Своей фамилией предки Бориса, ассирийцы[1], были обязаны чиновнику из казаков, выдававшему в конце прошлого века паспорт приехавшему на Кавказ прадеду. Прадед повторил свою фамилию трижды, но тому сочетание "Бит-Иоанес" показалось слишком мудреным. Спросив: "Это по-нашему Иван, что ли?" — и не дождавшись ответа, махнув рукой, записал: Иванов. Прадед, конечно же, по-русски тогда не понимал. Так и появились в Тбилиси, в районе Авлабара, по-сегодняшнему в районе имени 26 Бакинских Комиссаров, ассирийцы Ивановы.

Иванов следил, как Прохоров просматривает одну из папок следственного дела. Вот уже неделю они ежедневно встречаются здесь, в кабинете Прохорова, прокурора Главного следственного управления Прокуратуры СССР, следователя по особо важным делам. Собственно, пошел уже девятый день с тех пор, как убийство Садовникова свело их вместе. Обычно их встречи происходят вечером, к концу рабочего дня. Встречаются они ежедневно. Это значит, что дела идут плохо. Когда у следователя и оперативника все ладится, они так часто не встречаются. Если все хорошо, достаточно телефонного звонка.

Заметив собственное отражение в стекле и взглянув на него, Иванов усмехнулся. С тех пор как он в Москве, он каждый раз разглядывает себя с досадой. Слиться, потеряться среди других в столице с такой внешностью трудно. Черные волосы, черные густые брови, нос крючком, резко очерченные губы, ямочка на подбородке. Ко всему этому общий оливковый подсвет лица и темно-карие, выпукло обозначенные глаза. Типичный гость с юга. Единственное, что здесь, в Москве, после Тбилиси стало обычным, ничем не выделяющимся, фамилия.

Перед тем как приехать к Прохорову, Иванов два часа потратил на изучение сводок по преступлениям, совершенным в городе за последние несколько суток. Этим, с тех пор как в их поле зрения попал убийца Садовникова, условно именуемый "кавказцем", его группа, то есть он, Линяев и Хорин, занималась теперь ежедневно. Втроем они не только просматривали сводки, но и звонили на места, в районные и транспортные управления и отделения, буквально прочесывали все случаи или попытки разбойного нападения с применением огнестрельного оружия. Их интересовали лица высокого роста с южной или кавказской внешностью, около тридцати лет, предпринимавшие такие попытки в последние дни в Москве. Как водится, кандидатуры возникали ежедневно, но при ближайшем рассмотрении каждый раз выяснялось, что след ложный.

На секунду голова Прохорова, читающего дело, показалась Иванову медленно плывущим над столом желто-розовым шаром. На этом шаре кто-то сделал чуть заметные пометки, обозначив небольшие серые глаза под светло-русыми бровями, щеточку таких же светло-русых усов и маленький нос, чрезмерно маленький по сравнению с общими габаритами. Если прикинуть, в сорокадвухлетнем Прохорове никак не меньше десяти пудов.

Будто почувствовав, что Иванов на него смотрит, Прохоров поднял глаза:

— Борис Эрнестович, подождете? Дочитаю заключение и поговорим насчет этого Нижарадзе. Хорошо?

— Конечно. Дочитывайте, Леонид Георгиевич.

— Угу. Я минутку. — Прохоров снова уткнулся в папку.

Иванов принялся рассматривать снежинки, летящие за окном.

Нижарадзе… В море любых кавказских фамилий он всегда чувствовал себя привычно. Вроде бы, он знал одного делового Нижарадзе, по кличке Кудюм. Насколько он помнит, этот Кудюм занимался мошенничеством. Если этот Нижарадзе из "Алтая" и есть Кудюм, что вполне допустимо, ибо кавказцы останавливаются в этой гостинице довольно часто, вряд ли след приведет к чему-нибудь. Фармазонщик Кудюм никогда не пойдет на убийство. Если же он абхазец, то и воровать никогда не будет. Так и остановится навсегда на своем фармазонстве. У абхазцев воровство считается последним делом.

Всплыла же эта фамилия так. Вчера, на шестой день организованной Прохоровым проверки московских гостиниц, было обнаружено, что в день убийства Садовникова из "Алтая" выписался некто Гурам Джансугович Нижарадзе, житель Гудауты Абхазской АССР. По показаниям персонала, у этого Нижарадзе был белый спортивный костюм на пуху. В этом костюме его видели несколько человек. Белый пуховый костюм, фамилия. Нет, всего этого мало. Но какой-никакой все же след.

Иванов с легкой досадой подумал о том, что его назначили старшим опергруппы именно потому, что он — из Тбилиси. Когда к месту происшествия подъехала оперативная машина, Садовников, несмотря на смертельное ранение в сердце, еще жил. Когда его перекладывали на носилки, инспектор отрывочно, с трудом выговорил: "Черные усы… что-то… от кавказца". Это были последние слова. Довезти до больницы Садовникова не успели, в дороге он умер. Свидетельница, случайно обратившая внимание за полчаса до событий на шедшего ей навстречу человека, прогуливавшегося потом рядом с Садовниковым, показала, что это был "высокий мужчина лет тридцати, восточной наружности, в белом спортивном костюме". Это-то "восточной наружности" подтолкнуло ГУУР[3] поручить розыск ему, Борису Иванову.

Нижарадзе… Хорошо, допустим, этот Нижарадзе и есть Кудюм. Ну и что? Его видели только работники гостиницы. Вряд ли они его запомнили. Но если и запомнили, фамилия Нижарадзе еще не означает, что у человека восточная наружность. Светловолосый человек с голубыми глазами тоже может носить фамилию Нижарадзе. Белый костюм…

Ну да, это как раз и есть крохотный след. Может, этот след приведет к чему-то. А может, нет.

Согласно заключению судмедэкспертизы, Садовников был убит двумя ударами, нанесенными сзади остро отточенным предметом типа стилета или заточки. Оба удара пришлись точно под левую лопатку. Один поразил сердце, другой — легкое. Без всякого сомнения, человек с менее крепким здоровьем от таких ударов умер бы сразу. Садовников же какое-то время еще жил. Больше того, судя по вытоптанной почве, поломанным кустам и найденному на месте убийства синему пластмассовому замку от застежки "молния", наверняка от белой пуховой куртки, Садовников после двух ударов под лопатку еще пытался что-нибудь сделать. Строго говоря, Садовников умер как герой. Сейчас трудно сказать, что там происходило. Ясно лишь, что "кавказец", как показали следы, какое-то время стоял под обрывом, рядом с умирающим Садовниковым.

Прохоров кончил читать, отложил папку, спросил:

— Борис Эрнестович, я вижу, вы в этого Нижарадзе не очень-то верите?

С виду Прохоров — сама простота. Но Иванов давно понял: Прохоров лишь с виду кажется простым. В действительности он достаточно сложен. И ничего не говорит зря.

— Почему, Леонид Георгиевич. Верю. Кстати, какая работа проведена там, в гостинице?

— Я настоял, чтобы туда выехала опергруппа. Номер осмотрен прокурором-криминалистом. Помимо этого проведен подробный опрос персонала.

— Ну и опрос что-нибудь дал?

— Если вы о материальных следах… Их выявить пока не удалось. Правда, неопрошенные свидетели еще остались. Дежурство в гостинице сменное. Да и вообще… — Прохоров помедлил. — Вообще землю рыть пока рано. До ответа из ГИЦ[4].

Смысл этих слов Иванов отлично понял. Одно дело, если они установят, что проживавший в "Алтае" Нижарадзе ни разу не был судим. Значит, отпечатков пальцев в ГИЦ нет. И совсем другое, если попавший в их поле зрения ранее был осужден.

— Понимаю.

— Насчет же этого Нижарадзе… — Прохоров явно хотел еще раз все взвесить. — Я думаю, тут что-то есть.

Иванову было ясно: Прохорова заинтересовало то, что Нижарадзе остановился в "Алтае". Три известные в Москве останкинские гостиницы "Заря", "Восход" и "Алтай" — считаются устаревшими, малокомфортабельными. Но именно в этих окраинных гостиницах любят останавливаться "деловые" с юга. Те, кому есть смысл не обращать на себя внимание.

— Вы имеете в виду то, что он остановился в "Алтае"?

— Именно. Что касается запроса в ГИЦ, я его сделал по телефону. Может, сегодня даже ответят. Подождете? Или вас дома ждут?

— Да у меня… найдутся дела. Я еще подъеду, к концу работы.

На улице стемнело, в переулке горели фонари. Впереди светились окна комиссионного магазина, рядом несколько молодых людей стояли у входа в кафетерий.

Где-то наверху, над Москвой, наверняка шел снег. Шел, но казалось: сейчас сюда, в переулок, долетают только редкие снежинки.

Иванов остановился у своей светло-голубой "Нивы". Достал ключ, открыл дверцу. Прохорову он наврал — никаких дел у него сейчас не было. И ехать некуда. Разве что к Ираклию. А что? Пожалуй, сегодня действительно можно будет съездить на Тимирязевскую. Он давно там не был. Все-таки хоть какая-то, но иллюзия домашнего уюта. Ему всегда там рады. И не нужно заранее звонить, можно без звонка. Если бы… Лиля с сыном Геной в Тбилиси уже полгода. Он до сих пор помнит эту ее фразу — с которой он сорвался. "Борис, знаешь, кажется, переезд в Москву не для меня. Этот город не для меня". — "О чем же ты думала, прожив здесь почти пять лет?" — "Ну так…" Он помнит, как после этого закричал на нее. И как она побледнела. Но ведь он обязан был так поступить. Он, мужчина. Обязан. Видите ли, здесь, в Москве, она жить не захотела. Да, он кричал на нее: "Ты будешь здесь жить! Будешь! Слышишь, будешь! А не хочешь — убирайся! Я не держу!"

После того как он накричал на нее, Лиля вскоре уехала, хотя между ними, лично между ними, как будто ничего не произошло. Даже после отъезда он знал: Лиля не хочет и не будет с ним разводиться. Она уехала, потому что он ее выгнал. Может быть, теперь уже она не вернется. Не вернется? Нет, конечно же, она в конце концов вернется. Куда ей деться, не может же она продолжать жить в Тбилиси — одна, с ребенком. Без него.

Стараясь забыть обо всем этом, он сел в машину, хлопнул дверцей. Включил зажигание. Ну а вдруг не вернется? Вдруг? Посидел немного в холодной машине. Тронул ручку, выехал из переулка на улицу Горького.

У Вернадского он свернул направо. Проехал смотровую площадку и маленькую церквушку. Машину остановил недалеко от злополучного перекрестка. Впереди был виден "стакан" ГАИ, в котором сейчас сидел кто-то из инспекторов.

"Кавказец", судя по всему, сначала затаился где-то здесь неподалеку, выжидая, когда Садовников заступит на пост.

Если бы понять, зачем именно в эти дни "кавказцу" понадобилось срочно добыть пистолет! Налет? Ограбление? Или оружие понадобилось ему для защиты от кого-то. Нет, для защиты вряд ли. Судя по способу добывания оружия, это не тот человек. Не тот, которому кто-то осмелился бы угрожать. Что-нибудь посложнее. Вооруженный шантаж? Вымогательство крупных сумм у "деловых", так называемый разгон или рэкет? Может быть. Или, скажем, нападение на сберкассу? Неизвестно. Что гадать. Мало ли что еще. Конечно, все зависит от того, новичок этот "кавказец" или рецидивист, был ли он ранее судим, отбывал ли наказание. О том, что убийца был опытным, говорит только дерзость нападения. И все.

Фотографии жителей Москвы, ранее судимых и похожих по описанию на "кавказца", были показаны свидетелям, но никто опознан не был. Значит, совсем не исключено, что это был новичок. То есть человек, ранее не судимый.

Вздохнув, Иванов сосредоточил внимание на мостовой. Снег, падающий на подмерзший сухой асфальт, будто сам собой собирался в бледные вращающиеся спирали. Покрутившись, спирали скатывались вниз, на начинающую замерзать Москву-реку. Нет, все-таки ему хочется знать хотя бы что-то об этом Нижарадзе — человеке в белом пуховом спортивном костюме, останавливавшемся в гостинице "Алтай" и выехавшем из гостиницы сразу же после происшествия. Кудюм, Кудюм… Хорошо, допустим, в "Алтае" жил Кудюм. И что? Этот Нижарадзе родом из Гудауты. Насколько он помнит, Кудюм тоже имел какое-то отношение к Гудауте. Но Кудюм и убийство? С таким, как Кудюм, Садовников наверняка бы справился. Внимание Прохорова к этому Нижарадзе из гостиницы "Алтай" привлек белый пуховый костюм. Но сам-то он отлично знает: таких белых пуховых костюмов, импортных, в Грузии сотни, если не тысячи. На убийце был костюм фирмы "Карху" — это они определили по оторванному замку от застежки "молния"". Ну и что — "Карху"? Тбилиси завалено финскими костюмами. То же, что "Нижарадзе" выехал из гостиницы "Алтай" именно в день убийства, могло оказаться простым совпадением.

Найти этого Нижарадзе, конечно же, они все равно должны. И искать они будут, хотя бы для того, чтобы убедиться в том, что след ложный. Пока же у них с Прохоровым ничего нет. Ровным счетом ничего.

Иванов сидел, вглядываясь в расплывающийся над Ленинскими горами вечерний полумрак. Народу на смотровой площадке довольно много, человек около двадцати. Он уже не раз приезжал сюда. Приезжал и стоял вот так, пытаясь представить, что же произошло здесь неделю назад. Хорошо, он попробует еще раз вникнуть в последнее утро инспектора ГАИ Виктора Садовникова.

Неделю назад, выслушав в полвосьмого утра вместе со всеми сводку перечень дорожных происшествий за последние сутки, номера угнанных машин и описания особо опасных преступлений, — тридцатилетний инспектор ГАИ Виктор Садовников сел в стоящий у дверей отделения "уазик". Через пятнадцать минут он уже выходил у своего поста, здесь, у стеклянной будки на Ленинских горах. Место, по московским понятиям, малооживленное, особенно в утреннее февральское дежурство. Впадение Мичуринского проспекта в улицу Косыгина. Перекресток считается нетрудным. Можно предположить: в то воскресное утро перекресток вообще выглядел пустынным. Дальше… Дальше, скорее всего, Садовников, убедившись, что знаки на перекрестке в порядке, поднялся по лесенке в стеклянную будку. Отомкнул ключом дверь, уселся на табурет, снял замок с панели управления, щелкнул тумблером автоматической регулировки светофора. Кажется, именно с этого момента все пошло так, как рассчитал "кавказец". Конечно же, о том, что провод, соединяющий светофор с пультом, был недавно перерублен, Садовников не догадался. Он увидел всего-навсего, что светофор "на черном", то есть не подает признаков жизни, и все. Картина в жизни инспектора ГАИ обычная. Такое случалось и раньше. Звонок Садовникова о неисправности был зафиксирован в семь пятьдесят утра. Примерно в это же время свидетели видели на перекрестке стоящего и ходившего милиционера. Садовников вынужден был спуститься на мостовую, чтобы регулировать движение вручную. Именно этого и добивался убийца, заранее повредив провод. Садовников ходил вот здесь, недалеко от края обрыва, ведущего вниз, к Москве-реке. Как раз здесь, где-то около восьми ноль-ноль — пяти минут девятого, две свидетельницы, пожилые женщины, выгуливавшие неподалеку своих собак, видели, как Садовников разговаривал с ходившим вместе с ним высоким человеком в белом спортивном костюме. Лица этого человека в момент беседы свидетельницы не видели — до него и Садовникова было метров около сорока пятидесяти, да и освещение было неважным. Но одна из свидетельниц, Свирская, утверждала, что видела разговаривавшего с Садовниковым человека раньше, когда он шел ей навстречу по направлению к будке ГАИ. По словам Свирской, это был человек восточного или кавказского типа, с темными усами, лет тридцати с небольшим. С места наблюдения двух свидетельниц, Свирской и Нефедовой, беседа Садовникова и "кавказца" выглядела самой что ни на есть мирной. Изредка Садовников и его собеседник скрывались от свидетельниц, заходя за кусты, затем они возвращались. Наконец, скрывшись в очередной раз, беседующие исчезли совсем. Естественно, обе женщины не придали этому никакого значения, они ведь не имели понятия, что в эти минуты в нескольких метрах от них убивают человека. Через некоторое время Нефедова пошла вдоль обрыва и, взглянув вниз, увидела человека в милицейской форме, лежащего на снегу с кровавой пеной на губах.

Далее произошло то, что и должно было произойти, Нефедова истошно закричала: "Помогите! На помощь! Человека убили! Помогите!" Нефедова продолжала это выкрикивать, даже когда к ней подбежали еще три женщины. Некоторое время, застыв от ужаса, они разглядывали умиравшего Садовникова. Опомнившись, Свирская и Нефедова побежали искать телефон-автомат. От потрясения ни одна из женщин не догадалась, что телефон, по которому можно было вызвать милицию и "скорую", — рядом, в будке. Ближайший телефон-автомат находился далеко — метрах в двухстах, на Мичуринском проспекте. Пока женщины его нашли, пока дозвонились в милицию, пока приехала оперативная группа и "скорая помощь", "кавказца" и след простыл. Садовников терял последние остатки крови. Все попытки медиков спасти его были практически бесполезны.

Старший опергруппы, отметив, что у раненого отсутствует личное оружие, отправив Садовникова на "скорой", тут же провел опрос свидетелей. Выяснил приметы преступника, передал их дежурному по городу. Все говорило о том, что убийство совершено из-за пистолета.

Из-за пистолета. Опять-таки: ну и что? На этом розыск не построишь. А на чем построишь? На приметах? Если не считать белого пухового костюма, приметы слишком общие. Высокий человек, лет тридцати, восточной наружности, с черными усами. Правда, одна из свидетельниц заметила, что у преступника было будто бы округлое лицо. Но людей южного типа с округлым лицом более чем достаточно. И ни одна из свидетельниц, увидев окровавленного Садовникова, не догадалась посмотреть вниз, на набережную! Впрочем, это бы не помогло. В тот момент "кавказец" наверняка был уже далеко от места происшествия. В утешение опергруппе осталась только сомнительная примета в виде белого пухового костюма. Если учесть расчет, с которым действовал нападавший, белые куртка и брюки были скорее всего умело подобранной отвлекающей деталью, с помощью которой рассчитывалось сбить с толку свидетелей и преследователей.

Иванов включил зажигание, развернул машину. Белый пуховый костюм липа, в этом он был уверен с самого начала. Костюм "Карху" был вовремя снят и спрятан в сумке.

Выждав, пока на перекрестке зажжется зеленый, Иванов поехал назад, в следственную часть прокуратуры.

В кабинете Прохорова все было так же, если не считать снятого пиджака и стоящего на столе стакана чая с заварочным пакетиком. Прохоров несколько раз дернул за нитку, от пакетика поплыло бурое облачко.

— Можем себя поздравить, — сказал он.

— А что?

— Из гостиницы "Алтай" в день убийства выехал Нижарадзе Гурам Джансугович, трижды судимый.

— Кличку не выяснили?

— Теперь уже моя очередь спросить: а что?

— Ничего. — Иванов помедлил. — Не Кудюм?

Прохоров некоторое время с интересом смотрел на Иванова. Наконец будто что-то решив, медленно отхлебнул чай.

— Кудюм, точно. Я предполагал, что вы его знаете. Он проходил в Тбилиси по многим делам. В частности, по последнему с мошенничеством. После отбытия наказания освободился несколько месяцев назад. Выписался вроде бы домой, но по месту жительства в Гудауте его сейчас нет. Местонахождение неизвестно.

— Как его определили? По паспортным данным?

— По паспортным.

— А что-нибудь еще? В номере, например? Ну, там, приметы, следы, прочее?

Прохоров, конечно, догадался, что он имеет в виду: не нашли ли в номере "Алтая" следов пальцев Кудюма.

— Если вы о следах пальцев, следов пальцев, принадлежащих Нижарадзе, в номере не нашли.

В данном случае это было довольно важно: надо все время помнить, что дактилокарта с отпечатками пальцев Кудюма хранится в ГИЦ.

— Леонид Георгиевич, поздравляю вас. Но вы же сами понимаете, Кудюм… — Иванов помолчал. — Кудюм, засветившийся в белом пуховом костюме в "Алтае", это, конечно же, нечто. Но Кудюм не мог убить Садовникова.

— Все понимаю, Борис Эрнестович. Кудюм мошенник, а не убийца. Но мошенник может в любую минуту стать убийцей, он от этого не застрахован, так ведь? Поэтому надо поработать. Хорошо поработать. Вы согласны?

— Значит, я занимаюсь Кудюмом.

— Пожалуйста. Данных, что Кудюм совершил какое-то правонарушение, у нас нет. Так что, сами понимаете, во всесоюзный розыск его объявлять нельзя. Я позвонил к вам в МВД, его будут искать по ориентировкам. Но, в общем-то, я рассчитываю на вас. И на ваших ребят.

— О чем разговор. Я сейчас же еду в "Алтай".

Сняв трубку и набирая номер отдела, Иванов подумал о Хорине и Линяеве. Наверняка им давно уже надоело томиться в отделе. Целую неделю дальше телефонных звонков и читки сводок дело не идет. Но деться некуда, по характеру преступления, по некоторым приметам он до сих пор рассчитывает, что "кавказец" с добытым оружием как-то проявится. Именно поэтому бросил все силы на проверку сводок и звонки на места.

В трубке щелкнуло, отозвался знакомый, с хрипотцой голос:

— Хорин слушает.

— Николай, это я. Как вы там?

— Все в порядке, Борис Эрнестович.

— Линяев?

— Сидит рядом.

— Новое есть что-нибудь?

— Н-ну… — Хорин помедлил. — Кое-что есть, но вы же знаете, пока не будет проверено…

— Свежее? В смысле, я пока не знаю?

— Да, без вас тут кое-что поступило.

— По Москве?

— По Москве. Дама одна жалуется — мужа ограбили.

— Так… Ну ладно, мы скоро встретимся, расскажете. Вот что: меня интересует Нижарадзе Гурам Джансугович из Гудауты, кличка Кудюм. Запишите. Позвоните в Абхазию, узнайте: что, как. Управитесь, захватывайте все с собой и подъезжайте к гостинице "Алтай". В гостиницу не заходите, ждите в машине. Все. До встречи.

Попрощавшись с Прохоровым, Иванов уже через полчаса остановил машину в Останкино, недалеко от гостиницы "Алтай". Долго ждать не пришлось, минут через двадцать сзади притормозила серая "Волга" с Хориным и Линяевым.

Прежде чем пересесть к ним, Иванов оглядел темневшую в стороне пятиэтажную гостиницу со слабоосвещенными окнами. Там все тихо.

Дверцу "Волги" открыл сидевший за рулем жилистый чернявый Хорин. Сев рядом, Иванов увидел кивнувшего с заднего сиденья Линяева. Если в худощавом Хорине, казалось, таится некая дрожь, как в туго натянутой струне, то Линяев, плотный невысокий блондин, в минуты покоя выглядит рыхлым, развалистым. Все это, конечно, видимость. В Линяеве были необходимые оперативнику качества, то есть и сила, и нужная резкость. Хорину же, при всей его кажущейся нервозности, никогда не изменяет спокойствие. В связи с особым характером преступления в его группу включены асы из асов. Но пока основная функция этих асов, увы, сводится к выполнению различных мелких поручений. В подобных случаях главная задача участников опергруппы находиться в состоянии повышенной боевой готовности. Пригодится ли она когда-нибудь, он не знает и сам.

— Достали. — Линяев вытащил из внутреннего кармана куртки конверт. Три. Все, что удалось.

Иванов бегло просмотрел фотографии. Все три пересняты и увеличены, узнать Кудюма на них не так-то просто. Ничего, других нет, сойдут и эти.

— В управлении о Нижарадзе пока ничего не знают, — извиняющимся тоном сказал Хорин. — Я звонил абхазцам, те тоже в неведении. Розыск оформить нельзя, сами понимаете.

— Понятно. Что там с этой… дамой?

— Да вот, сообщили из одного отделения. В центре. Пришла к ним сегодня женщина, жена заведующего "Автосервисом". Фамилия — Гари…

— Гарибова, — подсказал Линяев.

— Да, Гарибова. Говорит, вчера у ее мужа какой-то неизвестный, угрожая оружием, отобрал двадцать тысяч рублей. Как сообщили из отделения, неизвестный, описанный этой дамой, похож на "кавказца". Высокий, южного типа, лет тридцати. С усами.

— Где она его видела?

— Он пришел к ним домой. Вместе с мужем. По ее показаниям, муж был бледный, не в себе. Сказал, что это его племянник. Попросил ее снять со своей книжки двадцать тысяч рублей. Якобы для больного родственника. Она, конечно, ничему не поверила. По ее словам, неизвестный правую руку все время держал в кармане.

— Сняла она деньги?

— Да. Сняла и принесла домой, хотя это не проверено. Муж передал деньги неизвестному, и тот ушел. После этого муж ей сказал, чтобы она никому ничего не говорила. Мы попросили ребят из отделения до вас мужа не трогать. Потом она чуть ли не на коленях умоляла их не выдавать ее, даже заявление не написала. Муж, мол, убьет. Все это они передали со слов. Мы вызвали ее повесткой, завтра в два будет у вас. Правильно?

— Правильно. Значит, пока так: ждите здесь. До упора. Но, в общем, я недолго.

Подойдя к гостинице, он толкнул входную дверь. Вошел в полуосвещенный вестибюль. Невысокий пожилой швейцар только покосился, ничего не сказав.

Иванов поднялся на второй этаж. В полутьме выделялся лишь столик дежурной. Женщина лет сорока, волосы завязаны узлом, поверх форменного халата толстая вязаная кофта. С видимым неудовольствием отложила раскрытую книгу:

— Слушаю.

— Вы — Грачева Вера Мелентьевна? — Вытянул краешек удостоверения.

Почувствовав, что разговор будет долгим, женщина аккуратно заложила страницу:

— Она самая.

— К вам, наверное, уже обращались — по поводу жильца из двести девятого?

— Обращались, а как же. Что это вы за него так, за двести девятого? Что он сделал-то?

— Вы его помните? Внешне?

— Н-ну… Вроде такой… — Дежурная потерла переносицу. — Как бы южный. Особенно-то я его не разглядывала, всех разглядывать — с ума сойдешь. Но, вроде, он был с усами… Крупный такой мужчина.

— Понятно.

Иванов достал из кармана три фотографии Кудюма:

— Посмотрите, не он? Не торопитесь, внимательно посмотрите.

Дежурная передвинула фотографии. Поменяла их местами у лампы:

— Вроде бы, напоминает… Только… — Подняла глаза. — Только этот явный ведь уголовник? А?

— Вера Мелентьевна, вы меня не спрашивайте. Посмотрите еще раз и скажите: похожи эти фотографии на жильца из двести девятого номера? Который съехал примерно неделю назад? Нижарадзе Гурама Джансуговича?

Дежурная снова принялась рассматривать фотографии.

— Отдаленно, вроде, можно сказать.

— А не отдаленно?

— Вроде бы, тот, из двести девятого, такой был… спокойный, солидный.

Любопытно, если Нижарадзе из двести девятого был не настоящий! Но, кажется, больше ничего определенного она ему не скажет. Что ж, теперь можно заняться горничной.

В крошечной комнате отдыха в конце коридора, усевшись на стул, горничная Лена Малахова долго рассматривала фотографии. Вернула, скептически сморщилась:

— Знаете, все-таки не он. Тот был весь какой-то округлый, надутый… А этот щуплый. Нет, не он.

Дежурная могла ошибиться, фотографии все-таки некачественные. Но вряд ли вместе с дежурной ошиблась еще и горничная. Похоже, здесь жил не Кудюм, а тот, кто использовал его документы. Если так, все меняется.

— Когда вы убирали, он каждый раз был в номере?

— Я его всего два раза видела. А так убирала без него.

— Ну, а когда убирали при нем, что он делал?

— Ничего не делал. Сидел и все. То ли считал что-то, то ли писал.

— Считал или писал? Почему вы так подумали?

— Он за столом сидел, спиной ко мне, пока я ходила. Я в его сторону, вообще-то, не смотрела. Но так, вроде, у него плечи шевелились. Все время. Будто писал. Или переставлял что-то на столе.

— Переставлял? Вы не ошибаетесь? Именно переставлял?

— Ну да. Это я так сейчас думаю. Тогда-то мне все равно было, но сейчас… — Горничная помедлила. — Самой даже любопытно. Вообще-то, кто он такой, этот двести девятый? Уголовник что ли?

