Мишель Фейбер Под кожей

1

В первый раз увидев на обочине автостопщика, Иссерли непременно проезжала мимо, давая себе время рассудить, подходит ли он по размеру. Иссерли требовались здоровенные мышцы: хороший ходячий кусок мяса. Тщедушные, сухопарые экземпляры ее не привлекали, а понять разницу с первого взгляда бывало порой на удивление трудно. Кое-кто думает, будто одинокого автостопщика видно на сельской дороге за милю, точно далекий памятник или зерновой элеватор; что, подъезжая к нему, можно спокойно его оценить — раздеть, повертеть туда-сюда в голове. Однако Иссерли давно обнаружила — так не бывает.

Езда по дорогам шотландских нагорий и сама по себе задача, поглощающая изрядную долю внимания: здесь всегда происходит намного больше того, что можно увидеть на пейзажных открытках. Даже в перламутровой тиши зимнего вечера, когда туманы еще дремлют в полях по сторонам дороги, не стоит надеяться, что шоссе А-9 надолго останется пустым. Мохнатые трупы неопределимых лесных тварей усеивают бетон; что ни утро на нем появляются новые и каждый — это замороженный миг, в который некое живое существо ошибкой приняло шоссе за часть природной среды своего обитания.

Иссерли нередко выбиралась на шоссе в часы такого доисторического покоя, что ее машина могла показаться самой первой из проезжающих по нему. Она словно высаживалась в мир, сотворенный настолько недавно, что горам его еще оставалось немного подвигаться, а лесистые долины еще могли вновь обратиться в моря.

И тем не менее очень часто, стоило ей выехать на пустынную, чуть приметно парящую дорогу, и ее уже через пару минут нагонял идущий на юг грузовик. И грузовик этот никогда не соглашался на то, чтобы темп их движения задавала она, не желал следовать за нею, как одна овца следует за другой по узкой тропе, но вынуждал Иссерли ехать быстрее, иначе его гудки просто сгоняли ее с однополосного шоссе на обочину.

Ну а кроме того, поскольку это шоссе было здешней транспортной артерией, Иссерли приходилось все время оставаться настороже, чтобы не проглядеть очередной соединяющийся с нею капилляр. Лишь немногие из таких слияний помечались, словно заслужив сей знак отличия в ходе естественного отбора, хорошо различимым указателем; прочие прикрывались деревьями. Игнорировать их — это была плохая идея, несмотря даже на принадлежавшее Иссерли право преимущественного проезда. Любой из капилляров мог выпалить на шоссе нетерпеливо подрагивающим трактором, который, окажись он прямо перед ней, пострадал бы от этой ошибки совсем немного, — Иссерли же просто размазало бы по бетону.

Впрочем, сильнее всего отвлекала ее от дела не опасность столкновения, но пленительная красота окружающего. Свечение дождевой воды в придорожной канаве; стая чаек, кружащих, следуя за сеялкой, над суглинистым полем; проблеск дождя вдали, за двумя-тремя горными вершинами; даже пролетающий над нею кулик-сорока: все они могли заставить Иссерли наполовину забыть о том, ради чего она выезжала на шоссе. Она ехала, пока солнце поднималось все выше и выше, вглядывалась в покрывавшиеся позолотой далекие фермерские дома, и вдруг совсем рядом с нею нечто, накрытое тусклой тенью, совершало метаморфозу, обращаясь из ветки дерева или груды обломков в мясистого двуногого с протянутой рукой.

Тут-то она и вспоминала о своей цели, но порою не раньше, чем пролетала мимо, едва не зацепив кончики пальцев стопщика, пугаясь так, точно пальцы эти могли, вырасти они на пару сантиметров длиннее, переломиться, точно сучья.

Ударять по тормозам было и думать нечего. Нет, нога ее оставалась мирно покоящейся на педали акселератора, машина так и продолжала ехать в веренице других, а Иссерли просто щелкала, пролетая мимо, затвором ментальной фотокамеры.

Временами, вглядевшись в сделанный ею мысленный снимок, она обнаруживала, что стопщик — самка. Самки Иссерли не интересовали, по крайней мере, в том смысле. Их пусть подбирает кто-нибудь другой.

Когда же стопщик оказывался самцом — и не очевидным хиляком, — Иссерли, как правило, возвращалась к нему. Если он производил на нее приемлемое впечатление, она при первой же безопасной возможности разворачивалась на 180 градусов — подальше от него, разумеется, ей вовсе не требовалось, чтобы он обнаружил проявленный к нему интерес. А затем, проезжая по другой стороне шоссе так медленно, как позволяло общее движение машин, оценивала его вторично.

В очень редких случаях найти его снова не удавалось: какой-то другой водитель, менее осторожный или менее разборчивый, съезжал, надо полагать, на обочину и подбирал его, пока она разворачивалась и возвращалась. Иссерли вглядывалась в то место, где полагалось стоять стопщику, и видела только пустую полоску гравия. Она заглядывала за край дороги, всматривалась в поля, в кусты — а ну как он укрылся где-нибудь, чтобы помочиться. (Все они были падки до этого.) Ей казалось немыслимым, что он исчез столь быстро: такое хорошее тело — великолепное — совершенное, — почему она проворонила свой шанс? Почему не подсадила его, едва увидев?

Временами ей было до того трудно смириться с потерей, что она ехала дальше, милю за милей, в надежде, что водитель, отнявший у нее добычу, снова ссадит ее где-нибудь. Коровы, невинно помаргивая, смотрели на нее, проносившуюся мимо в парах израсходованного впустую бензина.

Впрочем, как правило, стопщик стоял в точности там, где она в первый раз проскакивала мимо него, разве что рука его была чуть менее прямой, а одежда (если заряжал дождь) чуть более пятнастой. Приближаясь к нему с другой стороны, Иссерли могла увидеть мельком его ягодицы, или бедра, или мускулистые плечи. Ну и в позе стопщика тоже присутствовало нечто, говорившее о задиристом самомнении самца, пребывающего в прекрасном физическом состоянии.

Проезжая мимо, Иссерли окидывала стопщика прямым взглядом, дабы проверить первое свое впечатление, полностью увериться, что воображение ее не раздуло его достоинства.

И если он действительно отвечал стандартам, останавливалась и подсаживала его.

Иссерли занималась этим уже не один год. Едва ли не каждый день она выводила свою помятую красную «тойоту короллу» на А-9 и приступала к патрулированию. И даже когда ей везло на встречи и самооценка ее повышалась, Иссерли не давала покоя мысль, что последний подобранный ею попутчик может оказаться — задним числом — и последним из по-настоящему приемлемых, что, быть может, в дальнейшем никто сравняться с ним не сумеет.

По правде сказать, занятие это сопровождалось возбуждающим трепетом, без которого она уже не способна была обходиться. Рядом с ней могло сидеть какое-нибудь великолепное животное, совершенно уверенное, что оно затащит ее к себе домой, а Иссерли уже помышляла о следующем. Даже любуясь им, скользя глазами по округлостям его мускулистых плеч или по выпиравшей из-под футболки груди, смакуя мысль о том, как роскошно он будет выглядеть голым, она краем глаза поглядывала на обочину — просто на случай, если оттуда ее поманит к себе клиент намного лучше.

Нынешний день начался неудачно.

Еще не добравшись до шоссе, переезжая железнодорожные пути по эстакаде, находящейся у коматозной деревушки Ферн, она услышала, как что-то дребезжит над колесом с пассажирской стороны. Вслушалась, задерживая дыхание и гадая, что оно пытается сказать ей на своем мудреном иностранном языке. Был ли этот дребезг мольбой о помощи? Мгновенным ропотом? Дружеским предостережением? И продолжала вслушиваться, пытаясь представить, как вообще могла бы машина давать водителю понять, что ей требуется.

Красная «королла» не была лучшей из машин, какими когда-либо управляла Иссерли, и особенно скучала она по серому универсалу «ниссан», на котором осваивала искусство вождения. Он подчинялся ей тихо и спокойно, почти не шумел, и места у него сзади было предостаточно — хоть койку ставь. Однако проездила Иссерли на нем всего лишь год, а потом его пришлось отправить на автомобильное кладбище.

С тех пор она попробовала пару машин, однако они были меньше, а необходимые, сделанные на заказ и перенесенные с «ниссана» приспособления приживались в них плохо и доставляли ей немало хлопот. Вот эта красная «королла» слушалась Иссерли неохотно и временами капризничала. Нет, она, конечно, стремилась стать хорошей машиной, но у нее не получалось.

Всего в нескольких сотнях метров от пересечения с шоссе по обочине неторопливо вышагивал, подняв вверх голосующий большой палец, густоволосый юнец. Иссерли прибавила скорость, миновала его, и он лениво вскинул руку вверх, выпростав из кулака еще два пальца. Он знал ее в лицо, смутно, и она знала его, тоже смутно. Оба были местными жителями, хотя встречались только в мгновения вроде этого. Иссерли взяла себе за правило: от местных держаться подальше. Свернув в Килдари на А-9, она взглянула на часы приборной доски. Дни удлинялись быстро: всего 8:24, а солнце уже оторвалось от края земли. Небо отливало цветом в синяк, плотски-розовые облачка, плывшие за чисто белыми кучевыми, говорили, что день предстоит холодный и ясный. Снег не выпадет, однако иней будет искриться еще не один час, а ночь опустится на землю задолго до того, как воздух успеет согреться.

Если взглянуть с точки зрения работы Иссерли, ясный день вроде этого был хорош для безопасной езды, но нехорош в смысле стопщиков. Лишь на редкость закаленные экземпляры способны выходить в такой день на дорогу в рубашках с короткими рукавами, дабы показать, какие они крепыши, большинство же их будет укрыто пальто и слоями шерсти, которые затруднят для нее их оценку. Даже изможденный человек может, напялив достаточное число одежек, сойти за качка.

Машин в зеркальце заднего вида не наблюдалось, и она разрешила себе плестись по шоссе на скорости 40 миль в час, в частности, и для того, чтобы проверить, как обстоят дела с дребезжанием. Похоже, источник его сам себя починил. Конечно, думать так означало принимать желаемое за действительное, и все же, после ночи, наполненной томительной болью, дурными видениями и прерывистым сном, мысль эта была ей приятна.

Она старательно и глубоко дышала сквозь узкие, маленькие, почти не пропускавшие воздух ноздри. Воздух был свеж, морозен и слегка пьянил, точно подаваемый сквозь маску чистый кислород или эфир. Сознание ее колебалось на перепутье двух дорог: одна вела к сверхактивному бодрствованию, другая назад, ко сну. И Иссерли знала, какую оно, скорее всего, изберет, если ему вскоре не подвернется и не встряхнет его возможность наступательных действий.

Она уже проехала несколько мест, на которых обычно стояли голосующие, и ни одного не увидела. Только дорогу и широкий, пустой простор.

Три-четыре капли прибредшего невесть откуда дождя упали на ветровое стекло, и дворники размазали их, обратив в нечистые одноцветные радуги, лишившие ее возможности ясно видеть дорогу. Иссерли пустила на стекло струйку воды из скрытой в капоте бутылки, и ей показалось, что прошло бесконечно долгое время, прежде чем мир снова расчистился перед ней. Почему-то операция эта сильно утомила ее: как будто она использовала не воду, а некую жизненно важную влагу собственного организма.

Иссерли попыталась заглянуть в будущее, увидеть себя уже остановившей где-то машину, в которой с ней рядом сидел крепкий, молодой автостопщик; представить, как она тяжело дышит, прижимаясь к нему, как гладит его по волосам и обхватывает за поясницу, чтобы придать ему необходимую позу. Однако фантазии этой оказалось не достаточно, чтобы помешать векам слипаться.

И когда Иссерли уже начала подумывать, не подыскать ли ей место для стоянки и не поспать ли какое-то время, она заметила почти за линией горизонта некий силуэт. Мгновенно возбудившись, она настороженно приоткрыла веки, поправила очки. Потом проверила в зеркальце заднего вида, что у нее с лицом и волосами. Напучила на пробу алый, как губная помада, ротик.

Проезжая мимо стопщика в первый раз, она увидела, что это самец — рослый, широкоплечий и довольно небрежно одетый. Голосовал он двумя пальцами сразу — большим и указательным, но вяло, как будто простоял здесь лет уже сто. А может, ему просто не хотелось казаться слишком уж жаждущим, чтобы его подвезли.

На возвратном пути Иссерли отметила, что он довольно молод и очень коротко острижен — в шотландском тюремном стиле. Тускло-коричневая, точно грязь, одежда. Тело стопщика впечатляюще распирало куртку, хотя по причине его мускулистости или лишнего жирка — это еще предстояло выяснить.

Подъезжая к нему в третий раз, Иссерли поняла, что он на редкость высок. Стопщик смотрел прямо на нее, сообразив, возможно, что уже видел Иссерли пару минут назад: машин на дороге было мало. Тем не менее, рукой ей не замахал, просто держал ее лениво вытянутой над дорогой. Упрашивать — не его стиль.

Иссерли сбавила скорость и остановила машину прямо перед ним.

— Запрыгивайте, — сказала она.

— Ура! — бодро воскликнул он, плюхнувшись на пассажирское сиденье.

Уже по одному этому слову, выпаленному без улыбки, хотя отвечающие за улыбку лицевые мышцы в восклицании и участвовали, Иссерли кое-что о нем поняла. Он был из тех, кто от произнесения слова «спасибо» увиливает, как если бы благодарность была западней. В мире этого молодого самца Иссерли не смогла бы сделать для него ничего, что обратило бы его в должника, любой ее поступок был бы только естественным. Она остановилась, чтобы подвезти его — отлично. Почему бы и нет? Она предложила ему нечто такое, за что таксист содрал бы целое состояние, а он произнес всего лишь «Ура!», как будто Иссерли была его собутыльником и просто оказала ему пустяковую, небрежную услугу — ну, скажем, пепельницу пододвинула поближе.

— Пустяки, — отозвалась Иссерли — так, точно он ее все-таки поблагодарил. — Куда направляетесь?

— На юг, — ответил он, глядя на юг.

Прошла долгая секунда, затем он натянул поперек торса ремень безопасности, словно признал — неохотно, впрочем, — что без этого машина с места не стронется.

— Просто на юг? — поинтересовалась Иссерли, на малом ходу отъезжая от обочины и осторожно, как всегда, перебрасывая рычажок индикаторов, но не приводя в действие ни головные фары, ни дворники, ни икпатуа.

— Ну… это зависит, — ответил он. — А вы куда?

Иссерли произвела в уме быстрые расчеты, взглянула ему в лицо, чтобы понять, какое место сможет занять в них он.

— Пока не решила, — сказала она. — Для начала в Инвернесс.

— Инвернесс меня устроит.

— Но оттуда вы собираетесь отправиться дальше?

— Я всегда стараюсь заходить так далеко, как удается.

В зеркальце заднего вида внезапно появилась машина, и Иссерли пришлось прикидывать ее намерения; когда же она смогла, наконец, снова взглянуть на своего пассажира, лицо его оказалось бесстрастным. Что именно обозначали его последние слова — игривую самоуверенность? Сексуального толка намек? Или просто скучную констатацию факта?

— Долго ждали? — спросила она, в надежде вытянуть из него еще одно замысловатое замечание.

— Пардон?

Он заморгал, глядя на нее, прервав попытку расстегнуть молнию куртки. Была ли эта задача — расстегнуться, одновременно прислушиваясь к простым вопросам, — непомерно сложной для его интеллекта? Правую бровь стопщика рассекал черный струп почти зажившей ранки — приложился где-нибудь спьяну? Белки глаз чистые, голова вымыта не в таком уж и далеком прошлом, от него не пахнет — может, он просто тупица?

— Там, где я вас подсадила, — пояснила она. — Вы долго ждали?

— Не знаю, — ответил он. — У меня нет часов.

Она опустила взгляд на его ближнее к ней запястье — крупное, поросшее золотистыми волосками, с двумя тянувшимися к лицевой стороне кисти голубоватыми венами.

— Ну, а как вам показалось — долго?

Он ненадолго задумался.

— Ага.

И улыбнулся. Зубы у него, пожалуй, подгуляли.

В наружном мире солнце внезапно обрело новую силу, как если бы некое отвечающее за него учреждение заметило вдруг, что сияет оно лишь вполовину рекомендуемой мощи. Ветровое стекло засветилось, будто лампа, потопляя Иссерли и ее пассажира в ультрафиолетовых лучах, в машине стояла жара, к которой примешивалась лишь толика ухитрявшегося просачиваться в какую-то щелку ветерка. К тому же и обогреватель так и остался включенным на полную, отчего стопщик вскоре заизвивался, сдирая с себя куртку. Иссерли поглядывала на него исподтишка, наблюдая за механикой бицепсов и трицепсов, за перекатами плеч.

— Ничего, если я заброшу ее на заднее сиденье? — осведомился он, большими руками сминая куртку в ком.

— Конечно, — сказала Иссерли и отметила короткую зябь, прокатившуюся под его футболкой по мускулам, когда он повернулся назад, чтобы бросить свою куртку поверх уже лежавшей ее. Живот несколько полноват — благодаря пиву, не мышцам, — но не чрезмерно. Вздутие на джинсах выглядит многообещающе, хотя, скорее всего, большей частью благодаря мошонке.

Теперь ему стало совсем удобно, и он, откинувшись на спинку сиденья, послал Иссерли улыбку, вылепленную пожизненным употреблением грубых шотландских кормов.

Она улыбнулась в ответ, прикидывая, так ли уж важны, на самом-то деле, зубы.

Иссерли чувствовала себя все ближе пододвигающейся к принятию решения. Собственно, если быть честной, она уже прошла больше половины ведущего к нему пути, отчего дыхание ее участилось.

Она старалась помешать своим железам напитывать ее адреналином, посылая себе в нутро успокоительные сообщения, проглатывая их. Ну ладно, да, он хорош; ладно, она уже захотела его; однако сначала ей необходимо узнать о нем побольше. Избежать унижения, неминуемого, если она свяжет себя словом, позволит себе поверить, что он пойдет с ней, а потом обнаружит, что он женат или что его ждет подруга.

Если бы он хоть разговор какой-нибудь завел. Почему те, кого она желает, вечно сидят, будто воды в рот набрав, а мысленно отвергнутые ею уроды тарахтят, когда никто их не просит? Ей подвернулось однажды жалкое существо, у которого обнаружились под объемистой паркой хилые ручонки и цыплячья грудь, так оно ухитрилось рассказать ей за пару минут всю свою жизнь. А вот дюжие самцы все больше смотрят в пространство или отпускают замечания насчет жизни вообще, отбиваясь от вопросов личного свойства с рефлекторной сноровкой спортсмена.

Минута пролетала за минутой, но стопщик так и продолжал довольствоваться молчанием. Что же, по крайности, он давал себе труд приглядываться к ее телу, в частности к груди. Собственно говоря, насколько ей позволяли судить бросаемые на него искоса взгляды, встречавшиеся с его, уклончивыми, он предпочел бы, чтобы она смотрела только вперед, позволив ему неприметно оглядеть ее сверху донизу. Ладно, хорошо: пусть приглядится как следует, посмотрим, что из этого выйдет. Так или иначе, скоро поворот на Эвантон, ей нужно сосредоточиться на вождении. Иссерли чуть вытянула шею вперед, изображая преувеличенное внимание к дороге и позволяя стопщику разглядеть ее во всех подробностях.

И мгновенно ощутила на себе взгляд, заскользивший по ее телу, как еще одна разновидность ультрафиолетовых лучей, только более сильных.

Интересно, задумалась, Иссерли, какой она представляется ему, ничего не смыслящему чужаку? Заметил ли он хотя бы хлопоты, на которые она пошла ради него? Иссерли снова распрямилась, откинулась на спинку сиденья, выпятила грудь.

Заметил, будьте благонадежны.

Сиськи у нее фантастические, но, Бог ты мой, больше ей предъявить особо и нечего. Махонькая — вроде ребенка, вытягивающего шею над рулем. Интересно, сколько в ней росту? Пять футов и дюйм, наверное, когда она стоит. Странно, почему очень многие бабы с наилучшими сиськами — самые что ни на есть коротышки? Эта девка явно знает, какие у нее дыньки отросли, один ее вырез чего стоит, они только что наружу не вываливаются. Потому у нее и в машине жарища, как в печке: это чтобы можно было носить откровенную черную блузку с низким вырезом, проветривая свои буфера, выставляя их всем напоказ — ему напоказ.

А остальное все какое-то странное. Длинные костлявые руки с большими узловатыми локтями — не удивительно, что у блузки ее длинные рукава. И запястья узловатые, и кисти тоже большие. И все же, с такими сиськами…

Нет, они и вправду странные, эти кисти. Крупнее, чем можно было ждать, судя по остальному ее телу, но и узкие, вроде… вроде куриных лапок. И огрубелые, точно от долгого ручного труда — может, она на фабрике работала? Ног толком не видно, они упрятаны в кошмарные расклешенные брючки семидесятых, которые теперь снова в моду вошли, — с зеленым отливом, Иисусе-Христе, — и башмаки вроде как от «Дока Мартенса», в общем, насколько они у нее короткие, не просечешь. И все-таки, сиськи… Они похожи на… на… Он не знал, с чем их можно сравнить. Просто охеренно добрые сиськи и лежат рядышком, а на них сквозь ветровое стекло падает солнце.

Ладно, сиськи сиськами, а как насчет лица? Ну, сейчас его не разглядишь, для этого нужно, чтобы она к нему повернулась, — и все из-за ее стрижки. Волосы у нее густые, пушистые, бурые, как у хомячка, свисают прямо, он даже щек ее не видит, когда она смотрит вперед. Соблазнительно, конечно, вообразить, что за ее волосами скрывается прекрасное лицо, как у какой-нибудь поп-певицы или актрисы, да только он знает — это не так. На самом деле, когда она ненадолго повернулась к нему, лицо, типа, шокировало его. Маленькое, сердечком, как у эльфа из детской книжки, с идеальным носиком и фантастически большегубым, изогнутым ртом — ну, супермодель да и только. Но при этом, щеки одутловатые, а на носу сидят очки с самыми толстыми, какие он когда-нибудь видел, стеклами: глаза они увеличивают раза, может быть, в два.

Странная девка, это точно. Наполовину малышка из «Спасателей Малибу», наполовину старушенция.

Да и машину она ведет, как старушенция. Пятьдесят миль в час, ну никак не больше. И этот ее дешевый анорак, который на заднем сиденье валяется, ну что это такое, а? Может, у девки попросту винтиков не хватает? Чокнутая, сильно на то похоже. И говорит как-то странно — иностранка, это наверняка.

Ладно, а отодрать ты ее хотел бы?

Наверное, если представится случай. Харится она, небось, почище, чем Джанин, это уж будь уверен.

Джанин. Господи, поразительно, — стоит только подумать о ней, и на душе погано становится. Ведь секунду назад в отличном же настроении был. Добрая старушка Джанин. Если у тебя душа поет, просто подумай о Джанин. Иисусе… почему он никак не может взять да и забыть обо всем? Вон, посмотри, какие у этой девки сиськи, — прямо светятся под солнцем, как… Во, он понял, наконец, на что они похожи: на луну. Ну ладно, на две луны.

— Так чем вы занимаетесь в Инвернессе? — неожиданно спросил он.

— У меня там дела, — ответила она.

— Какие?

Иссерли на мгновение задумалась. Молчание продолжалось так долго, что она забыла, кем решила назваться на этот раз.

— Я юрист.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Как в телевизоре, что ли?

— Я не смотрю телевизор.

Что было правдой, более или менее. Только-только попав в Шотландию, Иссерли смотрела его почти непрерывно, однако теперь ограничивалась новостями, да, время от времени, тем, что показывали по нему, когда она разминалась.

— Дела уголовные? — поинтересовался он.

Иссерли коротко взглянула ему в глаза. Это была искра, которую, возможно, стоило раздуть.

— Случается, — она пожала плечами. Вернее сказать, попыталась. Пожимать плечами, когда ты ведешь машину, кунштюк на удивление сложный — физически, — особенно при ее грудях.

— Что-нибудь смачное? — гнул свое стопщик.

Иссерли, прищурившись, взглянула в зеркальце заднего вида и сбросила скорость, позволив «фольксвагену», тянувшему за собой жилой прицеп, обогнать ее.

— Что вы называете «смачным»? — осведомилась она, когда этот маневр завершился.

— Не знаю… — он вздохнул, тон его стал одновременно и скорбным, и игривым. — Ну, например, мужик убивает жену за то, что она с кем-то спуталась.

— Было кое-что и в этом роде, — неопределенно ответила она.

— И вы его упекли?

— Упекла?

— Добились для него пожизненного.

— А почему вы думаете, что я не адвокат? — усмехнулась она.

— Ну, сами знаете: бабы мужикам никогда спуску не дают.

Нет, тон его определенно становился все более странным: мрачным, даже горьким и тем не менее не лишенным ноток заигрывания. Ей пришлось основательно обдумать следующую свою реплику.

— О, против мужчин я ничего не имею, — наконец, сообщила она, перебираясь в другой ряд. — Особенно против тех, которых обманывают их женщины.

Будем надеяться, что это заставит его раскрыть карты.

Однако он молчал, немного ссутулившись. Иссерли искоса взглянула на него, но он не пожелал встретиться с ней глазами — так, точно она перешла некую грань. Иссерли опустила взгляд на его футболку. Там было написано «AC/DC», а ниже крупными буквами — «BALLBREAKER»[1]. Что это может означать, она ни малейшего представления не имела и почувствовала вдруг, что ничего в своем пассажире не понимает.

Опыт уже научил ее, что в таких случаях остается только одно — копать глубже.

— Вы женаты? — спросила она.

— Был, — без всякого выражения ответил он. На его крупной, коротко остриженной голове поблескивал под линией волос пот; большой палец оттягивал ремень безопасности, точно тот мешал ему дышать.

— Тогда вы, наверное, юристов недолюбливаете, — сказала она.

— Да нет, — ответил он. — Мы с ней просто взяли и разошлись.

— Значит, детей у вас не было?

— Детей забрала она. Ну и флаг ей в руки.

Он произнес это так, точно жена его была какой-то далекой страной с гнусными порядками, а попытки привить ей нравы общества более цивилизованного никаких плодов не приносили.

— Я вовсе не хотела лезть в ваши дела, — сказала Иссерли.

— Да все путем.

Машина катила по шоссе. Все сильнее, казалось, соединявшая их близость уступила место взаимному недовольству.

Солнце уже поднялось выше шедшего впереди автомобиля, залив ветровое стекло Иссерли сплошной белизной, грозившей стать мучительной. Лес, тянувшийся вдоль дороги с водительской стороны, поредел, а затем сменился крутым откосом, на котором кишмя кишели побеги ползучих растений и дикие гиацинты. Дорожные знаки напоминали иностранцам на нескольких не известных Иссерли языках о том, по какой стороне дороги им следует ехать.

Жара в машине грозила, того и гляди, стать удушающей, даже по меркам Иссерли, сносившей разного рода крайности без особых усилий. Очки ее начали запотевать, однако снять их она не могла: не следует ему видеть сейчас ее глаза. Неторопливая, тонкая струйка пота, стекавшая по ее шее к грудной кости, замешкалась, достигнув ложбинки между грудями. Стопщик ничего этого, казалось, не замечал — отрывочно барабанил пальцами по бедрам с внутренней их стороны в такт какому-то мотивчику, который Иссерли услышать не могла; впрочем, заметив, что она наблюдает за ним, остановился и уложил ладони поверх своих причиндалов.

Что же с ним такое случилось? Что породило эту сумрачную метаморфозу? Едва она начала понимать, какой заманчивый ей попался клиент, он словно скукожился прямо у нее на глазах: теперь это был вовсе не тот самец, которого она впустила в свою машину двадцать минут назад. Может, он просто один из тех никчемных олухов, чья сексуальная самоуверенность тает, как дым, стоит напомнить им о существовании реальных самок? Или, все-таки, кругом виновата она?

— Если вам жарко, откройте окно, — предложила Иссерли.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Иссерли осторожно нажала ногой на педаль акселератора, надеясь, что пассажиру ее это понравится. Однако он просто вздохнул и слегка вжался в спинку сиденья, похоже, незначительное увеличение скорости всего лишь напомнило ему о том, как медленно они едут, так никуда и не доезжая.

Может, не стоило ей говорить, что она юрист. Может, продавщица или воспитательница детского сада понравилась бы ему больше. Просто она приняла его за самца крутого, грубоватого, решила, что у него могла иметься пара судимостей и он захочет о них рассказать, чтобы подразнить ее, проверить на крепость. Возможно, самым надежным было назваться матерью семейства.

— Ваша жена, — еще раз попыталась она завести разговор, стараясь подделать ободряющий тон общительного самца, тон, которого он мог ждать от кого-нибудь из его собутыльников. — Дом она себе забрала?

— Да… хотя… нет… — Он глубоко вздохнул. — Мне пришлось продать его и половину денег отдать ей. Она переехала в Брэдфорд. Я остался здесь.

— Здесь — это где? — спросила она, поведя подбородком в сторону шоссе, чтобы напомнить ему, как далеко она его уже завезла.

— В Милнафуа, — он усмехнулся, словно стесняясь этого названия.

На взгляд Иссерли, название было не хуже других, может быть, даже лучше, чем «Лондон» или «Данди», которые она выговаривала с трудом. Она понимала, впрочем, что для него «Милнафуа» означало несусветную глушь.

— Там ведь и работы-то никакой нет, — сказала Иссерли, подпустив в голос интонацию прозаичного, мужественного, как она надеялась, сочувствия.

— А то я не знаю, — пробормотал он. И следом, голосом много более высоким и громким, так что она даже испугалась: — И все-таки, падать духом не следует, а?

Иссерли, не поверив своим ушам, уставилась на него — да, все так: он попытался изобразить оптимиста и потерпел полный провал. Он даже улыбочку соорудил на залитом потом лице — такую, точно понял вдруг, что слишком уж открыто признаваться в своем лентяйстве опасно, что если он скажет ей: да, я всегда жил на пособие, это может повлечь за собой серьезные последствия. Виновата ли в этом она, назвавшаяся юристом? Испугался ли он того, что она способна устроить ему крупные неприятности? Или того, что в один прекрасный день может выясниться: она обладает какой-то официальной властью над ним? Может быть, ей стоит рассмеяться, попросить у него прощения за обман и начать все сначала? Сказать, что она работает в магазине, продает компьютерные программы или женскую одежду больших размеров?

Большой зеленый знак на обочине сообщил, сколько миль осталось до Дингуолла и Инвернесса: не много. Слева от дороги земля уходила вниз, открывая вид на поблескивавший берег Кромарти-Ферта. Было время отлива, все камни и песчаные отмели повылезали наружу. На одном из камней лежал, точно севшее на мель судно, одинокий пригорюнившийся тюлень.

Прикусив губу, Иссерли понемногу смирялась со своей ошибкой. Юрист, продавщица, мать семейства: разницы не было никакой. Он ей не подходит, вот и все. Она выбрала не того, кого следовало. В который раз.

Да, теперь было совершенно ясно, куда направлялся этот здоровенный, обидчивый качок. В Брэдфорд, повидаться с женой — ну, по крайней мере, с детенышами.

Что, на взгляд Иссерли, и делало возню с ним слишком рискованной. Наличие детенышей может здорово все усложнить. Как она ни желала его — до нее только теперь начало доходить, сколько сил уже потрачено ею на то, чтобы его заполучить, — осложнения ей были решительно ни к чему. Придется от него отказаться. Пусть возвращается в свой мир.

Остаток пути оба просидели в молчании, словно стыдясь того, что не оправдали надежд друг друга.

Машин вокруг становилось все больше, Иссерли и ее стопщика уже всосала в себя чинная очередь автомобилей, которая выстроилась к подвешенному над фьордом, как туго натянутый канат, многорядному Кессокскому мосту. Еще раз взглянув на своего пассажира и увидев, что он отвернулся от нее и разглядывает раскинувшуюся по далекому берегу промышленную зону Инвернесса, Иссерли ощутила острую горечь утраты. Он всматривался в этот игрушечный, словно сошедший вместе с остальными такими же с конвейера уродливый городок с той же ненасытной увлеченностью, с какой совсем недавно любовался ее грудью. Крохотные грузовики заглатывались воротами завода — и это было всем, что ему теперь требовалось.

Перестроившись в левый ряд, Иссерли нажала на педаль акселератора, машина ее пошла быстрее, чем в любую из минут этого дня. И не только потому, что такую скорость навязал ей поток автомобилей, в котором она двигалась: Иссерли не терпелось поскорее покончить с этой историей. Усталость вернулась к ней, полная мстительных намерений: ей страшно захотелось найти при дороге какое-нибудь затененное пристанище, откинуться на спинку сиденья и хоть немного поспать.

На другом конце моста, там, где он снова соединялся с землей, Иссерли с мучительной, ревностной сосредоточенностью преодолела кольцевую развязку и выбралась из потока направлявшихся в Инвернесс машин, более чем способного затянуть туда и ее. Проделывая это, Иссерли не пыталась согнать с лица гримасу тревоги: все равно она его уже потеряла.

Впрочем, чтобы нарушить молчание последних проводимых ими вместе минут, она предложила ему на прощание маленькое утешение:

— Я провезу вас немного дальше, за поворот на Абердин. Тогда вы, по крайней мере, будете знать, что все проезжающие мимо машины идут на юг.

— Да, отлично, — бесстрастно отозвался он.

— Кто знает? — пытаясь развеселить его, сказала Иссерли. — Может быть, к наступлению темноты вы уже доберетесь до Брэдфорда.

— До Брэдфорда? — он, нахмурившись, повернулся к ней и с вызовом спросил: — С чего вы взяли, что я еду в Брэдфорд?

— Разве вы не собираетесь навестить детей? — напомнила она.

Неловкая пауза, затем:

— Я их никогда не навещаю, — с вызовом сообщил он. — Даже не знаю, где они живут. Где-то в Брэдфорде, это все, что мне известно. Джанин — моя бывшая жена — знать меня не хочет. Для нее я больше не существую.

Он смотрел вперед, на дорогу, словно прикидывая, сколько тысяч городов лежит там, на юге, и сопоставляя полученный результат с числом тех, в которые собирается заглянуть.

— Да и уехала она в Брэдфорд давно уже, — сказал он. — За это время ее и на долбаный Марс могло занести, откуда мне знать?

— Но тогда… — начала Иссерли, переключая передачу так грубо, что из коробки донесся жуткий скрежет, — куда же вы надеетесь попасть сегодня?

Ее пассажир пожал плечами.

— Глазго был бы в самый раз, — сказал он. — Там есть хорошие пабы.

Обнаружив, что взгляд ее устремлен мимо него, на указатели, извещающие о приближении зоны парковки, он сообразил, что его вот-вот высадят из машины. И это породило в нем последний, никчемный выброс необходимой для разговора энергии, топливом для которой послужила горечь.

— Сидеть все время в Алнессе, в отеле «Коммершл» с компанией старых кошелок, слушающих, как какой-то идиот распевает долбаную «Копакабану», это ж с ума можно спятить.

— Но где же вы будете ночевать?

— А у меня есть в Глазго пара знакомых, — ответил он и снова сник — похоже, последняя струйка топлива уже распылилась в воздухе. — Все, что мне нужно, — изловить одного из них. Ну так ведь должны же они где-то тусоваться. Мир невелик, а?

Иссерли вглядывалась в выраставшие впереди накрытые снежными шапками горы. Ей-то этот мир казался как раз довольно большим.

— М-м-м, — выдавила она, неспособная разделить представления своего пассажира о том, как встретит его Глазго.

Почувствовав это, он произвел короткий скорбный жест — открыл мясистые ладони, словно показывая, что в них ничего не спрятано.

— Хотя люди всегда могут тебя подвести, а? — сказал он. — Поэтому нужно иметь в запасе план Б.

И он затрудненно сглотнул, отчего адамово яблоко его вздулось так, точно в горле у него застряло яблоко настоящее.

Иссерли одобрительно покивала, стараясь не выдать своих чувств. Теперь и она обливалась потом, по спине ее пробегала, словно электрический ток, холодная дрожь. Сердце колотилось с такой силой, что груди подрагивали; она заставила себя делать один большой вдох-выдох вместо нескольких мелких, коротких. Надежно вцепившись правой рукой в руль, она глянула в зеркальце заднего вида, потом на встречную полосу дороги, на спидометр, на своего пассажира. Все было идеальным, все указывало; момент самый подходящий. Заметив ее возбуждение, он неопределенно ухмыльнулся, неуклюже сдернул ладони с бедер, как будто сообразил в ошеломлении, что от него все еще могут кое-чего ожидать. Она ухмыльнулась в ответ, подбадривая его, едва приметно кивнула, словно говоря: «Да».

А следом указательный палец ее левой руки передвинул на рулевом колесе маленький рычажок.

Он мог включать передние фары, или какие-то индикаторы, или дворники. Но не включал. А включал он спусковой механизм икпатуа, приводивший в движение скрытые в пассажирском сидении иглы, заставляя их беззвучно выскакивать из узких, смахивавших на ножны канальчиков в обшивке.

Стопщик дернулся, когда иглы — по одной на каждую ягодицу — вонзились в него, пробив ткань джинсов. В этот миг глаза его смотрели в зеркальце заднего вида, однако никто — за вычетом Иссерли — выражения их не увидел: ближайшей машиной был огромный грузовик с надписью «ФАРМФУДС»[2], но и до него было так далеко, что водитель грузовика казался глядящим сквозь тонированное ветровое стекло насекомым. Как бы там ни было, выражение это — удивленное — миг спустя исчезло; полученная стопщиком доза икпатуа свалила бы с ног и самца, куда более крупного, чем он. Он лишился сознания, и голова его откинулась назад, в мягкую лунку подголовника.

Иссерли перебросила другой рычажок, пальцы ее слегка подрагивали. Мягкая пульсация индикаторов определяла ритм ее дыхания, пока она медленно и плавно съезжала с дороги на стоянку для грузовиков. Стрелка спидометра пошла, подрагивая, к нулю, машина остановилась, двигатель заглох; а может, это она сама повернула ключ зажигания. Все было кончено.

И, как всегда бывало в такие мгновения, она увидела себя словно бы с высоты, на аэрофотоснимке, который показывал ее маленькую красную «тойоту», заключенную в маленькие асфальтовые скобки. По шоссе мимо нее прогромыхал грузовик «ФАРМФУДС».

А затем, опять-таки как всегда, Иссерли сорвалась с высотной точки обзора, головокружительно понеслась вниз и нырнула в собственное тело. Затылок ее впечатался в подголовник — намного жестче, чем башка стопщика, — она судорожно вздохнула. Вцепилась, глотая воздух, в рулевое колесо, как будто оно могло удержать ее от дальнейшего падения — в самое чрево планеты.

Возвращение на землю всегда занимало какое-то время. Она считала свои вдохи и выдохи, постепенно понижая их частоту до шести в минуту. Потом оторвала ладони от руля, положила их на живот. По непонятной причине это неизменно ее успокаивало.

Когда приток адреналина в кровь наконец ослаб, Иссерли, немного успокоившись, занялась подручной работой. По шоссе в обоих направлениях пролетали, гудя, машины, однако она могла только слышать их, не видеть. Все окна ее «тойоты» приобрели после нажатия на кнопку приборной доски цвет темного янтаря. Сознательно Иссерли не нажимала на нее ни разу; должно быть, это происходило само собой, как только в кровь ее выплескивался адреналин. Она помнила одно: когда наступало такое мгновение, как сейчас, окна оказывались темными.

