форсированный до 650 л.с. У тяжелого 54-тонного пятибашенного Т-35, впервые появившегося в войсках в 1934 году, к началу войны этот показатель был 12 л.с./т — как у многих зарубежных средних и даже легких танков. Оба «устаревших» танка приводились в движение 500-сильными авиадвигателями еще в первой половине 30-х годов. Примерно 200 штук Т-28 к началу войны были перевооружены удлиненной 76-мм пушкой Л-10, а не менее ста экземпляров получили дополнительные броневые экраны. Отметим, что, согласно Е. Подрепному и Е. Титкову, 76-мм пушка Ф-34 конструктора В.Г. Грабина, которая массово устанавливалась на Т-34-76, первоначально тоже создавалась для перевооружения Т-28 и Т-35 («Оружие великой победы», с. 16). «Устаревший» советский 32-тонный танк Т-28Э мог пробить броню в 33 мм, расположенную под углом в 30°, на расстоянии в один километр, и двигался по шоссе с максимальной скоростью 37 км/ч на расстояние до 150 км. При таком же бронировании (45–60 мм) его 31,5-тонный французский собрат Char В1bis был вооружен бесполезной для борьбы против танков 75-мм короткой гаубицей (торчавшей подобно окурку из лобовой брони корпуса: наводка по горизонтали осуществлялась поворотом всего танка) и 47-мм противотанковой пушкой, расположенной в крошечной башне на одного человека и способной в тех же условиях (дистанция один километр, цельная бронеплита, расположенная под углом в 30°) пробить 26-мм броню с гораздо меньшей скорострельностью, чем у советского танка Т-28. Максимальная скорость «француза» и запас хода по шоссе — 25 км/ч и 180 км соответственно. Так вот: удельная мощность советского среднего танка образца 1938 г. к началу Второй мировой составляла 18 л.с./т — почти в два раза выше, чем у французского аналога (9,7)…

Во-вторых, большинство советских танков были сконструированы с гораздо меньшим, чем у зарубежных аналогов, удельным давлением на грунт. Сравнение по этому важнейшему показателю, во многом (наряду с удельной мощностью) определяющему проходимость бронированной машины по грунту, уместно лишь в категории легких танков и танкеток. Так, у советского плавающего танка Т-37А образца 1933 года, весившего 3,2 тонны, этот показатель — 0,55 килограмма на квадратный сантиметр грунта, у немецкого Pz.IA (5,4 тонны, 1934 г.) он составлял 0,52 кг/кв. см. Британский легкий танк Mk.VIB (5,3 тонны, 1937 г.) имел удельное давление на грунт равное 0,49 кг/кв. см; «винтажный» французский FT-17 (6,9 тонны, 1917 г.) — 0,59 кг/кв. см.

Разительные (а порой и поразительные!) отличия проявлялись, как только вес танков начинал превышать 10 тонн.

Начнем с крайностей: у тяжелого советского танка — 52-тонного КВ-2, вооруженного огромной гаубицей калибра 152 мм и защищенного мощной 75-мм броней, соответственно и самое большое среди тогдашних советских танков удельное давление на грунт — 0,83 кг/кв. см. Такое же, кстати, имела и усовершенствованная «тридцатьчетверка» — Т-34-85 образца 1944 г. Но такой же показатель — 0,83 — и у легкого «крейсерского» британского Мк. I (13 тонн, 1936 г.)! У самого современного легкого французского «Хочкиса» Н-39 (12,1 тонны, 1939 г.) он составлял 0,90 кг/кв. см. Иначе говоря, советское бронированное чудище КВ-2 могло двигаться по снегу и грязи с таким же успехом, что и европейские танки, которые были легче сталинского монстра в четыре раза!

Еще интереснее сравнивать «яблоки с яблоками»: например, «близких родственников» — советские БТ («быстроходные танки») и британские «крейсерские» машины. Возьмем, скажем, советский БТ-7М (14,65 тонны, 1939 г.) и английский Mk.IV (15 тонн, 1938 год — тоже сделан на базе американского «Кристи»). У первого удельное давление на грунт 0,90 кг/кв. см, у второго — 1,03. Разница — 12,6 %. А вот у «крейсерского» Mk.VI «Крусейдер II» (19,3 тонн), созданного в 1939 году, этот показатель составлял «рекордные» 1,05 кг/кв. см, в то время как тоже сделанный с подвеской типа «Кристи» Т-34-76, принятый на вооружение в конце того же 1939 года, имел удельное давление на грунт всего лишь 0,62 кг/кв. см. То есть разница у танков-«ровесников», имевших общего если не «отца», то уж точно «дедушку», составляла 0,43 кг/кв. см или 41 %. И это при том, что 26,8-тонный Т-34-76 первой серии весил на 7,5 тонны больше «англичанина», нес броню в 45 мм и длинноствольную 76-мм пушку! У лучших французских танков — S35 «Сомуа» (19,5 тонны) и Char В 1bis (31,5 тонны), являвшихся приблизительными аналогами средних советских Т-34 и Т-28, удельное давление на грунт — соответственно 0,92 и 0,85 кг/кв. см. Как видим, сравнение по этому показателю даже с вроде бы устаревшим советским трехбашенным Т-28 — однозначно в пользу последнего: 0,72—0,77 кг/кв. см в зависимости от модели.

К концу войны ситуация изменилась, но незначительно. Вершина английского танкостроения — «крейсерский» «Комет», созданный в 1944 году, — весил 35,8 тонны, нес лобовую броню в 76 мм и имел пушку калибром 77 мм. Вершина советского «кристизма» военной поры — Т-34-85 образца того же года — весил 32,5 тонны при лобовой броне в 45 мм и оснащался пушкой калибра 85 мм. По идее, удельное давление на грунт должно было быть похожим: ведь «Комет» — это что-то вроде «британского Т-34»… Но нет: у «англичанина» оно 0,97 кг/кв. см, а у даже изрядно потяжелевшей после глубокой модернизации «тридцатьчетверки» — всего лишь 0,83. Самый современный средний советский танк Второй мировой — Т-44 (к слову, он был ровесником «Комет» и тоже не успел активно поучаствовать в боевых действиях) — при весе в 31,8 тонны имел удельное давление на грунт равное 0,84 кг/кв. см. Что это означало в реальной жизни? Да то, что английские танки указанного типа эффективно действовали на сравнительно плотном грунте, французской брусчатке и немецких автобанах. Попади они, скажем, на русские дороги в конце октября — могли бы там и остаться…

Может, немецкие конструкторы в этом плане превзошли англичан? Давайте вновь заглянем в мои таблички… Самые опасные противники советских танков в 1941 году — «панцеры» Pz.III (21,5 тонны, 50-мм пушка) имели удельное давление на грунт в 0,93 кг/кв. см — больше не только, чем у 28,5-тонной «тридцатьчетверки», произведенной в том же 1941 году (0,62 кг/кв. см) и 32-тонного Т-28Э (0,77 кг/кв см), но и чем у тяжелых советских танков — Т-35А (50 тонн, 0,78 кг/кв. см), КВ-1 (47,5 тонны, 0,77 кг/кв. см) и КВ-2 (52 тонны, 0,83 кг/кв. см). Немецкая «Пантера» Pz.VD, которую создали в 1943 году специально для борьбы с Т-34, оказалась на 12 тонн тяжелее тоже «поправившегося» к тому времени до 31 тонны соперника. Несмотря на широченные (660 мм) гусеницы, ее удельное давление на грунт составляло 0,88 кг/кв. см — больше, чем у ровесника — Т-34-76 образца 1943 г. (0,72 кг/кв. см) — и чем у «коллег по цеху» — тяжелых советских танков КВ-1 и ИС-2 (0,77 и 0,82 кг/кв. см соответственно). Про Pz.VI я уже и не говорю: «Тигр I» образца 1942 года имел удельное давление на грунт в 1,05 кг/кв. см, a Pz.VIB «Тигр II» («Королевский тигр», «рожденный» в 1944 году) — 1,07!

Откуда такая разница?.. Я не специалист и могу назвать лишь следующие возможные причины. Прежде всего, у советских танков двигатель и силовая передача находились рядом в задней части машины, а не располагались в разных концах корпуса. Это приводило к уменьшению «пустого» пространства, снижению силуэта и соответственно меньшему количеству используемого металла. Англичане, к слову, придерживались той же концепции компоновки. Это, правда, вело и к относительно большей тесноте в боевом отделении, и менее удобным условиям для работы экипажа. С другой стороны, у французского танка S35 «Сомуа», являвшегося, по мнению О. Дорошкевича («Полная энциклопедия боевых танков и самоходных орудий», с. 71), «одним из лучших танков тех лет», и у знаменитого «колосса» Char В1bis башня с 47-мм противотанковым орудием была вообще рассчитана на одного человека! Это тем не менее не мешало указанным машинам уверенно и, по сути, безнаказанно расстреливать германские «панцеры» во время «битвы за Францию» (разумеется, в тех сравнительно редких случаях, когда их правильно применяли и не гнали без артиллерийской, пехотной и авиационной поддержки на 88-мм зенитки немцев). Также следует отметить, что именно в советском танкостроении стали чуть ли не первыми в мире использовать широкие гусеницы, позволявшие снизить удельное давление на грунт и повысить проходимость бронированных машин.

Американцы и немцы придерживались другой концепции внутренней компоновки танков и располагали мотор и силовую передачу в разных концах корпуса. В результате, как уже говорилось, их машины были выше и тяжелее.

Вдобавок на многих американских танках ставились радиальные авиационные двигатели. И ставились вертикально — чтобы лучше передавался крутящийся момент. Именно по последней причине у большинства даже легких американских танков силуэт такой, что трудно промахнуться, а башня сидит несуразно высоко — как «собака на заборе».

В-третьих, уже до войны на советские танки начали в массовом порядке ставить специально разработанные для них дизельные двигатели: 500-сильный В-2 на БТ-7М и Т-34, 600-сильный В-2К на тяжелые КВ-1 и КВ-2 и 300-сильный («половинка» В-2) В-4 на Т-50 — легкий танк нового поколения. Революционность такого решения заключалась в том, что дизель экономичен, потребляет в среднем на треть меньше топлива и, соответственно, позволяет танку иметь большую автономность в ходе глубоких прорывов. Вдобавок применение дизеля несколько снижало (существует мнение, что примерно на четверть: с 20 до 15 %) вероятность возгорания двигателя при попадании в него бронебойного снаряда. Правда, при попадании в баки наблюдалась иная ситуация. Дело в том, что сама солярка не горит, но зато взрываются ее пары, а потому в идеале в бой надо было идти с полной заправкой. Скоростные танки с легким бронированием — вроде советских БТ и британских «крейсерских», — на которых стояли авиационные моторы, работавшие на (относительно) высокооктановом бензине, при попадании бронебойного снаряда часто вспыхивали, как свечи. В том числе и из-за этой незавидной черты первые модификации (так называемое «первое поколение») лучшего американского танка Второй мировой М4 «Шерман» воевавшие на нем танкисты называли «ронсонами»: «Ронсон» — зажигалка, которая горит с первого касания!» Поляки дали ему другое неласковое прозвище: «горящяя могила». Сражавшиеся против них немцы имели свое ироничное название — «томмикукеры» (в честь английской полевой печки времен Первой мировой). Так или иначе, сегодня, в XXI столетии, наличие дизельного или мультитопливного двигателя — общемировой стандарт для всех «приличных» моделей танков. А умение производить мощные (от тысячи лошадиных сил и выше), надежные и долговечные танковые турбодизели и газотурбинные двигатели — главная отличительная черта любой уважающей себя мировой «танковой» державы.

В отличие от информации, приведенной Виктором Суворовым в его ранних книгах, выяснилось, что помимо СССР дизели в танкостроении использовали и англичане — например, на танках «Матильда II». Впрочем, общая мощность двух автобусных моторов составляла аж 176 метрических лошадиных сил, что давало возможность развить максимальную скорость всего лишь в 24 км/час. Спаренные автобусные дизели общей мощностью 380 метрических л.с. ставились и на американские «шерманы» М4А2, поставлявшиеся по ленд-лизу в СССР и морской пехоте США. Итальянцы ставили 125-сильный дизельный двигатель на свой танк Ml 1/39, являвшийся близким родственником английского «Виккерс, 6-тонного» и чешского Pz.35(t). Перестали же итальянцы это делать по просьбе немцев — чтобы унифицировать и соответственно упростить снабжение топливом в Северной Африке: все немецкие танки имели карбюраторные двигатели и работали на бензине. Наконец, 65-сильный дизель «Икегаи» устанавливался на малый японский танк 2597 «Те-ке». Почему на дизели не перешли в Германии, где, собственно, герр Дизель жил и творил и где давно умели создавать мощные дизельные двигатели для флота, дирижаблей и даже самолетов, лично для меня остается большой загадкой.

«World Encyclopedia of Aeroengines» сообщает, что еще в 1937 году, используя в качестве базы авиационный мотор BMW 114 (который, в свою очередь, являлся потомком лицензионного американского P&W «Hornet»), доктор Швагер из BMW создал дизельный двигатель BMW-«Lanova» мощностью 650 л.с. Неужели эту самую «Ланову» нельзя было приспособить и для танков?.. Тем более что упомянутый радиальный двигатель вполне можно было «вписать» в габариты той же «пантеры» или «тигра» (см. выше информацию об экспериментах концерна MAN с авиадвигателем BMW 132 dc). Дизельными двигателями Mercedes-Benz 502 (согласно другим источникам — Daimler-Benz 507), весьма похожими на советский В-2, были весной 1942 года оснащены три прототипа VK3002 (DB) танка «пантера» отвергнутого Вермахтом проекта фирмы «Даймлер-Бенц», во многом копировавшего Т-34. Возможно, что этот же дизельный двигатель был установлен и на трех танках-прототипах победившего дизайна «пантеры», предложенного фирмой «MAN» (см.: Стефен А. Харт, «Panther Medium Tank», с. 5). Казалось бы, недостатка в реально, а не на бумаге существовавших танковых и авиационных дизелях Третий рейх не испытывал…

Если верить некоторым источникам, одной из причин нежелания немцев ставить дизельные моторы на танки и автомобили мог стать общий дефицит дизельного топлива в Германии: мол, вся солярка «сжигалась» субмаринами, а заводы синтетического топлива ее не производили. Но ведь в середине 30-х, когда создавались первые «настоящие» германские танки Pz.III и Pz.IV, никто в Германии и не подозревал, что Кригсмарине вскоре придется вести интенсивную подводную (и иную) войну с Великобританией. В это не верил и сам «поджигатель» — Гитлер, еще весной — летом 1939 года уверявший своих адмиралов, что те могут спокойно развивать флот как минимум до 1944 года. Да и самих-то подлодок было раз, два и обчелся. А вот в Советском Союзе, где субмарины уже тогда строились десятками в год, примерно в то же время решили: будущее — за танковым дизелем… Более вероятная причина неприятия германскими военными дизельных двигателей — это желание унифицировать номенклатуру поставляемого войскам горючего. С началом же Второй мировой, возможно, не хватало и некоторых цветных металлов: по словам Гудериана, когда немецкие офицеры-фронтовики еще осенью 1941 года попросили германских танковых гениев скопировать Т-34, им, в частности, ответили, что это невозможно по причине отсутствия качественных сортов броневой стали и алюминия для блоков цилиндров танковых дизелей («Воспоминания солдата», с. 379).

Может, немцы просто не понимали преимуществ дизеля в качестве «сердца» боевой машины?.. Научный доклад профессора Эберана фон Эберхорста, датированный 26 апреля 1944 года и посвященный как раз данной теме, говорит о том, что «танковый двигатель будущего» должен быть: 1) V-образным (что обеспечило бы наиболее рациональное использование внутреннего пространства танка); 2) двухтактным (чтобы усилить мощность каждого движения поршня в цилиндрах); 3) дизельным («The Panther & Its Variants», с. 265). Перечисляет проф. Эберхорст и основные, с его точки зрения, достоинства дизельной силовой установки: 1) меньшее потребление топлива; 2) менее громоздкая система охлаждения; 3) более широкий диапазон оборотов двигателя в минуту; 4) возможность использования как солярки, так и бензина; 5) меньшая пожароопасность; 6) полная независимость от углов наклона боевой машины; 7) отсутствие «наводок» по отношению к радиостанциям; 8) возможность увеличения мощности за счет нагнетателей (там же).

После прочтения упоминавшейся книги Вальтера Шпильбергера у меня сложилось впечатление, что немцы в целом были довольно высокого мнения о советском дизеле В-2. Во всяком случае, в приведенных историком германских документах «для внутреннего пользования» довольно часто говорится о его уникальности, компактности и высокой экономичности, но нет ни одного упоминания о низкой надежности и ограниченном моторесурсе. К слову, при сравнении различных танковых двигателей немецкий профессор о моторесурсе вообще не упоминал: даже графы такой в соответствующей таблице не оказалось (там же, с. 265). Также из приводимой Шпильбергером информации следует, что немцы так и не смогли создать собственный танковый дизельный мотор, который бы их полностью устроил. И это несмотря на то, что «за» дизель был сам Гитлер и что как минимум с осени 1941 года действовала никем не отмененная до самого конца войны директива фюрера о создании целого семейства дизельных двигателей для всего спектра авто- и бронетехники мощностью от 30 до 1200 л.с. (там же, с. 24–27). Тем не менее уже упоминавшийся мною дизельный мотор «Мерседес-Бенц» так и не достиг стадии принятия на вооружение и начала крупносерийного производства, несмотря на появление на свет еще более продвинутых модификаций, чем дизель МВ502, установленный на прототипы «пантеры» весной 1942 года. Мне неизвестно, использовали ли немецкие конструкторы советский двигатель В-2 в качестве образца для подражания (а если использовали, то в какой степени). С большей уверенностью можно утверждать другое: попытки перевести немецкие танки (и не только танки, а и практически всю технику Панцерваффе и даже всего Вермахта) на дизельные моторы предпринимались. И попытки эти были довольно серьезными, хотя в итоге — по тем или иным причинам — ничем не увенчались. Между прочим, в книге Шпильбергера нет никаких упоминаний о дефиците дизтоплива в качестве причины отказа Вермахта от дизельных силовых установок.

Непросто ответить и на вопрос, почему дизельные двигатели до конца Второй мировой так и не стали массово применять на танках, поставляемых своим собственным сухопутным силам в США и Великобритании. Это кажется особенно странным в свете того, что морская пехота США заказывала именно дизельные «шерманы» с автобусными двигателями «GMC»: они питались той же соляркой, что десантные катера и паромы («Танки Второй мировой», с. 351). Такие же «шерманы», как уже упоминалось выше, поставлялись и в СССР по просьбе советских военных. Интересно, что запрет (!) на использование дизельных танков М4 в армии США за пределами страны исходил от тогдашнего командующего бронетанковыми силами сухопутных войск генерал-лейтенанта Якоба Деверса. Почему? Бог весть…

Как мне кажется, главной причиной внедрения дизеля в советском танкостроении послужила в первую очередь их экономичность, позволявшая еще больше увеличить и так немалую топливную автономию советских танков. В принципе без двигателей В-2-34 (500 л.с.) и В-2К (600 л.с.) можно было и обойтись: вполне хватало давно опробованных, мощных и гораздо более надежных и дешевых в производстве карбюраторных движков — М-5 (400 л.с.), М-17Т (500 л.с.) и М-17Л (650 л.с.). К слову, по ценам 1940–1941 годов мотор М-17 обходился бюджету в 18 900 рублей, а дизель В-2 — в 61 700, то есть был более чем в три раза дешевле (см. «Танковый авиамотор М-17»)… Имелся в распоряжении советских танкостроителей и еще более мощный бензиновый мотор — 850-сильный ГМ-34БТ выдающегося конструктора авиадвигателей А.А. Микулина. Именно этот двигатель применялся на опытных образцах тяжелых танков Т-100 и СМК. Упомянутый микулинский движок, разумеется, тоже имел авиационного «предка» — двигатель М-34, пришедший на смену М-17 и устанавливавшийся на тяжелых бомбардировщиках ТБ-3. Соответственно, М-34 проектировался и изготавливался в габаритах «бумера» и был с ним полностью взаимозаменяем («Russian Piston Aero Engines», с. 102). Поэтому при желании ГМ-34БТ вполне можно было «вписать» и в тяжелый танк КВ.

Если заглянуть в Приложение № 1, то немедленно становится ясным, что новейшие дизельные танки СССР, предназначавшиеся для развития оперативного успеха после прорыва обороны противника — Т-50 и Т-34, — обладали весьма значительным по тем временам запасом хода на одной заправке: 344 и 430 км соответственно. У их ровесника — тоже дизельного быстроходного БТ-7М — запас хода вообще был феноменальным: 600 км на гусеницах и 700 км на колесном ходу. Его бензиновый предшественник — БТ-7 образца 1935 г. — мог проехать без дозаправки 375 км на гусеницах или 500 км на колесах. Эти показатели в 1,5–3 раза превышали соответствующие боевые характеристики зарубежных аналогов. Скажем, максимальный запас хода по шоссе французского «кавалерийского» танка «Сомуа» S35 — 230 км, британского «крейсерского» Мк.1 — 241 км, среднего американского М2 — 210 км. Германские «блицкриги» до поры до времени удавалось осуществлять с помощью танков, имевших в 1939–1941 годах максимальный запас хода в 250. км: «чемпионами» Панцерваффе в данной категории, по иронии судьбы, являлись чешские машины Pz.38(t). «Родные» немецкие легкие «панцеры» могли на одной заправке проехать максимум 165 км (Pz.IIIE образца 1938 г.).

Столь явное превосходство советских быстроходных легких и средних танков в том, что касается топливной автономности, как мне кажется, однозначно демонстрирует то, чьи наступательные операции должны были стать «самыми глубокими в мире». Иными словами, созданные во второй половине 30-х годов советские быстроходные боевые машины гораздо лучше подходили для осуществления «блицкригов», чем немецкие. То, что это не могло быть случайностью, а явилось вполне осознанным практическим «преломлением» созданной в «миролюбивом» СССР теории «глубокой операции», подтверждается тем фактом, что советские танки НПП и тяжелые танки прорыва — Т-26, Т-28, Т-35 и КВ, предназначавшиеся для помощи пехоте и преодоления укрепленных районов противника, с запасом хода как раз и «не выпендривались». Как и у всех остальных танков мира, спроектированных для этих целей, их запас хода был довольно скромным и в 1941 году составлял от 150 км у Т-35 и 240 км у Т-26 последних серий до 250 км у новейших КВ-1 и КВ-2. У британского «Валентайна VI» соответствующий показатель составлял 150 км, у «Матильды II» — 257 км, у «француза» Char B1bis — 150 км, у «германца» Pz.IVFl — 200 км.

Логика здесь простая: подобного запаса топлива вполне хватало для преодоления на всю глубину даже самого мощного укрепрайона — вроде, скажем, линии Мажино или линии Зигфрида. Вместо «лишнего» горючего таким танкам гораздо больше нужны были противоснарядное бронирование, мощное вооружение и увеличенный боезапас. Даже если абстрагироваться от «колесно-автострадных» аргументов В. Суворова, огромный запас хода танков БТ ясно говорит об их предназначении. Эти машины имели явно агрессивный характер — с еще более «наступательным вектором», чем у «коллег по цеху» из других стран. Этот далеко не оборонительный профиль четко «проявился» в середине 30-х — на этапе создания БТ-5 — и неуклонно усиливался вплоть до начала Второй мировой войны. Появление мощных и экономичных дизельных двигателей во многом способствовало тому, что развитие указанной тенденции вышло на новый уровень и привело к созданию универсального танка — Т-34.

В-четвертых, именно на советских танках впервые появились мощные противотанковые орудия калибра 76 мм и выше. В подавляющем своем большинстве танки всего мира накануне и в начале Второй мировой войны оснащались относительно короткоствольными пушками малого калибра: 37 и 50 мм в Германии, 40 мм в Великобритании, 37 мм в США, 37 мм и 47 мм во Франции, 45 мм в СССР. Да, уже с начала 30-х на некоторые довоенные модели средних и тяжелых танков (французские Char В1, советские Т-28 и Т-35, немецкие Pz.IV) ставились 75—76-мм орудия, но предназначались они не для борьбы с танками, а для огневой поддержки пехоты. Собственно, артсистемы таких калибров (условно «трехдюймовки») ставили на первые модели танков уже во время Первой мировой войны. И тогда, и спустя 15–20 лет подобные танковые пушки имели короткие («курносые») стволы и небольшую — 300–400 м/с — начальную скорость снаряда. В результате их бронепробиваемость зачастую была значительно ниже, чем у «настоящих» противотанковых пушек гораздо меньшего калибра.

Связано это было с тем, что калибра 37–47 мм до поры до времени вполне хватало для борьбы с танками 30-х годов, имевшими относительно слабое бронирование — максимум до 40 мм. Тяжелобронированные машины — вроде французских Char В1 bis (лобовая броня 60 мм), английских «Матильда II» (78 мм), дополнительно экранированных советских многобашенных Т-28Э (лобовая броня до 50 мм) и Т-35 последней серии (до 70 мм) — были тогда относительно немногочисленными. В СССР поводом задуматься как об усиленном бронировании, так и о более мощной танковой пушке стал опыт боевого применения танков Т-26 и БТ в ходе войны в Испании. Дополнительным импульсом послужили высокие потери танков этих типов от противотанковой артиллерии японцев на Халхин-Голе и во время войны с финнами. Соответственно, первые мощные танковые пушки Л-10 (калибр 76 мм; начальная скорость снаряда 555 км/сек; бронеплита, расположенная под углом в 30°, пробиваемая с дистанции в один километр — 33 мм) появились даже не на Т-34 и КВ-1, а на многобашенных Т-28. Именно эти модернизированные таким образом танки еще в 1938 году стали первыми настоящими «охотниками на панцеров». Отметим, что данное решение было принято в СССР до начала Второй мировой войны и до Французской кампании Вермахта, в ходе которой у немцев открылись глаза на необходимость срочной модернизации своих устаревших танков. На немецких машинах длинноствольные 75-мм пушки появились лишь к концу 1941 года, на американских — тогда же, в 1941 году, на английских — в 1942 году. На советском танке КВ-2 уже в 1940 году устанавливалась 152-мм гаубица М-10. Правда, предназначалась она не для борьбы с танками (бронированных машин, для поражения которых потребовался бы такой калибр, еще не существовало), а для разрушения бетонных укреплений германских укрепрайонов в Восточной Пруссии и Польше. По сути, КВ-2 являлся тяжелой самоходной артиллерийской установкой с орудием, расположенным во вращающейся башне. Начальник германского Генштаба Ф. Гальдер поначалу не поверил докладам о том, что у Красной Армии имелись подобные «монстры».

Следующий шаг в процессе «эскалации» мощности танковых пушек сделали уже немцы, оснастившие свои «тигры» 88-мм «телеграфными столбами», позаимствованными у зенитной артиллерии Люфтваффе. Но это произошло в 1942 году — после «знакомства» с КВ и Т-34. К концу Второй мировой средние и тяжелые танки всех воюющих держав «обзавелись» длинноствольными пушками калибра 77—122 мм, от которых даже самая толстая — 120—150-мм — лобовая броня служила довольно относительной защитой. Подчеркну вновь: «первыми начали» советские танкостроители…

Анализируя свои таблицы, я в какой-то момент пришел к нескольким неожиданным — по крайней мере, для себя — выводам. Давайте посмотрим на то, что представляли собой самые первые модификации «станового хребта» немецких бронетанковых войск 1941 года — Pz.III и Pz.IV. Так, Pz.IIIA, созданный в 1937 году, — это типичный легкий танк. Его вес — 15,4 тонны, максимальное бронирование — 14,5 мм, а штатная пушка калибра 37 мм пробивала с дистанции в один километр наклоненную под углом 30° бронеплиту толщиной всего лишь в 14 мм (27 мм под прямым углом). Этого, впрочем, вполне хватало, чтобы поразить большую часть существовавших на тот момент танков, кроме средних и тяжелых типов советских и французских боевых машин, уже тогда имевших лобовую броню в 30–60 мм. На «тройке» стоял двигатель мощностью 250 л.с., позволявший развивать максимальную скорость по автобану в 32 км/ч. Самая первая «четверка» — Pz.IVA, созданная в том же 1937 году, отличалась от «тройки», по существу, только весом — у нее он был 17,3 тонны — и наличием «курносой» 75-мм пушки. Танк был спроектирован для поддержки пехоты, а потому короткое орудие с малой начальной скоростью снаряда могло пробить вертикальный броневой лист толщиной 25 мм лишь на дистанции в полкилометра. На первой гитлеровской «четверке» стоял тот же двигатель в 250 «лошадей» и та же бронезащита в 14,5 мм (только на башне толщина брони была увеличена до 20 мм), что и у «тройки». Его максимальная скорость по хорошей дороге — 30 км/ч.

Для сравнения посмотрим на «обрусевшего британца» — «устаревший» советский Т-26 образца 1939 г. Оказывается, что при меньшем весе (10,25 тонны) и более слабом двигателе (97 л.с.) в бою он, тем не менее, вполне сопоставимый противник для тогдашних пока еще легких немецких «панцеров». Его бронирование даже чуть лучше — 15 мм для всего корпуса и башни. Его 45-мм пушка была способна с дистанции в один километр пробивать наклоненную под углом в 30° цельную бронеплиту толщиной в 28 мм (35 мм под прямым углом). Его максимальная скорость по шоссе — 30 км/ч против 32 км/ч у Pz.IIIA и 30 км/ч у Pz.IVA при значительно большем запасе хода в 240 км против соответственно 165 и 140 км у первых моделей «панцеров». Если верить тактико-техническим характеристикам (а оснований не верить им у меня нет), в 1939 году Т-26 («Виккерс» советского производства) являлся не менее эффективной, но гораздо более легкой, дешевой в производстве и массовой альтернативой, чем первые «приличные» немецкие танки. Это подтверждают и эксперты. М. Барятинский, вполне справедливо ставя Т-26 на одну доску с чешским Pz.35(t) и отмечая его относительно мощную 45-мм пушку, подчеркивает: «Отнюдь не недостатки этой боевой машины обусловили высокие потери 1941 года. Целый ряд боевых примеров… убедительно доказывает, что при грамотном применении Т-26 мог эффективно противостоять и Pz.III, и Pz.IV, и не только в 1941-м, но и в 1942 году» («Танки Второй мировой», с. 100).

Точно так же ничем не уступал германским «панцерам» той поры и чешский танк Pz.38A(t) (для простоты я использую немецкую маркировку: «38» означает год создания, буковка (t) — то, что он чешского происхождения), производимый в те же годы. При весе в 9,4 тонны и двигателе мощностью 125 л.с. он развивал скорость по шоссе в 42 км/ч, имея запас хода в 250 км. Его 37-мм пушка с дистанции в один километр прошибала вертикальную цельную бронеплиту толщиной 29 мм (немецкий Pz.IIIA — 27 мм, советские Т-26, БТ-5 и БТ-7 — 35 мм). Его бронирование — от 15 мм (борт) до 25 мм (лоб), а удельное давление на грунт было лишь 0,55 кг/кв. см (0,80 у советского Т-26 образца 1939 г.). Вполне достойно смотрелась (и воевала) и другая чешская модель середины 30-х — появившийся на свет в 1935 году 10,5-тонный танк «Шкода» Pz.35(t): мощность двигателя — 120 «лошадей», бронирование — 15–25 мм, скорость — 34 км/ч при запасе хода в 160 км. Да, для «блицкрига» пригодился бы запас хода и побольше, но ведь у первых немецких «панцеров» он был такой же! Чешская 37-мм пушка у Pz.35(t) была практически столь же эффективной, что и аналогичная германская: с дистанции в один километр она пробивала вертикальный броневой лист толщиной в 26 мм (27 мм в случае Pz.IIIA). В целом же две чешских модели — почти полный аналог советского однобашенного Т-26, которых в СССР было построено порядка 10 000. Мало того, подвеска Pz-35(t) была позаимствована у того же английского «папы» — «Виккерс, 6-тонный». Напомним еще раз: почти все Т-26 были вооружены стандартной 45-мм танковой пушкой германского происхождения, пробивавшей с дистанции в один километр вертикальную бронеплиту толщиной в 35 мм (против 26–29 мм в случае 37-мм пушек чешских танков и первых немецких «панцеров»). Процитирую по этому поводу честное признание одного из самых авторитетных гитлеровских «танковых» генералов — Эрхарда Рауса, который в начальный период вторжения служил в 6-й танковой дивизии корпуса Манштейна, имевшей на вооружении те самые чешские Pz.35(t): «Сами по себе наши Pz.35(t), — пишет он, — значительно уступали бы даже тем русским танкам и противотанковым средствам, о которых мы уже знали (имеются в виду «устаревшие» советские танки 30-х годов Т-26 и БТ. — Прим, авт.)» («Panzer Operations», здесь и далее перевод с английского мой, с. 11).

Как охарактеризовать чешские танки: легкие, слабомощные, пушечка в 37 мм?.. Может, они намного современнее, чем «Виккерс, 6-тонный»?.. Тот же Раус называет свои Pz.35(t): «Эти устаревшие танки». Какими бы они ни были, немцам даром доставшиеся чешские машины очень даже пригодились: их использовали в Польше, Франции, в Северной Африке и летом 1941 года при вторжении в Советский Союз. Согласно книге М. Барятинского «Танки Второй мировой», в операции «Барбаросса», считая и командирские машины, принимали участие 149 исправных Pz.35(t) и 660 Pz.38(t). Оба чешских танка были призваны хоть как-то восполнить нехватку немецких Pz.HI, подвергшихся к тому времени значительной модернизации. Судя по тому, что «чехи» почти доехали до Москвы, это оказалось еще не самым плохим управленческим решением немцев. Впрочем, практически все Pz.35(t) и многие Pz.38(t) там, под Москвой, и остались, оказавшись большей частью бесполезными в условиях русских осени — зимы и проигрывая в борьбе с более современными советскими танками («Panzer Operations», с. 88). Вместе с «чехами» канули в Лету и большинство пересекших границу СССР Pz.I (согласно М. Барятинскому, первоначально их было 74 штуки в частях «первой линии») и 746 единиц Pz.II, по существу, являвшихся танкетками весом в 5,4–7,6 тонны, вооруженными пулеметами или 20-мм пушками и защищенными броней в 13–30 мм. Таким образом, примерно половина танков Вермахта, пересекших советскую границу 22 июня 1941 года, были ничуть не лучше «устаревших» советских Т-26 с 45-мм пушкой, которых в СССР, напомню, за десять лет серийного производства наклепали порядка 10 000. Вдобавок по своим боевым характеристикам Pz.I не очень отличались и от советских «малых танков» Т-37А и Т-38, которых в Красной Армии, согласно вышеупомянутой книге М. Барятинского, на 1 июня 1941 года имелось соответственно 2331 и 1129 штук. Вдобавок все советские машины указанных типов являлись еще и плавающими. Тот же Раус, впервые встретив Т-37/38, принял их за «американские»: по-видимому, у него просто в голове не укладывалось, что подобные танки могли создать в СССР (там же, с. 48). Наконец, обычно вообще никак не учитывают советские бронированные артиллерийские тягачи «Комсомолец», по существу, являвшиеся танкетками, вооруженными пулеметом ДТ. А таких в Красной Армии имелось 4401 единица («Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two», c. 101). Но вернемся к самым массовым немецким моделям…

В чем отличие судеб немецких «панцеров» Pz.III и Pz.IV в сравнении с военными биографиями советского Т-26 и легких чешских танков? Прежде всего в том, что после рождения, обладая соответствующим потенциалом, «немцы» подвергались неоднократной модернизации. Особенно очевидно неадекватность самых первых моделей основы германской танковой мощи проявилась во время «битвы за Францию» в мае — июне 1940 года. Известный «танковый» историк Стивен Залога выразился по этому поводу следующим образом: «В 1940 году у французской армии было больше танков, чем у немцев, и они часто оказывались более технологически «продвинутыми», с лучшей броней и лучшими пушками. С технической стороны германские танки были неплохими, но не представляли собой ничего особенного» («Armored Thunderbolt», перевод с английского здесь и далее мой, с. 13).

Читая найденную в Интернете статью Дэвида Лемана «Armoured units in 1940 on the Western front» о танковых боях французских танков с немецкими (а таких было немало, и они часто оказывались довольно жаркими), я с удивлением узнал, что немцы столкнулись с «непробиваемыми» танками за год до встречи с советскими Т-34 и КВ. Первый шок гитлеровские танкисты испытали еще в середине мая 1940 года, когда впервые встретили в бою французские Char B1bis, о которых я упоминал в не самом приглядном свете несколько выше и которые подверг совсем уж разгромной критике Виктор Суворов. Это тот самый 31,5-тонный (то есть средний) танк, на котором из корпуса торчала бесполезная в танковом бою 75-мм гаубица-«окурок», а крошечная башня без люка (!) на одного человека с трудом умещала 47-мм противотанковую пушку. Тем не менее у этой в целом полностью устаревшей машины имелось достаточно мощное по тем временам бронирование — от 40 мм на ранних 28-тонных версиях Char В1 до 60 мм на тех самых «непробиваемых» танках модели «бис». Так вот, 16 мая 1940 года единственный французский «бис» атаковал и в течение нескольких минут уничтожил тринадцать немецких «панцеров» и два самоходных орудия в районе местечка Стонне. Несмотря на 140 прямых попаданий, тихоходный танк вышел из боя абсолютно невредимым (Robert Kershaw «Tank men», с. 111). А вот что, согласно статье Лемана, вспоминал по поводу встречи с «бисом» к югу от города Жюнивиль Г. Гудериан: «Пока шло танковое сражение, я попробовал — безрезультатно — уничтожить «Char В» с помощью трофейной 47-мм противотанковой пушки. Все мои снаряды попросту отскакивали от брони. Наши 37-мм и 20-мм пушки были столь же бесполезными против этого противника. В итоге мы, как это ни печально, неизбежно понесли тяжелые потери» (здесь и далее перевод с английского мой).

Заметим, что более высокие скорость, маневренность и скорострельность немецких и чешских танков в борьбе с «тяжелыми» «бисами» помогали мало: большая часть потерь этих машин приходилась не на немецкие «панцеры», а на огонь дивизионной артиллерии Вермахта, зенитных орудий Люфтваффе и подрывы на минах. Не очень сказалось и важное конструкционное преимущество немецких танков — башня «на троих» — в отличие от крошечных башен французских машин, рассчитанных на одного человека (командир французского танка был вынужден одновременно командовать, наблюдать за полем боя, наводить, заряжать и стрелять). Тем не менее, по словам французов, единственную угрозу их «тяжелым» машинам (на самом деле, напомню, они были средними танками) представляли Pz.IV, и то на дистанции 100 метров и меньше. Иными словами, чтобы поразить французский средний танк, немецким танкистам приходилось, маневрируя и сильно рискуя, подъезжать к нему на дистанцию «пистолетного выстрела». Уже тогда — за год до вторжения в СССР — единственным эффективным средством поражения медленных, но хорошо бронированных французских танков «бис», которые немцы уважительно называли «колоссус», оказались 88-мм зенитная пушка и 105-мм полевое орудие. Как уже упоминалось, свое обидное прозвище — «дверной молоток» — немецкая 37-мм противотанковая пушка получила не в России, а еще во Франции.

Но Char В1bis был не единственной проблемой немцев: вторым неприятным сюрпризом стал «кавалерийский» танк S35 «Сомуа» образца 1935 г., оснащенный 45-мм броней и той же довольно эффективной 47-мм пушкой, что и Char В1bis (башни этих машин были во многом похожи). Этот танк к тому же обладал и достаточно высокой скоростью — 40 км/ч, мало уступая по данному показателю немецким «панцерам» того времени. В ходе крупнейшей танковой битвы кампании под Ханнутом в середине мая 1940 года (с обеих сторон участвовало около 1700 машин) эскадроны «Сомуа» показали достаточно очевидное превосходство над немецкими танками, а их появление на поле битвы часто «вызывало хаос в боевых порядках немцев» (там же). Мало того, согласно статье Лемана, французские экипажи нередко оказывались более опытными и лучше подготовленными. Немцам в итоге помогла не столько их боевая техника, сколько превосходство в стратегии и тактике — в частности, умение концентрировать силы в нужное время и в нужном месте (это правило, по иронии судьбы, сформулировал еще Наполеон). У обеих сторон имелось примерно равное количество более или менее современных танков и САУ. Так, по подсчетам Лемана, у союзников — французов, англичан и голландцев — без учета полностью устаревших FT-17/18 имелось около 2904 танков (включая и 600 британских). У немцев с учетом двухсот самоходных артиллерийских установок было 2826 машин. В ходе кампании весны — лета 1940 года Вермахт выручило не техническое превосходство танков (его, по моему мнению, не наблюдалось), а качество командиров высшего и среднего звеньев, видевших поле боя лучше своих оппонентов. Важную роль сыграла и храбрость немецких танкистов, основанная на их уверенности в своих силах и вере в талант германских генералов. Когда было необходимо, немцы умели создавать многократное — порой до 10: 1 — численное превосходство в бронетехнике (там же).

Еще раз подчеркну: боевые качества устаревшей бронетехники французов оказались, как это ни странно, выше, чем у якобы «современных» немецких танков. Вот что, согласно Леману, писал по этому поводу немецкий генерал Фридрих Кюн (во время вторжения в СССР — командир 14-й танковой дивизии): «Единственной немецкой танковой пушкой, эффективной против французских танков «Рено» D2, S35 «Сомуа» и «Рено» В1bis, оказалась 75-мм пушка танка Pz.IV (и 88-мм зенитная пушка, способная пробивать броню до 200 мм)… Французская 47-мм танковая пушка проявила себя самым замечательным образом. Она пробивает все немецкие танки вне зависимости от угла наклона брони на расстоянии до 800 метров, а иногда и больше. Несколько «Сомуа» и В 1 bis смогли поразить немецкие танки с расстояния в один километр… Скорость наших танков оказалась очень хорошей. В будущем нам нужно сохранить способность двигаться по легкому бездорожью со скоростью в 30–40 км/ч (не думаю, что это удалось. — Прим. авт.). Взятые в плен французские танкисты и артиллеристы показали, что именно скорость наших танков была главным препятствием при ведении прицельной стрельбы по ним» (там же).

Теперь, обращаясь к той же статье Лемана, процитирую отчет генерала Жана Перу — командира 2-й французской резервной бронетанковой дивизии (2е DCR): «Наша техника в целом превосходна. Броня 40 мм на легких танках и 60 мм на Char B1bis является очень эффективной защитой. С 3 по 25 июня только 21 танк был потерян в результате огня противника. Один из моих B1bis получил более 20 попаданий из 37-мм орудий и по-прежнему оставался в идеальном рабочем состоянии. Даже несколько «Хочкисс 39» (легкий французский 12-тонный танк. — Прим, авт.) после попаданий из 37-мм пушки с расстояния в 200 метров не получили повреждений… «Хочкисс 39», вооруженный 37-мм пушкой SA38, мог эффективно противостоять всем немецким танкам, за исключением утяжеленных моделей Pz.IV… 47-мм пушка SA35 имела ничуть не худшую бронепробивающую способность, чем 75-мм пушка Pz.IV… Я ни разу не испытывал проблем и с немецким превосходством в скорости… Недостаток мобильности ощущался лишь при ведении разведки… Что касается надежности наших машин, то танки Char B1bis превзошли все ожидания. Некоторые из них прошли 1600 км без какого-либо обслуживания — за исключением быстрой смазки по вечерам. «Хочкисс 35» оказались более хрупкими. «Рено 35»… были очень надежными. Таким образом, за исключением радиооборудования, оказавшегося слишком разномастным и порой недостаточно мощным, вся наша техника проявила себя с самой лучшей стороны» (там же). Честно говоря, эти слова, сказанные побежденным французским командиром о своих не самых современных танках, весьма выгодно отличаются от стенаний советских танковых генералов по поводу «устаревшей» бронетехники СССР начального периода войны. Но об этом поговорим чуть позже. Пока же вернемся к боевым биографиям первых моделей немецких «панцеров».

Разумеется, опыт боев во Франции был быстро обобщен и привел к значительным усовершенствованиям. В результате в 1941 году появился Pz.IIIJ: его лобовую броню увеличили до 50 мм (в 1937 году была 14,5 мм, в 1938-м — 30 мм), а калибр танковой пушки стал 50 мм (до этого был 37 мм). Все это привело к увеличению веса с 15,4 тонны у Pz.IIIA до 21,5 тонны у Pz.IIIJ, что потребовало установки и более мощного 300-сильного двигателя. Еще раньше — в 1940 году — появился Pz.IVFl. Лобовое бронирование этой машины стало 50 мм (до этого было 14,5 мм), она получила тот же 300-сильный мотор. Правда, танку по-прежнему отводилась роль непосредственной поддержки пехоты (НПП), а потому и пушка на нем осталась та же — 75-мм «окурок». Вес «обновленного» Pz.IV — уже не 17,3 тонны, а целых 22,3 тонны. Итак, после модернизации два легких немецких танка очутились в категории средних. Отметим еще раз, что летом 1940 года первые версии Pz.III и Pz.IV оказались неспособны эффективно сражаться со многими французскими танками, а потому по определению являлись устаревшими. Что, впрочем, никак не помешало немцам нанести союзникам сокрушительное поражение. Заметим также, что главным преимуществом своих машин немцы считали скорость и маневренность — то, что в избытке имели советские танки БТ.

Были ли германские танки после описанной выше модернизации способны на равных вести бой со средними и тяжелыми советскими боевыми машинами в июне 1941 года? Заглянем в таблички и твердо ответим: нет! Я специально составил таблицу № 1 — чтобы подойти к решению данной проблемы как можно более объективно и определить, с какой дистанции лучшие «панцеры» лета 1941 года могли поражать те или иные советские танки той поры. Разумеется, подобные таблицы довольно условны: они не учитывают, скажем, качество подготовки и уровень сколоченности экипажей, боевую скорострельность танков, маневрирование во время боя, способность командиров танковых взводов и рот координировать (в том числе и с помощью радио) усилия подчиненных, качество прицелов, количество приборов наблюдения и многое другое. Точно так же более длинные руки и больший вес боксера-тяжеловеса не всегда означают, что он сможет победить своего соперника, которому меньше повезло с длиной конечностей и ростом, но которому бог дал лучшее зрение, быструю «соображалку» и «прыгучие» ноги. Тем не менее в боксе все же существуют весовые категории, а бойцов с «мушиным» весом не выставляют против братьев Кличко и Майка Тайсона…

Таблица № 1

Из этой таблички можно сделать следующие выводы:

1) самые распространенные германские танки той поры могли поражать большую часть легкобронированных советских машин с дистанции как в 1000 м (при попадании в вертикальную бронеплиту), так и в 500 м под меньшими углами наклона брони. Заметим, правда, что к началу 40-х многие модификации советских Т-26, БТ, Т-28 и Т-35 имели башни конической формы и наклонные лобовые бронеплиты;

2) лишь вооруженные 50-мм пушкой разновидности Pz.HI могли подбить Т-34, и то только с дистанции в 500 м и при попадании в вертикальные элементы бронезащиты (таковых было мало). Даже этот «панцер-убийца» не мог ничего поделать с танками КВ, а также с лобовой броней экранированного Т-28Э. Танк КВ бронебойный снаряд указанного германского танка не брал даже в борт и с дистанции в 500 м;

3) самый тяжелый немецкий танк лета 1941 года — Pz.IVFl — мало подходил для боя даже с легкими советскими танками и мог поражать их лишь с дистанции в 500 м. Советский танк непосредственной поддержки пехоты Т-28, вооруженный 76-мм «обрубком» КТ-28, имел ту же проблему;

4) вооруженные пулеметами советские плавающие танки Т-37А, Т-38 и Т-40, а также немецкие Pz.I и не имевшие 20-мм пушек разновидности Pz.II годились лишь для ведения разведки и борьбы с пехотой противника. С точки зрения танкового боя они были абсолютно бесполезны и оказывались беззащитными при встрече с пушечными танками противника. По словам Ф. Гальдера, эти танки (по существу, танкетки) в 1941 году «превратились в обузу для войск».

А теперь посмотрим на аналогичную таблицу, составленную для советской бронетехники той поры.

Таблица № 2

Из нее вытекают следующие выводы:

1) самые распространенные советские танки лета 1941 года — Т-26 и БТ — могли вести бой на равных (либо даже с явным преимуществом) примерно с половиной машин, имевшихся в распоряжении группировки Вермахта накануне операции «Барбаросса» — Pz.I, Pz. II, чешскими Pz.35(t) и Pz.38A(t). С чешскими и немецкими машинами, обладавшими более сильным бронированием — Pz.38E(t) (таких, согласно А. Лобанову, в первой половине 1941 года было изготовлено всего 275 штук: см. «Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 39), а также модернизированными Pz.III — им один на один встречаться не следовало. Тем не менее они могли спокойно поражать даже эти «панцеры» в неосторожно подставленные борта с дистанции в 500 м, что, по воспоминаниям танкистов обеих сторон, являлось в то время самой распространенной дистанцией для начала танкового боя. Мало того, благодаря мощным двигателям и подвеске «Кристи», танки БТ обладали феноменальной маневренностью, что в определенной степени нивелировало проблему безусловно устаревшего противопульного бронирования;

2) согласно Приложению № 1, при борьбе с обладавшими повышенным бронированием «панцерами» трехбашенный Т-28 с пушкой Л-10 сталкивался с теми же проблемами, что и легкие советские танки. Впрочем, если верить книге М. Коломийца «Сухопутные линкоры Сталина», во время испытаний в начале 1937 года бронебойный снаряд пушки Л-10 с расстояния в один километр пробивал наклоненную под 30° бронеплиту толщиной 50 мм (с. 47). Если это так, то Т-28Э, вооруженный более мощным орудием Л-10 и дополнительными бронеэкранами, являлся боевым аналогом Т-34-76: то есть с дистанции в 1000 метров мог поражать все танки противника в любой проекции. В свою очередь, даже оснащенные 50-мм орудием Pz.IIIJ могли поразить Т-28Э лишь с дистанции в 500 м — и то только в борт, закрытый 40-мм броней;

3) самые современные советские машины — Т-34 и КВ-1 — являлись еще более опасными «танкоубийцами»: их 76-мм пушки Л-11 были способны с дистанции в один километр пробивать броню любого немецкого танка той поры, оставаясь практически неуязвимыми для ответного огня. Вообще вне конкуренции — вооруженный 152-мм орудием КВ-2: его бронебойный снаряд с дистанции в один километр пробивал вертикальную бронеплиту толщиной 110 мм. При попадании же его осколочно-фугасного снаряда большинство германских и чешских танков просто разваливались на части, а экипажи так или иначе гибли.

Модернизированных — с 76-мм пушкой Л-10 — танков Т-28Э в западных округах Красной Армии на момент немецкого вторжения имелось порядка двухсот («Сухопутные линкоры Сталина», с. 48); КВ-1 и КВ-2 — минимум 508, Т-34 — минимум 1024 (Р. Иринархов «Красная Армия в 1941 году», с. 165). Итого — не менее 1732 машин, с которыми абсолютно всем германским «панцерам» образца 1941 г., если верить тактико-техническим характеристикам (а также самим немцам и советским ветеранам-танкистам), тягаться было просто не под силу. Мы уже говорили о том, что советские легкобронированные танки Т-26 и БТ в июне 1941 года действительно радикально уступали лишь танкам Pz.IIIJ, оснащенным 50-мм лобовой броней и 50-мм орудием, и несколько уступали некоторому количеству чешских Pz.38E(t) с улучшенным бронированием и 37-мм пушкой. Правда, даже потяжелевшие немецкие «панцеры», как уже упоминалось, на дистанциях свыше 500 м все равно были практически бессильны против Т-34, КВ и модернизированных Т-28Э. Согласно Виктору Суворову, «продвинутых» машин Pz.IIIJ с 50-мм пушкой в распоряжении Вермахта на границе с СССР имелось 612 единиц («Святое дело», с. 312). Я пришел к несколько большему числу — 707 штук — косвенным путем. Для этого пришлось взять общее количество условно «средних» немецких танков, приведенное Марком Солониным («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 465), и вычесть из него имевшиеся в распоряжении германской армии вторжения 439 машин Pz.IV (по версии М. Барятинского. См.: «Танки Второй мировой», с. 136). Андрей Лобанов дает похожую цифру — 712 танков Pz.III с 50-мм пушкой («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 329). В дальнейшем я буду исходить именно из данных Лобанова.

То, что лучшие средние германские танки не могли применяться один на один против лучших советских, автоматически говорит о том, что немецкие «панцеры» образца лета 1941 года являлись устаревшими. Таким образом, у немцев повторилась ситуация лета 1940 года: тогда, напомню, они попали в такое же положение, столкнувшись с хорошо бронированными французскими и британскими машинами. Подчеркну: как и в случае «битвы за Францию», продолжавшейся сорок дней, устаревшая бронетехника не помешала Вермахту в течение пяти месяцев почти полностью разбить кадровую Красную Армию, чьи танковые войска к тому же имели в несколько раз больше боевых машин, чем противник. Их вновь выручили общее превосходство в стратегии и тактике, 88-мм зенитки, 105-мм дивизионные пушки, устаревший пикирующий бомбардировщик Ju-87 и, самое главное, стратегические просчеты противника и его полное неумение использовать свое техническое превосходство. Но этому я посвящу отдельную книгу…

Интересно, что ситуация лета 1940 года (с французскими Char B1bis и S35 «Сомуа») и лета 1941 года (с советскими Т-34 и КВ) повторилась и летом 1943 года, правда, наоборот. Теперь уже появившиеся на вооружении немецких танковых частей «тигры» и «пантеры», оснащенные прекрасными длинноствольными 75-мм и 88-мм пушками, могли с дистанции в полтора-два километра чуть ли не на сквозь прошибать «тридцатьчетверки» и КВ-1с (не говоря уже о легких Т-60 и Т-70). В то же время советские танковые пушки Ф-34, стоявшие к тому времени на советских средних и тяжелых машинах, не позволяли подбить «тигр» даже с 500 м, а «пантеру» могли поразить только в борт: германских «кошек» защищала 85-мм лобовая броня. Фактически с появлением на поле боя «тигров» и «пантер» тогдашние Т-34 и КВ сразу устарели. Да и «старый добрый» Pz.IV, получивший к апрелю 1943 года 75-мм орудие и 80-мм лобовую броню, во многом сравнялся с Т-34-76 по своим боевым возможностям, по-прежнему, правда, значительно уступая в скорости, маневренности и проходимости. Отметим попутно, что и Вермахту это надолго — до весны 1944 года, когда в войсках появились первые советские Т-34-85 и ИС-2, — полученное качественное превосходство в бронетехнике в итоге не помогло. Немцы проиграли битву под Курском, а до конца 1943 года Красная Армия освободила большую часть Украины. Советские бронетанковые войска взяли «германа» количественным превосходством и хоть как-то к тому времени налаженным взаимодействием с другими родами войск. Несмотря на «тигры» с «пантерами» и их подавляющее качественное превосходство над танками союзников, в 1943 году Вермахт прогнали из Северной Африки и с Сицилии. Но вернемся в лето 1941 года…

«Блицкриг» не удался, и к концу 1941 года немцы лишились большей части первоначально вторгшихся в СССР танков. К осени назрела пора очередной модернизации. Не буду утомлять читателя перечислением всех деталей. Отмечу лишь, что одной из последних версий «тройки» стала модель 1942 года — Pz.IIIL. К тому времени лобовая броня танка увеличилась до 70 мм, на нем появилась удлиненная пушка калибра 50 мм, а вес увеличился до 22,7 тонны. На этом этапе «тройка» исчерпала потенциал дальнейшей модернизации и была снята с производства, так и не дотянув до боевых возможностей «тридцатьчетверки». Впоследствии ее ходовая часть использовалась для создания всевозможных самоходных орудий. В этой связи не могу не упомянуть возникший в ходе моих изысканий вопрос: а зачем немцам вообще понадобился этот танк и почему они еще в конце 30-х не сконцентрировали все усилия на его более удачно задуманном собрате — Pz.IV? Как выяснилось, примерно тот же вопрос появился и у А. Лобанова (см.: «Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 81). Ответа на него я пока нигде не нашел…

Одна из последних модификаций немецкой «четверки» — Pz.IVJ образца 1944 г. Этот танк получил лобовую броню толщиной 80 мм и 75-мм длинноствольное орудие, а его вес увеличился до 25 тонн. По сути, он превратился в менее маневренный аналог тогдашних «тридцатьчетверок». На всех Pz.IV до самого конца войны ставили все тот же 300-сильный двигатель «Майбах» HL 120TRM, что при значительном увеличении веса не могло не сказаться на проходимости и маневренности этого танка на поле боя. Скажем, его удельная мощность к тому времени составляла 12 л.с./т — меньше не только, чем у Т-34-85 (15,4 л.с./т), но и чем у тяжелых КВ-1с (14,1), ИС-2 (13), «пантеры» (15,4) и даже «тигра» (12,3 л.с./т). Танку был явно нужен более мощный движок — хотя бы в 400 «лошадей». Но, по тем или иным причинам, Pz.IV его так и не получил… Данный «панцер», несмотря на превосходную оптику и высокую техническую надежность, так и не стал равным соперником советской «тридцатьчетверки». Он откровенно уступал ее «утяжеленной» серии — Т-34-85. Интересно отметить изменение в весе между первой и последней сериями упомянутых немецких танков: с 15,4 до 22,7 тонны у Pz.III (то есть увеличение на 7,3 тонны) и с 17,3 до 25 тонн у Pz.IV (на 7,7 тонны). А теперь зададим себе вопрос: а имелись ли у Советского Союза легкие танки, которые при желании можно было превратить в средние?..

Итак, был ли у Советского Союза накануне войны легкий танк с таким же потенциалом для последующей модернизации в средний, как у немецких Pz.III и Pz.IV? Берусь утверждать: да, был — это танк БТ. Начнем с того, что на протяжении 30-х годов советский «Кристи» и так подвергался непрерывной модернизации. Сначала на нем поменяли пушку — с первоначальной 37-мм на стандартное для большинства легких советских танков орудие калибра 45 мм. В 1935 году БТ-7 получил более мощный двигатель — М-17Т. К 1939 году на БТ-7М (он же БТ-8) установили 500-сильный дизель В-2 — такой же, как на Т-34, — и несколько улучшенное бронирование. На танках БТ-7А стояли короткоствольные 76-мм пушки КТ-28. На этом же танке, согласно М. Барятинскому, еще в 1939 году были испытаны «полноразмерные» 76-мм пушки Л-11 и Ф-32. Танковая пушка Л-11, к слову, впоследствии устанавливалась на первые модификации Т-34 и КВ-1 («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 109). Впрочем, и без дальнейшей модернизации БТ-7, по мнению М. Барятинского, «был в состоянии на равных вести бой с немецкими танками — как легкими, так и средними» (там же, с. 133).

Если из легкого танка в средний можно было превратить гитлеровский 15,4-тонный Pz.III с 250-сильным бензиновым двигателем, 14,5-мм броней и 37-мм пушкой, то неужели то же самое нельзя было сделать со сталинским 14,7-тонным БТ-7М с 15 — 22-мм броней, 500-сильным дизелем и 45-мм орудием?.. Разумеется, можно! Резерв модернизации состоявших на вооружении советских «Кристи» наверняка был весьма значительным. При желании тысячи танков БТ-7М, БТ-7 и БТ-5 можно было вернуть на заводы и достаточно оперативно нарастить за счет дополнительных экранов броню и, возможно, установить более мощную 76-мм пушку Л-11. Например, М. Барятинский считает, что бронирование танков БТ-7 можно было без проблем увеличить до 30 мм (там же, с. 138). Считаю, что М. Барятинский в этом вопросе слишком консервативен и что на самом деле лобовое бронирование БТ-7 можно было довести до 60 мм, а бортовое — до 40 мм. Ведь смогли же нарастить до 50 мм лобовую броню совсем уж легкого «чеха» Pz.38E (t) с 125-сильным двигателем (см.: «Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 39)! Я, кстати, не вижу причин, почему аналогичное мероприятие нельзя было проделать и в случае БТ-5, у которого была практически такая же ходовая часть, что и у БТ-7. Не будем забывать и о том, что лишь за счет избавления от ставшего к концу 30-х анахронизмом колесного движителя танк БТ можно было облегчить на целых полторы тонны! К слову, согласно М. Коломийцу, вес дополнительного экранирования гораздо большего по размерам трехбашенного Т-28Э составлял примерно 4 тонны («Сухопутные линкоры Сталина», с. 120). А в статье «Броня была крепка и танки — быстры» М. Барятинского и М. Коломийца содержится и более конкретная информация: «В 1940 году, — пишут два «танковых» историка, — Мариупольскому металлургическому заводу им. Ильича была заказана первая партия комплектов навесной гомогенной брони для БТ-7М. Одновременно велись испытания танка, догруженного до массы в 19 т (чуть меньше, чем у Pz.IIIE/F), причем «бегал» он довольно резво» («Моделист-конструктор», № 5, 1994). Даже потяжелев после установки дополнительной брони и новой пушки на 3–5 тонн, советские БТ намного превосходили бы все современные средние танки (включая и столь неприятно поразившие немцев французские Char В1bis и S-35 «Сомуа») по всем параметрам — энерговоооруженности, скорости, бронированию и бронепробиваемости.

Назовем наш условный «глубоко модернизированный» БТ «Волком» и прикинем на глаз его характеристики. Добавив в весе максимум 5 тонн, получив 76-мм пушку Л-11, бронирование до 60–40 мм, он весил бы около 19 тонн, имел бы удельную мощность (мощность двигателя, деленная на вес), равную 26,3 (18,7 у Т-34-76) и, будучи неуязвимым для всех немецких танков начального периода войны, смог бы спокойно поражать их с дистанции в один километр. Даже потяжелев, «Волк» превосходил бы по своим параметрам любой танк, состоявший на вооружении всех стран мира того времени. Мало того, грозным противником был бы и любой «кондовый» БТ-5 или БТ-7 с 45-мм пушкой. И этот «Волчонок», навесь на него дополнительную броню, мог бы летом 1941 года стать еще более грозным противником для немцев даже с родной «сорока-пяткой». Ведь с расстояния, скажем, в 500 метров, оставаясь полностью неуязвимым для немецких 50-мм пушек, он смог бы подбивать более половины германских танков.

Любопытно, что подобная «ограниченно-стихийная» модернизация в ходе войны осуществлялась как минимум в одном случае: в ходе обороны Одессы. Так, Андрей Кравченко в своей статье «Легкий танк БТ-7» сообщает: «Достаточно яркий след оставили танки БТ-7 при обороне Одессы. Танки Приморская армия получала прежде всего из ремфонда Южного фронта. Первый эшелон (12 танков БТ-7) поступил в Одессу в первых числах августа 1941 года. Танки восстанавливались на заводе им. Январского восстания, где проходили капремонт и экранировку (по инициативе представителя бронетанкового отдела Приморской армии ст. лейтенанта Г. Пенежко) 30-мм листами корабельной стали, запас которых был на заводе им. Марти. Экранировался корпус и башня, экраны служили неплохой защитой от румынских батальонных орудий. Танки с экранированной башней (листы полуметровой ширины устанавливались по обе стороны от маски орудия) имели причудливо-устрашающий вид. Всего за время обороны было отремонтировано и поставлено в строй 42 танка. Преимущественно БТ-7 и БТ-5. В ходе боев танки БТ-7 и БТ-5 успешно боролись с легкими немецкими Pz.II, средними Pz.III, Pz.38(t) и даже французскими танками, состоявшими на вооружении 4-й румынской армии» (http://www.battlefield.ru/ru/tank-development/26-light-tanks/28-bt7.html?start= 12).

В этой связи предлагаю посмотреть на эволюцию британских «кузенов» БТ — тамошних «крейсерских» танков. Первый британский «Кристи» — это Mk.III, появившийся на свет в 1938 году. Его вес — 14,2 тонны. На нем были установлены пушка калибром 40 мм и авиационный двигатель «Либерти» мощностью 345 л.с. Его бронирование — 14,6 мм, а максимальная скорость — 50 км/ч. Похуже, конечно, чем советские аналоги — БТ-5 или тем более БТ-7 (слабее пушка, двигатель, броня; незначительный запас хода), но тоже весьма грозная машина. Особенно если ее использовать по прямому назначению — для того, чтобы наносить удары по вражеским тылам после прорыва обороны пехотой и тяжелобронированными пехотными танками. Но война для Великобритании — как и для СССР — началась несколько иначе, чем рассчитывали англичане: это немецкие «панцеры» рвали тыловые коммуникации союзников, а не наоборот. Требования изменились, а потому уже в 1939 году в войсках появились «крейсерские» серии с усиленным бронированием — 19,3-тонный Mk.VI «Крусейдер II» (лобовая броня — 49 мм, борт — 21 мм, башня — 51–24 мм). Впрочем, хотя эти машины в целом честно послужили британской армии в Северной Африке, их основные недостатки — слабая 40-мм пушка, относительно «чахлый» двигатель «Либерти», тонкая боковая броня и предрасположенность к поломкам в самый неподходящий момент — не позволили им стать настоящими «доминаторами» африканской пустыни. Эта роль сначала досталась топорно сконструированным, но относительно тяжелобронированным и вооруженным 75-мм пушкой американским «грантам», а потом и более удачно сделанным «шерманам».

На этом англичане не успокоились: в 1942 году в войска поступил утяжеленный «крейсерский» танк Мк. VII «Кавалер». Этот весил 27 тонн, имел пушку калибра 75 мм и максимальное лобовое бронирование в 76 мм. Правда, двигатель и подвеска у него остались те же, а потому скорость по шоссе снизилась до совсем не «крейсерских» 39 км/ч, а надежность стала еще хуже, чем у «Крусейдера». Но англичане не опустили руки: в том же 1942 году был создан «крейсерский» танк Mk.IV «Кромвель». Этот «продвинутый» «Кристи» уже прочно зацепился в категории средних танков: он весил 27,8 тонны, на нем стоял 608-сильный двигатель «Метеор» и лобовое бронирование в 64 мм (на более поздних модификациях ее увеличили до 101 мм). Его скорость по хорошей дороге вновь вызывала уважение — 64 км/ч. Впрочем, будучи вполне адекватной для борьбы с легкими и средними танками противника, пушка «Кромвеля» все равно осталась негодящейся для того, чтобы сражаться с танками тяжелыми. Не отвечали современным требованиям и вертикально расположенные — как у «тигра» — броневые листы. Надо сказать, что с первого взгляда «Кромвель» вообще сильно напоминает Pz.VI.