— Если это тот, кого мы ищем, — уголовник. Теперь, Лена, вот еще что. Вы ведро из этого номера выносили. Мусорное. Постарайтесь вспомнить, что было в этом ведре.

— Что там может быть? Газеты смятые. Окурки, бумага грязная. Мусор. Ничего такого не было. Обертки, помню, от вафель были. Да, обертки.

— Обертки от вафель?

— Да. Он их много, помню, накидал.

— Ну, а какие они, эти обертки?

— Вы что, оберток от вафель не видели? Бумажки такие, белые. Хрустящие. Мы их, знаете, сколько выгребаем.

— Понятно, Леночка. Вы о чем-нибудь с ним говорили?

— Чего мне с ним говорить? Спросила только: "Я у вас уберу?" Он: "Да, пожалуйста". И все.

— Вы не обратили внимания — он говорил с акцентом?

— Ой, не помню. Вообще-то… Нет, не помню. Может, с акцентом.

То, что и администратор, и швейцар не смогли опознать Нижарадзе по фотографии, особой ценности не представляло — в любом случае они вряд ли детально запомнили его лицо. И все же, отпустив Хорина и Линяева и разворачивая машину к Тимирязевской улице, к дому Ираклия Кутателадзе, Иванов был почти уверен: в двести девятом номере останавливался не Кудюм.

Кутателадзе жили в старом добротном доме, принадлежавшем Тимирязевской академии, на третьем этаже. Лифта не было. Дверь Иванову открыл сам Ираклий, в шлепанцах и в спортивном костюме. Сейчас, в свои сорок два, Ираклий был подтянут и худощав, как всегда. Конечно, с первого класса оба они менялись внешне не один раз — но только не друг для друга. Лицо Ираклия зелено-карие глаза, в меру крупный, настоящий картлийский нос, подбородок с ямочкой — всегда казалось Иванову одним и тем же. Изначально.

Увидев Иванова, Ираклий улыбнулся:

— О, какие люди… Боря, ты ли это?

— Извини, я без звонка.

— Ты о чем. Перестань. Входи, не стой.

Они поцеловались. Ираклий подтолкнул друга на кухню, успев шепнуть: "Тебе повезло, Манана приготовила кое-что… В комнату не зову, сам понимаешь — Дато, уроки…" — "Ираклий, я ничего не хочу". — "Ладно, ладно, разберемся". Проходя на кухню, Иванов успел увидеть восьмилетнего Дато, махнувшего ему из-за своего стола. Невысокая большеглазая Манана, стоявшая у плиты, молча обняла Иванова за плечи. Улыбнулась все понимающей улыбкой, повернулась к кастрюлям. Да, что бы ни случилось, здесь, в доме Кутателадзе, он всегда будет своим. Главное, он может ничего не объяснять, его здесь всегда поймут — ничего не спрашивая.

Ужин, который подала Манана, был таким, каким могут его сделать для друга только тбилисцы — с холодными и горячими закусками, с зеленью и свежими овощами, с домашним печеньем.

Потом, когда ушла Манана, они с Ираклием пили чай. Все вопросы, которые они могли задать друг другу, были уже заданы. Поэтому, коротко обменявшись последними новостями, они сейчас перебрасывались односложными замечаниями, смакуя и понимая каждое. Конечно, сейчас они были дальше друг от друга, чем, скажем, в школе. Зато теперь в дружбе каждого присутствовало то, что можно было бы назвать частью их детства и юности. Это значило многое, в том числе и то, что сейчас их дружба не требовала долгих разговоров. Сладостным могло стать даже короткое слово, даже просто молчание. Сладостным, потому что в этом коротком слове и в этом молчании жило ощущение всего, что тебе близко. Ощущение дружбы. Ощущение юности, ощущение Тбилиси, а значит, ощущение дома.

И все-таки, возвращаясь от Кутателадзе к себе домой, вглядываясь в мигающие ночные московские светофоры, Иванов понял: мысли его сейчас заняты только "кавказцем". Он должен, просто обязан найти убийцу Садовникова. И он это сделает. Хотя, если рассуждать реально, никаких надежд на это у него пока нет. Есть лишь небольшие достижения. Например, разговор с дежурной по этажу и горничной в гостинице "Алтай". Если вспомнить все, что связано с этим разговором, похоже, в двести девятом номере под фамилией Нижарадзе скрывался кто-то другой. Но что это ему может сейчас дать, он пока не знает.

Прохоров, которому на следующее утро он изложил все эти соображения, долго вытирал пот со лба и шеи.

— Преждевременных выводов мы с вами, конечно, делать не будем. Но, может быть, это действительно не Кудюм?

— Тогда кто же?

— Ну, допустим, "кавказец"?

— Может быть. Есть еще одна тонкость. Мы можем найти Кудюма и ничего не узнать.

— Понимаю. Этот паспорт Кудюм мог просто потерять?

— Вот именно. Или украли, такое бывает. Кто, Кудюм и понятия не имеет.

— Резонно. Но все-таки, Борис Эрнестович, я очень хотел бы спросить у Кудюма, когда мы его найдем: как было дело? И послушать, что он ответит. Согласитесь, это будет интересно.

Договорившись, что он будет звонить Прохорову, если узнает что-то новое, Иванов спустился вниз и сел в машину. Включил зажигание, развернулся, выехал на улицу Горького.

Он вдруг впервые попытался представить себе, кто же такой "кавказец" на самом деле. Что это может быть за человек? Странно, ничего особенно интересного придумать он не смог. Все, что он вспоминал, как неясное облако ползло сейчас в его воображении, по существу, ни о чем не говоря. Высокий, темный, южного типа, надутый. Рисовалось что-то безликое, расплывчатое. Ничего конкретного. Уже подъезжая к знакомому зданию на Октябрьской площади, он мысленно вернулся к Кудюму. Откуда у "кавказца" чужой паспорт? Что, Кудюм отдал ему паспорт сам? Непохоже. Вряд ли фармазонщик по своей воле свяжется с убийцей. Значит, передача паспорта "кавказцу" с ведома Кудюма маловероятна. Но маловероятно и то, что опытный мошенник-профессионал потерял паспорт. Или что его у него украли. Потом, сам "кавказец" тоже не простачок. Конечно, то, что он, поселившись в "Алтае", использовал паспорт уголовника, могло быть простым совпадением. Но в этом мог быть и какой-то скрытый смысл. Мог.

Именно с этой мыслью Иванов остановил машину у Министерства внутренних дел и поднялся наверх, в свой кабинет.

В его кабинете, если сравнивать, допустим, с тбилисскими условиями, все было на высшем уровне. Стены покрывали деревянные панели, зимой и летом работал кондиционер. Но главное, здесь не было того, что постоянно присутствовало в Тбилиси. В тесноватой приемной замнача РОВД, которую он занимал последние два года, постоянно стояла сутолока. Не было никаких гарантий, что в кабинете вдруг не окажется самый неожиданный посетитель.

Он часто вспоминал неповторимый аромат тбилисской зелени. Ему казалось: даже солнце в Тбилиси и то пахнет по-особому. Такого запаха он не встречал ни в одном другом городе. Все пять лет он убеждал себя, что в конце концов назначение в Москву, новая работа, переезд — все это было нужно для дела. Конечно, постепенно он узнал Москву и привык к ней, но от Тбилиси так и не освободился.

Воспоминания о Тбилиси вызвали взгляд в окно, на расстилающуюся внизу Октябрьскую площадь. Прервала их запись на перекидном календаре: "14.00. Гарибова". В два должна зайти женщина, по показаниям которой человек, похожий на "кавказца", отобрал позавчера у ее мужа двадцать тысяч рублей. Мельком глянул на часы. Двадцать пять второго. Гарибова должна скоро быть.

Позвонил. Вошли Линяев и Хорин.

— Борис Эрнестович, абхазцы сообщили: Нижарадзе Гурам Джансугович в декабре обращался в Гудаутское РОВД по поводу утери паспорта, — доложил Хорин.

— Все-таки обращался…

— Да. По оформлении документов там же, в Гудауте, ему выдали новый паспорт. В настоящее время Нижарадзе в Гудауте нет. По сведениям РОВД, по месту прописки он появляется крайне редко.

— Где он потерял паспорт?

— По его заявлению, паспорт Нижарадзе потерял в поезде "Москва Сухуми", возвращаясь из Гагры. Гостил у родственников.

— Подтверждения есть?

— Проездной билет, согласно устному объяснению Нижарадзе, он выкинул. Абхазцы обещали связаться с родственниками. А также найти поездную бригаду, чтобы выяснить о билете.

— Вы спрашивали у абхазцев, куда мог запропаститься Нижарадзе? Ведь наверняка он что-то говорил? Ну там жене, родственникам, соседям?

— Есть сведения, что Нижарадзе мог уехать ближе к Пскову или Новгороду, — сказал Хорин. — Я связывался уже и с теми, и с этими.

— Еще что-нибудь из новостей? Начальство не тревожило?

— Пока нет.

— Насчет Гарибовой вы помните? Будет к двум. Не мешало бы знать выходные данные ее и мужа. Точные имена, фамилии, возраст, прочее.

— Сейчас. — Хорин достал записную книжку. — Гарибова Светлана Николаевна, домохозяйка. Тридцать восемь лет. Муж — Гарибов Георгий Константинович, директор станции автообслуживания в Тушино. Пятьдесят два. Проживают оба в центре, на улице Рылеева. Дом девять, квартира сто пятьдесят один. Детей нет.

— Не проверяли, этот Гарибов сейчас на работе? Он мог взять бюллетень, уехать, мало ли?

— Я звонил, на проходной сказали — директор на месте.

— Хорошо. Будьте у себя. Если появится Гарибова, сразу направляйте ко мне.

Оставшись один, Иванов позвонил Прохорову и сообщил новость о Кудюме.

Гарибова вошла в кабинет ровно в пять минут третьего.

Это была пепельная блондинка, из тех, про которых говорят: "Она еще красива". Сероглазая, с маленьким прямым носом и пухлыми губами. Войдя, Гарибова осторожно положила на стол пропуск, села, сцепив руки. На чем, на чем, но на привычке разных женщин по-разному украшать себя Иванов взгляд набил еще в Тбилиси. Эти сухие мягкие руки и открытые прической красивые уши наверняка привыкли к золоту и бриллиантам. Сейчас украшений нет — здесь, в этом кабинете, золото и бриллианты были бы не к месту. Одета хорошо и со вкусом: вязаное, без сомнения, дорогое платье, агатовое ожерелье, платиновые часики. Взгляд невидящий, бессмысленно-стеклянный.

— Борис Эрнестович, умоляю вас — вы должны обещать мне не говорить мужу. Раз я пришла, я все равно все вам расскажу. Но если муж узнает, что я была в милиции… Все. Он не простит. Вы можете это понять?

Конечно, многое она наигрывает. И все-таки сейчас в глазах у нее самое настоящее отчаяние.

— Светлана Николаевна, если меня не заставят крайние обстоятельства, самые крайние — а я надеюсь, они не заставят, — муж о вашем приходе сюда не узнает.

Некоторое время она внимательно изучала его взглядом.

— Спасибо. И… не милиции мой муж боится. Ясно же, он боится этого человека. Понимаете, в общем, мой муж очень приличный человек. До "Автосервиса" он работал на заводе главным инженером. А когда позавчера… Когда он пришел с этим… Я сразу поняла — никакой это не племянник. Все выглядело глупостью с самого начала. Племянник… Хорош племянник. Вы, наверное, уже знаете все? Вам рассказали?

— Рассказали, в общем. Кстати, когда точно это случилось?

— Позавчера. Днем. Двенадцати еще не было. Сначала позвонил муж. Говорил он вроде спокойно. Но я сразу поняла — у него что-то с голосом. "Света, пожалуйста, будь сейчас дома. Я зайду, и не один. С родственником". Я попыталась выяснить, с каким родственником. И вообще, что это за визит, в середине рабочего дня. Но на все вопросы он только повторил: "Я тебе сказал: будь дома. Это очень важно. Мы скоро будем". Ну, я кое-как прибрала. Потом слышу, минут через тридцать открывается дверь. Входят, Георгий и этот… племянник. Верзила, на голову выше мужа. Борис Эрнестович, если бы вы видели это лицо! Если бы вы его видели!

— Что в нем было особенного?

— Просто что-то страшное. Так, вроде, с виду молодой парень, лет тридцать, не больше. Но лицо… Знаете, ноздри какие-то торчащие, щеки надутые, глазки маленькие. Усищи такие черные, волосы тоже черные, челочкой на лоб. И все время правая рука в кармане. Не знаю даже, что у него там было. Но руку из кармана он не вынимал. Как вспомню, страшно делается.

— Как он был одет?

— В таком костюме, пуховом, спортивном.

— Белом?

— Темно-синем. Куртка, брюки. Такой, знаете, модный. Марочка слева на груди — "Адидас". Сейчас такие носят.

Если это в самом деле "кавказец", любопытно. Темно-синий костюм по аналогии с белым. Только тот "Карху", этот же — "Адидас".

— Когда они вошли, муж его как-то представил?

— Сказал: "Познакомься, Света, это мой племянник". Они прошли в комнату. Георгий сел, племянник остался стоять. Я сразу поняла — тут что-то не то. Меня просто стало колотить. Знаете, колотит, и все. Георгий сам не свой, бледный весь. Я смотрю на него, а он говорит: "Света, у нас случилось несчастье. Тяжело больна моя родственница, тетя. Нужны деньги на операцию. Сейчас ты возьмешь книжку, паспорт и снимешь со счета двадцать тысяч. И принесешь сюда". У меня в глазах потемнело. Мы ведь такой суммы вообще никогда не снимали. И все это, знаете, таким металлическим голосом. Таким, что ясно — никакой больной родственницы нет. Я открыла было рот, хотела что-то сказать, но тут муж на меня зарычал: "Молчи, слышишь, молчи! И делай, что сказал! Бери книжку, паспорт и снимай деньги! Пойми, это вопрос жизни и смерти!" Как он сказал "жизни и смерти", я все поняла. А он тут еще добавил: "И торопись, слышишь, торопись! Если ты до часу не принесешь деньги, будет плохо!" Племянник сразу же посмотрел на часы. Я запомнила — было ровно десять минут первого. Ну, после этих слов меня всю как обварило. Я поняла: никакой это не племянник. Поняла — убийца. Вот он сидит, держит руку в кармане. И ясно стало: если я не принесу сейчас этих денег, до часу, он Георгия просто убьет. Тут, честное слово, в голове заметалось: до часу еще долго. Может быть, выйти и позвонить в милицию? Начала искать паспорт, книжку, пока все нашла, пока оделась — смотрю, уже двадцать минут первого. Думаю: "Успею, не успею?" Говорю: "Смотрите, уже двадцать минут первого. У нас только до сберкассы идти минут десять". "Племянник" усмехнулся: "Захотите — успеете. И вот еще: когда выйдете, за вами неподалеку пойдет один молодой человек. Так что не удивляйтесь. Для надежности, все-таки сумма большая". Все, думаю, никакой милиции. Вышла, иду к сберкассе, боюсь оглянуться. Сердце колотится, встречных почти не вижу. В сберкассе очереди не было, два человека. Контролер и кассирша у меня знакомые. Сначала говорят: "Надо было предупредить, такой суммы может не найтись". Я им говорю: "Решили дачу покупать". В общем, наскребли. Назад шла тоже как в тумане.

— Никого не видели?

— Вы что?! Я не только молодого человека, я вообще ничего не видела. Из лифта вышла, дверь открываю — руки трясутся. Что если он возьмет сейчас деньги и нас убьет? Чтобы свидетелей не было. Потом думаю: "Мы ведь даем деньги, зачем нас убивать?" Да и обратного пути нет — там Георгий. Все мысли в какую-то кучу. В общем, вхожу — они там. Георгий в той же позе сидит. "Племянник" рядом. Только я вошла, он сразу на часы. Муж спрашивает: "Все в порядке?" Я говорить даже не могу, протягиваю сумку. Муж отдал "племяннику". "Считайте". Тот: "Пересчитайте сами". Муж пересчитал — ровно двадцать тысяч.

— В каких купюрах были деньги?

— Около двух тысяч было сотнями. Еще около трех тысяч полсотнями. Остальные — десятки и пятерки. В брикетах.

— Номера купюр не переписали?

— Вы что?! Не в том была состоянии. Потом, за мной же следил молодой человек.

Молодой человек мог за ней и не следить. Но мог и следить.

— Значит, ваш муж пересчитал деньги. Дальше?

— Сложил в сумку и отдал этому… "племяннику". Тот к двери подошел. В одной руке держит сумку. Смотрит на нас и слушает. Долго стоял, минут, наверное, десять. А другая рука все в кармане. На лестнице тихо было, лифт только один раз проехал. Он подождал, пока лифт остановился. Наверху где-то. Потом улыбнулся, улыбочка у него такая мерзкая. "Спасибо". Дверь открыл и вышел. Все.

— Что вы стали делать дальше?

— А что мне оставалось делать дальше? Сначала кинулась к мужу. Трясу его, кричу: "Георгий, что случилось?" Кричу в голос, а он сидит с закрытыми глазами. Я кричу, а он сидит. Потом говорит тихо: "Света, хочешь, чтобы у нас с тобой все было в порядке?" Сначала я что-то говорила ему, а он только одно: "Хочешь?" Наконец я говорю: "Жорочка, ну что ты, милый, конечно хочу…" — "Так вот, очень тебя прошу, об этом случае никому не говори. Никому. Ни родственникам, ни подругам, ни знакомым. Но главное, не вздумай обращаться в милицию. Слышишь? Если ты это сделаешь — все. Считай, между нами все кончено. В ту же секунду". Хорошо, говорю, Жорочка, хорошо, но ты мне хотя бы объясни, кто это был? "Неважно, кто это был. Был и все, тебя это не должно касаться. О деньгах не волнуйся, заработаем. Все, я поехал на работу". Он уехал, а я сижу и не понимаю, что со мной. Просто не понимаю. В одну секунду кому-то отдать двадцать тысяч. Борис Эрнестович, поймите меня правильно. Я не мещанка, не стяжательница, не накопительница. Но вы понимаете? У нас были какие-то расчеты, планы. И вот в какую-то секунду все рухнуло. Ну что я буду объяснять. — Она долго молчала. — Нельзя это оставлять безнаказанным! Нельзя. Вы понимаете?

— Светлана Николаевна, вам придется написать подробное заявление. Вот бумага, ручка. Садитесь и спокойно пишите. Обязательно укажите подробности. По возможности точное время. Местонахождение и номер сберкассы. Номер вашего счета. И не бойтесь, укажите все данные вашего мужа. Место работы, должность. Место и год рождения. Короче, все данные. Сделать это все равно необходимо. Не бойтесь. Обещаю: договор, что ваш муж ничего не узнает, остается в силе.

После ухода Гарибовой Иванов некоторое время сидел, пытаясь понять свои ощущения. Похоже, это "кавказец". Само собой, надо еще проверить, насколько искренней была Гарибова. Многое будет зависеть и от разговора с самим директором "Автосервиса". Но даже если Гарибова что-то и скрыла, того, что он от нее узнал, хватит, чтобы они начали заниматься "племянником".

Отправив Линяева в сберкассу на Арбате, проверить точность показаний Гарибовой, Иванов тут же поехал с Хориным в Тушино, в "Автосервис".

Белесое и веснушчатое лицо оперуполномоченного районного ОБХСС Байкова, сидящего за баранкой, выражало сейчас то, что и должно было выражать. Ему позвонили "сверху" и попросили оказать содействие двум работникам министерства. И вот сейчас он это содействие честно оказывает.

После вопроса о Гарибове Байков на секунду повернулся:

— Н-ну… что вам рассказать о Гарибове… Директор "Автосервиса" есть директор "Автосервиса". На посту около года. Вообще-то, товарищ подполковник, материалов на Гарибова в нашем отделе пока нет.

На след "племянника" они напали довольно быстро. Первым о проникновении на территорию "Автосервиса" высокого человека с черными усами, в костюме спортивного типа, вспомнил вахтер.

— Было. Позавчера, утром, часов в одиннадцать. Точно как вы говорите такой высокий, плотный, лет тридцати. И костюм синий. Фирмы, правда, не помню, но импортный. Я его тормознул, а он: "Друг, я к директору. По срочному делу. Дело горит, понимаешь?"

Немолодой вахтер изучающе посмотрел на Байкова. Он пытался понять, что скрывается за всеми этими расспросами. Кашлянул:

— С виду он — так вроде деловой. Такие с напором, с ними лучше не связываться. Потом, он ведь в самом деле шел к директору. Минут через двадцать они уехали вместе с Георгием Константиновичем. На директорской машине.

— Во сколько примерно это было? — спросил Иванов.

— Около половины двенадцатого.

Все совпадает. Значит, "племянник" был здесь точно.

Для уточнения деталей, поговорив еще немного с вахтером, они разделились. Хорин двинулся к ремонтникам, чтобы походить среди мастеров и "на публику" спросить двух-трех о южанине в костюме "Адидас". Иванов с Байковым, поднявшись на второй этаж, заглянули в приемную Гарибова. Здесь слышался легкий гул, все стулья в небольшой комнате были заняты. Несколько человек стояли у окна.

Байков кивнул немолодой строгого вида секретарше:

— Добрый день, Алина Борисовна. Можно вас? Буквально на одну минуту.

Секретарша вышла в коридор.

Иванов улыбнулся:

— Алина Борисовна, дорогая, я хотел бы всего только пару вопросов. Может быть, отойдем?

— Пожалуйста.

Отойдя вместе с Ивановым к окну, секретарша покосилась на оставшегося у двери Байкова:

— Слушаю?

— Позавчера вы были на работе?

— Позавчера? Конечно.

— Вы помните посетителей, которые были у директора в первой половине дня?

— Да, конечно, помню. Вас кто-то интересует?

— Позавчера к директору мог заходить такой… Молодой человек высокого роста. Южной наружности, похож на кавказца. В синем спортивном костюме. Примерно в начале двенадцатого. Может быть, чуть раньше. Не помните такого?

— Почему же. Очень хорошо помню. Он пришел в начале одиннадцатого. Они довольно долго сидели.

— Одни?

— Одни. Георгий Константинович сразу же мне позвонил и попросил никого не впускать. Сказал, что у него важный разговор.

— У директора с этим… молодым человеком была договоренность?

— Не знаю.

— Но ведь вы же его пропустили?

— Я его не пропускала. Он прошел сам. За всеми же не уследишь. Он подождал, пока из кабинета выйдут, и вошел. Я и сказать ничего не успела. Почти тут же позвонил Георгий Константинович. Попросил, чтобы я никого не впускала, он будет занят по важному делу.

— Значит, директор разговаривал с молодым человеком. Что было потом?

— Они вместе вышли. Георгий Константинович сказал, что поедет по делам, будет после обеда.

Главное, что было нужно, Иванов выяснил. Молодой человек, похожий по описанию как на "племянника", так и на "кавказца", проник позавчера на предприятие довольно сомнительным образом. Далее. Около часа он провел в кабинете директора. О чем беседовал наедине с Гарибовым, никто не знает. Конечно, можно уже сейчас идти к Гарибову. И все же Иванов решил придерживаться прежнего плана: пусть директор, узнав об их поисках, сам позвонит Байкову. Да и он должен дать Гарибову шанс, в расчете на его совесть.

Секретарша снова покосилась на стоявшего в стороне капитана:

— Собственно, а что с этим молодым человеком?

— Ничего особенного. Просто… есть у нас кое-какие подозрения.

Они двинулись к приемной. Остановившись у двери, секретарша посмотрела на Байкова:

— Так я не понимаю, вы еще придете? И вообще, мне что, говорить о вас Георгию Константиновичу?

— Придем, обязательно придем, — сказал Байков. — А насчет Георгия Константиновича… Смотрите сами, Алина Борисовна. Секрета здесь особого нет, но… Мы ведь тоже не знаем, как у нас будет со временем.

Иванов просидел в отделе до позднего вечера, но ожидаемого им звонка от Гарибова так и не дождался. Спустившись, уже в машине подумал: "Может, поехать к Гарибову домой? Нет. Слишком крайняя мера".

Домой ему все же поехать пришлось, но не к Гарибову, а к Прохорову. Набиваться в друзья и гости Иванов не любил, но в данном случае он просто обязан был как можно скорей сообщить следователю о "племяннике".

Прохоров жил в районе Измайлово, недалеко от метро "Первомайская". Иванов помнил только улицу, номер дома следователя и телефон. Дом он разыскал не без труда, им оказалась еще не вписавшаяся в нумерацию новая семнадцатиэтажка. Остановил "Ниву" во дворе, вышел. Нашел будку телефона-автомата, набрал номер.

Трубку снял сам Прохоров:

— Да?

— Леонид Георгиевич, Иванов…

— О, Борис Эрнестович… Рад звонку. Что-нибудь случилось?

— Я тут недалеко от вас. Во дворе вашего дома. Надо кое-что рассказать. Может, спуститесь? И поговорим в машине?

— Так, Борис Эрнестович, поднимайтесь лучше ко мне! Жена уйдет в другую комнату, сын давно спит. Я поставлю чайку, выпьем, поговорим. Давайте?

— Все же, Леонид Георгиевич, лучше спуститесь вы. Я не предупредил, да и поздно. Пожалуйста!

Трубка помолчала, наконец раздался вздох.

— Ну хорошо. Вы где встали?

— Я в голубой "Ниве". Стою у среднего подъезда.

— Спускаюсь.

Выйдя из подъезда, Прохоров сел рядом с Ивановым:

— Слушайте, товарищ оперативник, может, нам пора перейти на "ты"? Не против?

Иванов улыбнулся. Пожал протянутую руку:

— Не против. Давайте.

— Давай. И рассказывай, что случилось.

Иванов подробно изложил историю, случившуюся с Гарибовыми.

Выслушав, Прохоров посидел молча. Потер щеку:

— Д-да… Знаешь, мне кажется, с этим "племянником" стоит поработать.

— Может, я зря отложил разговор с Гарибовым? Что, если позвонить ему сейчас? И подъехать?

— Нет. Ты все сделал правильно. Одна ночь ничего не решит. Потерпим. У тебя все?

— В общем-то все.

Взявшись было за ручку дверцы, Прохоров откинулся на сиденье:

— Что-нибудь смущает?

— Смущает. Причем все то же: прогулка Садовникова и "кавказца".

Прохоров ничего не ответил. Этот эпизод — спокойная прогулка перед тем, как "кавказец" нанес Садовникову два смертельных удара, — был уже, казалось, исследован и обговорен со всех сторон. Садовников был не просто опытным инспектором ГАИ, он прошел еще и специальную подготовку, ибо работал на важной трассе. Человеку, который мог напасть на него хотя бы в теории, Садовников просто никогда не позволил бы выбрать удобный момент для нападения. И, естественно, никогда не стал бы с ним прогуливаться, спокойно беседуя. Но Садовников поступил именно так. Это явствовало из показаний двух свидетельниц, никак не связанных друг с другом и, наверняка, не заинтересованных в даче ложных показаний.

Значит, Садовников прогуливался с человеком, от которого он не ждал нападения. Таким человеком мог быть, во-первых, его родственник или знакомый, во-вторых, сослуживец. Но тщательная проверка показала: никто из родственников, знакомых или сослуживцев Садовникова, хотя бы отдаленно напоминающих "кавказца", не мог оказаться в то февральское утро на Ленинских горах. Кроме того, версия о сослуживцах, то есть работниках органов внутренних дел, рассматривалась лишь теоретически. Без всякого сомнения, Садовников был убит из-за служебного оружия, пистолета системы Макарова, похищенного убийцей. Но работнику МВД, и так имеющему доступ к служебному оружию, идти на это убийство было совершенно незачем. Что же касается знакомых, этот вариант отбрасывался не столько проверкой, сколько последними словами Садовникова, которые отчетливо слышали переносившие его в "скорую помощь" участники патрульно-милицейской группы. Умирая, Садовников сказал: "Черные усы… что-то от кавказца…" То есть попытался описать внешний вид убийцы. Но пытаться описывать внешний вид знакомого человека в такой ситуации в высшей степени нелогично. А вот незнакомого — совсем другое дело.

Вздохнув, Иванов сказал:

— Дорого бы я дал, чтобы понять: о чем они могли говорить.

— Ты имеешь в виду прогулку у обрыва?

— Да. Ведь инспектор ГАИ, такой, как Садовников, должен был чем-то заинтересоваться. Чтобы вот так ходить и слушать постороннего.

— Значит, чем-то заинтересовался. Если ходил и слушал.

— Понять бы, чем.

— Боюсь, этого никто уже не объяснит.

— Жаль.

— Жаль. Но мне кажется, сейчас лучше не теоретизировать. Тем более, вырисовывается что-то реальное. С твоим "племянником".

