Воды реки Глар темные, мутные от торфа. Однако там, где вода бежит по обкатанным камушкам, ближе к устью, она кажется вполне прозрачной. Когда я опускал в нее руку, то мог видеть мельчайшие частицы, словно подвешенные в светлой воде, а если давал ногам погрузиться в вязкий бурый ил, из него тут же выступала коричневатая жижа, она начинала закручиваться вокруг ладоней, совершенно скрывая их. Река была моим убежищем. Однажды я свалился в щель между лодкой отца и причалом, как раз во время прилива, вода стояла высоко. Насколько могу припомнить, я думал, погружаясь все глубже и глубже, до чего же здесь тихо и прохладно, как загадочно все вокруг и молчаливо. Я опустился на дно, так и не предприняв ни единой попытки выплыть на поверхность. Сбросив вдруг ставшие очень тяжелыми ботинки, я встал и выпрямился. Спешить мне было некуда. Вода окутывала меня, охраняла, обеспечивала полную безопасность, и я знал, что, когда становилось слишком плохо, всегда можно соскользнуть с причала и удрать, пробравшись под его щелястым дощатым настилом, пока отец не догнал меня. Не думаю, что мне хоть раз приходила в голову мысль, что он может вытащить меня из беды. Или что вообще заметит, если я утону. Надо думать, я уже понимал: он был бы только рад больше никогда меня не видеть.

Иное дело мама — она никогда не выпускала меня из вида. Помню, как спокойно и уверенно я чувствовал себя в ее присутствии. Она так же боялась отца, как я, но, когда она была рядом, я не испытывал никакого страха. Мама всегда ограждала меня от всего дурного. Ну, по большей части. Папаша был вечно чем-то раздражен и зол; злился на нее, на меня, на весь этот проклятый мир. У него была отвратительная привычка скрипеть зубами перед тем, как взорваться. Его гнев был чудовищным, и ему, кажется, было все равно, на ком из нас срываться. Ему было безразлично, если мама вставала между нами. Не думаю, чтобы она догадывалась, как мне от него достается и как страстно я желаю, чтобы она хоть раз врезала отцу, чтобы тот исчез и больше никогда не появлялся. Я нередко топтал каблуками пол, воображая, что топчу его. Сейчас, когда я стал взрослым, все считают меня слабовольным и бесхарактерным, но я подозреваю, что унаследовал от него склонность к приступам скверного настроения, и это меня пугает. Иной раз мне приходится буквально брать себя за горло, чтобы сдержаться и не наброситься на кого-нибудь. Не уверен, что кто-то это понимает. Мать уж точно в последнюю очередь. Она частенько не замечает главного, да и вообще всегда рассеянная, как бы отсутствующая. Хотя, может быть, она просто притворяется. Может, ей, как и мне, есть что скрывать.

Кресси всегда обо мне заботилась. Кресси — это теперь я ее так зову, а когда был маленьким, то звал «мамой». Это было первое слово, которому она меня научила, и оно долгое время оставалось единственным, что я умел произносить. Мои самые ранние воспоминания связаны с такой картинкой: мы вдвоем сидим на полу в пустой комнате, и она обнимает меня обеими руками. Прижимает мне к щеке мокрую теплую тряпку, а с нее медленно капает кровь, просачиваясь в щели между грубыми каменными плитами, которыми вымощен пол. Мама плачет. Слезы медленно текут по ее лицу. В полном молчании. Я хочу, чтобы она перестала плакать. Еще вижу нашего пса, Финнегана — он сторожит вход в комнату. Хвост опущен, но пасть то и дело раскрывается и закрывается. И ни звука.

Я таскался за матерью повсюду, куда бы она ни пошла. Все, кто заговаривал с ней, улыбались, гладили меня по голове и пытались заставить улыбнуться. Некоторые — думаю, это были наши соседи, — махали рукой, когда мы ехали на машине мимо, но я никого хорошенько не помню, кроме старого Джона Спейна, который был нашим другом. Я звал его Трап, но не потому, что старик был моряком, а потому что, когда я начал говорить, мне легче всего удавались слова, которые начинались с буквы «Т». Фрэнк Рекальдо — впоследствии он стал моим приемным отцом — по той же причине именовался Тэнком.

Каждый день, шел ли дождь, светило ли солнце, Трап отправлялся на своей лодке рыбачить. Обычно он греб веслами, навесной мотор почти никогда не использовал. На нем всегда был ярко-желтый клеенчатый комбинезон и куртка с поднятым капюшоном, а иногда еще и военно-морская шапочка. Он был знаменит тем, что вылавливал отличных лобстеров — частенько нам перепадал один из них. Или краб. Я любил смотреть, как лобстер из темно-синего становится красным, когда его бросают в кипящую воду. Еще Спейн был знаменит тем, что когда-то давно был священником. Не помню, сказал мне кто-то об этом или я сам это каким-то образом узнал. У Трапа было не очень много друзей, по крайней мере не помню, чтобы он общался с кем-то, кроме нас и американки, его соседки, что жила на той стороне реки. Я помню эту даму — она всегда смеялась, когда видела меня вместе с Джоном Спейном. Меня завораживало, как растягиваются ее ярко-красные губы, обнажая длинные белые зубы. Она была просто ужасна; я ее ненавидел. Отцу моему она, должно быть, нравилась, потому что я иногда видел ее на борту нашей яхты «Азурра».

Джон Спейн. Его имя и название страны[1] настолько слились у меня в сознании, что я и реку нашу считал Испанией. Потом часто мечтал, что когда-нибудь вернусь в эти края. И видел себя точно таким, каким был в возрасте шести-семи лет, будто опять брожу по берегу в своей синей шерстяной фуфайке, в шортах и в желтых резиновых сапогах. Иногда я видел себя снова сидящим на носу лодки Трапа, опустив руку в воду, пока в нее не ткнется носом какая-нибудь рыба и не укусит меня. А потом я смотрел на кровь, вытекающую из укушенной руки и медленно расплывающуюся в воде.

Трап научил меня плавать. Сперва старика здорово удивляло, что я совсем не боюсь холодной воды. Думаю, я был еще слишком мал, чтобы понимать или уметь объяснить, что под водой слух не играет никакой роли; там я себя чувствовал совершенно нормально. Главное было — видеть, а также уметь задерживать дыхание и знать, когда можно выдохнуть. Я помню, как он терпеливо стоял в своих высоченных болотных сапогах у самого уреза воды, пока я нырял в поднимающуюся приливную волну и выныривал, изображая дельфина. Иногда он обвязывал меня под мышками длинной полосой материи, оторванной от старой простыни, и опускал за борт своей лодки. Матери мы об этом никогда не рассказывали, она бы наверняка нам такое запретила, и я бы так никогда и не научился у Трапа самому важному, чему он мог меня научить: уметь слушать. Слушать по-настоящему. Однажды старик спросил, что я ощущаю, когда у меня в ушах вода. Чтобы я лучше понял вопрос, он сложил ладонь лодочкой, зачерпнул воды и вылил ее себе в ухо. Я засмеялся и заколотил ладошкой по воде. Хотел сказать, что вода булькает, только не знал еще этого слова. Если б я был совершенно лишен слуха, откуда бы мне было знать нечто столь сложное? Трап посмотрел на меня долгим взглядом, словно пытаясь что-то понять. Потом без предупреждения снова опрокинул меня за борт, в воду, а когда я вынырнул, он опустил рот к самой ее поверхности, повторяя и повторяя мое имя: Гил, Гил, Гил… И я чувствовал, как оно журчит и вибрирует в воде: Гил, Ги, Ги… Ухватившись за борт лодки, я попробовал сделать также: Ги, Ги, Ги, Гил.

Трап улыбнулся своей обычной спокойной улыбкой, втащил меня в лодку и усадил на банку рядом с собой. «Ты — Гил, я — Трап», — сказал он, и я почувствовал рокот его мощного, низкого голоса, вибрацией отдававшийся в дереве. Когда мы вернулись в его коттедж, он взял лист желтой бумаги и крупными буквами написал на нем «Гил», а потом «Трап» и повесил лист на стене. Вот так старик начал учить меня говорить и писать. Насколько мне известно, он ничего не сказал об этом маме, да и мне об этом случае никогда не напоминал. Мы просто установили с ним своего рода связь, и она позволяла мне при некоторых обстоятельствах быть не совсем глухим.

Мне нравилось плавать с Трапом в лодке. На внутренней стороне борта на носу было что-то написано мелкими золотыми буквами. Трап сказал, что это имя его умершей жены и что когда он остается один, то часто с ней разговаривает. Мне это понравилось. Понравилась сама мысль, что, даже если ты умер, на свете есть кто-то, кто тебя по-прежнему любит. Он был прекрасный человек, к тому же единственный, кроме Кресси, с кем я чувствовал себя в полной безопасности. Нет, он не вылечил меня, как кто-то потом уверял моего отца. Откуда мне это известно? Да ни откуда. Просто знаю, вот и все. Это случилось перед тем, как мы уехали из тех мест. Иной раз я думал, что Джон Спейн умер именно из-за этого.

Мои родители вечно ссорились. Отец, кажется, вообще не мог спокойно пройти мимо меня, не дав мимоходом подзатыльник. Когда Кресси пыталась меня защищать, он набрасывался на нее. Иногда она после этого была вся в синяках и кровоподтеках. Я видел, что ей больно даже ходить. И знал, что, если мама распустила волосы, значит, скрывает очередной синяк. Однажды, уже в самом конце нашего там пребывания, я видел, как он прижег ей руку сигаретой — просто ткнул в нее окурок, так, походя. Три раза. И все продолжал что-то говорить, даже когда она вскрикнула от боли. Они стояли возле кухонного стола. Я был рядом, как обычно. Думаю, он пытался избавиться от нас, выжить из дому, хотя, конечно, в то время я ничего этого не понимал. Додумался только тогда, когда узнал, что наш дом принадлежал семье моей матери. Родители переехали в Ирландию, когда мать получила в наследство имение Корибин.

Отец давно умер, и в моей памяти почти не сохранилось воспоминаний о том, как он выглядел. Не могу вспомнить лицо, только смутный образ — длинные ноги, светлые волосы, как у меня. Я по-прежнему никак не могу понять, почему почти ничего о нем не знал, пока мне не исполнилось четырнадцать — тогда дедушка Холингворд перетащил мою мать в Оксфорд, чтобы она за ним ухаживала. «Ты вылитый отец! — Это было первое, что он мне сообщил. — Странный малый этот Суини. Такой красавец и сложен атлетически. Успешный. Я так никогда и не мог понять, что он нашел в твоей бедной матери». Я не обратил внимания на эту его шуточку и спросил, как его звали, не Гил ли. Дедушка как-то странно на меня посмотрел. «Нет, — ответил он. — Его полное имя было Валентайн Джейсон Суини». А я только подумал, что это имечко, больше подходящее для какого-нибудь сутенера, совсем не вяжется с тем жестоким грубым человеком, что остался у меня в памяти. Стало быть, на самом деле мое имя Гил Суини, так, что ли? После этого я стал так подписывать свои школьные учебники: «Гил Суини, Спейн-Ирландия-Мир-Вселенная». Это стало началом моих попыток связать воедино историю моего отца и причины, по которым мы покинули устье Глара.

Фрэнк усыновил меня примерно в то время, когда родилась моя младшая сестричка Кэти-Мей. Но даже до этого я уже думал о себе как о Гиле Рекальдо. Теперь мне кажется странным, что я тогда не имел понятия, какая у меня на самом деле фамилия. Я считал себя просто Гилом. Может быть, так вышло потому, что у меня были проблемы со слухом. Кто знает? Прошло довольно много времени, прежде чем я осознал, что потеря фамилии, полученной мною при рождении, может иметь последствия. Однако, несмотря ни на что, я где-то в самой глубине души осознавал, что однажды обстоятельства заставят меня искать этому объяснения.

Я потратил уйму времени, чуть не целый век, чтобы точно выяснить, где находится это самое устье, потому что в памяти остались только два названия — Корибин и «Трианак». Причем помнил я их не на слух, не как сочетание звуков, а как написанные слова. Читать я начал раньше, чем выучился говорить, так что, по всей вероятности, просто видел эти названия на дорожных указателях. Я думал, что Корибин — деревня, а на самом деле так назывался наш дом, усадьба и еще земли, лежащие позади нее, на той стороне реки. Но лишь когда я наконец снова попал в Пэссидж-Саут, уже окончив школу, и увидел точную карту местности, выпущенную Государственным картографическим управлением, на стене паба Хасси, только тогда все встало на свои места.

Ключом к отгадке послужил Трианак. Сначала я обнаружил это название на карте Западного Корка — это было в последнем классе школы, когда я писал работу о поставках зерна из Ирландии в Англию в голодные годы XIX века. Название прямо бросилось мне в глаза, и меня охватило волнение. Оказалось, это небольшой островок на реке Глар, связанный с берегом дамбой, то есть превращенный в нечто вроде полуострова. Ни мать, ни Фрэнк Рекальдо никогда не упоминали при мне ни об одном из этих мест. Может быть, они полагали, что я все забыл. Они ошибались: реку я помнил всегда. Реку и Трапа. Чем больше я узнавал о Трианаке, тем больше мне хотелось попасть туда, домой. Не то чтобы я понимал, где мой родной дом и когда это было. А когда я всякими обходными путями пытался расспросить Фрэнка, тот сразу замолкал. У матери же спрашивать не имело смысла — она ужасно расстраивалась.

Алкиона появилась на сцене вскоре после того, как мы уехали из устья Глара. Она приходилась какой-то родней Муррею Магро, приятелю моих родителей. Она приезжала и жила у нас, когда я был ребенком. Я никак не мог понять, почему мать так возится с ней, ведь она такая странная, похожа на ведьму. Здоровенная деваха, походка тяжелая, да еще подпрыгивала на ходу. Она почему-то все время таскалась за мной, куда бы я ни пошел. Сперва мне это было безразлично, однако с каждым приездом она становилась все назойливее, особенно после того, как родилась Кэти-Мей. Она вроде как зациклилась на моей матери, а новорожденную просто смертельно к ней ревновала, даже пыталась напасть на малышку, пока Фрэнк не заявил, что больше она к нам не приедет. Фрэнк был человек нормальный, здравомыслящий.

Алкиона — еще один камень преткновения в отношениях между Фрэнком и Кресси, которая всегда настаивала на том, чтобы заехать к ней в приют в Типперэри. «Ты проводишь с ней больше времени, чем со мной!» — вечно упрекал маму Фрэнк и, я считаю, был прав. Я уже много лет не видел Алкиону, но по какой-то причине она всегда напоминает мне об отце. У нее такая же, как у него, склонность к неконтролируемым и непредсказуемым вспышкам ярости. Так что воспоминания о них обоих вызывают у меня дрожь в коленях.

Моя мать так и не пережила наш отъезд из Корибина. До конца так с этим и не смирилась. Ее очень расстроила смерть моего отца и Трапа. Особенно Трапа. Фрэнк уехал вместе с нами. Нет, не так, это мы переехали вместе с Фрэнком. Он все время болтался поблизости, даже еще когда отец был жив. Думаю, у них с матерью все это началось еще тогда, и, хорошо зная Кресси, я был уверен: она бы ужасно переживала, если бы кто-то об этом узнал. Наверное, если бы все это выплыло наружу, ситуация сложилась бы очень неприятная, ведь Фрэнк служил в местной полиции, да и вообще…

Еще до того как мы покинули Корибин, весь наш мир вдруг словно встал с ног на голову: Кресси вопила и рыдала, Фрэнк был в ярости, люди вокруг шептались, отец и Джон Спейн пропали. Меня то и дело оставляли у незнакомых людей, у меня была сломана рука, и мы, кажется, только тем и занимались, что мотались по окрестным дорогам в раздолбанном джипе Фрэнка — от этого драндулета мы избавились только четыре или пять лет назад.

У меня сохранилось только одно четкое воспоминание: ночь, когда сгорела лодка Джона Спейна. На пирсе собрались сотни людей, все смотрели в море. Я помню красные языки пламени, пробивавшиеся сквозь густой дым, и мать, которая сказала мне, что всех настоящих моряков хоронят в море. Мой отец тоже был моряк, яхтсмен, даже в Олимпийских играх участвовал, однако его не хоронили. Еще я помню, как за несколько недель до этого стоял на пирсе в Пэссидж-Саут и смотрел на ту сторону бухты, на скалы, куда Трап возил меня наблюдать за тюленями.

А после всех этих событий мы перебрались в графство Керри, жили у брата Фрэнка. Теперь у нас в тех местах свой летний коттедж. Я совершенно потерял покой, все время спрашивал о Трапе. Задавал этот вопрос, и Кресси тут же принималась плакать. А Фрэнк все повторял, что не нужно расстраивать маму. Ну и, конечно же, я перестал спрашивать. Думаю, что именно с этого началось замалчивание всего произошедшего.

Из всего того, за что Крессида Рекальдо ненавидела своего первого мужа, Валентайна Джейсона Суини — а причин было множество, — главным было то, что он ее лишил ее любимой усадьбы. Этого она ему так никогда и не простила. Если смотреть на вещи непредвзято, то это могло бы показаться наименее мерзким из всех его преступлений, потому что он был человек жестокий, грубый и несдержанный. А потом на нее больше всего подействовало то, что после смерти Вэла она и ее любовник Рекальдо уехали из поселка, расположенного у самого устья реки, чтобы избежать скандала, готового обрушиться на них, и отклонились от маленького, любовно обустроенного мирка. Это, да плюс еще смерть в море Джона Спейна во время преследования ее сбежавшего мужа. Джон Спейн, так звали того самого старика, который помог ей вывести Гила из мира безмолвия.

Рожденная и воспитанная в маленькой деревушке в Оксфордшире, Крессида прожила в Ирландии восемнадцать лет, и все ее вполне устраивало, что вообще-то казалось странным, — ведь несчастья обрушивались на нее одно за другим, прямо с самого начала, когда она, молодая новобрачная, отправилась осмотреть этот фермерский дом в георгианском стиле, унаследованный от ее англо-ирландских предков. Корибин был настоящей развалиной, но он стоял на замечательной реке Глар, и Крессиду очаровали окрестности, сам дом, устье реки. До нее тогда не дошло, что при доме практически нет земли, да и подъезд к нему от местного шоссе весьма сомнительный.

К счастью, Вэл Суини — англичанин, несмотря на свою ирландскую фамилию, — был богат. Заядлый яхтсмен и удачливый до поры до времени бизнесмен, он тут же увидел возможности, которые таили в себе земли вокруг Корибина, выходящего фасадом прямо на реку и имеющего собственный причал. Прежде чем приступить к восстановлению здания, Суини купил прилегающие двадцать пять акров земли. Это было за несколько лет до того, как Крессида обнаружила, что в результате кое-каких уловок неких неизвестных или по крайней мере не названных по имени, но весьма проворных пройдох ее право собственности на дом не распространялось на землю и даже на узкую дорогу, ведущую к шоссе. Дом вместе с землей был имуществом ценным; дом без земли — в гораздо меньшей степени. Землю можно было продать и без дома, обратный вариант не проходил. Без земли и без хорошего подъезда дом ничего не стоил. По сути, Крессида не могла продать свое наследство без согласия мужа.

В тот первый год непонимание ситуации было для Крессиды сущим благом. Через несколько недель после завершения сделки по приобретению земли яхта «Азурра», любезная сердцу Суини, была уже пришвартована к берегу в конце нашего сада. Родители вначале планировали использовать Корибин как летнюю резиденцию, но Крессиде захотелось устроиться там навсегда. Она переехала вроде бы для того, чтобы наблюдать за работами, пока там еще шло строительство. Но ее визиты в Лондон становились все реже и короче, а когда родился Гил, Крессида переселилась в Корибин, ее муж В. Дж., как его звали, приезжал только на уик-энды. Для него усадьба была лишь объектом для инвестиций; он не собирался осесть в Ирландии. Ему там никогда не нравилось. Вскоре еженедельные его приезды превратились в ежемесячные. Такое положение дел устраивало обоих.

Когда Гилу исполнилось два года, стали явными серьезные проблемы со слухом. Родители на несчастье реагировали по-разному: отец воспринял это как личное оскорбление, тогда как мать сосредоточилась на том, чтобы помочь малышу. Она научилась языку жестов и умению читать по губам, после чего стала учить этому Гила, а потом на помощь ей пришел один из соседей, Джон Спейн. Среди соседей были и такие, кто считал нежелательным допускать к ребенку пожилого, одинокого бывшего священника, пусть даже тот когда-то считался выдающимся ученым. Но Крессида была уверена, что Спейн для нее больше, чем просто друг, — он стал ее доверенным лицом и советчиком. Она считала старика кем-то вроде приемного отца для своего сына и готова была доверить ему даже собственную жизнь.

Когда выяснилось, что Гил страдает глухотой, взаимоотношения его родителей начали резко ухудшаться. Глава семьи, казалось, за одну ночь утратил всякое чувство приличия: всегда большой любитель поволочиться за женщинами, он теперь демонстративно выставлял напоказ свои отношения с этой американкой, Эванджелин Уолтер, которая жила на противоположном берегу. Еще он стал много пить, а напившись, становился грубым и жестоким по отношению к жене и ребенку. Дела пошли хуже, и через пару лет он практически обанкротился. Когда денег не стало, Суини решил продать Корибин, — и дом, и землю, все вместе, — и начал обрабатывать Крессиду, чтобы та отказалась от своих прав на дом. Однако она оказалась на удивление упорной — было странно обнаружить такую несгибаемость в столь нежной молодой женщине, — даже несмотря на жестокие избиения. Она уже пришла к выводу, что брак развалился, а на руках остается ребенок-инвалид, нуждающийся в постоянной заботе. Корибин был для нее единственным оплотом против будущего. И она продолжала упорствовать.

Именно в это время на сцене появился Фрэнсис Ксавье Рекальдо, бывший инспектор уголовного розыска в Дублине, музыкант-любитель и начинающий писатель, автор путевых заметок об Ирландии. После раннего инфаркта он перевелся в тихий и сонный Пэссидж-Саут в качестве местного полицейского. Высокий, красивый, чувствительный и легко ранимый, он был тем типом человека, который мог вызвать интерес у застенчивой и оставленной в небрежении молодой женщины. Они влюбились друг в друга, но роман свой хранили в тайне. По крайней мере так им казалось.

А потом в тихом местечке разразилось несчастье. Ранней осенью старый Джон Спейн обнаружил Эванджелин в ее собственном саду мертвой. Убитой. Суини бесследно исчез, подпав под подозрение. Будучи любовником его жены, Рекальдо понял, что оказался в скверном положении — детективы, прибывшие из города и занявшиеся расследованием убийства, несомненно, подозревали и его. К тому времени, когда были обнаружены неопровержимые улики, уличающие в убийстве Суини, и супруг Крессиды, и Джон Спейн уже погибли в море. Утонули. Крессида с Гилом бежали из устья реки, оставаясь под защитой Фрэнка Рекальдо.

Имя Суини как убийцы прессе не открыли, он навсегда остался «подозреваемым, погибшим в море». Полиция же, заполучив имя преступника, дело закрыла. В газетах, вопреки всем ожиданиям, имена Рекальдо и Крессиды не упоминались, не появилось ни намека на их причастность к этому делу, хотя все знали о гуляющих по округе сплетнях. Это и послужило причиной того, что они сложили вещички и уехали оттуда. Была и еще одна причина: связь Суини с Эванджелин была всем известна, так что о его преступлении здесь еще долго продолжали бы судачить. И кто-нибудь однажды непременно вывалил бы все это, а одна мысль о том, что ее сына станут называть ребенком убийцы, приводила Крессиду в ужас.

Несколько месяцев спустя Корибин был продан за крайне низкую цену: мало было желающих жить в доме, связанном с недавним убийством. В глубине души Крессида понимала, что ее старый друг Джон Спейн никогда не посоветовал бы ей продавать дом в панике и столь поспешно. Но Фрэнк настаивал, а когда она поняла, что в полиции ему уже ничего не светит, особенно в Западном Корке, то решила: выбора нет, надо уезжать. «Однажды, — сказал ей когда-то Джон Спейн, — тебе придется научиться самой принимать решения — за себя и за своего сына. Помни об этом. Никто другой, как бы он тебя ни любил, не сумеет поставить интересы Гила на первое место. И тебе, Крессида, придется взять на себя ответственность и за свою, и за его жизнь».

Мудрое то было решение или нет, но они переехали. А накануне рождения их общей дочери Кэтрин-Мери — в просторечии Кэти-Мей — поженились тихо, без особой огласки. Вскоре после этого Фрэнк усыновил Гила, официально зарегистрировав мальчика на свою фамилию. Как ни странно, Гил никогда не вспоминал вслух о тех местах в устье Глара, разве что поначалу еще продолжал спрашивать про Джона Спейна. Никогда он не вспоминал и про отца. Через год или около того Крессида и Фрэнк решили, что ребенок позабыл всю свою предыдущую жизнь. Выглядел он вполне счастливым, этакий очаровательный малыш, застенчивость которого понемногу уменьшалась по мере того, как улучшался его слух.

Семья устроилась в Дублине, в небольшом «полуотдельном» доме в пригороде, откуда было нетрудно добираться пешком до гор. Дублинский дом, еще маленький летний коттедж в графстве Керри, неподалеку от места жительства семьи Фрэнка, стоили Рекальдо больше, чем Крессида выручила от продажи Корибина. Недостающие деньги внес Фрэнк — это съело большую часть его сбережений. Остальное он пустил на различные инвестиции, рассчитывая, хотя и не вполне обоснованно, за счет поступлений от них оплачивать образование Гила. Но по крайней мере им не пришлось закладывать дом. Путевые заметки Фрэнка — «Под музыку по Ирландии» — расходились неплохо, а его статьи в журналах и поступления от арендной платы за сданный коттедж давали возможность, не влезая в долги, сводить концы с концами.

Со временем семейство Рекальдо вписалось в новое окружение; они даже убедили себя в том, что выглядят именно тем, чем и являются на самом деле: обыкновенным, ничем не примечательным семейством. Крессида втайне никогда не переставала опасаться, что ее и Гила прошлое однажды выплывет наружу, но шли годы, и ей начало казаться, что ничто не может вторгнуться в их маленький мирок. Может быть, так бы оно и было, если бы Фрэнк, которому надоели мизерные гонорары за путевые заметки, не обратился к криминальному жанру, взяв себе псевдоним Фрэнк Вентри. Его первый детективный роман имел скромный успех, а вот второй оказался настоящим джекпотом. Слава манила, а семейство Рекальдо оказалось к этому совсем не готовым.

Сразу после того, как мне исполнилось четырнадцать, дедушка, проживавший в Оксфордшире, серьезно заболел и вытребовал к себе мою мать, чтобы она играла при нем роль Флоренс Найтингейл[3]. Мать полагала, что это всего на несколько недель, но старому хрычу понадобилось целых четыре года, чтобы наконец сыграть в ящик. Мы с Фрэнком все это время оставались в Дублине: мне не хотелось менять школу, а Фрэнк продолжал обшаривать самые отдаленные уголки Ирландии и публиковать свои путевые заметки о них. Были и другие причины: не так уж много было свободных денег, дом в Оксфорде оказался слишком мал, ни один из нас не находил с дедушкой общего языка. Но самым главным было то, что на второй год маминого отсутствия Фрэнк опять поступил на службу в полицию, на полставки. Это ему устроил его старый приятель, главный инспектор Фил Макбрайд — у нас в семье его звали Брайди.

Получив аттестат о среднем образовании, я устроил себе годичные каникулы. Несколько месяцев прожил в Оксфорде, работая официантом, чтобы сделать приятное Кресси. Особого успеха, правда, не добился. Она все время пребывала в стрессовом состоянии, а дедушка вечно ворчал по поводу бедной маленькой Кэти-Мей. Общение очень походило на сумасшедший дом, так что я смылся в Германию с парочкой приятелей, бывших одноклассников. Через несколько месяцев мы перебрались во Францию, я нашел себе там работу на верфи в Ла-Рошели. Сначала просто рабочим — мыл и чистил чартерные яхты, занимался мелким ремонтом. Но ведь я умел управляться с судами, еще ребенком плавал с Фрэнком по дублинской бухте и уже рассчитывал на нечто большее, когда умер дедушка. После его похорон я хотел вернуться во Францию, мне обещали работу в крупнейшей компании по прокату яхт в Пор-де-Плезанс.

На похоронах дедушки случилась одна странная вещь. В церкви я вдруг начал вспоминать, а была ли заупокойная служба по моему отцу. Мне говорили, что его яхта затонула, попала в ужасный шторм, а Джон Спейн погиб, пытаясь его спасти. Но в этой истории концы как-то не сходились с концами. Правда ли, что он действительно погиб? Я бросил тайком взгляд в сторону Фрэнка и матери, которые выглядели очень напряженными и несчастными, как закоренелые грешники, и тут понял, что я очень мало знаю о собственном происхождении. Как будто я вдруг появился на свет мальчишкой восьми лет от роду, Гилом Рекальдо. Странно, правда?

Пока викарий бормотал что-то о якобы имевшихся у дедушки достоинствах и добродетелях, у меня в голове уже забурлил настоящий водоворот догадок. Этот момент и стал мгновением принятия решения, хотя подозреваю, что я, должно быть, неосознанно уже некоторое время шел к этому, потому что планы вернуться во Францию внезапно открыли передо мной широкий спектр разных возможностей. Что, если с месяц поработать там на верфи, а потом смотаться в Западный Корк? Я подумал, ведь, если меня возьмут в судовую команду, будет затруднительно выяснить, в порту я или в море, а стало быть, никто и не заметит моего отсутствия, даже если я буду не очень регулярно выходить на связь с родственниками.

И я решил: несколько недель поработаю в составе экипажа яхты, а потом отправлюсь бродяжничать. Но когда вернулся в Лa-Рошель, обещанное мне место в чартерной компании оказалось занято, и мне пришлось вернуться к той же работе мальчика на побегушках; невеликие заработки, по крайней мере недостаточные для того, чтобы хоть что-то откладывать. Однажды, когда я мыл одну из чартерных яхт, здорово загаженную бандой каких-то ирландских парней, нашел на ней забытый журнал «Кара», какие компания «Эр Лингус»[4] раздает пассажирам в полете. Я просматривал его, лениво листая страницы, и вдруг наткнулся на статью о местах в устье реки Глар. В моем устье. И в тот момент, увидев фотографии, я почувствовал, что меня туда прямо-таки затягивает. Один снимок был, должно быть, сделан из нашего сада. Меня как будто отбросило назад во времени: вид был в точности такой, какой я помнил, когда ребенком сидел на причале и смотрел на бухту. На противоположном берегу виднелся тот самый дом, в котором жила та американка. В голове словно что-то взорвалось. Я понял, что время пришло. Неделю спустя я добрался автостопом до Бове и купил дешевый билет на дополнительный рейс до Дублина. Я никому не сообщал, куда направляюсь. Что до родителей, те были уверены, что я по-прежнему в Ла-Рошели. Мобильный телефон все-таки великая вещь!

Когда Крессида перебралась в Оксфорд, прожив перед этим восемнадцать лет в Ирландии, она в четвертый раз поменяла фамилию. Урожденная Холингворд, она брала по очереди фамилии обоих своих мужей, сначала Суини, потом Рекальдо, но когда приехала, чтобы ухаживать за больным отцом, то все медики и социальные работники стали обращаться к ней по фамилии родителей. Крессида решила, что это имеет какое-то отношение к тому, как к ней относится сам старик, и к тому, что она исполняет свой дочерний долг. Правда, в их отношениях с отцом не было ничего такого, что могло бы навести на подобные мысли, — у нее была до этого другая жизнь, в другом месте и в другое время, или, точнее, две отдельные жизни, с двумя мужьями, от которых было два ребенка. И даже что-то вроде карьеры — некоторое время. Но через несколько месяцев после того, как она ступила в разверстую пасть родительской западни, в порыве отчаяния, которое и сама толком не осознавала, Крессида стала называть себя Холинг, опуская окончание «ворд». Это в точности отражало состояние, в котором она тогда пребывала.

С момента своей второй женитьбы более двадцати лет назад полковник Пирс Роланд Холингворд практически забыл о своей единственной дочери. Он не был на ее свадьбах, никогда не выражал ни малейшего желания повидаться со своими внуками. Вскоре после того, как он со своей второй женой уехал с Корфу и вернулся в родной Оксфордшир, Крессида и Фрэнк впервые привезли к нему девятилетнего Гила и шестимесячную Кэти-Мей — познакомиться с дедушкой. Это был жуткий уик-энд. Малышка, ощущая напряжение матери, все время кричала, а полковник был явно шокирован связью собственной дочери с человеком, с которым сам он обращался как с неграмотным испанцем или как с ирландским крестьянином. Естественно, такой прием отнюдь не встретил одобрения со стороны бывшего инспектора уголовного розыска Фрэнсиса Ксавье Рекальдо, получившего отличное образование, уроженца графства Керри, прекрасно владевшего искусством язвить и высмеивать кого угодно, впрочем, отношение зятя тесть так и не понял. Больше они с визитами не приезжали, пока не умерла вторая жена полковника, три или четыре года спустя, и старик не принялся писать и звонить Крессиде с пугающей регулярностью. Всю жизнь пользуясь преданностью и вниманием женщин, все свои восемьдесят и два года, с детства до старческого маразма, он теперь, когда здоровье пошатнулось, был намерен перетащить дочь к себе, туда, где ей, по мнению отца, будто и следовало ныне находиться.

Когда Кэти-Мей пошла в школу, Крессида нашла себе работу в одной из дублинских картинных галерей. Выражая свое удовольствие по этому поводу, Фрэнк, однако, тут же обратил ее внимание на трудности, которые могут воспоследовать. Удастся ли ей справляться со всеми делами, когда ему придется уезжать для сбора материалов для книг? А если кто-нибудь из детей заболеет? А в каникулы? Мизерная зарплата, несомненно, не покроет расходов на приходящих нянек. «Ты прекрасно знаешь, как я рад за тебя, Кресс, это просто здорово, что ты снова занялась делом…» Слово «но» произнесено не было. Им обоим было довольно скверно: Фрэнку — потому что он не мог до конца разделить с женой ее радость и успехи, а Крессиде — потому что пришлось вытащить на поверхность все сложности жизни, которую они вели. По сути дела, они признавали, что отношения слишком хрупки, чтобы выдержать перемены, и это самым серьезным образом подействовало на обоих.

Крессида оставила мысль о том, чтобы вернуться на работу, и все встало на свои места, пока не заболел дедушка Холингворд. «Не отвечай», — посоветовал Фрэнк, когда пришло первое письмо из службы социального обеспечения. Но за ним последовал срочный вызов из оксфордской больницы, где ее отец оправлялся после инсульта. Он был слишком стар и слишком слаб, чтобы медицина могла ему помочь. Он был болен, но не так чтобы совсем беспомощен, хотя нуждался в постоянном уходе и присмотре. Он был достаточно разборчив, чтобы отказаться рассматривать идею о переезде в хоспис, даже если там окажется свободное место. Мест не было; старика нужно было забирать домой и ухаживать за ним.

«Они дудят в свою дуду, ну и пусть дудят. Сохраняй хладнокровие, милая. Не рвись туда. Если они тебя заполучат, ни за что уже не отпустят. А как же быть с детьми? А потом самая главная проблема, настоящая: Господи, помилуй, дорогая моя, мы не можем себе этого позволить, чтобы ты все время таскалась взад-вперед, в Оксфорд и обратно!»

Не успел Фрэнк произнести эти слова, как они столкнулись с настоящим кризисом. Больница желала выписать Пирса, нужна была его койка. На следующий день Крессида полетела в Оксфорд и забрала отца домой. А что еще она могла сделать? Но Фрэнк оказался прав: это было ошибкой — так быстро реагировать на их требование. Когда Крессида посмотрела на дом в деревне Элсфилд глазами работников социального обеспечения, то сразу поняла, почему те сочли, что ее отец вполне может себе позволить круглосуточный сестринский пост. Хоть и не очень большой, дом был уютный, хорошо оборудованный, и меблированный, и битком набит ценным антиквариатом. Не было смысла никому доказывать, что дом и большая часть содержимого принадлежали покойной второй жене Пирса и после его смерти должны были достаться ее сыну от первого брака, который пока что жил в том, что агенты по недвижимости именовали «малогабаритное жилище ремесленника» в Джерико, в центре Оксфордшира. Он был крайне недоволен — что вполне естественно — затянувшимся пребыванием отчима в доме покойной матери.

Пары недель, которые, как Крессида вначале предполагала, понадобятся ей для того, чтобы все расставить по своим местам, не хватило. На первый месяц Фрэнк отвез детей в Керри, те получили полную свободу и быстро одичали. Сам он тем временем закончил четвертый выпуск своих путевых заметок «Под музыку по Ирландии». В первый раз они с Крессидой расстались так надолго.

Застряв в Оксфорде, Крессида чувствовала обиду на Фрэнка, а тот, в свою очередь, считал, что жена бросила его на произвол судьбы. Приходилось жить на два дома, хотя доходов от писательства Фрэнка едва хватало на один. В конечном итоге он поддался на уговоры своего приятеля, главного инспектора Фила Макбрайда, и, не обсудив это с женой, согласился вернуться на службу, пусть на полставки при свободном графике, в штаб-квартире ирландской полиции в Дублине. Может, Рекальдо надеялся, что его возвращение к прежней работе заставит Крессиду реально взглянуть на сложившуюся ситуацию, но она была слишком занята, чтобы думать об этом. Ее больше заботили мысли о том, что делать с пятилетней Кэти-Мей: приближался сентябрь, начало учебного года[5].

Фрэнк и Крессида без конца обсуждали сложившееся положение по телефону и в письмах, но, поскольку выхода видно не было, решили выжать из него максимум возможного. Мысль о том, чтобы продать коттедж в Керри, была отвергнута. Оба убедили себя в том, что если поднатужатся, то вытянут. Утешались они тем, что проблемы ненадолго: медики утверждали, что Пирс проживет несколько месяцев, максимум год. Четырнадцатилетнего Гила пристроили в школу в Дублине; работа Фрэнка требовала, чтобы он оставался в Ирландии. Временная разлука постепенно и незаметно превратилась в постоянную. Фрэнк и Гил оставались в Дублине; Кресси и Кэти-Мей пребывали в Оксфордшире, девочку записали в местную сельскую школу.

В первое время, год или около того, Фрэнк и Гил каждые каникулы и после каждого учебного семестра пытались втиснуться в дом Пирса, но ничего хорошего из этого не получалось. Спален не хватало, да и комнатки были слишком маленькие. У Кэти-Мей была микроскопическая каморка на чердаке, а Гилу приходилось устраиваться на ночь в гостиной; комната Крессиды едва вмещала небольшую двуспальную кровать, да и это пространство здорово сокращалось, когда рядом оказывался Фрэнк. С течением времени появилась и напряженность — особенно между Фрэнком и его тестем. Ветеран Второй мировой, старый полковник с раздражением вспоминал тогдашний нейтралитет Ирландии и его вдохновителя — Имона де Валеру[6], которого теперь путал с Фрэнком Рекальдо. Не то чтобы Фрэнк не разделял его чувств, он просто терпеть не мог снисходительного отношения к себе.

На следующий год Гил предпочел провести каникулы с друзьями. Визиты Фрэнка становились все более редкими и непродолжительными. Иногда он забирал Кэти-Мей к себе в Дублин, а потом отсылал самолетом домой в качестве «малолетней без сопровождающего лица». Крессида с полной безнадежностью наблюдала, как разваливается ее семья, а образовавшийся вакуум заполняет папаша.

Полковника Пирса Холингворда хоронили в жаркий день в конце июня на кладбище оксфордширской деревни Элсфилд, через неделю после его смерти. Фрэнк Рекальдо, следуя за своим семейством в полупустую церковь, размышлял о том, как мало он думал о столь желанном воссоединении. И думал мало, и ничего не планировал. Заняв место рядом с женой, он сжал руку Кресси, и она ответила застенчивой и робкой улыбкой, которая ему так нравилась. Но при этом его не покидало удручающее ощущение какой-то потери. Куда ушла любовь? Он вдруг понял, как трудно будет вновь приспособиться к семейной жизни.

С самого его приезда в доме воцарилась напряженная атмосфера, а Фрэнк к тому же огорчил Крессиду, сразу предложив перетащить их двуспальную кровать в спальню покойного тестя. Ее реакция была такой, словно мертвое тело все еще находилось там. Она наотрез отказалась, и супруги до утра проспорили шепотом, пока она не ушла в кухню заваривать чай, оставив Фрэнка, который тут же погрузился в сон. За все утро едва ли обменялись парой слов и потом, когда отправились в церковь, тоже продолжали отмалчиваться.

Все это, думал Фрэнк, выглядит так, словно они с женой только что познакомились. Кресси казалась какой-то чужой. Она всегда была тоненькая, но сейчас похудела еще больше и выглядела бледной и хрупкой. Под ее светло-карими глазами залегли темные круги, а волосы цвета светлого меда, отросшие до самых лопаток, были стянуты у шеи в хвост. Ей явно не хватало любви, однако Фрэнк подавил желание тут же заключить жену в объятия. Одета она была в мрачный темно-синий костюм, на шее нитка жемчуга, на ногах черные уличные туфли. Восемнадцатилетний Гил выглядел очень спортивно и жизнерадостно. Он был в джинсах и в белой рубашке без галстука. Ростом он был чуть больше шести футов, широкоплечий, с карими, как у матери, глазами; светлые волосы оставлял не по моде длинными, чтобы закрывать ухо со спрятанным там миниатюрным слуховым аппаратом. Девятилетняя Кэти-Мей была худенькая и длинноногая, как отец, с ярко-синими глазами, бледной кожей и гривой иссиня-черных кудрей. Одета она была в темно-синий в белую полоску бретонский костюмчик.

Сам Фрэнк обрядился в темно-серый костюм и черную рубашку; высокий — шесть футов и четыре дюйма, он был таким же тощим, как и всю жизнь. Черные волосы с годами приобрели серо-стальной оттенок, но синие глаза по-прежнему сверкали как электрические лампочки. Все вместе они выглядели очень красивой группой. Кресси сместилась вбок, погладила дочь по волосам. Кэти-Мей всегда была папочкина дочка, но во время вынужденного пребывания в Элсфилде мать и дочь стали очень близки. И Кресси ломала голову, как сложатся отношения теперь, когда семья воссоединилась.

Заупокойная служба была короткой, местный викарий вел ее небрежно и вообще неумело. Семья распалась на две группы, разделенная почти видимым барьером: мужчины по одну сторону, Крессида и ее маленькая дочь по другую. Связи, образовавшиеся за время их вынужденной жизни порознь, всего за несколько часов снова вылезли наружу. Фрэнк посмотрел на жену: та была погружена в задумчивость. Викарий начал гимн, и он поднялся со скамьи. Но только когда его сильный баритон начал выводить «Вперед, Христовы воины», она встала вместе со всеми остальными прихожанами. Тут он заметил, что плечи Гила вздрагивают от смеха. «Полковник — он и здесь полковник», — прошептал юноша ему на ухо. Фрэнк перестал петь, поймал взгляд Крессиды, и тут вся семья вдруг принялась неудержимо хихикать. А ведь с этого вполне можно начинать новую жизнь, подумал Фрэнк, чувствуя облегчение. Он нагнулся над дочерью и прошептал Крессиде на ухо: «А почему бы нам не отправиться на ленч в ресторан?» И вовремя успел остановиться, не брякнул «чтобы отпраздновать».

— Хорошая мысль, — также шепотом отозвалась Крессида, но тут же прикусила нижнюю губу. — Но как быть со всеми этими? Они же считают, что их позовут в дом на поминки, не так ли? — Шепот ее оказался слишком громким, она не заметила, что пение уже прекратилось. Викарий строго поглядел на дочь покойного сквозь свои очечки в виде двух полумесяцев, прокашлялся и начал заупокойную молитву. — Я ведь приготовила сандвичи, просто на всякий случай, а Грейс вчера принесла вина. Нельзя без поминок, правда?

— Можно, конечно, можно, — тихонько сказал Фрэнк. — Ты многих здесь знаешь?

Крессида пожала плечами:

— Некоторые из них родней нам приходятся… кажется. Мне — так вроде бы. — И она нервно хихикнула.

— Да ладно тебе, Кресси, ты ж никого не знаешь. Где они все были, когда тебе была нужна помощь? Ты им ничем не обязана.

— Но Грейс…

— Грейс возражать не будет. Впрочем, ее можно взять с собой.

Грейс Хартфилд была близким другом семьи, на нее всегда можно было положиться в плане улаживания всяких проблем. Фрэнк оглянулся вокруг, но не заметил среди собравшихся ни ее, ни ее мужа Муррея Магро.

— Да ладно, какого черта, в самом деле! — пробормотала Кресси. — Почему бы и нет? Давай поедем в Оксфорд.

Фрэнк сжал ей руку выше локтя и обнял Кэти-Мей. Дочка широко улыбалась, глядя на него снизу вверх.

— Пойдем в «Пицца-экспресс»? — спросила она.

Фрэнк кивнул.

— Вот и слава Богу, — буркнул Гил. И на это короткое время, под чтение заупокойных молитв, семейство Рекальдо наконец освободилось от напряжения.

По окончании службы некоторые из прихожан выскользнули наружу, но остальные последовали за викарием на кладбище, дабы присутствовать при погребении, которое тот провел почти в святотатственной спешке. После чего все остались стоять вокруг с выражением ожидания на лицах, пока Кресси, видимо, утратив всякую стойкость, не пригласила их в дом покойного на чашку чаю.

— Господи, дай мне сил! — в ярости произнес Фрэнк. — Зачем ты это сделала?

— Ну, мам, — заныла Кэти-Мей. — Мы же в пиццерию собирались!

— Ш-ш-ш! Тихо! — прошипела Крессида. — Все успеется. Времени полно. Сейчас только половина двенадцатого, они через час разойдутся.

— Хочешь пари? — резко обернулся к ней Фрэнк. — Мы бы сейчас заказали отличный ленч…

— В «Эбингдон Армс» в Бекли, — быстро пришел ему на помощь Гил. — Это всего в паре миль отсюда. Там недорого. И настоящий эль подают.

Крессида наступила сыну на ногу.

— Все знают, как пройти к дому? — вежливо осведомилась она, оглядывая толпу прихожан. — Мы пойдем вперед. Ждем вас через несколько минут.

И тут же ужаснулась содеянному, потому что все прихожане, почти без исключения, будто мечтали поймать ее на слове, восприняли приглашение буквально.

Поминки проходили отвратительно. Вынужденное сборище, с какой стороны ни посмотреть, — к такому заключению пришел Фрэнк, который больше привык к поминкам по-ирландски, которые обычно проводятся более весело. А здесь, в Оксфорде, поспешно собранные гости выглядели как на подбор подавленными и официальными. Сам Фрэнк пребывал в раздражении из-за донимавшей его грудной жабы и отчаянно нуждался хоть в каком-нибудь развлечении. Но ничего подобного здесь не было и не ожидалось. Никаких веселых анекдотов, никаких взрывов смеха. Никаких пьяных под столом. Какой-нибудь оживленный спор мог бы немного расшевелить собравшихся, однако даже весьма приличное количество выпитого вина не произвело на них никакого видимого эффекта; все как были в подавленном состоянии, так и продолжали в нем оставаться. Он смутно надеялся, что хоть кто-нибудь по крайней мере догадается упомянуть о дочерней преданности, которую несколько лет героически демонстрировала Крессида, но никто и не подумал. Вместо этого на дочь дорогого Пирса и ее семью смотрели как на инопланетян. Фрэнку было ясно, что лишь немногие из плакальщиков имеют представление о том, кем был усопший, но никаких вопросов ему никто не задавал.

Прошел час. Никто из гостей не проявлял пока желания уходить. Люди, которые в церковном дворе казались небольшой толпой, заполнили маленький дом до отказа. Отчаявшись найти хоть каких-нибудь союзников, Фрэнк снова огляделся в надежде обнаружить Грейс и Муррея, но и их не углядел. Единственное незначительное облегчение приносила Кэти-Мей — девочка регулярно, с перерывами всего на несколько минут, появлялась в окне гостиной, строила похоронные рожицы и делала руками умоляющие и приглашающие жесты. Когда это не принесло результатов, она встала на голову и замолотила в воздухе своими тощими ножками. Эти семейные приколы обычно ужасно развлекали Фрэнка, но в нынешней ситуации он оказался не в силах даже улыбнуться.

От Гила проку тоже не было. Парень скрючился в самом удобном кресле, сунув нос в какую-то книжку и распространяя вокруг волны неудовольствия.

— Пошел бы помог матери, — сказал ему Фрэнк раздраженно.

— А сам что, не можешь? — мрачно ответил тот.

— Не смей… — начал было Фрэнк.

Гил распрямился и встал с кресла:

— …так со мной разговаривать, это ты хотел сказать? — проворчал он. — Пап, ради Бога, отстань!

— Да вовсе не это я хотел сказать! — соврал Фрэнк. Он ненавидел себя за это вранье и за свою уступчивость — он же собирался сказать Гилу, чтобы тот перестал столь явно выражать свое неприятие происходящего.

Гил уставился на него в ярости.

— Я сваливаю, — заявил он, стряхивая руку отчима со своего плеча.

— Погоди, Гил, я хотел…

— Слушай, мне наплевать на то, что ты хотел. Или думал. Или делаешь. Я притащился сюда из Лa-Рошели аж два дня назад. А ты, видите ли, не смог вырваться и прибыл только вчера вечером. Так почему бы тебе самому не пойти и не помочь маме, вместо того чтобы торчать здесь, презрительно на всех поглядывая? — Он стиснул кулаки и засунул их в карманы джинсов. — Слушай, я думаю, маме вовсе не хотелось устраивать это… это… — Он диким взглядом обвел собравшихся. — Эти убогие поминки. Готов поспорить, она хотела пообедать вместе с нами. Но ведь умер ее отец, не важно, нравился он нам или нет. Если бы это был твой отец, ты бы не стал так себя вести… Да ладно, какого х… Какого черта!

Лицо побагровело, и плечистый молодой человек сейчас вдруг до боли напоминал Фрэнку того ущербного и хрупкого ребенка, каким он впервые увидел Гила. Ему стало страшно стыдно.

— Гил, пожалуйста… — начал он, но тот перебил его:

— Почему бы тебе, черт побери, не позаботиться о ней, Фрэнк? Что с вами обоими происходит? — Он потер ладонью лоб. — Когда ты нужен, тебя никогда нет рядом. — Выпалив все это, резко повернулся и направился к двери.

Две пожилые женщины расступились, давая ему пройти, потом повернулись и осуждающе уставились на Фрэнка. «Даже здесь он ведет себя как полицейский!» — услышал он слова одной, когда задел ее, направляясь в кухню. «Боже, дай мне терпение, — взмолился он тихонько. — Неужели проклятые людишки не в состоянии ни хрена понять?»

«Да я и сам сущее дерьмо», — признался он себе, открывая дверь в кухню. Крессида стояла возле плиты, уставившись в пространство — ждала, пока закипит чайник. Когда она обернулась в его сторону, ее лицо осветил луч солнца. «Солнышко мое», — подумал Фрэнк. Он обнял жену и притянул к себе, подивившись вдруг вспыхнувшему желанию.

Она напряглась, отстраняясь.

— Извини, милый, дел полно. — И она отодвинулась.

— Может, я могу чем-то помочь? — раздался вдруг чей-то голос.

Фрэнк резко обернулся и уставился на молодого мужчину, которого не заметил, когда вошел сюда, — тот стоял за дверью, прислонившись к кухонной стойке.

— Вы кто? — довольно грубо осведомился Фрэнк, застигнутый врасплох.

— Это доктор Форд, Фрэнк. — В голосе Крессиды звучало явное смятение. — Он прекрасно лечил папу.

— Просто выполнял свои обязанности.

Мужчина приблизился к Фрэнку и протянул ему руку. Фрэнк неохотно пожал ее.

— Пол Форд. Местный врач. Общая практика.

— Вы здесь давно? — спросил Фрэнк.

— В Элсфилде? — Фрэнк вовсе не это имел в виду, но кивнул утвердительно. — Около пяти лет. Лечу жителей нескольких окрестных деревень. — Воцарилось неловкое молчание. Потом доктор сказал: — Боюсь, мне пора. — Он улыбнулся. — Крессида, сложите все оставшиеся лекарства в пакет и забросьте к нам в приемную. Я уже сказал мистеру Джонсу, он будет ждать. Если что-то понадобится, звоните. Рад был наконец с вами познакомиться. — Кивнул Фрэнку и вышел.

— Я не вовремя зашел? — спросил Фрэнк.

Крессида ответила мужу холодным взглядом.

— Не говори глупости, — попросила она.

В этот момент чайник испустил резкий свист. Крессида сполоснула заварочный чайник. Фрэнк молча наблюдал. Она, казалось, совершенно замкнулась в себе. Сама не произносила ни слова, и до нее сейчас явно было не достучаться.

Слова доктора о том, что он «наконец» с ним познакомился, укололи Фрэнка. Надо бы поговорить с Крессидой, пока не поздно, думал он, пока оба еще не позабыли, что связало их вместе. Когда-то их было водой не разлить, а теперь всякий раз, когда он предлагал ей заняться любовью, жена старалась уклониться.

Кэти-Мей стояла у раскрытого окна и смотрела на них. И подслушивала, добавил он про себя. Черт побери! Черт, черт, черт! Что это, воображение разыгралось, или его обожаемая дочка действительно становится ему чужой? Фрэнк помнил, конечно, как девочка избегала его, когда он приезжал со своими короткими визитами — они были слишком короткими, чтобы расшатать возникающую стену, не говоря уж о том, чтобы ее разрушить. И когда это стало для них нормой? Сначала была всего лишь некоторая неловкость, когда маленькая девочка старалась восстановить с отцом теплые, нежные отношения, но в последнее время Фрэнк явственно ощущал, что она теперь сознательно пытается привыкнуть, приспособиться к нему. Еще более унизительным для него было видеть, как она всеми силами стремится втиснуть его в свой нынешний мир. Рекальдо охватывала ярость, отчаяние, но он так и не понял, на кого следует направить эти чувства, — кроме разве самого себя. Обычно он сердился на своего покойного тестя, но теперь ярость все больше превращалась в мучительные страдания по мере того, как он отвыкал от жены и видел, что Кресси к нему охладевает. Первый муж бил и оскорблял ее и морально, и физически. И тут Фрэнк вдруг подумал — к собственному ужасу и стыду, — что, кажется, теперь лучше понимает, почему тот так себя вел.