Что-то тяжелое пронеслось, сотрясая землю, мимо, на миг накрыв ее машину черной тенью. Иссерли подождала, когда оно удалится.

А дождавшись, открыла бардачок и достала из него парик. Парик самца со светлыми вьющимися волосами. Она повернулась к сохранявшему полную неподвижность стопщику, осторожно натянула парик на его голову, убрала за ухо торчавший в сторону локон, поерошила клевками острых ногтей челку, устраивая ее на лбу. Потом отодвинулась, обозрела полученный результат и внесла в него несколько мелких поправок. Стопщик уже сильно походил на всех остальных, подбиравшихся ею на дорогах; позже, раздетый догола, он станет более-менее неотличимым от них.

Иссерли выудила из бардачка пригоршню самых разных очков, выбрала подходящие, нацепила их на нос стопщика и заправила дужки за уши.

И наконец стянула с заднего сиденья анорак (при этом куртка стопщика соскользнула на пол). Собственно, это была лишь половина анорака, передняя ее часть, заднюю отрезали и выбросили. Иссерли пристроила этот подбитый мехом фасад на верхнюю половину тела стопщика, подоткнула рукава под его руки, расправила по плечам половинку капюшона.

Все, он готов к дороге.

Иссерли нажала на кнопку, и янтарные стекла начали выцветать — это походило на запущенный обратным порядком процесс разложения света. Наружный мир стал холодным и ярким. Движение на шоссе временно ослабло. Икпатуа будет действовать в полную силу еще часа два, а до дома ей добираться всего пятнадцать минут. И — времени еще только 9.35. Что же, это успех.

Она повернула ключ зажигания. Когда заработал двигатель, Иссерли снова услышала встревоживший ее утром дребезг.

Вернувшись на ферму, нужно будет выяснить, в чем там дело.

2

На следующий день Иссерли проездила под дождем и мокрым снегом несколько часов, прежде чем нашла то, что ей требовалось. В такую погоду все приемлемые самцы предпочитали отсиживаться под крышей.

Она вглядывалась сквозь ветровое стекло в дорогу с таким напряженным вниманием, что мерное движение дворников едва не вогнало ее в гипнотический транс, но видела лишь призрачные габаритные огни исхлестанных дождем машин, ползущих в полуденных сумерках.

Единственными пешеходами, но отнюдь не автостопщиками, какие повстречались ей за все утро, — неподалеку от туннеля, ведущего к Инвергордону, — была парочка коренастых телков с коротко остриженными головами и пластиковыми ранцами, шкандыбавших, расплескивая воду, по сточной канаве. Школьники, подумала она, опоздали на урок или прогуливают его. Когда Иссерли проезжала мимо, они повернули к ней лица и закричали что-то — с таким густым акцентом, что она ни слова не поняла. Их мокрые головы походили на пару очищенных картофелин; руки казались упрятанными в перчатки из зеленой фольги — в пакеты хрустящего картофеля. Иссерли смотрела в зеркальце заднего вида, как их ковылявшие вдоль дороги тела уменьшаются с расстоянием, обращаются в красочные пятна и тонут в сером хлебове дождя.

В четвертый раз проезжая мимо поворота на Алнесс, она все еще не могла поверить в то, что никого здесь не видит. Обычно это было очень хорошее место, поскольку многие водители не желали подсаживать в свои машины людей, в которых можно было заподозрить жителей Алнесса. Не так давно один благодарный стопщик объяснил Иссерли, в чем тут дело: Алнесс, сказал он, прозвали «маленьким Глазго», из-за него и все эти места получили «дурную славу». Разжиться запрещенными законом фармакологическими веществами не составляло в этом городке никакого труда, а отсюда — и битые окна, и слишком рано рожающие девочки. В сам Алнесс Иссерли ни разу не заглядывала, хоть и стоял он всего в миле от шоссе. Просто проезжала мимо него по А-9.

Сегодня она проделывала это снова и снова, надеясь увидеть наконец одного из тамошних обожающих кожаные куртки блудодеев стоящим, подняв вверх большой палец и ожидая кого-нибудь, кто отвезет его в местечко получше. Но так никого и не увидела.

Она поразмыслила, не забраться ли ей подальше, не пересечь ли фьорд, чтобы попытать счастья за Инвернессом. Там она, вполне вероятно, сможет найти стопщиков более основательных и упорных, чем те, что живут ближе к ее дому, — с термосами и картонными плакатиками, на которых написано «АБЕРДИН» или «ГЛАЗГО».

Обычно Иссерли ничего не имела против того, чтобы проделывать в поисках нужного ей самца долгий путь: ей случалось доезжать, прежде чем она поворачивала назад, и до самого Питлохри. Однако сегодня суеверный страх не позволял ей сильно удаляться от дома. Мало ли что может случиться в такую мокреть. Ей вовсе не улыбалось застрять где-нибудь с немощно взбивающим воды потопа мотором. Да и кто сказал, что она обязана привозить кого-либо домой ежедневно? Одного в неделю — и того хватило бы для удовлетворения любых разумных требований.

Около полудня Иссерли сдалась и поворотила на север, утешаясь мыслью, что, если она решительно заявит вселенной: с меня хватит, я больше ни на что не надеюсь, — та, глядишь, и подбросит ей что-нибудь.

И точно, вблизи щита, который приглашал водителей посетить живописные приморские деревни, раскинувшиеся вдоль В-9175, она заметила жалостного на вид двуногого, который тыкал в сырой воздух большим пальцем, глядя на презрительно проезжавшие мимо него машины. Он стоял по другую сторону дороги, освещаемый фарами летевших навстречу ее «тойоте» машин. Иссерли не сомневалась, что, когда она развернется и подъедет к нему, он так там стоять и будет.

— Здравствуйте! — зазывно произнесла она, распахивая перед ним пассажирскую дверцу.

— Слава Иисусу! — воскликнул он и, опершись одной рукой о кромку дверцы, всунул в машину мокрое лицо. — Я уж начал думать, что в мире нет справедливости.

— Это почему же? — спросила Иссерли. Кисти рук у него были большие, хорошей формы. Грязные, правда, ну да ничего, их можно будет отмыть детергентом.

— Я всегда автостопщиков подвожу, — заявил он, словно опровергая злобное клеветническое обвинение. — Всегда. Ни одного не пропускаю, если у меня в фургончике место есть.

— Я тоже, — заверила его Иссерли, гадая, долго ли он намеревается стоять так, впуская дождь в ее машину. — Запрыгивайте.

Стопщик влез в машину, его большое мокрое гузно плюхнулось на сиденье, будто на дно спасательной лодки. Он еще и дверцу закрыть не успел, как от него повалил пар; невзрачная одежда его промокла насквозь и поскрипывала, точно замша, пока он устраивался поудобнее.

Он был старше, чем ей показалось с первого взгляда, но в дело годился. Разве морщины имеют значение? Не должны бы: в конце концов, глубже кожи они не уходят.

— И что происходит, когда один-единственный растреклятый раз мне требуется, чтобы подвезли меня? — гневно осведомился он. — Я волокусь, весь обоссанный дождем, половину треклятой мили до шоссе, и думаете, хоть одна поганая тварь останавливается ради меня?

— Ну… — улыбнулась Иссерли, — я-то остановилась, разве нет?

— Ага… Да только ваша машина была, чтоб вы знали, две тысячи, мать ее, пятидесятой, — ответил он, покривившись так, точно она не поняла самой сути им сказанного.

— А вы считали? — игривым тоном осведомилась Иссерли.

— Ага, — он вдохнул. — Ну, так, знаете, в прикидку.

Он потряс головой, с его кустистых бровей и густой челки полетели капли воды.

— Сможете ссадить меня где-нибудь около Томич-Фарм?

Иссерли быстро прикинула — даже при медленной езде у нее останется на то, чтобы прощупать его, всего десять минут.

— Конечно, — ответила она, любуясь стальной крепостью его шеи и шириной плеч, — нет, отказываться от него всего лишь из-за возраста не стоит.

Он удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, однако через пару секунд на его щетинистом, лопатообразном лице обозначился проблеск недоумения. Почему стоим?

— Ремень, — напомнила Иссерли.

Он пристегнулся — с таким видом, будто она потребовала от него поклониться три раза богу, которого выбрала сама.

— Смертоносная ловушка, — иронически пробормотал он, поерзывая в облачке валившего от него пара.

— Не я ее выдумала, — ответила Иссерли. — Я просто не могу позволить, чтобы меня остановила полиция, вот и все.

— А, полиция, — усмехнулся он так, точно она призналась, что боится мышей или коровьего бешенства. Впрочем, в голосе его присутствовала и нотка отеческой снисходительности, а кроме того, он на пробу покрутил плечищами, словно показывая, что смирился с ограничением его свободы.

Иссерли, улыбнувшись, отъехала от обочины, положив ладони на самый верх руля, чтобы показать ему свои груди.

Ты бы с ними поаккуратнее, думал ее пассажир. А то еще отвалятся.

И ты с ней тоже поаккуратнее, этой девахе позарез охота, чтобы с ней чего-нибудь сделали — при таких-то толстых очках и без подбородка. Никки, собственная его дочь, тоже не перл красоты, и, если честно, она даже то немногое, что ей по этой части досталось, в дело пустить не умеет. И все-таки, если она и впрямь учится в Эдинбурге на адвоката, а не просто спускает на бухло все денежки, какие он ей посылает, может, ему от нее в конце концов какая-то польза и будет. Типа, возьмет она да и отыщет лазейки в правилах ЕС.

Интересно, а чем эта деваха на корочку хлеба зарабатывает? Руки у нее какие-то неправильные. Да чего там, просто ненормальные руки. Наверное, покалечила их на какой-то тяжелой работе, когда была еще слишком мала, чтобы с ней справляться, и слишком глупа, чтобы жаловаться. Курей ощипывала или рыбу потрошила.

Живет она где-то у моря, это наверняка. Пахнет им. Денек сегодня свежий. Может, работает у кого-то из здешних рыбаков. Тот же Маккензи баб берет, если они достаточно крепкие и не шибко скандальные.

Она как, скандальная?

Крутая, это точно. Наверное, много чего навидалась, при ее-то внешности, пока росла в одной из прибрежных деревушек. В Балинторе. В Хилтоне. В Рокфилде. Нет, только не в Рокфилде. В Рокфилде он всех до единого знает.

Сколько ей лет? Может, и восемнадцать. А рукам сорок. Машину она ведет, точно шаткий прицеп, нагруженный сеном, по узкому мосту перевозит. И сидит так, будто ей в задницу кол воткнули. Будь она малость покороче, ей пришлось бы под себя пару подушек подкладывать. Может, стоит ей это присоветовать — а она ему за такой совет голову откусит. Да оно, скорее всего, и незаконно. Правила дорожного движения, пункт номер три миллиона шестьдесят. Она побоится сказать им, куда эти правила лучше засунуть. Будет мучиться, а терпеть.

И ведь мучается же. Видно по тому, как она руками и ногами шевелит. И печку врубила на полную. Может, она по дороге сюда натворила чего? В чужую машину врезалась, а? Что же, кишка у нее не тонка, коли она дальше поехала. Крутая птичка.

Может он помочь ей отвертеться?

Может она ему на что-нибудь сгодиться?

— Вы ведь у моря живете, я прав? — спросил он.

— Как вы догадались?

Вопрос Иссерли удивил: разговора с ним она пока не заводила, полагая, что ему требуется побольше времени, чтобы оценить ее тело.

— По запаху, — честно ответил он. — От вашей одежды морем пахнет. Дорнох-Ферт? Мари-Ферт?

Он попал в самую точку, и Иссерли это встревожило. Она ничего такого не ожидала: его прищур, походившая на гримасу полуулыбка вполне могли принадлежать какому-нибудь тупице. На рукаве его поношенной виниловой куртки сидело черное пятнышко машинного масла. Загорелое лицо покрывали бледные шрамики, придававшие ему сходство со стеной, с которой кто-то начал стирать рисунок, но до конца не стер.

Из двух его догадок Иссерли выбрала неправильную.

— Дорнох, — сказала она.

— Чего-то я вас там не видел, — сказал он.

— Я туда всего несколько дней назад перебралась, — сказала она.

Машина Иссерли уже нагнала вереницу других, проехавших мимо этого стопщика. Длинная цепочка габаритных огней тянулась, уходя вдаль. Вот и хорошо. Иссерли переключилась на первую передачу, машина сбросила скорость и теперь просто ползла.

— Работаете? — спросил он.

Мозг Иссерли уже заработал в полную силу, почти не отвлекаясь на шедшие по шоссе машины. Перед ней, решила она, человек, который, по-видимому, знает здесь людей всех мыслимых профессий — по крайней мере, тех, к которым он не относится с пренебрежением.

— Нет, — ответила она. — Я безработная.

— Чтобы получать пособие, нужно постоянное место жительства, — мгновенно сообщил он, снова попав в самую точку.

— Я предпочитаю обходиться без пособия, — сказала Иссерли, поняв наконец, что он за человек, и решив, что такой ответ должен ему понравиться.

— Значит, ищете работу?

— Да, — ответила она, снова сбрасывая скорость, чтобы пропустить вперед чистенькую белую малолитражку. — Правда, насчет образования у меня не густо. На этот счет я не сильна.

— Трубачей собирать не пробовали?

— Трубачей?

— Ну да. Это часть моего бизнеса. Люди вроде вас собирают их, а я продаю.

Иссерли на несколько секунд задумалась, пытаясь понять, достаточно ли у нее информации, чтобы продолжать разговор.

— А что такое трубачи? — наконец спросила она.

Он улыбнулся ей сквозь пелену облекавшего его парка.

— Да моллюски такие. Если задержитесь здесь, непременно их увидите. Вообще-то, у меня с собой есть один.

Он слегка скособочился, показав ей мясистую ягодицу, порылся в кармане брюк.

— Вот он, голубчик, — сказал пассажир и поднял на уровень ее глаз ладонь, на которой лежала тусклая серая ракушка. — Я всегда таскаю одного с собой, чтобы людям показывать.

— Очень предусмотрительно, — похвалила его Иссерли.

— Вообще-то, показывать не его самого, а размер, который мне требуется. Встречаются совсем крохотули — понимаете? — с горошину, ну так с ними и возиться не стоит. А вот такие большие ребята, они в самый раз.

— И что, я могу просто собирать их и получать за это деньги?

— Ну да, проще простого, — заверил ее он. — Дорнох самое то место, их там миллионами можно набирать, если выходить на берег в подходящее время.

— Подходящее — это какое? — спросила Иссерли. Она надеялась, что пассажир снимет наконец куртку, но ему, похоже, нравилось медленно пропариваться и потеть.

— Ну, все, что вам нужно, — ответил он, — это обзавестись книжкой, в которой время приливов-отливов расписано. Ее продают в Управлении береговой охраны — семьдесят пять пенсов стоит. Вы смотрите в ней, когда отлив самый низкий, идете на берег и гребете их лопатой. А набрав побольше, звякаете мне, я приезжаю и забираю их.

— И сколько они стоят?

— Много — во Франции и в Испании. Я продаю их поставщикам ресторанов, так им этих ребят всегда мало оказывается, особенно зимой. Сборщики-то в основном только летом работают, понимаете?

— Потому что зимой слишком холодно, чтобы их собирать?

— Для многих слишком. Но вы справитесь. Только, мой вам совет, надевайте резиновые перчатки. Тонкие, в каких женщины посуду моют.

Иссерли едва не спросила, сколько может заработать на трубачах она, а не он; этот человек обладал способностью заставлять ее думать о возможностях, на самом-то деле нелепых. Пришлось напомнить себе, что интересует ее прежде всего он, не она сама.

— Так что, торговля трубачами приносит вам хорошие деньги? Вам же, наверное, семью содержать приходится, так?

— Да я много чем занимаюсь, — ответил он, проводя металлической расческой по густым волосам. — Покрышки для силосных загрузчиков продаю. Креозот. Краску. Жена верши для лобстеров плетет. Не так чтобы для лобстеров — долбаных лобстеров нынче, почитай, уж и не осталось. Но американские туристы верши берут, если раскрасить их покрасивее. Сын тоже трубачей собирает. И машины чинит. Он бы с дребезгом в вашем шасси в один миг разобрался.

— Вряд ли мне это по карману, — резко ответила Иссерли, вновь приведенная в замешательство его приметливостью.

— А мой сын много не запрашивает. Дешево и сердито. Он только за работу берет. Через его гараж куча машин проходит. Одна выехала, другая въехала. Гений.

Для Иссерли это никакого интереса не представляло. Один гений у нее уже имелся, на ферме. Был готов для нее на все и когтей особо не показывал — во всяком случае, пока.

— А как же ваш фургончик? — спросила она.

— Да ну, сын и его починит. Когда руки дойдут.

— Где он, его гараж?

— Примерно в полумиле от места, на котором вы меня подобрали, — хрипло ответил пассажир и стоически ухмыльнулся. — Катил я домой чуть ли не с тонной трубачей в кузове, полдороги проехал, и тут долбаный двигатель просто взял да и сдох. Ничего, мой мальчишка с ним разберется. От него проку больше, чем от всей Автомобильной ассоциации. Когда он в настроении.

— У вас есть визитка — ваша или сына? — вежливо поинтересовалась Иссерли.

— Сейчас, — пробормотал он, снова приподняв над сиденьем мясистое тулово, которому, как уже выяснилось окончательно, инъекция икпатуа не грозила, и вытащив из кармана пачку помятых, поблекших картонных прямоугольничков с загнувшимися уголками. Перетасовав их, будто игорные карты, он выбрал два и уложил их на приборную доску.

— Одна моя, другая сына, — сказал он. — Если надумаете собирать трубачей, позвоните. Я беру любые количества от двадцати кило и выше. Если за один день столько не наберется, за два-три — точно.

— А они не испортятся?

— Им, чтобы издохнуть, неделя требуется. Вообще-то оно и лучше — помариновать их немного, чтобы из них лишняя вода вышла. Только держите их в запертой сумке, не то они выползут и спрячутся под вашей кроватью.

— Я это запомню, — пообещала Иссерли.

Дождь начинал стихать, она замедлила движение дворников. Серое небо светлело.

— До Томич-Фарм уже рукой подать, — сказала она.

— Еще пара сотен ярдов и я приехал, — отозвался, отстегивая ремень безопасности, продавец трубачей. — Огромное вам спасибо. Вы — маленькая самаритянка.

Иссерли остановила машину там, где он попросил, и пассажир вылез наружу, на прощание по-дружески сжав большой лапой ее руку — прежде, чем она поняла, что происходит. Если он и заметил, как тверда и худа ее рука, то ничем этого не показал. Неторопливо уходя от машины, он помахал один раз поднятой над плечом ладонью, но не обернулся.

Иссерли смотрела ему вслед, ощущая неприятное покалывание в руке. Когда он скрылся из глаз, она перевела взгляд на зеркальце заднего вида, чтобы отыскать проем в потоке машин. О пассажире своем она уже забыла, все, что осталось от него в ее памяти, — это решение мыться и одевать свежую одежду каждый раз, как она будет возвращаться с утренней прогулки по берегу фьорда.

Индикатор тикал, машина снова катила по шоссе, Иссерли смотрела вперед.

Второй автостопщик поджидал ее совсем недалеко от дома — так недалеко, что ей пришлось основательно порыться в памяти, дабы увериться, что никогда прежде она его не видела. Он был молод, чуть низковат, с нависшими бровями и выкрашенными почти в белый цвет волосами. Несмотря на холод и не желавший прекращаться дождь, одет он был всего лишь в футболку и камуфляжные армейские штаны. Худощавые, но мускулистые предплечья были обезображены нечеткими татуировками: не глубже кожи, снова напомнила себе Иссерли.

В конце концов, неторопливо приближаясь к нему с южной стороны, она решила, что раньше с ним не встречалась.

Стоило ему усесться в машину, как Иссерли поняла: никакого добра эта встреча ей не сулит. Ей стало казаться, что одно лишь присутствие его отменяет законы физики — что электроны, скажем, начали вибрировать намного быстрее, метаться по машине, рикошетом отскакивая от ее стен, точно обезумевшие насекомые.

— Мимо Редкасла не поедете?

Иссерли окатил кисловатый запашок спиртного.

Она покачала головой:

— Инвергордон. Если вас это не устраивает, то…

— Не, клево.

Он пожал плечами, пристукивая запястьями по коленям, словно следуя ритму встроенного в него плеера.

— Ладно, — сказала Иссерли и отъехала от обочины.

Машин на шоссе было мало — жаль, это плохой знак.

Кроме того, она обнаружила, инстинктивно ухватилась за руль так, что локти свисли вниз, загораживая от пассажира ее груди. И это тоже было плохим знаком.

Впрочем, он все равно пожирал их глазами.

Бабы так не одеваются, думал он, если только им перепихнуться не приспичит.

Главное, пусть не ждет, что он ей заплатит. Как та шалава в Галашилсе. Купишь им выпивку, и они уже думают, что с тебя можно двадцать фунтов содрать. Он что, на лузера похож?

По дороге на Инвергордон клевое местечко есть, «Академия» называется. Тихое. Вот пускай там у него и отсосет. Так хоть на ее корявую рожу любоваться не придется.

Титьки ее будут у него между ног болтаться. Если хорошо поработает, он их малость потискает. А поработает она как надо. Она вон уж и дышит неровно, будто сука течная. Не то что та шалава в Галашилсе. Этой что ни дай, довольна будет. Уродины они всегда такие, разве нет?

Хотя он, конечно, не из тех мужиков, на которых только уродины и западают.

Просто, вот он, вот она. Это как сила природы, верно? Закон гребаных джунглей.

— И куда же путь держите? — весело поинтересовалась Иссерли.

— Да просто не могу в одном месте торчать, мозги пухнут.

— Стало быть, перебираетесь с одной работы на другую?

— Тут ваще никакой работы не найти. Нет тут такой херовины.

— А правительство тем не менее ждет, что искать ее вы будете, так?

Это проявление сочувствия на него большого впечатления не произвело.

— Они, суки, меня на гребаную учебу пристроить хотели, — неожиданно вскипел он. — Иди, говорят, найди каких-нибудь старых пердунов, пускай они тебе все мозги засрут ремонтом центрального отопления, а мы тогда правительству скажем, чтоб пособие оно тебе больше не давало, идет? Плата за молчание, мать их. Прикинь.

— Отстой, — согласилась Иссерли, надеясь, что это слово из его лексикона.

Дышать в машине становилось нечем. Каждый кубический миллиметр разделявшего их пустого пространства заполнялся его смрадным дыханием. Решение необходимо было принять как можно быстрее; кончики ее пальцев зудели от желания ударить по рычажку икпатуа. Однако следовало сохранять — и любой ценой — выдержку. Поддашься порыву — накличешь беду.

Несколько лет назад она всадила иглы в стопщика, спросившего у нее, проведя в машине меньше двух минут, как ей понравится получить по толстому болту в каждую дырку. Английский ее был тогда намного беднее нынешнего, ей потребовалось время, чтобы понять: речь идет вовсе не о слесарных работах. А когда она поняла, стопщик уже вытащил из штанов пенис. Она запаниковала и уколола его. Это было очень плохое решение.

Полиция разыскивала дурня несколько недель. Его фотографию показывали по телевизору, напечатали не только в газетах, но даже в особом журнале для бездомных. Он описывался как человек уязвимый и ранимый. Жена и родители обормота молили всех, кто мог его видеть, связаться с ними. И уже через несколько дней, несмотря на то, что Иссерли подобрала его в уединенном, как она полагала, месте, полиция сосредоточилась на поисках серого универсала «ниссан», за рулем которого сидела, скорее всего, женщина. Иссерли пришлось отсиживаться на ферме целую, как ей показалось, вечность. Ее верный автомобиль отдали в распоряжение Енселя и тот раздраконил его, чтобы оборудовать вторую по качеству машину фермы — кошмарного монстрика, именовавшегося «ладой».

— Ошибиться может каждый, — утешал Иссерли Енсель, пока они трудились в поте лица над тем, чтобы вернуть ее на дорогу, — руки у него были испачканы черной смазкой, глаза налились кровью от постоянной возни со сварочным аппаратом.

Но Иссерли все равно считала, что опозорилась дальше некуда, и даже сейчас, вспоминая о своем промахе, она невольно крякала от стыда. Больше такого не случится, никогда.

Они уже ехали по участку А-9, который переделывали в двухрядный; по обеим сторонам шоссе мелькали громыхающие металлические динозавры, люди в одинаковых рабочих спецовках, груды земли. Шум здесь стоял изрядный, но ее он почему-то успокаивал.

— Вы ведь не из этих краев, верно? — спросила Иссерли, возвышая голос, чтобы покрыть им грохот врезавшихся в землю огромных железных ножей.

— Да уж поближе вашего к ним народился, поспорить могу, — насмешливо ответил он.

Эту колкость она пропустила мимо ушей, решив не выходить за рамки разговора, который позволил бы выяснить его семейные обстоятельства, но тут он испугал ее, неожиданно начав буйно крутить на дверце ручку, опускающую стекло.

— Э-гей, Ду-уги-и-и! — завопил он в дождь, размахивая высунутой в окно рукой со сжатым кулаком.

Иссерли, взглянув в зеркальце дальнего обзора, увидела крепыша в ярком желтом комбинезоне, стоявшего рядом с бульдозером, неуверенно маша им вслед рукой.

— Друган мой, — объяснил, поднимая стекло, ее пассажир.

Иссерли глубоко вздохнула, стараясь заставить сердце биться помедленнее. Совершенно ясно, что забрать его она не сможет, шанс упущен. Женат ли он, есть ли у него дети — все мгновенно утратило значение, да по зрелом размышлении, если он и одинок, ей вряд ли удалось бы выяснить это.

Главное сейчас — перестать задыхаться и избавиться от него!

— Они настоящие? — спросил он.

— Пардон? — без перебоя в дыхании она могла выговорить только одно слово.

— Ну эти, которые у вас спереди торчат, — уточнил он. — Буфера.

— Это… все, дальше я ехать не могу, — сказала она, сдавая машину к середине шоссе. Провидение смилостивилось, приведя ее к «Гаражу Донни» в Килдари. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» значилось на его рекламном щите.

— Вы ж сказали — Инвергордон, — запротестовал пассажир, но Иссерли уже пересекала противоположную полосу, направляя машину в пространство между гаражом и бензиновыми колонками.

— У меня что-то стучит в шасси, — сказала она. — Вы разве не расслышали?

Голос ее был хрипл и неровен, однако теперь это никакого значения не имело.

— Пусть здесь посмотрят в чем дело. Вдруг это опасно.

Машина встала. В магазинчике «Гаража Донни» за его перегруженными товаром витринами кипела какая-то жизнь: голоса, скрежет дверцы холодильника, звон бутылок.

Иссерли повернулась к пассажиру и мягко указала назад, на А-9.

— Попробуйте удачи вон там, — порекомендовала она. — Это хорошее место. Водители сбрасывают скорость, приближаясь к нему. А мне необходим техосмотр. Если вы еще будете там, когда все закончится, я, может быть, подвезу вас дальше.

— Ладно, не напрягайтесь, — глумливо ухмыльнулся он, однако из машины вылез. И пошел к шоссе.

Иссерли открыла свою дверцу, выбралась наружу. Когда она выпрямилась, спину ее пронзила боль. Она ухватилась за крышу машины, потянулась, глядя, как Бровастый, ссутулясь, пересекает шоссе и приближается к сточной канаве на дальней его стороне. Капли пота на ее лице подрагивали под холодным ветерком, словно вбивавшем кислород прямо ей в нос.

Ладно, теперь ничего плохого ожидать не приходится.

Она вытянула из держателя бензоколонки штуцер — здоровенный, — управляться с ним одной узкой лапкой было трудно. Не хватало не силы, а просто ширины ладони. Чтобы вставить его в маленькое отверстие бензобака, Иссерли потребовались обе руки. Внимательно следя за экранчиком управляемой компьютером колонки, она перелила в бак ровно на пять фунтов бензина. Пять ноль-ноль. Затем, вернув штуцер на место, вошла в контору и расплатилась одной из пятифунтовых бумажек, которые держала при себе именно для этой цели.

Все заняло три минуты. Выйдя из конторы, Иссерли тревожно пошарила глазами по противоположной стороне шоссе, отыскивая зеленую с белым фигуру Бровастого. Ее там не было. Невероятно, но кто-то уже успел подобрать его.

Всего через пару часов, ближе к вечеру, в наступавших сумерках — а именно, в половине пятого, — Иссерли, вразумленная историей с Бровастым, случившейся в такой близи от ее дома, и проехавшая миль сорок пять на юг, — за Инвернесс, почти до самого Томатина — повернула назад, так никого и не подыскав.

Ей доводилось, и нередко, подсаживать автостопщика спустя немалое время после наступления темноты, — тут все зависело от ее водительской выносливости и увлеченности охотой. Однако одна-единственная унизительная для нее встреча могла потрясти ее настолько, что Иссерли старалась как можно скорее вернуться на ферму, чтобы подумать, попытаться понять, в чем она оплошала и что могла сделать, чтобы себя защитить.

И сейчас, ведя машину, она гадала, не потряс ли ее именно так Бровастый.

А понять это было трудно, потому что собственные эмоции всегда оставались для нее тайной за семью печатями. Всегда, даже на родине — даже в детстве. Мужчины вечно твердили, что не могут в ней разобраться, но ведь и Иссерли тоже разобраться в себе не могла, и ей, как и всем прочим, приходилось подбирать к себе ключи. В прошлом вернейшим признаком того, что эмоции рвутся из нее наружу и не могут вырваться, были неожиданные, ничем не оправданные приступы гнева, нередко приводившие к прискорбным последствиям. Теперь, когда пора взросления миновала, эти вспышки отошли в прошлое. Теперь она умела управлять своей гневливостью, и это было очень неплохо, — с учетом того, что стояло на карте. Однако это означало также, что ей стало еще труднее догадываться о том, в каком именно состоянии она пребывает в данную минуту. Ей удавалось порой углядеть свои чувства, но лишь мельком, уголком глаза, как свет далеких фар, отражаемый боковым зеркальцем. Только не вглядываясь в них прямо, в открытую, получала она шанс различить их.

В последнее время Иссерли начала подозревать, что чувства заглатываются ее организмом, перевариваются и обращаются в чисто физические симптомы. Боли в спине, утомляемость глаз внезапно усиливались без всякой на то причины, — возможно, как раз потому, что ее что-то сильно разволновало.

Другой показательный признак сводился к тому, что Иссерли приводили порою в отчаяние вещи совершенно заурядные, — переполненный школьный автобус, к примеру, обгонявший ее в хмурый послеполуденный час. Если она находилась в приличной форме, маячившее перед ней огромное щитовидное окно, заполненное глумливыми физиономиями жестикулирующих подростков, ее нимало не волновало. А вот сегодня это зрелище, нависавшее над ней, точно изображение на огромном киноэкране, за которым ей пришлось покорно тащиться многие мили, угнетало Иссерли неимоверно. То, как они корчили рожи и гримасничали, как протирали грязными ладонями запотевшее окно, представлялось ей проявлениями недоброжелательства, направленного лично на нее.

В конце концов, автобус покинул А-9, оставив Иссерли влачиться за таинственным красным «седаном», как две капли воды похожим на ее собственный. Ей начинало казаться, что она так и останется на шоссе, в этой веренице машин, до скончания дней. Мир быстро темнел по углам.

Да, она расстроена, решила, наконец, Иссерли. Спина болит, копчик болит, глаза покалывает после стольких часов напряженного вглядывания в дождь сквозь толстые линзы. Если она сдастся и поедет домой, то сможет снять очки, дать глазам отдых, полежать, свернувшись в клубок, на кровати, а там, глядишь, и заснуть: каким это было бы блаженством! Пустяковые земные блага, утешительные призы, приглушающие боль неудачи.

Однако в Дэвиоте ей попался на глаза рослый, поджарый самец с рюкзаком, державший перед собой картонку с надписью «ТУРСО». Выглядел он недурно. После обычных двух проездов Иссерли остановилась, проскочив мимо него ярдов на двенадцать. И смотрела в зеркальце заднего вида, как он бежит к ней, подбрасывая плечами рюкзак.

Должно быть, очень сильный, подумала она, потянувшись к ручке пассажирской дверцы, раз может бегать так быстро с тяжелым рюкзаком.

Поравнявшись с машиной, он замялся у открытой Иссерли дверцы, придерживая свою слишком ярко раскрашенную поклажу длинными бледными пальцами. И улыбнулся, словно извиняясь, — рюкзак его превосходил размерами Иссерли и на заднем сиденье явно не поместился бы.

Она вылезла из машины, открыла багажник, как всегда пустой, если не считать канистры с топливом и маленького огнетушителя. Совместными усилиями они загрузили туда его ношу.

— Большое вам спасибо, — сказал он серьезным, звучным голосом, обязанным своим происхождением, что мгновенно поняла даже Иссерли, отнюдь не Соединенному Королевству.

Она вернулась на водительское сиденье, он опустился на пассажирское, и машина тронулась с места как раз в тот миг, когда солнце скрылось за горизонтом.

— Я рад, — сообщил он, наполовину бессознательно переворачивая плакатик надписью «ТУРСО» вниз и укладывая его на обтянутые оранжевыми тренировочными штанами колени. — Не так-то легко поймать машину после наступления темноты.

— Людям нравится видеть то, что они получают, — согласилась Иссерли.

— Это понятно, — ответил он.

Иссерли откинулась на спинку сиденья, распрямила руки, — дабы он получше разглядел то, что может получить.

С этой машиной ему повезло. Получается, что к ночи он сможет попасть в Турсо, а завтра и на Оркнеи. Конечно, до Турсо еще ехать и ехать, больше ста миль в северном направлении, однако машина, делая в среднем миль пятьдесят в час — да пусть и сорок, как эта, — теоретически способна покрыть такое расстояние меньше, чем за три часа.

Правда, он пока не спросил у нее, куда она направляется. Не исключено, что она подвезет его немного, а после скажет, что дальше им не по пути. Впрочем, она поняла, по-видимому, смысл сказанного им о том, как трудно поймать машину в темноте, а из этого следует, что она не собирается высаживать его на дорогу в сгущающейся темноте, проехав всего десять миль. Заговорит она скоро, тут и сомневаться не в чем. Последние слова произнес он. И снова открывать рот было бы с его стороны невоспитанностью.

Выговор у нее, насколько он может судить, не шотландский.

Возможно, она из Уэльса, валлийцы произносят слова примерно так же. А может быть, из Европы, хотя определенно не из тех стран, в которых он успел побывать.

Подсадить его в машину — поступок для женщины необычный. Женщины почти неизменно проезжали мимо него: пожилые, покачивая головами, — так, точно он пытался проделать прямо на дороге некую безрассудную глупость, скажем перескочить, совершив сальто, через несколько машин; молодые, окидывая его страдальческими, нервными взглядами — как будто он уже успел и влезть в их машину, и даже допечь их непристойными приставаниями. Эта женщина совсем иная. Дружелюбная, с большой грудью, которую она выставила ему на показ. Остается надеяться, что она не рассчитывает вступить с ним в сексуальные отношения того или иного рода.

Ну, разве что в Турсо.

Жаль, что пока она смотрит вперед, как следует разглядеть ее лицо он не может. Лицо у нее совершенно замечательное. Он еще ни разу не видел очков с такими толстыми стеклами. Сомнительно, чтобы в Германии человеку со столь плохим зрением выдали бы водительские права. Да и осанка ее, насколько он может судить, свидетельствует о неладах с позвоночником. Кисти рук большие, но необычно узкие. Кожа на ободе ладони, от мизинца и до запястья, отливает, в отличие от всей остальной, ороговелой гладкостью, не исключено, что это рубцовая ткань, результат хирургической операции. Зато груди у нее совершенные, безупречные груди, — возможно, впрочем, что и над ними потрудился хирург.

Ну вот, она повернулась к нему. Дышит ртом — так, точно ее совершенной формы носик тоже был вылеплен пластическим хирургом и оказался слишком малым для ее потребностей. Увеличенные очками глаза слегка налились кровью от усталости, но все же остались — насколько он может судить — поразительно красивыми. Райки, зеленовато-карие, лучатся, как… как разглядываемые в микроскоп предметные стеклышки с некой экзотической бактериальной культурой.

— Итак, что ожидает вас в Турсо? — поинтересовалась Иссерли.

— Не знаю, — ответил он. — Возможно, ничего.

Сложение у него, заметила она теперь, великолепное. Обманчиво худощавое тело, состоящее из сплошных мышц. Пожалуй, он смог бы, если бы она ехала на малой скорости, пробежать рядом с ее машиной целую милю.

— А если так и случится?

Он состроил гримасу, бывшую, надо полагать, благовоспитанным эквивалентом пожатия плечами.

— Я направляюсь туда лишь потому, что ни разу там не был, — пояснил он.

Походило на то, что возможность попасть в Турсо наполняла его и тоской, и энтузиазмом сразу. Густые, светло-серые брови стопщика сошлись над его бледно-голубыми глазами, будто грозовые тучи.

— Так вы всю страну объезжаете? — спросила она.

— Да.

Произношение у него было подчеркнуто точное, но какого-либо высокомерия лишенное; походило, скорее, на то, что ему приходится затаскивать каждую фразу на скромных размеров гору и только потом отпускать на свободу.

— Начал с Лондона, десять дней назад.

— Путешествуете в одиночку?

— Да.

— Впервые?

— В молодости я много поездил по Европе с моими радетелями. (Последнее слово он выговорил так, что Иссерли поняла его смысл не сразу.) Однако думаю, что в определенном смысле я видел все глазами радетелей. А теперь хочу увидеть своими.

Стопщик бросил на нее нервный взгляд, словно говоривший, что он сознает, насколько глупо вести на подобном уровне разговор с не знакомой ему иностранкой.

— Ваши родители это понимают? — осведомилась Иссерли и, внутренне расслабившись, поскольку ей стало понятно, как с ним разговаривать, позволила себе нажать на акселератор немного сильнее.

— Надеюсь, они поймут, — ответил он, смущенно нахмурившись.

Как ни соблазнительно было пройтись по этой возникшей между ними соединительной нити до дальнего ее окончания, Иссерли понимала, что уже выведала о его радетелях столько, сколько он готов был, по крайней мере, сейчас, ей рассказать. И потому спросила:

— А родом вы откуда?

— Из Германии, — ответил он. И снова нервно взглянул на Иссерли, словно ожидая, что она набросится на него без всякого предупреждения. Иссерли попыталась успокоить его, приведя свои расспросы в соответствие с нормами серьезности, которые он, похоже, считал для себя обязательными.

— И что из увиденного вами до сих пор сильнее всего отличает нашу страну от вашей?

Он продумал секунд девяносто. Длинные темные поля, испещренные светлыми боками коров, текли по обеим сторонам от машины. В свете фар полыхнул плакат с изображением стилизованного Лохнесского чудища, составленным из трех флуоресцентных сегментов.

— Британцы, — сообщил наконец стопщик, — не так сильно озабочены местом, которое они занимают под солнцем.

Иссерли быстро обдумала эти слова. И не смогла понять, означают ли они, что британцы — люди, восхитительно уверенные в себе, или, наоборот, — прискорбно ограниченные. Не исключено, решила она, что эта двусмысленность была преднамеренной.

Ночь уже обступила их. Иссерли искоса взглянула на своего пассажира, полюбовалась в отраженном свете машин, идущих впереди и сзади нее, очертаниями его губ и скул.