— Пожалуй. Ладно, Леня. Завтра, как только что-то выяснится, позвоню. Счастливо.

— Счастливо. И запомни: в следующий раз уже не отвертишься, а поднимешься ко мне. Понял?

— Понял.

Утром Иванов позвонил Байкову:

— Ну что? Никаких новостей?

— Пока нет, товарищ подполковник. Все тихо. Гарибов с утра вышел на работу. Звонить и не думает.

— Придется вам поехать к нему и поговорить. Ждать больше мы не можем. Скажете: по нашим данным, два дня назад у вас был человек, которым мы интересуемся. Мол, что вы можете о нем сообщить?

— А если начнет отнекиваться?

— Продолжайте разговаривать. И предупредите меня, я подъеду.

Вскоре позвонил уже Байков:

— Товарищ подполковник, Гарибов не выдержал. Позвонил сам.

— Сознался?

— Сказал, есть важный разговор. Выехал ко мне, скоро будет.

Когда Иванов вошел в кабинет Байкова в РУВД, Гарибов уже сидел там. Внешне это был человек скорее плотный, чем худой. На директоре был хорошо сшитый темно-серый костюм, темная рубашка, аккуратно повязанный галстук. Несмотря на наметившуюся лысину и резкие морщины, на вид Гарибову никак нельзя было дать даже пятидесяти. Темные глаза из-под густых бровей смотрели на Иванова уверенно и спокойно.

Байков вздохнул:

— Вот, Борис Эрнестович. Не получается что-то у нас с Георгием Константиновичем.

— Поясните, — подыграл Иванов, садясь на стул. — Что не получается?

— Да вот, не получается серьезного разговора.

— А в чем дело?

— Да вот спросил я Георгия Константиновича, что он может сказать по поводу интересующего нас молодого человека. Вы помните?

— Помню. — Иванов посмотрел на Гарибова. — Молодого человека в синем спортивном костюме? Который был в "Автосервисе" два дня назад?

— Точно. Так вот, Георгий Константинович упорно утверждает: это его родственник.

— Родственник?

— Да. Племянник. Представляете? Все бы ничего, одно настораживает: Георгий Константинович утверждает, что он ничего об этом своем племяннике не знает.

— Ничего не знает?

— Совершенно верно. Даже фамилии. Представляете?

— Это в самом деле так, Георгий Константинович? — спросил Иванов.

Гарибов, разглядывающий свои руки, чуть шевельнулся:

— Не понимаю только одного: почему это так удивляет? Бывают особые обстоятельства.

— Какие же?

— Он сын моей сестры. Но, так сказать, незарегистрированной сестры.

— Как понять "незарегистрированной"? — спросил Байков.

— Наше родство нигде не зафиксировано. Отец у нас один, но матери разные. Мы практически не общались. Фамилию сестра носит по матери. Какую, я понятия не имею. И вообще, я о них почти ничего не слышал. По-моему, не такие уж это удивительные обстоятельства.

Некоторое время все трое молчали.

— Интересно, — сказал Иванов. — Вы о них почти ничего не слышали. Как же вы узнали племянника?

— Я видел его еще маленьким. Сестра приезжала о ним, когда умер отец. Сейчас, когда он пришел, я его узнал.

— Понятно. И как его зовут?

— Олег.

— А по отчеству?

— Отчества я не знаю.

— Разве не как у вас? — спросил Иванов.

— Вряд ли. Если фамилия по матери, то отчество, наверное, тоже не по отцу.

— А фамилию не помните или никогда не слышали?

— Я ее никогда не знал. Мама, наверное, знала, я — нет.

— Простите, ваша мама жива?

— Умерла. Десять лет назад.

— Ясно, Георгий Константинович. Значит, он, то есть ваш племянник Олег, к вам пришел, и что?

— Пришел, поздоровался. Я его узнал. Сказал, что приехал специально ко мне.

— Откуда приехал, где живет, он не сказал?

— Где-то на Украине. Не помню точно. Поймите, я был взволнован.

— Неужели совсем не запомнили? Хотя бы примерно? Что это — город, село?

— Кажется, он назвал город.

— Какой? На какую букву хотя бы?

— По-моему, Днепропетровск. Или Днепродзержинск. Что-то в этом роде.

— Значит, будем считать — Днепропетровск или Днепродзержинск. Что было дальше?

— Олег сказал, что моя сестра больна. Нужна срочная операция. Спасти ее могут только в Москве, лучшие специалисты. Чтобы попасть в Москву, нужны большие деньги. Потом потребуются лекарства из-за границы, уход. Тоже нужны немалые деньги. Попросил помочь.

— И много денег он попросил?

Гарибов помедлил. Будто обдумывал ответ.

— Много. Двадцать тысяч рублей.

— Ого. Неужели столько надо?

— Это очень сложная операция. И очень тяжелая болезнь. К тому же Олег просил в долг. Обещал со временем вернуть.

— И вы дали?

— Конечно. Ни секунды не задумываясь.

— Почти незнакомому человеку?

— Ну и что? Он же родственник. У меня не так много родственников. Потом, в такой ситуации, думаю, не только я дал бы деньги.

На секунду у Иванова мелькнуло: может быть, все это правда и все действительно было так, как рассказывает Гарибов? Но это сомнение он тут же отбросил. Кажется, он недооценил Гарибова. Конечно, все, что касается "незарегистрированного" родства, выдумано, но все тщательно продумано. Настолько тщательно, что, если Гарибов твердо решит стоять на своем, выбить почву у него из-под ног будет очень трудно, почти невозможно.

Иванов перевел взгляд с телефонного аппарата на Гарибова:

— Как же вы отдали деньги? Они что, лежали у вас в столе?

— Зачем в столе. Мы с Олегом поехали ко мне домой. У нас есть некоторые сбережения. У меня и у моей жены. Я попросил жену снять с нашей книжки двадцать тысяч. Деньги мы не разделяем. Она сняла, я передал их Олегу. Он уехал.

— Куда точно он уехал, вы не поинтересовались?

— Нет. Он сказал — торопится, у него билет на вечерний поезд.

— На какой? Может быть, он назвал вокзал?

— Нет. Сказал, домой. Этого мне было достаточно.

Ясно: это рэкет. У Гарибова "изъяли" двадцать тысяч. Но сообщать об этом ограблении он не хочет. Боится. Почему — объяснений может быть много. Главное объяснение, конечно же, какая-то связь с "кавказцем". Какая? Скорее всего, Гарибов все-таки жертва. Жертва, не желающая выдавать преступника. Значит, как-то связанная с ним.

Иванов сделал незаметный знак Байкову: оставьте нас одних. Капитан, сославшись на дела, вышел. Сейчас надо сделать все, чтобы Гарибов сказал правду. Именно сейчас. Потом может быть поздно. С каждым новым объяснением Гарибов будет заучивать свою версию. Иванов — искать несоответствия и возражать. Обычная игра. Но пока будет идти эта игра, уйдет время. А с ним и "кавказец".

— Георгий Константинович, повторяю: мы считаем, что я принял ваши объяснения. Но вы же разумный человек. Оба мы знаем: у вас отняли двадцать тысяч. Неважно как — обманом, силой, угрозой оружия, — но отняли.

— Не отняли. Эти деньги я отдал сам.

— Допустим. Теперь подумайте: что будет, если я всерьез приму вашу версию о "племяннике"? Вы представляете, что будет?

— Это не версия. Это правда.

— Упрямый вы человек. Ладно. Допустим, мы считаем: ваше объяснение чистая правда. В таком случае, вы знаете, что ваш "племянник" — особо опасный преступник? Объявленный во всесоюзный розыск?

— Первый раз слышу. — Рука Гарибова незаметно потянулась к зажигалке. Иванов сделал вид, что не заметил этого.

— Хорошо. Верю. Вы могли об этом не слышать. Так вот, по нашим данным, ваш "племянник" объявлен в розыск по всей территории СССР. Как опасный преступник, совершивший тяжкие преступления. За каждое из таких преступлений ему грозит исключительная мера наказания.

Он сделал паузу, нарочно затянув ее. Гарибов не пошевелился.

— Вашим объяснением, выдающим этого преступника за вашего родственника, вы ставите себя с ним на одну доску. Зачем это вам? Георгий Константинович, вы ведь умный человек. Поймите, версия с "племянником" никому не нужна. Ни мне, ни вам. Лучше сказать правду.

Не меняя выражения лица, Гарибов потянулся к карману. Достал пачку "Пэлл Мэлл". Посмотрел на Иванова:

— Я закурю. Разрешите?

— Конечно. — Уловив жест, Иванов покачал головой. — Спасибо, я не курю.

Гарибов щелкнул зажигалкой. Не спеша прикурил, глубоко затянулся. Выражение его лица казалось задумчиво-отсутствующим. Вероятно, Гарибов срочно пытался еще раз все взвесить. Может быть, понять, как нужно и можно себя вести.

Знать бы только, насколько Гарибов честен. Дело даже не в деньгах. В Тбилиси Иванов знал людей, у которых гораздо больше денег, чем у Гарибова, и абсолютно честных. Пока для него Гарибов — загадка. Во всяком случае, понять, связан ли как-то директор "Автосервиса" с нарушением закона, сейчас сложно. Но ясно, этот человек попал в трудное положение.

Гарибов положил сигарету на край пепельницы:

— Хорошо, Борис Эрнестович. Я буду говорить правду. — Помедлив, Гарибов снова взял сигарету. Несколько раз затянулся, разглядывая дым. — И поймите меня тоже. Вы были когда-нибудь в положении, когда вам приставляют нож к горлу? Вернее, дуло пистолета?

— У него был пистолет?

— Был. Как только он вошел, достал пистолет. Все остальное шло уже под этим соусом.

— Что "остальное"?

— Разговор. Обычный разговор. Если, конечно, его можно считать обычным. Говорилось все тихим голосом. Мол, так и так, нужны двадцать тысяч. Срок до часу дня. Если к этому времени денег не будет, я буду убит. Кроме того, у моего дома дежурит еще один. Они знают, что жена сейчас дома. Если до пяти минут второго денег не будет, второй человек войдет в квартиру и убьет также мою жену. И заберет все, что считает нужным. Если же я отдам деньги до часу дня, они уйдут. И я с ними никогда больше не встречусь. Так сказать, гарантия. Такие условия.

Докурив сигарету, Гарибов осторожно притушил ее о край пепельницы:

— Я не знаю насчет героизма. Как все это бывает. Говорят, люди идут на пули, ложатся на гранаты. Ну и так далее. Но я, наверное, не герой. Впрочем, может быть, в каких-то обстоятельствах и я пошел бы на пули. Но знаете, когда ты сидишь вот так… И когда тебе говорят про жену, поневоле начинаешь взвешивать. И решать, что лучше. Двадцать тысяч или собственная жизнь. И жизнь жены.

— Георгий Константинович, вы знаете этого человека?

В глазах Гарибова сейчас отражалось все, что угодно. Злость. Ненависть. Недоумение. Но только не колебание.

— Не знаю. И вообще, надо уходить с этой должности. Считается: все директора "Автосервисов" миллионеры. Видимо, поэтому он и пришел ко мне.

— Давайте уточним вопрос. Согласен, может быть, именно этого человека, с пистолетом, вы не знаете. Но наверняка вы можете предположить, кто мог его к вам подослать.

— Борис Эрнестович, предположить я мог бы, если был бы в чем-то замешан! В чем-то, понимаете, хоть в чем-то! Но я ни в чем не замешан! Ни в чем! Я обычный человек!

— Может быть, все-таки кто-то вызывает у вас подозрение?

— Борис Эрнестович, неужели вы думаете, я не прикидывал? Вертел так и этак. Мало ли, может, кто-то из знакомых? Или из тех, кто у нас обслуживается? Бывшие сослуживцы, допустим. Враги, наконец. Да мало ли кто?

— И что же?

— Не понимаю. Не идет ничего в голову, и все. Убивайте, не идет.

Полное впечатление — Гарибов действительно не знает ни "кавказца", ни того, кто его навел.

— Хорошо, Георгий Константинович. Будем считать, вы действительно ничего не знаете. Но в таком случае вы должны были сразу позвонить в милицию. И сообщить, что на вас было совершено разбойное нападение.

— Здесь я виноват. Просто испугался. Знаете, уже потом, когда все произошло, меня охватил страх. Но я ведь в конце концов позвонил.

— Поздновато. Да и здесь тоже сочиняли какие-то басни. Не к лицу это вам. Да, кстати, почему грабитель стал "племянником"? Кому пришла эта идея?

— Он сам предложил. Как только вошел, сразу достал пистолет, сел и стал объяснять, что и как. Во-первых, я должен был тут же позвонить секретарше: важное дело, буду очень занят, пусть никого не впускает. Во-вторых, я ведь тоже не сразу согласился. Мол, у меня просто нет таких денег. Потом, когда понял, что дело серьезное… А понял — стали сообща выяснять, как я могу передать ему двадцать тысяч. Он спросил: "У вашей жены деньги на книжке есть?" Раз есть, значит, я должен сказать, что он — мой племянник. Ну и… всю остальную сказку.

— Вы не заметили, какой системы у него был пистолет?

— Насколько я понял, наш пистолет. Армейский. Системы Макарова.

— А внешность этого "племянника"?

— Высокий. Да, высокий и крепкого сложения. Черные волосы, черные усы. Лицо… такое, как бы сказать, неприятное. Нос небольшой, курносый. Глаза светлые. Говорил он с легким акцентом. Думаю, кавказец. А вот кто точно… Грузин, армянин, азербайджанец… Не знаю.

Подписав протокол допроса, Гарибов ушел.

Иванов набрал его домашний номер. Трубку сняла хозяйка.

— Алло? Слушаю вас.

— Здравствуйте, Светлана Николаевна. Это Иванов, из милиции. Помните?

— Д-да. Конечно.

— Светлана Николаевна, нам надо встретиться. Есть серьезный разговор. Как у вас со временем завтра? Скажем, в первой половине дня… В час дня? Пропуск будет выписан. Адрес вы знаете. Жду. Всего доброго, Светлана Николаевна.

Сообщив о заявлении Гарибова дежурному на Петровку, 38 и договорившись о направлении опергруппы на квартиру Гарибовых, набрал номер отдела. Сказал снявшему трубку Линяеву:

— Сергей, ты или Хорин свяжитесь с Петровкой. Заявление Гарибова есть, я им уже сообщил. Выезжайте с ними на квартиру Гарибовых.

— Понял, Борис Эрнестович.

Разглядывая в окно мокрую мостовую, подумал: "По сути, о "кавказце" мы по-прежнему ничего не знаем".

До вечера пришлось заниматься текущими делами. Вся опергруппа была в сборе. Хорин упорно звонил по всем мыслимым и немыслимым окраинам, выясняя, не видели ли там Кудюма. Линяев сообщил: следы пальцев, взятые в квартире Гарибовых, отправлены в лабораторию.

Иванов уже собирался уходить, когда раздался звонок. Он снял трубку:

— Иванов вас слушает.

Он явственно слышал чье-то придыхание. Наконец мужской голос спросил:

— Простите, Борис Эрнестович?

Голос довольно мягкий. Но вопрос прозвучал твердо, без колебаний.

— Борис Эрнестович. Извините, кто это говорит?

— Я звоню вам по поводу Гарибова.

— По поводу Гарибова?

— Да. Вернее, обстоятельств, связанных с Гарибовым. Вы ведь в курсе.

— Сначала скажите, кто вы? Я ведь должен знать, с кем говорю?

— Вы это узнаете. Но я хотел бы сказать вам об этом лично.

Человеку, который с ним говорит, наверняка за сорок. Судя по голосу, занимает в жизни не последнее место.

— Вы хотите со мной встретиться?

— Да. Но только на нейтральной почве.

— Как понять "на нейтральной почве"?

— Где-нибудь в городе. Это возможно?

Может быть, это кто-то, связанный с "кавказцем"? Вряд ли. "Кавказец" не из тех, кто сам полезет в петлю. Скорее, звонивший как-то связан с Гарибовыми. Иначе откуда этот человек узнал его телефон?

— Возможно. И когда вы хотите встретиться?

— Чем скорее, тем лучше. Сейчас вы можете? Скажем, минут через сорок. Вас это устраивает?

— Вполне. Где мы встретимся?

— В кафе. — Голос назвал кафе в центре, в котором собиралась главным образом молодежь. — Но вы должны обещать, что придете один.

Иванов не любил давать обещаний. Но в любом случае в кафе он отправился бы один. Поэтому сказал:

— Хорошо. Я приду один.

— Спасибо. Буду ждать вас в кафе. На первом этаже, столик в дальнем углу. Там может быть очередь, на всякий случай я предупрежу швейцара. Скажете ему… Скажете, что вы к Алексею Павловичу. На мне будет серый костюм, очки. А как я узнаю вас?

— Я подойду и представлюсь.

— Значит, через сорок минут. До встречи.

— До встречи.

Положив трубку, Иванов посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. По манере говорить — голос культурного человека. Как минимум, с высшим образованием. Интересно… В кафе он должен быть в двадцать пять седьмого. Время еще есть. На встречу он пойдет один. Но подстраховка нужна.

Он нажал кнопку и вызвал Хорина и Линяева. Через минуту они сидели у него в кабинете.

— Только что мне позвонил какой-то человек. Сказал, что хочет поговорить по поводу Гарибова. Назвался Алексеем Павловичем.

Линяев промолчал. Хорин скорее из вежливости отозвался:

— Интересно…

— Встреча назначена на восемнадцать двадцать пять, в кафе. Этот Алексей Павлович попросил, чтобы я пришел один. Я и без его просьбы пошел бы один. Но поскольку все это касается не только Гарибова, но и Садовникова, сами понимаете.

— Понимаем, — кивнул Линяев.

— Придется вам посидеть в машине. Подъедете чуть позже меня. Встаньте и ждите. Если я выйду и просто сяду в свою машину, поезжайте следом. Когда остановлюсь — поговорим. Остальное — по обстоятельствам.

…У кафе Иванов остановил машину почти у входа, осмотрелся.

На ступеньках небольшая очередь. За стеклянной дверью — пожилой швейцар. Фуражка с золотым галуном, как положено. Табличка "Мест нет". Очередь человек десять. Девочки, мальчики — самым старшим не больше двадцати. За окнами кафе темно, вспышки светомузыки.

Стараясь не привлекать внимания очереди, Иванов вышел из машины. Подошел к двери, постучал в стекло. Встретившись взглядом со швейцаром, показал глазами: надо. По виду его сейчас можно было принять за лицо свободной профессии. Возраст неопределенный. Одежда — тонкая кожаная куртка, свитер, узкие брюки, ботинки, рассчитанные на уличную слякоть. Все, как надо.

Швейцар приоткрыл дверь:

— Вам что, молодой человек? Мест нет, все занято.

Чуть надавив, Иванов быстро проскользнул в образовавшуюся щель. Очередь подалась было за ним. Из-за этого швейцар отвлекся, накидывая скобу. Не давая опомниться, Иванов тихо, со значением проговорил:

— Мне очень надо. Вас должны были предупредить, Алексей Павлович.

Не дожидаясь ответа, прошел в зал. Здесь по-прежнему вспыхивала светомузыка, но уже смешиваясь с глухими ударами из динамиков и общим шумом зала. Огляделся. Кафе, в основном, заполнено такими же мальчиками и девочками, что стоят снаружи. А вон и столик в дальнем углу. Лицом к залу сидит человек в сером костюме и очках. Невысок, худощав. Волос на голове почти нет, а их остатки на неровном черепе аккуратно подстрижены. Маленькие светлые усики. На вид — немного за сорок. Достает сигарету из лежащей на столе пачки.

Иванов подошел, остановился у столика. Сигареты достаточно редкие, "Фифс авеню". И зажигалка не из дешевых, электронный "Ронсон".

— Простите, вы Алексей Павлович?

— Совершенно верно. Алексей Павлович. А вы Борис Эрнестович?

— Борис Эрнестович.

— Садитесь. Не знал, что вам заказать, поэтому пока взял только себе.

— Мне только кофе. — Иванов сел.

Мужчина смотрит, чуть улыбаясь. В прищуренных серых глазах настороженная приветливость. Похоже, взгляд отработанный. Для своего возраста моложав. Тонкая голубая рубашка, подобранный в тон галстук, на левом безымянном пальце кольцо-печатка.

— Слушаю, Алексей Павлович. Вы хотели со мной поговорить?

— Хотел. — Алексей Павлович протянул пачку. — Пожалуйста. Вы курите?

— Не курю.

— Прекрасно. А я — если позволите. — Алексей Павлович взял зажигалку, не спеша прикурил. Глубоко затянулся, осторожно выпустил дым в сторону. Сделав несколько затяжек, положил сигарету на край пепельницы:

— Понимаете, все это… Звонок вам по телефону, встреча здесь… Все это я затеял по собственной инициативе. Сам. Но толкнула меня на это забота о безопасности нескольких людей… Им угрожает серьезная опасность. Очень серьезная.

— Кому "им"? Что это за люди?

— В первую очередь, конечно, это я сам. Во-вторых, это мои друзья.

— Кто именно?

— Люди в высшей степени порядочные. Со всех точек зрения. В том числе и с точки зрения закона.

— Прекрасно. Ну а остальное?

— Что остальное?

— Кто они? Их имена, фамилии? Где живут, работают?

— Могу назвать только одного человека. Гарибов Георгий Константинович. Вы ведь его знаете?

— В какой-то степени. А вы хорошо с ним знакомы?

— Это мой друг. Давний и очень близкий.

— И что же Гарибов? Что ему угрожает?

Алексей Павлович вздохнул:

— Борис Эрнестович, вы ведь все знаете про Гарибова. Давайте говорить начистоту.

— Давайте. Я с самого начала за это. Так что же я про него знаю?

— Вы прекрасно знаете, что на него напали. Знаете, что под угрозой жизни его заставили отдать двадцать тысяч рублей. Вам все это известно.

— Допустим. Интересно только, откуда это знаете вы?

— Мне рассказала Светлана Гарибова. Насмерть перепуганная. Ну и, чтобы у вас не было никаких сомнений, вот моя визитная карточка.

Иванов взял протянутую визитку, прочитал: "Шестопалов Алексей Павлович. Заслуженный деятель науки РСФСР. Директор НИИ "Дорстрой".

Шестопалов продолжил:

— По Москве ходит убийца. Вооруженный. Сегодня он ограбил Гарибова, до Гарибова побывал у кого-то еще. Завтра придет еще к кому-то.

— Вы не подозреваете, с кем этот убийца может быть связан?

— Дорого бы я дал, чтобы понять это. И все же я думаю… — Шестопалов помолчал. — Я думаю, что он как-то связан с городом Сочи.

— Почему именно с Сочи?

— Борис Эрнестович, вы можете допустить, что это предположение носит чисто интуитивный характер?

— Не знаю. Интуиция всегда имеет под собой реальные обоснования. Хорошо. Раз вы не хотите сейчас об этом говорить, вернемся к этому потом. Вы сказали: "Завтра придет еще к кому-то". Почему вы в этом так уверены?

— А вы в этом не уверены? Есть у меня такое предчувствие. Исхожу из характера.

Шестопалов подозвал официантку.

Пока он делал заказ, Иванов вспомнил: "До Гарибова побывал у кого-то еще". А если "кавказец" приходил к кому-то еще и Шестопалов об этом знает? Вообще-то фраза была произнесена как оговорка, но к ней стоит вернуться.

Официантка поставила кофе. Сделав глоток, Иванов поинтересовался:

— А другие ваши друзья? Кто они?

— Я не могу назвать их имена. И очень просил бы вас не настаивать.

— Может быть, у ваших друзей есть какой-то общий признак?

Шестопалов приподнял чашку, будто разглядывая. Поставил на блюдце.

— Увы. У них есть общий признак. Отличающий в том числе и меня. Не знаю почему, но этот признак обычно вызывает недоверие. Особенно у вас, у милиции. Это состоятельные люди. У каждого есть дача, машина, деньги на книжке. Вот и весь признак. Но назвать их я, на мой взгляд, не имею права.

— А не лучше, если вы посоветуетесь с вашими друзьями, и мы вернемся к этому разговору? — предложил Иванов.

— Пожалуй.

— В таком случае, когда?

— Завтра. Лучше, если в этом же месте, в этот же час.

— Договорились. Но хотелось бы вернуться к некоторым вашим словам. Правда ли, что до Гарибова грабитель побывал у кого-то еще?

— Борис Эрнестович, я этого не утверждал. Я просто предположил, что до Гарибова он мог быть у кого-то еще. И все. Да, я подозреваю, что он был еще у одного из моих друзей. Но пока это только подозрение.

Когда Иванов коротко передал содержание разговора Линяеву и Хорину, те некоторое время обдумывали услышанное.

— Надо выяснить его окружение, — сказал затем Хорин. — И позвонить сочинцам.

— Верно. Займись этим, Николай. — Иванов протянул Хорину визитную карточку. — Много за сутки ты не узнаешь, но все же выясни, что сможешь.

Утром Иванов поехал в прокуратуру. Выслушав рассказ о Шестопалове, Прохоров промурлыкал что-то вроде "бум-бум-бум" и высказал предположение:

— Шестопалова и его знакомых что-то объединяет. Ты сам не пытался прикинуть, что может сблизить этих мифических людей?

— Пытался, но пока ничего не выходит. Ясно только — не уголовники. Ни Гарибов, ни Шестопалов.

— Но что-то же их объединяет?

— Объединяет. В час дня у меня встреча с Гарибовой. Постараюсь у нее выяснить.

Условившись, что будет звонить, как только появится что-нибудь новое, Иванов поехал на Октябрьскую. По дороге он снова попытался понять суть неуловимой общности Гарибова и Шестопалова. Вариантов было много, и все-таки ни на одном он не мог остановиться. Единственное, что он знал точно — этих двух людей объединяет что-то знакомое. То, с чем он уже сталкивался. Это знакомое было в манерах, в одежде, в марках сигарет, в печатках на пальцах. Даже в образе мыслей.

В управлении он коротко доложил начальству о вчерашних событиях. Так же, как и вчера, генерал выслушал его с повышенным интересом. Это было понятно: если считать, что "кавказец" и "племянник" — одно и то же лицо, в чем можно было уже не сомневаться, розыск выходил из некоего безвоздушного пространства, в которое поневоле попал в первые дни после убийства Садовникова. Обращение Шестопалова в милицию вкупе с выходом на Гарибовых переводило работу в реальную плоскость. Теперь, вместо гадания на кофейной гуще Иванов мог вплотную заняться людьми, как-то связанными с убийцей: Гарибовым и Гарибовой, Шестопаловым, Кудюмом. Возможно, вскоре к ним прибавится еще несколько человек. Но для этого, прежде всего, надо заняться выяснением всего, что касается окружения этих людей.

Изложив начальнику управления основные соображения и получив добро, Иванов заглянул в комнату Линяева и Хорина. Нового ничего не узнал: Линяев звонил по телефону, безуспешно пытаясь установить местонахождение Кудюма, Хорина на месте не было — собирал данные о Шестопалове.

Вернувшись в свой кабинет, Иванов взялся за бумаги, но довести работу до конца не успел — раздался стук в дверь и вошла Гарибова.

Светлана Николаевна выглядела как и в первый свой визит: дорогое, но скромное платье, минимум украшений. Войдя, дежурно улыбнулась:

— Здравствуйте, Борис Эрнестович. — Присела на предложенный стул. — Вы просили — я пришла.

— Спасибо.

Иванов решил сразу начать с главного:

— Светлана Николаевна, я вызвал вас затем, чтобы вы рассказали об окружении вашего мужа. Друзьях, знакомых. Причем, давайте договоримся с самого начала — говорить по возможности откровенно.

— Н-но… Если, как вы просите, откровенно… У него их очень много. Знакомых. Я бы даже сказала, бесчисленное количество. Не знаю даже, с кого начать.

— Начните с самых близких друзей. С тех, с кем вы дружите семьями.

— Это, в основном, мои друзья.

— Об этих не надо. Нас интересуют друзья вашего мужа.

— Они одновременно друзья и Георгия… Правда, у него есть еще друзья…

— Как понять "еще друзья"?

Гарибова явно колебалась. Это означало только одно: он на правильном пути. Выждав, Иванов мягко сказал:

— Светлана Николаевна, мы ведь уговорились говорить откровенно.

— Хорошо. Хорошо, Борис Эрнестович. Но только я опять хочу попросить вас… Чтобы ни муж, ни его друзья ничего не знали.

— Это подразумевается, Светлана Николаевна.

Гарибова долго молчала. Наконец еле слышно спросила:

— Какое увлечение может заставить мужчину не обращать внимания на женщину?

— Затрудняюсь ответить.