— Когда тебе нужно возвращаться? — спросила Крессида.

— Почему ты спросила?

— О Господи, Фрэнк, да что с тобой в самом деле?! Я просто хочу знать, когда тебе нужно возвращаться на съемочную площадку.

«Тебе»? В прежние времена она сказала бы «нам».

— Завтра или послезавтра. Ребята стараются сделать как можно больше, пока стоит хорошая погода.

Фрэнк был занят на съемках телевизионного фильма по своему второму роману, когда пришло известие о смерти тестя. Так что чувство облегчения, которое он испытал, тут же сменилось озабоченностью — график работ оказался под угрозой срыва. На какой-то момент у Фрэнка даже возникло совершенно дикое, застилающее разум искушение остаться в Ирландии и продолжать съемки, но он отмел в сторону гнусную мысль, что запоздалый взлет пришелся именно на то время, когда Крессида находилась в Оксфордшире. Он, конечно, сознавал, что после смерти отца жене понадобится его помощь, и хотел ей помочь, но ему была невыносима мысль об отъезде со съемочной площадки. Слишком долго он ждал успеха. И почему бы ему теперь этим успехом не насладиться?

— Так скоро? — спросила она.

Он скрестил руки на груди:

— Кресси, что тебя грызет? Ты ведь поедешь со мной, не так ли? Тебе нужно передохнуть после всего этого. Мы сможем сюда вернуться потом, когда съемки закончатся, тогда все здесь и приведем в порядок.

Она как-то странно на него взглянула, явно думая о чем-то другом. Покусала губу.

— А когда они закончатся, эти съемки? Ты им что, все время там нужен?

Фрэнк начал заводиться. Сердце забилось часто и громко.

— Ну да. Это же моя книга, в конце концов, мой сценарий. Да, я им все время нужен!

— Только не надо со мной, как с ребенком. — Кресси смотрела прямо ему в глаза, не отводя взгляда, пока Фрэнк не отвернулся.

— Извини, солнышко. — Он уже много лет ее так не называл. — Пожалуйста, поедем вместе. В Уотерфорде просто здорово, да и погода в кои-то веки установилась отличная. Устроим себе небольшой отдых, попользуемся благами, а? Там дел осталось на неделю, не больше. А после можем еще несколько дней замотать — за счет кинокомпании. И побудем втроем — только ты, я и Кэти-Мей. Я там нашел отличную гостиницу, возле Бэллихэка.

— Это где?

— На побережье, на границе между Уэксфордом и Уотерфордом[8]. Красивые места. А если хочешь, можем уехать в Керри, наш коттедж будет свободен до конца августа. Давай, милая, решай. Что ты сама-то думаешь?

Имя Фрэнка Вентри было в последнее время у всех на устах. Кинокомпания, снимавшая фильм, купила права и на его третью, последнюю книгу, съемки по ней должны были начаться в будущем году. Ходили также разговоры о приобретении опциона на первую его книгу. Дела шли просто отлично, и финансовое положение семейства Рекальдо впервые оказалось весьма устойчивым. Только Фрэнк был недоволен — в самой семье было маловато оснований для того, чтобы прыгать от радости.

— Не думаю, что смогу поехать, — тихо произнесла Крессида, избегая его взгляда.

Его очень огорчило то, что она стала специалистом в том, чтобы избегать прямой конфронтации. Выглядела Крессида сейчас точно так же, как двенадцать лет назад, когда они познакомились, когда ее постоянно избивал ее подонок-муж и она уже отчаялась вырваться на свободу, — только стала старше.

— Кресси, ну пожалуйста! Мы с тобой так долго не были вместе!

— Мне надо тут все разобрать, привести в порядок, — пробормотала Крессида.

— Все это может подождать, — сердито заметил Фрэнк.

— Не думаю. Я обещала Тиму — это сын Марджори, — что мы все вывезем…

— Обещала?! — взорвался Фрэнк. — Господи, Кресси, вечно находится кто-нибудь, кому ты что-то обещала! — Он замолчал, досчитал про себя до десяти, стараясь успокоиться. — Я возьму Кэти-Мей с собой. Хватит ей болтаться по этому садику.

— О чем это ты?

— Да ты только погляди на нее! Ребенок все время предоставлен сам себе. За все время, что дочка здесь, у нее не появилось ни одного приятеля.

— Думаешь, с тобой ей будет лучше? Ты это хотел сказать?

— Да, Кресси, именно это я и хотел сказать. — Хотя сам-то собирался сказать совсем другое.

— А кто же будет с ней, пока ты на съемках?

— Ох, да все можно отлично устроить, — заявил Фрэнк высокомерно. — Ей там будет просто здорово. Двое или трое членов съемочной группы приехали туда вместе с семьями.

— И их жены присмотрят за ней, так?

— Да вовсе нет. Я и сам могу присмотреть за собственной дочерью. А там есть еще и другие ребята, так что у нее будет компания. Хотя, как я понимаю, девочка хотела бы, чтобы и ты поехала с нами. И я тоже.

Не дождавшись ответа, Фрэнк взял заварочный чайник со свежей заваркой, развернулся на каблуках и вышел обратно в гостиную. Налил нескольким гостям чаю, потом брякнул чайник на стол, отметив en passant[9], что викарий столь же бездарный гость, сколь бездарным служителем Господа выглядел в церкви. Священник набивал рот сандвичами, поглощая копченого лосося, купленного Фрэнком вчера вечером в дублинском аэропорту. Рекальдо ощутил прилив антипатии к этому человеку, причем не только из-за его жадности. Что это было вчера — просто глупость или лень, — когда он не смог припомнить ни имени Крессиды, ни ее родственной связи с покойным? За всю заупокойную службу он практически не упомянул о четырех годах ее преданной заботы об отце, пробормотав всего лишь «миссис э-э-э…». Как ни странно, сама Крессида почему-то сочла это забавным.

— Фрэнк, милый! — Крессида незаметно подошла к нему сзади и прошептала на ухо: — Давай отложим этот разговор.

Фрэнк не очень-то полагался на себя. Ему ужасно хотелось упасть на колени и начать биться головой о пол. Мимолетно коснувшись руки жены, он пошел открывать окно — оно выходило на запад, и воздух в комнате от лучей послеполуденного солнца раскалился. А когда он обернулся, Крессида уже была занята тем, что угощала все того же викария. Фрэнку стало стыдно за то пренебрежение, с каким он прежде относился к своей маленькой семье. Следуя взглядом за женой, продвигавшейся по гостиной, он чувствовал себя таким же несчастным, какой выглядела она. Ее одиночество было почти ощутимым. Его почти до слез проняло от того, насколько замкнутой и углубленной в себя стала Крессида. Какой-то потерянной…

Не представляя, как ему избавиться от вдруг возникшей ревности к лечившему старого полковника врачу, он прислонился к стене и стал ждать, когда поминки наконец закончатся. Дальних родственников всегда трудно переносить, узы, связывающие даже самые близкие семейные пары, все равно весьма хлипкие. Фрэнк грустно размышлял о том, что здесь еще можно сохранить и сберечь.

«И кто только придумал эти поминки?» — мрачно думал Гил. Он опустил книгу, которую якобы читал, а на самом деле притворялся, и уставился на двоих отставных вояк, которые загораживали ему обзор. Те громко обсуждали несостоятельность лейбористского правительства. Гил передвинул кресло вперед, чтобы лучше видеть отчима, который флиртовал с Грейс Хартфилд в другом конце переполненной гостиной. Фрэнк выглядел несколько более оживленным и веселым, чем в начале поминок, — правда, Грейс всегда так на него действовала. Обычно Гил восхищался и любовался ими обоими, но сегодня ему было не до того. У них было много общего, он понимал это — те же сдержанные манеры, та же привычка не торопиться и не стремиться заполнить любую возникающую паузу, но с Грейс всегда было легче: она была менее склонна к спорам и конфронтации, не придиралась ко всему, что бы ты ей ни сказал. А Фрэнк нынче то и дело выкидывал подобные штучки.

От старых привычек избавляться трудно — и Гил читал их разговор по губам. Все он разобрать не мог, оба то и дело отворачивались; однако он понял, что речь идет о Алкионе, точно о ней. Он поднял книгу повыше, закрыв лицо. Некоторые вещи лучше не знать. Всякий раз, когда он вспоминал о ней, сердце начинало часто биться, а голову заполняли вопросы, ответа на которые он не знал. Эти вопросы Гил задавал себе с тех самых пор, как узнал, что девушка не просто полоумная, но и глухая, как и он сам. Интересно, ее тоже кто-то стукнул по голове, точно так, как и его? И если так, то к чему это его в итоге приведет? К психопатии? Чем больше он об этом думал, тем больше боялся, но держал свои страхи при себе. Мучился и терзался молча.

Взгляд его перебегал с одной группы гостей на другую, Гил отслеживал разговоры. Его забавлял этот процесс: одно перехваченное слово тут, пара слов там — получалось нечто вроде лоскутного одеяла. Имея некоторый опыт, можно было легко понять, что говорят люди, едва они открывали рот. Глухота одновременно создавала для него некоторые барьеры и как бы наклеивала определенный ярлык. Как только окружающие замечали слуховой аппарат у него в ухе, они тут же четко на него реагировали, повышая голос в разговоре. Для всех, кроме его матери, это было обычным делом, как бы частью его самого. Для Гила аппаратик был просто еще одним фактором, определяющим его сущность, то, каким он стал, часть его личности. Крессида и старый Джон Спейн научили его жить с этим, однако позднее, когда пришлось приспосабливаться к улучшениям, которые ему принесли современные технологии и еще позже хирургическое вмешательство, он был вынужден искать свой собственный способ справляться с тем, что тогда показалось ему гигантскими, чудовищными переменами в собственном мировосприятии. Прогресс для Гила зачастую оказывался слишком назойливым, изматывающим. Иногда ему казалось, что чем лучше он разбирал звуки, тем меньше понимал тонкости и нюансы услышанного. Каждый шаг в сторону более четкого и ясного звука, казалось, разрушал его уверенность в себе, пока он не решил однажды, что с него хватит, и не отключил слуховой аппарат. Большую часть времени Гил продолжал его носить, потому что терпеть не мог, когда к нему приставали с вопросами, почему он его не носит. К тому же аппарат ему кое в чем помогал: он создавал некий защитный барьер вокруг него, своего рода зону недоступности. Его забавляло, что многие люди никак не могли приспособиться к его недостатку. Или, может быть, считали его… заразным, что ли.

Гил уронил книгу на колени, когда какой-то старик, который все время стоял напротив, отошел в сторону, дав возможность беспрепятственно обозревать всю комнату. Он любил это занятие — сидеть и тихонько наблюдать за окружающими; способность оставаться в стороне, но одновременно быть в гуще событий давала ему ощущение власти над людьми. Это был прекрасный способ выяснить, что на самом деле происходит вокруг. На свете есть масса способов слушать не только ушами — можно читать по губам, по глазам, по движениям тела. Он овладел этим искусством, еще когда был глухим ребенком: неосознанно привык к своему недостатку, научился отключаться от всего неприемлемого. Потом Гил никогда не терял этого умения. По мере взросления он начал осознавать, что может «выключать» звук по собственному желанию, когда захочет. Он прекрасно научился пользоваться зрением и собственной интуицией, и мало что ускользало от его внимания; он был смышленым ребенком.

В школе его прозвали Клудо[10]. Все началось со случайного разговора, когда он был во втором классе. К ним пришел новичок, который как-то обратился к Гилу с вопросом, а Маллинс, одноклассник, сказал: «Да чего ты его спрашиваешь, этого тупицу? Он же понятия не имеет, что ты ему говоришь. Глух как пень». Тут вмешался Баз Филипс, приятель Гила. «Не слушай его, Гил здорово умеет читать по губам, быстрее, чем ты думаешь!» Клудо или Тупица? Какое прозвище выбрать? К счастью, к нему пристало именно это, Клудо. В результате его так называемый недостаток стал приемлемым для тех, кого раньше приводил в замешательство и сбивал с толку. Это глупое прозвище не использовалось больше нигде, а некоторое время спустя про него вообще позабыли; однако оно оставило свой след: никто из одноклассников Гила никогда больше не равнял тупых с глухими. А считаться способным и смышленым было просто отлично.

В окно просунулась головка Кэти-Мей.

— Гилли? Может, выйдешь в сад? Пожалуйста!

— Один момент, Глазастик. Сейчас выйду. Правда, сейчас, — пообещал он.

Малышка повернулась и исчезла. Убежала. Гил любил наблюдать за ней. Она была не похожа на него, но пробуждала воспоминания о том, что происходило, когда он был в ее возрасте. Как будто внутри его спал вулкан, в любой момент готовый к извержению… Внешне все было нормально, Гил вел себя так, как и полагается любому взрослеющему подростку или юноше, — был замкнут, раздражителен, не стремился расположить к себе. И все это вполне успешно маскировало его внутреннюю растерянность и замешательство.

Он вернулся к своей книге, равнодушно листая страницы и поглядывая одним глазом на часы. Гости наконец начали расходиться. Гил громко захлопнул книгу, переместился к двери и тихонько выскользнул наружу. Обошел дом, взял свой велосипед: когда его что-то начинало здорово донимать, он обычно отправлялся погонять на велосипеде — в Дублине ехал к морю или в горы; в Оксфорде обычно в сторону Отмура. Это было недалеко, максимум три мили по извилистой деревенской дороге, но в жаркий день достаточно, чтобы вогнать в пот.

Кэти-Мей ждала брата лежа — в буквальном смысле, во весь рост растянувшись на траве. Занималась она тем, что заплетала волосы в две жиденькие косицы, вплетая в челку разноцветные стеклянные бусины, которые теперь болтались у нее над глазами. Этим она всегда занималась, когда смотрела телевизор или когда ей все надоедало. Увидев Гила, девочка вскочила.

— Ну, куда пойдем? — спросила она, и он вспомнил о своем обещании. — Гил, ну пожалуйста! — Ее ясные синие глаза подозрительно блестели.

— Я слышал, что папа намерен взять тебя в Оксфорд и угостить мороженым. Так?

— Ага, он обещал. Только вот где он? Надоело ждать!

— Скоро появится. Поминки закончились.

— Он уже это много раз говорил. В любом случае мне не нравится такое сборище. Тоже мне прием гостей!

— И мне не нравится. Показуха сплошная.

— Я тоже возьму велосипед.

— Не надо.

— Гил! — Она надула губки. Гил с трудом подавил смех. Кэти-Мей как-то очень странно походила на Фрэнка — тоненькая, словно чуть ли не на грани истощения, с длиннющими ногами, растущими, кажется, прямо из подмышек. Гил обожал сестру и был уверен, что она вырастет потрясающей красавицей — все данные для этого были уже на лицо. Обычно она могла вертеть им как хотела. Но не сегодня.

— Извини, Глазастик, — пробормотал он. — Мне надо немного побыть одному. — Он мотнул головой в сторону дома: — Ужасно, да?

Кэти-Мей пожала плечиками:

— Я же могу быстро ездить, не отстану. Ну возьми меня с собой!

— Мне надо встретиться с Джекменом в Рэдклифе[11], — сказал он. «Джекмен» был изобретением Гила — его собственный вариант Банбери, вымышленного приятеля, придуманного Оскаром Уайльдом. Гил сочинил его для того, чтобы избегать назойливого внимания деда. Сейчас он позабыл, что Кэти-Мей давно уже разгадала эту уловку. — Он руку сломал.

Сестрица решила поддержать игру.

— Когда? — спросила она.

— Прямо сейчас.

— Нет, я спрашиваю, когда он руку сломал.

— Несколько дней назад.

— Откуда ты узнал? Ты же был во Франции!

— Он позвонил мне. — И быстро добавил: — Во Францию.

— Врешь! — прошипела она. — Я вчера видела Джекмена, и с ним, на мой взгляд, все было о’кей! — Сообщив эту сюрреалистическую подробность, Кэти-Мей показала Гилу язык. — Дурочкой меня считаешь, да? Нет никакого Джекмена! Ты ж сам мне сказал! — Она скорчила ему рожицу, сморщив нос. — Ты просто не хочешь, чтобы я с тобой поехала, вот и все! Так?

— Давай в другой раз, Глазастик, не сегодня. Извини. А что ты тут вообще делаешь?

— Держусь подальше от всех, чтобы под ногами не болтаться. А ты что подумал? — Она трагически вздохнула. — И почему все сегодня такие сердитые? Ты, папа… И мама все время ревет… Ей бы радоваться надо, мы же теперь все домой можем уехать, а она что-то не радуется, а?

Гил покачал головой:

— Думаю, она расстроена смертью дедушки, да и…

— Да почему? Он ведь не был вовсе такой уж хороший, правда? — Кэти-Мей небрежно растоптала все благочестие брата. — Ворчал все время, требовал, чтобы я молчала. — Она наморщила носик. — Мне не следовало такое говорить, да? Иногда он был вообще-то не очень противный, всякие истории рассказывал. Но все равно, часто он был сердитый и раздраженный. Знаешь что? Меня тошнит от этих похорон. И тебя тоже, Гил Рекальдо, ты такой же, как я! Тебя тут столько времени не было, а теперь ты сбегаешь от нас один! Могу поспорить, за девицей какой-нибудь ухлестываешь!

— Ничего подобного.

— Тогда почему бы тебе не взять меня с собой?

— Я скоро вернусь. И мы можем пойти купаться. Или еще куда…

Кэти-Мей некоторое время обдумывала это предложение, потом сообщила:

— Нет, неохота. К тому же Стивенсы в отъезде, так что нам не светит попользоваться их бассейном. — Тут ее личико оживилось. — Грейс ведь приглашала нас на барбекю у нее в саду! Мы могли бы пойти в бассейн «Ферри Хинкси», а потом к ней после бассейна, правда?

— Посмотрим, — ответил Гил.

— Я тебя ненавижу! — завопила она. — Ну почему ты такой взрослый и противный?! Папа тоже так говорит, когда не хочет что-нибудь делать.

Гил развернул велосипед и проверил шины.

— Ты права, — признал он. — Извини. — Тут он дернул ее за одну из косичек. — Я действительно грубое животное. Извини, Глазастик, я скоро вернусь. Обещаю. Слово чести. Через часок вернусь. — Он прошел несколько ярдов и оглянулся: — А ты можешь для меня кое-что сделать?

— Что?

— Скажи папе, что я заказал билет обратно во Францию на завтра, на рейс компании «Райан-эйр». И мне нужно, чтобы он меня забросил в аэропорт. Значит, через час вернусь.

— Через час, или ты умрешь! — прокричала она. И, топоча, направилась в глубь сада, яростно пиная на ходу комья земли.

Гил вывел велосипед на дорогу. Коттедж стоял на оксфордской стороне Элсфилда, на полпути вверх по склону холма, по дороге в деревню. Дом Джона Букена[12] с синей мемориальной доской располагался на расстоянии примерно тридцати девяти ступенек от церкви. У дедушки Холингворда была целая книжная полка его романов, которые Гил много раз начинал читать и столько же раз бросал. Насколько Гилу было известно, весь Оксфордшир был буквально напичкан домами еще живых и уже умерших писателей. Р.Д. Блэкмор[13], автор романа «Лорна Дун», жил в соседней деревушке Бекли, куда Гил сейчас направлялся.

Миновав церковь, Гил вскоре налетел на первого из четырех недавно установленных «лежачих полицейских» и свалился в кювет. Несколько минут лежал там, оглушенный, потом поднял велосипед и оглянулся на равнину внизу, где располагался город. Дремлющие шпили, окутанные дрожащим от жары воздухом, — прямо сказочный вид. Оксфорд действительно выглядел замечательно — Гил редко позволял себе по-доброму относиться к городу, отнявшему у него мать. Он снова сел на велосипед и поехал дальше, снижая скорость у каждого из следующих «лежачих полицейских».

Минут через десять он добрался до Бекли, откуда было рукой подать до Отмура. Когда Гил в первый раз приехал сюда навестить деда, старик сосед рассказал ему, что в античные времена через здешние вересковые пустоши проходили римские легионы. Гил мысленно представил себе марширующих тут римских воинов, и это распалило воображение. После этого всякий раз, когда он ехал в Отмур, останавливался здесь, прикладывал ухо к земле — и был уверен, что слышит топот, топот, топот марширующих сапог. Но сегодня было слишком жарко и солнечно для подобных иллюзий; это в прохладные дни на пустоши ощущался холодный ветерок с моря, который и помогал ему перенестись назад, в мифическое устье реки, конечно же, во время полного отлива. Отмурские пустоши осушили еще полвека назад, если не раньше, но, поскольку в предыдущие несколько недель погода стояла необычно дождливая, кое-где все еще виднелись лужи. Гил сощурился и смог представить себе, как отступает и утекает вода. Возникшую картину хорошо дополнила стайка чаек.

Он уселся, прислонившись спиной к низкой каменной стене, ограждавшей пастбище, сложил руки на коленях. И задумался о том, когда вся эта свора гостей уберется наконец из дома и можно будет вполне безопасно вернуться, не боясь, что придется вступать в разговор с тем или другим дальним родственником матери. Все они выглядели какими-то пыльными и старыми, все как один. И дед был таким же — Гил хорошо знал по собственному опыту, что тот никогда даже и не пытался скрыть свою неприязнь к молодежи. Кэти-Мей удостоилась особого презрения. Настоящее чудо, что она сумела сохранить свою жизнерадостность, чего Гил отнюдь не мог сказать о себе самом.

Сколько горя перенесла их мать из-за этого старика, это уже совсем иное дело. Насколько Гил мог судить, дед всегда с ней так обращался, еще с того времени, когда Крессида была ребенком. И тем не менее, когда этот старый фашист заявил, что нуждается в уходе, она рванула сюда, притащив с собой бедную малышку — Глазастика. И если бы Фрэнк не топнул ногой, им двоим тоже пришлось бы сюда перебраться. Неужели нельзя было найти такое решение, чтобы Крессида ухаживала за папашей, не разрушая при этом собственную семью?

Гил должен был признать, что благодарен Фрэнку за то, что тот уперся рогом в землю и настоял, чтобы они остались в Дублине. Гил хмыкнул. Фрэнк, судя по всему, думал о себе — точно, конечно, сказать невозможно: Фрэнк всегда предпочитал играть втемную, — однако по крайней мере его решение означало, что Гил не растеряет своих друзей и, самое главное, им не придется втискиваться в дедов дом в Элсфилде и все время ходить только на цыпочках мимо спальни этого старого урода. Дом весь пропитался запахами старости и вычурной, обитой ситчиком мебелью, пригодной разве что для кошек.

Похороны были такими же отвратительными, как и все остальное. Холодная, сырая церковь, викарий, едва упомянувший о покойном — он даже имя Крессиды правильно произнести не смог! И после этого ей еще пришлось пригласить его в дом! Тут Гилу пришла в голову мысль, что идея матери кормить всех исключительно сандвичами была своего рода шуткой, насмешкой. Он откинулся спиной на траву и захохотал, вспомнив, какое лицо было у Фрэнка, когда он увидел, что Крессида кучами наваливает его драгоценную копченую лососину на уже нарезанный хлеб. «Это научит его приезжать тогда, когда он нужен», — пробормотал Гил. Однако удовлетворение оттого, что он возложил всю вину за происшедшее на приемного отца, быстро исчезло, когда он задумался над будущим семейства Рекальдо. Если вспомнить бессмертные слова дедушки Холингворда, Крессида «опустилась до туземного уровня». Старик имел в виду то, что произошло с ней в Ирландии, но, с точки зрения Гила, мама переменилась именно тогда, когда вернулась в Оксфордшир. И в результате он потерял мать. Гил закрыл глаза, чтобы получше разобраться в своих горестях и попутно разработать планы на оставшееся время годичных каникул, которые он сам себе устроил.

Когда он поднялся, чтобы двинуться в обратный путь, решение вернуться в устье Глара окрепло еще больше. Гил еще не знал этого — голова была полна мыслями о возвращении во Францию, — но семя уже упало в почву. Остальное довершит некая журнальная статья.

А в Элсфилде несколько оставшихся гостей не выказывали ни малейших признаков того, что собираются уходить.

— У нас просто нет соответствующих талантов для этого, — заявила Грейс, подойдя к Фрэнку сзади и испугав его.

— Для чего?

— Для организации поминок. Англичане никогда не устраивают поминки.

— Да неужели? А я-то думал, это имеет какое-то отношение к умершему, — невпопад высказался Фрэнк. — Пирс Холингворд обладал редким талантом опошлить любую радость, любое удовольствие.

— Стало быть, он и после смерти остался таким, каким был при жизни, — добавила она и, улыбаясь, протянула ему бокал красного вина. — Выпейте. Может, поможет.

— Не уверен, я уже парочку выпил, — заметил он, но бокал все-таки взял. — Прекрасное вино, Грейс. Не мешало бы выразить вам за него благодарность. Кресс говорила, это вы его вчера привезли.

— Рада, что вино пригодилось. Хотя предназначалось оно для вас двоих. Мне подумалось, что вам обоим не помешало бы слегка поднять настроение… — И она улыбнулась.

Грейс Хартфилд в семье Рекальдо любили все. Вместе со своим мужем, американцем Мурреем Магро, она занималась букинистической торговлей и имела недурную профессиональную репутацию; их магазин располагался в огромном викторианском здании в северной части Оксфорда. Познакомились они в Ирландии более десяти лет назад — Фрэнк расследовал убийство кузины Муррея, Эванджелин Уолтер. Не самый удачный повод завязать дружбу, однако они все эти годы поддерживали связь, по большей части через дочь Эванджелин — Алкиону. А за годы пребывания Крессиды в Оксфорде обе пары больше сблизились.

Хотя Грейс было под шестьдесят, она все еще поражала красотой и своей всегдашней безмятежностью, которую, казалось, ничто не могло нарушить. У нее были довольно светлые серые глаза, которые, как частенько казалось Фрэнку, могли заглянуть прямо в душу, отчего ему иной раз становилось не по себе. Белоснежные седые волосы подстрижены стильно и коротко, кожа бледная, с чуть заметными морщинками, напоминала пергамент, который смяли, а потом не очень успешно разгладили ладонью. Одной из черт, которые восхищали в ней Фрэнка, было всегдашнее полное спокойствие Грейс. У нее был также талант наблюдателя — мало что ускользало от ее внимания. А больше всего он ценил ее непочтительность по отношению к любым авторитетам.

— Очень рад видеть вас, Грейс. Вы что, только приехали? Я вас не заметил в церкви.

— Я опоздала. Просочилась через заднее крыльцо, а на полпути так разозлилась на его преподобие, — тут она оглянулась на злополучного викария, который стоял, подпирая сервант, — что вообще ушла домой, надо было кое-что разобрать. Мы неделю назад разослали наш последний каталог, так что, если не принимать все поступающие заказы, нас просто завалят. — Она уныло улыбнулась. — Неудачно время выбрали, как ни крути. Я только что пришла. Думала, тут все уже закончилось. И надеялась уговорить вас всех пойти к нам на барбекю. Кэти-Мей уже согласилась — я ее встретила, когда шла сюда.

— Бедный ребенок, она чуть не умерла тут со скуки, — сказал Фрэнк. — А насчет барбекю — отличная мысль. Вам когда-нибудь говорили, что вы настоящий ангел? — Он обнял ее за плечи и чуть прижал к себе.

— Ну, не такой уж я ангел — иначе давно бы была здесь и помогала Кресси. Вот только не сообразила, что вы будете устраивать поминки.

— Не уверен, что хоть один из нас об этом думал. Все как-то стихийно получилось. Кресси сочла, что обязана всех пригласить, но мы не ожидали, что они все явятся. А Муррей здесь?

— Он в Ирландии. — Грейс поморщилась. — В Типперэри.

— У Алкионы? — Он изумленно поднял брови.

— У Алкионы, — с чувством повторила Грейс. Алкиона Уолтер была умственно неполноценной подопечной Муррея, оставленной ему на попечение покойной кузиной. Сейчас ей было уже под тридцать, и с самого детства бедняжка пребывала в различных приютах. Это была просто исключительная по своей гнусности неприятность, и Грейс вляпалась в нее по незнанию и глупой доверчивости, которая бесила ее до сих пор. План сделать Муррея и, соответственно, его жену официальными опекунами девушки был придуман его кузиной незадолго до ее убийства; Муррей, человек крайне непрактичный, забыл при этом посоветоваться с Грейс. И теперь она не могла без содрогания вспоминать, как они явились в дом Эванджелин, чтобы познакомиться с ее дочерью, и обнаружили, что эту самую Эванджелин два дня назад убили. В ходе расследования убийства обнаружилось, что тогдашний муж Крессиды, В. Дж. Суини, по всей вероятности, является отцом Алкионы, и Крессида вызвалась ухаживать за девушкой. Если бы не ее помощь — Грейс была уверена, — сами они с Мурреем никогда бы не справились. По обоюдному согласию, пусть не высказанному вслух, от Гила скрыли сомнительное родство; он знал девушку только как Алкиону Уолтер, подопечную Муррея.

— Полагаю, Кресси уже рассказала вам, что там произошло?

— Нет, она ничего мне не говорила.

Грейс вздохнула:

— Иногда мне очень хочется понять, кончится ли все это хоть когда-нибудь.

— Так что же случилось?

— Да чего только там не случилось! После того как умерла сестра Анжела, Алкиона стала совсем неуправляемой. Безумствовать начала, драться. — Она глубоко вздохнула. — Я просто не понимаю, как эта добрая женщина с ней справлялась. Стоит мне провести с Алкионой несколько часов, и я готова рвать на себе волосы. А теперь монастырь, в который мы ее перевели, — в Клонмеле, — закрывается. А она там всего полгода пробыла. Бедная девочка, она и понятия не имеет о том, что ей предстоит. Совсем от рук отбилась. Если бы она хоть умела разговаривать!..

— Муррей давно там?

— Десять дней. Она сбежала из монастыря. Теперь оказалась в больнице с воспалением легких. — Грейс подняла руку. — Не говорите ничего, Фрэнк, даже и не думайте…

— Мне очень жаль, Грейс. — Фрэнк коснулся ее руки. — Это именно то, чего вы всегда боялись?

— Ага. Муррей привезет ее сюда, — безжизненным голосом подтвердила она. — А что еще остается делать?

— Чтобы она жила с вами? Господи, да как же…

— Как мы будем справляться? Не имею ни малейшего понятия. Муррей говорит, это только до тех пор, пока она не выздоровеет. Господь один ведает, что бы мы стали делать, если бы Кресси не нашла один частный приют в Уитни — они согласились взять ее, как только освободится место. Так что будем надеяться. Муррей будет торчать в Ирландии, пока ей не станет лучше и она сможет выдержать переезд.

— У вас никогда не возникает искушения сказать мужу: «Я же тебя предупреждала!..»?

— Частенько. Но по большей части я его подавляю, — усмехнулась она. — Да что это изменит? Нельзя же винить саму Алкиону. Это просто ужасно! Заметьте, ей еще повезло, повезло гораздо больше, чем многим в подобном состоянии. Большую часть жизни за ней ухаживала одна и та же монахиня — это была единственная постоянная женщина при ней, в то время как монастыри закрываются один за другим. Сперва в Нью-Йорке, потом в Типперэри. — Грейс придвинулась ближе к нему и понизила голос: — Сестра Анжела всегда беспокоилась, что будет с девочкой, когда сама она будет уже не в силах с ней управляться. Однажды она мне сказала, что раньше надеялась, что Эванджелин понемногу возьмет заботу о дочери на себя — это уже после того, как девочку перевезли в Ирландию. Как бы не так! — Грейс фыркнула. — Эта стерва, Мортиция, всего два раза брала ее к себе! Вы знали об этом? Два раза — и это за шесть или семь лет, что девочка прожила в Ирландии! Это была та еще дамочка!

— Мортиция[14]? Вы так ее назвали? — Фрэнк поперхнулся сдавленным смехом, а потом вздрогнул: в памяти всплыло белое лицо мертвой женщины и ее белый шифоновый шарфик, развевавшийся на ветру. — Думаю, она толком и не представляла себе всех проблем…

— Очень благородно с вашей стороны так считать. Чудное она нам оставила наследие, черт бы ее побрал. Всем нам — Муррею и мне, вам и Кресси. Остается только надеться, что у нас хватит сил выжить, — мрачно закончила Грейс.

— Наследие Эванджелин? — пробормотал Фрэнк. Хорошее название для книги. Он представил себе, как оно будет выглядеть на обложке романа. Неплохо! — Наследие Эванджелин, — повторил он.

— У вас очень странно заблестели глаза, Фрэнк Рекальдо, — заметила Грейс. — Какой-то нездоровый блеск. Я частенько гадала, когда вы наконец дойдете до этого.

— Да я бы никогда не посмел, — запротестовал он. — И не стал бы…

Но Грейс трудно было провести.

— Да, конечно, вряд ли. Готический стиль, слишком мрачное название, даже для романа. К тому же это весьма трудная для вас задача — создать правдоподобный образ Эванджелин. И уж совсем невозможная — сделать его привлекательным.

Фрэнк покачал головой:

— Тема слишком близкая для всех нас. — Тут он решил увести разговор в сторону: — Когда Муррей рассчитывает вернуться?

Грейс пожала плечами:

— Кто знает? Может, через несколько дней. Бедняга! Прошу заметить, я вовсе не уверена, что мне не следует ему завидовать. Вы только взгляните на этот сброд! Очаровательные персонажи, не правда ли?

— Настоящая похоронная команда. Им что, пойти больше некуда?

— Уверена, они скоро уйдут, — пробормотала Грейс. — Если только нам удастся убедить Кресси прекратить раздачу сандвичей.

— Может, попробуете? К вам она скорее прислушается.

Грейс искоса посмотрела на него:

— А не к вам? С каких это пор, Фрэнк?

Он устало потер лоб:

— Мы вчера немного повздорили.

— Кресси совершенно вымоталась, Фрэнк. — Грейс говорила теперь очень настойчиво. — И у нее горе. Не смотрите на меня так, это правда. Она так старалась! Бог ты мой, она ведь хотела только того, чего все хотят, — чтобы отец ее любил. Но мы-то знаем, что Пирс был весьма скуп на добрые чувства. Я, честно говоря, не понимаю, как она все это выносила. Вам следует увезти ее, устроить каникулы, отдых — причем чтобы вы были только вдвоем.

— Я уже предлагал, и она отказалась. — Фрэнк провел ладонью по волосам. — По крайней мере я так думаю, — добавил он с сомнением в голосе.

— Попытайтесь еще раз, Фрэнк. Кэти-Мей может побыть у нас. Гил, конечно, тоже — если захочет.

Фрэнк невесело расхохотался:

— Если захочет? Очень затруднительно понять, чего Гил теперь хочет. Он, кажется, считает, что я появился на этой Земле специально для того, чтобы отравлять ему жизнь. Он в ярости, что пришлось приехать сюда из Франции. Не уверен, правда, кто сейчас его главный враг — я или мать, — но в любом случае парень у нас сидит, как заноза в заднице.

— Перестаньте, Фрэнк, он такой хороший мальчик.

— Очень хороший, когда не нужно приспосабливаться к его настроениям.

— Но его же не было с вами несколько месяцев.

— Меня-то здесь тоже не было. — Фрэнк развел руками, изображая раскаяние. — Завтра он возвращается в Ла-Рошель. Кресси немного расстроена — она надеялась, он поедет с нами домой, и мы устроим что-то вроде семейного отдыха. Но Гил и слышать об этом не желает. Настолько занят собственными дерьмовыми делишками, что с ним и разговаривать-то невозможно.

— Да что произошло, Фрэнк? Что с вами случилось? Вы же так хорошо ладили…

— Пока ему в башку тестостерон не ударил, — устало сказал он. — К тому же дело тут не столько в его взрослении, сколько в старении — моем, я имею в виду. Последние пару лет мы только и делаем, что спорим. — Он почувствовал прилив знакомого, но почти позабытого родительского негодования, такой же, какой уже ощущал однажды, — когда двое его сыновей от первого брака достигли такого же состояния угрюмой вялости и замкнутости. Это сильно повлияло тогда на его брак, и теперь Фрэнк был встревожен, осознав, что снова оказался в аналогичной ситуации. Или он просто использовал осложнения с Гилом, чтобы заслонить другие проблемы?

— Все так плохо, да? — спросила Грейс. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, все само уладится, надеюсь. — Он повернулся лицом к окну. До болезни старого полковника они с Крессидой были так близки! Второй муж, вторая жена… В последнее время Фрэнк все чаще замечал за собой стремление забыть о том, что и сам он, и она все еще тащат на себе бремя прежних браков, забыть навсегда, чтобы оно больше не отравляло им радость, обретенную в совместной жизни. Неужели это коснется и Кэти-Мей, и малышка попадет в эту ловушку, засохнет, как бабочка, зацепившаяся за повешенную ими липучку? Нет, в это не хотелось верить. Он стал смотреть, как девочка дурачится в саду. Она заметила это и замахала ему руками, потом начала корчить рожицы.

— Папочка, когда же мы наконец поедем?

— Побудь там, я сейчас к тебе выйду, — крикнул он ей из окна, а потом с грохотом его захлопнул. Подумал, не сказать ли жене, куда он собрался, потом решил, что не стоит. Оглядел наполовину опустевшую гостиную. Гил куда-то исчез, Грейс пошла на кухню. И Фрэнк решительно направился к двери. Его внезапный рывок, видимо, послужил сигналом того, что поминки окончены, потому что оставшиеся гости начали потихоньку, боком двигаться к выходу. Фрэнк чуть ли не галопом выбежал из дома и бросился в сад, где его с нетерпением поджидала Кэти-Мей.

— Гила видела? — спросил он.

— Ага, — ответила она. — Он поехал в Рэдклиф повидаться с Джекменом. Просил передать тебе, что заказал билет на завтра, на утренний рейс, и просит, чтобы ты отвез его в аэропорт.

— Да неужели?

— Точно. Сказал еще, что поминки — это для него чересчур.

Фрэнк улыбнулся ей.

— Для меня тоже, малыш, — с чувством произнес он.

Фрэнк пошел в сад к дочери, Грейс отправилась разыскивать Крессиду. Та сидела на полу у входа в кухню, уронив голову на руки.

— Господи, Кресси, что вы тут делаете?

Крессида подняла голову и скорчила недовольную гримасу:

— Пытаюсь не мешаться под ногами. Все уже ушли?

— Почти. Погодите здесь еще пару минут, потом пойдем в холл, вполне успеем еще с ними попрощаться. — Грейс села рядом с подругой и обняла ее. — Извините, Кресси. Что, все было так ужасно?

Крессида прикусила губу.

— Гораздо хуже, чем я ожидала. Мне почему-то казалось, что сразу станет легче, понимаете, снова начну жить… а теперь…

— Крессида? — Один из гостей просунул голову в кухню. Это был низенький толстенький человек среднего возраста, с кустистыми бровями и скверными зубами. Он с интересом посмотрел на сидящих на полу женщин. — Мы уходим. Жду вас завтра в одиннадцать. — И ни слова благодарности, отметила про себя Грейс.

Крессида с трудом поднялась на ноги. Юбка на ней была вся измята, на боку красовалось жирное пятно.

— Завтра? Нельзя ли подождать несколько дней, Тим? У меня пока не было возможности переговорить со своим поверенным. Он в отъезде, — неуклюже пояснила она.

— Это очень неудобно, нам придется обойтись без него, — грубо сказал Тим.

Однако Крессида вовсе не намерена была позволять собой командовать.

— Завтра не получится, — заявила она, но тут же все испортила, добавив: — Мне очень жаль.

Грейс, которая не имела представления о том, что это за тип и о чем они спорят, подумала, что Тима сейчас хватит апоплексический удар прямо здесь или, может быть, у него достанет хороших манер подождать с этим, пока он не выйдет на улицу.

С минуту помолчав, он вытащил из кармана пиджака свой ежедневник и раздраженно стал его листать.

— Тогда в субботу?

— Не уверена, что поверенные работают по субботам. В любом случае боюсь, моего не будет до вторника.

— Крайне неудачно! Как вы не понимаете…

Кресси выпрямилась и откинула волосы с глаз.

— Я не хочу больше это обсуждать на похоронах собственного отца.

— Ладно. Тогда ровно через неделю, — сказал толстяк решительно. — В десять утра. Пора с этим заканчивать, — небрежно добавил он и наконец убрался.

— Заканчивать с чем? — Грейс с трудом подавила смех и удивленно подняла брови: — Кто это?

Перед тем как ответить, Крессида выглянула в холл.

— Сынок дражайшей уродины Марджори. Моей покойной мачехи. — Она сморщила нос. — Жуткий зануда. И у него ужасно воняет изо рта, — добавила она вдруг с удивившей Грейс яростью. — Все никак не может дождаться, когда от нас избавится.

— Избавится от вас?

— Ну да. Дом ведь принадлежит ему, и он вовсе не плясал от радости, когда мамочка завещала дом папочке до конца его жизни. Вчера уже прислал мне уведомление о необходимости срочно съехать отсюда.

— Вчера? Как гнусно! И у него хватило наглости явиться сюда да еще набивать себе брюхо твоим угощением? Ну и свинья!

— Точно. Думаю, он просто проверял, как мы тут. Видимо, опасается, что я заберу с собой обстановку. — Она захихикала. — Он-то считает, что все здесь принадлежит ему.

— А на самом деле?

— По большей части так и есть, кроме нескольких вещей. Кстати, Грейс, там есть несколько гравюр, я хотела бы вам их показать. Посмотрите? Есть еще несколько прекрасных акварелей. — Глаза Крессиды вдруг налились слезами.

— Конечно, в любое время. Я, правда, не специалист в этой области, но могу вас…

— …связать с нужным человеком? — закончила за нее Крессида и вымученно улыбнулась. — Спасибо.

— Ну и когда вы отсюда уезжаете?

Вместо ответа Крессида сказала, что пойдет проверит, как там гости.

— Через минуту вернусь. Никуда не уходите, Грейс.

К тому времени, когда Крессида вернулась, Грейс почти закончила убирать кухню.

— Все ушли, слава Богу, — сообщила Крессида. Потом налила им по бокалу вина, и женщины сели к столу. — Гил, кажется, куда-то смылся.

— Поехал погонять на велосипеде. Да, а Фрэнк вместе с Кэти-Мей отправился в Оксфорд — угостить ее мороженым или еще чем-нибудь.

— Да, я успела их застать. — Крессида взяла свой бокал и сделала хороший глоток. — Ладно, слава Богу, все позади. Про половину гостей я вообще понятия не имею, кто эти люди. Что вы думаете о викарии? — Она захихикала. — Выдающаяся личность, не правда ли?

— Кретин ленивый. Мог бы запомнить хоть, как вас зовут. — Грейс посмотрела на часы. Было уже почти пять. Ей должен был сегодня позвонить один клиент из Нью-Йорка, а она не помнила, перевела ли звонки на свой мобильный. Если нет, ему придется перезвонить. Крессида прикончила свое вино, и Грейс снова наполнила ее бокал, а затем добавила себе. — Кресси? Если хотите, можете несколько дней пожить у меня. — Она оглядела заставленную мебелью кухню. — Фрэнк в этом доме не может толком даже выпрямиться, да и Гил, коли на то пошло. Оба здесь выглядят чертовски несчастными. — И тихо добавила: — И вы тоже. Или вам не хочется говорить об этом?

Крессида отвела взгляд в сторону и переменила тему:

— Муррей еще не вернулся, да? А что там случилось с Алкионой?

Грейс вздохнула:

— Она в больнице, в Клонмеле. Он поселился рядом и каждый день ее навещает.

— Все-таки ваш муж очень добрый человек!

У Грейс было на лице такое выражение, словно она с этим не вполне согласна, однако она ничего не сказала.

— Значит, им удается держать ее в постели? — продолжала Крессида. — Это же самое главное при пневмонии.

— О да. Положение достаточно серьезное, Кресси. Я не хотела говорить, пока это не пройдет, но поражены оба легких, и она, кажется, плохо реагирует на антибиотики.

— Так она… поправится?

— Муррей, кажется, считает, что да. По крайней мере он не говорил, что ей угрожает непосредственная опасность. Но ведь…

— А он бы сказал, если бы угрожала? Кстати, как вы думаете, Гилу стоит с ней увидеться? Он собирается обратно во Францию. Мы могли бы с ним заехать повидать Алкиону, а потом он может улететь из Дублина. Или из Корка. Ведь так?

— Полагаю, да. Однако тут, наверное, следует соблюдать осторожность, дорогая. Хотя бы потому, что Фрэнк будет в бешенстве. Гил ведь столько лет ее не видел, так? Вы сами говорили, так будет лучше.

— Но теперь ему неплохо бы с ней повидаться.

Грейс подумала, что ее подруга совсем сломалась. Она никогда не могла понять, почему Крессида так настаивает на том, чтобы гораздо чаще навещать больную девушку, чаще, чем это делал Муррей. И осталась верна своему слову. Даже когда она торчала в Оксфорде, и то умудрялась выкроить часок во время своих нечастых визитов домой, чтобы повидать Алкиону.

— Гил ведь не знает, что она его сестра, не так ли? — нетерпеливо спросила Грейс. Сводная сестра, мысленно поправила она себя. — Тогда к чему все это? — По ее мнению, Крессида вела себя очень странно. Алкиона не умела говорить, да и со слухом у нее было плохо, она существовала в своем собственном странном мире. Девушка редко узнавала даже тех, кто часто ее посещал, а если и узнавала, частенько вела себя с ними агрессивно.

Пока Грейс не узнала Фрэнка получше, чтобы осмелиться спросить его об этом, она часто задавалась вопросом, как он справляется с Алкионой. «Посещать — это одно дело, — резко ответил он ей тогда, — но вот пытаться ввести ее в семью, где своих проблем более чем достаточно, — это уже чересчур». Так в конце концов и вышло. Когда Кэти-Мей начала ходить, они перестали брать Алкиону к себе, с того времени Крессида навещала девушку одна. Грейс не представляла, что явилось для Фрэнка последней каплей, и была ли вообще такая капля, — ни он, ни Крессида никаких объяснений по этому поводу не представили. Да и с какой стати? В конце концов, опекуном девушки был Муррей.

В тот момент Грейс не стала говорить Крессиде, что у нее с Мурреем возникли свои проблемы во взаимоотношениях. Они теперь редко обсуждали то, что Грейс именовала «ситуацией с Алкионой», но племянница была для них чем-то вроде камня преткновения. Последним проявлением противоречий стало то, что Муррей, который всякий раз приезжал в Ирландию всего на несколько дней, теперь не хотел возвращаться домой. Что-то странное с ним произошло: когда он звонил, то, не умолкая, рассказывал, какой красивой и спокойной стала Алкиона. «Ужасно похожа на Эванджелин в этом возрасте. И так радуется, что я рядом. Знаешь, Грейс? Все время держит меня за руку и не отпускает, бедная девочка!»

Грейс почувствовала, что покрывается мурашками.

— Почему бы не позволить Гилу уехать на весь остаток лета, Кресси? Все равно он в сентябре вернется. Вот тогда и сможет ее навестить. Кстати, — вдруг спросила она, желая сменить тему, — а что он собирается изучать в университете?

Крессида пожала плечами:

— Кто ж его знает? То хочет заниматься кораблестроением, то языками. То желает строить корабли, то стать писателем — и думай что хочешь.

Грейс засмеялась:

— Он легко может заниматься и тем, и другим. В этом возрасте все они готовы завоевывать мир и делать то, что им нравится. — Она улыбнулась. — Гил — отличный парень, Кресси. А насчет Алкионы не беспокойтесь. Она крепкая, поправится.

— Да, вы правы, — медленно кивнула Крессида. — Поеду навестить ее, как только мы вернемся в Дублин. Я вам не говорила, Фрэнк настаивает, чтобы мы туда вернулись прямо в конце этой недели. Хочет ехать через Фишгард в субботу или в воскресенье. — Она надула губы.

— А вы хотите?

— И сама не знаю. — Крессида провела пальцами по волосам. — Мне казалось, когда папа умрет, все сразу упростится. Думала… Господи, Грейс!.. У меня такая каша в голове, просто не знаю, что делать!

Грейс долила вина в бокал Крессиды, который та опустошала уже дважды, но без какого-либо видимого эффекта.

— Попробуйте рассказать мне, выговориться — иногда это помогает.

— Фрэнк, кажется, решил, что я слишком любезна с Полом Фордом. Ворвался в кухню, когда мы с Полом там разговаривали, нагрубил… Я просто в ярость пришла!

— Да, Пол действительно часто у вас бывает… — начала Грейс. Ей-то давно было понятно, что местный врач заигрывает с Крессидой.

— Ох, Грейс, ради Бога, не надо! Мне нравится Пол, просто не представляю, как бы я ухаживала за папой без его помощи, но никаких чувств я к нему не испытываю. Никогда не испытывала! — добавила она с особым выражением. — С ним легко разговаривать. — Она состроила гримаску. — Кошмарно все это у меня выходит…

— Боже мой, Кресси, да почему вы всегда и во всем вините себя? Вы же несколько месяцев — да что я, несколько лет! — сидели по уши в сплошных проблемах! Ваш отец был чертовски требовательным человеком, нуждался во внимании и постоянной заботе. — Не успела Грейс это сказать, как поняла, что допустила ошибку: на лице подруги тут же появилось выражение обиды.

Крессида сложила ладони и наклонилась над столом.

— Мы с ним хорошо ладили. По сути дела, чем дальше, тем лучше. В конце он был со мной очень добр. Что немаловажно, потому что это со мной случилось впервые. Раньше все мои отношения с людьми начинались нормально, а потом все ухудшались и ухудшались.

Грейс едва верила своим ушам. То, что Пирс Холингворд обладал кое-каким обаянием, трудно было отрицать. Но в то же время старик был абсолютным эгоцентристом, а свою единственную дочь превратил в рабыню. Даже маленькая Кэти-Мей не имела никаких послаблений в его доме. Грейс — единственная настоящая подруга Крессиды в Оксфорде — день за днем наблюдала, как у них идут дела, и не была склонна к сантиментам: она не могла понять, каким образом полковнику удалось заставить дочь, которой он так долго пренебрегал, всю себя посвятить одному ему. Неудивительно, что Фрэнку это надоело.

— Кресси, а с Фрэнком все в порядке? Он какой-то сонный и очень бледный…

Крессида, казалось, ее не слышала.

— Не хочу я уезжать, — вдруг прошептала она. — Не хочу никуда ехать из Оксфорда.

— А мне казалось, вам здесь до смерти надоело и вы ждете не дождетесь, когда можно будет вернуться в Ирландию.

— Я сама так думала. А теперь, когда это возможно, мне стало страшно.

— Такие плохие отношения с Фрэнком? В них проблема?

— Нет. Да. Ну, отчасти… — Крессида склонилась ближе к Грейс, но в глаза ей старалась не смотреть. Лизнула указательный палец и принялась чертить круги по столу. И тут ее вдруг словно прорвало. — Как только Фрэнк стал обхаживать меня, чтобы я вернулась вместе с ним, я поняла, что только здесь чувствую себя в безопасности. Здесь я выросла, стала взрослой. Почти взрослой. Крессидой Холинг. Не Крессидой Суини, не Крессидой Рекальдо. Здесь я могу притворяться, что у меня не было никакого прошлого. Здесь никто ничего не знает ни об убийстве, ни о Вэле, ни о чем таком. Здесь я не озираюсь пугливо по сторонам, все время ожидая, что кто-нибудь вывалит все это на Гила или на Кэти-Мей. — Она прикусила губу. — Я ведь вовсе не в Ирландию была влюблена, вы знаете? Это в Корибине я души не чаяла! Мне так нравилось там жить вместе с Гилом! Я теперь уже почти не помню, как выглядел Вэл. Да и не в нем было дело. В Корибине я была счастлива!

«Счастлива с убийцей, который и ее избивал, и ребенка тоже? Тоже мне счастье!» Грейс взяла руки Крессиды в свои:

— Однако, дорогая, когда мы с вами встретились в первый раз, у вас все лицо было в синяках и кровоподтеках, один глаз заплыл, а у Гила была сломана рука. Кресси, за Вэлом охотились, как за убийцей! Он бил вас, моя милая. И вас, и Гила. А Фрэнк заботился о вас обоих. Все для вас делал. Он хороший, добрый человек. А, Кресси?

Крессида опустила голову, но ее палец продолжал судорожно двигаться по столу, выписывая бесконечные круги.

— Ага. Прямо святой, черт бы его побрал. Вы что, сами не понимаете? — вдруг вскричала она. — В этом-то вся и проблема! С Фрэнком я не в силах отделаться от прошлого. Мне осточертело быть объектом жалости. Чтобы кто-то меня утешал, бедную и несчастную. — Она начала тихонько плакать. — Ох, Грейс… Кажется, счастливее всего я была тогда, когда мы оставались вдвоем с Гилом, сами по себе, когда никто не твердил нам все время, что мы должны делать. Не надо мне было оттуда уезжать…

Грейс сидела совершенно неподвижно. «И вот теперь, — грустно думала она, — теперь, Господи, спаси и помилуй, ты вдвоем с Кэти-Мей. И тебе не хочется ни с кем делить дочку». Она чуть не поперхнулась, такой мощный приступ жалости ее поразил. Жалости и тревоги.

— Кресси, может, встретимся позже? — предложила она. — Поужинаем вместе?

Крессида встала и похлопала ее по плечу:

— Спасибо, что дали мне выговориться, Грейс. Словно камень с души свалился. Спасибо, что выслушали. За все спасибо. Конечно, я приду. — Она улыбнулась. — Кстати, я ведь сказала Фрэнку, что буду ждать его у вас. Вот дождусь Гила, и мы сразу придем.

Тут и сам Гил просунул голову в дверь:

— Привет! А где весь народ?

Крессида с улыбкой повернулась к нему:

— Папа увез Кэти-Мей в Оксфорд. Они приедут позже, прямо к Грейс — мы приглашены на ужин.

— Во сколько?

— Примерно через час.

— Сюда сегодня вернемся?

Грейс посмотрела на Крессиду, которая ответила:

— Боюсь, что да.

— Хорошо. Папа сказал тебе, что у меня завтра самолет? — спросил он и тут же исчез.

Крессида воздела руки к небу.

— Никто никогда мне ничего не говорит! — воскликнула она, но, кажется, не слишком расстроилась. — Грейс, подождете меня пять минут?

— Вот так огорошил! Прямо как удар молнии! Вы не очень расстроились, что он так скоро уезжает?

Крессида подумала.