И вот к концу войны — в 1944 году — родился венец британского «кристизма» — 35,8-тонный «крейсерский» танк «комет», который англичане называют своим лучшим танком Второй мировой. Возможно, так оно и было: будучи весьма похожим на «кромвель», «комет» был тем не менее оснащен более мощной 77-мм длинноствольной пушкой и 76-мм лобовой броней. Скорость танка, конечно, упала, но все равно осталась на уровне 47 км/ч по автобану (думаю, что с удельным давлением на грунт в 0,97 кг/кв. см «комету» было трудновато идти по грязи и снегу). Теоретически «комет» мог сходиться один на один с «пантерой» и даже с «тигром», но… активно участвовать в боях ему так и не пришлось. Зато англичане гордо выкатили его на берлинский парад 7 сентября 1945 года в честь победы союзников. Правда, там его полностью затмил тоже не успевший много повоевать советский супертанк ИС-3. «Комет» оставался на королевской службе вплоть до 1958 года (в Южной Африке — до конца 70-х) и послужил базой для создания более современного универсального танка «Центурион», который воевал в составе многих армий до начала 80-х. Вот такая судьба у «британского БТ»…

Почему же по-иному сложилось у БТ советского?.. Почему его не подвергли дальнейшей модернизации? Почему не появились на свет гипотетические «волки» и «волчата»? Согласно книге М. Барятинского «Т-34 в бою», такая задача конструкторам танков ставилась еще в 1935 году: следующим этапом в развитии «быстроходных» танков должен был стать БТ-9 с 76-мм длинноствольной пушкой и дизелем В-2 (с.22). Впрочем, техническое задание предусматривало бронирование в 25–13 мм, что, разумеется, перестало отвечать реалиям времени уже к концу 30-х. В конце 1937 года под руководством конструктора Н. Цыганова на основе ходовой части танка БТ-7 был построен первый экземпляр танка БТ-СВ-2 «Черепаха», примером для изготовления «футуристической» угловой брони которого послужил французский танк FCM 36 (там же, с. 24). У этой вполне перспективной машины предусматривалось бронирование 55–45 мм, а ее вес мог составить 24–25 тонн. Но в начале 1938 года Цыганова — как и многих других «вредителей» — арестовали, и проект был похоронен. Весной — летом 1938 года в СССР решили создать БТ-20 — танк, гораздо более приспособленный к ведению современной войны, чем так и не появившийся на свет БТ-9. Именно в свете этих решений Автобронетанкового управления РККА и Комитета Обороны СССР возникли гусенично-колесный прототип А-20 и чисто гусеничный А-32. Последний в итоге и превратился сначала в Т-32, а затем в знаменитый Т-34, принятый на вооружение 19 декабря 1939 года вместе с тяжелым танком КВ и плавающим Т-40. Таким образом, Т-34 — это «побочная», но весьма удачная ветвь на древе глубокой модернизации танков БТ. В отличие от британских «крейсеров», в советском танкостроении качественный скачок — фактически к универсальному танку нового поколения — произошел на несколько лет раньше.

Впрочем, несмотря на главный присущий ему недостаток — слабое бронирование, — танк БТ полностью годился для выполнения своей главной задачи. А она, напомню, заключалась в том, чтобы, вырвавшись на оперативный простор европейских дорог, по-волчьи терзать нежное вражеское подбрюшье — перерезать коммуникации, захватывать склады, железнодорожные станции и аэродромы, распугивать подходящих к фронту резервистов противника, расстреливать грузовики, локомотивы и цистерны с горючим, водружать красный флаг на кирхах и ратушах. Вот как описывает назначение «крейсерских» танков британский историк Сэмюэль У. Митчем: «Их функции были теми же, что у кавалерии в прошлом: избегать решительных столкновений и действовать во вражеском тылу. Они должны были иметь дело со слабо бронированными автомобилями, грузовиками и тому подобным. Согласно британской доктрине, такой танк мог обойтись легкой броней (так как не предназначался для танковых дуэлей), однако должен был иметь достаточно высокую скорость» («Величайшая победа Роммеля», с. 64). Добавим, что советская доктрина боевого применения БТ была практически такой же. Упомянем также о том, что с подобной «крейсерско-рейдерской» задачей в 1945 году в Германии вместо БТ прекрасно справлялся его потомок — универсальный танк Т-34-85. Пришла мне в голову и другая мысль: даже сегодня, в начале XXI века, одна рота теперь уже действительно давно устаревших танков БТ, попавшая на территорию, скажем, Франкфуртского аэропорта, смогла бы за час «поработать» так, что нормальную деятельность он смог бы возобновить не раньше чем через месяц. А экономический ущерб от такого «визита» исчислялся бы миллиардами евро…

На БТ-2 и БТ-5 стояли вполне приличные двигатели М-5 — советский аналог английского «Либерти»: такой же ставили на британские «крейсеры» как минимум до конца 1942 года. БТ-7 оснащали уже более мощным двигателем М-17Т — лицензионным аналогом германского авиационного BMW VI. Танки самой «продвинутой» серии советских «крейсеров» — БТ-7М — имели такой же дизель В-2, что и Т-34. Многие из них оснащались зенитным пулеметом на турели: немаловажное по тем временам преимущество. БТ-7М имели феноменальный запас хода — 600–700 км, что в сочетании с такой же феноменальной скоростью — 62–86 км/ч — делало их идеальной машиной для глубоких прорывов. В отличие от британских «крейсерских», танки БТ обладали хорошо отработанной ходовой частью и, соответственно, более высокой надежностью. Согласно книге М. Барятинского «Т-34 в бою», в Испании танки БТ-5, выдвигаясь на Арагонский фронт, без особых поломок совершили 500-км марш (с. 41). Полтора года спустя, уже в Монголии, БТ-7 6-й танковой бригады совершили 800-км марш к Халхин-Голу на гусеницах, и тоже почти без поломок (там же). Танки БТ достойно сражались и во время разгрома Квантунской армии в 1945 году, преодолев Большой Хинган и нанеся решительное поражение японцам вместе с «тридцатьчетверками» и американскими «шерманами». Марк Солонин сообщает, что «танковые бригады прошли тогда 820 км через горный хребет Большой Хинган со средним темпом марша 180 км (!) в день. Старые «бэтэшки» (самые свежие из которых были выпущены пять лет назад) выдержали и такое испытание. И что кажется совсем уж невероятным — после тяжелейшего форсированного марша, после боев с отдельными группами японских войск, более 80 % танков (по состоянию на 30 сентября 1945 года) были исправны!» («25 июня. Глупость или агрессия?», с. 304). Предлагаю запомнить эту интересную информацию — до того момента, когда мы будем говорить об «ограниченном моторесурсе» советских танков накануне войны…

В июне 1941 года БТ (как, впрочем, и Т-26) вполне годился для борьбы с подавляющим большинством немецких «панцеров» — за исключением, пожалуй, последних моделей Pz.III, получивших после войны во Франции 50-мм лобовую броню и 50-мм пушку. Но таковых в танковых группах германской армии вторжения, как уже говорилось выше, было всего лишь порядка 600–700 единиц. Да и с ними, при правильном ведении дела, можно было справляться, используя преимущество БТ в скорости и маневренности, тактику борьбы из засад, тесное взаимодействие с более тяжелыми типами танков и другими родами войск — пехотой, артиллерией и штурмовой авиацией. Собственно, именно это и делалось во время битвы за Москву осенью 1941 года. Чтобы убедиться в этом, предлагаю почитать воспоминания М.Е. Катукова «На острие главного удара». Тот довольно часто упоминает БТ-7 (скажем, см. с. 81–83). Судя по тону и количеству высказываний легендарного советского танкиста, танки БТ вполне достойно проявили себя в составе его танковой бригады. Ему вторит и К.К. Рокоссовский: «Хорошо показали себя танки БТ-7: пользуясь своей быстроходностью, они рассеивали и обращали в бегство неприятельскую пехоту» («Солдатский долг», с. 37). Он, правда, сетует на то, что танки эти несли большие потери, так как «горели, как факелы» (там же).

А вот что Герой Советского Союза Катуков, бывший в начале войны командиром 20-й танковой дивизии 9-го механизированного корпуса Рокоссовского, рассказывал о первом бое дивизии с немцами: «Первый бой произошел 24 июня у местечка Клевань. Разведка сообщила, что по соседству расположились на отдых моторизованные части 13-й танковой дивизии противника. После изнурительного марша солдаты валились с ног от усталости, но времени на отдых не было. Дивизия получила приказ атаковать врага… Но в этом первом неравном бою мы потеряли все 33 наши учебные «бэтушки» (речь идет о БТ-2 и БТ-5. — Прим. авт.). Наши БТ не представляли собой грозной силы, к тому же использовали мы их неправильно. С такими быстроходными, но слабо бронированными машинами нельзя было ввязываться в открытый бой. Но горький урок не прошел даром: и не только потому, что за каждый наш танк немцам пришлось заплатить по нескольку (!) танков…» (там же, с. 14). Секундочку! Если устаревшие БТ — такой «хлам», то каким образом советским танкистам удалось одержать в этом первом бою победу над немцами?.. Да еще и заставить заплатить такую цену?! Читаем дальше: «Обойдя сожженные и подбитые танки врага, я увидел, что они сделаны не только в Германии. Кроме немецких Pz.II (сами же немцы называли их «жестяными гробами». — Прим, авт.), PZ.III, Pz.IV, здесь были и чехословацкие машины завода «Шкода», и французские «Рено», и даже захваченные в Польше танкетки английских заводов «Карден-Лойд» (там же).

Английские «кузены» БТ — «крейсерские» танки «Крусейдер» — вполне достойно служили в Северной Африке, где британские танкисты в полной мере использовали их основное преимущество — скорость и способность появляться там, где их не ждал противник. Да, у них тоже — как и у советских БТ — было слабое бронирование. Но, как и в ходе начального этапа Великой Отечественной, этот фактор сказывался, когда не предназначавшийся для выполнения подобных задач легкий танк использовался в упрямых, часто бессмысленных — «волна за волной» — лобовых атаках на позиции противотанковой артиллерии или немецких танков с более тяжелым бронированием. Напомню, что в июне — августе 1941 года Красная Армия таким образом потеряла не только многие тысячи легких танков БТ, Т-26, Т-37А и Т-38, но и две сотни модернизированных Т-28Э, все Т-35, а также порядка двух тысяч «непробиваемых» Т-34 и КВ. Великими «уравнителями» немцев во Франции, Африке и России стали их подавляющее превосходство в стратегии и тактике, пробивавшая «все на свете» 88-мм зенитная пушка и тихоходный пикирующий бомбардировщик Ju-87. Несмотря на не самые выдающиеся боевые качества даже «продвинутых» моделей Pz.HI и Pz.IV, сочетание вышеуказанных факторов позволяло Вермахту примерно до середины 1942 года раз за разом справляться с гораздо более сильным и лучше вооруженным противником на всех театрах военных действий.

Еще одна причина, по которой Красная Армия летом 1941 года в принципе вполне могла обойтись без Т-34 и КВ, — это наличие у нее другого среднего танка — трехбашенного Т-28. К 1940 году эта замечательная машина прошла несколько модернизаций. В Приложении № 1 последний предвоенный вариант Т-28 обозначен буковкой «Э» — имея в виду то, что на него поставили дополнительные бронеэкраны. С 1938 года на многие (но не все) модернизируемые и вновь выпускаемые Т-28 ставили и новую 76-мм пушку Л-10, способную — согласно М. Коломийцу — пробить броню любого немецкого танка той поры. Специально для Т-28 и Т-35 был создан и форсированный до 650 л.с. мотор М-17Л. «Устаревший» Т-28Э обладал вполне современными боевыми характеристиками, которые были либо такими же (скорость, бронирование), что и у самых на то время новейших Pz.IVFl, либо превосходили ТТХ ближайшего конкурента — например, по бронепробиваемости пушки, мощности двигателя/энерговооруженности и удельному давлению на грунт. К началу войны на Т-28 были устранены и часто свойственные новым типам танков «детские болезни» — вроде проблем с двигателем, ходовой частью и электрооборудованием. Последнее представляется особенно важным в свете неустраненных конструкционных недостатков, от которых страдали «тридцатьчетверки», выпускавшиеся в 1940–1943 годах. Внимательно посмотрев на таблицы Приложения № 1, можно смело сказать, что Т-28Э последней серии, оснащенный 76-мм пушкой Л-10, был грозной боевой машиной, превосходившей по основным параметрам любой танк мира того времени, кроме советских же Т-34 и КВ. Причем это превосходство сохранялось еще в течение как минимум года — пока на поле боя не появились модернизированные германские «четверки» Pz.IVF2 с усиленной броней и более мощной 75-мм пушкой, а также «кромвели» и «шерманы». Во время тяжелейшей «зимней войны» с Финляндией трехбашенные Т-28 показали себя с самой лучшей стороны, сыграв большую роль в прорыве линии Маннергейма, то есть выполнили именно ту задачу, для которой и предназначались при создании.

Вот что пишет по этому поводу в своей книге «Сухопутные линкоры Сталина» Максим Коломиец: «Несмотря на то что эти машины проектировались по требованиям начала 30-х годов, они показали себя с самой лучшей стороны. Т-28 превосходили все остальные танки по проходимости — на второй передаче они свободно двигались по снегу глубиной 80–90 см, лучше преодолевали рвы, эскарпы и другие препятствия» (с. 115). «Бои в Финляндии показали, — продолжает он, — что Т-28 является надежной и ремонтопригодной машиной, несмотря на суровые географические и климатические условия эксплуатации, артиллерийские обстрелы и минные поля… Из 487 потерянных танков в ходе боев было восстановлено 386, что составляет 80 % потерь… По документам, некоторые машины ремонтировались в ходе боев до 5 раз…» (там же, с. 116). Заметим, что, несмотря на вроде бы пожароопасный двигатель М-17Т, танки Т-28 при пробивании брони или подрывах на минах, как правило, не сгорали. Именно поэтому после боя получалось восстановить 80 % подбитых и поврежденных машин. В ходе Великой Отечественной усиленную экранами броню Т-28Э немецкие танковые 50-мм пушки не могли пробить точно так же, как и броню Т-34 и КВ. Об этом, в частности, свидетельствует фото танка этой модели на с. 140 упомянутой книги М. Коломийца — со следами многочисленных снарядных попаданий 37—50-мм снарядов, но полным отсутствием пробоин (этот танк немцы остановили, перебив гусеницу).

«Дольше всего, — пишет М. Коломиец, — в боевых частях Красной Армии Т-28 «прожили» в составе 14-й армии Карельского фронта, действовавшей в Заполярье (то есть на единственном участке фронта, где Красная Армия практически не отступала и где поломавшиеся и поврежденные танки не доставались противнику. — Прим. авт.). По донесениям командования, «при использовании наших танков особый эффект давали танки Т-28» (там же, с. 165). Интересно, что семь из двенадцати захваченных финнами танков Т-28 эксплуатировались до 1951 года (и это без запчастей к ходовой части и двигателю М-17!). И немудрено! «В целом, — резюмирует М. Коломиец, — конструкцию танка Т-28 можно признать достаточно совершенной для своего времени. Состав и расположение вооружения, применительно к концепции многобашенной компоновки, были оптимальными… При довольно большом соотношении длины к ширине — 2,04 — маневренные качества Т-28 были неплохими и по ряду параметров (особенно по скорости) приближались даже к аналогичным характеристикам легких танков БТ! Подвеска танка, при всей ее громоздкости, в целом работала надежно… Что касается боевого использования Т-28, то у автора нет сомнений, что трехбашенная схема, выбранная для танка «качественного усиления основных танков РККА при прорыве сильно укрепленных оборонительных полос», себя полностью оправдала… Экранировка Т-28 уравняла их по бронированности с танками Т-34… Воевать на Т-28 было можно, и весьма успешно… По сочетанию основных оценочных параметров — подвижности, вооружению и броневой защите — танк Т-28 был в 1930-е годы сильнейшим средним танком в мире» (там же, с. 168–171). Это, кстати, ответ тем «экспертам», которые утверждают, что до появления Т-34 лучшим средним танком мира являлся легкий фрацузский S35 «Сомуа»: сравните ТТХ, господа…

Можно ли было модернизировать Т-28 и дальше? Думаю, да. Прежде всего, имея в виду новые требования, танк можно было сделать однобашенным, усилив за счет сэкономленного веса бронирование и поставив на него новую основную башню на троих человек с еще более мощным орудием, чем 76-мм пушка Л-10. По словам Виктора Суворова, «Т-28 имел достаточный конструктивный задел, чтобы на нем поставить 85-мм пушку Ф-39 с длиной ствола 52-го калибра. Танк успешно прошел испытания с такой пушкой» («Самоубийство», с. 225). Наконец, при желании на него можно было установить уже выпускавшийся в массовом порядке 500-сильный дизель В-2. Если бы не «вписался» В-2, то ничего страшного не случилось бы: 650-сильный М-17Л являлся вполне приемлемой альтернативой. Почему это не сделали?.. Почему, наконец, к началу войны Кировский завод-изготовитель не выпускал для этого танка запчасти? И не только для него, но и для тяжелого пятибашенного Т-35? Да потому, что полностью перешел на выпуск еще более замечательного танка — КВ. Сейчас понятно, что это решение было полностью оправданным. Да, в приграничных округах немцам достались десятки так и не отремонтированных (и, отметим, не эвакуированных вовремя в тыл) Т-28, но зато танковая промышленность сумела сконцентрировать усилия и наладить крупномасштабное производство танков нового поколения — КВ и Т-34.

Как это ни странно, но определенным потенциалом для дальнейшей модернизации обладал и легкий танк непосредственной поддержки пехоты Т-26. Этот вывод напрашивается при изучении истории итальянского танкостроения в годы Второй мировой войны. Так, первым более или менее достойным внимания итальянским танком стал Сагго Armato Ml 1/39 образца 1938 г., в основу которого была положена компоновка хорошо знакомого нам британского «Виккерс, 6-тонный» («Танки Второй мировой», с. 175). Он весил 11 тонн, имел бронирование 30–15 мм, 37-мм пушку и 125-сильный дизель Fiat SPA 8Т. Экипаж — 3 человека, максимальная скорость — 32 км/ч, запас хода — 210 км. По многим показателям — практически копия советского Т-26 и польского 7ТР. Танки Ml 1/39 производились в ограниченном количестве, службу проходили в Северной Африке, где и остались на полях сражений, будучи уничтоженными британскими противотанковыми пушками и тяжелобронированными танками «Матильда II». В 1940 году появился более «продвинутый» вариант — Сагго Armato М13/40. Его ТТХ: вес — 14 тонн; экипаж — 4 человека; пушка — калибра 47 мм; бронирование — 30–25 мм; двигатель — 125-сильный дизель; максимальная скорость — 30 км/ч, запас хода — 210 км. С виду — «вылитый» Т-26. По словам М. Барятинского, эти итальянские танки состояли на вооружении лучшей танковой дивизии дуче — «Ариете» — и «могли на равных вести бой с английскими «крейсерами» (там же, с. 178). Правда, они по-прежнему были бессильны против тяжелобронированных «матильд». Следующий шаг в итальянской концепции «Виккерс, 6-тонный» — это танк Сагго Armato M14/41. От предшественника он отличался лишь более сильным — в 145 л.с. — дизелем и, соответственно, более высокой скоростью — 32 км/ч. В 1942 году на свет появился еще более «продвинутый» итальянский «Виккерс» — M15/42. Его вес — 15 тонн, бронирование — 30–25 мм, пушка — 47 мм, двигатель — 190 л.с. Дизель заменили на карбюраторный мотор — по просьбе немцев, воевавших вместе с итальянцами в Северной Африке и хотевших унифицировать снабжение топливом. Скорость этого танка увеличилась до 40 км/ч, а запас хода — до 220 км. Но и это, как оказалось, не являлось пределом: в 1943 году родился самый «навороченный» потомок «Виккерс, 6-тонного» — танк Сагго Armato Р40, сделанный на основе ходовой части танков серии «М». Его масса — 26,4 тонны (как у первой «тридцатьчетверки»), экипаж — 5 человек, пушка калибра 75 мм, бронирование — 50–40 мм, двигатель — 330 л.с., скорость — 40 км/ч, запас хода — 280 км в час. После оккупации Италии немцами этот танк (вместе с упомянутым выше М15) производился по германскому заказу для формирований Ваффен-СС. По мнению М. Барятинского, по боевой эффективности Р40 являлся примерным эквивалентом Pz.IV ранних выпусков — то есть тех, что пересекли советско-германскую границу 22 июня 1941 года (там же, с. 188). На самом деле, как вытекает из анализа ТТХ, его возможности были даже выше, чем, скажем, у Pz.IVFl образца 1941 г., но на заключительном этапе войны данная машина все равно не отвечала требованиям времени и была явно устаревшей. Могли ли в СССР пойти по тому же пути и попытаться превратить Т-26 в Т-34 (или как минимум в аналоги германских Pz.HI и Pz.IV)?.. В этой связи М. Барятинский подсказывает следующее: «В 1940 году был проведен последний цикл изменений конструкции танка Т-26. На часть машин во время войны с Финляндией установили экраны. Цементированную броню подбашенной коробки толщиной 15 мм заменили на гомогенную толщиной 20 мм. Кроме того, ввели унифицированный смотровой прибор, новый погон башни и бакелетирование топливных баков. Масса Т-26 с экранами превысила 12 т» («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 70). Иными словами, в СССР вполне могли пойти по пути итальянцев, но — слава богу! — не пошли…

В общем и целом предвоенные танки СССР — плавающие Т-37А и Т-38, пехотные Т-26, быстроходные БТ, многобашенные Т-28 и Т-35 — не только ничем не уступали зарубежным аналогам того времени, но часто превосходили их по главным боевым параметрам. Стыдиться этих вполне адекватных боевых машин — как это делали практически все советские мемуаристы — по меньшей мере некорректно. За создание более двадцати тысяч танков этих типов народы СССР заплатили огромную цену: из-за них уморили голодом миллионы украинских и русских крестьян. Чтобы создать самый большой в мире парк самых современных танков, коммунисты заставили своих сограждан жить в бараках, работать без выходных и кушать друг друга. Уничижительные комментарии Жукова в отношении боевых качеств Т-26 и БТ недостойны порядочного человека. Они являются попыткой отвлечь внимание читателей от реальных причин небывалого в истории поражения, нанесенного Вермахтом Красной Армии летом 1941 года.

Теперь поговорим о без преувеличения культовом советском танке Т-34. Во время работы над данным томом я прочитал ряд весьма занимательных книг, заставивших меня взглянуть на «тридцатьчетверку» под несколько иным углом. Прежде всего я имею в виду уже упоминавшиеся выше книги «Т-34 в бою» М. Барятинского и «Все для фронта?» М. Зефирова и Д. Дегтева. Впервые ознакомившись с изложенными в них «неканоническими» фактами, касающимися легендарного танка, я испытал шок и неверие, подобные тем, что уже пришлось пережить много лет назад — когда впервые прочитал «Ледокол» и «День М» Виктора Суворова. Вот, например, краткая суть приведенного М. Барятинским на с. 61–70 его книги «Т-34 в бою» советского отчета об испытаниях уже пошедшего в производство танка Т-34. Испытания эти были проведены на полигоне в Кубинке в ноябре — декабре 1940 года — то есть за полгода до начала войны.

1. Маленькая башня, габариты которой значительно ограничивают возможности для скоростной и точной стрельбы. Неудачная боеукладка на дне танка. Максимальная практическая скорострельность — два выстрела в минуту.

2. Из-за плохого качества и неудачного расположения оптики и прицелов танк фактически «слеп». У экипажа очень ограниченные возможности для оценки обстановки на поле боя. Очистить оптику от налипающих снега и грязи изнутри танка невозможно. Вдобавок водитель вынужден все время держать открытым свой лючок: иначе ему просто не видно, куда ехать.

3. Из-за неудачного расположения органов управления ручным и электрическим приводами башни время ее полного разворота искусственно замедляется.

Далее М.Барятинский прилагает целый список «комплиментов»: «абсолютно архаичная» подвеска Кристи, вызывающая сильные и медленно затухающие колебания машины; теснота боевого отделения, вызванная кормовым расположением двигателя и трансмиссии (что, по мнению уважаемого историка, являлось не преимуществом, а недостатком, так как произошло искусственное «сжатие объемов»); невысокая «вязкость» брони, что вызывало отколы и расслоения при попадании снарядов; ненадежность дизеля В-2; абсолютно негодный воздухоочиститель двигателя; неудачная коробка передач, «отставшая на несколько лет от развития техники танкостроения»; отсутствие радиостанций и «слепота» смотровых приборов, из-за чего экипажам приходилось «делать, как я» и атаковать «стадом», а также со значительным опозданием обнаруживать (или вообще не видеть) противника на флангах и, соответственно, медлить с открытием ответного огня. Уровень недовольства военных новым танком был таков, что начальник ГАБТУ Я Н. Федоренко и начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ) Г.И. Кулик, поддержанные авторитетным танкистом — командующим ’Западным Особым военным округом Д.Г. Павловым, выступили с инициативой прекратить выпуск Т-34 и восстановить производство БТ-7М, пока не будет завершена работа над более совершенной машиной — Т-34М. Немало было в рядах ГАБТУ и тех, кто выступал за то, чтобы самым массовым танком Красной Армии стала не средняя «тридцатьчетверка», а легкий (и действительно замечательный) Т-50 («Оружие великой победы», с. 17).

«В свете вышеизложенного, — пишет М. Барятинский, — закономерно будет задаться вопросом: был ли в действительности Т-34 шедевром конструкторской мысли по состоянию на 1941 год или это еще один идеологически выдержанный миф из серии «Россия — родина слонов»?.. Так что же современного было в конструкции танка, проектирование которого фактически началось в 1935 году? Да практически ничего! В итоге работ получили средний по массе танк в габаритах легкого с не просто плотной, а чрезвычайно плотной компоновкой… Конечно же, нельзя утверждать, что для 1941 года «тридцатьчетверка» была устаревшей по конструкции (тут я, признаться, с облегчением перевел дух. — Прим, авт.), но и самой современной ее назвать нельзя. Во всяком случае, КВ и Т-50 были современнее. А немецкие танки Pz.III и Pz.IV были конструктивно лучше отработаны…» (там же, с. 74–75).

Далее он, правда, добавляет несколько утешительных слов: «Однако Т-34 получился почти идеально сбалансированным танком. Сочетание «огонь+броня+маневр» у него близко к оптимальному. Последнее обстоятельство позволяет считать Т-34 первым в мире универсальным танком, по своим боевым возможностям в 1941 году доминировавшим на поле боя. Концептуальных аналогов на тот момент в мире действительно не было. Немцы получили свой первый универсальный танк только в начале 1942 года, после установки в Pz.IV длинноствольной 75-мм пушки (правда, сами немцы этого своего достижения, по моим наблюдениям, не заметили. — Прим. авт.). Тогда же «четверка» догнала Т-34 по сбалансированности и обогнала по боевым характеристикам…» (там же, с. 77).

Что ж, у меня, как говорится, возникают вопросы… Например, а какой зарубежный танк вообще мог в июне 1941 года считаться более современным, чем Т-34? Какой средний танк обладал противоснарядным 45-мм бронированием с наклонным расположением бронеплит, длинноствольной 76-мм пушкой, 500-сильным дизелем, высокой удельной мощностью (17,5 л.с./т) и малым давлением на грунт (0,62 кг/кв. см)? Какая американская, британская или немецкая машина среднего класса могла сравниться с Т-34-76 по проходимости и маневренности? У кого в июне 1941 года имелся «первый в мире универсальный танк»? Я, например, заглядываю в свои таблички и такого танка не нахожу. Не было, насколько я знаю, машины, подобной «ущербному» Т-34, и в проекте (вернее была, но тоже в СССР: речь идет о Т-34М). Так не погорячился ли историк М. Барятинский с подобными выводами?..

Почему, например, ничуть не менее авторитетные американские «танковые» историки Стивен Залога и Джеймс Грандсен, не забывая о технических проблемах первых «тридцатьчетверок» и плохой эргономике башни, тем не менее утверждают: «Боевой дебют Т-34 летом 1941 года показал, что он являлся несомненно лучшим танковым дизайном того времени» («Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two», с. 129). А вот что говорит о Т-34 весьма уважаемый немецкий «танковый» историк Вальтер Шпильбергер в предисловии к книге о «Пантере»: «Русский Т-34 стал стандартом, согласно которому следует оценивать танки Второй мировой войны… Несмотря на упрощенную систему управления с помощью фрикционов и примитивную трансмиссию, этот танк, оснащенный надежным и мощным дизельным двигателем, без сомнений представлял собой самый передовой дизайн того времени. Он замечательным образом соединял в себе огневую мощь, маневренность и бронезащиту. Его немногие недостатки заключались в недоработанном управлении движением, несовершенной ходовой части, отсутствии радиооборудования, снижавшем возможности командования и координации, ограниченных возможностях для наблюдения и том факте, что в экипаже, состоявшем из четырех человек, командиру приходилось выполнять слишком много обязанностей» («The Panther & Its Variants», с. 10). He испытывали в этом плане сомнений и офицеры Вермахта той поры. Так, оберст Вилли Эссер в своем обзорном докладе «для внутреннего пользования» от 7 февраля 1945 года, касающемся создания новых типов танков, с одной стороны констатировал, что в конце войны «лучшим танком мира» являлся «Королевский тигр». Но при этом он не забыл упомянуть, что «в то время (1941–1942 годы. — Прим, авт.)» этот титул принадлежал Т-34 (там же, с. 272).

Теперь кратко изложим суть отчета американцев, выдержки из которого были приведены М. Зефировым и Д. Дегтевым на с. 236–243 книги «Все для фронта?». Согласно упомянутой работе военные США получили Т-34 и КВ-1 «для ознакомления» в конце 1941 года и всесторонне испытали их на полигоне в Абердине.

1. Оба танка продемонстрировали очень низкую надежность ходовой части и двигателя. Т-34 полностью вышел из строя после 343 км пробега и «не подлежал ремонту». КВ-1 получил много повреждений, а двигатель начал барахлить.

2. У Т-34 — очень хороший корпус: «форма корпуса лучшая, чем на всех известных американцам машинах». У КВ — «хуже, чем на любом из существующих в Америке танков» (прим, автора: весьма странное утверждение — особенно из уст американцев).

3. У обоих танков — некачественная, «слишком мягкая» броня (это, заметим, прямо противоречит тому, что было сказано о броне Т-34 в советском отчете об испытаниях — там броня, наоборот, была недостаточно «вязкой». — Прим. авт.). Если изменить технологию ее закалки, машины можно облегчить на 8—10 %.

4. Плохое качество сварки: под дождем танки «текут», как дырявая крыша.

5. Пушка Ф-34, с одной стороны, «простая, безотказная и удобная», с другой — у нее низкая начальная скорость снаряда (звучит очень странно, так как у 75-мм пушки М3, стоявшей на танках «Грант» и первых «Шерманах» в 1941 году, начальная скорость бронебойного снаряда была 619 м/сек против 662 м/сек у 76-мм советской пушки Ф-34. См. Приложение № 1. — Прим. авт.). Прицел «по конструкции лучший в мире», но качество оптики — плохое.

6. Неудачная тесная башня. Непонятно, как в ней можно работать в зимней одежде (однако ж как-то работали…).

7. Очень плохой механизм поворота башни.

8. Слишком слабая гусеница: часто рвется, может быть повреждена снарядами малых калибров и минами.

9. «Негодная» подвеска «Кристи» у Т-34. У КВ торсионная подвеска оценивалась американцами выше.

10. Дизель — хороший. Хорошая идея — применять его в танке. Однако масляный воздухоочиститель на Т-34 — отвратительный («только саботажник мог сконструировать подобное устройство»), на КВ — немногим лучше (к слову, по имеющимся описаниям, этот «вредительский» воздухоочиститель удивительно напоминал аналогичные германские устройства той поры, оказавшиеся столь же неудачными. — Прим. авт.).

11. Низкое качество стартеров (прим, автора: ничего не сказано о дублирующей системе запуска двигателя сжатым воздухом).

12. Очень низкое качество трансмиссии у обоих танков. На КВ она оказалась копией украденной американской же неудачной тракторной трансмиссии 15-летней давности.

13. Бортовые фрикционы — вне всякой критики.

14. Безобразная конструкция коробки передач.

15. Оба танка — менее скоростные и маневренные, чем любой американский танк.

Основные выводы военных и конструкторов США: «Сравнивая американские и русские танки — очевидно, что вождение последних значительно труднее. От русского водителя требуется виртуозность при переключении передач на ходу, особый опыт в пользовании бортовыми фрикционами, большой опыт и умение поддерживать танк в ходовом состоянии (регулировка и ремонт непрерывно выходящих из строя деталей), что сильно усложняет подготовку танкистов-водителей… Судя по образцам, русские при производстве танков мало уделяют внимания тщательности обработки, отделке и технологии мелких частей и деталей, что приводит к потере всех преимуществ, вытекающих из хорошо, в общем-то, продуманной конструкции танков… Несмотря на преимущества применения дизеля, хороших контуров танков, толстой брони, хорошего и надежного вооружения, удачной конструкции гусениц и т. д., русские танки значительно уступают американским по простоте вождения, меневренности, силе огня, скорости хода, надежности механических конструкций и простоте регулировок» (там же, с. 242).

Еще раз подчеркну: некоторые выводы, содержащиеся в отчете и приведенные М. Зефировым и Д. Дегтевым — вроде более высоких маневренности, скорости хода и силе огня американских танков, — ничего, кроме недоумения, вызвать не могут, так как противоречат не только хорошо известным ТТХ боевых машин той поры, но также и воспоминаниям танкистов. Позволю себе в этой связи сделать короткое отступление. Соперничать в скорости со средним 28,5-тонным Т-34-76 образца 1941 г. в то время в США могли разве что легкие машины. К таковым, например, относились 11-тонный танк М2А4 и прототип 7,5-тонного десантного танка М22 «Локуст»: оба обладали скоростью по шоссе 56 км/ч (против 54 км/ч у Т-34-76). Многочисленные модификации «Шермана» никогда не ездили по шоссе быстрее 42 км/ч, а самая «медленная» «тридцатьчетверка» — изрядно потяжелевшая последняя модификация Т-34-85 образца 1944 г. — тем не менее развивала скорость в 51 км/ч. Максимальная скорость «Гранта» производства 1941 года — 40 км/ч; скорость первого «Шермана» М4А1, рожденного в том же году, — 39 км/ч. Скорость прибывшей в Америку на «смотрины» «тридцатьчетверки» образца 1941 г., напомню, составляла 54 км/ч. Американский тяжелый танк М26 «Першинг» образца 1945 года выдавал по шоссе 32 км/ч против 34 км/час у КВ-1 образца 1941 г.

Ни один средний танк Второй мировой не обладал большей маневренностью на поле боя, чем Т-34: соперничать с ним в этом плане могла разве что тяжелая германская «Пантера». «Шерман» образца 1941 г. имел удельную мощность в 12,2 л.с./т и удельное давление на грунт, равное 0,82 кг/кв. см. Он легко опрокидывался на бок, из-за неудачных гусениц и слишком высоко расположенного центра тяжести, а также не имел возможности развернуться «на месте»: только по кругу — как автомобиль. Так как мог М4А1 «Шерман» превосходить в маневренности Т-34-76 той поры — с удельной мощностью 17,5 л.с./т и удельным давлением на грунт, равным 0,62 кг/кв. см?.. Американский средний танк М3 «Грант» («Ли»), являвшийся предшественником «Шермана» и тоже массово выпускавшийся в 1941 году, был настоящим уродом, который и радом не стоял даже с «недоделанным» Т-34-76, произведенным эвакуированными советскими предприятиями. Его удельная мощность — 13,1 л.с./т, что было немногим больше, чем 12,6 в случае тяжелого советского танка КВ-1; удельное давление на грунт — 0,94 кг/кв. см, что значительно выше, чем 0,83 у еще более тяжелого КВ-2. «Грант» мог порадовать разве что английских танкистов, истосковавшихся в Северной Африке по любой танковой пушке, способной поражать немецкие танки с больших дистанций. Даже если эта пушка нелепо торчала из правого бока танка и по удобству ведения огня была сопоставима со стрельбой из револьвера, засунутого в брючный карман. Не может не вызывать изумления и другая выдержка из доклада американцев, касающаяся низкой начальной скорости снаряда советской танковой пушки Ф-34: она якобы была 385 м/сек. Во-первых, как уже отмечалось выше, на самом деле у бронебойного снаряда Ф-34 она составляла 662 м/сек. Во-вторых, именно такой — 385 м/сек — начальной скоростью обладали снаряды 75-мм «обрубков» первых немецких «четверок», предназначавшихся для поддержки пехоты. Начальная скорость снаряда советского аналога — 76-мм пушки-«окурка» КТ-28, стоявшей на многобашенных танках Т-28 и Т-35, — 381 м/сек. Если бы дело действительно обстояло так плохо, Т-34 и КВ-1 были бы абсолютно бесполезны против германских танков! Неужели американцы могли так напутать со своими испытаниями и отчетами?.. В общем, подозреваю «трудности перевода»… Надеюсь, в мои руки когда-нибудь попадет оригинал американского доклада: некоторым положениям версии, предложенной М. Зефировым и Д. Дегтевым, я просто отказываюсь верить.

Далее М. Зефиров и Д. Дегтев перечисляют еще целый «букет» недостатков Т-34: «сухой» фрикцион, часто выходивший из строя (у большинства немецких танков он работал в масле); неудачное боковое расположение бензобаков, из-за которого они часто взрывались при попадании бронебойных снарядов; ограниченный обзор изнутри — в результате командиры первых Т-34 предпочитали идти в бой с открытыми люками. Отсюда, кстати, и немецкое прозвище — «Микки-Маус»: как и в случае БТ, открытые люки Т-34 напоминали ушки мультяшного персонажа. Впрочем, следует отметить, что немецкие танкисты держали люки открытыми точно таким же образом, а в сегодняшней израильской армии идти в бой с открытым люком вообще является (или как минимум являлось в 80-х годах прошлого века) требованием устава. Цитирую М. Зефирова и Д. Дегтева: «Без сомнения, средний танк Т-34 не только не являлся лучшим танком войны, но и вообще не представлял собой чего-то выдающегося в техническом отношении… Фактически «тридцатьчетверка» представляла собой не гармоничную конструкцию, а сборную солянку из узлов и деталей, собранных с миру по нитке: ходовая часть от американского танка типа «Кристи»… пушка с малой начальной скоростью снаряда, навязанная КБ Грабина, и т. д. и т. п.» (там же, с. 243). И добавили: «В СССР поступили 4063 танка М4А2 «Шерман», и эта машина, без сомнения (!), стала лучшим танком Красной Армии» (там же, с. 231). Ну, о «шерманах» мы уже упоминали, а чуть позже поговорим о них дополнительно — с учетом мнений советских, американских, британских и немецких танкистов…

И М. Барятинский, и М. Зефиров с Д. Дегтевым сообщают, что самое значительное первоначальное преимущество Т-34 и КВ — их относительно сильное бронирование и, соответственно, неуязвимость по отношению к огню противника — сошло на нет уже к концу 1941 года, когда немецкие артиллеристы начали получать подкалиберные, а потом и кумулятивные противотанковые боеприпасы. Впрочем, согласно М. Барятинскому, последние немцы использовали крайне редко («Т-34 в бою», с. 107). Также, согласно многим источникам, в течение всей войны во всех воюющих армиях были в дефиците и подкалиберные боеприпасы: сказывалась всеобщая нехватка использовавшегося в них сердечника из карбида вольфрама. Сразу бросаются в глаза совпадения в оценках, сделанных сотрудниками двух полигонов — советского в Кубинке и американского в Абердине: «слепая» оптика, тесная башня, никуда не годная ходовая часть. И это — «лучший танк Второй мировой войны»?.. Неужели действительно очередной пример сказочного сюжета на тему «Россия — родина слонов»? Переведя дух, я все же решил не торопиться с окончательными выводами, а сначала изучить все имеющиеся в моем распоряжения точки зрения на Т-34 образца 1940–1943 г…

Считаю, что немаловажным в этом плане является мнение немцев, которым пришлось сталкиваться с Т-34 в бою чуть ли не с первых дней войны. Начну с того, что любой, кто когда-либо читал воспоминания Гудериана, Манштейна, Гальдера, Люка, Макензена и прочих немецких военачальников, согласится: все эти мемуаристы были в целом невысокого мнения о профессиональных качествах солдат, офицеров и генералов Красной Армии. Практически для всех этих «утерянных побед» и «воспоминаний солдата» характерны частые уничижительные высказывания о «русских массах», их «тупом безразличии», «полном отсутствии фантазии» и скотоподобном «фатализме». Практически каждый бывший гитлеровский военный клянет в конечной неудаче «блицкрига» осенью и зимой 1941 года не мужество советского солдата и его техническое оснащение, а «варварский» холод, «чудовищную» грязь, «отвратительные» дороги и «вмешательство фюрера». Не буду сейчас останавливаться на корректности подобных точек зрения, подчеркну лишь: все эти мемуаристы служили в армии, потерпевшей в ходе Второй мировой войны полное и сокрушительное поражение. Германии не помогли безусловно выдающиеся боевые качества немецкого солдата. Несмотря на то что «варвары-монголоиды» страдали от русских холода и грязи, а также «ценных» указаний своего собственного вождя в ничуть не меньшей мере, что и носители передовой нордической цивилизации, первые полностью разбили последних. И, замечу, разбили так, что у немцев навсегда пропало желание воевать в будущем. За что им, несмотря на все безусловно имевшие место ужасы советского вторжения, надо бы почаще благодарить своих бывших противников. Но точно так же, на контрасте, бросается в глаза и уважение — высказываемое или подразумеваемое — бывших генералов и офицеров Вермахта по отношению к советской военной технике, вооружению и снаряжению.

Интересно, что до начала войны в германской армии в отношении советской бронетехники (да и техники вообще) в целом превалировало «шапкозакидательское» отношение. Чтобы проиллюстрировать это, приведу несколько фрагментов из дневников Ф. Гальдера:

23 декабря 1940 года

«Скудные данные о русских танках. Уступают нашим танкам в толщине брони и скорости. Максимальное бронирование — 30 мм. 45-мм пушка (Эрхарда) пробивает наши танки с дистанции 300 м. Предельная дальность прямого выстрела — 500 м. На дистанции 800 м — безопасна. Оптические приборы — очень плохие; мутные стекла, малый угол зрения. Механизм управления — неважный» (том 2, с. 316).

2 февраля 1941 года

«Количество танков в целом (пехотные дивизии + подвижные соединения) очень велико (до 10 тысяч танков против 3,5 тысячи немецких танков). Однако, учитывая их качество, это превосходство незначительное. Тем не менее не исключены неожиданности» (и какие — Т-34 и КВ! — Прим. авт.) (там же, с. 347).

30 марта 1941 года (большое совещание у фюрера)

«Высказывания о русских танках (заслуживают уважения). 47-мм пушка, неплохие тяжелые танки (по-видимому, имеются в виду «устаревшие» трехбашенные Т-28 и пятибашенные Т-35 — о существовании КВ немцы тогда даже не подозревали. — Прим. авт.), но в своей массе — устаревшие типы. По численности танков русские сильнее всех в мире, однако они имеют лишь небольшое количество новых гигантских танков с длинноствольной 105-мм (?) пушкой (танки-колоссы весом в 42–45 тонн)» (там же, с. 429).

12 сентября 1941 года генерал-инспектор моторизованных войск Вермахта Брейт докладывал начальнику немецкого Генштаба Гальдеру о поездке в группу армий «Юг». Ф. Гальдер делает в своих дневниках следующую запись: «Русский танк Т-34 (25 тонн) очень хорош и быстроходен. К сожалению, не захвачено ни одного пригодного образца этого танка» (том 3, книга 1, с. 341). Признаться, последнее утверждение меня удивило: как так, Вермахт воюет с Красной Армией третий месяц, его солдаты уничтожили или захватили невредимыми сотни Т-34, и ни один из них не оказался исправным?.. Может, они действительно, как писали М. Барятинский, М. Зефиров и Д. Дегтев, были полным барахлом — таким, что, даже будучи абсолютно новыми, успели вконец поломаться? Да так, что не подлежали восстановлению?.. И тут я вспомнил о «тридцатьчетверках», которые старательно вытаскивали из грязи танкисты Рауса весной 1943 года. Неужели немцы действительно использовали советские машины — да так, что часто «зажимали» их у себя в частях, не сдавали на трофейные склады и не торопились докладывать по команде?..

Вот что мне удалось узнать на этот счет, набрав для поиска в Интернете фразу «Т-34 in German service» («Т-34 на немецкой службе»)… Помимо прочего, сайт www.achtungpanzer.com сообщает следующую информацию о Pz.T-34 747 (г) (немецкое обозначение захваченных Т-34 первых модификаций): «Первые Т-34-76 появились на немецкой службе в 1, 8 и 11-й танковых дивизиях Вермахта летом 1941 года. Правда, их использование считалось опасным, так как многие немецкие артиллеристы открывали огонь, едва завидев силуэт танка (!). Чтобы избежать подобных ошибок, экипажи рисовали на них огромные кресты или свастики. Очень часто такие кресты и свастики рисовали и на крышах башен, чтобы избежать случайных атак Люфтваффе. Еще одним способом решения проблемы было использование захваченных Т-34-76 в качестве танка пехотной поддержки… Начиная с конца 1941 года захваченные Т-34-76 ремонтировались в Риге. С 1943 года этим занимались и заводы «Мерседес-Бенц» в Мариенфилде и Герлице. Там захваченные Т-34-76 модифицировались согласно немецким стандартам, получая командирскую башенку и радиооборудование… Проблема запчастей не существовала, и около 300 (!) захваченных машин обслуживались на долговременной основе… Кроме уже упомянутых выше немецких дивизий, Т-34-76 имелись на вооружении 2, 9, 10, 20 и 23-й танковых дивизий. Помимо танковых дивизий, Т-34-76 использовали 18-я мотопехотная и 98-я пехотная дивизии… Согласно оригиналам захваченных немецких ведомостей, в июле 1943 года 28 танков Т-34 находились в распоряжении группы армий «Юг» и 22 — в группе армий «Центр»… Т-34 пользовался большим уважением и в элитных частях. Так, мотопехотная дивизия «Великая Германия» использовала Т-34 даже в 1945 году. Войска СС также никогда не стеснялись использовать захваченные Т-34-76: они в значительном количестве состояли на вооружении 2-й танковой дивизии СС «Рейх» и 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова». Когда в марте 1943 года танковый корпус СС вновь захватил Харьков, к эсэсовцам попало порядка 50 танков Т-34 различных модификаций. Все они были отремонтированы на местном тракторном (танковом) заводе, превращенном в танкоремонтную мастерскую войск СС. Их модифицировали в соответствии с немецкими стандартами, установив на них командирские башенки (с поврежденных Pz.III и Pz.IV), бронированные экраны-«юбки» над катками, прожектора «Нотек», ящики для хранения инструментов, радиооборудование и антенны. 25 из этих машин поступили на вооружение… дивизии СС «Рейх». Гауптштурмфюрер СС Эмиль Зейбольд из 3-го танкового батальона СС за время своей карьеры подбил 69 танков противника, включая и те, что были уничтожены с помощью его Т-34-76 в июле и августе 1943 года на Курской дуге» (перевод с английского мой).

М. Барятинский подтверждает данные о боевых успехах Зейбольда и добавляет: «Для частей СС вообще было характерным более активное использование трофейной советской бронетехники. При этом в ряде случаев она состояла на вооружении танковых подразделений совместно с немецкими танками» («Танковые асы Гитлера», с. 192). Подчеркну: речь идет именно о Т-34-76 — якобы никуда не годной «тридцатьчетверке», производившейся в 1941–1943 годах. Гораздо более совершенная машина — Т-34-85 — появилась в войсках лишь в марте — апреле 1944 года, когда немцам приходилось большей частью отступать. Соответственно, поле боя редко оставалось за ними, и теперь уже «попавшие в плен» германские Pz.IV, «пантеры» и «тигры» частенько использовались советскими войсками. В результате лишь единичные экземпляры новейшей модели «тридцатьчетверки» оказались на германской службе. Заметим также, что вносимые немцами усовершенствования касались преимущественно оптических приборов и средств связи: ходовую часть и двигатель они не трогали. Не смущала их теснота танка, а также неудобная башня на двоих.

По прочтении подобной информации (а она подтверждается и данными других сайтов, а также отчасти книгами М. Барятинского — «Танки Второй мировой» и «Танки СССР в бою. 1919–2009») возникает неизбежный вопрос: если Т-34 первых серий действительно были такими «дефективными», как их характеризуют некоторые современные российские историки, то почему эти танки в массовом порядке использовали элитные танковые и мотопехотные соединения Вермахта и войск СС? Ведь они, в отличие от прочих немецких дивизий, на протяжении всей войны имели первоочередное право на получение самой лучшей техники германского производства. Трудно предположить, что немецкие танкисты уподоблялись членам клубов любителей восточногерманских автомобилей — тем, что до сих пор любовно восстанавливают смешных пластмассовых уродцев и носят футболки с надписью: «Я мой «Траби»…

Теперь приведу несколько высказываний одного из самых выдающихся советских танковых командиров — М.Е. Катукова. Вот что он говорил о Т-34, которые его вновь сформированная 4-я танковая бригада получила (помимо тяжелых КВ, а также легких Т-60 и БТ-7) прямо с завода в Сталинграде в сентябре 1941 года: «Мощная броня, легкость управления, подвижность и маневренность — вот что привлекало в этом танке. Эта машина во всех отношениях превосходила немецкие Pz.II, Pz.III, Pz.IV, которые имели на вооружении соответственно 20, 37, 50 и 75-мм пушки и по своим боевым качествам значительно уступали новым советским машинам» («На острие главного удара», с. 22). Но ведь, по мнению М. Барятинского, Сталинградский завод в то время являлся одним из самых злостных бракоделов… Выше уже отмечалось, что как минимум часть сталинградских машин в 1941–1942 годах вместо дизелей В-2 оснащалась «приземленными» 500-сильными авиадвигателями М-17Т (а также, не исключаю, 650-сильными М- 17Л).

Но все это явно не смущало Катукова: «Прекрасные сталинградские машины, — продолжает он, — выдерживали дополнительные нагрузки без поломок и аварий» (там же, с. 24). Или вот еще в отношении надежности техники в октябре 1941 года: «Триста шестьдесят километров прошли без единой аварии и поломки» (там же, с. 57). Отметим попутно, что октябрь 1941 года оказался далеко не самым удачным месяцем для большинства немецких танков того времени. Еще один интересный штрих, сообщенный Катуковым: «…за каждый сожженный Т-34 немецкое командование предоставляло солдатам две недели отпуска, а за КВ — даже три». Кстати, столкнувшись в октябре — ноябре под Москвой с танковой армией Гудериана и действуя преимущественно из засад, бригада Катукова сумела за две недели немецкого наступления уничтожить 106 вражеских танков, сама потеряв при этом 33 танка (из них только семь безвозвратно). И надо отметить, в этот раз Катуков уже не жаловался на боевые качества легких БТ: БТ-7 на равных и вполне успешно участвовали во всех боях вместе с более тяжелыми собратьями. Пригодились даже, казалось бы, бесполезные «малютки» Т-60 с 20-мм автоматической пушкой «ШВАК», наносившие немалый урон немецкой пехоте.

Эти слова подтверждает и сам упомянутый Катуковым Г. Гудериан, написавший о боях 4 октября 1941 года следующее: «Южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый момент (в переводе с немецко-генеральского наречия выражение «пережить тяжелый момент» обычно означает «бегство с поля боя». — Прим. авт.). Впервые проявилось в резкой форме (!) превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось отложить» («Воспоминания солдата», с. 315). А вот еще: «Особенно неутешительными были полученные нами донесения о действиях русских танков, а главное, об их новой тактике. Наши противотанковые средства того времени могли успешно действовать против танков Т-34 только при особо благоприятных условиях. Например, наш танк Pz.IV со своей короткоствольной 75-мм пушкой имел возможность уничтожить танк Т-34 только с тыльной стороны, поражая его мотор через жалюзи. Дня этого требовалось большое искусство» (там же, с. 318). С этим утверждением трудно не согласиться: действительно, надо было быть большим «искусником», чтобы умудриться во время боя заехать Т-34 с тылу и в упор поразить его сквозь жалюзи в корме. «На поле боя командир дивизии (4-й танковой. — Прим. авт.), — продолжает Гудериан, — показал мне результаты боев 6 и 7 октября… Подбитые с обеих сторон танки еще оставались на своих местах. Потери русских были значительно меньше наших потерь» (там же).

В начале 1942 года Катуков встретился в Москве с наркомом танковой промышленности В.А. Малышевым. Тот спросил о проблемах с Т-34 и КВ. Катуков пожаловался на отсутствие поручней для пехотинцев-десантников и на обручевидные антенны на командирских танках, оказавшиеся прекрасной подсказкой для немцев — по каким машинам бить в первую очередь. Все. Других жалоб на технику сталинградского производства не было. Впрочем, в ходе описания битвы за Москву упоминаются вышедшие из строя радиостанции, заклинивающие орудия и «давно назревший ремонт». Но ведь речь шла о тяжелейших боях во время самого трудного времени года: то жуткая грязь, то сорокаградусный мороз. Скажем, по словам Э. Рауса, 6-я танковая дивизия Вермахта оказалась к концу года вообще без танков. Имевшиеся у него (и весьма вроде бы надежные) чешские Pz.35(t), ввиду отсутствия запчастей, пришли в полную негодность, и их сняли с вооружения («Panzer Operations», с. 88).

17 сентября 1942 года — в разгар Сталинградской битвы и в момент, когда, по мнению М. Барятинского, было достигнуто «дно» в плане качества «тридцатьчетверок» — Катуков попал на прием к Сталину. Тот задавал вопросы о различных боевых машинах. Генерал ответил, что «танки Т-34 полностью оправдали себя в боях и что мы возлагаем на них большие надежды. А вот тяжелые КВ и боевые машины Т-60 и Т-70 в войсках не любят… КВ очень тяжелы, неповоротливы, а значит, и неманевренны. Препятствия они преодолевают с трудом. А вот «тридцатьчетверке» все нипочем» («На острие главного удара», сс.172–176). В общем, пожаловавшись на КВ (при ломающем мосты весе, пушка такая же, как и у Т-34: нельзя ли поставить орудие помощнее?..) и Т-60 (бесполезен при борьбе с танками), не сказав ничего хорошего или плохого о Т-70 (войска только начали получать этот новейший легкий танк с несколько усиленной броней и уже знакомой нам «устаревшей» 45-мм пушкой), Катуков поделился единственной проблемой, касавшейся Т-34 (и, видимо, в целом всех советских танков той поры): как и в начале войны, на большинстве машин не было радиостанций (там же).

Разумеется, говоря о мемуарах советских танковых генералов — вроде Катукова или Лелюшенко, — нельзя не учитывать, что, нахваливая Т-34, они вполне могли выполнять некий идеологический заказ и помогать в создании очередной послевоенной советской легенды. В этой связи я решил обратиться к другому источнику — книге Артема Драбкина «Я дрался на Т-34», в которой собраны записи бесед с советскими ветеранами-танкистами. Насколько я понимаю, как минимум часть этих воспоминаний попала на страницы работ М. Барятинского, а также книг иностранных авторов — вроде, скажем, уже упоминавшегося исследования англичанина Роберта Кершоу «Tank men». Скажу сразу: советские танкисты прекрасно знали о недостатках Т-34 и не стеснялись о них говорить. Некоторые ветераны вообще ничего не упомянули (или забыли упомянуть) о достоинствах танка. Приведу несколько высказываний людей, переживших самую страшную войну. Подчеркну: я специально отобрал комментарии, которые касаются Т-34-76, а не более поздней и, соответственно, более «продвинутой» версии танка — Т-34-85.

Так, ветеран А.В. Боднарь высказался по поводу «паровозных» катков, ставившихся на Т-34 в 1942 году, следующим образом: «К апрелю 1942 года мы подошли к Гжатску, это сегодняшний город Гагарин. Здесь мы встали в оборону. Нас пополнили. Пришло много Т-34, и батальон состоял практически только из этих танков. «Тридцатьчетверки», к сожалению, пришли производства Сталинградского тракторного завода. У них опорные катки были без бандажей, и при движении грохот стоял страшный» («Я дрался на Т-34», с. 73). Ветеран С.Л. Ария жалуется на переговорное устройство: «Из недостатков можно выделить внутреннюю связь, которая работала безобразно» (там же, с. 83). «Кроме того, — добавляет он, — были совершенно безобразные триплексы на люке механика-водителя. Они были сделаны из отвратительного желтого или зеленого оргстекла, дававшего совершенно искаженную, волнистую картинку. Разобрать что-либо через такой триплекс, особенно в прыгающем танке, было невозможно. Поэтому войну вели с приоткрытыми на ладонь люками. Вообще, в Т-34 забота об экипаже была минимальная. Я лазил в американские и английские танки. Там экипаж находился в более комфортных условиях…» (там же). Раскрывает Семен Львович и секрет самой нужной принадлежности Т-34: «Брезент был крайне необходим: им накрывались, когда ложились спать, на нем садились покушать, если грузились в вагоны, им нужно было танк сверху накрыть, иначе внутри было бы полно воды. Это были танки военного времени. На верхнем люке вообще не было никаких прокладок, а на люке механика-водителя были какие-то прокладки, но они не держали воду» (там же). Тем не менее общий вывод С.Л. Арии: «В принципе удачная машина, достаточно надежная» (там же).

Петр Ильич Кириченко, попавший на Т-34 в 1942 году, поначалу был радистом и занимался обслуживанием радиостанции. «Дальность связи на ходу, — вспоминает он, — у нее была около шести километров. Так что между танками связь была посредственная, особенно если учесть неровности рельефа местности и леса» (там же, с. 141). Сам он, кстати, считал, что без его должности в танке можно было обойтись: система связи была очень простой, а пулемет стрелка-радиста был практически бесполезен из-за очень плохого обзора и узкого сектора обстрела. Правда, на марше радист помогал механику-водителю, буквально боровшемуся с примитивной четырехскоростной коробкой передач: «Переключение передачи требовало огромных усилий. Механик-водитель выведет рычаг в нужное положение и начинает его тянуть, а я подхватываю и тяну вместе с ним. И только после некоторого времени дрожания она включается. Танковый марш весь состоял из таких упражнений. За время длительного марша механик-водитель терял в весе килограмма два или три: весь вымотанный был» (там же, с. 143). Тем не менее «Т-34 — машина простая, поэтому я довольно хорошо научился ее водить и стрелять из орудия» (там же).

Не в восторге от переговорного устройства на Т-34-76 и ветеран П.П. Кулешов: «Общаться через переговорное устройство — это долго. Я должен сказать радисту, а он уже сообщает экипажу. Поэтому управлялись ногой! Так подтолкнул, сяк подтолкнул…» (там же, с. 272). Плохо отзывался он и об управлении танком: «Управление на Т-34 тяжелое. По днищу на коробку скоростей идут тяги. Они иногда выскакивали из креплений, и приходилось их кувалдочкой туда забивать. Рычаги переключать помогаешь себе коленом… тяжело. Что ломалось в танке? Летели топливные насосы, коробки скоростей, тормозная лента могла полететь, но это только от расхлябанности… Сама ходовая часть очень мощная. Наши танки Т-34, Т-34-85 — это незаменимые танки во время Великой Отечественной войны. Качественные были! И маневренность хорошая, и проходимость хорошая… Могла гусеница порваться, но это опять от расхлябанности» (там же).

А вот мнение фронтовика Г.С. Шишкина: «Рацией, как правило, не пользовались — она часто подводила… Танковым переговорным устройством тоже не пользовались.

Механиком управляли ногами. Вправо, влево — по плечам, в спину — быстрее, на голову — стой» (там же, с. 298). Вместе с тем надежность Т-34 он расценил следующим образом: «Очень надежные были танки, я бы сказал, что сверхнадежные. Ну мы, конечно, хитрили, подкручивали ограничитель оборотов двигателя, что категорически запрещалось делать. Конечно, двигатель портился быстро, но ведь и жизнь танка была недолгой… Часто гусеницы соскакивали. А так, пожалуй, больше ничего не скажу… Мотор нормально работал. Надежность работы фрикционов зависела от механика-водителя. Если правильно пользовался, то он надежно работал» (там же).

Ветеран А.С. Шлемотов подтверждает: «В сравнении с немецкими танками у Т-34 проходимость была, конечно, выше. Но в заболоченные места мы все равно особо не рвались» (там же, с. 309). К.И. Шиц, оценивая Т-34, свидетельствует: «Считаю, что с 85-мм пушкой он значительно лучше, чем с 76-мм. Конечно, в лоб «тигра» он не брал, поэтому старались подобраться сбоку. Самое главное, что он быстрый и маневренный. Закон выживания у нас был один — не останавливаться, постоянно маневрировать и укрываться (к слову, того же правила старались придерживаться и немецкие танкисты. — Прим. авт.). Недостатки? Вроде все было надежное, единственное, что процедура, в случае если дизель засасывал воздух, была достаточно трудоемкая. И то, что топливные баки находились по бокам боевого отделения, это тоже был минус» (там же, с. 461). К.Н. Шипов оценивал Т-34 так: «Это была прекрасная машина. Настоящая изюминка, достижение мысли. Конечно, мы страдали от недостаточной толщины брони, но с точки зрения технологичности ремонта — простейшая. Ремонтопригодность величайшая! А это одно из важнейших свойств танка. С точки зрения оружия он тоже хорош… Вот не было устройства для выброса гильз, и их приходилось выбрасывать через верхний люк, а в остальном отличная машина» (там же, с. 512). Ему вторит и бывший танкист Н.З. Александров: «…Что ломалось? Иногда тяги, которые идут по днищу машины, заклинивало. Аккумуляторы были тяжелые. Очень слабые были вентиляторы в башне. Гильза после выстрела падает вниз, на боеукладку. Ее же не возьмешь, она горячая. Дыма, гари, как в газовой камере». Вместе с тем: «Прекрасный танк. Прост в обслуживании, легко ремонтировался, надежная коробка передач, надежные гусеницы» (там же, с. 518).

Ветеран Отрощенков С. А., служивший танкистом с первых дней войны, сообщает интереснейшую информацию, касающуюся загадки противоречивых отзывов о броне Т-34. Так, часть экспертов и ветеранов называли броню танка «хрупкой». Это, напомню, приводило к частым ранениям членов экипажей металлической «крошкой», отлетавшей от внутренней поверхности брони при попадании снарядов. Другие эксперты говорили об обратном, считая качество брони «тридцатьчетверки» очень высоким, а ее бронелист — «вязким» (в США, напомню, вообще решили, что он был «слишком вязким»). Вот что говорит по этому поводу Сергей Андреевич: «Большую опасность для экипажа представляли осколки брони. Причем сама броня была довольно вязкая, надежная, но грубо сваренные стыки броневых листов, окалина на внутренней отделке от попадания снаряда давали много мелких осколков, часто губительных для экипажа. Но, скажу прямо, танк Т-34 был сделан на совесть, с душой. Экипаж чувствовал себя защищенным. Другое дело, что артиллерия постоянно совершенствовалась, и неуязвимых танков не существовало» («Я дрался на танке», с. 297). Еще раз подчеркну: речь идет именно о Т-34-76. Также складывается впечатление, что ветеран-танкист ведет речь о «тридцатьчетверках» лета 1943 года — тех, что «не блистали качеством», но тем не менее выиграли Курскую битву (и много других).

А вот как Сергей Андреевич описывает имевшееся в начале войны полное превосходство новейших советских танков на поле боя: «Т-34 ходили как королевы. В полку оставался один танк, им командовал капитан, не вспомню фамилию, хороший мужик был, жизнерадостный. Он закрывал люк и выходил на горку, на открытое место. По нему немцы бьют, но броню пробить не могут, а он наблюдает, только где цель заметил, туда снаряд, и никто не шевелится, и никто к нему не подойдет. Так потом «тигры» в 43-м воевали. У них пушка мощная была, 88-мм, дальнобойная, и оптика отличная. Но ловили мы и «тигров». А тогда, в 41-м, на Т-34 я с умилением смотрел. После боя подошли к нему:

— Ну, вам и попало, товарищ капитан!

— Да что попало! Видишь, все отскакивает, только считай!

Начали считать, вышло сорок четыре попадания! И ни одной пробоины, только лунки» (там же, с. 281). Приоткрывает ветеран и «тайну» того, каким образом в его части остался лишь один «чудо-танк»: «…Половину пришедших из Житомира «тридцатьчетверок» в одной из первых атак посадили в болото и бросили. Очень жаль. Танк Т-34 в начале войны был мощным оружием, с которым немцам приходилось считаться» (там же).