— Борис Эрнестович, неужели не ясно? Это — карты!

…Подписав Гарибовой пропуск, Иванов проводил ее до двери. Вернувшись, сел за стол. Значит, это карты… Еще раз перечитал фамилии и должности названных Гарибовой друзей мужа. Самым близким другом она считала Шестопалова. Большинство же остальных были для нее лишь карточными партнерами мужа, не более. Чаще всего в доме Гарибовых появлялись некто Илья Егорович, директор гастронома, Юра, называвший себя стоматологом, и Игорь Борисович, работавший, опять же по непроверенным данным, администратором филармонии.

В эту минуту Иванов, сопоставив все, что он почерпнул из разговоров с Шестопаловым и Гарибовой, наконец-то понял: Гарибов, Шестопалов и их партнеры — так называемые лобовики. Все эти люди играют в карты по-крупному, лоб в лоб. Отсюда и название — лобовик. Лобовики среди любителей карт занимают особое положение, в отличие от остальных картежников, в том числе и от карточных шулеров, как крупных, называемых катранщиками, так и мелких, называемых каталами. Негласный кодекс запрещает лобовикам в игре между собой прибегать к какому бы то ни было шулерству. Игра ведется только на очень крупные суммы с обязательной немедленной отдачей. Если вдруг не оказывается наличных денег — долг необходимо вернуть как можно скорее, в считанные часы. Что же касается отношений с законом… Карточные игры в СССР в принципе не запрещены. Карты можно купить в любом табачном киоске. Если человек проиграл в них десять тысяч, не нарушая при этом общественного порядка, — это нельзя классифицировать как нарушение закона. Но Иванов прекрасно знал о связях лобовиков с преступными элементами. Лобовиками бывают только "солидные люди", как правило, занимающие высокое положение. Безусловно, не исключено, что среди лобовиков, если постараться, можно найти и честного человека, такого, который, садясь за карточный стол, принципиально полагается только на свое реноме и реноме партнера. Однако это скорее исключение, чем правило. Честность не та основа, на которую могут полагаться крупные игроки, — ведь счет в их игре идет на тысячи, а то и на десятки тысяч рублей. Именно поэтому на страже интересов крупных картежников стоят шестерки-вышибалы. Вербуются вышибалы, как правило, из бывших уголовников. Виновному в неотдаче долга сначала делается предупреждение, а потом — потом он может поплатиться увечьем или даже жизнью. Для острастки других.

Довольно долго Иванов сидел молча, разглядывая исписанный лист. Он еще раз проверял, все ли так в его предположении. Нет ли каких-то неучтенных фактов, ложных ходов… Нет, кажется, момент, которого он так долго ждал, все-таки наступил. Он вычислил "кавказца". Человек, убивший на Ленинских горах инспектора ГАИ Садовникова, — шестерка-вышибала. Сомнений в этом нет никаких. Собственно, дело теперь только в технике — его и его товарищей.

Вызвав Линяева, Иванов коротко пересказал ему все, что услышал от Гарибовой. После сообщения о картах майор легко постучал кулаком в ладонь:

— Кажется, тепло, Борис Эрнестович? "Кавказец" — вышибала?

— Похоже. Во всяком случае, времени у нас с тобой сейчас мало. Во-первых, сразу от меня или к генералу. Сообщи новость. Шеф — человек мощный, пусть поднимает все силы. И ориентирует на "кавказца" всех, кто так или иначе связан с каталами, лобовиками и так далее. Учти, нам самим все это организовывать некогда. Понял?

— Понял. Можно идти?

— Подожди. Как только утрясешь вопрос с шефом, отправляйся в ближайший табачный киоск.

— В табачный киоск?

— Да. Купишь шесть колод карт. Даже лучше семь. Но это не все. Нужно срочно найти парня, похожего на "кавказца". С использованием до конца дня. В министерстве, я думаю, пара-другая таких найдется?

— Может, Подошьян Валера? Из нашего отдела? В нем почти метр девяносто. Ну там и все остальное…

— Подойдет. Предупреди: пусть не уходит. И давай за колодами. Дорогих не покупай, нужны самые дешевые.

— Тогда я с колодами прямо к вам?

— Хорошо.

Сняв трубку телефона, Иванов набрал номер дежурной по второму этажу гостиницы "Алтай":

— Дежурная? Простите, Лена Малахова сегодня работает? Позовите, пожалуйста…

Через минуту-другую услышал знакомый голос.

— Да, я слушаю.

— Лена, это один ваш знакомый. Из милиции. Мы с вами беседовали в дежурке. Насчет жильца из двести девятого номера. Иванов моя фамилия.

— А-а… Здравствуйте.

— Здравствуйте, Леночка. Только два вопроса. Помните, вы рассказывали, как убирали в номере, а жилец в это время что-то переставлял на столе?

— Переставлял? Помню. И что?

— Вы тогда сказали, что у него в мусорной корзинке были белые хрустящие бумажки. Обертки от вафель…

— Да… Как будто. Были, вроде, обертки.

— Леночка, вспомните: были в мусорной корзине этикетки от вафель? На вафлях же сверху этикетка. На ней — название, цена.

— Ой, я не помню. Может, и были. Там разве смотришь. Этикетки, не этикетки. Я же не разглядывала.

— Еще вопрос. Когда вы в тот раз вошли, во что ваш постоялец был одет? Когда на столе что-то переставлял?

— Сейчас… Подождите… В спортивном костюме. Знаете, такой импортный? Синий. Пижама, что ли, называется.

— Все ясно, Леночка. Ждите, мы к вам скоро подъедем. На месте я все объясню.

Следующий, кому он позвонил, был Прохоров.

— Леня, это Борис Иванов. Ты очень занят?

— Дела есть всегда. Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Ты мне нужен часа на два по нашему делу. Если я сейчас заеду, как? Минут через двадцать?

— В принципе можно, только объясни хоть примерно, что случилось?

— Объясню потом. Увидишь из окна мою машину — выходи.

Перед самым входом в "Алтай" Иванов резко затормозил. Сидевший рядом с ним Прохоров покосился на выходящих из машины Линяева и Подошьяна:

— С такими молодцами только кого-то брать. А? Надеюсь все-таки, брать мы никого не будем.

— Не будем, не беспокойся. Потерпи. Я хочу, чтобы все было чисто.

— Эксперимент? Судя по всему.

— Сейчас увидишь. Пошли.

Вчетвером они прошли в гостиницу. В холле было пусто. Швейцар, узнав Иванова, сделал знак бровями — мол, не волнуйтесь, все помню. Вместо молодящейся блондинки за стойкой сидела худая девушка в очках. Иванов протянул удостоверение. Девушка изучала его долго. Вздохнула:

— Опять по поводу второго этажа? Да? Двести девятый?

— Двести девятый, угадали. Номер сейчас занят?

— Занят.

— А свободные номера у вас есть? Желательно на этом этаже. Двухместные.

— Сейчас… — Карандаш дежурной пополз по квадратам схемы. — Вот, двести пятнадцатый. А… зачем?

— Надо провести эксперимент. Для этого нужен свободный номер, а также представитель администрации. Вы бы, например, нас устроили как представитель администрации. Как? Договорились?

Поднялись на второй этаж, остановились у двести пятнадцатого номера. Администратор ушла разыскивать отлучившуюся куда-то со своего места дежурную по этажу. Иванов посмотрел на стоящего рядом Подошьяна. Для эксперимента капитан подходил идеально — высокий, широкоплечий, черноволосый, с пышными черными усами.

— Коротко установку. Пока мы одни.

Подошьян потер лоб:

— Значит так. В номере я снимаю плащ, остаюсь в тренировочном костюме. Вскрываю шесть колод карт. Седьмую, контрольную, не трогаю. Затем снимаю с шести колод бумажные обертки. Мну их. Кроме того, мну несколько газетных обрывков. Затем бросаю в мусорную корзину смятые газетные обрывки. Сверху смятые бумажные обертки от карт. Потом все колоды, кроме двух, прячу в стол. Сажусь за стол лицом к окну, спиной к двери. Начинаю тасовать карты. Обе колоды. Делаю это медленно, размеренно. Причем так, чтобы со стороны двери карт не было видно. После стука в дверь говорю: "Войдите". Входит горничная, спрашивает: "Можно я уберу?" Не оборачиваясь и продолжая медленно тасовать карты, говорю: "Пожалуйста". По-моему, все?

— Все. Ты, Сергей?

— Я беру шесть пачек вафель и корзину, сдираю обертки… — Линяев поискал глазами. — Ну, хотя бы вон там, в конце коридора, за выступом. Подходит?

— Вполне.

— Мну газетные обрывки, кидаю в корзину. Сверху бросаю смятые обертки от вафель. Правильно?

— Правильно. Кажется, они идут.

Дежурная по этажу, с которой подошла администратор, оказалась совсем молодой девушкой. Высокая, с ямочками на пухлых щеках. Весело представилась:

— Здравствуйте. Меня зовут Тамара.

— Здравствуйте, Тамарочка. — Иванов улыбнулся. — Видите, сколько молодцов я вам привел? Это Леонид Георгиевич, это Сергей, это Валерий. А я Борис Эрнестович. Кстати, Тамара, вы что-то продаете на этаже? Вафли есть?

— Есть. Вафли есть, лимонад. Чай, сахар. Спички, сигареты "Прима"…

— Откройте нам, пожалуйста, номер и позовите горничную.

Когда дежурная по этажу вернулась с Леной Малаховой, Подошьян уже готовился к эксперименту в номере, а Линяев в конце коридора за выступом.

Лена, заметно волнуясь, поздоровалась, поставила на пол ведро, прислонила к стене швабру:

— Я как раз номера убираю.

— Очень хорошо, — ободрил ее Иванов. — Помните, вы убирали в двести девятом? Вы вошли, взяли мусорную корзину, чтобы ее вынести, и среди прочего мусора заметили смятые хрустящие белые бумажки. Еще раз спрашиваю: вы видели рядом с этими бумажками этикетки? Тоже смятые, тоже бумажки, но на которых написано, как называются вафли, цена и так далее?

— Я уж думала. Не помню. Может, они внутри были? В обертках? Или на дно провалились?

— Все ясно. А сейчас вы должны повторить все то, что делали в тот раз. Постучать в номер, услышав отзыв, войти, спросить, можно ли убрать. Делайте это спокойно, так, как делаете всегда. Представьте, что вам действительно нужно убрать в номере. После того как находящийся в номере разрешит вам произвести уборку, вы возьмете мусорное ведро и вынесете к нам. Понятно?

— Понятно.

— Человек, которого вы увидите в номере, со спины похож на Нижарадзе. Сидеть он будет, как сидел в тот раз Нижарадзе, к вам спиной. Этот человек будет делать определенные движения. Ваша задача — сказать нам после эксперимента, похожи ли эти движения на те, которые делал Нижарадзе. А также, похоже ли то, что будет в мусорном ведре, на то, что было в тот раз. Вот и вся задача. Все, можете стучать. Стучите!

Помедлив, Лена постучала в дверь. Оттуда донеслось: "Да, войдите!" Девушка открыла дверь и вошла. Из-за закрытой двери было хорошо слышно, как она спросила, можно ли убрать в номере. Спустя некоторое время дверь открылась. Лена показала мусорное ведро — в нем на газетных обрывках лежали смятые обертки от карт.

— Я правильно все сделала?

— Правильно. — За Леной Иванов видел спину Подошьяна — тот продолжал медленно тасовать карты. Спросил: — Как движения? Похожи на те, которые делал Нижарадзе?

— Похожи. Я теперь поняла, что он делал. Карты тасовал. Правильно?

— Правильно. Только почему же вы тогда об этом не догадались?

— Так ведь я второй раз уже смотрю. И внимательно. Тогда-то мне все равно было.

Иванов крикнул в конец коридора:

— Сергей Александрович! Пожалуйста!

Все молча следили, как подошедший Линяев ставит на пол мусорную корзину. В этой корзине поверх таких же, как в первой, газетных обрывков лежали смятые обертки от вафель вместе с этикетками.

— Лена, посмотрите внимательно, — попросил Иванов. — Какие бумажки были в корзине в тот раз? Только такие? Или этикетки тоже были?

Лена несколько раз перевела взгляд с одной корзины на другую:

— Нет. Все-таки бумажки тогда были вот такие, — кивнула она головой на свою корзину. — Как в моей.

Из эксперимента следовало: неизвестный, проживавший в гостинице "Алтай" под фамилией Нижарадзе, скупал в большом количестве карточные колоды. Пока этот неизвестный находился в номере, он тасовал карты. Этого занятия не прекращал даже при появлении горничной. То есть занимался тем, чем обычно занимаются в свободное время для тренировки зрительной памяти профессиональные картежники, — тасовал карты, запоминая их рубашки.

Значит, соответственно с этим следовало ориентировать и розыск.

У Хорина, появившегося лишь к концу рабочего дня, вид был усталый. После короткой беседы выяснилось: ничего такого, что выглядело бы для Иванова неожиданностью, он не узнал. Как и ожидалось, никаких грехов по части ОБХСС за Шестопаловым не числилось. Дача, кооперативная квартира в центре города и машина были приобретены на средства, полученные от внедрения ценного изобретения, одним из авторов которого он являлся. Интересным показалось только единственное: часть своего отпуска, причем совсем недавно, с 25 января по 11 февраля, директор НИИ "Дорстрой" провел в Сочи. Останавливался в гостинице "Жемчуг", занимая номер полулюкс на пятом этаже. Любопытны были также два списка, которые Хорин не поленился полностью переписать в агентстве "Аэрофлота". Один перечислял пассажиров авиарейса № 1045 Москва — Сочи от 25 января, второй — авиарейса № 1046 Сочи — Москва от 11 февраля. Согласно этим документам, 25 января одним рейсом с Шестопаловым вылетел Гарибов Георгий Константинович. Он же вместе с Шестопаловым вернулся в Москву 11 февраля.

Больше знакомых фамилий в двух списках Иванов не нашел. Тем не менее, он принялся тщательно изучать оба реестра. В конце концов, просмотрев списки несколько раз, подчеркнул строчку: Палин Илья Егорович. Фамилия Палин значилась как в первом, так и во втором списке. К тому же некоего Илью Егоровича, директора гастронома, упомянула в своих показаниях Гарибова. Хорин тут же позвонил в отдел кадров Управления торговли. Там попросили перезвонить и через двадцать минут сообщили: Палин Илья Егорович работает директором гастронома № 26. Выходит, Гарибова называла именно этого Илью Егоровича. Трое из одной компании летали в Сочи! Зачем, ясно — поиграть. Иванов попросил Линяева связаться с Сочи и выяснить, в какой гостинице останавливались Гарибов и Палин. Впрочем, он был убежден, что они, как и Шестопалов, снимали номера в "Жемчуге".

До встречи с Шестопаловым между тем оставалось минут двадцать. Иванов спустился вниз. Усевшись в машину, не спеша развернулся к центру. Остановившись у кафе, подумал, что пока ничего особенного в факте выезда тройки в Сочи нет. На размышления наводило только то, что все трое вернулись в Москву 11 февраля, то есть за три дня до убийства Садовникова. Это может быть случайным совпадением. Но может и не быть! Кроме того, в сложившуюся картину пока не очень укладывался Палин. С Палиным, по словам Гарибовой, ее муж познакомился недавно.

Шестопалов сидел за тем же столиком и выглядел так же, как вчера: в идеальном состоянии рубашка, подобранный в тон галстук, безукоризненный костюм.

Кофе уже стоял на столе. Шестопалов улыбнулся:

— Я заказал кофе, вы не против?

— Выпью с удовольствием, — ответил Иванов и без промедления спросил: Ну как, Алексей Павлович, вы посоветовались с друзьями?

— Посоветовался.

— И что же?

Иванов и Шестопалов взяли чашки. Пригубив кофе, оба посмотрели друг на друга. Со стороны этот взгляд наверняка выглядел мимолетным, ничего не значащим. Но оба сейчас отлично поняли, что означает для другого секундная пауза. Директор НИИ пытался понять, много ли успел узнать о нем Иванов. Иванов — определить, насколько откровенным решил быть с ним Шестопалов.

— Видите ли… — Шестопалов опустил чашку, достал сигарету. — Видите ли, прошлый раз я вас обманул.

— Обманули?

— Да. Я закурю, вы не против?

— Пожалуйста.

Щелкнув зажигалкой, Шестопалов прикурил:

— Прошлый раз я сказал, что опасаюсь за своих друзей. Может быть, этот убийца действительно придет к кому-то из моих знакомых. Не знаю. Но на самом деле я опасаюсь только за одного человека.

— За кого же?

— За себя, — признался Шестопалов. — Только за себя. Я живу сейчас в состоянии панического страха. Понимаете? Панического. Последние дни я вообще не сижу у себя в кабинете. Приезжаю в НИИ, отдаю распоряжения и тут же уезжаю.

— Чем же это вызвано?

— Тем, что сейчас моя очередь. Моя, вы понимаете?

Шестопалов медленно и аккуратно положил сигарету на край пепельницы, поднял глаза:

— Борис Эрнестович, вы, случайно, никогда не играли в покер?

"Это признание, — подумал Иванов. — Кажется, Шестопалов решился на полную откровенность".

— Играл.

— Впрочем, вопрос задан неточно. Играть в покер мало, надо понимать, что это за игра.

— Надеюсь, я и это понимаю.

— Ну, если понимаете… — Шестопалов снова взял сигарету, затянулся. Если понимаете, то поймете, как много значит в покере чутье. Интуиция. Смею заверить, я играю в покер неплохо. Так вот, то, что сейчас моя очередь, я понял чутьем. Конечно, это можно было и высчитать. Но я понял чутьем.

— Объясните.

— Охотно. Видите ли, я любитель игры в карты. Вас это не шокирует? Как работника милиции?

— Если вы не нарушаете при этом закон — почему же. Не шокирует.

— Закона я не нарушаю. Наоборот, всегда стою за предельную честность. Что же касается карт… Для меня карты — разрядка. После довольно-таки тяжелой работы. Единственная в своем роде разрядка, отдых. — Шестопалов сделал паузу. Он явно в чем-то колебался. Но потом продолжил: — Вы, конечно, слышали о гостинице "Жемчуг"? В Сочи? И знаете, что там собираются любители карточной игры?

Еще бы Иванову не знать гостиницу "Жемчуг"! Одна из лучших сочинских гостиниц с закрытым пляжем. В бархатный сезон, когда там собирается элита лобовиков, попасть в "Жемчуг" практически невозможно. Впрочем, лобовики собираются в "Жемчуге" не только в бархатный сезон. Найти их там можно практически круглый год. Теперь разговор действительно пошел начистоту.

— Знаю, — ответил Иванов.

Шестопалов притушил сигарету:

— Тогда для вас не секрет, что в "Жемчуге" собираются не только любители. Не секрет, Борис Эрнестович?

— Не секрет.

— В таком случае все проще. В "Жемчуге" есть и жучки, и шулера, так называемые катранщики и каталы. Есть, на мой взгляд, просто уголовники. Так называемые вышибалы. Так ведь?

— Так. Я внимательно слушаю, Алексей Павлович.

Шестопалов отпил из чашки кофе:

— Ну вот. Недавно, в конце января — начале февраля, я был в Сочи с двумя своими друзьями. Две недели. Поехали развеяться и, естественно, поиграть. У нас это традиция, мы каждый год выезжаем в Сочи в это время. За честность каждого из этих людей, по крайней мере за карточную честность, я ручаюсь. Одного из них вы знаете, это Георгий Константинович Гарибов. Второго я знаю меньше, но тоже готов за него поручиться. Учитывая даже, что должность, которую он занимает, довольно… особая, что ли.

— Что же это за должность?

— Директор гастронома. Крупного московского гастронома. Фамилия его Палин. Палин Илья Егорович. Не знаю, как по части ОБХСС, но по чисто человеческим качествам… — Шестопалов опять сделал паузу. — По чисто человеческим качествам Илья Егорович вне всяких подозрений. За это я ручаюсь.

Выверенная фраза. Похоже, отсрочку на сутки Шестопалов попросил именно из-за этого. Проверить, все ли чисто у Палина "по части ОБХСС".

— И что же случилось за время этого путешествия?

— За время путешествия ничего. Случилось после. Мы вернулись в Москву одиннадцатого февраля. Через четыре дня, пятнадцатого, к Палину на работу пришел этот выродок. И заставил, угрожая пистолетом, отдать двадцать тысяч рублей. Еще через шесть, двадцать первого, этот же бандюга пришел к Гарибову. С тем же пистолетом. И так же потребовал двадцать тысяч. Георгий вынужден был подчиниться. Ужас в том, что Палин, когда его ограбили, ничего нам не сказал. Он думал, это никак не связано с "Жемчугом". Когда ограбили Георгия, все стало ясно. Теперь вы понимаете? Моя очередь. Я последний.

Шестопалов снова закурил. Откинувшись на стуле, стал безразлично разглядывать вьющиеся в полутьме кольца дыма. "Все как по расписанию", подумал Иванов. Четырнадцатого был убит Садовников. Пятнадцатого "кавказец" пришел к Палину. Двадцать первого "раздел" Гарибова. Если бы Палин сразу обратился в милицию! Даже не обязательно сразу. Хотя бы на третий день. Пусть даже на четвертый. И рассказал бы при этом про поездку в Сочи… Если бы Палин все это сделал, можно было бы задержать "кавказца" уже двадцать первого. Прямо в "Автосервисе". Но Палин не рассказал о происшедшем даже близким друзьям.

— Жаль, что Палин сразу не обратился в милицию. И вы не рассказали обо всем в прошлый раз.

— Палин придет к вам завтра. Сам. Он боялся за семью, поэтому и не сообщил сразу. Его можно понять. Как и меня.

Так. Суточная отсрочка была взята Шестопаловым еще и для этого. Чтобы вместе с Палиным решить, как обезопасить директора гастронома от уголовной ответственности за укрывательство преступления.

Словно подтверждая мысли Иванова, Шестопалов слабо улыбнулся:

— Я надеюсь, вы это учтете? Борис Эрнестович?

Вдруг, глядя на лицо директора НИИ, внешне спокойное, Иванов ощутил неприязнь. Каждый из этой тройки отлично устроил свою жизнь. Но именно это отличное устройство жизни, написанное сейчас на лице Шестопалова, выводило Иванова из себя. Сам он никогда бы вот так свою жизнь не устроил. Никогда. Они совершенно разные люди. Но если уж на то пошло, раздражаться на кого-то только из-за того, что тот хорошо устроил свою жизнь, глупо. Он, юрист с академическим образованием, просто не имеет на это права. К тому же он не знает, можно ли привлечь кого-то из этой тройки к уголовной ответственности. Даже если допустить, что Шестопалов, Гарибов или Палин и совершили какие-то противоправные действия, следов этих действий они, наверняка, не оставили. Если УБХСС сочтет нужным, оно будет такие материалы искать. По всей тройке. Но если такие материалы найдены не будут, он должен считать, что их и не было.

Видимо, все это как-то отразилось на его лице. Во всяком случае, Шестопалов переспросил с беспокойством:

— Борис Эрнестович, надеюсь, это учтется? Мы ведь хотим помочь милиции. И потом, слабость Палина можно понять.

— Безусловно, учтется. Вообще, Алексей Павлович, я должен поблагодарить вас за то, что обратились ко мне. Как к представителю милиции.

— Ну что вы. Тут даже не пахнет выполненным долгом. Просто я впал в панику. И все. Поверите — я сейчас со страхом думаю о моменте, когда вы уйдете. Останусь один, и будет мерещиться этот бандит.

— Не волнуйтесь. О вашей безопасности мы позаботимся.

— Спасибо. Но вы понимаете меня?

— Понимаю.

Они замолчали. В зале в такт тихой хрустальной музыке мерцал разноцветный свет. Кафе притихло, голоса умолкли. В воздухе в этот момент существовало что-то совершенно отдельное, чуждое их разговору. Иванов вдруг понял, как далеки они сейчас с Шестопаловым от этих мальчиков и девочек, сидящих за столиками. Те знать ничего не знают о "кавказце". И не хотят знать. И правильно делают.

Помедлив, он спросил:

— Алексей Павлович, может быть, это кто-то из тех самых сочинских вышибал? Которые обитают около "Жемчуга"?

— Думаете, он взыскивал с Палина и Гарибова карточные долги?

— Почему бы и нет?

— Неотданные карточные долги… — Казалось, директор НИИ сейчас вслушивается в тихо звучащую музыку. — Нет, исключено. Решительно исключено. Прежде всего, долги у нас принято отдавать сразу. Потом, я знаю своих друзей. Палин и Гарибов прекрасно играют и редко проигрывают. Но уж если они кому-то проигрывают, в должниках ходить никогда не будут. Гарантия.

— А у вас нет карточных долгов?

— Обижаете. У меня их просто быть не может. Физически.

Некоторое время оба молчали. Если грабил Палина и Гарибова действительно не вышибала — плохо. То, что стало проясняться, снова уйдет в пустоту.

Шестопалов помешал ложечкой остатки кофе:

— Оба сказали мне, что их ограбили. Ограбил один и тот же человек, не известный им. Ни с какого бока не известный. Понимаете? Вынырнувший откуда-то из темноты.

— Ваши друзья могли вас обмануть.

— Если бы они хотели меня обмануть, неужели бы я это не понял? Достаточно любому из них шевельнуть бровями, и я уже знаю, что он имеет в виду. Нет, они говорили правду. Никаких долгов у них не было. Просто это… какой-то беспредельщик.

Значение слова "беспредельщик" Иванов понял отлично. Человек, не признающий никаких законов. Действительно, вынырнувший из темноты. В общем, это согласовывалось с его первоначальной точкой зрения.

Шестопалов допил кофе:

— Ясно только одно: зацепил он нас в "Жемчуге". Я это знаю точно. Человек в моем возрасте всегда понимает, где мог произойти прокол. В "Жемчуге" мы расслабились, — все мы были в крупном выигрыше, много говорили, считая, что никто из посторонних не слышит. Видимо, все-таки кто-то нас слышал.

— О чем же вы говорили?

— О многом. В том числе о том, что у каждого из нас есть сейчас "свободные" деньги. Дурацкие, ребяческие разговоры… В этот раз в "Жемчуге" нас окружала какая-то легкомысленная атмосфера. Но ничего конкретного вспомнить не могу. Человека с внешностью этого бандюги мы в Сочи не видели. Но я уверен — все тянется оттуда. Двое обработаны, остался третий. Я. И вопрос будет закрыт.

"Если уж быть дотошным, то до конца". Подумав об этом, Иванов спросил:

— Может быть, именно вас он трогать уже не решится?

— Почему?

— Палин и Гарибов могли вас предупредить.

Шестопалов положил зажигалку:

— Здесь не тот случай.

— Почему?

— Он абсолютно убежден, что ни Палин, ни Гарибов меня не предупредят. Когда он пришел к Гарибову, тот ведь ничего не знал. И я бы ничего не узнал, если бы не чутье. Когда Георгий двадцать первого приехал ко мне, на нем лица не было. Но о том, что его ограбили, он не сказал. Только предупредил: "Леша, будь осторожней". Хорошо, Светлана рассказала.

Они снова замолчали. Похоже, Шестопалов прав. "Кавказец" убежден, что все ограбленные им будут молчать. Уж во всяком случае, не заявят в милицию. Расчет на полную безнаказанность.

— Алексей Павлович, еще раз спасибо за откровенный разговор. Что касается вашей безопасности — сегодня же напишите заявление, и мы примем меры. Во всех подозрительных случаях сразу звоните мне. Вот еще несколько телефонов. Естественно — в эти дни вам нужно быть предельно осторожным. Тут уж ничего не поделаешь.

На следующее утро директор гастронома № 26 Илья Егорович Палин пришел к Иванову на работу. Он позвонил снизу из бюро пропусков и через некоторое время уже сидел в кабинете. Грузноватый, с носом картошкой и маленькими глазками, скромно одетый, Палин выглядел куда проще, чем Гарибов и Шестопалов. Его рассказ ничего не добавил к тому, что было уже известно. По словам потерпевшего, утром 15 февраля в его кабинет, расположенный на первом этаже магазина, вошел высокий молодой человек в оранжевой куртке. Описание молодого человека, данное Палиным, в целом соответствовало уже известным описаниям "кавказца" и "племянника". Угрожая пистолетом, молодой человек потребовал двадцать тысяч рублей. По словам Палина, во внешнем облике молодого человека было что-то, особенно его испугавшее. Как выразился директор гастронома, он буквально потерял голову от страха и мало что понимал. В состоянии шока Палин предложил грабителю восемь тысяч рублей государственных денег, находившихся в тот момент в его сейфе. Грабитель, взяв восемь тысяч, заявил, что оставшиеся двенадцать потребует все равно. Не в этот раз, так позже. Но угрожать в таком случае он будет не только Палину, но и его семье — жене и двенадцатилетней дочери. Если же Палин снимет сейчас эти двенадцать тысяч со своего счета в сберкассе и передаст ему, он гарантирует, что никогда больше к нему не придет. Подумав, Палин с этим требованием согласился. Они подъехали к сберкассе. Сняв с аккредитива двенадцать тысяч рублей, Палин в соседнем подъезде передал их вымогателю, все еще находясь в состоянии шока. Сложив деньги в сумку, грабитель исчез. Опасаясь за жизнь жены и дочери, Палин решил о случившемся никому не говорить. Сняв со своего счета восемь тысяч, он вернулся в магазин и положил деньги в сейф. Все сообщенное Шестопаловым о поездке в Сочи и пребывании в гостинице "Жемчуг" было полностью подтверждено. Никаких людей, хотя бы отдаленно напоминавших грабителя, и вообще ничего подозрительного во время поездки и пребывания в Сочи Палин не заметил.