— Нет, не очень, — призналась она с некоторым удивлением. — Думаю, мне не помешала бы передышка. Странная вещь, иногда и сама не понимаешь, что тебе нужно, пока вслух не выскажешь. Правда?

— Что вы имеете в виду?

— Мне не хочется возвращаться к тому, что у нас было раньше — у нас с Фрэнком, я хочу сказать, — когда я целиком от него зависела, а он был вроде как единственной надежной опорой и защитой. Предпочла бы, чтобы все было более по-взрослому, что ли… Ну, более равноправные взаимоотношения. А Фрэнк просто будет держаться прежней манеры, пока я не придумаю, как это изменить.

— Что ж, дай вам Бог, — пожелала Грейс.

Так или иначе, но этот разговор некоторым образом помог Крессиде все расставить по своим местам, и ее отношения с Фрэнком начали улучшаться. Отчасти, хотя и чисто случайно, этому способствовал Тим Уоллес, который позвонил на следующее утро, когда Фрэнк должен был везти Гила в аэропорт, чтобы изменить условия договоренности, которой они с Крессидой достигли накануне. Теперь новый хозяин дома настаивал, чтобы она выехала в ближайший уик-энд: нанятый им застройщик, заявил он, готов начать ремонт и перестройку дома уже со следующей недели. Крессида не желала уступать нажиму, но Фрэнк мягко предложил ей согласиться: поскольку желание Тима совпадало с их собственным, можно было как-то договориться. Кресси ответила тем, что составила список всего, что необходимо сделать: консультации в банке, с поверенным, разбор вещей отца и их пересылка в Оксфам; медицинское оборудование, которое следовало отослать обратно в больницу, мебель, которую надо было отправить на склад, и еще просмотреть все бумаги и сделать в доме уборку. Список все рос и рос… «К черту уборку, — здраво рассудил в итоге Фрэнк. — Если Уоллесу так чертовски неймется, к чему нам возиться — тем более что сюда сразу же придут строители».

— Да не верю я, что у него есть застройщик, — заметила Крессида. И была уже готова добавить, что, существует этот застройщик или нет, она все равно не может уехать, не успев даже толком собраться, но тут Гил обнял ее за плечи и сказал:

— Слушай, мам, да перестань ты все время жертвовать собой. Ты и так слишком долго тут вкалывала как каторжная. Брось. Дом и так выглядит отлично.

— А почему бы нам не разделить все эти дела между собой? — предложил Фрэнк. — Я займусь гардеробом, потом позвоню и узнаю, когда смогут забрать мебель. — Он обнял Крессиду за плечи. — Чем раньше мы с этим покончим, дорогая, тем скорее сможем уехать домой.

Но Крессида все еще упорствовала:

— Не думаю, что мы имеем право что-либо продать, пока завещание не оглашено.

— Конечно, однако у аукциониста наверняка есть склад. Вещей-то всего ничего.

— Но все бумаги сложены в том комоде…

— Мам, мы можем упаковать их в коробку, а ты потом все просмотришь их у Грейс, — нетерпеливо вмешался Гил. — Или дома. Готов поспорить, там по большей части одна макулатура.

Крессида улыбнулась.

— Нет, — с ноткой торжества в голосе заявила она. — В одном из ящиков лежит целая куча акварелей. Я их еще толком не просматривала, но там есть несколько известных имен, а Грейс обещала помочь мне с ними разобраться.

— Но они ведь принадлежали твоему отцу? — спросил Фрэнк. — Разве Марджори была арт-дилером? Или они все-таки были ее собственностью?

— Нет, — ответила Крессида. — Акварели принадлежали моей матери. Я их с детства помню. Они всегда хранились в этом комоде. В любом случае отец оставил их мне.

— Ты видела завещание?

— Нет, но он говорил мне об этом пару месяцев назад, и я позвонила поверенному, когда Тим начал тут свою возню, — просто для проверки. Хотела быть уверенной в том, что это принадлежит мне. Папа сдал список вещей на хранение, когда они переехали сюда с Корфу.

— Что ж, повезло, — заметил Фрэнк. — Весьма предусмотрительно, а? — В его устах это звучало почти как оскорбление. Ему пришло в голову, что содержимое комода можно было продать, чтобы заплатить за услуги медсестер, но произносить это вслух он не стал. Ситуация и без того была острой.

— Нам пора сматываться, пап, — вмешался Гил. — А то я опоздаю на самолет. — Он обнял мать. — Перестань так беспокоиться, мам. И за меня не волнуйся. Я через пару месяцев вернусь.

— Обсудим все, когда я вернусь, Кресс! — прокричал Фрэнк из окна машины, когда они отъезжали.

Уехав из Франции, я не стал возвращаться домой и ничего не сообщил родителям. Пару недель работал в одной из гостиниц Дублина, чтобы поднакопить деньжат, а потом однажды ранним солнечным утром в понедельник двинулся автостопом на юг. Отрезок от Корка до Данкреа был самым тяжелым. Автобус оказался настоящей старой развалиной, к тому же en route[15] он делал остановку в каждой деревне. Я собирался отправиться прямо на Трианак, но когда сошел с автобуса в Данкреа и спросил у прохожего, как туда добраться, тот ответил, что это добрых шесть миль. Я все же был уверен, что где-нибудь по дороге удастся поймать попутку. Дополнительная информация, конечно, не помешала бы, однако мне отчего-то вовсе не хотелось голосовать на дороге, а для того, чтобы идти так далеко пешком, было уже поздновато. Я вовсе не собирался здесь работать — времени у меня было не так уж много, — но тут вдруг испугался и вообще задумался, а какого черта мне, в сущности, тут надо? Вся поездка, эти мои поиски прошлого вдруг показались глупыми и бессмысленными. И я уже не знал, что делать дальше.

Я бесцельно шатался по городку, когда увидел объявление — требовался официант на временную работу — в витрине ресторанчика под вывеской «Провендер»[16]. Заглянул внутрь, и женщина, стоявшая у бара, махнула мне рукой. Столики уже были накрыты к обеду, но для посетителей было еще рано. Я вошел, спросил о работе, показал ей рекомендации из разных мест, где перебывал за этот год устроенных себе каникул — я их всегда носил с собой. «А ты неплохо подготовлен!» — рассмеялась она. Она чем-то походила на маму, только была поменьше и повеселее. Попросила меня сделать пробный выход с тарелками и стаканами на подносе. Это было несложно, да и чему тут удивляться после стольких месяцев, что я работал в обслуге. «Парень, что работал тут до тебя, уехал в Корк — он там должен, видите ли, тренироваться перед какими-то спортивными соревнованиями, — пояснила хозяйка. — Его две недели не будет, так что, если обещаешь, что проработаешь весь этот срок, место за тобой».

Двадцать минут спустя меня провели в маленькую комнату, выкрашенную в ярко-розовый цвет, под самой крышей — жилье, как оказалось, входило в соглашение о найме. «Если я чему-то научилась в своем деле, так это тому, что, коли желаешь удержать персонал, надо предоставлять им жилье и кормить три раза в день, — весело сообщила мне миссис Кронин. — Непременное условие одно — ты должен проработать все две недели, запомни. Если не выполнишь, я сдеру с тебя плату за комнату. Договорились? По понедельникам мы закрыты, остальные дни — скользящий график. Извини, но такая уж у нас работа».

Хорошая женщина, но твердо стоит на своем: что здесь можно, а чего она не потерпит. Разговаривала она не спеша и не стала задавать никаких личных вопросов, да и рекомендации просмотрела бегло. Что меня вполне устраивало.

Работа в ресторане кипела все время: к ленчу накрывали на сорок кувертов, столько же вечером. Меню оказалось не слишком изысканным, однако кормили здесь здорово — ничего особо выдающегося, зато порции огромные. По пятницам и субботам вечером в зале играло джазовое трио. Я не очень-то музыкален, не такой, как Фрэнк и Кэти-Мей, но живая музыка привлекала посетителей, так что в эти вечера ресторан был забит до отказа. Жители Данкреа оказались вполне дружелюбным народом, щедрым на чаевые: я зарабатывал гораздо больше, чем в Германии или во Франции. Одна беда — работа была тяжелая, утомительная, я так выматывался, что в свободное время по большей части отсыпался. За две недели я ни разу так и не выбрался на Трианак. Мне почему-то казалось, что я к этому еще не готов. Очень грустно.

Работа в Данкреа дала мне одно преимущество и имела один недостаток, но это я понял только потом: я мог свободно бродить по городку, не вызывая излишнего любопытства, но при этом не имел понятия, кто из посетителей «Провендера» живет на Трианаке. При всей своей неопытности я был уверен, что, работая официантом, сохраняю некую анонимность. Первое, чему обучаешься на этой работе, — избегать смотреть клиенту в глаза. Ты всего лишь прислуга, просто принимаешь заказ, и никто тебя, в сущности, и не замечает. Если, конечно, не прольешь суп на колени посетителю. Но уж такого-то я никогда бы не допустил.

И еще в одном мне здорово повезло. Редакция местного еженедельника — тиражом около трех тысяч — размещалась в двух шагах от ресторана. Называлась газета «Данкреа лиснинг пост», и сотрудники воспринимали этот орган информации весьма серьезно. Я, видимо, несколько тормозил, потому что только через пару дней вспомнил, что при всякой газете имеется архив. Сотрудница в приемной оказалась достаточно доверчивой, чтобы поверить мне, когда я рассказал, что учусь в Оксфорде и работаю над курсовой по английскому, — должно быть, это произвело на нее большое впечатление, потому что она просто из сил выбивалась, чтобы мне помочь. Очень добрая женщина, мне даже было стыдно, что я ей наврал — или почти наврал.

В последующие дни я регулярно наведывался в редакцию, как только выдавалось свободное время, и просматривал архивные материалы. Я думал, что старые выпуски уже переведены на пленку, в микрофильмы или микрофиши, но оказалось, что они хранятся в виде переплетенных подшивок, помесячно и по годам. Это, конечно, замедляло поиски. Сосредоточиться было трудно, отвлекали всякие местные сплетни и курьезы. Ничего хоть отдаленно способного меня заинтересовать не обнаруживалось, пока однажды я не бросил всю эту возню, удалился в свою розовую комнату и разработал четкий план военных действий. Я перестал просматривать старые выпуски наугад и начал работать по системе. Во-первых, попытался установить, когда мы уехали из устья реки. Используя свой день рождения в марте в качестве отправной точки, я примерно установил дату нашего отъезда. Понадобилось несколько раз посетить архив, прежде чем я нашел маленькую заметку о яхте, разбившейся на скалах Бэлтибойз. Единственная причина, по которой я решил, что это, видимо, о Джоне Спейне и моем отце, заключалась в том, что в заметке говорилось о «рыбаке, который вышел на помощь тонущему и сам погиб в море». По имени никто назван не был. Это само по себе было странно, — в других статьях имена и биографические данные были рассыпаны весьма щедро. Я сидел неподвижно, ощущая поток ледяного воздуха, овевающего голову. Никаких имен. Никаких подсказок, за исключением полной невероятности, что инцидент, подобный тому, в котором погиб мой отец, мог произойти дважды в одном и том же году, не говоря уж — в одном и том же месяце.

Я тщательно просмотрел все газеты за две недели до этого случая и за две недели после. Все, что хоть отдаленно было связано с ним, сводилось к трем происшествиям: одно случилось до инцидента, еще два после него. Я понимал, что это всего лишь местный макулатурный листок, к тому же еженедельный, в котором больше внимания уделяется сельскохозяйственным выставкам и местным знаменитостям, а не чему-то еще; однако следовало признать, что в конце сентября десять лет назад в районе Данкреа произошло нечто крайне подозрительное. Потом я сравнил более ранние сообщения с более поздними и понял, что «Лиснинг пост» и в подметки не годится общенациональным таблоидам: никакой погони за сенсациями, никаких даже самых смутных и неопределенных признаков возбуждения. Создавалось впечатление, что газетенка очень заботилась о репутации людей, о которых писала. Согласен, если всю свою жизнь живешь в одном и том же месте, это действительно важно, поскольку здесь все знают всех. По словам миссис Кронин, «в наших местах каждый знает, что у тебя на завтрак, еще до того, как ты откроешь холодильник». Если так, то нет и необходимости публиковать имена, тем более приводить какие-то яркие детали. И все же сообщение о женщине, которую обнаружили мертвой в ее собственном саду, — не было названо ни ее имя, ни адрес, — поразило меня: нельзя же доводить респектабельность до такого абсурда! Потом я сделал кучу фотокопий разных газетных материалов, которые, как мне казалось, имели отношение к делу, и забрал их с собой для последующего изучения. К моему удивлению, большая часть из них, как потом выяснилось, стала мелкими деталями головоломки, пазла, который заставил меня здорово поволноваться.

Две недели работы в «Провендере» пролетели так быстро, что я почти не успел этого заметить. Прежде чем распрощаться с миссис Кронин и пока еще аккумулятор моего мобильника не разрядился, я послал серию тщательно сформулированных сообщений родителям и маленькой сестренке. К счастью, никто из них не ответил мне по телефону лично — видимо, потому что я звонил в пять утра. Я чувствовал себя виноватым, потому что не послал Кэти-Мей ни одной открытки, но надеялся, что Тьерри, один парень из Пор-де-Плезанс, сдержал данное мне обещание посылать по одной каждый день — из целой пачки, что я написал заранее. Особо, правда, я на него не рассчитывал. Он хороший парень и все такое, только рассеянный.

Пока я всем этим занимался, проверил и полученные сообщения. Два были от Кэти-Мей — в первом говорилось, что я совсем куда-то пропал и ничего ей не пишу (чтобы он сдох, этот Тьерри! Или он плохо понял мои инструкции на «английском французском»?), а во втором она хвасталась, что папа наконец сдался и пообещал купить ей щенка. Милый мой Глазастик! От матери ничего не было, но она так и не освоила хитрости набора текстовых сообщений и посылала только голосовые — обычная чепуха о погоде, напоминания, чтобы я нормально питался и уделял достаточно времени сну и отдыху, вопросы, когда я вернусь. Я просмотрел все остальные, но особо ими не занимался. Чувствовал себя отрезанным от дома и семьи, плывущим по течению вдаль.

Данкреа поразил меня еще одним. Я решил кое-что себе прикупить, прежде чем отправляться дальше, но только то, что влезало в мой и без того забитый вещами рюкзак Бродя из магазина в магазин, увидел контору агента по продаже недвижимости, а в ее витрине фотографию до боли в сердце знакомого дома с подписью «Продается». Понедельник — день не рабочий; это, оказывается, относилось не только к ресторанам, но и к таким вот конторам. Я остановился, не зная, как быть: то ли двигаться дальше, то ли броситься в ноги миссис Кронин, попросить, чтобы она пустила меня обратно в эту розовую комнату. Когда я уходил, хозяйка сказала, что я могу в любое врем получить работу в ее ресторане, и я обещал вернуться на следующее лето. А теперь мне хотелось бежать к ней бегом: «Возьмите меня обратно! Прямо сейчас!»

Я не сделал практически ничего, чтобы подготовиться к следующему этапу своего приключения — если его вообще можно так назвать. Сейчас, в холодном свете сырого дня, я вдруг пришел к заключению, что во всем этом безумном предприятии нет никакого смысла. Трап мертв. Кто там меня узнает, ведь столько времени прошло! Я стал чужаком в месте, где родился, но все еще толком не осознавал этого, пока в первую субботу моего пребывания в «Провендере» в зале вечером не заиграл джаз-банд и посетители не начали танцевать. Они не топтались на месте, как обычно ребята моего возраста, — эти действительно плясали, держась друг за друга, смеясь, напевая, веселясь. Я ощутил дикую зависть — они все выглядели такими свободными и счастливыми. Иллюзия? Может быть, только раньше я такого никогда не видел и не ощущал. Еще подумал, что ни один из них ни за что не стал бы возиться со столь мрачными проблемами, которые так занимали меня. И решил, что просто съезжу в устье реки, осмотрю все там хорошенько и забуду про это дело раз и навсегда.

Был ясный полдень, когда я отправился в свой шестимильный пеший поход. Свежий бриз чуть отдавал морем. Одной из первых необычных вещей, на которые я натолкнулся в этих краях, было то, как быстро вся кожа приобретает солоноватый привкус. Думаю, соль попадала на тело с дождевой водой — а дожди здесь шли чуть не все время, и от этого волосы начинали завиваться и превращались в спутанные космы. Видок, как у хиппи шестидесятых годов.

Возле меня пару раз останавливались машины, предлагали подвезти, но я решил идти пешком. Каждый шаг, казалось, уносил меня все дальше и дальше от реальности. Я чувствовал себя как бы отрезанным от прошлого, но продолжал шагать вперед как робот. Прошел мили три, когда с моря надвинулся туман и все вокруг исчезло. Я как бы растворился в пространстве, пока меня чуть не сбил проезжавший мимо микроавтобус. «Черт побери, у меня чуть сердце не выпрыгнуло! — заорал водитель. — Тебя подвезти?» На этот раз я с радостью согласился.

Десять минут спустя я был уже в Пэссидж-Саут, просто потому, что не хотел говорить водителю, куда направляюсь. И пока я был там, произошло одно событие, которое заставило меня вернуться к первоначальному плану.

Поселок оказался битком набит студентами-иностранцами. В пабе один тип обратился ко мне по-немецки. Из-за моих светлых волос, надо думать. И я ответил ему, не успев осознать этого. В школе я несколько лет занимался немецким, так что мы были на равных в языковом плане. Я пробормотал что-то насчет того, что жду парома, чтобы отправиться на острова. Это упрощало для меня ситуацию, если все будут считать, что я просто проезжий иностранец. Когда я заказал — auf Deutsch, naturlich[17] — пинту пива, мне показалось, что бармен сейчас спросит, сколько мне лет, но он толкнул наполненный до краев стакан по стойке в мою сторону, сделав перед этим достаточную паузу, чтобы я понял, что он сомневается в том, что я уже достиг совершеннолетия. А я в ответ просто улыбнулся и сказал: «Ваше здоровье!»

Сбоку от меня за барной стойкой сидел какой-то старый чудак в солнечных очках и в твидовой кепочке — трепался о чем-то с дамой в кожаных брюках (очень толстая задница), темно-сером свитере и с кучей тяжелых серебряных украшений. Я чуть не расхохотался. Она на него так и наседала, а он прямо таял от этого; меня это несколько удивило, потому что, если судить по внешности, этот тип здорово смахивал на голубого. Меня они совершенно не замечали.

На стенах висело множество старых морских карт в рамках. Одну даже украшали микроскопические мигающие огоньки, загорающиеся по очереди, — они означали маяки на побережье. Переведя взгляд в глубь материка, я наткнулся на Трианак и понял, что, видимо, пропустил поворот на ведущую к нему дамбу, не заметив его, еще до того, как меня подобрал микроавтобус. От этого я почему-то пришел в возбуждение. Прикончив свое пиво, направился к выходу, обратив внимание на имя владельца паба на вывеске над дверью. Хасси — эта фамилия не вызвала у меня никаких ассоциаций. Я направился по дороге в обратную сторону — туман уже поднялся, и меня поразило, каким знакомыми кажутся заросли фуксии. Или во всем был виноват аромат дикой жимолости? В ноздрях словно застрял некий смутно знакомый запах. Я почти ожидал этого — в памяти начали всплывать безымянные лица и образы, таившиеся раньше в подсознании, но я не узнавал ни один из них и сам словно бы стал невидимым для всех встречавшихся прохожих. Полагаю, я просто выглядел точно так же, как и все остальные приезжие, шатавшиеся в окрестностях. Просто еще один никому не известный бродяга с рюкзаком, направляющийся неизвестно куда. Я и сам считал, что стал невидимкой.

По всему Трианаку как сыпь расползались вновь построенные дома. Мимо сновало множество машин, по большей части новеньких и блестящих; мне показалось странным, как мало здесь пешеходов. Полуразвалившийся коттедж Трапа стоял несколько поодаль от остальных домов поселка — просто чудо, что его до сих пор не закрыли новые постройки. Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти его: я долго не мог заметить ничего, что соответствовало бы сохранившейся в памяти картине, пока не спустился к самому берегу и не узнал заливчик, в котором он тогда держал свою лодку. Я остановился у края воды, и тут все сразу встало на свои места, словно кто-то включил лампу в миллион ватт. Мы столько раз взбирались по этой тропке наверх, таща за собой корзину с рыбой, что мои ноги, казалось, сами нащупали дорогу, и я без труда нашел его сад. Он совершенно зарос спереди, но позади дома все было точно таким, как я помнил: почти одни голые скальные выступы, да еще отмостка из песчаника. Дорожка к полусгнившей задней двери была расчищена.

Когда я вошел, в нос ударил кислый запах мышиного помета. Грызуны съели почти все занавески, а из старого раздолбанного дивана Трапа сыпалась набивка. Я слышал топоток — мыши бросились прочь, когда я сел. Да, здесь очень не помешал бы голодный кот. На столе валялись части разобранного лодочного мотора. Мне захотелось рассмеяться, когда я их разглядел, — они переносили меня в прошлое. Бедный старый Трап! Он все время что-то чинил, но никогда ему не удавалось заставить починенное снова работать: если у него что-то ломалось, оно ломалось навсегда.

И почему это никто из соседей не убрал здесь? Неужели дом так и простоял пустым с того времени, когда погиб Джон Спейн? Помимо мышей, здесь воняло плесенью и сыростью. И еще чем-то вроде бы знакомым. На потолке, там, где внутрь проникала дождевая вода, расплылись огромные потеки. Электричество отсутствовало, а у меня с собой не было спичек; хотя под навесом снаружи было полно торфяных брикетов, я не стал разводить огонь: не хотелось привлекать чье-либо внимание. Я выпил банку пива и съел пару сплющенных сандвичей, которые прихватил в Данкреа. Уже темнело, в коттедже становилось холодно, так что я перебрался в маленькую спальню в задней части дома и растянулся на том, что осталось от кровати Джона Спейна.

И вот тогда события, происходившие в устье реки в ту последнюю ночь, начали проматываться у меня в голове, подобно выцветшему старому фильму, и память потихоньку стала возвращаться. Вместе с желанием отомстить. Потому что, понимаете ли, я уже раньше спал на этой кровати.

После отъезда Гила члены семьи Рекальдо некоторое время жили у Грейс в Северном Оксфорде. А потом Крессида (после некоторого подзуживания со стороны Фрэнка) согласилась наконец поехать с ним в Ирландию. Тиму Уоллесу она оставила записку, в которой пообещала вернуться к концу следующей недели, просмотреть акварели и покончить со всеми остальными незавершенными делами. Три дня спустя Рекальдо отправились самолетом в Дублин, где забрали из дома машину Фрэнка и поехали в Уотерфорд на съемочную площадку. Когда съемки закончились и группа разъехалась, они отправились провести уик-энд в небольшом отеле, расположенном в сельской местности возле Бэллихэка, на уэксфордском берегу реки Барроу.

Погода по-прежнему стола превосходная, а вместе с ней у всех повысилось и настроение. «А почему мы не живем здесь?» — спросила Кэти-Мей однажды, когда они втроем брели вдоль реки.

Потом девочка убежала вперед, а Крессида и Фрэнк вопросительно уставились друг на друга.

— Знаешь, как раз об этом я сейчас и думал, — заметил Фрэнк. — Здесь или в подобном месте. Нам не обязательно теперь жить в Дублине — Гил уже окончил школу, так? Если продать дом, можно будет позволить себе вполне удобный коттедж на природе.

Ответ Крессиды его разочаровал.

— Думаешь, нам удастся столько выручить за наш дом?

— Но ведь мои доходы все время растут.

— Ох, Фрэнк, конечно, растут. — Тут она наконец улыбнулась. — Это будет здорово — меня в ужас приводит мысль, что придется возвращаться в наш дом. Давай так и сделаем! Если, конечно, поблизости найдется школа для Кэти-Мей.

— Если хочешь, можем начать поиски прямо сейчас, — пустил пробный шар Фрэнк. Он надеялся, что в ужас ее приводит мысль только об их доме. — Говори, что именно ты хотела бы…

— Ты первый.

— Чтобы дом был недалеко от реки.

— В устье, — тут же вставила Крессида. — Чтобы до моря тоже было близко.

Фрэнк поднес к губам ее руку:

— Точно, так будет еще лучше, милая! — Он прижал жену к себе, и она, впервые за долгое-долгое время, отозвалась с теплотой и нежностью.

— Сад. Большой сад. Чтобы я могла заниматься травами.

— И большая кухня.

— И большая собака! — закричала Кэти-Мей. — Как Финнеган! — Финнеган, их рыжий сеттер, дожил до глубокой старости и умер накануне отъезда Крессиды в Оксфорд. — И большая-пребольшая спальня с желтыми занавесками! — Желтый был ее любимый цвет.

Крессида потрепала ее по голове. Глаза ее блестели.

— Ох, Фрэнк, милый, это будет просто отлично! Давай так и сделаем!

Он широко улыбнулся:

— Ладно, решим, что нам нужно, и тогда займемся поисками. Если не зацикливаться на конкретном графстве, у нас, видимо, будет широкий выбор. Надо еще, чтобы было недалеко до города — до магазинов, библиотеки, книжных лавок. Железнодорожная связь с Дублином тоже не помешает. Что еще? — Он взял Крессиду под руку. — Пока мы все вместе, моя дорогая, мне все равно, где именно мы поселимся. Уиклоу, Уэксфорд, Уотерфорд, Керри, Голуэй, Донегал… — Фрэнк бодро прошелся по всему побережью Ирландии, аккуратно избегая упоминать Корк, хотя мысль о нем пришла в голову обоим. — Конечно, мы всегда можем расширить наш коттедж, — добавил он задумчиво.

— О нет! Он мне нравится таким, как есть, — возразила Крессида. — Но домик в любом случае слишком неудобно расположен, чтобы там жить круглый год. — Это было так: от их коттеджа возле Каслбрайона до ближайшей школы было семь или восемь миль. Они купили его, чтобы быть рядом с семьей Фрэнка. — Думаю, мне не помешает устроиться куда-нибудь на работу, если удастся, — добавила Крессида. — Ведь Кэти будет в школе.

— Здорово, — согласился он. И взял лицо Крессиды в ладони. — Мне очень стыдно, что я был такой свиньей и обжорой, когда ты хотела работать в картинной галерее. Прости. Я иногда просыпаюсь утром, и меня аж тошнит от того, каким я был идиотом.

— Тогда было неподходящее время, милый. — Она жестко улыбнулась. — Да, я именно это и хочу сказать. Совершенно неподходящее время, когда только и думаешь, какая еще беда на тебя свалится, а тут еще отец заболел и все такое… Я рада, что все позади, — тихо добавила она. — Но рада и тому, что ухаживала за ним.

— Ты очень добрая и заботливая, Кресси. Надеюсь… — тут он замялся, осторожничая, прекрасно зная, как болезненно она реагирует на все, связанное с отцом, — что он все же выказал хоть какую-то благодарность.

Крессида пожала плечами:

— Насчет выражения благодарности отец не был силен. Я это, знаешь ли, еще и для себя делала.

— Да-да, я понимаю. У тебя есть какие-нибудь наметки насчет работы?

Крессида рассмеялась.

— Ну, только не медсестрой и санитаркой! Это точно. По горло сыта утками. Посмотрю, подумаю. Если мы уедем из Дублина… — Тут она вдруг остановилась. — Фрэнк? А как быть с Филом Макбрайдом? Он не обидится, если ты бросишь работу?

Фрэнк похлопал жену по руке:

— Ты о чем? Не иссякнет ли мое вдохновение, если я оставлю свои детективные расследования? — Он явно шутил. — За весь последний год я для Фила почти ничего не сделал, — не подумав, брякнул он и тут же, спохватившись, чуть не прикусил язык: одной из причин того, что он должен был оставаться в Дублине после того, как Гил окончил школу, была, по его утверждению, именно работа в полиции.

Возможно, это было лишь мимолетно скользнувшее по небу облачко, от которого на лицо Крессиды упала тень, но атмосфера вокруг них явно стала прохладнее. Она искоса посмотрела на мужа, но ничего не сказала. Они догнали убежавшую вперед дочь, потом нашли уединенное местечко на берегу, в устье реки, быстро и молча искупались в холодной воде. Разговора о переезде больше не возникало.

На следующий день приехал из Типперэри Муррей Магро, он попал прямо к ленчу. Потом Крессида отправилась с ним навестить Алкиону — та все еще лежала в больнице в Клонмеле. Оттуда она собиралась поехать поездом в Дублин, а потом в Оксфорд, пока Фрэнк с дочерью на несколько дней съездят в их летний коттедж. К концу следующей недели Крессида обещала вернуться домой в Дублин.

Как только она уехала, атмосфера несколько разрядилась, но Фрэнк продолжал чувствовать себя виноватым и неблагодарным хотя бы потому, что так думал. Потом они с дочерью отправились на уик-энд в Керри. По-прежнему было жарко, Кэти-Мей все время купалась и играла со своими кузенами и кузинами, которые жили в паре миль от них, пока Фрэнк безуспешно пытался придумать план следующей книги. Обычно у него не было недостатка в новых идеях, но на сей раз вдохновение явно его покинуло. Рекальдо даже решил, что это божественное возмездие за его высокомерные и хвастливые утверждения, что он способен выдумывать сюжеты независимо от своей работы в полиции. Или, что еще более вероятно, за его вранье. Так или нет, но сочинить что-то новое оказалось неожиданно трудно.

Все это компенсировалось тем, что рядом с ним была Кэти-Мей. У него теперь наконец появились возможность и время сблизиться с дочерью или, вернее, стать ее рабом. Девочка достаточно натерпелась одиночества в Оксфорде и теперь радовалась тому, что может командовать своим папочкой как пожелает. Их коттедж располагался в небольшом поселке Данкин, в прелестной сельской местности, сильно всхолмленной; именно отсюда Рекальдо начал когда-то серию путевых заметок. В хорошую погоду можно было добраться морем до острова Грейт-Бласкет, однако, хотя и стояла жара, с моря то и дело налетали шквалистые ветры, так что паром не ходил. Он обещал Кэти-Мей свозить ее на остров, но та не сильно расстроилась, когда план провалился. Вскоре они сошлись так близко, словно вообще не разлучались, и Фрэнк обнаружил, что мечтал бы о том, чтобы эти каникулы продолжались вечно.

Крессида звонила каждое утро и обещала, что скоро к ним присоединится. Когда? Когда все дела будут сделаны. Список препятствий постоянно удлинялся: то поверенный задержался на отдыхе, то страховая компания оспорила расходы на похороны, то Грейс посоветовала оценить некоторые акварели у «Сотбис», то сын Марджори Тим начал возникать по любому поводу — инвентарной описи, состояния дома, запущенного сада. «Он угрожает, что наймет профессионалов, чтобы все здесь привести в порядок, а счет выставит нам. Это будет стоить бешеных денег!»

— Пошли его к черту, — мрачно посоветовал Фрэнк. — Если ты не пошлешь, это сделаю я.

— Уже послала. Вчера всякое терпение потеряла. Мы тут так орали друг на друга в саду, на виду у всех соседей…

— Это, видимо, несколько разрядило обстановку.

— Он теперь не пускает меня в дом. Говорит, что я забрала вещи, принадлежавшие его матери. К счастью, наконец-то приехал мой поверенный и очень быстро с ним разобрался.

— Ну, и чего ты там сидишь? Оставь все этим двоим, пусть сами разбираются. Приезжай, мы по тебе соскучились.

— Да я и сама не против, только вот машина сломалась. Проклятый трос привода сцепления надо менять. Я уже договорилась на понедельник. К среде должно быть готово, ну, самое позднее, к пятнице.

Она на сей раз не извиняется, отметил Фрэнк. Он не верил ни одному слову. Что бы ни удерживало его жену в Оксфорде, это был вовсе не трос сцепления трехлетнего «фольксвагена» — автомобиль был единственным, что оставил ей папочка. Он ощущал раздражение, неудовольствие и даже замешательство при мысли, что к нежеланию Крессиды уехать из Элсфилда наверняка имеет отношение здоровый и красивый местный доктор. Но потом оставил эту мысль. Крессида — человек слишком свободный, чтобы влюбиться просто так. Или нет? «Черт возьми, — думал он, — опять я за старое! Шаг вперед, два назад». Его чувства и так были в полном беспорядке со времени смерти тестя. Короткое, счастливое сближение, имевшее место в Уотерфорде, быстро сменилось конфузом. Может быть, мысль о переезде разбудила в ее душе прежних демонов? Заставила снова вспомнить об устье реки Глар? Он знал, что сердце Крессиды навсегда осталось там. Тем не менее в тот великолепный день в Бэллихэке она говорила об устье любой реки, без каких-либо колебаний. Или ему так показалось? А тут еще эта стенокардия, что без конца его одолевает. Фрэнку Рекальдо очень нужна была его жена. «И она должна приехать сама, по собственному желанию, — твердил он себе. — Кресси должна захотеть остаться со мной».

Бедняга Фрэнк был слишком погружен в свои ощущения, в свою роль жертвы, чтобы понять, насколько иррациональны его умозаключения. Может быть, его случайное замечание по поводу ухода с работы в полиции вновь подогрело ее обиду за его отказ переехать в Оксфорд? Когда-то супруги все обсуждали вместе, однако жизнь порознь усугубила природную замкнутость обоих. Оба были людьми, с трудом преодолевавшими недоверие к остальному миру.

«И почему это брак превращается в настоящие „американские горки“?» — сердито спрашивал он себя, ощущая в душе горечь, с которой не так просто справиться.

Я проспал почти шестнадцать часов, пока солнечный свет не разбудил меня где-то около шести на следующее утро. Я лежал на кровати, стараясь не обращать внимания на запахи тления и пытаясь настроиться на то состояние, которое меня уже так далеко завело. И решил не сдаваться. У меня был запас провизии, которого должно было хватить на несколько дней, если быть экономным. Времени было сколько угодно. Я встал с постели и принялся изучать все вокруг. Вот тогда и начали возникать проблемы.

Ландшафт вокруг дома не имел ничего общего с тем, что хранился в моей памяти. Реальное положение вещей было искаженным вариантом моих детских снов, который теперь принимал должный вид: ярко-зеленая трава, серые скалы, красновато-бурые холмы. Раньше у меня перед глазами всегда вставала четкая картина, на которой выделялись отдельные дома — потому что их было немного. Теперь же дома были рассыпаны по всем окрестностям, закрывая привычные ориентиры. То, что я помнил, было простой, почти абстрактной картиной, выражением истинной красоты, но почти пустое, за исключением трех или четырех домов, которые казались мне, ребенку, такими величественными, что я и не думал о возможности их не заметить. Теперь их либо уже не существовало, либо они затерялись среди ярких новых домиков, разбросанных в полном беспорядке, словно горсть камешков.

Я даже решил было, что воспринимаю все так потому, что пришел на Трианак со стороны материка. Даже после того, как я обследовал каждый дюйм окрестностей, без конца топая по собственным следам взад и вперед вдоль береговой линии и по всем переулкам в поисках знакомых мест и видов, картина так и не складывалась. Понаставили заборов, понасадили живых изгородей, понатыкали болотных дубов, обозначающих границы новых владений. Очертания побережья не были уже столь же четкими и ясными, но, вполне вероятно, они такими никогда не были. Горы на горизонте, когда их было видно сквозь туман или хлещущие потоки дождя, были ниже и вовсе не такими впечатляющими, какими я их помнил. Я все искал что-то огромное — и не находил. В своих снах я видел, как брожу вместе с Трапом по знакомым местам, но, когда я просыпался, ощущение, что я принадлежу этим местам, испарялось, и я чувствовал себя посторонним, чужаком в краю, где надеялся найти убежище.

Река тоже выглядела совершенно по-другому. Я-то всегда рисовал себе картину, как скольжу по поверхности, опустив лицо в сверкающую воду. Не было больше сверкающей поверхности — да и была ли она когда-либо? Погода менялась каждый день: сильный ветер с моря усиливался, доходя до настоящего шторма, — это единственное, что я видел, бродя взад и вперед по дорогам и по берегу, пока окончательно не заблудился.

Я не мог заставить себя вернуться в Пэссидж-Саут, а о возвращении в Данкреа даже не думал. И все больше впадал в отчаяние. Большую часть времени у меня, кажется, отнимали жалкие заботы о том, чтобы как-нибудь продержаться. Я все позже и позже ложился спать в эту старую, пропахшую плесенью кровать, а вставал только тогда, когда начинало невыносимо бурчать в животе. Голод преследовал меня все время; голод и сырость. Одежда отсырела, и мне стало казаться, будто я превратился в улитку и тащу этот насквозь промокший коттедж на спине как свой домик. Запах плесени все время стоял в ноздрях, словно нос был забит гниющим сыром. Мозги как-то размягчились — мне потребовалось целых четыре дня, чтобы додуматься до простой мысли переместить свои поиски дальше от реки. Но как только это пришло мне в голову, я понял, что нашел единственный способ, который имеет смысл пустить в дело.

Когда я был ребенком, все время торчал на разных судах, то на одной яхте или лодке, то на другой, пересекая устье реки в ту или другую сторону. Иногда это была яхта отца «Азурра», но чаще я бывал со стариком. Кресси никогда не интересовали лодки. Что она любила, так это смотреть на реку, жить и гулять рядом с ней. Но, как и полагается настоящей деревенской жительнице, сама держалась от воды подальше. Никогда не плавала и терпеть не могла яхты. Я отчего-то знал, что мамой руководила не просто боязнь моря, а в большей степени страх за отца. Я тоже не любил бывать у него на яхте. Только в те часы и дни, когда он болтался в море и не мешался у нас под ногами, мы были по-настоящему счастливы и свободны. Может, я и сам внес вклад в такое положение дел? Не считая того, что я каждый день опускался на колени возле своей постели и молился, чтобы мой ужасный отец оставил нас в покое. Навсегда. Аминь.

Пока я пребывал в полном одиночестве в коттедже Спейна, это соображение все время тревожило меня, нарушая привычный ход мыслей. До сегодня я был уверен, что мои несчастья были результатом размолвок между родителями. Они избегали друг друга, и это беспокоило меня, я вообще не мог припомнить, когда оба улыбались или были счастливы вместе. Сохранились смутные воспоминания о том, когда начались побои, потому что тогда мало что проникало в мой замкнутый мир, лишенный звуков; но я чертовски точно помнил, что, когда они начались, Корибин наполнился страхом, который — я в этом был совершенно уверен — можно было увидеть, почувствовать и даже потрогать. Кресси, должно быть, тоже это чувствовала, потому что ближе к концу нашего там пребывания мы всегда, когда вдвоем входили в дом, останавливались в холле, взявшись за руки, и нюхали воздух — совсем как наш пес Финнеган. Затаив дыхание, ожидая очередного взрыва ярости и побоев. Если бы мама знала, как хорошо я все это помню, как много я знаю о нас, семействе Суини, она бы, наверное, умерла от разрыва сердца. Гил Суини, сын убийцы.

Почему, когда их брак превратился в кошмар? Все, что я могу по этому поводу сказать, так это то, что всю свою жизнь я считал Суини виновным в этом, обвинял отца, его одного. Но теперь, когда я вернулся туда, где все началось, это показалось мне слишком простым объяснением. Слишком детским. Разве семейные пары превращаются в диких зверей без всяких на то причин? Была ли Кресси только жертвой? Беспомощной, неспособной предотвратить распад семьи? Именно такой я воображал маму, когда был ребенком, когда отдал ей свою безоговорочную любовь и преданность. Но, понаблюдав за пару дней до и после похорон дедушки, как Фрэнк и Кресси ходят кругами друг вокруг друга, говорят одно, а делают совсем другое, я уже ни в чем не был уверен.

Когда я был маленьким, Кресси была моей героиней. Я считал маму богиней. Она, несомненно, была самым важным человеком в моей жизни. Отец был фигурой второстепенной и, пока не превратился в злобного негодяя, едва ли достойной внимания. В те славные дни, когда его бизнес в Лондоне процветал, в доме все время устраивали вечеринки и приемы. Я иногда забредал на первый этаж и обнаруживал, что столовая битком набита огромными краснолицыми мужчинами и женщинами, которые дымят сигаретами, а Кресси их всячески обхаживает. Я всех помнил по ногам: длинные ноги в вельветовых брюках и тяжелых коричневых ботинках, блестящие черные чулки на узких лодыжках, высокие каблуки дам, которые маячили перед глазами, когда я прятался под столом. Иногда ко мне нагибалось чье-то лицо, улыбалось, меня щипали за щеку — играя, конечно, в шутку, — но, уловив молчаливую подсказку Кресси, я не обращал внимания на эти осторожные заигрывания, опасаясь оказаться в лагере врага. Как только Суини и вся банда оказывались на борту яхты, мы с Кресси тут же убегали из дому — иногда чтобы навестить Джона Спейна или просто в город, в какую-нибудь галерею, где на белых стенах висели огромные яркие картины, а в центре зала на натертом паркете красовался большущий рояль. Оглядываясь в прошлое, я вспоминаю, что все наши побеги из дома были окутаны некоей розовой дымкой безопасности и довольства. Несмотря на все усилия, я так и не нашел во всем Данкреа ни единой картинной галереи. Может, они находились в Дейнгине, в десяти милях дальше по дороге? Впрочем, это не имело значения: меня гораздо больше интересовали совсем другие места.

Не могу понять, почему мысль о лодке не пришла мне в голову в первую очередь. Разве что из-за денег, точнее, по причине их отсутствия. Я ведь недавно работал в яхт-клубе, так что знал, как это дорого — взять лодку напрокат, а кроме того, конечно же, надо будет и документы предъявлять и все прочее. В одной из бухточек валялось вверх дном несколько алюминиевых лоханок, и я даже подумывал позаимствовать одну из них — вероятно, именно так и сделан бы, будь у меня пара приличных весел. Я запомнил один лодочный причал, когда шел из Данкреа в Пэссидж-Саут, по крайней мере полагал, что помню, где он расположен, хотя он и не был обозначен на выцветшей карте, которую я обнаружил в коттедже. У меня было смутное предположение, что причал находится неподалеку от старого моста, в том месте, где дорога подходила к реке ближе всего, но это было довольно далеко, добрых три-четыре мили по дороге на Данкреа от дамбы. Нужно было, наверное, поискать другие возможности, поближе, прежде чем тащиться туда. Конечно, в Пэссидж-Саут имелся и свой лодочный причал, и мастерская рядом с яхт-клубом, но там все было слишком на виду, да и народу много толкалось. А мне не хотелось ни с кем объясняться — слишком рано на данной стадии моего расследования. Да и вообще ни на какой его стадии мне этого не хотелось. Невыносима была мысль, что кто-то будет рыться в наших семейных тайнах, и уж тем более что посторонний человек раскопает эту историю прежде меня. Думаю, я и сам опасался того, на что могу наткнуться в этих своих поисках прошлого. Пока же я вроде как наслаждался ощущением полной свободы. В любом случае первые три дня шли сплошные дожди. Небывалое явление. Вода просто лилась с неба час за часом. Полагаю, такое бывало и во времена моего детства, однако — странная вещь! — я помнил только солнечные дни.

В конечном итоге меня одолел голод, а вовсе не любопытство. Топая однажды поздно вечером по дамбе в поисках чего-нибудь перекусить, я заметил огни придорожного паба, который пропустил, когда разыскивал коттедж Джона Спейна. Рядом стоял черный «мерседес». Внутри было всего несколько человек, но паб был такой маленький и так скверно освещен, что казался забитым до отказа. Возле стойки был один мужчина, еще двое сидели за столиком в стороне, погруженные в разговор. На черной доске мелом обозначено меню: свежие мидии с жареной картошкой. Я заказал двойную порцию, пинту пива и уселся ждать заказ возле камина. Человек, стоявший у бара, прошел мимо меня, и мне показалось, что я узнал его — тот самый тип, которого я видел в пабе Хасси в свой первый день здесь. Он был один — никакой подружки, — но по-прежнему в кепочке и солнечных очках. Пижонистый, видать, мужик. На плечи накинул кожаное пальто. А мы ить могем заставить тебя гаварить. Позер, смотреть противно. А сидевшие у стола — на вид крепкие такие ребята — продолжали свой разговор, который, насколько я мог судить, состоял сплошь из добродушных междометий. На двоих у них было не больше шести зубов.

Я наполовину покончил со своими мидиями, когда один из них встал и вышел, а второй, более жилистый и гибкий, пододвинул свой стул к моему столу.

— Вкусная штука? — спросил он, показывая на мидии. — Нравится?

— Ага, — ответил я. — А вам?

Он расхохотался:

— Терпеть их не могу! Ну, не считая того, что я их собираю. Мы с братом, — тут он кивнул в сторону двери, — владеем отмелями в устье реки. Так что мидии у нас собственные. Значит, вкусно?

— Хорошие мидии. Просто отличные, — подтвердил я, и он явно остался этим доволен. И тут мне в голову пришла блестящая мысль. — У вас работы не найдется? Любой. На время.

— Ну, может, и найдется. На сколько времени?

— На пару недель. Я тут в гостях у друзей. Но хотел бы сам за себя платить, — добавил я, не совсем уверенный, что он мне верит. Вид у него был прямо как у страшно любопытного хорька.

— Временная работа, и никаких отчислений в пенсионный фонд, так, выходит? Во здорово! Ты прям как в десятку попал! В университете учишься?

Я хотел было отрезать: «Что-то в этом роде» или «А вам-то что за дело?», но у хорька было то, что мне было необходимо, и я сказал правду:

— С октября.

— Ты вроде как сильный малый. С лодкой умеешь обращаться? Тут бывают сильные шторма.

— Ага. В школе греблей занимался и под парусом ходил. Отец научил, — прибавил я, улыбнувшись, чтобы добавить достоверности.

Он взял меня за руку, перевернул ее ладонью вверх:

— Трудновато тебе придется, руки-то нежные. Все ладони изрежешь этими раковинами. Сам-то как считаешь? — вдруг спросил он и уставился на меня маленькими моргающими глазками. Вопрос — как пробный камень.

— Я ж могу перчатки надеть, так?

Он откинул голову назад и рассмеялся.

— Ну вот что, молодой человек, перчатки и в самом деле можно надеть. Подберу тебе что-нибудь. Повезло тебе — мой племянничек, он мне раньше летом всегда помогал, нынче смылся. Неблагодарная скотина, — добавил он, и я задумался, во что это я ввязываюсь. Поздновато задумался. — Могу предложить работу на неделю, не больше. Четыре часа каждый день, по утрам. Подходит? На неделю — точно, а потом туристический сезон пойдет на убыль, и мы с братом сами сможем управляться. Шесть фунтов в час — сам можешь посчитать, сколько это в евро. Я вообще-то редко посторонних нанимаю. Значит, ежели желаешь попробовать, встречаемся завтра утром — там поглядим, на что ты годишься. Возле старого слипа ровно в шесть утра. Знаешь, где это?

— Найду, наверное, — с некоторым сомнением ответил я.

— Ну и отлично. До завтра, значит. — Он отодвинул свой стул и встал, сморщив лицо в ехидной ухмылке. — А как тебя зовут, молодой человек? — спросил он, но врасплох меня не застал.

— Холинг.

— Холинг, да? Ладно. — И он протянул мне руку: — А я Мик Салливан. Брата звать Джордж. А слип — он позади старого зернохранилища, это около мили вниз по реке от бухты Спейна. — Он хихикнул. — При отливе можно по берегу добраться, а иначе — только по шоссе. Знаешь, где это?

Надеюсь, он не обратил внимания на то, как у меня отвисла нижняя челюсть.

— Она серьезно больна? — спросила Крессида у Муррея, садясь в машину.

— Да. Оба легких поражены. — Его мягкий американский акцент не исчез за годы, проведенные в Оксфорде. Обычно, когда они виделись регулярно, Муррей был сама приветливость и любезность, но сейчас, все время их поездки до больницы в Клонмеле, когда у обоих на уме были лишь мысли о будущем Алкионы, они мрачно молчали. Если бедняга поправится, на них свалятся постоянные заботы о том, чтобы обеспечить ей новое пристанище и должный уход. Если умрет, облегчение будет подпорчено чувством вины, но жить, несмотря ни на что, станет легче. Крессиде отчаянно хотелось все это обсудить, но Муррей не был расположен к разговорам — из него с трудом удавалось вытянуть хоть слово. Она оставила попытки, и оба погрузились в мрачное, тревожное молчание.

Больница Св. Бриджет, современное медицинское учреждение, располагалась в пригороде Клонмела. Крессида и Муррей поднялись по недавно окрашенной лестнице на второй этаж и по длинному коридору прошли в отделение, где было несколько четырехместных палат. Алкиона лежала прямо в середине, напротив поста дежурной медсестры. Одна из кроватей здесь была пуста; две другие были заняты пожилыми женщинами — обе либо спали, либо находились в коматозном состоянии.

В последний раз Крессида навещала Алкиону месяцев пять назад и сейчас испытала настоящий шок, увидев, как та исхудала. Молодая женщина тоже спала, лежа абсолютно неподвижно. Светлые локоны прилипли ко лбу и кудряшками закручивались возле ушей. Когда Муррей подошел к постели, ее веки задрожали, глаза открылись, и она посмотрела словно сквозь него, дальше, где в ногах кровати остановилась Крессида. «Алкиона?» — шепотом позвала та. Тупой, вялый взгляд на секунду задержался на гостье, потом ушел в сторону.

Муррей взял племянницу за руку.

— Привет, милая! — поздоровался он.

К удивлению Крессиды, Алкиона высвободила руку; Крессиде показалось, что по лишенному всякого выражения лицу больной скользнула тень раздражения. Муррей то ли не заметил этого, то ли предпочел не обращать внимания. Присев на край постели, он снова взял безжизненную руку. На этот раз Алкиона позволила ему держать ее — а, может, просто снова погрузилась в забытье.

Муррей повернулся к Крессиде:

— Она прелестна, не правда ли? И до чего теперь похожа на Эванджелин!

Крессида принесла из коридора стул и поставила по другую сторону кровати. Она пыталась пропускать мимо ушей шепот Муррея.

Ей никак не удавалось заставить себя смириться с тем, как сильно изменилась Алкиона. Ей ведь уже под тридцать, а выглядела бедняжка словно недокормленный тинейджер. Сцена напоминала книжную иллюстрацию Викторианской эпохи — больной на смертном одре. И если это раздражало и беспокоило, то поведение Муррея раздражало Крессиду еще больше. Он кудахтал прямо как старая курица, огорченно цокал языком над завядшими цветами и пустым кувшином для воды, хотя любой идиот мог заметить, что больной уже давно не до питья и тем более нет дела до засохших хризантем.

— Что-нибудь надо сделать? — шепотом спросила выведенная всем этим из себя Крессида.

— Нет, — ответил он, пошел к посту дежурной сестры, вернулся с влажной тряпкой и стал вытирать лоб больной. Та сначала оставалась неподвижной, потом без успеха попыталась оттолкнуть непрошеного помощника — руки ее были слишком слабы, могли лишь беспомощно метаться.

— Мне кажется, ей это неприятно, — мягко заметила Крессида.

Муррей проигнорировал ее замечание и продолжал свои упражнения, пока не пришла сестра и не попросила его остановиться. «Оставьте бедняжку в покое, — сказала она тихо, но твердо. — Вы ее только перевозбудите. Разве не знаете, что она не любит, когда к ней прикасаются?»

— Вечно повсюду свой нос сует, — пробурчал Магро, когда медсестра вышла. Потом сел и уныло уставился на Крессиду. — Алкиона всегда любила, чтобы ей волосы причесывали, — проговорил он.

— Да, я помню. Даже когда совсем с ума сходила, все равно ей это нравилось.

— Как вам кажется, может, и сейчас понравится?

— Да, Муррей, думаю, понравится. У меня в сумке есть мягкая щетка для волос. Единственное, что я для нее привезла. Единственное, как мне кажется, что может ее порадовать. — Крессида развернула розовую детскую щетку для волос, положила на мягкое покрывало и толкнула в его сторону. Ее так тронули нежность Муррея и забота о больной, что она чуть не заплакала.

Он начал медленно расчесывать девушке волосы. Сначала та никак не реагировала, но некоторое время спустя на губах Алкионы появилась слабая улыбка.

— Никогда у меня не хватало времени, чтобы делать для нее все, что нужно, — тихо сказал Муррей. — Я вот тут, знаете, все думал об этом приюте в Уитни… Только мне кажется, лучше будет взять ее к нам. Думаю, она уже вполне готова к этому.

«С ума сошел», — подумала Крессида.

— Думаете, Алкиона поправится? Это ведь довольно тяжелый переезд для такой больной, не так ли?

«Мы оба сошли с ума».

— Девочка явно поправляется. Сегодня она выглядит гораздо лучше. — Он прикоснулся ладонью ко лбу Алкионы. — И температура здорово упала. — Он еще некоторое время продолжал гладить девушку по волосам. — Я это делал для Эванджелин. Я ведь, знаете, без ума от нее был. С тех пор, как себя помню. Она поселилась у нас, когда мне было десять. Родители ее развелись, мать сбежала в графство Уотерфорд с каким-то музыкантом. Моя мама приходилась ей двоюродной сестрой. У Вэнджи — я так ее всегда звал — больше никого на свете не было. Я всегда хотел жениться на ней… — Муррей сгорбился, плечи опустились. — Помню, как родилась эта малышка. Да, ей будет хорошо с нами в Оксфорде. Нет смысла оставлять ее здесь, верно? И как я раньше до этого не додумался?

Он все еще продолжал бормотать, когда Крессида на цыпочках вышла за дверь. В коридоре ее перехватила медсестра.

— Вы родственница Алкионы? — спросила она.

Крессида поколебатась.

— Нет, — призналась она наконец. — Просто друг семьи. Она очень больна, правда?

— Да, очень тяжело. Но мистер Магро, кажется, ничего не понимает. Я все время пытаюсь ему втолковать, что она долго не протянет, а он все твердит, что заберет ее в Оксфорд. Он очень к ней привязан, верно? Но, Господи, помоги нам, в ответ получает от нее столь мало!

— Она ведь не говорит. И не слышит. Она никогда не умела ни с кем общаться — ну, словами…

— Да-да, конечно, я знаю. Только вот… — Медсестру явно что-то очень беспокоило. — Я тут все думала, почему она в… То есть если он так любит ее и все такое… — Женщина махнула рукой: — Ладно, не имеет значения. Все равно все это скоро кончится, — резко закончила она и пошла прочь.