Итак, если резюмировать мнения ветеранов, то можно сделать следующий вывод: несмотря на несомненные многочисленные недостатки, в целом танк Т-34-76 являлся «прекрасной», «простой», «сверхнадежной» (наверное, имеется в виду, что редко подводил в бою) и чрезвычайно «ремонтопригодной» машиной, о которой воевавшие на нем сохранили самые теплые впечатления. Любопытно отметить, что ни один из советских танкистов не пожаловался на стесненность боевой работы в танке и не упомянул о том, что башня первых Т-34 была рассчитана лишь на двух человек. Предлагаю запомнить данный факт. Разумеется, кто-то в отношении воспоминаний ветеранов может сказать, что интервью брались у переживших войну и что погибшие в «тридцатьчетверках» уже не смогут на них пожаловаться. Но ведь этой возможности — рассказать о том, как им было удобно воевать (и умирать) в своих «панцерах», — не дано и многим германским танкистам…

Хочу привести свидетельство бывшего офицера-танкиста Советской (а затем и Украинской) Армии — Надточей Игоря Анатольевича. В 1993 году он закончил Киевское высшее танковое инженерное училище им. маршала Якубовского, служил заместителем командира учебной мотострелковой роты по технической подготовке в знаменитой сержантской «учебке» Десна (354-й гвардейский мотострелковый полк) и начальником автобронетанковой службы 27-го отдельного батальона специального назначения Национальной гвардии Украины. Во время учебы и службы сталкивался с танками Т-54, Т-55, Т-62, Т-64, Т-72, Т-80, Т-80УД и «Оплот». В 1991 году ему посчастливилось встретиться и с Т-34-85: находившиеся в хранилище танки перегонялись на утилизацию. Это делалось в связи с выполнением обязательств по заключенному еще Советским Союзом договору об ограничении обычных вооружений в Европе. Вот вкратце мнение Игоря Анатольевича, бывшего в тот день за механика-водителя: «Заправили. Завели сжатым воздухом с первого раза. В вождении Т-34-85 оказался более легким, чем Т-55, с которыми мне приходилось иметь дело. Тем не менее быстро стало понятно, что механик-водитель этой машины должен быть физически крепким человеком: переключение передач и фрикционов поворотов требовало значительных усилий. Оптимальные передачи для вождения танка по грунту (и в бою) — 2-я и 3-я: они позволяли вести Т-34-85 на скоростях от 5 до 30 км/ч. 4-я и 5-я передачи годились для форсированного марша по шоссе. Вести танк пришлось с открытым люком водителя: через триплекс разглядеть ничего невозможно. В целом оптика на танке хорошего качества. Т-34-85 был модернизированным — с установленными уже после войны радиостанцией и стабилизатором пушки». А теперь, с моей точки зрения, самое интересное: по личным впечатлениям Игоря Анатольевича, в качестве механика-водителя ему в Т-34-85 чувствовалось гораздо свободнее, чем в современных танках — Т-72, Т-80, Т-80УД и «Оплот». Несмотря на сравнительно больший внутренний объем современных боевых машин, в них он занят громадным количеством дополнительного оборудования. Вот и выходит, что в качестве как минимум механиков-водителей дедушкам сегодняшних танкистов приходилось работать в менее стесненных условиях, чем их внукам и правнукам сегодня.

Любопытен и следующий факт: один из инспекторов НАТО пришел к выводу о том, что вполне боеспособными танками Т-34 (и другими боевыми машинами той поры), установленными на постаменты в качестве памятников в различных населенных пунктах Украины, при желании можно было бы укомплектовать полноценную танковую дивизию. Скажем, в рабочем состоянии содержался танк Т-34-85, установленный напротив завода «Большевик» в Киеве. Каждый год на нем проводились соответствующие регламентные работы, позволявшие «ветерану» сохранять прекрасную боевую форму. К сожалению, дотошные натовские инспекторы потребовали, чтобы моторные отделения многочисленных танков-памятников были залиты бетоном…

В подтверждение своих нелицеприятных выводов о Т-34 М. Барятинский приводит письмо командующего 5-й гвардейской танковой армией П.А. Ротмистрова, написанное Г.К. Жукову по итогам Курского сражения. По сути, оно — во многом такой же крик души, что и разговор немецких танкистов с конструкторами танков, описанный Гудерианом за два года до этого (правда, до просьбы копировать «тигры» и «пантеры» дело не дошло). «Командуя танковыми частями с первых дней Отечественной войны, — писал генерал-лейтенант танковых войск, — я вынужден доложить Вам, что наши танки на сегодня потеряли свое превосходство перед танками противника в броне и вооружении (то есть ранее превосходство все же имело место. — Прим. авт.)… Немцы, противопоставившие нашим танкам Т-34 и КВ свои танки Pz.V («Пантера») и Pz.VI («Тигр»), уже не испытывают былой танкобоязни на полях сражений (то есть ранее испытывали. — Прим. авт.)… Имевшие место недочеты на танках первого выпуска, как то: несовершенство трансмиссионной группы (главный фрикцион, коробка перемены передач и бортовые фрикционы), крайне медленный поворот башни, исключительно плохая видимость и теснота размещения экипажа, являются не полностью устраненными и сегодня…» («Т-34 в бою», с. 87).

Как видим, Ротмистров перечисляет большую часть уже упоминавшихся выше недостатков «тридцатьчетверки». Тем не менее о недавнем прошлом он говорит с плохо скрываемой ностальгией: «…если вспомнить наши танковые бои 1941 и 1942 гг., то можно утверждать, что немцы обычно и не вступали с нами в бой без помощи других родов войск, а если и вступали, то при многократном превосходстве в числе своих танков…» (там же). Если М. Барятинский привел текст данного письма в подтверждение тезиса о конструктивной и технологической недоработанности Т-34 и КВ, то не совсем понятно следующее выражение Ротмистрова: «Ныне танки Т-34 и КВ потеряли первое место, которое они по праву имели среди танков воюющих стран в первые дни войны» (там же). Да, потеряли. Но ведь раньше, выходит, имели… И кому это первое место досталось? Ответим: тяжелым танкам «пантера» и «тигр». С ними, напомню, до самого конца войны не могли сравняться и «лучшие танки Красной Армии» (по выражению М. Зефирова и Д. Дегтева) — американские «шерманы». Никому из западных историков и в голову не приходит сравнивать средние «гранты», «шерманы» и «кромвели» с тяжелыми танками Вермахта. Реальными равноценными противниками тяжелых «панцеров» на дистанциях свыше километра являлись лишь самоходные артиллерийские установки (вроде советского «зверобоя» ИСУ-152), советские тяжелые танки ИС-2, чьи снаряды при попадании действительно часто сносили башни «пантер» и «тигров», и — в гораздо меньшей степени — почти не воевавшие американские тяжелые танки М26 «Першинг». «Продвинутые» средние танки союзников — советский Т-34-85 и усовершенствованный англичанами «Шерман-светлячок» — обычно добивались успеха за счет действий из засад и на гораздо меньших дистанциях: 500—1000 м.

Согласно М. Барятинскому, именно на 1942 год (и, видимо, на начало 1943 года) приходился пик дефектов при производстве Т-34. «Именно в 1942 году, — пишет он, — отмечались многочисленные (?) отказы танкистов идти в бой на Т-34… экипажи портили исправные танки как могли (?)… порядка 50 % парка «тридцатьчетверок» нуждались в ремонте… Погоня за количеством, неизбежная в условиях войны по принципу: не умением, а числом — привела к ужасающему снижению качества выпускаемых танков. Если прибавить к этому конструктивные недостатки, которые практически не устранялись в течение двух лет, то в значительной степени можно говорить о потере боеспособности. Прекрасные (в идеале) тактико-технические характеристики «тридцатьчетверки» наделе оказались дутыми. Хваленая наклонная броня пробивалась всеми пушками Вермахта, за исключением разве что 37-мм противотанковой и 50-мм танковой с длиной ствола в 42 калибра. Не менее расхваленный дизель не развивал полной мощности (если вообще устанавливался на танк) и не отрабатывал и половины и без того мизерного моторесурса. Пожалуй, меньше всего нареканий заслуживала пушка. Если зажатые в тесноте башенного объема танкисты успевали ее зарядить и навести, то вплоть до середины 1942 года поражение практически любого вражеского танка гарантированно обеспечивалось. При наличии бронебойных снарядов, разумеется» («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 280–281). Просто уничтожающая характеристика: выходит, что Красная Армия оснащалась фактически небоеспособными танками…

Но как тогда во время Курской битвы 5-я гвардейская танковая армия Ротмистрова смогла осуществить форсированный марш к полю боя и пройти «330–380 км за трое суток» и «при этом почти не было случаев выхода боевых машин из строя по техническим причинам»?.. «Что, — пишет М. Барятинский на с. 280 своей книги «Т-34 в бою», — свидетельствовало как о возросшей надежности танков, так и о грамотном техническом обслуживании». Но ведь это были все те же «барахловые» танки! Именно на Т-34-76 производства 1941–1943 годов — тех самых некачественных «сталинградцах» и «сормовских уродах» — были выиграны битвы под Москвой, Сталинградом и Курском, освобождена Украина и деблокирован Ленинград!

Чтобы наглядно проиллюстрировать этот факт, я составил Приложение № 2 — специальную таблицу, в которой перечислил основные недостатки Т-34 производства 1940–1945 годов и дал информацию о том, как и когда они устранялись (и были ли устранены вообще). Как можно убедиться, «дна» в плане качества танки Т-34 действительно достигли в 1942 году. Тогда возникли серьезные проблемы с комплектующими (дизельные двигатели, электромоторы, радиостанции и пр.), многими видами сырья (цветные металлы для производства брони, резина для бандажей катков), был потерян сталинградский завод, а горьковский регулярно бомбили. На имевшиеся еще до войны конструктивные и технологические недостатки наложились еще и огромные трудности военного времени. Кое-что, конечно, улучшили: скажем, усовершенствовали башню, перестали применять зеркальца из полированной стали в перископах, пушку Л-11 еще осенью 1941 года заменили на более удачную Ф-34, а с января 1943 года — наконец! — стали устанавливать нормальные воздушные фильтры «Циклон» американской разработки. Но, скажем, ходовая часть стала хуже, чем на танках выпуска 1941 года: в 42-м к отвратительной коробке передач добавились шумные «паровозные» катки с «внутренней амортизацией», а и так не очень надежных дизелей В-2 часто вообще не было, и вместо них ставили уже знакомые нам «бумеры» — карбюраторные двигатели М-17 (BMW VI), использовавшиеся на Т-28, Т-35 и БТ-7. Пятиступенчатую коробку передач на Т-34 начали устанавливать лишь в марте 1943 года. Танкисты Катукова (да и все остальные) воевали на Т-34-76 вплоть до апреля 1944 года, когда получили несколько первых Т-34-85, на которых была решена большая часть проблем (но далеко не все), присущих машинам, выпущенным в 1940–1943 годах. Танк образца 1944 года наконец получил просторную башню на троих, 85-мм пушку, нормальную оптику польско-английского образца, более надежные двигатель, воздушный фильтр и ходовую часть. Но судьбу войны фактически во многом решили именно первые — «слепые» и «хромые» модификации Т-34-76, о которых М. Барятинский, М. Зефиров и Д. Дегтев не смогли написать практически ничего хорошего.

Сам же М. Барятинский и пишет об этом с некоторым даже, по-моему, недоумением: «По иронии судьбы, одна из величайших побед Красной Армии в Великой Отечественной войне — под Курском — была одержана в тот момент, когда советские бронетанковые и механизированные войска в качественном отношении уступали немецким… Лишь в отдельных случаях, когда «тридцатьчетверкам» удавалось приблизиться к немецким танкам почти вплотную, огонь их пушек становился эффективным» («Т-34 в бою», с. 286). Интересно отметить, что «почти вплотную» в данном случае означает дистанцию в 300 метров: именно на такое расстояние приходилось приближаться к Т-34 и КВ германским танкам в июне 1941 года, чтобы хотя бы получить шанс поразить их в наименее защищенные места. Ситуация повторилась с «точностью до наоборот». Получается, что Т-34 и КВ в июне 1941 года были для немцев точно такой же (или, пожалуй, еще большей) проблемой, что «пантеры» и «тигры» для Красной Армии в июле 1943-го.

Теперь несколько слов о «многочисленных отказах» советских танкистов идти в бой на Т-34, вроде бы имевших место в 1942 году. Они, по словам М. Барятинского, были обусловлены никуда не годным качеством «сормовских уродов». Я уже достаточно много прочитал о той войне, чтобы понимать: тогда случалось всякое. У немцев служило свыше миллиона советских граждан, а в авиации Власова воевали перелетевшие к немцам Герои Советского Союза. Тем не менее об отказах воевать на Т-34 я услышал впервые. А потому, при всем моем уважении к М. Барятинскому, выражаю пожелание: хотелось бы увидеть цитаты из соответствующих архивных документов. Например, донесения особистов: «Напившись, сержант Приходько кричал: «Пусть Сталин с Молотовым сами горят в этом Т-34!» — и требовал пересадить его на Т-26 или БТ довоенного выпуска». Или, скажем, протокол допроса командира части, снятого за прегрешения подчиненных: «Рядовой Худайбердыев матерно ругал воздушные фильтры Т-34 и требовал для себя надежный и удобный импортный танк — «Матильду», «Валентайн» или, на худой конец, «Стюарт». Сгодилась бы и ссылка на мемуары какого-нибудь военачальника или «видного партийного деятеля»: мол, так и так, «имели место отдельные случаи несознательного отношения» (что на советском «новоязе» как раз и означало бы «многочисленные отказы»), а потому такая-то танковая бригада была отведена в тыл и расформирована, зачинщики-крикуны расстреляны перед строем, а командира с комиссаром разжаловали и отправили в штрафбат. Словом, не помешало бы поделиться конкретикой…

Где же истина?.. Как нам, рядовым любителям истории, примирить положительные и отрицательные мнения о Т-34? Лично у меня складывается впечатление, что обильно процитированные мною М. Барятинский, М. Зефиров и Д. Дегтев по тем или иным причинам решили сделать основной акцент на отрицательных чертах Т-34. Надо сказать, что для этой точки зрения — назову ее условно «отрицательным» полюсом — вполне достаточно причин. Трудно спорить с тем, что «тридцатьчетверку» можно и нужно было доработать до того, как запускать в массовое производство, что до половины потерянных в первые недели войны машин вышли из строя по причине технических неполадок (после чего были взорваны или достались противнику), что при создании танка слишком мало внимания обращалось на условия боевой работы экипажа. Мало того, учитывая низкую культуру производства на советских заводах даже при, казалось бы, строгом сталинском «прижиме», и репрессии, которым подверглись почти все учившиеся и работавшие в США и Европе специалисты, можно только удивляться тому, что наша военная техника вообще ездила, плавала и летала. То, что уже в первые месяцы войны был потерян Харьковский завод № 183 — главный производитель Т-34, а также находившийся там же завод по производству дизелей В-2 и что производство машины и двигателя пришлось создавать часто с нуля на никогда не занимавшихся этим предприятиях в глубине страны, тоже не могло не повлиять на качество отправляемой в войска продукции. Наконец, наверняка не добавлял танку надежности в боевой обстановке и настрой усаживаемого в него советского солдата, не питавшего никаких иллюзий в отношении того, как «ценят» его жизнь вышестоящие начальники.

Тем не менее является фактом и то, что в подавляющем своем большинстве произведенные до войны и в ходе нее в СССР в огромном количестве танки, самолеты, подводные лодки, артиллерийские орудия, пулеметы, автоматические винтовки и пр. оказались вполне адекватными, хорошо проявили себя в боевой обстановке и получили абсолютно заслуженные положительные отзывы воевавших (включая и отзывы противника). Несмотря на то что их зачастую создавали жившие на положении рабов и страдавшие от холода, недоедания и болезней женщины и дети, по нескольку лет не имевшие отпусков и выходных, советские боевые машины не только ездили, плавали и летали, но еще и уничтожали личный состав и технику Вермахта и Люфтваффе. Да уничтожали так, как не удавалось ни одной другой воевавшей с Германией стране. У меня нет никаких оснований подвергать сомнению правдивость документов, приведенных М. Барятинским, М. Зефировым и Д. Дегтевым (за исключением разве что некоторых выдержек из «американского отчета»). Хочу подчеркнуть также, что изложенные в них факты являются важными, интересными и абсолютно «по делу». С другой стороны, меня не может не настораживать и определенная тенденциозность в том, как эти факты подаются. В случае М. Барятинского, например, тут же вспоминается не самое, прямо скажем, корректное отображение того, что писал в своих воспоминаниях Гудериан. Да и заниматься «выдергиванием цитат из контекста», несмотря на соответствующие обвинения в адрес других, уважаемый историк тоже не брезгует.

Приведу еще один пример подобного рода тенденциозности. В книге М. Зефирова и Д. Дегтева пишется, что «немецкие средние танки Pz.IV проходили в среднем по 11 000 километров, чешские Pz.35(t) — по 12 500 километров, а средний пробег Т-34 до полного выхода из строя составлял не более 1000 км» («Все для фронта?», с. 243). Думаю, что информацию, касающуюся германских и чешских машин, они почерпнули из уже цитированной мною книги Эрхарда Рауса — «Panzer Operations». Вот точный перевод соответствующего абзаца, сделанный вашим покорным слугой с английского языка: «Средняя пройденная нашими «панцерами» дистанция составляла 11 500 километров для Pz.II, 12 500 для Pz.35(t), 11 000 для Pz.IV и 3200 для командирских машин» (с.88). Из этих слов совсем не следует, что вышеупомянутый пробег немецких и чешских танков — это непрерывное движение от боя к бою без среднего и капитального ремонта. Вот продолжение цитаты из отчета Рауса своему командованию, которое М. Зефиров и Д. Дегтев решили опустить: «Особая ситуация с ремонтом Pz.35(t) хорошо известна. Действительно, надо подчеркнуть, что ремонт может выполняться лишь за счет каннибализации других «панцеров», так как запасных частей для Pz.35(t) больше нет. Это означает, что после сбора «панцеров», оставшихся на местности, можно будет отремонтировать максимум десять из сорока одного Pz.35(t), нуждающихся в ремонте. Танки Pz.35(t) более не подлежат капитальному ремонту. Все компоненты износились. С точки зрения утилизации можно использовать лишь корпуса» (там же). В общем, как говорили в Советской Армии, «выкрасить и выбросить»…

Глава книги Рауса, содержащая данную цитату, красноречиво названа «Грязь на пути на Москву». Мне кажется, будет нелишним дать перевод еще одного параграфа, приведенного на той же странице: «Германские потери в танках и другой технике всех типов были необычайно высоки. 2-я танковая группа, действовавшая в районе Орла, потеряла 60 (!) процентов своих остававшихся танков в грязи. 10-я танковая дивизия 4-й танковой группы, действовавшая севернее Гжатска, без единого выстрела потеряла пятьдесят танков, тридцать пять из них — в течение трех дней. Внезапный мороз в конце октября зацементировал одну из искалеченных, застрявших в грязи колонн 6-й танковой дивизии до состояния полной бесполезности. Колонна более никогда не стронулась с места. Поскольку мы не могли добраться до нее другим путем, бензин, буксирные тросы и продукты приходилось сбрасывать с самолетов по всему маршруту этой застрявшей бронетехники, но все попытки стронуть ее с места оказались напрасными» (там же).

В общем, думаю, понятно, что в таком — более полном — контексте информация М. Зефирова и Д. Дегтева, призванная проиллюстрировать полную надежность техники немецкого и чешского производства, звучит гораздо менее убедительно.

Для меня (и, подозреваю, для М. Зефирова и Д. Дегтева) совершенно очевидно, что когда Раус докладывал о среднем пробеге своих танков, то имел в виду их совокупный «жизненный путь», который наверняка включал не один капитальный ремонт, предусматривавший регулярное возвращение в ремонтные мастерские рейха после очередного «блицкрига» в Польше, Франции, Югославии и Греции. И если он писал, что Pz.II прошел 11 500 км, а «командирские машины» (их делали на шасси большинства упоминавшихся выше немецких и чешских легких танков — включая и Pz.II) — только 3200 км, то это совсем не означало, что последние были в три раза менее надежными и долговечными — просто они оказались более новыми.

Вот что писал в своем дневнике уже 4 июля 1941 года (13-й день войны!) начальник немецкого Генштаба Ф. Гальдер: «Танковая группа Гота своим северным флангом вышла к Западной Двине в районе Дриссы и встретила здесь упорное сопротивление противника. Дороги труднопроходимы. Большое количество машин вышло из строя в результате аварий. Штаб танковой группы Гота доложил, что в строю осталось лишь 50 % штатного количества боевых машин» (том 3, книга 1, с. 83). Напомню, что на вооружении группы Гота (в том числе и дивизии, в которой служил Э. Раус) в основном находились те самые якобы «неломающиеся» чешские танки! О том же говорит в своих воспоминаниях и командующий соседней танковой группой Г. Гудериан: из-за качества советских дорог и русской пыли в ремонте «панцеры» нуждались довольно часто; ремонт этот порой включал замену двигателей, которых очень не хватало. Вот цитата из его «Воспоминаний солдата», посвященная совещанию с участием Гитлера 4 августа 1941 года в Борисове: «Затем совещание перешло к разбору отдельных вопросов… Я подчеркнул необходимость замены наших моторов, которые очень быстро изнашивались здесь из-за невиданной пыли (еще раз подчеркну, что германские воздушные фильтры оказались ничем не лучше советских, — Прим. авт.), если только в этом году предполагалось проведение операций, требующих преодоления танками больших расстояний. Мы нуждались также в том, чтобы наши потери в танках были восполнены новыми танками. После некоторого колебания Гитлер обещал выделить на весь Восточный фронт 300 танковых моторов — количество, которое меня нисколько не могло удовлетворить» (с. 256). О подобных докладах Гудериан на страницах своей книги упоминает еще не раз. Не буду их приводить: там говорится все о Том же — об «испытаниях», выпавших на долю «материальной части», и «состоянии дорог». Если есть желание, прошу читателей самих проверить, почитав о совещании, скажем, 23 августа 1941 года (там же, с. 267).

Точно так же «полный выход из строя» Т-34 после длительного марша — будь то 343, 1000 или 2000 км — по-видимому, совсем не означал, что танк отправляли на переплавку. Скорее всего, машине предстоял серьезный ремонт, включавший, если надо, замену двигателя (благо эта процедура облегчалась наличием специальных люков), фрикционов, коробки передач или других поломавшихся узлов и агрегатов. Но это точно не означало, что Т-34 мог до конца своей «жизни» пройти расстояние в десять раз меньшее, чем немецкие и чешские танки. А ведь именно к такому выводу подталкивает читателя вышеприведенная цитата из книги «Все для фронта?». Вот что говорится на этот счет в книге Е. Подрепного и Е. Титкова «Оружие великой победы»: «Конструкция танка была предельно упрощена, он отличался высокой ремонтопригодностью, позволявшей в массовом порядке осуществлять восстановление подбитых боевых машин и замену вышедших из строя агрегатов. В среднем в годы войны каждый Т-34 восстанавливался 3–4 раза» (с. 23).

Считаю также, что доклады «для внутреннего пользования», подобные тем, что цитировались упомянутыми авторами, было бы неплохо приводить рядом с соответствующими «внутренними» же отчетами об испытаниях (в том числе и сравнительных) германских, советских, французских, американских и английских танков. Мне кажется, что в этом случае мы получили бы более разностороннюю и взвешенную информацию. Которая, не исключено, дала бы возможность взглянуть на тот же «недоработанный» и «некачественный» Т-34 под несколько иным ракурсом.

Напомню читателю, что танк Pz.V «Пантера» немцы создали в качестве ответа советским Т-34-76 и КВ, которые доставили Вермахту немало проблем уже в первые месяцы войны. Техническое задание, выданное фирмам Daimler-Benz (DB) и MAN 25 ноября 1941 года (по-видимому, по результатам общения конструкторов с фронтовиками, описанного Гудерианом), предусматривало создание 35-тонного танка с длинной 75-мм пушкой, мощным двигателем, расположенными под углом броневыми листами и скоростью до 55 км/ч («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 129). В мае 1942 года Гитлер выбрал один из двух представленных на конкурс проектов — дизайн фирмы MAN. Надо сказать, что рейхсминистр Тодт, отвечавший за военную промышленность Германии (равно как и сменивший его на этом посту после гибели в авиакатастрофе Альберт Шпеер), убеждал фюрера принять конкурирующий проект — концерна Daimler-Benz (Томас Йенц «Germany’s Panther Tank», с. 16–18). О. Дорошкевич в книге «Полная энциклопедия боевых танков и самоходных орудий» сообщает, что отвергнутый вариант «пантеры» был даже внешне очень похож на Т-34 и сначала больше понравился Гитлеру (с. 193). Вальтер Шпильбергер подсказывает, что Гитлеру очень понравились дизельный двигатель и компоновка проекта DB, повторившая подход практически всех советских и британских конструкторов танков — заднее расположение двигателя и трансмиссии («The Panther & Its Variants», с. 16 и 22). «Компоновка танка, — поясняет А. Лобанов детали проекта DB, — моторно-трансмиссионное отделение с ведущим колесом заднего расположения — была такой же, как и на советском танке (как видим, немцев не испугало искусственное «сжатие объемов». — Прим. авт.)… Башня сдвинута вперед, броневые листы корпуса расположены под углами, точно повторяющими углы наклона броневых плит на Т-34. Двигательная установка предлагалась дизельная…» («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 129). Правда, немцы отказались от подвески «Кристи» в пользу традиционной — листовой, использованной на всех предыдущих моделях германских «панцеров». В остальном конструкторы из «Даймлер-Бенц» не стали мудрствовать лукаво и в точности выполнили наказ германских фронтовиков: «скопировать Т-34». Иллюстрации на с. 17 книги Шпильбергера подтверждают: издалека этот немецкий танк можно было бы отличить от «тридцатьчетверки» разве что по длине пушки и наличию дульного тормоза.

Интересно рассмотреть причины, по которым Гитлер, которому сначала больше понравилась практически полная копия «большевистского танка», потом все же согласился на проект фирмы MAN. С. Харт сообщает, что главными аргументами против принятия на вооружение «Пантеры» a la Т-34 (вес 35 тонн, броня до 60 мм) послужили чересчур выдававшееся вперед дуло длинной пушки, которое могло «зарываться в землю» при движении по пересеченной местности (та же проблема имелась у Т-34-85 и «Шермана-светлячка»), и слишком уж разительное сходство с советским танком: это наверняка приводило бы к поражению собственной противотанковой артиллерией и самолетами Люфтваффе («Panther Medium Tank», с. 5). Последнюю причину — нежелание подвергать экипажи риску «дружеского огня» — подтверждает и О. Дорошкевич. Впрочем, А. Лобанов пишет, что ключевым доводом немецких военных, выступивших против понравившегося Гитлеру проекта Daimler-Benz, стало то, что на такую машину не могли поставить замечательную по своим характеристикам 75-мм пушку Kwk 42 L/70 с длиной ствола в 70 калибров. «В итоге, — заключает он, — несмотря на целый ряд выигрышных технических и конструктивных решений (проекта DB. — Прим. авт.), предпочтение было отдано проекту концерна MAN («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 130). Аргумент по поводу сложностей с установкой указанной пушки подтверждает и С. Харт: у «пантеры» проекта «Даймлер-Бенц» получился недостаточно широкий погон башни («Panther Medium Tank», с. 6).

Впрочем, и победивший проект фирмы MAN, по словам О. Дорошкевича, не избежал влияния Т-34. «Можно смело сказать, — пишет он, — что победившая в конкурсе машина также во многом основывалась на революционной конструкции Т-34 и имела много черт, присущих этому выдающемуся советскому танку. К их числу следует отнести широкие (660 мм) гусеницы, позволявшие уменьшить удельное давление на грунт и тем самым повысить проходимость, мощный, правда, бензиновый, двигатель, очень эффективное 75-мм орудие и наклонное расположение броневых плит…» («Полная энциклопедия боевых танков и самоходных орудий», с. 193). Какими бы ни были причины отказа от производства почти полной копии «тридцатьчетверки» в пользу «толстозадой» версии «Пантеры» концерна MAN, к ним, насколько я могу судить, не относилось то, что проект «Даймлер-Бенц» не удовлетворял требованиям времени. В связи с этим утверждение М. Барятинского о том, что в конструкции Т-34 образца 1939 года «не было ничего современного», представляется мне неправомерным и откровенно тенденциозным.

Поскольку у победившей в конкурсе машины концерна MAN двигатель и силовая передача вновь располагались в разных концах корпуса, танк получился более высоким (3 м) и тяжелым (43 т), чем предполагалось. Соответственно и его максимальная скорость — 46 км/ч — оказалась гораздо ниже той, что устанавливало техзадание 1941 года (55 км/ч). Фактически вместо хорошего среднего танка у немцев получился тяжелый танк с недостаточным бортовым бронированием (40 мм против 45 мм у Т-34) и изначально рассчитанной на значительно меньший вес, а потому ненадежной ходовой частью. Первый экземпляр «толстозадой» «пантеры» был, как водится, испытан на полигоне в Айзенахе 8—14 ноября 1942 года. Несмотря на пышный букет всевозможных нареканий, начальный вариант «пантеры» — Pz.VD — был спешно принят на вооружение в «недоделанном» виде (как в свое время и Т-34 образца 1939 г.) и запущен в серию. Германские военные так торопились найти достойный ответ Советам, что решили проигнорировать тот факт, что новый танк было трудно назвать боеспособным («Panther Medium Tank», с. 8). Первые четыре серийных образца вновь подверглись испытаниям в январе и феврале 1943 года в Графенворе и Куненсдорфе.

Помня о нелицеприятных выводах отчетов, касавшихся результатов испытаний «тридцатьчетверки» в Кубинке и Абердине, приведу для сравнения далеко не полный список обнаружившихся дефектов «пантеры»: реальные углы возвышения и понижения пушки не отвечали спецификации; башня при вращении «скребла» по люкам водителя и радиста; цепи конечных передач часто рвались; регулярно ломалась трансмиссия; двигатель самовозгорался; постоянно отказывали топливные насосы (там же, с. 10). В. Шпильбергер добавляет, что позже — в ходе сражения под Курском — выявилось слишком высокое потребление масла двигателем и заедание люков механика-водителя и радиста, из-за чего их не закрывали даже во время боя (The Panther & Its Variants, с. 96). Как видим, зубки у «малышки» «пантеры» резались вполне «по-взрослому». Заметим, что процесс взросления конструктивно «недоношенного» Pz.V весьма напоминал трудный путь становления другого продукта дизайнерской штурмовщины — советского танка Т-34. Разумеется, как и в случае с «тридцатьчетверкой», последовал приказ: «устранить», «улучшить» и «доработать». Надо сказать, что немецкие разработчики и производители не подкачали и провалили его выполнение точно так же, как в свое время и их советские коллеги, похерившие наказы по срочной «доводке» Т-34.

К началу Курской битвы «пантеры» буквально еле ползали. Двигатели по-прежнему отказывали, трансмиссия выходила из строя, а топливные насосы текли так, что в танках часто возникали пожары (там же, с. 13). Когда после надолго затянувшихся переделок первые двести «пантер» таки довезли до Восточного фронта, две из них сгорели от пожаров в двигателях прямо при разгрузке, а еще шестнадцать поломались уже во время короткого марша от станции до района сосредоточения (там же, с. 13). Иначе говоря, уже в первый день пока еще мирной эксплуатации полностью или на время вышли из строя 9 % от общего количества совершенно новых танков. Следует упомянуть и то, что в том числе и из-за ненадежности «пантер» на два месяца задержалось начало самой операции «Цитадель» («Воспоминания солдата», с. 424–428). Эта задержка, вполне возможно, привела к поражению Вермахта в ходе Курского сражения. А неблагоприятный для немцев исход битвы на Огненной дуге, в свою очередь, коренным образом повлиял на дальнейший ход войны, закончившейся безоговорочной капитуляцией Германии.

В том же, что касается боевого дебюта «пантеры», то, по мнению американского историка С. Залоги, он оказался неудачным: в течение 1943 года максимум один из четырех(25 %) Pz.VD был боеготовым в тот или иной момент времени («Armored Thunderbolt», с. 95). Впрочем, у германских танкистов было иное мнение. Ссылаясь на доклады о боевом применении, появившиеся в сентябре 1943 года, В. Шпильбергер утверждает: «Танк «Пантера» оказался эффективным» (The Panther & Its Variants», с. 96). Главным фактором была признана не его техническая надежность (или, скорее, полное отсутствие таковой), а способность безнаказанно истреблять танки противника на дистанциях 1500–2000 метров (там же).

К приведенному выше списку дефектов можно добавить еще несколько пунктов: опорные катки часто не выдерживали веса машины и разваливались на части; во время дождя текла башня, а при ведении интенсивной стрельбы экипажи «пантер» страдали от пороховых газов примерно в той же степени, что и советские танкисты в Т-34. Башня Pz.V поворачивалась слишком медленно: полный оборот на гидравлической тяге, не зависевшей от работы двигателя, занимал 60 секунд («Germany’s Panther Tank», с. 57 и 60). Для окончательного доворота башни при прицеливании требовалось использование ручного привода. Мало того, А. Лобанов сообщает, что «скорость вращения башни зависела от частоты вращения коленчатого вала двигателя (что требовало исключительно искусной координации действий механика-водителя и наводчика. — Прим. авт.), а при определенных углах крена танка гидропривод был практически не в состоянии обеспечить вращение башни танка, делая его безоружным. Кроме того, при выключенном двигателе башню можно было повернуть только вручную, из-за неуравновешенности башни ее поворот вручную при крене свыше 5° был также невозможен» («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 130). Неудачной была и бортовая укладка боеприпасов, что при пробитии относительно слабой боковой брони часто приводило к взрыву боезапаса и полной гибели машины и экипажа. Напомню, что от похожей проблемы страдали первые «шерманы» и все модификации Т-34 (правда, у советского танка взрывались топливные баки, расположенные в надгусеничных нишах). Советские и американские танковые пушки легко поражали «пантеру» в плохо защищенные и весьма широкие бока (этот дефект Pz.V был обнаружен практически сразу), а нижняя часть башни служила своеобразной «ловушкой» для снарядов. Дело в том, что при попадании в наклонную броневую плиту под маской пушки противотанковая болванка изменяла вектор движения и легко пробивала тонкую верхнюю броню корпуса, попадая прямиком в боеукладку («Armored Thunderbolt», с. 183). В дальнейшем к этому «букету» добавилось и плохое качество брони, в которой при попадании снарядов часто возникали огромные трещины. Стивен Залога подсказывает, что это явилось не только результатом нехватки молибдена (к осени 1944 года его поставки из Норвегии, Финляндии и Японии практически иссякли), но и того, что как минимум половина броневых плит неправильно закаливалась. Последнее, в свою очередь, приводило к снижению ее качества на 10–20 % (там же, с. 182). Разумеется, сказывалось и массовое применение рабского труда согнанных со всего континента рабочих. По словам С. Залоги, даже в наше время при восстановлении «винтажных» «пантер» в их топливопроводах находят всяческую дрянь, явно оказавшуюся там с чьей-то помощью (там же, с. 248). Конечные передачи «пантеры» приходилось менять в среднем каждые 150 км («The Panther & Its Variants», с. 161). Во время боев в Нормандии примерно половина брошенных немцами машин имела именно эту проблему (там же).

Двигатель «пантеры» со временем стал более надежным: по подсчетам французов, эксплуатировавших полсотни захваченных у немцев танков этого типа после окончания войны, ее мотор в среднем выдерживал 1000 км пробега, максимум — 1500 км (там же). Правда, у первых серий танка ресурса двигателя с трудом хватало даже на 700 км пробега (там же, с. 245). «Внутренний» немецкий доклад о боевом применении, который цитирует Шпильбергер, рекомендует перевозить «пантеры» поездом на любые дистанции, превышавшие 100 км: «особенно зимой» (там же). Впрочем, французский отчет о послевоенном использовании захваченных ими Pz.V утверждает, что немцы перевозили танки этого типа поездами даже при переброске на 25 км! Вполне логичен и сделанный ими вывод: «Пантеру» никак нельзя назвать «стратегическим танком» (там же, с. 161). Иначе говоря, из-за своей ненадежности она не годилась для использования в крупных наступательных операциях (и уж тем более для «блицкригов» и «глубоких операций»). Предлагаю в этой связи вспомнить комментарий М. Зефирова и Д. Дегтева о том, что «средний пробег Т-34 до полного выхода из строя составлял не более 1000 км». На самом деле это у двигателя Т-34 был такой ресурс — такой же, как у вроде бы качественного мотора немецкой «пантеры» (речь идет о машинах поздних серий со ставшим к тому времени относительно более надежным движком «Майбах» HL 230 РЗО), созданной специально для борьбы с легендарным советским танком.

Но я еще не закончил рассказ о дефектах Pz.V. Между расположенных в шахматном порядке катков «пантеры» зимой попадали снег и грязь. Если они замерзали ночью, наутро танк не мог сдвинуться с места. Если ломался один из катков во втором ряду (что, как уже говорилось выше, случалось довольно часто), то приходилось снимать до половины катков первого ряда (там же, с. 72). Подобная процедура могла занимать до десяти часов. На мощные 700-сильные двигатели «Майбах» приходилось (как и на моторы «Метеор» британских «крейсеров», а также дизели В-2 «тридцатьчетверки») ставить ограничители, чтобы снизить количество оборотов в минуту до 2600 и, таким образом, избежать лишних поломок («Germany’s Panther Tank», с. 61–62).

Как уже говорилось выше, из-за низкой механической надежности «пантер» (а также «тигров» — они оснащались такими же моторами) Вермахт старался доставить свои тяжелые танки как можно ближе к полю боя по железной дороге. Чрезвычайно сложным было и обслуживание новых «панцеров». А. Лобанов подсказывает, что после каждых трех дней боев «тиграм» требовался однодневный перерыв для регламентах работ, иначе после 5–6 дней боевой эксплуатации без надлежащего ухода начинался «падеж». В отчетах о боевых действиях «тигров» указывалось, что «очень сложный «тигр» должен обслуживаться как боевой самолет Люфтваффе» («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 130). Э. Раус с гордостью рассказывает о таком эпизоде осени 1943 года, как спасение «тигров», брошенных экипажами из-за поломок. Только в результате вмешательства Рауса все двадцать пять оставленных на произвол судьбы машин вовремя перевезли за Днепр («Panzer Operations», с. 253). Гордость бывшего командира «панцеров» вполне понятна: 25 «тигров» в то время — это примерно месячный объем производства машин данного типа в первой половине 1943 года. Подозреваю, что если бы «пантерам» и «тиграм» пришлось совершать марши «в никуда» по 200–500 км (а именно этим в первые дни войны занимались многие советские мехкорпуса), то их потери по техническим причинам были бы как минимум такими же. Это, собственно, подтверждают и сами немцы…

Генерал Пауль Хауссер, командовавший 7-й армией Вермахта в Нормандии, писал в своих отчетах следующее: «Во время долгих маршей к полю боя от 20 до 30 процентов всех танков вышли из строя из-за механических поломок» («Armored Thunderbolt», с. 241). Еще 10–12 % танков, добавляет Хауссер, поломались уже в ходе боевых действий. Итого — до 40 % германской бронетехники во время боев в Нормандии вышло из строя из-за различных поломок. Интересно, что на «пантеры» тогда приходилась примерно половина танкового парка, имевшегося в распоряжении Роммеля, другую половину составляли вполне «конструктивно отработанные» Pz.IV. Таким образом, доля немецких бронированных машин, вышедших из строя летом 1944 года на хороших французских автотрассах, вполне сопоставима с процентом поломанных и брошенных советских танков, оставленных на отвратительных дорогах приграничных округов летом 1941 года. Интересно, почему российские «танковые» историки молчат о «мизерном моторесурсе» новеньких «панцеров»?..

Согласно последней известной ведомости Вермахта от 15 марта 1945 года, из 740 имевшихся в наличии на Восточном фронте «пантер» лишь 361 (51 %) была в рабочем состоянии («Germany’s Panther Tank», с. 143 и 60). А ведь это танки, более или менее излеченные от «детских болезней» за два года серийного производства… В этой связи вновь приведу следующее высказывание М. Барятинского в отношении «позорного» качества Т-34 в 1942 году: «Порядка 50 % парка «тридцатьчетверок» постоянно нуждалось в ремонте» («Т-34 в бою», с. 258). Выходит, что доля неисправных «тридцатьчетверок» в самый тяжелый для их качества период практически равнялась проценту поломанных «пантер» в период их расцвета! С. Залога проливает дополнительный свет на уровень боеспособности Pz.V: «Доля исправных машин выросла с ужасных 16 % в июле до по-прежнему жутких 37 % в декабре 1943 года. Начало производства усовершенствованной модификации «А» несколько улучшило ситуацию: число боеготовых «пантер» выросло до 50 % в феврале и 78 % в мае 1944 года» («Armored Thunderbolt», с. 95).

А вот комментарий на тему того, как «пантеры» проявили себя в Нормандии, из уст Фрица Байерляйна — командира Учебной танковой дивизии Вермахта (перевод с английского мой): «В то время как танк Pz.IV по-прежнему можно применять с пользой, Pz.V «Пантера» оказался плохо приспособленным для использования в данной местности… «Пантера» не подходит для боев среди живых изгородей. Длинный ствол пушки и габариты танка снижали его маневренность в лесу и в населенных пунктах. У «Пантеры» очень тяжелая передняя часть, а потому быстро выходит из строя конечная передача, сделанная из низкокачественной стали. Высокий силуэт. Очень чувствительная силовая передача, что требует опытных механиков-водителей (как и в случае Т-34. — Прим. авт.). Слабое боковое бронирование; сверху танк легко поражается огнем самолетов. Топливопроводы сделаны из пористого материала, из-за чего пары бензина проникают внутрь танка и создают повышенную пожароопасность. Отсутствие смотровых щелей (у наводчика, механика-водителя и радиста. — Прим. авт.) делает невозможным отражение атак вблизи» («Armored Thunderbolt», с.177–178).

Простое сравнение приведенного мною перечня недостатков «пантеры» с проблемным «букетом» Т-34 в изложении М. Барятинского, М. Зефирова и Д. Дегтева позволяет утверждать, что «элегантно сконструированный» — именно так выражаются многие эксперты и любители — Pz.V был рожден и оставался до конца войны ничуть не более технически надежным, чем «тридцатьчетверки» производства 1940–1943 годов. Мало того, поражают некоторые совпадения: прежде всего, оба танка не довели до ума и поторопились запустить в серию. Многие конструктивные недостатки советской и немецкой машин так и не были устранены до прекращения их производства. У обоих танков часто ломалась ходовая часть и имелись проблемы с двигателем; медленно поворачивалась (и текла при дожде) башня. Т-34 и «пантера» оба имели неудачную боеукладку, а их броня порой оказывалась низкого качества. Экипажи этих машин страдали от плохого обзора изнутри, угорали от скопления пороховых газов и вынужденно открывали люки во время боя.

В заключение приведу мнение эксперта — А. Лобанова: «В целом «Пантера» была несбалансированным и недостаточно надежным танком. Pz.V перерос рамки среднего танка, но не стал полноценным тяжелым. Думается… если бы в Германии было принято решение провести комплексную модернизацию Pz.IV с установкой более мощного двигателя и усилением не только лобового, но и бортового бронирования до 50–60 мм, Вермахт оказался бы только в выигрыше, поскольку материальные и трудовые затраты на производство «Пантеры» были почти вдвое выше, чем на Pz.IV. «Пантеру», как и Pz.III, можно с полным основанием назвать «лишним» танком Вермахта, который отвлек на себя силы и средства, но не смог полноценно заменить надежный, простой в производстве й неприхотливый Pz.IV, при этом не дав провести комплексную модернизацию последнего» («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 141).

Все эти нелицеприятные факты и мнения, относящиеся к «пантере», я привел не для того, чтобы убедить читателя в том, что этот танк никуда не годился. Совсем наоборот: несмотря на все свои конструктивные недостатки, когда Pz.V таки добирался до поля боя, он являлся смертельно опасным противником для любого танка союзников. Я сделал это, чтобы в очередной раз проиллюстрировать правильность поговорки: «Все познается в сравнении». Помните жалобы на «пантеру» командира Учебной дивизии Фрица Байерляйна? Так вот, в заключение отчета он написал следующее: «Идеальная машина для борьбы с танками и поддержки пехоты. Лучший существующий танк в своей весовой категории» («Armored Thunderbolt», с. 178). В. Шпильбергер вполне справедливо резюмирует итоги своего фундаментального исследования следующим образом: «Даже несмотря на то, что не все слабые места «Пантеры» были устранены в процессе конструирования и производства, в последние годы войны танкисты боевых частей овладели этим танком в такой степени, что могли участвовать в поединках с любыми боевыми машинами противника с высокими шансами на победу» (The Panther & Its Variants», с. 229).

В общем, после этого вполне можно понять, почему так хвалил Т-34 советский генерал Катуков… Напоследок приведу вывод, сделанный С. Хартом: «Комбинация огневой мощи и поразительной живучести «Пантеры» могла бы превратить ее в самый эффективный танк той войны. С другой стороны, «Пантера» гораздо меньше впечатляла в том, что касалось маневренности, надежности и затрат на ее производство. В итоге некоторые историки считают, что солидный общий уровень, продемонстрированный Т-34-85, дает право именно ему, а не «Пантере», называться самым эффективным танком Второй мировой» («Panther Medium Tank», с. 43).

Сравнивая Т-34 с другими боевыми машинами, нельзя не упомянуть о танке «шерман». О том, что относительно надежный и комфортный для экипажей, но неповоротливый и оснащаемый не самыми мощными пушками «американец» М4 удостоился титула одного из лучших танков минувшей войны, я с удивлением узнал из работ некоторых современных российских историков. В частности, М. Зефиров и Д. Дегтев, напомню, так и сказали: «В СССР поступили 4063 танка М4А2, и эта машина, без сомнения, стала лучшим танком Красной Армии». Вот так: «без сомнения»… Интересно, что как раз американцы, по моим наблюдениям, и не берут на себя смелость утверждать превосходство М4 над Т-34 и тем более над «пантерой». Не заметил я в особых пристрастиях к «шерману» и англичан с немцами… Разумеется, сравнение М4 с Pz.V является в принципе некорректным: «шерман» был средним танком, а «пантера» тяжелым. То же, к слову, касается и неуместности прямого сравнения германской «киски» с Т-34.

Забегу вперед и начну с того, что, столкнувшись летом 1944 года с тяжелыми «панцерами» в Нормандии, «шерманы» с их 75-мм пушками оказались фактически беззащитными и «беззубыми». Произошло то же самое, что и с советскими Т-34-76 летом 1943 года на Курской дуге. Как и годом раньше в России, во Франции «пантеры» легко расстреливали танки М4 издалека, оставаясь при этом абсолютно безнаказанными. Роберт Кершоу, в частности, приводит следующий пример: всего одна «пантера» из 53-го танкового полка в течение дня подбила двадцать три «шермана» («Tank men», с. 323). Лейтенант Белтон Купер из 3-й американской бронетанковой дивизии вспоминает: «Пройдя семь миль сквозь эти изгороди (имеются в виду труднопреодолимые живые изгороди между полями французских фермеров. — Прим. авт.), мы потеряли восемьдесят семь танков» (там же, здесь и далее перевод с английского мой). Мало того, «шерманы» той поры проигрывали и в противостоянии с германскими «четверками»: «75-мм длинноствольные пушки танков Pz.IV, — пишет М. Барятинский о боях января 1944 года в Италии, — оказались мощнее американских и могли поражать союзные танки на недоступных для них дистанциях. Эту ситуацию удалось несколько выправить только после поступления в войска в больших количествах «шерманов», вооруженных 76-мм пушками, и активным введением в боекомплект танка подкалиберных снарядов» («Танки Второй мировой», с. 346). Иначе говоря, в начале 1944 года «шерманы» первых серий оказались устаревшими: они годились лишь для поддержки пехоты и поражения легкобронированных целей — вроде итальянских и японских танков. Последние, кстати, по словам воевавшего на «шермане» советского командира-танкиста Д. Лозы, годились «разве что папуасов в колониях гонять» и совершенно не подходили для «серьезной современной войны» («Танкист на «иномарке», с. 265).

Высшие военные чины США, прекрасно знавшие о боевых качествах новейших немецких машин как из первых рук (с «тиграми» американские войска впервые столкнулись в Северной Африке в начале 1943 года, а с «пантерами» — летом того же года при высадке в Сицилии), так и из отчетов советских военных, присланных после Курского сражения, решили проигнорировать эту «явную и немедленную» опасность. С. Залога считает, что до американских генералов слишком поздно — в апреле 1944 года — дошло, что «пантерами» должны были оснащаться не относительно малочисленные отдельные батальоны (как в случае с «тиграми»), а штатные дивизии Панцерваффе, в которых они составляли до 50 % танкового парка. Так, к моменту высадки в Нормандии на «пантеры» приходилась примерно половина германских танков, предназначавшихся для борьбы с вторгнувшимися союзниками («Armored Thunderbolt», с. 128). Планируя выпуск бронетанковой техники на 1944 год, руководство армии США решило ограничиться установкой на «шерманы» несколько более мощной пушки Ml калибра 76,2 мм. Впрочем, все участвовавшие в высадке в Нормандии танки М4 по-прежнему имели старую 75-мм пушку М3 (там же, с. 129). «Шерманы» с таким орудием появились во Франции только в конце июля, несмотря на то что первая партия подобных машин прибыла в Англию уже 10 апреля 1944 года. Но вернемся в 1943 год: в то время американские генералы отказались не только от немедленного перевооружения всех «шерманов» более мощной пушкой, но и от массового производства тяжелых танков М26 «Першинг» с 90-мм орудием. Последние являлись приблизительными аналогами оснащенных 85-мм пушкой советских ИС-1 и были способны пробивать лобовую броню «пантер» и «тигров» (правда, не «королевских») с дистанции в 1000 м. Тем самым высшие чины армии США лишили свои бронетанковые силы эффективных средств борьбы с Pz.V и Pz.VI и фактически обрекли на жуткую огненную смерть тысячи американских танкистов. Роберт Кершоу сообщает, что к октябрю 1944 года немцы уничтожили 1400 танков армии США, из которых 90 % оказались полностью сгоревшими («Tank men», с. 385). «Шерманы», — пишет британский историк, — получили официальное название «смертельных ловушек» (там же).

В начале 1945 года информация о «фантастических потерях» (слова лейтенанта Белтона Купера) попала в прессу и разразился публичный скандал. 5 января в New York Times появилась статья влиятельного в вашингтонских кругах корреспондента Хансона Болдуина, озаглавленная «Новые немецкие танки оказались лучше наших. Предстоят слушания в Конгрессе» («Armored Thunderbolt», с. 268). В ходе последовавших за этим разбирательств и традиционных поисков виновных выяснилось, что доктрина «танки не воюют с танками» оказалась несостоятельной: функцию борьбы с «панцерами» не удалось переложить на противотанковую артиллерию. Напротив, «шерманам» приходилось чуть ли не каждый день участвовать в ожесточенных поединках с немецкими боевыми машинами, большинство которых имело подавляющее превосходство в том, что касалось всех основных боевых параметров — включая маневренность, бронирование и бронепробиваемость орудий.

Отметим, что успешную попытку оснастить американский танк более мощной пушкой осуществили… англичане. Британцы заранее — еще в 1943 году — подумали об установке на полученные по ленд-лизу «шерманы» 17-фунтового орудия QF калибра 76,2 мм, чей бронебойный снаряд обладал примерно такими же пробивающими свойствами, что и у 85-мм пушки Т-34-85. В итоге получился «Шерман-светлячок» — единственная модель танка этого типа, которая могла поражать «пантеры» и «тигры» с относительно большой дистанции. Еще в декабре 1943 года англичане предложили свою пушку американцам («Armored Thunderbolt», с. 180). Но гордые американские бюрократы в погонах не спешили сдавать позиции. Вместо срочного заимствования передового опыта у британских кузенов, лишь спустя три месяца (!) они устроили сравнительные испытания 17-фунтовой пушки и своего 90-мм орудия (последнее, к слову, все равно нельзя было «вписать» в тогдашнюю башню «шермана» по техническим причинам). В ходе испытаний выяснилось, что американская пушка обладала чуть большей бронепробиваемостью: с дистанции в 1000 м она прошибала вертикальную броневую плиту толщиной 105 мм («англичанка» «брала» 104-мм броню, советская 85-мм ЗИС-С53 — 102-мм). К тому же американцев с непривычки пугал огромный огненный выхлоп 17-фунтовки (отсюда и прозвище — «светлячок»). Поэтому было принято решение оснащать 90-мм пушкой только самоходки-«истребители», а на новые «шерманы» ставить американское 76,2-мм орудие Ml, значительно уступавшее «англичанке» по бронепробиваемости. В сентябре британцы вновь предложили оснастить часть американских «шерманов» 17-фунтовкой: американские генералы в очередной раз отказались, решив, что война все равно вот-вот закончится. Видимо, по той же причине лишь в январе 1945 года удалось наконец запустить в производство тяжелый танк М26 «Першинг»: до фронта эта машина добралась лишь в конце февраля и почти не принимала участия в боевых действиях. Интересно, что в начале 1945 года американцы таки отправили часть «шерманов» в Англию за тамошней 17-фунтовкой, ной эти машины до фронта доехать не успели. И, как оказалось, вообще неизвестно, куда делись («Armored Thunderbolt», с. 276–278).

Спрашивается: а как же американцы совладали с фашистским «зверинцем»?.. Выясняется, что тамошние генералы переняли опыт своих советских товарищей по оружию: «давили массой», бросая в бой десяток «шерманов» против одной «пантеры» или «тигра»… Роберт Кершоу цитирует образец немецкого черного юмора на эту тему. Так, один немецкий танкист говорит другому: «Пантера» может справиться с десятью «шерманами». «Ja, — следует ответ его товарища, — но у них всегда найдется одиннадцатый!» Один из американских докладов, посвященных обобщению опыта боевых действий, приводит слова полковника С. Хайндса, выразившего мнение большинства своих сослуживцев: «Причина, по которой наши танки до сих пор столь успешно боролись с немецкими, заключается отнюдь не в том, что они лучше, а в том, что их гораздо больше, а также в том, что наши танкисты добровольно рискуют жизнью, стараясь за счет маневра выйти на дистанцию, с которой броню танков противника можно пробить, попав в одно из слабо защищенных мест» (там же, с. 269). Будущий президент США Д. Эйзенхауэр в одном из писем признавал: «Наши ребята в целом отдают себе отчет в том, что «Шерман» не в состоянии бороться «один на один» с «Пантерой» (там же, с. 268).

Когда дело «запахло жареным» (к сожалению, в совершенно буквальном смысле), мудрое американское начальство попробовало распространить передовой опыт. В частности, рекомендовалось стрелять по «панцерам» дымовыми снарядами с белым фосфором. Тогда — под прикрытием созданной дымовой завесы — у «шермана» якобы появлялась теоретическая возможность быстренько приблизиться и поразить ослепленного противника в упор. Кроме того, утверждалось, что едкий дым от такого снаряда затягивало вентиляцией внутрь немецких танков и их «выкуренным» экипажам приходилось срочно покидать свои машины. После этого полагалось стрелять в вонючее облако из всех пулеметов — в расчете на то, что кто-то из спасшихся от химической вони «краутов» попадет под удачно выпущенную очередь (там же, с. 182). К сожалению, Стивен Залога, совершенно серьезно сообщивший о столь экзотических советах «на заметку грамотному танкисту», не уточняет, сколько именно германцев было погублено подобным изуверским способом (подозреваю, что немного).

Другая рекомендация заключалась в том, чтобы, пользуясь малой скоростью вращения башни «пантеры», быстренько «по дуге» объехать ее сбоку и всадить бронебойным в плохо защищенный борт. Интересно, как можно было последовать этому совету во время встречных боев на узких улочках небольших европейских городков, где тяжелые «панцеры» хладнокровно поджидали в засадах, повернувшись к противнику своими непробиваемыми лбами?.. А ведь «шерман» не мог развернуться на «пятачке», как «пантера» или Т-34: танк М4 поворачивал, как обыкновенный автобус, подставляя широченный борт (из-за компоновки, задуманной под радиальный авиадвигатель, силуэт среднего «шермана» был таким же высоким, что и у супертяжелого 70-тонного «королевского тигра»), защищенный не самой толстой 38-мм броней, прямо за которой располагалась боеукладка. При попадании в нее «шерман» вспыхивал ослепительным пламенем и сгорал в течение трех секунд («Tank men», с. 330). Для сравнения: устаревший британский «Черчилль» полностью — «от мотора до башни» — сгорал за десять секунд (там же). Эти дополнительные мгновения давали танкистам хоть какой-то шанс спастись. В случае Т-34-76 норматив «посадки-высадки» экипажа составлял восемь секунд (см. «Я дрался на танке», с. 292): не думаю, что из американского «шермана» можно было выбраться быстрее… Разумеется, в таких ситуациях возможности помочь раненым и потерявшим сознание товарищам были, мягко говоря, ограниченными…

Справедливости ради отметим, что в том, что касается «ценности» начальственных рекомендаций по борьбе с танками противника, «чемпионские лавры» принадлежат все же не американцам и немцам, а советским товарищам. Так, Марк Солонин привел выдержку из «Инструкции по борьбе с танками противника» за подписью генерала Ватутина от 5 июля 1941 года. Знаменитый военачальник и бывший замначальника Генштаба, в частности, советовал войскам Северо-Западного фронта, умудрившимся за 10 дней боев потерять большую часть своих танков, «заготавливать грязь-глину» — чтобы «забрасывать смотровые щели» германских «панцеров» («25 июня. Глупость или агрессия?», с. 523).

Конечно, немалую помощь американским танкам оказали самоходные орудия: именно на противотанковую артиллерию, как и в случае Красной Армии, приходилось подавляющее количество уничтоженных «панцеров». Истребители-бомбардировщики союзников, о которых до сих пор с содроганием вспоминают немецкие танкисты, на самом деле играли скорее дезорганизующую и деморализующую роль: их неуправляемые реактивные снаряды были не очень точными, а крупнокалиберные 12,7-мм пулеметы при малых углах пикирования довольно редко пробивали даже тонкую верхнюю броню «пантер». Собственно, то же самое можно сказать об ударной авиации всех воюющих сторон в целом: на нее приходилась наименьшая часть подбитых танков противника.

Конечно, первые модели «шерманов» (как, впрочем, и первые модификации Т-34 в 1940–1943 годах) нельзя назвать плохими танками — особенно в сравнении со всем прочим, что состояло на вооружении англичан и американцев в первые годы войны. У танков М4 имелись весьма важные преимущества: надежная, отработанная еще в 30-е годы, ходовая часть, качественно сделанные карбюраторные и дизельные двигатели, достаточно просторное боевое отделение (хотя башня на троих была, по словам танкистов, тесноватой), неплохое лобовое бронирование и относительно мощная пушка, почти не уступавшая орудиям Т-34-76. На «шерманах» устанавливали прекрасные радиостанции, автоматическую систему пожаротушения, зенитные пулеметы (не всегда) и вертикальный стабилизатор пушки (его эффективность, впрочем, подвергалась сомнению). Вместе с тем чистой правдой является и то, что первые «шерманы» — как зажигалки «Ронсон» — по статистике, действительно мгновенно загорались при первом же (максимум втором) попадании бронебойного снаряда («Tank men», с. 367). Причем, в отличие от распространенного мнения, виной тому был не бензиновый двигатель «шермана» (поставлявшиеся в СССР дизельные варианты вспыхивали ничуть не хуже), а неудачная боеукладка первых версий танка, в которых снаряды складывались в бортовых нишах над гусеницами («Armored Thunderbolt», c.116–118). Автоматические огнетушители в таких ситуациях не спасали, так как взрывчатое вещество в снарядах — как и горючее твердотопливных ракет — содержало свой собственный окислитель. Эта проблема была решена лишь в 1944 году — с появлением «шерманов» «второго поколения». В них боеукладку убрали подальше — вниз под башню — и сделали ее «мокрой». Армейское статистическое исследование, осуществленное в 1945 году, показало, что процент сгоревших танков радикально уменьшился — с 60–80 % у машин первых серий до 10–15 % у М4 «второго поколения» (там же, с. 118).

Большие нарекания у танкистов имелись в отношении проходимости и маневренности «шерманов». Я уже писал о том, что первые модели М4, оснащенные 406-сильным авиационным двигателем Continental R-975EC1, обладали весьма скромной для современного среднего танка удельной мощностью — 12,2 л.с./т веса. Даже позже, когда на «шерман» начали устанавливать 507-сильный двигатель Ford GAA, максимальная удельная мощность танка составляла 13,4 — 14,6 л.с./т. У дизельного варианта танка, оснащавшегося двумя автобусными моторами GMC (общая мощность — 380 метрических л.с.) и поставлявшегося в СССР, она была и того меньше — 11,3—11,6 л.с./т (против 16,2 у Т-34-76 образца 1943 г., 16,3 у первых Pz.VD и 15,4 у Т-34-85 и «пантеры» серии «G»). Поэтому и его проходимость по грунту была не самой лучшей, а в России «шерман» частенько вяз в грязи там, где спокойно проходили танки советского производства с более мощными двигателями и широкими гусеницами. Сочетание слишком высоко расположенного центра тяжести и неудачной конструкции гусениц приводило к частым переворотам на бок. Бывший командир бригады «шерманов» Д. Лоза (к слову, относившийся к этим машинам с большой симпатией) так писал по этому поводу: «Вскоре выяснилось, что «шермана» не только «легкоскользящие», но и «быстроопрокидывающиеся». Один из танков, заскользив по обледенелой дороге, ткнулся внешней стороной гусеницы в небольшой бугорок на обочине и мгновенно завалился на бок. Колонна встала» («Танкист на «иномарке», с. 24). Пришлось проводить срочный инструктаж личного состава и объяснять причины неустойчивости. Таковых оказалось три: «Значительная высота танка (3140 мм), его небольшая ширина (2640 мм), высоко расположенный центр тяжести. Такое невыгодное соотношение тесно взаимосвязанных характеристик и сделало «шерман» довольно валким. Подобного с Т-34 никогда не случалось, поскольку он был ниже американского танка на 440 мм и шире на 360 мм» (там же). Как уже упоминалось, очень жаловались танкисты и на механизм поворота «шермана», основанный на двойном дифференциале. Скажем, если Т-34 или «пантера» могли поворачиваться на 90—180° буквально «на месте», то американскому танку в бою приходилось разворачиваться «по полной» — как грузовику — и подставлять под огонь здоровенный (такой, что трудно промахнуться) борт с легко уязвимой 38-мм броней, непосредственно за которой, напомню, лежали снаряды.

В отдельной главе своей книги, названной «Босоногие», Д. Лоза описывает и проблемы с, казалось бы, надежной ходовой частью танка М4. Так, в конце жаркого августа 1944 года в ходе наступления в Румынии «причиной серьезного беспокойства стала ходовая часть «шерманов». По сравнению с Т-34 она имела более сложную конструкцию. На каждой стороне «Эмча» было смонтировано три подвески с двойными опорными обрезиненными катками. На седьмые сутки марш-броска на резиновых шинах в результате постоянного сильного перегрева появились трещины. Экипажи при первой возможности поливали их водой. Ни одной капли «малой нужды» не проливалось на сторону, только на катки. Однако принимаемые меры предохранения не помогли, и на следующий день лоскуты шин стали покрывать проезжую часть дороги. С каждой пройденной милей «Эмча» становились все более босоногими, а через сутки опорные катки оголились полностью. Металл гусениц скользил по металлу катков. Получились своего рода «со страшным скрипом башмаки». Эта невероятная «какофония» была слышна на километры окрест, поставив крест на скрытности действий бригады. Вскоре стало известно: такая же беда пришла и в другие части корпуса. Главная его ударная сила — танки — оказалась основательно «хромой». Еще почти сутки мы пытались вести наступление. Перегревались моторы, на некоторых «шерманах» заклинило катки, и вот 30 августа на подступах к Бухаресту нам была дана команда: «Стой!» К вечеру подвезли катки. Их, как говорили, самолетами доставили из Москвы. Три дня экипажи совместно с бригадными, корпусными и армейскими работниками переобували «Эмча»…» (там же, с. 87).

Ситуация, прямо скажем, чрезвычайная: сотни боевых машин на три дня одновременно стали небоеспособными из-за недоработки конструкции ходовой части танка (над которой, напомню, американцы трудились на протяжении целого десятилетия). На «переобувание» импортных танков пришлось бросить самый драгоценный резерв — армейских и корпусных тыловых крыс: штабных «героев», снабженцев и писарей с политруками. Несмотря на относительно низкую надежность ходовой части «тридцатьчетверок», я пока не знаю о фактах подобного массового «падежа» легендарного танка… Да и о «техобслуживании» с помощью полива из личных «шлангов» слышать не приходилось… Кстати, резиновые бандажи катков оказались не единственной проблемой «шерманов». В августе 1945 года — во время войны с Японией — в бригаду Лозы пришла новая беда: во время марша «не выдержала огромных перегрузок подвеска ходовой части — стали деформироваться, а затем и лопаться буферные пружины балансиров опорных катков» (там же, с. 260). Правда, на этот раз одновременно вышли из строя не все машины бригады, а только три. Как хотите, но, прочитав об этих эпизодах, я более не готов безоговорочно верить в то, что «шерман» был намного надежней «тридцатьчетверки». Несмотря на все свои достоинства, для длительных и трудных маршей по бездорожью американский танк скорее всего не годился. Или как минимум годился не везде и не всегда.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, могу высказать свое личное мнение: идеальных боевых машин не бывает. А советский Т-34 и германский Pz.V и не могли стать таковыми в обстановке, когда их конструктивно не успели довести до ума, а на производстве использовался рабский труд. Ведь в СССР задолго до нападения Германии было фактически восстановлено крепостное право, а немецкие «пантеры» к концу войны делали не столько немцы, сколько согнанные со всей Европы рабочие покоренных стран с соответствующим отношением к производственному процессу. Не способствовали повышению качества упомянутых (да и других) машин дефицит многих видов стратегического сырья, эвакуация заводов в СССР и переносы производства в Германии в результате массированных бомбардировок союзников. Когда специалисты и любители пытаются определить «лучший танк Второй мировой», они почти всегда называют три машины: немецкую «пантеру», советский Т-34 и американский «шерман» (реже — Pz.IV). Правда, несмотря на то, что М4 делался в нормальных условиях руками правильно замотивированных, свободных и высококвалифицированных людей, хорошо питавшихся и живших в отдельных домах со всеми удобствами, «шерман» практически никогда не ставится на первое место даже самими американцами. Как совершенно правильно выразился по этому поводу Стивен Залога: «Шерман» не являлся лучшим танком Второй мировой, но он был достаточно хорошим» («Armored Thunderbolt», с. 330). Иными словами: «сгодился и таким». Как видим, мнение ведущего американского «танкового» историка об американском танке оказалось гораздо менее категоричным, чем выводы историков российских, назвавших «шерман» «без сомнения, лучшим танком Красной Армии». Заметим также, что, в отличие от «тридцатьчетверки», в семействе «шерманов» дальнейшего прибавления не произошло. После войны совершенствовать М4 дальше не стали, и, конечно, правильно сделали: эта машина просто не имела будущего. Трудно удивляться и тому, что — в отличие от Т-34 — немцы никогда не думали о его копировании.