— У кого вы здесь останавливались, — спросила она, — у знакомых или просто в отелях?

— Главным образом, в молодежных гостиницах, — ответил он, поразмыслив несколько секунд, — как если бы ему пришлось, дабы соблюсти интересы истины, порыться в памяти. — Правда, одна валлийская семья пригласила меня пожить у них несколько дней.

— Очень любезно с их стороны, — пробормотала Иссерли, вглядываясь в замерцавшие впереди фонари Кессокского моста. — Они ждут, что вы заглянете к ним, возвращаясь домой?

— Нет, я думаю, нет, — сказал он после того, как заволок эту фразу на гору и вправду очень крутую. — Я думаю… я чем-то обидел их. Не знаю чем. Наверное, мой английский не настолько хорош, насколько требуют определенные ситуации.

— На мой взгляд, он превосходен.

Стопщик вздохнул.

— Возможно, в этом и состоит проблема. Будь он похуже, от меня не ждали бы… — немного потрудившись в молчании, он спустил с горы предложение, построенное чуть иначе: — Тогда автоматический расчет на взаимопонимание отсутствовал бы.

Даже в тусклом сумраке Иссерли почувствовала, что он беспокойно поерзывает, сжимая и разжимая большие ладони. Возможно, он заметил, что дыхание ее учащается, хотя самой ей казалось, что на сей раз это изменение частоты было совсем незначительным.

— А чем вы занимаетесь в Германии? — спросила она.

— Я студент… хотя, нет, — поправился он. — Возвратившись в Германию, я стану безработным.

— И будете жить с родителями, так? — подсказала она.

— М-м-м, — невыразительно промычал он.

— Что вы изучали? Пока не закончили учебу?

Пауза. Грязный черный фургон с шумной выхлопной трубой обогнал Иссерли, заглушив звуки ее дыхания.

— Учебу я не закончил, — наконец, объявил стопщик. — Я ее бросил. Меня можно, пожалуй, назвать беглецом.

— Беглецом? — эхом отозвалась Иссерли, посылая ему ободряющую улыбку.

Стопщик печально улыбнулся в ответ.

— Не от правосудия, — сказал он, — из медицинской институции.

— Хотите сказать, что вы… психически больной? — почти бездыханно предположила она.

— Нет. Просто я почти уже выучился на врача, но бросил учебу, так что меня можно, пожалуй, назвать ненормальным. Радетели думают, что я так и продолжаю учиться в институте. Они позволили мне уехать далеко от дома и заплатили за мое обучение кучу денег. Я должен был стать доктором, для них это очень важно. И не просто доктором, специалистом. Я писал им в письмах, что мои изследования подвигаются очень гладко. А сам пил пиво и читал книги о путешествиях. И теперь я здесь, путешествую.

— И что же думают об этом ваши родители?

Он вздохнул опустил взгляд к своим коленям.

— Они ничего об этом не знают. Я приучал их. Так много недель от письма до письма, потом еще больше, потом еще. И всегда писал, что очень занят изследованиями. Следующее письмо я пошлю, когда возвращусь в Германию.

— А ваши друзья? — упорствовала Иссерли. — Неужели никто не знает, что вы отправились на поиски приключений?

— В Бремене — до того, как я уехал учиться, — у меня было несколько хороших друзей. И в медицинской школе я знаком со многими, кто хочет стать специалистом и разъезжать на «порше».

Он встревоженно повернулся к ней, хоть Иссерли и прилагала все силы к тому, чтобы оставаться спокойной.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Да, прекрасно, спасибо, — пропыхтела она и перебросила тумблер икпатуа.

Поза, в которой сидел стопщик, — повернувшись к ней, — сказала Иссерли, что повалится он на нее. И приготовилась к этому. Правой рукой она держала руль, твердо и крепко. Левой оттолкнула падавшее тело назад, в прежнее его положение. Водитель шедшей за ней машины наверняка решил бы, что пассажир Иссерли полез к ней с поцелуями и получил отпор. Целоваться в идущей полным ходом машине опасно, это все знают. Иссерли узнала еще до того, как научилась водить, — прочитала в древней книжице, излагавшей американским подросткам правила дорожной безопасности. Потребовалось немалое время, чтобы вполне понять эту книжку, она не одну неделю кряду изучала ее под лепетание включенного телевизора. Совершенно невозможно предсказать, когда телевидение прояснит для тебя что-то, чего не смогла прояснить книга — особенно если куплена она на благотворительной распродаже.

Стопщик снова навалился на нее. Она снова оттолкнула его. «Автомобиль не место для ласк, объятий или “петинга”» — утверждала книга. Для того, кто еще не освоил язык, предписание загадочное. Однако Иссерли довольно быстро выяснила, в чем тут дело: помог телевизор. По закону ты можешь делать в машине все, что захочешь, хоть совокупляться — при условии, что она в это время стоит на месте.

Приближался съезд с шоссе, Иссерли включила левый поворотник. «Бумп» — произнесла голова стопщика, врезавшись в стекло пассажирского окошка.

До фермы она добралась после шести. Енсель и еще пара мужчин помогли ей вытащить стопщика из машины.

— Лучшее твое достижение, — похвалил ее Енсель.

Иссерли устало кивнула. Он всегда так говорил.

Пока эта троица грузила обмякшее тело водселя на поддон, Иссерли нырнула назад, в машину и, изнывая от желания лечь, повела ее в неосвещенную тьму.

3

На следующее утро Иссерли разбудило нечто необычное: солнечный свет.

Как правило, ей удавалось проспать ночью лишь несколько часов, после чего она обнаруживала, что лежит, широко раскрыв глаза, в клаустрофобной тьме, а перекрученные мышцы спины держат ее заложницей постели, грозясь острой, точно игла, болью.

Теперь же она лежала, помаргивая, в сиянии солнца, взошедшего, по всему судя, уже довольно давно. Стены чердачной, втиснутой под острую крышу викторианского коттеджа спальни Иссерли, оставались вертикальными лишь до половины их высоты, а дальше под резким углом сходились вместе с кровлей к коньку. Оттуда, где лежала Иссерли, спальня ее выглядела шестиугольной каморкой, освещенной совершенно как сота сквозистого улья. За одним открытым окном виднелось безоблачное синее небо, за другим — сложная архитектура нагруженных свежим снегом ветвей дуба. Воздух был тих; давно утратившая хозяев, свисавшая с оконных рам паутина колыхалась едва-едва.

Только через минуту-другую Иссерли удалось расслышать почти инфразвуковое гудение жизни, которая шла на ферме.

Она потянулась, покряхтывая от неудобства, отбросила ногами одеяло. Лучи солнца проникали в спальню под таким углом, что самые теплые из них падали на кровать Иссерли, и потому она полежала немного, раскинув косым крестом руки и ноги, нежа свою голую кожу.

Стены спальни также были голы. Ковер на полу отсутствовал, лак на тонких, старых, деревянных, так и не сведших знакомства с ватерпасом половицах, тоже. Под одним окном поблескивала на полу лужица инея. Иссерли, из чистого любопытства, взяла стоявший у кровати стакан воды, подняла его к свету. Вода в стакане еще оставалась жидкостью — почти.

Иссерли выпила ее, хоть вода и похрустывала, вливаясь ей в горло. После того как она неподвижно пролежала в постели всю ночь, предоставив Природе шествовать избранным ею путем, кровь в жилах Иссерли только что не вскипела — что и будет продолжаться, пока она не заставит свое тело переключиться на дневной метаболизм.

Пока же тело было примерно таким же теплым, как полярный гусь.

Выпитая вода напомнила Иссерли, что она ничего не ела со вчерашнего завтрака. Ей просто необходимо должным образом напитать себя, прежде чем отправляться на дорогу. То есть, если она отправится на дорогу.

В конце концов, кто сказал, что она обязана проделывать это каждый день? Она не рабыня.

Стоявший на каминной полке дешевенький пластмассовый будильник утверждал, что времени сейчас 9:03. Другие механизмы в спальне отсутствовали, если не считать таковым затиснутый в камин, ободранный, грязный переносной телевизор. Шнур питания его был подключен к удлинителю, змеившемуся по половицам, исчезая за дверью. Где-то внизу присутствовала электрическая розетка.

Иссерли выбралась из постели, проверила, каково оно — стоять. Не так уж и плохо. Разминкой она в последнее время манкировала все чаще и оттого стала более скованной, болезненно чувствительной, чем то было необходимо. Ей определенно следовало привести себя в приличное состояние.

Она подошла к камину, включила телевизор. Чтобы смотреть его, Иссерли в очках не нуждалась. Строго говоря, она вообще не нуждалась в очках, в них и вставлены-то были куски толстого оконного стекла, оптические функции коих были фальшивкой. Ничего, кроме головной боли и усталости глаз, Иссерли от них не получала, однако они требовались ей для работы.

На экране телевизора толстый водсель, шеф-повар, обучал бестолковую водселиху искусству жарки нарезанных ломтями почек. Из сковороды валил дым, водселиха смущенно хихикала. На другом канале разноцветные пушистые твари, не похожие ни на что, когда-либо виденное Иссерли в настоящей жизни, скакали, распевая песенки о буквах алфавита. На третьем подрагивал в пальцах с покрытыми персиковым лаком ногтями блендер. На четвертом мультипликационная свинка и мультипликационная же курочка летели по вселенной на ветхом драндулете с ракетным двигателем. Новости Иссерли, ясное дело, проспала.

Она выключила телевизор, распрямилась и встала в центре комнаты, чтобы проделать упражнения для спины. Правильное их исполнение требовало времени и усилий, а она некоторое время назад обленилась, и тело наказывало ее за это. В боли, которая терзала ее последние дни, никакой нужды не было. Да и в том, чтобы позволить себе выйти из формы, какой-либо смысл также отсутствовал — если, конечно, она не стремилась, по некой извращенной причине, отравить себе жизнь, заставить себя пожалеть о том, что сделала.

Однако о том, что она сделала, Иссерли не жалела. Нисколько.

И потому изогнула спину назад и завращала руками, стоя сначала на одной ноге, потом на другой, затем поднялась на цыпочки, вытянув руки вверх и подрагивая. В этой позе она простояла столько, сколько смогла. Кончики ее пальцев терлись о свисавшую с потолка голую электрическую лампочку, перегоревшую. Даже вытянувшись в полный рост, Иссерли не могла дотянуться до потолка своей крошечной спаленки.

Пятнадцать минут спустя она, вспотевшая и слегка дрожащая, неслышным шагом приблизилась к платяному шкафу и выбрала одежду на нынешний день, ту же, что и вчера. В любом случае, возможности выбора ограничивались шестью одинаковыми, хоть и по-разному окрашенными, блузками с низкими вырезами да двумя парами расклешенных брюк из зеленого вельвета. Обуви у нее была всего одна пара: ботинки, сделанные на заказ, — прежде чем Иссерли смогла в них ходить, их пришлось восемь раз возвращать сапожнику. Белья она не носила, лифчика тоже. Груди ее стояли сами собой. Одним поводом для беспокойства меньше — или двумя.

Иссерли вышла из своего коттеджа через заднюю дверь и потянула носом воздух. Летевший с моря ветерок был нынче особенно ароматен — позавтракав, она непременно сходит к фьорду.

Только не забыть потом помыться и поменять одежду: на случай, если ей попадется еще один дотошный умник вроде водселя с моллюском в кармане.

Поля вокруг ее дома окутал снег, лишь кое-где клочки темной земли выступали из-под него, точно кусочки фруктового торта из-под крема. На западном поле стояли, покинутые в его белизне, крошечные золотистые овцы, рывшие носами снег в поисках укрытых им лакомств. На северном возвышалась огромная гора наваленных на подстилку из сена турнепсов, сверкавших под солнцем, как замороженные вишни. На юге, за амбарами и силосными башнями, строем вставали рождественские елки Карболлского леса. На востоке пенилось за постройками фермы Северное море.

Сельскохозяйственных машин нигде видно не было, работников тоже.

Поля эти сдавались в аренду местным землевладельцам, которые привозили на них все, что требовалось во время пахоты, во время сбора урожая, во время пастьбы овец и так далее, а потом увозили. В промежутках между этими «временами» земля лежала тихой, нетронутой, строения фермы подгнивали, ржавели и зарастали мхом.

В эпоху Гарри Бейлли в некоторых из амбаров зимовал скот, однако это было в те дни, когда здесь еще водились деньги. Ныне от всего тогдашнего скота осталось несколько принадлежавших Маккензи холощеных быков, пасшихся в поле неподалеку от Кроличьего холма. Да еще над обрывами, из которых состояла морская граница Аблаха, пощипывали свой дешевый, солоноватый фураж около сотни черномордых овец. Там впадал в море маленький ручей, на их счастье, потому что старинные чугунные поилки были забиты дрянными темными водорослями или заросли ржавыми сорняками.

Нет, нынешний владелец Аблаха не был, в отличие от Гарри Бейлли, столпом общества. Он был каким-то там скандинавом — так полагали местные жители, — да еще и сумасшедшим отшельником в придачу. Иссерли знала, что за ним закрепилась именно такая репутация, поскольку, несмотря на ее обыкновение никогда не подвозить местных, она, отъехав по А-9 миль на двадцать, иногда подсаживала стопщика, который заговаривал вдруг о ферме Аблах. Шансы того, что эта тема может возникнуть в разговоре с незнакомцем — особенно если учесть скудость населения Нагорий, — наверняка были феноменально малыми, тем более что осторожная Иссерли, сообщая о том, где она живет, неизменно привирала.

Но, по-видимому, мир был меньше, чем ей казалось, потому что раз или два в году какой-нибудь разговорчивый стопщик пускался в рассуждения о чужаках, которые понаехали сюда и губят традиционный шотландский образ жизни, и, будьте уверены, рано или поздно упоминал и Аблах. Иссерли изображала дурочку, слушая рассказы о том, как какой-то сумасшедший скандинав захапал ферму Бейлли и, вместо того, чтобы превратить ее в сыплющее направо-налево деньгами предприятие европейского типа, просто-напросто предоставил ей разваливаться, сдавая поля в аренду тем самым фермерам, которых он оставил в дураках, когда Аблах шел с торгов.

— Это показывает, — поведал Иссерли один из ее пассажиров, — что у иностранцев мозги устроены не так, как у нас. Я, понятное дело, никого обидеть не хочу.

— Да я и не обижаюсь, — отозвалась Иссерли, пытаясь решить, не стоит ли ей отвезти этого водселя в те самые места, которые он, по его уверениям, так хорошо знает.

— Ну а вы-то сами откуда? — спрашивал стопщик.

Тогдашнего своего ответа она теперь уже не помнила. В зависимости от того, много ли попутешествовал, если судить по его облику и речи, очередной стопщик, она называла страны самые разные, благо выбор их всегда был велик. Прежний Советский Союз, Австралия, Босния… да та же Скандинавия, при условии, конечно, что ее пассажир не костерил почем зря чокнутого ублюдка, купившего ферму Аблах.

Впрочем, с ходом лет у Иссерли начало складываться впечатление, что человек, известный ей под именем Ессвис, понемногу завоевывает ворчливое уважение местной общины. Фермеры, знавшие его как мистера Ессвиса, смирились с тем, что он ведет свои дела, не выходя из «Большого дома» — стоявшего в центре фермы коттеджа, вдвое большего, чем домишко Иссерли. В отличие от ее жилища, у этого электричество было проведено в каждую комнату, в нем имелось отопление, мебель, ковры, шторы, бытовые приборы, безделушки. Что делает со всем этим Ессвис, Иссерли не знала, однако на визитеров — как ни редки они были — впечатление оно, по-видимому, производило немалое.

Иссерли вообще почти ничего об Ессвисе не знала, несмотря на то, что он был единственным в мире человеком, прошедшим через то, через что пришлось пройти ей. Теоретически, у них имелось множество тем для разговора, практически же, они сторонились друг друга.

Общие страдания, давно уже поняла Иссерли, гарантий тесной дружбы не создают.

То, что она женщина, а он мужчина, никакого отношения к этому не имело: Ессвис и с другими мужчинами почти не знался. Просто сидел сиднем в своем большом доме, ожидая, когда он кому-нибудь понадобится.

По правде сказать, он отбывал здесь срок заключения — практически. Чрезвычайно важно было, чтобы он оставался доступным круглосуточно — на случай любого непредвиденного происшествия, способного привести к столкновению фермы Аблах с внешним миром. В прошлом году, например, зазевавшийся водитель распрыскивателя пестицидов убил забредшую на его поле овцу — не опрыскал ее и даже не задавил, но по странной причуде случая вышиб ей мозги одной из крыловидных стрел своей машины. И мистер Ессвис быстро состряпал соглашение, сторонами которого были он сам, хозяин распрыскивателя и владелец овцы, встретившись с ними и поразив их тем, что принял, дабы избежать конфликтов и бумажной волокиты, всю вину за смерть заблудшей овцы на себя.

Как раз такого рода поступки и заставили окрестных жителей проникнуться к нему определенным уважением. На соревнованиях по вспашке и на танцах он никогда не появлялся, это знали все, но, может быть, вовсе не потому, что не желал себя утруждать: в окрестностях поговаривали, и с сочувствием, об артрите, раке, деревянной ноге. Кроме того, он лучше других заезжих богатеев понимал, что времена для местных фермеров настали тяжелые, и потому они то и дело просили его одолжить им соломы или принять в оплату аренды произведенную ими продукцию. Гарри Бейлли может и был столпом общества, однако, когда дело касалось контрактов, вел себя, как последний сукин сын. А слово Ессвиса, невнятно произнесенное им по телефону, было таким же надежным, как его подпись. Ну а что касается мер, которые он принимал, чтобы не допускать в свои владения туристов, встречая их колючей проволокой и угрозами, — так честь ему за них и хвала. Нагорья это вам не парк для прогулок.

Иссерли прошлась по центральной дорожке фермы и, радуясь тому, что хоть какое-то время может обходиться без очков, окинула взглядом дом Ессвиса. Во всех его комнатах горел свет. Закрытые окна запотели изнутри. Ессвис мог находиться за любым из них.

Ощущение, которое создавал похрустывавший под ее ногами свежий снег, было необычайно приятным. То, что такое множество водяных паров кристаллизуется в облаках, а затем спархивает на землю, представлялось ей чудом. Даже проведя здесь многие годы, Иссерли так и не смогла вполне поверить в этот феномен, столь колоссальная, не имеющая в своей бесполезности никаких оправданий расточительность присутствовала в нем. И тем не менее, вот он, снег, мягкий и рассыпчатый, чистый до съедобности. Иссерли зачерпнула с земли пригоршню белого вещества, слизнула его с ладони. Упоительно вкусно.

Она направлялась к самому большому амбару фермы, пребывавшему в наилучшем состоянии, во всяком случае, наименее убогом. Обветшавшую черепичную кровлю заменили металлической. Впадины, оставленные в стенах выпавшими камнями, зацементировали. В результате получился не столько дом, сколько огромный ящик, однако эстетичностью пришлось пожертвовать. Это строение следовало защитить и от природных стихий, и от глаз пронырливых чужаков. Оно служило входом в укрывшуюся под землей тайну, намного превосходившую его размерами.

Подойдя к алюминиевой двери амбара, Иссерли нажала на кнопку, над которой были привинчены металлические таблички «ОПАСНЫЕ ХИМИКАТЫ» и «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Еще один предостерегающий знак просто висел на двери — условное изображение черепа и двух скрещенных костей.

Переговорное устройство ожило, бессмысленно шипя. Иссерли склонилась к его решетке, почти коснувшись ее губами, и прошептала:

— Иссерли.

Дверь откатилась на роликах в сторону, она вступила в амбар.

Долго рассиживаться за завтраком Иссерли не стала, ей не терпелось отправиться к фьорду. Через двадцать минут она с приятно набитым сытной едой животом вернулась в свой коттедж, принеся с собой пластмассовую коробочку для завтрака, в которой лежали личные вещи вчерашнего немца.

Жившие внизу мужчины, похоже, обрадовались, увидев ее, поведали, как им жаль, что она не поспела ко вчерашнему ужину.

— Ужин был — объедение, — сообщил на невнятном провинциальном диалекте ее родного языка Енсель. — Воддиссиновые шкварки в серсильдовом соусе и дикая ягода на десерт.

— Ну и ладно, — ответила Иссерли, намазывая муссантовым паштетом один ломоть хлеба за другим. Ей всегда было невдомек, о чем можно разговаривать с этими мужчинами, чернорабочими и мастерами, с которыми она и не познакомилась бы никогда, если б вела нормальную жизнь у себя дома. Не помогало, конечно, и то, что внешне они так сильно отличались от нее и пялились на ее груди и чеканное личико, когда полагали, что она этого не замечает.

Дел у них сегодня было по горло, поэтому они оставили ее завтракать в одиночку. Успев, впрочем, сообщить важную новость: приезжает Амлис Весс. Сам Амлис Весс! Приезжает на ферму Аблах! Завтра! Он прислал сообщение, он уже в пути, никаких специальных приготовлений, он желает увидеть все таким, каково оно есть. Кто бы мог подумать?

Иссерли пробормотала в ответ нечто невразумительное, и мужчины торопливо разошлись, чтобы заняться подготовкой к большому событию. Когда ферма Аблах заработала на полную мощность, жизнь их стала монотонной и они не знали, куда девать время. Конечно, визит сына самого босса выглядит в сравнении с очередной вечерней игрой в соломку — или чем еще развлекаются люди их пошиба — сенсационной новостью. Оставшись в столовой одна, Иссерли налила себе чашку гушу, однако вкус у него оказался странно кислым. И только тут она заметила, что во всем комплексе подземных сооружений веет не одним лишь вечным смрадом потных самцов и дрянной еды, но и едкими ароматами чистящих средств и свежей краски. И ей еще пуще захотелось как можно скорее вернуться на свежий воздух.

Возвращение к коттеджу по засыпанной снегом дорожке прочистило дыхательные каналы Иссерли, помогло еде уложиться в желудке. Зажав пластмассовую коробочку между ног, она отперла дверь дома и прошла в гостиную, пустую и голую, если не считать разбросанных по полу большими грудами сучьев и веток.

Иссерли собрала охапку самых лучших, отнесла ее на задний двор и там свалила на снег вместе с коробочкой. Потом сложила из сучьев, имевших подходящие размеры и форму, костер, а остальную древесину оставила, чтобы подкармливать ею огонь.

Покончив с этим, она отперла и открыла пошире ржавые двери стоявшего рядом с коттеджем железного сарайчика, положила ладони на капот машины — чистый лед, остается только надеяться, что, когда придет время, двигатель заработает. Впрочем, сейчас у нее имелась другая забота. Иссерли открыла багажник, вытащила из него рюкзак немца. Ночной мороз не оставил без внимания и его: рюкзак не то чтобы заиндевел, но стал сырым и холодным — таким, точно его всю ночь в холодильнике продержали.

Иссерли вынесла рюкзак на двор, предварительно проверив, нет ли кого поблизости. Не было ни души. Она подожгла нижние ветки костра. Дерево было сухим, суше некуда, — ветки собрали в лесу месяца три назад и с тех пор держали под крышей, — огонь занялся, потрескивая, мгновенно.

Поставленный на попа рюкзак обнаружил неожиданное сходство с рогом изобилия. Втиснуто в него было больше, чем позволяли законы физики. Мало того, он и вещи содержал самые неожиданные, распределенные по десяткам пластмассовых коробок и бутылок, по мешочкам, по карманам плоским и пухлым, на молниях; подобраны и соединены эти вещи были с великой изобретательностью. Иссерли бросала их, одну за другой, в огонь. Цветные контейнеры для продуктов, покорежившись, растекались в пузырящуюся, издававшую нефтяное зловоние, жижицу. Трусы и майки сами собой расправлялись в огне и покрывались зияющими черными дырами, сквозь которые прорывался дым. Цилиндрическая банка из прозрачного пластика, набитая фигурками в шотландских костюмах, претерпела несколько стадий распада, последней из коих стало падение лицом в огонь голой розовой куколки с уже оплавленными конечностями.

Нехватка легко воспламеняющихся вещей быстро истомила костер, и, получив на поживу свежую пару трусов, он стал грозиться угасанием. Иссерли отобрала несколько сухих сучьев и распихала их по стратегически важным точкам костра. Полезными оказались и складные карты Англии, Уэльса и Шотландии — смятые так, чтобы облегчить приток воздуха к бумаге, они воодушевленно вспыхнули.

На самом дне рюкзака обнаружилась розовая косметичка, содержавшая, впрочем, не косметику, а паспорт. Иссерли не сразу бросила его в огонь, прикидывая, не может ли он сослужить ей какую-нибудь службу: до сих пор она и не видела ни одного, по крайней мере, во плоти, если так можно выразиться. Она полистала, с любопытством просматривая их, страницы паспорта.

В паспорте присутствовала фотография стопщика, его имя, возраст, дата рождения и тому подобное. Для Иссерли они ничего не значили, однако сумели ее заинтриговать: фотография представляла ее вчерашнего пассажира более полнолицым и розовощеким, чем он был в жизни, но и до странного менее материальным. На лице его застыло выражение удрученного стоицизма. Удивительно, как это удается экземплярам вроде него, хорошо ухоженным, здоровым, привольно разъезжающим по свету, получившим от природы благой дар телесного совершенства, которое, разумеется, предоставляло им намного большую средней возможность выбора самок, оставаться, тем не менее, несчастными. И в противоположность им, другие самцы, покрытые не зарубцевавшимися шрамами заброшенности, издырявленные недугами, презираемые соплеменниками, временами источают довольство, проистекающее, надо полагать, из чего-то более загадочного, нежели обычная тупость.

Это неумение некоторых из обладающих великолепнейшим здоровьем, наиболее приспособленных к существованию водселей испытывать счастье, пока они живы, оставалась для Иссерли одной из величайших загадок, с какими она сталкивалась, выполняя свою работу, — тайной, необъяснимость коей возрастала вместе с опытом, который она накапливала год за годом. Обсуждать его с Ессвисом и уж тем более с другими мужчинами фермы было бессмысленно. При всей их благонамеренности, им, как давным-давно установила Иссерли, недоставало умственного развития.

Оторвавшись от паспорта, она обнаружила, что огонь уже еле теплится, и торопливо заозиралась вокруг в поисках чего-нибудь горючего. Первым, что подвернулось ей под руку, был пластиковый пакет, в котором стопщик держал картонки с названиями мест назначения. Иссерли опорожнила его прямо на снег, а затем стала одну за другой бросать картонки в костер: «ТУРСО», «ГЛАЗГО» «КАРЛАЙЛ» и еще с полдесятка других, вплоть до «ШОТЛАНДИЯ». Горели они бойко и сгорали вмиг. Костер быстро угасал, обращаясь в мешанину дымящего пепла и оплавленного пластика, вряд ли способную справиться с самой большой из еще уцелевших вещей — с самим рюкзаком.

Иссерли торопливо заскочила в сарайчик и вернулась, неся канистру с бензином. Она обильно полила поблескивавшим топливом рюкзак и не без опаски бросила его на мерцающую горку пепла. Пламя, восторженно ахнув, ожило.

Иссерли в последний раз заглянула в паспорт. Она уже решила, что, если и рискнет обзавестись каким-нибудь документом, то наилучшим для нее выбором будут водительские права. К тому же, она с запозданием обнаружила, что в паспорте указан и пол его владельца, и официально удостоверенный рост: 1 метр 90 сантиметров. Иссерли улыбнулась и бросила красную книжицу в огонь.

Из того, что лежало в коробочке для завтрака, пошел в огонь бумажник — деньги из него Иссерли, разумеется, вытащила. Некоторые из них законного хождения в Соединенном Королевстве не имели; она сожгла и их. Стерлинг добавился к тем, на которые Иссерли покупала бензин. Нынешние ее деньги создавали впечатление, что ничего другого она никогда и не покупала, — руки Иссерли провоняли бензином, а с них запах перешел на банкноты.

Прогулка к берегу, а затем душ представлялись ей все более привлекательными. После можно будет выехать на дорогу — если она захочет. В любом случае, автостопщиков при таком снеге будет раз, два и обчелся. И Амлису Вессу придется просто-напросто смириться с этим.

Иссерли шла по усыпанному галькой берегу Мари-Ферта, впитывая красоту огромного, еще не познанного мира.

Справа от нее, между обрывами Аблаха и укрывшейся за горизонтом Норвегией, вздымались и опадали триллионы литров воды. Слева уходили к ферме крутые, инкрустированные утесником холмы, а впереди лежала закраина полуострова, болотистые, облюбованные овцами пастбища которого резко обрывались у самого прибоя узкой полоской камней, оцепененных и отесанных доисторическими льдами и пламенем. Эта полоска и была любимейшим местом прогулок Иссерли.

Разнообразие форм, красок и текстур под ее ногами было, не сомневалась она, воистину бесконечным. Да и как же иначе? Каждая раковина, каждая галька, каждый камень получил свой нынешний облик в ходе эонов подводного и подледникового массажа. Не ведающее разбора вечное служение Природы ее несчетным крупицам имело для Иссерли огромное эмоциональное значение: оно задавало меру несправедливости той жизни, на какую было обречено человечество.

Камни, выброшенные на берег, быть может лишь ненадолго, чтобы затем на новые миллионы лет вернуться в горнило шлифовки и обретения новых форм, мирно покоились под босыми ступнями Иссерли. Ей хотелось собрать их все для устройства бесконечно сложной выставки, сада камней, за который она отвечала бы лично, — настолько огромного, что ей никогда не удалось бы пройти его из конца в конец. В каком-то смысле, берег Аблаха и был таким садом, вот только она к устройству его рук не приложила, хоть и изнывала от желания причаститься продуманного создания этой красоты.

Она наклонилась, подобрала одну гальку — маленький гладкий колокол с шелковистым отверстием в самой середке. Оранжевые, серебристые и серые полоски покрывали его. Другой, лежавший у ее ноги камушек был сферой чистого черного цвета. Иссерли уронила колокол, подобрала шар. Но только еще поднимала его, когда на глаза ей попалось розовое с белым кристаллическое яйцо. При таком неисчерпаемом изяществе попытка остановиться на чем-то одном была безнадежной.

Иссерли отбросила черную сферу, выпрямилась, окинула взглядом океан, его развоплощавшиеся прямо на глазах водяные валы. Потом обернулась, чтобы отыскать глазами валун, на верхушке которого оставила свои ботинки. Они так там и стояли, подрагивая на ветру шнурками.

Конечно, она рисковала, обнажая ноги на показ всему свету, однако в том маловероятном случае, если на берег забредет кто-то еще, она сможет увидеть пришлеца за сотни, если не больше метров. И ко времени, когда он приблизится настолько, чтобы разглядеть ее ноги, с легкостью успеет обуться, а если потребуется, то просто войти в воду. Облегчение, которое Иссерли испытывала, позволяя длинным пальцам своих ног косо распластываться, обвивая камни, влекло ее неодолимо. И в конце концов, кому, кроме нее, дело до того, как сильно она рискует? Она выполняет работу, которую никто другой выполнить не сможет, она год за годом поставляет сырьевой материал. И Амлису Вессу, если ему хватит наглости выискивать в ней недостатки, невредно будет вспомнить об этом.

Она свернула, подошла поближе к плещущим о берег волнам. Мелкие лужицы между большими камнями были битком набиты тем, что, как она теперь знала, называется трубачами, но, похоже, «совсем крохотулями», не нужными рынку. Иссерли извлекла одного из ледяного рассола, подняла к губам, вставила кончик языка в осклизлое отверстие. Вкус — не собственный, разумеется, приобретенный — оказался едким.

Иссерли возвратила трубача в его лужицу, мягко, чтобы не создать излишнего шума. Все-таки, она была здесь своего рода гостьей.

Невдалеке от нее обнаружилась бродившая по каменистому берегу овца, она обнюхивала валуны размерами не меньше ее самой, на пробу полизывала их. Иссерли удивилась: она и не знала, что овцы способны прогуливаться по поверхности настолько неровной, что их копыта позволяют им совершать такие прогулки. Однако вот она, овца, — ступает, и с явной легкостью, по предательской трясине камней и ракушек.

Иссерли потихоньку приблизилась к ней, опасливо балансируя на кончиках пальцев. Она едва дышала, боясь спугнуть свою компаньонку.

Трудно было поверить, что это существо не умеет говорить. Выглядело оно так, точно обладает этой способностью. Несмотря на причудливость ее черт, в них присутствовало нечто обманчиво человеческое, побудившее Иссерли, и уже не впервые, переступить межвидовую границу и попытаться установить с овцой связь.

— Здравствуй, — сказала она.

— Ал, — сказала она.

— Виин, — сказала она.

Три эти приветствия, исчерпавшие все известные Иссерли языки, никакого впечатления на животное не произвели — лишь заставили его отпрянуть.

Что же, следует признать: лингвист она никудышный.

Так ведь никакой лингвист и не взялся бы за ее работу, уж это можно сказать наверняка. Даже помышлять о ней могли только вконец отчаявшиеся люди без каких-либо видов на будущее, если не считать таковыми перспективу загнуться на Новых Плантациях.

Да и то еще им следовало сначала окончательно спятить.

Она, если оглянуться назад, была совершенно сумасшедшей. Восхитительно безумной. И это, как в конце концов выяснилось, принесло ей неизмеримую пользу. Иссерли приняла лучшее в ее жизни решение. Принеся очень малую, в сущности, личную жертву, она избавилась от жалкой жизни на Плантациях — и жизни до безобразия, по всему судя, короткой.

Всякий раз, ловя себя на горестных размышлениях о том, что сделали ради отправки сюда с ее прекрасным некогда телом, Иссерли напоминала себе, как выглядят те, кто прожил на Новых Плантациях достаточно долгое время, не важно какое. Уродство, гниение заживо — все это составляло для них, обитателей подземелья, порядок вещей. Возможно, причина была в их скученности, или в дурной пище, или в дурном воздухе, или в отсутствии медицинской помощи, возможно, то были неизбежные последствия подземной жизни. Но ведь и на людском отребьи Плантаций лежала печать несомненного уродства, почти недочеловеческой скверны.

Узнав, что Плантации ждут и ее, Иссерли поклялась, торжественно и исступленно: она сохранит здоровье и красоту, чего бы ей это ни стоило. Категорический отказ от телесных изменений стал бы ее местью властям предержащим, актом презрительного неповиновения. Но, честно говоря, оставалась ли у нее хоть какая-нибудь надежда? Разве не все и каждый клянутся поначалу, что уж они-то не позволят себе обратиться в животное со сгорбленной спиной, обезображенным телом, крошащимися зубами, поредевшими, коротко остриженными волосами? И как раз этим все они и кончают, не так ли? С чего бы стала она исключением, если б попала туда, а не сюда?

Да ни с чего. Не стала бы. И сейчас, после всего с ней случившегося, она выглядит нисколько не хуже наихудших отбросов Плантации, ведь так? Во всяком случае, не многим хуже. А посмотрите, что она получила взамен!

Стоя на каменистом берегу фермы Аблах, Иссерли обвела взглядом весь огромный мир. Чудесный до невероятия. Ей хотелось бежать и бежать по нему, вечно, — вот, правда, бегать она больше не могла.

Ну так ведь и на Плантациях особо не побегаешь. Там она просто-напросто безжизненно таскалась бы по проходам, облицованным бокситом и прессованным пеплом, вместе с прочими никчемниками и подонками. Или надрывалась бы в сыром фильтрационном цеху либо на кислородной фабрике, извиваясь в грязи, точно червь, вместе с другими червями.

А сейчас она здесь и вольна прогуливаться по безграничной девственной природе, среди вечного круговорота завидного избытка воздуха и воды.

И, если говорить по существу, все, что от нее требуется взамен, — это ходить на двух ногах.

Нет, конечно, не все.

Чтобы не погрязнуть очередной раз в размышлениях о куда сильнее травящих душу особенностях принесенной ею жертвы, Иссерли решила вернуться к работе. Время, в течение которого она могла упиваться свободой, прежде чем со дна ее души начинала подниматься, густея, неприятная муть, всегда было недолгим.

Ключи и часы вчерашнего немца она уже забросила в море — пусть обретают там новую форму и строение вместе с другим судовым сором тысячелетия, а опустевший пластиковый пакет сунула, чтобы не загаживать берег, за пояс своих брюк. На берегу и без того уж хватало отвратительного пластмассового мусора, который вываливали в воду суда и буровые платформы: когда-нибудь она все-таки разожжет здесь огромный костер и спалит всю эту гадость. Пока она просто каждый раз забывала принести сюда все, для этого необходимое.

Иссерли сняла с валуна ботинки, не без труда натянула их на ледяные, почему-то распухшие ступни. Скорее всего, она их просто переохладила. Ничего, несколько часов в натопленной машине и ноги придут в норму.

Она неторопливо пошла по берегу к травянистой каемке пастбища. Овца ее присоединилась к другим, пасшимся вдали, у вершины холма. Вглядываясь в них, чтобы определить, какую именно она пыталась разговорить, Иссерли споткнулась и едва не упала — ботинки делали ее неуклюжей: смотри, куда ставишь ногу. Сложное переплетение обесцветившихся, высушенных солнцем водорослей тянулось вдоль границы живой растительности, напоминая скелеты — или части скелетов — никогда не существовавших тварей. А среди этих обманчивых подобий подрагивали на ветру иссохшие оболочки настоящих, разодранных на куски чаек. Иногда — сегодня нет — Иссерли натыкалась здесь на мертвого тюленя с опутанными обрывками рыбацких сетей черными плавниками и проеденным другими гражданами моря телом.

Иссерли шла протоптанной поколениями овец тропинкой, поднимавшейся по уступам холма. Мысленно она уже сидела за рулем.

К ее возвращению в коттедж, костер успел погаснуть, растопив вокруг себя снег и создав что-то вроде нимба: черный кружок пепла и сгоревшей травы. А на самом пепелище лежали так и не пожранные огнем остатки рюкзака. Иссерли вытянула из пепла и отбросила в сторону его закопченный металлический остов: несколько позже она избавится и от него. Может быть, завтра, если будет к тому времени пригодна для новой прогулки по берегу.

Войдя в дом, она направилась прямиком к ванной комнате.

Подобно остальным помещениям дома, это тоже было голым и с виду нежилым, загаженным плесенью и шелухой, в которую обратились издохшие насекомые. Тусклый свет пробивался в него сквозь грязное матовое стекло крошечного оконца. В нише за раковиной криво примостились острые осколки зеркала, не отражавшие ничего, кроме стены с отслоившейся краской. Ванна была чистой, но немного ржавой, раковина тоже. Зато зияющее нутро лишенного крышки унитаза походило цветом и текстурой на древесную кору: никто не пользовался им с тех, самое малое, пор, как здесь поселилась Иссерли.

Помедлив лишь для того, чтобы стянуть с ног ботинки, Иссерли вступила в покрытую охряными потеками ванну. К стене над ее головой был привинчен патрубок душа, который она заставила, покрутив бакелитовую ручку, исторгнуть напористую струю воды. Вода только еще забила из патрубка, а Иссерли уже сбросила с себя одежду, и та упала, обвив ее ноги, на дно ванны.

На покрытом ржавыми пятнами бортике стояли три бутылочки с разными шампунями. Все вместе они стоили на заправочной станции Арабеллы ровно пять фунтов. Иссерли взяла любимую, выдавила себе на волосы светло-зеленый сироп, потом, немного больше, на свое голое тело, а потом обильно окропила им груду уже намокшей одежды. И сдвинула ее ногой к отверстию стока и вдавила в него, чтобы в ванне набралось немного воды.