С братьями Салливан все устроилось — сперва они, правда, кучу вопросов задавали, но я же преотлично могу изображать глухого. Скоро они все поняли и отстали. Когда мы выходили собирать мидий, то были слишком заняты делом, так что времени на болтовню не оставалось, даже если ты в силах перекричать вой ветра и грохот волн. Погода становилась все хуже. Можно было подумать, что в этих местах не в сезон и поглядеть-то не на что, однако, сам того не понимая, я все больше прикипал к ним душой. Самое лучшее время было ранним утром, еще до того, как начинался дождь. Все было освещено ярким солнечным светом, все сияло ярчайшими цветами. Многоцветное небо на заре, облака, похожие на клочья ваты, изумрудно-зеленая трава. Все это как бы оправдывало постоянную непогоду, по крайней мере до начала следующего дождя.

Работа начиналась каждое утро в шесть; в первый день я закончил около десяти, но в последующие дни время окончания работы менялось, обычно я освобождался около полудня. Время после полудня было в полном моем распоряжении. Мик разрешил мне в любое время брать их лодку. «Ты только оставляй ее там же, где взял, и в том же виде, в каком она была, сынок, а так — пожалуйста». Я не встречался с ними, кроме как во время работы, скорее всего потому, что братья работали гораздо дольше, чем я. К тому же они жили в Пэссидж-Саут, а я редко бывал там. Большую часть времени проводил наедине с самим собой.

Если не считать проезжавших мимо случайных машин, ни с кем из соседей я лицом к лицу не встречался, вылезал из коттеджа, только убедившись, что поблизости никого нет. Я убедил себя — смех, да и только! — что если я не вижу соседей, то и они обо мне не знают. Я немного нервничал по поводу самовольного захвата дома: если кто-нибудь вздумал бы задавать вопросы, мне не оправдаться. Я проигрывал про себя стычки и споры, в которых сохранял ледяное спокойствие, но на самом деле соседи вели себя вполне доброжелательно. Вообще-то я не представлял, как на самом деле относились ко мне местные жители, и не стремился это выяснить.

Ночи становились все холоднее, хотя было начало сентября и листья только начинали желтеть. Выдавались дни, когда по нескольку часов подряд с неба сияло яркое, даже согревающее солнце, но коттедж слишком долго оставался заброшенным и никогда не прогревался. Но я все же кое-как справлялся. В лодочном сарае Салливанов нашел маленькую переносную печку и выпросил ее у них для приготовлении минимального количества еды и обогрева. Хорошо еще, что у меня был с собой теплый спальный мешок. В самые скверные дни я долгими часами лежал, свернувшись клубком, на кровати. Вел себя прямо как раненый зверь, в одиночестве и тишине восстанавливающий силы, готовясь к схватке с ожидающими в засаде драконами. У меня не было никаких сомнений, что драконы меня уже караулят. Стремление к действию понемногу улетучивалось; я собирал мидий, несколько раз выходил в море на тяжелой старой гребной лодке, вот и все. Мне казалось достаточным, что я способен жить здесь день за днем. Вставать каждый день в шесть утра, да еще при таком паршивом рационе — это вам не шутка. Мне все время хотелось есть. Я чувствовал, что веду совершенно бесцельное существование, словно завис в воздухе, потеряв вес, и наполовину умер. И поэтому здорово злился.

Приехал-то я сюда в жутком запале, хотел все раскопать насчет своего прошлого, укокошить всех призраков. Пока был далеко отсюда, думал, что сама по себе поездка к устью Глара даст ответы на все вопросы, не требуя никаких усилий с моей стороны. Была у меня такая оригинальная мысль — что моя история прямо-таки врезана в окрестный ландшафт и остается только прочитать ее. На деле все оказалось наоборот: воспоминания бродили где-то далеко, мне было до них не дотянуться, не ухватить. В один прекрасный день я понял, что ключ к моему прошлому спрятан в сердцах и памяти окружающих меня людей. Осознать это было одно; общаться же с хранителями этой информации — совсем другое. Гораздо проще спрятаться где-нибудь в уголке.

Поскольку в детстве я страдал глухотой, контакты с людьми требовали от меня значительных усилий, к тому же я никогда не доверял посторонним. Мысли о том, чтобы вернуться домой и начать готовиться в университет, потихоньку испарялись. Будущее представлялось очень туманным. С момента возвращения в Ирландию я потерял прямую связь с домом, давно уже не говорил с матерью. Пока я работал в «Провендере», следил, чтобы мобильник был всегда заряжен, и мог в любой момент отправить домой текстовое сообщение, всячески избегая упоминать о своем местонахождении. Когда аккумулятор сел, положение осложнилось. Я засунул телефон на самое дно рюкзака, после чего изредка звонил из автомата в поселке. Мне не хотелось раскрывать, где я, послав домой открытку с ирландским почтовым штампом, а поскольку других идей у меня не было, я ничего и не предпринимал. Как-нибудь само образуется.

И образовалось! Однажды вечером я лежал, читал, почти уже уснул, когда что-то меня насторожило. Я поднялся и принюхался. И тут же определил, что это за запах, выделяющийся из всех остальных, запах, который интриговал меня уже несколько дней. Я снял ботинки, прокрался к двери, тихонько отворил ее и заглянул в гостиную. Здесь запах был сильнее, хотя ничего вроде бы не было сдвинуто с места. Внимательно осмотрев комнату во второй раз, я обнаружил наконец девицу, которая устроилась в темном углу. Сгорбилась на старом диване, подобрав под себя ноги, и сидела, уставившись в пространство. Словно так и надо.

Я стоял, прислонившись к двери в спальню, и молча смотрел на нее. Она уже затушила свой косячок, но дым висел в затхлом воздухе гостиной. Выцветшие джинсы и свитер, что были на ней надеты, прекрасно сочетались с выношенным старым одеялом, которое я обнаружил в комоде и накинул на торчащие наружу пружины дивана. Она, казалось, пребывала в столь счастливом неведении о моем присутствии, что я уже решил — накурилась до полной отключки. Но тут она моргнула.

— Приветик, — сказала небрежно, не двинувшись с места.

Я чуть не расхохотался.

— Удобно, значит, тут устроилась?

— Ага, отлично, — подтвердила эта любительница травки как ни в чем не бывало.

— Ты кто?

— Я бы могла задать тебе тот же вопрос.

— Что же не задаешь?

Она вытащила из-под себя одну ногу, вытянула ее и уставилась на грязную белую кроссовку.

— А мне не надо, — сообщила она. — Я и так знаю.

Мне пришлось приложить усилия, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Без особого успеха, впрочем.

— Что ты здесь делаешь?

— Что ты здесь делаешь? — передразнила она меня и захихикала. — Ты всегда так разговариваешь?

— Как это — так?

— Как будто у тебя слива во рту.

— Ага. Всегда. Не нравится?

Она опустила ногу и села немного более прямо, но не очень.

— Да мне все равно. Хоть так, хоть этак. Звучит немного странно, конечно, но так и должно быть, наверное.

— Это почему же?

— Да так. — Девица пожала плечами, ей явно надоел этот разговор. — Кстати, я твое пиво прикончила. Оно было теплое. Мерзость. Меня чуть не вырвало.

— Да ну? И что, я должен тебе посочувствовать?

— Если хочешь. — Тут ее плечи начали вздрагивать — сначала почти незаметно, но потом она откинула голову назад и разразилась хохотом. Я едва сумел справиться с собой, чтобы не последовать ее примеру. Пока она заливалась и кашляла от смеха, я был холоден как лед, но подошел поближе. Рассмотреть ее было нелегко, но глаза постепенно привыкли к полумраку. Ну и… ну, она оказалась ничего. Моего возраста, может, чуть моложе. Довольно красивая. Короткие кудрявые черные волосы с красными или оранжевыми прядями, по обеим сторонам высокого лба выпрямлены целой фалангой заколок. Посверкивающий камешек в одной ноздре, в ушах масса серебряных колечек, они взбирались вверх от аккуратных мочек и исчезали под волосами. Потрясающая кожа: либо необыкновенно белая, либо это была какая-то светящаяся пудра.

— Это у тебя, надо полагать, от Бьорк[20]?

Она с отвращением наморщила нос:

— Отвали. Номер не пройдет, Суини!

Я чуть из собственной шкуры не выпрыгнул.

— Ага! — довольно прокаркала она. — Эк тебя зацепило!

— Это не моя фамилия.

— Да ну? А чего же ты подпрыгнул?

— Подпрыгнул? Кто подпрыгнул? И что ты тут вообще забыла? Смолит тут свои мастырки, пиво все вылакала…

Она откинулась назад, на подлокотник дивана, подняв тучу пыли.

— Проверяю, как ты тут, Суини, — вызывающе сказала она, но, когда я никак не отреагировал, на лице ее отразилось сомнение.

— Почему Суини?

— А почему бы и нет? Мне нравится, как это звучит. Здорово, не так ли? — Она села прямо. — Кстати, я сама об этом думала, но потом мне пришла в голову идея получше.

— Ты кто? — Я плюхнулся на подлокотник дивана, который угрожающе затрещал.

— Шэй Донован.

— Шэй? Пишется так же, как Шэймос? Что-то в этом есть от голубых, а? А выглядишь вроде как девушка. Ну, почти. — Мысли мои неслись галопом. Донован. Кто такие эти Донованы?

— Отвали, — ответила она, но я не обратил на это внимания. Откуда я знаю ее фамилию? И откуда, черт возьми, ей известно, кто я такой? Меня всего трясло, по спине бегали мурашки. Ее рука скользнула по моей, но тут же убралась прочь. — Я сама думала взять имя Суини, только вот оно плохо сочетается с «Донован», правда? Суини Донован? He-а, надо что-нибудь покороче, с одной гласной. Шэй Донован — здорово звучит! В любом случае лучше, чем Норин. — Она чуть отвернула лицо, и тут я понял, что девчонка гораздо моложе меня. Лет пятнадцать-шестнадцать. Ребенок.

— Норин? Так тебя, значит, зовут?

— Ага. В честь бабки. Я ее и не видела никогда, — добавила она с отвращением. — Но я уже все решила. С нынешнего дня все будут называть меня только Шэй!

— Значит, я буду первым? Какая честь! Правда, мне больше нравится Норин.

— Правда? — Опять она меня передразнила. — Хм-м, тебе легче. Ты слыхал хоть об одной знаменитости по имени Норин? — И скорчила гримасу.

— А ты собираешься стать знаменитой? — Я ухмыльнулся. — Королевой поп-музыки? Идолом? — Мне нравилось, как она говорит: четкий, легкий голосок, отличный ритм — вверх-вниз, как веселая песенка. Мне нетрудно было разобрать каждое ее слово.

— He-а. Актрисой. Знаменитой актрисой — как Фиона Шоу[21]. Она ведь из Корка, знаешь? Или я могу стать кинозвездой! — Произнесла она это так: кино-э-э-звездо-о-ой. Киноээзвездооой.

Я приложил все силы, чтобы не рассмеяться. Мне не хотелось, чтобы она ушла.

— Могу поспорить, что наверняка станешь.

— Кончай издеваться! Я на полном серьезе!

— Да разве я смеюсь? Ничего подобного! Вот что я тебе скажу — скинь эти побрякушки, Шэй. С ушами все о’кей, но дырявый нос не очень-то смотрится, тебе не кажется? Особенно если тебя снимают крупным планом.

Норин, она же Шэй, уставилась на меня, желая убедиться, что я ее не разыгрываю. Успокоившись на этот счет, тихонько почесала свой носик.

— Дырявый нос… Ха-ха! Бог ты мой, как смешно! — отчеканила она, сверля меня испепеляющим взглядом. Но улыбку подавить так и не сумела. — Сказать по правде, я бы и сама рада от этого избавиться, там все время воспаление возникает… Проколола, только чтобы мамочку позлить. — Она хихикнула. — Черт знает, как это неудобно, когда насморк!

— А тебе разве не надо быть в школе?

— Когда? Сейчас? Я же не в вечерней школе учусь! — протянула она. — Здесь везде только дневные — вот такие мы все тут обыкновенные, помоги нам Господь. — Потом встала, распахнула занавески, выглянула наружу. Она оказалась ниже ростом, чем я ожидал, — примерно футов пять, фантастическая фигурка, а между джинсами и свитером — обнаженное пространство шириной целых шесть дюймов. Я пытался отвести взгляд. Потрясающая девчонка! Я почти видел перед глазами рекламный постер: «Шэй Донован, смертельно опасная красота». Так и втрескаться недолго. — Господи! — простонала она вдруг. — Опять этот проклятый дождь, ты только посмотри! Здесь недолго в старуху превратиться! Посреди этого траханого безвременья… — И вздохнула. — Ты из Лондона?

Я чуть не сказал «да», но почему-то не мог ей соврать.

— Нет. — На этом и надо было остановиться, но я не остановился. Не знаю почему. — Я в Дублине живу. Иногда в Оксфорде — мать у меня англичанка.

— Оттуда у тебя, значит, акцент?

— Какой акцент?

Она пожала плечами:

— Ну, твой акцент. А как ты туда попал?

— В Оксфорд? Да просто там у меня дед живет. Жил. Он умер недавно. Мама за ним ухаживала. А мы с отцом оставались в Дублине. — Я засопел, чтобы показать, что мне неприятно об этом говорить. Надеялся, что она сменит тему. Черта с два!

— Заноза в заднице эти родители. Ты по матери скучал?

— Не то чтобы очень, — соврал я. Не хотелось, чтобы она считала меня сопляком.

— Со мной то же самое. А сейчас предки отвалили в отпуск. Хоть какое-то облегчение. Ты в колледже учишься? В Дублине?

Вопрос поставил меня в затруднительное положение. Если сказать, что я еще не в колледже, она утратит ко мне интерес. А мне хотелось, чтобы она задержалась.

— Начинаю с октября. Устроил себе каникулы после школы. По Европе покатался.

— Я бы не стала так делать. Хочу поехать прямо в Лондон. В Королевскую академию драматического искусства. — И засопела, словно так давно приняла это решение, что оно ей уже успело надоесть. А потом я заметил, что девчонка скрестила пальцы. Да, из нее точно выйдет актриса. — Но поеду туда только в будущем году, вот ужас-то! Не могу дождаться, когда смоюсь отсюда к черту, но мне еще год в школе учиться.

Семнадцать, значит. Отлично. Я был готов станцевать джигу.

— Зря ты так. Здесь красиво!

— Да неужели? Ты что, крупный специалист по этой части? Ну конечно! Тебе-то проще, за тобой мамочка все время по пятам не таскается! Да у нас вообще ничего не происходит! Надоела мне эта скука до смерти!

— Понимаю, что ты хочешь сказать, — признал я. — Но дело не в этой местности, просто, пока ты в школе, все время приходится делать то, что требуют другие, ведь так? Я последние пару лет то же самое чувствовал. И возненавидел…

Шэй резко повернулась, и я заметил, как изменилось ее настроение. Думаю, ей показалось, что я заговорил покровительственно.

— Да что ты понимаешь! С нашими местами все в порядке. Последнее волнующее событие произошло тут лет десять назад. Но ты, наверное, все об этом знаешь, а, Суини?

— Перестань звать меня Суини. Моя фамилия Холинг.

— Да ну? Как же, как же! — Она хихикнула. — Холинг, а дальше? — Снова передразнила меня, а потом закатила глаза: — Черта с два! Это ведь не твоя хата, так? Закон нарушаешь, да и я тоже.

— С чего это ты взяла?

— Потому что этот дом тебе не принадлежит, верно? Говорят, старикан, который им владел, оставил его в наследство одному пацану по имени Суини, хотя он теперь, наверное, уже не пацан. Спейн, вот как его звали, того старикана.

Это для меня было новостью, да я и не поверил. То есть девчонка-то, может, и считала, что так оно и есть, но скорее всего то была просто местная сплетня.

— С тобой все о’кей? — спросила Шэй. — Как-то странно ты выглядишь.

— Это свет так падает. Я в полном порядке. Что ты там говорила про старика?

— Бухта внизу называется в его честь — Бухта Спейна. Некоторые говорят, что этот человек был немного с приветом, но тут все вечно недомолвками изъясняются, так что это, видимо, означает, что он был обыкновенным старым извращенцем. Иначе почему он завещал дом мальчишке? — Поганка выпалила все это с самым невинным видом, но глаза ее хитро поблескивали.

Господи, я чуть не взорвался! Все это казалось таким знакомым! Бедный старый Трап — какие гнусности о нем болтают! У меня перед глазами встало его лицо. Старик умер, коттедж остался заброшенным. И конечно же, местные сплетники сочинили про это всякие небылицы. Но ведь несомненно одно: если бы все это пусть самым невероятным образом, но было правдой, Кресси наверняка знала бы. А если бы Кресси знала, она сказала бы мне, не так ли? Разве нет? Пока эти мысли бродили в голове, я вдруг почувствовал, что меня занимает еще более страшное сомнение: а если это все же правда?

Я встал и подошел к Шэй. Я был на несколько дюймов выше. Она стояла, выпрямившись, натянутая, как струна, и явно была напугана.

— Та сама не знаешь, что говоришь! — зло сказал я. Голос мой дрожал, руки тоже. Я сжал кулаки и сунул в карманы, чтобы она не заметила.

— Все я знаю, вот так! Здесь до сих пор об этом говорят! — Она засопела и скорчила мне рожу. — О’кей, о’кей, я все выдумала. Я ничего об этом не знала, пока не спросила тетку Мэрилин про этот дом — когда увидела, как ты сюда заходишь, а потом выходишь.

— Ты меня видела? Вот черт! Никому об этом не говорила?

— Не дергайся! Кому тут говорить? — Девчонка ухмыльнулась. — Ничего с ними со всеми не случится, если не узнают. Просто так получилось — мы с теткой разговаривали, и я сказала что-то вроде того, что, вот, дескать, какая жалость, дом гниет и разваливается. А о тебе и не упоминала, так что извини, но это правда.

— Спасибо хоть за это!

— Не за что. А ты мне правду скажешь?

Понятно было, что нахалка просто дразнит меня, но она все равно ждала ответа. Я закрыл глаза и сделал над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Да, Шэй. Скажу. Я ничего об этом не знаю. А теперь давай сама рассказывай.

Она рассмеялась:

— Ладно уж. Как я говорила, когда меня столь грубо перебили, тетка Мэрилин — это что-то! Она мне рассказала и про старика, и про мальчишку, и как старика сплетнями довели до смерти. — Все это Шэй выпалила торопливо, потом взмахнула рукой в воздухе и сделала глубокий поклон. Прямо как на сцене!

— И тетя тебе сказала, что старик завещал коттедж мальчику?

Она покраснела.

— Ну, не совсем. Просто упомянула, что ходили такие слухи о Спейне и этом мальчишке. — Она вызывающе посмотрела на меня. — Значит, это могло быть причиной того, что дом забросили, разве нет? В любом случае мне это показалось очень романтичным и все такое. Я хочу сказать, может, все правда, верно? Ничего особенного.

— А если она просто все выдумала?

— Тетка Мэрилин? — Шэй засмеялась. — Нет… Могу поспорить, она знает больше, чем говорит. Она же работала на мать этого мальчишки, убиралась у них в доме. Вот откуда я знаю, что их фамилия Суини. Все там убирала и чистила, пока сама не завела себе гостиницу дальше, вниз по реке — «ночлег и завтрак». — Девчонка закатила глаза.

— Вниз по реке — это где?

— Где она живет, ты хочешь сказать? Возле старого слипа. Огромная казарма, а не дом, но всегда полон. Мама говорит, они чуть его не развалили, понавесили со всех сторон балконы. — Она опять зашлась смехом. — «Ки-Уэст»[22], вот как мама его называет, но это просто от зависти — Мэрилин богатая.

— Ты не говорила тетке, что я здесь?

— О Господи, да за кого ты меня принимаешь? Я и о том, что сама сюда хожу, никому не распространяюсь, а то еще скажет моим предкам, и тогда мне несдобровать. — Шэй подняла брови. — Незаконное проникновение со взломом. Они ж на тебя этого Райана натравят, из полиции. Если, конечно, ты не тот самый малый, Суини, — добавила она, явно провоцируя меня.

Я не ответил. Почему я не помню ее тетку Мэрилин, если, как утверждает Шэй, она нас обслуживала?

— А ты тоже на Трианаке живешь?

— Да, на той стороне. В самой отдаленной его части, можешь себе представить? «Тишина и покой», вот как мама это называет! До ближайших соседей четверть мили. Совершенно дурацкое название! У мамы ведь тоже гостиница, тоже «ночлег и завтрак», но я частенько живу у Мэрилин. Поэтому и знаю это место. Еще ребенком сюда ходила. — Она вызывающе улыбнулась. — Называла его своим тайным убежищем. Грустно, правда?

— Ничего тут грустного нет. — Мне захотелось обнять Шэй, так что я поспешил сменить тему: — А этот Джон Спейн давно умер?

— Да уж много лет назад. Десять, двенадцать… Может, больше. А я и не говорила, что старика звали Джон, — вдруг спохватилась она.

— Разве? Ты знаешь, что с ним произошло?

— Он утонул.

— А еще что знаешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты говорила, что были разные сплетни и скандал.

Она пожала плечами:

— Думаю, насчет того, что старикан с мальчишками якшался…

— Правда? Ты точно это знаешь или опять что-то выдумываешь?

— Ты вообще кто такой? Из полиции нравов, что ли? Я, надо думать, всегда принимала это так, как есть. — Шэй пожала плечами. — Скандал обычно подразумевает секс, не так ли? А если это сексуальные штучки геев — то еще пуще. Ты не гей, Суини?

— И не гей, и не Суини.

— Ой-ой-ой! — притворно запричитала она. — Ладно, не волнуйся. Это ведь классно — быть геем!

— Ага, уж вижу, как это тебя заводит. Но, извини, я не гей. И давно ты здесь ошиваешься?

— А ты нахал! — Ее певучий акцент усиливался, когда она злилась. — Это ты сюда без приглашения вперся, а не я. Я приходила в этот дом, когда хотела, пока ты не заявился и не начал задавать свои вопросы. — Шэй подхватила свой рюкзачок, валявшийся возле дивана, и, пошатываясь, направилась к двери. Когда я положил ей руку на плечо, чтобы остановить, девчонка сердито отбросила ее в сторону.

— Извини, — сказал я. — Не уходи. Пусть сперва у тебя в голове прояснится. Можешь мне доверять, я никому не скажу, что ты была здесь.

— Пока я молчу о тебе, так, что ли? Чудный обмен! Да кого ты тут вообще знаешь?

Именно тогда я и решил, что могу ей довериться.

— Никого.

Она склонила голову вбок, словно любопытная птичка.

— Никого? Или сам не знаешь кого?

Язык как бритва, и соображала она неплохо. Думаю, в этот момент я, наверное, и втюрился. Я уже был вполне к этому готов.

— Скорее второе. Я сам не знаю, кого тут знаю. Вот и торчу здесь. И мне может потребоваться помощь. Не хочешь выпить со мной еще теплого пива?

Понадобилось не больше пары секунд, чтобы любопытство победило.

— Только если расскажешь, кто ты такой. И назовешь свое настоящее имя, а не придуманное!

Ха, да ей цены нет!

— Гил.

— Гил? — Она явно была озадачена. — Тебя зовут Гил? — И уронила рюкзак на пол. — Ты смеешься надо мной, что ли?

— Нет. Меня так зовут. Не такое уж необычное имя.

— Гил Холинг? — переспросила она, но, к счастью, не стала дожидаться ответа. — Знаешь что? Того мальчишку, Суини, о котором я рассказывала, тоже звали Гил. Но ты ведь знаешь, правда?

И я разлил пиво по кружкам.

Крессида вернулась в Оксфорд и на пару дней остановилась у Грейс, а Муррей остался в Ирландии с Алкионой. Грейс была удивлена и даже расстроена, когда муж отверг ее предложение приехать к нему в Клонмел. «Я бы предпочел заниматься этим сам, дорогая, по крайней мере пока что, — пояснил он. Но затем — в совершенно нехарактерном для него плаксивом тоне — стал умолять жену дать ему время справиться со своими чувствами. — Ты знаешь, мне кажется, я никогда толком не оплакивал Эванджелин. И своих родителей тоже. Элли умирает, милая. Я никогда не видел, как кто-то умирает, даже когда умирала мама. Думаю, в этом-то все и дело, да? Вот я хочу сам через все это пройти».

— Он не хочет, чтобы я туда ехала, — сообщила Грейс Крессиде. — Такое ощущение, что Муррей наказывает меня за то, что я недостаточно любила Алкиону.

— Ох, Грейс, да не в этом дело! — мягко возразила Крессида. — Бывают такие дороги, по которым следует идти в одиночку. У меня было такое же чувство, когда умирал отец. Меня всегда волновало, что он почти не обращает на меня внимания, но что мне тогда действительно было нужно, так это попытаться осознать, что я сама чувствую по отношению к нему. Вы меня понимаете?

— Хм-м-м, — промычала Грейс. — Не совсем уверена, что это применимо к Муррею. Впрочем, может быть. — И горько усмехнулась. — Думаю все же, наша проблема проистекает из того, что у нас нет детей. Но это вовсе не причина, чтобы ощущать собственную бесполезность. Алкиона никогда не могла заменить мне собственного ребенка, — добавила она резко. И повысила тон: — Муррей вдруг ни с того ни с сего стал по-идиотски жалостливым по отношению к ней. Не могу понять, что с ним. Меня просто тошнит от всего этого сентиментального вздора! «Ах, разделите мои высокие чувства!» Сказать по правде, вся эта история годами портила наши отношения. С тех самых пор, как на сцене появилась Алкиона, — вот к какому выводу я теперь пришла. Она мне до смерти надоела! — Грейс испустила долгий вздох. — Не очень-то я склонна к благотворительности, правда? Ну ладно. Как он выглядел, когда вы там были?

— Я в больнице недолго пробыла, мне казалось, что всем мешаю, и в итоге уехала в Дублин раньше, чем собиралась. А Муррей явно боялся показаться неблагодарным, но у меня возникло ощущение, что он не хочет, чтобы я там оставалась. А поскольку мы говорим откровенно, могу еще сказать: у меня возникло очень странное ощущение, что он играет — это, наверное, прозвучит ужасно, — изображает счастливую семью! — Крессида наморщила нос.

— Расскажите поподробнее, — устало попросила Грейс.

Крессида восприняла ее слова буквально.

— Ну, вы знаете, как это трудно — заставить Алкиону быть спокойной, чтобы она не кричала, не рвала все, не пыталась переключать этот проклятый телевизор… Она же всегда на взводе. Можно сойти с ума, пока ее успокоишь, так что на нее-то самое и не смотришь. И вот что я вам скажу, Грейс: у нее очень красивое лицо. Раньше я этого, видимо, просто не замечала. Когда мы вошли, Алкиона лежала в постели — совершенно неподвижно, на щеках румянец, волосы легкие, светлые, мягкие такие, будто их только что вымыли. Муррей был с ней очень нежен, держал ее за руку все то время, что я там пробыла. И постоянно что-то говорил, словно она могла его слышать, понимать. И вот что удивительно: она выглядела совершенно нормальной. Чрезвычайно странно! Она очень похудела и стала по-настоящему красивой. Муррей сказал, что она — точная копия матери в этом же возрасте. Я не помню, чтобы ваш муж когда-нибудь при мне говорил об Эванджелин. — Кресси прикусила губу. — Я прямо в шоке была. Я и не представляла, что кто-то мог ее любить, — добавила она шепотом. — Но тут поняла, что Муррей ее очень любил.

— О да! Он просто обожал Эванджелин. Сделал себе из нее настоящего идола, — тихо сказала Грейс. — Лично я ее не переносила, да и она меня тоже, но это никак не влияло на чувства Муррея. Сам-то он считал ее просто верхом совершенства.

— Понятно, — кивнув, протянула Крессида. — Как он себя вел с Алкионой — это было что-то сюрреалистическое, да, настоящий сюр. До того я и подумать не могла, что там все время витает дух Эванджелин. У меня было ощущение, что Муррей вроде бы чувствует себя виноватым за то, что не помогал ей с ребенком, после того, как… как Вэл… — губы у нее задрожали, — когда этот подонок их бросил.

— Может быть, — задумчиво сказала Грейс. — Муррей и Эванджелин… Эти их взаимоотношения… никогда я не могла их понять. Да и не уверена, что хотела бы. Он всегда говорил, что ему безразлично, что у нас нет детей. По сути дела, он всегда даже утверждал это. И к Алкионе до последнего времени относился как к досадной обузе. Не мне вам рассказывать, насколько беспомощен он был с ней, особенно когда только познакомился. Без вашей помощи он бы ни за что не справился. Даже его посещения монастырского приюта всякий раз оборачивались длительными приготовлениями — Муррей вообще туда не поехал бы, если бы вы не доказали ему, что с девочкой можно установить хоть какой-то контакт.

— Может, и так. А может, мы лишь осложнили положение, дали ей надежду, которую никто из нас не мог осуществить. Или мне вообще не следовало вмешиваться…

— Кто знает? Вы сделали все от вас зависящее. Муррей тоже. Но я совершенно не понимаю, откуда у него взялась уверенность, что он единственный, кто о ней заботится. — Грейс подняла взгляд. — Думаю, я уже потеряла мужа. Он с кем-то встречается на стороне.

— Что? Вы уверены?

— Нет, не уверена. Муррей ничего такого не говорил, но разве вы не заметили, как часто он теперь летает в Штаты? Между этими полетами и поездками к Алкионе едва находит время, чтобы побыть дома. Раньше он уезжал раз в год — читал курс лекций, и все. А теперь это два курса в год, иногда даже три.

— Но может быть, именно так дело и обстоит — это только лекции? — предположила Крессида.

Грейс чуть пожала плечами:

— Он теперь страстно желает иметь плод собственных чресл. Мечтает завести ребенка пусть даже в таком позднем возрасте.

— Да что вы говорите! И вы из-за этого расстроены? — спросила Крессида.

Грейс на минутку задумалась.

— Сама не знаю, если честно. Мы с Мурреем прожили хорошую жизнь. И теперь еще нам хорошо вместе, мне нравится его чувство юмора, хотя в последнее время его что-то поубавилось. — Она склонила голову набок. — Все накапливалось постепенно: то странный намек, то неосторожное замечание… А однажды вдруг понимаешь, что все твое будущее определено без твоего участия. Грустно мне, вот и все. И это довольно трудно признать после двадцати лет совместной жизни. — Она наморщила лоб. — Понимаете, нам всегда чего-то недоставало. Может, детей? Раньше я так не думала, а вот теперь сомневаюсь. Видимо, всем бракам нужен цемент в виде детей. Я себя чувствую очень, очень усталой.

— Ох, Грейс, мне так жаль…

— Не надо делать из этого трагедию. Может, ничего особенного и не происходит, мне это все лишь показалось. Тут вчера ко мне Джеми заезжал вместе с Реджи; выглядит как настоящий увалень, да он такой и есть. — Грейс рассмеялась. Реджи был ее первый муж, а Джеми — один из двоих его детей от второго брака. — Он в конце концов развелся со своей Ди. Не уверена, что когда-нибудь его забуду. — Она пожала плечами. — Он со мной гнусно обращался, но теперь… ну, мне нравится с ним общаться. — Она посмотрела на Кресси. — Извините. Вся эта история с Алкионой и в самом деле выбила меня из колеи. — Она вздохнула. — «Наследие Эванджелин», так я называю бедняжку. Или, когда на душе совсем погано, — «сучье наследство». — Она криво улыбнулась. — Всегда легче винить кого-то другого, правда? Просто не знаю, как буду справляться, если нам придется взять ее к себе, если с этим приютом в Уитни ничего не получится.

Крессида прикусила губу:

— Моя помощь понадобится?

— Дело вовсе не в этом. Просто мы окажемся в еще большем дерьме, вам не кажется?

— Не обязательно, — возразила Крессида. — Сестра в больнице почти уверена, что она не выживет.

— Правда? Она ведь в общем-то здорова.

— Вы давно ее не видели. Одна тень осталась. Истощена до предела.

Грейс глубоко вздохнула.

— Кресси, я всегда хотела спросить, почему вы перестали брать Алкиону к себе…

— Вы, должно быть, мои мысли читаете. — Крессида потерла глаза. — Странно, я сама все время об этом думаю, с тех самых пор, как съездила к ней. Она выглядела такой милой, невинной, трудно было себе представить, в какое чудовище она может превращаться… — Женщина прикрыла рот ладонью. — Однажды чуть не убила Кэти-Мей. Иногда мне кажется, я просто это себе вообразила, но потом все вновь встает перед глазами в подробностях, и меня начинает трясти. Кэти-Мей тогда было только одиннадцать месяцев. Мы привезли Алкиону к себе на уик-энд. Хорошо помню, как было тепло, солнечно. Ранний вечер. Фрэнк работал наверху. Его стол стоял у окна в нашей спальне, к счастью, оно выходило на задний двор. Я была в кухне с Алкионой, мыла посуду. Она к тому времени здорово выросла, набрала вес. И вообще вдруг из ребенка превратилась в женщину и стала совершенно непредсказуемой, если помните. Я присматривала в окно за детьми. Гилу было около двенадцати, и он уже почти меня перерос. Он держал Кэти-Мей за руки и подбрасывал в воздух.

Я и не заметила, что Алкиона вышла из кухни, пока не увидела, как она неуклюже топает по саду. У меня сразу возникло предчувствие, что сейчас случится что-то ужасное, но я не могла сдвинуться с места. Она остановилась невдалеке от детей и ткнула пальцем в Гила, а потом затрясла им в воздухе. Видать, считала его своей личной собственностью и разозлилась, что он возится с кем-то другим, да еще с маленьким ребенком.

У нее было очень странное выражение на лице. Она вдруг начала раскачиваться взад-вперед, повторяя полет Кэти-Мей, а та прямо визжала от восторга. А в следующий момент вдруг бросилась на Гила, сбила его с ног и схватила девочку. Когда Гил попытался встать, Алкиона злобно пнула его ногой в бок. Я закричала, позвала Фрэнка и побежала в сад. Гил стоял на коленях, держась за живот. Алкиона меня не заметила, она крутила Кэти-Мей над головой. Раскручивала все быстрее и быстрее. Сперва дочка смеялась, а потом испугалась и начала кричать.

Все произошло в считанные секунды. Гил поднялся на ноги, Алкиона повернулась и увидела меня. Она перестала крутить Кэти-Мей, и та повисла в воздухе; тогда она посмотрела на меня, потом на Гила, а потом стала трясти маленькую. Чем сильнее она ее трясла, тем громче кричала Кэти-Мей. Чем ближе мы с Гилом подходили, тем яростнее она трясла ребенка. Потом Кэти-Мей замолчала. Это было еще ужаснее, чем ее крики. Позади раздался голос Фрэнка: «Не двигайся, Кресси, только не двигайся!» Мне стало очень страшно. Алкиона ведь совсем глухая, но она обернулась к нему! На лице у нее застыло странное, пугающее выражение. Обеими руками держа девочку за талию, она подняла ее над головой. Кэти-Мей безвольно висела, как тряпичная кукла, и тут я внезапно осознала, что Алкиона хочет швырнуть ее на землю.

«Отойди в сторону, Бога ради, держись подальше!» — заорал Фрэнк и рванул к ней мимо меня. Алкиона еще раз крутанула Кэти-Мей и выпустила ее из рук — и та полетела вверх, Господи, она описывала идеальную дугу… А Фрэнк сделал еще один бросок вперед. Девочка почти упала, когда он подхватил ее. Он лежал, едва переводя дыхание, на земле, а Кэти-Мей распростерлась у него на груди, как будто заснула. Личико у нее было синее. У меня просто ноги подкосились. Я подползла к Фрэнку, попыталась сделать Кэти-Мей искусственное дыхание, изо рта в рот. А Алкиона бродила по саду, словно совершая круг почета, что-то вопила и трясла руками над головой, как футбольная фанатка. Гил так и стоял, застыв на месте, белый как полотно.

Кэти-Мей долго не двигалась. Мы отнесли ее в дом, и я бросилась к соседям за помощью. У нас по соседству жила медсестра, и, слава Богу, она оказалась дома. Она отвезла нас с дочкой в больницу и настояла, чтобы остаться с нами. Понимала, что меня могут обвинить в причинении вреда ребенку. И оказалась права. Именно в этом меня и обвинили! Мэри объяснила им, что на самом деле произошло, — не знаю, как бы мне удалось сделать это самой.

Бедный Фрэнк остался дома с Алкионой. Он был в ужасном состоянии, потому что не смог поехать с нами. «Я ее сейчас назад отвезу, — сказал он, когда мы уезжали в больницу. — Прямо сейчас. Она у нас тут ни секунды больше не останется!» Он даже имени ее не мог произнести. Гил сказал, что поедет с ним, чтобы держать ее под присмотром. Бедняжка, он так храбро себя вел! Сам был напуган до смерти, но все равно поехал.

К тому времени когда мы добрались до больницы, Кэти-Мей уже начала нормально дышать. Они продержали ее там несколько часов — хотели понаблюдать. Но с ней, слава Богу, все оказалось в порядке. Никаких особых последствий. «Ну, теперь все! — заявил Фрэнк, когда они с Гилом вернулись вечером. — Ноги ее здесь больше не будет!» Так оно и вышло.

Муж еще много чего говорил, когда Гил ушел спать: обвинял меня в глупости, в наивности — мол, с чего это я решила, будто способна справиться с Алкионой. Это было ужасно. «Ты не несешь никакой ответственности за эту девчонку! — орал он. — Одного чувства вины маловато, чтобы быть по-настоящему добрым человеком! Мы несем ответственность за Кэти-Мей и Гила. Вот кого нам следует оберегать и защищать. Она же, черт ее дери, чуть не убила нашу дочку!» Когда я сказала, что она не ведает, что творит, он ответил, что не понимает, с чего бы это я вдруг стала такой отзывчивой, прямо сущая мать Тереза, какого черта вожусь со всякими приблудышами, почему ставлю Алкиону выше собственных детей. «Давай-ка лучше разберись с тем, что для тебя важнее, Кресси, дьявол тебя подери!»

Она замолчала.

Грейс сходила на кухню и принесла откупоренную бутылку бургундского.

— Думаете, стоит выпить? — спросила Крессида.

— Это Реджи привез. Нам не помешает немного подкрепиться, — ответила Грейс. — А что Фрэнк, Кресси?

— А что — Фрэнк?

— Вы вернетесь к нему?

— Почему «вернетесь»? Я от него и не уходила.

— Тогда почему вы здесь? — напрямую спросила Грейс. Крессида начала перечислять все, что ей еще оставалось сделать в Оксфорде, почти так же, как перечисляла это Фрэнку. Грейс слушала, пока та не выдохлась. — Вы сами знаете, Кресси, я всегда вам рада, можете оставаться у нас, сколько хотите… Но мне кажется, дорогая, что вам следует быть дома, с семьей. Не надо пускать жизнь на самотек. Фрэнк — прекрасный человек. Знаю, это не то, что вы сейчас хотели бы услышать, потому что он вас расстроил. Ну, хорошо, он, конечно, немного эгоистичный, но вам вдвоем действительно хорошо, по большей части просто отлично. И вы прекрасные родители. Я намного вас старше, так что послушайтесь совета — вам нужно жить вместе, а не порознь. Не стоит прятаться от проблем, ничего хорошего это не даст. Знаю, что говорю, я сама в аналогичном положении.

— Да я, конечно, вернусь, Грейс. Я ведь люблю Фрэнка, всегда любила. Только ему скучно со мной — я стала такая замкнутая…

— Ерунда! — твердо заявила Грейс. — Вы и сами это знаете. Ради Бога, сами подумайте, чем вы занимались все эти последние четыре года. Ничего удивительного, что вы теперь о себе такого мнения.

— Я здорово разозлилась, что муж не приехал, когда Гил в прошлом году окончил школу. А ведь он вполне мог. И нас понесло в разные стороны, Фрэнка и меня. Мне просто нужно немного времени, чтобы все разложить по полочкам.

— Как Муррею, вы хотите сказать?

Крессида пожала плечами:

— В Уотерфорде у нас все как будто пошло на лад… пока Фрэнк не признался, что за последние пару лет он ничего не делал в полиции. Понимаете? Ну, как ему можно верить? А ведь именно по причине этой якобы занятости он и остался в Дублине, когда Гил устроил себе годичные каникулы. Он лгал мне, Грейс!

— Скорее, говорил не всю правду, кажется, это называется именно так. Ну, Кресси, ответьте честно: как бы вам удалось вытащить Фрэнка сюда? Здесь же места для него не было и нет. И какой в этом был смысл? Ваш отец требовал постоянного внимания.

Крессида сделала попытку улыбнуться:

— Четыре года — долгий срок. Многое изменилось, Грейс. Я изменилась. Мне осточертело играть роль коврика у входной двери. Хочу начать все сначала, но на своих собственных условиях — чтобы будущее имело смысл. Фрэнк слишком долго оберегал меня от всего, так что я вроде как остановилась в развитии. А уход за таким вздорным и придирчивым человеком, каким был мой отец, научил меня совсем другому. — Она рассмеялась, заметив выражение на лице Грейс. — Да-да, на похоронах я еще об этом не думала.

Атмосфера немного разрядилась.

— А теперь подумали? — Грейс улыбнулась.

Крессида вдруг стала похожа на кошку, добравшуюся до горшка со сливками.

— Я ведь сюда не сразу приехала после того, как навестила Алкиону. Я по дороге была на острове Мэн. Всего несколько часов.

— Господи, Боже мой, Кресс, еще один сюрприз!

— Это не мой сюрприз. Покойный отец постарался. Он вовсе не нищим умер, как бы ни морочил голову своим родственничкам. Да и нам с Фрэнком, коли на то пошло. От него осталась вполне приличная заначка, припрятанная в одном банке на острове Мэн. Рассказал он мне о деньгах примерно полгода назад, когда я пригрозила, что уеду домой и брошу его тут со всеми его заморочками.

— Когда он вас чуть с ума не свел своими придирками? Это что, была плата за то, чтобы вы с ним остались?

— Можно и так сказать, хотя, конечно же, я бы и так осталась. Семьдесят пять тысяч. Хитрый старик даже не предупредил, что счет открыт на мое имя.

— Фрэнк еще не знает?

— Пока нет.

— Он тут, знаете, звонил, когда вы уехали из Клонмела. И на следующий день — вы, вероятно, были на острове Мэн.

— Правда? И что сказал?

— Я ему что-то там наплела. Сказала, вы поехали посоветоваться с адвокатом, — сухо сообщила Грейс. — Вообще-то предпочитаю не лгать, Кресси, если, конечно, можно этого избежать, и особенно Фрэнку. Думаю, вам следует с ним поговорить.

— Да все уже о’кей, Грейс. Мы говорили с ним нынче утром. Про остров Мэн, правда, я не упоминала. Обсудим это, когда вернусь домой. Он согласился уехать из Дублина. Мы начали этот разговор еще в Уотерфорде…

— Он о чем-то таком сказал во время поминок… Уже решили, куда переедете?

— В деревню. Куда-нибудь поближе к воде. Других мыслей пока не возникло, — уклончиво сказала Крессида. — Одно ясно — вне зависимости оттого, сколько Фрэнк нынче зарабатывает, папина заначка дает нам возможность позволить себе нечто более дорогое. Что бы мы ни купили, я внесу свою долю. — И она улыбнулась.

Грейс сомневалась, что Фрэнк будет так уж доволен. Семьдесят пять тысяч, несомненно, были платой за уход за больным папочкой. Четыре года каторжного труда. Мизерная сумма, чтобы из-за нее рисковать браком.

Шэй прогуляла школу. Она училась в выпускном классе и занималась по индивидуальному расписанию, что было очень удобно, но все равно ей грозили крупные неприятности. Школа находилась в Данкреа, так что школьный автобус каждое утро останавливался на дамбе, чтобы забрать детей, живших на Трианаке. Если она на него не успевала, потом нужно было отвечать на назойливые расспросы. Поэтому она все же садилась в автобус, а это означало, что затем ей приходилось проделывать двойной путь, чтобы добраться до бухты Спейна. Но она не жаловалась, только раз сказала, что это досадное неудобство. В первые несколько дней она обычно дожидалась, пока я не вернусь с отмелей — к ленчу или, как она выразилась, «к обеду, Суини, не будь таким траханым снобом!». Она звала меня Суини. Я сперва думал, хочет меня позлить, но потом понял, что она, несмотря на свои наигранно-агрессивные выступления, девушка довольно застенчивая. И оставил все как есть, не стал возражать. Я звал ее Шэй, она меня — Суини. Прямо герои какой-нибудь пьесы. Мне не нужно было предупреждать ее, чтобы она не называла меня Суини где-нибудь, кроме как в коттедже; Шэй — девочка умная, она любила таинственность, а я предоставил ей идеальную возможность ощущать себя в самом центре тайного заговора.

Вот в каком положении я оказался в начале сентября: у меня было где жить, была лодка, товарищ и достаточно бабок, чтобы продержаться несколько недель. Я считал, что все делаю очень умно, однако в целом ничего особенно нового о своем детстве так и не выяснил. Но ситуация должна была вскоре измениться. И главную роль в этом играла Шэй: она была полностью в курсе дела. «Первым делом надо привести тебя в порядок», — заявила она. Прямо как настоящий босс! И очень практичный. Она забрала домой мой мобильник, зарядила. И придумала для меня отличную легенду. Сперва решила было меня представить в качестве нового ученика в ее классе, но поняла, что я для этого староват.

— Могу спорить, что ты не плох в каком-нибудь спорте, Суини. С такими-то плечами! — И хлопнула меня по спине. А когда я даже не покачнулся, добавила: — Вот и отлично. Скажу, что ты новый тренер. — Тут она вдруг напустила на себя важность и произнесла, совсем как взрослая: — Эти тренеры вечно от нас уезжают! В Данкреа нет спортивного центра, вот они и бегут отсюда. Школа нынче не может себе позволить держать хороших тренеров. — Не знаю, кого она изображала, но было ужасно смешно. — Ладно, давай вот как: ты кончил школу, скоро начнешь заниматься в универе, так что скажем, ты устроился на работу на несколько недель, пока начальство не найдет постоянного тренера. — Она вздохнула. — Которого оно, конечно, не найдет. Ладно, сойдет. А звать тебя мы будем, — она склонила голову набок, размышляя, и выдала: — Джулиан Рей.

— Нет уж! Имечко для зануды-онаниста.

— Заткнись. Будешь Джулиан Рей.

— Ты когда-нибудь видела человека с таким именем?

— Конечно. В прошлом семестре у нас в школе работал. Преподом английского. Продержался целую траханую неделю, так что, если бы я не играла с ним в теннис, в глаза бы его не увидела.

— Ты играешь в теннис?

Она рассмеялась:

— Научилась бы, если б он чуть подольше здесь протянул. Здоровый малый, очень привлекательный. Прямо как ты, Суини.

— Это, надо полагать, комплимент?

— Как хочешь, так и думай, Джулиан.

— О’кей, Норин, — ответил я и получил еще один тумак по спине. Для семнадцати лет она вела себя все-таки по-детски.

Вскоре в коттедже Спейна стали появляться некоторые весьма полезные предметы из дома Донованов. Шэй «позаимствовала» парочку непромокаемых курток, старый велосипед отца, маленький керосиновый обогреватель, чистые полотенца и стеганое пуховое одело. Начались и постоянные поставки продуктов.

— А твоя мама всего этого не хватится? — спросил я.

— He-а. У нее такого полно. К тому же она в отъезде. Все эти штуки до будущего года никому не понадобятся, если вообще кто про них вспомнит. Как думаешь, мы сможем починить этот старый велик?

Шэй то и дело появлялась в коттедже. Несколько раз я заставал ее занимающейся уроками за столом, когда возвращался с отмелей. Когда я высказывал беспокойство, что ее кто-нибудь выследит, она всякий раз напоминала, что ходила в этот коттедж годами и никому ничего и в голову не пришло.

— В конце концов засекут, конечно, — сказала она, — если уже не засекли. Но тебе-то, Суини, беспокоиться не о чем. Они просто решат, что «эта молодая Донован» что-то там затеяла. Но говорить об этом в открытую никто не станет. Ты, наверное, и сам замечал — старики всегда побаиваются молодежи. Замечал, Суини? Вот пускай и поволнуются. Мы ж никому зла не делаем, правда?

Я не был до конца уверен, что братья Салливан не догадываются, где я устроил себе логово, подозревал, что они об этом знают. Как сказала Шэй, Трианак — странное место, сплетни и слухи лезут здесь прямо из мокрой травы. Или откуда-нибудь еще.

После полудня мы исследовали устье реки. «По вечерам, Суини, по вечерам. У нас тут не говорят „после полудня“». Но этим мы занимались не каждый день и не всегда в одно и то же время, хотя и старались выполнять намеченную программу. Я описывал ей дома и виды, что сохранились у меня в памяти, и если Шэй узнавала что-то знакомое, то вела меня туда. Единственное место, которого мы избегали, был дом ее тетки — Шэй не хотела, чтобы ее застали прогуливающей уроки. Первые пару дней я ей все описывал только в общих чертах, а на третий день, когда спросил, где именно тут убили женщину, она чуть не вывалилась за борт.

— Какую женщину?

— Ту, что нашли мертвой в саду, — сказал я и замолчал — не потому, что у Шэй отвисла челюсть и рот образовал идеальное О, но из-за картин, внезапно замелькавших перед моим мысленным взором. Картины были какие-то затемненные, но я ясно видел женщину. Голую. Она смеялась. Я судорожно глотнул. — Тут где-то неподалеку женщину убили.

— Убили? Ты сказал — убили? — В голосе ее зазвучало возбуждение. — Когда? Где?

— Я думал, ты знаешь, — ответил я и рассказал ей о заметке в «Данкреа лиснинг пост».

Она медленно покачала головой:

— Значит, в этом все дело? — Обвела рукой вокруг, махнула в мою сторону, в сторону реки. — В убийстве! Ух ты! Эта убитая тебе кем-нибудь приходилась? — с любопытством осведомилась она.

— Не думаю. — Внезапно меня так затрясло, что я бросил грести. Шэй перехватила весла и оттолкнула меня в сторону.

— Ладно, давай назад, в коттедж. Поговорить надо.

Когда мы вернулись, я зажег керосинку и начал с самого начала. Рассказал ей, что при рождении меня звали Гил Суини и что я жил в устье реки, пока не произошло какое-то ужасное событие с моим отцом, после чего нам пришлось уехать. И что дом каким-то образом тоже в этом замешан.

— Какой дом?

— Думаю, тот, где убили ту женщину.

Она слушала очень внимательно, не перебивая и не комментируя. Потом спросила:

— А с чего ты взял, что это было именно здесь? На Трианаке? Почему так в этом уверен?

— Не знаю… — начал было я и замолк. Закрыл глаза, сконцентрировался. — Это где-то здесь, рядом. Рядом с коттеджем. — Слова у меня будто клещами изо рта вытягивали. Потом я почувствовал, что Шэй схватила меня и держит, и уронил голову ей на плечо. — Я был там.

— В доме?

— Нет. В машине, где-то высоко над землей. И было темно. — Я опять замолчал.

— Высоко над землей? Хочешь сказать, машина была высокая? Внедорожник какой-нибудь? Или джип?

У Фрэнка был джип, мы им много лет пользовались.

— Нет, не джип. Что-то побольше, может, «рейнджровер». Не помню.

— Расскажи про дом! Как он выглядел?

— Большой. Стоял отдельно, возле скалы. Высокое такое здание. Я тут все вокруг осмотрел и не нашел ничего похожего. — И тут у меня челюсть отпала чуть не до самого пола. — Господи! Как это я забыл! У меня же есть его фотография!

— Что у тебя есть? Боже мой, ну ты даешь!

— Погоди! — Я вытащил свой рюкзак и начал рыться в кармане, куда сложил газетные вырезки и страницу, вырванную из журнала «Кара». Все это, видимо, отсырело, потому что слиплось. Когда я нашел фото, оно оказалось измятым и порванным. Шэй секунду смотрела на него, потом сказала очень тихо и спокойно:

— Достань свой мобильник, Суини, и набери вот этот номер. Если кто-нибудь ответит, просто отключись.

Я сделал, как она сказала. После пятого гудка включился автоответчик, и я протянул телефон Шэй.

— Вот и отлично. Я так и думала, что ее нет. Она каждую пятницу в это время уезжает к парикмахеру в Данкреа. Пошли, Суини, я тебе кое-что покажу.

— Что?

— Дом, тупица.

Шэй схватила меня за руку, мы выбрались из коттеджа и помчались по улочке к проему в живой изгороди. Перешли чуть не вброд два поля, покрытых жидкой грязью, потом недолго шагали по узкой дороге, взобрались на скалистый выступ и съехали вниз, в густой кустарник.

— Подожди здесь, — сказала Шэй и исчезла. — Дома никого, — сообщила она, вернувшись. — Пошли!

Дом был чудовищный. Он выглядел очень похоже на мою бывшую школу, но ко всем окнам были пристроены балконы с коваными решетками, само здание выкрашено в белый цвет, а вокруг полно красных гераней. Но это был не тот дом. Шэй смотрела на меня, ожидая реакции, возбужденная, но я лишь качнул головой:

— Нет. Не то.

— Ох, Боже ты мой, Суини, да напряги немного воображение! — Она сунула журнальную страницу прямо мне под нос и потащила за собой через террасный сад вниз, к берегу реки. — Посмотри отсюда! — И потянула меня за собой вниз, на мокрую траву.

Мы уселись рядом в позе лотоса. Нет, ничего общего. Тот дом, что я помнил, стоял в саду с декоративными каменными горками, а перед ним была огромная лужайка, спускавшаяся к реке. По обе стороны от нее тянулись поля. У самой воды — дерево, там всегда стояла женщина; когда я повернул голову, она на секунду почти материализовалась. Голова откинута назад, она смеется. И я читаю по губам: «А твой папа знает, что ты здесь?» И смех все звучит и звучит. Я повернулся к Шэй:

— Нет, ничего общего.

— Ну конечно, ничего! Мэрилин все тут перестроила! Она слишком много телевизор смотрит — оттуда и набралась всяких идей! Зажмурь глаза, а потом взгляни еще раз.

Она разгладила журнальную страницу у себя на коленях.

— Как ты думаешь, откуда взялись камни для этих жутких террас? Их бульдозером сюда притащили. Мэрилин вообразила себя какой-то траханой кинозвездой! Я ж говорила тебе, что сказала тогда моя мама. Представь себе дом без этих балконов, Суини! Ну, теперь видишь?

Но все, что я слышал, было имя — Мэрилин.