В заключение вновь выражу свое мнение. Видимо, в конечном итоге важно не то, насколько удобен в вождении тот или иной танк, насколько комфортно в нем танкистам и каков его максимально возможный пробег. Гораздо большее значение имеет то, насколько велики шансы экипажей поразить бронированные машины противника, уцелеть в ходе боя и, наконец, выполнить поставленную им боевую задачу. Какая разница, чем обшито сиденье или насколько легко переключаются передачи, если твоя машина переворачивается на буграх, не умеет ходить по грязи и не выдерживает форсированных маршей? Много ли радости от автоматической системы пожаротушения, если твой танк все равно сгорает за три секунды при попадании первого же снаряда? Сильно ли поможет стабилизатор пушки, если она так или иначе не способна пробить танки противника? Толку-то, что твоя боевая скорострельность в три раза выше, чем у танка противника, если тот не берут и сто снарядов?..

Я уже писал о том, что у меня вызывают сомнения некоторые высказывания М. Зефирова и Д. Дегтева в отношении советской военной техники вообще и Т-34 в частности. Вот, например, что они пишут по поводу силовой установки Т-34: «Для машины весом 25–26 тонн мощность (дизельного двигателя. — Прим. авт.) 600–650 л.с. была излишней. К примеру, у немцев для средних танков Pz.IV, весивших 23,5 тонны, вполне хватало «Майбаха» мощностью 300 л.с. Танковые моторы в основном работают на пониженных оборотах, поэтому для них более важен объем цилиндров, нежели максимально возможная мощность, достигаемая на высоких оборотах. Установка слишком мощного движка приводила к перерасходу топлива, выбросу пламени через выхлопные трубы и быстрому выходу из строя. Поэтому на бензиновых двигателях BMW VI и дизелях В-2, ставившихся на «тридцатьчетверку», приходилось устанавливать специальный ограничитель мощности. И наоборот, для «Клима Ворошилова» весом 48–50 тонн мощности в 600–650 л.с. при работе на высоких оборотах было недостаточно. Таким образом, делают вывод М. Зефиров и Д. Дегтев, как В-2 (советский танковый дизель. — Прим. авт.), так и М-17Т (советская копия немецкого авиационного мотора BMW VI в танковом варианте) не годились ни для среднего, ни для тяжелого танка, и использовать их приходилось только из-за неимения какой-либо альтернативы» («Все для фронта?», с. 219).

В этой связи предлагаю вновь взглянуть на общую картину танкостроения в ходе Второй мировой войны. На столь нравящемся М. Зефирову и Д. Дегтеву среднем немецком танке Pz.IV (модификация F2 1941 года весом 23,6 тонны) действительно стоял карбюраторный двигатель «Майбах» HL 120TRM мощностью 300 л.с. Удельная мощность танка — 12,7 л.с. на тонну веса. У «маломощного» тяжелого КВ-1 удельная мощность — 12,6, то есть практически такая же. У тяжелого немецкого Pz.VIE «Тигр 1» образца 1943 года удельная мощность — 12,3, а у «Королевского тигра» — вообще 10. И ничего: считались чуть ли не лучшими тяжелыми танками того периода (я, правда, это мнение не разделяю). Удельная мощность американского тяжелого танка М26 «Першинг» — 12,1 л.с./т, у самого тяжелого английского — «Черчилля» — 9.

При выдаче техзадания на создание «пантеры» удельная мощность планировалась на уровне 22 л.с./т («The Panther & Its Variants», с. 18). Этого показателя, как мы знаем, достичь не удалось. Через десять лет после окончания Второй мировой уже упоминавшийся выше бывший германский генштабист Эйке Миддельдорф в своей книге «Русская кампания: тактика и вооружение» в отношении идеальных параметров средних танков будущего писал следующее: «В качестве стандартного образца вооружения танкового батальона и бронетанковых войск вообще можно принять средний танк весом 40 т с дизельным двигателем воздушного охлаждения, имеющим удельную мощность порядка 20 л.с. на тонну веса» (с.78). Миддельдорф поясняет: «Опыт немецкой армии показывает, что следует отдать предпочтение маневренности и подвижности танка, а также бронепробиваемости танковой пушки, нежели броневой защите» (там же).

А теперь про «излишнюю» мощность Т-34 и ее ограничители. Так вот, удельная мощность Т-34-85 образца 1944 г. — 15,4, такая же, как у последней модели немецкого танка «Пантера» — Pz.VG. У «тридцатьчетверок» образца 1941 года удельная мощность была на уровне 17,5; у американского «Шермана» М4А1 образца того же 1941 г. — 12,2, а у лучшего английского танка Второй мировой «Комет» — 17 л.с./т. Его предшественник — «крейсерский» танк «Кромвель VI» (тоже с подвеской «Кристи») — имел удельную мощность, равную 21,7 л.с. на тонну веса.

На последние модели «пантер» и «тигров» ставили одинаковый двигатель — «Майбах» HL230 РЗО мощностью 700 «лошадей». На «Пантеру II» собирались поставить еще более мощный «Майбах» — мощностью 900 л.с. На британских «кромвелях» и «кометах» устанавливался «потомок» авиационного мотора RR «Мерлин» — бензиновый двигатель «Метеор» мощностью 608 лошадиных сил. На новейшие американские «шерманы» и «першинги» в 1945 году ставили опять же двигатели авиационного происхождения — Ford GAA и Ford GAF мощностью 507 «лошадей», что давало им удельную мощность 13,4 и 12,1 л.с./т соответственно. Ограничители ставили не только на дизельные двигатели Т-34: они устанавливались также на карбюраторные моторы «пантер», английских «крейсеров», американских средних и тяжелых танков. И, как водится, экипажи частенько перед боем эти ограничители снимали. Двигатель, конечно, штука дорогая, но жизнь дороже: чем выше мощность мотора, тем выше скорость и маневренность в бою и соответственно выше шансы выжить. Пока, кстати, ни в одних танкистских мемуарах я не встретил жалоб на «излишнюю» мощность двигателей тех или иных бронированных машин.

В общем, ваш покорный слуга так и не понял, почему М. Зефиров и Д. Дегтев подвергли столь жесткой критике за «ненужную» мощность именно советские двигатели М-17 и В-2. Не понял я и то, как, имея большую удельную мощность, чем все тяжелые танки Второй мировой (кроме «пантеры»), маломощным оказался КВ-1 образца 1941 г.

Признаюсь: у меня закрадывается подозрение, что «плохими» Т-34 и КВ в изложении указанных историков оказались бы «по-любому» — вне зависимости от использованных модели мотора, пушки и пр. Наконец, не отвечает действительности и их утверждение о том, что дизель В-2 и «бумер» М-17Т устанавливались на советских танках якобы вынужденно — в отсутствие иных альтернатив. Авторитетный российский историк В. Котельников подсказывает, что в качестве силовой установки для советских тяжелых танков мог использоваться как минимум еще один движок — 850-сильный ГМ-34БТ выдающегося конструктора авиадвигателей А.А. Микулина. Именно этот мотор (который, разумеется, тоже имел авиационных «предков») применялся на опытных образцах тяжелых танков Т-100 и СМК, а также самоходки СУ-100 («Russian Piston Aero Engines», с. 108). Указанные танки не поступили на вооружение не потому, что были плохие, а потому, что КВ оказался еще лучше — в том числе и из-за дизеля В-2К. Для справки: с мотором ГМ-34БТ танк КВ-1 имел бы удельную мощность, равную 17,9 л.с./т, то есть превысил бы уровень Т-34 образца 1941 г. (17,5).

Не может не вызывать изумления и следующий уже упоминавшийся критический комментарий господ Зефирова и Дегтева в отношении советских движков: «Танковые моторы в основном работают на пониженных оборотах, поэтому для них более важен объем цилиндров, нежели максимально возможная мощность, достигаемая на высоких оборотах». Предлагаю в этой связи взглянуть на Таблицу № 3, составленную в основном по информации, приведенной в Приложениях № 2, 6, 18а и 19 к книге Вальтера Шпильбергера «The Panther & Its Variants» (с. 235, 242, 265, 269, 275). В отношении моторов М-5 и М-17Т/Л я использовал показатели мощности и «сухого веса» из Таблицы № 10 работы В. Котельникова «Russian Piston Aero Engines» (с. 245), а также сканов оригинальных инструкций по эксплуатации указанных движков из статьи «Танковый авиамотор М-17» Б.Н. Сухиненко:

Таблица № 3

Нетрудно заметить, что приведенный выше комментарий российских историков вполне справедлив, но относится не к советским моторам В-2 и М-17 (а заодно и М-5), а к… германским танковым двигателям Maybach HL 120, 210 и 230. При аналогичной (условно «авиационной») компоновке для всех приведенных в Таблице № 3 движков — V-образные, жидкостного охлаждения, 12 цилиндров — германские моторы действительно имели гораздо меньший объем, чем советские М-5, В-2 и уж тем более М-17. В зависимости от модели эта разница могла составлять 1,7–4 раза! И компенсировать это действительно пришлось увеличением числа оборотов в минуту — до 3000 для достижения максимальной мощности и 2500–2600 об./мин. — для достижения мощности эксплуатационной. В итоге число оборотов германских танковых моторов получилось как у «продвинутых» авиадвигателей той поры.

Несмотря на то что максимальное количество оборотов двигателей семейства В-2 оказалось сравнительно невысоким — 2000 в минуту, они тем не менее вполне достойно смотрелись в том, что касалось такого важнейшего показателя, как специфическая мощность (мощность на единицу веса мотора). Нетрудно убедиться, что в этом плане советские дизельные движки В-2 и В-2К практически не уступали бензиновым германским моторам. Совсем не «отсталыми» смотрятся и произошедшие от германского авиационного «бумера» BMW VI советские моторы М-17Т и М-17Л, а также вконец вроде бы «устаревший» М-5 («Либерти»), Скажем, при значительно меньшем максимальном числе оборотов в минуту бензиновый двигатель М-17Л имел специфическую мощность в два раза выше, чем бензиновый же немецкий Maybach HL 230, и практически такую же абсолютную максимальную мощность. В данном конкретном случае «секрет», по-видимому, заключался в том, что цилиндры советских моторов делались из алюминиевого сплава, а соответствующие компоненты германского движка — из «чугуния». Даже при сравнении очень близких аналогов — HL 210 Р45 (этот немецкий танковый двигатель имел алюминиевый блок цилиндров) и М-17Л советский мотор имел специфическую мощность 1,18 л.с./кг против 0,68 у немецкого (разница — 42 %), обладавшего такой же максимальной мощностью — 650 л.с. Причина?.. Я не специалист, но могу предположить, что в данном случае как раз и мог сказываться гораздо меньший объем немецких моторов, предназначенных как для средних, так и для тяжелых танков.

Теперь коротко взглянем на информацию, касающуюся современных танков (данные приводятся согласно «Полной энциклопедии боевых танков и самоходных орудий» О. Дорошкевича). Немецкий «Леопард-2» весит 62,5 тонны, на нем установлен турбодизель мощностью 1500 л.с., удельная мощность — 24. Английский «Челенджер-2» весит 62,5 тонны, на нем установлен дизель мощностью 1200 л.с., удельная мощность — 19,2. На советский 46-тонный Т-80 ставилась газотурбинная установка мощностью 1,250 л.с., удельная мощность — 27. Французский «Леклерк» весит 54,5 тонны, на нем применяется турбодизель мощностью 1500 л.с., удельная мощность — 27,5. Американский 62,5-тонный «Абрамс» был, по сути, «построен вокруг» своего многотопливного турбинного двигателя мощностью 1500 л.с., его удельная мощность — 24 (на этот двигатель, между прочим, тоже ставят ограничитель). Одним словом, «излишняя» мощность двигателя «тридцатьчетверки» (на самом деле ничего «лишнего» в этом плане не наблюдалось) и тот факт, что он был дизельным, — это, с моей точки зрения, не недостаток, а, напротив, наглядно продемонстрированная способность советских конструкторов того времени заглядывать в будущее. И если Т-34 был столь сложен в управлении и требовал «виртуозности» от советских механиков-водителей, мне непонятно, каким образом его фрикционы не горели в условиях жаркой Африки спустя сорок пять лет после окончания Второй мировой. Последнее могу засвидетельствовать лично: Т-34-85 советского производства я часто встречал во время службы офицером в воюющей Анголе в 1989–1991 годах, где они оказались после долгой службы в советской и кубинской армиях, но тем не менее вполне пригодились вооруженным силам этой африканской страны.

Отмечу также, что если М. Барятинский, М. Зефиров и Д. Дегтев являются представителями «отрицательного» полюса мнений о Т-34, то вот образцы «положительного» полюса я, как мне кажется, не приводил. Мнения процитированных мною немецких и советских танкистов и экспертов абсолютно трезвые и взвешенные — то есть располагаются где-то «посередине». Никакой чрезмерной восторженности в их высказываниях на этот счет я не нашел. К тому же я не верю и в то, что солдат и офицеров элитных частей Вермахта и войск СС кто-то мог против их воли заставлять идти в бой на «недотанках», произведенных «недочеловеками». Когда немцы использовали бронированные машины (причем не только Т-34, но и Т-26, БТ и КВ — десятки соответствующих фотографий можно при желании найти в Интернете) и артиллерийские орудия, захваченные у Красной Армии, они делали это только потому, что их полностью устраивало соотношение между их несомненными преимуществами и столь же ясно видимыми недостатками. И если гауптштурмфюрер войск СС шел в бой на Т-34 первых выпусков вместо Pz.IV «продвинутых» модификаций, то делал он это исключительно потому, что даже «дефективный» советский танк как минимум ничем не уступал «конструктивно отработанному» немецкому. Надо учитывать, что при этом эсэсовский офицер не мог не знать о вполне реальной опасности быть подбитым своей же противотанковой артиллерией и авиацией. Не занимались бы тем же самым и финны, покупавшие у Германии захваченные советские «сотки» (Sotka — «утка» по-фински: силуэт Т-34 напоминал финнам силуэт сидящей на воде утки), и итальянцы, в чьих войсках, как оказалось, тоже попадались захваченные «тридцатьчетверки».

Начнем с выяснения общего количества бронетехники, имевшейся у СССР и Германии 22 июня 1941 года. Как мы помним, «История Второй мировой войны» дает лишь количество новейших КВ и Т-34 (1864 единицы), скромно умалчивая о всех остальных танках (том 3, с. 384). Упорно молчали по этому поводу и все прочие доступные широкой читающей публике советские источники. Можно сказать, что общая численность боевых машин Красной Армии оставалась своего рода «табу» вплоть до развала СССР. Сегодня этот вопиющий пробел относительно легко устранить. Изданный еще в советское время сборник «Канун и начало войны» сообщает, что с 1930 года по июнь 1941 года советская танковая промышленность произвела более 30 тысяч танков (с. 24) и что Сталин в беседе с посланником американского президента Г. Гопкинсом в июле 1941 года говорил о 24 тысячах танков, имевшихся в распоряжении Красной Армии (с. 27). Тот же сборник подсказывает, что «перед Второй мировой войной у нас имелось танков больше, чем у Германии, Италии, Японии, Англии, Франции и США, вместе взятых» (с. 29). Впрочем, можно было обойтись и без деликатных иносказаний: в сентябре 1939 года у «миролюбивого» Советского Союза танков было в два раза больше, чем во всем остальном мире. Эта ситуация мало изменилась и к 22 июня 1941 года.

В доказательство приведем сведения из работ современных историков. Р. Иринархов в книге «Красная Армия в 1941 году» пишет, что к началу войны в Красной Армии имелось 23 815 танков и 5242 бронеавтомобиля (с.164). М. Барятинский на с. 6 книги «Танки СССР в бою. 1919–2009» приводит табличку с численностью танкового парка СССР в разные годы. Из нее следует, что на 1 января 1941 года в Красной Армии числилось 23 367 боевых машин. Если к этой цифре прибавить общий выпуск танков в первом полугодии 1941 года, равный 1800 штук (там же, с. 11), то выходит общая цифра в 25 167 танков. Если сделать поправку на машины, произведенные в последнюю неделю июня, то получится примерно 25 000 танков во всей Красной Армии «по Барятинскому». Существуют и иные мнения. Австрийский историк Хайнц Магенхаймер в статье «Стратегия Советского Союза: наступательная, оборонительная, превентивная?» дает общее число танков Красной Армии на 22 июня 1941 года в 24 500 машин (сборник «Правда Виктора Суворова-2», с. 114). В. Бешанов в книге «Кроваво-красная армия» указывает цифру в 25 886 танков (с. 138). Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик, ссылаясь на весьма информативный «Статистический сборник № 1», утверждают, что на 1 июня 1941 года в РККА состояло на вооружении 23 078 танков и 2376 танкеток Т-27: итого 25 454 танков и танкеток («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 441). Они же, кстати, подсказывают, что за оставшиеся три недели до приграничных округов доехало еще 206 новейших танков: 138 Т-34, 41 КВ и 27 Т-40 (там же, с. 442). Виктор Суворов на с. 172 книги «Святое дело» сообщает: «На 21 июня 1941 года Красная Армия имела 25 000 танков. Это вынуждена признать даже «Красная Звезда» (номер за 29 мая 2001 г.). Итак, разброс данных от 23 815 «по Иринархову» — до 25 886 «по Бешанову». Нетрудно заметить, что «золотая середина» — это около 25 000 танков всех типов, которую, кстати, озвучил и главный печатный орган Российской (а в недалеком прошлом Советской) армии — «Красная Звезда». На эту цифру я, с вашего позволения, и буду ориентироваться в дальнейшем. Возможно, кто-то скажет, что часть этих машин числилась не в армии, а в войсках НКВД (в том же ведомстве, кстати, имелись также бомбардировочная авиация и гаубичные полки). Считаю, что это не имеет никакого значения: в конце концов, никому не приходит в голову считать отдельно немецкие танки, имевшиеся в Вермахте и войсках СС.

Хочу еще раз подчеркнуть: указанная цифра в 25 000 танков не включает бронированные тягачи «Комсомолец», которых, согласно С. Залоге и Д. Грандсену, с 1937 по 1941 год в СССР была произведена 4401 штука («Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two», c. 103). Впрочем, немецкий историк Йохен Фоллерт утверждает, что упомянутая цифра — 4401 — отражает наличие «комсомольцев» в Красной Армии в январе 1941 года (20,5 % от всего количества специализированных тягачей). Всего же, по его информации, тягачей этого типа до войны было произведено 7780 единиц («Tyagatshi», с. 89). Так или иначе, эти машины, по сути, представляли собой танкетки, вооруженные пулеметом ДТ. Их обычно не учитывают при подсчетах советских бронированных машин накануне войны: возможно, это и правильно. Но можно ли тогда принимать во внимание тысячи доставшихся Вермахту французских танкеток-тягачей «Рено» и сотни бронированных транспортеров Lorraine? Ведь эта бронетехника вообще ничем не вооружалась. 27 июня 1941 Ф. Гальдер сделал следующую запись: «Вагнер (генерал-квартирмейстер) доложил о большом трофейном складе в Дубно (группа армий «Юг»): большое количество жидкого топлива и бензина, 42 210-мм мортиры, 65 пулеметов, 95 грузовых машин, 215 танков, 50 противотанковых пушек, 18 артиллерийских батарей» (том 3, книга 1, с. 53). Сегодня я почти уверен в том, что упомянутые «215 танков» как раз и являлись тягачами «Комсомолец». Логика генерала Вагнера понятна: как еще назвать бронированную гусеничную машину, вооруженную пулеметом?.. Ведь называли же (и до сих пор называют) «танками» немецкие «командирские» машины! Так или иначе, оставляя «комсомольцев» «за кадром», я все же предлагаю о них не забывать. Тем более что сами немцы считали их боевыми машинами и часто использовали в этом качестве при охране коммуникаций.

Думаю, что не помешает сделать примерную разбивку упомянутых 25 тысяч танков по типам: все-таки хочется знать, чего так стеснялись товарищ Жуков и советские военные историки. Используя данные, взятые из разных источников (преимущественно из книги М. Барятинского «Танки Второй мировой»), можно составить следующую приблизительную табличку по составу советского танкового парка на 22 июня 1941 года:

Таблица № 4

В отношении БТ-2 и БТ-5 я указал не точные цифры наличия танков этих типов в Красной Армии на 22 июня (таковых в моих источниках не оказалось), а общие данные по количеству машин, выпущенных промышленностью за годы серийного производства («по Дорошкевичу»), Это я сделал, чтобы от общей численности танков БТ накануне войны, предоставленной М. Барятинским, прийти к минимально возможному наличию в Красной Армии более современных танков БТ-7. Как видим, из 7549 танков БТ в Красной Армии к началу войны минимум 4908 единиц (65 %) приходилось на БТ-7 и БТ-7М.

Цифры по Т-34, КВ и Т-40 я привел по книге Виктора Суворова «Святое дело» (с.324). Он, в свою очередь, ссылается на уже упоминавшийся выше весьма информативный, но столь же редкий фолиант — «Боевой и численный состав Вооруженных сил СССР в период Великой Отечественной войны. Статистический сборник № 1 (22 июня 1941 года)», изданный чрезвычайно ограниченным тиражом в Москве в 1994 году. Получается, что «каноническое» число советской историографии — 1864 единицы Т-34 и КВ — занижало реальное количество машин этих типов на 247 штук. Отметим также, что танки БТ-7М, выпускавшиеся с 1939 года, а также плавающие танки Т-40, принятые на вооружение 19 декабря 1939 года (вместе с Т-34 и КВ), трудно назвать «устаревшими». Между тем этих машин, начисто «забытых» советскими мемуаристами и историографами при подсчетах танков «новых типов», на 21 июня 1941 года в Красной Армии имелось 1064 единицы.

Нетрудно прикинуть, что общее количество «поименно» вошедших в список танков — 24 130 единиц. На что может приходиться разница примерно в 870 машин? Возможно, в число «прочих» (это, по сути, цифра-«затычка») могут входить устаревшие, но еще не списанные советские танки Т18 (МС-1) образца 1929 г., оснащенные перед войной 45-мм пушкой. Согласно книге М. Барятинского «Танки Второй мировой», они принимали участие (и, как он пишет, «в ряде случаев не без успеха») в приграничных сражениях на Украине и в битве за Москву (с. 206). Возможно, в те же 870 «неопознанных» машин входят «экспроприированные» в ходе «освободительных походов» в Польшу и страны Прибалтики импортные танки (преимущественно английского, итальянского и французского производства).

Понятно, что в общее число — 25 000 танков — не вошли в полном составе и 2376 старых танкеток Т-27 (советский вариант английской Carden-Loyd Mk.VI), имевшихся в Красной Армии. Из Приложения № 3 видно, что на 25.10.1940 года 14 танкеток этого типа числились в 3-й танковой дивизии 1-го мехкорпуса. Еще 38 Т-27 состояли на вооружении 4-го мехкорпуса Киевского Особого военного округа. Семь танкеток этого типа имелись в распоряжении 24-го мехкорпуса того же округа. Таким образом, я «пристроил» 59 единиц Т-27. Где же остальные 2317 штук?.. Е. Дриг подсказывает, что в целях экономии моторесурса самых ценных машин (Т-28, Т-35, Т-34 и КВ) 800 танкеток этого типа были выделены для обучения механиков-водителей в батальонах средних и тяжелых танков. Скорее всего, большинство Т-27 в штатной численности танковых частей и соединений просто не учитывалось: их считали чисто учебными машинами. По утверждению М. Барятинского («Танки Второй мировой», с. 216), Т-27 активно использовались Красной Армией в начальный период войны и в качестве артиллерийских тягачей для противотанковой артиллерии (вместе с уже упоминавшимися «комсомольцами»), В таком случае какое-то их количество могло проходить по ведомостям артиллерийских частей. Не выясненное пока мною число Т-27 было передано воздушно-десантным войскам. Читатель может задать вопрос: а зачем мы вообще считаем все это «барахло»?.. Я, разумеется, согласен, что танкетки Т-27 явно не отвечали требованиям времени (хотя в умелых руках вполне успешно применялись против немецкой пехоты). Вместе с тем совсем забывать о них не хочется: ведь при подсчетах бронетанковых «активов» Германии и ее союзников советские военные историки не брезговали учитывать и еще более древнее старье.

Если брать по максимуму машины, вооруженные огнеметами, пулеметами и короткоствольными пушками КТ-28, то выходит, что 6049 танков (24 % от общего числа) из 25 000, имевшихся в распоряжении Красной Армии на 22 июня 1941 года, не имели возможности эффективно бороться с танками противника. Доля же «танкоубийц» составляла почти 19 000 (76 %) машин. Используя данный термин, я имею в виду танки с пушками калибра 37 мм и выше с длиной ствола, обеспечивавшей сравнительно высокую начальную скорость бронебойного снаряда — свыше 550 м/сек. Только такие орудия предоставляли возможность эффективного поражения бронетехники противника.

Теперь остановимся на общей численности германского танкового парка накануне начала операции «Барбаросса». Немецкие и чешские машины давно подсчитаны самими немцами: в частности, Мюллером-Гиллебрандтом. Ссылаясь на него, современный российский историк А. Лобанов приводит цифру в 5639 танков («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 504). Тот же показатель наличия бронетехники в Панцерваффе накануне войны уже много десятилетий используют и все остальные историки (включая и советских). Не видит причин не доверять этой цифре и ваш покорный слуга. Правда, «по-хорошему» к ним надо добавить еще кое-что. Например, А. Лобанов напоминает о 50 штуках SLG33 (150-мм пехотных орудиях на шасси Pz.I и Pz.II) и 202 единицах САУ-истребителях танков, вооруженных 47-мм чешской пушкой — Pz.Jgr.I (там же, с. 329). Используя данные Мюллера-Гиллебрандта и А. Лобанова, дадим следующую разбивку германского танкового парка по типам на июнь 1941 года:

Таблица № 5

Отметим, что из 5891 «панцера» и САУ, имевшихся в распоряжении Вермахта, 2364 танка приходилось на легкие машины, вооруженные огнеметами, пулеметами и 20-мм автоматическими пушками, — то есть были фактически непригодны для использования против других танков. К той же категории относились 517 средних танков Pz.IV с короткоствольными 75-мм орудиями, а также 377 самоходок, вооруженных такими же «окурками», и 50 единиц 150-мм САУ непосредственной поддержки пехоты — SLG33. Иными словами, 3308 единиц бронетехники (56 %), состоявшей на вооружении Вермахта в июне 1941 года, имели весьма ограниченные возможности для борьбы с танками (а тем более с танками советскими). Напомню, что в советском танковом парке легковооруженные машины составляли 24 % (примерно 6000 единиц).

Несмотря на то, что в приложении к своей книге (с.329) А. Лобанов ссылается на Мюллера-Гиллебрандта, в тексте работы он дает гораздо более высокий показатель наличия бронетехники в Вермахте и войсках СС на 22 июня 1941 года — 6276 танков и САУ. Поскольку уважаемый автор не объяснил, откуда взялась столь значительная разница — 385 боевых машин, — я буду по-прежнему ориентироваться на цифру 5891.

3-й том «Истории Второй мировой войны», изданный в 1974 году, в точности повторяет цифру Мюллера-Гиллебрандта — 5639 танков и штурмовых орудий, но маленькими буковками добавляет: «На 23 декабря 1940 г. трофейных танков, включая транспортеры для боеприпасов, имелось 4930 шт.» (с. 327). Последняя цифра, в свою очередь, взята из «Военного дневника» Ф. Гальдера (том 2, с. 316). Казалось бы, силища-то какая! Вот повезло-то «герману»… Но давайте не торопиться и сначала попробуем разобраться, а что именно попало в руки немцев в ходе их собственных «освободительных походов». Прежде всего отметим, что подавляющее большинство упомянутых бронированных машин (заметим, что далеко не все из них являлись собственно танками: общая цифра Гальдера включала и «транспортеры для боеприпасов», то есть уже упоминавшиеся выше Lorraine 37/38L и танкетки «Рено») — это трофеи, захваченные во Франции. К ним относились как французские танки, так и английские машины, брошенные во время спешной эвакуации. В гораздо меньшей степени в общем числе трофеев представлена бронетехника других оккупированных стран — Польши, Бельгии и Голландии. В 1941 году в руки немцев также могли попасть несколько десятков танков Югославии, Греции и Великобритании, потерянные в Северной Африке и на Балканах. В отношении французских танков М. Барятинский подсказывает, что «к маю 1940 года французская армия располагала 2637 танками новых типов» («Танки Второй мировой», с. 361). В их числе:

«Кроме того, — продолжает М. Барятинский, — в парках хранилось до 2000 старых боевых машин FT-17/18 (из них 800 боеспособных) и шесть тяжелых 2С» (там же). Далее он добавляет: «Назвать точную цифру французских потерь не представляется возможным. Ее нет даже в немецких источниках, как нет и точной цифры трофеев, захваченных немцами. Речь может идти примерно о 2 тысячах французских танков всех типов, в той или иной степени использовавшихся немцами» (там же).

Правда, при дальнейшем прочтении его книги выясняется, что кое-какая информация на этот счет все же имеется. Так, М. Барятинский добавляет, что «в результате кампании 1940 г. во Франции немцы захватили 704 танка «Рено» FT, из них только 500 — в работоспособном состоянии» (с. 364). Это — те самые «всеобщие дедушки» всех современных танков, которые были произведены еще во время Первой мировой войны. Они использовались для подготовки механиков-водителей и для охраны аэродромов. Имеется в упомянутой книге М. Барятинского информация и в отношении легких танков R35: таковых в руки Вермахта попало порядка 800 единиц (там же, с. 383). Использовались они либо для обучения танкистов, либо в качестве шасси для самоходок. Встречаются фотографии, на которых видно, что эти (и другие легкие трофейные) танки использовались и в качестве самолетных тягачей на аэродромах. На с. 388 своей книги М. Барятинский сообщает, что немцам досталось около 600 легких танков Н35 и Н39. Они весьма ограниченно применялись на Восточном фронте и более широко — для борьбы с партизанами в Югославии. Около 90 легких танков FCM36 использовалось немцами в качестве шасси для самоходных орудий.

Особый интерес представляет судьба самых «продвинутых» французских танков — средних S35 «Сомуа». 297 штук машин этого типа, доставшихся немцам, были несколько модернизированы (в частности, в их башни таки врезали люк) и применялись Вермахтом для борьбы с партизанами, для оснащения бронепоездов, а также на Восточном фронте (там же, с. 397). Активно использовали немцы и знаменитый «колоссус» — «непробиваемый» Char В 1bis. После победы над Францией они вернули в строй 161 танк этого типа, которые применялись со своим штатным вооружением, а также переоборудовались в самоходки, оснащенные 105-мм гаубицей, или превращались в огнеметные машины (60 штук). Последние применялись особенно широко, в том числе и на Восточном фронте (там же, с. 408). Получается, что в руки немцев попало не менее 2662 французских боевых машин, из которых лишь около 500 стали танками «первой линии», а еще 1500 были либо переоборудованы в самоходки, оснащенные чешскими, немецкими и советскими орудиями, применялись в качестве артиллерийских тягачей или использовались для охраны коммуникаций и аэродромов (отпугивали партизан и парашютистов). Некоторое количество трофейных танков и танкеток было продано союзникам Германии: особенно неравнодушными к французским трофеям оказались румыны. Сами немцы доставшееся им «французское наследство» оценивали невысоко. Вот что писал по этому поводу Г. Гудериан: «Материальную часть вновь сформированных по приказу Гитлера дивизий составляли главным образом французские машины. Эта материальная часть никоим образом не отвечала требованиям войны в Восточной Европе» («Воспоминания солдата», с. 193).

Если вычесть вышеуказанные 2662 «француза» из общего числа трофейных машин в 4930 штук, то останется 2268 единиц. Что это была за техника, сказать трудно. Какую-то часть могли составлять доставшиеся немцам танкетки «Рено» — «потомки» английской танкетки Carden-Loyd Mk.VI, послужившей прототипом для создания двух с половиной тысяч советских Т-27. Таких танкеток французы в 30-х годах выпустили 4896 штук («Танки Второй мировой», с. 368). А. Лобанов упоминает о «свыше 1200 бронированных тягачей R-UE», имевшихся в распоряжении Вермахта» («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 329). Указанные тягачи как раз и являлись теми самыми танкетками. Говорит А. Лобанов и о «свыше 300 бронетранспортеров Lorraine 37L» (там же). В таком случае количество еще неизвестных нам трофейных машин Вермахта в конце 1940 года снижается до примерно 768. Какая-то часть «гальдеровских» 4930 машин могла приходиться на бронетехнику, брошенную англичанами под Дюнкерком: например, легкие британские танки Mk.VI и пехотные танки «Матильда» (с одной передачей!). Скорее всего, всю эту технику — около 350 машин, по данным Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 437), или 600 единиц, по данным Д. Лемана, — немцы использовали в качестве неподвижных огневых точек на Атлантическом побережье или как мишени для учебных стрельб. По информации Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика, лишь девять крейсерских танков британского производства использовались на Восточном фронте. Какое-то количество трофейного «неликвида» немцы могли просто переплавить. Понятно, что боевая ценность всего этого добра была в глазах военнослужащих Вермахта невысокой. Согласно А. Лобанову, минимум 1600 единиц — это ничем не вооруженные французские бронированные тягачи и транспортеры. Учитывать их в качестве танков еще более некорректно, чем советские артиллерийские тягачи «Комсомолец» и использовавшиеся в том же качестве танкетки Т-27 (советские «малютки» были, по крайней мере, вооружены пулеметом ДТ). Поэтому я смело вычитаю эту цифру из общего числа трофейных машин, «по Гальдеру» (4930), имевшегося в распоряжении Вермахта на конец 1940 года.

Вот итог моих вычислений: в июне 1941 года СССР обладал минимум 25 000 танков всех типов. Германия, собравшая чуть ли не все танки континентальной Европы, имела в своем распоряжении максимум 9221 боевую машину. Не учитывая бронеавтомобили Красной Армии и Германии, большую часть советских Т-27 и МС-1 (Т-18) и тягачи «Комсомолец», а также «оставляя за скобками» бронетехнику, захваченную немцами в Греции и Югославии, и ничем не вооруженные французские танкетки и бронированные транспортеры, можно смело утверждать: Красная Армия имела общее превосходство в бронетехнике как минимум 2,7:1. Любопытно прикинуть и количество «танкоубийц», имевшихся в распоряжении сторон. У Красной Армии таковых было около 19 000 единиц (с учетом небольшого количества трофейных Vickers 12-тонных), у Вермахта — около 3200 единиц (с учетом значительного количества трофейных французских машин). Соотношение, прямо скажем, шокирующее: 5,9:1 в пользу СССР. Даже если использовать данные по численности танкового парка Германии, приведенные А. Лобановым (которые, напомню, вызывают у меня определенные сомнения в связи с отсутствием более подробных объяснений), то соотношение по общему количеству получилось бы 25 000 против 9606 (2,6:1 в пользу СССР), а по «танкоубийцам» — 19 000 против 3319 (5,7:1 в пользу СССР). Понятно, что положение дел это не меняет: так или иначе, в распоряжении Красной Армии имелось по два-три танка на каждый германский. При этом, в отличие от немецкого, советский танковый парк был не собран «с бору по сосенке», а состоял из машин, производившихся огромными сериями на отечественных заводах. Это должно было значительно снижать затраты на производство («экономия масштаба») и во многом облегчать снабжение, ремонт и обслуживание машин, а также обучение личного состава танковых войск. На каждый танк немцев, оснащенный противотанковой пушкой калибра 37–50 мм, приходились 5–6 советских, оснащенных, как правило, более мощными орудиями калибра 45–76 мм. Читатель может сам сделать вывод в отношении того, кто — СССР или Германия — был лучше приспособлен к ведению агрессивной войны.

Сначала попробуем разобраться, каким количеством танков на 22 июня 1941 года располагал первый стратегический эшелон Красной Армии — то есть приграничные округа СССР (Ленинградский, Прибалтийский Особый, Западный Особый, Киевский Особый и Одесский). В своей книге «Великая танковая война» М. Барятинский пишет, что «к 22 июня 1941 года в войсках так называемых приграничных округов… насчитывалось 14 075 танков и САУ (включая танкетки, малые плавающие и телеуправляемые танки). Из этого количества к 1-й категории относилось 2356 танков, ко 2-й — 8854. Считая процент небоеспособных танков 2-й категории равным 30 % (М. Барятинский не потрудился объяснить, с какой стати мы должны так считать. — Прим. авт.), получаем 6197 танков. В итоге можно утверждать, что в приграничных военных округах имелось 8553 боеготовых советских танка. Налицо превосходство Красной Армии в танках над Вермахтом в два раза!» (с. 186). В другой своей работе — «Танки Второй мировой» — М. Барятинский, правда, «берет свои слова обратно»: «В западных приграничных военных окруrax (с учетом Ленинградского военного округа), — пишет он, — насчитывался 13 981 танк, из которых 83,4 % были боеготовыми» (с. 204). Нетрудно прикинуть, что 83,4 % от 13 981 — это 11 660 боеготовых машин. Кстати, обе упомянутые книги, имеющиеся в моем распоряжении, изданы в 2009 году. Поди, разберись… Я тем не менее склонен больше верить последней цифре — 11 660 боеготовых машин. Несколько позже поясню, почему.

В книге «Красная Армия в 1941 году» Р. Иринархов, ссылаясь, в частности, на М. Коломийца («Броня на колесах», 2007, с. 296), подсказывает общее число танков в приграничных округах — 12 872, из которых 10 540 были боеспособными. На следующей странице он упоминает и другие цифры. Так, цитируя Военно-исторический журнал (1991, № 4, с. 36), российский историк сообщает, что к началу войны в приграничных округах насчитывалось 14 200 танков и САУ (включая 508 КВ и 1,024 Т-34). Уже упоминавшийся австрийский историк Хайнц Магенхаймер в статье «Стратегия Советского Союза: наступательная, оборонительная, превентивная?» говорит о том, что «Генеральный штаб с одобрения Сталина сосредоточил в Западной России (включая резервы) 23 армии с 14 500 танками» (сборник «Правда Виктора Суворова-2», с. 114).

М. Солонин в книге «22 июня. Анатомия катастрофы» сообщает: «Последняя предвоенная «Ведомость наличия и технического состояния боевых машин по состоянию на 1 июня 1941 г.» (ЦАМО, ф. 38, оп. 11353, д.924, л. 135–138, д. 909, л. 2—18) свидетельствует, что на вооружении войск пяти западных приграничных округов числилось (не считая устаревших и выведенных из состава боевых частей танкеток Т-27) 12 782 танка, из которых «годными к использованию по прямому назначению» (1-й и 2-й категорий, то есть «новыми» и «вполне исправными») были 10 540 танков — 82,5 % всего парка. В частности, в Киевском ОВО… числилось 5465 танков, из них к 1 — й и 2-й категориям отнесено 4788 единиц (87,6 %)» (с. 328). Ссылаясь на «Статистический сборник № 1», Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик дают несколько иные цифры. Они, в частности, сообщают, что на 1 июня в пяти приграничных округах имелся 13 701 танк всех типов (12 765 танков и 936 танкеток), из которых 11 003 относились к 1-й и 2-й категориям — то есть были полностью годными к использованию («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 442–443).

Отмечу, что упомянутая ведомость не учитывала новейшие танки — Т-34, КВ и Т-40, поступившие в приграничные округа с 1 по 22 июня (таковых, напомню, было не менее 206 единиц), а также машины, которые успели отремонтировать за три предвоенных недели: я не могу заставить себя поверить в то, что ремонтом все это время вообще никто не занимался. Не учитывает ведомость от 1 июня и танки, переброшенные на запад из глубинных округов СССР. В частности, к началу войны на Украину (в район Изяслав, Бердичев, Шепетовка) был частично или полностью переброшен 5-й мехкорпус под командой генерал-майора И.П. Алексеенко, а это минимум 974 танка. Я, кстати, считаю, что при передислокации в западном направлении механизированные соединения Красной Армии брали с собой только боеготовые машины. Никакого смысла в том, чтобы везти через всю страну для участия в ожидавшейся всеми скорой войне полностью устаревшие или неисправные танки не было. Поэтому я склоняюсь к тому, что в отношении общего количества советских танков в приграничных округах на 22 июня ближе всего может быть цифра, включающая танки 5-го мехкорпуса — то есть порядка 15 174 единиц. Любопытно, что убежденные «антисуворовцы» Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик, считающие, что к 22 июня до приграничных округов добрались 1307 танков армий второго стратегического эшелона, пришли к еще большей цифре — 15 214 танков всех типов. А полностью исправных боевых машин соответственно там могло быть минимум 11 514, «по Терехову» (цифра, весьма близкая к 11 660, указанным М. Барятинским), или 12 597, «по Лопуховскому и Кавалерчику». Мои собственные подсчеты общего количества советских танков только в мехкорпусах, дислоцировавшихся в приграничных окруrax (с учетом перебрасывавшихся туда накануне войны машин «забытого» 5-го мехкорпуса — см. Приложение № 3), дают общую цифру в 12 628 танков, из которых 3111 находились на территории ЛВО и ПрибВО, 2537 — в ЗапОВО, 5996 — в КОВО и 984 — в ОдВО.

Тем не менее в том, что касается общего количества советских танков в приграничных округах на 22 июня 1941 года, я буду ориентироваться на достаточно консервативную цифру в 14 200 танков, упомянутую Р. Иринарховым со ссылкой на ВИЖ. Она, кстати, весьма близка к цифре в 13 981, указанной М. Барятинским. В том же, что касается общего количества исправных танков в западных военных округах на ту же дату, я буду исходить из 11 660 машин («по Барятинскому»), Подозреваю, что в будущем — когда историки таки досчитают все советские танки — обе цифры будут пересмотрены в сторону повышения. Вновь попробуем разбить общее число танков по типам. В скобочках я указываю источник данных.

Таблица № 6

Несколько пояснений относительно источников. Прежде всего, подобной таблички с подробной разбивкой я нигде не нашел, поэтому и пришлось составлять ее самому. По некоторым типам я использовал информацию, данную М. Барятинским в его книгах «Великая бронетанковая война» и «Танки Второй мировой». Подругам машинам — скажем, в отношении Т-28 и Т-35 — я предпочел ориентироваться на учетные ведомости, приведенные М. Коломийцем («Сухопутные линкоры Сталина»), и подсчеты Р. Иринархова («Киевский Особый»). Достаточно полезным инструментом оказалось и составленное мною Приложение № 3: в нем я обобщил все известные мне данные по численности тех или иных типов танков в советских мехкорпусах на 22 июня 1941 года. К сожалению, данные эти в основном почерпнуты из учетных ведомостей на 1 июня 1941 года. В отношении новейших плавающих танков Т-40 я использовал лишь цифру их наличия в Киевском Особом военном округе, упомянутую М. Барятинским. На самом деле этих танков в приграничных округах было, конечно, гораздо больше. К категории «прочие» (цифра-«затычка») как раз и относятся танки, по которым я не смог найти более или менее точную информацию. В нее, в частности, входят старые, но боеспособные МС-1, вооруженные 45-мм пушкой, которые незадолго до начала войны оказались в западных округах. В тех же 1619 «неопознанных» машинах числятся танкетки Т-27. По-видимому, как и Т-27, снятые с вооружения МС-1 использовались в качестве учебных машин или были переданы в распоряжение укрепрайонов.

Теперь несколько статистических показателей. Во-первых, из получившейся таблички понятно, что «танкоубийцами» из общего числа в 14 200 танков являлось примерно 10 927 машин — или 77 %. Остальные были вооружены пулеметами, огнеметами и «короткими» пушками КТ-28. Во-вторых, можно сделать вывод о том, что к 22 июня 1941 года в приграничье оказалось около 57 % всех советских танков. Соответственно, даже после потери всей этой группировки у Красной Армии все равно осталось бы больше боевых машин, чем имелось во всем Третьем рейхе накануне вторжения. Пожалуй, можно добавить, что танков в распоряжении стремительно отступавшей Красной Армии даже во второй половине июля по-прежнему было больше, чем во всем остальном мире. И это — не учитывая продолжавшееся (и все увеличивавшееся) производство новейших танков — Т-34, КВ, Т-50 и пр. Интересно, что к началу войны в западных районах СССР оказалась лишь примерно половина основы советского танкового парка: примерно 39 % всех БТ и 52 % всех Т-26 по-прежнему оставалось в глубине страны — всего около 8243 вполне «приличных» танков. Там же находились и 579 КВ и Т-34—27 % от общего их количества на 22 июня 1941 года. Таким образом, даже после чудовищных поражений, понесенных Красной Армией в течение первых двух недель войны, танков в распоряжении советских генералов по-прежнему имелось в разы больше, чем у немцев. Их у СССР было столько, что превосходство в бронированных машинах сохранилось у Красной Армии даже в конце страшного 1941 года — после потери примерно 20 500 единиц бронетехники (см. «22 июня. Анатомия катастрофы», с. 339). М. Барятинский свидетельствует: «На 1 января 1942 года на советско-германском фронте соотношение танков составляло 1588:840 (1,9:1) в нашу пользу» («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 15). Отметим, что это соотношение не учитывает по-прежнему сохранявшееся качественное превосходство советской бронетехники, имевшееся за счет Т-34, КВ и Т-50. «Никогда, — продолжает М. Барятинский, — за все время Великой Отечественной войны немцы не имели превосходства над Красной Армией в целом» (там же). Одним словом, отнюдь не недостаток танков (а также самолетов и артсистем) обусловил позорные поражения лета 1941 года…

Теперь поговорим о том, сколько же германских танков зарычали моторами у пограничных столбов ранним утром 22 июня 1941 года. Как и следовало ожидать, разброс данных и в этом случае оказался впечатляющим. Скажем, Г. Гудериан считал, что в распоряжении Вермахта имелось 3200 танков («Воспоминания солдата», с. 193). Британский историк Крис Белами упоминает о 3330 немецких танках, находившихся на границе с СССР («Absolute War», с. 169). Большинство из них, по его выражению, имело «жалкое бронирование и вооружение» (там же, здесь и далее перевод с английского мой). Единственное упоминаемое им преимущество — отличные радиостанции на каждом танке (они стояли только на трети советских танков). Впрочем, насколько я могу судить по воспоминаниям германских танкистов и выводам М. Барятинского, он ошибается (как и Л. Лопуховский с Б. Кавалерчиком): радиостанции имелись далеко не на каждой немецкой машине, и танкистам Вермахта частенько приходилось пользоваться флажками и гелиографами (то есть сигналить друг другу солнечным зайчиком). Немецкий историк П. Карель упоминает 3580 «боевых бронированных машин» («Восточный фронт», книга 1, с. 11). Виктор Суворов, ссылаясь на книгу И. Шмелева «История танка» (М., 1996, с. 77), считает, что у немцев было в общей сложности 3602 танка и САУ («Святое дело», с. 314). Составители сборника «Канун и начало войны» пришли к цифре в 3582 танка (с. 352). Таких мнений я мог бы привести еще великое множество. Впрочем, нетрудно заметить, что «стрелка пляшет» в районе цифры 3600. Кто же прав?..

Думаю, что прав каждый — но по-своему. Обусловлено же это, скорее всего, разными методиками подсчетов. Скажем, когда Г. Гудериан говорит о 3200 машинах, то он, как мне представляется, пишет чистую правду, имея в виду исключительно боеспособные машины, имевшиеся в четырех танковых группах. Скорее всего, он не включал в свою цифру не числившиеся в Панцерваффе самоходные орудия и огнеметные танки. Не исключаю, что кто-то считал и танковые дивизии, находившиеся в резерве. В связи с этим подчеркну: «История Второй мировой войны» сообщает, что в первом стратегическом эшелоне. Вермахта находилось 17 танковых и 13 моторизованных дивизий (том 3, с. 441). М. Солонин приводит данные по четырем танковым группам: согласно его информации, 17 танковых дивизий, входивших в их состав, имели в целом 3266 боевых машин («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 465). Правда, обобщив данные нескольких источников, я пришел к несколько большей цифре — 3297 танков. Вдобавок в распоряжении армейских групп (аналоги советских фронтовых объединений) Вермахта имелись проданные им самоходные артиллерийские установки и 114 огнеметных танков. По самоходкам разных типов цифры тоже разнятся: от 250 до 444. Последнюю приводит А. Лобанов («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 329). От нее я и буду отталкиваться в дальнейшем. Наконец, в Карелии имелся отдельный танковый батальон, оснащенный трофейными французскими танками Н35/39 и S35 «Сомуа» (там же, с. 345). В итоге получилась примерно следующая разбивка по типам в отношении бронетехники Вермахта на Восточном фронте на 22 июня 1941 года. В скобках указаны источники.

Таблица № 7

Итого: максимум 3356 танков, 444 САУ и 114 огнеметных машин — в общем же 3914 единиц бронетехники. Сделаем выводы. Прежде всего, 1110 боевых машин (28 %) армии вторжения приходились на Pz.I и Pz.II, а также на «командирские» танки. По своим боевым возможностям они были примерно эквивалентны советским танкеткам Т-27 и малым плавающим танкам Т-37А/Т-38 /Т-40. 772 машины (20 %) — это чешские танки Pz.35(t) и Pz.38(t), близкими аналогами которых являлись легкие «устаревшие» советские танки Т-26. Основу ударного кулака Вермахта составляли 976 Pz.III (25 %), примерно соответствовавшие советским «устаревшим» БТ-5, БТ-7 и БТ-7М (те уступали лишь в бронировании). Из них максимум 712 танков имели 50-мм пушки и имели хоть какие-то шансы при столкновении «один на один» с советскими Т-34 и модернизированными Т-28Э. С тяжелым КВ не мог справиться ни один германский «панцер», даже при стрельбе в упор. Только довольно малочисленные Pz.IV (439 штук, или 11 %) попадали в категорию средних танков. Правда, они были бесполезны в борьбе с советскими тяжелыми, средними и зачастую даже легкими танками из-за короткоствольного 75-мм орудия, предназначенного для поддержки пехоты.

Если даже один из вышеупомянутых советских средних или тяжелых танков ставился в удачное для засады место, он мог истребить порой десятки более легких машин Вермахта, расстреливая их с безопасной для себя дистанции. Общее количество «танкоубийц» в составе армии вторжения, таким образом, равнялось максимум 1975, или ровно 50 %. Позволю себе напомнить, что в советской приграничной группировке на долю «танкоубийц» приходилось минимум 10 927 машин — или 77 %. Соотношение — 5,5:1 в пользу СССР. В целом же, напомню, Красная Армия располагала в приграничных округах минимум 14 200 танками против 3914 танков и САУ у немцев. Общее соотношение — 3,6:1 в пользу СССР. Даже если исходить из того, что все 3914 боевых машин германской армии вторжения являлись полностью исправными (а я, признаться, в это верю мало) и что количество исправных танков СССР в западных округах составляло 11 660 машин («по Барятинскому»), соотношение все равно 3:1 в пользу Красной Армии. Замечу также, что даже неисправный танк, превращенный в неподвижную огневую точку и поставленный в удачно выбранном месте, — это весьма грозный противник для наступающего противника. Так или иначе, понятно: на 22 июня 1941 года в советском приграничье на каждый боеготовый немецкий танк и самоходку приходилось никак не меньше трех исправных советских танков. При этом советская бронетанковая группировка обладала подавляющим качественным превосходством за счет высокой доли «танкоубийц» и «суперкиллеров» — Т-34 и КВ.

Согласно таблице из книги М. Солонина («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 465), немецкие танки распределялись примерно следующим образом (количество приданных танковым группам самоходок и огнеметных машин я даю «по Лобанову»):

4-я танковая группа Гепнера, входившая в группу армий «Север», включала 41-й танковый корпус с 390 танками (1-я и 6-я танковые дивизии) и 56-й танковый корпус с 212 танками (8-я танковая дивизия). Всего группа Гепнера насчитывала примерно 602 танка и 33 САУ. Итого: 635 единиц бронетехники;

3-я танковая группа Гота, входившая в группу армий «Центр», включала 39-й танковый корпус с 494 танками (7-я и 20-я танковые дивизии) и 57-й танковый корпус с 448 танками (12-я и 19-я танковые дивизии). Всего группа Гота насчитывала примерно 984 танка (включая 42 огнеметных) и 27 САУ. Итого: 1011 единиц бронетехники;

2-я танковая группа Гудериана, тоже входившая в группу армий «Центр», включала 47-й танковый корпус с 420 танками (17-я и 18-я танковые дивизии); 46-й танковый корпус с 182 танками (10-я танковая дивизия) и 24-й танковый корпус с 392 танками (3-я и 4-я танковые дивизии). Всего группа Гудериана насчитывала примерно 1036 танков (включая 42 огнеметных) и 75 САУ и, таким образом, была самой сильной по своему составу — 1111 единиц бронетехники;

1-я танковая группа Клейста, входившая в группу армий «Юг», включала 3-й танковый корпус с 296 танками (13-я и 14-я танковые дивизии); 48-й танковый корпус с 289 танками (11-я и 16-я танковые дивизии); 14-й танковый корпус со 143 танками (9-я танковая дивизия). Всего группа Клейста насчитывала примерно 758 танков (включая 30 огнеметных) и 105 САУ. Итого: 863 единицы бронетехники.

Вслед за М. Солониным я пишу «примерно», поскольку разные источники приводят несколько отличающиеся цифры: как и в случае численности танкового парка советских мехкорпусов, разброс может достигать 10–15 %. Понятно одно: в том, что касается оснащения бронетанковой техникой, немецкая танковая группа образца июня 1941 года, имея в среднем по 905 танков и САУ, была эквивалентна более или менее укомплектованному советскому механизированному корпусу. На этом дискуссию о якобы имевшем место количественном и качественном превосходстве Панцерваффе 22 июня 1941 года я считаю (по крайней мере, для себя) законченной. Судя по всему, эту сказку выдумали советские историки по заказу партийного руководства СССР для сокрытия агрессивных планов большевиков, а также для отвлечения внимания от истинных причин страшных поражений начального периода войны.

Отдельно остановлюсь на танках союзников Третьего рейха, сосредоточенных на границах с СССР 22 июня 1941 года. Как водится, данные источников сильно разнятся. Так, составители сборника «Канун и начало войны» насчитали 262 танка (с. 352). А. Лобанов считает, что таковых было 349: по-видимому, он добавил словацкие танки («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 330). Лично я считаю, что все эти боевые машины вообще неправильно учитывать в составе германской группировки вторжения по той простой причине, что 22 июня 1941 года они никуда не вторгались. Словакия, Финляндия и Венгрия объявили войну СССР соответственно 23, 26 и 27 июня. 22 июня войну Советскому Союзу объявила только Румыния. Впрочем, советские войска на ее территории оказались раньше, чем румынские на территории СССР. В первые дни войны румыны с «гостившими» у них германскими войсками никуда не торопились и границу не переходили, а вот войска Южного фронта СССР вели себя весьма активно и даже «освободили» несколько румынских населенных пунктов. Немецко-румынская группировка пересекла границу и перешла в наступление лишь 2 июля. Финляндия объявила войну Советскому Союзу после того, как почти полтысячи самолетов ВВС Красной Армии нанесли превентивные удары по объектам на финской территории. В этой связи интересно отметить, что США так и не объявили войну Финляндии: агрессором ее, несмотря на участие в боевых действиях на стороне Германии, там не считали. Англичане же объявили войну финнам лишь 6 декабря 1941 года. Так или иначе, до начала июля бронетанковыми войсками союзников Германии на территории Советского Союза даже не пахло. Исключение, возможно, составляли словацкие части, которые, согласно дневникам Гальдера, вступили в бой на правом фланге 17-й армии Вермахта (в районе Самбор) уже 29 июня 1941 года (том 3, книга 1, с. 63).

В этой связи полагаю, что учитывать в соотношении сил на 22 июня 1941 года бронетанковые части указанных стран некорректно. Если это делать, то надо считать и многие сотни абсолютно исправных советских танков, которые прибывали в приграничные округа (выехав задолго до начала войны) в течение последней недели июня. Например, 57-я отдельная танковая дивизия подполковника В.А. Мишулина прибыла из Забайкалья и разгрузилась в Шепетовке уже к 23 июня. В тот же день Мишулина с его дивизией там обнаружил (и, разумеется, приятно удивился такому сюрпризу) командарм -16 Лукин. В составе дивизии — 300 танков (В. Муратов, Ю. Городецкая (Лукина) «Командарм Лукин», с. 29). 24 июня в 21-й мехкорпус в Ленинградском военном округе прибыли два батальона (105 танков БТ, Т-34 и КВ), сформированных из инструкторов Академии бронетанковых и механизированных войск (Д.Д. Лелюшенко «Москва — Сталинград — Берлин — Прага», с. 14). При желании таких примеров можно найти множество. Но и двух, с моей точки зрения, вполне хватает: 405 советских танков 57-й дивизии Мишулина и батальонов Академии БМВ — это больше (и лучше), чем объединенные бронетанковые силы Финляндии, Румынии, Венгрии и Словакии вместе взятые.

Не стоит забывать и о том, а что, собственно, имелось на вооружении всей этой танковой «армады» сателлитов Германии. Пролистав еще раз книгу М. Барятинского «Танки Второй мировой» и заглянув в соответствующую таблицу в работе А. Лобанова «Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», я, в частности, выяснил, что в состав бронетанковых частей союзников рейха могли входить: 140 чешских LT35 (R-2) у Румынии; 57 чешских LT40 и LT35 у Словакии; 81 танк «Толди» (не очень надежная копия шведского легкого танка L60B) у Венгрии. Кроме того, у финнов остались 27 английских «Vickers, 6-тонный» (на них поставили нашу старую знакомую — «устаревшую» советскую 45-мм танковую пушку), 34 захваченных ими же у Красной Армии в ходе «зимней войны» танка Т-26, 6 советских огнеметных танков ХТ-26 и 4 советских же трехбашенных Т-28. История умалчивает (во всяком случае, пока) о доле боеготовых танков союзников Германии. Сомнительно, впрочем, что доля исправных машин в той же Румынии была выше, чем аналогичный показатель в Красной Армии. Терзают меня сомнения и в отношении финских трофеев: если запчастей к советским танкам не хватало в Советском Союзе, то откуда им было взяться в Финляндии?.. Учитывая разношерстность и незначительную численность всего этого грозного потенциала, вполне можно понять немцев, не возлагавших особых надежд на упомянутое подспорье Панцерваффе.

По популярности использования историками-«традиционалистами» легенды о якобы повальной неисправности и «ограниченном» моторесурсе советской бронетехники накануне войны уступают, пожалуй, лишь сказкам о ее «устарелости». В одной из предыдущих глав я уже упоминал о поражающем воображение разбросе мнений по поводу наличия исправных танков в западных округах СССР. Скажем, М. Барятинский оценивает количество полностью боеготовых машин на 22 июня 1941 года то в 8553, то в И 660 единиц. Как уже говорилось выше, я решил «плясать» именно от второй цифры Барятинского — 11 660 боеготовых машин. И не потому, что считаю ее точной, а потому, что это число представляется хоть сколь-нибудь разумным. Скажем, зарубежные танковые авторитеты — С. Залога и Д. Грандсен — выдали совсем уж экзотическую оценку: «…из 24 000 танков, имевшихся у Красной Армии в 1941 году, — «на полном серьезе» утверждают они, — 29 % нуждались в серьезном ремонте, а 44 % — в ремонте капитальном (rebuilding). Иными словами, только 27 %, или примерно 7000 танков, были в состоянии выдержать несколько дней боевых действий, прежде чем поломаться» («Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two», c. 126). Уж и не знаю, где они почерпнули эти сведения, но даже мне — любителю — понятно, что подобные утверждения не имеют ничего общего с действительностью. Если исходить из упомянутых ими же данных о производстве советской бронетехники в предвоенный период (там же, с. 108), то выходит, что на 22 июня 1941 года в Красной Армии могли ездить и стрелять лишь машины, произведенные в 1939–1941 годах (всего 7576 единиц). Соответственно, получается, что все остальные танки — условно «старше» 2,5 года — были «заезжены» до состояния полной разваленности. Кто, где и как смог довести 17 000 боевых машин РККА до подобного состояния, гранды танковой истории не поясняют. Не потрудились они подумать и над тем, как в такой стране, как сталинский СССР, за столь очевидное вредительство смогли бы избежать вполне заслуженного расстрела сотни «автобронетанковых» начальников — от сотрудников центрального управления до уровня зампотехов батальонов и даже рот включительно. Однако же никто пока не слышал о «деле танкистов». Совсем наоборот: в обстановке бурного роста автобронетанковых войск представителей «стальной гвардии» активно продвигали по служебной лестнице, прославляли в кино и присваивали им очередные воинские звания. Не тронул товарищ Сталин и самых главных «фигурантов» — наркома, начальника Генштаба, начальника соответствующего управления и командующих армиями и округами…

Начнем с того, что Приказ Наркома обороны № 15 от 10 января 1940 года установил следующие категории для учета бронетехники («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 329–330):

1. Новые, не бывшие в эксплуатации и вполне годные к использованию по прямому назначению танки.

2. Находящиеся в эксплуатации, вполне исправные и годные к использованию по прямому назначению танки.

3. Требующие ремонта в окружных мастерских (средний ремонт).

4. Требующие ремонта в центральных мастерских и на заводах (капитальный ремонт).

Как пишет М. Солонин, «читатель уже догадался, как именно ему морочили голову: в разряд «боеготовых» зачисляли только первую категорию, т. е. абсолютно новые танки, а всю вторую категорию отнесли к разряду «нуждающихся в ремонте» (там же). Правда, некоторые историки к разряду «поломанных» относят не все машины второй категории, а только 30 % «вполне исправных» танков. Так, например, сделал М. Барятинский (см. выше). Почему?.. Объяснения отсутствуют. Однако же, как вполне справедливо указал М. Солонин, по ведомости на 1 июня 1941 года к 1-й и 2-й категориям относилось 82,5 % всех боевых машин, имевшихся на тот момент в приграничных округах. В самом мощном военном округе — Киевском Особом — новыми и вполне исправными являлись 87,6 % всех наличных танков. Соответственно, из 5465 находившихся на 1 июня на Украине боевых машин лишь 678 нуждались в ремонте. Р. Иринархов (со ссылкой на книгу А.Г. Хорькова «Грозовой июнь». М., 1991, с. 21) дает и того меньшую цифру — 350 требовавших среднего и капитального ремонта танков («Красная Армия в 1941 году», с. 169). Вполне возможно, что эта цифра отражает состояние техники на 22 июня и учитывает тот очевидный факт, что ремзаводы и мастерские округа в течение трех предвоенных недель работали, а не сидели без дела.

Предлагаю «углубиться в тему» и «копнуть» на уровне мехкорпусов. Е. Дриг, написавший фундаментальный труд «Механизированные корпуса РККА в бою», привел соответствующие данные по нескольким (но, к сожалению, не всем) мехкорпусам. Он, правда, указывал не процент исправных или нуждающихся в ремонте танков, а количество машин, реально покинувших парки после начала войны. На самом деле этот показатель гораздо более иллюстративен, чем учетные ведомости, в которых, разумеется, можно было написать всякое. Объявление боевой тревоги — это своеобразный «момент истины», когда самым наглядным образом проявляется настоящий уровень боеготовности механизированной части.

В результате выяснилось следующее:

— в 3-й танковой дивизии 1 — го мехкорпуса в поход выступили 32 танка Т-28 (из 38 имевшихся в наличии), 63 Т-26 (из 68) и 224 БТ-7 (из 232) — всего 319 (или 94 %) из 338 имевшихся в наличии танков;

— в 163-й мотодивизии того же мехкорпуса с места тронулись 211 Т-26 (из 251) и 22 БТ-5 (из 25) — всего 233 (84 %) танка из 276, имевшихся на ту же дату. Думаю, что 14 танкеток Т-27 упомянутая дивизия в поход не взяла не потому, что они были неисправны, а в связи с тем, что их боевыми машинами просто не считали;

— 24-я танковая дивизия 10-го мехкорпуса того же Ленинградского военного округа оставила в парке 22 БТ-2 (из 139) и 27 БТ-5 (из 142). Иными словами, к бою оказались готовы 232 из 281 (83 %) имевшихся в наличии на 1.06.1941 танков;

— в 11-м мехкорпусе Западного Особого военного округа в поход выступили 85 % из имевшихся на 1.06.1941 241 танка;

— в 10-й танковой дивизии 15-го мехкорпуса Киевского Особого военного округа были «выведены в поход» 63 КВ (из 63), 37 Т-34 (из 38), 44 Т-28 (из 51), 147 БТ-7 (из 181), 27 Т-26 и 8 ХТ-26 — всего же 326 (89 %) танков из 368 имевшихся на 22.06.1941 машин;

— в 37-й танковой дивизии того же мехкорпуса вышли в поход 1 КВ (из 1), 32 Т-34 (из 34), 239 БТ-7 (из 258), 13 Т-26 (из 22) и 1 ХТ-26 (из 1) — всего же 286 (91 %) из 316 бывших в наличии машин. Из 32 БТ-7 и 5 Т-26 212-й мотодивизии того же мехкорпуса в поход отправились 100 % танков. Если же считать весь корпус, то боеготовыми оказались 649 танков из 749 — или 87 %.