Она старательно промыла волосы, снова и снова ополаскивая их. Раньше, еще дома, волосы были главным ее украшением. Один человек из Элиты как-то сказал ей: с такими-де волосами, ей даже и думать нечего о том, что ее могут когда-нибудь отправить на Плантации: теперь-то Иссерли понимала, что это был дешевый, глупый комплимент, но в то время он воодушевил ее до дрожи. Она почти уверовала в физическую неотвратимость своего блестящего будущего, в то, что пышное, глянцевитое, данное ей от рождения право на него, каждый видит с первого взгляда, а немногочисленные счастливцы могут даже с обожанием гладить.

Теперь от волос осталась такая малость, что заботливо ухаживать за ними ей стало противно. Большей их части никогда уже не отрасти заново, а то, что уцелело, обратилось просто в докуку.

Она погладила себя по плечам и рукам, проверяя, не пора ли ей снова побриться. Скользкие от мыла ладони нащупали мягкую щетинку, однако Иссерли решила, что может дать себе отсрочку еще на один день. Как она обнаружила, некоторой волосистостью отличаются очень многие водселихи. Настоящая жизнь нисколько не походила на льстивые картинки, преподносимые журналами и телевиденьем. Да и все равно никто ее шерстки не увидит.

Иссерли с неприязнью намылила и ополоснула груди. Хорошего в них было только одно: они не позволяли ей увидеть, что сделали с нижней частью ее тела.

Повернув патрубок душа, она занялась одеждой, уже кружившей в мелкой посеревшей от пены воде. Иссерли потоптала это тряпье, ополоснула, потоптала снова, выжала мощными клешнями. В скором времени одежда высохнет под ярким солнцем, вливающимся в окно ее спальни, — а нет, так на заднем сиденье машины.

С территории фермы Иссерли выехала уже после полудня. Солнце, столь золотое поутру, теперь едва различалось в небе, ставшем сланцево-серым, разбухшим от еще не извергнутого им снега. Шансы найти на дороге каких-нибудь автостопщиков, а уже тем более подходящих, представлялись Иссерли убогими. И все-таки, ее нудило желание поработать или, по крайней мере, убраться подальше от суматохи, которая, она знала это, так пока и не улеглась под землей.

Проезжая мимо главного амбара, Иссерли увидела картину совершенно необычайную: Ессвис с жестянкой в одной руке и кистью в другой стоял на ступеньке большой деревянной лестницы и белил каменную стену.

Чтобы получше разглядеть его, Иссерли затормозила у подножия лестницы. Она уже надела очки и потому видела все неясно, да и солнце слепило ее. На миг она задумалась, не снять ли их, однако это было бы проявлением дурного тона — Ессвис-то своих не снял.

— Ал, — сказала Иссерли, прищурясь, не понимая, хорошо ли она поступила, остановившись.

— Ал, — ответил Ессвис, немногословный, как фермер, коим он предположительно был. Возможно, он побаивался открыто говорить на их родном языке, хоть и не было вокруг никого, кто мог бы его услышать. Краска капала с конца кисти, однако Ессвис ничего не предпринимал, только хмурился — так, точно появление Иссерли было своего рода несчастьем, которое необходимо стоически перетерпеть. Одет он был в комбинезон, кепку и закапанные краской зеленые резиновые сапоги, изготовление тайного нутра которых отняло примерно такое же время, какое поглотили ботинки Иссерли.

Так или иначе, ему, считала Иссерли, досталось меньше, чем ей. Ессвис и без грудей обошелся, и волосы на лице сохранил.

Она повела рукой в сторону уже выполненной им работы. Побелена была лишь малая часть стены.

— Это ты в честь Амлиса Весса так расстарался? — надменно поинтересовалась она.

Ессвис крякнул.

— Надо же, какие хлопоты, — позволила себе усмехнуться Иссерли. — Надеюсь, идея принадлежит не тебе?

Ессвис скривился, с отвращением взглянул на нее и очень четко произнес по-английски:

— Шел бы он, твой Амлис Весс, в жопу.

И вернулся к малярным работам.

Иссерли подняла в окошке стекло и поехала дальше. С неба начали одна за другой спирально спадать перистые снежинки.

4

Все это походило на движение по натянутому высоко над землей бетонному канату — как раз на нем Иссерли и призналась себе, что встречаться с Амлисом Вессом ей не хочется совершенно.

Она приближалась к середине Кессокского моста, стискивая руль в предвкушении яростного удара бокового ветра, который попытается сбросить ее маленькую красную машинку в пустоту. Иссерли остро сознавала вес своего чугунного шасси, сцепление шин с бетоном: машина, страшась, что ее сорвут с моста, словно выставляла напоказ свою тяжесть и непоколебимость.

Ты-ы-ы-ы-ы-ы! — глумливо завывала атмосфера. Установленные на мосту через равные промежутки металлические таблички со стилизованным изображением надутой порывом ураганного ветра сети, подрагивали. Давным-давно, когда она только еще начинала осваивать дорожные знаки, этот, как и все прочие, представлялся ей бессмысленным иероглифом. Ныне он обращался непосредственно к ее второй натуре, заставляя Иссерли стискивать руль так, точно тот был норовившим вырваться из ее рук животным. Пальцы словно свело судорогой, Иссерли казалась, что она различает между костяшками кистей пульсирование подкожных сосудов.

И все же, бормоча себе под нос, что она не позволит сбить ее с пути, нет, не позволит ничему, Иссерли подразумевала не боковой ветер, но Амлиса Весса. Он, внезапно ворвавшийся в ее жизнь, был опаснее ураганов Северного моря, и предсказать, к чему приведет его появление, она не могла. Но к чему бы оно ни привело, ей определенно не удастся справиться с этим, всего лишь цепляясь за руль своей машины.

Она уже миновала середину моста, до инвернесского конца его оставалось несколько минут езды. Медленно влачась во внешнем ряду, она вздрагивала всякий раз, как мимо нее с ревом проносилась машина, шедшая на большей, чем ее, скорости; натиск ветра внезапно спадал, потом возвращался с обновленной свирепостью. Слева от Иссерли кружили в воздухе чайки, хаос белых птиц, бесконечно падающих вниз, зависающих над самой водой фьорда и уходящих под нее так, точно она была не водой, а илом, который засасывал их. Иссерли окинула взглядом далекие окраины Инвернесса и попыталась заставить себя посильнее нажать на педаль акселератора. Судя по спидометру, попытка успехом не увенчалась. Ты-ы-ы-ы-ы-ы! — продолжал вопить ветер до самого конца моста.

Съехав с него наконец-то целой и невредимой, она перестроилась во внешний ряд и постаралась начать дышать глубоко, размеренно и отлепить руки от руля. Напор ветра сник почти сразу, можно было и машину вести нормально, и дело свое делать тоже. Теперь Иссерли была на твердой земле, владела собой, машина ее ничем от других не отличалась, а сама она выполняла работу, которую никто другой выполнить не смог бы. Никакие слова и мысли Амлиса Весса отменить этого факта не могли — никакие. Она незаменима.

Хотя и само это слово внушало ей тревогу. Незаменима. Люди обычно ищут в нем утешение, когда чувствуют, что их того и гляди заменят.

Иссерли попыталась представить себе, как это происходит с ней, попыталась честно и стойко. Возможно, нашелся кто-то, готовый пойти на те же жертвы, на какие пошли она и Ессвис. Она и Ессвис оказались тогда в отчаянном положении, хоть и каждый по-своему, — разве не может попасть в такое же, опять-таки по-своему, и кто-то другой? Вообще-то, вообразить это трудно. Такого отчаяния, какое испытывала она, никому другому испытать не дано. К тому же, тот, кто возьмется за ее работу, будет человеком неопытным, не проверенным в деле. А при тех умопомрачительных деньгах, какие в него вложены, разве решится «Корпорация Весса» пойти на такой риск?

Скорее всего, не решится. Однако и это утешало Иссерли не так уж и сильно, поскольку мысль о ее несомненной незаменимости также внушала ей тревогу.

Ибо означала, что «Корпорация Весса» никогда ее не отпустит.

Означала, что ей придется выполнять эту работу до скончания века. Означала, что день, в который она сможет насладиться миром без неприятных мыслей о тварях, ползающих по его лику, не придет никогда.

Ну ладно, все это, сердито напомнила себе Иссерли, никакого отношения к Амлису Вессу не имеет. Да и с чего бы ему иметь? По какой бы причине ни явился сюда молодой Амлис, она может быть только личной, с «Корпорацией Весса» не связанной. И нечего ей сходить с ума от беспокойства при одном только звуке его имени.

Да, разумеется, Амлис — сын важной шишки, однако нет ни малейших признаков того, что он унаследует империю этой шишки. Амлис даже не работает в «Корпорации Весса» — он вообще отроду нигде не работал, — и вряд ли наделен полномочиями принимать решения от ее имени. Собственно говоря, насколько знает Иссерли, к миру бизнеса Амлис относится с презрением, а отец видит в нем, свою личную неудачу. Это у него неприятности, у Амлиса, а не у Иссерли. И ничего страшного в его появлении на ферме Аблах, каким бы ни было оно неожиданным, нет.

Так почему же ей так хочется уклониться от встречи с ним?

Против самого юноши (или он уже мужчина? сколько ему может быть сейчас лет?) она ничего не имеет; того, что он станет единоличным владельцем крупнейшей корпорации мира, никто от него не ждет. Лично ее он ничем не обидел, а в прошлом его подвиги Иссерли даже забавляли. Он то и дело попадал в выпуски новостей — по обычным для богатого молодого прохиндея причинам. Как-то раз он сбрил все волосы — этого требовал ритуал вступления в причудливую религиозную секту, — Амлис присоединился к ней под вспышки журналистских блицев, а через неделю вышел из нее, ничего прессе не объяснив. В другой раз, как сообщалось, отец жестоко разругался с ним из-за поддержки Амлисом ближневосточных экстремистов. А однажды он выступил с публичным заявлением о том, что икпатуа, если принимать ее в малых дозах, повышает настроение, не причиняя никакого вреда, и потому запрещать ее употребление законом не следует. Ну а уж девушкам, поднимавшим шум, уверяя, что они забеременели от него, просто числа не было.

В общем и целом, он был типичным богатым отпрыском с грозно нависавшим над его головой колоссальным наследством.

Вторая натура Иссерли, отнюдь не дремавшая, пока она предавалась размышлениям, вернула ее на водительское сиденье, заметив нечто важное — автостопщика, голосовавшего в некотором отдалении, стоя напротив первой из множества понастроенных между Инвернессом и югом Шотландии крикливо раскрашенных придорожных закусочных. Иссерли вслушалась в свое дыхание, пытаясь понять, достаточно ли она успокоилась для того, чтобы взяться за решение ожидающей ее трудной задачи. Вроде бы, достаточно.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что машину ловит самка — изнуренная, седая и убого одетая. Иссерли проехала мимо, игнорируя призывный взгляд существа одного с ней пола. Хватило мгновения, чтобы взгляд самки передал Иссерли всю ее обиду, все уныние, а затем она обратилась в пятнышко, уменьшавшееся в зеркальце заднего вида.

Вот теперь Иссерли была и вправду готова к работе и радовалась, что у нее есть чем занять голову, и помимо Амлиса Весса. Ей повезло, следующий стопщик обнаружился всего через пару миль. На сей раз самец и, на первый взгляд, весьма недурной, но, к сожалению, торчавший в таком месте, где остановиться решился бы только совсем уж бесшабашный водитель. Иссерли помигала стопщику фарами, надеясь, что он поймет: она подсадила бы его, не сделай он это благодеяние чересчур для нее опасным. Вообще-то она сомневалась, что простое мигание фарами сможет передать ему эту мысль: скорее всего, он примет их вспышки за выражение недоброжелательности, за издевку.

Впрочем, не стоит думать, будто он для нее потерян, возможно, она еще увидит его на обратном пути — перешедшим в более безопасное место. За годы работы Иссерли поняла, что жизнь нередко дает человеку второй шанс: ей случалось даже подсаживать стопщиков, которых она видела за много миль и часов до того благодарно влезавшими в чьи-то еще машины.

И Иссерли, исполнившись оптимизма, покатила дальше.

Она провела на дороге весь день, снуя вперед и назад между Инвернессом и Данкельдом, снова и снова. Село солнце. Вернулся ушедший куда-то с утра снегопад. Один из дворников обзавелся обыкновением неприятно повизгивать. Несколько раз она заправлялась топливом. И за все это время ни один подходящий водсель ей не подвернулся.

К шести она почти уверилась, что понимает, почему ее так страшит встреча с Амлисом Вессом.

На самом деле, никакой связи с его положением в обществе этот страх не имел; она была бесценной частью бизнеса, он — бельмом на глазу такового и, скорее всего, боялся «Корпорации Весса» еще и посильней, чем она. Нет, главная причина, по которой он пугал ее, была намного проще.

И состояла в том, что Амлис Весс — ее соотечественник.

Когда она предстанет перед ним, он увидит ее такой, какой увидел бы любой нормальный человек, и будет потрясен, а ей придется беспомощно наблюдать за его потрясением. Она знала по опыту, что почувствует, и готова была на все, чтобы этих чувств избежать. Мужчины, с которыми она работала на ферме, поначалу тоже испытывали потрясение, однако они уже привыкли к ней, более или менее, и могут заниматься своим делом, не разевая при виде ее рты (хотя, когда в работе их выпадает затишье, она ощущает на себе их взгляды). Не удивительно, что она предпочитает отсиживаться в своем коттедже — и по какой причине Ессвис сидит в своем, ей тоже понятно. Быть чудищем утомительно.

Амлис Весс, никогда ее прежде не видевший, ощутит, встретившись с ней, омерзение. Он ожидает увидеть человеческое существо, а увидит уродливое животное. Именно с этим мгновением… с мгновением тошнотворной противоположности узнавания смириться ей не удастся.

И она решила немедля вернуться на ферму, запереться в своем коттедже и сидеть там, ожидая, когда приедет и уедет Амлис Весс.

В гористом запустении Авмора свет ее фар вырвал из темноты стопщика. Маленькая размахивающая руками горгулья запечатлелась в сознании Иссерли примерно как тающий на сетчатке остаточный образ — маленькой горгульи, выбравшей на дороге место, где автомобили будут со свистом проноситься мимо нее на максимальной скорости. Максимальная скорость Иссерли составляла, впрочем, около пятидесяти миль, и кое-что разглядеть она успела. Стопщику, похоже, позарез требовалось, чтобы кто-нибудь его подсадил.

Проезжая мимо, Иссерли всерьез задумалась, нужен ли ей — вот именно сейчас — новый пассажир. И решила подождать подсказок вселенной.

Снегопад снова стих, дворники мирно лежали на ветровом стекле, мотор ласково урчал. Иссерли сбросила скорость, заехала в придорожный автобусный карман и, остановив машину, притушила свет фар. С одной стороны от нее возвышались Монадлитские горы, с другой Кейрнгормы. Она осталась с ними наедине. Закрыла глаза, подсунула пальцы под оправу очков, потерла свои большие шелковистые веки. Впереди показался, поревывая, большой бензовоз, заливший светом салон ее машины. Подождав, пока бензовоз исчезнет, Иссерли завела двигатель и включила индикатор.

При втором заходе, проезжая мимо стопщика по другой стороне шоссе, она отметила, что он низкоросл, но грудь у него бочонком, а кожа, большие участки которой ничем защищены не были, покрыта густым загаром, не желавшим выцветать даже в свете ее включенных на полную мощность фар. На этот раз Иссерли обнаружила, что стоит он рядом с машиной, остановленной, а возможно и застрявшей в придорожной канаве. Машиной этой был ветхий синий универсал «ниссан», исцарапанный и помятый, но без явственных свежих повреждений, которые позволили бы думать о недавней аварии. И автостопщик, и автомобиль выглядели как существа прямые и честные, образующие единое целое, хоть одно и махало преувеличенно руками, чтобы привлечь внимание к другому.

Иссерли отъехала на пару миль: ей не хотелось связываться с чем-то, что уже могло заинтересовать полицию или службу эвакуации автомобилей. Но в конце концов она сказала себе, что, если бы застрявший на дороге водитель питал надежды на помощь со стороны той либо другой, голосовать он не стал бы. Она развернулась и покатила назад.

При конечном заходе выяснилось, что стопщик — создание странноватое, даже по шотландским меркам. Ростом он едва-едва превосходил Иссерли, маленькая головка с морщинистым личиком и редкими растрепанными волосами, тощие ножки, зато невероятно мощные руки, плечи и торс, словно пересаженные на его тело с другого, куда более мясистого существа. Одет он был в заношенную, выцветшую фланелевую рубашку с закатанными рукавами, холода, похоже, не замечал и с почти клоунским энтузиазмом тыкал большим пальцем в злющий воздух, успевая также замысловато ковырять в нем руками, указывая на свой престарелый «ниссан». Иссерли с мгновение погадала, не могла ли она уже где-то видеть этого чудака, но тут же сообразила, что спутала его с одним из персонажей мультфильма, который показывали по телевизору ранним утром. Персонажем не самым главным, а из тех, кого расплющивают великанские молотки или дотла сжигают взрывающиеся сигары.

И она решила остановиться. В конце концов, мышечной массы у него набито между шеей и бедрами больше, чем у многих водселей, вдвое больших, чем он, приходится на все их телеса.

Увидев, как она тормозит и направляет машину к нему, стопщик идиотически закивал и триумфально воздел перед собой два крепких кулака с выставленными из них большими пальцами, словно присуждая ей два очка за решимость. Иссерли показалось, что до нее донеслось сквозь скрежет гравия горловое гуканье.

Она остановилась по возможности ближе к его машине — только что колеса в канаву не спустила, — надеясь, что помигиванье ее задних красных габаритных огней сможет вовремя насторожить водителей идущих за ней машин. Место и вправду было очень опасное, надо бы выяснить, сознает ли это стопщик. Выяснив, она получит о нем сведения, стоящие того, чтобы ими располагать.

Едва оттянув на себя ручку тормоза, она опустила стекло в пассажирском окне, и стопщик тут же всунул головенку в машину. Он широко улыбался: полный рот кривоватых, обведенных коричневым налетом зубов за двумя кожистыми полумесяцами губ. Загорелое лицо его — морщины, шрамы, крапчатый нос рыльцем и пара достойных шимпанзе картинно налитых кровью глаз — покрывала щетина.

— Оторвет она мне задницу, эт’ как пить дать, — зловеще ухмыльнулся он, наполняя машину спиртными парами.

— Прошу прощения?

— Девочка моя. Оторвет мне задницу, — повторил он, преобразуя ухмылку в гримасу. — Я ж еще к чаю должен был до нее добраться. Всегда, как поеду к ней, вот такая хреновина. И никогда, если меня там не ждут, а?

Он немного обмяк в проеме окошка, веки его начали понемногу опускаться, как будто силы, необходимые, чтобы держать глаза открытыми, внезапно покинули его. Впрочем, он постарался встряхнуться и добавил:

— Каждую неделю одно и то же.

— Одно и то же? — переспросила Иссерли, стараясь не морщиться от пивных паров.

Он не без труда подмигнул:

— Она ух как серчает.

Глаза его снова закрылись, он хмыкнул — совершенно как мультипликационный кот, накрытый тенью падающей бомбы.

Иссерли этот стопщик показался довольно красивым — в сравнении с другими водселями, — однако повадки у него были явственно диковатые, и она засомневалась, не слабоумный ли он. Хотя разве идиот смог бы получить водительские права? Но почему он продолжает торчать в ее окошке, когда любой идущий по дороге грузовик может, того и гляди, разнести в прах оба их автомобиля? Она нервно глянула в зеркальце заднего вида — не летит ли на них кто-нибудь?

— Что у вас с машиной? — спросила она, надеясь, что этот вопрос заставит его наконец перейти к сути дела.

— А не ходит больше, — скорбно пояснил он, глядя на Иссерли словно зароговевшими щелочками глаз. — Не ходит. Чистую правду говорю. С ней же не поспоришь, а? А?

И он снова ухмыльнулся, словно надеясь силой своего обаяния принудить Иссерли к какому-нибудь возражению.

— Двигатель поломался? — подсказала она.

— Не, у меня бензин, типа, закончился, — смущенно всхрапнув, ответил стопщик. — Это он заради моей девочки расстарался, так я понимаю. У нее ведь каждая минута на счету. Видать, надо мне было побольше его залить.

Стопщик смотрел, щурясь, в гигантские глаза Иссерли, и она понимала, что ничего более экзотического, чем воображаемое осуждение коллеги-водителя, он от нее не ждет.

— Бензиномер у меня — тот еще кусок дерьма, понимаете? — уточнил он и отступил на шаг от машины Иссерли, чтобы показать ей свою. — Пусто, говорит, когда бак почти полон. Полон, говорит, когда тот почти пуст. Ни одному его слову верить нельзя. Приходится на свою память полагаться, понятно?

И он рывком распахнул дверцу своей машины, словно собираясь устроить для Иссерли экскурсию по ее недочетам. В салоне машины загорелся свет, блеклый, помаргивавший, подтверждавший плутоватость старой колымаги. Пассажирское сиденье было завалено пивными банками и пакетиками чипсов.

— Я с пяти утра на дороге, — объявил длинноносый стопщик и захлопнул дверцу. — Десять дней подряд проишачил. Черт-те что. Черт-те что. А жаловаться без толку, а? А?

— Ну так что… подвезти вас? — предложила Иссерли и повела тонкой рукой в пустоте над пассажирским сиденьем, чтобы поймать и удержать внимание стопщика.

— Да мне, ваще-то, канистру бы с горючим, — ответил он, снова шатко подступая к пассажирскому окошку.

— Канистры у меня нет, — сказала Иссерли. — Но все равно, садитесь в машину. Довезу вас до гаража, а может, и дальше. Вы куда направлялись?

— К моей девочке, — ухмыльнулся он, вновь отлепляя веки от глазных яблок. — Ух, она осерчает. Точно, задницу мне оторвет.

— Да, но куда именно?

— В Эддертон, — ответил он.

— Так садитесь же, — попросила Иссерли. Эддертон находился всего в пяти милях от Тейна и милях в тринадцати от фермы Аблах. Что она теряет? Если придется от него отказаться, она утешится тем, что сможет мгновенно вернуться на ферму; если возьмет его — тем лучше. В любом случае, к появлению Амлиса Весса она окажется в безопасности своего коттеджа, может быть, ей даже удастся переспать шум, который там поднимется, — если никто не станет ломиться в ее дверь.

Как только стопщик надежно пристегнулся, Иссерли отвалила от канавы и, набрав скорость, повела машину по А-9 к дому. Она жалела о том, что эта часть шоссе не освещалась, а включить свет в салоне машины запрещал закон; ей хотелось дать стопщику шанс рассмотреть ее как следует. Иссерли понимала, что существо он недалекое и, скорее всего, занят сейчас попытками разрешения своих непосредственных проблем; возможно также, ему требуются, чтобы начать рассказывать о себе, дополнительные соблазны. Однако темень на дороге слишком действовала ей на нервы и вести машину одной правой рукой она не осмеливалась — ну да ничего, если он захочет рассмотреть ее груди, ему довольно будет лишь немного напрячь глаза, вот и все. Хотя, надо признать, он и так уже их напрягает. Иссерли смотрела вперед, осторожно ведя машину и предоставив дальнейшее ему.

Вышибет она его из дому, да еще ногой по заднице наподдаст, эт’ точно, думал стопщик, но, может, хоть позволит малость поспать перед этим.

Ха! Как же! Ткнет мордой в духовку с пересохшим ужином и скажет, что это все теперь несъедобно, — он хоть подыхай с голодухи, все одно ничего не даст. И ради этого он носится, как псих, по А-9 каждую неделю, неделя за неделей. Его девочка. Его Катриона. Он мог бы, если бы захотел, оторвать ее от пола и выбросить в окно, как ночной горшок, а что вышло? Она помыкает им, как хочет. Чего бы это такое значило, а? А?

Ладно, а эта девочка, которая его подсадила. Она-то, наверное, в полном порядке. Как подружка, типа того. Она-то позволит ему поспать, он же, считай, помирает с недосыпа. Не станет тыкать его под ребра, едва он закемарит, не будет говорить: «Ты что, дрыхнуть сюда приперся?» Глаза у нее добрые, у этой. И кулачища, будь здоровчик. Плохо, что нет у нее в запасе ни одной канистры с бензином. Ну да все одно, жаловаться ему не на что, ведь так? Что толку жаловаться, смотри в будущее с улыбкой, всегда твердил его старик. Другое дело, что старик не был знаком с Катрионой.

Докудова эта девочка собирается его довезти? А вдруг она согласится сгонять с ним назад, к его машине, — после того как он разживется бензином? Погано же оставлять машину вот так, в канаве. Еще какой-нибудь ворюга угонит. Правда, и ворюге для этого бензин потребуется. Так ведь, наверное, есть угонщики, которые разъезжают по всем дорогам с большими канистрами бензина в багажниках и ищут машину вроде евойной. Как низко могут пасть некоторые, а? Ворон ворону глаз выклевывает, вот оно до чего дошло.

А Катриона его точно убьет, если он еще припозднится. Само-то по себе оно и ничего, но ведь она ж ему поспать не даст, вот в чем штука. Если он достанет немного бензина, можно будет прямо в машине и покемарить, а завтра с утречка заявиться к Катрионе. А то и проспать в машине все выходные, пересидеть денек в «Поварятах», а в понедельник утром на работу поехать. Охеренно было бы здорово, а? А?

Если он откинет башку на сиденье и подремлет пару минут, эта девочка, она ж против не будет, верно? Говорун из него все одно никудышный. Катриона всегда говорит: «Дуб дубом».

Дуб. К дубу, знаешь, тоже подход нужен, попробуй-ка его свали, ведь так, а?

Иссерли кашлянула, чтобы вырвать своего пассажира из забытья. Кашель давался ей не легко, однако она время от времени практиковалась в нем, просто чтобы посмотреть, насколько правдоподобным он у нее получается.

— А? А? — загавкал пассажир, его налитые кровью глаза и поблескивающее соплями лисье рыльце выскочили из сумрака, точно перепуганные зверьки.

— Чем вы занимаетесь? — спросила Иссерли. До этого она примерно минуту молчала, полагая, что пассажир пожирает ее глазами, однако, услышав придушенный всхрап, поняла: он просто заснул.

— Лес валю, — ответил он. — Строевой. Восемнадцать лет в деле, восемнадцать лет орудую цепной пилой, а у меня все еще две руки и две ноги. Хе! Хе-хе! Неплохо, а? А?

Он положил ладони на приборную доску и пошевелил пальцами — желая, по-видимому, показать, что все десять при нем.

— У вас большой опыт, — уважительно произнесла Иссерли. — Вы, наверное, все лесные компании знаете.

— Да уж, — он подчеркнуто закивал — так, что его подбородок почти ударялся о бочкообразную грудь. — Они, как завидят меня, все сразу и разбегаются. Хе! Хе-хе! Но, главное, не падать духом, а?

— Вы хотите сказать, что они недовольны вами?

— Говорят, я на работу вовремя не выхожу, — презрительно сообщил он. — Опоздание, опоздание, опоздание — вот это я самый и есть. Опоздаааа… — голова стопщика обвисла, растянутая, стихающая гласная словно попыталась изобразить неторопливый уход в забвение.

— Но ведь это не честно, — громко сказала Иссерли. — Главное же, как вы делаете вашу работу, а не то, когда вы на нее выходите.

— Добрые ваши слова, добрые, — удовлетворенно улыбнувшись, согласился пассажир, все глубже вникая взглядом в свои колени; клочья его волос уже принялись укладываться на маленьком черепе в новом порядке.

— Значит, — почти выкрикнула Иссерли, — вы в Эддертоне живете, так?

Он снова вынырнул, всхрапнув, на поверхность яви.

— А? В Эддертоне? Там моя девочка живет. Оторвет она мне задницу.

— Но вы-то где живете?

— Я-то? Сплю всю неделю в машине или в пансиончике каком. Пахать же приходится дней десять подряд, а то и тринадцать. Летом начинаю в пять, зимой в семь. Вернее, считаааается, что…

Она совсем уж собралась вырвать его из забытья, когда он вырвался сам — поерзал на сиденье, прижался щекой к подголовнику, точно к подушке. И, поморгав, с подобострастной улыбкой сообщил Иссерли:

— Пять минут. Всего пять минут.

Позабавленная, Иссерли вела, пока он спал, машину в молчании.

Она немного удивилась, когда пять, более-менее, минут спустя, он проснулся, резко выпрямился и ошеломленно уставился на нее. Впрочем, пока Иссерли придумывала, что ему сказать, он снова обмяк и вернул щеку на подлокотник, умиротворенно пролепетав:

— Еще пять минут. Пять минут.

И тут же отключился.

Теперь Иссерли, ведя машину, поглядывая на панельные цифровые часы. И, пожалуйста, примерно через триста секунд лесоруб проснулся.

И опять простонав: «Пять минут», повернулся и уложил на подголовник другую щеку.

Так оно и продолжалось в течение двадцати минут. Поначалу Иссерли никакого нетерпения не испытывала, но затем дорожный знак уведомил ее, что впереди поворот к станции техобслуживания, и она поняла: пора заняться делом.

— Ваша девушка, — сказала она, когда лесоруб в очередной раз проснулся, — она ведь не понимает вас, верно?

— Она здорово серчает, — признал он с таким видом, точно произносит это впервые, да и то по принуждению. — И как пить дать, мне задницу оторвет.

— Вы не думали порвать с ней?

Широкая улыбка словно разрезала его лицо на две части.

— Хорошую девочку найти нелегко, — едва шевеля губами, сообщил он — таким тоном, точно виновата в этом Иссерли.

— И все же, если она вас не любит… — настаивала та. — Ну например, станет она тревожиться за вас, если вы к ней сегодня не приедете? Попытается вас разыскать?

Он вздохнул — длинно, хрипло, с бесконечной усталостью — и сказал.

— Деньги мои ее устраивают. Да, плюс, у меня в легких рак. Рак легких, как говорится. Я ничего не чувствую, но доктора говорят: есть он там. Так что я, может, долго и не протяну, понимаете? И тогда зачем же выпускать птичку, которая уже в руках, а? Понимаете?

— М-м-м, — неопределенно отозвалась Иссерли. — Да, я вас понимаю.

Мимо пронесся еще один знак, сообщавший водителям о близости станции обслуживания, однако лесоруб снова приник к спинке сиденья, бормоча:

— Пять минут. Всего только пять минут.

И заснул, тихо похрапывая, наполняя воздух ароматом пива.

Иссерли взглянула на него. Он сидел, поникнув, — голова покачивается на подголовнике, жесткие губы приоткрыты, налитые кровью глаза спрятаны под веками. Выглядел он так, точно уже получил дозу икпатуа.

Иссерли ехала в звуконепроницаемой тьме и размышляла, взвешивая все «за» и «против».

«За». О пьянстве лесоруба и вечном его недосыпе несомненно осведомлены все, кто его знает; никто не удивится, если он не объявится там, где, предположительно, должен объявиться. Машину найдут полной пустых пивных банок на прометенной ветром дороге, вьющейся между двумя горными хребтами, и все решат, что ее водитель убрел с пьяных глаз в пространство, полное болот и обрывов. Полиция, разумеется, проведет поиски тела, однако с самого начала будет считать, что ничего не найдет.

«Против». Лесоруб не здоров: легкие его, как сам он признался, поражены раком. Иссерли постаралась зримо представить себе, как это выглядит, — кто-то вскрывает тело лесоруба и получает прямо в лицо струю зловонной черной жижи, состоящей из горелой табачной смолы и скисшей мокроты. Впрочем, Иссерли подозревала, что эта омерзительная фантазия основывается на отвращении, которое она испытывает при мысли о наполнении легких дымом тлеющего трута, и никакого отношения к раку, каков он есть на самом деле, не имеет.

Иссерли нахмурилась, пытаясь вспомнить то, что читала о нем. Она знала, что рак каким-то образом связан с выходом из-под контроля процесса воспроизведения клеток… с разрастанием мутантов. Означает ли это, что в груди ее пассажира с трудом умещаются аномально огромные легкие? Ей не хотелось создавать сложности для работающих на ферме людей.

А с другой стороны, ну большие легкие, даже слишком большие, ну и что? Никто на них и внимания-то не обратит.

Но еще с одной стороны, как-то неудобно привозить на ферму водселя, зная, что он болен. Не то чтобы кто-то когда-то объяснял ей в подробностях, чем это нехорошо, однако… существует же такая вещь как внутреннее нравственное чувство.

Лесоруб бормотал во сне, с вялых губ его срывалось что-то вроде «ч-ш-ш, ч-ш-ш, ч-ш-ш», словно он животное успокаивал.

Иссерли взглянула на панельные часы. Прошло больше пяти минут, намного больше. Она глубоко вздохнула, откинулась на сиденье и сосредоточилась на дороге.

Час примерно спустя машина обогнула Тейн и выехала на развязку Дорнохского моста. Поразительно, погода здесь настолько отличалось от встреченной Иссерли в начале дня на Кессокском мосту, что ей казалось, будто она попала на другую планету. В черной как смоль темноте сияли неоновые полоски подпорной стены, и сама развязка призрачно светилась в безветренной, лишенной автомобилей тиши. Иссерли въехала на круто уходящую вверх спираль, бросила взгляд на лесоруба: не разбудил ли его яркий свет. Он даже не шелохнулся.

Неторопливо кружа высоко над землей, машина Иссерли описала большую дугу в казавшемся нереальным бетонном лабиринте. Строение это отличалось такой уродливостью, что его можно было принять за внутреннюю часть Новых Плантаций, мешало лишь открытое небо над головой. Иссерли повернула, чтобы не пересечь Дорнох-Ферт, налево и начала отлого спускаться в лиственную мглу. Включенные на полную фары машины вырвали из темноты бок притулившегося внизу «Зала Царства Свидетелей Иеговы», а затем проложили себе дорогу через Тарлоджский лес.

Удивительно, но тут-то лесоруб и заерзал во сне: безжалостный свет развязки никак на него не подействовал, а вот обступивший узкую дорогу лес он, несмотря на темноту, почувствовал.

«Ч-ш-ш, ч-ш-ш, ч-ш-ш», — устало заворковал он. Иссерли, наклонившись вперед, вглядывалась в почти подземную черноту. Ей было хорошо. Лесное подземелье оставалось, в конце концов, всего лишь иллюзией, не грозившей ей тошной клаустрофобией Новых Плантаций. Она знала, что преграда, которая не пропускает сюда льющийся сверху свет, образована не более чем невесомым пологом ветвей, за коим раскинулась утешительная вечность небес.

Еще несколько минут, и машина выехала из леса на пастбища, за которыми стоял Эддертон. Первым, что поприветствовало Иссерли в этой крошечной деревушке, была убогая стоянка жилых фургонов. Уличные фонари освещали здание давно упраздненной почтовой конторы и крытую соломой автобусную остановку. Все вокруг словно вымерло.

Иссерли щелкнула рычажком индикатора, хотя ни одной машины вокруг видно не было, и остановилась, выбрав для этого место, освещенное ярче всех прочих.

Сильными пальцами она легонько ткнула лесоруба в бок и сказала:

— Приехали.

Он дернулся и проснулся, глаза у него были дикими — как у человека, боящегося, что ему вот-вот заедут по голове каким-то тупым предметом.

— Ку-ку-куда? — тревожно спросил он.

— В Эддертон, — ответила Иссерли. — Вы же в него хотели попасть.

Он поморгал, изо всех сил стараясь поверить ей, затем, прищурясь, вгляделся вперед сквозь ветровое стекло и в сторону — сквозь пассажирское.

— Да что вы? — подивился он, начиная понемногу ориентироваться в наружном оазисе хорошо знакомой ему безжизненности. Ясно было, что ему пришлось признать: никакое другое место на это быть похожим не может.

— Черт, это ж… а я и не… — прохрипел он, улыбаясь смущенно, испуганно и самодовольно. — Видать, заснул, а?

— Похоже на то, — согласилась Иссерли.

Лесоруб поморгал снова, потом напрягся, нервно вгляделся сквозь ветровое стекло в пустынную улицу.

— Надеюсь, моя девочка дома сидит, — гримасничая, сказал он. — И вас не увидит.

Он посмотрел на Иссерли, наморщил лоб, словно сообразив, что такие слова могут ее обидеть.

— Я это насчет того, — добавил он, возясь с запором ремня безопасности, — что она страх какая горячая. Как говорится… ревнючая. Ага: ревнючая.

Уже выбравшись из машины, лесоруб замялся, не захлопывая дверь, в поисках правильных прощальных слов.

— А вы, — он вздохнул — глубоко, с дрожью — и лицо его снова расплылось в улыбке, — красавица.

Иссерли улыбнулась в ответ, на нее внезапно навалилась страшная усталость.

— Ну, пока, — сказала она.

Иссерли сидела в машине, стоявшей с выключенным двигателем в лужице света у крытой соломой автобусной станции деревушки Эддертон. Чем бы ни было то, что могло дать ей силы, необходимые, чтобы уехать отсюда, оно ее как раз сейчас и покинуло.

Ожидая его возвращения, Иссерли уложила руки на руль, а подбородок на руки. Подбородок-то у нее, строго говоря, отсутствовал, а то немногое, что его заменяло, представляло собой результат немалых страданий и изобретательности хирурга. И способность упереться им во что-нибудь была малым триумфом или, может быть, унижением. Иссерли так и не удалось решить, чем именно.

В конце концов, она сняла очки. Риск, конечно, глупый, даже в такой сонной деревушке, однако ощущение, создававшееся слезами, которые скапливались под пластмассовой оправой и просачивались из-под нее на щеки, стало непереносимым. Она плакала и плакала, тихо причитая на родном языке и не отрывая глаз от улицы — вдруг какой-нибудь водсель вылезет из дома. Но ничего такого не случилось, а время проходить упрямо отказывалось.

Иссерли взглянула в зеркальце заднего вида, чуть изменила наклон головы, добившись того, что зеркальце стало отражать только ее мшисто-зеленые глаза и челку на лбу. Этот маленький, скудно освещенный иверень ее лица был единственной его частью, на которую Иссерли могла ныне смотреть, не испытывая ненависти к себе, единственной нетронутой частью. Окошком в ее былое душевное здравие. И за прошедшие годы она множество раз сидела вот так в машине, глядя в это окошко.

На горизонте тускло засветились две фары, Иссерли вернула очки на место. Ко времени, когда та машина добралась до Эддертона, а время это оказалось немалым, Иссерли уже успела взять себя в руки.

Машина, сливового цвета «мерседес» с тонированными стеклами, проезжая по деревне, помигала Иссерли фарами. То был дружеский жест, ничего не имевший общего с предостережением или правилами движения, просто одна машина поприветствовала другую, почти не различая в темноте ни очертаний ее, ни окраски и уж определенно не ведая, кто в ней сидит.

Иссерли включила двигатель, развернулась и поехала вслед за неизвестным доброжелателем прочь из Эддертона, к лесу.

На всем пути к Аблаху она думала об Амлисе Вессе, о том, как может он воспринять ее возвращение с пустыми руками. Придет ли он к выводу, что она укрылась в своем коттедже потому, что стыдится неудачи, которую потерпела? Ну, придет, так и ладно. Возможно, ее поражение, если Амлис Весс сочтет случившееся именно поражением, покажет ему, какую нелегкую работу она выполняет. Изнеженный дилетант, он, наверное, воображает, что работа эта мало чем отличается от сбора растущих при дороге полевых цветочков либо… либо трубачей на морском берегу, если, конечно, имеет хотя бы малейшее представление о трубачах или о том, как выглядит морской берег. Ессвис был прав: шел бы он в жопу!