После ухода Палина Иванов попробовал подвести некоторые итоги. Кажется, Шестопалов прав. Во всяком случае, его предположение, что кто-то слышал сокровенные разговоры тройки в "Жемчуге", выглядит очень близким к истине. В обоих случаях "кавказец" действовал так, как мог действовать только хорошо осведомленный преступник, знающий все о своих жертвах — от их личной жизни до кредитоспособности. На какое-то мгновение у Иванова даже мелькнуло подозрение: может быть, оба нападения инсценировал и организовал сам Шестопалов? Но, подумав, это подозрение отбросил. Шестопалову, жизнь которого так отлично налажена, не имело никакого смысла вступать на скользкий путь явной уголовщины. Даже если допустить, что ему вдруг срочно понадобились большие деньги, вряд ли он пошел бы на столь отчаянный риск. Тем более с убийством работника милиции. Нет, "кавказец" наверняка действует самостоятельно. Может быть, это уголовник-рецидивист, заполучивший подробную информацию о Палине, Гарибове и Шестопалове и действующий в соответствии с этой информацией, а может быть, новичок, которого именно полученная в "Жемчуге" информация о трех "состоятельных людях" толкнула разработать план, приводимый им сейчас в исполнение. Тройка выехала из Сочи в Москву 11 февраля. "Кавказец", имевший к этому времени подробные сведения о каждом, выехал следом. Он хорошо понимал: чтобы заставить отдать двадцать тысяч рублей Палина или Гарибова, доводы нужны очень серьезные. Лучшим доводом могло быть только оружие. Это оружие он добыл 14 февраля, убив на Ленинских горах Садовникова. По крайней мере, по датам все совпадает.

Взвесив все, Иванов понял: необходимо его присутствие в Сочи. В гостинице "Жемчуг". Необходимо хотя бы для того, чтобы просто осмотреться, понять: кто и где мог получить столь подробную информацию о Палине и Гарибове. Поехать он может, скажем, под видом того же лобовика. Мысленно проиграл этот вариант несколько раз. Из Тбилиси в Москву он переехал пять лет назад. В Тбилиси его хорошо знали, но знали, главным образом, жители Авлабара. Насколько он помнит, в Авлабаре никогда не водилось крупных лобовиков, да еще выбирающих местом игры Сочи. Что же касается лобовиков московских, здесь его никто не знает. Исключая, естественно, Шестопалова, Гарибова и Палина.

Со всем этим он пошел к генералу. Выслушав, тот некоторое время делал вид, что рассматривает на свет кончик ручки. Возражения, которые могли бы найтись у генерала, Иванов примерно представлял. Поэтому терпеливо ждал. Наконец ручка была положена на стол.

— Вы сами когда-нибудь играли в карты?

— Обижаете, Иван Калистратович. Я из Тбилиси. И не просто из Тбилиси, а из Авлабара. Играл с детства во все игры.

— Понятно, что из Тбилиси. Но, насколько я понимаю, в "Жемчуге" собираются акулы. Даже не акулы — киты. Допустим, сыграть на их уровне вы сможете. Но что будет, если вы проиграете? Вы ведь знаете, какие суммы там проигрывают?

— Понимаю, что вы хотите сказать. Ответ на это один: я не должен проигрывать. Думаю, со своей квалификацией я все же потяну. А поехать туда я должен. Согласитесь — информация идет оттуда.

— Оттуда, — согласился генерал.

— Причем я поеду не один, а с двумя партнерами. Играющими гораздо лучше меня.

— Даже с двумя?

— С двумя, Иван Калистратович. Так будет лучше.

— Интересно. Кто же эти партнеры?

— Один — Шестопалов.

— Шестопалов? Что ж, это вариант. А второй?

— Второго называть пока не буду. Должен с ним поговорить.

— Тоже посторонний?

— Да, в МВД он не работает. Но, думаю, этот человек меня не подведет.

— Надеюсь, в конце концов, о нем доложите?

— Конечно, Иван Калистратович.

К концу рабочего дня Иванов заехал к Прохорову. Следователю он рассказал все, что удалось узнать за вчерашний вечер и сегодняшний день, от встречи с Шестопаловым до разговора с генералом. Идею выехать в Сочи с двумя хорошо играющими партнерами Прохоров одобрил. Однако человека, которого хотел бы взять с собой третьим, Иванов опять не назвал. Кандидатура же Шестопалова, так же как и у шефа, у Прохорова возражений не вызвала.

Закончив дела с Прохоровым и выйдя из прокуратуры, Иванов вдруг подумал, что все-таки не пришел еще к определенному решению. Он не знает, имеет ли право предложить поехать с ним в "Жемчуг" под видом лобовика Ираклию Кутателадзе. Хотя Ираклий — идеальный партнер для такой поездки.

Уже на Садовом кольце, остановившись перед светофором, вдруг поймал себя на том, что непрерывно повторяет: идеальный партнер. Тут же поправил себя: лучше всего подойдет другое: приманка. Ираклий, выехавший под видом лобовика в "Жемчуг" и затем вернувшийся в Москву, станет идеальной приманкой для "кавказца". Директор мясокомбината. Любящий муж и отец. А Манана и Дато? Да нет, с ними ничего не случится. Они с шефом разработают двойную систему подстраховки. Манану и Дато можно временно переправить на другую квартиру. Безопасность будет абсолютной. А "кавказец" клюнет. Клюнет, и они его возьмут. Снимут без единого выстрела. Нет, нет и нет! Все-таки он не имеет на это права. Не имеет.

В памяти всплыло то, что было раньше.

…В детстве, в школе, их функции всегда разделялись — с начальных классов. Ираклий никогда не был слабаком, тем не менее всегда считался в школе лишь олицетворением ума, математического интеллекта. Но не более. Никто из товарищей не воспринимал его как серьезную "силовую единицу". Борис же, наоборот, хоть никогда не учился плохо, завоевал в глазах школы славу лишь лихого драчуна. Так уж повелось: к Иванову обращались, когда нужны были его кулаки, к Кутателадзе — когда не решалась задача. Ираклия, как нормального подростка, это, естественно, обижало. Поэтому в шестом классе, когда Борис уже год занимался боксом и имел первый юношеский разряд, друг буквально умолил взять его с собой в секцию. Понимая, что Ираклию это совершенно не нужно, Борис, тем не менее, не мог отказать. Тренер, из уважения к лучшему своему воспитаннику, согласился попробовать новичка. Пробовать здесь было заведено трехминутным боем с одним из спортсменов секции. Если новичок выдерживал, его оставляли, если нет, считалось, что ему лучше заняться другим видом спорта. Ираклий с честью выдержал испытание. Но Борис с трудом дождался окончания злосчастных трех минут, в течение которых избивали его лучшего друга. Он не мог простить себе, что привел с собой Ираклия. Гордость школы, умницу, человека особого — он ведь знал, совершенно особого. Тонкого, деликатного, с обостренными чувствами. Поэтому, подойдя после боя к другу, тихо ему сказал: "Ираклий, если ты доне друг, ты сюда больше не придешь. Или мы перестанем дружить".

Сейчас, под вечерним небом, это вспомнилось особенно остро. Да, тогда он поступил правильно. И сейчас он должен оставить свои мысли. Его затея не для таких, как Ираклий. И все же через некоторое время почувствовал, как снова одолевает соблазн. Да, его друг — особый человек. Но ведь и случай совершенно особый. Именно тот, единственный в жизни, когда надо бы пойти на это. Ираклию он доверяет, как самому себе. Ираклий понимает его не просто с полуслова — с полувзгляда. У Ираклия феноменальные шахматно-математические способности, уникальная зрительная память. А отсюда — абсолютное овладение всеми карточными играми. Шахматы Ираклий давно оставил, сейчас, наверняка, не сыграет даже в силу мастера. Но карты — другое дело. Карты вспомнить гораздо легче. Что же касается карточных рубашек и их запоминания — в юности Кутателадзе ухитрялся запоминать всю колоду после третьей, иногда даже после второй сдачи. Если у него осталась хотя бы половина этих способностей, он окажется намного сильней даже таких игроков, как Гарибов и Шестопалов.

С этими мыслями он и остановил машину у дома Кутателадзе. Поднялся на третий этаж, позвонил. Но когда увидел Ираклия, а затем Манану и Дато, понял: сделать свое предложение не сможет. Дальше все было как обычно. Он поцеловался с Ираклием, махнул рукой Дато, выдержал объятия Мананы. После ужина на кухне Манана, как обычно, ушла. Они довольно долго молча пили чай. Наконец Ираклий отставил чашку. Тихо сказал:

— Боря, хватит. Говори, с чем пришел. Ну? Говори, я же не слепой.

Собственно, этого следовало ожидать. Скрыть что-то от Ираклия, впрочем, как и Ираклию от него, Иванову никогда не удавалось. И он стал рассказывать. Рассказал все, до собственного решения поехать под видом лобовика в Сочи.

Ираклий долго бесцельно помешивал чай ложечкой. Наконец посмотрел на Иванова:

— Боря, ты ведь не все сказал. Ты забыл объяснить, зачем со всем этим пришел ко мне. При чем-то тут и я. Я правильно понял? Боря?

— Правильно. — Иванов отвел глаза. — Понимаешь, Ираклий, мне пришла было в голову дурацкая, идиотская мысль. Мне показалось, будет неплохо, если со мной в "Жемчуг" поедешь ты. Под видом лобовика. Но теперь я понимаю: мысль была глупой. Поэтому все отменяется.

— Собственно, почему отменяется?

— По очень простой причине. После поездки в "Жемчуг" ты станешь приманкой. Но не только ты. Приманкой станут еще Манана и Дато.

Ираклий отошел к окну. Сказал, не оборачиваясь:

— Ну, во-первых, мы всегда являемся приманкой. Таков философский закон жизни. Потом — Манану и Дато можно на время куда-то отправить. Пока вы не арестуете… этого. Вы как-то его называете?

— Называем "кавказец".

— "Кавказец". Любопытное название. У него осталась семья? У Садовникова?

— Осталась. Жена и двое детей.

— Жена и двое детей…

Вернувшись, Ираклий сел за стол. Посмотрел на Иванова:

— Боря, знаешь, я с тобой поеду. Это точно.

— Нет, Ираклий. Ты со мной не поедешь.

— Не поеду? — Ираклий смотрел в упор. Но Иванов выдержал этот взгляд.

Взлет прошел успешно. Минут через двадцать после резкого набора высоты Иванов почувствовал: оглушительный гул двигателей стал тише. Вскоре самолет выровнялся. Покосился на сидящего в соседнем кресле Шестопалова. Тот читает газету. Поймав его взгляд, улыбнулся, поднял брови: "Что?" Иванов сделал знак: "Ничего" — и директор НИИ снова углубился в изучение спортивных новостей. Через два часа, если все будет нормально, они приземлятся в Адлере. И вскоре займут забронированные Шестопаловым два номера полулюкс на пятом этаже гостиницы "Жемчуг". С окнами на море.

После памятного разговора с Ираклием прошло пять дней. Для Иванова это были дни напряженной работы. Выход он нашел в тот же вечер — по дороге от Ираклия домой.

Для того чтобы "кавказец" клюнул, нужна приманка. Для поимки крупной дичи всегда лучше, чтобы приманок было побольше. Пока же у них только одна Шестопалов. Причем не очень надежная. "Кавказец" из осторожности может оставить последнего из тройки в покое. Но в таком случае почему бы самому не стать приманкой? В полном смысле этого слова. И выманить "кавказца" на себя.

В тот вечер Иванов в этой мысли утвердился окончательно. В "Жемчуг" они выедут вдвоем с Шестопаловым. Третий не нужен. Наоборот, третий может помешать осуществлению замысла. Но в Москве надо будет провести некоторую подготовку. Образ, который мог бы привлечь "кавказца", ясен. Он, Иванов, должен стать человеком, занимающим пусть небольшую, но денежную должность. Естественно, любящим крупную игру. И, конечно, хорошим семьянином. Детей сюда можно не приплетать. Но почему бы с завтрашнего дня в квартире Иванова не появиться приятному женскому голосу? Отвечающему на телефонные звонки?

Шестопалов, конечно, в эти подробности посвящен не был. Он знал лишь, что полетит вместе с Ивановым в Сочи и будет выдавать его там за своего приятеля. В Москве помощь Шестопалова выразилась в знакомстве с серьезными лобовиками и в организации нескольких пробных игр. И вот сейчас Иванов, ставший заведующим 3-м Московским производственно-торговым объединением "Стеклотара" Багратом Элизбаровичем Чубиевым, летит в Сочи, чтобы вместе с приятелем провести короткий весенний отпуск в уютной гостинице.

В адлерском аэропорту они приземлились точно по расписанию и примерно через полчаса уже стояли перед стойкой администратора в гостинице "Жемчуг". А еще минут через двадцать Иванов оценил огромные габариты кресла в своем номере.

Некоторое время он сидел, рассматривая сияющее за окном море. Впрочем, долго им любоваться не пришлось. Раздался стук в дверь, вошел Шестопалов. Сел напротив:

— Понимаю, вам хочется отдохнуть, посмотреть на море. — Вздохнул. — Мне тоже. Но если мы хотим, чтобы все шло по плану, отдыхать некогда. Во-первых, я уже договорился — вечером у нас игра.

— С кем?

— Кроме нас, будут еще двое. Оба мои хорошие знакомые, ленинградец и киевлянин. Учтите, партнеры очень серьезные. Расслабляться с ними нельзя. Во-вторых, если хотите держать марку, нам надо идти. Прямо сейчас. Сначала в бассейн и сауну, потом обедать. Все уже подготовлено и заказано. — Заметив колебания Иванова, добавил: — Кстати, в сауне могут состояться другие интересные знакомства.

Иванов вместе с Шестопаловым спустился в сауну. Пока Шестопалов о чем-то договаривался с невысоким пожилым банщиком, он быстро разделся и прошел в парную. Усевшись на деревянном полке и чувствуя, как тело стало распариваться в стоградусной жаре, осмотрелся. Рядом сидели трое. Вскоре Шестопалов познакомил его с ними. Двое оказались научными работниками, третий — тренером по теннису. Разговор сначала шел вяло, но после нескольких выходов в бассейн и рассказанных Шестопаловым анекдотов обстановка разрядилась. По крайней мере, перед уходом, когда все пятеро, завернувшись в простыни, пили в предбаннике настоянный на травах чай, Иванову показалось, что он в компанию принят. Так или иначе, теперь все называли его Баграт. Сам он также получил привилегию называть каждого из новых знакомых по имени.

Вернувшись в номер, Иванов дождался Шестопалова. Теперь он убедился: тот ничего зря не делает. Вдвоем они спустились в ресторан. Усевшись за столик на четверых, Шестопалов сделал вид, что изучает меню, хотя ясно было — заказ у него давно готов.

— Понимаете, Баграт Элизбарович… Тут такое дело… Только поймите меня правильно. Я примерный семьянин и, вообще, человек далеко не легкомысленный. Но если вы хотите, чтобы мы выглядели теми, за кого себя выдаем, надо, чтобы за нашим столиком находилось приятное женское общество. Причем совсем не обязательно потом — ну, вы меня понимаете — переходить какие-то границы. Но девушки за столиком нужны. Уж поверьте.

— Расслабляет партнеров?

— В какой-то степени и это. Но главное, это некий знак. Указывающий, что мы — серьезные люди. Именно серьезные. Думаю, вы это понимаете.

— Девушки у вас уже приготовлены?

— Разумеется. — Шестопалов усмехнулся. — Я буду через несколько минут.

Он ушел и вскоре вернулся с двумя довольно миловидными девушками, которых представил как Риту и Алису. Каждой из них можно было дать от двадцати до двадцати трех лет. После первых фраз выяснилось, что обе живут в Сочи и заканчивают музыкальное училище. Более разговорчивой и смешливой оказалась Рита, блондинка с курносым веснушчатым носом и большими серыми глазами. В отличие от нее коротко стриженная темноволосая Алиса вступала в беседу лишь изредка, хотя явно была лидером в этой паре. Судя по поведению, нельзя было предположить, что девушки привыкли легко "переходить границы". Можно даже было поверить, что обе часто ходят сюда лишь потому, что здесь неплохо кормят. Что же касается распространения сведений, могущих привлечь "кавказца", знакомство было неоценимым, если "кавказец" действительно крутится где-то около "Жемчуга".

Когда Рита простодушно намекнула, что она с подругой не прочь продолжать знакомство и, может быть, даже сходить с новыми знакомыми вечером в бар, чтобы потанцевать, Иванов, поймав вопросительный взгляд Шестопалова, сказал:

— А что. Очень даже возможный вариант. Но только…

— Да, — подхватил Шестопалов. — Только не сегодня. У нас важный разговор с Москвой.

С девушками Иванов и Шестопалов распрощались сразу после обеда. В оставшееся время, до ужина, Шестопалов посоветовал расслабиться и побродить по гостинице — просто так, без всякой определенной цели. Ибо, по его словам, в дальнейшем времени на это уже не будет, если, конечно, они действительно решили играть всерьез.

Иванов охотно согласился. Ему было важно понять: нет ли в "Жемчуге" кого-то, кто мог знать его по Тбилиси. Если есть, его поездка в Сочи теряет всякий смысл.

Сначала они зашли в бильярдную. Иванов сыграл несколько партий "на интерес", познакомившись таким образом с новыми людьми. Естественно, его эти люди приняли за Баграта Элизбаровича Чубиева, богатого москвича. Затем, спустившись в вестибюль, постояли у игральных автоматов. Ни в бильярдной, ни в вестибюле Иванов не увидел никого, кто напоминал бы его знакомых по Тбилиси.

Перед самым ужином они зашли в бар. Здесь, взяв кофе и усевшись в углу, Шестопалов спросил:

— Баграт Элизбарович… Играть намечено сразу после ужина. Вы готовы?

— Я всегда готов.

— О партнерах я ведь вам ничего не сказал?

— Сказали только — ленинградец и киевлянин.

— Правильно. За ужином вы их увидите. Если мы сядем за наш прежний столик, они будут сидеть недалеко от вас. Ленинградец — Аркадий Кириллович Слизневский. Среди лобовиков известен под кличкой Кока. Сценарист документального кино, но больше известен как коллекционер.

— Возраст?

— Шестьдесят два года. Но выглядит моложе.

— Что он коллекционирует?

— Живопись. Я не особый специалист, но знаю: у Коки есть подлинники Шагала и Бакста. Учтите, играет он, как бог. Память на рубашки бесподобная.

— Понятно. Ну а киевлянин?

— Киевлянин некто Базик. Владимир Базаревич. Вообще-то, Базик из Львова, но уже давно живет в Киеве. Ему чуть за тридцать. По сравнению с Кокой, салага, однако зевать с ним тоже нельзя. По характеру немного неустойчив, взрывной товарищ, но это не мешает ему почти не проигрывать. Считает как машина.

— Во что мы с ними будем играть? В покер?

— Кока и Базик предлагают преферанс. Чернуху.

— Скачки[5] и бомбы[6]?

— Совершенно верно. Скачки и бомбы. А также темные[7].

— Ясно. Какой у них вист[8]?

— Обычно Кока назначает от трешки до пятерки. Очень редко по рублю. Готовы?

— Отчего же нет. Только такая игра меня и устраивает. Ну а как у Коки и Базика насчет сламы[9]?

Шестопалов покачал головой:

— Исключено. Здесь с этим строго. Лучше лишиться несколько штук[10], чем реноме. Причем навсегда. Это касается и нас с вами. Учтите это. Всякая помощь в игре друг другу исключена. Каждый полагается только на себя. Вы поняли?

Иванов усмехнулся:

— Понял. Алексей Павлович, у меня ощущение, будто вы волнуетесь. За меня. Угадал?

— Есть немного. Повторяю, партнеры очень серьезные.

— Мы ведь тоже люди серьезные. Идем ужинать? Уже семь.

— Идем.

В ресторане им удалось сесть за тот же столик. Дождавшись, пока официант принесет заказ, Шестопалов сказал:

— Баграт Элизбарович, внимание… Кока и Базик.

— Где?

— Второй столик справа.

Не поворачивая головы, Иванов разглядел тех, кого имел в виду Шестопалов: невозмутимо жующего что-то мужчину в темно-серой тройке и парня лет тридцати в белом джемпере. Парень сидел неподвижно, прижав к губам опустошенный бокал из-под пива. Вот что-то сказал.

Шестопалов вздохнул:

— Они нас заметили… — Повернувшись, изобразил улыбку. Сделал жест рукой, закончив его поднятым вверх большим пальцем. Кока кивнул, что, видимо, должно было означать: все верно, после ужина поднимайтесь ко мне в номер.

Иванов и Шестопалов так и сделали. Поужинав, поднялись на второй этаж, в номер люкс.

Войдя, Шестопалов сказал открывшему дверь Коке:

— Аркадий, позволь представить моего друга. Баграт Элизбарович Чубиев. Человек, за которого я могу ручаться. Так сказать, во всем.

Слизневский, подавая руку, изобразил широкую улыбку:

— Очень приятно. Больше того, польщен. Моя фамилия Слизневский. Прошу, заходите…

В комнате Иванов представился Базику, который, тряхнув ему руку, назвался Володей.

После того как все уселись вокруг низкого и длинного стола, Слизневский хмуро улыбнулся:

— Могу предложить выпить. Коньяк, минеральная вода, кофе… Есть желающие?

Все промолчали.

Слизневский пригладил на висках волосы:

— Понятно. Ну, кто захочет, скажет. Что, как говорится, время — деньги? Приступим?

Открыл ящик стола, в котором лежали нераспечатанные карточные колоды, бумага и карандаши. Посмотрел на Иванова:

— Баграт Элизбарович, во что будем играть? Вы гость.

— Мне все равно. Во что прикажете, в то и будем.

— В таком случае, я предлагаю преферанс. Как вы?

— Прекрасно. В преферанс, так в преферанс.

— Какую пулю предпочитаете? Сочинку? Ленинградку?

— Абсолютно все равно. В какую общество, в такую и я.

— Ну… Мы привыкли играть без ограничений. Допустим, если я предложу со скачками? А также с бомбами и темными?

— Ради бога. С удовольствием сыграю.

— Тогда предлагаю сыграть четыре скачки по пятьдесят[11]. Взявший скачку пишет на каждого по тысяче вистов. Вист — три рубля. Как вам условия? Не против?

Если бы Иванов не был подготовлен Шестопаловым, он наверняка назвал бы предложенные условия зверскими. Ставку же три рубля вист — просто драконовской. Но он, по изложенной Шестопаловым легенде, был Багратом Чубиевым — известным московским лобовиком, поэтому, улыбнувшись, произнес:

— Аркадий Кириллович, на ваше усмотрение. Я же сказал: мне абсолютно все равно.

— Замечательно. Тогда, Базик, будь другом, расчерти. И подними карту.

Подняв карту — ею оказалась дама бубен, — Базик принялся расчерчивать большой ватманский лист. Иванов поднял свою карту, получив бубнового валета. Шестопалову достался король червей, Коке — туз треф. Так они и сели: Шестопалов, за ним Базик, затем Иванов и последним Слизневский. Дождавшись, когда Базик закончил расчерчивать лист, Кока придвинул колоду к Шестопалову:

— Алексей, сдавай. Тебе первому. Колоды меняем после каждой скачки.

Шестопалов с треском перетасовал колоду.

— Как расплачиваемся? — спросил Базик. — Капустой до нуля[12]? Или наличными?

— Капуста до нуля, наличные — разницы нет. — Слизневский следил, как Шестопалов сдает. — Мы же все друг друга знаем. Так ведь?

— Разумеется…

Закончив первый круг сдачи, Шестопалов аккуратно засунул прикуп под лист, чтобы не было видно рубашек. Сдал до конца. И игра началась.

Иванов знал: чтобы подтвердить реноме лобовика, он должен сыграть на равных. Но довольно скоро понял: сыграть на равных с такими партнерами будет не просто.

Через несколько часов, уже глубокой ночью, стало ясно — игры на равных у него не получилось. Первую и вторую скачки взял Шестопалов, третью — Кока. Надо было что-то предпринимать. Он просто обязан взять последнюю, четвертую скачку. Если он ее не возьмет, то проиграет около семи-восьми тысяч. То есть весь свой денежный запас. И главное, пошатнется его реноме, что весьма нежелательно.

В номере стояла тишина. Над столом слышался шелест карт и негромкие возгласы: "разок в темную", "раскрыл", "первые", "вторые", "мизер", "девяти нет", "подержусь", "ушел", "без лапы". Играли быстро: карты раскрыты, короткий взгляд, реплика "согласен", и карты сдаются заново.

В игре, в которую они сейчас играли, важно было не столько сыграть самому, сколько не дать сыграть партнеру — "держать" его, не позволяя взять скачки. Искусством "держать" все три соседа Иванова владели в совершенстве. И поэтому зажали его намертво. Он уже смирился с поражением, как вдруг Кока допустил небольшую оплошность. При своей сдаче он сунул прикуп под лист небрежно, оставив открытой треть верхней карты. Сдав все карты, Кока поправился, задвинув прикуп до конца. Но Иванов успел заметить: рубашка верхней карты очень напоминает рубашку туза червей. Свои карты он еще не поднимал, но знал: ему пришло как минимум шесть червей. Конечно, его будут держать. Но сейчас легче — главный противник, Кока, выключен из игры как сдающий. Шестопалов должен понять ситуацию и помочь, спасовав. Остается Базик. Даже не он сам по себе, а карта, которая ему придет. Игра сейчас идет на тройной бомбе. То есть если Шестопалов и Базик позволят Иванову сыграть в темную, то даже при семерной он одним ударом возьмет четвертые скачки. И сразу же отыграется. Значит, Базик должен стоять насмерть, чтобы ни в коем случае не дать ему сыграть. Но стоять насмерть Базик сможет лишь в одном случае — если ему придет хоть какая-то карта. Если же не придет, то, подняв Иванова[13], он рискует добавить к своему проигрышу еще несколько тысяч.

Иванов сидел на последней руке. Значит, целиком зависел от того, что скажут партнеры. Если оба скажут "пас", он получит возможность сыграть в темную. И таким образом удвоить выигрыш. Если же хоть один из них скажет "раз", ему придется поднимать карты и торговаться в светлую.

Все молчали. Поскольку шел четвертый час ночи, тишина в номере казалась абсолютной. Кока, лишенный возможности влиять на игру, сидел, разглядывая стол. Шестопалов и Базик изучали свои карты. Иванов, так и не тронувший то, что ему сдал Слизневский, бесстрастно смотрел на партнеров. Наконец Шестопалов без всякого выражения сказал:

— Я пас.

Кока выразительно посмотрел на Базика. Тот слегка покусывал губу — явно колебался. Положил карты на стол, подровнял. Цокнул языком:

— Я тоже.

Кока отвернулся. Ясно: у Базика слабая карта. Шестопалов же решил помочь Иванову — не держать.

Иванов изобразил улыбку:

— В таком случае взял в темную.

Поднял свои карты. Так и есть, он получил шесть червей. И в придачу туза пик. Взял прикуп, в котором оказались туз червей и пиковый король. Чистая девятерная игра. С учетом тройной бомбы и темной — сто двадцать восемь очков. Вздохнул:

— Извините, но играется девять червей.

Кока потер лоб, усмехнулся:

— Грабеж… Форменный грабеж…

— Аркадий Кириллович, ничего не могу сделать. Карта.

— Баграт Элизбарович, ради бога. Выигрывайте на здоровье.

Поскольку вистовать никто не решился, игра закончилась. Выиграл Шестопалов, проиграл Базик. Иванов и Слизневский остались "при своих".