Нетрудно убедиться в том, что реальный процент боеспособной техники на 22 июня 1941 года в зависимости от соединения колебался от минимальных 83 до 100 %. Это, как говорится, «не лирика», а конкретные данные. Нетрудно заметить, что, с одной стороны, в ряде случаев неисправными оказались совсем, казалось бы, новенькие Т-34, но в то же время в боевой поход смогло отправиться подавляющее большинство «учебных» БТ-2 (84 % из бывших в наличии в 24-й танковой дивизии), а также «стареньких» Т-26.

В своей книге «25 июня. Глупость или агрессия?» историк М. Солонин подсказывает, как решалась проблема отсутствия запчастей: их добывали методом «каннибализации». Так, переброшенная по тревоге на границу с финнами (напомню, что соответствующий приказ о переброске был получен еще 17 июня) 1-я танковая дивизия 1-го мехкорпуса оставила в месте постоянной дислокации 20 единиц БТ-5 и БТ-7 (из общего числа в 265) со снятыми коробками передач, аккумуляторами, пулеметами и пр. (с. 329). Соответственно, если бы запчасти имелись в наличии, то доля исправных «бэтэшек» была бы не 92 %, а значительно выше. Данный пример подтверждает правильность моего предположения о том, что при перебазировании в районы предстоявших боевых действий мехкорпуса оставляли неисправную (или совсем уж устаревшую) бронетехнику на месте, справедливо считая ее ненужным балластом.

Отметим попутно, что многие сотни якобы «старых» Т-26 и БТ-7 были на самом деле выпущены в последние два с половиной года перед войной и находились в прекрасном (часто «девственном») состоянии. М. Барятинский подсказывает, что на 1 июня 1941 года лишь 30 % танков Т-26 в приграничных округах были выпущены в 1931–1934 годах и что к 1-й и 2-й категориям (то есть новым и исправным) относились 85 % машин этого типа («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 88). Как видим, используемый мною «коэффициент Барятинского» — 83,4 % исправных машин от общего их количества в приграничных округах — представляется вполне консервативным. В конце концов, даже в случае произведенных в 1932–1933 годах первых советских «Кристи» — БТ-2, которые в 1940–1941 годах нещадно гоняли в качестве «учебных», процент боеготовых машин в 24-й танковой дивизии 10-го мехкорпуса на 22 июня составлял 84 %. Впрочем, как подсказывает М. Солонин, возраст танков БТ (а также, возможно, низкие организационные способности командиров) все же сказался в ходе последовавшего за объявлением тревоги 180-км марша: по его данным, за трое суток в район сосредоточения добрались лишь 92 танка из 178, или 52 % («25 июня. Глупость или агрессия?», с. 508). В одном из двух танковых полков 21-й танковой дивизии того же мехкорпуса до места назначения спустя двое суток добрались 75 танков из 91, что составляло 82 %. Интересно, что на вооружении 21-й дивизии состояли почти исключительно танки Т-26 — в том числе и самые старые, производства 1931–1932 годов (там же, с. 507).

Чтобы было с чем сравнивать, приведу несколько примеров в отношении доли исправной техники британского производства на тот или иной момент боевых действий на Ближнем Востоке в июне — сентябре 1941 года. Так, в июне — июле средний процент исправных «крейсерских» танков составлял 72 %, легких танков — 74 %. В конце июня доля исправных «крейсеров» — 81 %. 7 сентября того же года исправные «крейсерские» танки составлял 79 % от их общего количества. Для танков моделей Mk.IV и Mk.VI с двигателями «Либерти» — то есть приблизительных аналогов ВТ-2 и ВТ-5 — доля боеготовых машин составляла те же 79 %. 25 сентября на исправные «крейсера» вновь приходился 81 % от их общего числа (http://www.dupuyinstitute.org/ ubb/Forum4/HTLM/000044.htlm).

Нетрудно заметить, что в целом доля исправных «крейсерских» машин в течение двух месяцев не превышала 81 %. По-видимому, более низкая доля исправной бронетехники в случае английской танковой группировки на Ближнем Востоке могла объясняться отдаленностью от метрополии, перебоями с подвозом запчастей и активным участием в операциях. Их общий «пробег» после двух лет войны мог быть вполне сопоставим с «жизненным путем» немало поездивших во время всяческих учений, «конфликтов» и «освободительных походов» советских Т-26 и ВТ. С другой стороны, английские танки в целом были более «молодыми»: уже упоминавшиеся Mk.IV и Mk.VI с двигателями «Либерти» были произведены в 1938–1939 годах. Это я к тому, что, несмотря на более низкую культуру производства и обслуживания, а также невзирая на использование восстановленных авиамоторов, советские танки ВТ в июне 1941 года в плане боеготовности смотрелись вполне «не стыдно» в сравнении с британскими «крейсерами». Еще раз подчеркну: в связи с приведенной выше фактической информацией цифра 11 660 — более или менее условное количество боеготовых танков СССР в приграничных округах накануне войны, вычисленное с помощью «коэффициента Барятинского», — представляется достаточно консервативной. Тем более что, по данным Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика, доля исправных танков в войсках второго стратегического эшелона (то есть в мехкорпусах «внутренних» округов, которые в плане снабжения новейшей техникой и запчастями «баловали» гораздо меньше, чем приграничные соединения) составляла 90,4 % («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 446).

Примерно разобравшись с тем, сколько советских танков было в состоянии покинуть расположение своих частей утром 22 июня, попытаемся теперь выяснить, как далеко они могли уехать. Иначе говоря, предлагаю читателю попробовать решить «проблему моторесурса». Быстрый анализ показал: в 60-е и 70-е годы прошлого века, всячески продвигая тему «легкости» и «устарелости» советского танкового парка, официальные советские историки почему-то предпочитали не распространяться по поводу «ограниченного моторесурса». Во всяком случае, я не нашел соответствующих жалоб в фолианте «Краткая история. Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945», вышедшем в 1965 году. Не заметил я причитаний подобного рода и в изданных в 1974–1975 годах 3-м и 4-м томах «Истории Второй мировой войны». Это, согласитесь, выглядит достаточно странно, имея в виду, что одной из главных целей советской исторической науки того времени являлось любой ценой доказать неготовность Красной Армии к войне и отвлечь внимание от истинных планов товарища Сталина и его приспешников.

Правда, упоминание об «ограниченном моторесурсе» присутствует в «Воспоминаниях и размышлениях» Г.К. Жукова, впервые увидевших свет в 1969 году. Уж и не знаю, кто и когда из генералов-мемуаристов или партийных историков первым «ввел в оборот» эту «мульку», но подозреваю, что данный аргумент все же не сразу пришел в головы кремлевским идеологам. Также имею основания полагать, что «новый серьезный вклад в историческую науку», сделанный не установленным пока героем идеологического фронта, был по достоинству оценен и соответствующим образом вознагражден военными и академическими званиями, а также всеми полагающимися номенклатурными благами. Так или иначе, Георгий Константинович (или его «редакторы») не стал заострять внимание на данном вопросе: никаких конкретных сведений «маршал победы», как водится, не привел. Не найти в его воспоминаниях и каких-либо сравнений: читателей ненавязчиво подводили к выводу о том, что у советских танков «новых типов» (которых, напомню, было до боли мало) и у, разумеется, «современных» германских машин этот самый моторесурс был «неограниченным».

Тем не менее «мулька» была подхвачена и прижилась. Так, Р. Иринархов скупо упоминает о том, что «находившаяся на вооружении частей боевая техника, кроме новой (танки КВ и Т-34), имела малый моторесурс и сильный износ» («Красная Армия в 1941 году», с. 169). Насколько «мал» был моторесурс и в чем выражался «сильный износ», уважаемый историк объяснить не потрудился. Впрочем, Е. Дриг, говоря об «освободительной» активности Красной Армии в 1940 году, тоже подтверждает, что «было истрачено много моторесурса»: еще бы, столько территорий изъездить-испохабить! Правда, он в то же время подчеркивает, что проблема эта к началу войны была в той или иной степени решена. «Чтобы привести материальную часть в порядок, — пишет он, — потребовалось несколько месяцев» («Механизированные корпуса РККА в бою», с. 28). Выходит, что ремонтники все же не мучились от безделья: пришлось потрудиться, но какой-то результат был достигнут. Собственно, тем же самым после каждого из своих собственных «освободительных походов» занимались — и занимались подолгу — германские Панцерваффе.

Относительно «ограниченного» моторесурса своим неназванным американским оппонентам (в России, что ли, таковых не нашлось?..) Виктор Суворов ответил в книге «Последняя республика». К сожалению, конкретики нет и в его работе. Много говорится о моторесурсе современных танков, упоминается о том, что танки БТ-7 «выходили с ресурсом 600 часов» (с. 240), приводится не очень убедительный пример с башнями японских и американских линкоров и моторесурсом британского танка «Чифтен», но вот самого, с моей точки зрения, интересного — данных о фактическом моторесурсе советских танков в приграничных округах — я в соответствующей главе так и не нашел.

Копаясь в советских официозных публикациях, я, как уже говорилось, не обнаружил (пока) ничего конкретного на интересующую нас тему, зато наткнулся на само определение моторесурса. Так, благодаря Советской Военной Энциклопедии (СВЭ) ваш покорный слуга узнал, что «моторесурс — установленное время работы двигателя (машины) до капитального ремонта; один из показателей долговечности двигателя (машины). Моторесурс двигателя измеряется в моточасах его работы (или в километрах пробега машины), а моторесурс машины — в километрах от ее пробега. Величина моторесурса устанавливается нормативно-технической документацией на основании результатов ресурсных стендовых и эксплуатационных испытаний по фактической долговечности работы основных деталей механизмов. В пределах моторесурса допускается замена отдельных быстроизнашивающихся деталей и узлов (поршневые кольца и вкладыши подшипников автомобильного двигателя, гусеничные ленты танка и т. п.). Установленная величина моторесурса является минимально допустимой, выход двигателя (машины) в плановый капитальный ремонт производится только после ее отработки» (том 5, с. 433).

Из этой скучно звучащей канцелярщины становится тем не менее понятным следующее: 1) моторесурс двигателя измеряется в часах или пройденных километрах; 2) моторесурс машины (танка) фактически заканчивается, когда полностью изношен двигатель: что бы ни писал завод-изготовитель, танк с «убитым» мотором так или иначе придется подвергнуть капремонту или просто списать; 3) до истечения моторесурса танк (или любая другая машина) может ломаться «по-мелкому» сколько угодно: данный норматив не определяет степень «повседневной» надежности техники. Скажем, то, что на «Жигулях» первых серий стоял «родной» двигатель «Фиат», совсем не означало, что у этого автомобиля уже через сто километров не отваливался плохо прикрученный кардан. И что даже с прекрасным итальянским движком гордость советского автомобилестроения требовала постоянного и повышенного внимания из-за плохого бензина и еще худшего масла. Говорится в СВЭ и о том, что полное использование моторесурса возможно лишь при правильном и своевременном обслуживании, иначе ваш танк (автомобиль, самолет, катер) намертво заглохнет гораздо раньше положенного срока.

Признаюсь: сколько я ни копался в имеющейся у меня литературе, мне не удалось обнаружить данные по моторесурсу танков и, соответственно, их двигателей (кроме немецкой «пантеры»). Правда, посчастливилось отыскать кое-что в Интернете. Например, выяснилось, что ресурс мотора «Майбах» HL 120TRM, устанавливавшегося на германские Pz.III и Pz.IV, вроде бы составлял 300–400 часов. Согласно статье В.И. Спасибо «Дизель В-2: летопись конструирования и доводки», в 1939 году советский танковый мотор М-17Т имел гарантированный ресурс в 250 часов («Независимое военное обозрение», 2 июня 2006 г.). По другим данным, моторесурс М-17Т составлял 300 часов. На одном из англоязычных форумов состоялся обмен мнениями довольно сведущих, как мне видится, людей. За неимением более точной информации я воспользовался приведенными на форуме данными, обозначив соответствующие ссылки, любезно указанные его участниками. Я постарался привести информацию к «единому знаменателю» — чтобы можно было сравнить часы с километрами, километры с милями и соответственно «яблоки с яблоками» — и свел ее в табличку, приведенную ниже. Полученные сведения были подвергнуты анализу. Предлагаю читателю ознакомиться с его результатами.

Таблица № 8

Прежде всего отметим, что согласно условно «фактической» части Таблицы № 8 далеко не «звездный» реальный моторесурс советских танков был, однако, вполне сопоставим с ресурсом зарубежных аналогов. Особенно это касалось моделей, чья ходовая часть и моторы были «доведены до ума» в ходе многолетнего серийного производства. Скажем, вполне достойно смотрелись БТ-7 и Т-34-85. Когда же танк шел в серию «сырым» — как, например, Т-34-76, — то он все равно выглядел немногим хуже основного конкурента — в данном случае такой же «недоношенной» германской «пантеры». Вполне логичным выглядит и преимущество в плане моторесурса, которым обладали американские танки «шерман» и «стюарт»: эти машины и их движки производились в самых технологически передовых странах того времени — США и Канаде, где точность работы соответствующих станков превышала допуски, применявшиеся как на английских, так и на немецких заводах. Не удивляет и внушающий уважение моторесурс немецких Pz.III Pz.IV: стоявшие на них «Майбахи» HL 120 пусть и не блистали своими мощностными параметрами, но зато производились в течение многих лет и не обладали той же степенью сложности, что «приземленные» авиадвигатели и дизельные моторы союзников. С другой стороны, гораздо более мощные «Майбахи» HL 210 и HL 230, спешно созданные для «тигров» и «пантер», в течение всей своей «карьеры» оставались чрезвычайно ненадежными и под конец войны радикально уступали в этом плане даже советскому дизелю В-2, в сторону которого, как мне кажется, не плюнул только самый ленивый «профильный» российский историк.

Что касается «официальной» части таблицы, то из нее как будто следует, что «моторесурснее» советской техники ничего в мире не было. Одна загвоздка: в это плохо верится любому, кто когда-либо имел с нею дело. Предлагаю в этой связи взглянуть на довольно интересную информацию, почерпнутую в работе В. Котельникова «Russian Piston Aero Engines» («Русские поршневые авиадвигатели»). Там он, в частности, сообщает, что «моторесурс (то есть время между капремонтами) большинства советских авиадвигателей составлял 100–150 часов, в то время как у германских моторов он был 200–300 часов, а у американских достигал 400–600 часов» (с. 8, перевод с английского здесь и далее мой). Иными словами, моторесурс советского авиационного мотора в среднем был в два раза меньше, чем у немецкого, и в четыре раза меньше, чем у английского или американского. Отметим заодно, что, согласно В. Котельникову, германские авиамоторы, в свою очередь, имели моторесурс, в два раза меньший, чем у британских и штатовских.

Почему я акцентирую внимание на долговечности самолетных движков? Во-первых, потому, что «безупречно точных» данных в отношении долговечности советских (и прочих) танковых двигателей ваш покорный слуга пока не обнаружил. Во-вторых, потому, что упомянутые сведения все же дают представление об общем уровне моторостроения в той или иной стране накануне и в ходе Второй мировой войны. В конце концов, еще в первой части данной работы мы выяснили, что именно на создание самолетных двигателей и делался упор практически во всех странах в 20-х, 30-х и даже в 40-х годах и что танкисты долгое время обходились «объедками» со стола летчиков. В-третьих же, как это ни удивительно, похожее соотношение в плане долговечности имеет место и сегодня: во всяком случае, в отношении современных российских и американских танковых силовых установок. Скажем, в статье «Heavy duty: overhaul under way for Abrams tank engine» в журнале «National Defence» от 1 сентября 2006 года говорится о том, что моторесурс нового газотурбинного двигателя AGT1500 танка «абрамс» составляет 2000 часов (700 часов после первого капремонта). В то же время бывшие танкисты Советской Армии любезно сообщили мне, что новые двигатели более или менее современных российских и украинских танков имеют моторесурс в 450–500 часов.

Впрочем, необязательно, что дело обстояло так и в 1941 году. Мои собственные изыскания показывают: на самом деле американцы достигли показателей среднего моторесурса авиадвигателей для истребителей в 500 часов не ранее 1945 года. У англичан в том же 1945 году «мерлины» на истребителях «спитфайр» полагалось менять через 240 часов работы (у советского М-105ПФ-2 на Як-3 — через 100 часов). Моторы для бомбардировщиков обычно работали гораздо дольше. В том числе и в СССР: напомню, что советский «бумер» М-17 имел ресурс в 400 часов еще в 1936 году. Собранные мною данные свидетельствуют: в 1941 году разница между, скажем, советским мотором М-105ПФ (истребитель Як-1) и американским Allison V-1710-35 (истребитель «Аэрокобра») была довольно скромной: указанные движки имели средний фактический ресурс соответственно в 75 и 85 часов. Даже в случае «бомберов» только что запущенный в производство новейший двигатель всегда имел весьма скромный ресурс. Например, в 1943 году американский 18-цилиндровый «воздушник» Wright R-3350-23B (устанавливался на первые серийные бомбардировщики «Боинг» В-29 «Суперкрепость») согласно «внутренним» нормативам ВВС США должен был заменяться уже после 75 часов работы. В любом случае готов признать: как-то трудно себе представить, чтобы советские моторы той поры вдруг оказались намного долговечнее немецких или тем более американских…

Кстати говоря, Виктор Суворов упомянул о 500 часах моторесурса новых советских танков, но почему-то «пересчитал» моторесурс в 3000 миль танка «чифтен» таким образом, что тот получился равным 120 часам. Подчеркну: я не знаю, откуда англоязычные участники интернет-форума взяли среднюю скорость 8 км/ч для конвертации часов моторесурса в километры, и наоборот. Но если применить эту скорость в случае «чифтена», то в часах его моторесурс получается не 120 часов («по Суворову»), а 603 часа. Согласитесь, что в сравнении с 450–500 часами у советских танков последний показатель внушает все же больше доверия: хоть стреляйте, но не могу я «проглотить» утверждение о том, что британский танковый двигатель менее долговечен, чем советский!

Точно так же я оказался не в состоянии поверить и в то, что моторесурс советского пятибашенного Т-35 был в два раза выше, чем у английского «Черчилля». Не могу я принять и то, что «чемпионами мира» по моторесурсу являлись советские танкетки и плавающие танки разработки начала 30-х годов. Получается, что «официальные» 800 часов танкетки Т-27 превышали фактический «пробег» в 704 часа у действительно прославившихся своей надежностью американских легких танков «стюарт» (британские танкисты так и прозвали их за это: «честные»). Из чего делаю неизбежный вывод: или советский моторесурс мерили как-то иначе (в том числе и в 80-х годах XX века), или производители советской бронетехники и двигателей долгие годы втирали очки Москве (а там на это сознательно закрывали глаза). В «официальной» части моей таблички есть колонка, указывающая значения другого показателя — так называемый «моторесурс до среднего ремонта». Как это ни странно, но именно часы и километры из этой колонки могли бы иметь смысл при сравнении с моторесурсом иностранных боевых машин: тогда все сразу более или менее становится на свои места.

Скажем, по-видимому, могли быть сопоставимыми как общая механическая надежность, так и моторесурс советских БТ-2 и БТ-5 (150 часов?) и английских «крейсерских» танков «Крусейдер» (242 часа). Это «переборчивые» англичане жаловались на частые поломки своих «крейсеров». Советские же танкисты после почти десяти лет эксплуатации могли уже как должное воспринимать и капризный двигатель М-5 («Либерти»), и сами танки БТ-5. Разумеется, моторесурс мотора «Либерти» английского производства был наверняка выше, чем у «Либерти» советского образца (да еще и восстановленного после использования в авиации). Но вот ходовая часть «от Кристи» танков БТ-5 вполне могла оказаться более соответствующей их весу (11,5 тонны) и более «конструктивно отработанной», чем у «нагруженного» броней «британца» (19,3 тонны). В этой связи заслуживает внимания и разительная схожесть доли исправной бронетехники в советских и британских танковых частях, оснащенных однотипной техникой (легкие и «крейсерские» танки у англичан; БТ и Т-26 у большинства советских мехкорпусов) — на уровне примерно 80–85 %, о чем уже говорилось выше.

Если брать в качестве «условно настоящих» данные из колонки «моторесурс до среднего ремонта», то вполне уместны сравнения между тяжелыми танками — Т-35 начала 30-х (150 часов?), более поздних «Черчиллей» (161 час) и вполне «продвинутых» и «доведенных до ума» ИС-2 (200 часов). Вполне «вписывается» в эту картину и «пантера» с действительно жалким моторесурсом ее двигателя (87,5— 125 часов) и неспособностью проехать без поломок больше 100–150 км. Но, разумеется, все мои рассуждения на данную тему — это догадки и «лирика» зарвавшегося дилетанта. «Дело ясное, что дело темное» — как мне кажется, «серьезные» танковые историки данную тему пока в достаточной степени не проработали.

Свидетельством «проработанности» для меня являлись бы обобщенные — хотя бы для танкового парка РККА в целом — данные по моторесурсу на июнь 1941 года по типам машин. Еще лучше — по типам машин отдельно в тех или иных танковых и моторизованных дивизиях. Не помешали бы и соответствующие данные по бронированным машинам Вермахта и британской армии — для проведения сравнительного анализа. Такой вот у меня «социальный заказ»: требуется, без преувеличения, фундаментальная работа на эту тему… Боюсь, что, пока он не будет исполнен, все разговоры об «ограниченном» (или наоборот — вполне достаточном) моторесурсе советских танков в приграничных округах накануне войны будут вестись на уровне догадок, предположений и личных предпочтений. Информация эта, кстати, наверняка должна иметься в архивах: соответствующие регулярные отчеты «с мест» должны были исправно посылаться в Москву, в ГАБТУ. Впрочем, учитывая тот печальный факт, что российское правительство упорно не желает рассекречивать большую часть массива документов, предшествующих 22 июня 1941 года, вполне может оказаться, что мой «социальный заказ» пока просто невозможно выполнить. Честно признавшись в том, что у меня недостаточно информации для окончательных выводов, я все же хочу обратить внимание читателей на ряд интересных фактов, почерпнутых из обмена участников уже упомянутого мною интернет-форума.

Так, ссылаясь на уже цитировавшуюся статью Б. Кавалерчика в журнале «Военно-исторический архив», г-н Г. Диксон утверждает, что в 1942 году средний пробег советского танка до того, как быть подбитым в бою, составлял 66,7 км. Если разделить эту цифру на используемую Диксоном для конвертации километров моторесурса в часы среднюю скорость 8 км/ч, то получается, что тогдашним Т-34 вполне хватило бы моторесурса в 8,3 часа, чтобы «выполнить свою жизненную функцию» — доехать до первого боя и быть выведенным из строя огнем немецких танков или противотанковой артиллерии. То есть, как справедливо замечает Диксон, «большинство танков просто не доживали до поломки».

И если двигатель В-2 танка Т-34, испытанный американцами в Абердине, проработал до полного выхода из строя 72,5 часа (в один из цилиндров попала грязь), то это далеко не самый плохой результат для мотора, выпуск которого буквально только что освоили на предприятии, эвакуированном из Харькова на Урал. Да и 66,4 часа для дизельного двигателя В-2К испытанного там же тяжелого танка КВ, по моему дилетантскому мнению, тоже вполне приемлемый показатель, учитывая немалый вес танка и условия, в которых его создавали. Даже сегодня, если спросить американских, немецких или японских инженеров и менеджеров, а взялись бы они (не забудем: под угрозой расстрела в случае неудачи) за подобный «проект» — в течение нескольких недель демонтировать огромный завод в Европе, перебазировать его (часто под бомбами и по перегруженным железнодорожным магистралям) в Азию, в условиях сибирских осени и зимы вновь установить оборудование (нередко под открытым небом), параллельно умудриться обучить недостающий персонал — лишенных нормальной пищи и жилья подростков и женщин, принудительно работающих по 12 часов в день без отпусков, выходных и элементарного медобслуживания, — и уже спустя несколько месяцев начать производить весьма технологически сложные дизельные агрегаты для средних и тяжелых танков, — я уверен, что ни один из них не взялся бы за это дело.

Тот же Гари Диксон, ссылаясь на книгу А.Г. Ленского «Сухопутные войска РККА» (Санкт-Петербург, 2000), цитирует мнение начальника Главного автобронетанкового управления (ГАБТУ) Федоренко, который в конце 1940 года (то есть в период принятия советским руководством ключевых решений в отношении планов на 1941 год) считал, что при проведении «глубокой операции» введенному в прорыв механизированному корпусу придется участвовать в боевых действиях не более 4–5 дней, поскольку именно за такой срок будет израсходован моторесурс двигателей в 50 часов. Если использовать для конвертации среднюю скорость 8 км/ч, то 50 часов — это порядка 400 километров. С моей точки зрения, это вполне реалистичные ожидания. Если именно так и считали составители советских планов (тех самых, которых «не было»), то их трудно обвинить в том, что они не отдавали себе отчета в реальной ситуации с моторесурсом советского танкового парка. Какова была эта реальная картина? Как уже говорилось выше, конкретных данных в моей домашней библиотеке очень мало. Но кое-что все-таки имеется…

Так, Е. Дриг упоминает приказ Наркома обороны № 0349 от 10 декабря 1940 года «О мероприятиях по сбережению материальной части тяжелых и средних танков». Согласно приказу, чтобы поберечь танки Т-28, Т-34, Т-35 и КВ, следовало укомплектовать все батальоны тяжелых и средних танков танкетками Т-27 из расчета по 10 машин на батальон. Все тактические учения в этих батальонах предписывалось проводить на Т-27. Для обучения личного состава вождению и стрельбе и для сколачивания частей и соединений разрешалось израсходовать на каждый тяжелый или средний танк учебно-боевого парка по 30 моточасов в год, машин боевого парка — по 15 часов в год («Механизированные корпуса РККА в бою», с. 59). Иначе говоря, каждый день можно было сколько угодно «гонять» устаревшие танкетки, а ценный моторесурс дорогих тяжелых и средних танков следовало тратить лишь для «закрепления материала». Кстати, упомянутые нормативы часов по вождению боевых танков являлись, с моей точки зрения, вполне реалистичными (для более или менее качественной подготовки меха ника-водителя тогда требовалось порядка 25 часов) и — при их соблюдении — должны были обеспечивать достаточно хороший уровень боевой подготовки экипажей, большая часть которых и так приходилась на опытных танкистов, прослуживших по 2–3 года (а также уже служивших ранее и призванных из запаса). Как говорилось выше, сами учебные танкетки в штат батальонов, как правило, не включались, а всего для этих целей планировалось выделить 800 единиц Т-27. Так вот: учитывая, что «неснижаемым» пределом моторесурса для проведения «глубокой операции» в ГАБТУ (и, по-видимому, в Генштабе) считали 50 часов и что в то же время на 1941 год разрешалось «выездить» по 15–30 часов на учебно-боевых (то есть самых старых) и боевых машинах, то и выходит, что как минимум средние и тяжелые танки Т-28, Т-35, Т-34 и КВ Красной Армии на начало 1941 года имели средний минимальный моторесурс в 60–80 часов. Иначе приказов, подобных вышеупомянутому, никто бы не отдавал.

Это предположение подтверждается М. Солониным на примере 10-й танковой дивизии 15-го мехкорпуса генерал-майора Карпезо И.И. Он цитирует «Доклад о боевой деятельности…» этой дивизии: «Танки КВ и Т-34 все без исключения были новыми машинами и к моменту боевых действий проработали до 10 часов (прошли в основном обкатку)… Танки Т-28 имели запас хода в среднем до 75 моточасов… Танки БТ-7 имели запас хода от 40 до 100 моточасов (то есть в среднем — 70 часов. — Прим. авт.)… Танки Т-26 в основном были в хорошем техническом состоянии и проработали всего лишь часов по 75…» («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 331). Нетрудно убедиться в том, что в среднем «устаревшие» танки этой дивизии имели моторесурс свыше 70 часов, а новые Т-34 и КВ (таких было 101) — и того больше. Таким образом, при средней скорости в 8 км/ч большая часть 368 боевых машин дивизии под командованием генерал-майора С.Я. Огурцова могла за несколько дней наступления пройти до полного выхода двигателей из строя 560–700 км: как справедливо замечает М. Солонин, «более чем достаточно, чтобы дойти до Люблина и Кракова. А больше от них и не требовалось» (там же). Разумеется, доехали бы они, как утверждает Резун-Суворов, и до нефтяных полей Плоешти.

Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик подсказывают, что по 60–80 часов моторесурса должны были иметь не только средние и тяжелые танки, но и легкие машины. Оказывается, существовало «Положение о порядке эксплуатации танков, автомобилей, тракторов и мотоциклов в Красной Армии в мирное время». Согласно этому документу, танки делились на боевые и учебно-боевые. К первым относились лучшие, исправные и полностью укомплектованные всем необходимым машины, имеющие моторесурс не менее 75 часов. «Как правило, — пишут указанные авторы, — это были танки последних выпусков, возрастом не старше пяти лет. Их содержали в полной боевой готовности на консервации и периодически эксплуатировали, но при этом расходовали не более 30 моточасов в год. В таких же условиях хранились танки из неприкосновенного запаса, которые порой имелись в частях сверх установленного штата. Однако, в отличие от машин из боевого парка, их эксплуатация полностью запрещалась. К сохранению стоявших на консервации танков относились очень строго. Даже их собственные экипажи допускались к ним только с письменного разрешения командира части. Периодически, но не реже чем раз в два месяца, боеготовность этих машин проверял лично командир соединения. План использования ресурса боевых танков, составляемый командиром соединения, утверждал начальник АБТ войск округа. Ресурс расходовался только для подготовки частей и соединений на тактических учениях, в подвижных лагерях и боевых стрельбах подразделениями. Снимать боевые танки с консервации начали по приказу только после начала боевых действий (прошу читателя запомнить данное утверждение Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика. — Прим. авт.). Танки учебно-боевого парка в войсках хранились отдельно. К ним относились наиболее старые и изношенные машины. Для повседневной боевой учебы танкистов служили именно они. В военно-учебных заведениях учебно-боевыми были все имеющиеся танки. Несмотря на интенсивное использование, учебно-боевые танки тоже постоянно поддерживали в состоянии полной боевой готовности. Эксплуатировать их разрешалось только в пределах установленных норм. После каждого выхода в поле требовалось немедленно привести их в полный порядок, заправить, смазать, вычистить и только потом ставить на хранение. Учебно-боевые машины после отправки в ремонт запрещалось заменять боевыми. По возвращении в часть из капремонта их направляли в боевой парк, а оттуда взамен специальным приказом по части танки с наибольшей выработкой моторесурсов переводились в учебно-боевые. Таким образом, количество машин боевого парка оставалось неизменным. Система сбережения моторесурсов техники действовала в Красной Армии до войны на протяжении многих лет. Поэтому большинство танков выпуска второй половины 30-х годов к началу Великой Отечественной войны сохранили вполне приемлемый запас ресурса» («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 471–472).

Как хотите, но у меня после прочтения этого длинного параграфа из книги двух убежденных противников Суворова никак не складывается впечатление о том, что советские танки перед началом войны «дышали на ладан» и что 17 000 машин (по утверждению С. Залоги и Д. Грандсена) требовали капремонта. Напротив, выходит, что вплоть до лета 1941 года в РККА в течение многих лет существовала строгая и логичная система сбережения моторесурсов танков и другой боевой техники. Что большинство советских танков относились к категории «боевых» и что «учебно-боевые» машины тоже вполне годились для ведения боевых действий. И что, наконец, имевшегося у подавляющего большинства танков минимального моторесурса в 75 часов вполне хватило бы для проведения масштабной наступательной операции фронтового масштаба.

В качестве практической иллюстрации корректности этой оценки приведу опыт участия 5-й гвардейской танковой армии под командованием П.А. Ротмистрова в сражении на Курском выступе. Когда 6 июля ситуация с развитием немецкого наступления приняла угрожающий характер, Ставка приняла решение о немедленной переброске армии в распоряжение Воронежского фронта. Времени на перевозку железнодорожными составами не было, потому в 1.30 ночи 7 июля начался 200—280-км форсированный марш. Через двое суток примерно 850 танков и САУ 5-й гвардейской танковой армии (вместе с частями и соединениями усиления) прибыли в район Старого Оскола. Надо сказать, что «некачественные» советские танки не подкачали: в ходе марша из строя вышли считанные единицы, а поломавшиеся машины догнали свои части и вернулись в строй. В час ночи 9 июля последовал новый приказ: совершить еще один — теперь уже 100-км — марш в район Прохоровки. По завершении марша утром 12 июля 5-я гвардейская танковая армия практически одновременно с немцами перешла в наступление. Этим неожиданным для обеих сторон встречным боем началось одно из самых ожесточенных танковых сражений Второй мировой войны, которое длилось несколько дней. Незадолго до отвода понесшей тяжелые потери армии в тыл Ротмистров констатирует: «На 19 июля у нас еще насчитывалось до 180 танков, требующих среднего и текущего ремонта. Большинство машин, оставшихся в строю, имели изношенные моторы и нуждались в замене ходовой части» («Стальная гвардия», с. 203). Иными словами, после 12 суток участия в стратегической операции фронтового масштаба только 21 % танков и САУ 5-й гвардейской танковой армии (которая являлась примерным аналогом советского мехкорпуса образца 1941 года) оставался на ходу. Остальные были потеряны в боях или нуждались в капитальном ремонте, фактически полностью израсходовав моторесурс. В ходе операции боевые машины прошли порядка 400–600 км (учитывая 300–380 км маршей, потребовавшихся на срочное выдвижение из глубокого тыла). Если поделить 400–600 км на среднюю скорость 8 км/ч, то получим 50–75 часов фактически израсходованного моторесурса.

М. Солонин сообщает интересную информацию о 8-м мехкорпусе Киевского Особого военного округа под командованием генерал-лейтенанта Д.И. Рябышева. Когда настала пора объяснять не особенно впечатляющие результаты действий вверенного ему соединения, генерал в одном из отчетов вполне справедливо напомнил вышестоящим начальникам, что, следуя их «ценным указаниям», мехкорпус в течение четырех суток — с 22 по 26 июня — совершал серию форсированных маршей по достаточно путаному маршруту. «Во время марша продолжительностью почти 500 км, — пишет он, — корпус потерял до половины танков устаревших конструкций» («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 250). При этом надо учитывать, что «потерял» в принципе не означало «потерял навсегда». Если бы территория, по которой бестолково метались огромные механизированные колонны корпуса, осталась в руках Красной Армии, всю эту отставшую технику впоследствии починили бы подоспевшие ремонтные службы. Большинство танков вернули бы в строй, часть отправили бы на заводской капремонт, а какое-то количество — совсем уж старые — ожидало списание. М. Солонин подчеркивает, что, несмотря на эти путешествия по плохим дорогам в обстановке полного хаоса и непрерывного воздействия авиации противника, даже после первых боев в корпусе оставалось в наличии 83 % от первоначального количества новейших боевых машин — Т-34 и КВ (там же, с. 251). По моему мнению, это еще не самый худший результат.

Еще один пример — 20-я танковая дивизия под командованием легендарного М.Е. Катукова. Она, напомню, входила в состав 9-го мехкорпуса не менее знаменитого К.К. Рокоссовского. Танками этот корпус, находившийся в резерве Юго-Западного фронта, был укомплектован лишь на треть (300 машин), поступление новой техники, по словам Катукова, ожидалось в июле. Пока же к началу войны его дивизия располагала 30 танками БТ-5 и БТ-7, а также шестью Т-26 (сам Катуков говорит о 33 БТ-2 и БТ-5). Так или иначе, в распоряжении полковника (вернее, его зама: сам Катуков в начале войны лежал в госпитале) имелась фактически не танковая дивизия, а батальон «заезженных» БТ ранних выпусков (1932–1935 годы), «разбавленный» не менее изношенными Т-26. Он их так и называет — «учебные». Рокоссовский вполне справедливо жалуется, что более новых танков БТ-7 в его корпусе было относительно мало: это подтверждает и Приложение № 3. Таким образом, в распоряжении Катукова были машины, которые имели самый что ни на есть «ограниченный моторесурс» — 20–40 моточасов. Это подтверждает и начальник Катукова — К.К. Рокоссовский: «Учебная техника была на износе, моторы доживали свой срок. Пришлось мне ограничить использование танков для учебных целей из опасения, что мы, танкисты, окажемся на войне без каких бы то ни было танков» («Солдатский долг», с. 9). Интересно отметить, что расход моторесурса прославленный полководец ограничил еще до начала войны, зная, что новая техника поступит в июле. Это говорит о том, что недоукомплектованный 9-й мехкорпус готовился к участию в войне до получения новой техники, то есть в конце июня — начале июля. Но вернемся к теме «ограниченного моторесурса» бронетехники 20-й танковой дивизии. Несмотря на изношенность, из парка в тылу округа (район Шепетовки) 22 июня выступили все (100 %) танки БТ и Т-26. Катуков ничего не пишет об обстоятельствах этого 200-км марш-броска, однако можно предположить, что его танкистам (и танкам) пришлось нелегко. Представьте сами: в страшную жару и под воздействием немецкой авиации идти по пыльным дорогам навстречу потоку беженцев. Тем не менее уже 24 июня все его танки оказались в районе Луцка, где в составе недоукомплектованного 9-го мехкорпуса приняли активное участие в боях с 13-й и 14-й танковыми, 299-й пехотной и 25-й моторизованной дивизиями 1-й танковой группы немцев. Если верить самому Михаилу Ефремовичу, «в первом неравном бою» под Клеванью 20-я танковая дивизия потеряла «все 33 наши учебные «бэтушки» («На острие главного удара», с. 13). Мало того, танки с восстановленными движками «Либерти», почти полностью отработавшими свой ресурс, сумели не только в полном составе добраться до поля боя — они еще и нанесли немцам немалый урон. Сам Катуков говорит, что «за каждый наш танк немцам пришлось заплатить по нескольку танков». По немецким данным, их потери были несколько меньшими, но тем не менее весьма ощутимыми. Е. Дриг сообщает, что, скажем, 2-й батальон 35-го полка 25-й моторизованной дивизии Вермахта потерял в боях с танкистами Катукова только убитыми 153 человека. По тем временам потери для немцев просто огромные. Все эти сведения я еще раз привел для того, чтобы проиллюстрировать один простой факт: даже недоукомплектованность (в наличии имелось 10 % штатной техники) и низкий моторесурс танков, произведенных в 1932–1935 годах, не помешали 20-й танковой дивизии вполне результативно участвовать в боевых действиях.

Если же вернуться к 8-му мехкорпусу Рябышева с его 50 % танков старых моделей и 83 % новых машин, доехавших до поля боя после 500-км марша, то лично я совсем не уверен, что после прохождения эквивалентного расстояния по дорогам СССР таким же показателем исправных машин могли похвалиться германские механизированные соединения. К сожалению, никто из «серьезных» танковых историков пока не изучил эту сторону немецкого «блицкрига» лета 1941 года. Вместе с тем ранее я уже приводил ряд высказываний германских мемуаристов, из которых все же можно понять: далеко не все у них шло так гладко, как может показаться после прочтения работ некоторых современных российских историков. Напомню, что 4 июля 1941 года (на 13-й день войны) начальник немецкого Генштаба Ф. Гальдер сделал следующую дневниковую запись: «Танковая группа Гота своим северным флангом вышла к Западной Двине в районе Дриссы и встретила здесь упорное сопротивление противника. Дороги труднопроходимы. Большое количество машин вышло из строя в результате аварий. Штаб танковой группы Гота доложил, что в строю осталось лишь 50 % штатного количества боевых машин» (том 3, книга 1, с. 83). А ведь танки Гота, в отличие от оставшихся на дорогах машин Рябышева, вовремя чинились и возвращались в строй…

Я уже писал о боях в Нормандии летом 1944 года. Британский историк Роберт Кершоу, в частности, сообщает, что Учебная танковая дивизия Вермахта, совершая форсированный марш протяженностью 120–200 км в район высадки союзных войск 6–8 июня 1944 года, потеряла 10 % всей своей техники: 5 танков, 84 бронетранспортера и 90 автомобилей («Tank men», с. 342). Не исключаю, что если бы дивизии Lehr пришлось путешествовать не двое суток, а четверо (как мехкорпусу Рябышева летом 1941 года), да по советским дорогам, да не имея возможности чинить поломавшуюся технику, то указанный процент вырос бы как минимум вдвое. А ведь германским танкам и бронетранспортерам было не по 7–8 лет, как советским Т-26 и БТ-5 Катукова, и бывшие самолетные движки на них не ставили… Думаю, что мое предположение вполне обоснованно. Напомню, что, по словам командующего 7-й армией генерала Хауссера, до 40 % германской бронетехники во время боев в Нормандии вышло из строя из-за различных поломок. Из них 20–30 % — еще на марше («Armored Thunderbolt», с. 241). Кстати, далеко не вся эта техника приходилась на известные своей ненадежностью «пантеры»… Как утверждали в своих отчетах англичане, изучившие брошенные немцами боевые машины, общая нехватка «панцеров» в частях Вермахта на Западном фронте была обусловлена не столько боевыми потерями, сколько механическими поломками. Причиной же последних зачастую являлось «плохое вождение» (там же). Британский офицер выразился по этому поводу следующим образом: «Немцы часто относятся к своим танкам с идиотской грубостью» («rather brutal stupidity»).

После неудавшихся попыток спихнуть союзников обратно в Атлантику и удержать Францию Вермахту пришлось отступать. Кершоу приводит данные из отчета о боевых действиях 21-й американской армии. Ее офицеры взяли на себя труд исследовать оказавшиеся в их руках 667 немецких танков, самоходок и бронетранспортеров, оставленных вокруг Фалеза (Falaise). Оказалось, что лишь 4,6 % были повреждены истребителями-бомбардировщиками ВВС США и Великобритании. Из-за отсутствия топлива 40 % бронетехники было взорвано экипажами, а 31 % машин немцы вообще побросали нетронутыми. Из 6656 потерянных Вермахтом в том районе автомобилей почти 28 % было уничтожено авиацией союзников, а 37 % — опять же брошено нетронутыми («Tank men», с. 369). Хочу подчеркнуть, что речь шла не о беспорядочном бегстве, а о более или менее организованном отходе.

Приведу любопытную информацию из донесения политотдела Юго-Западного фронта в Москву от 8 июля 1941 года. Помимо прочего, в нем сообщается о потерях танков КВ в 41 — й танковой дивизии (22-й мехкорпус С.М. Кондрусева): из 31 танка на 6.07.1941 осталось 9 единиц. Выведено из строя огнем противника 5 штук (16 %), подорвано экипажами — 12 (39 %), отправлено в ремонт — 5 (16 %). Ничего вам эти проценты не напоминают?.. Предлагаю еще раз взглянуть на то, что сообщалось выше по поводу немецких потерь во Франции. При этом в политдонесении утверждается: «В бою танк КВ показал исключительно высокие качества. Средняя противотанковая артиллерия противника не пробивала его брони» («Канун и начало войны», с. 400).

Как неоднократно подчеркивалось выше, «все познается в сравнении». Вот, скажем, быль о приключениях одного из самых заслуженных немецких танковых командиров — полковника фон Оппельн-Брониковского. В конце сентября 1942 года — после награждения за бои под Брянском и отпуска, проведенного в Фатерлянде — его назначили командиром 204-го танкового полка 22-й танковой дивизии, находившейся к тому времени между Доном и Донцом. Отвлекусь на секунду, чтобы поведать о боевом пути 22-й танковой до этого момента. Фон Манштейн деликатно сетует, что в марте того же года, когда «вновь сформированная» дивизия находилась в его подчинении в Крыму, ее «наступление оказалось неудачным» и она смогла нанести по противнику лишь «моральный удар» («Утерянные победы», с. 206). Бывший командир 22-й пехотной бригады полковник Родт сообщил фон Оппельну подробности этого «морального удара»: «Некоторые танки заблудились, и, когда туман рассеялся, они оказались под сильным огнем противотанковых и полевых орудий. Танки были вынуждены повернуть назад, за ними отступили гренадеры; в итоге возникла сложная ситуация, грозившая перерасти в панику» (Франц Куровски «Немецкие танковые асы», с. 323). В переводе с «немецко-генеральского» наречия «сложная ситуация» означает, что в первом же бою с Красной Армией 22-й танковой дивизии Вермахта «хорошо наваляли». Она потеряла 35 танков из 142 имевшихся (8 были брошены вполне исправными и были впоследствии использованы советскими войсками) и обратилась в бегство. После этого дивизию «отвели на пополнение». К сентябрю все ее командование сняли с должностей (кроме уже упомянутого Родта, которого назначили командиром дивизии). Так вот: фон Оппельн прибыл «на усиление» — чтобы «вернуть репутацию» этому славному формированию Панцерваффе. Послушаем, как это удалось сделать…

К моменту появления боевого полковника в 204-м полку имелось 104 танка: 42 Pz.IV и 62 Pz.38(t) — тех самых «неломающихся» чешских машин. «Момент истины» для полка наступил вечером 10 ноября 1942 года, когда 22-й танковой дивизии был отдан приказ совершить 250-км марш в район Калача, чтобы срочно помочь румынам, чья 3-я армия оказалась на острие удара наступающих советских войск. Начнем с того, что после объявления тревоги из-за 20-градусного мороза удалось завести лишь 39 машин из 104. «Оппельн выругался», — кратко сообщает его биограф. Но это было только начало. Далее немецкие танки начали самопроизвольно взрываться. Лишь после потери четырех машин выяснилось, что в саботаже виноваты русские мыши. Оказалось, что за два месяца полк фон Оппельна ни разу не удосужился прогреть моторы своих танков. В итоге зловредные «животные сжевали изоляцию», отчего при включении зажигания происходили замыкания и соответственно взрывы. Получается, что сталинские грызуны-саботажники сделали небоеспособным целый германский танковый полк (и соответственно 22-ю дивизию): результат, которому могли бы позавидовать и партизаны Ковпака!

Убедительная просьба фон Оппельна к начальству отсрочить выход в поход была твердо отклонена: ему сообщили, что «у румын трудности» (в переводе с «немецко-генеральского» это, по-видимому, означало: «бросив все, румыны стремительно перемещались в сторону Румынии»). Делать было нечего: исправные танки двинулись. Это, сочувствует биограф фон Оппельна, было начало ночного марша, который станет кошмаром для танкистов. Без прослойки снега танки скользили как сумасшедшие на обледеневшей дороге. То один, то другой танк застревал, и их приходилось вытаскивать. Затем один танк взорвался. Он тоже стал жертвой мышей (лично я не могу читать это без смеха. — Прим. авт.). Но не только танки страдали на этом пути. Колесные машины испытывали еще большие проблемы из-за холода и ледяной дороги» (там же). В общем, к концу суточного 250-км марша в распоряжении фон Оппельна из 104 танков осталась 31 машина — ровно 30 %. Заметим, что советская авиация немцев никак не беспокоила. При этом 5 % потерь пришлось на грызунов: советские мышата оказались эффективнее ударной авиации союзников в Нормандии (4,6 %). Вот и сравните, уважаемый читатель, оставшиеся в строю после 250-км марша 30 % танков германской 22-й танковой дивизии с показателем в 50 % «изношенных старых танков» и 83 % новых Т-34 и КВ 8-го мехкорпуса Рябышева, переживших 500-км марш по жаре и пыли в июне 1941 года…

Не удержусь и поведаю о том, как проходил неизбежно последовавший за этим эпизодом «разбор полетов». В Главнокомандовании Сухопутных войск Вермахта не поверили «мышиной истории» и решили, что полковник сошел с ума. Для проверки через два дня прибыл майор Бурр. Старый товарищ фон Оппельна обрадовал его, поведав, что мыши погрызли проводку не только в танках 204-го полка: жертвы грызунов в большом количестве наблюдались и на аэродроме в Смоленске, где делал промежуточную посадку его самолет. По-видимому, фон Оппельн недаром второй год воевал в России. С облегчением переведя дух («Оправдан! Виноват генерал Мышь»!), полковник предложил приятелю: «Тогда давай выпьем» («Немецкие танковые асы», с. 331). Тот, судя по всему, отказываться не стал. К моему удивлению, фон Оппельна за эту историю не отдали под суд за халатность и не расстреляли (что было бы вполне ожидаемым и абсолютно заслуженным наказанием в Красной Армии). Отделался он чрезвычайно легко: ему дали прозвище «Мышиный король». Добавлю, что за «кошмарными» маршами последовал и первый бой с танками Т-34 — теми самыми «сормовскими уродами» с «жалким моторесурсом» (который, к слову, не помешал советским войскам успешно завершить окружение 6-й армии под Сталинградом и отбить попытки Манштейна деблокировать ее). Быстро выяснилось, что 37-мм пушки Pz.38(t) были по-прежнему не способны пробить броню «небоеспособных» советских танков, и полк фон Оппельна потерял еще 11 машин: от имевшихся в 22-й танковой дивизии на момент объявления тревоги из 104 танков осталось 20. Из этого можно сделать вывод: пушки советских «уродов» все же стреляли и иногда даже во что-то попадали. Положение в тот раз спасли лишь германские самоходки — «истребители танков».

Еще один релевантный факт привел М. Барятинский. По его данным, в «освободительном» походе в Польшу приняли участие 1675 не самых новых танков Т-26. В боях они почти не участвовали: от огня «освобождаемых» поляков было потеряно 15 машин. От всяческих же технических неисправностей во время длительных маршей вышли из строя 302 танка этого типа («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 80). Можно смело предположить, что большая часть этих поломавшихся 18 % машин была отремонтирована и сумела догнать свои части. Вновь подчеркну: вполне хороший результат.

В заключение главы выскажу свое личное мнение. Несмотря на то что проблема «ограниченного моторесурса» безусловно требует дальнейшего изучения, на основе приведенных выше данных у меня все же складывается впечатление о том, что большинство советских танков в приграничных округах в июне 1941 года обладали запасом хода и степенью механической надежности, которые позволяли им выполнять масштабные задачи наступательного характера. И что фактически продемонстрированные возможности даже относительно старых танков Красной Армии были вполне сопоставимы с показателями лучших образцов бронетехники других стран мира того времени. Утверждения о том, что танки эти были настолько изношенными, что не годились для ведения войны в том виде, в каком она виделась советскому руководству (внезапная агрессия со стороны СССР), представляются преувеличенными. Вполне соглашаясь с тем, что советские танковые двигатели часто обладали несколько меньшим моторесурсом, чем танковые моторы более технологически передовых стран мира, я все же не считаю, что во время выработки этого моторесурса советские танки ломались намного чаще, чем, скажем, британские.

Еще один предварительный вывод: в течение как минимум 1942 года из-за низкого качества двигателей, воздушных фильтров и элементов трансмиссии моторесурс совершенно новых танков Т-34-76 и КВ редко превышал 50–70 часов. Интересно отметить, что этот моторесурс примерно соответствовал моторесурсу «изношенных» предвоенных танков БТ и Т-26. Несмотря на низкий уровень, он оказался вполне достаточным для ведения боевых действий: в результате воздействия противника советская бронетехника выбывала из строя раньше, чем успевала достигнуть стадии капитального ремонта «естественным образом».

Также хочу подчеркнуть, что если бы Красная Армия готовилась к ведению оборонительной войны, то проблема моторесурса и технической надежности бронетехники играла бы еще меньшее значение. Прекрасной иллюстрацией этому является история, рассказанная Д.Д. Лелюшенко. К началу октября 1941 года Красная Армия потеряла большую часть имевшихся у нее в начале войны 25 000 танков (их, как и многое другое, по меткому и на редкость самокритичному выражению товарища Сталина, «просрали»), а Вермахт имел реальную возможность захватить Москву. Чтобы остановить немцев, пришлось задействовать буквально все: чекистов, курсантов, бронепоезда, экспериментальные танки из Кубинки и… танки без моторов. Так, на одном из подмосковных полигонов посланный Лелюшенко майор Ефимов находит 16 трехбашенных танков Т-28 без моторов, но с исправными пушками. Конечно, в июне 1941 года Лелюшенко только фыркнул бы презрительно, услышав о таком «сокровище»: в то время Красная Армия теряла танки по 200 штук в день, а дороги были усеяны порой и совершенно исправными машинами. Но в октябре того же года было не до фырканья: Советская власть висела на ниточке — как в 1918 году. Поэтому Лелюшенко абсолютно справедливо замечает: «В тех тяжелых условиях для нас это явилось просто находкой. Конечно (наконец, сообразили…), надо использовать эти танки как неподвижные огневые точки. Зарыть в землю, дать им побольше боеприпасов и поставить на направление Бородино — Можайск, где, по нашим предположениям, враг нанесет главный танковый удар. В расчеты новых огневых точек решили назначить артиллеристов из 32-й Дальневосточной дивизии» («Москва — Сталинград — Берлин-Прага», с. 61). И дело, как говорится, пошло! «Уже четвертый танк, — нахваливает Лелюшенко свою технику с нулевым моторесурсом, — в упор расстреливал из неподвижной огневой точки — Т-28 — сержант Серебряков. Три танка пылали от орудия старшего сержанта Корнеева» (там же, с. 67). Москву, как мы знаем, немцы так и не взяли…

Вернемся в май — июнь 41-го. Уже точно известно: немцы готовятся к нападению. До этого нападения остались считаные недели. Мехкорпуса надо срочно отводить из ловушек Львовского и Белостокского выступов, перебрасывая их в тыл — скажем, на линию Сталина, под защиту укрепрайонов на старой госгранице (именно это предлагал сделать Б.М. Шапошников). И уже оттуда наносить контрудары по измотанному при прохождении линии Молотова и нескольких рядов полевых укреплений агрессору. Неисправную же технику, нуждавшуюся в капремонте (в том числе и замене двигателя), надо было или вывозить в глубокий тыл, или, как уже говорилось, вкапывать в землю, грамотно выбрав места для засад — в рощицах у мостов через многочисленные реки и на узких лесных дорогах Западной Украины, Литвы и Белоруссии. Каждая такая засада — один-два тяжелых или средних танка плюс два-три легких, рота пехоты и батарея зениток — была бы способна задержать продвижение немецких колонн на долгие часы (а то и дни). Но ни то, ни другое сделано не было: требовавшие капремонта машины (в том числе средние Т-28 и тяжелые Т-35) никто никуда вывозить не торопился: я пока не встретил информации ни об одном факте подобной эвакуации во «внутренние» округа, произведенной до начала войны. Не слышал я и о том, чтобы хоть один неисправный Т-26 или БТ был закопан в землю на танкоопасных направлениях (определить таковые было очень просто — это все дороги, ведущие с запада на восток). Наоборот: все боеготовые мехкорпуса стягивались вплотную к границе, а 18–21 июня, как уже писалось в других моих работах, они вообще вышли к приграничным столбам, фактически заняв исходные рубежи для нападения на Германию и ее союзников.

В этой связи утверждение Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика о том, что танки боевого парка начали снимать с консервации только «после начала боевых действий», представляется некорректным. Чтобы убедиться в этом, предлагаю читателю еще раз заглянуть в Приложение № 3, составленное преимущественно на основании информации из книг Р. Иринархова, Е. Дрига, М. Солонина и М. Коломийца. Как мы уже знаем из книг Р. Иринархова, еще 20 июня 1941 года генерал-лейтенант Д.И. Рябышев — командир 8-го мехкорпуса (932 танка, включая 189 КВ и Т-34), базировавшегося в районе Дрогобыча (70—100 км от границы), — получил приказ из штаба КОВО: выехать в район предполагаемых действий мехкорпуса — к пограничному Перемышлю. «По распоряжению штаба округа все танки, — пишет Иринархов, — даже находившиеся на консервации (и являвшиеся «неприкасаемыми» в мирное время. — Прим. авт.), в предвидении (!) боевых действий были полностью заправлены горючим и загружены боекомплектом. Накануне войны командиру мехкорпуса позвонил командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко и передал, чтобы корпус был готов и ждал приказа. Генерал-лейтенант Д.И. Рябышев поднял части по тревоге и вывел их в районы сосредоточения, находящиеся в 10 км западнее города Самбор» («Киевский особый», с. 72).

В 1939–1941 годах как автобронетанковые войска Красной Армии, так и Панцерваффе фашистской Германии подвергались неоднократной реорганизации. В том, что касается Вермахта, М. Барятинский в своей книге «Великая танковая война», в частности, сообщает, что перед вторжением в Польшу танковые и моторизованные соединения рейха включали 7 танковых, 4 легкопехотные и 4 моторизованные дивизии: примерно 3200 «панцеров» против приблизительно 600 польских боевых машин всех типов. После завершения Польской кампании количество танковых дивизий в немецкой армии увеличилось до 10: в них преобразовали так называемые легкопехотные дивизии. «Полностью укомплектовать их штатным количеством всех типов танков, — пишет М. Барятинский, — не представлялось возможным — промышленность не справлялась с планом производства Pz.III и Pz.IV» (с. 138). Это, как уже говорилось, не помешало Вермахту весной — летом 1940 года относительно легко — за сорок дней — разгромить Францию и прибывший на помощь союзникам английский экспедиционный корпус. Предлагаю этот факт запомнить на будущее — когда мы будем говорить о том, чего «не хватало» теперь уже советским мехкорпусам в июне 1941 года.

Уже через год, летом 1940-го, по настоянию Гитлера в Панцерваффе формируются дополнительные соединения, и общее количество танковых дивизий возрастает до 21. М. Барятинский подсказывает, что «этот процесс происходил путем дробления танковых бригад существующих дивизий и создания на базе высвобождающихся танковых полков новых соединений. По штату каждой танковой дивизии Вермахта полагалось иметь 196 танков, однако в реальности их число колебалось от 143 до 265 (во всяком случае, в тех 17 танковых дивизиях, которые атаковали 22 июня советскую границу)» (там же, с. 161). Добавлю, что, согласно М. Солонину, в качестве базы для создания новых танковых дивизий использовались и пехотные соединения, то есть подход к «авральному» формированию бронетанковых войск был примерно таким же, что и в Красной Армии («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 226). Подтверждает это и М. Барятинский: так, 14-ю пехотную дивизию Вермахта «раздерибанили», чтобы использовать ее полки в качестве основы для 14-й и 18-й танковых дивизий («Великая танковая война», с. 161). Если исходить из того, что в распоряжении танковых дивизий четырех танковых групп армии вторжения имелось 3297 исправных танков (самоходные орудия и огнеметные танки в штатный состав дивизий не входили), то в среднем 17 немецких танковых дивизий имели по 194 боевых машины и были, таким образом, в среднем укомплектованы бронетехникой на 99 %. Остальные четыре дивизии, судя по уже упоминавшимся недовольным высказываниям Гудериана, были вооружены преимущественно трофейной французской техникой.

Для наглядности приведем краткую информацию о штатах немецкой танковой дивизии образца лета 1941 года: 13 700 человек личного состава, включая около 2600 человек в одном танковом полку двух- или трехбатальонного состава; около 6000 военнослужащих в мотострелковой бригаде (два моторизованных полка); 1017 человек в мотоциклетно-стрелковом батальоне. Остальные 4000 человек приходились на разведбат и артиллерийский полк. В состав артиллерии танковой дивизии входили 24 105-мм легкие полевые гаубицы, 8 тяжелых 150-мм гаубиц, 4 105-мм пушки, 4 150-мм тяжелых пехотных орудия (по два в каждом мотострелковом полку), 20 75-мм пехотных орудий, 48 50-мм минометов, 48 противотанковых 37-мм и 50-мм орудий (последние имелись не в каждой дивизии) и батарея из 10 (8 одиночных и 2 счетверенных) зенитных 20-мм пушек на полугусеничных тягачах. Итого — 166 артсистем. Танковой дивизии Вермахта полагалось иметь 561 легковой автомобиль, 1402 грузовика и спецавтомобиля, 1289 мотоциклов (711 — с колясками) («Великая танковая война», с. 162–163).

В операции «Барбаросса» должны были также участвовать 13 моторизованных дивизий Вермахта и войск СС, состоявшие из двух полков мотопехоты и трехдивизионного артполка на механической тяге (вновь полугусеничные тягачи). Такой артполк почти не отличался от аналогичного в танковой дивизии, но в нем не было 105-мм пушек. Гораздо больше в мотопехотной дивизии было противотанковых орудий — 102 единицы калибра 37 мм (те самые «дверные молотки») и 9 штук калибра 50 мм. Мотопехотные дивизии СС имели по три мотопехотных полка и моторизованный артполк четырехдивизионного состава (там же, с. 164).

Как можно понять из высказываний Г. Гудериана, сам он был далеко не в восторге от навязанных Гитлером реорганизаций. «Число танковых дивизий за короткое время удвоилось, — с нескрываемым раздражением писал он, — однако количество танковых частей, входящих в дивизию, уменьшилось также вдвое. Благодаря таким мерам германские сухопутные войска номинально имели в два раза больше танковых дивизий, но их ударная сила, о которой следовало бы позаботиться в первую очередь, не увеличилась» («Воспоминания солдата», с. 188). Ему вторит и подполковник Эйке Мидцельдорф: «Вместо того чтобы перед нападением на Россию усилить танковое ядро дивизии, Гитлер настоял на сокращении численности танков в дивизии до 200» («Русская кампания: тактика и вооружение», с. 59).

Впрочем, «большое видится издалека»… Так, современному российскому историку А. Лобанову гитлеровская реорганизация, наоборот, очень даже нравится. «Необходимо отметить, — авторитетно заверяет он, — что организационная структура Панцерваффе образца 1941 г. была весьма удачной. В Вермахте на основе скрупулезного изучения опыта Польской и Западной кампаний отказались от принципа формирования танковых соединений вокруг танкового ядра. В немецких танковых дивизиях ядром соединения являлись два мотострелковых полка» («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 278). Если следовать этой странной логике, то с течением времени немецкая танковая дивизия должна была полностью избавиться от мешавших ей жить танков. Эйке Миддельдорф подсказывает, что под конец войны эта «мечта идиота» почти осуществилась: «Русская танковая дивизия при численности личного состава в 10 000 человек имела в два раза больше танков, чем немецкая танковая дивизия, насчитывавшая около 15 000 человек» («Русская кампания: тактика и вооружение», с. 63). Правда, судя по тону бывшего германского генштабиста, его все же больше устраивала убогая структура советской танковой дивизии, придуманная заскорузлыми сталинскими ретроградами. А если обратить внимание на слова Г. Гудериана, то становится ясно, что замечательная мысль ополовинить танковый парк дивизий Панцерваффе накануне войны с большевиками родилась отнюдь не в головах немецких генералов. И, разумеется, не нашла живого отклика в их душах.

«К 22 июня, — заключает М. Барятинский рассказ о тщательности германских приготовлений, — Вермахт располагал хорошо обученным, в значительной степени имевшим боевой опыт, рядовым и офицерским составом. Части и соединения были полностью укомплектованы людьми, вооружением и боевой техникой. Вся техника прошла текущий и капитальный ремонт и находилась в боеготовом состоянии» («Великая танковая война», с. 173). Впрочем, согласно М. Солонину, далеко не все танковые соединения Вермахта имели сопоставимый боевой опыт. Например, 20-я танковая дивизия до вторжения в СССР вообще в боях не участвовала («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 62). А вот информация касательно боевого опыта пяти танковых дивизий 1-й группы Клейста, входившей в состав группы армий «Юг»: в Польской кампании не участвовала ни одна, во вторжении во Францию участвовали две (9-я и 11-я), 14-я в течение недели повоевала в Югославии, 13-я и 16-я, созданные на базе пехотных дивизий, вообще до вторжения в СССР не принимали участия в боевых действиях (там же, с. 226). Так или иначе, по мнению М. Барятинского, две реорганизации за два года пошли Панцерваффе на пользу. В составе армии вторжения имелось 17 танковых и 13 моторизованных дивизий, а также две моторизованных бригады. Теперь посмотрим, что происходило в те же годы с бронетанковыми войсками Красной Армии. Вновь воспользуемся данными из той же книги М. Барятинского.

Оказывается, что за то же время в СССР произошли не две, а целых три реорганизации. Первые две практически полностью совпали по срокам с немецкими. Сначала 21 ноября 1939 года в Советском Союзе решили расформировать четыре управления танковых корпусов и перевести бронетанковые войска на бригадную основу. В бригадах предполагалось иметь по 258 легких танков БТ и Т-26 (в четырех батальонах) или по 156 средних (Т-28) и тяжелых (Т-35) танков. Тогда же были созданы четыре моторизованные дивизии, состоявшие из двух мотострелковых, танкового и артиллерийского полков каждая. Такой дивизии полагалось иметь 257 танков и 73 бронеавтомобиля («Великая танковая война», с. 174). К маю 1940 года эта первая реорганизация (как и первая немецкая) завершилась: в Красной Армии были созданы 4 моторизованных дивизии и 39 отдельных танковых бригад (включая 32 легкотанковых, 3 тяжелые и 3 бригады химических (огнеметных) танков). Кроме того, в 20 кавалерийских дивизиях имелись танковые полки, а в 98 стрелковых дивизиях — танковые батальоны. «Следует отметить, — справедливо замечает М. Барятинский, — что советские моторизованные дивизии и танковые бригады 1940 года по числу боевых машин были равны немецкой танковой дивизии того же периода» (там же). Я бы, правда, добавил, что в этом плане они были равны и даже превосходили немецкие танковые дивизии и более поздних периодов. Правда, в отличие от последних, советские танковые бригады не имели такого же пехотного и артиллерийского компонента, что радикально снижало их боевую эффективность. Тем не менее М. Барятинский в целом доволен результатами первой реорганизации: «Это были полностью сформированные моторизованные и танковые соединения, обеспеченные материальной частью и подготовленными кадрами… К сожалению, эта структура просуществовала недолго» (там же).