Может, ей и следовало все-таки взять лесоруба. Какими массивными были его руки! — а филейные части, она таких еще ни разу не видела. На что-нибудь он точно пригодился бы. Да, но рак… Не забыть бы выяснить на будущее, так ли уж он важен, рак. Правда, расспрашивать об этом мужчин с фермы бессмысленно. Они все тупицы — типичные типчики с Плантаций.

Свернув на запущенную частную дорогу фермы Аблах, Иссерли увидела ее белеющей, как и всегда, снегом, безмолвной. На самом деле, к ферме вели две дороги — одна предназначалась, теоретически, для грузовиков, однако ухабистыми, растрескавшимися, заросшими сорной травой были обе, и обычно Иссерли выбирала одну из них просто по настроению. Сегодня она свернула на ту, что была отведена для машин легковых, хотя только ее «королла» по ней и ездила. Уже на границе Аблаха целая россыпь знаков предупреждала о смерти, ядах и всей строгости закона. Достаточно просто проехать мимо них, знала Иссерли, чтобы на ферме, до которой оставалась еще четверть мили, сработала тревожная сигнализация.

Ей нравилась эта дорога, особенно тот ее заросший утесником участок, который Иссерли называла Кроличьим холмом: по бокам от него во множестве селились кролики, и в любой час дня и ночи ничего не стоило увидеть одного из них, скачками пересекавшего дорогу. Иссерли всегда сбавляла здесь скорость до самой малой, изо всех сил стараясь не задавить какую-нибудь из этих обаятельных зверушек.

Сквозь заслон росших на самом верху дороги деревьев, она различила огни фермерского дома Ессвиса, напомнившие ей об их неловком утреннем разговоре. Знала она Ессвиса лишь поверхностно, но хорошо представляла себе, как мучает его сейчас спина, и ощущала жалость, презрение (он мог же и отказаться, верно?) и тошнотворное, болезненное сходство с ним.

Она проехала мимо конюшни, на миг осветив ее дверь, выкрашенную в две давно уже запузырившихся краски, оранжевую и черную. Лошади в конюшне отсутствовали, она была всего лишь любимой игрушкой Енселя, не более.

— Все получится, я точно знаю, получится, — говорил ей Енсель всего за несколько дней до того, как махнул на свою затею рукой и позволил Ессвису бульдозером отволочить конюшню подальше от прежнего ее места. Разумеется, Иссерли никакого интереса к увлечению Енселя не проявила. Мужчины его пошиба способны, если их поощрять, уморить тебя скукой.

Подъехав к главному амбару и затормозив у него, Иссерли увидела, что он выкрашен в нелепый белый цвет, свежая краска еще поблескивала в свете луны. Едва она выключила мотор, огромная металлическая дверь амбара отъехала в сторону и из него торопливо высыпало несколько мужчин. Енсель, как и всегда, опередивший всех, заглянул в пассажирское окошко.

— Сегодня ничего добыть не смогла, — сказала Иссерли.

Енсель просунул, совсем как лесоруб, рыльце внутрь машины, обнюхал пропахшую спиртным обшивку сиденья.

— Чую, вовсе не потому, что не шибко старалась, — сказал он.

— Да, конечно, — ответила Иссерли, ненавидя себя за то, что сейчас скажет. И тем не менее, сказала: — Амлису Вессу придется признать, что дело это не самое простое.

Енсель, почуяв в ее словах неуверенность, улыбнулся. Зубы у него были плоховатые, и он это знал, а потому из уважения к Иссерли опустил голову пониже.

— Зато вчера ты вон каким крупным разжилась, — сказал он. — Одним из лучших.

Иссерли заглянула ему в глаза, ей очень хотелось понять, искренен ли он, хотя бы разнообразия ради. И едва поймав себя на этом желании, с корнем выдрала презренный росток сентиментальности. Отребье плантации, подумала она и отвела взгляд в сторону, решив как можно скорее укрыться в своем коттедже и дверь его для надежности запереть. День выдался слишком долгий.

— У тебя усталый вид, — сказал Енсель. Остальные мужчины уже вернулись в амбар, и Енсель предпринял попытку сблизиться с ней, что он порою делал, неизменно выбирая для этого прискорбно неподходящее время.

— Да, — вздохнула она. — Что есть, то есть.

Ей вспомнился другой случай, дело было год или два назад, когда Енсель поймал ее в такую же западню — вот так же всунулся в машину, зажигание которой она точно так же по глупости выключила. В тот раз он сказал ей — заговорщицки, почти нежно, — что припас для нее подарок. «Спасибо», — ответила она, приняв загадочный пакетик и бросив его на сиденье рядом с собой. Позже, развернув бумагу, она увидела тонкий, почти прозрачный ломтик поджаренного и подтушенного филе воддиссина — деликатеса, который Енсель наверняка украл. Лежа на расправленной жиронепроницаемой бумаге, ломтик подмигивал ей, еще влажный и теплый, неодолимо соблазнительный и отвратительный одновременно. Иссерли съела его и мясной сок с бумажки слизала, однако Енселю ни слова о нем не сказала, тем все и кончилось. И все же, он не оставлял попыток произвести на нее впечатление иными способами.

— Амлис Весс появится, скорее всего, в начале ночи, — говорил он сейчас, еще глубже вставляясь в машину. Грязные руки его были покрыты струпьями. И добавил, на случай, если Иссерли не поняла: — Сегодня.

— Я буду спать, — ответила Иссерли.

— Никому не известно, на какое время он прибывает. Может, улетит сразу, на том же корабле, как только погрузка закончится, — и Енсель изобразил одной рукой отлет корабля, бесценной возможности, поглощаемой пустотой.

— Ну, думаю, как только он появится, все и прояснится, — бодро произнесла Иссерли, снова пожалев, что выключила двигатель.

— Так что… я дам тебе знать? — предложил Енсель.

— Нет, — ответила Иссерли, постаравшись, чтобы голос ее остался ровным. — Думаю, не стоит. Ты можешь сказать ему, что Иссерли передает привет и желает счастливого пути, годится? А сейчас мне и вправду пора завалиться в постель.

— Конечно, — согласился Енсель и, нагнувшись, вытянул голову из окна.

Ублюдок, думала, отъезжая, Иссерли. Усталая и уязвимая, она перестала следить за собой и проговорилась о постели. Енсель несомненно с восторгом ухватится за эту подробность, возбуждающее доказательство недочеловеческой ничтожности Иссерли, и поделится им с другими мужчинами. Если бы она избавилась от него чуть раньше, он ничего не выведал бы и остался, как и все прочие, при предположении, что Иссерли спит в этом ее таинственном коттедже, по-человечески, на земле.

А вместо этого она в одно унизительное мгновение бездумно даровала ему вопиюще безобразную истину, картину, изображающую уродливое посмешище, которое лежит на странно продолговатой железной, накрытой обтянутой тканью ватой штуковине и спит, завернувшись в старые простыни, совершенно как водсель.

5

Поклявшаяся, что, когда придет корабль, она будет безмятежно спать, Иссерли лежала в полуночной тьме, прислушиваясь, ожидая его прибытия.

Собственно, она не передумала, заснуть ей не давала тревожная мысль о том, что ее могут вытащить из постели — мужчины или, еще того хуже, Амлис Весс.

А сильнее всего она боялась, что не услышит, как они стучат в дверь коттеджа, проспит поднятый ими шум. Тогда они смогут войти в дом, подняться в спальню и основательно разглядеть голую уродину, горгулью, храпящую на тюфяке. Кто такой, в конце концов, Енсель? Отребье Плантации, представления которого о тайне личности ничего общего с ее не имеют. И похоже, сказанное ею о том, что она не хочет, чтобы ее беспокоили, Енсель просто-напросто пропустил мимо ушей, а если не пропустил, так ему и забыть эти слова ничего не стоит. И, разумеется, он страх как хотел бы увидеть, во что обратили хирурги нижнюю часть ее тела! А вот хрен тебе!

Рассыпался в прах один час, за ним другой. Глаза Иссерли заплыли и свербели, запорошенные незримым песком бессонья. Она замедленно корчилась на своем ветхом, покрытом пятнами матрасе, вслушиваясь.

Грузовой корабль прибыл вскоре после двух ночи — почти бесшумно, Иссерли едва расслышала его за шумом волн Мари-Ферта. Но не сомневалась: это он. Корабль приходил каждый месяц и всегда в одно и то же время, и Иссерли во всех тонкостях знала его запах, великанский, сдержанный стон, который он издавал, причаливая к большому амбару, и вздох, который испускал, погружаясь в него.

После этого Иссерли еще долго лежала без сна, ожидая, когда из-за тучи выйдет луна, когда мужчины — Амлис Весс — осмелятся, наберутся отваги. Ей представлялось, как Амлис Весс скажет: «Ну что же, давайте посмотрим на вашу Иссерли», — и мужчины побегут, чтобы привести ее к нему.

Так она пролежала час, если не больше, свернувшись калачиком, держа наготове, на кончике языка слова «Пошли вон!». Боязливый свет луны, помявшись, проник в спальню, очертил призрачным карандашом ее скудное содержимое и остановился у самой кровати Иссерли. Снаружи начала свой еженощный концерт ушастая сова — завывания, взвизги, — одна-единственная тихая и спокойная птица ухитрялась выдавать себя за стаю существ куда более крупных, терзаемых страхом и болью.

Под эту серенаду Иссерли и заснула.

Проспала она всего минут пять, или так ей показалось, а проснулась в мгновенном смятении оттого, что кто-то нетерпеливо дубасил в дверь коттеджа.

Перепуганная, Иссерли резко села, прижав к груди скомканную простыню и сомкнув ноги. Стук продолжался, отдаваясь в голых деревьях эхом, создававшим впечатление, что некие призраки ломятся в двери десятков призрачных домов.

Спальня еще оставалась ее надежным прибежищем, а бросив взгляд в окно, Иссерли увидела, что ночную тьму только-только начала сменять предрассветная синева. Иссерли, прищурившись, вгляделась в стоявшие на каминной полке часы: половина шестого.

Она завернулась в простыню, выскочила на площадку лестницы, к четырехстворчатому окну, отперла его, высунула голову в ночь и взглянула вниз.

У двери стоял, энергично колотя по ней, Ессвис в лучшем своем фермерском наряде, дополненном войлочной шляпой и дробовиком.

— Перестань стучать, Ессвис! — почти истерично потребовала Иссерли. — Поймите вы все, наконец, что Амлис Весс мне не интересен!

Ессвис на шаг отступил от двери, задрал, чтобы увидеть Иссерли, голову.

— Ничего не имею против, — резко ответил он. — Но тебе лучше одеться и спуститься сюда.

И он поправил висевшее на его плече ружье — так, точно ему приказали пристрелить ее, если она не подчинится.

— Говорю ж я тебе… — начала было Иссерли.

— Да наплюй ты на Амлиса Весса! — рявкнул Ессвис. — Он это как-нибудь переживет. У нас сбежали четверо водселей.

Иссерли все еще туго соображала со сна.

— Сбежали? — повторила она. — Что значит «сбежали»?

Ессвис раздраженно махнул рукой в сторону построек фермы и того, что лежало за ними.

— А как по-твоему — что?

Иссерли выдернула голову из окна и заковыляла в спальню, одеваться. Полный смысл сказанного Ессвисом дошел до нее, лишь когда она влезла — как и всегда, с трудом — в ботинки.

Меньше, чем через минуту, она и Ессвис уже шли по промерзшей земле к его машине. Он плюхнулся на водительское сиденье, Иссерли уселась на пассажирское и захлопнула дверцу. Машина была холодной, как камень, ветровое стекло ее замутили грязь и иней. Иссерли, теплая и потная после сна, опустила стекло своего окошка и прижала локоть к ледяному боку машины, приготовившись обшаривать глазами темноту.

— Как им удалось вырваться? — спросила она, когда Ессвис включил двигатель.

— Наш высокопоставленный гость просто-напросто выпустил их, — прорычал Ессвис, едва машина тронулась, хрустя гравием и льдом, в дорогу.

На пассажирском месте Иссерли чувствовала себя странновато, ей даже было немного страшно. Она пошарила пальцами в щели между сиденьями, однако, если в машине Ессвиса и имелся ремень безопасности, он был хорошо упрятан. Опускать руку совсем уж вниз Иссерли не хотелось, там все было покрыто грязью и чем-то сальным.

Ессвис не предпринял попыток объехать неразбериху колдобин, сохранившуюся с давних времен у старой конюшни. Иссерли трясло и подкидывало, каждый рывок отдавался болью в спине, ей казалось, что озлобленные враги набросились на ее сиденье и пинают его снизу ногами. Она искоса взглянула на Ессвиса, гадая, как выносит это наказание он. Ясно было, что водить машину, подобно ей, Иссерли, когда-то описывавшей по ферме круг за кругом на скорости десять миль в час, Ессвис не учился. Сейчас он, оскалив зубы, склонялся над рулем и, несмотря на вероломную почву, мутное ветровое стекло и темноту, стрелка спидометра моталась между тридцатью и сорока. Ветки и листья хлестали Иссерли по левому локтю, и она убрала его внутрь.

— Но почему же никто ему не помешал? — поинтересовалась она, перекрикивая шум двигателя. Воображение ее оказалось способным нарисовать лишь одну картину: Амлис Весс церемониально дарует водселям свободу, а работники фермы стоят рядом с ним, нервно аплодируя.

— Весса провели по фабрике, — прорычал Ессвис. — Она ему, похоже, понравилась. Потом он заявил, что устал и хочет поспать. А недолгое время спустя, глядим: дверь амбара открыта, а четверых водселей нет как нет.

Машина проскочила сквозь главные ворота фермы и резко, не притормозив, свернула на проезжую дорогу. О существовании тормозов и индикаторов Ессвис, по всему судя, не ведал — хорошо хоть коробка передач была у него автоматической.

— По левой стороне, Ессвис, — напомнила ему Иссерли, когда они понеслись во тьму.

— Ты давай, водселей высматривай, — ответил он.

С трудом проглотив эту грубость, Иссерли начала напряженно вглядываться в поля и кусты, пытаясь обнаружить промельки безволосых розоватых животных.

— Какая у них спелость? — спросила она.

— Месячная, — ответил Ессвис. — Они почти готовы. Мы бы их с этим кораблем и отправили.

— О нет, — простонала Иссерли. Если обритый, кастрированный, раскормленный водсель, с химически вычищенным кишечно-желудочным трактом заявится в полицейский участок или в больницу, начнется воплотившийся в явь ночной кошмар.

Мрачные от тревоги, они объехали всю сухопутную границу фермы, большого ломтя земли периметром в три мили. И ничего необычного не увидели. Проезжая дорога и две другие, ведшие в Аблах и из него, были пусты: во всяком случае, никого крупнее кроликов и одичавших кошек на них не замечалось. А это означало, что водсели либо успели убраться подальше от фермы, либо все еще остаются где-то на ее территории.

Наиболее вероятными укрытиями водселей могли стать заброшенные крытые скотные дворы, конюшня и старая житница. Ессвис поочередно объехал их, направляя мощные головные фары «лэндровера» в грязные черные каверны и гулкие пустоты, надеясь высветить замершую посреди одной из них четверку водселей. Однако на скотных дворах царило жутковатое запустение, полы их были изрыты потоками дождевой воды, коровий навоз давным-давно сгинул. И конюшня осталась той же, что прежде. Что-либо живое в ней отсутствовало. У задней стены валялись обломки прежних машин Иссерли (дверцы «лады», шасси и колеса «ниссана»). Почти все остальное пространство занимал результат попытки Енселя соорудить гибрид сеноворошилки с вильчатым подъемником. Когда Енсель выволок его из амбара, агрегат этот с мешаниной припаянных и приваренных к нему придатков выглядел нелепо комичным; в прорезаемом светом фар мраке конюшни его ржавые клешни и мерцающие шипы обрели обличие более зловещее. Иссерли заглянула в грязную, заляпанную припоем кабину этого монстра, но водселей в ней не обнаружила.

Старая житница представляла собой лабиринт, состоявший из множества закоулков и сусеков, в которых можно было спрятаться, однако добраться до этих укромных мест могли лишь существа, умеющие летать, прыгать и лазать по лестницам, а месячные водсели с четвертью тонны косной плоти у каждого, потребной для таких свершений живостью не обладали. Они могли находиться либо на полу житницы, либо за ее пределами. На полу их не было.

Ессвис пригнал машину к главному амбару, со скрежетом затормозил, толкнул локтем свою дверцу и вылез наружу, прихватив с собой дробовик. Совещаться насчет того, что делать дальше, нужды ни у него, ни у Иссерли не было. Они перелезли через изгородь фермы и, тяжело ступая по мерзлой стерне, полем пошли к Карболлскому лесу.

Ессвис вручил Иссерли фонарь размером с термос, и она, пока оба приближались к деревьям, водила его лучом по полю.

— Если бы снег выпал, нам было бы легче, — пропыхтела она, не обнаружив на темном пространстве земли и колючей стерни никаких следов.

— Ищи кровь, — раздраженно посоветовал Ессвис. И пояснил — так, точно без этого указания она могла что-нибудь напутать: — Красную.

Иссерли, чувствуя себя униженной, молча брела с ним рядом. Он что же, надеется обнаружить большой, поблескивающий алый след, который тянется по многим акрам поля? Принятое Ессвисом обличие фермера и землевладельца вовсе не означает, что он разбирается во всем лучше нее. Мужчины! Кабинетные герои — почти все они, — а делать грязную работу посылают женщин.

Они достигли леса, Иссерли повела туда-сюда лучом по стволам теснившихся одно к другому деревьев. Сама идея их поисков представлялась ей безнадежной: созданному батарейками узенькому лучу не разогнать раскинувшуюся на целый акр древесную мглу.

И тем не менее спустя совсем недолгое время она различила среди темных ветвей мгновенный розовый проблеск.

— Есть, — сказала она.

— Где? — смешно прищурившись, спросил Ессвис.

— Есть, уж ты мне поверь, — сказала Иссерли, упиваясь мыслью о том, что зрение у него не такое острое, как у нее.

Они начали продираться сквозь плотные заросли — Иссерли впереди. И вскоре услышали шум — треск сучьев и шуршанье коры — более громкий, чем тот, какой создавали сами, а через секунду увидели и животное, которое искали. Четыре больших человеческих глаза встретились над мертвой лесной травой с двумя маленькими, скотскими.

— Всего один? — поморщился Ессвис, попытавшись прикрыть притворным разочарованием облегчение, которое он ощутил.

Иссерли тяжело отдувалась, испытывая от этого неловкость, сердце ее гулко билось в груди. Ей хотелось, чтобы из-под земли вырос, точно молодое деревце, большой тумблер икпатуа, чтобы она могла щелкнуть им и из-под той же земли выскочили бы иглы. Она сообразила вдруг, что совершенно не понимает, чего ждет от нее Ессвис.

С трудом передвигавшийся по лесу водсель замер и стоял, съежившись, в луче света, голый, неповоротливый. При каждом его сиплом выдохе вокруг головы водселя завивался яркий парок. Бежавший из теплого вольера, он выглядел жалостно непригодным для природной среды, в которой оказался теперь; кровь сочилась из сотни царапин и ссадин, покрывших его лиловатое тело. Выглядел он, как типичный «месячный»: обритый нарост головы сидел, точно бутон, на непропорционально огромном теле. Пустая мошонка висела, точно увядший дубовый листок, под темным желудем детородного органа. Тонкая струйка синевато-черного поноса с негромким перестуком ударялась о землю между его ног. Кулаки водселя месили, подрагивая, воздух. В широко открытом рту различались выдолбленные коренные зубы и корешок подрезанного языка.

— Нг-нг-нг-нг-нг! — вскрикивал он.

Ессвис выстрелил ему в лоб. Водсель отлетел назад, врезался спиной в ствол дерева. Совсем рядом послышалось вдруг какофоническое кряканье, заставившее Иссерли и Ессвиса подпрыгнуть на месте: это чета фазанов катапультировалась из своего укрытия.

— Ладно, с одним покончено, — пробормотал непонятно зачем Ессвис и шагнул вперед.

Иссерли попыталась помочь ему поднять труп с земли — взялась за лодыжки, но ладони ее заскользили по крови и наполовину заледеневшим лоскутьям кожи. Отпустив несчастное животное на волю, Амлис Весс оказал ему плохую услугу.

Готовясь оттащить труп в машину и прикидывая, как бы получше ухватиться за него, чтобы правильно распределить вес, сделать труп управляемым, Ессвис и Иссерли одновременно пришли к одному и тому же выводу. Край горизонта уже покрыла бледная глазурь света, который просачивался в синюшное небо. Времени у них оставалось все меньше.

Они затолкали тело под куст — заберем после — и торопливо пошли полем туда, где оставили «лэндровер». Ессвис, едва лишь Иссерли опустилась рядом с ним на сиденье, повернул ключ зажигания: двигатель жутко закашлялся, давясь вонючими парами бензина. Ессвис рванул машину с места на большой скорости — похоже, он был недоволен ее медлительностью, а о том, что она стоит на ручном тормозе, вспомнил с некоторым опозданием.

Снова объехав ферму Аблах по периметру, они опять увидели, что проезжая дорога и обе ведущие к ферме пусты. Очертания гор за Дорнохом различались уже довольно ясно, и нечто, обладавшее пугающим сходством с фарами машины, помигивало вдали, на ведшей к Тейну дороге. Когда же они возвратились на ферму, сквозь утреннюю хмарь начало просвечивать размытое ею видение открытого морского простора.

— А может, они к фьорду ушли? — предположила вслух Иссерли, как только машина опять остановилась у амбара.

— Туда им идти незачем, — возразил, словно отмахиваясь от этой мысли, Ессвис. — Что они там станут делать — в Норвегию поплывут?

— Они могли и не знать, что идут к морю, пока не дошли до него.

— Море мы проверим в последнюю очередь. Дороги важнее.

— Если кто-то из водселей утонет, море может выбросить где-нибудь тело на берег.

— Да, но если у них осталась хоть капля мозгов, в воду они не полезут.

Иссерли, не позволяя себе взорваться, стиснула лежавшие на коленях кулаки. И тут ее внимание привлекли какие-то звуки, и она нахмурилась, стараясь расслышать их сквозь урчание двигателя.

— Выключи на секунду мотор, — попросила она.

Ессвис повиновался не сразу, сначала медленно проехался ладонью по рулю, точно пытаясь получше ознакомиться с его рельефом. Затем машина дернулась и смолкла.

— Слушай, — прошептала Иссерли.

По холодному воздуху неслись издали звуки безошибочно узнаваемого топота бежавшего стада крупных животных.

— Поле между нами и Гинисом, — сказал Ессвис.

— Кроличий холм, — в тот же миг подтвердила Иссерли.

Не теряя времени, они поехали прямо туда и обнаружили двух водселей, пытавшихся перебраться на западное поле, подальше от валухов, всхрапывавших и рывших копытами землю за их спинами.

Глаза водселей были дикими от страха. Изгородь из колючей проволоки доходила обоим лишь до поясницы, однако их замерзшие, покрытые рваными ранами ноги, которые придавливал к земле вес жира и мышц, накопленных за месяц жизни в вольере, отказывались подниматься над мерзлой землей чересчур высоко, и со стороны казалось, что водсели проделывают у изгороди какие-то бессвязные гимнастические упражнения или просто разминаются перед исполнением балетного номера.

Увидев приближавшийся «лэндровер», оба замерли. Впрочем, торчавшая из водительского окошка усатая физиономия Ессвиса была им не знакома, и они возбужденно замахали руками и громко загундели. Испуганные светом фар бычки уже удирали трусцой во мглу.

Иссерли вылезла из машины первой, и водсели мгновенно смолкли. Затем один из них повалил, спотыкаясь, в поле, а другой нагнулся, сцапал ком мерзлой земли и метнул его в Иссерли. Однако мяса и мышц уже наросло на груди и руках водселя столько, что замах его оказался комедийно неловким, и ком упал с бессильным «плюх» на бетонную дорогу.

Ессвис, тщательно прицеливаясь, свалил сначала первого водселя, потом второго. По-видимому, то, чего ему недоставало по части водительских навыков, он компенсировал умением метко стрелять.

Иссерли пошла в поле, к трупам. Отволокла ближайший к изгороди, перебросила его ноги через колючую проволоку, чтобы Ессвису было за что ухватиться. Руки и грудь водселя, метнувшего в нее ком земли, покрывала хорошо различимая и в сумраке татуировка; переваливая его через проволоку к Ессвису, Иссерли вспомнила кое-какие занимательные подробности, касавшиеся этих рисунков, выполненных, как поведал ей водсель, «гребаным гением» из Сиэтла. Слово «Сиэтл» поразило Иссерли. Какое красивое, подумала она тогда — и теперь подумала снова.

Как ни осторожничали Ессвис и Иссерли, колючая проволока все же впилась в спину водселя, и теперь они, покряхтывая, пытались освободить его, нанеся минимум повреждений. И все равно кровь, бившая из вдребезги разнесенной выстрелом головы с раздробленными картечью челюстями, болтавшимися свободно, точно двери на смазанных петлях, обильно оросила дорогу.

— Они тут потом все почистят, — стоически пробормотал Ессвис.

Второй водсель оказался не таким тяжелым, и все-таки Иссерли едва не потянула спину, пытаясь перетянуть его тело через ограду, не задев при этом проволоку.

— Не дури, — сказал Ессвис. — А то потом пожалеешь.

Однако и он напрягал все силы, не желая хоть в чем-то уступить женщине.

И только когда оба трупа оказались надежно укрытыми в багажнике «лэндровера», Ессвис и Иссерли окинули друг дружку взглядами и рассмеялись. Возвращение животных туда, где им положено быть, стало делом куда более трудным и грязным, чем ожидалось. Клейкая жижа смешанного с землей и кровью навоза стекала каплями с их одежды и рук. Даже лица обоих были покрыты ее мазками, создававшими подобие армейского камуфляжа.

— Минус три, — сказал Ессвис, с уважением открывая перед Иссерли пассажирскую дверцу.

Они еще раз объехали ферму и ничего на дорогах не нашли. Все вокруг стало неузнаваемым, не таким, как недолгое время назад, потому что где-то за скрытой от них холмами береговой границей фермы Аблах из моря поднималось солнце. Хмарь расточалась с каждой минутой, открывая небо, обещавшее ясный, благостный день, призывая водителей выбираться на дорогу как можно скорее. Бесчисленные овцы и бычки, незримо пробродившие всю ночь по полям, словно возникали во всех подробностях из воздуха; некоторых животных можно было разглядеть уже за полмили.

Последний водсель вполне мог затесаться в их гущу, если, конечно, ему хватило ума добраться за правильное время до правильного места.

Возвращаясь к повороту на Аблах, Ессвис повел взглядом над полями и увидел во фьорде шедший к берегу рыбацкий катер. Кулаки Ессвиса пристыженно стиснули руль, и Иссерли поняла, что он представил себе ту же картину, какая некоторое время назад явилась ее воображению; голая двуногая тварь стоит на берегу, отчаянно маша руками.

— Возможно, нам все же не помешает прогуляться, как ты предлагала, по берегу, — с неуклюжей потугой на ироничность произнес он, постаравшись придать своей уступке вид ничего не значащий. И разумеется, произведенный им поворот кругом был отнюдь не таким смиренным, каким Ессвис попытался его изобразить: если у фьорда они ничего не найдут, ему не составит труда представить все так, точно он просто потворствовал Иссерли, норовившей зазря потратить драгоценное время.

— Нет, — ответила Иссерли. — Я его нутром чую. Давай еще раз проедемся по периметру.

— Как скажешь, — хмыкнул Ессвис, в очередной раз обозлив Иссерли. Стало быть, вина за газетные заголовки «РЫБАКИ НАШЛИ ЧУДОВИЩЕ» уже возложена на нее.

Кроличий холм они перевалили в молчании. Покрышки машины, несколько раз прокатившей по бетону вперед и назад, уже размазали кровь, добавив в нее грязи, втерев в трещины. И все-таки, попозже бетон придется основательно промыть.

Если это «попозже» наступит.

Когда они выехали на участок проезжей дороги, соединявший два поворота на Аблах, Иссерли наклонилась вперед, чувствуя, как спину ее покалывают пот и иголочки инстинктивного предвидения.

— Вон там! — крикнула она, едва машина, одолев подъем, покатила вниз, к стыку двух дорог.

И действительно, особая острота зрения тут не требовалась. Виден стык был очень ясно, а в самой середке его торчал водсель. Восходящее солнце окрашивало его мясистое тело в золотисто-голубые тона, сообщая водселю сходство с аляповатой плексигласовой приманкой для туристов; услышав, что сзади к нему приближается машина, он грузно поворотился, поднял руку и ткнул большим пальцем в сторону Тейна.

Иссерли откинулась на спинку сиденья, судорожно подергиваясь в ожидании того, что сейчас произойдет, но Ессвис — невероятно! — миновал водселя, не остановившись. Просто поехал дальше, вдоль границы фермы — как будто целью его была деревушка Портмахомак.

— Что ты делаешь? — взвизгнула Иссерли.

Ессвис резко отпрянул от нее — словно она собиралась вцепиться в него когтями или вырвать руль из его рук.

— Из Тейна идет машина, я видел фары, — прорычал он.

Иссерли взглянула в ту сторону, однако поворот они уже миновали и дорогу на Тейн заслонили деревья.

— Не вижу я никаких фар, — гневно заявила она.

— Фары были.

— О господи — далеко?

— Близко! Близко! — пролаял Ессвис и крутанул одной рукой руль, отчего машина опасно вильнула.

— Так что же ты все едешь и едешь? — прошипела Иссерли. — Вернись назад, посмотрим, что там и как.

Ессвис затормозил у фермы Петли, произвел разворот в три приема — правда, приемов ему потребовалось полдюжины, если не больше. Испуганная почти до утраты рассудка Иссерли сидела на пассажирском сиденье и никак не могла поверить, что все это происходит именно с ней.

— Поторопись! — проскулила она, потрясая поднятыми к подбородку кулаками.

Однако Ессвис, похоже, постигший наконец весь смысл слова «осмотрительность», ехал к стыку дорог медленно и осторожно и остановился, не доехав, под прикрытием деревьев. Сквозь их листву он и Иссерли различили водселя, так и стоявшего в ожидании на асфальте. Никаких других машин нигде видно не было.

— Я точно видел шедшую сюда машину, — с непоколебимым упрямством заявил Ессвис. — Где-то рядом с фермой Истер.

— Так, может, она к ферме Истер и свернула? — сказала, стараясь не сорваться на крик, Иссерли. — Ты же знаешь, там никто не живет.

— Черт, так рисковать…

— Ради всего святого, Ессвис! — взвизгнула Иссерли. — Что с тобой? Вот же он, перед нами. Поехали!

— А как ты его в багажник затащишь?

— Пристрели его и дело с концом.

— Среди бела дня, на перекрестке? Здесь в любой миг может появиться машина.

— Вот и пристрели до ее появления.

— Если кто-то увидит, как я стреляю в него или запихиваю в багажник, нам крышка. Даже лужица крови, и та нас прикончит.

— Если кто-то подсадит его, нам тем более крышка.

Они еще несколько секунд бессмысленно мололи воду в ступе, солнце било в машину сквозь грязное ветровое стекло, и от обоих начало почти нестерпимо нести экскрементами. Наконец Ессвис, включив зажигание, рывком сдернул машину с места и повел ее к стыку дорог.

Водсель, увидев машину, сделал пару шатких шагов ей навстречу, поднял руку и снова указал, с трудом отлепив от распухшей лапы посиневший большой палец, в сторону Тейна. Вблизи они увидели, что замерз он без малого до смерти и держится на мясистых ногах лишь потому, что стремление к цели помрачило его рассудок, обратив это животное в растение.

И все-таки едва водсель понял, что машина замедляет ход, в глазах его мелькнул слабый проблеск осмысленности, а оцепеневшие от холода и раскормленности губы дрогнули, попытавшись сложиться в улыбку.

Ессвис перегнулся через спинку своего сидения, чтобы достать свалившийся с заднего на пол дробовик.

— Даже не думай, — сказала Иссерли и, повернувшись назад, открыла дверцу.

Водсель нагнулся, втиснул свои телеса в машину и изнеможенно рухнул на заднее сиденье. Иссерли, крякнув от усилия, подцепила ручку дверцы одним согнутым пальцем и захлопнула ее, сказав при этом:

— Четыре.

Они вернулись к главному амбару, и, едва Ессвис назвал свое имя в микрофон переговорного устройства, алюминиевая дверь покатила в сторону. Четверо мужчин теснились в расширявшемся отверстии — рыльца тревожно напряжены, ноги скребут когтями бетон.

— Вы нашли их? Нашли? — вскрикивали мужчины.

— Да, да, — прорычал Ессвис и указал на «лэндровер».

Мужчины выскочили под яркое небо и побежали, выпуская в воздух паровозные столбы пара, к машине, чтобы вытащить из нее груз. Ессвис и Иссерли помогать им не стали, но замерли в дверном проеме, словно стараясь помешать прошмыгнувшим на ферму злоумышленникам заглянуть в амбар. Как-никак, внутри амбара находилось чужеземное грузовое судно. И никто бы его ошибкой за трактор не принял.

Иссерли смотрела, как мужчины распахивают заднюю дверцу, как из нее вываливаются, словно два гигантских лосося, разбухшие, покрытые кровью ноги последнего водселя. Она отвела взгляд в сторону. Белые стены амбара поблескивали под солнцем, сообщая горевшему за ними желтоватому электрическому свету вид блеклый и слабый.

Ессвис внезапно поник — как будто в нем обмякло что-то, поддерживавшее плечи, — и прижал подрагивавшую волосатую руку к стене амбара, под табличкой с черепом и перекрещенными костями.

— Хочу домой, — выдохнул он.

Глядя в его сгорбленную спину, Иссерли не взялась бы сказать, насколько широкий смысл вложил он эти слова. Нет, по-видимому, Ессвис говорил, все-таки, о фермерском доме, поскольку к нему и побрел.

— А машина? — спросила она у его спины.

— Потом вернусь, отгоню ее, — не обернувшись, простонал он.

Так и продолжая шагать, так и не оборачиваясь, Ессвис поднял и устало уронил руку. Было ли это жестом благодарности или уныния, Иссерли сказать, опять-таки, не могла.

Около «лэндровера» кто-то потрясенно выругался на ее родном языке — мужчины увидели втиснутые в багажник грязные туши. Иссерли их испуг нисколько не волновал, она и Ессвис сделали все возможное для того, чтобы вернуть животных в целости и сохранности — да и чего другого ожидали эти мужланы?

Чтобы не слышать их жалоб, а заодно уж и избежать необходимости предлагать им помощь в переноске туш, она ускользнула в амбар и отправилась на поиски главного источника всех этих неприятностей — Амлиса Весса.

Гулкий нулевой уровень амбара был пуст: ничего, что можно было бы сдвинуть с места, если не считать огромной черной сигары грузового корабля, висевшей прямо под кровельным люком. Даже чисто символические орудия фермерства, которые обычно сваливали здесь на случай какой-нибудь государственной инспекции, убрали, готовясь к предстоящей погрузке. Если бы все шло заведенным порядком, мужчины уже деловито грузили бы продукцию в корабль, однако чутье говорило Иссерли: сегодня ничего еще сделано не было.

В одном из углов амбара стоял огромный стальной барабан с тисненым, заржавевшим и выцветшим изображением коровы и овцы и медным краном сбоку. Иссерли повернула ручку крана, и барабан плавно раскрылся по неприметному шву, точно вертикальные веки.

Она вошла внутрь, металл сомкнулся за нею и начался спуск под землю.

Двери лифта открылись автоматически, как только он опустился на уровень с наименьшей глубиной залегания, — там находились кухня и комната отдыха работников фермы. Этот уровень с его низкими потолками и резким, как на бензозаправке, освещением был до отвращения утилитарным и навсегда, навсегда пропахшим жареной картошкой, немытыми мужскими телами и муссантовым паштетом.

Сейчас здесь никого не было, и Иссерли поехала дальше. Она надеялась, что Амлис Весс не прячется на одном из самых нижних уровней, там, где производятся забой и разделка водселей; Иссерли никогда на нем не бывала и сейчас любоваться им желания не имела. Людям, страдающим клаустрофобией, там не место.

Лифт снова встал, теперь на уровне жилья работников — наиболее вероятном (если подумать как следует) местонахождении Амлиса Весса. Иссерли была здесь всего лишь раз, сразу после прибытия на ферму Аблах. Причин для повторного посещения этого затхлого муравейника, населенного угрюмыми мужланами, у нее не нашлось ни разу: слишком уж он напоминал ей Плантации. Впрочем, сейчас причина имелась. Когда стальные створки двери начали расходится, Иссерли внутренне изготовилась к гневной стычке.

Первым кого она увидела, был Амлис Весс, собственной персоной, стоявший в пугающей близости к лифту. Иссерли никак не ожидала увидеть его в такой близи от себя, ей показалось, что он сейчас войдет к ней в лифт. Впрочем, Амлис Весс стоял совершенно неподвижно. На самом деле, все стало совершенно неподвижным: время, похоже, остановилось и трогаться с места не собиралось, предоставляя Иссерли, успевшей все же открыть рот, чтобы обругать Амлиса Весса, возможность разглядеть его. Рот так и остался открытым.

Он был самым красивым мужчиной, какого она когда-либо встречала.

Обескураживающе знакомый, как и все знаменитости, он казался и совершенно чужим, никогда прежде ею не виденным: наполовину забытые фотографии Амлиса Весса, которые когда-то попадались ей в прессе, ни в малой мере не передавали его привлекательности.

Как и все представители расы Иссерли (за исключением ее самой и Ессвиса, разумеется), он передвигался на четвереньках и никакой одежды не носил, конечности же его имели в точности равную длину и были равно гибкими. Имелся у него и хватательный хвост, который, если требовалось освободить руки, использовался в качестве дополнительной, третьей опорной конечности. Грудь Амлиса, плавно сужаясь, переходила в длинную шею, на которой сидела, будто победный трофей, голова с тремя заостренными выступами: длинными клиновидными ушами и лисьим рыльцем. Главным украшением лица, покрытого, как и все тело, мягкой шерстью, были большие идеально круглые глаза.

Впрочем, во всем этом он был нормальным, стандартным человеческим существом, ничем не отличавшимся от стоявшего за ним, нервно на него поглядывая, работника фермы.

И тем не менее он был другим.

Прежде всего, почти диковинно высоким. Голова Амлиса доходила Иссерли до груди и, если бы его, как ее, хирургически обратили в существо вертикальное, он просто-напросто нависал бы над нею. Должно быть, богатство и полная привилегий жизнь избавили его от задержек в росте, типичных для мужчин Плантации, один из которых сейчас состоял при нем в охранниках. Амлис Весс производил впечатление великана, но великана стройного, а не грузного и бесформенного. Окрас его меха отличался необычным разнообразием (по некоторым слухам, искусственным): темно-коричневый на спине, плечах и боках, он становился беспримесно черным на лице и ногах и беспримесно белым на груди. Мало того, мех еще и поблескивал, особенно на груди, где он обретал особенную густоту, почти клочкастость. Что до мускулатуры, она была скудноватой, объема ее в точности хватало лишь на то, чтобы поддерживать крупный остов Амлиса; покрытые слоем шелковистой шерсти лопатки сильно выдавались наружу. Но самой замечательной особенностью Амлиса Весса было лицо: среди мужчин, с которыми работала Иссерли, не было ни одного, чью физиономию не покрывал бы грубый ворс с пролысинами и выцветшими пятнами да неприглядные шрамы. Лицо же Амлиса Весса выстилал от кончиков ушей до изгиба шеи мех, столь черный и мягкий, что казалось, будто некий идеалистически настроенный искусник любовно покрыл это лицо замшей. И на совершенной черноте сияли, точно подсвеченный янтарь, глубоко утопленные в эту замшу темно-желтые глаза.