Засыпая в номере после игры, Иванов подвел итоги дня. Пока все идет, как надо. Наиболее значимые постояльцы "Жемчуга" узнали многое о своем новом знакомом — москвиче Баграте Чубиеве. Он богат, любит играть по-крупному, недавно женился и боготворит молодую жену. Визитную карточку, в которой Иванов был обозначен старшим товароведом Росоптпродторга, он незаметно сунул Рите. Рита, он был в этом абсолютно уверен, наверняка уже сегодня успела показать карточку "товароведа из Москвы" многим приятельницам. Может быть, и приятелям.

Уже сквозь сон он еще раз подумал о возможных каналах, по которым "кавказец" мог узнать то, что узнал о Палине и Гарибове. Здесь, на месте, Иванов убедился: наиболее вероятным из таких каналов можно считать бассейн с сауной. И ресторан с разговорчивыми посетительницами.

Утром, проснувшись, Иванов ощутил непривычную тяжесть в голове. Посмотрел на часы — восемь. Откуда же тяжесть? В Москве он привык вставать в половине седьмого. Вчерашняя игра, закончившаяся поздно ночью? Но для него четырех часов для сна вполне достаточно, чтобы чувствовать себя бодрым.

Откинул одеяло. Вспомнил: здесь есть бассейн. Взял полотенце, спустился вниз. На контроле перед входом в бассейн дежурил все тот же невысокий банщик. Узнав его, кивнул: проходите.

Нырнув, Иванов начал отмерять брассом дорожку за дорожкой. Несмотря на ранний час, в бассейне было довольно людно. По его дорожке плавали две дамы, соседние тоже не пустовали. Примерно на двадцатом повороте в голове наконец прояснилось. Продолжая плыть, стал автоматически перебирать всех, кого встретил вчера. Лобовиков, людей, их окружавших, официантов, других работников гостиницы. Посетителей ресторана, просто случайных встречных. Из этого круговорота постепенно выделилось несколько лиц. Тех, кого он мог бы заподозрить, а именно высоких молодых людей. Вот они, он отлично всех их помнит: два официанта, бармен и, конечно же, массажист, крепкий юноша в белом халате, обсуждавший что-то с банщиком. Впрочем, нет — был еще один "высокий молодой человек", крутившийся вокруг. Кто, он не знает, но отлично помнит его внешность. Итого пять человек. Ну и что?

Мысленно выстроив их для себя, пришел к выводу: никто из этих людей не подходит под уже устоявшееся описание "кавказца". Конечно, можно допустить, что "кавказец" достиг высот маскировки, и все же вряд ли кто-то из тех, кого он видел вчера, может быть "кавказцем". Вообще, ломать сейчас над этим голову не его дело, всеми подозрительными лицами в "Жемчуге" и около него давно уже занимаются сочинцы. Он может не беспокоиться и о другом: о каналах ухода информации — сауне и посетительницах ресторана. Этим тоже займутся сочинцы. Он же должен просто продолжать гнуть свою линию. Как можно больше людей должны узнать, кто он, узнать его адрес и телефоны, как домашний, так и "рабочий". Узнать, что он только что женился, узнать, наконец, что ему некуда девать деньги. Деньги! В этом смысле для полной гарантии было бы неплохо, если бы в "Жемчуге" у него состоялось несколько крупных выигрышей.

Выйдя из воды, Иванов принял душ, насухо растерся полотенцем, натянул костюм, поднялся по витой лесенке на смотровую площадку. Оперся о перила, разглядывая разноцветное, серо-сине-зеленое море. Поднявшееся сзади солнце приятно согревало затылок. Вглядываясь в колеблющуюся, зыбкую морскую плоскость, подумал: хорошо бы это было не задание. А, скажем, отпуск. И он был бы здесь не с Шестопаловым, а, допустим, с Лилей и Геной. Несбыточная мечта! С его профессией попасть в такое место можно только по заданию. И одному.

Только он подумал об этом, как сзади кто-то кашлянул. Повернул голову. Рядом стоял… Ираклий.

Ираклий был примерно в таком же, как у него, спортивном костюме и, наверняка, тоже только что из бассейна — волосы были мокрыми. Встретившись с Ивановым взглядом, сказал с виноватой улыбкой:

— Боря, извини, но я… приехал. Я понимаю, ты будешь сердиться. Но клянусь, мой приезд ничему не помешает. Ничему.

Иванов, стараясь подавить внезапно вспыхнувшее раздражение, тихо сказал:

— Ты… давно здесь?

— Третий день. Считая сегодняшний. И… не волнуйся. Нас никто не слышит. И вообще, до нас никому нет дела.

Вдруг почувствовал: раздражение пропало. Осталась только благодарность. Пусть Ираклий не согласовал все это с ним. Он-то знает, зачем Ираклий это сделал. Ради него.

Ираклий опять заговорил:

— Понимаешь, Боря… Может, я действительно зря сюда приехал. И в чем-то тебя подведу. Но когда ты ушел от меня, в тот раз… Я ведь знаю, ты зря не придешь. Что-то еще нужно объяснять?

— Не нужно. — Иванов некоторое время рассматривал море, чтобы продумать все еще раз. — Ты как меня заметил? Случайно?

— Сейчас случайно. Но о том, что ты здесь, узнал еще вчера. Кроме того, я знаю, что ты — Баграт Элизбарович Чубиев.

— Откуда?

— Я все-таки из Тбилиси. И знаю, что у лобовика должна быть девушка. Не волнуйся, моя совесть перед Мананой чиста. Но девушку я завел в первый же день. Вчера ее подруга показала мне визитную карточку. С твоим домашним телефоном.

— Эту подругу зовут Рита?

— Совершенно верно. Рита.

— А твою девушку — Алиса?

— Юля. Но Алиса из их компании. Извини, вчера я был вынужден повести их в ресторан. Юлю, Риту и Алису. Девушкам хотелось потанцевать.

— Понятно. Прости за нескромный вопрос: откуда у тебя деньги?

На секунду их взгляды встретились. Иванов отлично знал: Ираклий, особенно в последние годы, став директором мясокомбината, не бедствует. Но при этом его никак нельзя назвать человеком с лишними деньгами. Конечно, двух зарплат, его и Мананы, на жизнь вполне хватает. И на то, чтобы регулярно посылать деньги родителям. В последние три года Ираклий стал откладывать деньги на машину. Но не более того.

Ираклий усмехнулся:

— В каком смысле понимать вопрос?

— Вопрос надо понимать в смысле самом обыденном. Для того чтобы приехать сюда и устроиться, нужна приличная сумма. Состояние твоих денежных дел я примерно знаю. Вот и все.

— Неужели я не нашел бы денег, чтобы приехать сюда и устроиться?

— Допустим. Но для остального? Для игры? Или для того, чтобы повести трех девушек в ресторан?

— Боря, хочешь, я тебе займу? Сколько тебе нужно? Десять тысяч? Двадцать? Тридцать? Впрочем, тридцати, наверное, у меня не наберется. Но тысчонок десять могу подкинуть. Честное слово. Причем без отдачи.

— Выиграл?

— Угадал. Причем в глупейшую игру. В секу. Я и не знал, что деньги могут доставаться так легко. На каждой сдаче сто рублей. Расплата наличными. Правда, играть заставляют почти все время. Передышки делаются только на обед и ужин. Зато теперь я могу заплатить за все. В том числе за ужин с тремя девушками.

Услышав, что за их спиной спускается после завтрака шумная компания, Ираклий замолчал. Как только смех и разговоры стихли, сказал:

— Учти, Боря, я все понимаю. И знаю, как все это делается. Деньги, которые я здесь выиграю, отдам государству — все до копейки. Если ты волнуешься за Манану и Дато, не волнуйся. За день до моего отъезда они уже жили в другой квартире. У знакомых, которые уехали в командировку.

— Как ты это объяснил Манане и Дато?

— Сказал, что задумал длительный ремонт. Правильно? Насколько я понял, я должен стать приманкой для вашего… "кавказца"? Что для этого нужно делать?

Иванов медлил. Вообще-то, если действовать правильно, приезд Ираклия мало что изменит. Надо только скрыть от остальных, что они с Ираклием знакомы.

— Вот что… Для всех здесь мы с тобой раньше друг друга не знали. Это обязательное условие. Запомнишь?

— Постараюсь.

— Второе: со мной приехал один человек. Некий Шестопалов Алексей Павлович.

— Я его видел. Ваш сотрудник?

— В том-то и дело, что нет. Он тоже ничего не должен знать.

— Не должен — не узнает.

— Но желательно, чтобы вы с ним познакомились. Естественно, без моего участия. Тогда мы могли бы встречаться ежедневно. Понял?

— Сегодня же с ним познакомлюсь. Вообще, кто он?

— Директор НИИ "Дорстрой". Настоящий лобовик. Ну и в какой-то степени помощник. Но тебя это не должно касаться.

— Не должно, значит, не коснется.

Сославшись на сонливость, Иванов оставил Шестопалова в холле и пошел на пляж. Здесь, раздевшись и устроившись на лежаке, сделал вид, что дремлет. Но, конечно же, он хорошо видел все, что происходит вокруг.

Примерно через час у лестницы, ведущей с террасы на пляж, появились Ираклий и Шестопалов. Отвернувшись, Иванов выждал минут пять, затем незаметно осмотрелся. Оба лежат поблизости. Отлично. Посмотрев в их сторону чуть позже, увидел: Шестопалов тасует колоду.

В карты Ираклий и Шестопалов играли до самого обеда. Перед обедом Иванов задремал по-настоящему, но его разбудил легкий кашель. Открыл глаза рядом на корточках сидит Шестопалов:

— Баграт Элизбарович, видите человека за моей спиной? На лежаке, в синих плавках?

— Вижу. Кто это?

— Некто Кутателадзе, директор московского мясокомбината. Не против, если я вам его представлю?

— Совсем не против.

— Думаю, этот Кутателадзе нам не помешает. Человек он довольно милый. К тому же денежный.

— Что ж, давайте, если денежный.

По знаку Шестопалова Ираклий подсел ближе, и знакомство состоялось.

Следующие три дня Иванов, Ираклий и Шестопалов провели вместе. В основном их сутки разделялись на игру, начинавшуюся, как правило, к ночи, и на все остальное. То есть на отдых, сон и еду. Так уж сложилось, что немалую часть "остального" занимало посещение ресторана с Юлей, Алисой и Ритой.

Каждый, кто хотел бы узнать всю подноготную о Баграте Элизбаровиче, наверняка всю эту подноготную уже знал. Кроме того, по "Жемчугу" гуляло несколько визитных карточек Чубиева.

На четвертый день, с трудом открыв глаза в четверть второго, Иванов подумал: может быть, хватит? Задача, которую он себе поставил, выполнена.

Вскочив, принял душ. Оделся, подошел к двери, взялся за ручку — но почти тут же пришлось нагнуться. Поднял лежавший под дверью бумажный квадратик, развернул: "Уважаемый Б.Э.! Вас срочно просил позвонить в Москву Леонид Георгиевич".

Леонид Георгиевич… То есть Прохоров. Записка — сигнал сочинцев.

Спустившись в холл, зашел в будку междугородного телефона-автомата. Набрал номер Прохорова. Через секунду в трубке щелкнуло.

— Слушает Прохоров.

— Леня, это Борис. Я в Сочи. Что, какие-то новости?

— Еще минут двадцать, и я уехал бы во Внуково. Вчера позвонили из Гудауты. Кудюм там.

— Вот те на… И как он себя чувствует?

— Вроде в спокойном состоянии. Гудаутцы взяли у него паспорт, якобы для проверки. Так что деться ему некуда. Короче, у меня уже билет на самолет. Я вылетаю. Ну и… хотел бы увидеть тебя.

— Ты летишь до Адлера?

— До Адлера. Рейс десять пятьдесят два.

— Отлично. Давай так: в адлеровском аэропорту тебя встретят. А я сяду в машину чуть позже. Скажем, у Гантиади.

Ираклию и Шестопалову Иванов объяснил, что срочно вылетает в Москву. Потом по телефону-автомату позвонил в сочинское УВД и попросил дежурного выслать машину для встречи Прохорова. Предупредил: вместе с Прохоровым эта машина должна подождать его в Гантиади.

Через три часа он уже сидел рядом с Прохоровым в синей "Волге", направляясь в Гудауту.

В Гудауту они приехали около восьми часов вечера. Здраво рассудив, что разговор с Нижарадзе-Кудюмом лучше отложить до утра, остаток дня оба решили посвятить уточнению связанных с Кудюмом обстоятельств. Только выяснив их, можно было выработать тактику завтрашнего допроса.

Ожидавший их начальник Гудаутского отделения внутренних дел, моложавый майор, хоть и был готов к разговору, ничего нового о Кудюме сообщить не смог. По его сведениям, Кудюм, вернувшийся после отбытия наказания к семье в Гудауту, бывал здесь крайне редко. На все вопросы участкового всегда отвечал одно: ездил к родственникам. Родственники у него были в Тбилиси, Пицунде и Лазаревском. Но где в действительности бывал во время своих отлучек, пока не установлено. Выдвинутая было версия, что на "гастроли" он выезжает в Псковскую и Новгородскую области, в дальнейшем не подтвердилась. Что касается паспорта, Кудюм уверял всех в Гудаутском ОВД, от участкового до начальника отделения, что действительно потерял паспорт в поезде. То же самое он сказал и вчера, когда паспорт у него под видом проверки был изъят. Вообще же, по словам начальника ОВД, этим фактом, изъятием у него паспорта, Нижарадзе остался крайне недоволен. Он уверял, что ему опять якобы нужно ехать к родственникам, сначала в Тбилиси, потом в Пицунду.

В комнате для приезжих Иванов и Прохоров перед сном все еще раз обсудили. Конечно, было бы хорошо, чтобы на первых порах Кудюм о приезде сюда хорошо знакомого ему Иванова не подозревал. В этом случае, если бы он начал темнить, Иванов, внезапно подключившись к допросу, мог бы использовать фактор неожиданности. Тем не менее решили: все же лучше будет, если Иванов просто посидит за столом. Молча. Делая вид, что не помнит Кудюма. Такое поведение должно дать двойное преимущество: во-первых, Кудюм, столкнувшись с непонятным ему поведением Иванова, наверняка будет нервничать; во-вторых, Иванов, разместившись в стороне, сможет наблюдать, как он будет реагировать на подготовленные заранее вопросы.

Утром Прохоров и Иванов вошли в комнату, отведенную для разговора в Гудаутском ОВД.

Кудюм явился точно к десяти:

— Можно?

Прохоров ответил:

— Пожалуйста, заходите. И дайте повестку, я отмечу.

Кудюм протянул повестку и уселся на единственный свободный стул.

Иванов отметил: за время, прошедшее с их последней встречи лет семь назад, он почти не изменился. Сухопарый, разболтанный, небрежно одетый. Выглядел на свой возраст — что-то около тридцати двух лет. Заметив, что Кудюм на него покосился, зевнул, прикрыв рот рукой. Ясно, Кудюм его узнал. И сейчас лихорадочно пытается понять, зачем он здесь.

Прохоров, почувствовав, что почва для допроса готова, начал задавать вопросы. Работал он, как отметил про себя Иванов, по высшему классу. Говорил спокойно, мягко, почти дружелюбно, но при этом непрерывно расставлял скрытые ловушки. Очень скоро эти ловушки начали срабатывать. Тем не менее, хотя метод действовал безотказно, ответа на главный вопрос — на самом ли деле Кудюм потерял паспорт или кому-то его передал или продал? — Прохоров получить не мог. Довольно скоро стало ясно: Кудюм врет. Паспорта он не терял, но сказать правду боится. На это твердо указывало то, что, даже окончательно запутавшись, Кудюм все-таки стоял на своем — паспорт потерял в поезде.

Наконец Прохоров выложил главный козырь:

— Гурам Джансугович, вы знаете, что вашим паспортом воспользовался особо опасный преступник?

— Не знаю никакого опасного преступника.

— Совершивший ряд тяжелых преступлений, в том числе убийство. Причем убийство работника милиции.

— Ничего я не знаю.

— Значит, теперь знаете. Хотите сказать что-то по этому поводу?

— Что мне говорить? Я все сказал.

— Хочу напомнить: скрывая связь с этим преступником, вы тем самым активно ему помогаете. Надеюсь, меру наказания за подобные действия вы знаете?

— Да ладно вам… — Кудюм замолчал.

Прохоров повертел лист протокола:

— Гурам Джансугович, давайте признаваться. Ведь и вам будет легче, и нам. Скажите, кому вы передали свой паспорт? Скрывая истину, вы помогаете особо опасному преступнику. Наоборот, рассказав правду, докажете свою сознательность. Ответственность перед обществом. Ну! Гурам Джансугович!

— Никому я его не передавал. И не мучьте меня, гражданин начальник. Потерял я паспорт. Потерял. В милицию я пришел сразу, заявил сразу. Какие претензии?

— Претензия только одна, Гурам Джансугович: вы не хотите сказать правду. Допускаю, боитесь. Может быть, вас пытались запугать? Было такое?

— Ничего не было. Никто меня не запугивал. — Сказав это, Кудюм опустил голову и замолчал.

Прохоров, вздохнув, стал записывать ответ. Несколько раз досадливо тряхнул ручкой. Наконец поднял свой "Паркер". Покачал головой:

— Все. Кончились чернила. Придется идти заправлять. Подождите, я постараюсь побыстрей. — Вышел.

"Что ж, — подумал Иванов, — уход Прохорова кстати. Самая пора поговорить всерьез". Глядя в опущенный затылок Кудюма, спросил по-грузински:

— Нижарадзе, ты ведь меня знаешь? Знаешь или нет?

— Знаю, — неожиданно решительно сказал Кудюм. — Знаю, батоно Борис. Но поймите, в жизни человека иногда бывает сложный переплет. Очень сложный. Я взят за горло, понимаете? За горло.

— Кем же? Назови имя этого человека?

— Не могу я назвать его имя. И не человек это. Судьба.

— Судьба взяла тебя за горло. Ты хочешь сказать — людей при этом не было? Я правильно понял? Судьбы без людей не бывает. Ты, Нижарадзе, это хорошо знаешь. Так же, как и я. Поэтому очень прошу: не выводи меня из себя.

Человек, который убил Садовникова, явно жил в "Алтае" по паспорту Кудюма. Кудюм этого человека знает. Но вместо того чтобы назвать, сидит, уставившись в пол. Иванов внезапно ощутил раздражение:

— Вот что, Кудюм. Ты знаешь: с тобой, со всеми твоими родственниками, поездками, вообще со всем, я еще не разобрался. Не до этого. Хотя подозреваю, сильно подозреваю — переключился ты после колонии. Ушел из средней полосы. На Кавказе, в родных местах, фармазонить лучше. Так ведь?

— Что вы, батоно Борис. Никуда я не ушел. К родственникам ездил…

— Ладно. К этому еще вернемся. Говорю в последний раз. В самый последний. Если ты не скажешь сейчас, кому отдал паспорт, все сделаю, но спокойной жизни здесь, на побережье, тебе не будет. Земля будет гореть под ногами! Где бы ты ни был. В Тбилиси, Пицунде, Лазаревском. В любом другом месте. Обещаю. Понял?

— Понял. Только статью на себя брать надо.

— Какую еще статью?

— Ладно, батоно Борис, возьму статью. Если правду говорить, отдал я паспорт. Не знаю, кажется, даже вашему отдал.

— Что значит "вашему"? Работнику милиции?

— Да… Вообще-то, глупо все получилось. Поймал он меня на хибе[14]. Я уже бабки взял. Вдруг он, откуда ни возьмись. "Стой, ни с места… И вы, потерпевший, ни с места…"

— Подожди, подожди… Где все это было?

— В Сочи. На морвокзале. У меня сразу застучало: влип. Выйти не успел, и на тебе.

— Он что, был в форме?

— Нет, в гражданском.

— Какой из себя? Как выглядел?

— Такой… высокий. Руки, плечи… Короче, бугай.

— Грузин, армянин?

— Нет. Белый.

— Что значит "белый"? Волосы белые?

— Не белые, конечно. Русые, что ли. Усики тоже светлые. Понимаете, батоно, — европеец! Из России.

— Он документы показывал?

— Какие документы. Паспорт у меня взял, и все. "Стойте здесь. И вы, потерпевший, стойте здесь". И исчез. Тот лох[15] ушел почти сразу, он с теплохода был, турист, с "Ивана Франко". А я минут двадцать его ждал. Потом уже понял: чисто он меня. Бирку[16] взял, и с концами. Что мне было делать? Не в отделение же идти — глупо ведь.

По лицу Кудюма было ясно — он говорит правду. Собственно, сомневаться в этом не приходилось. Человека из ИТК заставить признаться в повторном преступлении не так просто. "Размотал" же всю правду Кудюм по двум причинам: во-первых, чтобы избавиться наконец от мучившей его ложной ситуации, во-вторых, исходя из его, Иванова, репутации. Кудюм знал: если он сейчас его обманет, ему несдобровать.

"Черт… Неужели "кавказец" — работник милиции?"

— Почему подумал, что паспорт у тебя отобрал работник милиции?

— Не знаю. Подумал, и все тут.

Нет, ситуация не прояснилась. Наоборот, еще больше запуталась. С одной стороны, если допустить, что "европеец" и "кавказец" — одно и то же лицо, подтверждается предположение, что, отправляясь на дело, "кавказец" менял внешность. Но с другой стороны, преступников могло быть двое. "Европеец", отобрав паспорт у Кудюма, затем передал его "кавказцу".

Вернулся Прохоров. Усевшись за стол, посмотрел на Кудюма. Перевел взгляд на Иванова:

— Ничего не произошло, пока меня не было?

— Произошло. Гурам Джансугович хочет кое-что рассказать.

— Действительно? — Прохоров придвинул к себе протокол. — Гурам Джансугович, слушаю…

Вздохнув, Кудюм повторил то, что рассказал Иванову. Подписав протокол, спросил:

— И что со мной будет? Теперь?

— Ничего. Будем проверять ваши показания.

Кудюм недоверчиво взглянул сначала на Иванова, потом на Прохорова:

— Вы хотите сказать, я могу идти?

— Можете.

— Что… И все?

— Все. Единственное, не уезжайте пока из Гудауты. Недели две. Мало ли, вдруг понадобится что-то уточнить. Хорошо?

— Д-да. Конечно. Спасибо, гражданин следователь. И вам, батоно Борис. Кивнув, Кудюм вышел.

Некоторое время Прохоров занимался бумагами. Наконец посмотрел на Иванова:

— Боря… Вообще-то, мне хотелось бы знать, что тут произошло. А?

— Ничего особенного. Поговорил с Кудюмом.

— Я так и понял. О чем же вы говорили?

Иванов посмотрел в окно. Вопрос был обычным. Но тон, каким этот вопрос был задан, ему не понравился. Усмехнулся:

— Леня… Если ты хочешь спросить, надавил ли я на Кудюма, отвечу: да, надавил.

— Понятно… Как же ты на него надавил? — Прохоров положил на стол дипломат, стал укладывать в него бумаги.

— Предупредил: если не расскажет все, как было, здесь, на юге, жизни ему не будет. Уж извини… У тебя что, был другой рецепт?

Прохоров закрыл одну застежку. Вторую. Качнул головой:

— Дело не в рецепте.

— А в чем?

— Боря, ты отлично знаешь, в чем дело. Мы ведь взрослые люди. Во-первых, впредь прошу к таким приемам не прибегать. Во всяком случае, когда мы будем работать вместе.

— А во-вторых? — Иванов посмотрел на Прохорова в упор. — Интересно, что же во-вторых?

— Договорю. Сначала успокойся.

— Я спокоен.

— Нет, ты неспокоен. Но я договорю. Ты применил грубую силу. Значит, у тебя не хватило умения. Самое же страшное не это.

— Что же самое страшное?

— Ты начинаешь ходить по лезвию бритвы. Рискуя улететь… куда-нибудь под Магадан.

— Не волнуйся, не улечу.

Прохоров встал:

— А я вот волнуюсь. Поэтому и предупреждаю.

К ожидавшей их во дворе машине они шли молча. Так же молча сели на заднее сиденье. Еще с полчаса играли в молчанку, пока машина неслась по Приморскому шоссе к Сочи. Первым не выдержал Прохоров. Покосившись, сказал:

— Боря… Если обидел, извини. Я не хотел.

Иванов с облегчением вздохнул. Он сам хотел извиниться, но Прохоров его опередил.

— О чем ты, Леня. Ты меня извини. Я был не прав… на все сто. Забудем.

— Забудем. Вообще, спасибо за Кудюма. Этот "европеец" — фигура любопытная.

— Очень. Вообще, Леня, у меня есть одно предположение. Хочешь послушать?

— Конечно.

Иванов оторвал взгляд от летящего слева моря, повернулся к Прохорову:

— Все говорит о том, что бандитов двое. Первый — "кавказец", он же "племянник", убивший Садовникова и ограбивший Гарибова и Палина. Теперь засветился второй, "европеец". И все же я склоняюсь к выводу другому: никаких двух бандитов нет. Есть один человек. "Кавказец" он же "европеец". И знаешь, почему я сделал такой вывод?

— Почему?

— Из-за последних слов Садовникова. Ты ведь их помнишь?

— Естественно. "Черные усы. Что-то от кавказца". Эти слова зафиксированы в протоколе допроса.

— Эти слова произнес умирающий человек. Произнес невнятно, еле слышно. Так ведь?

— Так. Я об этом не забыл. Ты хочешь сказать, Садовников хотел сообщить что-то другое?

— Именно.

— Но… мы же с тобой тысячу раз крутили эту фразу. И так, и этак. Каких только вариантов не было. "Передать что-то от кавказца", "узнать что-то от кавказца" и так далее.

— Все правильно. Но сейчас, после допроса Кудюма, проясняются некоторые детали.

— Например?

— Например, я теперь убежден, что "европеец", он же "кавказец", служил в органах. Кудюм не мог ошибиться, у него глаз наметанный, чутье на милицию. Но был уволен. Служи он и сейчас, добыл бы оружие другим путем. Поэтому он отлично знал, где перерубить провод. Знал, что, увидев светофор "на черном", Садовников сойдет вниз. Знал, что ремонтная бригада приедет не раньше, чем через полчаса. Ну и самое главное — он был знаком с Садовниковым. Может, они где-то вместе служили. А скорее всего, были вместе на каких-нибудь курсах переподготовки. Но Садовников мог не знать, что его знакомый уволился из органов.

— Очень похоже. Дальше?

— Дальше… "Европеец" изменил внешность. Наклеил усы, надел парик. Использовал паспорт Нижарадзе, остановился в "Алтае". Утром, часов в пять, подъехал на Ленинские горы. И, дождавшись, пока Садовников начнет ходить вдоль обрыва, подошел. Естественно, предварительно сняв черные усы. Поздоровались, поговорили. О чем — неважно. Главное, Садовников не ждал ничего плохого. Поэтому по какой-то причине отвернулся. Для "кавказца" этого было достаточно. Нанеся два удара, он оттащил Садовникова под обрыв. Взял пистолет. И вот тогда… Тут я рискну высказать одно предположение.

— Какое?

— Помнишь, следы показали, что "кавказец" какое-то время стоял около умирающего. Так вот, "кавказец", будучи уверен, что Садовников вот-вот умрет, снова наклеил усы при Садовникове! Его он уже не опасался. Для всех же остальных — в том числе возможных свидетелей, от которых, это "кавказец" прекрасно знал, не застрахуешься, — необходимо было сохранить прежнюю внешность. Садовников, когда подоспела помощь, пытался сообщить главное: убийца изменил внешность, налепив черные усы. Но сил уже не было.

Некоторое время Прохоров молчал, разглядывая дорогу, петлявшую в скальном перевале. Затем ответил:

— Знаешь, Боря… Все, что ты рассказал, звучит довольно серьезно. Особенно… с бывшим работником милиции.

— Я тоже так думаю.

— Значит, будем заниматься… бывшими сотрудниками. Да?

— Будем. Но "зацепить" кого-то, тем более в ближайшие дни, будет не так просто. Таких бывших милиционеров в одном Сочи — несколько тысяч. Не знаю, как ты, но я лично больше рассчитываю на свой вариант.

— На Баграта Чубиева?

— Да. На Баграта Чубиева.

С Прохоровым Иванов для верности попрощался в самолете. Во Внуково, сойдя с трапа, посмотрел, как следователь пошел к стоянке такси, и двинулся влево, к отделению воздушной милиции. Вскоре увидел в темноте присыпанную хлопьями снега знакомую "Волгу". За рулем сидел Линяев.

Усевшись рядом, Иванов бросил:

— Привет. Как Москва?

— В порядке, Борис Эрнестович.

— Надеюсь, шеф не ушел?

— Нет. Ждет вас.