В июне 1940 года, продолжает свой рассказ М. Барятинский, новое руководство Наркомата обороны во главе с С.К. Тимошенко решает «догнать и перегнать» Вермахт по количеству и качеству бронетанковых войск» (там же, с. 176). Данное иронично-уничижительное выражение — «догнать и перегнать» — звучит не совсем уместно, учитывая, что уже тогда, еще до окончания Французской кампании Вермахта, у СССР имелось как качественное, так и количественное превосходство над Германией во всем, что касалось бронетанковых войск. По собственным словам М. Барятинского, к началу операции «Гельб» во всем Вермахте имелось 3620 танков (из них лишь 290 Pz.IV являлись «условно средними», тяжелых же не было вообще — даже в проекте). В то же время только в моторизованных дивизиях и танковых бригадах Красной Армии насчитывалось 10 526 танков, включая 468 средних и тяжелых — Т-28 и Т-35. Всего же, согласно данным самого М. Барятинского, уже на тот момент общее число советских танков подбиралось к 24 000 (почти в семь раз больше, чем у Вермахта), а на вооружение автобронетанковых войск РККА поступали первые Т-34 и КВ. Иными словами, уже к тому времени по количеству и качеству танковых войск СССР «догнал» и «перегнал» не только Германию, но и все остальные страны мира, вместе взятые. Можно отметить также, что танки Т-18 (МС-1) в СССР начали выпускать большими сериями лет за пять до того, как в Германии построили первые учебные Pz.I. За неимением танков (их заменяли фанерные макеты), всяческим бронетанковым премудростям немецкие офицеры тайно учились все в той же Советской России — в секретном центре «Кама» под Казанью. СССР, по уже приводившимся мною мнениям начальника германского Генштаба Ф. Гальдера и одного из инициаторов создания Панцерваффе Г. Гудериана, обладал и приоритетом в разработке теории боевого применения «подвижных войск» — кавалерийских, танковых и механизированных соединений («глубокая операция»).

Считаю странным и другое высказывание М. Барятинского — в отношении того, как проходило формирование вновь создаваемых механизированных соединений Красной Армии. На с. 183 своей книги «Великая танковая война» он пишет: «Положение усугублялось тем, что многие новые танковые части создавались на базе стрелковых и кавалерийских соединений». Во-первых, точно так же новые танковые дивизии создавали и немцы: сам же М. Барятинский и привел соответствующий пример с «растащенной на части» 14-й пехотной дивизией. Нет ничего постыдного и в «кавалерийском» происхождении тех или иных бронетанковых частей и соединений. По этому пути пошли все передовые армии мира той поры, включая немецкую, английскую, французскую, американскую и японскую. Многие танковые части и соединения этих стран и по сей день гордо носят свои старые «кавалерийские» названия: куда ни глянь, сплошь «уланы», «кирасиры» и «гусары» — только на танках.

Так или иначе, новой организационной основой советских бронетанковых войск должны были стать танковые и моторизованные дивизии, объединенные в механизированные корпуса. Каждый корпус должен был включать две танковых и одну моторизованную дивизию. По информации Р. Иринархова, приведенной в его книге «Красная Армия в 1941 году» (с.161), в советской танковой дивизии полагалось иметь два танковых полка, а также по одному артиллерийскому и мотострелковому полку — всего 10 940 человек; 375 танков (63 КВ, 210 Т-34, 48 БТ и Т-26, 54 огнеметных ХТ-26); 95 бронемашин; 1696 автомашин; 375 мотоциклов; 85 орудий и минометов (включая 12 152-мм и 12 122-мм гаубиц, 18 82-мм и 27 50-мм минометов, 4 76-мм орудия и 12 37-мм зенитных орудий).

Советской моторизованной дивизии полагались два мотострелковых полка, по одному танковому и артиллерийскому полку, отдельный противотанковый артдивизион — всего 11 650 человек личного состава; 275 легких и плавающих танков; 49 бронемашин; 1380 автомашин; 30 мотоциклов; 104 орудия и миномета (включая 12 82-мм и 6 50-мм минометов, 12 152-мм и 16 122-мм гаубиц, 20 76-мм орудий, 30 45-мм противотанковых и 8 37-мм зенитных орудий, а также 12 зенитных пулеметов).

Всего же полностью укомплектованный советский механизированный корпус — а по сути, танковая армия — должен был, согласно Р. Иринархову, насчитывать 36 080 военнослужащих, 1031 танк, 268 бронеавтомобилей, 358 орудий и минометов, 5161 автомашину, 352 трактора-тягача и 1678 мотоциклов. В состав корпуса входили моторизованный инженерный батальон, отдельный батальон связи и авиационная эскадрилья корректировщиков У-2 (с. 160). И все это — не считая частей усиления.

В отличие от реорганизаций немецких, реорганизация советская, по мнению М. Барятинского, «привела к существенному снижению боеспособности автобронетанковых войск. Одни части и соединения были расформированы, другие создавались вновь. Шла ротация личного состава, передислокация частей (преимущественно в западном направлении. — Прим. авт.). Вместе с тем на этом этапе и техники, и людей было еще достаточно, чтобы укомплектовать новые соединения до штата» («Великая танковая война», с. 177).

Е. Дриг в своей книге «Механизированные корпуса РККА в бою» сетует, что еще 21 мая 1940 года начался процесс ликвидации танков непосредственной поддержки пехоты. Именно тогда, пишет он, «Политбюро ЦК ВКП(б) (прошу обратить внимание на то, какой орган реально принимал решения в СССР и выполнял роль настоящего правительства. — Прим. авт.) решило изъять штатные танковые батальоны из стрелковых дивизий, за исключением Забайкалья и Дальнего Востока…» (с. 53).

Разумеется, лишение большинства стрелковых дивизий танкового компонента (впрочем, у многих из них штатные танковые батальоны таки остались) значительно снизило их боевые возможности. И когда Виктор Суворов в своей работе «Святое дело» называет «отъем» танков НПП Т-26 у стрелковых дивизий «преступлением против Красной Армии» (с. 322), с ним трудно не согласиться.

Но ведь, как мы уже имели возможность убедиться, «все познается в сравнении». Дело в том, что танков НПП по штату не было и в немецких пехотных дивизиях: ни до, ни во время, ни после начала вторжения в СССР. «Панцеры» у них не отнимали, потому что отнимать было нечего. Не было своих танков и в тогдашних моторизованных дивизиях Германии (в то время как советской мотодивизии по штату полагалось 275 легких танков). Тем не менее это не помешало Вермахту дойти до Волги и Кавказа. Не помешало отсутствие штатных танков НПП и советским стрелковым дивизиям — когда теперь уже они гнали немцев до самого Берлина. Насколько я знаю, не было танков НПП и в составе британских и итальянских пехотных дивизий, да и в пехотных соединениях практически всех остальных армий мира того времени. Скажем, в Красной Армии ограничились введением в штаты пехотных соединений 16 самоходных орудий СУ-76М («брезентовые «фердинанды»), а в ходе наступательных операций им придавали «настоящие» танковые части — обычно отдельные бригады и гвардейские полки тяжелых танков прорыва. К тому же, отобрав у советских стрелковых дивизий отдельные танковые батальоны, им все же оставили легкие плавающие танки Т-37/Т-38 и бронеавтомобили в разведбатах (по штату 16 и 13 единиц соответственно). «Сорокапятки» отдельного противотанкового дивизиона советской стрелковой дивизии передвигались с помощью специализированных бронированных тягачей «комсомолец» (21 штука) либо танкеток Т-27. Многим советским стрелковым дивизиям практически одновременно с «отъемом» отдельного танкового батальона добавили по второму артполку. Причем гаубичный полк советской стрелковой дивизии передвигался с помощью тракторов, а в Вермахте тяжелые орудия пехотных соединений тянули лошади. Да и бронеавтомобилей в немецкой пехотной дивизии имелось в лучшем случае два. Не было у них и отдельного — как в советской стрелковой дивизии — зенитно-артиллерийского дивизиона. Да и вообще не имелось штатных средств ПВО (см. Владислав Савин, «Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 21–33).

Так или иначе, к началу 1941 года у СССР имелось восемь полностью готовых механизированных корпусов, являвшихся, по сути, танковыми армиями, вполне эквивалентными немецким танковым группам (разумеется, без учета приданных тем пехотных корпусов). Напомню, что у немцев к 22 июня таких групп имелось четыре. Отмечу также, что, в отличие от историка М. Барятинского, историк Р. Иринархов к созданию мехкорпусов относится вполне положительно: «Боевой опыт прошедших сражений показал, что в состав механизированных корпусов и дивизий необходимо включать моторизованную пехоту и артиллерию, обеспечивать их непрерывной поддержкой авиации. И надо отметить, что в Красной Армии была выбрана наиболее целесообразная организационная структура механизированных соединений» («Киевский особый», с. 63).

Но на этом советские реорганизации не закончились. Вдобавок к восьми мехкорпусам, решение о создании которых было принято летом 1940 года, 12 февраля 1941 года, согласно постановлению Совета Народных Комиссаров СССР «О мобилизационном плане на 1941 год», началось формирование еще 21 (!) механизированного корпуса. По этому плану Красная Армия должна была в целом иметь 61 танковую (включая три отдельные) и 31 моторизованную дивизии (включая две отдельные). Напомню, что в Вермахте танковых дивизий тогда было 21, а танков в «панцер»-дивизии по штату полагалось иметь 196 против 375 в советской. И что в немецкой моторизованной дивизии танков не полагалось иметь совсем, а в полностью укомплектованной советской мотодивизии их было целых 275.

Обращусь к дневникам Гальдера. В своих записях от 18 июля 1941 года он говорит о состоявшемся с генерал-полковником Фроммом (командующим армией резерва) обсуждении «танковой программы фюрера». Дело в том, что во второй половине июля Гальдер, уже поторопившись написать в дневниках, что «кампания выиграна», под впечатлением побед над Красной Армией вместе с Гитлером планировал будущее покорение мира и, мечтая, «метал стрелы на картах». Так вот, для «полного счастья» Вермахту, по мнению Гальдера, были нужны 36 танковых и 18 моторизованных дивизий, или, иными словами, 18 механизированных корпусов с примерно 392 танками в каждом — итого 7056 танков. Любопытно, что к тому времени германские стратеги пришли именно к тому оптимальному количественному соотношению (2:1) танковых и моторизованных дивизий, что и стратеги советские. С этой действительно огромной силищей фашистская Германия собиралась победить Англию, завоевать Африку, Ближний Восток и разделить Азию с Японией. А что же собирались делать с 29 мехкорпусами (вместе 29 899танков) товарищи Сталин, Жуков и Тимошенко? Неужели обороняться?.. Предлагаю в этой связи вспомнить ту работу цикла «Большая война Сталина», в которой говорилось об отсутствии у руководства Красной Армии накануне войны не только утвержденных оборонительных планов, но и вообще каких-либо намерений обороняться.

Теперь я хотел бы поговорить об одной часто встречающейся еще с советской поры и, по моему мнению, довольно спорной точке зрения. Она заключается в том, что будь все (первоначально тридцать, к июню 1941-го — двадцать девять) мехкорпуса полностью сформированы, оснащены, обучены, сколочены и пр., они представляли бы собой грозную силу при встрече с любым противником. Но, как пишут советские историки в 3-м томе «Истории Второй мировой войны», «к середине июня 1941 г. войскам недоставало значительного количества этих видов боевой техники (имеются в виду танки и бронемашины. — Прим. авт.). Танковые и механизированные соединения оказались не полностью укомплектованными по штату военного времени» (с. 421). Мнение официальных историков подтверждает «танковый» историк М. Барятинский: «Укомплектованность корпусов приграничных военных округов всеми типами боевых машин к началу войны составляла в среднем 53 %, автомобилями — 39 %, тракторами — 44 %, ремонтными средствами — 29 %, мотоциклами — 17 %» («Великая танковая война», с. 182). Ему вторит Р. Иринархов: «Механизированные корпуса находились на различных ступенях своего формирования и боевой готовности. Наряду с почти полностью укомплектованными боевой техникой соединениями (1, 4, 6 и 8-й) имелся и ряд корпусов, насчитывавших в своем составе от 60 до 300 танков (9, 17 и 20-й)» («Красная Армия в 1941 году», с. 212).

Предлагаю вновь обратиться к составленным мною таблицам с детальной информацией по мехкорпусам РККА на 22 июня 1941 года (Приложение № 3) и сравнить количество имевшихся у них танков с количеством бронетехники, которая находилась в распоряжении немецких танковых групп. Таких групп, имевших в среднем по 905 танков и САУ в каждой, было четыре. И это была страшная сила, которая позволила громить и гнать Красную Армию до Москвы, Ленинграда и Ростова. Но вот что оказывается: на момент начала войны у Советского Союза только на западных границах таких групп было десять. Так, 1, 3, 12, 6, 4, 8, 15, 22, 16 и 5-й советские механизированные корпуса, находившиеся 22 июня в приграничных округах или заканчивавшие переброску в них из «внутренних» округов (5-й мк), имели в своем составе от 672 (в 3-м мехкорпусе генерал-майора Куркина А.В. в ПрибОВО) до 1131 танка (в 6-м мехкорпусе ЗапОВО генерал-майора Хацкилевича М.Г.), или в среднем 871 танк на корпус.

Но это еще не все: укомплектованные боевыми машинами на 30–50 % 10, 11, 13, 14, 9, 19, 2 и 18-й (всего восемь) мехкорпуса имели от 295 (в 13-м мехкорпусе) до 534 танков (в 14-м мехкорпусе), или в среднем 431 танк на корпус. Последняя цифра значительно превышает количество танков в немецких танковых корпусах армии вторжения (всего их было десять) — в среднем 386 на корпус вместе с приданными САУ и огнеметными танками. Еще один «приграничный» советский мехкорпус — 24-й — имел 185 танков. Эта цифра примерно эквивалентна полностью укомплектованной германской танковой дивизии той поры. Лишь два советских мехкорпуса на западной границе имели на начало июня 1941 года совсем уж слабую оснащенность — 17-й (63 танка) и 20-й (100 танков).

Но и на этом перечисление заканчивать рано: в Закавказье деятельно готовился к вторжению в Иран (и дальше — до берегов Индийского океана) 28-й мехкорпус генерал-майора В.В. Новикова, в распоряжении которого имелось 869 танков (по другим данным, в июне 1941 года 28-й мк тоже планировали перебросить на запад), а дальневосточные рубежи СССР прикрывал 29-й мехкорпус генерал-лейтенанта В.С. Голубовского с 1000 танков. В Орловском военном округе находился 23-й мехкорпус генерал-майора М.А. Мясникова с 413 танками. Всего же, по моим подсчетам, в 29 мехкорпусах Красной Армии без учета отдельных танковых и моторизованных дивизий на 1 июня 1941 года имелось минимум 16 594 танка. В среднем это означало 572 танка на корпус, или 56 % укомплектованности. Мало?.. Конечно, всегда хочется побольше! Но в десяти гитлеровских танковых корпусах, входивших в состав четырех танковых групп, их было и того меньше — в среднем по 386 боевых машин. А это, напомню, примерно столько же, сколько в одной полностью укомплектованной советской танковой дивизии, имевшей 375 штатных танков.

Когда я смотрю на сводную табличку данных по мехкорпусам, то не могу не обратить внимания на то, что уже в июне СССР сконцентрировал на границе с Германией пять практически полностью укомплектованных мехкорпусов: упомянутые Р. Иринарховым 1, 6, 4, 8-й и «забытый» историками 5-й генерал-майора Алексеенко из состава 16-й армии. Один такой «богатырь» предназначался для Северо-Западного направления, один — для Западного фронта и целых три — для Юго-Западного направления. В каждом из этих пяти мехкорпусов боевых машин было больше, чем имелось по факту в советской танковой армии образца 1945 года. Только в составе этих полностью готовых к атаке (потому что для целей стратегической обороны их надо было бы отвести на линию старой госграницы) мехкорпусов имелось 5055 танков (общий уровень укомплектованности боевыми машинами по сравнению со штатной — 98 %). В их число входило минимум 1060 новеньких Т-34 и КВ — то есть в среднем 21 % от общей численности их танкового парка. У Вермахта же в его укомплектованных в среднем на 99 % дивизиях танковых групп вместе с приданными САУ и огнеметными танками и в отдельном батальоне трофейных танков в Карелии имелось 3914 боевых машин. Иными словами, даже если принимать во внимание только боевые машины пяти практически полностью укомплектованных советских мехкорпусов в приграничных округах, то в них имелось на 1092 танка больше, чем всей бронетехники во всей армии вторжения Вермахта.

Кроме этих практически завершивших (или завершавших в ближайшие дни) формирование и переброску пяти механизированных корпусов условно «первой волны» на западных границах находились еще пять мехкорпусов (3, 12, 15, 16, 22-й) с уровнем укомплектованности танками, равным 71 % — в целом еще 3654 машины, включая и дополнительные 307 Т-34 и КВ. Опять мало?.. Возможно. Но это все равно в среднем составляло 730 танков на корпус — больше, скажем, чем 635 танков и САУ в 4-й танковой группе Гепнера. Мало того, мои источники оперировали преимущественно данными на 1 июня 1941 года. Но ведь в течение первых трех недель июня к западным границам шли эшелоны с новыми, только что отгруженными с заводов Т-34, КВ и Т-40 (порядка 206 штук), а всего только Т-34 и КВ в приграничье на 22 июня имелось примерно 1532 единицы — примерный эквивалент двух германских танковых групп…

Давайте на секунду поставим себя на место Гитлера, германского Генштаба и генералов Панцерваффе. Давайте теперь зададим себе вопрос: что было бы лучше — иметь для вторжения в СССР четыре укомплектованных на 99 % танковых группы или пять мехкорпусов советского образца, укомплектованных на 98 %?.. А вдобавок к ним — еще пять, укомплектованных в среднем на «каких-то» 71 %, и еще десять — совсем уж «слабых», укомплектованных в среднем на 40 %? Что лучше — 3914 исправных танков и САУ или 11 660 («по Барятинскому»)? В числе которых как минимум 1532 танка — это Т-34 и КВ, являвшиеся тогда непробиваемыми аналогами «тигров» и «пантер» 1943 года… Гипотетические ответы на эти столь же гипотетические вопросы можно попробовать угадать, читая мемуары немецких генералов, испытавших настоящий шок от реальной картины технической оснащенности Красной Армии и возможностей советской оборонной промышленности, открывшихся им только после начала вторжения.

Характерно в этом плане признание, сделанное Гитлером Гудериану на совещании 4 августа 1941 года в городе Борисове: «Если бы я знал, что у русских действительно имеется такое количество танков, которое приводилось в вашей книге (имеется в виду книга Гудериана «Внимание, танки!», вышедшая в 1937 году, в которой он говорил о 17 000 советских танков. — Прим. авт.), я бы, пожалуй, не начинал эту войну» («Воспоминания солдата», с. 256). Уже упоминавшийся мною в других работах один из корпусных командиров Гудериана летом 1941 года — Герман Гейер — называл техническую оснащенность русской армии «чудовищной» и считал ее верным признаком захватнических планов мирового масштаба. Немецкий историк Пауль Карель упоминает о допросе взятого в плен командира советской 4-й танковой дивизии генерал-майора Потатурчева. «Советская 4-я танковая дивизия, — пишет он, — насчитывала в своем составе 355 танков (по другим данным — 436. Прим, авт.) — включая 21 Т-34 и 10 огромных… КВ… — и 30 бронемашин разведки. Артиллерийский полк имел на вооружении 24 ствола калибра 122 и 152 мм. Мостостроительный батальон располагал количеством понтонов, достаточным для наведения 60-метрового моста, способного выдержать 60-тонные танки. Ни одна немецкая танковая дивизия на востоке летом 1941 г. не располагала столь же внушительным вооружением. Во всей танковой группе Гудериана, состоявшей из пяти танковых и трех с половиной моторизованных дивизий, насчитывалось всего 850 танков» («Восточный фронт», книга 1, с. 57). Отметим, что «сестринская» 7-я танковая дивизия того же 6-го мехкорпуса генерал-лейтенанта Хацкилевича, столь же успешно разгромленная немцами, имела в своем составе 368 танков: 51 КВ, 150 Т-34, 125 БТ-5 и БТ-7, а также 42 Т-26. И это не считая всего остального вооружения!

Важно отметить, что летом 1941 года Красной Армии совсем не обязательно было одновременно использовать все свои мехкорпуса, сосредоточенные на западной границе. Война — несмотря на заявления о «малой крови» — планировалась тяжелая; за одним рядом хорошо отточенных, но сломанных зубов должны были вырастать новые и еще более крепкие. Мехкорпусов «первой волны» — пяти с лишком тысяч танков, включая и минимум 1060 новеньких Т-34 и КВ — более чем хватало для выполнения начальных задач советского «блицкрига». Напомню, что Вермахт готовился к ведению оборонительных действий примерно так же, как и Красная Армия, — то есть практически никак.

Также позволю себе обратить внимание на тот немаловажный факт, что больше половины советских танков (порядка 7280, если считать только машины мехкорпусов и 57-й отдельной танковой дивизии, прибывшей на Украину 22 июня) были сосредоточены на Южном направлении — на территории Киевского Особого и Одесского военных округов. Их главной задачей являлось отсечение Германии от единственного крупного — румынского — источника нефти в Европе, а сил и средств, имевшихся в распоряжении соответствующих фронтов, было намного больше, чем в распоряжении немцев и их союзников — румын, венгров и словаков. Минимум 7280 советским танкам противостояли максимум 863 танка и САУ 1-й танковой группы. Получается соотношение, пугающее воображение, — 8,4:1! Даже если добавить немцам танки союзников, соотношение остается по-прежнему жутковатым: 6,4:1!

Если принять во внимание настоящие планы товарищей Сталина, Тимошенко и Жукова, которые в итоге собирались добраться до Ла-Манша и Персидского залива, то желание иметь на разных стадиях задуманного покорения Европы и Азии постоянно возобновляемый бронекулак для проведения «глубоких операций» из 29 механизированных корпусов является абсолютно понятным и логичным. По той же причине к июлю 1941 года не были сформированы и все задуманные воздушно-десантные корпуса: не было надобности. На выброску такого количества парашютистов не хватило бы самолетов и планеров: их пока столько не построили…

Вдобавок после прочтения дневников Гальдера и других немецких генералов становится понятно, что одновременно пустить в дело все 11 660 боеготовых советских танков, тысячи бронеавтомобилей и тягачей с орудиями, а также десятки тысяч автомашин с мотопехотой, горючим и боеприпасами было бы непростым делом даже на «чужой территории»: там ведь дороги тоже были не резиновые! Когда Вермахт начал вторжение в СССР, немецкому командованию пришлось жестко регламентировать движение своих войск на советских дорогах и обеспечивать приоритет мобильным соединениям танковых групп. У немецких моторизованных частей, конечно, танков было поменьше, чем у Рабоче-Крестьянской Красной Армии, но им все равно приходилось сгонять на обочину повозки тыловиков и армейскую пехоту. Пауль Карель, в частности, сообщает: «В зоне боевых действий танковой группы Гудериана после пересечения ею Буга имелось всего две хороших дороги для наступления — из Бреста в Бобруйск и в Минск. По этим двум дорогам и передвигалось примерно 27 000 единиц техники танковой группы и еще около 60 000 машин следующей за ней пехоты, штабистов, снабженцев и связистов. Во избежание проблем и создания хаоса Гудериан выработал три уровня приоритетов…» («Восточный фронт», книга 1, с. 42). Он же вполне справедливо дополняет: «Если бы советское командование вовремя осознало данный факт (ограниченности транспортных артерий. — Прим. авт.), то смогло бы сильно осложнить и без того непростую ситуацию со снабжением у немцев» (там же, с. 43).

Одним словом, стенания большевистских генералов и историков по поводу «недоукомплектованности» советских мехкорпусов я считаю как минимум некорректными. Если бы штаты этих гигантских корпусов-армий были снижены до уровня германских танковых корпусов (в среднем 386 «панцеров» на корпус), то все двадцать девять советских механизированных соединений мгновенно оказались бы укомплектованными в среднем на 148 %! А если наоборот, вдруг взять да установить среднюю численность танков в германском танковом корпусе равной огромному штатному расписанию советского механизированного (1031), то получится, что германские соединения были в среднем укомплектованы всего лишь на 37 %… Если же поделить общее количество советских боеспособных танков в 11 660 единиц («по Барятинскому») на среднее количество танков в германском танковом корпусе, то получится, что только в приграничных округах у СССР имелся эквивалент 30 германских танковых корпусов!

Приведу следующую аналогию. Скажем, скупой худощавый француз берет маленький, но красиво нарезанный кусочек хлеба, мажет его паштетом, кладет сверху оливку и называет это дело «канапе». Здоровенный американец режет пополам целую булку-багет, щедро использует майонез и горчицу, накладывает между половинками сыр, ветчину и овощи — получился сэндвич-«субмарина». С одной стороны, гипотетический историк может и то и другое отнести к категории «бутербродов», несмотря на то, что американской «подлодкой» можно накормить троих французов, а бывшего футболиста из Миннесоты французская «канапешка» способна только расстроить. Правда, абсурд?.. Тем не менее именно таким образом подходили (и подходят) к сравнению соединений Панцерваффе и автобронетанковых войск РККА многие исследователи того периода. Если же наш гипотетический историк жил в СССР, да к тому же занимался исследованием темы советской танковой мощи в июне 1941 года, то он, скорее всего, пошел бы еще дальше. Например, начал бы утверждать, что одна украшенная укропчиком и оливкой французская «канапешка» по питательной ценности намного превосходит половину американского «сэндвича» (а то и целую «субмарину»!). Что, мол, хоть паштета из гусиной печенки на французской гренке кот наплакал, но зато как вкусно! Куда за паштетом угнаться даже полкило американских сыра и ветчины, наваленных на хрустящий багет! Понятное дело, голодного американского верзилу эти аргументы не убедят: посмотрит такой краснорожий дядька на историка, хмыкнет и предпочтет даже половину недоеденного еще сэндвича французскому кулинарному творению (и, к слову, правильно сделает). Если же «профессиональный» историк на этом не успокоится, а попробует и дальше доказывать бывшему «футболеру», что пять целых «субмарин» и еще пять половинок вместе уступают по питательной ценности десяти «канапешкам» с оливкой, тот вполне может назвать такого «ученого» ненормальным. Еще и полицию вызовет: мол, чего этот шибздик ахинею несет, питаться мешает…

Как скоро я завел речь об американских бутербродах, не удержусь и приведу так называемый «политический» анекдот советской поры, рассказанный мне юными антисоветчиками во время учебы в тульской средней школе № 4. Надо сказать, что за четыре года проживания в этом городе-герое свежее мясо в открытой продаже я видел ровно один раз. В остальное время мой отец, Терехов Михаил Петрович (доцент кафедры философии местного пединститута), раз в месяц ездил «за протеинами и витаминами» в другой город-герой — Москву, на так называемых «колбасных» электричках. Так вот, анекдот: в редакцию радиостанции «Маяк» приходит письмо от рабочего Ивана Безнадегина с тульского «Вторчермета». Передовик производства пишет: «Уважаемая редакция, в одной из своих передач вы сообщили о том, как сильно «недоедают» представители чернокожего населения Соединенных Штатов. Я и мои товарищи по бригаде слезно просим: а можно ли передать тамошним неграм, чтобы они посылали нам в Тулу то, что они не доедают?..»

Чтобы проиллюстрировать лукавство аргумента о «недоукомплектованности» гигантских советских мехкорпусов, приведу очередное свидетельство М. Барятинского. Вот что он пишет по поводу состава советских танковых армий в ходе Великой Отечественной войны в своей книге «Танки СССР в бою. 1919–2009»: «Из 64 наступательных операций, проведенных танковыми армиями указанного выше (3-корпусного) состава, в 32 случаях они действовали в двухкорпусном составе. Только одна танковая армия (3-я гвардейская) в ходе войны имела три корпуса» (с. 29). Иными словами, ровно в половине случаев советские танковые армии действовали ослабленными ровно на одну треть (а то и больше, если считать наверняка имевшую место недоукомплектованность даже бывших в наличии корпусов) по сравнению со своим штатным составом. Тем не менее немцам это не помогло: дело закончилось полной и безоговорочной капитуляцией.

Как скоро уж мы заговорили о танковых армиях, то давайте попробуем понять, что же они собой представляли. М. Барятинский подсказывает: «В конце войны танковая армия трехкорпусного состава, как правило, имела свыше 50 тыс. человек, 850–920 танков и САУ, около 800 орудий и минометов, свыше 5 тыс. автомобилей» (там же). Несколько больше конкретики на этот счет сообщает Владимир Дайнес в своем исследовании «Советские танковые армии в бою». «По штату, — сообщает он на с. 706 указанной работы, — в танковой армии насчитывалось около 800 танков и САУ и до 750 орудий, минометов и боевых машин реактивной артиллерии. Фактически различные танковые армии в зависимости от обстановки и задач имели от 200–400 до 1000 танков и САУ, от 500 до 850 и более орудий и минометов». Из таблицы № 48, приведенной на с. 714–717 книги В. Дайнеса, видно, что уровень в 1000 танков и САУ был достигнут один раз: 1019 боевых машин имела в своем распоряжении 6-я гвардейская танковая армия. Правда, столь высокая степень насыщенности бронетехникой была достигнута уже после окончания Великой Отечественной войны — летом 1945 года, перед «внезапным и вероломным» нападением на японскую Квантунскую армию. Уровень в 900 танков и САУ был достигнут и превышен один раз: 922 единицы бронетехники имела 3-я гвардейская танковая армия накануне Висло-Одерской операции. Уровень штатной численности в 800 танков (порой в дополнение к «органическим» боевым машинам танковые армии получали части и соединения усиления) был достигнут тоже один раз: 838 танков имела 2-я гвардейская армия перед началом той же Висло-Одерской операции. Уровня наличия бронетехники в 700–799 единиц советские танковые армии разных лет достигали пять раз. Средневзвешенная же численность советских танковых армий в период от начала Орловской операции до начала Пражской наступательной операции (то есть в течение второй — «победной» — половины конфликта с Германией и ее союзниками) составляла 481 единицу бронетехники (или 60 % от штатной численности в 800 танков). Важно отметить, что даже наличие всего лишь 35 танков и САУ (3-я гвардейская танковая армия накануне Проскуровско-Черновицкой операции) не стало «уважительной причиной» для того, чтобы не принимать участия в наступлении. А ведь это означало, что армия пошла в бой, имея лишь 4,4 % от штатной численности бронетехники! 153 (19 % от штата) единиц бронетехники «хватило» 6-й танковой армии для участия в Уманско-Ботошанской наступательной операции.

Ради интереса повторюсь и приведу рядышком информацию по поводу боевого состава советского механизированного корпуса накануне войны: 36 080 военнослужащих, 1031 танк, 268 бронеавтомобилей, 358 орудий и минометов, 5161 автомашина, 352 трактора-тягача и 1678 мотоциклов. В состав корпуса входили моторизованный инженерный батальон, отдельный батальон связи и авиационная эскадрилья корректировщиков У-2. Нетрудно заметить, что советская трехкорпусная танковая армия образца 1945 года весьма напоминала по составу советский же механизированный корпус образца 1941 года (не будем, правда, забывать, что в половине наступательных операций состав танковых армий ограничивался двумя корпусами). Интересно, что, по словам В. Савина («Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 9), практически такой же — 35–37 тысяч человек — была и численность германского механизированного корпуса (если брать две танковых и одну моторизованную дивизию) в июне 1941 года. Фактически советский мехкорпус 41-го — это более «мускулистая», «без лишнего жира», советская же трехкорпусная танковая армия 45-го: почти на треть меньше личного состава, вполовину меньше артиллерии, зато больше танков, а количество транспортных средств — практически такое же (конечно, не надо забывать, что в 45-м Красная Армия вовсю использовала великолепные американские «шевроле», «студебекеры» и «джипы»).

Это сравнение, кстати, опровергает и другой «наезд» хулителей мехкорпусов: когда они устают твердить об их «недоукомплектованности», то начинают причитать о «громоздкости» и «плохой управляемости» тех, что были сформированы практически полностью. Ну, не нравятся они им, что тут поделаешь! Видимо, логика здесь такая: если нельзя доказать, что мехкорпуса были слишком слабые, давайте покажем, что они были, наоборот, слишком сильными. И, соответственно, почти буквально «не лезли ни в какие ворота»: одновременно всю эту армаду действительно не смогла бы «проглотить» существовавшая дорожная сеть — даже немецкая по ту сторону границы. Так вот: танковая армия 1945 года была еще более громоздким и трудно управляемым организмом, чем мехкорпус 1941 года. Тем не менее как-то «управились», и совсем даже неплохо…

Еще более громоздкими являлись советские танковые армии условно «первого разлива», то есть те, что были созданы в 1942 году по образу и подобию немецких танковых групп, имевших в своем составе обыкновенные (в смысле передвигавшиеся на своих двоих и лошадях) пехотные дивизии. Вот, например, боевой состав советской 3-й танковой армии на 1 февраля 1943 года — перед началом не самой удачной Харьковской наступательной операции. Надо сказать, что Харьков вообще был для Красной Армии «трудным» городом, который пришлось сдавать и отвоевывать обратно несколько раз. Так вот, армия насчитывала 57,6 тыс. личного состава, 1223 миномета, 588 орудий и 223 танка, из которых исправными были только 85 машин («Советские танковые армии в бою», с. 73). Нетрудно заметить, что фактически по своему составу армия Рыбалко, включавшая пять стрелковых дивизий, являлась на тот момент скорее общевойсковой, чем танковой. То, что подобная структура не являлась адекватной, стало понятно довольно быстро. Уже к началу Курской битвы советские танковые армии в основном избавились от обычных стрелковых дивизий.

Если брать количество танков, то даже советский танковый корпус образца 45-го года фактически не дотягивал до танковой дивизии образца 41-го. Мало того, М. Барятинский в очередной раз подчеркивает: «Однако в подавляющем большинстве наступательных операций танковые армии не имели полного комплекта людей, вооружения и боевой техники» (там же). Для справки: по информации М. Солонина, в Львовско-Сандомирской наступательной операции Красной Армии (июль — август 1944 года) в составе 1-го Украинского фронта принимали участие три танковые армии: 1, 3 и 4-я. В указанных армиях к началу наступления имелось соответственно 419, 490 и 464 танка и самоходных артиллерийских орудий (эта информация полностью подтверждается В. Дайнесом). Иными словами, их средняя укомплектованность бронетехникой — 458 единиц — составляла 57 % (в качестве «полного комплекта» я использую цифру в 800 танков). Это практически такой же уровень укомплектованности (не забудем: при более низкой штатной численности танков), что и у всех 29 советских мехкорпусов накануне войны, вместе взятых, — в них, напомню, имелось в среднем 572 танка на корпус, что составляло 56 % от штата. Тем не менее столь явная недоукомплектованность не помешала Красной Армии к концу 1944 года почти полностью освободить территорию СССР и перейти границы Третьего рейха и его союзников.

Для большей наглядности приведем несколько конкретных фактов относительно сил и средств, имевшихся в составе той или иной танковой армии в ходе войны. Так, в конце августа 1943 года — перед началом Сумско-Прилукской наступательной операции — 3-я гвардейская танковая армия имела в своем составе 38,3 тыс. человек, 605 танков (в том числе 450 Т-34), 83 САУ, 137 бронемашин, 59 орудий, 44 противотанковые пушки и 245 минометов («Советские танковые армии в бою», с. 376). Правда, как подчеркивает В. Дайнес, в армии могло иметься 700 танков и САУ (87,5 % от штата). Интересен и следующий факт: «В танковых бригадах отсутствовали полагающиеся по штату трактора, в автотранспортных батальонах вместо 459 грузовых автомобилей, полагающихся по штату, имелось всего 318 исправных машин» (там же). К декабрю 1943 года — к началу Житомирско-Бердичевской наступательной операции — боевой состав изрядно потрепанной в боях армии значительно сократился. Даже после получения пополнения она насчитывала 244 танка (из них 207 Т-34), 104 САУ, 59 полевых, 16 противотанковых и 62 зенитных орудия, 172 миномета и — прошу обратить внимание! — 9573 «активных штыка» (там же, с. 396). Не знаю, оставались ли в армии «пассивные» штыки, но в таком виде она весьма напоминала танковую дивизию образца июня 1941 года, дополнительно усиленную артиллерией. В начале Львовско-Сандомирской наступательной операции (15 июля 1944 года) армия насчитывала 41 862 человека, 222 полевых, 39 противотанковых и 80 зенитных орудий, 271 миномет, 72 реактивные установки, 379 танков и 119 САУ, в том числе 323 Т-34 и 42 ИС-122. Вновь заострим внимание на степени моторизации. «Уязвимым местом армии, — пишет В. Дайнес, — была обеспеченность автотранспортом. Из 6575 автомашин различных типов на ходу было только 3969 (то есть на один автомобиль приходились по 10,6 чел. — Прим. авт.). Это не позволяло полностью обеспечить пехоту транспортом» (там же, с. 409). Как выходили из ситуации?.. Генерал Рыбалко проблему решил очень просто: он заставил своих «мотострелков» маршировать быстрее. «На тактических учениях, — делится этим «ноу-хау» В. Дайнес, — механизированные бригады и мотострелковые батальоны проверялись в умении совершать… марши в ограниченное время (25 км — 4 часа, 40 км — 6 часов, 50 км — 8 часов). Заметим, к слову, что при таком темпе (если, конечно, его реально добивались в боевой обстановке) условно «моторизованная» пехота, догоняя свои танки, передвигалась со скоростью не более 6,6 км/час. Через полгода — перед началом Сандомирско-Силезской наступательной операции (начало января 1945 года) — боевой состав армии вновь претерпел значительные изменения. Теперь она насчитывала около 55,7 тыс. человек, 661 танк, 22 танка-тральщика, 238 САУ, 346 орудий, 364 миномета и 48 реактивных установок М-13» (там же, с. 430). В. Дайнес подчеркивает, что ситуация с автомобилями по-прежнему оставалась напряженной:

«Обеспеченность автотранспортом, — пишет он, — оставляла желать лучшего: из положенных по штату 7465 автомашин имелось всего 5496» (там же). Выходит, что и в победном 1945 году на один автомобиль в 3-й гвардейской приходились по 10,3 человека. И что фактический уровень укомплектованности транспортом на 1 января составлял 73,6 %. И это был далеко не худший вариант.

Бывший командующий 4-й гвардейской танковой армией Д.Д. Лелюшенко любезно подсказывает: «К 10 июля 1944 г. армия была укомплектована личным составом почти на 100 % — 40 415 человек, танками и орудиями — на 80 %, автотранспортом — на 60 % (2788 автомашин) («Москва — Сталинград — Берлин — Прага», с. 250). На самом деле, имея в виду, что 4-я армия имела «урезанный» двухкорпусной состав, уровень укомплектованности нужно считать иным образом — от «базового» трехкорпусного штата. Тогда проценты получаются несколько иными: по личному составу — 81 %, по танкам и орудиям — 52 %, по автомобилям — 56 %. Заметим, что 2788 автомашин приходились на 40 415 человек: получается 14,5 человека на единицу автотранспорта. И ничего: все добрались, куда им нужно было…

Добавим также, что о тягачах/тракторах, которые должны были перевозить артиллерию армии, боевой генерал-танкист не упоминает вообще: видно, данный вопрос тревожил (или не тревожил) его в гораздо меньшей степени. Не беспокоили Лелюшенко и тактико-технические характеристики советских и поставленных по ленд-лизу американских тракторов. Совершенно очевидно: с какой бы скоростью они ни перевозили тяжелые пушки и гаубицы, ее оказалось достаточно для успешного выполнения заданий Родины. Наконец, нельзя не отметить и тот факт, что вопрос о тягачах (и их тихоходности) не поднимали и другие советские танкисты-мемуаристы, с воспоминаниями которых я ознакомился в ходе написания данной работы. Эта проблема «проявилась» в более поздний период — когда некоторым современным историкам понадобилось найти дополнительные аргументы для доказательства небоеспособности советских мехкорпусов накануне войны. Подозреваю, что, отойдя на последний рубеж обороны, они начнут подсчитывать портянки, обмотки и подворотнички. Как это еще о танкистских шлемофонах никто не вспомнил…

Ссылаясь на данные маршала И.С. Конева, В. Дайнес подсказывает, что перед началом Уманско-Ботошанской наступательной операции (начало марта 1944 года) во 2-й танковой армии насчитывалось 174 танка и 57 САУ, в 5-й гвардейской танковой — 169 танков и 27 САУ, в 6-й танковой — 121 танк и 32 САУ. Таким образом, к началу наступления 2-й Украинский фронт имел всего 670 танков и САУ. «По существу, — констатирует В. Дайнес, — в танковых армиях недоставало 75 % боевых машин» («Советские танковые армии в бою», с. 319). Иначе говоря, они были укомплектованы бронетанковой техникой на 25 %. Но это не смутило советское Главное командование. Операция началась в назначенный срок, и в ходе нее были достигнуты немалые успехи. «В ходе Уманско-Ботошанской операции, — подсказывает В. Дайнес, — была разгромлена 8-я армия (Вермахта. — Прим. авт.), а также частично 1-я танковая армия и рассечен фронт группы армий «Юг». 10 дивизий противника потеряли 50–75 % личного состава и почти все тяжелое вооружение. Войска 2-го Украинского фронта продвинулись на 200–250 км, освободили значительную территорию Правобережной Украины и Молдавии, вышли в северо-восточные районы Румынии» (там же, с. 329). Только в Умани советским войскам досталось свыше 500 совершенно исправных немецких танков и более 350 орудий (там же, с. 322). Я видел советские документальные кадры, запечатлевшие утонувшую в украинской грязи германскую бронетехнику: в числе прочего немцы бросили десятки «пантер» и «тигров». Получается, что в ходе внезапных вынужденных отходов (и, заметим, отнюдь не панического бегства) тяжелая обстановка порой заставляла даже солдат Вермахта и войск СС (а не только Красную Армию летом 1941 года) оставлять противнику гигантские трофеи. Ведь 500 танков и САУ — это примерно парк германской танковой армии того времени.

Перед началом Берлинской наступательной операции в составе четырех советских танковых армий (1, 2, 3, 4-я гвардейские танковые) числилось соответственно 709, 672, 572 и 395 танков и САУ («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 187). Эту информацию вновь полностью подтверждает и В. Дайнес. Всего — 2348 танков и САУ. Выходит, что даже перед началом главного сражения войны — взятием Берлина — средняя укомплектованность танковых армий бронетехникой составляла не более 73 %. В наиболее укомплектованной 1-й танковой армии боевых машин имелось 89 % от штата, в наименее укомплектованной 4-й — 49 %. Как мы знаем, Красную Армию это не остановило, а немцам не помогло. Позволю себе напомнить, что в сосредоточенных (или сосредотачиваемых) в июне 1941 года на западной границе 1, 6, 4, 8 и 5-м мехкорпусах имелось 5055 танков, что составляло в среднем по 1011 танков на корпус или укомплектованность по сравнению с штатной в 98 %. Конечно, мне могут возразить: мол, советские танки 41-го нельзя сравнивать с танками 45-го. Ведь в конце войны это — Т-34-85, ИС-2, последние модели «шерманов» и т. д. Совершенно верно, но ведь и противостояли им летом 41-го не «пантеры», «ягдпантеры», «тигры» и прочие «звери». Половину немецкой бронетехники на 22 июня составляли легкие танки и танкетки. Более чем полутора тысячам Т-34 и КВ в июне 41-го немцы вообще не могли противопоставить в ситуации «один на один» ни один свой танк. К тому же в 1941 — м в польских и германских городах советских танкистов не поджидали тысячи немецких солдат с «панцерфаустами» и «панцершреками», причинившими Красной Армии и союзникам в 1945-м ничуть не меньше проблем, чем тяжелые «панцеры».

Даже из приведенной выше ограниченной информации можно, однако, сделать довольно интересные выводы. Во-первых, в ходе войны уровень укомплектованности той или иной советской танковой армии («на пике» их насчитывалось шесть) личным составом, бронетехникой, артсистемами и всем остальным мог изменяться в разы. Приведенная выше информация, касающаяся 3-й гвардейской танковой армии, является, с моей точки зрения, довольно иллюстративной: скажем, количество «активных штыков» могло отличаться в 5,5 раза. Как мы могли убедиться, ситуация со средствами моторизации в данном войсковом объединении никогда не была идеальной: подозреваю, что 3-я гвардейская в этом плане отнюдь не являлась исключением. Во-вторых, приходится признать, что ситуация с укомплектованностью оказывала мало влияния на решение Главного командования использовать или не использовать ту или иную танковую армию в той или иной наступательной операции. Если сил и средств явно не хватало, то ей просто ставились менее амбициозные задачи (правда, такие «поблажки» делались далеко не всегда). В-третьих, я пришел к парадоксальному выводу: на протяжении всей Великой Отечественной войны у Красной Армии не было такого подавляющего превосходства над Вермахтом в количестве и мощи танковых и механизированных соединений, как в июне 1941 года.

Одним из популярных аргументов бывших сталинских генералов и «серьезных» историков, пытающихся убедить читателей в низкой боеспособности советских мехкорпусов, является недостаточная укомплектованность последних автомобилями, тягачами и мотоциклами — одним словом, всем тем, что способно ездить. Я, разумеется, полностью согласен с тем, что летом 1941 года штатных автомашин и тягачей в мехкорпусах не хватало. Их, к слову, и сегодня никогда не бывает слишком много — даже когда штатная численность соблюдается. Подозреваю, что если бы командир современной танковой дивизии, меняющей место постоянной дислокации, имел неограниченный запас грузовиков и водителей, то обоз его соединения растянулся бы до бесконечности… Давайте воспользуемся имеющейся в нашем распоряжении информацией и посмотрим на уже упоминавшиеся корпуса-«богатыри» «первой волны». Информация эта, напомню, суммирована в Приложении № 3. Внимание я буду акцентировать в первую очередь на танках, автомашинах и артсистемах.

1-й мехкорпус: 1039 танков (уровень укомплектованности 101 %), личный состав 31 348 человек на 1.06.41 (87 %), 4730 автомобилей (92 %), 219 тракторов/тягачей (62 %), 251 (70 %) орудий и минометов (включая 58 тяжелых — 28 122-мм и 30 152-мм). Сразу заметим: при объявлении тревоги корпус мог увезти все свои орудия и минометы, так как на каждую противотанковую пушку приходилось бы по 1,5 тягача, а на каждое тяжелое орудие — по 2. Минометы же перевозились автотранспортом, которого на эти цели в корпусе вполне хватало;

6-й мехкорпус: 1131 танк (108 % от штата), л/с 32 527 человек на 22.06.41 (90 %), 4779 автомобилей (93 %), 294 трактора/тягача (84 %), 314 (88 %) орудий и минометов (включая 76 тяжелых — 40 122-мм и 36 152-мм). Корпус был в состоянии увезти всю свою артиллерию: на каждую противотанковую и зенитную пушку приходилось по 1,5 тягача, на каждое тяжелое орудие — по 2;

4-й мехкорпус: 979 танков (95 % от штата), л/с 28 097 человек на 1.06.41 (78 %), 2854 автомашины (55 %), 274 трактора/тягача (78 %), 393 (110 % от штата) орудий и минометов (включая 76 тяжелых — 40 122-мм и 36 152-мм на 27.10.40). Корпус мог увезти всю свою артиллерию: на каждую противотанковую пушку (которых имелось явно сверх штата) и тяжелое орудие в среднем приходилось по 1,3 тягача;

8-й мехкорпус: 932 танка (90 % от штата), л/с 31 927 человек на 1.06.41 (88 %), 3237 автомобилей (63 %), 359 тракторов/тягачей (102 %), 163 (46 %) орудий и минометов (включая 90 тяжелых — 50 122-мм и 40 152-мм (на 27.10.40). Корпус был в состоянии увезти всю свою артиллерию: на каждую противотанковую пушку и тяжелое орудие в среднем приходилось по 2,4 тягача;

5-й мехкорпус: 974 танка на 22.06.1941 (94 % от штата), на 1.11.40: 3918 автомобилей (76 %), 223 трактора/тягача (63 %), 93 (26 %) орудий и минометов (включая 12 152-мм и 40 122-мм). Корпус был в состоянии увезти всю свою артиллерию: на каждую противотанковую пушку и тяжелое орудие в среднем приходилось по 3,3 тягача.

К сожалению, в некоторых случаях мне пришлось делать определенные допущения: скажем, в отношении 5-го мехкорпуса в том, что касается количества автомобилей, тягачей и артсистем, использованы данные осени 1940 года. Нет у меня информации и о численности личного состава данного соединения к началу войны. Не по всем корпусам имеются данные на 22 июня. Скажем, наличие в 4-м мех-корпусе А. Власова 28 097 военнослужащих на 1.06.1941 далеко не означает, что численность личного состава не выросла за три предвоенные недели. Тем не менее при обобщении все же получается более или менее индикативная картина.

Выходит, что примерный средний уровень укомплектованности пяти мехкорпусов условно «первой волны» по танкам составлял минимум 98 %, по личному составу — минимум 86 % (без учета 5-го мк — нет данных), по автомобилям — минимум 76 % (примерно по одной автомашине на 8 человек или по одной на 9 человек при полной штатной численности личного состава в пяти корпусах), по тягачам — 78 %, по орудиям и минометам — 68 %. Теперь сравним эти данные с показателями укомплектованности 4-й танковой армии Лелюшенко перед началом наступления в июле 1944 года (напомню: я считаю процент укомплектованности по отношению к штатам армии трехкорпусного состава): по танкам и орудиям — 52 %, по личному составу — 81 %, по автомобилям — 56 %. Заметим, что 2788 автомашин приходилось на 40 415 человек, то есть по 14,5 человека на единицу автотранспорта…

Да, у «первой пятерки» мехкорпусов не хватало почти трети положенных им артсистем (преимущественно минометов и зениток), но зато было вполне достаточно транспорта для их перевозки. Всего в этих соединениях имелось минимум 1369 тракторов и тягачей. Тяжелых орудий — гаубиц калибра 122 и 152 мм — было примерно 352 единицы; противотанковых пушек калибра 45 и 76 мм — 340 штук; зенитных — 36. Если резервировать по 2 тягача на каждое тяжелое орудие и по 1,5 тягача — на каждое имевшееся противотанковое и зенитное, то выходит, что общая потребность «первой пятерки» по тягачам — 1268 единиц, то есть тракторов вполне хватало, даже если считать по щедрым советским (и, скажем, британским) штатным параметрам. Минометы, напомню, перевозились грузовиками. Я, разумеется, как и положено любителю, наверняка что-то не учитываю, не досчитываю и неправильно понимаю, но все же как — при таком-то «запасе» — можно было не увезти свою тяжелую артиллерию?..

Для справки: в «нормальном» советском гаубичном полку на каждое орудие по штату приходилось по 2 трактора (72 тягача на 36 гаубиц). В противотанковой артиллерии стрелковых дивизий Красной Армии на одно орудие приходилось 1,17 бронированного тягача «комсомолец» (21 тягач на 18 пушек), в механизированных корпусах — по 1,5 (27 тягачей на 18 пушек). Такое же соотношение использовали и англичане при механизации своей собственной полевой артиллерии: к сентябрю 1939 года на каждую 17-фунтовую (76-мм) противотанковую пушку, 25-фунтовое (88-мм) полевое орудие или 114-мм гаубицу приходилось по 1,3–1,5 гусеничного тягача «Легкий дракон» или более дешевых колесных «Quad» (см. Филип Вентхэм и Дэвид Флетчер, «Moving the Guns: The Mechanisation of the Royal Artillery, 1854–1939», c. 69). В элитных моторизованных гаубичных батареях бывшей «конной артиллерии» на одно орудие приходилось по два тягача упомянутых выше типов (там же, с. 111). Подчеркнем также, что в предвоенное время британская армия считалась мировым лидером во всем, что касалось моторизации вооруженных сил в целом и артиллерии в частности. В отличие от Вермахта, широко использовавшего конную тягу в течение всей войны, англичане практически полностью отказались от лошадей уже к 1939 году. Британский экспедиционный корпус, воевавший в Европе в 1939–1940 годах, был полностью механизирован (в том числе и за счет тысяч автомобилей, реквизированных из «народного хозяйства»). Правда, тогда это не помогло англичанам избежать катастрофического поражения.

Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик называют М. Солонина «не разбирающимся в вопросе человеком» и считают, что «реально» нужно было 3,7 тягача на орудие в мирное время и 4,7 тягача по штатам военного времени («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 483). Правда, как оказалось, речь идет не о дивизионных и корпусных артиллерийских частях, а о полках и отдельных дивизионах Резерва Главного Командования, то есть об орудиях большой и особой мощности: 152-мм пушках Бр-2, 203-мм гаубицах Б-4 и 280-мм мортирах Бр-5. Если уж быть совсем точным, то упоминаемые ими штаты (112 тракторов на 24 орудия) относятся к полку РГК, вооруженному 203-мм гаубицами. В полку с 152-мм пушками Бр-2 на 24 орудия приходилось 104 тягача (4,3 на одну артсистему). Эту информацию, к слову, можно найти на с. 127 и 133 книги В.Н. Шункова «Артиллерия Красной Армии и Вермахта Второй мировой войны».

Думаю, требуются некоторые пояснения. Дело в том, что при перевозке упомянутые артсистемы из-за большого веса (19,5, 19 и 19,7 тонны в походном положении соответственно) обычно разбирались на две части. Отсюда и нужда в четырех тягачах (обычно специализированных — «Ворошиловец», С-2 или «Коминтерн») при обычном для тяжелой артиллерии Красной Армии двойном резервировании (2x2=4), а также дополнительном транспорте для перевозки боеприпасов, расчетов и управления. Впрочем, «сталинские кувалды» можно было перевозить и моноблоком: разумеется, в таком случае скорость транспортировки па-дала с 15–20 км/ч до не самых скоростных 3–5 км/ч (там же). Но это также означает, что в крайнем случае полк РГК вполне мог обойтись не четырьмя тягачами на орудие, а одним. В своей книге В.Н. Шунков приводит и кое-какую информацию касательно германской тяжелой артиллерии: скажем, 149-мм (15-см) пушка К39 в походном положении весила более 18 тонн. При перевозке ее разбирали на три части — ствол, лафет и поворотный механизм. Несмотря на такие сложности, на одну трехорудийную батарею приходилось 7 полугусеничных 18-тонных тягачей Sd.Kfz. 9 — или по 2,33 тягача на каждую тяжелую артсистему (там же, с. 142–143). Заметим, что перевозка данных пушек моноблоком не предусматривалась: при выходе из строя даже одного-двух тягачей командиру батареи понадобилась бы посторонняя помощь…

Полки РГК иногда придавались мехкорпусам (на память приходит 4-й корпус А. Власова). Уверен: когда это происходило, то средств транспортировки в таких полках было более чем достаточно. Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик пишут, что подобные артполки входили в состав приграничных «армий прикрытия» («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 483). Это те самые войсковые объединения, которые, как мы выяснили в книгах цикла «Большая война Сталина», по своему составу все без исключения являлись классическими ударными армиями. Между прочим, маршал Тухачевский использовал в отношении упомянутых объединений несколько иной термин — «армии вторжения». В пылу полемики Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик как-то забыли задать один резонный вопрос: а чего, собственно говоря, в июне 1941 года делали у самой границы сотни огромных пушек, гаубиц и мортир, предназначенных для уничтожения долговременных бетонных сооружений при прорыве обороны противника? «Прикрывали»?.. Почему же в таком случае буквально сразу после «неправильного» начала войны про задачу «прикрытия» начисто забыли, а почти всю артиллерию большой и особой мощности сумели благополучно (заметим: тягачей на это хватило) отправить в глубокий тыл — где она и ждала своего часа аж до конца 1942 года?.. Во всяком случае, именно об этом сообщает В.Н. Шунков (см.: «Артиллерия Красной Армии и Вермахта Второй мировой войны», с. 133). Тот же автор указывает конкретные цифры потерь: из 727 203-мм гаубиц Б-4 в первые шесть месяцев войны было потеряно 75 единиц, из 28 152-мм пушек Бр-2 и 48 280-мм мортир Бр-5 — ни одной. Итак, потери перевозимой тягачами артиллерии большой и особой мощности составили 75 орудий из 803, или 9 %, — ничтожная по меркам 1941 года цифра. По поводу причин, заставивших «миролюбивый» СССР обзавестись огромным и очень дорогим парком тяжелых орудий совсем не оборонительной направленности, В.Н. Шунков говорит с мягкой иронией: «В связи с тем, что в конце 30-х годов Красная Армия готовилась вести «оборонительную войну на чужой территории малой кровью», имелась необходимость в артиллерийских орудиях, способных разрушать мощные оборонительные сооружения на границах и в глубине территории сопредельных государств» (там же, с. 138).

Но вернемся к мехкорпусам и тому, чего им «недоставало» накануне войны. Еще в начале июня личного состава был явный некомплект, но шла скрытая мобилизация и уже к началу войны — через три недели — численность должна была быть гораздо выше. Во всяком случае, если именно это происходило с доведением до штатов военного времени в стрелковых дивизиях приграничных округов, то логично предположить, что свои механизированные соединения командующие округами уж точно не обделили бы. А некомплект командного состава (по словам М. Солонина) — это преимущественно политработники и административно-хозяйственный персонал («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 226). Вновь позволю себе напомнить о десятках тысяч юных лейтенантов, досрочно выпущенных из училищ в июне 1941 года, а также их старших братьев, мобилизованных еще раньше «из народного хозяйства»: все эти офицеры как раз и направлялись в приграничье. Именно там их и встречают 23–24 июня писатель К. Симонов и командарм-16 Лукин… Чтобы проиллюстрировать, как порой искажается (надеюсь, что не сознательно) реальная информация о состоянии советских мехкорпусов к началу войны, приведу следующую таблицу с данными по численности личного состава мехкорпусов Западного фронта «к началу войны», указанную Л. Лопуховским и Б. Кавалерчиком («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 398) и Р. Иринарховым на страницах книги «1941. Пропущенный удар»:

Таблица № 9

Вроде бы уважаемые авторы говорят об одном и том же… В чем же разница?.. А в том, что продолжатели дела американского полковника Д. Гланца, написав «к началу войны», на самом деле указали данные на 1 июня 1941 года. Ничего плохого в этом нет: М. Солонин, оплеванный Л. Лопуховским и Б. Кавалерчиком, в своих книгах оперирует теми же цифрами. Правда, он честно предупреждает о том, что они могли устареть к 22 июня. То, что именно так и произошло, продемонстрировал Р. Иринархов. Как мы видим, разница большая (если не сказать огромная): за каких-то три недели численность личного состава шести мехкорпусов Западного ОВО выросла на 57 % (66 тысяч человек в абсолютном выражении). По неласковой классификации вышеупомянутых историков я наверняка отношусь к «безграмотным в военном отношении людям» — тем, кто посмел стать сторонником взглядов «конъюнктурщика от истории» Резуна. Обижаться не буду: на роль военного эксперта я со своим жалким любительством и не претендую. Но пусть тогда «шибко грамотные» авторы объяснят мне, убогому: почему они дезинформируют своих читателей? И, самое главное, чем они могут объяснить столь «взрывной» рост численности ударных соединений Западного Особого военного округа в первые три недели июня? «Лихорадочно готовились» к обороне? Выполняли свою главную задачу — «отпугнуть потенциального агрессора и отбить у него охоту к нападению на СССР» (именно в этом, по мысли вышеупомянутых знатоков военного и исторического дела, заключалась цель создания 25 000 танков и танкеток, имевшихся у РККА на 22 июня 1941 года)? А чего ж тогда «отпугивали» тайно — да так, что немцы понятия не имели о реальном танковом потенциале СССР? И почему даже самые «молодые» и, соответственно, «недоделанные» мехкорпуса столь резко доводились до штатной численности? Зачем было заниматься этим в непосредственной близи от госграницы и неизбежно провоцировать немцев?.. Обозвав теории Суворова выдумками, а его сторонников безграмотными дураками, Лопуховский и Кавалерчик тем самым загнали себя в научный тупик, из которого им будет трудно выбираться. Соответственно, им будет тяжело дать вразумительные ответы на эти и другие вопросы любителей, честно пытающихся докопаться до истины. А потому оставлю их в покое и вернусь к остальным механизированным корпусам РККА…

Дадим информацию по еще пяти мехкорпусам — условно «второй волны». Они, напомню, были менее укомплектованы, чем вышеуказанная «богатырская пятерка»:

3-й мехкорпус: 672 танка (65 % от штата), личный состав на 1.06.41–31 975 человек (89 %), 3897 автомобилей (76 %), 308 тракторов/тягачей (87,5 %), 312 (87 %) орудий и минометов (включая 83 тяжелых орудия — 20 122-мм и 63 152-мм) на 20.10.40. Корпус мог увезти всю свою противотанковую и тяжелую артиллерию: на каждую противотанковую пушку, зенитку и гаубицу приходилось по 2,8 тягача;

12-й мехкорпус: 806 танков (78 % от штата), л/с на 1.06.41–30 436 (84 %), 2945 автомобилей (57 %), 199 тракторов/тягачей (56,5 %), 288 орудий и минометов (80 %). У меня нет разбивки артсистем по типам, но, базируясь на уже имеющемся опыте, можно смело предположить: корпус смог бы увезти всю свою зенитную, противотанковую и тяжелую артиллерию;

15- й мехкорпус: 749 танков (73 % от штата), л/с на 1.06.41–33 935 (94 %), 2035 автомобилей (39 %), 165 тракторов/тягачей (47 %). К сожалению, у меня нет данных по артсистемам корпуса;

16- й мехкорпус: 681 танк (66 % от штата), л/с на 1.06.41–26 380 (73 %), 1777 автомобилей (34 %), 193 трактора/тягача (55 %). К сожалению, у меня нет данных по артсистемам корпуса;

22-й мехкорпус: 746 танков (72 % от штата), л/с на 1.06.41–28 623 (79 %), 1382 автомобиля (27 %), 129 тракторов (37 %), 242 (68 %) орудий и минометов (включая 64 тяжелых — 48 122-мм и 16 152-мм). Корпус мог увезти всю свою противотанковую и тяжелую артиллерию: на каждую артсистему указанных категорий приходилось по 1,6 тягача.

Вновь обобщим эти данные. Получается, что у «второй пятерки» приграничных мехкорпусов укомплектованность танками составляла в среднем 71 % (всего 3654 единицы), автомобилями — 47 % (12,5 человека на одну автомашину — чуть лучше, чем в 4-й танковой армии Лелюшенко летом 1944 года, чуть хуже, чем в 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко), а тягачами (всего 994) — 56 %. К сожалению, я не могу посчитать среднюю укомплектованность по артсистемам: нет данных по 15-му и 16-му мехкорпусам. Так или иначе понятно, что в случае тревоги из парков смог ла бы выйти большая часть штатной артиллерии «второй пятерки» мехкорпусов. Мало?.. Конечно, мало!

Но вот в чем дело: если считать полностью исправными 974 танка 5-го мехкорпуса И.П. Алексеенко и все Т-34 и КВ десяти мехкорпусов «двух волн» (всего порядка 1385 средних и тяжелых танков новых типов), а по отношению к оставшимся применить «коэффициент Барятинского» (напомню: авторитетный историк утверждает, что 83,4 % всех машин в западных округах были к началу войны исправными), то получается, что только в мехкорпусах «первой десятки» имелось 7654 полностью готовых к бою танков — в два раза больше, чем во всей якобы полностью исправной танковой армаде Вермахта, состоявшей из 3914 танков и САУ. Так чей бутерброд толще?.. Из вышеупомянутых обобщающих циферок также становится понятным, что (с точки зрения советского Главного командования), случись чего, в поход смогло бы отправиться не менее двух третей личного состава мотострелков «первой пятерки» и примерно половина мотопехоты «второй пятерки». Корпуса «первой волны» смогли бы увезти всю свою тяжелую артиллерию, а соединения «второй волны» — большую ее часть. Мало?.. Конечно, мало! Но все равно — сила страшенная!

После первой пятерки «богатырей» и второй пятерки условно «тренирующихся» механизированных соединений приграничных округов идут, по мысли некоторых историков, «откровенные слабаки»: 10-й мехкорпус (474 танка), 14-й (534 танка), 19-й (450 танков), 2-й (527 танков) и 18-й (457 танков). В среднем по 488 боевых машин на корпус, или 47 % от штата. «Позор джунглям!» — кричат кандидаты и доктора исторических наук. «Весьма слабым соединением» называет, например, 10-й мехкорпус Владимир Дайнес («Бронетанковые войска Красной Армии», с. 53). Прежде чем принимать эти слова на веру, предлагаю читателю вспомнить, что в одном этом советском «дохляке» имелось на 22 июня больше боеспособных танков, чем на тот же момент во всей армии США (менее 400) или в моторизованных частях всех германских сателлитов, собиравшихся помочь немцам — Венгрии, Румынии, Словакии и Финляндии, — вместе взятых (349 танков). Один этот «недоделанный» сталинский мехкорпус имел больше танков, чем вся Польша в момент германского нападения (не более 200, включая 45 «дедушек» FT-18, плюс порядка 400 танкеток). Напомню, что германские танковые корпуса армии вторжения имели в среднем по 386 боевых машин с учетом частей усиления (САУ и огнеметных машин). Подчеркну также, что средневзвешенная численность советских танковых армий в ходе второй — победной! — половины войны составляла 481 танк и САУ.