— Твоя тетка живет здесь? — Голова у меня кружилась. — Ничего не понимаю!

— Да-да, моя тетка. Поэтому мы сюда до сих пор и не заходили. Так это тот самый дом или нет?

Я был не в силах отвечать — испугался, что заплачу. Я вдруг почувствовал, что совершенно запутался, потерял ориентировку в пространстве. Но все еще не узнавал дом. Был отлив, скоро вода начнет снова подниматься. Я снял ботинки, потом стащил джинсы и ступил в ледяную воду. Я не оглядывался, пока не зашел в воду по пояс. Зажмурил глаза, оставив узкие щелочки, и попытался представить себе дом без этих затейливых балконов, понавешанных Мэрилин. Кустарник по обеим сторонам дома был такой густой, что было легко вообразить вместо него каменные горки, которые, как мне казалось, я помнил.

— Ну? — крикнула с берега Шэй.

Я все тянул с ответом.

— Да. — Я наконец кивнул. — Да, это он.

— Вылезай-ка лучше оттуда, а не то окоченеешь до смерти! — прокричала она.

Точно так говорила Кресси. Брала меня за руку и приставляла мне рот к уху: «Пойдем, мой маленький. — Ее губы, напоминавшие бабочку, формировали слово за словом, и они как бы вплывали мне в голову вместе с запахом ее духов. — Пойдем, мой маленький». Я увидел, как она бежит через лужайку, и ее отражение мелькает в освещенных окнах. Я приложил ладони ко рту и медленно опустился в холодную-прехолодную воду.

Когда я выплыл на поверхность, через сад по направлению к Шэй шла какая-то женщина.

— Норин! — позвала она. — Ты что тут делаешь?

Шэй махнула рукой и побежала по берегу в сторону бухты Спейна.

— Сейчас вернусь, Мэрилин! — крикнула она и исчезла за живой изгородью. Мэрилин закурила сигарету и уселась на низкую каменную стену, огибавшую террасу. Не знаю, видела ли она меня, но смотрела в мою сторону. И курила. Волосы у нее были очень светлые, а красное платье — старомодное, с широким поясом. Я почти рассчитывал, что вот сейчас ветер задерет ей юбку, как на известной фотографии Мэрилин Монро, которую нынче можно обнаружить буквально повсюду. Правда, эта Мэрилин не смеялась.

Я повернулся и поплыл к противоположному берегу.

Фрэнк понял, что заболел, когда они вернулись из Керри. Он чувствовал себя опустошенным после этой поездки. Немедленно уложил Кэти-Мей спать, дав ей перед этим стакан молока, сам присел на полчасика к пианино, чтобы немного отвлечься, а потом последовал за дочерью, не проверив ни почту, ни автоответчик. Выспался и был уже не в самом плачевном состоянии, когда утром спустился вниз.

Прослушал записи на автоответчике, пока грелся чайник. Их оказалось десять, включая три от Гила — они все были примерно одинаковые. Парень продолжал наслаждаться жизнью и работой в Ла-Рошели. Передавал всем приветы и всякий раз заканчивал свои сообщения одинаково: «Здесь здорово жарко. Купаться просто отлично. Скоро увидимся. Глазастик, щенка тебе еще не подарили?»

— Это что, заговор? — спросил Фрэнк за завтраком.

— Да нет же, папочка, я ведь тебе говорила, только ты не слушал. Гил тоже хочет щенка.

— Все мы хотим, — сдаваясь, ответил Фрэнк. — Только почему бы не подождать, пока мама вернется домой? Вот что, мне работу надо закончить, так что не могла бы ты смыться отсюда ненадолго? Посмотри телевизор или еще что… После ленча съездим в город, если хочешь. О’кей?

— О’кей, — послушно ответила Кэти-Мей и направилась наверх, в свою комнату.

Фрэнк сел за компьютер и сразу же набросился на чистую страницу. Случайное замечание Грейс Хартфилд на отвратительных поминках его тестя застряло у него в мозгу и никак не желало исчезать. И он начал печатать.

— Да ты с ума сошел, понимаешь, Суини? Через эту реку никто никогда не переплывает — течение слишком сильное, — заявила Шэй, когда я забрался в лодку.

Она была права: начался прилив, вода прибывала очень быстро. Еще несколько секунд, и я бы выдохся. В воде я пробыл минут двадцать и совершенно продрог, но настроение было просто великолепное.

— Да я почти доплыл, — сказал я небрежно. — Хотя спасибо, что пригнала лодку.

— Ты почти что спекся, Суини! Тебе ж еще с полмили надо было проплыть! — Лодку было трудно удерживать на месте — она болталась как пробка. Я обессиленно свалился у ее ног. — Ты ж совершенно окоченел! — Шэй смеялась, лицо покраснело от ветра, волосы взъерошенные. Я подумал, что она скажет или сделает, если я ее прямо сейчас поцелую взасос. Скорее всего вышвырнет за борт. Она стянула с себя свитер и кинула его мне в лицо. — Вытрись и надень джинсы. На тебя смотреть страшно.

— Тогда отвернись, особенно пока я снимаю мокрые трусы, — ответил я, и она откинулась назад, хохоча, но отворачиваться и не подумала. Если бы в лодке было посвободнее и поудобнее, я, наверное, распустил бы руки. Выглядела она сейчас прямо как клубничное мороженое, и лекарство против этого могло быть только одно. Но мокрые трусы страшно мешали если не ей, то мне уж точно. Мы поменялись местами, я сел на весла, развернув лодку к ветру, и дом тетки Мэрилин оказался снова перед глазами. Сама тетка по-прежнему сидела там, курила и наблюдала за нами.

Шэй не обращала на нее никакого внимания.

— Ну, куда теперь направимся? — спросила она.

Мы были примерно на середине Глара. Я кивнул в сторону противоположного берега, который едва виднелся в тумане:

— Туда, если это возможно. И дом скоро увидим.

— Корибин?

Я как раз застегивал молнию на джинсах — и чуть не откромсал себе кое-что.

— Ты знаешь, как он называется?!

— У тебя никак размягчение мозгов?! Конечно, знаю! Это же самое большое имение в окрестностях! — Шэй небрежно помахала рукой двоим рыбакам, сидевшим в проплывавшей мимо парусной лодке, направлявшейся вверх по течению.

— А там кто-нибудь живет?

Она бросила на меня испепеляющий взгляд. Не знаю, что она хотела этим показать.

— Зачем тебе туда?

Я пожал плечами и буркнул:

— Сам толком не знаю.

— А я-то думала, ты мне доверяешь. — Шэй разозлилась. — Говнюк ты, Суини! То нормальный, а то вдруг темнить начинаешь… — Кажется, она была готова заплакать. — Я ж помочь стараюсь, если ты еще не заметил, а ты мне информацию по чуть-чуть выдаешь. Я как последняя идиотка школу из-за тебя прогуляла, а ты… Мне теперь по шее надают, это-то ты хоть понимаешь?

— Думаешь, тетка тебя засекла?

— А как же! Зачем, как ты думаешь, она там торчит? Нас дожидается, вот зачем! Черт бы ее побрал!

— Настучит твоим родителям?

— Нет, не думаю. В этом смысле Мэрилин нормальная. Но она сама на меня напустится, а это ничуть не лучше. — Она чуть улыбнулась мне. — Я же тебе, кажется, на днях говорила, что мои предки смылись во Флориду. Разве не сказала? И что я должна сидеть у тетки. А я ей наврала, что ночевала у подруги.

— Может, у друга? У меня?

— Черта с два! Не вздумай ко мне лезть, Суини. Ты меня уже разозлил. Ты же, черт побери, жил в Корибине, так ведь? Мэрилин убиралась там. На миссис Суини работала. — Она уставилась на меня. — А раз она жила в Корибине, значит, и ты там жил! Так что кончай мне мозги пудрить. Или мы в этом деле полностью заодно, или я отваливаю.

Поднялся ледяной ветер, теперь Шэй выглядела такой же замерзшей, как я, и больше походила на черносмородиновое мороженое, чем на клубничное.

— Прости меня, — сказал я. Бросил весла и протянул к ней руки: — Прощаешь?

Она не ответила, просто смотрела куда-то мимо, словно меня тут вообще не было. Я решил, что она надулась, но нет: просто что-то опять обдумывала.

— Тебе восемнадцать уже исполнилось? Водительские права у тебя есть?

— Почему тебя это интересует?

— Перестань отвечать вопросом на вопрос, Суини. Меня это просто бесит! Так есть у тебя права?

— Да. Опыта маловато, но водить я умею.

— Отлично. В этом дурацком корыте мы с тобой далеко не уедем. Ползаем как черепахи. Что мы успели узнать? Да ни фига! Корень квадратный из ни фига! Чтобы пересечь эту хренову реку, нужно несколько часов, а сколько этих часов у тебя есть?

— Не так уж много, но на велосипеде это займет еще больше времени.

— А кто говорит про велосипед? Смотри, до Данкреа шесть миль, потом еще шесть или восемь по дороге до Корибина. — Она вопросительно подняла брови.

— Ясно, нужна машина, — подвел итог я. — Только кто ж даст напрокат машину восемнадцатилетнему? Даже если бы у меня были на это деньги. Никто не даст, точно, никто.

— Да я не о прокате. Я думала о том, чтобы ее позаимствовать. Мамин «фиат-пунто» торчит в гараже, никто им не пользуется. — Она откинула голову назад и рассмеялась. — А ключи дома, на комоде. Ну, что ты думаешь по этому поводу?

Я посмотрел на нее с сомнением:

— Не знаю. Не хочу втягивать тебя в неприятности. То есть, если бы это ты машину позаимствовала, это одно дело, но вот если я… Тебе ж твоя мама кишки по кустам размотает!

— Господи, да ты только о себе да о себе! Я как раз тебя и не имела в виду, я про себя думала! — заявила она весело. — Мне семнадцать с половиной, у меня есть «детские» права — могу водить под присмотром взрослого, с нормальными правами. Я маму так всегда вожу. Ну что, подходит тебе такое?

Я очень долго смотрел на Шэй. Щеки ее все больше краснели, пока я не стал опасаться, что они вот-вот вспыхнут ярким пламенем. Я облизал губы — на них была соль.

— Шэй? — спросил я наконец. — Почему ты все это для меня делаешь?

Она отвела взгляд. Пробормотала в ответ:

— А почему бы и нет? — И с крайне заинтересованным видом уставилась на свои ноги. — Ну, скажем… э-э-э… ты мне нравишься…

— Нравлюсь?

— Влюбилась я в тебя, кретин безмозглый! — заявила она и закрыла лицо ладонями.

Я протянул вперед руки и коснулся пальцами ее влажных волос.

— Ох, Шэй! — выдохнул я, сияя как новый соверен. — Ты просто фантастическая девушка! Я все время о тебе думаю. Ты прелесть! — Я наклонился и поцеловал ей руку. Потом двинулся выше, но тут она меня оттолкнула, хотя я мог бы поклясться, что ей этого вовсе не хотелось. Мы оглянулись на дом, Мэрилин махнула нам рукой. — Хочешь, на сегодня закончим? — спросил я.

Она кивнула:

— Ага. Ты сам-то не против? Мне бы лучше поговорить с ней, все объяснить, а, Гил? — И застенчиво посмотрела на меня. — Я не хочу… понимаешь?

— Врать и притворяться? — спросил я. Шэй кивнула. Какая она все-таки странная, сплошные противоречия. Внешне — «я вся такая крутая!», а внутри — нежная и милая, да еще, вероятно, немного напуганная. В общем, такая же, как я сам. — Это будет правильно и как раз вовремя. Для нас обоих.

Она явно обрадовалась.

— Я и сама так считаю, — заявила она и расплылась в улыбке. — Как выражается мой папочка, «гейм и сет!». Так что давай берись за весла, Гил! — Мне понравилось, что она вдруг стала звать меня по имени. Это создавало некую дружественную, более интимную атмосферу. Как секрет, который знают только двое, как ее собственное придуманное имя — Шэй. Я уже знал, хотя она мне этого и не сказала, что я единственный, кто звал ее этим именем, и что она не желала, чтобы я называл ее Норин, если, конечно, рядом нет посторонних.

Мы направились прямо к причалу у дома Мэрилин, вернее, попытались. Расстояние было не более пары сотен футов, но заняло это полчаса. А потом оказалось, что причал еле держится и нам не пришвартоваться. Правда, мне в любом случае надо было вернуть лодку Салливанов на место, где она обычно стояла — ярдах в двухстах вниз по течению, возле старого слипа. Я-то был не против — я был рад оставаться с Шэй, да и она, кажется, не возражала. Мы почти не разговаривали: ветер был сильный, вода все прибывала, нас то и дело сносило с курса; я прилагал все силы, чтобы гнать лодку вперед. Когда мы наконец причалили и я сложил весла, она повела меня по заросшей тропе через парочку чьих-то садов к дому своей тетки. «Это место, кстати, называется „Олд Корн Стор“», — сообщила она, когда мы пробирались через сад.

Времени спросить, откуда взялось такое название — «Старое зернохранилище», — не оказалось, потому что Мэрилин поджидала нас возле двери в кухню. Она положила руку на плечо Шэй и спросила, глядя на меня:

— А это кто?

— Приятель, — пробормотала Шэй, высвобождаясь.

— Я что, слепая, по-твоему? Что за приятель?

У меня, наверное, был тот еще видок: мокрые волосы, слиплись, сам весь синий от холода… Вблизи Мэрилин выглядела старше моей матери. Темные глаза, черные брови, много косметики на лице и очень красные губы. Прямо как герань. Глядя на нее, нетрудно было догадаться, что «эти траханые балконы», как их обозвала Шэй, были ее идеей. Получилась прямо-таки сущая «Ницца-на-Гларе». Судя по виду, Мэрилин была не прочь пошутить, но сердить ее мне не хотелось бы. А когда она сказала: «Я жду, Норин!» — я понял, почему у меня возникло такое ощущение. Суровая баба, крутая, никаких сомнений.

— Это Джулиан, — сказала Шэй.

Мэрилин между тем осматривала меня с головы до ног.

— Ты тот парень, что работал у Мэри Кронин, так ведь?

Я ошеломленно молчал. Такую яркую женщину трудно не заметить, и, если бы она заходила в ресторан, я бы засек.

— Да, — подтвердил я.

Мэрилин посмотрела на нас с жалостью:

— Бог ты мой, Норин Донован, я ведь не такая уж тупая, какой, может, кажусь. Там же каждый уик-энд играет это трио, не так ли?

Трио? Музыканты? Я посмотрел на Шэй.

— Ну да, это она про моего папочку и дядю Стива. И Джонни Морана. Они втроем много лет там лабают.

— Ты мне ничего про это не говорила.

— А ты и не спрашивал. — Шэй вспыхнула. — Да и какое это имеет значение?

Да никакого, наверное.

— Ты на ночь здесь останешься, Норин? — спросила Мэрилин таким тоном, который не оставлял никакого иного выбора.

— Ага. На всякий случай, если тебе хочется знать, — я сегодня в школе не была. Но завтра пойду, так что можешь не начинать читать нотации, о’кей? — Они явно были на короткой ноге, прямо как одногодки, но было также заметно, что Шэй старается произвести на тетку впечатление, быть у той на хорошем счету.

— А я разве должна? — рассмеялась Мэрилин. — И так сойдет. А сейчас — марш наверх и прямо в горячую ванну, в любом номере, ты ж совершенно окоченела! — Потом она обернулась ко мне: — А ты ступай в душ внизу. Могу спорить, тебе давненько уже не приходилось как следует помыться, так ведь? Хочешь, сунем все твое мокрое барахло в стиральную машину? — Другими словами, «я все про тебя знаю, молодой человек, про все твои перемещения в наших местах». — Можно что-нибудь для тебя подыскать переодеться, — добавила она, — пока твои вещи сохнут. А поесть не хочешь? А, Джулиан? — Посмотрела на меня, подняв брови, потом словно случайно коснулась правого виска: — Ну, пошли оба. Выглядите, как пара утопших крыс. — Она взорвалась хохотом. — Душ вон там!

Одно было ясно: в этом доме я никогда не был. Даже если закрыть глаза на обитую черной кожей мебель, расставленную повсюду, комната была такой огромной и такой странной формы, что ее невозможно было бы забыть. На одном из диванов валялся мальчишка лет двенадцати, смотрел телевизор. Он был так похож на Шэй, что можно было принять его за ее брата.

— Познакомься, это мой кузен Лайм, — представила она, проходя мимо. — Известен под кличкой Плакса. — И шутливо взъерошила парнишке черные кудри.

— Ой, да отстань ты! — буркнул тот и оттолкнул ее.

— Уроки, Лайм! — крикнула с лестницы Мэрилин. — Выключи телик! Немедленно! — Она вручила мне пару поношенных джинсов, которые оказались велики в поясе, и свитер, который был явно маловат.

Я принял обжигающе горячий душ, смыл шампунем с волос все речные запахи. Ни расчески, ни щетки для волос тут не оказалось, так что я расчесал их пятерней. Пора подстричься. Шэй еще была наверху, когда я ввалился в кухню, принес свои мокрые шмотки. Мэрилин сразу засунула их в стиральную машину, включила ее. Потом повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. С минуту царило молчание.

— Гил? — спросила она в конце концов. — Гил Суини, не так ли?

Что я мог ей ответить, кроме как сказать «да». Любые уловки были сейчас бессмысленны. Я уже влез в это дело по уши. Гил Суини, сын убийцы. Вполне можно было ожидать, что Мэрилин вышвырнет меня вон.

— Значит, Гил Суини, чтобы меня… — Это она произнесла несколько громче.

— Гил Рекальдо, — поправил я.

— Ну да, конечно. Фрэнк, — кивнула она, и глаза ее как-то затуманились. Я уже не раз замечал, что Фрэнк производит на женщин неизгладимое впечатление — сильный и безмолвный, настоящий мужчина. — Стало быть, Фрэнк и твоя мать поженились, да? Точно, я про это слышала. Они всегда были без ума друг от друга. Ты сюда в первый раз приехал?

— Ты что орешь? — спросила Шэй с порога. — Он же не глухой.

Мэрилин посмотрела на Шэй, потом уставилась на меня. Я начал ее побаиваться. И тут я ее вспомнил — не как человека, а как некое явление из своего детства. Выражение у нее на лице было точно такое, которое я привык видеть у людей, когда они узнавали, что я глухой. Очень специфическое выражение типа «а он, случайно, еще и не слабоумный?», его нетрудно определить. Вот и Мэрилин явно немного нервничала в моем присутствии.

Я подошел к Шэй и взял ее за руку.

— Я и впрямь глуховат, — сказал я. — Правда, совсем немного. А когда был маленьким, вообще ничего не слышал.

Она уставилась на меня.

— Господи, да из тебя информацию прямо клещами надо тянуть! — заявила она и плюхнулась на стул.

Никогда в жизни я, наверное, не чувствовал себя так неуютно, как в тот день в обществе Мэрилин. Я все время терял нить разговора, никак не мог сконцентрировать внимание, а когда такое со мной случалось, у меня и слух сразу пропадал. Мне хотелось упасть к ногам Мэрилин и умолять ее сохранить мою тайну, но в то же время я надеялся получить от нее объяснения некоторых событий. Она мне не очень-то понравилась, но, вероятно, потому, что я опасался, как бы она не настроила Шэй против меня. Шэй все переводила взгляд с меня на тетку и обратно, и я знал — как только закрою за собой дверь, та тут же ее обо всем просветит.

Но что она сама знала? И что знали все другие? Заметка в «Данкреа лиснинг пост» была какая-то двусмысленная: ее можно было трактовать самым разным образом. «Человек, которого разыскивали по подозрению в убийстве на Трианаке, утонул в море». Это могло относиться к двоим: к моему отцу и к Спейну. Разыскивали по подозрению в убийстве. Я уже знал, к кому это точно относится. Вернее, думал, что знаю. К Гилу Суини, сыну убийцы. Это было самое важное, чего я не сказал Шэй, моему другу, моей защитнице.

Пока мы сидели за столом и ели, снаружи стало темнеть. И тут меня стали одолевать воспоминания и образы из прошлого. Так и мелькали перед глазами, а я никак не мог понять, что они означают. Хотелось бы увести разговор в сторону от меня и моей семьи. Но тут шансов у меня не было никаких.

— А как поживает твоя мать? — беспечно осведомилась Мэрилин. — Ты знаешь, я на нее работала. Ты меня помнишь?

На это я по крайней мере мог ответить правдиво.

— Нет.

На самом же деле я вспомнил, что ощущал ее присутствие в доме, и, когда она проходила мимо, чтобы поставить чайник, понял почему: Мэрилин по-прежнему пользовалась теми же духами.

Я отодвинул стул и встал:

— Мне, наверное, пора.

Шэй подняла на меня взгляд.

— Попроси, чтобы я показала тебе дорогу, — неслышно, одними губами произнесла она.

Что ж, умница: она сразу поняла — раз я был когда-то глухим, значит, есть хороший шанс, что умею читать по губам.

— Ты мне не покажешь дорогу, Норин? — громко произнес я.

Мэрилин обернулась.

— Твои вещи, наверное, уже высохли, — сказала она, и я опять ее испугался.

— Спасибо за все, миссис Донован. Чай был просто отличный!

Она улыбнулась и протянула мне руку, словно хотела попрощаться навсегда.

— Передавай привет маме и Фрэнку. — И добавила, страшно меня удивив: — Скажи им, что здесь их всегда примут с радостью, в любое время. Места у нас предостаточно. — Посмотрела на меня, словно желая еще что-то прибавить, но потом, видимо, передумала. — Ты не задерживайся, Норин, скоро совсем стемнеет.

Немезида подкралась незаметно, неузнанная.

Рано утром на следующий день позвонила редактор Фрэнка, чтобы обсудить вопросы рекламы.

— Хотелось бы все публикации о вас запустить одновременно, Фрэнк. Вы понимаете, о чем я? Телеинтервью по второй книге должно совпасть с началом съемок в октябре. Они нам уже прислали несколько роскошных кадров. Потом сразу, по горячим следам, в ноябре выпустим вашу третью книгу в твердом переплете, — прямо к пику рождественских продаж. С духовыми оркестрами, плакатами и растяжками и всем прочим тарарамом. Как вам это?

— Звучит неплохо, — неопределенно отозвался он.

Но Ребекку трудно было сбить.

— А самая замечательная новость такая: ребята с радио заинтересовались идеей пустить ваши книги в эфир в виде серии постановок. Продажи будут просто феноменальные! Я вам не говорила, что первоначальный тираж в твердом переплете будет двадцать пять тысяч? Может, даже больше. Я просто в восторге! Вы выходите в лидеры, Фрэнк Вентри!

Выходящий в лидеры писатель и киносценарист возблагодарил Бога за то, что предусмотрительно взял себе псевдоним, когда готовил к выпуску первую книгу. С тех пор Фрэнк скрупулезно поддерживал общую убежденность в том, что Вентри — его настоящая фамилия. Правду знали только члены его семьи, несколько близких друзей и банк. Путевые заметки Фрэнк публиковал под собственной фамилией, потому что подписал на них договор еще до убийства Эванджелин Уолтер, когда вопрос об анонимности для него еще не стоял. Рекальдо — фамилия достаточно редкая, но лишь немногие из тех, с кем он встречался, могли проследить связь между полицейским — или бывшим полицейским — и автором этих заметок. Не то чтобы это имело значение: круг читателей произведений этого жанра был ограничен, а реклама — минимальной.

К счастью, Фрэнк еще тогда понял, что, если возьмется за криминальные романы, ситуация может радикально измениться. Он отнюдь не рассчитывал, что его книги так быстро выскочат на первые места в списках бестселлеров, но та же интуиция, что помогала его семье больше десяти лет сохранять анонимность и обеспечивать себе безопасное существование, подсказала ему идею использовать псевдоним, когда он сдал в издательство свою первую рукопись. Он выбрал Вентри просто потому, что городок Вентри в графстве Керри был местом его рождения, и к тому же эта фамилия звучала достаточно «забойно» для автора детективов. «„Но вот что я скажу тебе, Троил: не столь сильно твое воображенье“[26], — буркнул ему тогда Фил Макбрайд. — И почему бы тебе не сменить заодно имя, коли на то пошло?» Фрэнк ответил, что его собственное достаточно часто встречается. И ему оно очень даже нравится, а привыкать к другому будет трудновато. К смене фамилии приспособиться гораздо легче. Не так уж часто приходится ею пользоваться.

Она проводила меня до самого коттеджа. Теперь уже не было никакого смысла таиться, так что мы пошли прямо к дому. В переулке с нами разминулся какой-то старик. «Прекрасный вечер, слава Богу», — сообщил он, прикоснувшись рукой к шляпе, словно был с нами знаком. Я оглянулся через плечо и увидел, что он тоже оглянулся на нас.

— Кто это? — спросил я у Шэй.

— Кто?

— Да этот старикан, который только что прошел мимо.

— А я и не заметила. — Она оглянулась, но его уже не было видно.

— Он вроде как знает тебя, — заметил я.

— Ну, этот хренов остров не так уж велик, так что, надо думать, знает. А какая разница?

После чего мы почти не разговаривали. У меня вдруг заболел живот. Может, это было следствие того, что я переел жаркого, но больше походило на предчувствие беды.

— Зайдешь? — спросил я возле задней двери.

— Нет, лучше я сразу назад, а то она еще разыскивать меня пойдет. — Шэй захихикала. — Мэрилин всегда предполагает худшее.

— Да на минутку!

Мы набросились друг на друга, еще не успев войти внутрь.

— Мне пора, — говорила она всякий раз, когда мы размыкали объятия, чтобы вдохнуть воздуху. Я очень хотел ее, но меня одолевали всякие страхи и предчувствия. Что она уйдет и больше никогда не вернется ко мне, узнав все, что ей готова рассказать Мэрилин. Или если даже и вернется, то я все равно своего не получу. Или, если даже и получу, ей это не понравится. Слишком уж здесь сыро и воняет. Никакой романтики. Мне нужно было не просто быстренько перепихнуться, но я боялся, что Шэй сочтет меня глупым и неуклюжим сопляком. Неумехой. Я страстно желал, чтобы она крепко прижалась ко мне, чтобы любила меня, а больше всего мне хотелось рассказать ей о себе все, что я еще не рассказал. При этом я понимал, что молчал слишком долго. В голове все смешалось, я не имел понятия, с чего начать. Хотелось просто умереть. Я не представлял, что ей наговорит Мэрилин и о чем сама Шэй уже догадалась на основании тех скудных сведений, которые я ей сообщил.

Времени, чтобы подготовить ее, у меня не было, так что я не стал даже пытаться.

— Завтра придешь? — спросил я.

Она отодвинулась от меня и засмеялась.

— Потому что сейчас уже времени нет, да? — уточнила она достаточно жестко. Но выглядела при этом как розовый бутон.

Я схватил ее и притянул к себе:

— Послушай, Шэй. Есть вещи, о которых я тебе не говорил. Не те, о которых я знаю, нет, это то, о чем я догадался, до чего сам додумался.

— Тетки боишься, да? — шепотом спросила она. — Не стоит, Мэрилин — нормальная баба.

— Правда? Она меня пугает немного. Да и я ей не особенно понравился, так ведь?

Она фыркнула:

— Дело не в том, как тебя на самом деле зовут, а в том, что ты собой представляешь. Здоровенный волосатый мужик — угроза моей добродетели.

— Ну, в этом смысле она совершенно права. — Я поцеловал ее в кончик носа. — Обещай, что придешь.

Шэй выпрямилась и одернула одежду.

— Обещаю.

— Что бы ни случилось?

— А что может случиться? — Она прыснула. — Не подгоняй фортуну, Суини. — Отворила дверь и выглянула наружу. — Горизонт чист, — шепотом сообщила она, потом оглянулась на меня через плечо: — Тебе не нравится, что она знает, кто ты такой, так, что ли, Гил? Не понравилось, что она назвала тебя Суини. — С этими словами Шэй рванула прочь.

Я долго сидел в темноте, перебирая в уме все, что сегодня произошло. Думал про дом тетки Мэрилин, сад. В тот момент, когда я стоял в воде и смотрел на это, в голове что-то щелкнуло, но, как обычно, я никак не мог прийти к правильному заключению. Видимо, потому, что я уже привык отключать сознание от того фрагмента своего прошлого, что грозил вот-вот вырваться наружу. Теперь же я заставил себя открыть все двери и впустить всех призраков. Одиночное заключение в этом сыром коттедже подходило для этого лучше всего. Я улегся на кровать и выбросил из головы все лишнее — особенно Шэй, — после чего открыл шлюзы для воспоминаний.

Пару часов спустя я снова встал. Было темно, и я никак не мог унять дрожь. Дело было не во внешнем холоде, казалось, у меня все заледенело внутри, а не только снаружи. Остальное меня как бы не касалось. Одевшись потеплее, я выбрался наружу, в ночь. На этот раз пошел по широкой дороге к старому слипу. Это был долгий путь, в обход, но я считал, что мне надо двигаться именно так. И шел как на автопилоте.

Сначала ночь казалась непроницаемо темной. Но когда я прошел около мили, облака разошлись, и показалась бледная половинка луны. Живые изгороди под ветром шуршали и скрипели просто оглушающе. И угрожающе. Чем ближе я подходил к старому слипу, тем больше мне казалось, что я иду по своим старым следам. Правда, никак не мог точно вспомнить, что ходил когда-то по этим узким тропинкам. Может, приезжал на машине, но никогда — ночью. К тому же я был сейчас полумертвый от страха.

Небо наконец расчистилось, ветер стих. Я сел на перевернутую лодку Салливанов, глядя, как волны мягко шлепают о берег, и некоторое время набирался смелости. Все вокруг стало незнакомым: слишком много изгородей, слишком много отсветов из окон домов. Тем не менее днем, когда мы с Шэй забрались в сад возле «Олд Корн Стор», я уже знал, что бывал здесь раньше. Ночью. Но не смог вспомнить, как попал туда и зачем. Когда я поднялся на ноги и огляделся, взошла луна.

И тут внезапно маленький Гил восьми лет от роду материализовался. Вот он сидит на заднем сиденье «рейнджровера», прижав бледное личико к окну. Дверца машины распахнута, водительское сиденье пусто. Он перебирается на него, потом вылезает из машины и озирается вокруг. Одной рукой держится за бок. По лицу его течет кровь… Тут видение пропало.

Я медленно спустился по галечному склону к реке и, держась у самого берега, пробрался через два сада и дошел до границы участка, на котором стоял «Олд Корн Стор». Продрался сквозь живую изгородь и скрючился в тени. Высокая крыша здания четко выделялась на фоне неба, я осмотрел ее и медленно опустил взгляд вниз. На занавесках, закрывавших большие застекленные двери, плясали отблески от экрана телевизора.

Тишина. Вот маленький Гил и вернулся в прошлое. Свет, падающий из дома, освещает почти весь сад, спускающийся вниз, весь склон, занятый лужайкой. Возле распахнутой застекленной двери стоит стол, рядом скамейка. На столе бутылка. Глаза мои скользят то вверх, то вниз, высматривая, выискивая, и вдруг я замечаю тени темных фигур, прячущихся в кустах по обе стороны дома. Я плохо их различаю, но чувствую, что они там. Мое внимание привлекает слабый отблеск, мелькнувший чуть дальше от того места, где я стою. Там движется, шурша листьями, что-то большое и темное — не около земли, но выше, гораздо выше моей головы. Я вижу, как шевелятся ветви, а потом все замирает.

Из-за застекленной двери появляется женщина, она словно выплывает. На ней длинное легкое платье, оно развевается. Она танцует? Раскидывает руки и кружится, кружится — прямо как балерина. Платье распахивается. Я вижу белые груди и темные волосы на лобке, чувствую, как к лицу приливает жар, я жутко возбужден, потому что знаю, кто она такая, эта женщина: она всегда тычет в меня пальцем, когда мы с Трапом плывем в лодке. Она и сейчас показывает на меня пальцем. Я поворачиваю голову, чтобы проследить, куда указывает ее длинная и белая рука. По саду идет Трап, держа в вытянутой руке рыбу. Ее серебристая чешуя блестит в падающем из дома свете. Женщина направляется к нему и, проходя мимо, на секунду поворачивается ко мне, я вижу, как двигаются ее губы, но прежде чем успеваю прочитать по ним, что она говорит, она отворачивается к Трапу. Смеется, хватает рыбу, швыряет на землю. Они стоят друг напротив друга. Я замираю. Она держит в ладонях свои груди, то поднимая их, то опуская, то вверх, то вниз. Трап подходит к ней ближе и ближе. Спотыкается, и она притягивает его голову к своим грудям. Мне хочется заплакать.

Теперь они идут назад, вверх по склону, прижавшись друг к другу. Вверх, вверх по склону, к булыжной отмостке под окнами. Там стоит кто-то еще, он у них за спиной, они его не видят. Я замечаю какое-то движение, но мне не до того — я не в силах отвести глаз от Трапа и женщины. Меня жутко интересует то, что они делают. Она стягивает с него желтый клеенчатый комбинезон. Лямки съехали вниз, прижали ему руки к бокам; он все пытается их высвободить. Вот она сбрасывает платье. И остается голой. Его штаны упали ему на лодыжки, а его штука у нее во рту. О Господи! Тут он вдруг валит ее и падает сверху. И начинает дергаться, вверх-вниз, вверх-вниз. Я не вижу лица Трапа, но женщина явно довольна — она улыбается, может, даже смеется. Трап падает лицом в траву, скатывается с нее. Потом поднимается, встает на колени и берет ее голову в ладони, как будто она плачет. И тут совершенно внезапно то, что скрывалось позади женщины, выскакивает, хватает ее за волосы и рывком поднимает на ноги. Женщина мотается как тряпичная кукла, но этот тип в черном отшвыривает ее в сторону. Очень грубо. Она падает, ударившись головой о камни отмостки, и замирает на месте.

Этот человек стоит, глядя на нее, потом медленно поворачивается туда, где прячусь я. На долю секунды свет из окна падает на его лицо. И я вижу, что это моя мать.

Не знаю, что мне делать. Я писаю в штаны, по ногам течет, прямо в ботинки. Трап уже натянул свои штаны, надевает лямки на плечи. Мама бежит к нему. Я не могу больше смотреть. Женщина садится. Озирается вокруг, видит, что Трап взял маму за руку. Она начинает смеяться. То сгибается от смеха, то откидывается назад. Почему? Не понимаю. Все трое, кажется, о чем-то спорят, кричат, но я ничего не слышу. В ушах сплошное молчание, тугое и мягкое. Трап тащит маму в сторону, вниз по склону, к воде.

Ноги меня не слушаются, не могу вспомнить, как пройти назад, поэтому карабкаюсь вверх по склону, держась поближе к живой изгороди. Тут огромный грязный коричневый ботинок наступает мне на лодыжку, а за плечо меня хватает чья-то рука. Я вырываюсь и бросаюсь прочь, сквозь изгородь. Стремительно несусь через поле, не оглядываясь, все бегу и бегу, пока не добираюсь до машины. Что-то или кто-то бежит за мной. Я залезаю в машину, падаю лицом вниз на заднее сиденье и закрываю голову. Одной рукой — другой я двигать не могу.

В машину что-то ударяется. Я дожидаюсь, когда вибрация от удара стихнет, и поднимаю голову. Выглядываю наружу. Трап замечает меня. Он держит маму за руку. По лицу его текут слезы. Мама смотрит на меня — она тоже плачет. У нее над глазом рана, по лицу течет кровь. И тут я внезапно припоминаю, почему мы здесь оказались.

Грейс и Крессида задержались с отъездом из Оксфорда, застряв в уличных пробках, и едва поспели к ночному парому из Фишгарда в Рослэр. Все каюты были уже заняты, так что им пришлось провести ночь в баре, скрючившись под собственными пальто. Обе были в мрачном настроении, занятые мыслями о неопределенном будущем, которое ожидало каждую из них. Переход через пролив, к счастью, прошел спокойно, пусть и без комфорта, но, когда паром без четверти семь утра причалил к ирландскому берегу, там вовсю лил дождь. Они направились прямо в гостиницу «Толбот» в Уэксфорде, чтобы принять душ и позавтракать, а уж потом двигаться дальше. В нескольких милях от Клонмела Крессида, которая молчала с тех пор, как они покинули паром, вдруг ударила ногой по педали тормоза и съехала на обочину. Ее сотрясали рыдания.

— Кресси, что случилось? — встревожилась Грейс.

— Похороны. — Крессида шмыгнула носом. — Слишком много похорон в последнее время. — Она достала из кармана смятое письмо. — Вчера вот обнаружила, когда меняла постельное белье в Элсфилде.

Грейс прочитала письмо — оно было от врача Фрэнка, он подтверждал назначение на прием к кардиологу.

— О Господи, бедный Фрэнк, опять у него проблемы с сердцем? — Хотя голос Грейс звучал удивленно, она вовсе не удивилась: она заметила, каким изможденным выглядел Рекальдо на похоронах. — Грустное совпадение по времени, не правда ли? А вам он что-нибудь говорил?

Крессида отрицательно покачала головой и вытерла глаза.

— Ох, Грейс, мне так страшно! Я ведь сказала ему, что мне до смерти надоело за кем-то ухаживать. Муж, наверное, принял это на свой счет.

— Нет, это невозможно. С чего бы — он же ничего вам об этом не говорил! — Грейс еще раз пробежала глазами письмо.

— Знаете, я все время думаю, что беды всегда приходят по три. И я ужасно боюсь. Он умирает, я знаю, умирает!

— Да ничего подобного, Кресс! Это, видимо, обычная проверка, но, даже если придется пройти курс лечения, Фрэнк поправится. И все будет в порядке — с вами обоими.

— А если ему придется ставить еще один шунт?

— Вы делаете слишком поспешные заключения. Но даже если и так, это хорошо отработанная операция. Я знаю несколько людей…

— Скольких вы знаете, кто дважды перенес шунтирование?

— Двоих, — соврала Грейс. — И оба прекрасно себя чувствуют, а они постарше Фрэнка. Кресси, может, вам лучше вернуться домой? Забудьте про эти похороны и отправляйтесь прямо в Дублин.

— Нет, — ответила через некоторое время Крессида. — Нет! — Она вдруг заговорила очень взволнованно и выразительно: — Знаю, вы считаете меня бессердечной, но я вовсе не такая. Мне просто кажется, что я еще не готова к возвращению домой. Голова у меня вроде как не на месте, не могу ни о чем толком думать. Чувствую себя так, словно из меня всю кровь высосали. Даже выспаться как следует не могу.

— Ничего удивительного, вы же месяцами по три-четыре раза за ночь вставали к отцу. Однако, дорогая моя, вместе вам, несомненно, будет гораздо лучше, не так ли? И легче, правда?

Крессида некоторое время обдумывала услышанное.

— Я позвоню Джо, нашему врачу, как только приедем в Клонмел. И он мне расскажет. Я его заставлю все рассказать откровенно. Хочу точно знать, что нас ожидает. — Крессида потерла щеку, потом вытерла глаза. — Мне до смерти надоело, что со мной обращаются как с ребенком! — вдруг взорвалась она. — Я желаю быть равноправным партнером! Все, больше я в эти Фрэнковы игры не играю!

— Что-что?

— Фрэнк уверен — если он мне признается, что он болен, то я вернусь домой из одного только чувства долга, так что он не выяснит, действительно ли я хочу вернуться. Понятно?

— Ох, Кресси, да перестаньте вы! — Грейс устало пригладила волосы. Крессида, конечно, описывала свое собственное положение, но звучало все чертовски знакомо. Неужели всем семейным парам надо непременно пройти через это? Ходить вокруг да около, говорить полунамеками, боясь сказать друг другу правду и, таким образом, еще больше подвергаясь опасности разбить и без того хрупкое взаимопонимание? — А сами вы что думаете? — спросила она.

— Я хочу, чтобы он верил в мою любовь к нему, но не знаю, достаточно ли сильно он любит меня, чтобы верить. Чтобы доверять.

— Мне кажется, вас немного заносит, Кресси.

Крессида с вызывающим видом смотрела сквозь лобовое стекло.

— Пусть заносит! В тот день, когда Алкиона чуть не убила Кэти-Мей, мы с Фрэнком страшно поругались. Муж обвинял меня в том, что я готова рисковать жизнью собственного ребенка, и я знала — он хорошо помнит, как это было с Гилом. Фрэнк, конечно, ни о чем не упоминал, но после того случая не спускал с Кэти-Мей глаз. Так продолжалось месяцами. Кошмар, просто кошмар! Я и не представляла, что он может так разозлиться. — Она прикрыла глаза. — Весь дом, казалось, был заполнен его яростью. С Вэлом так же было. А Гил просто в ступор впал от шока. У него было такое выражение лица, когда он увидел, что Алкиона делает с Кэти-Мей, — мне в жизни не забыть! Вот с того времени он и стал замыкаться, уходить в себя. А я с Фрэнком ни о Гиле, ни обо всем этом даже поговорить не могла. Очень боялась потерять Кэти-Мей.

— Ох, бедная моя, я и не знала… — Грейс обняла Крессиду за плечи и положила ее голову себе на плечо. Яд Эванджелин, ее ненависть, думала она, отравила всех. — Тогда почему вы ездили навещать Алкиону? — тихо спросила она. — Она ведь ничего не понимала, и общаться с ней было невозможно.

— Да не могла я ее бросить, вот и все, — медленно произнесла Крессида. — Может, мне казалось, это своего рода покаяние, искупление грехов… Или расплата?

— Очень по-католически. Расплата за что?

— За то, что Гил поправился, а она — нет. За мою хорошенькую маленькую дочку. Это я так на свой манер стучала по дереву, и еще, думаю, это связано с ощущением собственной вины из-за Вэла… — Крессида положила ладонь на руку Грейс. — Я надеялась, что, если буду творить добро, на меня перестанут валиться беды. Это трудно выразить словами, но у меня было такое суеверное чувство, что Алкионе известно, отчего все так скверно повернулось — с ней самой и ее матерью, со мной и Гилом. Мне нужно было перетянуть девочку на свою сторону, мне почему-то казалось, что если я буду ее любить и жалеть, то она… она… раскроет эту тайну, поможет мне все понять. Поможет избавиться от гнусного ощущения, что все это случилось по моей вине. И тогда у нас с Фрэнком все наладится.

— Но, Кресси, милочка, Алкиона ведь была совершенно неразумная… И немая. Как же она смогла бы…

— В том-то и дело, что она смогла! В тот день, в саду, я видела это по ее лицу! — с нажимом произнесла Крессида и подняла взгляд на Грейс. — Понимаете, я всегда была уверена, что какая-то моя особенность вызывает у Вэла приступы ярости и насилия. Но в тот день я поняла, что он и Алкиону каким-то образом искалечил. И тогда, в саду, она словно бы снова разыгрывала то, что произошло с ней самой.

— Муррей именно так всегда и считал, — задумчиво сказала Грейс.

— Что? — встрепенулась Крессида, оборачиваясь. — А почему он мне ничего не сказал? Почему?

— Ох, Кресси, да как же он мог? Мы эту тему вообще никогда не трогали! Никогда!

— Да, точно. У меня тоже есть некоторые тайны, о которых я никогда никому не говорила, кроме Джона Спейна. Ни Фрэнк, ни Гил ничего не знают, — как во сне пробормотала Крессида.

Грейс еще крепче взяла подругу за руку.

— Я всем лгала насчет глухоты Гила. Я знала о ней задолго до того, как ему поставили этот диагноз.

— Вот как? — Грейс постаралась, чтобы ее голос прозвучал спокойно. Крессида никогда до этого момента не обсуждала с ней болезнь сына, состояние которого постоянно улучшалось с тех пор, как Грейс с ним познакомилась, — Гилу тогда было восемь.

— Все считают, что я никогда его не оставляла, что он всегда был со мной. Это не так — однажды я все-таки оставила его. Ему было полтора годика, он только начинал говорить. Совсем малыш, как Кэти-Мей в тот ужасный день… Я уложила его тогда днем поспать. Вэл только что вернулся после прогулки на яхте и принимал ванну. Я попросила его присмотреть за мальчиком, пока съезжу в супермаркет. И оставила их дома вдвоем.

— Ну и что тут плохого? — вскричала Грейс, глядя прямо в глаза подруге. — Вэл вас бил? Уже тогда?

— Нет. Честно, нет. Тогда не бил. Но ему не было никакого дела до Гила. И до меня, если уж на то пошло. Он почти все время отсутствовал. Никогда не помогал мне купать малыша, кормить его — не делал ничего подобного. Гила следовало умыть, переодеть, он должен был находиться в полном порядке, прежде чем Вэл соизволит взять его на руки. Он всегда твердил, что «уже слишком стар для всех этих штучек». — Крессида щелкнула пальцами. — Вэл терпеть не мог беспорядка.

— Очаровательно, — коротко заметила Грейс.

Крессида дернула плечом, недовольная тем, что ее перебили.

— В супермаркете я задержалась дольше, чем рассчитывала. И когда вернулась, Гил кричал и плакал. Нужно было поменять ему пеленку, и я решила, что он плачет поэтому, но когда взяла его с кроватки, увидела — у него кровь на голове, сбоку, течет из уха. Вэл спал без задних ног на постели, а когда я его потом спросила напрямик, ответил, что и не думал прикасаться к ребенку, что Гил разорался, когда я уехала, и бился головкой о бортик кровати. Я спросила, почему он не переменил Гилу пеленку. Не знаю зачем — Вэл никогда не ухаживал за сыном, он не выносил этого запаха. И он велел мне заткнуться и ушел.

— Что там случилось на самом деле, как вы думаете? — тихо спросила Грейс.

— Не знаю… Гил действительно иногда бился головкой о кровать. Он был очень крепкий ребенок. Хватался за борта кроватки и начинал всю ее трясти. Я ему там колокольчик привязала к одному из прутьев, и ему нравилось бить по нему, чтобы слушать, как он звенит.

— Слушать?

— Ну да, — подтвердила Крессида сдавленным голосом. — О да. Гил тогда мог слышать.

— Но не после того?

— Не знаю, не уверена, — повторила она. — Он как-то вдруг здорово переменился. Стал часто плакать, прилипчивый такой сделался… Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что у него пропал слух то ли полностью, то ли частично. Я тогда пошла у Вэла на поводу… А надо было довериться собственной интуиции и немедленно проверить у Гила слух. Может, врачи сумели бы что-нибудь сделать, если бы я сразу обратилась, но, понимаете, я боялась. Испугалась, подумают, что это я его побила. Прошло немало времени, прежде чем я повезла сына на осмотр в клинику. Пять или шесть месяцев. И доктор устроил мне бучу, потому что они уже тогда умели делать ранние тесты для проверки слуха у детей. Потом все спрашивали меня, не теряла ли я терпение, не выходила ли из себя и все в таком роде. Мэри со мной тогда не было, как потом, когда у меня появилась Кэти-Мей, но мне все же удалось как-то убедить их, что это не моя вина. И после этого я уже никогда не оставляла его одного с Вэлом.

— Гил об этом не знает? — спросила Грейс. Крессида покачала в ответ головой. — А Фрэнк?

— Нет, но…

— Что?

— Гил спрашивал меня про это после того, как Алкиона напала на Кэти-Мей. Не напрямую, окольным путем, но я поняла, к чему он клонит. Это странное выражение на лице, когда она схватила маленькую и стала раскручивать, явно преследовало его. Гил спрашивал о ней, не о себе, но, видимо, этот вопрос тоже сидел у него в голове. И что я могла сказать? Он ведь ничего не знает о своем отце. У меня никогда не хватало смелости даже заговорить об этом. Я хотела, чтобы ребенок все забыл. Даже теперь не могу ему ничего рассказать…

— Неужели? — Голос Грейс звучал скептически. — А как насчет Алкионы? Гил знает, что она его сестра?

— Сводная. Да и это только слухи. Нет, не знает.

— Но наверняка догадывается, — предположила Грейс. — Гил ведь умный мальчик.

— С чего бы? Мы никогда об этом не говорили.

— А вы разве не помните? Это ведь вы сами высказали такое предположение — в самый первый раз, когда ее увидели, — мягко напомнила Грейс. — И сами мне это сказали. Возможно, Гил тоже догадался.

Крессида взглянула на нее со страхом:

— Да нет, откуда… Он был тогда совсем маленьким. Ох, Грейс… Я всю жизнь этого боялась. У меня было такое чувство, что вот сейчас меня кто-то схватит за руку и… и… И меня просто завалят всеми этими ужасными вопросами…

Крессида закрыла лицо руками, прямо как маленький ребенок, и Грейс задалась вопросом, откуда у этой трепетной, неуверенной в себе женщины взялись силы, чтобы вообще жить. Но все равно — то ли несмотря на все эти страхи, то ли, напротив, благодаря им, — Кресси была замечательной матерью, преданной своим детям. И тут в голову Грейс пришла самая грустная мысль: она поняла, насколько легче Крессиде было с маленькой Кэти-Мей, чем с Гилом. И все же, пока Гил был в том же нежном возрасте, она вела себя по отношению к нему просто безупречно. Вопросы, вопросы… Кресси только что признала, что ее всю жизнь мучили какие-то вопросы. Что за вопросы? Грейс переполняла жалость.

— Это началось, когда Вэл стал вас бить?

— Я время от времени спрашивала его, что на самом деле произошло с Гилом. А он бил меня и кричал, что я истеричка. — Крессида склонила голову, словно кающаяся грешница перед исповедником.

— Хотите сказать, что ваш муж бил вас и вашего ребенка, а вы полагали, что сами в этом виноваты? — Грейс недоуменно покачала головой. — Ох, Кресси, как же мстителен ваш Бог!

Этого она могла и не говорить — Крессида ее не слышала.

— Вэлу сначала было очень стыдно, — продолжала она. — Он все время говорил, что очень сожалеет, мол, сам не понимает, что на него нашло, обещал, что это никогда не повторится. И довольно долго после того случая был очень добр.

— Потому что вы покрывали его? — прямо спросила Грейс.

Крессида вспыхнула:

— Может быть. Точно сказать не могу, не знаю.

— Ох, Кресси!..

— Вы говорите прямо как Фрэнк, — заметила Крессида и вновь завела мотор.

Не знаю, который был час, когда я вернулся в коттедж, да и какая разница. Какого черта я все так неправильно воспринял? Меня трясло от страха и жалости к себе, а еще я понимал, что мою мать все это время обуревали точно такие же чувства. Все эти годы они буквально разъедали ее душу. Почему она тогда напала на ту женщину? И почему Трап трахал эту ужасную бабу? Она сама его хотела, я видел: она просто изнасиловала его! Ужасная баба, отвратительная; она из него полного идиота сделала! Стащила с него штаны, запутала ему лодыжки, как в ловушку поймала, и сама на него бросилась, как животное. Я ее просто ненавидел! Ненавидел! Да кто она была такая, эта стерва, которая тогда так гнусно смеялась?!

Мне никак не удавалось унять дрожь. Веки чесались, как будто под них попал песок. Я широко открыл глаза и стал пялиться куда-то во мрак. Шэй никогда сюда не вернется. Зачем ей это? Пока она не упала в мои объятия, мысль о сексе вызывала у меня отвращение. Теперь я понял почему: ребенком я видел секс, причем в самой грубой форме. И тем не менее все равно не понимал, какие силы в этом принимали участие. И как это я только забыл все тогда увиденное? Чем больше я думал об этом, тем сильнее становилась моя ярость. Почему мать не доверилась мне? А Фрэнк? Трусы оба они. Надо было мне обо всем рассказать. Не было у них права скрывать! И как они только посмели?! Они что, считали меня полным дебилом? Могли бы понять, что в один прекрасный день я все равно вернусь сюда. Я стучал себя кулаком по башке, ругался, изливал душу в сыром мраке коттеджа, пока гнев не иссяк и я не стал снова мыслить рационально. Я удержался оттого, чтобы рассказать Шэй все, ограничился только минимумом. А моей матери пришлось противостоять всему сразу, и для нее на кон было поставлено гораздо больше. Да и что она могла бы тогда сказать, чтобы исправить случившееся? Гил Суини, сын убийцы…

Знала ли она, что в саду тогда был кто-то еще? Задавая себе этот вопрос, я уже понимал, что нет. У меня было перед ней преимущество: поскольку я был глух, меня нельзя было отвлечь звуками, я все видел. И обоняние у меня всегда было острое. А вот как быть с Трапом? Я едва мог о нем думать. Вместо этого вспоминал ботинок, который тяжело опустился мне на лодыжку, ладонь, что схватила меня за поврежденную руку, так, что плечо пронзила острая боль, даже в голове отдалась. На секунду я увидел себя маленьким мальчиком, испуганным, плачущим, вырывающимся, а сломанная рука болтается как неживая и бьется мне о бок… Крепко зажмурив глаза, я попытался вообразить себе тот грязный ботинок. Коричневый ботинок с прошивкой по боку. Коричневый ботинок, такие носил мой отец, шнурки все в засохшей грязи. Отвороты брюк тоже испачканы. И тут я ощутил запах его одеколона и совсем перепугался. Отец-то как попал в этот проклятый сад? Может, он за мной гнался? Значит, снова будет бить…

Мысль о сломанной руке почему-то страшно меня беспокоила. И я никак не мог понять, в чем тут дело. Всегда знал, что кисть сломана еще в детстве, потому-то она и сейчас слабая. Но мне говорили, что несчастный случай произошел, уже когда мы уехали из устья реки, незадолго до того, как родилась Кэти-Мей. Что за несчастный случай? Я помню, как лежал в больнице, помню доктора со стетоскопом на шее, стоявшего в ногах моей кровати. Он дал мне послушать, как бьется мое сердце, и сказал, что рука срослась неправильно и надо будет ее «вправить» снова. Доктор был толстый, с широким лицом и весь прямо-таки сиял. А я смотрел на его полные ярко-красные губы. «Считай от десяти до одного, — велел он. — Умеешь считать в обратную сторону?»

Когда я открыл глаза, первое, кого я увидел, была Кресси — она сидела на краю постели и улыбалась Фрэнку. А тот обнимал ее за плечи. Впоследствии это превратилось в семейную легенду — как я сломал себе руку, свалившись с яблони возле нашего коттеджа. Слово «вправить» раньше было мне непонятно, но теперь я знал, что это значит. Я медленно перебирал все, что тогда произошло. В первый раз я сломал себе руку именно в ту ночь — вот почему я не мог тогда ею двигать.