Металлические створки двери вдруг заскользили, будто занавес по окончании спектакля, разделив ее и двух мужчин. И только тогда Иссерли сообразила, что пролетело несколько секунд, а она из лифта так и не вышла. Дверь закрылась, Амлис исчез, пол под ногами Иссерли мягко пришел в движение.

Лифт продолжил спуск к Разделочной и вольерам водселей — то есть, именно туда, куда ей попадать нисколько не хотелось, — и она досадливо ударила ладонью по кнопке ВВЕРХ.

Лифт остановился, створки двери дрогнули, словно собираясь открыться, но успели разойтись лишь на сантиметр-другой, и тут кабина рванулась вверх. Только влажное дуновение животного смрада исхитрилось проскочить в нее, больше ничего.

На жилом уровне дверь лифта открылась снова.

Амлис Весс успел немного отступить от нее к своему охраннику. Он остался таким же красивым, однако за несколько проведенных без него секунд Иссерли успела снова наполниться гневом. Красивый или не красивый, Весс был повинен в ребяческом, по сути своей, вредительстве, из-за которого Иссерли пришлось только что пройти через ад. Внешность Амлиса застала ее врасплох, только и всего: это решительно ничего не значило. Она ожидала увидеть всего-навсего человека, повинного в дурном, глупом поступке, а увидела существо далеко не безликое и оказалась к этому не готовой.

— О, прекрасно, я уж подумал, что вы решили нас с собой не брать, — произнес Амлис Весс. Голос у него был теплый, музыкальный и ужасно, ужасно аристократичный. От звуков его по телу Иссерли прокатилась дрожь негодования, за которое она и решила крепко держаться.

— Давайте обойдемся без изысканного остроумия, господин Весс, — сказала она, выходя из лифта. — Я устала — очень.

И нарочито, подчеркнуто, обратилась ко второму мужчине, в котором с некоторым запозданием признала Инса, инженера.

— Как ты полагаешь, Инс? — радуясь, что ей удалось вовремя вспомнить его имя, спросила она. — Можем мы, ничем не рискуя, поднять господина Весса на нулевой уровень?

Инс, темнолицый, повидавший виды обладатель героически страхолюдной внешности, оскалил от неловкости покрытые пятнами зубы и на миг взглянул Амлису в глаза. Иссерли поняла, что, пока наверху ловили водселей, двое мужчин успели о многом поговорить и пришли к заключению, что их искусственно созданные отношения пойманного и поимщика попросту нелепы.

— Э-э… да, — поморщившись, ответил Инс. — Он же ничего больше натворить не сможет, верно?

— Я тоже полагаю, что господину Вессу стоит подняться наверх и взглянуть на то, что сейчас перетаскивают из машины в амбар, — сказала Иссерли.

Не сводя с него глаз, она закинула руку за спину и нажала на кнопку вызова лифта. Неожиданно пронзившая руку боль заставила Иссерли поморщиться, и Амлис Весс, чтоб ему пусто было, это несомненно заметил. Ей так редко доводилось теперь пользоваться прирожденной многосуставностью руки, она с таким усердием постоянно воспроизводила движения водселей, чьи руки крепились к телу всего лишь одним подобием дверной петли, что отвыкшие от работы суставы начали заедать. А этому господину приятно, разумеется, узнать, на что ее тело способно, а на что не очень!

Лифт пришел, Амлис Весс послушно вступил в него. Его кости и мышцы двигались под мягкой шкурой плавно и непринужденно, как у танцора. Наверняка — бисексуал, как все богачи и знаменитости.

Обнаружив, что для них троих кабина лифта маловата, Амлис Весс вопросительно взглянул на Иссерли, и та, поведя подбородком, дала понять, что ему и Инсу надлежит подняться наверх первыми, а она последует за ними. Постаравшись одновременно внушить ему всей своей позой, что питает к нему опасливое, брезгливое отвращение — такое, точно он, Амлис Весс, это некое уродливое животное, способное вывалять ее в грязи — сейчас, когда она слишком устала, чтобы счищать с себя грязь.

Как только лифт ушел, Иссерли замутило, ей стало казаться, что земля смыкается вокруг нее, а дышать она вынуждена миазмами чужого, уже использовавшего здешний воздух дыхания. Любое подземелье всегда было для нее кошмаром — особенно такое, как это. Чтобы не сойти здесь с ума, нужно быть существом недоразвитым.

— Ну давай же, опускайся, — прошептала она, всей душой моля о спасении.

Когда все они — Иссерли, Амлис Весс и пятеро работников фермы — выстроились на полу амбара, перед ними предстало зрелище мрачное и сюрреалистичное. Водселей перенесли в амбар: сначала живого, потом три окровавленных трупа. Собственно говоря, живой теперь уже живым не был: перед переноской Енсель на всякий случай ввел ему дозу икпатуа, которая, увы, привела к остановке и без того перенапрягшегося сердца животного.

Тела водселей лежали рядком на бетоне в центре амбара. Из ног того, что пребывал в наибольшей сохранности, еще продолжали сочиться капли крови, головы застреленных кровоточить более-менее перестали. Бледные, поблескивавшие покрывшим их ледком, все четверо выглядели огромными фигурами, созданными салом, неравномерно стекшим с волосистых фитилей свеч.

Иссерли обвела их взглядом, потом посмотрела на Амлиса Весса, потом снова на трупы, словно проводя прямую линию, вдоль которой надлежало последовать его взгляду.

— Ну что? — с вызовом спросила она. — Вы довольны собой?

Амлис Весс повернулся к ней, оскалив от жалости и отвращения, зубы.

— Знаете, очень странно, — сказал он. — Совершенно не могу припомнить, как я стрелял в этих несчастных животных.

— Вы могли бы с таким же успехом и перестрелять их, — выпалила Иссерли, оскорбленная неуместным фыркливым смешком стоявшего за ее спиной Инса.

— Ну, как скажете, — произнес Амлис Весс тоном (если не говорком), к какому сама она прибегала, шутливо успокаивая какого-нибудь помешавшегося на своих страхах автостопщика.

Иссерли просто-напросто закоченела от гнева. Гребаный ублюдок, элита, мать ее! Типичный богатый молокосос, избалованный маленький магнат! Что он ни учини, все правильно, так?

— Зачем вы это сделали? — без обиняков спросила она.

— Я — противник умерщвления животных, — не повышая голоса, ответил он. — Только и всего.

На миг у не поверившей своим ушам Иссерли отвисла челюсть, но затем она, разъярившись пуще прежнего, указала Амлису на пальцы водсельских ног, на сорок, примерно, распухших колышков, неровно возвышавшихся над бетоном.

— Посмотрите сюда, — запальчиво потребовала она, выбрав водселя, пострадавшего сильнее прочих. — Видите, как посерела и размякла его подошва? Это называется обморожением. Результат воздействия холода. Эти участки тела мертвы, господин Весс. И животное это наверняка погибло бы, просто-напросто от того, что попало под открытое небо.

Амлис Весс неловко поежился, впервые показав, что не так уж он в себе и уверен.

— Мне трудно в это поверить, — хмуро сказал он. — В конце концов, все они оказались в своей стихии.

— В своей? — взревела Иссерли. — Вы шутите?

Она ткнула пальцем в обмороженную ступню, ненароком проделав в ней новую дырку.

— По-вашему, это результат того, что они наслаждались своей природной стихией? Радовались ей и… резвились?

Амлис Весс открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но передумал. Вздохнул. И от этого вздоха белый мех на его груди разгладился.

— Похоже, я чем-то рассердил вас, — веско произнес он. — И сильно. Что странно, поскольку я не думаю, что гнев ваш вызван ущербом, который я причинил этим животным. Вы же сами собирались вот-вот убить их, разве не так?

Все остальные мужчины с неосознаваемой ими самими жестокостью уставились вслед за Вессом на Иссерли, ожидая ее ответа. Она молчала, сжав кулаки. И вдруг поняла, что сжать их по-настоящему ей не по силам из-за неотвратимой боли, которую создавала такая попытка там, где находились ампутированные шестые пальцы. А это в свой черед, напомнило Иссерли о том, как сильно отличается она от мужчин, стоявших перед ней полукругом, за образованной трупами линией, отделявшей ее от них. Она инстинктивно понурилась, словно собираясь встать на четвереньки, но затем скрестила на груди руки.

— Я считаю, что за господином Вессом следует присматривать, пока он не отправится на корабле туда, откуда прибыл, иначе он причинит нам новые хлопоты, — ледяным тоном сообщила она, ни к кому, в частности, не обращаясь. И покинула амбар, делая один медленный, мучительный шаг за другим.

Оставшиеся некоторое время хранили молчание.

— А вы ей понравились, — наконец, уведомил Амлиса Весса Инс. — Я это сразу заметил.

6

Часом позже, в сорока милях от фермы, на исхлестанном ветром шоссе А-9 осоловелая Иссерли прищурилась, вглядываясь в придорожное электронное табло, на котором значилось: «УСТАЛОСТЬ УБИВАЕТ. ПЕРЕДОХНИ». Табло было, по собственному его признанию, «экспериментальным», на нижнем ободе его значился телефонный номер, позвонив по которому, водители могли поделиться своими впечатлениями о нем.

Направляясь в Инвернесс, Иссерли проезжала под этим табло сотни раз и всегда гадала, не появится ли на нем в один прекрасный день существенная для водителей информация: новости об автомобильных катастрофах, сведения о возникших впереди пробках или о том, какой силы ветер дует нынче на Кессокском мосту. И ни разу ничего подобного не увидела. Только общего толка наставления касательно скорости, вежливости и усталости.

Сегодняшнее наставление вызвало у нее скорбную улыбку. Что верно, то верно: она и вправду устала и нуждается в отдыхе. Смешно, конечно, — отчасти — получить такую рекомендацию от бездушной машины, но зато ее и исполнить легче. Прислушиваться к советам таких же людей, как она сама, Иссерли никогда не умела.

Она съехала с шоссе на стояночную площадку, выключила двигатель. Развоевавшееся солнце било ей прямо в глаза, она подумала, не затемнить ли стекла, и решила, что не стоит: заснуть и проснуться оттого, что в твое янтарное окошко стучит полицейский, — нет уж, спасибо. Пока этого ни разу не случалось, но, если случится, ей придет конец. Полицейский может пожелать увидеть много такого, чего у нее нет — включая пару водсельского размера глаз за толстыми стеклами ее больших очков.

Сейчас глаза Иссерли саднило из-за недосыпа и напряженного вглядывания сквозь два слоя стекла. Она поморгала, потом поморгала еще — медленнее, медленнее, пока веки не сомкнулись совсем. Надо дать глазам отдохнуть, а после вернуться на север и как следует выспаться. Только не на ферме, где-нибудь еще. На ферме сейчас, наверное, все вверх дном, по ней же привольно разгуливает этот идиот Амлис Весс.

Иссерли знала одно место в стороне от главной дороги, у идущего в Балинтор шоссе В-9166, там стояли развалины древнего аббатства, в которые она иногда заезжала, чтобы подремать. Туда никто никогда не заглядывал, даром что официально аббатство считалось туристской достопримечательностью; широко раскинутая сеть рекламировавших аббатство придорожных щитов была слишком редкой, чтобы завлечь в него водителей. Самое подходящее место для почти не спавшей Иссерли, которой пришлось за несколько часов до рассвета охотиться на сбежавших водселей.

Она представила себе, что уже добралась до аббатства Ферн и немедля заснула, обнимая рукой обшитый толстой тканью руль и опустив на него голову.

Сначала ей снились лишенные крыши руины аббатства, снилось, как она спит в них под океаном небес — лазурных, исчерченных перистыми облачками. Но затем, как это нередко случалось, Иссерли соскользнула вниз, на более глубокий уровень сна, словно провалившись сквозь коварную корочку растолченной в пыль почвы и сверзившись в подземный ад Плантаций.

— Это ошибка, — твердила она надзирателю, все глубже уводившему ее в лабиринты прессованного боксита. — У меня есть влиятельные друзья на самом верху. Они до глубины души потрясены тем, что меня отослали сюда. И сейчас добиваются пересмотра моего дела.

— Хорошо, хорошо, — бормотал, волоча ее в глубины лабиринта, надсмотрщик. — Ну вот, сейчас ты увидишь, на какую работу тебя поставили.

Они дошли до темной сердцевины фабрики, гигантской бетонной чаши, наполненной поблескивающей кашицей гниющего растительного материала. Огромные корни и клубни неторопливо кружили в вонючей белковой жиже, жирные листья содрогались на ее серебристой поверхности, будто обесцвеченные морские скаты, клубы синеватого газа вырывались из нее, преодолевая то там, то тут поверхностное натяжение. Вокруг этой огромной, пенистой чаши и над нею вились в душном воздухе зеленые испарения и окрошье сфагнума.

Вглядевшись, при всем омерзении, какое она испытывала, повнимательнее, Иссерли увидела сотни толстых, как пожарный рукав, труб, переброшенных с промежутками в несколько метров через закраину чаши и уходивших в ее клейкую тьму. Одну из них как раз вытягивал, сматывая, неразличимый в сумраке механизм, и сама ее поблескивавшая протяженность говорила о том, как глубока, на самом деле, чаша. Спустя некоторое время показался конец трубы с притороченным к нему искусственной пуповиной мешковатым, облепленным черной слизью водолазным костюмом. Не выпуская из рукавиц смахивающего на лопату инструмента, костюм неуклюже сполз на бетонный обод чаши и закопошился, пытаясь подняться на колени.

— Вот здесь, — пояснил надсмотрщик, — мы и производим кислород для тех, кто наверху.

Иссерли закричала и проснулась.

Она сидела в машине у дороги, которая тянулась из вечности в вечность по чужой, когда-то далекой земле. Небо снаружи было синим, сквозистым, лишенным верхних пределов. Миллионы, миллиарды, триллионы, быть может, деревьев производили кислород без всякого человеческого вмешательства. Сияло вновь налившееся зрелостью солнце, со времени, когда она заснула, прошло лишь несколько минут.

Иссерли потянулась, повращала тонкими руками, описывая полные круги и покряхтывая от неудобства. Она все еще оставалась измотанной, однако приснившееся избавило ее — на какое-то время — от желания спать, к тому же Иссерли чувствовала, что непосредственная опасность заснуть за рулем для нее миновала. Можно поработать, а там уж и посмотреть, как она будет чувствовать себя к заходу солнца. Бремя, которое сама же она и взвалила вчера на свои плечи, норовя непременно добыть сырой материал, чтобы порадовать высокопоставленного гостя, сына босса, явно свалилось с ее плеч. Доставка водселя на ферму определенно не откроет для нее путь к сердцу Амлиса Весса — или на какую там часть его тела она надеялась произвести впечатление? Шут с ним, с заезжим психопатом, у нее имеются собственные ожидания, которые ей следует оправдать.

Продолжая двигаться на юг и уже проехав Инвернесс, она увидела крупного стопщика, державшего перед собой картонку с надписью ГЛАЗГО.

Она привычно проехала мимо, выполняя установленную процедуру, но сразу поняла, что заберет его при втором заходе: сложения он был могучего и пребывал в самом расцвете сил. Было бы преступлением оставить такой экземпляр на дороге.

Несмотря на его грузность, он довольно резво пробежался до машины, остановленной Иссерли неподалеку от него — хороший знак, поскольку пьяные или поврежденные водсели только шкандыбать нога за ногу и способны.

— Питлохри подойдет? — спросила она, решив при взгляде на его открытое лицо с написанным на нем желанием понравиться, что этого будет более чем достаточно.

— Блеск! — восторженно воскликнул он, запрыгивая в машину.

Лицо у него было большое, мясистое, такое, точно он уже обратился в месячного, на лоб спадали завитки светлых волос. Правда, они были редковаты, да и кожа у этого водселя оказалась грубой, покрытой пятнами, — как если бы на каком-то повороте жизни он потерял голову в море, а потом ее выбросило на берег, где она и провалялась несколько лет под солнцем, прежде чем воссоединиться с телом.

— Меня Дэйвом зовут, — и он протянул ей руку. Иссерли с опаской протянула свою и постаралась не поморщиться, когда он нажал на то место, где когда-то торчал шестой палец. Обычно стопщики ей не представлялись, и теперь она не сразу нашлась с ответом.

— Луиза, — сказала она, помолчав.

— Рад знакомству, — и он лучезарно улыбнулся, пристегиваясь с такой старательностью, точно им обоим предстояло некое профессиональное приключение — попытка преодолеть на гоночном автомобиле звуковой барьер или испытания джипа в каменистой местности.

— У вас, похоже, хорошее настроение, — заметила, отъезжая от обочины, Иссерли.

— В самую точку, голубка. Доволен до смерти, — признал Дэйв.

— В Глазго вас ожидает что-то приятное? — продолжала Иссерли.

— И опять в самую точку, — ухмыльнулся он. — Я разжился билетами на Джона Мартина.

Иссерли мысленно перебрала всех музыкантов и эстрадных артистов, каких видела по телевизору во время утренних разминок и какие по тем или иным причинам фигурировали в вечерних новостях. Имени Джона Мартина она не помнила, стало быть, ложек он усилием мысли не гнул и законов, которые запрещают вдыхать дым горящих растений, не нарушал.

— Не слышала о таком, — сказала она.

— Какие-нибудь его песни вы рано или поздно точно услышите, — пообещал Дэйв, неверяще наморщив лоб. — Да ту же «Пусть не придется тебе никогда», ее все знают.

И он вдруг без всякого предупреждения запел:

— «Пу-у-усть не придется тебе никогда лежать, не сжимая ничьей руки…»

— Нет.

Иссерли, с перепугу бросившая машину к середине дороги, поспешила вернуть ее в прежний ряд.

— Ладно, а как насчет «За холмом»? — упорствовал Дэйв. И снова запел, перебирая мясистыми пальцами одной руки ребра, а другой беря аккорды на шейке невидимой гитары: — «Я беспокоился о детях, я беспокоился о жене; есть лишь одно место для мужчины, если он беспокоится о своей жизни — ХЕЙ ХЕЙ ХЕЙ, его дом за холмом!»

— А вы о своей жене не беспокоитесь, Дэйв? — ровным тоном поинтересовалась, не сводя глаз с дороги, Иссерли.

— Ага. Беспокоюсь — а ну как она прознает, куда я намылился, хе-хе.

— Дети у вас есть?

Она понимала, что ведет себя слишком напористо, но была нынче не в том настроении, чтобы попусту тратить время.

— Детей у нас нет, голубка, — с неожиданной серьезностью ответил Дэйв, укладывая руки на колени.

Не переборщила ли она? — задумалась Иссерли. И, сжав губы и выпятив грудь, переключила все свое внимание на дорогу.

Жалко, думал Дэйв, что эта Луиза только до Питлохри его подбросит. Такими темпами он попадет в Глазго часа на четыре раньше, чем ему требуется, а провести пустое время с этой девчонкой он бы точно не отказался. Нет, он, конечно, не сексист, однако она говорит свободно и открыто, а так обычно разговаривают девчонки доступные, и потом она подсадила его, здоровенного мясистого малого, а женщины этого почти никогда, чего уж там, не делают. Грудь у нее фантастическая и глазища больше, чем у самой Шинейд О’Коннор, да и волосы тоже ничего, хоть и нечесаные, торчат во все стороны, как у половой щетки, и закрывают сбоку ее лицо. Наверное, это и называется у женщин «днем растрепанной прически». Может, ему стоит сказать пару слов насчет «дня растрепанной прически» — показать ей, что он кой-чего в этих делах понимает. Женщинам нравится думать, будто между полами нет непроходимой границы, и от таких разговоров ноги у них сами собой раздвигаются, он это давно уже обнаружил.

Может, они по дороге в Питлохри поладить успеют, а? В конце концов, на хрена им койка? А ну как, Луиза сдаст на стоянку и покажет ему, чего она умеет?

Мечтай, Дэйв, мечтать не вредно. Знаешь, что будет на самом деле? В Питлохри она высадит тебя на обочину и поедет дальше, помигав на прощание задними огнями. И все, конец истории.

Ладно, зато ты Джона Мартина увидишь, не забывай об этом. Отделаться от женщины штука всегда не простая, вспоминаешь потом и чего-то стыдно становится, а великий концерт он завсегда душу греет.

Кстати, о концерте: а нет ли у этой девчонки какой-нибудь музыки? Вон прям над его коленом кассетник торчит: до Питлохри можно не одну С-90 прокрутить!

— У вас какие-нибудь записи есть, а, голубка? — спросил Дэйв, ткнув пальцем в магнитофон. Иссерли взглянула на металлическую щель, попыталась припомнить, было за ней что-нибудь или нет, когда она годы назад приобрела этот автомобиль.

— Да, по-моему, одна имеется, — ответила она, смутно вспомнив, как напугала ее, осваивавшую рычажки и кнопки приборной доски, неожиданно зазвучавшая музыка.

— Блеск: поставьте, а? — попросил он, тут же начав прихлопывать себя по обтянутым джинсами ногам, точно опробуя ударную установку.

— Вы лучше сами, — сказала Иссерли. — Я все-таки машину веду.

Она почувствовала, что Дэйв вытаращился на нее, словно не поверив в такую ее осторожность, однако их то и дело обгоняли машины, и она слишком нервничала, чтобы оторвать взгляд от дороги. После того как этот маньяк Ессвис гонял на огромной скорости и всю ее растряс, она не имела никакого желания пересекать сорокапятимильную отметку.

Дэйв включил магнитофон и из динамиков послушно полился звук. Поначалу Иссерли порадовалась за него, получившего желаемое, но затем почувствовала: нет, что-то не так, — и заставила себя прислушаться к музыке. Музыка затихала каждые несколько секунд, словно ныряла, преодолевая водные препятствия.

— О господи, — заволновалась Иссерли. — Похоже, моя машинка разладилась, так?

— He-а, все дело в ленте, голубка, — ответил Дэйв. — Ей натягу не хватает.

— О господи, — повторила Иссерли, сосредоточенно морща лоб: шедшая за нею машина, гуднула, разочарованная, похоже, ее нежеланием обгонять туристский автобус. — Значит придется ее… э-э… выбросить?

— Не-а! — заверил ее Дэйв, радостно щелкая клавишами магнитофончика под терпеливо сносимые Иссерли, все продолжавшиеся гудки. — Просто надо погонять ленту несколько раз туда-сюда. Этот фокус чудеса творит, вот увидите. Народ выкидывает кассеты, думает, что они сдохли. А зря.

Дэйв провозился с плеером еще пару минут, затем включил его снова. На сей раз песня звучала в динамиках ясно и четко, как по телевизору. Звонкий мужской голос пел о том, как его обладатель всю ночь вел грузовик, чтобы убраться на сотни миль от города под названием Страдание. Тон у него был жизнерадостно-меланхоличный.

Иссерли, решила, что теперь-то уж Дэйв будет доволен, однако тот прямо-таки сочился недоумением.

— Должен вам сказать, Луиза, — помолчав, сообщил он, — довольно занятно, что вы слушаете кантри.

— Занятно?

— Ну… необычно — для женщины. По крайности, такой молодой. Я еще не встречал женщину, у которой нашлась бы в машине кассета кантри.

— А какую музыку вы ожидали услышать? — поинтересовалась Иссерли. (На некоторых заправках, тех, что побольше, продавались кассеты — может быть, там ей удастся купить правильные.)

— Да чего-нибудь танцевальное, — он пожал, ритмично боксируя с воздухом, плечами. — «Итернал». «Дабстар». «Эм Пипл». А может, Бьорк, «Палп», «Портисхед».

Последние три имени могли, на слух Иссерли, принадлежать маркам корма для животных.

— Наверное, у меня странные вкусы, — согласилась она. — Так вы думаете, Джон Мартин мне понравится? На что похожа его музыка? Вы могли бы ее описать?

От этого вопроса лицо стопщика озарилось умиротворением, и в то же время на нем возникло выражение напряженной сосредоточенности — будто вся его жизнь была дорогой к этой минуте, и он знал, что встретит ее во всеоружии.

— Джон много чего с эхоплексом выделывает — это такая ножная педаль, знаете? Гитара у него акустическая, но звучит как электро — слушаешь, аж крышу сносит.

— М-м-м, — отозвалась Иссерли.

— Вот наигрывает он на акустической, наигрывает, тихонько так, и вдруг БААНГ! ВАККА-ВАККА-ВАККА-ВАККА, и все, у тебя башка кругом пошла.

— М-м-м, — повторила Иссерли. — Звучит… впечатляюще.

— А уж поет! Поет этот мужик, как никто на земле не умеет! Типа… — и Дэйв снова запел, и мелизматические конвульсии проглатываемых и рычащих слогов сообщили ему сходство с пугающе пьяным водселем. Иссерли уже не один год назад сказала себе, что чрезмерно хмельных стопщиков подсаживать не следует, потому что любой из них может заснуть до того, как она примет продуманное решение насчет икпатуа. Если бы Дэйв встретил ее вот таким удивительным представлением, она бы его точно не взяла. Впрочем, немного попев, он заверил ее: — Джон все это заранее обдумывает. Как в джазе, понимаете?

— М-м-м, — согласилась Иссерли. — Вы много раз его видели?

— Да шесть или семь, правда, за многие годы. Его ведь и бухаловка отродясь не брала. Теперь-то он уж в любой день перекинуться может. Что я тогда себе скажу? Эх, мог же ты поехать, посмотреть на Джона Мартина, а теперь он помер! И что мне делать останется, а? В телик пялиться?

— Этим вы, главным образом, и занимаетесь, Дэйв?

— Верно, голубка. Чертовски верно, — с готовностью признал он.

— И днем тоже?

— Не, голубка, — усмехнулся Дэйв. — Днем я работаю.

Иссерли проглотила это молча, но с разочарованием. Она почему-то была уверена, что Дэйв — безработный.

— Стало быть, — упрямо продолжала она, надеясь услышать, что он хотя бы работает через пень колода и часто опаздывает, — вы сегодня отгул взяли, чтобы попасть на концерт?

Дэйв взглянул на Иссерли не без некоторого сочувствия и мягко уведомил ее:

— Нынче у нас суббота, голубка.

Она поморщилась:

— Ну конечно, конечно.

И в этой ее ошибке виноват был, разумеется, Амлис Весс. Совершенное им идиотское вредительство привело только к тому, что она на весь день лишилась способности ясно думать.

— Вы как, Луиза, в порядке? — спросил сидевший с ней рядом водсель. — Может, вы сегодня не с той стороны кровати на пол упали?

Она кивнула и со вздохом ответила:

— Слишком много работаю.

— Я так и понял, — сочувственно кивнул он. — Ну ничего, не тужите: у вас целый уик-энд впереди!

Иссерли улыбнулась. Никакой уик-энд ей не потребуется — и ему тоже. На работе Дэйва никто до понедельника не хватится, а если он не появится и в понедельник, его товарищи решат, что он застрял где-то по дороге из Глазго. Значит, она все же может взять его. Он ей подходит.

— А где вы остановитесь в Глазго? — спросила она и палец ее повис над тумблером икпатуа в предчувствии обычной болтовни о дружках и отелях.

— У мамы, — тут же ответил он.

— У вашей?

— У моей, — подтвердил Дэйв. — Она у меня молодец. Тоже по музыке с ума сходит, понимаете? Кабы не нынешняя холодрыга, она со мной и на Джона Мартина пошла бы.

— Как мило, — сказала Иссерли, убирая пальцы от тумблера и стискивая ими бугристый обод руля.

Остаток пути они проделали почти без слов. Кассета доиграла музыку кантри до конца, Дэйв перевернул ее, желая выжать из записи все, что та могла предложить. Жизнерадостно скорбный исполнитель все пел и пел йодлем о сладких воспоминаниях, длинных трассах и упущенных возможностях.

— Знаете, я, пожалуй, переросла эту музыку, — наконец, сказала Иссерли Дэйву. — Несколько лет назад она мне нравилась, но сейчас я с удовольствием перешла бы на что-нибудь другое. Может быть, на Джона Мартина.

— Блеск! — поддержал ее Дэйв.

В Питлохри она ссадила его на обочину и уехала, не помигав на прощание задними огнями.

Когда пять минут спустя она миновала Дэйва, двигаясь по другой стороне дороги, он так и стоял на том же месте, держа перед собой картонку со словом ГЛАЗГО. Если он заметил Иссерли (в чем она почти не сомневалась), то, наверное, удивился, какая беда заставила ее повернуть назад.

К двум часам дня сланцево-серые тучи заманили солнце в самую свою глубину: скоро снова повалит снег. Если совсем уж скоро, темнота не станет пережидать еще полтора часа, но падет почти сразу, и тогда на дороге останутся голосовать только повредившиеся умом или отчаявшиеся стопщики. Иссерли сомневалась, что ей хватит сегодня сил на возню с повредившимся и что удача улыбнется ей, послав отчаявшегося. При том как складывалась нынче ее работа, будет, пожалуй, разумным покончить с ней при падении первой же снежинки.

А потом? Куда ехать потом? Только не на ферму Аблах, если, конечно, найдется другая возможность, — в какое-нибудь уединенное место, где нет никого, кто стал бы следить за ней или ее обсуждать. В место, известное только ей.

Может быть, все же стоит попытаться поспать в аббатстве Ферн — то есть, проспать там целую ночь, а не просто подремать немного? Так ли уж нужна ей кровать? Наверняка же можно обойтись без нее, поспать, как нормальное человеческое существо! И пусть Енсель с его приятелями теряются, пока она будет спать под звездами, совершенно одна, в догадках о том, что с ней стряслось.

Идея дурацкая, это понятно. Ее спина осуществить такую ни за что не позволит. Не может человек лежать, уютно свернувшись калачиком, на неподатливой поверхности, если ему ампутировали половину позвоночника, а в то, что уцелело, понатыкали металлических спиц. Такой была цена, которую пришлось заплатить за способность прямо сидеть за рулем автомобиля.

Теперь Иссерли снова катила на север и катила на автопилоте, высматривая стопщиков впереди на дороге и тюленей в Мари-Ферте. Впрочем, куда живее рисовалась на экране ее внимания умственная картинка, изображавшая мягкую постель на ферме: как она жаждала улечься в нее! Какое это было бы чудо — вытянуться обычным ее X-ом, препоручив матрасу бремя поддержания порядка в спине. Старая, раздолбанная поколениями водселей кровать обладала в точности той «уступчивостью», какая требовалась Иссерли: проседала ровно настолько, чтобы дать ее спине отдых, не позволяя, однако ж, металлическим скобам впиваться в сухожилия, что они безжалостно проделывали всякий раз, как Иссерли слишком обмякала, сидя за рулем. Жаль, но тут уж ничего не попишешь.

И если бы еще мужчины не выскакивали из амбара при каждом ее возвращении — с водселем или без. Откуда вообще взялась у них эта идиотская привычка? Им что, не по силам дождаться, когда она подаст какой-нибудь сигнал? Почему ей не позволяют хотя бы время от времени приезжать на ферму никем не замечаемой, ничего не сообщающей, и проскальзывать в коттедж, и ложиться спать? По какой такой основательной причине ей не дано право отключать, подъезжая к ферме, сигнализацию? Или суматоха, неизменно сопровождающая ее возвращение, это результат осенившей кого-то блестящей идеи насчет того, что, если держать ее в вечном напряге, она и сырой материал доставлять будет чаще? Кто мог до такого додуматься? Шли бы они все, кем бы ни были, в жопу. Не иначе как старик Весс установил эти правила, чтобы держать своих рабочих в узде; он, надо полагать, такой же извращенец и псих, как его сынок, — только на свой, особый манер…

И тут машину рвануло куда-то вбок, так что к горлу Иссерли подкатила тошнота, а сама она обнаружила, что перенеслась, словно пронизав пространство и время, в чужую, страшную, бедственную среду: со всех сторон к ней неслись вопли электронных клаксонов, она же затерялась в сумеречной пустоте, завороженно наблюдая за слепящим приближением разбухавшего света. Ощущение, что и она тоже движется, у нее отсутствовало, — Иссерли могла быть сейчас пешеходом, всматривающимся в падающий метеорит или зажигательную бомбу. И ожидающим, заледенев, когда смерть, мгновенно сверкнув, сметет его в небытие.

И лишь когда первая машина пронеслась, хрипло визжа, мимо нее, нанеся громовый удар по боковому зеркальцу и осыпав машину дождем стеклянных осколков, Иссерли сообразила, где она и что происходит. По-прежнему ослепленная фарами, она вывернула руль против часовой, и еще несколько машин, по кругу, как ей показалось, проскочили в опасной близости от нее, осыпая ее дверцу глухими залпами вытесняемого ими воздуха.

А потом опасность отлетела, так же резко, как полыхнула, в прошлое, и машина Иссерли снова стала одной из многих, опрятной чередой следующих по сумеречной дороге в Турсо.

При первой же возможности Иссерли свернула на стояночную площадку и некоторое время просидела, трясясь, потея и наблюдая, как на землю безмолвно опадают снег и ночь.

Она не погибла, однако погибнуть могла и мысль об этом пугала ее. Как страшно хрупка жизнь человека, если ее можно утратить в одно не замеченное им мгновение, — для этого ему довольно лишь уклониться на несколько градусов от направления, в котором он движется. Выживание невозможно считать само собой разумеющимся: оно зависит от сосредоточенности и удачи.

Поневоле задумаешься.

Сегодня она подошла к гибели ближе, чем за все проведенное ею на дорогах время, даже включая первые трудные дни за рулем. А кто виноват? Сомнений у Иссерли не было: все тот же Амлис Весс. Четыре долгих года водила она машину и никогда никаких проблем на дороге не создавала. Она была, вполне вероятно, самым осторожным из всех водителей мира, так чем же столь уж отличен от всех остальных сегодняшний день? Присутствием Амлиса Весса, вот чем. Это он и его ребяческое вредительство едва не отправили ее в пасть смерти.

Какого хрена он вообще тут делает? Он, не способный назвать разницу между водселем и собственной задницей? Кто позволил ему залезть в грузовой корабль? Или старик Весс не знает, как опасен его сыночек? На карте стоит столь многое, так почему же никто не следит за порядком?

Прошло еще несколько минут, прежде чем Иссерли успокоилась настолько, что поняла: она просто-напросто бредит. Мысленно, то есть. И даже сейчас, осознав это, понимает: ясность мышления остается для нее почти недоступной. Весь этот день волны безрассудства накатывали на нее, грозя накрыть с головой. Ей приходилось силой принуждать себя перебирать одну за другой все ее более насущные, практические нужды. Гнев на Амлиса Весса, параноидальные страхи, связанные с Енселем и его тупоумными дружками, — все это могло подождать до времени, когда она, целая и невредимая, покинет дорогу. (И все же: разве не поразительно, что никто из мужчин не защитил ее от наскоков Амлиса Весса! — все они заодно, тут и сомневаться, мать их, не в чем, — или в случившемся присутствовало нечто большее?) Ладно, не важно, не важно: проверь, что у тебя с горючим.

Бак почти пуст. Это необходимо поправить.

Да и желудок, если подумать, вот уже несколько часов, как пережег все свое топливо: она помирает с голода, того и гляди в обморок грохнется! Господи, когда же она ела-то в последний раз? Вчера утром! А сегодня с предрассветного часа, почти не спав, носилась по дорогам, что твоя маньячка.

Если честно, следует взглянуть фактам в лицо: с первой же минуты ее сегодняшней езды по дорогам она сама была трагедией, только и ждавшей возможности разразиться.

Усталая до мозга костей, мучимая дурнотой, Иссерли остановилась у «Гаража Донни» в Килдари, чтобы купить бензин. Жаль, что невозможно было с такой же легкостью приобретать топливо для своего тела. Понемногу подвигаясь по магазинчику в очереди других водителей, она с вожделением посматривала на облитые нездоровым флуоресцентным светом пакетики съестного. Насколько она могла судить, ничего, пригодного для употребления человеком, здесь не было.

Но ведь что-то же быть должно. Нужно только сделать правильный выбор. А это не просто. Когда она в последний раз рискнула съесть нечто, предназначенное для водселей, ей пришлось потом три дня провести в постели.

Мешкотная от нерешительности, она оглядела магазин: не продаются ли в нем кассеты, Джона Мартина или музыкантов с именами, как у животных кормов, и чтобы ровно за пять или 10 фунтов. Кассет не было никаких.

Да, так что касается неудачного опыта с пищей водселей: возможно, ошибка ее состояла в выборе чего-то, выглядевшего в точности как стручки серсильды, спрессованные в брусочки и обжаренные. Наверное, на этот раз лучше выбрать что-нибудь не по внешнему виду, а по тому, из чего оно сделано. На самом-то деле, взять что-то необходимо, пока еще есть такая возможность. Риск свалиться потом в постель определенно перевешивался риском, которым чревато продолжение езды на совершенно пустой желудок.

Очередь укорачивалась, скоро ей придется заплатить за бензин, иначе она привлечет к себе ненужное внимание. Иссерли вытянула из маленькой металлической корзинки пакетик чипсов, не без труда прочитала напечатанный на поблескивавшей упаковке микроскопическим шрифтом список ингредиентов: вроде бы, никакой экзотики — всего лишь картошка, масло и соль; мужчины фермы часто ели в столовке картошку, примерно так же и приготовленную, разве что масло у них было другое.

Торопливо подсчитав стоимость, Иссерли взяла три пакетика чипсов, подарочную коробочку шоколадных конфет и номер «Росс-шир Джорнал» — все вместе стоило ровно 5 фунтов. Она вручила две банкноты стоявшему за прилавком скучливому юному водселю и заспешила к своей машине.

Пятнадцать минут спустя эта машина стояла на еще одной придорожной площадке, а сама Иссерли, облокотясь о капот с урчавшим в нем мотором, ребром ладони счищала с ветрового стекла пушистый снег. Собрав немного его в ладонь, Иссерли благодарно втянула снег в рот. Губы ее никакой чувствительностью не обладали — никогда, — однако мягкая плоть во рту и в горле Иссерли затрепетала от тающей чистоты и божественного вкуса замороженной влаги. Три пакетика обжаренных ломтиков картошки вызвали у нее нестерпимую жажду.

Вдосталь наглотавшись снега, она вернулась в машину.

Когда до фермы осталось всего десять миль, Иссерли проехала мимо уныло голосовавшего в темноте стопщика.

Забудь, сказала она себе, поднимаясь на холм и оставляя стопщика позади.

Но тут какие-то химикалии мозга Иссерли начали неторопливо проявлять его фотографию. Выглядел он, вообще говоря, довольно внушительно. Во всяком случае, взглянуть на него второй раз стоило. Времени всего пять — будь сейчас лето, стоял бы день. И на дорогу могла бы высыпать целая куча стопщиков, вовсе не обязательно поврежденных умом. Не надо быть такой разборчивой.

Иссерли развернулась, аккуратно, без риска. Никто не загудел, не помигал ей неодобрительно фарами; самый обычный умелый водитель — такое впечатление оставил произведенный ею маневр у тех, кто ехал в это время по шоссе. Да и чувствовала она себя уже не совсем усталой: еда пошла ей на пользу.