Ради интереса приведу примерную численность парка «панцеров» десяти германских танковых корпусов вторжения без частей усиления «по Солонину» («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 465):

Хорошо видно, что 474 танка советского 10-го мехкорпуса — «мало» исключительно по меркам зажравшихся за счет всего остального народа сталинских генералов и не очень внимательных (или не совсем добросовестных) историков. Лишь в самом сильном — 39-м — немецком танковом корпусе «панцеров» было больше, чем в «слабом» 10-м мехкорпусе РККА. Считаю, что кандидаты и доктора наук должны отдавать себе отчет в том, что они для нас, доверчивых, пишут…

Также позволю себе напомнить читателю о том, что о «слабаках» руководство страны совсем не забывало. Как уже говорилось в работе «22 июня: никакой внезапности не было!» цикла «Большая война Сталина», в директиве наркома обороны СССР от 16 мая 1941 года шла речь об усилении дополнительным вооружением и техникой не успевших пока закончить формирование 19, 16, 24-го (КОВО), 20, 17, 13-го (ЗапОВО), 2-го, 18-го (ОдВО), 3-го, 12-го (ПрибОВО), 10-го (ЛВО), 23-го (ОрВО), 25-го (ХВО), 26-го (СКВО), 27-го (САВО) и 21-го (МВО) мехкорпусов до 1 июля 1941 года («Механизированные корпуса РККА в бою», с. 56). Это — часть того же плана, по которому еще до начала войны на усиление не закончивших формирование мехкорпусов выехали отборные курсантско-преподавательские танковые батальоны, сформированные в военных училищах автобронетанковых войск. Одно только это мероприятие — своеобразная единоразовая «доза гормонов», которую было бы трудно повторить вновь, — говорит о том, как в СССР готовились к «внезапной» войне. Если же вернуться к директиве наркома обороны Тимошенко от 16 мая, то, согласно информации Е. Дрига, на усиление мехкорпусов, в частности, должны были направляться 1200 76-мм орудий, 1000 45-мм противотанковых орудий, 4000 пулеметов ДП, которых хватило бы на 50 полков (24 76-мм, 18 45-мм орудий и 80 пулеметов в каждом). Для перевозки всего этого вооружения предполагалось выделить 1200 машин ЗИС и 1500 машин ГАЗ (к слову, по 1,2 грузовика на одно противотанковое орудие). Очевидно, что подобные мероприятия действительно должны были радикально повысить боеспособность мехкорпусов «второй очереди».

В книге, посвященной планам Советского руководства, я уже упоминал о том, что в майских 1941 года «Соображениях по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», подписанных наркомом обороны Тимошенко и начальником Генштаба Красной Армии Жуковым, ни словом не упоминается о недоукомплектованности или недостаточной оснащенности сухопутных сил Красной Армии — 198 стрелковых, 61 танковой, 31 моторизованной и 13 кавалерийских дивизий. Единственный разговор о небоеспособных частях имеет место при описании формируемых авиаполков военно-воздушных сил. Отсутствие озабоченности по поводу недостаточной укомплектованности и боеготовности сухопутных сил СССР может свидетельствовать о том, что либо к «дню М», либо в течение считаных дней после него все 303 упомянутых в «Соображениях…» дивизии и 74 артполка РГК должны были получить недостающий личный состав, вооружение и технику. К тому же выводу, напомню, пришел и В. Савин, анализируя, помимо прочего, степень готовности советских механизированных корпусов: «Никаких ссылок на недостаточную обученность, сколоченность, неотмобилизованность и другие категории неготовности в планах нет. Следовательно, если бы формируемые мехкорпуса получили к 1 июля артиллерийскую матчасть, они считались бы готовыми к выполнению задач прикрытия государственной границы. Общий вывод: формируемые мехкорпуса могли быть боеготовы уже к началу июля. Планы, согласно которым полная готовность механизированных корпусов достигалась только в 1942 году, должны были создавать иллюзию неготовности СССР к войне в 1941 году. Эта иллюзия оказалась очень живучей…» («Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 68).

Я склонен с ним согласиться. Как показал опыт войны, даже «недоделанный» 21-й мехкорпус Лелюшенко, усиленный 95 стволами противотанковой артиллерии и 105 танками с отборными экипажами из Академии БМВ, превратился, по сути, в эквивалент моторизованной дивизии. Думаю, в боевой поход выступило порядка 13 000 человек, 200 танков и не менее сотни орудий. Разумеется, боевая мощь 21-го мехкорпуса не могла сравняться с силищей полностью укомплектованных собратьев (скажем, 4-го или 6-го), но ведь небоеготовым-то его назвать тоже язык не поворачивается. Когда 56-й танковый корпус Манштейна, имевший на 22 июня 212 танков, столкнулся с 21-м мех-корпусом в бою под Даугавпилсом, имевшим к этому моменту не менее 200 боевых машин, то немцам, как говорится, «мало не показалось»…

Странный (если не сказать «лицемерный») подход советских источников к боевым возможностям приграничных механизированных соединений накануне войны наглядно иллюстрируют мемуары П.А. Ротмистрова, являвшегося в июне 1941 года начштаба 3-го мехкорпуса в Прибалтике. «…Даже соединения, находившиеся в западных приграничных округах, — сетует он в начале своей книги, — не были полностью укомплектованы новыми танками» («Стальная гвардия», с. 46). «На 1 января 1941 года, — горестно свидетельствует генерал о «слабости» 3-го мехкорпуса, — в наличии имелось всего 640 {танков), из них 52 КВ и 50 Т-34. Остальные боевые машины представляли собой в основном легкие танки устаревших конструкций БТ и Т-26 с тонкой броней, слабым вооружением и основательно изношенными моторами» (там же). Надо же, как не повезло 3-му мехкорпусу и его начальству!.. Не буду акцентировать внимание на том, насколько «сильно» бронированными были чешские танки Pz.35(t) и Pz.38(t), которые большей частью состояли на вооружении противостоявшей 3-му мехкорпусу 4-й танковой группы Гепнера, имевшей всего 635 единиц бронетехники. Не буду особенно распространяться и по поводу того, что примерно 765 германским и финским танкам и САУ на всем Северо-Западном направлении противостояли 3111 советских танков (включая минимум 142 КВ и Т-34, а также 135 трехбашенных Т-28). Забудем на секунду, что соотношение по бронетанковой технике в таком случае получается 1:4 в пользу Красной Армии при несомненном качественном преимуществе последней…

Вместо этого предлагаю перелистать воспоминания героя-танкиста на с. 111. Там он пишет следующее: «Боевой опыт применения танков в контрнаступлении под Москвой (в нем, напомню, участвовали лишь «остатки былой роскоши» — танковые бригады, вооруженные преимущественно все теми же БТ и Т-26, а также Т-60. — Прим, авт.) показал, что для проведения решительных наступательных операций на большую глубину и с высокими темпами необходимо было иметь… крупные танковые соединения… Мне выпала честь формировать в районе Калинина 7-й танковый корпус». Вот что представлял собой этот самый корпус «образца 1942 года»: «К завершению формирования, — гордо делится Ротмистров, — в корпусе насчитывалось 5600 человек, 168 танков, 32 полевых и противотанковых орудия, 20 зенитных пушек, 44 миномета и 8 реактивных установок БМ-13. Как видим, — добавляет прославленный военачальник, — корпус представлял собой достаточно мощное танковое соединение» (там же).

Для сравнения перечислю то, что имелось в распоряжении 3-го мехкорпуса накануне войны: 672 танка (65 % от штата), 3897 автомобилей (76 %), 308 тракторов (88 %), 312 (87 %) орудий и минометов (включая 83 тяжелых — 20 122-мм и 63 152-мм). Ротмистров, кстати, забыл упомянуть о том, что эти 672 танка на 22 июня включали уже не 102, а 128 КВ и Т-34. И что в состав его «недоделанного» мехкорпуса «образца 1941 года» входили также 57 трехбашенных танков Т-28, которые никак нельзя было назвать «легкими» и «слабыми». Вот и объясните мне, дилетанту, почему в июне 41-го 3-й мехкорпус с минимум 32 000 военнослужащих, 672 танками и 312 артсистемами был «слабым», а 7-й танковый корпус весной 42-го с 5600 человек, 168 танками и 104 артсистемами являлся «достаточно мощным»?.. В одном только недоукомплектованном 3-м мехкорпусе бронетехники было больше (и она качественно была намного лучше), чем во всей 4-й танковой группе немцев! К слову, «предшественник» 7-го танкового корпуса 1942 года — 7-й мехкорпус генерал-майора В.И. Виноградова — в июне 1941 года имел 959 танков (включая 103 КВ и Т-34), не менее 124 артсистем и даже 15 самолетов. Как, по-вашему, это было «достаточно мощное» соединение? Или это только мне видится, что 7-й танковый корпус Ротмистрова — лишь жалкое подобие 7-го механизированного корпуса Виноградова?..

Дальше — больше: «19 декабря 1942 года… — как ни в чем не бывало продолжает Ротмистров, — корпус имел 92 танка, из них 20 КВ, 41 Т-34 (остальными машинами почти наверняка являлись легкие Т-60 и Т-70. — Прим. авт.). Хотя по штату нам машин не хватало, корпус являлся достаточно боеспособным» (там же, с. 145). Получается, что 672 танка в июне 41-го — это «ерунда», а 92 танка в декабре 42-го — вполне «достаточно». К началу Курской битвы Ротмистров командовал уже 5-й гвардейской танковой армией. Со всеми частями усиления (2-й гвардейский Тацинский и 2-й танковый корпуса, 1529-й самоходно-артиллерийский полк и т. д.) в начале июля 1943 года 5-я гвардейская танковая армия имела около 850 танков и САУ (там же, с. 180). Вновь вспомню о «предшественнике» — 5-м мехкорпусе генерал-майора Алексеенко И.П.: тот накануне войны имел минимум 974 танка.

После тяжелых потерь, понесенных под Курском, частично пополненная 5-я гвардейская танковая армия, располагавшая 503 танками, приняла активное участие в очередном наступлении (там же, с. 206). В сражении за Харьков в августе того же года у армии имелось 200 танков. Тем не менее начальник Ротмистрова — маршал Конев — говорит ему: «Не жалуйся!» (там же, с. 229). Тот же совет — «Не ной!» — от того же полководца он услышит и позже… Перед другим наступлением — на Украине в ноябре 1943 года — та же армия имела 358 танков и САУ (включая 253 Т-34 и 70 легких Т-70). По советским довоенным меркам — откровенный «слабак»: в полностью укомплектованной танковой дивизии имелось больше техники, чем в такой армии. Тем не менее к 5 декабря важнейший железнодорожный узел Знаменка был в руках советских войск: выходит, и в этот раз недоукомплектованность 5-й гвардейской танковой армии не помешала. Приходится сделать вывод: со слов Ротмистрова, недоформированность и недоукомплектованность механизированных соединений Красной Армии сыграла отрицательную (и решающую) роль исключительно в июне 1941 года. Несмотря на то что потом — в течение всей оставшейся войны — танковые корпуса являлись фактически аналогами советских танковых полков (а то и батальонов), а танковые армии — аналогами мехкорпусов (а то и танковых дивизий) «образца июня 1941 года», это не помешало Красной Армии нанести сокрушительное поражение Германии и ее союзникам.

Пару слов по поводу «легкости» советских БТ и Т-26 в июне 1941 года. Поданным В. Савина, «из 25 тысяч произведенных в 1942 году танков почти 10 тысяч были легкими танками Т-60 и Т-70» («Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 154). «Танк Т-60, — вполне справедливо указывает Савин, — имел практически то же бронирование, как и Т-26, но уступал последнему в вооружении (Т-60 был вооружен 20-мм автоматической пушкой)… Танк Т-70 имел более толстую броню, чем Т-26, и аналогичное вооружение — 45-мм пушку. Танки Т-70 производились до 1943 года включительно и сыграли важную роль в Курской битве. Так, перед сражением под Прохоровной в составе 5-й гвардейской танковой армии (под командой нашего старого знакомого Ротмистрова П.А. — Прим. авт.) было порядка 500 танков Т-34 и порядка 300 легких танков Т-70» (там же). М. Барятинский дает более точную цифру по наличию Т-70 в 5-й гвардейской — 314 единиц.

Почему Ротмистров не жалуется на «устарелость» и «слабое вооружение» Т-70, которое было точно таким же, что у БТ и Т-26? Потому что эта машина, по словам М. Барятинского, — «лучший легкий танк Красной Армии» («Танки Второй мировой», с. 238)? Да какой же он «лучший»?.. Ладно, назвал бы уважаемый историк таковым действительно прекрасный легкий танк Т-50 — с солидным бронированием всего корпуса и башни, торсионной подвеской, 300-сильным дизелем В-4, нормальной башней и скоростью в 52 км/ч! Но тот, к сожалению, оказался слишком дорогим в производстве и почти не выпускался. Правда, даже та неполная сотня «маленьких Климов», которые добрались до фронта, произвела на немцев (если верить фон Люку) неизгладимое впечатление. А вот Т-70 не произвел. И произвести — тем более в 1942–1943 годах — никак не мог. Его лобовая 45-мм броня — как у Т-34 — к тому времени являлась слабым утешением: ее легко прошибали, оставаясь неуязвимыми для старой доброй «сорокапятки», «потяжелевшие» к тому времени германские «тройки» и «четверки». Его 15-мм бортовая броня вообще была такой же, как у Т-26 образца 1931 г. А башня на одного человека — и это в 1942 году?! В общем, производили эту боевую машину, скорее всего, от отчаяния, поскольку таким образом автомобильные заводы СССР можно было подключить к производству хоть каких-то танков. Эта машина явно уступала БТ-7 и БТ-7М, ненамного превосходила Т-26 и в целом по своим характеристикам являлась приблизительным аналогом чешских Pz.38(t). Совершенно очевидно, что в 1942–1943 годах Т-70 являлся гораздо более устаревшим танком, чем легкие БТ-7 и Т-26 летом 1941 года. А его предшественник — Т-60 с 20-мм пушкой — был хуже даже германского учебного Pz.II, ставшего «обузой войскам» еще в 1941 году. Тем не менее к началу 1943 года эти, по выражению одного из воевавших на них ветеранов, «железные гробы» — Т-60 и Т-70 — составляли более 60 % танкового парка Красной Армии («Бронетанковые войска Красной Армии», с. 142). А ведь им предстояло добиваться коренного перелома в войне, сражаясь уже не с легкими танками Pz.I, Pz.II, Pz.35(t) и Pz.38(t), а с получившими усиленное бронирование и мощные пушки Pz.IIIL и Pz.IVF2, не говоря уже о тяжелых «пантерах», «тиграх» и «фердинандах»…

Где же прежняя унылая песня Ротмистрова — «не хватало», «изношенные», «устарелые»?.. Почему имевшиеся у его 3-го мехкорпуса в июне 1941 года 430 легких танков БТ-7, способные справиться с большей частью германских «панцеров» того времени, показались ему «слабо вооруженными», а вот 314 штук ставших к тому времени практически бесполезными Т-70 в июле 1943-го с той же самой 45-мм пушкой (но с башней на одного человека и в два раза меньшей удельной мощностью двигателя) вопросов и жалоб не вызывали?.. И почему в его мемуарах отсутствует всякое упоминание о письме Жукову по итогам Курского сражения — том самом «крике души», в котором он оплакивал потерянное превосходство Т-34 и КВ?.. Мой вывод: сетуя на «недоукомплектованность» советских мехкорпусов и «устарелость» легких танков БТ и Т-26 в июне 1941 года, П.А. Ротмистров выполнял идеологический заказ ЦК КПСС. Суть этого заказа — отвлечь внимание всего мира от настоящих планов советского руководства и истинных причин страшных поражений Красной Армии летом 1941 года. То, что многие современные «танковые» историки по-прежнему «ведутся» на кремлевские саги и предпочитают игнорировать даже имеющуюся в открытом доступе информацию, вызывает сожаление и недоумение — во всяком случае, у вашего покорного слуги…

Напоследок, в продолжение темы о «недоукомплектованности» соединений Красной Армии на западных границах, приведу кое-какие сравнительные данные по поводу численности теперь уже стрелковых дивизий РККА в начале и в ходе войны. Р. Иринархов, в частности, подсказывает: «В апреле — мае на сборы было призвано 755 267 человек приписного состава, что позволило к началу боевых действий с фашистской Германией довести 21 дивизию западных приграничных округов до полного штата военного времени (14 000), 72 дивизии — до 12 000 и 6 дивизий — до 11 000 человек» («Красная Армия в 1941 году», с. 159). Нетрудно прикинуть, что в среднем 99 советских стрелковых дивизий пяти приграничных округов насчитывали в своем составе по 12 364 человека, что соответствовало 88 % штатной численности. Р. Иринархов добавляет, что «на особом положении находились войска дальневосточных армий, где стрелковые дивизии содержались по штатам, близким к военному времени» (там же). А теперь предлагаю обратить внимание на информацию, любезно предоставленную составителями энциклопедии «Великая Отечественная война 1941–1945»: «Практически численность стрелковой дивизии в ходе войны была ниже штатной и составляла 5–6 тыс.» (с. 690). Еще раз подчеркну: в лучшем случае уровень укомплектованности советской стрелковой дивизии в ходе войны составлял 36–43 % — вдвое меньше, чем к началу германского вторжения! Из этого вытекает следующий единственно возможный вывод: наивысший уровень укомплектованности стрелковых соединений Красной Армии в 1941–1945 годах был достигнут к 22 июня 1941 года.

Как уже упоминалось выше, многие советские историки и мемуаристы старательно культивировали картину «лапотности» и технической отсталости Красной Армии образца 1941 года, которой якобы могла только сниться степень моторизации германской армии той поры. Имеющиеся у меня данные свидетельствуют: это не так. Или как минимум не совсем так. Согласно М. Солонину, уже в феврале 1941 года в Красной Армии числилось 34 тысячи тракторов (гусеничных тягачей), 201 тысяча грузовых автомобилей, 12,6 тысячи легковых автомашин («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 227). Уже к июню количество автомобилей выросло до 272 тысяч (Энциклопедия «Великая Отечественная война 1941–1945», с. 39). Только специализированных тягачей (СТЗ-5, С-2, «Коминтерн», «Ворошиловец», «Комсомолец», «Пионер») в Красной Армии на 22 июня имелось от 13 500 (см.: «Soviet Tanks and Combat Vehicles of World War Two», с. 125) до 14 000 (см.: В. Савин «Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 137). Согласно моим личным подсчетам, приведенным в Приложении № 4, минимальное количество единиц специализированных гусеничных тягачей (не считая примерно тысячи тихоходных «коммунаров») к началу войны составляло 12 450. Вдобавок к ним имелось порядка 27 000 тракторов «по Савину» (см.: «Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 138) или 29 000 по моим собственным подсчетам (около 1000 «коммунаров», 11 000 CТЗ-З, 10 000 C-60 и 7000 C-65: см. Приложение № 4), а также 3700 тягачей «других типов». В случае последней категории речь, по-видимому, может идти о танкетках Т-27, а также о танкетках похожих типов и гусеничных тягачах, «экспроприированных» у армий других государств в ходе «освободительных походов». Всего «не менее 45 000 тракторов и тягачей» («Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 138). Дополнительно изучив данный вопрос, готов согласиться с этой цифрой В. Савина, так как она в целом совпадает с моей собственной оценкой.

В течение первой недели после начала войны и объявления открытой фазы мобилизации из народного хозяйства в Красную Армию было передано еще 31,5 тысячи тракторов и 234 тысячи автомобилей («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 227). Подчеркну, что только этого количества автомобилей хватило бы на 45 новых мехкорпусов, тракторов — на 88. Правда, до действующей армии они наверняка добирались дольше, чем планировалось накануне войны. «1320 эшелонов (50 347 вагонов) с автомобилями, — пишет М. Солонин, — простаивали на железных дорогах» (там же, с. 229). Прошу заметить, что уважаемый историк почему-то опустил начало предложения: благодаря В. Суворову я узнал, что все эти эшелоны скопились на железных дорогах уже «к концу июня» (ссылка на ВИЖ, 1975, № 1, с. 81). Если речь не идет о транспортных средствах семи армий 2-го стратегического эшелона, это может означать лишь одно: все эти примерно 59 400 автомобилей (по подсчетам В. Суворова. См. «Ледокол», с. 209) были «призваны» из народного хозяйства, приведены в порядок, погружены в эшелоны и отправлены на запад еще до 22 июня. Дело в том, что за неделю мобилизационное мероприятие подобного масштаба осуществить было бы просто невозможно. Так или иначе, если сложить 272 тысячи автомашин, уже имевшихся «под знаменами» к июню 1941 года, и 234 тысячи, полученных после реквизиции техники из народного хозяйства, то общий «моторпул» автомобилей всех типов (включая легковые, грузовые и специальные) в Красной Армии составлял бы 506 тысяч единиц. К ним следует добавить примерно 5242 бронеавтомобиля (см.: «Красная Армия в 1941 году», с. 164). Итого — свыше 511 000 автомобилей и бронеавтомобилей. Тракторов и тягачей после первой недели открытой фазы мобилизации в Красной Армии имелось минимум 76 500 (45 000 «предвоенных» и 31 500 «из народного хозяйства»), М. Солонин дает интересную информацию по наличию к началу войны механической тяги в частях и соединениях Киевского Особого военного округа — самого сильного округа СССР. Так, по штату для полного укомплектования артиллерии стрелковых, танковых и моторизованных дивизий округа там полагалось иметь 2016 гаубиц. Реально имелось 2389 (1277 122-мм и 1112 152-мм) гаубиц. А исправных тягачей и тракторов в артиллерии округа было 2239. Плюс к ним — 161 единица специализированных тягачей для тяжелых орудий («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 224). Из этого можно сделать ряд выводов. Во-первых, в Киевском округе имелся «задел на будущее» — для восполнения неизбежных потерь во время ожидавшейся войны «на чужой территории». Во-вторых, по два трактора/тягача на всю штатную тяжелую артиллерию КОВО не хватило бы, но вот по 1,2 — совершенно точно.

Разумеется, не может не возникнуть вопрос: когда на самом деле были начаты мероприятия по реквизиции гражданских автомашин и тракторов? На сегодняшний день наблюдается более или менее полный консенсус историков из всех лагерей: технику «мобилизовали» уже после начала войны. Если это действительно так, то появляется и следующий вопрос: почему, имея в виду «предударное» развертывание Красной Армии весной — летом 1941 года, соответствующие мероприятия не были начаты раньше? Ссылаясь на Статистический сборник № 1, Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик приводят в Приложении № 4 к своей книге данные касательно наличия транспортных средств в пяти западных округах. Получается, что на 22 июня в них имелось 148 271 автомобиль и 24 409 тракторов/тягачей из общего их количества в 272 000 и 45 000 соответственно, имевшихся в РККА (55 и 54 %). Вполне возможно, что эти цифры не учитывают технику, находившуюся в эшелонах с армиями 2-го стратегического эшелона, двигавшихся к западным границам СССР. Не исключаю, что именно автомобили из армий «внутренних округов» находились в тех 1320 эшелонах, которые не могли добраться до фронта в первые дни войны. Так или иначе, мне трудно объяснить, почему, перебрасывая на Запад более 70 % предвоенного численного состава Вооруженных сил, свыше 60 % бронетехники и боевых самолетов, а также большую часть артсистем и огромные запасы ГСМ, руководство СССР вдруг взяло и забыло о тракторах и автомашинах. Как мы могли убедиться выше, только в шести мехкопусах Западного Особого военного округа численность личного состава за три предвоенных недели выросла на 57 %. Неужели, проводя мобилизацию людей, могли упустить из виду мобилизацию транспортных средств?.. Странно выглядит и сравнительно небольшое количество лошадей в приграничных округах: те же авторы говорят о 245 612 (у немцев их было 625 тысяч). Скажу честно: лично для меня вопрос о транспортных средствах РККА накануне войны является чуть ли не единственным, на который я пока не нахожу ответа. Правда, в отличие от противников Виктора Суворова, я не считаю его закрытым. То, что в огромной мозаике фактов лишь один «кирпичик» — пусть и важный — пока не находит своего места, совсем не говорит о том, что нужно игнорировать всю картину. Уверен, и этому странному парадоксу когда-то найдется вполне логичное объяснение. Думаю, что в данном вопросе «серьезных» историков ждут довольно неожиданные сюрпризы.

Теперь поговорим об автомобилях и тягачах немцев. «Об уровне моторизации Вермахта следует сказать особо, — пишет М. Барятинский в книге «Великая танковая война», — для тех лет она действительно была очень высокой. К июню 1941 года немецкая армия располагала более чем 600 000 автомобилей различного типа. Около 500 000 были немецкого производства, остальные — трофейные» (с. 164). Таким образом, во всем Вермахте после полной мобилизации имелось менее 500 тыс. автомобилей германского производства (включая разведывательные автомобили) — практически столько же, сколько было у Красной Армии автомашин и бронеавтомобилей советского производства после начала открытой фазы мобилизации. Если же добавить машины, собранные немцами в оккупированных странах Европы, то получалось чуть больше 600 000. Вдобавок 15 500 полугусеничных специализированных тягачей («Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 136) и 650 полугусеничных бронетранспортеров «Ханомаг» для перевозки мотопехоты («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 92). Интересно отметить, что как минимум одна модель германского полугусеничного артиллерийского тягача — 12-тонного Sd. KFZ 8 — была разработана еще в 1932 году по заказу Красной Армии («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 221). Правда, Советский Союз заказ потом аннулировал: по-видимому, военные решили (и, думаю, вполне резонно), что можно обойтись и гусеничными тягачами советского производства. Я пока не буду говорить в деталях о том, почему по «немецкому пути» (то есть пути использования полугусеничных артиллерийских тягачей) не пошли другие технически передовые армии того времени — Великобритании, США и СССР: это — довольно интересная, но все же отдельная тема. Коротко же скажу следующее: полугусеничные машины в итоге оказались не самым удачным компромиссом между не самой скоростной, но обладавшей прекрасной проходимостью по бездорожью гусеничной техникой и быстроходными, но легко вязнущими в грязи 2- и 3-осными автомобильными тягачами. Вывод по немецкому «автопарку»: автомобилей больше приблизительно на 20 %, чем у Красной Армии после первой недели открытой фазы мобилизации. По мотоциклам у меня данных нет, но уверен, что у немцев их имелось гораздо больше. А вот по специализированным тягачам — почти паритет.

Трактора же, судя по всему, Вермахт использовал в гораздо меньшей степени. Можно, конечно, предположить, что они ими просто брезговали, но я в этом сомневаюсь: ведь большую часть немецкой тяжелой артиллерии перевозили лошадьми. А любой, даже самый захудалый трактор, скажем, «Фордзон», был тем не менее лучше конной тяги: при примерно той же скорости движения требовалось меньше людей и меньше денег. Англичане к подобному выводу пришли еще в 1923 году («Moving the Guns: The Mechanisation of the Royal Artillery, c. 105). Кстати говоря, советские тягачи и трактора, брошенные Красной Армией летом 1941 года (обычно из-за отсутствия топлива: ломались они гораздо реже танков), немцы потом использовали с огромным удовольствием. Например, Artillerieschlepper 601(ru) — это советский СТЗ-5. В Интернете можно найти массу соответствующих фото с немцами, довольно улыбающимися в кабинах СТЗ-5, СТЗ-З, С-60, С-65 и других тракторов и тягачей, использовавшихся в РККА. Британский историк Роберт Кершоу в этой связи подсказывает: «Вермахт, как и его имперский предшественник, полагался в основном на лошадей. В ходе Второй мировой войны немцы использовали 2,7 миллиона лошадей — почти в два раза больше, чем 1,4 миллиона в ходе Первой мировой» («Tank men», с. 95). Это подтверждает и другой историк — Марк Мазовер. «В отличие от существующих мифов, — пишет он, — немцам пришлось вести войну двадцатого века с помощью технологии девятнадцатого — лошадей и угля» («Hitler’s Empire», с. 290, перевод с английского мой).

О том же, говоря о боевых действиях на Западном фронте в 1944–1945 годах, пишет и С. Залога: «Американская полевая артиллерия была полностью моторизованной и частично механизированной, в то время как германская артиллерия по-прежнему частично полагалась на лошадей вплоть до конца войны» («Armored Thunderbolt», с. 199). Впрочем, от лошадей не отказывалась и Красная Армия: в качестве транспортного средства и тягловой силы артиллерийских частей стрелковых соединений их активно использовали даже во время войны с Японией. Не забывали в РККА и о более экзотических транспортных средствах: быках, ездовых собаках, верблюдах и северных оленях. Это, кстати, говорило не о «лапотности» Красной Армии, а о присущей ей — по частому выражению немецких генералов — «способности к импровизации».

Вот что написал по поводу степени моторизации германских войск Г. Гудериан: «Наши и без того ограниченные вспомогательные средства, необходимые для решения задач в области моторизации, расходовались понапрасну из-за ошибок организационного характера, допущенных другими родами войск. Так, например, начальник управления общих дел сухопутных сил генерал Фромм приказал моторизовать 14-е противотанковые роты пехотных полков. На мое возражение, что было бы целесообразнее перевести эти роты, входящие в состав полков, передвигающихся пешим строем, на конную тягу, Фромм ответил: «Пехоте тоже нужно иметь несколько автомашин». Мое предложение вместо противотанковых рот перевести на мехтягу тяжелые артиллерийские дивизионы было отклонено. Эти тяжелые орудия так и оставались на конной тяге, и во время войны, особенно в России, они не могли справляться со своими задачами» («Воспоминания солдата», с. 44). Вновь подчеркну: большая часть тяжелой артиллерии Вермахта в 1941 году (и позже) перевозилась здоровенными коняками.

20 июля 1941 года Ф. Гальдер делает в своем дневнике следующую характерную запись: «11-я танковая дивизия движется на Умань тремя подвижными колоннами: 1) гусеничные машины с посаженной на них пехотой; 2) конные повозки с пехотой, которые следуют за гусеничными машинами; 3) колесные машины, которые не могут двигаться по разбитым и покрытым грязью дорогам и поэтому вынуждены оставаться на месте» (том 3, книга 1, с. 162). Таким образом, на советских дорогах конные повозки оказались далеко не самым медленным средством передвижения. Отметим также, что 11-я немецкая танковая дивизия таки нашла способ одолеть украинские «шоссе»: использовали лошадей и повозки, посадили мотопехоту на танки и до Умани таки добрались. И, к слову, не только до Умани… К слову, там же — под Уманью — весной 1944 года выходящим из окружения немцам пришлось оставить огромное количество вооружения и боевой техники, завязшей в украинской грязи. Среди брошенного были сотни танков, а также полугусеничных тягачей и бронетранспортеров…

Точно так же все «находилось» и у тех сталинских корпусов, дивизий и полков, во главе которых стояли грамотные командиры, умевшие и хотевшие воевать в любых условиях. Вот и получалось так, что «недоделанные» мех-корпуса — вроде 21-го под командой Д.Д. Лелюшенко (225 танков) — били отборные соединения немцев (вроде дивизии СС «Мертвая голова»). Да били так, что бывший командующий 41-м танковым корпусом Эрих фон Манштейн даже спустя многие годы с болью вспоминал о понесенных его «хорошими товарищами» из СС «колоссальных потерях» («Утерянные победы», с. 155). А вот «супермехкорпуса» Красной Армии — 6-й под командой генерал-майора М. Хацкилевича (1131 танк, включая 452 Т-34 и КВ) и 4-й генерал-майора А. Власова (979 танков, включая 414 Т-34 и КВ) — со всей своей силищей словно в тумане растаяли, не причинив противнику сколь-нибудь заметного урона…

Так или иначе, учитывая, что вся армейская пехота немцев передвигалась на своих двоих и на конных подводах, выходит, что рассказы некоторых историков о «полной моторизации» германских войск несколько преувеличены. В то же время нельзя не сделать и обратный вывод — о том, что степень моторизации Красной Армии, и особенно ее подвижных соединений, долгое время сознательно подавалась значительно заниженной. Я, кстати, весьма скептически отношусь к причитаниям многих историков по поводу «несоблюдения штатной численности» — будь то танки, автомобили или мотоциклы «Харлей-Дэвидсон». Если бы в какой-то момент своего существования — до, в ходе или после Великой Отечественной войны — Красная/Советская Армия таки заполнила все свои огромные штатные расписания, то все остальное население Страны Советов окончательно протянуло бы ноги. Поэтому этого никогда и не допускали. И, надо сказать, абсолютно правильно делали. Как мне кажется, читатель мог убедиться в правильности моих утверждений по итогам дискуссии о том, что именно «недоедали» двадцать девять мехкорпусов РККА. Напомню, что, имея 25 000 танков — в разы больше, чем во всех остальных армиях мира, вместе взятых, — советские генералы (а за ними наивные или недалекие историки) тем не менее все равно ныли о том, что бронетехники катастрофически «не хватало». Стыда им не хватало, а не танков… Поэтому, когда слышится очередной «плач Ярославны» (по меткому выражению М. Солонина), надо не принимать эти жалостливые причитания на веру, а оперировать абсолютными цифрами и данными сравнительного анализа. Как правило, довольно быстро становится ясно, что дело с той или иной «хотелкой» советских военных обстояло далеко не так уж и плохо. Я специально еще раз перечитал несколько книг мемуаров бывших артиллеристов военной поры: В. Петрова, Н. Осокина и П. Михина. Так вот: ни один из них ни разу не пожаловался на недостаток тяги — тракторов или лошадей.

Не найти в их воспоминаниях и нытья по поводу якобы недостаточной скорости реквизированных из сельского хозяйства СТЗ-З и С-60/65: те, кто хотел, всегда успевали, куда было приказано. Главные заботы тогдашних «пушкарей» были совсем иного рода — не подвезенные вовремя боеприпасы, отсутствие топлива в баках, разбежавшееся пехотное прикрытие и тыловые крысы — особисты и политруки. Последних, напомню, тоже «не хватало». По мнению подавляющего большинства фронтовиков, если бы их не хватало в еще большей степени, воевать было бы только легче. По-моему, отсутствие жалоб на транспорт может означать лишь одно: нормальный советский военный справлялся (или наоборот — не справлялся) с выполнением боевой задачи вне зависимости от того, сколько тягачей или «комплектов лошадей» приходилось на одно орудие в его батарее/дивизионе/полку. То же самое касалось и «инфантерии»: вплоть до окончания войны как советская, так и немецкая пехота в основной своей массе передвигалась пешим порядком. Достаточно очевидным представляется и то, что уровень моторизации Красной Армии (если исчислять его, скажем, в количестве военнослужащих РККА, приходившихся на одну автомашину или в среднем числе тягачей на одно орудие) вряд ли стал намного выше в 1942–1943 — «переломных» — годах по сравнению с серединой 41 — го. Но тем не менее как-то воевать — и даже побеждать — все же умудрялись…

Некоторый свет на причину несколько неожиданной нехватки автотранспорта в приграничных мехкорпусах (а куда же он делся?..) пролил И.Х. Баграмян в своей книге «Так начиналась война». На с. 107 он описывает следующую сцену, происходившую сразу после начала войны: 15-му мехкорпусу необходимо выдвинуться на перехват немецкой танковой колонны, идущей от Сокаля на юго-запад. Транспорта нет. Начальник автобронетанкового управления Юго-Западного фронта генерал Моргунов «разводит руками». Где же машины?.. Баграмян отвечает: «Почти весь фронтовой автотранспорт занят на перевозке техники, вооружения и материальных запасов стрелковых корпусов, выдвигающихся из глубины территории округа к границе». Вот и весь «секрет»: советские командующие округами (вернее, фронтами) так торопились вывести «глубинные» стрелковые дивизии первого стратегического эшелона на исходные позиции для внезапного удара по Германии, что фактически «подставили» свои механизированные соединения, лишив мотострелков штатного автотранспорта. Деталям передвижений первого стратегического эшелона РККА я и так посвятил немало места в других своих работах, а потому более останавливаться на этом не буду.

Из той же серии и сага об артиллерии западных округов, якобы «по дурости» собранной на приграничных полигонах накануне войны. Считаю, что Виктор Суворов абсолютно прав: на самом деле все было очень логично. Огромное количество тяжелых орудий просто заранее концентрировали поблизости от будущих районов боевого применения — в полном согласии с концепцией «глубокой операции». Та, напомню, предусматривала проламывание обороны противника с помощью массированного огня артиллерии, налетов бомбардировочной/штурмовой авиации и атак пехоты в сопровождении танков НПП и прорыва. За этим следовал ввод в прорыв механизированных соединений (мехкорпусов, в последующем — танковых армий), оснащенных более скоростными машинами. Нельзя же было, в самом деле, до поры до времени открыто говорить своим артиллеристам: «Отправляетесь бить «германа»!» Вот и появилась сказка о полигонных стрельбах из тысяч стволов и неких «опытных учениях» в двух-трех десятках километров от границы. Помните о том, как Иосиф Виссарионыч боялся спровоцировать немцев? А как, вы думаете, те отнеслись бы к подобным «учениям» — когда от грома такого количества орудий буквально задрожала бы земля под ногами?.. Туда же — поближе «к потребителям» (по выражению Г.К. Жукова) — свезли и горы снарядов. Это уже после войны «маршал победы» дурнем прикинулся: мол, «ошибочка вышла». Ошибся не он, не Тимошенко и не Генштаб, а партийные авантюристы в Кремле со своими шпионскими заговорами да сепаратными переговорами с германскими генералами. Но вернемся к автотранспорту Вермахта…

Может, немцы не реквизировали автомашины из «народного хозяйства»?.. Отнюдь! Возьмем для примера книгу Бруно Винцера — бывшего гитлеровского офицера, служившего после войны в Бундесвере и убежавшего в ГДР. Вот что происходило после начала войны с Польшей. Юному офицеру Винцелю приказано явиться на военно-призывной пункт. Там ему показывают «красную папку с желтой полосой» — план мобилизационного развертывания трех транспортных рот. «Место формирования — ресторан «Шутценхауз» в Кольберге». Это, между прочим, не шутка! «И вот, — пишет Винцер, — со всех сторон прикатили мужчины, в большинстве ветераны Первой мировой войны. Они прикатили в буквальном смысле слова: каждый второй прибыл на грузовике — своем или своей фирмы, но средства транспорта были тайно заранее освидетельствованы и зарегистрированы. Мне нужно было только в плане мобилизационного развертывания отметить галкой фамилию прибывшего резервиста, а экспертная комиссия определяла состояние машины, которую покупали или арендовали. Солдаты получили пистолеты или карабины, обмундирование и приступили к строевым занятиям. Три транспортные роты были подготовлены… На четвертый день машины двинулись к польской границе» («Солдат трех армий», с. 144). Ситуация не изменилась и к началу операции «Барбаросса». Об этом, в частности, свидетельствуют дневники Ф. Гальдера. Так, 28 января 1941 года он отмечал: «Обеспечение автомашинами: Положение очень серьезное. Будут использованы все возможности гражданского сектора» (том 1, с. 334). Даже после мобилизации автотранспорта из «народного хозяйства» и реквизиции французских и чешских грузовиков обеспечение колесными автомашинами оставалось больным местом. 25 апреля 1941 года Гальдер делает следующую запись: «Подготовка к операции «Барбаросса» проходит планомерно. Проблема оснащения войск автомашинами еще не решена» (том 2, с. 484).

В общем, если М. Барятинский «особо говорит» о моторизации Вермахта, то я — опять же «особо» — подчеркнул бы, что и уровень моторизации Красной Армии, располагавшей вполне сравнимым количеством автотранспорта, тракторов и тягачей, находился вполне «на уровне». В конце июня 1941 года в Красной Армии имелось свыше 511 тыс. автомобилей и 76,5 тыс. тягачей. В мае 1945 года соответствующие показатели составляли 664,5 тыс. (М. Барятинский «Танки ленд-лиза») и около 38 тыс. (см. Приложение № 4). Иными словами, автомашин в армии-победительнице было на треть больше, а вот тракторов — в два раза меньше, чем за четыре года до этого.

Может, советские грузовики и тягачи были не те?.. Не буду спорить: старый «Форд» советской сборки в начале войны наверняка уступал новенькому «Опелю». Но ведь Вермахт передвигался не только на новых «опелях», но и на старых. А также на подержанных французских грузовиках, надежность которых удостоилась особых упоминаний как в дневнике начальника немецкого Генштаба Ф. Гальдера, так и в мемуарах Г. Гудериана (см. «Воспоминания солдата», с. 188). А вот «ЗИС-5» и «ГАЗ-АА», наоборот, оказались на удивление живучими автомобилями. В этой связи М. Солонин приводит довольно интересную статистику. Скажем, из отчета командира 10-й советской танковой дивизии следует, что до Днепра добрались 613 машин из имевшихся на начало войны 864 исправных грузовиков и автоцистерн. Получается, что в условиях страшной жары и жутких пробок, отсутствия бензина и запчастей, после боев с немцами и налетов Люфтваффе, 500-км путь до Пирятина проделал 71 % из имевшихся в наличии на начало войны автомашин (все — советского производства). Причем из-за технических неисправностей не доехали лишь 77 машин — менее 9 %. М. Солонин вполне справедливо отмечает, что «это просто великолепный показатель технической надежности». А вот информация о 2-м мехкорпусе: на 1 августа 1941 года в нем числилось 3294 автомобиля — 87 % от первоначальной численности. Потеряны — 13 %.

Разумеется, нельзя забывать о том, что, в отличие от танков, автомашины являлись даже не средством передвижения, а средством спасения, а потому их берегли и чинили как могли. Но нельзя игнорировать и другой факт: вся эта техника вполне успешно пережила самое тяжелое отступление в современной военной истории. Качество советских тракторов, судя по комментариям Й. Фоллерта, вполне устраивало и Красную Армию, и Вермахт. Особенно это касалось таких массовых моделей, как С-60/65 и СТЗ-З/5: ломались они сравнительно редко и были способны на 24-часовые безостановочные марши.

Говоря о степени моторизации бронетанковых войск, не могу не отметить и то, как М. Барятинский описывает германскую мотопехоту: «И ведь это была не обычная пехота! — восторженно восклицает он. — Дело не в том, что она была моторизована — в конце концов, для этого простую пехоту достаточно посадить на автомобили. Это была пехота, обученная воевать вместе с танками, понимавшая их маневр, знавшая их возможности и не боявшаяся танков» («Великая танковая война», с. 167). Пафос-то какой: плакать хочется, читая об этих «чудо-гренадерах»… Что ж, возможно, так оно и было. Но, скажем, бывший германский генштабист Эйке Миддельдорф имел прямо противоположное мнение: «Большая часть этих подразделений и частей только носила название мотопехоты, а в действительности являлась не чем иным, как обычной пехотой, посаженной на автомобили» («Русская кампания: тактика и вооружение», с. 84). Упс… Естественно, что германская колесная техника (как, впрочем, и современные армейские грузовики) обладала достаточно ограниченными возможностями при передвижении по пересеченной местности, и 650 полугусеничных бронетранспортеров «Ханомаг», имевшихся в составе всей армии вторжения, никак не могли решить эту проблему. Как видно из упомянутой выше дневниковой записи Гальдера, немецкие грузовики и по дорогам-то за танками не всегда успевали. Мотопехоту — как и в Красной Армии — частенько приходилось сажать «на броню» и даже, как упоминалось выше» на телеги.

Уже зная о некоторых «забытых» советскими историками подробностях — вроде того, что уже накануне войны у Красной Армии имелось 25 000 танков, 45 000 тягачей/тракторов, 272 000 автомобилей и 5242 бронеавтомобиля, — предлагаю вновь обратиться к мемуарам П.А. Ротмистрова. Вот какой, если верить знаменитому танкисту, состоялся у него разговор с И.В. Сталиным в ноябре 1942 года, то есть перед началом контрнаступления под Сталинградом. «Скажите мне, товарищ Ротмистров, — якобы обращается к генералу Верховный, — честно и откровенно, как коммунист коммунисту, почему у нас столько неудач? Почему мы отступаем?» («Стальная гвардия», с. 131).

Что можно было ответить «честно и откровенно» в подобной ситуации?.. Честный военный мог бы напомнить вождю мирового пролетариата о том, что это его политический авантюризм и жажда мирового господства послужили детонатором для разжигания Второй мировой войны. Что именно его неприкрытые наглость, жадность и агрессивность спровоцировали Гитлера. Что благодаря его мудрым указаниям даже после обнаружения начала германского развертывания в марте — апреле 1941 года Красная Армия готовилась не к обороне своей страны, а к захвату чужих территорий. Что не кто иной, как сам Сталин инициировал чистки в Вооруженных силах, которые сначала «вымели» тысячи бывших царских офицеров, а позже — десятки тысяч самых грамотных, опытных и храбрых командиров рабоче-крестьянского происхождения. Что и после начала немецкого вторжения его постоянное вмешательство в дела военных — вроде нежелания вовремя оставить Киев (что вызвало окружение и гибель Юго-Западного фронта) — раз за разом приводило к новым катастрофам и поражениям.

Но, разумеется, П.А. Ротмистров не стал «честно и откровенно» выкладывать наболевшее, а, как и полагается в разговоре «коммуниста с коммунистом», решил слукавить.

Вот что он пишет по этому поводу: «Вопрос был трудным. На него нельзя было дать однозначный ответ, тем более Верховному Главнокомандующему… «Товарищ Сталин, — собрался я наконец с мыслями, — могу доложить вам сугубо личное мнение, основанное на опыте боев с фашистами. Конечно, наш красноармеец по своим морально-боевым качествам выше солдата царской армии и тем более немецкого. Но дело в том, что в этой войне столкнулись две различные по технической оснащенности армии…» (там же). Вот оно, оказывается, в чем дело! Вот где загвоздка! «Почти все немецкие дивизии, даже пехотные (!), — продолжал вдохновенно сочинять генерал, — моторизованы. Они быстро передвигаются на автомашинах, бронетранспортерах, мотоциклах, имея широкие возможности для маневра… И второе. Немцы располагают превосходством в танках, тяжелой артиллерии и авиации…» (там же). Что же ответил на эту ахинею Верховный, прекрасно знавший об истинной картине технической оснащенности Красной Армии и Вермахта — особенно в июне 1941 года?.. «Да, мы пока уступаем немцам по количеству и даже в некоторых видах по качеству боевой техники, — тихо произнес Сталин (видно, под впечатлением от находчивого вранья Ротмистрова. — Прим. авт.). — Но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что в сорок третьем году наша промышленность догонит Германию…» (там же). Надо же, провидец какой…

Мне трудно поверить в то, что вышеприведенный разговор вообще имел место. То есть сама-то встреча со Сталиным, конечно, могла состояться. Но не думаю, что она протекала так, как это описано в мемуарах товарища Ротмистрова. Судя по воспоминаниям многих людей, Иосиф Виссарионыч не переносил, когда его собеседники «косили под дурака», лукавили или откровенно врали. Мы уже ловили генерала на «забывчивости» в книге «22 июня: никакой внезапности не было!»: тогда он «запамятовал» о том, что сообщение о точной дате германского нападения, а также приказ командования Прибалтийского Особого военного округа на приведение в боевую готовность и выдвижение к границе 3-го мехкорпуса поступили не 21 июня (как утверждал он в своих мемуарах), а 18-го (что подтвердили сразу два современных российских историка; еще один указал 19 июня). Чуть выше — при обсуждении вопроса об уровне укомплектованности 3-го мехкорпуса накануне германского нападения — мы столкнулись с на удивление разными подходами Ротмистрова к оценке действительности в разные периоды войны. Так, 672 танка и 32 000 красноармейцев в июне 41-го почему-то показались ему «ерундой» по сравнению со 168 танками и 5000 солдат Красной Армии весной 42-го. В связи с этим я склонен предположить, что на сочинение данной истории его подвигли «редакторы» и творческий опыт другого хорошо известного сказочника — «маршала победы» Г.К. Жукова. А понадобилось это «сочинительство» затем, чтобы в очередной раз подкрепить официальную советскую легенду о «лапотной» Красной Армии образца 1941–1942 гг.

Историк Р. Иринархов тоже посвятил несколько страниц перечислению того, чего не хватало советским мехкорпусам. Но поскольку, будучи добросовестным ученым, он никак не мог не заметить и того, что у них имелось, то и сделал единственно возможный вывод: «Все эти обстоятельства хотя и снижали боевые возможности частей и соединений механизированных войск, но в западных военных округах находилось и достаточное количество боеспособных и обученных (хоть и на старой материальной части) танковых дивизий… Несмотря на все имевшиеся недостатки в формировании и обеспечении мехкорпусов, наличие в них достаточно большого количества боевой техники позволяет сделать следующий вывод: автобронетанковые войска РККА по своему количественному составу, качественным характеристикам техники, при условии своевременного приведения в боевую готовность и грамотного их использования во взаимодействии с другими родами и видами войск Красной Армии могли оказать врагу серьезное сопротивление» («Красная Армия в 1941 году», с. 173).

Напомню читателю, что большая часть приграничной группировки СССР (включая все боеспособные механизированные части) была приведена в боевую готовность и начала выдвигаться на исходные рубежи для атаки в приграничных лесах еще в ночь на 19 июня 1941 года. Об этом, к слову, довольно подробно писал в своих книгах и сам Р. Иринархов… Сопротивление вышло таким, каким вышло, не из-за того, что механизированным (и всем прочим) войскам РККА чего-то сильно не хватало, и не потому, что они не ждали войны. Главной причиной послужило то, что Красная Армия готовилась не обороняться, а нападать и, соответственно, подавлять чужое сопротивление. О том, насколько «грамотно» был использован и как взаимодействовал с другими родами войск бронированный кулак Страны Советов, мы поговорим в отдельной работе.

Скажу честно: я не хотел касаться вопроса о тракторах. Прежде всего потому, что он относится к отдельной — «артиллерийской» — теме. Взяться за его обсуждение меня вынудили некоторые высказывания «антирезунистов», согласно которым выдуманная ими «тракторная проблема» якобы похоронила боеспособность механизированных корпусов Красной Армии в июне 1941 года. Начнем с цитаты из уже знакомой нам работы Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика: «…Тогдашний начальник ГАБТУ РККА генерал-лейтенант танковых войск Я.Н. Федоренко был грамотным специалистом и дело свое знал на совесть. Потребность Красной Армии в тракторах на 15 июня 1941 г. он приводит в той же таблице, откуда Солонин позаимствовал и округлил цифру 33,7 тыс. тракторов. Она составляла 28 661 штуку для мирного времени и 60 778 — для военного» («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 483).

Как я понимаю, «округленная» цифра — это уже упоминавшиеся на страницах данного тома 34 тысячи тракторов и тягачей, имевшихся в Красной Армии в феврале 1941 года. Говорили мы и о другой цифре — около 45 тыс. тягачей и тракторов, находившихся «под знаменами» в июне того же года: ее подсказал В. Савин и подтверждают мои собственные подсчеты. Возникает логичный вопрос: если цифра мирного времени «по Федоренко» — 28 661, то каковой тогда являлась июньская циферка в 45 тысяч (+57 % к «мирной») — «полумирной» или «не до конца военной»? И о чем, на взгляд «антисуворовцев» Лопуховского и Кавалерчика, может свидетельствовать подобная интересная динамика — в полтора раза за три месяца?.. Наверняка ответят: «Лихорадочная подготовка к обороне». Той самой обороне, которой не заметили немцы?.. Но пойдем дальше…

«В докладе (Федоренко), — продолжают упомянутые авторы, — отмечается: «В числе общего наличия тракторов на 15.06.41 г. имеется 14 277 устаревших тракторов типа ЧТЗ-60, СТЗ-З и «Коммунар», которые подлежат изъятию, так как по своим техническим качествам не могут обеспечить боевой работы войсковых частей, особенно артиллерии» (там же). «Почему не могут обеспечить, — с несколько неуместным, на мой взгляд, высокомерием продолжают свою мысль Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик, — понятно каждому мало-мальски разбирающемуся в этом вопросе человеку: мешала недопустимо низкая скорость буксировки и невозможность перевозить вместе с орудием ни его боекомплект, ни расчет» (там же). Далее уважаемые авторы бичуют недалекого Солонина, наивно решившего, что 1,5–2 тягача на одно орудие вполне достаточно для его нормального боевого применения: «Солонин и не подозревает, — продолжают «нагнетать» указанные авторы, — что в артчастях надо было на чем-то возить 1–2 боекомплекта боеприпасов, приборы и различного рода принадлежности, а вместе с ними инженерное, вещевое и химическое имущество. Автомашин для этого не хватало» (там же).

Скажу честно: я в артиллерии не служил, а потому деталями «тракторного вопроса» не владею. С другой стороны, я все же провел в армии какое-то время и примерно знаю: боеспособность подразделения/части/соединения мало зависит от того, сколько пар сменного белья или запасных противогазов едут в обозе. Вполне можно обойтись в бою и без типографии дивизионной газеты (а также ее редакционного состава), передвижных душевых, походно-полевых жен и прочих командирских «трофеев», замполитовских урн для голосования и трибун для выступлений самих замполитов, а также много чего другого. Чуть выше я уже писал по поводу того, что 1,5–2 тягача на одну дивизионную или корпусную артсистему считалось вполне достаточным, например, в британской армии (степень моторизации которой, к слову, была значительно выше степени моторизации Вермахта). Так что поверить в то, что для нормальной боевой работы одного советского корпусного орудия требовались четыре тягача, а не полтора-два, я пока не могу. Впрочем, кто его знает: когда/если дойдет очередь до «артиллерийской» темы, изучу данный вопрос подробнее…

Пока же я хотел бы поговорить об «устарелости» и «тихоходности» предвоенных тягачей. Как обычно, пришлось создать соответствующий инструмент для работы — в данном случае Приложение № 4. Источниками для вводных данных послужили работы И. Фоллерта, В. Савина и информация с сайтов http://bronetehnika.narod.ru/ и http:/www.autogallery.org.ru/. Как всегда, это привело к достаточно любопытным выводам. Самый интересный тут же бросается в глаза: на 22 июня 1941 года гусеничных артиллерийских тягачей у Красной Армии было гораздо больше (почти на 19 %!), чем гусеничных и полугусеничных (ЗИС-42) машин на 9 мая 1945 года. Мало того, уже к концу июня 1941 года в Красной Армии имелось в два раза больше тягачей, чем в армии-победительнице в мае 45-го. Их было столько, что в итоге хватило двум армиям на четыре года войны: я, разумеется, говорю о десятках тысяч советских тягачей, которыми Красная Армия «поделилась» с Вермахтом летом — осенью 1941 года. Но вернемся к вопросу об «устарелости»…

Прежде всего полностью соглашусь с генералом Федоренко: при существовавшем в ту пору советском нормативе движения моторизованных воинских колонн в 10–15 км/ч (см.: «Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 141), тягачи ЧТЗ-60 (С-60) и СТЗ-З, по идее, не могли угнаться за танковыми и автомобильными колоннами мехкорпусов. К слову, у немцев норматив был такой же: 15 км/ч (см.: «Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 204). Максимальная скорость тягача С-60 — 6 км/ч, у дизельного варианта того же трактора С-65 — 6,95 км/ч (см. Приложение № 4). Кстати, производство последнего началось в 1937 году, и «устаревшим» его называть не совсем корректно. Тем более что его тоже не очень скоростные потомки — тягачи С-100 — служили в армиях Варшавского договора до начала 90-х годов XX века. Даже эта не очень «военная» скорость, впрочем, падала до совсем уж «крестьянских» 3–3,6 км/ч, если к С-60 или С-65 цепляли здоровенную 280-мм мортиру Бр-5, которую, ко всему прочему, приходилось тащить по снегу и грязи. Другой «крестьянин» — СТЗ-З (производство этого «устаревшего» трактора тоже началось в 1937 году) — в отличие от своего военного собрата СТЗ (НАТИ)-5 тоже резвостью не отличался и с прицепленной тяжелой корпусной артсистемой разгонялся в колонне максимум до 4,5 км/ч. В общем, в первом приближении получается сплошной стыд и позор. Но не будем торопиться и рассмотрим все имеющиеся факты.

Упомянутый норматив в 10–15 км/ч более или менее уверенно выполняли тягачи СТЗ-5 (10–14 км/ч при движении в колонне, в зависимости от состояния дорог), С-2 (10–15 км/ч), «Коминтерн» (12–16 км/ч), «Ворошиловец» (13–18 км/ч) и «Комсомолец» (15–20 км/ч). И это неудивительно: «Коминтерн» был сделан на базе среднего танка Т-12, на «Ворошиловце» стоял танковый дизель В-2 (почти такой же, как на Т-34), а «Комсомолец» «произошел» от плавающих танков Т-38 и, по сути, являлся танкеткой (и аналогом английского тягача/транспортера Universal Carreer, производившегося в больших количествах в ходе войны). К началу войны в Красной Армии указанных выше моделей — условно «скоростных» — тягачей числилось порядка 12 450 единиц. Это число включало примерно 5539 тех тягачей, что годились для перевозки тяжелых и сверхтяжелых орудий (13 % от общего числа тягачей и тракторов, составлявшего, напомню, около 45 000). Правда, если к этой цифре добавить танкетки Т-27 и прочие танкетки, захваченные в Польше и Прибалтике, то число «скоростных» машин могло бы значительно вырасти — думаю, на 1–2 тысячи. Но поскольку точных данных на этот счет у меня не имеется, то и гадать не буду… «Недопустимо мало», — скажут в отношении 12,5 тысячи. Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик. И это будет чистой правдой. Но ведь у немцев-то быстроходных полугусеничных машин имелось примерно столько же…

В. Савин подсказывает, что всего к июню 1941 года в Германии было выпущено около 15 500 тягачей этих типов. По его же данным и информации И. Фоллерта, в СССР к началу войны было произведено примерно 14 400 специализированных («скоростных») гусеничных артиллерийских тракторов (не считая попавших в противотанковую артиллерию танкеток Т-27). Я составил небольшую табличку примерного соответствия произведенной до 22 июня германской и советской специализированной техники:

Таблица № 10

Нетрудно заметить, что «по-хорошему» для перевозки тяжелых артсистем годилось лишь около 7400 из выпущенных в рейхе до 22 июня 1941 года полугусеничных машин. В СССР до германского вторжения произвели примерно 6600 скоростных гусеничных тягачей, способных транспортировать дивизионные пушки, корпусные гаубицы и артиллерию РГК со скоростью 10–15 км/ч. Если же учесть, что «выпущено всего» далеко не обязательно означало «было в наличии в войсках», то похоже, что в плане возможностей скоростной перевозки тяжелых орудий между Вермахтом и РККА наблюдался приблизительный паритет. То же самое, кстати, можно сказать и о легких тягачах: ведь примерными аналогами германских 1-тонных Sd.Kfz 10 и 3-тонных Sd.Kfz 11 (всего произведено около 8000) являлись советские 2-тонные «Комсомольцы» (всего выпущено 7780) и танкетки Т-27, которые тоже использовались (к сожалению, в неизвестном мне количестве) для перевозки противотанковых пушек.

Хочу отдельно отметить замечательную энерговооруженность германской полугусеничной техники: от 14–18 л.с. на тонну веса у тяжелых и средних тягачей до феноменальных 29–30 л.с./т у легких 1-тонных и 3-тонных машин. Советская (да и американская) техника данной категории значительно уступала немецкой по этому показателю. Примерно на том же уровне находились лишь «Ворошиловец» с танковым дизелем В-2 (24,2 л.с./т), легкий «Комсомолец» (14,5 л.с./т) и американский М5 (15,2 л.с./т). Правда, несмотря на это, по проходимости тягачи Вермахта значительно уступали гусеничным тракторам Красной Армии, что и подтверждает Й. Фоллерт. «Огромное количество советской техники, — пишет немецкий историк, — попало в руки немцев. Тысячи захваченных тракторов («Beuteschlepper») стали весьма желанным трофеем для германских артиллерийских и тыловых частей, так как их прекрасные возможности при движении вне дорог часто значительно превосходили соответствующие возможности немецких полугусеничных тягачей того времени» («Tyagatshi», перевод с английского здесь и далее мой, с. 23).

Судя по фотографиям, в ту пору можно было часто наблюдать следующую картину: германский полугусеничный тягач тянет пушку, а советский тихоходный «колхозник», в свою очередь, вытягивает из грязи и «немца», и буксируемое им орудие. Как оказалось, при всех своих достоинствах, немецкие вездеходы все же не были приспособлены к советским дорогам (или, вернее, к тому, что ими называлось). Преимущество в энерговооруженности и скорости часто сходило на нет при первом же хорошем ливне, превращавшем грунтовые дороги СССР в море грязи. Именно по этой причине немцы решили, что им не хватит даже «красноармейского привета» — десятков тысяч трофейных советских тягачей. В 1942 году они спешно разработали и запустили в громадную (по их масштабам) серию гусеничный 3-тонный трактор «Ост» («Восток»), Несмотря на его относительно низкую скорость (20–30 км/ч против 50–60 км/ч у полугусеничных машин), немцы совершенно правильно (но с большим опозданием) рассудили, что в России действует парадоксальное правило: «Тише едешь — дальше будешь».

Интересно посмотреть и на то, что происходило в плане моторизации артиллерии Красной Армии после страшных поражений 1941 года. «Потери в технике, — пишет Й. Фоллерт, — были колоссальными. По грубой оценке, потери в тягачах составили до 50 %! После того как советское Главное командование пришло в себя, было принято решение сфокусировать весь оставшийся индустриальный потенциал на производстве танков. Выпуск тракторов пришлось прекратить. История советских артиллерийских тягачей началась в 1924 году с импровизированного использования в качестве таковых тракторов «Коммунар». Ее продолжили сельскохозяйственные тракторы С-60 и С-65. Полная механизация Красной Армии должна была завершиться внедрением новейших типов машин — вроде «Ворошиловца», но история советских гусеничных тягачей практически закончилась в 1942 году. Несмотря на более позднюю попытку возродить производство военных тракторов в 1943 году, большая часть остававшихся на службе тягачей представляла собой технику, которая смогла пережить германское нападение 1941 года. В ходе последних битв за рейх в районе Берлина весной 1945 года советская артиллерия полностью господствовала на поле боя. В то же время тягачи, которые перевозили эти орудия, являлись все теми же ветеранами периода поздних 30-х и начала 40-х годов» (там же, с. 17). Вот тебе и на! Оказывается, что в течение четырех лет Красная Армия пользовалась преимущественно «остатками былой роскоши»! И ничего, как-то обошлись: «советская артиллерия полностью господствовала на поле боя»… Интересно, в 42-м генерал Федоренко тоже писал бумаги — просил «изъять» «устаревшие» С-60 и СТЗ-З? Или угомонился и теперь уже тихо благодарил судьбу за то, что немцы не отобрали и вторую половину тихоходных «колхозников»?..

Пару слов о том, как Вермахт воспользовался неожиданным, но пришедшимся весьма кстати подарком Красной Армии. Прежде всего остановимся на том, как обычно распределялась военная добыча. В немецкой армии (как, впрочем, и во всех остальных) существовали два пути распределения трофеев и постановки их на вооружение. Часть захваченного германские части и соединения сдавали централизованной трофейной службе. Тыловики оценивали и испытывали те или иные образцы чешской, французской, британской или «большевистской» техники и вооружения, принимали решение об их военной ценности, присваивали официальные обозначения, производили, если считали нужным, те или иные модификации, а затем организованным порядком распределяли принятые на вооружение образцы по соединениям и частям. Пожалуй, не меньшая часть трофеев до централизованной службы не доходила и ставилась на вооружение «явочным порядком». «Помимо «официально» зарегистрированных и принятых на вооружение трофейных транспортных средств, — пишет Фоллерт, — германские части использовали ту технику, которую захватили непосредственно в ходе боевых действий» (там же, с. 23).

Иными словами, во многих случаях немцы предпочитали не докладывать о привалившем им счастье, а использовали советские трактора (а также танки, автоматическое оружие, полевые кухни и многое другое) «напрямую». Такую технику применяли до той поры, пока она не выходила из строя или не заканчивались трофейные же запчасти/боеприпасы. Как замечает Фоллерт, порой тыловые службы войсковых частей Вермахта ремонтировали и переделывали советские тягачи «с удивительным — принимая во внимание общую ситуацию — вниманием к деталям и знанием дела» (там же). Подчеркнем: в ходе войны немцы применяли десятки захваченных советских самолетов, сотни орудий и танков, тысячи автомобилей. Трактора же они использовали десятками тысяч. Думаю, не будет преувеличением сказать, что трофейные гусеничные тягачи советского производства в первые годы войны сыграли весьма важную роль в вопросе повышения общей мобильности боевых частей Вермахта (особенно тяжелой артиллерии, которая до этого применяла почти исключительно конную тягу) и его тыловых служб. Коротко остановимся на истории использования отдельных моделей.

Так, бронированные тягачи «Комсомолец» применялись Вермахтом не только для буксировки противотанковых пушек, но и как танкетки — «для выполнения полицейских функций» (там же, с. 110). Тягачи данного типа считались боевыми машинами и использовались почти исключительно в строевых частях (там же). На фото, помещенном на с. 124 книги Фоллерта, можно увидеть «Комсомольца», который тащит германскую тяжелую 150-мм гаубицу с передком (вес в походном положении 6,3 тонны). Как это удавалось делать машине, чей «официальный» максимальный буксируемый вес составлял 3 тонны, мне неизвестно…

Теперь о «колхознике» — дизельном С-65. «В целом, — продолжает свой рассказ Й. Фоллерт, — трактор С-65 нашел в Вермахте столь же широкое применение, что и в Красной Армии» (там же, с. 166). Обычно его использовали вместо лошадей в частях тяжелой артиллерии, а также в инженерных, строительных и тыловых войсках (там же). «Сталинец-65», — хвалит Фоллерт советский «Катерпиллер», — служил в Вермахте очень хорошо» (там же, с. 168). Судя по фотографиям из немецких архивов, С-65 буксировал 210-мм мортиры и 150-мм тяжелые полевые гаубицы s.F.H.18. В случае последних существует любопытная фотография, на которой советский «шлеппер» тащит сразу две гаубицы этого типа, да еще и прицеп «цугом» (там же, с. 182). Весь этот «поезд» весил никак не меньше 14 тонн. «Официальные» же пределы возможностей трактора — 10 тонн… Таскали «сталинцы» на службе у «германа» и «родные» орудия — скажем, брошенные Красной Армией корпусные 152-мм гаубицы МЛ-20. Судя по фотографиям, использовали «кароший» трактор и в самом Рейхе (там же, с. 171). На с. 174 книги Фоллерта есть еще более удивительное фото: на нем С-65 вытаскивает из грязи другую советскую боевую машину, попавшую на германскую службу, — Pz.747 (г) («в девичестве» — танк Т-34-76).