Мое детство было как немое кино: если человек не смотрел прямо на меня, я не мог понять, что он говорит. Но я всегда очень быстро распознавал, когда что-то шло не так или возникала какая-то угроза. У меня и теперь сохранилась эта способность. Как только отец собирался меня ударить, я тут же нырял в сторону, за секунду до его удара. Мама так не могла, не успевала или, может быть, принимала на себя удары, предназначавшиеся мне. В ту проклятую ночь нам влетело обоим, но у меня осталось ощущение, что главной целью нападения был я. Но вот что его спровоцировало?

Я перенесся обратно в «рейнджровер» и стал медленно перематывать этот мысленный фильм назад.

Вот мы в лодке, я вместе с Трапом. Мама куда-то уехала, за мной присматривает старик. Мы сделали уроки, а потом я прошу его сплавать со мной поглядеть на тюленей. Сначала он не хочет, но я знаю, что если не отстану, то он в итоге сдастся. И он сдается, — точно помню, что мы с ним были в лодке.

Солнце сияет, окрашивая горы в пурпурный цвет. Мимо проплывает Фрэнк в своей маленькой смешной парусной лодчонке, он сидит, сложившись пополам, как большой черный журавль. Я смеюсь и машу ему рукой, он машет в ответ. Рядом проносится катер, и нашу лодку едва не переворачивает волной. Мы гребем, проплываем мимо сада, где стоит та женщина. Она машет нам и смеется. Трап какой-то грустный, удрученный. Женщина показывает на меня и снова смеется. Потом появляется еще одна женщина, нет, девушка — она бежит по склону вниз. На ней длинное белое платье, и волосы у нее тоже белые. Но не такие белые, как платье.

Возле скал мы стоим совсем недолго, наблюдаем за тюленями. На обратном пути мимо нас проплывает «Азурра», яхта отца — она идет в море. От нее поднимается высокая волна, расходящаяся за кормой, и нас здорово раскачивает. Я слежу за волной, и тут что-то привлекает мое внимание. Та женщина и ее подруга в белом платье уже на яхте вместе с отцом, а с ними еще один мужчина. Трап касается моего плеча и показывает туда, где Фрэнк пытается справиться со своим парусом. Отвлекает мое внимание, надо полагать, но я ощущаю, что старик боится чего-то. Или кого-то?

Следующая картина: гораздо позднее, солнце уже садится, и теперь я в машине с мамой — мы несемся по шоссе в Данкреа. Она всегда быстро ездит. Вот она показывает мне на заправочную станцию. И заворачивает туда слишком быстро, так что чуть не врезается в большую черную машину, стоящую возле колонки. Из нее выпрыгивает водитель, и я вижу, что это мистер О’Дауд, который иногда выходит на яхте в море вместе с отцом. Он в ярости. Мама выбирается из машины и идет поговорить с ним. Я вылезаю вслед за ней. Они склоняются друг к другу над задним бампером, голова к голове.

И тут у меня вдруг забилось сердце. Я понял, что сейчас увижу. Я сел прямо и скрестил руки на груди, раскачиваясь взад-вперед: вспомнил, как впервые увидел Алкиону.

Девушка в белом платье вылезает из машины мистера О’Дауда и бежит ко мне. Мистер О’Дауд выпрямляется, что-то говорит моей матери. Я разбираю только одно слово «дама». Он смотрит на меня, потом на эту девушку. Я думаю, что это ее имя. Дама. Мы все еще стоим там, не двигаясь. Всякий раз, когда он поворачивает голову, мне кажется, что это занимает несколько часов. Он смотрит на меня, потом на нее, потом снова на меня. Раз, другой, потом поворачивается к маме, ухмыляясь, как обычно. Я стою с ней рядом, так что мне отлично видно его лицо, но, хотя я слежу за его губами, все равно не могу понять, что он говорит. Что-то про эту девушку, так мне кажется.

Когда мы приезжаем домой, отец разговаривает по телефону. Мама отводит меня наверх и укладывает спать, но я не засыпаю. Все думаю про девушку в белом. Потом вылезаю из постели и спускаюсь вниз.

Вот я в кухне, в пижаме, с игрушечным медведем в руках. Родители сидят за столом, друг против друга. У отца в руке бокал красного вина. На нем темно-синий свитер и светло-коричневые вельветовые брюки. Одна его нога лежит на стуле, и коричневый ботинок оставляет на сиденье грязные следы. Он улыбается маме. Пока я спускался вниз, все время повторял: «Да-ма, да-а-ма, да-а-а-ама, да-а-а-ама. Па-а-а-апа», — я хотел, чтобы он и мне улыбнулся. И сказал, что я умный, уже умею говорить. «Па-апа, я видел даму!» Все у меня получилось. Вот сейчас он мне улыбнется. Но его лицо вдруг все перекашивается. Отец швыряет бокал в маму. Она вскакивает на ноги, рот широко открыт. «Беги, Гил!» Раскидывает руки в стороны, ладонями вперед, словно отталкивая от себя воздух. «Беги, беги!» Я лечу через всю кухню и ударяюсь лицом о гладильную доску. Мама лежит на полу рядом со мной. Я смотрю сквозь прижмуренные веки и вижу, как отец поднимает ногу, обутую в тяжелый коричневый ботинок, и этот ботинок бьет ее по голове. Он продолжает пинать ее.

…Следующий момент — я уже под кроватью, свернувшись в комок, держусь за руку, которая страшно болит. Мама лежит рядом и пытается меня успокоить. Лицо у нее все в крови, выглядит она страшно напуганной.

Алкиона — дама. Дама — Алкиона? Это одно и то же. Я всегда знал ее имя, но до последнего времени не помнил девушку, которую видел в тот день в саду той женщины, потом на яхте отца, а потом возле заправочной станции. Самое странное заключалось в том, что, пока я возился и метался, вспоминая, мне все время приходила на ум яхта отца «Азурра» — как она медленно движется по воде, а мы с Трапом в своей лодке раскачиваемся на поднятых ею волнах. Когда я наконец заснул, во сне мне привиделась все та же яхта, и все повторялось вновь и вновь, и всякий раз я раскачивался на волнах, все ближе и ближе подплывая к носу яхты, пока не оказался совсем рядом — протяни руку и прикоснись. Обдумывая этот сон утром, я припомнил еще кое-что, чрезвычайно странное. На транце яхты было написано вовсе не «Азурра», а «Алкиона». Буквы были темно-синие, окантованные золотом. Я сказал себе, что это всего лишь сон, но неосознанно связал одну странную деталь с другой. Понимая в глубине души, что это очень важно.

Дублинские газеты первыми начали рекламную кампанию, и было понятно, что телевизионщики уже с ними связались, если этого еще раньше не сделал издатель. Журналист, который позвонил Фрэнку, был любезен, голос звучал молодо, и звали его Шон Брофи. «Я тут в отпуск собираюсь, на пару недель, — начал он. — И хотел бы назначить дату интервью, пока вы еще не очень заняты. Вас скоро на части будут рвать. Мне ваши романы страшно нравятся. Я иногда делаю криминальные репортажи под другим именем», — добавил он и сообщил фамилию, которая стояла под самой лучшей заметкой о Фрэнке. Это, конечно же, помогло сломать лед. Интервью было назначено на следующую неделю. Когда Шон спросил, какое место предпочел бы Фрэнк, тот предложил встретиться в Национальной галерее.

— В Лондоне? Ох! А я так понял со слов вашего издателя, что вы намерены устраивать себе паблисити в Дублине, — сказал Брофи.

Фрэнк про себя возблагодарил небо, что никто не сказал этому журналисту, где он на самом деле живет. Но именно тогда ему должно было прийти в голову, что Брофи просто выкачивает из него дополнительную информацию.

— Ну что ж, — уклончиво ответил он. — Можно встретиться и в Дублине, если хотите.

— Отлично. Тогда как насчет кафе в Ирландской национальной галерее?

Фрэнк согласился. Если недели не хватит, чтобы отрастить бороду, придется ограничиться дизайнерской щетиной. Только, вероятно, щетина не дотянет до «дизайнерской», если будет вся седая. Он положил телефонную трубку с ощущением, что сама судьба наступает ему на пятки.

Рекальдо долгие годы успешно изгонял из памяти любые воспоминания о тех пяти судьбоносных днях, но теперь они снова преследовали его и днем, и ночью. Его бросало в пот, когда он вспоминал, как тщательно он «отредактировал» историю Джона Спейна. Как убрал все улики, наводящие на мысль о присутствии Крессиды в ту ночь в саду убитой женщины. Когда двое сотрудников городской полиции, Макбрайд и Коффи, прибыли на место преступления, они тут же прижали его и обложили со всех сторон если не в качестве подозреваемого, то как главного свидетеля. Два дня он был в крайне неудобном положении, но потом все изменилось, Фил Макбрайд перешел на его сторону. Как бы все могло сложиться, если бы он тогда поступил иначе? Потом, после сбоя на старте, они отлично ладили и работали вместе — и быстренько раскопали сокрушительные доказательства вины Суини. Тогда они и подружились.

Фрэнк открыл папку с названием «Наследие». С минуту подумал, а потом заменил собственное имя на фамилию Ханран — он не желал, чтобы действующие лица выглядели такими, какими он их знал. Эта простая перемена вызвала удивительный эффект: она изменила всю перспективу, и, когда он перечитал свои наброски, выяснилось, что полицейский в них подменил писателя.

Во сне его все время преследовал назойливый образ Эванджелин. Фрэнк вертелся, думал о собственном здоровье, о Крессиде, о детях, о прошлом, о будущем — короче, обо всем. Больше всего его тяготило то, что он никак не мог помочь Гилу примириться с прошлым, со своим происхождением. Усыновив мальчика, он добровольно взял на себя ответственность. Фрэнк любил его как своего собственного ребенка и тем не менее никогда даже не касался этой темы. Хуже того, он не оставил себе никакого простора для маневра. Что они с Крессидой намеревались сделать, чего желали, так это создать обстановку доверия и любви, в которой Гил мог бы освоиться, а потом и как-то примириться с ужасающей жестокостью, которую пережил в раннем детстве. Не было смысла обвинять Крессиду: она-то могла потерять гораздо больше — даже в самом лучшем случае получила бы полное отчуждение со стороны собственного сына. Конечно, и Фрэнк, и Крессида нервничали и переживали по этому поводу все эти годы, и еще как! Но, пребывая в состоянии полного замешательства, Крессида позволила себе пойти на поводу у мужа, а он, бедолага, и сам блуждал в потемках. И все окончательно испортил.

На следующее утро, встав с постели в крайне возбужденном состоянии, Фрэнк просто рассвирепел, увидев на кухонном полу кучки, оставленные Рафферти, которые бедная малышка Кэти-Мей неумело пыталась убрать.

Он отобрал у дочери тряпку.

— Выведи это Божье наказание на улицу! Прямо сейчас. И не впускай обратно, пока я не скажу.

Сам вымыл кухню и, слегка успокоившись, приготовил завтрак. Потом продиктовал Кэти-Мей список того, что надо купить, она старательно все это записывала, а Рафферти, свернувшись клубком, лежал у хозяйки на коленях.

Когда девочка кончила записывать, они со щенком одновременно подняли головы и посмотрели на Фрэнка с одинаковым жалостным выражением, почти со слезами на глазах.

— Ты на нас больше не сердишься, а, папочка? — спросила Кэти-Мей.

«На нас»? Фрэнк посмотрел на нее и улыбнулся:

— Нет, милая, ты же так старалась… Извини, что я взорвался. Плохо спал ночью, но теперь все в порядке. Почему бы вам теперь не поиграть, пока я поработаю? А потом поменяем постельное белье и все уберем к приезду мамочки. Как тебе такой план?

Кэти-Мей привязала к ошейнику Рафферти шнурок.

— Хочу научить его ходить на поводке, — уверенно заявила она, и ее вовсе не смутило то, что щенок тут же устроил сидячую забастовку, и его пришлось на пузе волочь по влажному полу через всю кухню. У двери она взяла песика на руки и вынесла в сад на его первое в жизни учебное занятие.

Фрэнк несколько минут наблюдал за Кэти-Мей через кухонное окно, а потом, не в силах справиться с собой, снова сел за компьютер и вытащил из «корзины» файл «Наследие». Он все пытался убедить себя, что теперь, спустя добрый десяток лет, вряд ли кто помнит детали того убийства, разве что два-три человека в Пэссидж-Саут или на Трианаке. Однако сам он уже много лет жил в совершенно сумасшедшей обстановке, так что его мозги тоже были несколько набекрень. Псевдоним надежно скрывал настоящее имя Рекальдо, да и сам он всегда был чрезвычайно осторожен, когда речь заходила о паблисити. Теперь он жалел, что не последовал совету Фила Макбрайда сменить не только фамилию, но и имя, избавиться от Фрэнка. Но кому в голову взбредет связать крайне популярного и знаменитого Фрэнка Вентри с ничтожным сержантом полиции Фрэнком Рекальдо, каким он был когда-то? Или с тем давнишним убийством? Шум вокруг этого происшествия тогда быстро утих, интерес публики через неделю переместился на серию ограблений банков в Дублине, связанных с террористами. Нетрудно было прийти к выводу, что всеобщая амнезия продлится долго, хотя вывод этот вряд ли можно было назвать обоснованным.

«Ну, и кто увидит в этой истории что-то знакомое?» — спрашивал он себя. Никто, кроме Фила Макбрайда, внимательного читателя и старого друга. Правда, его реакцию затруднительно предсказать, как и все, что касалось Фила. Кресси? Крессида — совсем другое дело. Она придет в ужас. Может быть, даже решит, что муж пытается наказать ее, — только вот за что? За нежелание вернуться домой? Фрэнк отбросил эту мысль.

Самым странным во всей этой сосредоточенности на самом себе и собственных переживаниях было то, что Фрэнку даже не приходило в голову: он сам может стать объектом чьего-то интереса до тех пор, пока не оставит окончательно замысел написать «Наследие». Долгие годы его незаурядные умственные способности были направлены на защиту жены и семьи, но не самого себя. Для человека, способного разработать и положить на бумагу самые изощренные и леденящие душу криминальные сюжеты, он проявил себя чрезвычайно тупым и бестолковым, когда дело коснулось собственной жизни: проще говоря, за деревьями не разглядел леса.

А Гил? Как насчет Гила? Невзирая на все интеллектуальные усилия Фрэнка Рекальдо, маленькая молчаливая фигурка мальчика постоянно влезала в эту историю. Правда, теперь он все время был рядом с Фрэнком. Гил, неучтенный, скрытый ото всех свидетель происшедшего. Даже сейчас Фрэнк едва ли был готов признать, что ни он, ни один из его коллег никогда даже не пытались выяснить, какую роль во всем это играл малыш, и вообще играл ли. Или что он мог увидеть. Гил, с которого мать никогда не спускала глаз. Однако в день убийства — вот что самое главное! — Гил был со Спейном, пока Крессида отвозила знакомую в Корк, в больницу. Перед глазами Фрэнка мелькали разные виды сада Эванджелин, мертвое тело женщины на траве у его ног. Джон Спейн тоже то и дело материализовался самым неудобным образом, упрямо придерживаясь своей хорошо продуманной версии.

— Когда вы в последний раз видели ее живой? — постоянно слышал он свой собственный вопрос.

— До того, как обнаружил ее мертвой, хотите сказать? Я видел, как она стояла у дерева, когда я вечером возвращался с рыбалки.

— Вы были один?

— Конечно, почему же нет?

Ни слова про Гила, хотя мальчик был с ним всю вторую половину дня. Стоило Фрэнку подумать об Эванджелин Уолтер, как на поверхность всплывали одни и те же вопросы и то же самое чувство ужаса: он не видел Крессиду два дня, что предшествовали убийству. В целом ее никто не видел целых четыре дня: два дня до убийства и два дня после него. Перед его мысленным взором тут же возникли собственные пальцы, хватающие миниатюрный черепаховый гребень. Она ненавидела эту американку, подозревала, что та крутит роман с ее мужем, боялась ее ядовитого язычка.

Фрэнк опустил лицо в ладони и закрыл глаза. Когда он наконец увидел Крессиду, та была все в синяках и царапинах. У Гила рука была на перевязи. Потребовалось некоторое время, прежде чем Кресси призналась, что ударила Эванджелин по голове. Спейн неохотно подтвердил это, однако утверждал, что удар был несильный.

— Она упала, лежала на земле и смеялась над нами, когда я оттаскивал Крессиду в сторону. А потом, позже, я видел ее у открытого окна. И в доме играла музыка. Элла Фицджеральд пела.

— А сами вы где были?

— На реке, в лодке, конечно.

— Вы ведь говорили, что уже легли спать. Может, расскажете, каким образом опять там очутились?

— Хотел убедиться, что с ней все в порядке.

Все это приходилось вытаскивать из старика буквально клещами. И то, что вытащили, оказалось просто ужасным. В ночь убийства Спейн отправился к Эванджелин, чтобы потребовать от нее прекратить преследовать его своим злословием, но она лишь рассмеялась ему прямо в лицо, а потом довершила дело тем, что вовлекла его в разнузданный сексуальный акт, который Крессида, которая все это невольно видела, позднее охарактеризовала как изнасилование, причем в роли насильника выступала Эванджелин. Показания Крессиды тоже вылезали на белый свет болезненно и мелкими порциями: в тот день, но раньше по времени, она совершенно случайно, впервые в жизни повстречалась с Алкионой. Одного взгляда на девушку ей было достаточно, чтобы догадаться, кто отец, — та была ну просто вылитый Вэл Суини. И это подтвердило ее давние подозрения, что у Вэла с Эванджелин была сексуальная связь. Более того, связь, по всей видимости, началась еще до брака Крессиды с Вэлом и продолжалась все время этого брака. Когда Кресси заявила о своем открытии Вэлу, тот перевернул ситуацию, пригрозив заявить властям, что она оставляет восьмилетнего сына на попечении «извращенца, бывшего священника». Вот вам и готовые условия для применения насилия. Когда Спейн, а потом и Крессида появились в саду Эванджелин Уолтер, они были в ярости и отчаянии.

Когда Фрэнк спросил, где в это время находился Гил, Спейн ответил, что мальчик был в машине или в его коттедже, в шоке после того, как стал свидетелем беспощадно жестокого избиения матери собственным отцом. Вот детективы и решили, что старик защищает Крессиду. Или его больше заботил Гил? А гнусные намеки Эванджелин Уолтер на его нежное отношение к мальчику? Фрэнк пошел дальше и принялся изучать улики против Валентайна Суини, обнаруженные в багажнике его брошенной машины: перепачканную кровью одежду убитой женщины, свитер и вельветовые брюки самого Суини, тоже в крови, и деревянный сундучок, набитый личными бумагами покойной. И самая убойная из них: завернутый в газету за то же число миниатюрный диктофон, который — по счастью или в силу особенностей конструкции — оставался включенным в течение всего разговора Эванджелин с Суини. Потрясенный Фил Макбрайд назвал это «настоящим садистским спектаклем, только в словах». После чего сомнений в виновности Суини не осталось. Что было очень удобно, если не сказать больше.

Но одна вещь всегда не давала Фрэнку покоя. По причине весьма своевременной смерти Суини диктофон не был представлен в суде, так что запись никто не подвергал тщательной криминалистической экспертизе, которая, несомненно, потребовалась бы. Не изучалась и связь диктофона и газеты, в которую он был завернут, по крайней мере Фрэнк об этом не слышал. Дело не в том, что он стремился эту связь найти, да к тому же, по молчаливому уговору между ним и Макбрайдом, эта тема вообще считалась табу. И тем не менее мысль об этом опять терзала его даже десять лет спустя. Фрэнк никогда не сомневался, что именно Суини убил Эванджелин Уолтер; нет, его мучило другое: а не помогал ли кто-нибудь убийце? И если да, то кто? И по какой причине?

Маленький Гил опять как бы дергал его за локоть. Превознося Крессиду за ее преданность своему глухому сыну, каждый отдельный свидетель пользовался практически теми же словами: «Ребенок всегда был рядом с ней, она не спускала с него глаз». «Господи, — думал Фрэнк, — предположим, это истинная правда. И что тогда? Ладно, хватит с меня. Хватит!»

Фрэнк стер проклятый файл и выключил компьютер. Гил снова был отодвинут на задний план. И без него проблем предостаточно. Жена вот-вот вернется домой, а он так и не сказал ей ни о своей болезни, ни о необходимости операции, хотя понимал — она посчитает это еще одним примером того, что Фрэнк живет в своем собственном мире, хотя на самом деле он просто не мог справиться с собственным страхом. И еще он виновато признался себе, что и издателя своего не удосужился предупредить о проблемах со здоровьем. Когда Ребекка сообщила ему, что отменила отпуск в честь его предстоящего визита в Лондон, Рекальдо никак не отреагировал. Не преднамеренно, скорее в силу детского желания не вспоминать об операции — может, обойдется. Он криво усмехнулся, пригладил ладонью волосы, радуясь, что избавлен от всех хлопот, связанных с двумя его первыми, уже надоевшими книгами — никаких встреч, просмотров, торжественных обедов «в честь знаменитости», — а теперь появилась возможность, если он проявит должное хитроумие, избежать и всех последующих рекламных мероприятий.

Ему также пришло в голову, что какой-нибудь отвлекающий маневр мог бы помочь им с Кресси преодолеть этот кризис, а ему — ускорить выздоровление. Если бы он уже начал поиски нового дома вместо того, чтобы сбежать в Керри, уже могли бы появиться какие-нибудь варианты. Оглядев скудно освещенную столовую, Фрэнк подумал, насколько мерзко все тут выглядит, особенно если взглянуть глазами вернувшейся домой Кресси. Она всегда ненавидела этот дом, это предместье, близость города. Если бы он тогда все не испортил — в Уотерфорде, когда они шли вдоль реки, — они, вероятно, уже подобрали бы себе идеальный дом; но как только он понял, что они все время избегают даже упоминать о Корибине, тут же испугался, что любой другой дом окажется неподходящим, и мужество его покинуло. Пути назад не было. Нельзя же было в самом деле рассказать детям все, что тогда произошло, дав им возможность самим судить о прошлом.

Рекальдо усилием воли стряхнул с себя апатию. На свете есть тысячи очень привлекательных мест, куда можно перебраться. И вероятно, это окажется вполне им по карману. Продюсеры заплатили ему очень прилично. Единственный сомнительный момент — как долго будет бить этот денежный фонтан. Как и всякого писателя, его беспокоило, на какое время ему хватит вдохновения и удачливости. Фрэнк скрестил пальцы, нетерпеливо отодвинул назад стул и позвал Кэти-Мей.

— Хочешь, поедем в Дублин? — спросил он удочери. — У меня там есть несколько дел, но у нас будет время съесть по гамбургеру. Ну, что скажешь?

— Надо купить цветы для мамочки, — предложила Кэти-Мей.

— Отличная мысль! — Он обнял малышку за плечи и прислонился своей пергаментной щекой к ее щечке.

Три часа спустя они вернулись домой с огромным букетом красных роз, новым кожаным ошейником, поводком для Рафферти и ворохом рекламных объявлений от пяти агентов по продаже недвижимости. Отец и дочь уселись за кухонный стол и стали все просматривать. К его удивлению, просмотрев примерно половину, он наткнулся на подробнейшее описание Корибина с цветной фотографией. Фрэнк смотрел на нее некоторое время, потом толкнул фото через стол к дочери.

— Что думаешь по поводу этого? — спросил он.

— Вот этот мне нравится больше, — заявила Кэти-Мей самым милым и независимым тоном, бросив лишь беглый взгляд на фото. В руке она держала страничку с плохо отпечатавшимся черно-белым снимком великолепно и пропорционально спланированного дома недалеко от Авоки в графстве Уиклоу. — Смотри, папочка, здесь в саду есть загон для собак — Рафферти понравится!

— Вопрос в том, моя маленькая, понравится ли там тебе, — заметил он. Кэти-Мей часто закивала с такой силой, что, казалось, сейчас у нее голова оторвется, и энтузиазм дочки открыл Фрэнку глаза на то, что в своих расчетах они с Крессидой в какой-то момент отодвинули на задний план не только сына, но и дочь. — Тебе не нравилось жить в Оксфорде? — мягко спросил он.

Кэти-Мей подняла удивленный взгляд.

— В общем, нет, — медленно произнесла она. — Мне там школа не очень нравилась. Другие дети надо мной все время смеялись. Говорили, у меня смешной акцент. — Тут у нее скривились губы. — У самих смешной! — Она задумчиво улыбнулась. — Друзей у меня там не было. Ни одной подруги, я же не могла никого пригласить к себе. Потому что дедушка болел. — Она пожала плечами. — Я и вправду очень-очень рада, папочка, что вернулась домой.

— А дедушка? Он тебе нравился? — Дедушка — такое взрослое слово для маленькой девочки! Она всегда называла его именно так, не «дед», не «дедуля» — а это о многом говорило!

— Ну, он, конечно, немножко на меня сердился, особенно когда я была еще совсем маленькая. — Кэти-Мей подняла на отца глаза. — Хотел, чтобы я все время вела себя тихо, потому что не любил шум. Но он не всегда был такой. Иногда мне разные истории рассказывал. Про войну. — Тут глаза ее расширились. — А ты знаешь, папочка? Дедушка был солдатом в Греции! И все его товарищи погибли. Пап, а что такое товарищи?

— Друзья, — ответил Фрэнк. — Его друзья.

Кэти-Мей некоторое время обдумывала услышанное.

— Он плакал о них и молился за их бессмертные души! — Она явно повторяла чужие слова. — Очень грустно, правда? Я и не знала, что старые люди тоже плачут. А потом начинал на меня сердиться и кричал, чтобы я убиралась вон. Странный он был немного. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Мамочка сказала, он не очень хорошо себя чувствует, потому что очень-очень старый.

— Но он тебе нравился?

Кэти-Мей наморщила носик:

— Ну, не совсем. Он не всегда был добрый, не так, как ты или мамочка. Мне лучше тут, с тобой, а еще лучше будет, когда и мама будет с нами, — добавила она деловым тоном.

И ее отец понял, что никогда еще не ставил себя на место своей маленькой дочери, никогда не пытался вообразить, что это такое — жить в зависимости от капризов старого сварливого скряги. Они с Кресси — хотели того или нет — все запутали и испортили, и больше всех был виноват в этом он сам. Фрэнк буквально отгородил Кресси от всего мира. Использовал свою работу в полиции и школу Гила, чтобы развязать себе руки для новой карьеры. Убедил себя в том, что так надо, потому что его успех нужен его семье, но это было правдой только наполовину. Ему нравилось писать, и он хотел продолжать писать, так как знал, что пишет на хорошем уровне. А поскольку желание сочинять пришло к нему поздно, Рекальдо трясся над ним, над свободой, которую ему принесло творчество. И неизбежный, рано или поздно, конец успешной карьеры его пугал. Равно как и Крессиду. Помня об этом, разве можно было считать писательство лишь потворством собственным желаниям?

В ночь перед похоронами отца Кресси обвинила мужа в том, что он всю жизнь испытывал ее терпение, постоянно устраивая непостижимые испытания для ее любви, ставя всевозможные преграды, которые ей все время приходилось преодолевать. И она была права. И даже если она не скажет этого ему опять, когда услышит о предстоящей операции, все равно будет считать это очередным крушением всех надежд и полным крахом. Его любви или своей? И почему он наделал столько глупостей? Лгал и притворялся. Ведь Кресси прекрасно понимала — так же как и он сам, — что настоящей причиной того, что Фрэнк отказался жить в Оксфорде, было вовсе не то, что он не ладил со своим тестем, а нежелание начинать с нуля там, где его никто не знал. Ему и в голову до настоящего момента не приходило, что их маленькая дочь может чувствовать то же самое.

Рекальдо тяжело поднялся.

— Поедем, малышка, смотаемся в какую-нибудь пиццерию и купим себе чего-нибудь к чаю. — Он с сомнением посмотрел на щенка, который с увлечением драл на куски его старую майку.

— Он тоже поедет с нами, — твердо заявила Кэти-Мей. Она подняла Рафферти с пола и пошла за отцом к машине.

Когда они через полчаса вернулись, возле дома уже был припаркован «фольксваген-жук», а в дверях стояла Крессида с озабоченным выражением на лице. Кэти-Мей выскочила из машины.

— Мамочка, мамочка, мамочка! — кричала она, устремляясь прямо в объятия Крессиды. Рафферти, тявкая, несся следом.

— А это кто? — Крессида освободилась от объятий дочери, подняла щенка и стала рассматривать.

— Это Рафферти! — Кэти-Мей пританцовывала от радости.

Крессида перевела взгляд на Фрэнка и покраснела.

— Вот я и дома, — тихо произнесла она. — Ох, милый, дома! Глазам своим не верю…

Фрэнк положил ей руки на плечи.

— А ты, оказывается, подстриглась, — отметил он, поворачивая жену в разные стороны.

С этой только что уложенной стильной прической она выглядела немного по-мальчишески и очень юной.

— Как мило, — признал он. — Ты прекрасно выглядишь! Добро пожаловать домой, a stoi[34]! — Он заключил ее в объятия и опустил лицо в ее волосы. Они пахли персиком.

Когда я проснулся, был уже день. Кто-то барабанил в заднюю дверь. Я знал, что это не Шэй, она никогда не стучала. Я здорово замерз, просто окоченел, умирал от голода, и мне вовсе не хотелось кого-либо видеть, но стук продолжался, становясь все более нетерпеливым. Потом раздался голос:

— Открывай! Я знаю, что ты там!

Голос был женский. Мэрилин Донован. Черт бы ее побрал!

Я потащился к двери и впустил ее. Она огляделась по сторонам, потянула носом застоявшийся воздух.

— Господи! — сказала она. — Видать, лучше не спрашивать, чем ты тут занимался. — Мне захотелось ей врезать. Кого я ненавижу, так это всяких людишек среднего возраста, которые притворяются, что все-все понимают, и вообще любят фамильярничать. Сказать по правде, я всегда держался подальше от взрослых. И тут выдал миссис Донован самый вызывающий взгляд типа «не вздумай ко мне лезть», но она только рассмеялась.

— Ну-ну, — сказала она. — Вижу-вижу, ты страшно свиреп и все такое прочее, вот только, может, ты не откажешься чуток перекусить? Нам надо поговорить. Мне надо с тобой поговорить, Гил Суини.

— Если насчет Шэй…

— Шэй? Кто это, черт побери, — Шэй?

— Я про Норин. Ничем мы с ней тут не занимались, как вы изволили выразиться.

Она опять понюхала воздух — весьма недвусмысленно. Чуть не в лицо мне носом сунулась.

— Значит, ты зовешь ее Шэй? — Она рассмеялась. — Шэй Донован! Звезда эстрады, экрана, новейший поп-идол, так, что ли? — Она наклонила голову. — Звезда сейчас в школе, это во-первых. Я ее сама туда отвезла. Если ты намерен тут болтаться и ждать ее, мне наплевать. Ну, как насчет завтрака?

— А разве у меня есть выбор, миссис Донован?

— Есть, Гил. Еще как есть. Можешь пойти, а можешь и не пойти. Как тебе больше нравится. — Она помолчала. — И чего это ты так враждебно настроен?

И тут — неожиданно и к полному моему отвращению — глаза мои наполнились слезами, и я услышал собственные жалкие всхлипы, которые, как мне показалось, исходили от кого-то другого. Она не двинулась с места, не притронулась ко мне, не стала говорить слова утешения. Просто стояла и спокойно ждала, пока я не взял себя в руки, а потом сказала просто:

— Могу себе представить, чего тебе стоило, мальчик, это возвращение в здешние места. Но тебе не стоит меня бояться, не надо. Машина стоит у дома. — Повернулась и пошла к двери. Чуть помедлив, я последовал за ней.

Сегодня в кои-то веки не шел дождь, но небо было сплошь затянуто тучами, воздух сырой и холодный. Мы ехали в мрачном молчании, когда навстречу из-за поворота вынырнул огромный черный «мерседес», здоровенный, как похоронный катафалк, и чуть не врезался в нас. Я успел разглядеть водителя — это оказался тот самый старикан, который встретился нам с Шэй, когда мы вчера вечером возвращались в коттедж Спейна.

— Этот старый козел когда-нибудь кого-нибудь убьет, прежде чем сам отдаст концы, — буркнула Мэрилин. — Что-то он в последнее время нервный стал, рассеянный.

— А кто это?

Она бросила на меня удивленный взгляд:

— А ты не знаешь? Джер О’Дауд, по прозвищу Весельчак.

У меня екнуло сердце, но я был слишком сосредоточен, пытаясь сохранить хладнокровие, а Мэрилин не произнесла больше ни слова, пока мы не уселись за кухонным столом, на котором возвышались большущий заварочный чайник и огромное блюдо с ломтями черного хлеба домашней выпечки, толсто намазанными маслом. К моему облегчению, она начала болтать о какой-то ерунде, давая мне время прийти в себя. Сначала говорила о Норин, рассказывала, какая девочка умненькая; ее родители возлагают на свою дочь большие надежды и не потерпят никаких фокусов. Норин немножко смешная, но добрая девочка, она здорово умеет ладить с Лаймом. Потом сказала, что у нее тоже есть дочь, Эйслин, учится в Дублине на юридическом, собирается стать адвокатом. Рассказала она и о джазовом трио, сообщила, что Фрэнк тоже играл с «этими ребятами», когда служил в Пэссидж-Саут, а иногда садился за рояль в гостинице, чтобы подзаработать деньжат. «Он отличный музыкант, — заметила она. — Его тут из всех полицейских больше всего уважали». Вот так она переехала от настоящего к прошлому, без усилий, мягко. Невзирая на мои прежние подозрения, я теперь понимал, почему Шэй так хорошо к ней относится.

— Я ведь работала на твою мать, сам знаешь. Я тогда была домработницей суперкласса, самой лучшей во всем графстве. — Мэрилин засмеялась. — Очень собой гордилась. Ты меня совсем не помнишь, а?

Я помотал головой. Не хотелось признаваться, что помню, как она меня всячески избегала, но она, видимо, поняла это по моему лицу.

— Ты был просто прелестный ребенок, тебе было тогда около двух, когда я в первый раз пришла в Корибин. Но ты уже тогда показывал характер, все время устраивал сцены: кричал, визжал, ногами топал. Иногда головой об стенку бился. Я тебя немного побаивалась. А если по правде, как перед Господом, просто не умела с тобой справляться. Никогда не умела толком обращаться с маленькими детьми, даже с собственными. Думаю, это одна из причин, что я работала почти круглые сутки. Лайма практически вырастила Эйслин, стыдно признаться, но это так. Но когда они подросли, стало просто отлично! — Она улыбнулась. — Ты всегда начинал с ума сходить, стоило Крессиде выйти из комнаты. Наверное, именно поэтому она всегда выглядела такой утомленной и напряженной. — Мэрилин помолчала. — Мне потребовалось довольно много времени, чтобы во всем разобраться. А какая она теперь?

Я пожал плечами:

— Такая же по большей части. Тихая и спокойная, немного замкнутая. Последние четыре года мама жила в Оксфорде, ухаживала за моим больным дедом. — Тут наши глаза встретились. — Вечно она всем позволяет взять над собой верх, — добавил я.

Тут она меня удивила.

— Не верь этому. У той Крессиды, которую я знала, энергия прямо-таки фонтаном била, да и сердце было доброе. И не смотри на меня так скептически. Твоя мама, может, и тихая, и спокойная, но сильная — особенно когда дело касается ее семьи.

Мне не хотелось больше слушать, я не желал услышать от нее, что мой отец был настоящий варвар.

— А почему вы от них ушли? — спросил я.

— Да вовсе я не уходила, — прямо ответила она. — Меня выгнали! Я допустила одну ошибку — посочувствовала Кресси, а она этого терпеть не могла. Это я могу понять — сама такая же.

— И Норин вы все это рассказывали?

— Не все. Мы вчера ночью долго разговаривали. Она знает, как тебе жилось в Корибине. Сказала, что хочет отвести тебя туда; думаю, имеет на это право. Она в тебя здорово втрескалась, если ты еще не заметил. И беспокоится за тебя. А я не желаю, чтобы девочка страдала, ты меня слышишь?

— Что еще вы ей рассказали?

— Не так уж много. На самом деле я пыталась выяснить, сколько ты ей рассказал. А она расспрашивала о Джоне Спейне.

— И?..

— А что я могла ей сообщить, кроме того, что сама знаю? А это не слишком много, по большей части слухи да сплетни. Тебе бы лучше у Фрэнка спросить. Могу поспорить, он-то знает всю эту историю.

Тут у меня вырвалось:

— А вы мне расскажете, что знаете?

Тетка Шэй налила себе еще чаю.

— Джон Спейн прожил здесь лет двадцать, если не больше. Отличный был рыбак; помню, когда он тут только появился, то сперва именно за рыбака и пытался себя выдавать. Веселый был, только не мог утаить, что он человек хорошо образованный. Понятия не имею, как тут стало известно его прошлое, но люди откуда-то узнали. Это же Пэссидж-Саут, тут от сплетен и оглохнуть недолго. Джон был когда-то священником в ордене иезуитов и профессором университета в Риме, а потом в Гарварде, так что, вероятно, лучше многих понимал в педагогике и воспитании.

— А что привело его в эти места?

— Он тут родился неподалеку, кажется, где-то возле Дейнгина. И вот однажды просто появился тут, поселился в заброшенном здании школы и попытался его немного восстановить. Да… бедняга был совершенно безнадежен, когда надо было что-то сделать руками. Мой свекор, Дес, Господь упокой его душу, сжалился над ним и сделал большую часть всей работы, да еще нескольких своих приятелей привлек. А когда Спейн вызвался учить наших ребятишек — в том числе и моего Стива, и отца Норин, — Дес учуял запах жареного. В те дни в газетах было полно сообщений о скандалах, в которых были замешаны священники, и по большей части это было связано с детьми, доверенными их попечению. Кое-что, конечно, было правдой, но далеко не все; однако должный эффект они произвели, и далеко не всегда в отношении одних только виновных. Как только возник слух, что наш Спейн — священник-извращенец, он тут же начал распространяться; так продолжалось года два, пока из Бостона не приехала тетка Стива, Молли. Она нам все и рассказала. Она была просто битком набита такими историями. Так вот, Спейн, может, и был старым похотливым козлом, но детьми он никогда не интересовался. Женщины, вот на чем он погорел. А он всего-то увел жену какого-то там посла, а та потом покончила с собой — что-то в этом роде.

— Консуэла. — Имя буквально выскочило у меня.

— Что?

— Ее звали Консуэла. Это имя было золотыми буквами написано на борту его лодки, внутри. — Мэрилин смотрела на меня, слегка приоткрыв рот. — И он часто с ней разговаривал.

— Ты помнишь? Господи помилуй, как грустно! — Она пристально на меня посмотрела, склонив голову набок. — И ты сейчас в первый раз об этом заговорил, да?

Я ничего на это не ответил.

— А потом что было?

— Молли рассказала, что та женщина бросила из-за Джона мужа и детей. И всю свою блестящую жизнь. Но счастья им не было, ни минуты покоя. Их преследовала пресса, да так, что бедная женщина покончила с собой — выбросилась из окна и разбилась насмерть. Это все журналисты, самодовольные ханжи и лицемерные подонки, ничего больше! — Мэрилин откинулась и посмотрела на меня так, словно пыталась определить, стоит ли продолжать. Я ждал. — Вот что тебе следует знать, Гил. — Она тщательно подбирала слова. — Незадолго до того как Джон Спейн утонул, в округе о нем начали распространяться разные грязные сплетни и слухи… что он был педо… педофил. — Она споткнулась об это слово. Лицо ее стало пунцовым. — Ты говорил Норин, что в этом доме убили женщину, так ведь?

— Да. Мне очень жаль, если это вас расстраивает. То есть я понимаю…

Мэрилин отмахнулась:

— Не важно. Это всем тут известно. Кто угодно мог ей рассказать об этом задолго до тебя, чистая случайность, что никто не сподобился. Лично я себе не позволяю думать об этом, потому что иначе просто не смогла бы здесь жить, хотя мне тут очень нравится. Мы со Стивом никогда эту тему не обсуждаем. Никогда. Думаю, мы оба пытаемся забыть. Грустное это было дело, все вместе взятое. Кучу людей зацепило самым скверным образом. — Она снова замолчала, потом продолжила очень деловым тоном: — Ладно. Что я хочу сказать — женщина, которая жила в этом доме, она и была убита. Говорили, как раз она распространяла сплетни про Джона Спейна. Гнусные слухи, Гил. Она особенно напирала на то, что он… сексуально приставал к тебе.

Почему это меня не удивило? Разве я знал про эти сплетни? Может, это Трап мне о них говорил, чтобы предупредить меня? Или мама? Нет, вряд ли, потому что по какой-то странной ассоциации я тут же понял, что это не был ни один из них. Я закрыл глаза, но озарение не приходило. Я чувствовал, как горит у меня лицо, но смотрел теперь прямо ей в глаза.

— Такого никогда не было. Ни он, ни мой отец — никогда. Я бы такого ни за что не забыл, уж в этом-то я уверен совершенно. Отец бил меня смертным боем, но это единственное насилие, которое я испытал и которое точно помню. Джон Спейн и пальцем ко мне не притронулся.

Мэрилин грустно вздохнула и медленно покачала головой:

— Да, конечно. Единственная причина, почему я об этом упомянула, Гил, — просто не хочу, чтобы ты цеплялся за старые сплетни и думал как-то иначе. Джон Спейн, упокой Господь его душу, прожил в здешних местах не год и не два, и люди, зная, кто он такой, все время наблюдали за ним, так что если бы старик хоть раз позволил себе хоть что-то в этом роде, могу тебя уверить, все сразу стало бы известно. Эта женщина была просто гнусная тварь, она ненавидела Спейна. Бог знает, за что. Я лично не знаю, хотя много об этом думала.

— Спасибо. — Шэй была совершенно права, Мэрилин — нормальная тетка. — А вы с ней были знакомы?

— Да, я и у нее убиралась. А как же, я тут практически на всех этих приезжих вкалывала. Это теперь удивляюсь, откуда у меня бралось столько сил… Она была американка, какая-то там искусствоведка. Готовила каталоги для галереи О’Фаолейн в Дейнгине. Твоя мама тоже работала в галерее миссис О’Фаолейн, на полставки — они дружили. Кажется, эта миссис Уолтер прожила здесь лет девять или десять.

Ледяной холод пополз по ногам, забираясь все выше и выше.

— Миссис Уолтер?

— Да, Эванджелин Уолтер. — Мэрилин захихикала и вдруг произнесла с американским акцентом: — «Зовите меня просто Вэнджи, дорогая». Когда она это говорила, я не могла избавиться от желания назвать ее «вагина». — И фыркнула. — Господи, вот стыдоба-то! — Она вновь стала серьезной. — Упокой Господи ее бедную, измученную душу! — добавила она благочестиво.

— Измученную?

— Ну да, мне так всегда казалось, я ведь с ней каждую неделю виделась. Миссис Уолтер была очень одинока, полностью погружена в себя, никогда у нее ни для кого доброго слова не находилось, даже для тех, кто считал ее своим другом. Очень страдала от неврозов.

— А много у нее было друзей?

Мэрилин мой вопрос, кажется, удивил.

— Здесь не было. Но она довольно много ездила. Думаю, Весельчак О’Дауд — то есть Джер О’Дауд — был самым близким ее другом. Не разлей вода, вот какие они были. Неразлучники, — добавила она себе под нос.

— Он был дружен и с моим отцом, не так ли? — спросил я наугад.

Мэрилин бросила на меня странный взгляд:

— Не уверена, что это можно так назвать, хотя, конечно, они вместе крутили какие-то дела. Оба входили в совет директоров гостиницы «Атлантис». Ее потом закрыли, перестроили в шикарный жилой дом. — Я был уверен, она чего-то недоговаривает, но слишком нервничал, чтобы на нее давить.

— А с моей мамой миссис Уолтер дружила?

— С твоей мамой? — поразилась Мэрилин. — Нет, я бы не сказала. Миссис Уолтер, если можно так выразиться, не была создана для женского общества. Никоим образом.

Я никак не мог полностью осознать то, что она мне только что сказала. Та женщина, что тогда смеялась над нами, была матерью Алкионы? Если это так, почему Кресси все эти годы ухаживала за ее полоумной дочерью? Этот вопрос я задать не мог, не хотел слышать, что Мэрилин скажет по этому поводу, или, если уж совсем точно, не хотел, чтобы она подтвердила еще одно мое опасение. Я молча смотрел на нее через стол: она уставилась в окно, о чем-то задумавшись. Я налил себе еще остывшего чаю и отпил глоток. Странно, каким погруженным в себя может выглядеть человек, когда то, что вертится у него в голове, гораздо более интересно, чем все, что ему говорят. Я, по сути дела, почти не воспринимал сейчас внешний мир. И продолжал думать о яхте, о названии, написанном на ее транце, о людях, которые в тот день находились на борту. Теперь наконец я знал, кто они такие: мой отец, мистер О’Дауд, его приятельница миссис Уолтер и «леди в белом» — Алкиона Уолтер.

— У нее была дочь? — Я хотел подтверждения своей догадки.

Мэрилин с трудом сглотнула.

— Да, — пробормотала она. — Я-то ее никогда не видела, но мне говорили, она появилась здесь за день до убийства миссис Уолтер. Странно это. Насколько мне известно, она никогда раньше к матери не приезжала. Кажется, была умственно отсталая. Когда миссис Уолтер перебралась сюда из Нью-Йорка, девушку поместили в монастырь в Типперэри. К монахиням. Там ее все время и держали, взаперти.

— А почему миссис… Почему эта женщина перебралась сюда?

— Ну, знаешь, спроси чего полегче… Странный поступок, совершенно непонятный для человека, занимающегося искусством, не правда ли? Ей бы в большом городе поселиться. Я что имею в виду — кроме галереи миссис О’Фаолейн, другая ближайшая картинная галерея есть только в Корке, в самом городе.

— А почему девушку держали взаперти в монастыре?

— Не знаю, могу только сказать, что немногие способны ухаживать за такими, как она. Миссис Уолтер точно была не из их числа. Говорили, по ее виду нельзя было сказать, что эта девушка… э-э-э… умственно отсталая. — Мэрилин широко улыбнулась.

Мы некоторое время сидели молча, и я пытался понять, почему моя мать все эти годы навещала Алкиону. До сего времени — если вообще об этом задумывался — я всегда считал, что она гостит у нас и мама к ней ездит потому, что опекуном Алкионы был наш друг Муррей Магро, а поскольку он и его жена Грейс жили в Оксфорде, а мы жили в Ирландии… Теперь же в голове у меня крутилось сразу несколько объяснений, а также еще одна тревожная мысль, которую я прежде для собственного спокойствия все время отбрасывал в сторону и которая теперь преследовала меня: у Алкионы и у меня был одинаковый цвет волос, одинаковые глаза, даже несмотря на то, что ее глаза совершенно ничего не выражали. Тут не надо быть большим специалистом, чтобы все понять. Гил Суини, сын убийцы. А какое отношение к этому убийству имела Алкиона?

— Расследование тогда проводилось? — спросил я внезапно, застав ее врасплох.

— Что? Расследование убийства миссис Уолтер? Да, конечно.

— И кто его вел? — продолжал я.

Мэрилин, казалось, этот вопрос удивил, но она все равно ответила:

— Ну, Фрэнк, конечно, поскольку он был тут, рядом — служил в полиции в Пэссидж-Саут. Еще пара детективов из Корка. Одного звали Коффи — я с ним никогда не встречалась. А тот, что допрашивал меня, был из Дублина. Макбрайд его звали. Настоящий дублинец, остроумный такой. — Она чуть оттаяла, коснувшись этой темы. — Разговаривая с ним, можно было подумать, что он обычное трепло, — все время шуточки отпускал. Но несмотря на всю эту ерунду, свое дело знал. Ни черта от него не ускользнуло бы. Манеры, конечно, не такие изысканные, как у Фрэнка, да и образование, наверное, не такое. «Нет, правда? Три или четыре языка — можешь читать, старина, и читать, и писать? А я все никак от своего акцента не избавлюсь, ну никак!» Немножко флиртовал, было такое, — невинно добавила Мэрилин. — Но он не мой тип.

Тут я подумал, что Марк, дружок Фила, был бы рад это слышать. Мэрилин поднялась:

— Хочешь съездить в Корибин, Гил? Дом выставлен на продажу, знаешь? Я была утром у аукциониста и взяла у него ключи на случай, если захочешь посмотреть. Могу тебя отвезти, если есть желание.

Я покачал головой:

— Нет. Нет, спасибо, не сейчас. Никогда!

Она удивленно подняла брови:

— А разве вы с Норин не собирались туда сплавать? — Мэрилин явно старалась быть как можно более дружелюбной.

— Да как? — невинно спросил я. — Слишком далеко, долго грести придется, да и вообще… — Я пожал плечами.

— A-а, вот в чем дело: мадам Норин предложила прокатиться на машине своей мамочки, не так ли? Если так, лучше забудь. Я из нее это вчера вытянула. Но, если хочешь, можем отправиться туда все вместе, когда она вернется из школы.

— Нет, спасибо, миссис Донован. Я вообще не хочу туда ехать. Не готов пока.

Фрэнк не мог себя заставить спросить Крессиду о похоронах Алкионы, особенно в присутствии Кэти-Мей, которая ловила каждое их слово. Они ужинали вместе в несколько напряженной, но в целом вполне нормальной обстановке, в полном согласии, сосредоточив все внимание на дочери и Рафферти, который отрабатывал свой хлеб (точнее, корм) тем, что все время их развлекал. После того как Кэти-Мей отправилась спать, взрослые, не особенно торопясь, разгрузили машину, двигаясь даже более медленно, чем того требовало больное сердце Фрэнка. Выглядело это так, словно они опасались остаться наедине друг с другом, без отвлекающего фактора в виде дочери.

Когда все вещи наконец были аккуратно сложены в коридоре, Фрэнк предложил выпить по стаканчику на сон грядущий, но Крессида заявила, что хочет все убрать. «Иначе здесь невозможно пройти. Много времени это не займет. — А потом еще добавила: — А ты иди, присядь, передохни». Фрэнк понял, что жена знает о предстоящей операции. Пошел в кухню и сел, уставившись в стену и прислушиваясь к ее шагам вверх и вниз по лестнице. Мысли его смешались, он пытался сосредоточиться, думал, как бы им снова настроиться на одну волну.

— Я бы не отказалась от чашки чаю, если ты заваришь, — сказала Крессида, просунув голову в дверь после пятого похода наверх. — Уже почти закончила.

Фрэнк включил чайник, заварил чай, потом нетерпеливо поставил на стол два стакана и початую бутылку «Хеннесси».

Пару минут спустя она проскользнула в кухню. Волосы успела причесать, переоделась в старые джинсы и заношенный зеленый свитер, которого он на ней уже много лет не видел. Теперь было заметно, как она похудела.

— Здорово выглядишь, — заметил Фрэнк.

Крессида рассмеялась.

— Мы с тобой прямо как пара гончих, — сказала она. — Ни унции лишнего веса. — Голос ее звучал совсем так же, как когда-то прежде. Четкое английское произношение, чуть смягченное вновь вернувшимся к ней акцентом, присущим уроженцам графства Корк, — ему это очень нравилось. Она взяла его ладони в свои. — Я вернулась к тебе, дорогой. Я знаю про шунтирование. Не волнуйся, все будет хорошо.

— И давно ты знаешь? — Он не мог взглянуть ей в глаза, боясь увидеть в них жалость.

— Со дня похорон. Звонила в больницу из Типперэри, но это никак с тобой не связано.

Она не сказала, что нашла письмо из больницы, которое он забыл под подушкой в Оксфорде.

— Мне просто был нужен новый рецепт. На мои обычные пилюли. Случайно попала на Джо — его секретарша куда-то вышла. И он мне все рассказал. — Она погладила его по щеке.

На самом деле Крессида звонила доктору Бойлену через день после похорон, чтобы все выяснить. «Не давите на него, — посоветовал доктор. — Фрэнк сейчас не в том состоянии. Все твердит мне, что у него все в порядке. Но с Вашей помощью он в конце концов дозреет. Крессида, вам придется собраться с силами, моя дорогая, быть сильной за двоих. Это будет очень трудный период для вас обоих». И пообещал не говорить Фрэнку, что она звонила.

— Ты и так четыре года возилась с лежачим больным, — деревянным голосом сказал Рекальдо. — Думаю, тебе совсем не улыбается снова…

Крессида подняла голову:

— Брось, Фрэнк, чего это ты? Я все-таки твоя жена, черт бы меня побрал. Я хочу быть рядом с тобой во всем. — Она перевела дыхание. — Фрэнк? Может, нам настало время поговорить?

— Точно, настало.

— Тогда оставь этот чай, — решительно сказала она. — Налей вот этого. — Кончиком пальца пододвинула к нему стакан, и он налил ей весьма приличную порцию коньяку. Она отпила немного, потом пристроила стакан в ладонях. — Почему ты раньше со мной об этом не говорил?

— Боялся.

— Чего? Что я устрою истерику? Или сбегу?

— Ну, ты ж сама сказала, что тебя уже тошнит от ухода за больными.

— Так оно и было. Но это был мой долг. Папочка был не из самых приятных людей.

— Ему надо было продать все те проклятые картинки и нанять постоянную сиделку, — резко сказал он и очень удивился, когда Крессида засмеялась:

— У него и так была постоянная сиделка. А он был слишком жадным и склочным, чтобы платить ей. — И посмотрела на мужа более серьезно. — На самом деле он просто боялся остаться один. И смерти боялся.

— И нам от этого было очень плохо. А он о нас и не думал.

— Да. Но кажется, это оказалось неплохим опытом для меня. Я многое узнала и поняла за эти четыре года — и о нем, и о самой себе. — Крессида улыбнулась. — Я стала сильнее. Теперь умею прощать. Да, я по-прежнему могу злиться, но научилась с этим справляться. Я теперь уже не бедное забитое существо, каким была прежде, сам помнишь. Пребывание с отцом здорово меня закалило.

— Это дорого тебе обошлось.