Когда она проехала мимо него по другой стороне шоссе, стопщик, ненадолго попавший в периферийный свет ее фар, показался Иссерли мрачноватым, но не агрессивным. Никакой таблички он в руках не держал, а одет был, пожалуй, легковато для нынешней погоды, однако легковато не до причудливости. Все-таки, на руках у него были кожаные перчатки, а молнию своей кожаной, опять-таки, куртки он застегнул до горла. На темных волосах стопщика, на его усах и на плечах куртки мерцал снег. Он был высок — для шотландца, то есть, — и крепко сбит. А на лице его, мельком увиденном Иссерли, застыло, как ей показалось, нетерпеливое выражение — словно близился некий им самим для себя назначенный срок, по истечении которого он, если никто, черт их всех возьми, не остановится, бросит попытки поймать машину.

И она развернулась еще раз, возвратилась назад и остановилась с ним рядом.

Стопщик наклонился к пассажирскому окну с наполовину опущенным Иссерли стеклом.

— Не лучшее время для прогулок, — небрежным тоном сообщила она, надеясь услышать в ответ какие-нибудь объяснения.

— Собеседование насчет работы, — ответил стопщик и с усов его сорвалась капля талого снега. — Закончилось позже, чем мне обещали. Автобус придет только через час, ну я и решил поголосовать.

Иссерли открыла перед ним дверцу, смахнула с сиденья пустые пакетики из-под чипсов.

— Спасибо, — сказал стопщик, не улыбнувшись, но лишь глубоко вздохнув и следом выпустив изо рта облачко пара. Перчатки он, чтобы застегнуть ремень безопасности, снял, на обеих его кистях между большим и указательным пальцами летело сквозь паутину морщинок по вытатуированной ласточке.

Отъезжая от обочины, Иссерли кое-что вспомнила.

— Погодите, сегодня же суббота, — сказала она.

— Ну да, — согласился стопщик. — Собеседование проводилось не в Центре трудоустройства или еще где, а так, частным порядком.

Он бросил на нее быстрый взгляд, словно пытаясь понять, заслуживает ли она доверия, и добавил:

— Я сказал им, что меня машина неподалеку ждет.

— Работу сейчас найти — целое дело, — попыталась утешить его Иссерли. — Некоторые ради нее на какие только хитрости не пускаются.

Стопщик не ответил, словно не желая признавать — так сразу — всю жестокость своего поражения. Но, впрочем, промолчав несколько секунд, сказал:

— На самом деле, машина-то у меня есть. Да только дорожный налог не заплачен, министерству транспорта. А для этого требуется двухнедельная зарплата, не меньше.

— И как по-вашему, люди, с которыми вы разговаривали, дадут вам работу? — спросила Иссерли, поведя головой назад, в сторону оставшихся позади таинственных «собеседников».

Он ответил мгновенно и горько:

— Да им просто время девать некуда. Вот они и примеряются к идее — нанять кого-нибудь, понимаете, о чем я?

— Да, пожалуй, — сказала, садясь попрямее, Иссерли.

Стопщик пригляделся к своей спасительнице — большого впечатления она на него не произвела. И что это за мания появилась нынче у баб, грудь напоказ выставлять? — думал он. По телевизору только ее и видишь, а чего стоят лондонские девицы, таскающиеся с немытыми головами по ночным клубам, напялив черные жилеточки, которые и на таксу-то не налезут. Он только одно может сказать: отправь их подальше от цивилизации, чтобы они там выжить попробовали, так им на всю жизнь потрясения хватит. Чего ж удивляться, что армии о женщинах-солдатах и думать неохота. Ты бы доверил свою жизнь тому, кто выходит под снег, выставив наружу целый акр титек?

Исусе, эта девица, она быстрее ездить совсем не умеет? Скорость у нее не намного больше, чем у пешехода. Может, предложить ей поменяться местами? У него бы эта хреновина поскакала раза в два шустрее, хоть она и дерьмо японское. Эх, вернуть бы назад «вулзли», на котором он раскатывал в восьмидесятых! Он и сейчас помнит, как его рычаг передач в ладонь ложился. Набалдашник, обтянутый хорошей кожей. Мягкой, точно свиная. Скорее всего, свиной она и была. Где сейчас его «вулзли»? Наверное, водит его какой-нибудь идиот с мобильником. Если уже не разбил. С «вулзли» не всякий справится.

Не было никакого смысла, черт его подери, даже тащиться сегодня к этой публике. Типичные манерные выпендрежники с двумя источниками дохода. Сорт кофе на выбор. По компьютеру в каждой комнате. Кленовые книжные шкафы, набитые книжонками наподобие «Фэн-шуй и устройство сада» и «Радости, блин, секса», а в придачу к ним породистая самоедская лайка, с которой они ни хрена обращаться не умеют. «Дорогая, не жуй наш красивый овчинный коврик». Исусе, как же ему хотелось выдрать этот коврик из пасти собаки и преподать ей начальные правила послушания.

Может, оно и есть самое верное — открыть школу дрессировки собак. Другое дело, попробуй-ка убедить этих недоумков, что научить их собак правильно вести себя важнее, чем тратить серьезные деньги на садовника, — с тебя семь потов сойдет. Яппи они яппи и есть. В добрые старые дни у него с аристократами никаких таких проблем не было. Уж они-то понимали, что ты получаешь ровно столько, сколько оплатил. И к тому же, знали, как растить собаку.

Добрые дни были, добрые. Может, они еще вернутся? Что-то ни хера не похоже. Куда ни повернись, классные, настоящие классные специалисты только теряют работу. Того и гляди, сама королева скоро получит под зад ногой. Новое тысячелетие предназначено для прыщавых педиков в костюмах не по росту и бестолковых иностранок с полуголыми титьками.

Сорок пять миль в час! Господи помилуй!

Иссерли украдкой поглядывала на своего пассажира, пытаясь понять, что он собой представляет, а пассажир сидел, погрузившись в молчание, сложив на груди руки. Выглядел он точь-в-точь как стопщик, которого она подвозила с год назад, правда, тот на всем пути от Алнесса до Авмора балабонил, не закрывая рта, о Территориальной армии. Собственно, на несколько мгновений она уверовала, что это он самый и есть, но затем вспомнила: нет, невозможно, того водселя она уколола, едва он принялся расписывать ей, как преданность ТА лишила его жены и показала, кто ему настоящий друг, а кто так себе.

Разумеется, она знала, что все эти существа по сути своей совершенно одинаковы. Несколько недель интенсивной обработки на ферме и питания стандартизированной пищей делали это очевидным. Однако, когда они носили одежду, зачесывали волосы кто так, кто этак и кормились черт знает чем, норовя обзавестись неестественными формами, им удавалось приобретать обличив вполне индивидуальные — настолько, что тебе иногда начинало казаться, как это с бывает людьми, будто вот этого ты уже где-то видела. И что бы ни сделал водсель из территориальной армии ради приобретения тогдашнего его вида, этот ее пассажир, надо полагать, проделал нечто очень похожее.

У пассажира были густые усы, обрывавшиеся точно вровень с краями его большого красного рта. Налитые кровью глаза, полные стоически переносимой муки, утишить которую могли, да и то не наверняка, лишь океанские валы возмездия и униженные мольбы мировых лидеров о прощении. Глубокие морщины сообщали статуарную выразительность его насупленному лбу, увенчанному симметрично подстриженными, уходящими назад, точно у ополаскиваемой художником кисти, волосами. Он был мускулист, но с уже наметившимся брюшком; кожа его желто-коричневой куртки шелушилась, а карманы джинсов обзавелись опушенными дырками — там, где их протерли ключи и углы бумажника.

Иссерли постаралась отогнать искушение взять да и спросить его напрямую о территориальной армии и обнаружила, что дело это на удивление трудное. И снова возложила всю вину на Амлиса Весса — его этическая рисовка и поддельная храбрость уязвили ее так сильно, что любой намек на присутствие таких же в ком-то еще стерпеть ей было не по силам. Необходимо поскорее понять, какие пустые страсти владеют этим водселем, грубо выволочь их на свет божий, прежде чем у него появится хотя бы шанс изнурить ее нудными попытками подступиться к их описанию.

Иссерли до ужаса как хотелось уколоть его, поскорее покончить со всем, однако она знала, это дурной знак, показывающий, что ей грозит опасность напортачить, совершить поступок решительно глупый, не многим, быть может, отличающийся от тех, коих следует ожидать от людей наподобие Амлиса Весса. А скатываться на его уровень ей нельзя, это вопрос профессиональной и личной гордости.

И потому:

— Скажите, — подделывая живой интерес, спросила Иссерли, — какую работу вы надеялись у них получить?

— Я немного занимаюсь ландшафтным проектированием, просто чтобы продержаться до времени на плаву, — ответил стопщик. — Настоящая моя профессия нынче, что называется, не в ходу.

— И что же это за профессия?

— Я развожу собак.

— Собак?

— Чистопородных. В основном, борзых и работающих по следу гончих, хотя в… в последние несколько лет занимался еще мастиффами и терьерами. Но только crème-de-la-crème[3], если вы понимаете, о чем я. Чемпионами породы.

— Как интересно, — сказала Иссерли и опустила, наконец, предплечья пониже. — Наверное, вы продавали собак хорошо известным, влиятельным людям, так?

— Один из моих псов принадлежал Тигги Легги-Бёрк[4], — подтвердил стопщик. — А еще один — принцессе Майкл Кентской. Ну и у многих людей из шоу-бизнеса тоже мои собаки были. У Мика Мак-Нейлла из «Симпл Майндс», у одного из «Вэм’ов». Все они получили от меня по одной.

О том, кто эти люди, Иссерли ни малейшего понятия не имела. Телевизор она смотрела лишь для того, чтобы получше освоить язык, да проверить, не занялась ли полиция поисками пропавших автостопщиков.

— Наверное, это нелегко — воспитать собаку, а после отдать в чужие руки, — заметила она, стараясь не показать пассажиру, что утратила всякий интерес к нему. — Она же привязывается к вам, верно?

— Ничего тут трудного нет, — сварливо ответил он. — Воспитываешь собаку и спокойно ее отдаешь. Она просто переходит от одного хозяина к другому. Собаки — животные стадные. Им нужен вожак, а не задушевный друг-приятель — ну, во всяком случае, не двуногий. Люди слишком сентиментальничают по поводу собак. Просто потому, что ни черта в них не смыслят.

— Я-то уж точно не смыслю в них ни черта, — согласилась Иссерли, пытаясь сообразить, не упустила ли она правильный момент, когда можно было спросить, где он хочет покинуть машину.

— Первым делом необходимо понять, — сказал, сильно оживившись, стопщик, — что для собаки ты самый что ни на есть вожак. Но только если ты не забываешь напоминать ей, кто у вас главный, — точно так же, как это делает вожак стаи. В собачьей стае нет такого понятия — «добрый начальник», понимаете о чем я? Вот моя овчарка, Герти. Если я застаю ее спящей на моей кровати, то просто сбрасываю — ба-бах! — на пол, вот так…

Он резко выбросил вперед крепкие руки, ненароком зацепив запор бардачка, и тот открылся, вывалив ему на колени что-то пушистое.

— Исусе, а это еще что такое? — пророкотал стопщик. По счастью, он сам снял парик с колен, избавив Иссерли от необходимости копаться в его паху. Оторвав на опасный миг взгляд от дороги, она спокойно вынула из руки стопщика ком волос и бросила его себе за спину, в темноту заднего сиденья.

— Это так, пустяки, — сказал она, вытаскивая из переполненного бардачка коробочку шоколадных конфет и щелчком большого пальца открывая ее. — Угощайтесь.

Ловкость, с которой она проделала столь большое количество операций, продолжая при этом вести машину, наполнила Иссерли гордостью, и она невольно улыбнулась.

— Так вы говорили, — напомнила она пассажиру, завозившемуся с целлофановой оберткой конфеты, — что сбрасываете собаку с кровати и…

— Ну да, — подхватил он. — Чтобы напомнить ей: это моя кровать. Понимаете, о чем я? Собаки в этом нуждаются. Пес, у которого слабый вожак, — несчастный пес. Из-за этого они и начинают жевать ковер, писать на вашу софу, воровать со стола еду — как дети, которым позарез нужно, чтобы кто-нибудь призвал их к порядку. Плохих собак не бывает, бывают безмозглые хозяева, только и всего.

— Наверное, вы, так много зная о собаках, были очень хорошим заводчиком. Но тогда почему же занялись теперь ландшафтной архитектурой?

— Потому что в начале девяностых у моего бизнеса, у разведения собак, выбили почву из-под ног, вот почему, — с неожиданной злостью ответил он.

— И кто это сделал? — спросила Иссерли.

— Брюссельская гниль, — непонятно ответил он.

— О, — отозвалась Иссерли. Она попыталась сообразить, какая связь может существовать между собаками и маленькими круглыми зелеными овощами. Ей представлялось, что собаки — существа полностью плотоядные. Возможно, этот заводчик кормил своих капустой — если так, нет ничего удивительного в том, что его дело, в конце концов, развалилось.

— Лягушатники, капустники, макаронники и фрицы, — многозначительно уточнил он.

— О, — отозвалась Иссерли.

Надо было послушаться предчувствий, думала она: после наступления темноты голосовать выходят одни умалишенные. Ну да ладно, до поворота на дорогу, что ведет к прибрежным деревушкам, осталось лишь несколько минут, там она этого типа и ссадит, если, конечно, он не направляется в одни с ней места. Хочется верить, что нет. Она опять чувствовала себя отвратительно, усталость и необъяснимая мука пульсировали в ее жилах, как яд.

— Эти ублюдки сидят далеко от нашей гребаной страны — простите за выражение — и решают, как нам жить, — уже вовсю разбушевался собачий заводчик, неловко ковыряя пальцем в коробке, чтобы вытащить еще одну конфету, — а сами ни хера в ней не смыслят. Вы понимаете, о чем я?

— М-м-м. Через минуту мой поворот, — сказала Иссерли, нахмурясь и вертя туда-сюда головой в поисках знакомого указателя: В-9175.

Реакция стопщика на эти поиски была неожиданной и яростной.

— Исус Христос! — застонал он. — Вы меня даже не слышите. Свора иностранцев вроде вас поимела всю мою жизнь, вы понимаете? В один год у меня было в банке восемьдесят кусков, «вулзли», жена и столько собак, что я не успевал на всех палкой замахиваться. Прошло пять лет и я уже живу на пособие! Один, в блочном доме гребаного Бонар-Бриджа с ржавеющим на заднем дворе гребаным ржавым «мондео»! И ищу работу гребаного садовника! Если в этом смысл какой-нибудь, а? Вот скажите!

Индикатор уже тикал, помигивая в сумраке салона. Иссерли сбросила в предвидении близкого поворота скорость, взглянула в уцелевшее зеркальце — как там движение? А затем повернулась к своему пассажиру и встретилась с его тусклыми маленькими глазками своими, огромными.

— Решительно никакого, — заверила она его и щелкнула переключателем икпатуа.

Когда она возвратилась на ферму, Енсель первым, как и всегда, вылетел из амбара и с почти гротескным рвением подскочил к машине. Двое его компаньонов еще оставались силуэтами в яркой двери, они не спешили последовать за Енселем, словно признавая, что за ним закреплена некая ритуальная привилегия.

— Лучше бы ты этого не делал, — раздраженно сказала Иссерли, когда он просунул рыльце в пассажирское окно, чтобы полюбоваться парализованным водселем.

— Чего? — заморгав, выпалил он.

Иссерли потянулась, чтобы отпереть дверцу, поперек бедер собачьего заводчика.

— Не выбегал посмотреть, что я добыла, — прохрипела она, наполовину ослепшая от боли в спине. Дверца открылась, тело водселя вывалилось Енселю на руки. За спиной его уже переминались другие, подошедшие, чтобы помочь ему, мужчины.

— Я же могу и сама сообщать тебе, — упрямо продолжала, торопливо распрямившись, Иссерли, — что у меня есть добыча, а если ее нет, просто ехать без всякой суеты прямиком к коттеджу.

Енсель возился с водселем, норовя половчее обхватить его торс. Молния на куртке из телячьей кожи сама собой разъехалась, испугав Иссерли и выставив напоказ нимало не родственное ей перекошенное тело.

— Так мы же не сердимся, когда ты ничего не привозишь, — обиженно возразил Енсель. — И никто тебя за это не винит.

Иссерли вцепилась руль, стараясь не дать воли слезам изнеможения и гнева.

— Я говорю не о том, удается мне добыть что-нибудь или нет, — вздохнув, сказала она. — Просто, я иногда… устаю, вот и все. И мне хочется побыть одной.

Енсель пятился от машины, подволакивая тело водселя к ожидавшей его тележке, потом вместе с товарищами покатил ее, кривясь от усилий, к свету. Кривясь, быть может, еще и от выговора, который только что получил от Иссерли.

— Я просто… мы просто стараемся помогать тебе — и только, — жалко прокричал он ей от двери.

Иссерли опустила голову на руки, приникла к рулю.

— О господи, — еле слышно простонала она. Мало ей было тяжелой дневной работы, которую она выполняла в немыслимых условиях, мало было того, что она на волосок проскочила мимо смерти, так изволь еще ковыряться в путанице хрупких человеческих эмоций — нет, это уж слишком!

— Забудь мои слова! — крикнула она, глядя вниз, в темноту у своих ног, в маслянистую бестолковщину педалей, грязного резинового мата, кожаных перчаток и рассыпавшихся шоколадных конфет. — Завтра поговорим!

Едва лишь дверь амбара встала на обычное ее место и на ферму Аблах вернулась тишина, Иссерли заплакала снова, да так, что очки, когда она их наконец сняла, едва не выскользнули из пальцев.

Мужчины, думала она.

7

Выкарабкавшись, наконец, из черной дыры сна, Иссерли открыла глаза и обнаружила, что еще темно. Плававшие в пустоте цифры ее маленьких часов выцвели и твердили, подрагивая, только одно: ноль, ноль, ноль, ноль. Внутренний источник питания требовал замены. Ты могла бы и вспомнить об этом, подумала она, вместо того, чтобы… чтобы что? Вместо того, чтобы тратить деньги на конфеты, есть которые все равно не собиралась.

Иссерли лежала, обвитая простынями, сбившаяся с толку, утратившая представление о времени и немного испуганная. И хотя она не видела ничего, кроме мерцающего экранчика часов, ей вдруг живо представился пол ее машины, последнее, что она заметила и запомнила перед тем, как провалиться в сон. Не забыть бы выбросить конфеты перед выездом на дорогу, иначе она передавит их ногами. Иссерли видела, как собачий заводчик раскусывал одну. У них какая-то липкая начинка, способная размазаться по полу, а со временем и сгнить.

Как-то она разболталась в последнее время, позволила себе утратить контроль над происходящим, — нужно будет при первой же возможности привести себя в порядок.

Сколько часов она проспала, Иссерли не знала — не знала, только ли еще началась зимняя ночь или скоро закончится. Не исключено даже, что она проспала и ночь, и весь следующий день, короткий и блеклый, и сейчас уже вечер.

Иссерли попыталась определить, сколь долгое время провела в забвении, по тому, как она себя чувствует. Тело было горячим, точно перегревшийся двигатель, на тех его участках, что сохранили способность потеть, перекипал пот. Это означало — если ее циклам еще можно доверять, — что проспала она время либо очень малое, либо очень большое.

Она осторожно потянулась: боль не сильнее обычной, — хотя и в обычной хорошего было мало. Бог с ним, со временем, нужно вылезти из кровати и сделать зарядку, иначе она кончит тем, что и вовсе утратит способность вставать, останется заточенной в узилище своих мышц и костей.

Теперь, когда зрачки ее начали, наконец, расширяться, Иссерли различила кое-какие очерченные светом луны детали своей спальни. Впрочем, поскольку спальня была пустой и голой, детали эти сводились к трещинам в стенах, шелушащейся краске, неработающим электрическим выключателям и тусклому перламутровому свечению бездействующего в камине телевизора. Томимая жаждой, Иссерли нащупала стоявший у ее кровати стакан с водой, однако тот оказался пустым. Она подняла его к губам, потом перевернула донышком кверху — так, на всякий случай. Пусто. Ладно, можно обойтись и без воды. Потребностям тела ее не запугать.

Иссерли села, кое-как выпуталась из простыней и перевалилась с матраса на пол, приземлившись вкривь и вкось, едва не упав набок. Длинная игла боли пронзила самый низ ее спины, один из перенесших ампутацию участков тела, — Иссерли в который раз попыталась сохранить равновесие, опершись на хвост. Она постояла, покачиваясь вперед и назад, пока тело отыскивало свой новый центр тяжести; влажные от пота ладони ее ног немного липли к холодным доскам пола.

Лунного света для того, чтобы сделать разминку, не хватало. Иссерли не понимала, почему для выполнения упражнений ей требовалось видеть свои конечности, однако так оно и было. Похоже, в слишком густой тьме она утрачивала уверенность в том, какого рода существом является. И нуждалась в ревизии того, что осталось от ее тела.

Возможно, телевизор сумеет не только дать немного света, но и поможет ей сориентироваться во времени. Вихрь нереальности завивался вокруг нее, точно бредовые миазмы над снова приснившимися ей кислородными ямами Плантаций.

После таких сновидений приятно было просыпаться под солнечным светом надежного, безопасного мира. А если солнца еще не было, ее успокаивали многообещающе сиявшие в темноте часы. Ладно, раз нет ни того, ни другого, она обойдется тем, что есть.

Иссерли доковыляла до камина, включила телевизор. Тусклый экран оживал лениво, как овеваемые ветерком угли костра, но затем на нем появилось яркое изображение — словно в камине вспыхнул психоделический огонь, — и Иссерли изготовилась к усилиям, необходимым для того, чтобы привести себя в должный вид.

Двое водселей, самцов, в сиреневых колготках, блузах с рюшами и причудливых зеленых шляпах, придававших им сходство с игрушечными плюшевыми Чудищами озера Лох-Несс, стояли у вырытой в земле ямы, из которой вылетали, точно порывы бурого дыхания, комья земли. Один держал на ладони маленькое изваяние, трехмерный вариант знака опасности, изображенного на дверях главного амбара фермы Аблах.

— …это, государи, не моя гниль без челюсти, — обращаясь к изваянию, сообщил он с каким-то чужеземным выговором, еще более странным, чем у жителей Глазго, — и ее стукает покрышкой заступ могильщика[5].

Несколько секунд Иссерли размышляла над его словами, раз за разом креня косный торс к правому бедру.

Тем временем, телевизионная камера нырнула в яму (бр-р!), к копавшему ее уродливому старому водселю. Работая, он напевал жидким голосом Джона Мартина:

— Мерило пата и ку-ку и новый саван щей, и рой могилу старику на вод варенье в ней[6].

Впечатление все это производило несколько гнетущее, и потому Иссерли пальцами ноги переключила канал.

По широкой, залитой солнечным светом, мощеной камнем улице продвигалась большая толпа водселей. Каждый из составлявших ее был завернут в белую простыню с узкой прорезью для глаз. Один нес плакат с приклеенной к нему увеличенной и оттого расплывшейся до неразличимости фотографией такого же, как все они, закутанного в простыню существа. Голос репортера заверил, что, поскольку к ним приковано внимание всего мира, главный вопрос состоит теперь в том, как далеко этим женщинам позволят зайти.

Иссерли пару секунд вглядывалась в шествие: ей тоже интересно было, как далеко позволят зайти водселихам, однако камера этого показывать не стала, а переключилась на совершенно другую картину: большую толпу водселей-самцов, собравшихся на спортивном стадионе. Многие из них походили на собачьего заводчика, некоторые молотили друг друга кулаками или боролись, сцепившись, а полицейские старались разнять их, отогнать одних от других.

Камера показала крупный план на редкость мясистого водселя, тело которого выпирало из цветной футболки. Большими пальцами он оттягивал верхнюю губу к носу, показывая наклейменное на влажной розовой плоти, что изгибалась над его желтыми зубами, слово «БРИТАНСКИЙ». А покончив с этим, оттянул к подбородку нижнюю и показал слово «БУЛЬДОГ».

Она снова переключила канал. Водселиха с почти такими же большими, как у нее, грудями истерически визжала, прижав ладони к щекам и не отрывая взгляда от существа, идентифицировать которое Иссерли не смогла. Походившее на гигантское насекомое, оно, размахивая рачьими клешнями, неуклюже подступало к ней на двух ногах. В картинку вбежал водсель-самец и пальнул в насекомое лучом вроде электрического, вылетевшим из пластмассового пистолета.

— По-моему, я говорил тебе: сиди с остальными, — рявкнул самец самке, пока несчастное насекомое корчилось в агонии. Его предсмертные крики, едва различимые за назойливо громкой животной музыкой, казались пугающе человечьими, свистящими звуками сексуального упоения.

Иссерли выключила телевизор. Уже почти проснувшаяся, она вспомнила то, о чем могла бы подумать и включая его: попытки сориентироваться в реальности с помощью телевидения бессмысленны. От него только хуже становится.

Годы тому назад телевидение было замечательным наставником, то и дело подбрасывавшим Иссерли лакомые кусочки информации, которые она поглощала, если была к ним готова, — или откладывала про запас, если не была. В отличие от книг, подобранных Ессвисом для ее обучения, светившийся в камине ящик неустанно болтал, слушала она его или не слушала, никогда не застревая на слове или на странице. В те ранние месяцы чтения и перечитывания Иссерли удавалось продираться за один раз лишь сквозь пару-другую абзацев «Истории мира» У. Н. Уича (даже пугающе подробная брошюра по фермерскому делу — «Какой культиватор выбрать?» — и та выглядела не столь устрашающей), зато основные представления о психологии водселей стали кристально ясными для нее за пару проведенных у телевизора недель.

Странно, конечно, однако до точки насыщения она добралась уже несколько лет назад, когда в голове ее не осталось больше места для подносимых телевидением лакомых кусочков. Телевизор прошел пик его полезности и обратился в пустого балабона.

И все-таки, нужно же выяснить, какой нынче день и скоро ли — или не скоро — взойдет солнце. Как только ей удастся восстановить гибкость тела, решила Иссерли, она выйдет из коттеджа и сама разберется, что за ночной час стоит на дворе. Да, собственно говоря, зачем ждать? Разминку она может закончить и на морском берегу, под покровом тьмы, — Иссерли сильно подозревала, что день только-только начинается. Понедельник.

Она понемногу приходила в себя.

Держась за перила, она спустилась по лестнице к ванной комнате. Ванная и спальня были единственными хорошо знакомыми ей комнатами коттеджа, все прочие оставались маленькими загадками. В ванной Иссерли никаких затруднений не испытывала. Она приходила сюда в темноте бесчисленное множество раз — собственно говоря, каждое зимнее утро.

Иссерли и сейчас вошла в ванную комнату вслепую. Ладони ее ног ощутили смену дерева плесневеющим линолеумом. Отыскать то немногое, что ей требовалось, труда не составляло. Ванна, краны, шампунь, бьющая из патрубка струя: все это осталось на обычных местах, все ждало ее. Больше к ним никто не прикасался.

Мылась она тщательно и терпеливо, уделяя особое внимание шрамам и чужеродным впадинкам тела, опасно лишенным чувствительности: местам, в которых могла завестись и развиться инфекция, а могла и вскрыться тайком так до конца и не зажившая рана. Ладони Иссерли проходились по телу вперед и назад, покрывая его густой мыльной пеной, ноздреватыми слоями моющего средства, казавшимися ей более обильными, чем они, вероятно, были. Она воображала себя обвитой, окруженной ореолом пены, маленькими облачками ее, похожими на пузырящуюся грязную накипь, которую волны временами прибивали к берегу Аблаха.

Погруженная мысленно в эти картины, медленно вращавшаяся под струей теплой воды, Иссерли понемногу утрачивала способность сознавать себя. Ладони и предплечья продолжали плавать по скользкому от пены телу, обретая регулярный ритм, регулярные маршруты. Она закрыла глаза.

И только сообразив, что некоторые ее пальцы блуждают в межножье, слепо нащупывая то, чего там уже не сыскать, она пришла в себя и ополоснулась — деловито и основательно.

Полностью одетая, как для работы, Иссерли шла туннелем деревьев к морю. Под ботинками негромко похрустывала замерзшая грязь, от мокрых волос поднимался в холодный воздух парок. Шла она осторожно, соразмеряя шаги с темнотой, руки ее, чуть выставленные у бедер вперед, готовы были предотвратить падение. В какой-то миг Иссерли обернулась, постояла, ожидая, когда рассеется пар ее дыхания и она сможет понять, как далеко ушла. Горбатый силуэт коттеджа еще различался на фоне ночного неба, два верхних окна его горели, точно совиные глаза, отражая свет луны. Иссерли повернулась к фьорду и двинулась дальше.

Деревья остались позади, она выбралась на открытый небу простор, делавший размеры фермы Аблах окончательно очевидными, и пошла по длинной, поросшей травой тропинке, вившейся между спящими полями, ячменным и картофельным. Отсюда уже различалось море, и звучание волн, казалось, обступало ее со всех сторон.

Луна низко висела над фьордом, крохотные несчетные звезды посверкивали из самых дальних, самых темных пределов вселенной; времени было — часа два или три утра.

Там позади, в амбаре, мужчины, скорее всего, грузили наконец-то корабль. Ну и прекрасно. Чем быстрее они закончат, тем раньше он уйдет — то есть настанет миг, когда Амлис Весс отправится туда, откуда явился. И какое же чудесное испытает она облегчение!

Иссерли глубоко вздохнула, предвосхищая его, воображая, как Амлиса, наконец-то, спровадят отсюда. Мужчины поведут его к трюму, вышагивать он будет надменно, выставляя всем на показ свое изнеженное, лоснистое тело, высоко подняв в ребячливом презрении голову. И, наверное, обернется, перед тем, как войти в трюм, и окинет пронзительным взглядом всех, кто будет стоять вокруг трапа, и янтарные глаза его вспыхнут в редкостной черноте меха. И он исчезнет. Сгинет.

Она дошла до границы фермы, до изгороди, отделявшей ферму от утесов, до круто спускавшейся к воде тропинки. В изгороди имелись тяжелые чугунные ворота со створками из наполовину окаменевших досок и металлической сетки, прикрепленными на петлях к толстым, точно древесные стволы, столбам. Замки и петли напоминали, особенно в лунном свете, громоздкие куски автомобильного двигателя, каким-то образом приваренные к древесине. По счастью, прежние хозяева фермы соорудили по обе стороны от ворот перелазы, избавлявшие от лишних хлопот забредавшего сюда двуногого пешехода. Иссерли одолела подъем и спуск по узким ступеням (три с каждой стороны) с клоунскими затруднениями, спасибо и на том, что никто не видит, как она тут корячится. Любое нормальное человеческое существо проскочило бы по ним в мгновение ока.

По другую сторону изгороди, совсем рядом с воротами, ночевало на узкой полоске травянистой земли, что тянулась между границей Аблаха и обрывом, маленькое стадо коров. Когда Иссерли приблизилась к нему, коровы нервно зафыркали и бока тех, что обладали мастью более светлой, замерцали во мраке. Теленок начал подниматься на ноги, в глазах его закружили, точно искры костра, отблески лунного света. А следом поднялось и все стадо — и затрусило вдоль границы фермы, удаляясь от Иссерли, отчетливо различавшей постук их копыт и грузные «плюх!» комьев навоза.

Иссерли повернулась, чтобы еще раз взглянуть на ферму. Деревья заслонили коттедж, но фермерский дом виден был, как на ладони. Свет в нем не горел.

Ессвис, скорее всего, спал. Изнурительные приключения вчерашнего утра обошлись ему, не сомневалась Иссерли, намного дороже, чем он готов был признать перед женщиной. Иссерли представила, как он лежит, подобно ей, в постели, не сняв нелепого фермерского наряда и громко храпя. Мужчина Ессвис, может быть, и двужильный, но он гораздо старше ее и многие годы тяжко трудился на Плантациях, пока «Корпорация Весса» не вытащила его оттуда, меж тем как Иссерли провела в них всего три дня, а затем перед нею открылся путь к спасению. Да и операции Ессвис подвергся за год до нее. Вполне возможно, что с ним хирурги обошлись еще и хуже, чем с ней, они же экспериментировали с новой методикой и довели ее до некоторого совершенства лишь к тому времени, когда под нож легла она, Иссерли. Если так, ей жаль Ессвиса. Ночи наверняка даются ему не легко.

Она пошла, осмотрительно ступая, по крутой овечьей тропе вниз, к пляжу. И пройдя половину пути, почти добравшись до места, где наклон тропы обретал чуть большую пологость, остановилась. Внизу паслись овцы, ей не хотелось пугать их. Овцы нравились Иссерли больше, чем все другие животные; они обладали невинностью и безмятежной дотошностью, бесконечно далекой от скотского лукавства и маниакальной возбудимости тех же водселей. Сейчас, в скудном свете, их почти можно было принять за человеческих детенышей.

Итак, Иссерли остановилась на середине спуска и закончила здесь разминку. Над ней бродили испуганные коровы, под ней бестревожно паслись овцы, а она, приняв положенную стойку, протягивала руки к серебристому горизонту, затем кланялась берегу Мари-Ферта, затем наклонялась вбок — на север, к Рокфилду и маяку, на юг, к Балинтору и относительно густо заселенной местности за ним, — а затем, наконец, тянулась руками к звездам.

Раз за разом повторяя все это, Иссерли, загипнотизированная лунным светом и монотонностью упражнений, достигла состояния наполовину бессознательного и продолжала делать разминку намного дольше обычного, приобретя под конец такую гибкость, что движения ее стали грациозными и плавными.

Со стороны, она могла показаться танцующей.

Вернувшись — все еще за несколько часов до рассвета — в коттедж, Иссерли обнаружила, что настроение у нее снова испортилось. И слонялась теперь по спальне, раздраженная, изнывающая от скуки.

Все-таки, ей следовало попросить мужчин сделать в коттедже проводку, чтобы у нее хотя бы электрическое освещение было. В главном амбаре свет есть, в доме Ессвиса есть, почему же и ей его не получить? Собственно говоря, если рассудить по-человечески, отсутствие света в ее коттедже — это попросту безобразие, и даже поразительное.

Она попыталась припомнить обстоятельства, которые привели ее к вселению в этот дом. Не дорогу к нему и определенно не то, что происходило на Плантациях, но случившееся сразу после ее появления на ферме Аблах. Что было здесь подготовлено к ее прибытию? Рассчитывал ли кто-нибудь из мужчин или все они сразу, что она будет жить с ними, в главном амбаре, в одной из его зловонных нор? Если так, она, надо полагать, довольно быстро выбила эту дурь из их голов.

Так где же она спала в первую ночь? Воспоминания ее оказались такими же неразличимыми, как оплавленные почерневшие ошметки сгоревшего костра.

Возможно, она выбрала этот коттедж сама, а может быть, его предложил ей Ессвис — как-никак, он к тому времени прожил здесь целый год и ферму успел изучить досконально. Иссерли знала только одно: коттедж, в отличие от фермерского дома, ко времени ее вселения долго уже простоял в запустении, — да и сейчас остается более-менее в таком же.

Да, но электрический удлинитель, тянущийся, змеясь, от телевизора через весь дом, подключение водонагревателя и наружной лампочки к генератору: кто устроил все это и с какой неохотой? И было ли оно еще одним свидетельством того, что ее эксплуатируют, используют, как неодушевленный механизм?

Иссерли напрягала память, пытаясь вспомнить, как все происходило, а вспомнив, немного смутилась.

Мужчины, главным образом Енсель, надо полагать, хотя никого конкретного припомнить ей не удалось, колготились вокруг Иссерли с самого момента ее появления, и чего только не предлагали — любые чудеса, на выбор. Поглядывая на нее с зачарованным состраданием, они, все до единого, осыпали ее словами утешения. Да, они понимали: того, что сделала с ней «Корпорация Весса», уже не поправишь, но ведь это еще не конец света. Ничего, они ей помогут. Они превратят этот коттедж, эту без малого руину, насквозь продуваемую ветром, в настоящий дом, в уютное гнездышко; бедняжка, она, наверное, ужасно расстроена тем, что над ней, э-э… учинили, это они понимают, я к тому, что — да хоть на Ессвиса взгляни, бедного старого ублюдка; но ведь она девушка храбрая, точно, отважная девушка, и они будут относиться к ней так, словно ничего в ней странного или там уродливого нет, потому как под кожей мы же все одинаковы, разве нет?

А она твердила им, что ничего от них не хочет, ничего.

Она будет делать свою работу, они пусть делают свою.

И для того, чтобы делать свою работу как следует, ей нужен самый что ни на есть минимум вещей: свет у сарайчика, в котором она поставит машину — или в нем самом, — горячая вода и одна электрическая розетка, чтобы подключить радио или что-то наподобие его. Об остальном пусть не волнуются. Она и сама о себе позаботится может.

На самом деле, говорила она с ними еще и грубее — на случай, если они слишком тупы, чтобы понять простой намек: в чем она нуждается сильнее всего, так это в уединении. Вот и оставьте ее в покое.

Но разве не будет ей одиноко? — спрашивали они. Нет, не будет, отвечала она, у нее дел выше головы. Ей необходимо подготовиться к работе, всех сложностей и тонкостей которой им не понять, пусть даже и не надеются. А для этого придется поднапрячь мозги. Она должна заучить уйму всего, начиная с самых первооснов, иначе весь их проект провалится, отчего и им не поздоровится. Дело, за которое ей предстоит взяться, так просто, с кондачка, не сделаешь, это вам не тюки соломы в амбар таскать и не норы рыть под землей.

Иссерли уже расхаживала по спальне, в такт хилому помигиванию часов, громко и гулко стуча ногами по голым половицам. Она редко ходила по дому обутой, только перед тем, как отправиться на работу.

Раздраженная, она снова включила телевизор, хоть и пробовала уже посмотреть его после возвращения в коттедж и выключила, обозленная увиденным.

Поскольку произошло это совсем недавно, телевизор ожил мгновенно. Водсель, который несколько минут назад разглядывал в бинокль висевшие на бельевой веревке яркие разноцветные трусики, теперь облизывался, а щеки его подергивались. Под веревкой собрались водселихи, пытавшиеся снять с нее эти самые трусики. Веревка, невесть почему, была натянута слишком высоко, водселихам приходилось тянуться к ней, поднимаясь на цыпочки и покачиваясь, или подпрыгивать, будто малые дети, на месте, отчего их розовые груди подрагивали, как желе.

На другом канале несколько чрезвычайно серьезных с виду водселей обоих полов сидели плечом к плечу за столом. Над их головами тянулось узкое электрическое табло, похожее на игрушечный вариант того, что стояло у Кессокского моста. Табло изображало последовательность букв и пробелов: Б З А ОН Е.

— У? — осмелился, наконец, высказаться один из водселей.

— Не-е-ет, боюсь, что нет, — пророкотал кто-то невидимый.

Освещенная единственной электрической лампочкой машина Иссерли стояла с работающим на холостом ходу двигателем у сарайчика. Иссерли наводила порядок в ее салоне неторопливо и вдумчиво, замедляя каждое свое движение. До восхода солнца, скрытого скруглением планеты, было еще далеко.

Она стояла на коленях у открытой дверцы машины, наклонившись внутрь, расстелив по земле, чтобы не измазать зеленые вельветовые брюки, «Росс-шир Джорнал». Кончиками пальцев она нащупывала рассыпавшиеся по полу шоколадные конфеты и бросала их, одну за другой, через плечо. Птицы мало-помалу склюют их, в этом Иссерли не сомневалась.