Специализированный артиллерийский тягач СТЗ-5 (военная версия гражданского СТЗ-З) оказался, по словам Фоллерта, «чрезвычайно надежной машиной с весьма широкой сферой применения» (там же, с. 220). Интересно, что в СССР эту модель производили на Сталинградском тракторном заводе вплоть до сентября 1942 года — пока на территории предприятия не начались бои. Общая цифра выпуска СТЗ-5 (СТЗ-НАТИ) составила 9944 единицы, что делает его наиболее массово производимой моделью советского специализированного артиллерийского тягача (там же, с. 221). Несмотря на то что, по оценке германского историка, не менее 50 % предвоенного парка этих машин было потеряно в 1941 году, многие из них «дожили до победы» и еще долго служили в Красной Армии после окончания войны, после чего были переданы в сельское хозяйство. По словам Фоллерта, немцы очень быстро оценили технические достоинства тягача и тысячи захваченных СТЗ-5 попали в боевые (обычно артиллерийские) части Вермахта. Тыловикам же он доставался редко. Учитывая поразительное внешнее сходство СТЗ-5 с разработанным для Восточного фронта артиллерийским тягачом «Ост» («Восток»), можно предположить, что именно советский «артиллеришлеппер» вдохновил немцев на разработку и массовое производство своих собственных машин подобного типа.

Пригодился Вермахту и другой «крестьянин» — СТЗ-З. «Прекрасное добавление к транспортному парку Вермахта» — так характеризует его Й. Фоллерт (там же, с. 206). Из-за сравнительно небольшого веса этот трактор применялся преимущественно тыловыми частями, но существует немало свидетельств его использования для буксировки средних и тяжелых артсистем — вроде все той же 150-мм тяжелой полевой гаубицы s.F.H.18. В целом, если говорить о немецких фотографиях советских тракторов и тягачей, использованных в книге Фоллерта, складывается впечатление, что на примерно 30 % из них изображена техника, брошенная Красной Армией. Иногда тягачи доставались немцам целыми колоннами — вместе с абсолютно невредимыми пушками и гаубицами. На других же 30 % фотографий советские трактора вытаскивают из грязи всевозможную немецкую технику или тянут за собой целые поезда не совладавших с главным сталинским оружием грузовиков, орудий и прицепов.

Больше всего немцев впечатлил захваченный ими в сравнительно небольшом количестве специализированный артиллерийский тягач «Ворошиловец». И немудрено! При боевом весе в 15,5 тонны и мощности двигателя (танковый дизель В-2 или карбюраторный М-17Т) в 375–400 л.с. «Ворошиловец» имел удельную мощность 24,2—25,8 л.с./т. Фактически энерговооруженность и скоростные характеристики этого тягача соответствовали параметрам британских крейсерских танков того времени. У самого распространенного советского тягача послевоенной поры МТ-ЛБ (появившегося на свет в конце 60-х и созданного на основе плавающего танка ПТ-76) тот же показатель составлял 20 л.с./т. Первый более или менее сопоставимый аналог у «Ворошиловца», производство которого началось в 1939 году, появился лишь в Америке (и то только в 1944 году): я имею в виду американский «скоростной трактор» Мб. Правда, будучи оснащенным двумя 193-сильными двигателями (общая мощность — 386 метрических л.с.: почти такая же, как у советского тягача), штатовский трактор весил вдвое больше советского аналога — 34,5 тонны. Соответственно и его удельная мощность была гораздо скромнее — 11,2 л.с./т. При этом обе машины выполняли одинаковую задачу — транспортировали артиллерию большой и особой мощности (преимущественно гаубицы и мортиры калибра свыше 200 мм) и эвакуировали с поля боя поврежденные средние и тяжелые танки. Выходит, что «Ворошиловец» — при его вполне «танковых» ТТХ — являлся чуть ли не самым «продвинутым» тяжелым (и в то же время скоростным) гусеничным тягачом Второй мировой войны. Как и другой замечательный тягач — СТЗ-5, — «Ворошиловец» производился в Сталинграде до осени 1942 года. Правда, всего их было выпущено до обидного мало: «каких-то» 1123 единицы (по советским меркам, практически «ничто»). С другой стороны, мне не дает покоя одна мысль: ведь столь же выдающимися (и даже лучшими) техническими параметрами обладали тысячи других гусеничных машин, состоявших на вооружении Красной Армии в середине 1941 года. Я, разумеется, имею в виду танки БТ. Когда я слышу очередное стенание о том, что советским мехкорпусам не хватало скоростных тягачей для перевозки своих тяжелых пушек и гаубиц, тут же напрашивается вопрос: а почему для этих целей не использовали танки?..

В конце концов, история использования танков в роли бронированных тракторов достаточно богата примерами. С начала 30-х в Красной Армии служили тягачи Т-26Т на базе «Виккерс, 6-тонный», а с 1936 года — «комсомольцы», созданные на основе плавающих танков Т-38. Уже в ходе войны для эвакуации подбитых танков широко применялись тягачи на базе Т-34 (обычно со снятой башней). То же самое, кстати, делали и в других армиях мира: например, артиллерийский тягач/транспортер боеприпасов на основе «безбашенного» танка «пантера» производился в Германии. В Америке тамошний «скоростной трактор» М5 был сделан на базе легкого танка «Стюарт». В Великобритании в 30-х годах широко использовался артиллерийский тягач «Средний дракон» на базе все того же «Виккерс, 6-тонного», а в ходе войны для перевозки противотанковых 17-фунтовок (76-мм) приспособили «безбашенный» крейсерский танк «Крусейдер» — аналог все тех же советских БТ-5 и БТ-7. Так в чем же была проблема? Почему в случае крайней необходимости для перевозки советских орудий (причем практически всех типов) нельзя было использовать советские же танки?.. Мало их, что ли, было?! Лично у меня напрашивается только один ответ: использовать бронированные боевые машины для этих целей не стали, поскольку не посчитали необходимым. Советские танковые начальники вполне могли считать, что обойдутся и тем, что имелось.

На ту же мысль наталкивает история применения Красной Армией тракторов и специализированных тягачей уже после начала войны и катастрофических поражений 1941 года. Так, Й. Фоллерт подсказывает, что с июня 1941 года по сентябрь 1945 года в СССР по ленд-лизу было поставлено 7570 гусеничных тракторов (еще полтысячи утонули вместе с судами конвоев, которые были потоплены немецкими авиацией и флотом). В Приложении № 4 я попытался систематизировать информацию касательно указанной тракторной техники. Сразу бросается в глаза, что собственно специализированных артиллерийских тягачей в поставленной номенклатуре было очень мало — всего лишь 3 %: это 200 штук так называемых «скоростных тракторов» М5 (как уже упоминалось выше, эту машину создали на базе легкого танка «Стюарт»). Все остальные «катерпиллеры», «аллис-чалмерсы» и «харвестеры» — типичные сельскохозяйственные машины, являвшиеся весьма близкими аналогами советских С-60/65 и СТЗ-З. Правда, в Интернете мне попался текст одной из книг М. Барятинского, в которой он утверждает, что все эти машины были якобы модифицированы под военные нужды. Мол, «максимальные скорости их движения были повышены от 12 до 17 км/ч… Практически же средние скорости движения этих тракторов не превосходили 5–8 км/ч» («Танки ленд-лиза в бою»).

Всякое может быть… В конце концов, военный СТЗ-5 ездил в три раза быстрее своего гражданского аналога — СТЗ-З. Тем не менее насчет американских тракторов у меня имеются определенные сомнения. Прежде всего, я пока не нашел никаких упоминаний о столь серьезных модификациях тамошних «фермеров». И вообще не обнаружил каких-то следов специальных военных разновидностей сельхозтракторов США времен Второй мировой. Единственное имеющееся у меня подтверждение этого — инструкция по эксплуатации трактора Allis-Chalmers HD-10W, изданная Минобороны США в 1942 году (www.scribd.com/doc/ 17291503/TM-9787A-Heavy-Tractor-M1 — AllisChalmers-HD10W). В ней действительно говорится о том, что указанный трактор мог развивать максимальную скорость в 17,7 км (11 миль)/ч без груза по шоссе. В отсутствие данных о ТТХ чисто гражданской версии трактора (если действительно существовали две отдельные разновидности) я не могу сделать окончательного вывода относительно того, являлась ли упомянутая максимальная скорость результатом специально осуществленных конструктивных изменений или фермерский HD-10W изначально был столь «резвым». Так или иначе, максимальная скорость артиллерийского тягача — весьма относительный показатель: никого, в общем-то, не интересует, с какой максимальной скоростью можно покататься на пустой машине. Реальный интерес представляет информация о том, с какой скоростью в течение сравнительно долгого времени может двигаться та или иная модель трактора при буксировке артсистем и прицепов. А вот тут-то и оказывается, что упомянутая модель «Аллис-Чалмерса» оставалась откровенно «крестьянской». Инструкция, изданная Минобороны США, свидетельствует: на 2-й (условно «маршевой») передаче с грузом 5,5 тонны данный трактор развивал максимальную скорость в 4,2 км/ч. Эта нагрузка, заметим, значительно меньше походного веса орудий советского «корпусного дуплета» — 122-мм пушки образца 1931/37 г. и 152-мм гаубицы МЛ-20 образца 1937 г. (7,25 и 7,27 тонны соответственно). Можно предположить, что с большим буксируемым весом скорость HD-10W была бы еще меньше: скажем, порядка 3–3,5 км/ч. Таким образом, в плане своих боевых возможностей упомянутый американский «мобилизованный фермер» (иначе Минобороны США не ставило бы свой штамп на инструкции по его эксплуатации) ничем не отличался от советских аналогов — С-60/65 и «коммунаров» (60 л.с.).

Там же — в Интернете — я нашел и отсканированные оригиналы отчетов об испытаниях тракторов, которые уже в течение многих десятков лет проводятся в США университетом штата Небраска (http://www.tractordata.com/ farmtractors). Из отчетов следует, что с такой же скоростью — 3,3–4 км/ч — (и со сравнимым грузом) в течение десяти часов на 2-й передаче могли двигаться и другие поставлявшиеся в СССР тягачи. Поскольку все использованные при испытаниях «маршевые» нагрузки (3–6,9 тонны) были меньше веса советских корпусных артсистем (около 7,3 тонны), то «боевая» скорость американских тракторов никак не могла превышать аналогичные показатели советских «военных крестьян» — уже знакомых нам С-60/65, «коммунаров» и СТЗ-З. Каким образом фермерский «Катерпиллер» D7 мог, по утверждению М. Барятинского, даже после якобы внесенных «военных» усовершенствований, двигаться со средней скоростью 6 км/ч, имея в качестве нагрузки 14-тонный прицеп (то есть эквивалент двух советских корпусных артсистем), лично мне непонятно. Особенно если вспомнить, что его тоже якобы модифицированный аналог — уже упоминавшийся «военный» «Аллис-Чалмерс» HD-10W — демонстрировал максимальную скорость в 4,2 км/ч при нагрузке в 5,5 тонны. Чему верить?.. Лично я склонен верить тому, что видел собственными глазами, то есть абсолютно непредвзятым американским отчетам об университетских испытаниях и руководству по эксплуатации, изданному Минобороны США.

Приходится сделать вывод: в ходе войны советских военных вполне устраивали «мирные» скорости имевшихся в их распоряжении средних (СТЗ-З) и тяжелых (С-60/65, «Коммунар») сельхозтракторов, использовавшихся для перевозки тяжелых орудий. Если бы дело обстояло иначе, то соответствующие модели советских специализированных тягачей продолжали бы производить гораздо большими сериями в течение войны, а в номенклатуре техники, поставляемой по ленд-лизу (и, соответственно, согласованной с советскими властями), было бы гораздо больше не тихоходных фермерских машин, а военных «скоростных тракторов» — М4, М5 и Мб, а также тяжелых колесных грузовиков «Мак», которые сами американцы обычно использовали для буксировки своих артсистем большой и особой мощности. Впрочем, когда им приходилось двигаться вне дорог, то военнослужащие армии США и корпуса морской пехоты не стеснялись использовать уже знакомых нам «фермеров»: в Интернете можно найти как минимум одну фотографию, на которой «Харвестер» TD-18 тащит 155-мм тяжелую пушку «Длинный Том» по одному из Соломоновых островов.

Мало того, Й. Фоллерт сообщает, что даже после окончания войны советская артиллерия не спешила отказываться от, казалось бы, дискредитировавших себя медлительных гусеничных «крестьян». Так, с 1946 года на смену дизельному трактору С-65 пришел С-80. Его характеристики: вес — 11,9 т; максимальный буксируемый вес — 8,8 т; мощность двигателя — 80 л.с.; максимальная скорость — 9,65 км/ч. От предшественника он отличался лишь повышенной мощностью двигателя. Эту модель, в свою очередь, начиная с 1958 года начал заменять трактор С-100: мощность двигателя — 90 л.с.; максимальная скорость — 7,6—10,2 км/ч. Понятно, что их «боевая» скорость с артсистемой в колонне не могла превышать все те же 3,5–4,5 км/ч. Лишь со временем на смену им пришли более «продвинутые» специализированные артиллерийские тягачи МТ-ЛБ. Но, скажем, в не самой технически отсталой армии ГДР прямые потомки С-65 активно использовались вплоть до начала 90-х годов XX века. Й. Фоллерт по этому поводу иронизирует: «Выходит, что «сталинцев» использовали две разные германские армии!» («Tyagatchi», с. 335). Пришлось ему сделать и другой парадоксальный вывод: несмотря на почтенный возраст и «крестьянское» происхождение, «устаревшие» С-65 и их прямые потомки служили «под знаменами» нескольких армий больше 60 лет!

Но как это было возможно? Каким образом в ходе «войны моторов» противоборствующим сторонам сходило с рук использование тяжелой механизированной артиллерии, передвигавшейся с «пехотной» скоростью — 3–4 км/ч? Почему советских военных устраивали тихоходные сельскохозяйственные трактора? Наконец, как тем же немцам удавалось столь долго побеждать самые сильные и моторизованные армии мира, используя для перевозки своей тяжелой артиллерии старых добрых коняк-ломовозов?.. Думаю, ответ надо искать в том, каким образом воюющие стороны применяли свои тяжелые орудия…

Еще в ходе Первой мировой войны стало понятно, что единственный действенный способ проламывания заблаговременно подготовленной глубоко эшелонированной обороны противника — это массированное использование тяжелой и сверхтяжелой артиллерии. На одной из самых впечатляющих фотографий той войны изображены десятки стоящих рядами английских тяжелых орудий, ведущих огонь по германским траншеям. Массированное применение тяжелой и сверхтяжелой артиллерии (а также пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков) для преодоления укрепрайонов являлось одним из «азов» и советской концепции «глубокой операции». Правильность подобного подхода лишний раз продемонстрировал опыт преодоления линии Маннергейма в ходе «зимней войны». Тогда, несмотря на первоначальные неудачи, в очередной раз стало понятно: непреодолимой обороны не существует. А «секрет» ее проламывания заключается исключительно в тоннаже взрывчатки, израсходованной на единицу площади за единицу времени.

Вот как описывал действия Красной Армии в ходе типичного советского наступления бывший немецкий генерал-танкист Э. Раус:

«Уничтожение наших войск на передовой массированным артиллерийским огнем, сконцентрированным в отдельных точках обороны;

Нейтрализация или уничтожение нашей артиллерии с помощью массированного контрбатарейного огня и воздушных ударов;

Уничтожение наших штабов — вплоть до штабов армейского уровня — путем нанесения воздушных ударов и артиллерийского огня;

Препятствование сосредоточению наших резервов с помощью артиллерийских и воздушных налетов;

Удары по коммуникациям, ведущим к линии фронта — чтобы воспрепятствовать выдвижению резервов и подвозу боеприпасов;

Массированные танковые удары в глубину, что позволяло русским получить свободу маневра» («Panzer Operations», с. 276).

Как видим, введению в прорыв танковых армий должно было предшествовать уничтожение обороны немцев на всю ее глубину с помощью массированного огня артиллерии, налетов авиации и атак ударных пехотных частей в сопровождении тяжелых танков прорыва. Соответственно, для ведения массированного огня требовалась высочайшая (десятки и даже сотни стволов на километр фронта) концентрация артиллерии. Если в битве под Москвой в декабре 1941 года войска Западного фронта поддерживали «остатки былой роскоши» — 7985 орудий и минометов, то в Белорусской операции 1944 года — уже 31 679 артсистем. В последнем сражении войны — Берлинской операции — приняло участие 41600 орудий и минометов (по 200–400 стволов на 1 км фронта). Разумеется, немцы пытались использовать всяческие хитрости. По словам Рауса, иногда — угадав момент начала ожидавшейся артиллерийской подготовки — его войска успевали организованно отойти на запасные позиции. В таких случаях тысячи орудий и реактивных минометов, а также сотни самолетов часами перепахивали пустое место, а пехота и танки атакующих группировок Красной Армии, пройдя зону практически сплошного поражения, натыкались на нетронутую немецкую оборону. Правда, удавались эти тевтонские хитрости далеко не всегда: об этом, в частности, свидетельствует и сам исход войны. В конечном итоге все равно выяснилось, что «против лома нет приема»…

Понятно, что подготовка крупномасштабного наступления на заблаговременно организованную оборону сильного противника не могла быть делом часов или даже дней: на скрытое сосредоточение сотен стволов тяжелой артиллерии и подвоз десятков тысяч снарядов требовались недели. При этом то, с какой скоростью упомянутые артсистемы выдвигались в районы сосредоточения от железнодорожных станций — 3 км/ч или 32 км/ч, — особой роли не играло. Соглашаясь с В. Суворовым, я уже писал о том, что именно в этой заблаговременной концентрации огневой мощи для проведения грандиозной по своим масштабам артподготовки кроется секрет так называемых «полигонных стрельб», которые якобы собиралась осуществлять (никаких свидетельств проведения этих стрельб я пока не обнаружил) накануне войны тяжелая (и прикрывавшая ее зенитная) артиллерия многих советских соединений.

Если помните, некоторые советские генералы-мемуаристы жаловались, что орудия их соединений во второй половине июня неожиданно приказали отправить на приграничные полигоны (Львовский, Повурский, Брестский и пр.) для проведения каких-то «опытных» учений и стрельб. Некоторые военачальники гордо утверждали, что смогли «убедить» вышестоящее руководство не трогать их артсистемы или вернуть их с полигонов. Уверен: «убеждение» заключалось в приведении аргументов, свидетельствовавших о том, что применение тех или иных «органических» артполков было целесообразно не где-то «у соседей», а непосредственно в полосе предполагаемых действий того или иного стрелкового или механизированного корпуса. Это, кстати, вполне естественное поведение для любого командира любой части или соединения, всегда с понятным отвращением относящегося к любому — даже временному — посягательству на хотя бы часть его «хозяйства». Не надо забывать и о том, что многим командующим мехкорпусами и так пришлось в середине июня подчиниться приказам окружного (фронтового) начальства, согласно которым их автомашины оказались задействованы на перевозке к границе воинского имущества стрелковых корпусов «второй линии». А поскольку в том же направлении — к приграничным лесам — в ночь на 19 июня двинулись в преддверии скорого начала «событий» и их собственные дивизии, то командиры механизированных соединений не могли не испытывать по этому поводу вполне понятное раздражение. Тем сторонникам «традиционных» взглядов, которые по-прежнему пытаются объяснять упомянутую концентрацию корпусной артиллерии (и артиллерии РГК) на приграничных полигонах «дуростью» советских генералов, я предлагаю изучить то, как соответствующая подготовка к проведению стратегических наступательных операций проводилась в последующие периоды войны (а также в ходе «зимней войны» с финнами). Уверен: они обнаружат не так уж и много отличий. Одно из них будет заключаться в том, что про «полигонные учения» после 22 июня 1941 года нужда врать отпала…

Что происходило с советской тяжелой артиллерией после прорыва германской обороны? Присоединялась ли она к танковым колоннам, устремлявшимся по созданным «коридорам» в немецкие тылы? Скажу честно: пока я не нашел упоминаний о том, что тяжелые пушки и гаубицы следовали в боевых порядках танковых частей. Роль артиллерийского сопровождения, судя по воспоминаниям ветеранов-танкистов, отводилась самим танкам и самоходным артиллерийским установкам. По моим впечатлениям, в первой половине войны не пробовала угнаться за передовыми танковыми клиньями и германская тяжелая артиллерия, хотя зенитные и противотанковые пушки почти всегда входили в состав так называемых «боевых групп» (танковый или мотопехотный полк с подразделениями усиления). Собственно, именно в высочайшей мобильности «боевых групп» Вермахта (а также в прямо-таки авантюрной смелости командовавших ими офицеров) и заключался секрет их феноменальных успехов в первой половине Второй мировой войны. При столкновении с хорошо подготовленной обороной как немецкие, так и советские танковые и механизированные соединения (в 1943–1945 годах) предпочитали обойти опорные пункты стороной и оставить их «на потом» подоспевшим пехотным дивизиям и двигающейся вместе с ними тяжелой артиллерии. Отсюда и вполне достаточная «пехотная» скорость передвижения большинства артполков — 3–4 км/ч. Насколько я понимаю, задача сопровождения танковых и механизированных колонн дивизионами тяжелой артиллерии была решена лишь спустя десятки лет после окончания Второй мировой войны — когда на вооружении самых передовых армий мира появились тяжелые самоходные гаубицы, системы залпового огня и другие артсистемы.

Нельзя забывать и о том, что упоминавшийся выше норматив 1941 года — 15 км/ч — далеко не всегда соблюдался не только артполками, но также танковыми частями и соединениями. Вот что написали по поводу темпов продвижения советских танковых колонн во время «освободительного похода» в Польшу «антисуворовцы» Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик: «Средний темп продвижения передовых танковых бригад в полосе Белорусского фронта составил 40–60 км в сутки» («Июнь 1941. Запрограммированное поражение», с. 183). Если разделить указанные цифры на 24, то получится средняя скорость движения, равная 1,7–2,5 км/ч. Танковые части Украинского фронта двигались еще медленнее — «до 45 км» в сутки (1,9 км/ч). Заметим, что в данном случае речь идет о гораздо менее громоздких, чем танковые дивизии, формированиях — бригадах. Да и сопротивления со стороны польской армии почти не наблюдалось… В общем, если вернуться в начало главы и вспомнить утверждения тех же авторов о «недопустимо низкой скорости буксировки» советских сельскохозяйственных тракторов, то лично я воспринимаю их аргументы с еще большим недоверием.

В целом же хочу повторить некоторые выводы, сделанные на основании даже относительно короткого изучения вопроса об артиллерийских тягачах и тракторах Красной Армии:

1) техники данной категории в РККА вполне хватало даже до начала войны и проведения открытой фазы мобилизации. Мало того, 45 000 довоенных советских тракторов и тягачей хватило не только Красной Армии, но и армии немецкой, которой летом — осенью 1941 года досталась примерно половина тракторного парка Страны Советов. «Тихоходные» советские трактора, обладавшие, тем не менее, весьма высокой проходимостью по бездорожью и вполне приемлемой надежностью, оказали Вермахту незаменимую услугу, так как германский Генштаб не смог предугадать действительное, то есть совершенно отвратительное, состояние дорог в СССР;

2) даже если в автобронетанковых войсках Красной Армии не хватило бы скоростных специализированных тягачей для перевозки тяжелых орудий со скоростью 10–15 км/ч, в этом качестве — при желании и элементарной заблаговременной организационной и технической (приварить буксировочные узлы) подготовке — вполне можно было бы использовать советские же танки (прежде всего БТ);

3) последнее не делалось по той простой причине, что скромных скоростей гражданских тракторов было вполне достаточно как в начале войны, так и на ее завершающем этапе. Об этом, в частности, свидетельствуют номенклатура и ТТХ поставлявшейся по ленд-лизу американской тракторной техники, а также тот факт, что число скоростных тягачей для перевозки тяжелых артсистем в Красной Армии в июне 1941 года (около 5539 единиц) было немногим меньше, чем в мае 1945 года (около 6887 штук). Когда Й. Фоллерт указывает на то, что тихоходные «крестьяне» Красной Армии не смогли «убежать» от немцев из-за своей низкой скорости, он забывает о том, что точно так же не спаслись от «германа» и самые быстрые в мире танки БТ. Когда гражданские «шлепперы» оказывались прижатыми к глубокой реке вместе с быстроходными танками Красной Армии (сцена на одной из фотографий на с. 297 книги Фоллерта), и те и другие бросались совершенно одинаковым образом. Та же участь, напомню, постигла и тысячи оставленных на приграничных аэродромах советских самолетов: уж те-то точно летали быстрее немецких танков! Горы брошенной на побережье Ла-Манша британской военной техники (включая и весь предвоенный парк артиллерийских тягачей), а также немецкой на более поздних этапах войны — под Сталинградом и Уманью, в Северной Африке и возле Фалеза — также не имели ничего общего с ТТХ танков, тягачей и грузовиков. Скорее дело заключалось в стратегических просчетах тех или иных генералов, маршалов и фельдмаршалов;

4) уровень моторизации германской тяжелой артиллерии 22 июня 1941 года был значительно ниже уровня моторизации советской корпусной артиллерии. Большая часть немецких гаубиц перевозилась с помощью лошадей. Данная ситуация изменилась лишь после захвата десятков тысяч советских тракторов;

5) утверждения о том, что для перевозки одного орудия советского «корпусного дуплета» (122-мм пушки и 152-мм гаубицы) требовалось больше, чем 1,5–2 тягача, представляются мне необоснованными и неубедительными.

А сейчас я хочу поговорить об еще одном популярном тезисе — якобы имевшей место неспособности оборонной промышленности СССР обеспечить потребности автобронетанковых войск Красной Армии в технике, необходимой для оснащения всех 29 мехкорпусов. Насколько я могу судить, первым эту тему в свое время «застолбил» главный советский мемуарист — Г.К. Жуков. С редким для него (а потому подозрительным) пафосом саморазоблачения он писал: «Однако мы не рассчитали объективных возможностей нашей промышленности. Для полного укомплектования новых мехкорпусов требовалось 16,6 тысячи танков только новых типов, а всего около 32 тысяч танков» («Воспоминания и размышления», с. 197). М. Барятинский в книге «Великая танковая война» соглашается с бывшим начальником Генштаба, который вместе со своими многочисленными подчиненными якобы был не в ладах с арифметикой: «Для обеспечения новых формирований требовалось уже около 32 тыс. танков, в том числе 16,6 тыс. танков Т-34 и КВ. Чтобы выпустить необходимое количество боевых машин при существовавшей в 1940–1941 годах мощности танковой промышленности, даже с учетом привлечения новых предприятий, таких, как Сталинградский и Челябинский тракторные заводы, требовалось не менее четырех-пяти лет. Трудно понять логику принятия такого решения (имеется в виду создание 21 новых мехкорпусов. — Прим. авт.), когда война буквально стояла у порога. Еще более трудно понять, чем руководствовался его главный инициатор — начальник Генерального штаба Красной Армии Г.К. Жуков» (с. 177). О том же, только с большим надрывом, пишет Р. Иринархов в книге «Красная Армия в 1941 году»: «Да, здесь был заложен огромный стратегический просчет руководства Красной Армии, совершенно не учитывавшего возможностей танкостроительного производства. Несмотря на огромное непрерывно продолжавшееся производство танков, их катастрофически (!) не хватало для новых механизированных соединений. Для их полного укомплектования требовалось 10 лет (при выпуске 2700 танков в год), но этого времени уже не было отпущено» (с. 163).

В принципе я согласен: только безответственные авантюристы могли планировать создание двадцати девяти (а фактически тридцати) огромных механизированных соединений по тыще танков в каждом в абсолютно нищей стране. Но действительно ли Жуков, Вознесенский, Малышев и прочие выдающиеся военные и хозяйственные деятели не умели считать?.. Позволю себе усомниться в правильности вышеприведенных выводов столь уважаемых мною авторов. Обратимся к источникам. Официальная «История Второй мировой войны» на с. 48 5-го и с. 343 6-го томов приводит таблички с цифрами производства различных видов боевой техники в СССР в 1941 и 1942 годах. Надо сказать, что упомянутые годы были самыми трудными для военной промышленности страны. Для этого существовал целый ряд причин. Так, в первой половине 1941 года танкостроители только приступали к массовому производству танков новых моделей, испытывая при этом как обычные для всего мира, так и специфические советские проблемы — вроде низкой культуры производства, неправильной мотивации, фактически восстановленного крепостного права, ужасных условий жизни (вернее, существования) рабочих и отправленных в концлагеря конструкторов и специалистов. Во второй половине года производство резко увеличилось, но накатывавшаяся на территорию СССР война внесла свои коррективы. Скоро был потерян Харьков — один из «столпов» советского танкостроения, а еще два завода оказались в блокадном Ленинграде. С потерей Украины и эвакуацией многих ленинградских и московских производств возникла острая нехватка стратегического сырья и ключевых компонентов — например, танковых дизелей В-2, вместо которых на Т-34 приходилось ставить карбюраторные авиационные двигатели. Американские поставки и создание новых производств на Урале и в Сибири, которые в последовавшие годы войны во многом сняли упомянутые выше проблемы, тогда были еще в стадии организации.

Тем не менее в 1941 году в СССР было выпущено 6590 танков (из них, согласно М. Барятинскому, 4867 во втором полугодии, включая 2816 Т-34 и КВ). Непростым оказался и 1942 год: начиная с сентября один из основных производителей бронетанковой техники — Сталинградский завод — превратился в поле боя. Невзирая ни на что, в 1942 году в СССР было произведено 24 446 танков. В самом тяжелом — втором — полугодии 1942 года было выпущено 13 268 танков всех типов, включая 8996 Т-34 и КВ. М. Солонин приводит уточненные цифры производства 1942 года: 24 718 танков, включая 2553 КВ и 12 527 Т-34 — всего 15 080 тяжелых и средних танков за год («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 32).

Что же получается?.. Даже потеряв половину промышленного потенциала, источники сырья на Украине и сотни тысяч призванных на фронт квалифицированных рабочих и специалистов, советская промышленность смогла ежемесячно производить в среднем 2059 танков (включая по 1499 КВ и Т-34 в месяц, если считать по второму полугодию 1942 года). Что это означает? А то, что даже в самых тяжелых условиях, которые только можно себе представить, СССР смог бы вооружить свои недоукомплектованные мехкорпуса танками Т-34 и КВ не за четыре-пять лет, как пишет М. Барятинский, и тем более не за 10 лет, как пишет Р. Иринархов, а максимум за 11 месяцев. Чтобы прийти к этому сроку, достаточно разделить 16 653 машины «некомплекта» Т-34 и КВ, упоминаемого М. Барятинским (эта цифра включает танки не только в мехкорпусах, но и в трех отдельных танковых дивизиях), на 1499 — цифру среднего производства средних и тяжелых танков во втором полугодии 1942 года.

Мало того, согласно моим таблицам, всего в 29 мехкорпусах на 1 июня 1941 года имелось минимум 16 594 танка. Учитывая общее количество танков в Красной Армии на 22 июня 1941 года, равное 25 000, это означает, что при желании «по сусекам» можно было наскрести еще 8406 машин. И тогда средняя укомплектованность всех мехкорпусов составила бы 84 % уже к началу войны (25 000 разделить на 29 899). А ведь во втором полугодии 1941 года, согласно М. Барятинскому, было произведено (напомню: в тяжелейших условиях!) 4867 танков, включая и 2816 Т-34 и КВ. Если прибавить эту цифру к имевшимся в Красной Армии 25 000 танкам, то получаем максимально возможную укомплектованность в 99,9 % всех 29 мехкорпусов уже до конца 1941 года! Да, не все из упомянутых 25 000 танков были исправны, а новейших танков все равно не хватало бы до штатной величины, но все равно — о каких же «десяти годах» говорит Р. Иринархов?! Даже потеряв половину промышленности и большую часть сырьевой базы, лишившись сотен тысяч квалифицированных рабочих и специалистов, построив часто с нуля в условиях сибирской зимы сотни производств, СССР выпускал в среднем по 20 000 танков и САУ в год в течение всей войны. Сколько же тогда могла дать советская оборонка, если бы Красная Армия ударила первой?.. Знаю одно: никак не меньше.

В книгах цикла «Большая война Сталина» я уже писал о том, что по совокупности многих показателей (уровню начального образования и начальной военной подготовки, обученности, физической подготовке, моральному состоянию и т. д.) качество личного состава советских Вооруженных сил в июне 1941 года было, возможно, самым высоким за всю историю их существования. «Кадровый военный» применительно к предвоенному периоду — это давно устоявшееся выражение, широко используемое историками, мемуаристами и писателями. Смысловое содержание этого своеобразного «бренда» включает такой набор привычных мысленных ассоциаций, как высочайший профессионализм, внешняя подтянутость и «спортивный» вид, гордость за свою часть, стойкость в бою и корректное отношение к подчиненным (без «мать-перемать» и зуботычин). Мог бы привести множество подтверждающих эту мысль примеров, но не считаю нужным: с этим и так никто не спорит. Вместе с тем сложилась несколько странная ситуация: буквально те же ученые и мастера пера, кто без устали нахваливал «кадровых военных», в то же время дружно поливали (и поливают) грязью «кадровую» Красную Армию в целом. При этом они совершенно не задаются вопросом: а как такой «дуализм» возможен в принципе?.. Скажу честно: я пока не докопался до причин, породивших сей удивительный парадокс. Интересно отметить, что благодаря сотням «военных» романов и десяткам кинофильмов (в том числе и довоенных) понятие «кадровый» стало достоянием масс. В бывшем СССР до сих пор если не понимают, то уж точно чувствуют разницу между «кадровым военным» конца 30-х — начала 40-х и, скажем, профессиональным офицером современной Российской армии — последний до этой высокой планки явно недотягивает. Словом, хоть водку называй «Кадровая»: не исключаю, что она нашла бы своего потребителя.

В других моих работах уже упоминалось о том, что, согласно энциклопедии «Великая Отечественная война 1941–1945», с января 1940-го по июнь 1941 года численность личного состава автобронетанковых войск возросла в 7,4 раза (с. 113). Судя по динамике проведения скрытой фазы советской мобилизации, часть втихаря призванных «запасников» попали в части вновь формируемых механизированных соединений в феврале — мае 1941 года. Следовательно, у тех из них, кто не служил раньше, оставалось три-четыре месяца на прохождение «курса молодого бойца» и овладение азами военных специальностей. Советский историк В. Анфилов сетует: «…не весь личный состав танковых войск удалось хорошо обучить… В механизированные корпуса поступило много солдат весеннего (1941 г.) призыва. Их рассчитывали обучить только к 1 октября 1941 г. («Начало Великой Отечественной войны», с. 29). Заметим, что Анфилов весьма осторожен в высказываниях. Он пишет «не весь…», не указывая конкретно, сколько этого «не всего» было в процентах от численности личного состава автобронетанковых войск в целом и в отдельных механизированных соединениях в частности — особенно в мехкорпусах «первой пятерки». Не упоминает он и о том, какую часть «солдат весеннего призыва» составляли уже служившие в армии, то есть те, кого призывали на так называемые «сборы». Между тем есть большая разница между восемнадцатилетним юношей, впервые оказавшимся в армии, и зрелым мужчиной в расцвете лет, который успел отслужить срочную и даже повоевать с японцами и финнами.

Нет конкретной информации на этот счет и у М. Барятинского, который тем не менее посчитал возможным написать: «…новые экипажи к началу войны не успели овладеть техникой, многие механики-водители, например, получили всего лишь 1,5—2-часовую практику вождения танков» («Великая танковая война», с. 183). Вновь непонятно, какие такие механики-водители получили эти самые полтора-два часа вождения — те, для кого они оказались первыми в жизни (разумеется, помимо трактора), или уже отслужившие в танковых войсках и получившие вполне достаточный опыт, требовавший лишь некоторого «освежения». Впрочем, по словам М. Барятинского, «была организована массовая переподготовка кадров…» (там же).

Р. Иринархов, правда, приводит кое-какие конкретные данные. «Красноармейский состав 37-й танковой дивизии (КОВО), — пишет он, — на 60 % представлял собой новобранцев призыва мая 1941 года, совершенно необученных и не прошедших полностью курса подготовки молодого бойца… Особенно плохо обстояло дело с подготовкой командиров танков и механиков-водителей» («Красная Армия в 1941 году», с. 169). Или еще: «В батальоне связи и понтонно-мостовом батальоне 28-й танковой дивизии (ПрибОВО) около 70 % составляли военнослужащие первого года службы, которые к началу боевых действий так и не сумели получить достаточных навыков в работе по своей специальности» (там же). Что ж, может быть… Я, правда, по-прежнему испытываю сомнения в отношении того, насколько правомерно считать, что «не лучше обстояло дело и в других соединениях и частях механизированных корпусов» (там же). Поясню, что имеется в виду.

К началу войны в автобронетанковых войсках числилось около миллиона военнослужащих. Неужели действительно 60–70 % этих людей — то есть 600–700 тысяч — были призваны весной (а также летом: предлагаю вспомнить динамику изменения численности мехкорпусов ЗапОВО за три предвоенные недели) 1941 года?.. Надо ли понимать, что практически весь весенний призыв 1941 года (он составлял порядка 800 тысяч человек) полностью пошел на доукомплектование новых механизированных корпусов? А что же тогда досталось всем остальным — пехоте, артиллерии и ВВС, которые в первой половине 41-го росли такими же стремительными темпами? Если вспомнить приведенную выше табличку с динамикой роста личного состава мехкорпусов ЗапОВО в три предвоенные недели, то можно прикинуть, что в среднем каждый мехкорпус в эти дни пополнился на 11 000 военнослужащих. Если умножить на 29, то получится порядка 320 тысяч человек, пришедших во все мехкорпуса. Надо ли полагать, что еще 300–350 тысяч были таким же образом призваны в мае? Я в этом не уверен: а кто в таком случае был направлен на пополнение огромного количества стрелковых дивизий, о котором говорил Р. Иринархов?.. Кем бы комплектовали противотанковые артиллерийские бригады РГК, сотни дивизионов вновь создаваемых артполков?.. А укрепрайоны?.. А мощнейший тыл?..

Даже если бы дело обстояло именно так, то куда вдруг подевались десятки тысяч «сверхсрочников»? Где спрятались сотни тысяч «старослужащих» танкистов, призванных в ходе «суперпризыва» 1939–1940 годов и находившихся на пике своей готовности как раз к июню 1941 года? Почему ничего не говорится о том, что из запаса призывали не только юношей безусых, но и десятки тысяч вполне взрослых мужчин, служивших танкистами и водителями в 30-х годах? В общем, вновь возникают вопросы. Так или иначе, предлагаю поверить уважаемым историкам на слово. Предлагаю консервативно считать, что не менее половины личного состава мехкорпусов накануне войны являлись плохо подготовленными восемнадцатилетними юнцами, которым пришлось столкнуться в бою с давно сформированными соединениями Вермахта, укомплектованными исключительно матерыми «панцер-ветеранами». Предположим, что у второй половины личного состава мехкорпусов — советских офицеров-профессионалов, младших командиров-сверхсрочников и бойцов-старослужащих, многие из которых прошли Халхин-Гол, «зимнюю войну» и «освободительные походы» лета 1940 года, — имелось три-четыре месяца, чтобы «натаскать» и «переварить» свалившихся на их головы молокососов.

Прежде всего подчеркну, что в автобронетанковые войска попадали не кто попало, а люди, обладавшие определенной подготовкой, например бывшие трактористы и шоферы. По крайней мере, именно так обстояло дело даже после начала войны и катастрофических потерь лета 1941 года. Мало того: в танкисты брали далеко не всех трактористов. Так, осенью 1941 года в автобронетанковые войска не взяли моего деда — Петра Терехова. Он служил, сражался и погиб наводчиком противотанкового орудия. Наверное, сыграла свою роль юношеская двухлетняя «отсидка» за потерянную в 16 лет колхозную лошадь (жаль, не знаю, сколько «впаяли» двум взрослым мужикам, которые вместе с дедом проспали столь ценную конягу). По-видимому, еще большую роль сыграло то, что он являлся сыном «врага народа». Дело в том, что мой прадед — Петр Семенович Терехов — был выборным станичным атаманом, поддерживал Колчака и относился к убежденным противникам Советской власти (как, впрочем, и абсолютное большинство сибирских казаков). За что и поплатился, сгинув без следа в ходе страшного зимнего отступления 1919/20 года: то ли от тифа, то ли от холода, то ли от большевистской пули. Так или иначе, даже осенью 41-го мой дед — тракторист с многолетним опытом — не прошел проверку на благонадежность. Как выразился отец, «побоялись, наверное, что к немцам на танке удерет». Это тем более удивительно в свете еще одной истории из неопубликованных воспоминаний Михаила Петровича. Оказалось, что другой тракторист из села Надежна (бывшая казачья станица, находится под Петропавловском в Северном Казахстане) — Григорий Сахаров — попал в воздушно-десантные войска. Уже во время службы в ВДВ его «таскали» в Особый отдел, допытываясь, почему он не стал танкистом…

Далее: будучи призванными, юные (а также вполне зрелые) танкисты явно не сидели без дела. Тот же историк Анфилов, сетуя на слабую обученность танкистов весеннего призыва, констатирует, что проблема решалась и решалась весьма интенсивно: «Над танкодромами не успевала рассеиваться пыль, непрерывно слышался лязг гусениц танков. На поле строились и перестраивались в боевые порядки танковые части и подразделения. Учения и стрельбы продолжались непрерывно вплоть до начала войны» («Начало Великой Отечественной войны», с. 29). Ему вторит Е. Дриг, приводя в качестве примера 5-ю танковую дивизию 3-го мехкорпуса (того самого, в котором перед войной служил П.А. Ротмистров): «Практическая подготовка частей тоже находилась на должном уровне. Только в сентябре 1940 года с частями было проведено шесть тактико-строевых учений… Проводилась подготовка и на более высоком уровне (корпусном и армейском)» («Механизированные корпуса РККА в бою», с. 30). Думаю, любой служивший в Советской Армии подтвердит: это весьма интенсивный учебный график. А «корпусной» и «армейский» уровень свидетельствует о том, что в указанных учениях принимали участие сотни танков, тысячи автомашин и десятки тысяч военнослужащих. В послевоенной Советской Армии такое происходило максимум раз в год: фактически подобные крупномасштабные учения подводили итог боевой учебе за весь период, а проводились они обычно осенью.

О том, что 3-й мехкорпус не был исключением, свидетельствует и Д.Д. Лелюшенко: «В (21-м) корпусе шла напряженная работа по его организации, непрерывно шли занятия по повышению боеспособности войск. Красноармейцы и младший командный состав частей овладевали новой техникой: учились управлять танком, вести из него огонь, ремонтировать машину в полевых условиях, приближенных к боевым» («Москва — Сталинград — Берлин — Прага», с. 13). Как пишет бывший в ту пору командиром 1-й противотанковой бригады РГК К.С. Москаленко, его созданная в начале мая часть готовилась «в любую погоду», «по 8—10 часов в день, а также по 2–3 ночных занятия в неделю» (там же, с. 18). Итог?.. За каких-то два месяца сформированная «с нуля» из условно «юных» призывников («все как на подбор», «у большей части имелось среднее или незаконченное высшее образование») бригада превратилась в полностью укомплектованное и боеспособное формирование. Артиллеристы Москаленко оказали наступающим немцам достойное сопротивление даже в условиях встречного боя и неподготовленной обороны.

В ходе работы над этой и другими книгами я уже выяснил, что такая же беспрецедентная интенсивность боевой подготовки наблюдалась не только в мехкорпусах и механизированных артиллерийских частях, но и во всех остальных дивизиях, бригадах и полках Красной Армии, ВВС и Военно-морского флота. Подобных свидетельств немало даже в моей скромной домашней библиотеке, но останавливаться на них подробно я сейчас не буду, поскольку планирую поговорить об этом в деталях в другой работе, которая будет посвящена настоящим причинам катастрофы лета 1941 года. Для меня является симптоматичным, что, несмотря на уже знакомую читателям страсть к «сочинительству», про плохую обученность своих подчиненных ничего не писал и П.А. Ротмистров. Как мы помним, у него в 3-м мехкорпусе «всего не хватало»: танков, командного и технического состава, средств связи и т. д. Но вот с боевой подготовкой проблем не наблюдалось: «…проводили полковые и дивизионные учения, направляя все усилия командиров и штабов на поддержание постоянной боевой готовности личного состава корпуса» («Стальная гвардия», с. 48).

Может, плохо готовили командиров — тех самых, которых «не хватало»?.. Послушаем ветерана Боднаря А.В. — одного из немногих кадровых офицеров-танкистов, которым повезло дожить до Победы. Последовав совету дяди-офицера, который еще в 1939 году сказал ему: «Войны не избежать!» (как уже говорилось в книге «22 июня: никакой внезапности не было!», такими «провидцами» оказались миллионы советских граждан), Боднарь поступил в Ульяновское танковое училище. Вот некоторые впечатления от того, как строился двухлетний процесс подготовки командиров взводов танков БТ и Т-26. «Учили очень хорошо. Много было практических занятий. Основной упор делался на вождение танка и стрельбу из танковых огневых средств. На полигоне были как неподвижные, так и движущиеся фанерные мишени… Очень подробно мы изучали материальную часть. Двигатель М-17 (советский вариант авиационного мотора BMW VI. — Прим. авт.) очень сложный, но мы его знали до последнего винтика. Пушку, пулемет — все это разбирали и собирали. Сегодня так не учат…» («Я дрался на Т-34», с. 70). Впрочем, и тогда так не учили: во всяком случае, в армиях других стран. Британский историк Роберт Кершоу, ознакомившись со свидетельством Боднаря, так и пишет: «Обучение (профессиональных офицеров-танкистов в Красной Армии) велось на уровне, совершенно беспрецедентном в Европе» («Tank men», с. 43).

Еще более интересным является сравнение уровня боевой подготовки кадровых механизированных частей и соединений с тем, как эта подготовка проходила уже после начала войны. Вернемся к воспоминаниям А.В. Боднаря: «Осваивать танк КВ, — сообщает он, — пришлось уже в ходе войны. Что значит осваивать? Пришли три танка, которые пригнали в город Ульяновск, на площадь Ленина. Нам дали сесть в тяжелый танк, проехать до памятника Ленину, включить заднюю передачу и вернуться обратно. Сразу вместо «Мишки» садился «Ванька». С этим знанием танка КВ я ушел в 20-ю танковую бригаду на Бородинское поле. Остальное фронт дополнил…» («Я дрался на Т-34», с. 71). Подобное свидетельство об уровне подготовки после начала войны нельзя назвать уникальным. Начнем с того, что радикально — в четыре раза! — был сокращен срок обучения офицеров-танкистов. «С началом войны, — пишет В. Дайнес, — в связи с увеличением потребности в командных кадрах все училища перешли на 6-месячный срок обучения для подготовки командного состава и на 8-месячный — для военных техников по всем профилям подготовки («Бронетанковые войска Красной Армии», с. 168). Правда, увидев, к каким чудовищным потерям привела подобная «подготовка» в 1942 году, в мае 1943 года срок повысили до 12 месяцев. Однако у командования по-прежнему оставалась возможность «выгрести» молодых лейтенантов на фронт уже после 8 месяцев учебы.

Теперь поговорим о рядовом и сержантском составе. Примерно в начале 1942 года в танковые войска направили ветерана Петра Ильича Кириченко. Попав в нижнетагильский учебный полк, он провел там примерно месяц, после чего, получив воинскую специальность стрелка-радиста танка Т-34, попал в маршевую роту в том же городе («Я дрался на Т-34», с. 140). К слову, механиков-водителей в то время готовили максимум три месяца (там же, с. 52). Впрочем, пока в маршевой роте проходило сколачивание экипажа, Петр Ильич в целом освоил и прочие специальности. «Т-34 — машина простая, — вспоминал он, — поэтому я довольно хорошо научился ее водить и стрелять из орудия» (там же, с. 143). Обычно маршевые роты базировались рядом с заводами — производителями техники, а потому проходившие сколачивание экипажи могли принимать (и часто принимали, чтобы заработать дополнительный паек) непосредственное участие в сборке своих танков. За получением боевой машины следовал стандартный 50-км марш, боевые стрельбы и отправка на фронт. Итак, «учебно-производственный» цикл подготовки обычного танкиста военной поры в зависимости от воинской специальности составлял в среднем от двух до четырех месяцев.

Другой ветеран-кадровик — Иван Владимирович Маслов — поделился впечатлениями от стандартной подготовки советского танкиста до начала войны: «Танкисты до войны служили по три года. Все были хорошо экипированы, великолепно обучены, накормлены досыта… Механикам-водителям, кстати, полагалась двойная порция масла. Я увлекался спортом и даже играл в футбол за сборную танковых войск на окружных первенствах» (там же, с. 393). Маслову повезло: роковым летом 1941 года он находился вдали от советско-германского фронта, занимаясь подготовкой, а затем и осуществлением вторжения в Иран. На советско-германском фронте он оказался лишь во время неудачного керченского десанта весной 1942 года. «Настроение у танкистов в экипажах, — рассказывает он о моральном духе кадровых танкистов, — было боевым… мы были кадровой частью, а такие подразделения тогда имели более высокий дух в сравнении с частями, сформированными из «запасников» (там же, с. 397). Благодаря прекрасной предвоенной подготовке и, разумеется, везению Иван Владимирович пережил войну. Вот как он описывает отношение к «кадровым» военным в 1945 году: «К сорок пятому году на передовой фактически не осталось «спецов» кадровой довоенной выучки, обладавших большим боевым опытом. И когда я прибыл в бригаду, все быстро узнали, что к ним пришел профессионал, опытный боец старой закалки, начинавший воевать еще в «польском походе» и в Финскую кампанию. На таких, как я, смотре ли открыв рот и показывали пальцем… когда такой «профи», умелый и опытный… появлялся в передовом батальоне, то отношение к нему было очень почтительным. Маленький пример. Из двенадцати офицеров роты только командир первого взвода сибиряк Иван Русаков и командир второго взвода лейтенант Аркадий Васильев находились на фронте больше года. Все остальные офицеры были недавние выпускники танковых училищ. А боевая подготовка таких «выпускников» не дотягивала до фронтовых критериев и требований» (там же, с. 403). Проиллюстрируем тезис о недостаточности подготовки офицеров-танкистов в ходе войны на нескольких примерах.

Провоевав с полгода, ветеран Кириченко попал теперь уже в офицерское — Челябинское танко-техническое — училище. За год учебы практика вождения составила 15 часов. В отличие от многих других, ветеран Ион Лазаревич Деген, попав после фронта в эвакуированное в среднеазиатский Чирик Харьковское танковое училище, провел в нем не полгода, как ожидалось, а целых тринадцать месяцев. Учебная база — «старые танки БТ и Т-34». «Вождение, — свидетельствует Деген, — отрабатывали на танках БТ-7, для чего на каждый взвод выделялась одна такая машина. За все время учебы я всего лишь три раза стрелял из танка» (там же, с. 353). То же подтверждает и бывший танкист Василий Павлович Брюхов: «Немецкие танкисты были подготовлены лучше, и с ними в бою встречаться было очень опасно. Ведь я, закончив училище, выпустил три снаряда и пулеметный диск. Учили нас немного вождению на БТ-5. Давали азы — с места трогаться, по прямой водить. Были занятия по тактике, но в основном «пешим по-танковому». И только под конец было показное занятие «танковый взвод в наступлении». Все! Подготовка у нас была очень слабая, хотя, конечно, материальную часть Т-34 мы знали неплохо» (там же, с. 165).

А вот что И.Л. Деген думает по поводу подготовки экипажей: «Нулевая. Экипаж в танковом учебном полку поморили голодом, но мало чему научили. Не было претензий только к командиру орудия — этот стрелять умел. Механик-водитель имел всего восемь часов вождения танка. Но тут даже дело не в профессиональной подготовке. Экипаж был физически истощен» (там же, с. 355). «В первую очередь, — вторит ему ветеран Александр Михайлович Фадин, — конечно, погибали экипажи, прибывающие в составе маршевых рот, получившие слабую подготовку при сколачивании в глубоком тылу. Наибольшие потери бригада несла в первых боях. Выдержавшие первые бои быстро осваивались и затем составляли костяк подразделений» (там же, с. 125).

Если говорить просто, настоящее обучение происходило уже во время боевых действий. Соответственно, шанс выжить в первых боях имелся у более способных (хорошее зрение, быстрая реакция, «спортивная» мышечная координация) и, разумеется, везучих. Остальные часто погибали в первом-втором-третьем бою… «Опытные, — подтверждает ветеран В.П. Брюхов, — погибают на одну треть меньше, чем неопытные. Опыт — большое дело! Сходил в два-три боя — это ты уже училище закончил. Даже один бой научит больше, чем училище. Если ты выжил в бою, значит, смог сконцентрировать волю, знания, наблюдательность — все свои способности. Ну, а если ты способный, то и шансов выжить у тебя больше» (там же, с. 179).

Чтобы было с чем сравнивать, приведу пару слов о процессе подготовки солдат танковой дивизии СС «Гитлерюгенд». Данное соединение было создано в 1943 году специально для отражения ожидавшейся высадки союзников. Эту дивизию, на формирование которой были направлены тысячи 16—17-летних подростков-добровольцев, Гиммлер «подарил» Гитлеру на день рождения. Правда, стандарты подготовки, по немецким меркам, были не самыми высокими. Первоначально не хватало даже военной формы: юноши начинали подготовку в гитлерюгендовской форме (шорты и рубашка). Учебная база — четыре поломанных «пантеры», две подбитых «тройки» Pz.III и два пока исправных советских Т-34. Весь процесс обучения и формирования занял девять месяцев. Как всегда и везде, не хватало офицеров и унтер-офицеров («Tank men», с. 294).

Книга В. Дайнеса «Советские танковые армии в бою» проливает дополнительный свет на уровень подготовки танкистов военной поры. Вот как обстояло дело во 2-й танковой армии накануне Курской битвы: «…уровень и состояние боевой подготовки… оставляли желать лучшего, — пишет упомянутый автор, — в директиве № 12768 Генштаба от 21 июня, посвященной проверке войск армии, отмечалось «низкое состояние боевой подготовки одиночного бойца, отделения, экипажа и мелких подразделений» в танковых корпусах. Неудовлетворительную оценку получили огневая подготовка экипажей, пулеметных расчетов и стрелковых отделений во всех частях» (с. 293). Проще говоря, инспекторы Генштаба пришли к выводу, что во 2-й танковой армии не умели стрелять… А вот как обстояло дело в том же июне 1943 года в 3-й гвардейской танковой армии: «Экипажи танков были укомплектованы выпускниками училищ и учебных полков, из которых только 70 % механиков-водителей имели по 2–3 часа вождения» (там же, с. 362). Надо понимать, что у остальных 30 % опыт вождения боевой машины был еще меньше… Разумеется, и в 3-й гвардейской не сидели без дела. «В результате принятых мер, — делится В. Дайнес, — механики-водители в течение месяца получили 25–30 моточасов практического вождения» (с. 362). Правда, лично я сомневаюсь, что 25–30 часов практики вождения удалось получить всем танкистам-недоучкам. Ведь это означало бы расход примерно половины весьма скромного моторесурса тогдашних советских дизелей В-2, устанавливавшихся на танки Т-34 и КВ. Да и запасы ГСМ для такой напряженной практики вождения потребовались бы огромные. Я пока не готов поверить, что советское Главное командование пошло бы на подобную роскошь накануне решающего сражения войны. Собственно, это подтверждает и сам В. Дайнес: «Однако из-за недостатка времени личный состав не полностью освоил правила эксплуатации и ухода за матчастью, а также вопросы преодоления труднопроходимых участков и переправ» (там же). Позволю себе заверить читателя: такое нельзя было бы сказать об экипажах, которые в течение месяца выезжали «в поле» каждые три дня на три часа и потом обслуживали и чинили свои Т-34 и Т-70. 25–30 часов считались вполне разумной нормой для подготовки механика-водителя даже до начала войны. А вот как обстояло дело в той же танковой армии в сентябре 1943 года: «До 70–80 % механиков-водителей, прибывших вместе с танками, имели не более 5–8 часов практического вождения. Это потребовало организации их доподготовки» (там же, с. 376). Проблемы с маршевым пополнением в 3-й гвардейской сохранялись и на более поздних этапах войны. «Столь высокие потери в матчасти (в ходе Житомирско-Бердичевской операции в декабре 1943 г. — январе 1944 г. — Прим. авт.), — подсказывает В. Дайнес, — привели командование армии к выводу о том, что «…все прибывающие танковые эшелоны на доукомплектование армии ни в коем случае не разрешать вводить в бой с ходу после разгрузки. Для ввода в строй и сколачивание прибывающих танков необходимо отводить от 10 до 15 дней» (там же, с. 399). Предлагаю читателю вспоминать про эти 10–15 дней (и это «в идеале»: обычно маршевое пополнение бросали в бой «с ходу») всякий раз, когда они услышат очередную порцию стенаний про «низкий» уровень сколоченности предвоенных мехкорпусов. Ситуация с качеством пополнения в армии Рыбалко не изменилась и через полгода. В. Дайнес сообщает, что в июле 1944 года (накануне Львовско-Сандомирской операции) «подготовка прибывших экипажей танков и САУ была низкой, что потребовало организации дополнительных занятий по изучению материальной части, обслуживанию и вождению боевых машин по пересеченной местности» (там же, с. 409). Приведенные выше факты нельзя считать уникальными. Накануне Львовско-Сандомирской операции точно так же обстояло дело и в 4-й танковой армии Лелюшенко. «В приказе № 0066 генерала Д.Д. Лелюшенко от 22 апреля 1944 года, — сообщает по этому поводу В. Дайнес, — отмечались недостаточная сколоченность танковых экипажей, плохая организация разведки в бою, слабое применение маневра танков непосредственно на поле боя, неумение правильно организовывать взаимодействие танков с пехотой и артиллерией и др.» (там же, с. 481). Хочу подчеркнуть, что, несмотря на явно недостаточный уровень укомплектованности, обученности и сколоченности советских танковых армий, упомянутая наступательная операция Красной Армии началась в назначенный Главным командованием срок и закончилась одной из самых блестящих побед в ходе Великой Отечественной войны. В ходе нее потерпела тяжелое поражение немецкая группа армий «Северная Украина» и было завершено освобождение Западной Украины и Юго-Восточной Польши.

А теперь обратим внимание на то, как происходило формирование и переформирование советских танковых соединений в ходе войны. Вот как создавался 30-й Уральский добровольческий танковый корпус, вошедший в состав 4-й танковой армии под командованием Д.Д. Лелюшенко. Формирование соединения началось 26 февраля 1943 года, а закончилось 10 марта. 1 мая личный состав принял присягу. 10 июня корпус вошел в состав 4-й танковой армии. К слову, сама 4-я танковая (аналог довоенного мехкорпуса) «сколачивалась» около месяца: до 10 июня вошедшие в нее соединения ничего общего друг с другом не имели. В июле 1943 года корпус вместе с армией уже участвует в сражении на Курской дуге («Москва — Сталинград — Берлин — Прага», с. 226–230). Итак, на создание «с нуля» и сколачивание Уральского добровольческого танкового корпуса ушло четыре месяца. Вернемся к воспоминаниям П.А. Ротмистрова, чтобы выяснить, сколько времени отводилось на переформирование танковых корпусов. Так, 6 октября 1942 года его 7-й танковый корпус, понеся тяжелейшие потери, был выведен в резерв Ставки и переброшен в Саратов. Уже через месяц, в начале ноября, Ротмистров бодро рапортует Сталину: «Все идет нормально, корпус готов к новым боям. Вот только малочисленность штаба и недостаток средств радиосвязи могут осложнить управление в бою» («Стальная гвардия», с. 131). Видимо, и эти недостатки были своевременно устранены: уже 29 ноября 7-й танковый корпус закончил погрузку в эшелоны и отправился в распоряжение Донского фронта — под Сталинград. Таким образом, переформирование корпуса заняло менее двух месяцев.

Теперь посмотрим, сколько времени занимало формирование и переформирование более крупного соединения — танковой армии. В феврале 1943 года 5-я гвардейская танковая армия, в командование которой к тому времени вступил П.А. Ротмистров, начала свое формирование. С 7 июля армия уже активно участвует в Курской битве: весь процесс создания занял пять месяцев. Любопытно, что именно таким временем — пятью месяцами — располагали и предвоенные мехкорпуса «последнего разлива». По странному совпадению, их формирование началось в то же время, что и создание 5-й гвардейской армии: в начале февраля — только 1941 года. Понеся в ходе сражения на Огненной дуге огромные потери в технике и несколько меньшие в личном составе, 24 июля соединение Ротмистрова отошло в тыл на переформирование. Спустя девять дней армия вновь в бою: участвует в наступлении в составе Воронежского фронта. В конце августа 1943 года чуть ли не полностью угробленная под Харьковом 5-я гвардейская танковая армия была выведена в резерв Ставки уже на второе свое переформирование. «В армию, — уточняет Ротмистров, — прибывали молодые воины. Следовало их за короткий срок обучить умелому применению оружия и боевой техники, тактике ведения боя, передать им боевой опыт героев минувших сражений» (там же, с. 234). Уже в начале октября армия была передана в распоряжение Степного фронта. Вместо того чтобы дать ей возможность закончить переформирование, старый знакомый Ротмистрова — И.С. Конев — вновь дает тому совет: «Не жалуйся!» Тот, разумеется, спорить не стал, и 15 октября — спустя полтора месяца после отвода в тыл — 5-я гвардейская уже переправляется через Днепр. Зададим себе риторический вопрос: были ли боеготовы к тому времени «молодые воины»? Сильно помогло им «движение за достойную встречу 25-й годовщины Ленинского комсомола», организованное «опытными политработниками»?..

Пора подвести итоги сравнительного мини-анализа уровня боевой подготовки советских танкистов перед войной и в ходе нее. Получается, что даже те предвоенные механизированные корпуса РККА, которые были созданы в феврале 1941 года, формировались и сколачивались в течение четырех-пяти месяцев, то есть на это ушло столько же времени, сколько и у 5-й гвардейской танковой армии уже в ходе войны. При этом как минимум половину офицерского, сержантского и рядового состава в довоенных мехкорпусах составляли кадровые «профи», часто имевшие ценнейший опыт участия в одном, двух (а то и трех!) вооруженных конфликтах. Офицеров-танкистов «старой» Красной Армии готовили в течение двух лет, а многие из них к июню 1941 года прослужили по три, пять, а то и восемь лет. Младший же командный состав и многие рядовые танкисты, призванные в 1939–1940 годах, к началу войны прослужили по полтора-два и даже три года и находились на пике своей готовности. Во всех мехкорпусах в оставшееся до войны время шла беспрецедентная по своей интенсивности боевая учеба, ориентированная прежде всего на практическое применение боевой техники. Напомню, что, по словам партийного историка Анфилова, «над танкодромами не успевала рассеиваться пыль, непрерывно слышался лязг гусениц танков. На поле строились и перестраивались в боевые порядки танковые части и подразделения. Учения и стрельбы продолжались непрерывно вплоть до начала войны». Важно отметить и то, что личный состав автобронетанковых войск прекрасно снабжали, кормили и одевали.

Ответьте мне, уважаемые «серьезные» историки: как эти предвоенные мехкорпуса могли быть менее боеготовыми в сравнении с танковыми корпусами и армиями 1942–1945 годов (которые к тому же были в гораздо меньшей степени насыщены боевыми машинами)? Ведь на формирование и сколачивание танковых корпусов «новой» Красной Армии отводилось в среднем по два-четыре месяца, а прошедших полноценную предвоенную подготовку кадровых военных в их частях зачастую можно было пересчитать на пальцах (и такие ценились на вес золота). Подавляющее же большинство личного состава в танковых корпусах и армиях военной поры приходилось на ускоренно обученных за 6—12 месяцев молодых офицеров («три выстрела», «15 часов вождения») и на кое-как подготовленных за два-четыре месяца бойцов маршевых пополнений, которые к тому же частенько попадали в боевые части голодными заморышами.

Но вот что интересно: даже эти 18—22-летние недоученные и оголодавшие лейтенанты, сержанты и рядовые умудрялись воевать так, что дошли до Будапешта, Берлина и Вены. А оппоненты из Вермахта относились к ним с «огромным уважением» и считали, что «пять русских опаснее тридцати американцев» (выражение лейтенанта Отто Кариуса; см. «Tank men», с. 389). И это несмотря на то, что солдаты армии США были самыми высокооплачиваемыми и откормленными танкистами в мире, имевшими роскошь готовиться к войне по два года и расходовать в процессе обучения по двадцать боевых снарядов — к слову, значительно больше, чем англичане (там же, с. 305).

Наконец, нельзя проигнорировать тот факт, что в 1943 году в распоряжении Сталина имелось пять танковых армий, являвшихся примерными аналогами предвоенных мехкорпусов. В 1944 году к ним добавилась шестая. Таким образом, для окончательной победы над Вермахтом Красной Армии хватило шести танковых армий, численность бронетехники в которых никогда не превышала 922 единиц, а средневзвешенная численность в 1943–1945 годах составляла 481 танк и САУ. 22 июня 1941 года в составе РККА только на западных границах имелись (или заканчивали переброску из «внутренних» округов) десять механизированные корпусов, в которых насчитывалось в среднем по 871 танку. Еще восемь мехкорпусов имели в среднем по 431 танку. Нельзя не прийти к следующему выводу: никогда за все время Великой Отечественной войны советский танковый кулак, сосредоточенный на Западе, не был таким мощным, как в июне 1941 года.

Так что же случилось в июне 1941 года?.. Что привело к тому, что гораздо лучше обученные и обеспеченные кадровые танкисты — большей частью погибшие в боях и умершие в немецких (а также сталинских) концлагерях старшие братья танкистов-победителей — за каких-то полгода умудрились потерять порядка 20 500 танков (по семь на один германский) и отступать до самых Москвы, Ленинграда и Ростова? Может, дело все же не в том, что их соединения были «недоукомплектованными», сами они «недостаточно обученными», а танки имели «ограниченный моторесурс»? Может, стоит посмотреть на то, кто, как и почему столь бездарно распорядился имевшейся в распоряжении СССР огромной силищей?..