— Да, я за это немало заплатила. — Крессида нагнулась к Фрэнку. — Он жутко боялся всяких учреждений, да и женщин тоже. Я не в счет, я его дочь. А он всегда использовал женщин — мою мать, меня, Марджори. Пока ты с ним во всем соглашаешься и слушаешься, он добрый и милый, прямо Санта-Клаус, но я очень скоро поняла, что на самом деле он никогда не любил женщин. Думаю, у него была такая дурацкая убежденность, что если он не будет ими управлять, то они начнут управлять им. Вэл был такой же. И это меня просто поразило — отец был ужасно похож на Вэла, вел себя точно так же, только, Фрэнк, я его никогда не боялась. — В голосе ее и сейчас звучало удивление. — Это было одно из тех открытий, которые я тогда сделала о самой себе. Первое время я все старалась ему угодить, точно так, как когда-то с Вэлом. С тобой у меня все совсем не так, Фрэнк, любимый. Видимо, мне просто надо было пожить вдали от тебя, чтобы это понять и оценить. И научиться с этим мириться. Ты ведешь себя как совершенно взрослый человек, милый, даешь людям возможность самим принимать решения. И совершать ошибки. Это может быть очень привлекательным, но и пугающим — для тех, кто привык жить с диктатором. Это ведь очень сложно — все время быть взрослым, да?

— Почему ты ничего этого мне раньше не говорила?

— А ты почему ничего мне не говорил о своей болезни?

— Я не болен.

— Прекрати, Фрэнк. Если ты пытаешься меня от этого уберечь, перестань. Я уже научилась командовать парадом. А тебе теперь придется научиться немного уступать. Слушаться меня. Я приехала, чтобы быть с тобой, но, если честно, мне бы очень хотелось, чтобы ты меня об этом попросил, дал мне возможность самой сделать выбор.

— Может, я боялся, что ты скажешь «нет»…

Оба в ужасе уставились друг на друга. Они и сами не заметили, как оказались на краю пропасти. Крессида обняла мужа:

— Ох, дорогой мой, любовь моя! Мы же через все можем пройти вместе, не правда ли?

В постель они отправились, держась за руки, и впервые за несколько последних месяцев занялись любовью. Неспешно, нежно. После этого они еще несколько часов лежали без сна и тихонько разговаривали — о предстоящей операции Фрэнка, о том, куда они поедут после нее.

— Я тебе кое-что хочу рассказать, Фрэнк, — сказала она, уже почти засыпая. — После чего намерена окончательно выбросить все это из головы и сосредоточиться на том, чтобы вывести нас всех на путь истинный. Всех. — Она тесно прижалась к нему. — Я все это время как будто сидела в глубокой яме, не только последние несколько лет, а все время. А ты был очень терпелив со мной.

— Я был просто эгоистичной свиньей.

— Это точно, но, может быть, ты имел на это право, а? В любом случае мы оба были хороши.

Фрэнк сел, включил настольную лампу и провел пальцем по лицу жены, обводя его по контуру. Поцеловал ее в нос.

— А ты изменилась. Здорово изменилась.

— И что, нравится?

— Более чем. — Он прижал ее к себе. — Ну, рассказывай.

— Это насчет Алкионы. На похоронах кое-что произошло… Я боялась, что О’Дауд там появится, но он не приехал. На заупокойной мессе присутствовало всего несколько человек. Муррей, Грейс, я и моя старая приятельница, Роза О’Фаолейн.

— Роза?

— Ты знаешь ее?

— Я… э-э-э… встречался с ней. Симпатичная женщина. А как она там оказалась?

— Подожди, про Розу я потом расскажу. Месса была в маленькой часовне в монастыре, на ней присутствовали две оставшиеся там монахини, обе старухи. Очень трогательно это было — они вроде как считали Алкиону своим ребенком. Такие добрые! И как им, должно быть, одиноко торчать в этом старом монастыре, когда все у них уже кануло в прошлое. Они казались такими иссохшими, хрупкими, когда садились в такси, чтобы ехать домой. Все остальные вернулись потом в гостиницу, Муррей напился и пустил слезу. Бедная Грейс! А когда он начал распускать сопли по Эванджелин, она просто ушла в спальню. А я осталась.

— Зачем?

— Хотела его кое о чем спросить. О чем на трезвую голову он ни за что не стал бы говорить. Я хотела точно знать, чем страдала Алкиона и какое отношение к этому имел Вэл Суини.

— И теперь знаешь? — тихонько спросил Фрэнк.

— Да. Он как начал, так уж не смог остановиться. Такое впечатление, что все это сидело в нем, спрятанное внутри, и только и ждало случая, чтобы вырваться наружу. Фрэнк, Муррей присутствовал при том, когда девочка повредила голову. Вэл и Эванджелин тогда жили в Нью-Йорке, а Муррей оканчивал Корнелльский университет. Он как раз гостил у них. Алкионе тогда было около двух лет — уже ходила, болтала без умолку и вообще доставляла массу хлопот. То и дело кричала и плакала. Они ведь никогда не собирались заводить детей, Суини говорил, что они оба совершенно для этого не годятся. Слишком нетерпеливые, они то исполняли любой каприз дочери, то вообще не обращали на нее внимания, так что она без всякого присмотра болталась по квартире.

Это случилось в воскресенье. Они с какими-то друзьями отправились в Центральный парк на пикник. Три или четыре пары. Алкиона была с ними — единственный ребенок. Все много выпили, а потом валялись на солнышке, и тут девочка принялась плакать и визжать. Родители не обратили на это никакого внимания. Муррей сменил ей подгузник и пошел к мусорному контейнеру, чтобы выбросить испачканный. Идти было довольно далеко, но пока он туда шел, все время слышал, что Алкиона орет все громче и громче. А потом он увидел, как Вэл тащит ее куда-то за руку, а она надрывается. Муррей отступил за дерево. Он знал, что если Вэл его заметит, то наверняка подкинет ребенка ему. — Крессида закрыла глаза и тяжело вздохнула.

— И что было дальше?

— Вэл дергал девочку за руку, потом стал подбрасывать вверх, как обычно делают, чтобы отвлечь и успокоить. Она сперва перестала кричать, но он продолжал ее подбрасывать все выше и выше, пока она снова не начала визжать. Он же был здоровенный и мощный мужик, а она — совсем крошка, так что он подбрасывал ее почти на высоту собственных плеч. А потом просто отпустил ее — и она упала на бордюрный камень. А Вэл стоял и смотрел. Подошла какая-то женщина, хотела помочь, но с ребенком вроде бы все было в порядке. Она просто тихо лежала там, но глаза были открыты. Муррей поднял ее, и они пошли назад, к Эванджелин, которая уложила дочку на траву, дала ей бутылочку — и та заснула. Но когда они вернулись домой, она начала хныкать, и они обнаружили на лбу ссадину и большую шишку. Эванджелин хотела тут же отвезти Алкиону в больницу, чтобы ее осмотрели, но Вэл заявил, что на это нет времени, потому что ей пора везти его в аэропорт, иначе он опоздает на самолет.

У него был билет на рейс в Лондон на тот самый вечер. Это была одна из причин, по которой Муррей задержался у них — чтобы помогать Эванджелин, пока Вэл отсутствует. Эванджелин считала, что вылет в восемь, но Вэл все твердил, что рейс «в восемнадцать ноль-ноль, моя милая, а не в восемь». В итоге Эванджелин с Вэлом уехали в аэропорт, а Муррей остался с ребенком.

Алкиона ничего не хотела есть, так что он уложил ее в кроватку с бутылочкой. А она прохныкала, но потом все же заснула. Когда спустя два часа Эванджелин все еще не вернулась, Муррей проверил, как там ребенок, и обнаружил, что с ней творится что-то непонятное. Девочка громко хрипела, лицо все пылало. Когда он повернул ее на бок, ее вырвало. Муррей был очень молод, он растерялся. Мобильных телефонов тогда еще не было, так что он никак не мог связаться с Эванджелин, а по опыту уже знал, что она вполне могла поехать навестить каких-нибудь друзей или в кино. Он оставил ей записку, завернул ребенка, выскочил на улицу и поймал такси. Когда добрался до больницы, девочка уже была без сознания, а на лбу у нее красовалась шишка с куриное яйцо и ссадина.

В больнице, конечно, не поверили тому, что он рассказал. И решили, что Муррей и есть отец, который ее избил. Прошел еще час, Эванджелин не появилась. Медики продолжали нападать на Муррея, обвиняя его в том, что он либо побил девочку, либо уронил ее на землю. Угрожали вызвать полицию. — Тут Крессида тихо заплакала.

Фрэнк еще крепче прижал ее к себе.

— Успокойся милая, — прошептал он. — Дальше рассказывать вовсе не обязательно. — Но он знал, что она должна выговориться, что они оба сейчас вспоминают, как Алкиона напала на Кэти-Мей.

— А что началось, когда обнаружили, что у ребенка трещина в черепе! Сущий ад! Муррея подвергли допросу и держали, пока не объявилась Эванджелин — четыре часа спустя. Потом их допрашивали обоих, день за днем вызывали почти неделю, пока наконец не нашли ту женщину, которая предлагала свою помощь в парке. Алкиона была без сознания недели две, и все это время Вэл оставался в Лондоне. В сущности, Эванджелин его больше не видела. Муррей тоже свалил к чертовой бабушке. Ее он после этого не видел лет семь или восемь, а к тому времени Уолтер уже села Вэлу на хвост. — Крессида покачала головой, словно сама не в силах поверить тому, что говорит. — Она следила за ним еще до того, как я с ним познакомилась.

— Гнусная тварь, вот кто он был!

— Да уж. Я-то думала, это что-то во мне вызывает у него такую реакцию. — В голосе Крессиды звучало изумление. — А он, как оказалось, всегда был склонен к насилию.

— Да, она отомстила ему. Всем нам отомстила, — произнес Фрэнк как бы про себя.

Кресси, кажется, не услышала.

— Я делала то же самое, что и она, — всегда покрывала, Вэла… Я… я… Если бы она взялась за него раньше… Она же могла…

— Что? — мягко спросил Фрэнк. — Предъявить ему обвинение? — Он-то по собственному опыту знал, как это легко — обвинить того из родителей, кто первым подвернулся под руку. И как неохотно полиция любой страны занимается разборкой семейных дрязг, насколько в таких делах все смазано, неясно. В то же время ему было не совсем понятно, как удалось тогда вывернуться Эванджелин Уолтер. Скорее всего заявила, что это был несчастный случай. Он отметил, что Крессида в это не верила. Слишком хорошо ей был знаком непредсказуемый темперамент Суини.

Она снова тесно прижалась к нему:

— Мне еще столько тебе надо рассказать!

— Мне тоже, — ответил он. — Но давай сперва поспим. Ты долго сюда добиралась. — Он чуть отстранился и улыбнулся ей. — Ты такая мужественная и такая умница! В следующий раз, когда я начну вещать и разглагольствовать, заткни мне пасть. Ох, Кресси, милая моя, любимая, добро пожаловать домой!

Я почти рассчитывал, что Мэрилин вернется в коттедж. Она и в самом деле вернулась около половины третьего. Вид у нее был смущенный и расстроенный.

— Ты когда домой собираешься? — ни с того ни с сего спросила она.

Я тут же напрягся:

— Не знаю. Когда-нибудь. — Что означало: «Не суй свой нос в чужие дела».

Мэрилин сразу все поняла и недовольно уставилась на меня:

— Господи, да чего ж ты нервный сукин сын, вспыхиваешь прямо как порох! Я такого вроде бы не заслужила! — Казалось, она сейчас хлопнет дверью, но, когда я извинился, она осталась. — Ладно, проехали. Я тебе в двух словах все изложу. Полагаю, у тебя есть связь с родителями. И пока ты опять не завелся, предупреждаю: мне вовсе не нужен их номер телефона. Чего я хочу, так это чтобы ты передал им сообщение от меня. Передашь?

— Да, — покорно сказал я. — Извините, если я был груб…

— Ладно, парень, все в порядке. Ты просто перенервничал. Забудем. — Она покусала губу. Никакой помады, отметил я. — Я была в Корибине. Аукцион через неделю. А теперь слушай внимательно — я уверена, это важно. Фрэнк пишет детективные романы? Случайно, не под именем Фрэнка Вентри?

Я не знал, что ответить — Фрэнк запретил нам обсуждать это, и теперь я начинал понимать почему. Мэрилин внимательно наблюдала за мной, так что прочла ответ на моем лице.

— Понятно, — кивнула она. — Я так и думала. Скажи ему, что там была одна женщина, журналистка, разговаривала с аукционистом. У нее легкий американский акцент, но она точно ирландка. Он нам там все показал. Заметь, меня он полностью игнорировал. Не стоит удивляться, правда? Я не потяну на серьезного участника торгов. Просто таскалась за ними следом. Она вроде бы тоже самим домом не интересовалась — и это меня здорово насторожило, потому что она все время старалась перевести разговор на вашу семью, Гил. И на убийство миссис Уолтер! — добавила она выразительно. — Я прямо чуть не рухнула на месте, когда эта особа стала рассказывать, что была здесь в то время и встречалась с «этим сногсшибательным красавцем из полиции, с Фрэнком Рекальдо». И как его совершенно невозможно забыть — такая экзотическая фамилия! И разве мы не знаем, что он пишет детективные романы, а еще путевые заметки. У нее все было уже записано, у этой любопытной суки. Так, а теперь самое важное. То, что тебе надо ему передать. Она сказала, что готовит серию статей о нераскрытых преступлениях для воскресного приложения к «Дейли ньюс». Что ж, раз она работает на эту паршивую газетенку, нетрудно понять, к чему она клонит, уж я-то сразу просекла. Гил, беда пришла. Я потом отвела аукциониста в сторонку и спросила, как ее зовут. Передай Фрэнку, что нынче в Корибине была Фиона Мур. Я не могла ее вспомнить, но когда ехала назад, заскочила к Айфи Хасси, в Пэссидж-Саут. Айфи мне и напомнила, что она действительно была здесь, когда случилось убийство, задавала кучу вопросов про Джона Спейна. Такое было впечатление, как будто ее больше интересовал он сам, а не убийство. Запомни имя — Фиона Мур. И еще Айфи кто-то говорил, что это именно Фиона Мур писала про него для американских газет, когда он отрекся от сана. — Мэрилин смотрела на меня так, словно собиралась рассказать всю эту историю, но мне этого вовсе не хотелось. Мне уже надоело слушать сплетни про Трапа.

— А вы с ней встречались, когда она писала про убийство?

— Нет, я тогда болела. Жили мы тогда рядом с пабом Хасси, и Айфи держала меня в курсе всех событий. Но она никому не сказала, что я работала на миссис Уолтер. И муж ее, Майкл, тоже не проболтался. И Фрэнк, конечно. Иначе бы мне устроили… Я ж не умею держать язык за зубами — эти писаки бы все из меня выжали.

Мне такое казалось маловероятным. Я хотел было еще кое о чем ее спросить, но Мэрилин заткнула мне рот.

— Это еще не все! Погоди, дай сказать, что дальше было! Я решила сама кое-что разузнать, как и подобает настоящей сплетнице, и предложила подвезти журналистку, но она заявила, что ее довезут. И вот следующее явление — подкатывает Джер О’Дауд. Теперь понятно, куда это он утром мотался, когда чуть не сшиб нас на дороге.

— Он хочет купить Корибин?

— Купить? Нет, конечно, что ты, мальчик! Он его продает! Это ведь он купил его у твоей матери! Ты не знал? — Я помотал головой, и она понеслась дальше: — Ну да, конечно. Весельчак у нас тут самый крупный домовладелец, прямо-таки магнат! А жучила какой! Я по собственному опыту знаю! Мы-то думали, что покупаем уединенный дом в тихом месте, но этот жадный подонок успел откромсать по здоровенному куску земли с каждой стороны еще до совершения сделки, а потом построил там четыре дома — всего получилось восемь, если считать те, что он выстроил на участке рядом с собственным домом. Жадина хренов! Ближайшие соседи — это, конечно, хорошо, однако совсем не то, на что мы рассчитывали. — Она недовольно фыркнула. — О’Дауд не из тех, кто упустит выгодную сделку. Но с Корибином он просчитался. — Мэрилин радостно захихикала. — У него насчет этого имения были гигантские планы — яхт-клуб там устроить, гостиницу, поле для гольфа… Но тут, — просто курам на смех, — вскоре после того, как твоя мать продала имение, власти графства изменили границы округов, и вместо Комиссии по землеустройству из Данкреа, которая была у него в кармане, ему пришлось иметь дело с такой же комиссией из Дейнгина, а это уже совсем другой коленкор! Корибин оказался ему не по зубам, и у меня есть подозрение, что Весельчак во всем винит твою мать. Не хотелось бы мне встретиться с ним на узкой тропинке — есть в нем что-то такое, гнусное… Ну и, конечно, теперь этот хитрожопый хмырь продает вместе с домом всего пол-акра земли — и один Господь ведает, что он намерен построить на остальном участке.

— Вы хотите купить дом?

— Никогда и ни за что. Он же в жутком состоянии, столько лет заброшен… — нетерпеливо отмахнулась она. — И еще я вот что могу тебе сказать. Эта Фиона тоже не имела ни малейшего намерения его покупать. Вот я и спрашиваю себя: а какого же черта замышляет Весельчак? Развозит ее тут повсюду, прямо как близкий дружок. «Приветик, Фиона! — сказал ей, когда подъехал. — Ты, вижу, с Мэрилин уже познакомилась. Она тебе все про этих Суини может рассказать. — Скотина наглая! — Она ж у них убиралась. — Я повернулась, хотела тут же уйти, но он еще не закончил. — И на бедную Эванджелин Уолтер тоже работала!» Эта Фиона хотела что-то мне сказать, но я ее проигнорировала, залезла в машину. Убила бы подонка! — Мэрилин убрала волосы с раскрасневшегося лица. — Вся эта история дурно попахивает. И знаешь еще что, Гил? У меня ужасное предчувствие, что мы вляпались в какой-то заговор. Могу поклясться, О’Дауд знает, что я была в Корибине! Видимо, ему аукционист сказал. Паранойя у меня начинается, что ли? Господи, я уж и сама не знаю, но, что бы там ни было, уже готова себя казнить, что вообще туда полезла. А Фиона так вокруг него и вьется: Джер то, Джер это… Сюсюкает, сплошные у-тю-тюсеньки! Мне даже на секунду показалось, что это миссис Уолтер воскресла! У меня аж мурашки по спине пошли, точно-точно! Он же всегда за юбками бегал. Но за местными — никогда, вот так. Весельчаку подавай что-нибудь более экзотическое. И цветет он только по воскресеньям, по будням от него проку никакого. Король на любых танцульках — вот кем он себя считает. — Мэрилин разошлась не на шутку. — Эта репортерша в любую минуту может мне на голову свалиться со своими гребаными вопросами. И за каким только чертом ей понадобилось все это снова вытаскивать наружу?! — взорвалась она. — О’Дауд без проблем даст ей мой адрес. Придется мне залечь на дно у Норин в доме на несколько дней, да и семью с собой забрать. И тебе советую, Гил, сделать то же самое — поскорее убраться отсюда к чертовой матери! — Она неловко хлопнула меня по спине. — Не знаю, почему это я так расстроилась… Что-то странное происходит. Знаешь, что он прокричал мне вслед? «А я тебя видел нынче утром с этим малым, что тайком живет в старом коттедже Спейна! И мне кажется, я откуда-то знаю парня!» И пасть свою раззявил, прямо рот до ушей. А выражение на его самодовольной роже при этом такое, словно хотел сказать: «Ну, я что говорил?!» А потом еще и ржать начал. Как сумасшедший, право слово, Господь свидетель! Думает, видать, что он умнее всех, паскуда. Надеюсь, хоть понимает, что делает, потому что этой репортерше я бы не стала переходить дорогу. Так что езжай домой, будь умницей. Пожалуйста. Я всегда опасалась этого мерзавца, думаю, и тебе тоже следует.

— Да почему? Он меня не знает, понятия не имеет, где я живу, что бы он там ни болтал. Я был очень осторожен.

— Хм-м! Недостаточно осторожен, вот что я тебе скажу! Да и Норин тоже. Ведь вы не невидимки. Мне уже несколько человек говорили, что тебя видели. Так что Весельчак все знает в лучшем виде.

— А как он выглядит, миссис Донован? — спокойно спросил я.

— Ты разве не разглядел нынче утром, когда он нас чуть не сбил?

— Не успел.

— Ну, и этого вполне достаточно. У него на лице всегда такая мерзкая ухмылка, и он все время разъезжает вокруг в этой своей огромной машине, всегда в траханых темных очках и в кепочке, чтобы скрыть плешь.

Да, я его видел. В первый же вечер в пабе у Хасси, когда познакомился с братьями Салливан, а потом с Шэй. Черт возьми!

— А где он живет?

— Раньше он жил здесь по соседству, теперь перебрался на тот берег реки, но по-прежнему кое-чем владеет на Трианаке. — Мэрилин замолчала, и это продолжалось так долго, что я уже решил, что она про меня забыла. — Не хотела я говорить, — неохотно продолжила она, — потому что не уверена, что понимаю, что этот проныра задумал. Так что я просто повторю, что он сказал после того, как сообщил, что откуда-то тебя знает. «Дочь миссис Уолтер, Алкиона, умерла на прошлой неделе, ты слыхала, Мэрилин? Эта бедолага могла бы рассказать много интересного, если бы не была полоумной. Мне тут сказали, что миссис Суини, которая теперь миссис Рекальдо, была в Клонмеле на похоронах. Тебе это не кажется странным? Может, бедная Эванджелин наконец дождется теперь справедливости?» Тут он взял эту Мур под ручку и повел к машине. — Мэриями прикусила нижнюю губу. — Попомни мои слова, репортерша собирается разворошить всю эту старую историю! Тебе бы надо поскорее отсюда убираться, Гил. Прямо сегодня. Извини, мальчик, что все так повернулось, но, может быть, ты еще вернешься? — Она слабо улыбнулась. — А то Норин меня на куски порвет.

Она оставила меня в таком замешательстве, что я не мог даже толком разобраться в собственных ощущениях. До сего времени я не включал маму в свои расчеты. Кресси, как я полагал, была в полной безопасности в Оксфорде или Дублине. Известие о смерти Алкионы меня, в сущности, не тронуло: я ее целую вечность не видел и к тому же никогда не любил; но вот мысль о том, что Кресси разъезжает где-то неподалеку, заставила меня осознать, как я оторвался от родных.

После отъезда Мэрилин я несколько раз пытался дозвониться домой, никто не отвечал. Я не стал оставлять сообщение. Вместо этого еще раз обдумал все рассказанное Мэрилин и выработал план дальнейших действий. Снова достал свой мобильник и позвонил главному инспектору Филу Макбрайду в штаб-квартиру полиции в Дублине.

Меня соединили с ним немедленно. Он, видимо, сразу почуял, что надвигается какая-то неприятность, потому что голос звучал необычно серьезно. Никаких шуточек, никаких уменьшительных имен.

— Гил? Чем могу помочь?

— Мне надо с вами кое-что обсудить.

— Давай выкладывай.

— Не по телефону. Может, встретимся?

— Когда?

— Как насчет завтра? — Я уже прикинул, сколько времени займет поездка до Дублина, если Мэрилин меня подбросит.

— Ты все еще во Франции?

— Нет, вернулся.

— Но ты не дома? — Голос теперь звучал еще более осторожно. — Завтра не могу, Гил, у меня дела. Давай в конце недели или в выходной.

Я глубоко вдохнул.

— Я в Западном Корке. На Трианаке.

Последовало долгое молчание. Потом:

— И твои ничего про это не знают. — Это был не вопрос, так что отвечать я не стал. — Именно это ты хотел со мной обсудить? Тогда тебе лучше поговорить с собственными родителями. Я-то что могу тебе сказать? Что у них была возможность все выправить, целых десять лет была, и они ее упустили? Что у меня были вопросы, на которые они, возможно, не захотели бы отвечать?

— Фил, ну пожалуйста! Мне надо знать, что тут произошло.

— Надо знать? Ты уже с кем-нибудь говорил?

Я немного поколебался.

— С Мэрилин Донован.

— О чем?

— Об убийстве той американки. — Не хотелось признаваться, что я знаю ее имя.

— Ах вот как. Ну ладно. С кем-нибудь еще контактировал?

— Нет.

— Нет? Тогда что именно тебя беспокоит?

— Когда я сюда приехал, все как будто снова вернулось. Я ходил в «Олд Корн Стор». Фил? Я помню, что произошло в ту ночь в саду. Моя мать там была, Джон Спейн… Кресси… — Голос мой задрожал. Черт меня побери, да я настоящим плаксой стал!

— Знаю. Послушай, Гил. Что бы ты ни помнил, что бы тебе ни казалось, что ты помнишь, твоя мать тут ни при чем. — Макбрайд говорил спокойно и твердо, но не давая мне возможности вставить хоть слово. — Гил? Обдумай все тщательно. Не припоминаешь ли ты, что видел тогда в саду кого-то еще? — Голос Фила, казалось, доносился откуда-то с другой планеты.

— Да.

— Да? Да? И ты знаешь, кто это был?

— Я видел только его ноги.

— Ох!

— Коричневые ботинки, как у отца. — Я в первый раз произнес это вслух и теперь чувствовал себя Иудой. — И еще я помню запах его одеколона.

— Иисусе! — Макбрайд длинно присвистнул. — Так, встретимся в задней комнате гостиницы «Босуэлз» на Моулзуорт-стрит. В два часа. Если приедешь в Дублин раньше, позвони. Больше ни с кем не говори. Ни с кем. Слышишь? — И положил трубку, прежде чем я успел спросить, распространяется ли запрет на моих родителей. Потом я сложил свои вещи и уселся ждать. Шэй появилась в коттедже около шести, когда я уже почти утратил надежду ее увидеть.

Она уставилась на мой рюкзак, как только вошла.

— Уезжаешь?

— Ага, надо ехать. Тут нельзя рубить сплеча, надо разобраться. Извини, Шэй.

— Я, наверное, ничего не могу сделать, чтобы ты передумал, да? Я тебя снова увижу?

Я обнял ее:

— Надеюсь. Я напишу. Или сообщение пришлю. Или позвоню. Я решил еще годик попутешествовать. Смотаться куда-нибудь далеко — в Австралию, в Штаты. Может, мы с тобой вместе пойдем в колледж. — Мечты, мечты…

Она засопела.

— И, надо полагать, ты ждешь, что я… Ай, ладно, Суини, черт с ним со всем!

— Пожалуйста, не называй меня Суини, — тихонько сказал я. — Пожалуйста!

— Да это ж я просто… просто так… Ох, Гил!.. Я ж ничего такого не имела в виду!

— Знаю, но мне это очень неприятно, — пояснил я как можно спокойнее, но тут же это спокойствие меня покинуло. — Спроси свою тетку про Суини! — крикнул я. — Спроси! Она больше всех про нас знает. Спроси ее.

— Ш-ш-ш-ш! — Шэй положила мне голову на грудь, и мы закачались вместе взад-вперед. — Пойдем приляжем на минутку. Сегодня тебе уже поздно ехать. А завтра я уговорю тетку, и она отвезет тебя утром в Данкреа. — Она хихикнула. — Мэрилин все равно не верит, что я сама доберусь до школы.

Шэй пробыла у меня очень долго; я даже удивился, что Мэрилин не явилась сюда с ружьем, чтобы расправиться со мной. После ее ухода я позволил себе с часок подремать, пока не стало достаточно поздно, чтобы она уже не вернулась или чтобы кто-то из моих невидимых соседей не вылез из дому. У меня было очень странное ощущение, словно я перемещаюсь отдельно от собственного тела, когда я выбрался наружу, в кромешную темноту. Такую же, как в ночь убийства.

Мама тогда спала, свернувшись калачиком на постели, все еще в своем черном свитере и джинсах. А я следом за Трапом выбрался в темный переулок. Он ушел вперед и, видимо, не подозревал, что я следую за ним. Сегодня он в кои-то веки был не в своем обычном комбинезоне, а в старой темно-синей матросской фуфайке и вельветовых штанах, в потрепанной матросской шапочке на голове, так что его трудно было разглядеть во тьме. Я спрятался за камнем и дождался, когда он сядет в лодку, отчалит и начнет грести. После чего начал карабкаться вверх по обрыву.

Когда я взобрался, он уже огибал косу невдалеке от берега и налегал на весла, борясь с течением. И тут от берега несколько дальше по течению вдруг отчалил катер моего отца и устремился к Корибину. Трап сидел спиной к нему, но, думаю, слышал рычание его мотора. И обернулся.

Я сидел и наблюдал, как он долго преодолевает течение, и, когда он удалился на достаточное расстояние, сполз к подножию косы и побежал вслед за ним по берегу. Сперва я никак не мог его разглядеть в темноте, но потом из облаков вынырнула луна, и я увидел, что он уже вылез из лодки, а та болталась на воде между веслами, которые он как-то ухитрился вбить в жидкую грязь, отделявшую меня от сада той женщины. Было полнолуние, но небо затянуто облаками, так что сад то полностью освещался, то погружался во мрак, как бывает, когда мигает освещение, и я видел все происходящее как в калейдоскопе, словно серию разрозненных эпизодов.

…Трап бежит пригнувшись вверх по склону холма, к дому. Огромные стеклянные двери широко распахнуты, но свет нигде не горит. На террасе лежит женщина, рядом с дверью, точно там, где ее оставила моя мать. И что-то там валяется, возле ее головы — может, шарф? — а сама она совершенно голая. Она лежит на животе, подняв попу вверх — я сам так делаю, когда у меня болит живот. Сбоку виднеется что-то белое, наверное, ее одежда. Трап склоняется над ней и долго стоит так. Мне не видно, что он делает. Потом он выпрямляется и исчезает в доме, оставив женщину там, где она лежит. Он не помогает ей встать, ничего не предпринимает, так что она, должно быть, мертва. Кресси убила ее! Нет, нет, нет! Я уже весь дрожу и плачу. Нет! Господи, пожалуйста, пусть она будет живая! Луна уходит за облака. Долгое, очень долгое время ничего не происходит. Начинается прилив, скоро мне уже будет не добраться обратно до коттеджа по берегу. Я бреду по воде до лодки, забираюсь в нее. Под банкой нахожу свернутый брезентовый чехол. Вытаскиваю и пытаюсь им укрыться, но он страшно жесткий и холодный. Я ложусь животом на дно и, держась здоровой рукой за борт, жду, когда вернется Трап. Только глаза все время закрываются.

Не знаю, сколько времени я лежу под брезентом. Все жду, что Трап вот-вот вернется, но он не возвращается. Когда я снова выглядываю наружу, сад залит лунным светом. Теперь тело женщины укрыто одеялом или еще чем-то. Что-то большое и квадратное возвышается на террасе возле распахнутой боковой калитки — оно привлекает мое внимание. Отсюда непонятно, что это такое, но я думаю, что большая коробка, или ящик, или сундук с металлическими ручками. Они поблескивают, когда на него падает свет. Потом я вижу Трапа, который идет вверх по склону — вверх? — и он, наверное, тоже видит этот короб, потому что направляется прямо к нему. Он до него не дотрагивается, по стоит, пока фары приближающегося автомобиля не освещают подъездную дорожку за открытой калиткой.

Трап быстренько сматывается, только я не вижу куда, потому что свет фар все приближается. Машина поворачивает: теперь я вижу свет тормозных задних фонарей, а потом белый луч — он все ближе и ближе к открытой калитке. Я тихонько ахаю, когда вижу, что это мой отец — он обходит задок своего серебристого «лексуса». Идет к коробке и поднимает ее. Она, наверное, тяжелая, потому что он спотыкается и чуть не падает. Потом ставит коробку в багажник и возвращается за чем-то еще, что валяется в траве, поднимает это и швыряет туда же. Когда он выпрямляется возле открытого багажника, я вижу, что он успел переодеться во что-то темное — может, в костюм. Потом идет туда, где лежит женщина, и вдруг замирает на месте. Оглядывается вокруг, нагибается, откидывает и поднимает то, чем она укрыта. Это белое платье или что-то в этом роде, но женщины под ним уже нет. Она исчезла. Мама ее не убила! Мне хочется громко закричать, такое я испытываю облегчение.

Но что собирается делать отец? Он швыряет платье на стол и идет в дом. Загорается свет, много ламп. Теперь мне видно все внутри дома. Он ходит кругами, словно что-то ищет. Или кого-то. У меня сердце вот-вот выскочит из груди от страха, что он сейчас обнаружит Трапа и они подерутся. Но ничего такого не происходит. Свет из открытого окна падает далеко на лужайку, и там, где крутой склон переходит в ровную поверхность, в траве лежит Трап — лицом вниз, закрыв голову руками, чтобы его не было видно. Не знаю, сколько времени отец пробыл в доме — кажется, несколько минут, не больше. Когда он выходит, то останавливается на террасе. У меня сердце опять подпрыгивает к горлу. Теперь он точно заметит Трапа, но, кажется, он его все-таки не видит. Хотя смотрит в правильном направлении, стоя лицом к реке. Поднимает руку и машет кому-то. Машет? Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, кому это он машет, — там, прислонившись к дереву, стоит женщина в длинном шарфе, который развевается на ветру. Когда я поворачиваюсь обратно к дому, отца уже нет.

Я смотрю, как свет фар удаляется и исчезает вдали, потом замечаю, что Трап встал. Он замерз, лежа на земле, так что ему требуется время, чтобы распрямиться. Идет к женщине. Шарф запутался в нижних ветвях дерева. Мне не разглядеть, что он там делает возле дерева, но, кажется, он разговаривает с ней, потому что, когда луна снова появляется на небе, я вижу, что она стоит рядом с ним, и он все еще обнимает ее. Это меня злит, я ведь считал, что мы все ее не любим, потому что она плохая. Они падают назад, в траву. Ой, нет, нет-нет-нет! Не хочу, чтобы он снова затевал все эти поцелуи. Я зажмуриваю глаза крепко-крепко. А когда снова их открываю, Трап уже идет в дом, а женщина лежит на траве возле дерева, вытянувшись, словно спит.

Трап несколько минут остается в доме, а когда выходит, в руках у него ведро и швабра. Он выплескивает немного воды на пол террасы и начинает растирать шваброй — и тут начинается дождь. Он снова уходит в дом. Я все жду, когда женщина тоже бросится в дом, но она не встает. И тут я вдруг понимаю почему — она мертва. Как же так случилось, что я не заметил, как это произошло? Заснул я, что ли, когда они с Трапом катались по траве? Он убил ее, убил! Не знаю как, но для меня главное, что это была не мама. Только вот зачем приезжал отец? Я прижимаю к телу распухшую руку. Он любого может изуродовать одной левой. Почему он махал Трапу? Знал, что женщина мертва? Ох, Господи, он же теперь опять за нас возьмется, он же видел меня в саду… Теперь уж точно убьет.

А это еще что? В верхней части сада появляется какая-то тень. Свет в доме гаснет. Тень? Я вглядываюсь в почти полный мрак и долю секунды вижу кого-то в черном — человек бежит через лужайку к окну. Это не Трап, тот все еще в доме. Меньше ростом. Мама! Что она тут делает? А она уже исчезла. Может, мне только показалось. Вполне могло показаться. Я так напуган, что вжимаюсь в самое дно лодки и замираю. Через некоторое время под брезент рядом со мной кто-то засовывает небольшой сверток, а затем лодка отходит от берега и начинает двигаться. Вокруг ревут приливные волны, сверху хлещет дождь.

Я касаюсь свертка свободной рукой — это тряпка и бумага, внутри два небольших твердых предмета. Я ощупываю их со всех сторон, но не могу понять, что там. Лодка останавливается. Я слышу, как Трап вылезает из нее. Жду. Его рука просовывается под брезент, нащупывает сверток и вытаскивает. Я лежу очень-очень тихо. Может, я даже заснул? Когда я снова высовываю нос наружу, вокруг сплошной мрак. Дождь прекратился, Трапа нигде не видно. Я сбрасываю с себя брезент и вылезаю из лодки. Земля под ногами скользкая. Я уже прохожу половину дорожки к коттеджу, когда вспоминаю, что забыл сложить брезент. Бегу назад, спотыкаюсь о камень. И следующее, что я чувствую, — то, что мама несет меня в дом. Рядом идет Трап, поддерживая ее. Рука у меня вся пульсирует от боли.

В семействе Рекальдо происходили странные и чудесные перемены. После возвращения Крессиды домой напряжение между супругами почти исчезло. Будучи людьми суеверными, они не стали слишком уж пристально изучать причины столь волшебных перемен или обсуждать их, а просто отнесли все свои прежние проблемы и разногласия на счет длительной разлуки. И теперь, когда они снова вместе, все будет просто отлично.

Вечером следующего дня Фрэнк откупорил бутылку «Божоле-Бруийи», и они с Крессидой уселись у кухонного стола друг против друга, просматривая рекламные материалы агентов по продаже недвижимости.

— Спасибо, что дал мне время со всем разобраться, Фрэнк, — сказала она. — И за все это. — Положив руку на пачку буклетов, Кресси откинулась на спинку стула. — Только вот я не уверена, что сейчас подходящее время для переезда. Знаю, я сама об этом заговорила, но Кэти-Мей, кажется, нравится ее школа, а поскольку Гил в отъезде, здесь нам не так уж и тесно, правда?

— Он скоро вернется. — Фрэнк накрыл ее ладонь своей. — Ты ведь обо мне думаешь, да? Об операции?

— Ну конечно. Лучше жить поблизости от приличной больницы и иметь под рукой хорошего врача. И то, и другое здесь есть. Думаю, нам по крайней мере следует подумать. А ты как считаешь?

— Точно так же, но мне этот дом больше не нравится, как и тебе. Я всегда его рассматривал как временное жилье. И никогда не думал, что мы надолго здесь задержимся. — Фрэнк сделал большой глоток из бокала. — Чудо! Я, кажется, начинаю привыкать к хорошему вину, а ты? Видишь ли, любовь моя, можно без проблем перевести Кэти в другую школу, если это сделать быстро. Она горит энтузиазмом, хочет переселиться в деревню. Мы много с ней об этом говорили, пока тебя не было. Если найдется территория для нашего друга Рафферти, все будет отлично. — Он погладил Крессиду по руке. — Ох, Кресси, милая, я так рад, что ты вернулась! Как вспомню…

— …о том, что мы с тобой чувствовали и как себя вели еще неделю назад? Да, я тоже очень рада! — Она наклонилась над столом и поцеловала его. — Я люблю тебя, Фрэнк Рекальдо, ты знаешь это? И все у нас будет хорошо. — Она стала перебирать рекламные буклеты, пока не дошла до одного из них — глянцевого, с надписью «Корибин», который Фрэнк заложил в середину пачки. — А это откуда взялось? — спросила она. При этом Крессида не выглядела ни удивленной, ни расстроенной.

Фрэнк наблюдал за женой, пока та читала текст и рассматривала фото.

— Да я и сам не знал, что он там, пока мы не добрались до дому. Мы их столько набрали, я даже часть успел выкинуть. Может, обсудим этот вариант, Кресси?

Секунду поколебавшись, Крессида встала и, не говоря ни слова, вышла в холл. Ну все, подумал Рекальдо.

Но нет — она почти тут же вернулась, неся свою объемистую сумку. Печально улыбнулась ему, засовывая руку внутрь, и извлекла наружу точно такой же буклет.

— Да, — сказала она. — Нам надо поговорить насчет Корибина. По крайней мере мне надо. Ты-то всегда этого хотел, а вот я была… в таком подавленном состоянии… Я и сейчас еще не совсем пришла в себя. Но теперь самое время. — Крессида взяла ладони Фрэнка в свои. — Я словно уезжала в паломничество по святым местам. Вот чем это в итоге обернулось, понимаешь? Никогда не могла выкинуть этот дом из головы. Мне так не хотелось тогда уезжать из устья Глара, что я забыла все плохое… Фрэнк, я ездила туда. Я видела дом.

— Когда? — спросил он, хотя уже догадался.

— После похорон Алкионы. Я же говорила тебе, что там появилась Роза О’Фаолейн. Я удивилась, увидев ее, но, видимо, это Муррей попросил ее приехать и помочь. Я не знала — оказывается, она организовала поминальную службу по Эванджелин Уолтер через несколько месяцев после нашего отъезда. — Голос Крессиды дрогнул при упоминании проклятого имени, но через секунду она продолжила: — Я уверена, Муррей знал, что Грейс поддерживает связь с Розой. Я-то с ней не общалась, но была рада ее повидать. Она мне все подробно рассказала. Надеялась, что мы заинтересуемся домом, он продается так дешево. И конечно же, я заинтересовалась. И загорелась нетерпением, так хотелось на него взглянуть. Вот мы и поехали туда после похорон. Она вечером взяла ключи у аукциониста — это ее приятель — после того, как дом был закрыт для осмотра, и на следующий день, рано утром, мы его осмотрели. — Она сделала паузу. — Это была ужасная ошибка… а может, и нет. Но шок от вида дома я точно испытала. Там никто не жил с тех пор, как мы уехали, и никто за ним не следил. Он сейчас почти в таком же состоянии, как когда я его впервые увидела. Не совсем в том же, но в очень плохом. О’Дауд так и не получил разрешения на перестройку, которого так добивался. Он, правда, расчистил участок и восстановил старую подъездную дорогу от шоссе. Во всем остальном там, как было. Я, правда, не пошла дальше передней, Фрэнк. — Крессида вся дрожала. — Роза ждала меня снаружи. А я стояла в дверях и только и могла вспомнить, как мы там стояли с Гилом, дрожа как осиновые листья, а я держала его за ручонку. Запах страха до сих пор там присутствует. Это не игра воображения. Я думала, какой безнадежно несчастной я тогда была, а вовсе не о том, как люблю этот дом. И еще о Гиле думала. И никак не могла оттуда уйти.

Крессида низко склонила голову и сложила руки.

— Фрэнк? Ох, милый, я поняла, как это было ужасно. Я тогда твердила, что люблю Корибин, но на самом деле это был только предлог, чтобы не бежать от Вэла. А я себе говорила, что это мой якорь в жизни, что только он дает мне безопасность. Фрэнк, я принесла Гила в жертву куче кирпичей!

— И себя тоже, моя хорошая. Ты боялась, что Гила у тебя отнимут. Не забывай про это. Ты делала то, что тебе в то время казалось самым правильным. — «Что за пошлость я несу», — подумал он про себя и тут же начал снова: — Кресс, ты была парализована страхом. Нельзя забывать о том, что он с тобой вытворял. Гнусный был тип, сущий бандит, убийца! И ты была целиком в его власти. Вот до чего доводит жестокое обращение!

— Но как я могла так подставить Гила! Сам ведь знаешь, что Вэл сделал с Алкионой!

— Ты же об этом тогда не знала, — рассудительно заметил Фрэнк.

— Я знала, чувствовала, что Гилу угрожает опасность. Надо было увезти сына. И как я только обо всем этом не подумала?! Годами оплакивала дом, все время оглядывалась назад, а то, что перед самым носом, даже не замечала. Это самое тяжелое, Фрэнк. Я ведь тебя винила за то, что ты меня оттуда увез. Теперь в это трудно поверить. Ты для нас все сделал, дал любовь, безопасность, крышу над головой. — Она обвела руками вокруг. — И прелестную дочку. А я только и делала, что стенала, как здесь убого и уныло.

Фрэнк расхохотался.

— Да ладно тебе, не делай из этого трагедию. Здесь и впрямь убого и уныло. К тому же я что-то не припоминаю особых твоих стенаний. Думаешь, мне здесь нравится? Конечно, нет. Но, дорогая, мы здесь были счастливы, не правда ли? По-своему, конечно.

Но Крессида не смеялась.

— О да! — ответила она пылко. — Я не могла оценить, насколько счастливы мы здесь были, пока не съездила снова в Корибин и не вспомнила, какой жизнью жила до тебя. — Глаза ее вспыхнули. — Эта поездка разрушила все прежние чары. Дом сегодня даже выглядит иначе. Рядом повсюду новые постройки. Со стороны Пэссидж-Саут не осталось ни пяди свободной земли. И где прежний прекрасный пейзаж? Исчез. Это меня тоже радует. Знаешь, мне кажется, ее дом надо было снести. Там в нем вроде бы гостиницу какую-то устроили, все стены в сплошных балконах. — Крессиду передернуло. — Нет, я там жить не стану. Ни за что.

— Милая, нам ведь скоро придется обо всем этом поговорить с Гилом.

— Надо думать, придется, — неохотно согласилась она. — Но, дорогой мой, Гил ничего этого не помнит. За все эти годы он ни разу меня ни о чем таком не спрашивал.

— Это вовсе не значит, что у него не сохранилось никаких воспоминаний, Кресс. Ты разве не заметила, каким замкнутым и погруженным в себя он стал в последнюю пару лет?

— Может, просто подростковые проблемы?

— Нет, Кресс, ему уже восемнадцать, это не подростковый возраст. Тут надо подумать вместе, какой подход избрать.

— А он у тебя ни о чем не спрашивал? — озабоченно осведомилась она. — Господи, не знаю даже, с чего начать…

— Думаю, надо просто сделать так, чтобы ему было достаточно легко все это обсуждать и задавать вопросы.

— Да мы и так никогда ему это не запрещали, правда? — сказала Крессида, и Фрэнк не стал ее разубеждать — не хотелось портить ей настроение напоминанием о том, какие прочные узы связывают ее с сыном и почему Гил сделает все, чтобы избавить маму от лишних забот и волнений. Фрэнк отбросил эту мысль, спросил о другом:

— А тебе там О’Дауд не попадался?

— Слава Богу, я вообще никого из знакомых не встретила. Да и не хотела. И я вообще не хочу туда возвращаться, Фрэнк. Никогда!

— А как насчет коттеджа Джона Спейна? — спросил он очень осторожно, словно ступая по битому стеклу. — Гилу ведь придется об этом сказать, и скоро.

— Я даже близко к нему подойти не смогла. Тогда все вернется назад…

— Но Джон завещал свой домик Гилу. Парню надо по крайней мере сообщить об этом — ему ведь уже восемнадцать.

— А как ему сказать? Ох, Фрэнк, ведь старые сплетни про Джона Спейна так и продолжают гулять. Меня Роза предупредила.

— Но ты же знаешь, что они совершенно безосновательны. Ты знаешь это, я знаю… Могу поспорить, что, если спросить у Гила, он ответит то же самое. Джон Спейн был хорошим, добрым человеком. Гил его обожал. А такого доверия страхом не добьешься.

— Да. Когда он вернется, чтобы поступать в университет, обещаю тебе, я с ним поговорю. Разложу все по полочкам. Только хочет Гил или нет, я все равно никогда туда не вернусь.

— Ну хорошо, — сказал Фрэнк и налил еще вина в бокалы. — Значит, Корк больше не обсуждается, так?

Вместо ответа Крессида снова засунула руку в сумку и протянула ему очередной листок с рекламой.

— А как насчет Уэксфорда? — застенчиво спросила она.

— Ты и в Уэксфорд ездила? Ну, покаталась!

— Это тоже Роза, она предложила. У меня с собой были те акварели из Элсфилда, и я ей их показала. Это не совсем ее сфера, но у нее есть племянник, который как раз занимается акварелями и миниатюрами разными. У него галерея в Уэксфорде, в самом городе. Вот я и сделала крюк, заехала туда и оставила ему эти работы. Роза тоже со мной ездила. — Она разрумянилась от возбуждения. — Знаешь, он ищет себе партнера. И мне предложили воспользоваться этой коллекцией, чтобы войти в его бизнес. Там пятьдесят хороших рисунков плюс почти столько же гравюр — вполне достаточно, чтобы начать первые операции. Я бы хотела попробовать. Что ты думаешь на этот счет?

— Хорошо. Все ясно. То, что ты раньше делала, твоя работа у Розы и у Грейс — все вроде бы приводит именно к такому решению. — Фрэнк обнял жену, и они начали медленно вальсировать по кухне. — Уэксфорд, да? Отличная мысль! Там оперные фестивали проводят. Есть где походить под парусом. — Фрэнк был в восторге. — Устье реки и все такое прочее. Давай позвоним Гилу и все ему расскажем!

Но мобильник Гила оказался отключенным.

— Может, он в постели с кем-нибудь, — предположила Крессида.

Им и в голову не могло прийти, что сын уже взял все это дело в свои руки. Но очень скоро это положение изменится.

В пятницу, когда Крессида уже вернулась домой, класс, в котором училась Кэти-Мей, отправился на экскурсию в Дублинский зоопарк. Крессида вместе с группой других родителей поджидала дочь у ворот школы, когда к ним вышла директриса и сообщила, что школьный автобус застрял в пробке и подъедет не раньше, чем через полчаса. Крессида пошла в ближайший парк, решив пока прогуляться, и вернулась минут через двадцать.

Она проходила мимо школы, где раньше учился Гил. Вспомнились былые годы в Дублине, когда Гил был маленьким, когда ее все время преследовал страх быть обнаруженной репортерами. Нынешняя шумиха, поднятая телевидением вокруг предстоящего выхода в свет новой книги Фрэнка, вновь заставила ее вспомнить все это, особенно когда муж сообщил ей, в скольких рекламных мероприятиях ему придется участвовать. И хотя болезнь дала ему повод вполне пристойно отказаться от большинства интервью, она опасалась, что кто-нибудь вытащит наружу то давнее убийство и сделает соответствующие выводы, чего они с Фрэнком с таким трудом старались избежать.

— Любовь моя, ведь прошло столько много времени! И я всегда соблюдал осторожность.

— У нас есть папины деньги, Фрэнк, и тебе вовсе не нужно… — Она не хотела требовать, чтобы он бросил писать, но Фрэнк, как обычно, все понял и сделал хитрый маневр:

— Ох, Кресси, милая моя, сколько, ты думаешь, останется от этих денег после того, как мы погасим кредит, взятый на оплату учебы Гила? Их едва ли хватит, чтобы заплатить за учебу Кэти-Мей, — цены растут. А потом предстоит платить еще за учебу в университете и за переезд.

После этой филиппики, выдержанной в лучших традициях скаредного представителя среднего класса и совершенно необычной для Фрэнка, они оба расхохотались.

— Ох, Фрэнк, что с нами происходит?

— Очень трогательно и жалостно звучит, правда? Ничего, долго это не протянется. Может, конечно, однако есть шанс, что все же не протянется. По крайней мере не в таких масштабах.

— Нам вовсе не нужно спешить переезжать.

— Но ты же сама сказала…

— Да. Только все это пустое. Справимся как-нибудь, пока мы вместе — справимся!

После неразберихи предыдущих месяцев Крессида сама поражалась, до чего рада оказаться снова дома. Сам дом ей не нравился, но осознание того, что здесь они вечно жить не будут, делало его почти приемлемым. Кэти очень нравилась ее новая школа, она быстро нашла там себе подружек. Момент был вряд ли подходящий, чтобы сниматься с якоря, но Фрэнк всерьез отнесся к предложению насчет Уэксфорда и, кажется, был твердо намерен претворить его в жизнь. Крессида подозревала, что таким образом Рекальдо стремится как-то зацепиться за будущее, пытаясь одновременно примириться с предстоящей операцией, так что ей оставалось только подыгрывать.

То, что Фрэнк опасался ей об этом сказать, боялся, что она не захочет за ним уезжать, очень ее огорчило, но заставило понять, насколько бездарно она обращалась с мужем все последние годы. Когда Кресси поняла, как он напуган, ее прежнее чувство обиды переросло в угрызения совести. У него была настоящая фобия насчет больниц, что неудивительно, если вспомнить историю его семьи: и отец, и старший брат умерли от коронарной недостаточности. Понимание того, что Фрэнк слишком горд, чтобы просить ее помощи, ранило ей сердце. Его первый брак распался, когда ему в первый раз сделали шунтирование, а теперь они снова подошли к той же опасной черте.

Наблюдая за тем, как Грейс и Муррей неотвратимо дрейфуют прямо к скалам, она поняла, как любит Фрэнка, как нуждается в нем, и захотела снова быть с ним вместе. Все их прежние проблемы, включая страх, что растущая популярность привлечет к ним ненужное внимание, были ничтожны в сравнении с возможностью его потерять.

Крессида испытала настоящий шок, увидев, как плохо он выглядит, когда вернулась домой, — отчасти это произошло потому, что раньше она пренебрегала всеми признаками беды. В Оксфорде он часто раздражался и быстро уставал, а она была слишком занята проблемами отца, чтобы заметить, как скверно выглядит муж. Еще больше ее сбило с толку то, каким похожим на прежнего Фрэнка он выглядел в Уотерфорде, видимо, вдохновленный и обрадованный общением с телевизионщиками, съемками фильма. Но даже тогда она — глупая старая гусыня! — не обратила внимания на то, как старательно он избегает физических нагрузок. Ничего похожего на прежние стремительные прогулки пешком, когда они с Кэти отставали от него на несколько миль. Пару раз прогулялись вдоль реки, не более. Другое дело, когда она наблюдала за тем, как Фрэнк выгружал ее вещи из машины, пытаясь скрыть, каких усилий ему это стоит. Он как будто и думал, и ходил, медленно пробираясь сквозь вязкую патоку — так медленно брел к дому, едва полз, да и говорил с трудом. Да, старуха с косой явно маячила где-то поблизости.

Крессида шла по улице, не глядя ни налево, ни направо. Так недолго и смерти дождаться, думала она. Ночью в темной спальне они разговаривали несколько часов подряд, вспоминая все хорошее и все плохое. В предыдущий день Фрэнк дал интервью журналисту, того звали Шон Брофи, и он, похоже слишком много успел про него узнать — Фрэнк пришел домой расстроенный.

— Ничего я не могу скрывать. И был полным идиотом, что позволил себя убедить в необходимости этого интервью. Все, больше такого не будет, — заявил он твердо. — Мне плевать, что это отрицательно скажется на продажах. Кресси, прояви ангельскую доброту, позвони Ребекке и скажи, чтобы отменила все эти мероприятия. Она не станет спорить, если ты объяснишь, что я плохо себя чувствую.

— Я тут пыталась связаться с Гилом, Фрэнк. Хочу, чтобы сын вернулся домой.

— Да он со дня на день явится. Но наверное, это неплохая идея, чтобы он приехал чуть пораньше, а?

«Мы должны рассказать ему все. Мы должны рассказать ему очень многое». Эта мысль преследовала обоих. «И очень скоро, — решила она уже в тысячный раз. — Когда Фрэнк выйдет из больницы, я увезу мальчика куда-нибудь на пару дней и все ему расскажу».

— Если дозвонишься, — заметил Фрэнк. — Он стал какой-то неуловимый. Ты ему говорила насчет Алкионы?

— Нет, я так и не дозвонилась, а сообщение оставлять не хотела.

И вот теперь, проходя мимо школы Гила, освещенная теплым осенним солнцем, Крессида подумала, что не разговаривала с Гилом уже недели две. Он время от времени оставлял ей на мобильнике или на автоответчике очень короткие сообщения, потому что, как он объяснял, очень занят на корабле и у него мало свободного времени. Она считала, что парень закрутил роман с какой-нибудь девицей. И все время держалась этой мысли. Он ведь даже перестал присылать открытки Кэти-Мей. Точно, роман.