— Давай в управление. И чем скорее, тем лучше.

В управлении Иванов доложил начальству о результатах пребывания в "Жемчуге" и о том, что рассказал Кудюм.

Отложив карандаш, генерал посмотрел в упор:

— Борис, тут кое у кого возникли сомнения в твоем плане. Насчет трех засад: у Шестопалова, Кутателадзе и у тебя самого. Я, конечно, отстаивал все эти засады, но… Как бы это тебе объяснить…

"Что ж, — подумал Иванов, — всего этого я ждал".

Генерал помедлил, переложив что-то на столе, потом продолжил:

— Твои выкладки заманчивы. Но возражения тоже справедливы. Согласись, вся наша заманчивая версия основана только на одном аргументе — предчувствии Шестопалова.

Иванов понял: в его отсутствие многие в управлении требовали отмены его плана как бесперспективного. Тихо, но твердо сказал:

— Иван Калистратович, версия основана еще и на наших общих расчетах.

Сейчас, после поездки в Сочи и Гудауту, Иванов укрепился в уверенности, что или сам "кавказец", или кто-то из его сообщников наверняка связан с "Жемчугом". И еще — на Палине и Гарибове "кавказец" не остановится.

— Может, решимся на что-то другое? — сказал генерал. — Ведь сочинцы пока не могут ничего нащупать?

— Согласитесь, Иван Калистратович, если бы они что-то нащупали, мой вариант был бы уже никому не нужен. Прошу: утвердите план. Под мою ответственность.

— Ладно, действуй. Другого выхода все равно нет.

Услышав телефонный звонок, Иванов снял трубку:

— Да, слушаю вас?

— Иван Петрович? — спросил женский голос.

Иваном Петровичем звали его предшественника.

— Нет, это не Иван Петрович. Иван Петрович перешел на другую работу. Не знаю куда. Позвоните в отдел кадров.

Положил трубку. Хотя Ивана Петровича спрашивали в день по нескольку раз и, наверняка, будут еще не раз спрашивать, каждый телефонный звонок рождал в Иванове некую надежду. Каждый раз ему казалось: это "кавказец". Впрочем, "кавказец" действительно мог позвонить перед визитом, чтобы проверить, на месте ли Баграт Элизбарович.

Иванов сидел в своем новом кабинете заведующего 3-го МПТО "Стеклотара" и смотрел в окно. Это учреждение не занималось непосредственно сбором посуды, а лишь координировало работу многих точек. Размещался пункт в пристройке к продовольственному магазину. Небольшая площадка за окном, заставленная машинами и штабелями пустой тары, была настоящим лабиринтом. Эта обстановка, по тайному расчету Иванова, должна была стать дополнительным соблазном для "кавказца". Скрыться в таком захламленном дворе легко.

Засада была хорошо продумана. Всю рабочую смену Иванова в одной из комнат пристройки дежурили два оперуполномоченных. Стоило ему при появлении "кавказца" нажать скрытую в ножке стола кнопку, и они, услышав звонок, начнут действовать по разработанному до последнего движения плану.

Иванов посмотрел в окно. Увы! Несмотря на все приготовления, "кавказец" и не думал здесь появляться. В НИИ "Дорстрой" и на мясокомбинате его тоже пока не замечали. Рассматривая двор за окном, на котором разворачивалась тыловая жизнь магазина, Иванов с тоской подумал о том, сколько он видел в жизни таких "хорошо разработанных планов" — прекрасных, отлично продуманных, учитывающих, кажется, все возможные неожиданности, — кончавшихся полной неудачей. Не оправдались пока надежды и на сочинцев. Поисками следов "кавказца" и "европейца" они занимались довольно активно, но не так-то просто было выяснить, кто из бывших сочинских работников милиции мог в последние годы иметь контакт с Садовниковым.

Оранжевый комбинатский "Москвич" остановился около дома в половине седьмого вечера. Ираклий Кутателадзе посмотрел на водителя — смуглого худощавого парня, к которому уже успел привыкнуть. Новый водитель Андрей внешне был очень похож на комбинатского водителя, только тот любил поболтать, а этот — молчун.

Ираклий улыбнулся:

— Пойду?

— Да вы не волнуйтесь, — успокоил Андрей. — Там все в порядке.

— Тогда до свидания?

— До свидания.

Кутателадзе вышел из машины. Поднявшись на третий этаж, остановился у своей квартиры. Достал ключи. Все как обычно. Наверху раздались легкие шаги. Вчера вечером в его квартире до ночи сидел Валерий. Сегодня должен быть Феликс. К ночи он уйдет. Уйдет, потому что, как понял Ираклий, милиция считает: вряд ли "кавказец" будет взламывать его квартиру ночью. Равно, как и днем, когда в ней никого нет. Сунув ключ в скважину, посмотрел на лестницу. Точно, Феликс. Невысокий, крепкий парень спустился на площадку. Улыбнулся:

— Добрый вечер, Ираклий Ясонович. Как доехали?

— Все в порядке. Идем?

— Идем.

Пропустив Феликса в квартиру, Ираклий зажег свет. Предложил чай, но Феликс отказался. Точно так же отказывался от чая Валерий. Единственное, что оба иногда соглашались делать в его квартире — смотреть вместе с ним телевизор. И то не всегда. Впрочем, телевизор они тоже смотрели по-особому. Так, будто кроме экрана видели одновременно что-то еще.

Оглядев опустевшую квартиру, Ираклий занялся тем, чем обычно занимался последние вечера. Включил телевизор, мельком глянул на экран. Усадил в кресло Феликса, пошел на кухню. Поставил чайник, наспех попил чаю. Позвонил Манане. Разлуку с семьей он переносил с трудом, поэтому каждый вечер подолгу разговаривал с женой и сыном. В последние два дня в этих разговорах опять возникли вопросы о ремонте квартиры. Манана, сначала принявшая объяснение о ремонте спокойно, теперь уже в него не очень-то верила. Вот и сейчас, после обмена обычными новостями, разговор снова пошел о злополучном ремонте. В конце Манана сообщила: днем ей на работу звонила из Тбилиси мама Ираклия, Вера Севастьяновна. Вера Севастьяновна тоже озабочена происходящим. Успокоив Манану и поговорив с Дато, Ираклий положил трубку и тут же позвонил Иванову. С ним он тоже обязательно разговаривал по телефону каждый вечер, причем темы были самыми разными, от обычных житейских проблем до того, как он, Ираклий, должен себя вести в том или ином случае при встрече с "кавказцем".

Ночью, проводив Феликса, Ираклий забылся беспокойным сном.

Развернувшись, белая восьмерка остановилась у фургона с продуктами. Увидев ее, Иванов машинально посмотрел на часы — без десяти час, скоро обед. Сидящий за рулем человек вышел. Оглянувшись, запер дверь машины, спрятал ключ в карман. Подошел к фургону, спросил что-то у рабочих. "Обычный для такого места человек", — подумал Иванов. На вид лет сорока, одет по-молодежному: холщовая кепочка, черная кожаная куртка, джинсы. Приезжающие сюда на машинах люди, как правило, делают одно и то же: входят в заднюю дверь с сумкой в руке и вскоре, выйдя из задней же двери, уезжают. Долго такие машины на дворе не задерживаются.

Лишь когда один из рабочих кивнул в сторону пристройки, Иванов вдруг сообразил: этого, в кепочке, плотного, с короткой шеей и округлым лицом, он уже видел. Причем недавно. Вот только где? Где же, где? Кажется, в "Жемчуге". Да, точно. В "Жемчуге"!

Человек двинулся в его сторону. Идет вразвалочку, на окна не смотрит. Вот хлопнула дверь, человек вошел в пристройку. Сделал два шага. Звуки в коридоре стихли. Осматривается. "Кавказец"? Нет, "кавказец", по описаниям очевидцев, выше ростом. Да и открытый для всеобщего обозрения приезд на белой восьмерке не в манере того. Но Иванов не сомневался — этот человек пришел именно к нему.

Через секунду в дверь постучали.

— Да! — отозвался Иванов. — Войдите!

Дверь приоткрылась, человек спросил:

— Баграт Элизбарович?

— Баграт Элизбарович.

Мужчина вошел. Постоял перед столом. Снял кепочку, сел. Настороженно повел головой, сказал:

— Можно вас попросить запереть дверь?

— Зачем?

— Есть разговор. Не хотелось бы, чтоб мешали.

Оперативная группа видела вошедшего. Этого достаточно. Подумав об этом, Иванов подошел к двери, повернул ключ. Вернулся, сел:

— Слушаю вас.

Человек изобразил улыбку:

— Меня зовут Михаил. Фамилия Голдаев. Думаю, вы меня видели. В "Жемчуге".

— Допустим, видел.

— Баграт Элизбарович, мне очень неловко, что я пришел к вам. К незнакомому человеку.

— Ничего страшного.

— Но у меня нет другого выхода.

Голдаев достал записную книжку. Подцепил ногтем клочок бумажки, положил перед Ивановым:

— Вот.

На неровном клочке была выведена цифра "80". Насколько Иванов понимал в расчетах лобовиков, 80 означало, что выдавший бумажку остался должен Голдаеву восемьдесят тысяч рублей. Чуть ниже стояла дата: 29.01. Двадцать девятое января. Вексель лобовика. Подписи нет — чтобы не оставлять улик.

— Объяснить, что это? — спросил Голдаев.

— Капуста. Но не моя.

— Верно, не ваша. Это Шестопалова.

"Интересно, — подумал Иванов. — Шестопалов уверял, что у него нет и физически не может быть карточных долгов".

— Капуста Шестопалова, а идете почему-то ко мне.

Голдаев положил на стол визитную карточку Чубиева.

— Вот. Ваша визитная карточка. Я пришел к вам, потому что знаю только ваш адрес. Услугу я оплачу. Поймите меня правильно. Шестопалов меня избегает. Адресов и телефонов его знакомых, кроме вашего, я не знаю. А мне нужно хотя бы его предупредить. Повторяю, если вы мне поможете, услугу я оплачу.

Иванов изобразил раздумье. Посмотрел на Голдаева:

— Оплатите?

— Да. Три процента. Естественно, если долг будет отдан. Устроит?

Сейчас надо вести себя естественно. Так, как вел бы себя Чубиев.

— Я пока еще не знаю, что вам нужно.

— Шестопалов отдал мне только двадцать штук. Сегодня я ему позвонил, но он отказался даже говорить. Больше я с ним дела иметь не хочу. Поэтому прошу вас ему передать: с сегодняшнего дня я включаю счетчик. Аварийку[17].

Иванов посмотрел на Голдаева. Взгляд у того непроницаемый, с прищуром.

— Понятно. И какой счет вашей аварийки?

— Двести в день. Срок месяц. Ну, а потом… Потом пусть не жалуется.

— Если он отдаст долг, что я получу? Три процента от шестидесяти тысяч? Или от всей суммы?

— Естественно, от всей суммы. — Оторвав клочок бумажки, Голдаев вывел на нем: 3 %. — Вот расписка. Деньги ваши, если отдаст.

Повертев бумажку, Иванов спрятал ее в карман:

— Хорошо. Попробую что-то сделать. Кстати, когда он вам отдал двадцать штук? Если точно?

— Сейчас… Если точно… двадцать первого февраля.

"Двадцать первого февраля. В этот день был ограблен Гарибов. Палии чуть раньше, пятнадцатого. Два налета принесли "кавказцу" сорок тысяч…"

Голдаев набросал на перекидном календаре семь цифр:

— Мой телефон. Если что-то выясните, позвоните. С десяти до шести. Договорились?

— Договорились. Позвоню.

Голдаев встал, натянул кепочку:

— Пойду.

Открыв дверь, Иванов выпустил его. Через секунду раздался телефонный звонок. Сняв трубку, услышал голос Игоря Вязова — оперуполномоченного, сидящего в соседней комнате:

— Борис Эрнестович, у вас порядок?

— Порядок. — Иванов следил, как Голдаев за окном садится в машину. Номер видите?

— Вижу.

— Позвоните на ближайшие посты ГАИ. Пусть остановят машину… ну, скажем, за нарушение правил дорожного движения. Проверят. И тут же отпустят. Тут же. Так, чтобы он ни о чем не догадался.

— Понял.

Белая восьмерка, развернувшись, выехала на улицу. Вряд ли приход Голдаева — проверка. Непохоже. Кому и зачем его проверять? Но если это не проверка…

Через полчаса Иванов снял трубку, набрал номер Гарибовой:

— Нам нужно увидеться по важному делу. Вы сейчас свободны?

— Что, прийти к вам?

— Нет. Я подъеду к вашему дому на машине. Минут через пятнадцать. У меня светло-голубая "Нива". Выходите и сразу садитесь.

Ждал он недолго. Выйдя из подъезда, Гарибова села рядом с ним. Поздоровавшись, он тут же включил двигатель:

— Давайте отъедем.

Проехав два квартала, остановил машину:

— Светлана Николаевна, в день, когда вас ограбили, вы спрашивали у кого-нибудь совета: стоит ли вам обращаться в милицию?

Сидит молча. Значит, вопрос ее озадачил. Шевельнулась:

— Это имеет значение?

— Имеет. От этого будет зависеть, найдем мы грабителя или нет.

— От того, спрашивала ли я у кого-нибудь совета?

— Да. Спрашивали ли вы у кого-нибудь совета?

Вообще-то, по его расчетам, скрывать ей было особенно нечего.

— Спрашивала. Но я обещала этому человеку не говорить об этом.

— И все же настоятельно прошу: назовите его.

— …Это Шестопалов.

— Шестопалов? Тогда еще один вопрос. Почему обратились именно к нему?

— Он никогда не даст плохого совета. И потом… Леша был единственным, к кому я могла обратиться. В тот момент.

— Вы ему позвонили? Или сразу поехали?

— Сначала позвонила.

— Первая?

— Конечно. Понимаете, я была просто вне себя. Готова на все.

— И Шестопалов это понял?

— Конечно. По моему голосу. Сразу спросил, что случилось.

— Потом вы поехали к нему?

— Да. Поехала и все рассказала. Леша посоветовал обратиться в милицию.

— Вы общались с Шестопаловым после этой встречи?

— Общалась.

— И что Шестопалов?

— Ничего особенного. Поинтересовался, что произошло в милиции. Расспрашивал: кто вы, как выглядите, как себя вели? Вообще, что вы за человек.

— О чем еще вы говорили?

— Алексей попросил ваш телефон. Сказал: хочет помочь милиции найти бандита. Я дала. Ведь тайны в этом нет.

— Нет.

— Ну вот. Дальше вы знаете.

— Шестопалов советовал, что можно сообщать милиции, а что нельзя?

— В первый раз, когда я должна была пойти к вам, сказал, чтобы я поостерегалась говорить про карты. Объяснил: милиция может не так понять. Ну, а во второй, когда я рассказала про вас, посоветовал: надо все объяснить.

— Ясно. — Иванов тронул машину с места. Проехав по пустому переулку, остановился у подъезда Гарибовой. Попросил:

— Светлана Николаевна… Лучше не говорить Шестопалову о нашей встрече. Хорошо?

Гарибова опустила голову, тихо ответила:

— Я ничего ему не скажу. Обещаю.

— Вот и отлично. Спасибо.

Подождал, пока женщина войдет в подъезд, и поехал в министерство.

Выслушав рассказ Иванова, начальник управления уточнил:

— Я правильно понял: вы считаете, "кавказец" и Шестопалов действуют сообща?

— Считаю. Во всяком случае, пока все за это.

— Заманчиво. — Наступила пауза, во время которой шеф, постукивая шариковой ручкой по столу, несколько раз перевернул ее в руке. — Но сомнительно.

— Почему?

— Во-первых, Шестопалов никогда не будет связываться с убийством милиционера.

— Об убийстве милиционера Шестопалов мог и не знать. "Кавказцу" нужно было оружие — он его добыл.

— Хорошо, допустим, мог не знать. Но, насколько я понял, доказательств связи Шестопалова и "кавказца" у нас нет. Только домыслы.

— Доказательства можно добыть.

— Каким образом?

— Нащупав их связь.

— Связь… Думаете, это так просто?

— Не просто. Но почему бы не предположить, что связь у них самая элементарная?

— Например?

— Скажем, телефонная? Конечно, по домашнему или рабочему телефонам Шестопалов говорить с "кавказцем" не будет. Но он вполне может воспользоваться уличным телефоном-автоматом.

Шеф снова покрутил ручку. Отложил ее:

— Уличным телефоном-автоматом… Допустим и это. Дальше?

— Снимем разговор на видеопленку. Естественно, такую съемку надо вести при понятых. По движению губ докажем, кому он звонил.

— Пожалуй, годится. Только Шестопалов может вообще не выйти на связь. А?

— Выйдет. Ему нужны деньги. И потом эту связь можно ускорить. Засадой в НИИ "Дорстрой" и на квартире Шестопалова занимается Савельев. Он инструктировал Шестопалова, постоянно поддерживает с ним контакт. Вот пусть и скажет сегодня: засады, как не оправдавшие себя, снимаются. Шестопалову это сразу развяжет руки. Мне кажется, он давно бы уже дал наводку "кавказцу", если бы не боялся наших засад.

Генерал что-то пометил в блокноте:

— Ладно. Так и будем действовать. Вы по-прежнему считаете, что Шестопалов будет "разгонять" кого-то из своих знакомых?

— Только так. Причем в самое ближайшее время. На этих знакомых нам и нужно ориентироваться.

— Ну а… насчет других засад? У вас и на мясокомбинате?

— Я должен оставаться на месте. Из-за Голдаева. Ну, а Кутателадзе… Не забывайте — Кутателацзе ведь тоже знакомый Шестопалова.

Рабочий день на мясокомбинате начался как обычно. С утра Ираклий Кутателадзе подписал стопку принесенных секретаршей приказов, провел летучку, сделал несколько нужных телефонных звонков. Где-то около одиннадцати секретарша, как всегда, принесла чай. В это время позвонили из цеха первичной обработки продукции. Начальник цеха Кузин сообщил о ЧП средней тяжести — часть только что поступившего от поставщиков сырья не соответствует стандарту. Выругав про себя поставщиков, Ираклий бросил: "Сейчас буду" — и, отдав необходимые указания секретарше, отправился в цех первичной обработки. Лишь на середине пути вспомнил: он опять забыл предупредить опергруппу о выходе из кабинета. С досадой подумал: "Борис рассердится". Действительно, что стоило взять трубку и сказать по телефону: "Выхожу". Впрочем, ничего страшного не произойдет. Позвонит из цеха.

Возле кабинета начальника цеха Кузина, в небольшой приемной, всегда грудилась очередь. Допуском людей в кабинет руководила молоденькая секретарша Инна. Как давно уже заметил Кутателадзе, Инна и сама являлась приманкой для молодых инженеров и мастеров, во всяком случае, они то и дело заходили в приемную по самым разным поводам. Еще в коридоре Ираклий услышал голос начальника цеха, звучавший на повышенных тонах. Бросив толпившимся в приемной: "Добрый день", — вошел в кабинет. При его появлении невысокий кругленький Кузин возмущенно показал на стоявшего рядом со скучным видом представителя поставщиков:

— Полюбуйтесь, Ираклий Ясонович? Видели? Где совесть? Главное, выбрали момент. С ножом к горлу.

После длительной перепалки и прямых звонков поставщикам инцидент, в конце концов, был улажен. Их представитель ушел. Кузин сел за стол, вытирая платком лицо.

В дверь заглянула Инна:

— Ираклий Ясонович, к вам посетитель.

— Что еще за посетитель?

— Говорит, искал вас по всему заводу. Он от промкооперации, из Кабардино-Балкарии. Вот он, за мной стоит.

— Ну, пожалуйста. Пусть проходит.

Инна отодвинулась. Высокий человек лет тридцати, войдя, осторожно прикрыл дверь.

Темные усы. Темные волосы челкой на лоб. Маленькие немигающие глаза. Синий спортивный костюм с эмблемой "Адидас" над левым карманом куртки. У Ираклия сразу же мелькнуло: этого человека он где-то видел. Стоп. Это же "кавказец"! И сразу ощутил ход собственного сердца. Правая рука гостя — в кармане куртки. Непонятно только, как "гость" его нашел. А собственно, что тут находить? Ведь он сказал секретарше, куда пойдет.

— Слушаю. — Ираклий не услышал собственного вопроса. Помедлив, повторил громче: — Слушаю вас.

Человек улыбнулся, но так, будто кто-то силой заставил его это сделать:

— Вы Ираклий Ясонович?

— Я Ираклий Ясонович. — Отметил: Кузин продолжает вытирать пот. Ясно, он и понятия не имеет, кто вошел в кабинет.

— Понимаете, я приехал к вам в командировку. Издалека, из Кабардино-Балкарии. Ну и нам с вами надо поговорить. Я от поставщиков, вопросы у меня серьезные.

Не вовремя он вышел из своего кабинета. Да еще забыл об этом предупредить. Если бы это случилось в его кабинете, "кавказец" давно уже был бы схвачен. Впрочем, может, это все-таки не "кавказец"?

— Пожалуйста, садитесь. Поговорим.

— Да, но… — Человек настороженно посмотрел на Кузина. — Понимаете, разговор у меня особый. Хотелось бы поговорить наедине.

Ираклию вдруг показалось — он весь мокрый. Собственно, чего он испугался? Вспомнились слова Бориса: "В любом случае веди себя так, как ведешь всегда. В любом случае". Надо взять себя в руки. Помедлив, спокойно сказал:

— Тогда пройдем в мой кабинет. Если наедине.

"Все правильно. Надо увести его в свой кабинет. Опергруппа там рядом, за стенкой". Так как человек продолжал смотреть с некоторым сомнением, добавил:

— В моем кабинете мы сможем поговорить спокойно.

Но тут, спрятав платок, Кузин пошел к двери:

— Ираклий Ясонович, у меня как раз дела в цехе. Говорите, сколько угодно. — И вышел.

Как только они остались одни, человек вытащил правую руку из кармана. Пистолет. "Кавказец"! Теперь в этом нет никакого сомнения. Рука остановила пистолет на уровне живота Ираклия. Странно, живот будто обварило. Он никогда не стоял вот так, под пистолетом.

Человек усмехнулся:

— Ираклий Ясонович, разговор будет простой. Если сделаете что не так, тут же стреляю. Тут же. Понимаете? Выстрела никто не услышит. Уйти я успею. Поэтому делать будете только то, что скажу. Поняли? Или повторить? Ираклий Ясонович?

"Спокойней. Слышишь, Ираклий, спокойней. Слышишь, Ираклий, спокойней. "Кавказец" обладает многими несомненными преимуществами перед тобой. Он вооружен. Физически намного сильнее. Он не знает жалости. За его плечами кровавая расправа. Но ведь преимущества есть и у тебя. Неужели ты глупее его? Слабее духом? Постарайся превзойти его в этом. Да, тебе сейчас не сладко. Но это и хорошо. Ты ведь и должен показать, что струсил. Иначе он поймет — его здесь ждут. Вот и покажи, что тобой овладел страх…"

Ствол пистолета чуть двинулся.

— Эй, директор! Заснул? Во-первых, открой дверь. Чуть-чуть. И скажи девахе, чтоб никого не пускала — у тебя важный разговор. Понял?

— Понял, — губы сказали это сами. Помедлив, Ираклий взялся за ручку двери. Тут же услышал шепот:

— Только панику поднимать не вздумай. Сам понимаешь, трупов, кроме тебя, будет вагон. Уяснил?

— Уяснил.

— Давай. Учти, я стою рядом. Ну?

Ираклий приоткрыл дверь. Все, как обычно. Легкий шум, стоят люди. Инна разговаривает с молодым мастером. Кажется, фамилия этого мастера Соловьев. Да, Соловьев.

Инна посмотрела вопросительно:

— Слушаю, Ираклий Ясонович.

— Не пускай никого. Хорошо, Инночка? У меня серьезный разговор.

— Даже Сергея Ильича?

— Даже Сергея Ильича. Но он придет не скоро.

— Все поняла. Никто не войдет.

Закрыл дверь. Повернулся:

— Что еще?

— Еще… — "Кавказец" показал глазами. — Поверни ключ. Быстро.

Ираклий повернул ключ. Спросил, не поднимая головы:

— Дальше?

— Дальше садись за стол. Телефон не трогать. И вообще, сидеть тихо. Никаких лишних движений.

Подождав, пока Ираклий сядет, "кавказец" подошел к единственному в кабинете окну. Встал боком, посмотрел вниз. Отсюда, со второго этажа, ему хорошо видны все подходы к цеху. Повернулся. Так же боком отошел от окна. Сел. Рука с пистолетом лежит на столе. Ствол — чуть в сторону. Опять ухмыльнулся:

— Ираклий Ясонович, долго мучить вас я не буду. Мне нужны деньги. Двадцать тысяч рублей. Думаю, у вас найдется такая небольшая сумма. Найдется? Причем деньги нужны быстро. До часу дня.

"Надо тянуть время. Чем дольше меня не будет в кабинете, тем больше надежды на опергруппу. Они начнут искать". Только Ираклий подумал об этом, раздался звонок.

"Кавказец" положил руку на телефон:

— Поняли? Деньги нужны до часу дня.

Телефон продолжал звонить. Аппарат здесь один, на Инну выхода нет. Похоже, это опергруппа. Ищут.

— Поняли, Ираклий Ясонович?

— Где я найду такую сумму?

— Не знаю. Это ваше дело. К часу, последний срок — к половине второго, я должен получить деньги. В противном случае пострадаете не только вы. Пострадает ваша мама.

— Мама? — Это вырвалось само собой. При чем здесь мама? Что, они действуют одновременно здесь и в Тбилиси? Почему мама?

— Если до полвторого вы не отдадите деньги, мой товарищ вынужден будет войти в вашу квартиру. И сильно повредить вам.

— В какую мою квартиру? В Тбилиси?

— Зачем в Тбилиси? В Москве.

Наконец телефон замолчал. Ираклий услышал стук в висках. Почему вдруг возник разговор о маме?

— Но… мама живет в Тбилиси.

— Не знаю, где она живет. Сейчас она в Москве.

— Глупость. Ее в Москве нет. — И тут по глазам пришельца Ираклий понял: мама действительно в Москве.

"Кавказец" пожал плечами, снял трубку:

— Не верите, наберите свой номер телефона. Не хотите? Тогда давайте я. Но предупреждаю: говорите с ней только по-русски. Иначе я прерву разговор.

Набрал номер, прислушался к гудкам. Услышав отзыв, протянул трубку:

— Она у телефона. Только по-русски. И коротко.

Ираклий прижал трубку к уху. В мембране мамин голос. Как бухает в голове. С ним они могут делать что угодно. Но с ней… Он не может этого даже представить. Мама — и они.

— Алло? Мама? Это ты?

— Ираклий… Ираклий, как я волнуюсь…

— Ты откуда? — Он спросил по-русски, хотя мама говорила по-грузински. Казалось, все проваливается. Летит куда-то…

— Из Тбилиси… Утренним самолетом… Я ведь знала: никакого ремонта… Ираклий, зачем ты меня мучаешь? Зачем?

— Как ты попала в квартиру?

— Что значит как? У меня же ключи.

— Ключи?

— Ты что, забыл? Вы же сами дали мне ключи.

Да, он вспомнил.

— Ираклий, ну разве так можно? Я вся извелась.

— Ты о чем?

— О чем! Он не понимает. Что у вас с Мананой? Вы что, разъехались? Разошлись? Говори правду. Ика! Умоляю. Мать нельзя обмануть, слышишь. Не молчи. Ираклий!

"Кавказец" поднял пистолет. Хватит.

— Мама, я тебя очень прошу, успокойся.

— Но, Ираклий…

— Мама, у нас все в порядке. Я тебе потом объясню. Сейчас я не могу говорить.

— Ика…

Гудки. "Кавказец" нажал на рычаг:

— Убедились?

— Убедился.

Теперь ему все было ясно. Поговорив вчера с Мананой, мама подумала: у них нелады. И наутро вылетела. Это на нее похоже. У мамы это называется "спасать семью".

— Ираклий Ясонович, теперь вы понимаете? Я не шучу.

— Да. Понимаю.

Что он говорит. Он полностью потерял контроль над собой. Если бы не мама… Если бы не мама, он действовал бы по заранее разработанному с Борисом сценарию. Сначала прикинулся, что у него вообще нет таких денег. Потом попытался бы всячески снизить сумму. Потом сказал бы, что попробует занять деньги у друга. Директора шашлычной. И позвонил бы по телефону опергруппы. О том, что этот номер специально заимствован у одной из шашлычных, не знает никто. Даже справочная служба. Если "кавказец" вздумал бы вдруг спросить об этом номере по 09, ему подтвердили бы: да, это шашлычная.

"Кавказец" пригнулся:

— Ираклий Ясонович, очнитесь. Давайте подумаем, как быстрее получить деньги. Они у вас в сберкассе?

— Да. То есть в сберкассе у меня мало…

Опять в голове заметалось: "Мама…" Ведь днем дежурство у его квартиры снимается. Допустим, "кавказец" будет задержан. Но ведь мама — в его квартире. Получается, он, Ираклий Кутателадзе, должен подставить маму, свою маму, под пистолет убийцы. Как этому помешать? Если бы он был согласен откупиться, где взять двадцать тысяч рублей? Да еще до часу дня? Хорошо, пусть он смог бы их достать, эти двадцать тысяч. Двадцать тысяч…

Некоторое время Ираклий сидел, повторяя про себя эту цифру. Нет. Если бы он только сделал это… Если бы передал двадцать тысяч в обмен на жизнь мамы… и при этом отпустил "кавказца" и его напарника с миром, он стал бы предателем. Обычным предателем. И предал бы не только Бориса. Предал бы всех, кого "кавказец" смог бы потом убить и ограбить. Предал бы себя. И именно мама, которая сейчас, сама того не подозревая, может вот-вот погибнуть, никогда не простила бы ему этого. Никогда. Вдруг сообразил: он будет проводить разработанный Борисом план. Будет. Только в конце вместо телефона опергруппы наберет номер Бориса. Тот должен понять. Должен. По тону голоса. По паузе. Он, Борис, Боря Иванов, его друг, должен понять все. Без всяких слов.

Ираклий поднял глаза на "кавказца". Тот смотрит настороженно.

— Ираклий Ясонович, вам не жаль свою маму? Или, вы думаете, мой товарищ ее пожалеет?

— Нет… Я так не думаю… Но понимаете… Двадцать тысяч… Огромная сумма…

— Побойтесь бога, Ираклий Ясонович. Разве для вас это сумма? Вообще, что для вас двадцать тысяч? Так, дунуть. И нет их.

Все правильно. Если "кавказец" знает о его выигрышах в "Жемчуге", то правильно считает, что ему, Ираклию Кутателадзе, действительно ничего не стоит отдать двадцать тысяч.

Пистолет опять чуть шевельнулся.

— Давайте не будем, Ираклий Ясонович, сердить друг друга. Разойдемся с миром. Вы отдаете деньги, я ухожу. И никогда больше на вашем горизонте не появлюсь. Здесь полная гарантия.

— Все же… двадцать тысяч. Может быть, я действительно мог бы их сейчас набрать. Но чуть меньше. Двадцать тысяч, честное слово, просто не наберу. Скажем, десять? Хорошо?

— Ираклий Ясонович. Жадность, знаете, как она губит людей? Хорошо, я сейчас возьму десять тысяч. Но ведь я приду потом. Чтобы забрать остаток.

— Но в самом деле… Десять тысяч — все-таки реально. Ну хорошо пятнадцать тысяч. Идет?

Кажется, "кавказец" клюнул. Теперь только бы не сбиться. Вести ту же линию. Все, как было разработано с Борисом.

— Может быть, пятнадцати вам хватит? Все-таки такая огромная сумма?

— Ну и жадюга же вы, Ираклий Ясонович… Что вам пять тысяч?

— Поймите сами. У меня самого таких денег в наличии нет. Обстоятельства. Надо брать в долг. А как я попрошу такую сумму? Надо ведь как-то объяснить. Просто так никто не даст.

— Это не проблема. Скажите, срочно нужны деньги на "Волгу". Представилась возможность купить.

— Просто не знаю… Правда, я мог бы позвонить одному другу. Только надо придумать другой предлог.

— Придумывайте, — согласился "кавказец". — Только что за друг?

— Один мой друг. У него всегда есть деньги.

— Деньги, это хорошо. — "Кавказец" долго молчал. Повторил: — Деньги, это хорошо. Только откуда я знаю, может, вы собираетесь звонить в милицию?

— Почему в милицию? Я позвоню своему другу.

— Куда вы позвоните своему другу? Где он работает?

— Он заведует производственным объединением стеклотары. Если вы не верите, можете позвонить в справочную. И спросить, как позвонить в третье МПТО "Стеклотара".

— Как его зовут, вашего друга? Имя, отчество, фамилия?

— Чубиев. Баграт Элизбарович Чубиев.

Помедлив, "кавказец" выдавил:

— Хорошо. Давайте-ка его телефон. Напишите на бумажке. Проверим.

Оторвав листок календаря, Ираклий набросал телефон.

"Кавказец" набрал 09:

— Пожалуйста, телефон МПТО "Стеклотара". Стекло-тара. МПТО номер три.

Выслушав ответ, положил трубку. Тронул лоб:

— Ладно, звоните вашему другу. Только без фокусов. Говорите коротко. Нужны деньги. И все. Деньги пусть привозит сюда. Для него я — ваш родственник. Племянник. И пусть поторопится. Времени мало. — Сам набрал номер, протянул трубку.

Ираклий взял трубку. Гудки. Наконец щелкнуло. Голос Бориса:

— Алло! Слушаю вас.

Только бы Борис его понял. Только бы понял!

— Багратик? Здравствуй, это я, Ираклий.

— Ираклий? — Голос Бориса чуть замешкался. — Ты… откуда?

— С работы. Понимаешь, Багратик, у меня большое несчастье. Какое, объясню потом. Мне срочно нужны деньги. Очень срочно.

— Сколько тебе нужно?

— Двадцать тысяч.

— Ого! А что случилось-то?

Ясно, Борис подстраховывается — на случай, если "кавказец" слышит ответы.

— С мамой… несчастье.

Он нарочно чуть выделил "с мамой".

Борис испугался:

— Что с твоей мамой? Что-нибудь серьезное?

— Да, очень.

— Что, это недавно выяснилось? Я никогда не слышал, что она у тебя больна…

— Это выяснилось только сегодня. Баграт, умоляю, привези деньги. За мной не встанет, ты же знаешь.

— Н-ну… хорошо. Попробую.

— Не "попробую". Деньги нужны срочно. До часу дня.

— Почему такая спешка? Что, поезд отходит?

— Багратик, отходит. Срочно вези деньги. Пойми, мама для меня дороже всего.

— Хорошо, Ираклий. Но… я это делаю только ради твоей мамы…

— Спасибо, Багратик. Я знал, ты не подведешь.

— Подожди благодарить. Куда везти деньги? На комбинат?

— Да. Только я буду ждать не у себя в кабинете. У нас есть цех первичной обработки. Я сейчас там. В кабинете начальника цеха. Приходи прямо туда. С деньгами.

— Хорошо. Сейчас буду.

— Спасибо, Баграт. Жду.

О том, что Ираклий захвачен "кавказцем", Иванов понял сразу, как только услышал по телефону: "Багратик? Здравствуй, это я, Ираклий…" И не только из-за "Багратика". Голос Ираклия был совсем чужим. Сухим, хриплым. В голове сразу же заметалось: "Где Линяев и Хорин? Почему Ираклий звонит мне? Ведь они рядом, на комбинате". В конце разговора понял: Ираклий забыл предупредить о выходе из кабинета. "Кавказец", пройдя на территорию комбината, поинтересовался, где директор, и узнав, что директор в цехе, прошел туда и легко захватил Ираклия. Линяев и Хорин, скорее всего, об этом захвате могут только подозревать. Но пока не уверены в нем, иначе бы ему позвонили. И еще. Смущала интонация, с которой Ираклий сообщил о матери. Что-то здесь было не то. Поэтому, положив трубку, Иванов тут же набрал номер Мананы:

— Мананочка, это Боря. Не могу долго говорить, извини. Что с Верой Севастьяновной? Она не заболела?

— Почему заболела? Она в Москве. Прилетела сегодня утром. Я с ней только что разговаривала. А что случилось, Боря?

— Ничего. Вера Севастьяновна в квартире Ираклия?

— Конечно. У нее свои ключи. Да объясни, в чем дело? Я уже два раза звонила Ираклию. Разумеется, найти его невозможно. Он же никогда не сидит на месте.

— Мананочка, ты не волнуйся. Просто у меня небольшое дело к Вере Севастьяновне. Да, ты давно с ней разговаривала?

— С полчаса.

— Она, конечно, сейчас там? На Тимирязевской?

— Конечно. Мы же оба на работе. Она будет нас ждать.

Ударив по рычагу, нажал кнопку вызова опергруппы и тут же набрал домашний номер Ираклия. Почти сразу услышал голос Веры Севастьяновны. По интонации, с ней пока ничего не случилось. Она даже ответила по-тбилисски не "алло?", а "батоно?"

— С приездом, Вера Севастьяновна. Это Боря Иванов.

— Боречка! Тысячу лет! Ой, Боречка, вай ме! Как я рада! Понимаешь, я в Москве…

— Вера Севастьяновна, простите, ради бога, я сейчас не могу долго разговаривать. Я к вам обязательно сегодня приеду — увидимся, поговорим. Вы давно в квартире?

— Утром прилетела. Первым рейсом.

— Около одиннадцати уже были дома?

— Примерно… А что такое?

— К Ираклию должны были в это время зайти или позвонить. Никто не заходил?

— Никто.

— И не звонил?

— Нет. Хотя подожди… Ираклию звонил мужчина. Как раз, когда я вошла. Я сказала, что он на работе.

— Больше ничего не спрашивал? Может, что-то передавал?

— Ничего не передавал. Спросил только: "Вы его мама?" Я ответила: "Да, мама". Сказал — друг Ираклия. Мы очень мило поговорили. Потом звонил Ираклий. Но как-то странно. Трубку положил.

— Вера Севастьяновна, у меня большая просьба. Можно к вам сейчас заедут два наших друга? Мой и Ираклия? Мы договорились встретиться у Ираклия, им пока некуда деться. А мы с Ираклием подъедем позже.

— Ради бога, пусть приезжают. Вообще, где Ираклий? Ты не знаешь? Что за манера бросать трубку? От кого-кого, а от него такого не ожидала.

— Вера Севастьяновна, еще одна просьба. Никому не открывайте, кроме наших друзей. Что бы за дверью ни говорили: мосгаз, водопроводчик, телеграмма и так далее. Никому. Даете слово?

— Боря, не нравится мне это… Почему ты об этом говоришь?

— Понимаете, Ираклий затевает ремонт. Ну и нашлись несколько подозрительных типов. Рвачи, жулики. Хорошо, я вмешался. Устроил ему честных, добросовестных ребят. А эти все еще ходят. Навязывают услуги. Поэтому не открывайте никому. Мои ребята подъедут скоро. Минут через пятнадцать. Запомните, их зовут Игорь и Володя. Запомнили?

— Конечно. Игорь и Володя.

— Откроете только им. Они скажут: "Это Игорь и Володя, друзья Бориса Иванова". Впускайте только после этого. Хорошо?

— Хорошо. Вы-то с Ираклием скоро подъедете?

— Скоро. Я еще позвоню. Всего доброго.

Положил трубку. Два дежурных оперуполномоченных, Игорь Вязов и Володя Коротков, уже стояли рядом. Посмотрел на них:

— Только что звонил Кутателадзе. Кажется, он захвачен. Есть подозрение — его квартира тоже под прицелом. Срочно езжайте туда. Вот адрес. Третий этаж, без лифта. Мать Кутателадзе зовут Верой Севастьяновной. Для нее вы Игорь и Володя, мои друзья. Приехали насчет ремонта квартиры. Я выезжаю на мясокомбинат. Как только окажетесь в квартире Кутателадзе, звоните туда. В опергруппу. Поторопитесь.

Набрал номер опергруппы на мясокомбинате. Отозвался Линяев. Иванов сразу спросил:

— Что с Кутателадзе, знаете?

— Да. Думаем, захват. В цехе первичной обработки.

— "Думаем". Почему я должен узнавать это раньше вас?

— Я звоню непрерывно. У вас занято. Да и мы только что поняли.

— Какие приняты меры?

— Хорин и Козлов контролируют выход из кабинета. Я — на связи. Вызвана дополнительная опергруппа.

— Зря. Надо было без паники. По всему — он один.

— Но ведь…

— Обсуждать будем потом. Действуйте так: сейчас вы идете к цеху и сменяете Козлова. Пусть он идет к проходной и проследит за действиями дополнительной опергруппы. Главное, чтоб не было паники. Понятно? Вообще, пусть дождутся меня. Кукла[18] у вас готова?

— Готова.

— Захватите с собой. Я выезжаю. Постараюсь скоро быть. Напомните, что это за место? Это кабинет? Народ там есть?

— Есть. Это на втором этаже, в дальнем конце комбината.

— Люди о чем-нибудь догадываются?

— Пока нет. Кутателадзе предупредил, чтобы к нему никого не пускали. И запер дверь изнутри.

— Ждите меня с Хориным на первом этаже. На глаза не лезьте. Все. Я скоро буду.

Положил трубку, машинально хлопнул себя по боку, проверяя пистолет. Прихватив дипломат, быстро вышел во двор, сел в "Ниву". Вывернувшись из краснопресненских переулков, дал полный газ.

Номер с Чубиевым прошел. Значит, можно смело входить в кабинет. В крайнем случае, он возьмет "кавказца" и один. Но лучше подстраховаться. Как? Если бы он, Иванов, оказался в этом кабинете один на один с "кавказцем", то взял бы его, не задумываясь. Чем бы тот ни был вооружен, хоть гаубицей. Но в кабинете Ираклий. Мало ли, начнется пальба… Рисковать нельзя. Что же придумать? Что?

Все, проходная комбината. Перед тем как затормозить, незаметно огляделся. Как будто никаких "напарников". Старенький "рафик" с рекламой мороженого на дверце. Похоже, именно на нем прибыла дополнительная опергруппа. Выключив мотор, вышел из машины. Сразу за дверью проходной столкнулся с Козловым. Тихо спросил:

— Где дополнительный наряд?

— Здесь. В комнате вахтеров.

— Ничего нового нет?

— Нет. Линяев и Хорин в цехе. Ждут вас.

— Очень хорошо. Куда выходит окно из этого кабинета?

— Во двор.

— То есть меня он увидит?

— Если вы пойдете, увидит.

— Все, пошел туда. Смотрите за обстановкой.

Выйдя из проходной и шагая по территории комбината, Иванов продолжал перебирать в уме все возможные варианты подстраховки. В момент, когда он будет передавать куклу, в кабинет врываются Линяев и Хорин? Нет, не годится. Если в этот момент пистолет будет у "кавказца" в руке, может быть всякое. В том числе и трупы. А потом "кавказец" после прихода Баграта Элизбаровича может опять потребовать закрыть дверь на ключ. Тут нужна какая-то хитрость. Отвлекающий момент. Вот только какой? Завернув за угол, Иванов увидел цех первичной обработки. По внешнему виду все спокойно. По крайней мере, внизу, у входа в цех, никого нет. На втором этаже несколько окон. Вполне возможно, "кавказец" стоит у одного из них и видит сейчас его, Чубиева. Пусть видит. Лишь бы не сорвался Ираклий. Впрочем, Ираклий не сорвется. Осталась мелочь придумать отвлекающий момент. Сейчас он увидит Линяева и Хорина. Задерживаться с ними долго нельзя. Если "кавказец" видел его из окна, он будет ждать его сразу. Времени — только чтобы подняться по лестнице. Стоп. Кажется, придумал! Как только раньше не пришло ему в голову. Ведь он на мясокомбинате! Мясо. Нужно несколько килограммов испорченного мяса! Не может быть, чтобы здесь, на комбинате, не нашлось нескольких килограммов протухшего мяса. Причем желательно целым куском. Так, чтобы края свисали с рук…

Войдя в дверь, он столкнулся с Линяевым и Хориным. Спросил:

— Все по-старому?

— По-старому, — тихо ответил Линяев. — Вернулся начальник цеха. Мы сказали — директор занят. Он снова ушел.

— Кукла?

— Вот… — Хорин протянул толстую пачку, завернутую в газету. Иванов быстро опустил ее в дипломат, щелкнул застежками. Сказал:

— Я иду туда, передавать деньги. Полагаю, он меня уже видел. Вы же, где хотите, срочно достаньте белый халат и большой кусок тухлого мяса. Чтобы закрывал руки и чтобы вонял. Понятно?

— Понятно, — с готовностью кивнул Линяев.

— Один надевает халат, второй берет в руки это мясо. Вместе подходите к кабинету, прямо под дверь. У кого мясо, начинает базар. Голоса не жалеть. "Чем кормите народ, где директор и так далее". Второй оправдывается. Побазарите — и в кабинет. Ясно?

— Все ясно, — подхватил Хорин.

— Действуйте. Я пошел. Где кабинет? Направо, налево?

— Налево. Там открыта дверь, увидите.

Быстро поднялся по лестнице, прошел налево по коридору. Вот приемная. Двое парней разговаривают у окна. За столом молодая девушка. По виду секретарь начальника цеха. Подойдя, наклонился к девушке:

— Ираклий Ясонович как будто здесь?

— Здесь. Но он просил никого не пускать. У него важный разговор.

— Он меня ждет. Доложите, пожалуйста. Скажите: к нему Баграт Элизбарович Чубиев… Чу-би-ев. Он примет.

Посмотрела недоверчиво:

— Н-ну, хорошо. Я доложу.

Подошла к двери, постучала.

Дверь чуть приоткрылась, но кто за ней, Иванов не увидел.

Секретарша сказала:

— Ираклий Ясонович, к вам Чубиев. Примите? — Выслушав распоряжение, кивнула: проходите.

Войдя в кабинет, Иванов сразу увидел "кавказца". Стоит у окна, правая рука в кармане. И то хорошо. Если б он держал пистолет в открытую, было б много хуже.

Ираклий сказал тихо:

— Багратик, познакомься, мой племянник.

"Кавказец" нехотя кивнул. Иванов поклонился:

— Очень приятно. Чубиев. Что… можно при нем?

— Да… — Ираклий замялся. — Собственно, он и приехал… чтобы передать эти деньги. Для мамы.

Надо тянуть как можно дольше, пока не подойдут Линяев и Хорин. Прыгнуть на "кавказца" и не дать ему достать пистолет он мог бы уже сейчас, но с Линяевым и Хориным все будет гораздо чище. Посмотрел на Ираклия:

— Вот что. Только пойми меня правильно. Хотя тут твой родственник и я тебе абсолютно доверяю, все же давай, чтобы все было спокойно. Напиши расписку. Сумма серьезная. Ты ведь не против?

Кажется, Ираклий все понял.

— Багратик, ты о чем. Это подразумевалось. Сейчас напишу. Бумага, ручка есть. В чем дело. Конечно, напишу.

Иванов заметил: пока Ираклий открывал ящик и намеренно долго рылся в нем, правая рука "кавказца" была в напряжении. Но, вообще, пока все идет довольно гладко. Лишь бы не очень копались Линяев и Хорин. Самое главное, чтобы "кавказец" не попросил закрыть дверь кабинета на ключ. Тогда Линяев и Хорин просто не смогут войти.

Достав наконец чистый лист, Ираклий спросил:

— Багратик, деликатный вопрос. Без процентов?

Молодец Ираклий! Полная натуральность.

— Без. Я думаю, ты остался человеком. Так ведь? И сможешь оценить.

— Спасибо. Значит, пишу на двадцать?

— На двадцать.

Ираклий начал писать. "Кавказец", стоя рядом, искоса смотрит в бумажку. Иванов незаметно сделал короткий шаг. Расстояние до "кавказца" сократилось. Теперь, в случае чего, наверняка достанет его одним прыжком.

В этот момент за дверью раздались громкие голоса. Ираклий и "кавказец" повернули головы. "Чем вы кормите людей? Чем? — слышалось за дверью. — Этой падалью? Где ваш директор?"

Сделав еще полшага, Иванов поинтересовался:

— Что это? Что за шум?

— Не знаю. — Ираклий пожал плечами. — Кто-то шумит. Вообще, у нас такое редко бывает.

Линяев действительно не жалеет голоса. "Давайте сюда вашего директора, я ему в морду это мясо кину! Пусть жрет сам! В конце концов, мы детское учреждение! Совесть у него есть?"

Ираклий отложил ручку:

— Ну, знаете… Это переходит границы… Надо положить конец.

— Не отвлекайтесь, Ираклий Ясонович, — тихо сказал "кавказец". — Я закрою дверь.

Шагнуть он не успел — в дверь ворвались Линяев и Хорин. С рук перепачканного кровью Линяева свисал огромный кусок мяса. Оглянувшись, он двинулся к "кавказцу":

— Где у вас тут директор? Вы чем кормите народ? Понюхайте, чем пахнет? Вы, вообще, соображаете?

Комната наполнилась запахом тухлятины. "Кавказец" брезгливо отодвинулся:

— Что вы ко мне? Вот директор.

Этого было достаточно, чтобы Хорин в белом халате успел зайти с другой стороны. Скорее, даже не увидев, а почувствовав это, "кавказец" дернулся, но достать руку с пистолетом уже не успел. Хорин и Линяев повисли на нем с двух сторон.

Через несколько дней в комнате прокуратуры, дожидаясь, пока Прохоров заполнит протокол, Иванов в который уже раз рассматривал лежащие перед ним на столе вещественные доказательства. Все эти вещественные доказательства были отобраны им лично у "кавказца" непосредственно в момент задержания. Сейчас на столе следственной части прокуратуры вещдоки выглядели довольно мирно. Пистолет системы Макарова — номерное оружие, принадлежавшее Садовникову. Искусно сделанный из натурального волоса парик. Столь же искусно сделанные накладные черные усы. Контактные линзы, меняющие цвет глаз. Распорки для ноздрей, изготовленные из канцелярской резинки. Резиновые защечные подушечки. Специально сделанный холщовый пояс с гнездами. Рядом вынутые из этих гнезд ножи и остро заточенные стальные прутья с насаженными на них рукоятками. Одним из таких прутьев и был убит Садовников.

Предположение Иванова подтвердилось. "Европеец" и "кавказец" оказались одним и тем же лицом. Неким Виталием Николаевичем Уховым, жителем Сочи, тридцати шести лет, бывшим оперуполномоченным районного угрозыска города Новороссийска.

Два года назад Ухов был уволен из органов МВД. В его послужном списке не раз отмечались случаи превышения власти, попытки должностного подлога и другие нарушения. Когда же доставленный Уховым в отделение милиции карманник заявил, что при задержании был зверски избит, терпению сослуживцев Ухова пришел конец. И хотя Ухов и утверждал, что карманник якобы сам разбил себе лицо об стену, это не помогло. Из органов МВД он был уволен.

Уйдя из МВД, Ухов переехал из Новороссийска в Сочи. Здесь сблизился с лобовиками. Так в конце концов вошел в преступный сговор с Шестопаловым. И Шестопалов, и Ухов считали, что партнера ему послала сама судьба. Комбинация, предложенная Ухову Шестопаловым, на вид была беспроигрышной. Шестопалов снабжает Ухова исчерпывающей информацией о своих знакомых. Ухов их грабит. Полученный "доход" делится поровну.

Пистолет системы Макарова Ухов добыл, используя знакомство с Садовниковым. Когда-то они вместе проходили шестимесячные курсы усовершенствования. Подло нанеся не ожидавшему нападения Садовникову два смертельных удара в спину, Ухов на виду своей жертвы спокойно приклеил черные усы. Умирающий Садовников пытался предупредить об этом товарищей, но не смог…

Об убийстве Садовникова Шестопалов действительно не знал, что отнюдь не умаляло его вины как организатора преступной группы. Связь Шестопалова с Уховым была подтверждена видеопленкой, на которую был снят разговор директора НИИ по уличному телефону-автомату. Разговор этот состоялся вечером, за день до налета Ухова на мясокомбинат. Возвращаясь с работы домой, Шестопалов попросил водителя ненадолго остановить машину у булочной. Выйдя, зашел за угол и позвонил по автомату. Бесстрастная видеопленка за фиксировала движение губ, а значит, и слова, в том числе "Ираклий Ясонович" и "мясокомбинат". Назвал Шестопалов Ухову и номер домашнего телефона Кутателадзе.

Иванов включил приемник. Посмотрел на сидящую рядом с ним в машине Веру Севастьяновну. Мать Ираклия вглядывалась в летящую навстречу дорогу.

— Вам не помешает?

— О чем ты, Боря. Я люблю музыку.

Вера Севастьяновна молчит, глядя вперед. Ираклий не смог проводить мать на этот утренний рейс и попросил сделать это своего друга.

Тронув ручку настройки, Иванов подумал: все-таки хорошо, что Вера Севастьяновна так и не узнала ни о чем. Упоминание Ухова о напарнике оказалось точно рассчитанной уловкой. Подъехавшие на Тимирязевскую Вязов и Коротков никаких следов пребывания здесь сообщника Ухова не обнаружили. Так что Вере Севастьяновне ничто не угрожало. А вот ее сыну… Но она, несмотря на всю свою проницательность, ни о чем не догадывается. Ей сейчас легко и хорошо, ведь она возвращается в Тбилиси, убедившись, что у Ираклия с Мананой все в порядке. Хотя именно Вера Севастьяновна своим приездом в Москву предопределила приход Ухова к Кутателадзе.

Всякий раз Ухов в немалой степени рассчитывал на страх своих жертв за близких. Перед выходом "на дело" он звонил по домашнему телефону человека, к которому собирался идти. И, убедившись, что кто-то из его близких дома, шел к самой жертве. Так что наряду с пистолетом у него был в запасе и второй "аргумент": угроза, что "его друг" в случае чего не пощадит родственников.

На мясокомбинат Ухов собирался пойти сразу же после звонка Шестопалова. Но поскольку на квартире Кутателадзе ему никто не ответил, перенес нападение на следующий день, в расчете на появление кого-то из членов семьи. Именно в этот день в Москву приехала Вера Севастьяновна…

Сейчас, прислушиваясь к звукам старой мелодии, Иванов вспомнил еще одну деталь. Шестопалов, убежденный ранее, что Чубиев с возвращением в Москву свое существование прекратил, именно в день визита Ухова на мясокомбинат вдруг решил позвонить в 3-е МПТО "Стеклотара". Услышав отзыв Иванова, он с ужасом осознал свою оплошность. Ведь Ухов не был предупрежден о Чубиеве. Шестопалов тут же попытался перезвонить Ухову, но было уже поздно…

Мелодия, звучавшая в приемнике, была хорошо знакома Иванову. Чистый, спокойный звук саксофона. Взглянув искоса на Веру Севастьяновну, Иванов подумал, что сейчас не тот момент, когда нужны разговоры. Нужно просто помолчать. И вслушаться в старую и по-прежнему прекрасную мелодию.

Ассирийцы — одна из народностей СССР. В СССР ассирийцы живут в основном на Кавказе, а также в Москве и Ленинграде. — Здесь и далее — прим. авт.

Оборотная сторона игральных карт.

Главное управление уголовного розыска МВД СССР.

ГИЦ — Главный информационный центр МВД СССР.

Скачка (карт. термин). — При игре в преферанс со скачками игрок, раньше других выигравший очередной условный этап игры (закрывший пулю), получает оговоренное заранее количество очков (вистов). Этап игры (пуля) в этом случае считается законченным, и скачки начинаются вновь.

Бомба (карт. термин). — В преферансе условие, при котором в случае паса без предварительного раскрытия карт (пас в темную) стоимость последующих игр удваивается, учетверяется и т. д.

Объявление игры или паса без предварительного раскрытия карт. При игре в темную (с повышенным риском) выигрыш или проигрыш удваивается.

То есть какова оплата одного проигранного (или выигранного) очка (виста). При игре в чернуху можно проиграть тысячу и более вистов.

Слама — тайный сговор партнеров, игра друг на друга.

Штука (жарг.) — одна тысяча рублей.

То есть для того, чтобы взять скачки, надо набрать пятьдесят условных очков. Без учета бомб и темных минимальная игра (шестерная) дает два очка, максимальная (десятерная и мизер) — десять очков.

То есть вексель (капуста), выписанный на обычной бумаге, должен быть оплачен до 24 часов текущих суток.

То есть, начав торговлю в светлую, заставить тем самым затемнившегося партнера взять карты и участвовать в игре тоже в светлую.

Хиба (жарг.) — предмет, являющийся точной копией ценной вещи.

Лох (жарг.) — простак, недотепа. В данном случае — жертва мошенничества.

Бирка (жарг.) — документ, паспорт.

Включить счетчик (жарг.) — прибавлять в определенные отрезки времени (час, сутки, неделя) дополнительную сумму к просроченному карточному долгу. Аварийный счет — счет удвоенный или утроенный.

Кукла (жарг.) — толстая пачка бумаги, имитирующая крупную сумму денег. При изготовлении куклы сверху обычно кладется несколько настоящих ассигнаций.