Она почти добралась до школы, когда услышала чей-то голос:

— Миссис Суини!

Сердце у Крессиды подпрыгнуло, но она продолжала шагать вперед. Тогда ее позвали снова:

— Миссис Суини!

На этот раз голос звучал низко, вкрадчиво, словно говорили в длинную трубу, навязывая представление о большой дистанции. Крессида замерла на месте. Эта фамилия давно уже не имеет к ней отношения, не так ли? Видимо, просто показалось. Но тут она услышала оклик снова:

— Миссис Суини!

Выдержав приличную паузу, Крессида неспешно обернулась и оглядела улицу. Машины, припаркованные бампер к бамперу, в некоторых сидели водители. Парочка молодых людей, кативших на велосипедах, явно направляясь к школе, несколько пешеходов. Бросила взгляд в сторону группы женщин, болтавших возле школьных ворот. Одна из них, перехватив взгляд, слегка ей кивнула. Кресси улыбнулась в ответ, но не сделала попытки к ним присоединиться. Вместо этого достала из сумки мобильник и притворилась, что звонит кому-то. Толпа у ворот тем временем росла. Пока девять женщин и четверо мужчин. Голос был женский или мужской? Трудно сказать, он звучал чуть громче шепота. Может, все-таки показалось?

К реальности ее вернул громкий вопль:

— Черт подери, этот автобус опаздывает?

Женщина, только что загнавшая свою машину передком на тротуар, едва не задев Крессиду, высунулась в окно.

— Должен подъехать минут через десять, — ответила Крессида.

— Десять? Вы уверены? — Женщина распахнула дверцу и выбралась на тротуар. — Черт, я опоздаю! — Она нервно посмотрела на часы. — Мне назначено у дантиста. — Она была пухлая, довольно симпатичная, одета небрежно, но модно, во все черное. Подобно большинству родителей, она выглядела несколько староватой для матери десятилетнего ребенка. Крессида внимательно ее рассматривала. Взъерошенная и как бы растрепанная, но намеренно. Легкий шерстяной костюм сидел плохо, но все же было ясно, что он от дорогого портного; он даже заслужил бы эпитет «шикарный», если бы не выглядел так, словно его только что вытащили из переполненной бельевой корзины. Темные волосы до плеч хорошо подстрижены. Отличная косметика и дорогое на вид серебряное колье.

— Директриса недавно выходила и сказала, что автобус застрял в пробке. Водитель ей позвонил, — пробормотала Крессида. Она никогда прежде не встречалась с этой женщиной.

— Вы мама Кэти-Мей, не так ли? — Лицо женщины казалось смутно знакомым, но Крессида никак не могла ее вспомнить. — Лулу все время мне о ней рассказывает. — Та улыбнулась.

— Лулу Стивенсон? — Крессида посмотрела на женщину с интересом. Кэти-Мей была буквально без ума от этой Мари-Луизы — все звали ее Лулу, — но Крессида еще не видела девочку.

А мать Лулу вдруг схватилась за щеку.

— Проклятый зуб меня с ума сведет! — пожаловалась она. — Если я пропущу назначенное время, придется неделю ждать… — Крессида уже поняла, что за этим последует. — Вы не могли бы…

— Я могу забрать Лулу к себе, они поиграют с Кэти-Мей, — нехотя предложила она.

Миссис Стивенсон чуть не подскочила от радости.

— Вы не против, правда? — Она широко улыбнулась. — Очень мило с вашей стороны! Я вас тоже как-нибудь подменю, обещаю! Кстати, меня зовут Фиона. — И она протянула руку. — А вы Крессида Рекальдо, так? Мне очень нравится ваша фамилия!

Сердце Крессиды словно сжали ледяные клещи. «Откуда, черт бы ее побрал, она знает мое имя?»

— Мне больше нравится Кресси, — холодно сообщила она. И быстро спросила, чтобы сменить тему: — Вы где живете?

— В Блэкроке. Но наш дом еще не закончили ремонтировать. Это тянется чуть не целый век, все эти перестройки. А пока я сняла маленькую убогую квартирку, которая обходится в кучу денег. — И Фиона назвала улицу недалеко от школы. Потом снова схватилась за щеку. — Это много времени не займет, час, не больше. Я вам сразу позвоню, как только закруглюсь. Дайте мне ваш номер телефона.

— Блэкрок — это мне по дороге, — вежливо сообщила Крессида. — Нетрудно будет забросить Лулу домой. Мне, видите ли, нужно будет заехать на Меррион-стрит около шести, кое-что забрать. Так что просто оставьте мне свой адрес. — Вот так, гейм, сет и матч. Она смотрела, как миссис Стивенсон садится в машину. Та перестала хвататься за щеку. Крессида мрачно улыбнулась. «Я, кажется, становлюсь жутко подозрительной», — подумалось ей. Но напряжение ее уже отпустило. Тем не менее длительная практика и врожденная осторожность заставили ее запомнить модель и цвет машины Фионы Стивенсон. И ее регистрационный номер.

Кэти-Мей явно была в восторге от Лулу Стивенсон, девочки весьма энергичной и бойкой. А вот Крессида была не слишком очарована гостьей. Фрэнк отгородился от резко возросшего уровня децибелов, закрывшись в столовой, которую в отсутствие Крессиды превратил в свой кабинет. Один Рафферти был полон энтузиазма, и девочки все время играли со щенком.

Крессида доставила Лулу домой задолго до назначенного времени. На удивление уверенная в себе, девочка сидела рядом с ней на переднем сиденье и всю дорогу ее развлекала. Она много знала и во многом разбиралась, если не сказать больше, так что без какой-либо инициативы со стороны Крессиды выложила той кучу подробностей о собственной семье. Родилась она в Сан-Франциско, но жила в Лондоне, Кейптауне и в других городах, названий которых не помнила. У нее был старший брат, уже взрослый, он учился в Кембридже. Кэти-Мей — самая лучшая подруга, которая у нее когда-либо была, лучшая в мире. Рафферти ей ужасно понравился, и когда они переедут, а это будет уже скоро, она тоже заведет щенка, точно такого же. Она все болтала и болтала, и Крессида отключила слух, чтобы не слышать ее писклявый голосок. Очень писклявый, прямо уши режет. У мамочки появился новый друг, хороший и добрый, и он, может быть, однажды станет ее новым папой. У нее их много было, в разных местах разные, но Шон лучше всех. Крессида очень хотела спросить Лулу, чем же занимается ее мамочка, что ее носит по всему свету, однако, сознавая, как бы она сама разъярилась, если бы кто-то стал вот так вытягивать информацию из Кэти-Мей, поборола искушение.

— А завтра нам с Кэти-Мей можно поиграть? — жадно спросила Лулу. — Мне у вас очень понравилось! Рафферти — просто блеск! — И она снова принялась болтать, но Крессида уже отвлеклась, высматривая нужный дом. — Вон там! — закричала Лулу. — Вон, смотрите, там мама! — И указала на мать, выглянувшую как раз из окна третьего этажа.

Крессида посмотрела вверх и помахала рукой. Женщина поднялась, склонилась к чему-то, стоящему за шторой, потом выпрямилась и махнула в ответ. Что-то в последовательности ее движений заставило Крессиду подумать, что она работала за компьютером, упрятанным за полузадернутой шторой.

— Мамочка пишет книгу, — гордо сообщила Лулу, когда они, держась за руки, шли к подъезду. — А еще она пишет для газет. — Крессида замерла на месте. — Идемте, миссис Рекальдо, идемте же!

Миссис Стивенсон стояла у двери, держась рукой за щеку. Говорить ей было трудно, но она поблагодарила Крессиду и приняла у нее свое неугомонное дитя. Она не пригласила Крессиду к себе, не предложила чаю — правда, вряд ли предложение было бы принято. Однако, шагая на негнущихся ногах прочь от многоквартирного дома, Крессида, несмотря на ощутимое облегчение от того, что ее не пригласили зайти, не могла не почувствовать, насколько бесцеремонная небрежность матери Лулу отличалась от гипертрофированного дружелюбия, продемонстрированного ею возле школы. И она догадалась, что все происшедшее не имело ничего общего ни с какой зубной болью.

Вернувшись домой, Крессида не стала рассказывать об этом Фрэнку, который был занят приготовлением макарон. Кэти-Мей сидела у кухонного стола, вроде бы делала уроки. Позднее, пока Крессида убирала со стола, Фрэнк уложил дочь спать и почитал ей на ночь сказку, потом спустился вниз, неся на руках Рафферти.

— Эта заводчица в клубе уверяла меня, что его уже приучили не гадить в доме, — сказал он. — Черта с два! Только что описал всю ванную!

— Может быть, Лулу заберет его у нас, — заметила Крессида рассеянно.

Утром во вторник муж и жена Рекальдо проспали. За поспешным завтраком было решено отложить план отправиться смотреть дома в Уэксфорде, пока Кэти-Мей в школе. Что стало некоторым облегчением для Фрэнка, который спал скверно. Вчера Фил Макбрайд сообщил ему о звонке Гила, и он полночи лежал без сна, пытаясь (безуспешно) найти способ сказать об этом Крессиде. После всех принятых ими решений он сплоховал на первом же этапе, в результате чувствовал себя подавленным и отчаянно хотел вырваться из дому и передохнуть.

— Я сам отвезу Кэти-Мей, а ты доедай свой завтрак, Кресси, — сказал он жене.

Они с дочерью уже выходили из дому, когда раздался телефонный звонок. Фрэнк молча выслушал, что ему сказали, и повесил трубку.

— Кресс? — позвал он. — Это Фил. Он хочет кое о чем поговорить.

— Разве ты с ним вчера не разговаривал?

— Да, именно об этом он и хочет поговорить, — правдиво ответил Фрэнк.

Крессида вышла из кухни, вытирая руки.

— Как не вовремя, — заметила она. — Думаешь, это срочно?

— Думаю, да. — Он с минуту размышлял. — Слушай, а почему бы тебе самой не поехать в Уэксфорд? Если найдешь что-то подходящее, мы съездим вместе на уик-энд. Я заберу Кэти-Мей из школы, так что тебе не придется торопиться назад.

— Да? Что же, идея неплохая. Торопиться действительно не придется, если не нужно поспеть к окончанию занятий. А ты не забудешь?

— Кресси, да за кого ты меня принимаешь? — Фрэнк улыбнулся. — Не забудь мобильный. — Он похлопал себя по карману. — Я свой взял. Держи связь. — И нежно поцеловал жену в губы. — А мы тут приготовим ужин к твоему возвращению.

— Сколько времени займет этот разговор с Филом?

— Он сказал, пару часов или около того.

Крессида засмеялась:

— Значит, целый день. Ладно, поеду взгляну, что там предлагают в Уэксфорде.

— Па-а-апа! Я же опозда-а-аю! — завопила Кэти-Мей.

— Уже иду! — прокричал Фрэнк, однако было видно, что ему очень не хочется. — Пока, милая. — Он еще раз поцеловал Крессиду. — Я люблю тебя, — тихонько сказал он, когда она притянула его к себе.

В путь я отправился на следующий день рано утром, еще не было семи; пройдя с милю от Данкреа, поймал попутную машину до Корка. У вокзала меня высадили; там я позавтракал, пока дожидался поезда. Ни с кем не разговаривал. Когда пошел за билетом, то остановился и замер на месте возле рекламного щита. «Лауреат многих журналистских премий Фиона Мур начинает публикацию новой серии статей „Идеальные преступления: Неразгаданные тайны былых убийств“».

Фиона Мур! У меня возникло ужасное предчувствие еще до того, как я купил «Дейли ньюс» и раскрыл ее, тут же наткнувшись на слова «красавец полицейский, глухой мальчик и лишенный сана священник».

В поезде я полностью ознакомился со смертельным номером, который отколола эта миссис Мур. Трижды перечел ее злобную и ядовитую статью и с каждым разом чувствовал себя все более и более беззащитным, подставленным под удар. Сволочь какая! Теперь мне было совершенно ясно одно: я не желаю обсуждать это с родителями и вообще видеть их в течение долгого, очень долгого времени. Я представил себе их реакцию, и мне стало плохо. После этого отключился от всего окружающего, просто сидел и смотрел в окно. Почти ничего не чувствуя и совершенно ни о чем не думая. Ощущение было такое, что жизнь кончилась, назад пути нет.

От вокзала Хьюстон я медленно побрел по южному берегу Лиффи. День, кажется, был отличный. По крайней мере дождя не было. Я свернул на Темпл-бар, пересек Колледж-Грин, миновал Тринити-колледж и вышел на Нассау-стрит, а оттуда — на Килдэр-стрит. При этом я как зомби автоматически отмечал в уме пройденные улицы.

В гостинице «Босуэлз» я раньше никогда не был и добрался туда раньше назначенного времени. Она располагалась напротив комплекса государственных учреждений на Килдэр-стрит. Я вспомнил, что этот отель известен как любимое место всяких политиков и журналистов, и тут же, пока болтался в вестибюле, заметил два-три вполне узнаваемых лица, не раз виденных по телику. Я долго набирался смелости, прежде чем подойти к весьма властной на вид даме, сидевшей за стойкой администратора. Она велела мне оставить рюкзак у швейцара. Ее явно предупредили о моем приходе, потому что, едва я сообщил о встрече с инспектором Макбрайдом, меня тут же проводили в небольшую комнату рядом с вестибюлем. Через пару минут туда явился официант — принес пинту «Гиннесса» и тарелку с сандвичами.

— Инспектор подумал, что ты наверняка будешь голодный, — сказал он и улыбнулся.

Я уже совершенно успокоился к тому времени, когда появился Брайди, опоздав на четверть часа. Глядя на него, невозможно было подумать, что это старший офицер полиции. Пусть не самый главный в их штаб-квартире на Феникс-парк, но близко к тому. Когда Брайди повысили до главного инспектора, Фрэнк сказал, что тот достиг своего потолка, и поскольку он гей, то самую высшую должность не получит никогда. На полицейского Фил не был похож совершенно, выглядел скорее как успешный бизнесмен. Говорил он с сильным дублинским акцентом, голова обрита наголо, здоровенное брюхо. Но одет модно и со вкусом: серый итальянский костюм, темная рубашка, застегнутая до горла, никакого галстука. И, чтобы еще больше сбить с толку, на среднем пальце левой руки — тонкое золотое кольцо. Сколько я его помню, он всегда жил с Марком — тот работал старшим медбратом в больнице Св. Винсента. Как сказала бы Шэй, Фил Макбрайд был нормальный мужик.

— Привет, Кадди[37]! — У Брайди была кличка для каждого из нас. Фрэнка он звал либо Амиго[38], либо Троил — по понятным причинам. Кэти-Мей была Кьюти[39], а Марк — Сьюз, не спрашивайте почему. — Ты не голоден?

— Нет, спасибо. — Я отодвинул кружку с пивом. — Что-то не хочется есть.

Он сел.

— Понятно, сынок, понятно.

Тут открылась дверь и вошел Фрэнк.

Я в ярости вскочил на ноги и заорал:

— Нет!

— Успокойся! — жестко приказал Брайди. — Дело слишком важное, чтобы впадать в истерику.

Я упал на диван и зажмурился, чтобы остановить слезы, которые подступали к горлу еще с прошлой недели. Меня унизили, со мной обошлись как с ребенком, совершенно сбили с толку. Теперь я не знал, как мне относиться к Фрэнку.

Когда я открыл глаза, он все еще стоял в дверях. Лицо бледное как мел. Брайди встал, взял его за руку и подвел к креслу. Несмотря на свою ярость, я был поражен тем, как нежно и любовно он обращался с отцом и какой у того болезненный вид. На похоронах дедушки мне показалось, что он выглядит старым и жалким, но только сейчас я понял — Фрэнк очень болен.

— Я бы хотел присутствовать, Гил, если ты не против, — тихо сказал он. — Думаю, это касается всех нас троих. Но если ты настаиваешь, я уйду. — Фрэнк никогда не забывал о хороших манерах или о том, чтобы дать тебе возможность выбора, хотя — Господь свидетель! — я в последние годы не раз действовал ему на нервы. Единственный раз, когда он потерял терпение, был на этих похабных похоронах. Надо было прямо тогда с ним поговорить. Он пытался начать разговор, но я сам оттолкнул его. Ничего не мог с собой поделать.

— Оставайся, если хочешь, — неприветливо сказал я. Смотреть на него я не мог. — Газету сегодняшнюю читал? Видел, что понаписала о Трапе эта сука?

— Да, — ответил он. Лицо его позеленело, и я понял, что он думает о Кресси и ее реакции, но он не стал упоминать об этом вслух.

— Тебе надо было рассказать мне все это много лет назад! — взорвался я. — А ты предоставил мне самому во всем разбираться!

— Мы думали… Надеялись, что ты сам спросишь… когда додумаешься… Мы с твоей мамой…

Солидарность у них, что ли?

— Похоже, вы рассчитывали, что я никогда не спрошу, — буркнул я. — Надеялись, что я все забыл.

— Кончай визжать, Гил! — Брайди взял дело в свои руки. — Ты сам просил об этой встрече, помнишь? — Тон его чуть смягчился. — Я понимаю, тебе сейчас трудно. Итак, можешь нам рассказать, что ты там узнал? Времени сколько угодно. Так зачем ты отправился на Трианак?

— Я об этом уже пару лет думал. Даже больше. — Тут я впился взглядом во Фрэнка. — Господи, я ведь даже не знал, кто мой отец, пока дедушка однажды не завел о нем разговор. Я не знал даже собственной проклятой фамилии, черт бы меня побрал!

— Я твой отец, Гил. Ты — мой сын, Кэти-Мей — твоя сестра. Я никогда не думал о тебе иначе. — Фрэнк был очень печален.

Я опять едва сдержал слезы.

— Это я знаю, папа, но ведь существует еще и Гил Суини, сын убийцы, не так ли?! Брат Алкионы Уолтер!

— Господи помилуй! — Фрэнк уронил голову на руки.

— Сводный брат, коль на то пошло, — вмешался Брайди. — И давайте-ка без этих сцен!

Я прямо взвился:

— Можно же было сделать анализ ДНК! — Идиотское предложение, в самом деле идиотское — ведь никто из них ничего не отрицал.

— С какой целью? — мягко осведомился Брайди.

— А чтобы я точно знал, не полоумный ли я, как… как…

Тут я не смог сдержать слез. Потом услышал, как Фрэнк сказал:

— Господи Иисусе, Фил, что теперь делать?

После этого, как всегда, когда я был в стрессовом состоянии, мой слух отключился. Фрэнк сразу это понял. Он подошел ко мне, взял мое лицо в свои тонкие руки и посмотрел прямо мне в глаза:

— Начни с самого начала, Гил. — Он тщательно выговаривал все слова. — Когда ты вернулся из Франции?

— Я там всего неделю пробыл после похорон, — промямлил я. Потом взял себя в руки. Сперва говорил как бы в пустоту, но постепенно начал слышать собственный голос, потом голос Брайди, когда тот задавал вопрос или в очередной раз разражался проклятиями.

Фрэнк не произнес ни слова, пока я не закончил рассказ о том, что тогда произошло в саду, а потом просто спросил:

— Ты думал, что твоя мама ее убила? Это не так. — Фрэнк закрыл глаза и попытался восстановить дыхание. — Ты должен мне верить, Гил, Кресси не убивала эту ужасную женщину.

— Но она же ударила ее, сбила с ног. — Ни один из них не выразил удивления. Неужели они знали?

— И это все, что она сделала. — Брайди произнес это медленно и четко, как если бы не был уверен в том, что я его хорошо слышу. — Твоя мать не убивала Эванджелин Уолтер. Рана у нее на голове была поверхностная. Мы думали, что это имеет значение, но патологоанатом все поставил на свои места. Нет абсолютно никаких сомнений — ее убил удар в живот. Посмотри на меня, Гил. Результаты посмертного вскрытия были совершенно определенные. И улики против Вэла Суини — неопровержимые.

Он произнес имя убийцы так, словно оно ничего для него не значило и ничего не должно было значить для меня. Но это было совсем не так.

— То есть против моего отца, — заметил я.

— Да. — Он отвернулся.

— Стало быть, в любом случае, если верить вам, то я сын убийцы.

— Извини, но лучше уж он, чем твоя мать, — грубо ответил Брайди в типично полицейском стиле. — Этот подонок никогда не был тебе настоящим отцом, Гил.

Ему все же удалось как-то снизить эмоциональное напряжение. Слава Богу, Макбрайд не пытался утешить меня или как-то поднять настроение — если бы один из них хотя бы прикоснулся ко мне или выразил сочувствие, не знаю, что бы я сделал.

— Расскажите о расследовании, — потребовал я мрачно. — Я сюда за этим и пришел.

Они обменялись взглядами. Фрэнк сидел в противоположном конце комнаты, Брайди расхаживал взад-вперед. Он и вел разговор. Говорил так, словно докладывал о ходе расследования своему коллеге или даже начальнику. Голос его был совершенно лишен эмоций, он излагал одни факты, но толковал он их неправильно. По крайней мере именно это мне мешало. Потому что, насколько я помнил, все трое — мама, отец и Трап — приложили к этому руку.

— Когда ты понял, что миссис Уолтер — мать Алкионы? — нарушил Брайди ход моих мыслей. Не знаю, как он догадался, что эта информация имела для меня столь большое значение, но полагаю, что именно интуиция и сделала его хорошим полицейским. Мне понадобилось некоторое время, но я все же рассказал им о том, как увидел ее на заправочной станции, а затем продолжил до того момента, когда мы с мамой вернулись домой. Описал, как отец швырнул бокалом в маму и сбил меня с ног. — А теперь можешь ты объяснить нам, что произошло, когда твоя мать увезла тебя из дому?

И я опять начал свою длинную несвязную историю. Фрэнк был поражен. А Брайди спросил меня про то, как я увидел отца в саду. «Расскажи об этом еще раз», — попросил он. Я рассказал, начав с ботинка, который наступил мне на ногу. На сей раз я припомнил, что шнурки на ботинке были не коричневые, а желтые. Они обменялись понимающими взглядами.

— А почему это так важно? — спросил я, и они объяснили, как обнаружили улики против моего отца в багажнике его машины. Включая магнитофон, хотя они и не знали, кто его туда положил. А я не стал их на этот счет просвещать. — Его одежду? — спросил я.

— Да. Она была вся в ее крови, — ответил Брайди, и я вспомнил, что у отца было полным-полно костюмов и другой одежды, некоторые вещи в двух экземплярах. И подумал, что Трап не раз заходил в дом и выходил обратно.

— А что еще?

— Ее ноутбук, сумку и всякое прочее.

— И большую коробку? Ящик?

У Фрэнка отвисла челюсть.

— Да, — ответил он. — Итальянский сундучок из ее дома. А ты-то откуда про него знаешь?

— Видел, как он его туда засунул.

Мне показалось, что Фрэнк сейчас прыгнет через всю комнату и вытрясет из меня всю остальную информацию, но тут Брайди поднял руку.

— А что произошло после того, как ты покинул сад? — спросил он. — Помнишь?

Я закрыл глаза.

— Я очнулся в коттедже у Трапа. Мы с Кресси лежали на его постели. Она заснула. А утром он отнес меня в машину.

— Но перед этим ты еще раз ходил в сад, так ведь? — мягко спросил Макбрайд. — Ты последовал за Трапом?

Ну что же, я сам позволил себе проболтаться. Но все же опасался, что он вытянет из меня что-нибудь еще. У меня было ощущение, что я вижу его впервые в жизни — этакого крутого полицейского, — и сейчас я его боялся. Брайди оказался гораздо умнее, чем я думал, и черт знает насколько хитрее меня, так что я понял, что выбора не осталось — только рассказать ему все, как было. Все равно он не слезет с меня, пока не услышит всю историю. Единственное, что я от него утаил, так это все, что касалось моей матери. Из моего рассказа просто следовало, что она спала и когда я уходил, и когда вернулся.

— А что он сделал с тем свертком, который вынес из дома?

Я помотал головой:

— Не знаю. Не видел.

И он опять двинулся дальше, словно потерял к этому всякий интерес. На самом-то деле черта с два!

— А что было утром?

— Трап отнес меня в машину. В поле, кажется. Мы долго ехали. — Тут мне еще кое-что вспомнилось. — Больница! Мы приехали в больницу! Мама там с какой-то женщиной разговаривала. С больной, она в постели лежала.

— Мэрилин Донован, — подсказал Фрэнк.

— Это была Мэрилин? Ох! — Еще одна участница событий со своей собственной интерпретацией: она ведь и не упомянула о том, что мы были в больнице.

— У нее за два дня до этого случился выкидыш, — пояснил Брайди. — И твоя мама отвезла ее в Корк, в больницу. — Некоторое время он молчал, отчего я еще больше напрягся. — В общем, ты два раза был в саду? — Слабая улыбка. — Что-то я немного путаюсь. Давай-ка еще разок, по порядку, ладно?

— Это я вроде бы должен задавать вопросы, — заявил я. — Чего это вы меня допрашиваете?

Его это нисколько не смутило.

— Считаешь, что это допрос, сынок? — Он невесело усмехнулся. — Видишь ли, Гил, я хочу помочь тебе все понять, но мне нужно знать твою собственную интерпретацию событий. Я не могу все расставить по своим местам, пока не узнаю, что ты думаешь. О’кей?

Я кивнул, хотя на самом деле так и не понял, что он имел в виду. В то же время мне хотелось прекратить все эти игры, чтобы мозги прочистились. Думаю, я просто готов был предоставить ему принимать все решения.

— Так вот. Давай еще раз вернемся в коттедж, к тому моменту, когда ты в первый раз туда попал. Ты заснул?

— Нет, — ответил я, ощупью пробираясь в темную спальню. — Кресси заснула. Джон Спейн был в соседней комнате, сидел у стола и пил виски.

— Откуда ты знаешь? — спросил Брайди.

— По запаху. — Фил и Фрэнк молчали, в комнате можно было услышать малейший шорох. — Я вылез из постели, но в гостиную не пошел. Подсматривал в щелку, наблюдал за ним. Он плакал. У него плечи тряслись. А немного погодя встал и вышел. — Я взглянул на Фрэнка. — Я выбрался следом. Хотел его позвать, но слова не получались, не выходили, так что я просто пошел за ним вниз, к бухте. Он влез в лодку и отплыл. Я взобрался на гребень косы и остался там ждать.

Брайди посмотрел на Фрэнка:

— Что это за коса?

— Скальный выступ, довольно высокий, огораживает бухту, где Джон держал свою лодку.

— Теперь ее называют бухта Спейна, — не к месту добавил я.

— Дальше, — приказал Брайди, но чары уже рассеялись, так что ему пришлось заставить меня начать сначала.

— Рука болела, и я все время соскальзывал вниз. Когда я добрался до самого верха гребня, Трапа уже не было видно. Я собрался было бежать обратно в коттедж, но тут из темноты вынырнул катер и на бешеной скорости понесся к противоположному берегу.

— Катер? Какой катер?

— Катер моего отца.

— Ты уверен?

— Я видел его. Он стоял у руля. Было полнолуние. У него волосы блестели в лунном свете. — Я коснулся собственных волос. — У него были такие же, светлые. — Это я себе сказал.

— Что потом?

— Я сел и стал ждать Трапа.

— А ты не боялся его после всего того, что увидел перед этим? — мягко спросил Брайди.

Я и сам был удивлен. Но может быть, потому, что он смотрел на все это с позиций взрослого. Что до меня, когда мне было восемь, я совсем не боялся старика. Мне просто хотелось тогда, чтобы он поскорее вернулся и позаботился обо мне.

— Нет, не боялся. Разве что того, что он не вернется за нами.

— И долго ты ждал?

И снова я начал все пересказывать, добавляя подробности. Теперь уже, кажется, не имело смысла что-то скрывать. Кроме одного: я так и не сказал им, что, как мне тогда показалось, я видел там Кресси.

— А на следующее утро Спейн был там? — спросил Брайди, когда я закончил.

— Да. Только я не знаю, утром или нет — было еще темно. Он отнес меня в машину.

— Очень жаль, что тебе пришлось в одиночку во всем этом разбираться, Гил, — сказал Фрэнк, нарушив долгое молчание.

— Ну ты сам меня к этому и подвел. Почему не рассказал?

— Господи помилуй, Кадди, да посмотри ты на вещи реально! Как это, черт возьми, они смогли бы все объяснить восьмилетнему ребенку? Да пусть даже десятилетнему! Двенадцатилетнему! Можешь ответить? Погляди на меня, сынок! Думаешь, они знали, сколько ты тогда видел? Как ты считаешь, знали?

— Им надо было мне рассказать про Алкиону и про моего отца, — упрямо сказал я.

— Прости, — сказал Фрэнк. — Гил, мне, право, очень жаль. Мы с Кресси все время мучились по этому поводу, но когда доходило до того, чтобы просто сесть и все тебе рассказать, мы начинали бояться того, как это может на тебя подействовать. И в итоге все испортили.

— Хватит! — взорвался Брайди. — Вы старались уберечь ребенка от травмы! И ты, Фрэнк, изо всех сил старался!

— Плохо старался, не так ли? — вставил я.

Брайди поглядел на меня так, что оставалось только порадоваться, что я не уголовный преступник.

— Поставь себя на их место, парень. И спроси себя, как бы стал рассказывать такое Кэти-Мей — ей ведь сейчас десять. С чего бы ты, к примеру, начал?

Это дошло до меня лучше, чем все остальное, потому что я сразу вспомнил, как Алкиона изо всех сил бросила мою сестренку в воздух и чуть не убила ее.

— Обычно я так не поступаю, Гил, но сейчас хочу, чтобы ты знал, как я вижу эту историю. — Брайди говорил почти полчаса, начав с того момента, когда он со своим начальником прибыл из Корка, чтобы возглавить расследование убийства. И подробно описал все происшедшее, закончив сожжением лодки Трапа. Когда он с этим покончил, то сообщил, что Фрэнк, Трап и мама — все они на разных стадиях расследования были подозреваемыми. Трап и Кресси — в убийстве, Фрэнк — в сокрытии улик. Тут я насторожился. — Он же чуть не угробил все дело своим вмешательством, ты знаешь это? И едва не загремел в тюрягу, пытаясь спасти твою мать. Думал, я такой идиот, что поверю…

Значит, они тоже считали, что это сделала Кресси. А теперь уже не считают? Почему?

Брайди сказал, что, только когда они все распутали и начали работать вместе, им удалось найти настоящие улики. Это стало возможным, когда они поверили свидетельству Трапа, что он видел Суини в саду той же ночью позже.

— А ты только что это подтвердил, Кадди. Ты ж черт знает какой важный свидетель, понимаешь? Мы могли бы с твоей помощью на… — Он прикусил палец. — Господи, да что я такое несу!

— Не думаю, что от меня было бы много проку в то время, а? Я ведь толком говорить не мог. И слышать. — Я положил руку на плечо Фрэнка. — Как бы то ни было, я страшно боялся отца. Он же в ту ночь, черт его дери, чуть не убил меня и Кресси. — Я с трудом сглотнул. — И все равно мама жила с ним под одной крышей. Почему? — Даже на мой собственный взгляд, я сейчас был в истерике. — Только из-за этого траханого дома? — Это заставило обоих не перебивать меня. — Вот еще какой у меня вопрос. — Я сейчас не мог посмотреть в глаза ни тому, ни другому. — Правда, что Трап пытался его спасти, когда они оба утонули?

Брайди повернулся к Фрэнку:

— Вопрос к тебе, Амиго. Что думаешь по этому поводу?

Фрэнк колебался. У меня было ужасное ощущение, что он сейчас вдруг начнет играть в благородство, но я ошибся.

— Спейн после убийства совсем умом тронулся. Почти все время торчал в своей лодке, просто жил там. Мы слишком поздно поняли, что это он сидел в засаде, охотился на Суини.

— Мы выяснили, что Суини продал свои акции гостиницы «Атлантис» за сорок косых наличными, — встрял Брайди. — Эванджелин в свое время хотела наложить на них лапу, но он продал их кому-то через пару дней после убийства. Я полагал, что Суини уже удрал на машине. А Фрэнк был уверен, что если Суини пойдет в побег, то воспользуется яхтой, и Спейн думал то же самое. Яхта снялась с якоря около шести утра в субботу. Мы прозевали, а Спейн был начеку. Он взял моторку и пустился в погоню. И оба угодили в шторм.

— Кресси считает, что Спейн вполне мог принудить Суини направить яхту на скалы, — заметил Фрэнк.

Тот, кого они сейчас обсуждали, был мой отец. Я сам себе все время это твердил, отчего меня жгло как огнем — они-то говорили о нем как о диком звере.

— Почему она так считает? — спросил я, хотя заранее знал ответ.

— Старик был готов на все, лишь бы защитить тебя. Думаю, он решил, что если удастся избежать суда, то скандал заглохнет сам по себе.

— Заглох, как же!

Задумка Спейна не сработала, не так ли? Мэрилин уверяла меня, что никто в поселке не считал Спейна педофилом, но тот факт, что она сочла необходимым мне это сообщить, говорил сам за себя. Десять лет прошло со дня его смерти, но и теперь приходилось опровергать все те же самые сплетни, и, как мне представлялось, это было ничуть не лучше прямых обвинений. В любом случае грязь прилипла намертво. На секунду я даже порадовался, что стерву, которая все это затеяла, убили. Но теперь появилась еще одна — Фиона Мур.

— А зачем миссис Уолтер распускала всю эту гнусную ложь про Трапа?

— Ну, этот вопрос на миллион долларов потянет! — восхитился Брайди и наконец перешел к причинам убийства. И подтвердил то, что Трап написал в своем письме.

— Она пыталась отомстить Суини, уничтожить и его, и все, что у него было, включая семью. — Фрэнк, кажется, обдумывал свои формулировки прямо на ходу, пока говорил. — А Суини использовал все эти сплетни, чтобы угрожать Кресси. Пообещал сообщить в службу соцобеспечения о том, что мать оставляет ребенка со старым педофилом, если она не продаст дом. Не уверен, что Эванджелин Уолтер рассчитывала на это, но таков оказался результат. У нее с Суини никакого романа не было, хотя все, включая Кресси, полагали, что был. Был, конечно, но давно и без продолжения. Когда-то они были любовниками, но он бросил ее, когда Алкиона была совсем маленькой. Муррей на прошлой неделе признался твоей матери, что это Суини ее искалечил. Эванджелин уж точно так считала. Она его годами выслеживала, искала возможность отомстить. Ради себя? Или ради своей умственно неполноценной дочери? Мы с Кресси много об этом думали, но так и не пришли к определенному выводу. Эванджелин его унизила на глазах у всех. Купила его яхту…

— И поменяла название на «Алкиону», — вставил я. Вздохнув, положил на стол, прямо на тарелку с сандвичами, мобильный телефон, который нашел в коттедже Трапа.

Брайди прямо бросился на трубку.

— Откуда ты это взял? — шепотом спросил Фрэнк.

— Трап оставил его, чтобы я нашел. В тайнике, о котором знал только я. Он знал, что я вернусь. Это ее телефон?

— Вероятно. Ее мобильный пропал в то время, когда Спейн вроде бы приобрел себе аппарат. — Он повернул телефон. — Теперь мы уже никогда не узнаем, какие на нем были сообщения.

Фрэнк пересек комнату, обнял меня обеими руками и прижал к себе, как делал, когда я был ребенком. У нас обоих текли по щекам слезы. Он спросил, поеду ли я с ним домой.

— Нет, — ответил я. — Пока не могу. Мне надо уехать на некоторое время.

— Куда? И как насчет университета?

— А что насчет университета? Думаешь, я могу сейчас начинать учебу, после всего этого? Тебе понадобилось десять лет, чтобы похоронить эту историю, а я только начал ею заниматься. Поеду обратно во Францию на какое-то время, потом, может, в Австралию или еще куда…

— Тебе понадобятся деньги. Я переведу какую-то сумму на твой счет.

Я встал и направился к двери.

— Нет, не надо. У меня и так все о’кей. Если понадобятся, я попрошу. Спасибо. Позвоню через день-два и сообщу, какие у меня планы. Ладно?

Фрэнк подошел ко мне:

— Кресси будет очень расстроена. Может, тебе стоит повидаться с ней, прежде чем уезжать?

Я мотнул головой:

— Извини, не могу. Передай, что я с ней свяжусь, как только у меня в голове все уложится. — К чести Фрэнка, он не пытался меня переубедить. Не стал упоминать про родственные чувства. Просто стоял и смотрел. Я заметил, что он начал отпускать бороду.

— Можешь пожить у нас, пока у тебя в башке все не утрясется, — предложил Брайди.

— Нет, спасибо, — ответил я. Уже почти у двери я обернулся: — В некоторых деталях вы ошиблись. — Тут я протянул им ключи от машины с брелоком, на котором была четко видна эмблема «лексуса». — Это я нашел вместе с телефоном. Может, додумаетесь, что именно Спейн хотел мне сказать.

Повернулся к двери и чуть не столкнулся с официантом.

— Включите телевизор, сэр! — заорал тот. — Нью-Йорк только что бомбили!

На улицу я выскочил незамеченным. На свой рюкзак просто плюнул. Вестибюль был полон, все пялились в экран телевизора, установленного над стойкой администратора. За пару минут, что потребовались мне, чтобы пробиться сквозь толпу, я успел заметить на экране самолеты, летящие прямо на башни Всемирного торгового центра. Это казалось совершенно невероятным. Я выбежал из вестибюля.

На улице все спешили к разным общественным зданиям, чтобы посмотреть телевизор. Несколько раз я слышал голоса, выкрикивавшие: «А ты слышал?.. Видел?..» Я быстро добрался до Килдэр-стрит, зашел в парикмахерскую и посмотрел новостную программу, пока меня стригли почти наголо.

После этого я позвонил в гостиницу, где работал перед тем, как податься на юг, и мне обещали сдать комнату на пару дней за половину нынешней стоимости. Я еще немного поторговался, и Фред, дежурный администратор, в конце концов сказал: «Ну ладно, на пару ночей, так и быть. Новости слыхал? Могу спорить, теперь пойдет поток отказов от номеров. Только простыней ты не получишь». Меня это вполне устраивало. Я пошел в сторону О’Коннел-стрит, где было полно народу. Или сюда новости еще не докатились, или люди просто были заняты собственными делами. Как я, например. Я пошел прямо к редакции «Дейли ньюс», где царил совершеннейший хаос. Телефоны звонили, сотрудники метались туда-сюда, две девушки за стойкой в приемной судорожно прижимали к ушам наушники. Я достал из кармана свой слуховой аппарат и сунул в ухо. Включать его не было никакой необходимости.

Передняя стенка стойки в приемной была заклеена огромными постерами, на некоторых красовались звезды-репортеры; другие сообщали о ближайших публикациях. Прямо посередине торчал плакат с надписью: «Убитая женщина оставлена стоять у себя в саду. Самое знаменитое из нераскрытых убийств последнего десятилетия. Читайте новую серию статей Фионы Мур, лауреата многих журналистских премий, „Идеальные преступления: Неразгаданные тайны былых убийств“. Эксклюзивная публикация газеты „Дейли ньюс“, начинается со вторника».

Я достал из кармана куртки конверт и помахал им перед носом секретарши. На конверте я крупными буквами написал «Фионе Мур». «Это срочно!» — сказал я и повернулся так, чтобы ей был виден слуховой аппарат. Женщина улыбнулась и нацарапала на квитанции о доставке, приклеенной к конверту: «3-й этаж, комната 4». Потом схватила очередную телефонную трубку и что-то заорала.

Я поднимался по лестнице, прыгая через ступеньки. Коридор на третьем этаже был пуст, но во всех комнатах, мимо которых я проходил, у телевизоров, раскрыв рты, стояли мужчины и женщины. Я мельком видел последовательность событий на экранах: вот одна из башен-близнецов рушится, вот появляется бегущая строка: «Попадание в Пентагон. Есть опасения, что погибли тысячи людей». А потом все снова и снова. Меня все это никак не задевало. Я шагал дальше.

Дверь кабинета номер четыре была нараспашку. Когда я достиг ее, откуда-то примчался рыжий малый и резко затормозил у открытой двери. «Фиона!» — заорал он.

Из двери высунулась женщина.

— Заходи, Шон, — сказала она. — Невероятно! — Она оказалась старше, чем я ожидал, пухлая, с мощным бюстом, большими карими глазами и толстым слоем косметики на лице, вся в черном с головы до ног. Волосы темные, до плеч. Ни она, ни Шон не обратили на меня внимания. Я дождался, пока они ушли внутрь, затем проскользнул мимо. Мужик положил руку на плечи и тыкался носом ей в ухо, пока они смотрели в телевизор, укрепленный на стене над письменным столом.

Я отправился вниз, на сей раз на лифте. На первом этаже теперь было еще больше народу, все стояли замерев. Я убрал слуховой аппарат, выходя из здания, пошел в соседнее заведение и просидел там пару часов над двойным эспрессо, пока Фиона Мур не пробежала мимо. Я пошел следом за ней, мы добрались до железнодорожного вокзала на Тара-стрит и сели в поезд, идущий на юг. Она меня не заметила. Я сидел через полвагона от нее и делал вид, что смотрю в окно. Фиона сошла в Блэкроке и направилась к многоквартирному дому на тихой улице в четверти мили от станции. Она вошла в этот дом, пробыла там пять или шесть минут, потом вышла и села в зеленый «сааб», припаркованный рядом. Было четыре часа. Я нашел подходящую каменную садовую ограду, низкую и широкую, уселся на нее и стал ждать. В пять пятнадцать она вернулась с блондинистой девочкой примерно того же возраста, что и моя сестренка, и пожилой женщиной. Девочка не переставая болтала, пока они входили внутрь.

Как я полагал, журналисты часто работают и по вечерам, так что на всякий случай подождал еще полтора часа. Становилось холодно, начал моросить дождь. Я натянул на голову капюшон своей куртки и начал медленно прохаживаться по улице взад-вперед. Выглядел я несколько подозрительно, пока люди не начали возвращаться домой с работы, а потом слился с толпой. В семь зажглись фонари, и тут из дома выскочил молодой парень примерно моего возраста, сел в «сааб» и укатил. Это меня несколько встревожило. Я отступил назад, в сомнительное укрытие под ближайшей живой изгородью, и продолжал ждать. К этому времени по обе стороны улицы уже было припарковано много машин. Огромный черный «мерседес» с затемненными стеклами и стикером автодилера из Корка на заднем стекле приезжал и уезжал несколько раз с того момента, как я здесь появился. Я заметил, что его дворники несколько раз включались, и понял, что внутри кто-то сидит. Я был почти уверен — это та самая машина, на которую указала мне Мэрилин. Поскольку я уже прочитал статью Фионы Мур, меня ничуть не удивило бы, если бы из машины выскочил пресловутый О’Дауд. Но может быть, я ошибался, потому что по зрелом размышлении решил, что бедняга, должно быть, удрал куда-нибудь в леса и теперь зализывает полученные раны. Я бы на его месте так и поступил. Еще там был желтый «фольксваген-жук», того же цвета, что мамин, он стоял подальше. Номерной знак я разглядеть не мог, но было видно, что машина пуста. У меня даже коленки ослабли, когда я подумал о бедной Кресси, которая сидит одна и волнуется обо мне, обо всех нас. Но ярость и решимость быстро взяли верх над сантиментами.

В конце концов в половине девятого — дождь полил вовсю, и я весь промок — она вышла из дому. Погода не мешала, наоборот, она вполне подходила для моих целей. Люди вокруг то и дело оскальзывались на мокром тротуаре. На железнодорожной платформе было еще лучше — именно на это я и рассчитывал. Интересно, сколько людей ежегодно гибнет под колесами поездов этого направления? Мур постояла в дверях, глядя на него, потом исчезла обратно на несколько минут и вернулась с большим черным зонтиком. На ней были туфли на низком каблуке, и теперь репортерша казалась гораздо ниже ростом, чем прежде. Я подождал, пока она не отойдет вниз по улице ярдов на пятьдесят по направлению к станции, и пошел следом. Мимо в противоположном направлении проехал «мерседес», расплескивая грязные лужи. На пешеходном переходе через главную улицу горел красный свет. Я остановился, дожидаясь зеленого, но Фиона бесстрашно сошла с тротуара и двинулась дальше, лавируя между идущими машинами. Я последовал за ней. Мы миновали супермаркет на углу и пошли по тихой уличке, предназначенной только для местного транспорта, и ведущей в глубь деревни Блэкрок. Свой черный зонт она держала низко над головой, чтобы не снесло ветром. Я наклонился вперед, держась руками за края капюшона, отстав от нее шагов на двадцать, но постепенно сокращая расстояние. Когда мы повернули за угол, то увидели впереди, за парковкой, железнодорожную станцию. Я уже почти догнал ее: если протянуть руку, мог бы дотронуться до ее зонтика. И тут что-то заставило меня посмотреть вбок. Черный «мерседес» несся прямо на нас. Быстро, слишком быстро. За лобовым стеклом виднелось лицо водителя, огромное, ухмыляющееся. Я невольно вскрикнул, и тут меня вбило прямо в стену.

— Фил?

— Да, Фрэнк. Что стряслось?

— Кресси не вернулась домой.

— Но сейчас только шесть, она, наверное, прилипла где-нибудь к телевизору, как и все нынче. Ужасно, правда?

— Фил, она не взяла машину.

— Что? Я думал, она поехала смотреть дома в Уэксфорде. Может, решила добраться поездом? Я ведь тебе уже говорил, что вы оба не в себе. С какой стати ты решил похоронить себя в этом Уэксфорде?

— Фил, послушай. Машина стоит возле дома. Кресси оставила ключи на столе. И мобильник тоже. Она ушла.

— Тогда ступай и поищи ее. Господи, Фрэнк… Газета!.. Она, должно быть, прочитала эту проклятую статью! Я с этим Всемирным торговым центром обо всем на свете забыл! Пятьдесят тысяч погибло, говорят… Кресси, видимо…

— Ты это уже говорил. Надо мне было раньше домой вернуться. Я ведь даже не видел эту чертову газету до разговора с Гилом, только после прочитал… Господи, и почему мне это в голову не пришло?!

— Гила тоже нет?

— Нет.

— Ну, значит, так оно и есть: могу поспорить, он пошел прямо домой, чтобы увидеться с ней. И они сейчас сидят где-нибудь вместе…

— Нет. Не сидят. Кресси уже восемь часов как ушла. Сосед ее видел утром. Ее сумка тоже на кухне осталась.

— Успокойся, Фрэнк, я уже еду к тебе. Во что она была одета?

Через пять дней после того, как Гила доставили в больницу, его перевели из отделения интенсивной терапии в отдельную маленькую палату, хотя он все еще был подсоединен к целой батарее приборов, установленных возле постели. Голова вся в бинтах, правая рука и нога — в гипсе. Лицо бледное, дыхание едва заметное; казалось, он спит. Марк стоял в дверях и пытался успокоиться, прежде чем подойти к его кровати.

— Гил?

— Марк! — Гил с трудом разлепил веки. — Ты что здесь делаешь? — Говорил он невнятно.

— Я тебе тот же вопрос могу задать. Винограду вот принес.

— Не знаю, смогу ли есть. Челюсть болит страшно.

— Бедный Гил! — Марк сел поближе к кровати и взял его за руку. — Мы тут позаботимся о тебе, парень.

— Хм-м-м…

— Что произошло? Ты видел, кто тебя сбил?

— Ничего не видел.

— Брайди то же самое говорит. Он думает, ты решил продлить себе каникулы еще на год. Так?

— Пока не знаю.

— Если у тебя нет никаких конкретных планов, как насчет того, чтобы поработать вместе со мной?

Гил с трудом выдавил из себя смешок:

— И что будем делать? У меня нога и рука сломаны, а голова — как пустой котел.

— У меня есть план. Соглашайся, может здорово получиться.

— Да неужели? Надеюсь, с этим можно подождать. А что ты придумал?

— Да решил покончить с этими больницами. Хочется переменить обстановку. Открываю ресторан, и мне нужен хороший официант. А у тебя есть опыт.

— Ты спятил! — Голос Гила звучал теперь более живо. — Когда?

— Ну, месяцев через шесть ты уже совсем поправишься. Но мне понадобится помощь и на первом этапе, чтобы все хорошо спланировать. Можем начать хоть сейчас, pronto.

— Где он будет находиться?

— На берегу.

— В Нью-Йорке?

— Не валяй дурака. В Рингсенде[40], конечно! Я хочу его назвать «Вагнер», понятно?

— Пока не очень. Надеюсь, ты мне все объяснишь. Вообще-то я собирался в Австралию или куда-нибудь еще…

— Ага, твой отец говорил мне. Только я буду рад, если рядом с самого начала окажется кто-то знакомый. Гил, я тебя умоляю. На коленях. — Тут он рассмеялся.

Гил сморгнул слезы.

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Я ж только школу окончил.

— Ты самый лучший из всех, кого я могу нанять за такие деньги, — не сдавался Марк.

— Я подумаю, Марк. Если ты можешь подождать. Спасибо за предложение.

— Ты своих уже видел? — спросил Марк как бы мимоходом.

— Ага. Отец несколько раз приходил. Кресси тоже все время забегает.

Марк чуть не подавился.

— Правда? И сегодня была? — Голос его звучал крайне напряженно.

— Нет еще. Она обычно вечером приходит, когда Кэти-Мей уже спит. Собаку себе завела.

— Кто? Твоя мать?

— Нет, Глазастик.

— Кресси, значит, в полном порядке?

— Ага. Как обычно. Ничего особо не рассказывает, но это даже хорошо… примерно так, как было, когда я был маленьким. Как в старые времена. Она понимает, зачем я отправился в… в…

— Значит, все о’кей? Гил, ты что, спишь?

— Засыпаю. Я ей обещал, что немного побуду дома. — Гил открыл глаза и сделал слабую попытку улыбнуться. — Смешно, правда? Не успела она от дедушки избавиться, и тут я на нее свалился. Не очень приятно, да?

— Ага, не очень, но я готов помочь. Приеду к вам на несколько дней, когда ты выпишешься. Пока я без работы, могу хоть какую-то пользу принести.

— Марк?

— Да?

— Почему Брайди зовет тебя Сьюз?

— Ну, это длинная история… — начал Марк, и тут дверь тихонько приоткрылась и в палату вошла девушка с широко распахнутыми глазами. Так же, как прежде Марк, она замерла, прислонившись спиной к косяку. Потом начала очень тихо плакать, вытирая глаза и нос тыльной стороной ладони. Марк встал. А она все стояла, словно приросла к полу. — Он только что заснул, — прошептал Марк. — Идите сюда, присядьте. — Она не ответила, и он сам подошел к ней, обнял за плечи и подвел к кровати. — Я Марк, друг семьи.

Она повернула к нему лицо и спросила шепотом:

— Он умрет?

— Да нет, все будет о’кей. Времени, правда, потребуется немало, но он ведь сильный.

— Про мать он уже знает? — шепотом продолжала спрашивать она. Марк приложил палец к губам и покачал головой.

— Шэй? Это ты, Шэй?

Девушка опустилась на колени подле кровати и прижалась лицом к руке Гила.

— Ох, Суини! — тихонько сказала она. — Ты только посмотри на себя! Тебя ж одного на улицу выпустить нельзя!

Спейн (англ. Spain) — Испания. — Примеч. пер.

Jeu d’esprit (фр.) — игра ума.

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия, реорганизатор госпитальной службы в английской армии и системы подготовки медсестер.

«Эр Лингус» — ирландская авиакомпания.

В Англии дети начинают учиться в начальной школе с пяти лет.

Де Валера, Имон (1882–1975) — борец за освобождение Ирландии от английского владычества, лидер партии Шин Фейн. В 1932–1948, 1951–1954 и 1957–1959 гг. — глава правительства, в 1959–1973 гг. президент Ирландской Республики.

Pronto (исп.) — быстро.

Графства (и одноименные города) в юго-восточной Ирландии.

En passant (фр.) — мимоходом.

Клудо (от англ. clue — ключ к разгадке, подсказка) — здесь в смысле «не имеющий понятия».

Рэдклиф — научная библиотека Рэдклифа в г. Оксфорде.

Джон Букен (1875–1940) — шотландский писатель.

Р.Д. Блэкмор (1825–1900) — английский писатель.

Мортиция — ироническая игра слов: женское имя, образованное от английского слова mortician — гробовщик, владелец похоронного бюро.

En route (фр.) — по пути.

Провендер (англ. provender) — фураж; шутл. — жратва.

Auf Deutsch, naturlich (нем.) — по-немецки, естественно.

Том Мерфи (род. в 1935 г.) — ирландский драматург.

Coup de foudre (фр.) — любовь с первого взгляда; букв. — удар молнии.

Бьорк — певица и актриса (фильм «Танцующая в темноте» Ларса фон Триера); выпускает под своим именем различные косметические товары.

Фиона Шоу — ирландская актриса театра и кино; снималась, в частности, во многих фильмах о Гарри Поттере.

Ки-Уэст — курортный городок в США, на островах к югу от Флориды.

Алкиона (англ. Halcyon) — тихая, спокойная, безмятежная.

Джейсон (Jason) — английское произношение греческого имени Ясон.

Шон Рафферти — популярный радио- и телеведущий, удостоен звания «Лучший диктор 2004 года». Ведет, в частности, программу «Гармония» по третьему каналу Би-би-си.

Цитата из пьесы У. Шекспира «Троил и Крессида».

Гэмбон, Майкл (род. в 1940 г.) — английский актер театра и кино («Гарри Поттер и кубок огня», «Небесный капитан и завтрашний мир» и т. д.).

«Дейтапост» (англ. Datapost) — специальная служба доставки Управления почт и телеграфа Соединенного Королевства.

Modus operandi (лат.) — образ, способ действия.

Gra mo chori (ирл.) — возлюбленная моего сердца.

Oeuvre (фр.) — работа, произведение; здесь — романы.

Джером Д. Сэлинджер (род. в 1919) — американский писатель, автор повести «Над пропастью во ржи» и др.

De nous jours (фр.) — наших дней, нашего времени.

A stoi (ирл.) — дорогая.

Coup de grace (фр.) — букв, «удар милосердия», последний, смертельный удар, избавляющий от страданий.

In flagrante (лат.) — на месте преступления.

Кадди (шотл. cuddy) — ослик.

Амиго (исп. amigo) — друг.

Кьюти (англ. cutie) — красотка.

Рингсенд — район Дублина на берегу моря.