Внезапно голод напомнил ей о себе слабостью и дурнотой. Ничего, кроме чипсов, горстки снега да литра, примерно, теплой воды, выпитой сегодня под душем, у нее со вчерашнего утра в животе не побывало. Как-то маловато для питания человеческого существа.

Странно, все-таки, она никогда не сознавала, что голодна, пока голод не становился волчьим и едва не валил ее с ног. Особенность, откровенно говоря, злополучная и чреватая опасностями: справляться с ней нелегко, она требует особого внимания. Тут важно соблюдать определенный режим — например, завтракать каждое утро, перед выездом на дорогу, вместе с мужчинами, — однако появление Амлиса Весса выбило ее из этого режима.

Дыша глубоко и размеренно — как будто несколько добрых глотков воздуха могли позволить ей продержаться чуть дольше — Иссерли продолжила уборку. Конца рассыпавшимся конфетам видно не было; они, совершенно как тараканы, дородные, округлые тараканы, расползлись по всем щелям. Интересно, если она съест несколько штук, это сойдет ей с рук?

Иссерли взяла коробку, которую положила вместе с перчатками собачьего заводчика на землю рядом с собой, чтобы попозже сжечь и то, и другое, и, подняв картонный прямоугольник к свету, изучила, прищурившись, список ингредиентов. «Сахар», «сухое молоко» и «растительные жиры» выглядели достаточно безобидно, а вот «тертое какао», «эмульгатор», «лецитин» и «искусственные вкусовые добавки» отзывались опасностью. Собственно, от «тертого какао» положительно пахло могилой. Иссерли даже подташнивать начало, что было, надо полагать, сигналом, подаваемым ей Природой: держись той еды, какая тебе знакома.

Да, но если она пойдет в амбар, чтобы поесть вместе с мужчинами, то может столкнуться с Амлисом Вессом. А это было последним, что ей требовалось. Как долго сумеет она продержаться? Когда он покинет ферму? Иссерли прошлась взглядом по горизонту, жаждая увидеть первые проблески света.

Годы, за которые она отказывалась вступать с мужчинами в какие ни на есть отношения, кроме минимально необходимых, научили Иссерли полагаться лишь на себя, в особенности если речь шла об уходе за автомобилем. Она уже заменила разбитое зеркальце — дело, для выполнения которого ей прежде потребовался бы Енсель. Если удастся избегать неприятностей, эта машина останется с ней навсегда, пересаживаться в другую не придется. Она же сделана из стали, стекла и пластика, а с чего им изнашиваться? Когда машине требуется топливо, масло, вода, что угодно, она их получает. Водит ее Иссерли медленно и мягко, внимания полицейских не привлекает.

Боковое зеркальце она сняла с уже сильно ободранного «ниссана». От бедняги остался лишь скорбного вида остов, но не разводить же по этому поводу сантименты. Зеркальце подошло ее маленькой красной «королле» в самый раз, от едва не случившейся дорожной катастрофы никаких следов не осталось.

Иссерли, все еще любуясь аккуратностью выполненной ею хирургической операции, второй раз протерла «короллу» тряпкой. Двигатель продолжал работать, хорошо смазанный механизм выдыхал в промозглый воздух вкусно пахнущий газ. Иссерли ее машина нравилась. Хорошая машина, что и говорить. Если о ней заботиться, она свою хозяйку не подведет. Иссерли тщательно стерла с ножных педалей грязь и смазку, прибралась в бардачке, наполнила из фляжки с острым наконечником установленную под пассажирским сиденьем емкость с икпатуа.

Может, стоит поехать, поискать открытую всю ночь станцию обслуживания и купить какой-нибудь еды? Амлиса Весса здесь очень скоро не будет, вероятно уже через день-другой. Не умрет же она, если станет день-другой есть то, что едят водсели. А как только он уберется восвояси, она сможет вернуться к нормальной пище.

К тому же, Иссерли знала, что, выехав сейчас на дорогу, подвергнется риску — маловероятному, но реальному — увидеть на ней голосующего жалкого, умалишенного стопщика. И, может быть, подсадить его — она себя знает, — а он окажется ни к черту не годным, да еще и затащит ее аж в Кейрнгормы. Такой уж она человек.

Мужчины всегда получают обильный завтрак — с множеством белка и крахмала. Еда лежит на их тарелках высокой горой, источая парок. Пироги с мясом, колбасы, подливка. Свежий, только что из печки хлеб, с которым каждый расправляется, как ему нравится. Она, к примеру, нарезает его тонкими ломтями, следя, чтобы они получались аккуратными и имели одинаковую ширину, — мужчины же просто отдирают от каравая бесформенные куски. Она съедает два, самое большее три ломтя с гушу или муссантовым паштетом. Но сегодня…

Иссерли встала, захлопнула дверцу машины. Нет, невозможно, она не собирается спускаться под землю, чтобы какой-то напыщенный шкодник разглагольствовал перед ней, а шайка, состоящая из отбросов Плантации, таращилась на нее, гадая, сорвется она или нет. Голод — это одно, принципы — совершенно другое.

Она обогнула машину, открыла капот, осмотрела разогревшийся, испускавший сильный запах, мягко подрагивавший двигатель. Убедилась в том, что вернула в предназначенный для нее паз тонкую, сделанную из нержавеющей стали антенку, которую опускала недавно в бак, проверяя уровень масла. Затем опрыскала купленным в «Гараже Донни» спреем свечи и провода зажигания. Пальцами извлекла из держалки поблескивающий цилиндрик с жидким авииром, одно из чужеродных добавлений к родному для машины двигателю. Металл цилиндрика был прозрачным и позволял ясно видеть заключенный в нем авиир, жирная поверхность которого подрагивала из солидарности с двигателем. Устройство тоже пребывало в полном порядке, хотя, если удача не отвернется от нее, воспользоваться им Иссерли никогда не придется.

Иссерли закрыла капот и, повинуясь мимолетному порыву, присела на него. Теплый вибрирующий за тонкой тканью брюк металл создавал приятное ощущение, отвлекавшее ее от настырного урчания в животе. На горизонте забрезжил тусклый свет, очертивший контуры гор. Прямо перед носом Иссерли в спиральном кружении спускалась на землю одна-единственная снежинка.

— Иссерли, — сказала она в переговорное устройство.

Дверь амбара мгновенно отъехала, Иссерли торопливо вступила в его освещенное чрево. Круговерть острых, как иглы, снежинок последовала за ней, словно втянутая пылесосом. Затем дверь вернулась на место, отрезав Иссерли от причуд погоды.

Как она и ожидала, в амбаре шла работа; двое мужчин деловито нагружали корабль. Один сидел на полу трюма, ожидая, когда ему подадут новую порцию поблескивающего груза. Другой подвозил к кораблю тележки с лежащими на них высокими штабелями красноватых упаковок. То были стоившие целого состояния партии сырого мяса, аккуратно разделенные на порции, — каждая завернута в прозрачную вискозную ткань и все разложены по пластмассовым поддонам.

— Хой, Иссерли!

Толкавший тележку работник замедлил, чтобы поздороваться с Иссерли, шаг. Приостановившись на пути к лифту, она помахала ему ладонью, — небрежно, как только могла. Ободренный ее ответом работник совсем остановил тележку с башней поддонов и затрусил к Иссерли. Кто он такой, Иссерли и понятия не имела.

Разумеется, когда она только появилась здесь, ее познакомили с каждым работником лично, однако имя вот этого теперь уже вылетело у нее из головы. Лицо у него было глуповатым, сам он — толстым и приземистым, на целую голову ниже Амлиса Весса, а шерсть его привела на память Иссерли мертвое животное, которое она видела валявшимся на обочине А-9, — вернее, затвердевшую оболочку его, изуродованную до неузнаваемости колесами автомобилей и дурной погодой. Вдобавок, он страдал каким-то отвратительным кожным заболеванием, обратившим половину его лица в подобие заплесневелого плода. Поначалу смотреть в это лицо ей было трудно, но затем, боясь обидеть его настолько, что он попытается отыграться на ее собственном уродстве, Иссерли склонилась поближе к заплесневелому — так, чтобы видеть только его глаза.

— Хой, Иссерли! — повторил он, словно усилия, коих потребовало составление столь длинной фразы на общем их языке, были слишком большими, чтобы потратить ее впустую.

— Я решила, что мне следует поесть перед работой, — деловито сообщила ему Иссерли. — Там как, берег чист?

— Берег? — заплесневелый недоуменно прищурился и машинально повернул голову в сторону фьорда.

— Я спрашиваю: Амлис Весс там не крутится?

— А, не, он вобще или в столовке торчит, или внизу, где вольеры, а мы здесь погрузкой занимаемся — так что все путем.

Иссерли открыла рот, собираясь сказать что-нибудь, но не придумала — что.

— Теперь уж он никаких делов не наделает, — заверил ее заплесневелый. — За ним Инс с Енселем приглядывают, по очереди. Так что он все больше тут околачивается и несет какую-нибудь чушь. Ему все едино, понимает кто, о чем он толкует, не понимает. Когда люди от его трепотни окосевают, он идет с животными болтать.

Иссерли, на миг забывшую, что здешние водсели безъязыки, напугала мысль об их общении с Амлисом Вессом, однако заплесневелый успокоил ее, хрипло захохотав и добавив:

— Мы его все спрашиваем: «Ну, что вам скотина наговорила, а?»

И он опять издал жалкое ржание, на какое способен лишь человек, проведший полжизни на Плантациях.

— Забавный он ублюдок, с ним не соскучишься, — заплесневелый подмигнул, словно подводя итог всему им сказанному. — Вот улетит, так всем захочется, чтоб он вернулся.

— Ну, может быть… раз ты так говоришь, — поморщилась Иссерли и шагнула в сторону лифта. — Ты извини, я проголодалась.

И ушла.

Амлиса Весса в столовой, она же комната отдыха, не было.

Чтобы убедиться в его отсутствии, Иссерли довольно было один раз обвести взглядом это стерильно чистое помещение с низеньким потолком, после чего она снова смогла задышать спокойно.

Столовая, хоть и довольно большая, представляла собой простой, грубо вырубленный в земле, заставленный одними лишь приземистыми обеденными столами прямоугольник без каких-либо ниш и альковов: крупному мужчине спрятаться в ней было негде. Амлис Весс просто-напросто отсутствовал в ней — и все.

Хотя столовая еще оставалась пустой, на длинной низкой, тянувшейся вдоль стены, которая отделяла ее от кухни, скамье уже теснились судки с приправами, супницы с холодными овощами, тюбики муссанты, караваи только что испеченного хлеба, пышки, кувшины с водой и эззиином, большие пластмассовые подносы с вилками, ложками и ножами. Из кухни истекал дивный аромат жаркого.

Иссерли первым делом подскочила к хлебу, отрезала два тонких ломтя и щедро намазала их муссантовым паштетом. Сложив из ломтей сэндвич, она протолкнула его мимо бесчувственных губ в алчущий рот, откусила первый кусок. Никогда еще муссанта не казалась ей такой восхитительно вкусной. Иссерли торопливо жевала хлеб и глотала, не дожевав, ей не терпелось отрезать новые два ломтя, намазать паштетом и их.

Несшийся из кухни запах пьянил Иссерли. Там готовилось что-то намного лучшее обычной еды, куда более завлекательное, чем жареная картошка. Надо признать: Иссерли редко случалось бывать здесь во время готовки, чаще всего она довольствовалась едой, уже остывшей, — после того, как и повар уходил, и мужчины в большинстве своем успевали насытиться. Она налегала на то, что оставалось не съеденным, стараясь не привлекать к себе внимания, скрывая отвращение, которое вызывал в ней запах остывавшего жира. Но сегодняшний аромат был совсем иным.

Сжимая в руке сэндвич, Иссерли подобралась к открытой кухонной двери и, заглянув в нее, увидела широкую бурую спину повара, Хилиса. Славившийся острым чутьем, Хилис мгновенно почувствовал ее присутствие.

— Вали отсюда! — весело крикнул он, даже не успев обернуться. — Еще не готово!

Иссерли, смутившись, собралась ретироваться, однако Хилис, крутнувшись на месте и увидев ее, резко поднял в знак примирения жилистую, не раз опаленную руку.

— Иссерли! — вскричал он, улыбнувшись во всю ширину своего массивного рыльца. — Почему ты вечно жуешь это дерьмо? Ты разбиваешь мне сердце! Иди сюда, посмотри что я вот-вот выставлю на стол!

Она неуверенно вступила в кухню, оставив предосудительный сэндвич снаружи, на скамье. Обычно сюда никто не допускался; Хилис защищал свои поблескивающие владения, точно маньяк-ученый, одиноко корпящий в волглой, залитой мертвенным светом лаборатории. По всем стенам кухни висели, совсем как инструменты в «Гараже Донни», огромные серебристые предметы кухонной утвари, десятки имеющих самое узкое назначение орудий и приспособлений. Расставленные по разделочным столам прозрачные банки со специями и бутылочки с соусами сообщали кухне добавочную живописность, — впрочем, настоящая еда укрывалась, по большей части, в холодильниках и круглых металлических баках. Хилис, густошерстный, обладающий могучим сложением пучок нервной энергии был, вне всяких сомнений, самым живым и ярким из всех, какие присутствовали на кухне, представителей органического мира. Она его почти не знала — за годы, которые провела здесь Иссерли, она и Хилис обменялись хорошо если четырьмя десятками фраз.

— Входи, входи! — прогромыхал он. — Только под ноги смотри!

Печи были вделаны в пол — так, чтобы человек мог заниматься стряпней, не рискуя потерять равновесие. Хилис сгибался над самой большой из них, вглядываясь сквозь толстую стеклянную дверцу в ее рдеющую глубину. Он настоятельно помахал Иссерли рукой, приглашая составить ему компанию.

Она опустилась рядом с ним на колени.

— Ты только глянь, — с гордостью сказал Хилис.

В печи медленно вращались, мерцая в облекавшем их оранжевом ореоле, шесть вертелов с насаженными на них четырьмя или пятью одинаковыми кусками мяса. Коричневатые, как свежевырытая земля, они источали совершенно божественный запах, шипя и посверкивая текшим из них соком.

— Выглядит здорово, — признала Иссерли.

— Так ведь и мясо-то — ого-го, — заверил ее Хилис, поднося подергивающийся нос как можно ближе к стеклу, но не касаясь его. — Куда лучше того, с каким мне обычно приходится возиться.

Все знали, что у Хилиса это было больным местом: самые лучшие куски мяса неизменно откладывались для погрузки в корабль, а ему доставались те что похуже — мелко нарезанные шеи, потроха и конечности.

— Когда я услышал, что приезжает сынок старика Весса, — сказал купавшийся в оранжевых отсветах Хилис, — то решил, что имею право приготовить разнообразия ради что-нибудь этакое. Могли бы мне и не говорить ни хрена, ведь так?

— Но… — озадаченно начала Иссерли, не понимая, почему между появлением Амлиса и приготовлением чудесного, вращавшегося сейчас в печи мяса прошло столько времени. Договорить ей ухмылявшийся Хилис не дал:

— Я сунул это мясо в маринад за сутки до появления сумасшедшего сукина сына! А что мне было с ним делать? Под краном прополаскивать? Эти маленькие мерзавцы — само совершенство, точно тебе говорю, абсолютное долбаное совершенство, насаженное на вертела. И вкус у них будет, мать его, невероятный!

Хилис только что не светился от энтузиазма.

Иссерли смотрела на жарившееся мясо. Благоухание его пробивалось даже сквозь стекло, вплывая прямиком в ее ноздри.

— Слышишь, какой запах, а? — спросил Хилис — с таким торжеством, точно ему удалось неким чудом создать аромат, который смог вопреки всему протиснуться сквозь ее жалостно маленькие, изувеченные хирургами ноздри. — Сказка!

Иссерли кивнула, в голове у нее все мутилось от желания впиться в эту вкуснятину зубами.

— Да, — шепнула она.

Хилис, уже утративший способность стоять на одном месте, описывал по кухне взволнованные круги.

— Иссерли, прошу тебя, — внезапно произнес он с мольбой в голосе, останавливаясь и перебрасывая из руки в руку длинную вилку и разделочный нож. — Пожалуйста. Ты должна это попробовать. Осчастливь старика. Я знаю, ты способна оценить хорошую жратву. Наши мужики говорят, что в юности ты хороводилась с Элитой. Ты выросла не на отбросах, как эти тупые болваны из Плантаций.

Дрожа от эксгибиционистского возбуждения, он распахнул дверцу печи, и из нее полыхнуло пропитанным ароматами пряностей жаром.

— Иссерли! — снова взмолился он. — Позволь, я отрежу тебе кусочек. Позволь мне, позволь, позволь!

Она рассмеялась, смущенная, и торопливо согласилась:

— Хорошо, ладно!

Быстрый, как искра, летящая от костра, Хилис произвел несколько стремительных манипуляций, которые легко было проглядеть, просто-напросто не вовремя моргнув.

— Да-да-да! — восторженно возопил он, выпрямляясь. Иссерли слегка отпрянула, когда в нескольких дюймах от ее губ возник прямо из воздуха окутанный парком, шипящий кусочек мяса, насаженный на кончик острого, как бритва, разделочного ножа. Она опасливо сжала кусочек зубами и сдернула его с ножа.

От двери кухни донесся звук мягкого голоса.

— Вы просто-напросто не ведаете, что творите, — со вздохом сообщил Амлис Весс.

— Посторонним в мою кухню вход, мать его, воспрещен! — мгновенно отреагировал Хилис.

Амлис Весс отшагнул назад: по правде сказать, в кухню он и не входил. Только его поразительное черное лицо да, может быть, выпуклость белой груди и пересекли ее границу. Отступление Амлиса и отступлением-то не было, скорее, небрежной переменой позы, простой перегруппировкой мышц. Он замер вне, строго говоря, кухни, однако его ничуть не утративший пристальности взгляд все еще сохранял возможность обозревать большую ее часть. И взгляд этот направлен был не на Хилиса — на Иссерли.

Она дожевывала лакомый кусочек, слишком обескураженная, чтобы шевельнуть даже пальцем. По счастью, нежное мясо само таяло во рту.

— Что вас не устраивает, господин Весс? — наконец спросила она.

Нижняя челюсть Амлиса гневно дернулась, плечи подобрались так, точно он собирался броситься на нее, но затем тело его обмякло, как если бы Амлис сделал сам себе укол какого-то успокоительного.

— То, что вы едите, — негромко сказал он, — это тело существа, которое жило и дышало так же, как вы и я.

Хилис застонал и выпучил глаза: претензии и глупые заблуждения юнца явно приводили его в отчаяние и внушали жалость к дурачку. А следом он, к разочарованию Иссерли, повернулся к ней и Амлису спиной и ухватился за первое, что попалось ему под руку, — за ручки ближайшей кастрюли.

Между тем, Иссерли, в ушах которой продолжали звенеть слова Амлиса Весса, набиралась необходимой ей отваги, сосредоточившись, как и в прошлый раз, на его бархатистой дикции, выхоленной богатством и жизнью привилегированного человека. Она заставила себя вспомнить, как Элита приласкала ее, а затем отвергла: зримо представить чиновников, решивших, что ей больше подходит жизнь на Плантациях, — мужчин с таким же, как у Амлиса Весса, выговором. Она впустила в себя этот выговор, позволила ему тронуть в самой глубине ее души струну негодования и теперь слушала, как та поет. И когда Иссерли заговорила, тон ее был ледяным:

— Господин Весс, мне очень неприятно говорить вам это, но я действительно сомневаюсь, что между тем, как живете и дышите вы, и тем, как живу и дышу я, отыщется много схожего, не говоря уж о сходстве между мной и моим… — она провела, чтобы уязвить его посильнее, языком по зубам, — …завтраком.

— Под кожей мы все одинаковы, — возразил (не без обиды, подумалось ей) Амлис.

Нужно было ударить его в слабое место — в стремление несметно богатого идеалиста отрицать социальную реальность.

— В таком случае, остается лишь удивляться, — усмехнулась она, — что вы ухитряетесь сохранять, при вашей-то непосильной работе, столь приятную внешность.

Удар попал в цель, отметила Иссерли. Амлис снова поджался, словно перед броском и снова расслабился: еще одна инъекция того же средства.

— Этот разговор никуда нас не приведет, — вздохнул он. — Пойдемте со мной.

У не поверившей своим ушам Иссерли сам собой приоткрылся рот.

— С вами?

— Ну да, — ответил Амлис, словно подтверждая мелкую подробность рискованного предприятия, о котором они уже договорились. — Вниз. К водселям.

— Вы… вы, наверное, шутите, — сказала она, с коротким смешком, задуманным как презрительный, но получившимся всего лишь надтреснутым.

— Почему? — невинно осведомился он.

Ответом своим она едва не подавилась — скорее всего, причиной тому было застрявшее где-то в горле волоконце съеденного только что мяса. Потому что я до смерти боюсь подземелий, подумала она. Потому что не хочу снова оказаться похороненной заживо. Но сказала лишь:

— Потому что меня ждет работа.

Он пристально смотрел ей в глаза — не агрессивно, но словно оценивая разделявшее их расстояние, а также усилия и затраты, которых потребует попытка влезть к ней в душу.

— Прошу вас, — сказал он. — Я там увидел кое-что и мне нужно, чтобы вы это объяснили. Честное слово. Я спрашивал у мужчин, никто ничего не знает. Пожалуйста.

Последовала пауза, на протяжении коей она и Амлис просто стояли, не шевелясь, а Хилис щедро наполнял воздух лязгом и грохотом. А затем Иссерли с изумлением услышала свой запоздалый ответ, донесшийся до нее из дальней дали. Услышала так смутно, что даже не разобрала некоторых слов. Но, какими бы ни были эти слова, выражали они согласие. Как во сне, под сюрреалистический аккомпанемент металлического лязга и шипения мяса, она сказала Амлису «да».

Он повернулся, гибкое тело его потекло к лифту. Иссерли, следуя за ним, покинула кухню.

В столовой уже собралось несколько мужчин, прогуливавшихся по ней, негромко разговаривавших, жевавших, наблюдавших за проходившими мимо них Амлисом Вессом и Иссерли.

Никто не попытался вмешаться. Никто не пригрозил убить Амлиса, если тот посмеет сделать еще хоть шаг.

Сигнал тревоги не взвыл, когда перед ними открылся лифт, и дверь лифта, когда они вступили в него, закрываться не отказалась.

В общем и целом, вселенная, похоже, ничего несообразного в их действиях не обнаружила.

Совершенно сбитая с толку, Иссерли стояла рядом с Амлисом в безликой коробке лифта, глядя прямо перед собой, но ощущая присутствие его головы и темной длинной шеи близ своего плеча, гладкого, колеблемого дыханием бока близ бедра. Бесшумно спускавшийся лифт зашипел, останавливаясь.

Створки двери разошлись, и Иссерли тихо застонала: клаустрофобия уже обрушилась на нее. Впереди все было погружено в почти кромешную тьму; казалось, ее и Амлиса сбросили в тесную щель между двумя сплошными каменными пластами, выдав им для ориентации в пространстве лишь детский фонарик с почти уже севшими батарейками. Воздух наполняла вонь скисшей мочи и кала, почти инфракрасные голые лампочки намечали во мраке паутинные очертания металлической сетки, из-за которой на пришлецов отовсюду смотрели, покачиваясь, слабо, как светляки, поблескивавшие, сбившиеся в рой глаза.

— Вы не знаете, как тут свет включается? — вежливо осведомился Амлис Весс.

8

Пошарив по стене, Иссерли нащупала выключатель. Поток резкого света хлынул в подземный барак, точно вода прилива в береговую расщелину, и мгновенно затопил его от пола до потолка.

— Бр-р, — брезгливо простонала Иссерли. Оказаться так глубоко под землей — это было для нее воплощением ночного кошмара.

— Кошмар, верно? — произнес Амлис Весс.

Иссерли взглянула на него, испуганная, нуждающаяся в утешении, однако Амлис явно имел в виду содержавшееся здесь поголовье скота, не клаустрофобию, о чем ясно говорила появившаяся на его лице гримаса жалости. Как это типично для мужчины: он был до того одержим собственным идеализмом, что утратил способность сочувствовать человеческому существу, страдающему у него под носом.

Она вышла из лифта, решив, что унижаться перед Амлисом не станет. Несколько секунд назад ей хотелось зарыться лицом в мягкий мех шеи Амлиса, припасть к этому идеально уравновешенному телу; теперь же она была готова убить его.

— Всего лишь вонь животных, — Иссерли потянула носом воздух, не глядя на шагнувшего следом за ней Амлиса. Лифт с шипением затворился за их спинами и исчез.

Пробивая штольню для этого, самого глубокого уровня, мужчины вырубили и подняли на поверхность лишь абсолютно необходимый объем твердой триасовой скальной породы. Расстояние от пола до потолка не превышало здесь семи футов, испарения, выделяемые телами животных, легкой дымкой клубились вокруг полосчатых ламп дневного света. Почти весь пол занимали загоны водселей, венец тянувшихся вдоль стен, соединенных вольеров, оставлявший лишь узкий проход в середине штольни. В клетках слева содержались водсели месячные, справа — особи промежуточной зрелости, в самом конце, у дальней, противоположной лифту стены — новички.

— Вы ведь впервые здесь, верно? — спросил Амлис.

— Нет, — раздраженно ответила она, выведенная из себя тем, как внимательно следит он, по всему судя, за бессознательными движениями ее тела.

Строго говоря, побывала она здесь всего один раз, в самом начале, еще до появления первых животных. Мужчинам хотелось показать ей, что они соорудили в честь ее прибытия на ферму, — все было готово и ждало лишь жизненно важных для всех результатов работы Иссерли.

— Весьма впечатляюще, — сказала она тогда — или еще какие-то слова в этом роде — и поспешила удрать наверх.

И вот теперь, годы спустя, она вернулась сюда в обществе самого богатого в мире молодого мужчины, которому не терпелось задать ей какой-то вопрос. Слово «сюр» даже в малой мере не описывало происходящее.

Клетки оказались грязнее и теснее, чем ей запомнилось; деревянные балки их выщербились и обесцветились, металлическая сетка пошла пятнами, а местами ее и вовсе скрыли темные нашлепки навоза и еще чего-то, неопределимого. Ну и, разумеется, скот добавлял к общей атмосфере свою вонь, смутные очертания раскормленных тел, влажный парок, висевший в не один раз прошедшем через его легкие воздухе. Всего здесь содержалось тридцать голов, что слегка поразило Иссерли: она и не думала, что трудилась так много и неустанно, что работа ее приносила такие обильные плоды.

Несколько еще не забитых месячников теснились друг к другу, образуя единую груду отрывисто дышавшей плоти, — переход одного непомерно мускулистого тела в другое различался с трудом, разобрать, где чьи конечности, было сложно. Руки и ноги подергивались без какой-либо системы, создавая впечатление, что коллективный организм их упился вдрызг и тщетно силится выработать скоординированную реакцию на то, что с ним происходит. Маленькие, заплывшие жиром головки месячников были неотличимы одна от другой, и вот они-то покачивались в унисон, точно полипы актинии, тупо помаргивая от внезапно вспыхнувшего света. Глядя на этих скотов, и подумать было нельзя, что они способны разбежаться, если дать им свободу.

Вокруг месячников на толстом, колючем настиле соломы поблескивал темный понос, свидетельство того, что они достигли зрелости. В массивном нутре каждого не осталось ничего, способного навредить человеческому пищеварению; каждый чуждый микроб был вычищен из него и заменен самыми лучшими, хорошо проверенными бактериями. Месячники липли один к другому, словно стараясь сохранить постоянство своего числа. Однако их осталось всего четыре, а вчера было пять, а позавчера шесть.

По другую от них сторону выметенного дочиста прохода оцепенело сидели, каждый на своем клочке соломы, промежуточники. Поделив между собой посредством не облекаемых в слова, инстинктивных арифметических выкладок доступное им пространство, они ухитрялись сохранять свою обособленность, пусть и измеряемую лишь несколькими дюймами. Все они мрачно смотрели на Иссерли и Амлиса, но при этом одни опасливо жевали еще остававшиеся непривычными для них новые корма, другие почесывали головы с отраставшими на них редкими, похожими на мох волосками, третьи прикрывали стиснутыми кулаками следы кастрации. Они еще различались, пусть и незначительно, поведением и окрасом, но постоянно видели прямо перед собой свое будущее, медленно дозревая до окончательной их участи, до исполнения их естественного предназначения.

В конце прохода стояли, прижавшись к металлической сетке и бурно жестикулируя, трое самых свежих новичков.

— Нг! Нг! Нг! — выкрикивали они.

К ним и направился Амлис Весс — бегом, так что его роскошный хвост закачался между мощными шелковистыми ягодицами. Иссерли последовала за ним, но медленно и опасливо. Она надеялась, что о языках этих водселей уже должным образом позаботились. То, чего Амлис не знает, не сможет ему навредить.

Едва она приблизилась к их вольеру на длину человеческого тела, как ее до полусмерти напугал водсель, налетевший на металлическую сетку с силой пушечного ядра, так что она вздулась точно в направлении Иссерли и вся задрожала, лязгая. На один тошнотворный миг Иссерли поверила, что отделявшая ее от вольера преграда прорвана, однако сетка спружинила и отбросила водселя, и он полетел на пол, подвывая от боли и ярости. В разинутом рту его чернел прижженный корешок языка, на усах белела слюна. Он с трудом поднялся на ноги, явно намереваясь снова броситься на Иссерли, но двое других водселей схватили его и оттащили подальше от сетки.

Удерживаемый рослым, атлетически сложенным животным, чрезмерно возбудимый водсель бессильно осел на соломенную подстилку, ноги его подрагивали. Третье животное доковыляло до сетки и упало на колени посреди тянувшейся вдоль нее полоски земли. Оно смотрело в землю, сокрушенно похрюкивая и сопя, — словно потеряло что-то.

— Все в порядке, малыш, — самым серьезным тоном сказал, словно пытаясь подбодрить его, Амлис. — Сделай это еще раз. Ты можешь. Я знаю.

Водсель склонился к земле, ребром ладони стер с нее отпечатки ног своего буйного товарища. Опустошенная мошонка его, на которой еще сохранились оставшиеся после холощения засохшие брызги крови, покачивалась взад-вперед, пока он разравнивал землю и убирал рассыпанные по ней короткие обрезки соломы. Затем животное собрало пук соломинок подлиннее, скрутило его, согнуло пополам, получив отдаленное подобие палочки, и начало рисовать что-то в грязи.

— Смотрите! — потребовал Амлис.

Иссерли смотрела, встревоженная, как водсель старательно выводит слово из восьми букв — он даже позаботился перевернуть их вверх ногами, чтобы те, кто стоял по другую сторону сетки, смогли разобрать написанное.

— Никто не говорил мне, что у них есть язык, — зачарованно произнес Амлис, слишком, по-видимому, пораженный, чтобы прогневаться. — Отец всегда называет их ходячими овощами.

— Тут, я полагаю, многое зависит от того, что вы называете языком, — пренебрежительно отозвалась Иссерли. Покончив с работой, водсель смиренно склонил над землей голову, увлажнившиеся глаза его поблескивали.

— Да, но что это означает? — упорствовал Амлис.

Иссерли задумалась над словом, с которым обратился к ним водсель: ПОЩАДИТЕ. В книгах оно встречалось ей редко, на телевидении никогда. Быстро обшарив свой мозг в поисках перевода, она поняла, что, по чистой случайности, на ее родной язык это слово не переводимо — у ее расы такого понятия просто не существовало.

Она мешкала, прикрывая ладонью рот — так, точно ей становилось все труднее сносить здешнюю вонь. Лицо Иссерли оставалось бесстрастным, но мозг работал лихорадочно. Как ей отговорить Амлиса от попытки поднять никому не нужный шум?

Может быть, попробовать произнести это странное слово, кривя рот и морща лоб, — как будто ее попросили воспроизвести куриное кудахтанье или коровье мычание. Тогда, если Амлис спросит, что оно означает, можно будет, не покривив душой, ответить ему, что в языке человеческих существ это слово отсутствует. Иссерли разомкнула было губы, собираясь заговорить, однако вовремя поняла, что это было бы ошибкой и весьма глупой. Одно лишь произнесение этого слова означало бы, прежде всего, что она возводит его в достоинство слова настоящего, а способность водселей соотносить череду нацарапанных ими закорючек с определенными звуками, какими бы гортанными и невразумительными те ни были, несомненно приведет Амлиса в телячий восторг. И она одним махом возвысит в его глазах водселей до ранга существ, обладающих письменностью и речью.

Хотя, разве не верно то, спросила себя Иссерли, что они этот ранг уже имеют?

Эту мысль она постаралась отбросить. Да ты посмотри на этих тварей! На их звериные тулова, их вонь, их идиотские рожи, на дерьмо, стекающее по их жирным ногам. Неужели тебя так изувечили, довели — физически — до скотского, без малого, состояния, что ты утратила представление о человеческой природе и, по сути дела, отождествляешь себя с животными? Если она забудет об осторожности, то кончит тем, что окажется живущей среди них, квохчущей и мычащей в бессмысленной развязности, подобно скачущим по телеэкрану недоумкам.

Все это пронеслось в уме Иссерли за пару секунд. А за следующую — ну, может быть, за две — она сообразила, как нужно ответить Амлису.

— Что означает ваше «что это означает»? — запальчиво воскликнула она. — Для водселей их каракули, по-видимому, что-то означают. Но что именно, я вам сказать не могу.

Она взглянула Амлису прямо в глаза, надеясь, что это придаст ее отрицанию большую убедительность.

— Ну а я, кажется, догадываюсь, что они означают, — негромко произнес он.

— О, не сомневаюсь, вы не позволите такой мелочи, как неведение, остановить вас, — усмехнулась Иссерли, впервые заметив на его веках несколько чисто белых волосков.

— Я всего лишь пытаюсь довести до вашего сознания мысль, — продолжал он, упрямо и уязвленно, — что мясо, которое вы ели несколько минут назад, это то же самое мясо, которое только что попыталось установить с нами контакт.

Иссерли вздохнула и скрестила на груди руки, ее уже мутило от слепящего флуоресцентного света, от затрудненного дыхания тридцати животных, сидящих в глубокой подземной норе.

— Со мной, Амлис, оно в контакт вступить не пытается, — сообщила она и покраснела, заметив, что утратила осторожность и назвала его по имени. — Может быть, мы все-таки уйдем отсюда?

Амлис помрачнел, снова взглянул на выведенные в грязи закорючки.

— Вы уверены, что вам неизвестно значение этих символов? — спросил он с явственной нотой неверия в голосе.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите! — взорвалась она, почувствовав вдруг, что того и гляди расплачется. — Я человек, а не водсель!

Амлис оглядел Иссерли с головы до пят, словно только сейчас заметив ее жуткое уродство. Он стоял перед ней во всей своей красе, поблескивая во влажном воздухе черной шерстью, и какое-то время смотрел на Иссерли, потом перевел взгляд на водселей, потом на буквы в грязи.

— Простите, — наконец, сказал он и повернул голову к лифту.

Несколько часов спустя Иссерли вела машину по проезжей дороге, стекло в ее окне было опущено, она полной грудью дышала небом и размышляла о том, как прошла ее встреча с Амлисом Вессом.

Она справилась, думала Иссерли. Стыдиться ей нечего. Амлис преступил рамки дозволенного. И извинился.

Чем характерны водсели — люди, которым решительно ничего о них не известно, как правило, впадают, толкуя их действия, в страшные ошибки. Склонность к антропоморфизму неистребима. Водсель может совершать что-то подобное человеческим поступкам; может издавать звуки, подобные тем, какие издает горюющий человек; может жестикулировать, подобно молящему о чем-то человеку, — и все это подталкивает невежественного наблюдателя к поспешным выводам.

Но ведь, в конечном-то счете, водсели не способны ни на что, по-настоящему определяющее человеческое существо. Они не умеют сьювилить, не умеют месништилить, у них отсутствует само понятие слана. Пребывающие в скотском состоянии, они так и не научились пользоваться хуншуром, а сообщества их столь рудиментарны, что хиссиссинов в них попросту не существует; и точно так же, эти твари не усматривают никакой необходимости в чайле или хотя бы чайлсинне.

И, заглянув в их маленькие, остекленелые глазки, ты понимаешь — почему.

То есть, если взгляд твой ничем не замутнен.

По этой-то причине Амлису Вессу лучше и не знать, что у водселей имеется свой язык.

Ей следует быть осторожной, никогда не говорить на их языке в присутствии Амлиса. Это лишь спровоцирует его на какую-нибудь новую глупость. И ни малейшей пользы не принесет. В случаях, подобных этому, скудные знания опаснее полного их отсутствия.

Хорошо, что водсели прибывают в амбар, ничего не чувствуя и не понимая. А ко времени, когда они приходят в себя, уже принимаются меры к тому, чтобы никакого шума они больше не производили. Что и искореняет любые проблемы еще до их зарождения.

Если Амлиса удастся оберегать от неприятностей вплоть до ухода грузового судна, ему совершенно ни к чему будет знать что-то… что-то еще.

А потом, когда он очутится на борту летящего домой корабля, пусть себе потворствует своей переразвитой совести и сентиментальности, сколько душе его будет угодно. Если ему захочется повыбрасывать останки водселей за борт, даровать этим тварям посмертную свободу, — на здоровье, это будет не ее проблема, а чья-то еще.

Ее проблема куда более капитальна и к самопотворству никакого отношения не имеет: тяжелая, трудная работа, которую никто, кроме нее, выполнить не может.

Проезжая мимо стоящей неподалеку от Алнесса фермы Далмор, Иссерли увидела впереди стопщика. Он возвышался, точно маяк, на вершине холма. Она подняла окно, включила обогреватель. Работа началась.

Даже с расстояния в сотню, если не больше, метров, она могла сказать, что этот экземпляр сложен, как образчик тяжелой фермерской машинерии, способный заставить поднатужиться какой угодно комплект колес. Желтый, отражавший свет рабочий комбинезон, который обтягивал его могучее тело, делал стопщика еще более приметным. Он вполне мог сойти за экспериментальный дорожный указатель.

Подъехав поближе, Иссерли увидела: желтый комбинезон до того стар и изгваздан, что стал почти черным, приобрел окраску гнилой банановой кожуры. Такую грязную, дышащую на ладан одежку работник какой бы то ни было компании носить, разумеется, не мог; наверняка этот тип сам себе хозяин; возможно, что он вообще нигде не работает.

Тем лучше. Безработные водсели это всегда дело верное. Хотя на ее взгляд они были ничем не хуже тех, у кого работа имелась, Иссерли давно уже обнаружила, что безработные очень часто оказываются изгоями общества, одинокими и уязвимыми. Единожды изгнанные им, они, судя по всему, проводят остатки своих жизней, затаившись на периферии общего стада, напрягая силы в попытках углядеть занимающих высокое положение самцов и половозрелых самок, с которыми им и хотелось бы свести близкое знакомство, однако попыток таких они никогда не предпринимают, опасаясь наказания — скорого и сурового. В определенном смысле, каждая община водселей сама выбирала тех своих членов, которых затем с большим удовольствием отбраковывала.

Иссерли поравнялась со стопщиком и проехала мимо него на обычной ее неспешной скорости. Стопщик смотрел на нее, проезжавшую, пренебрегшую им, безразлично прищурясь; он хорошо знал, что его цвета, цвета гнилого банана, будут отвергаться большинством водителей, как пара для серовато-коричневой обшивки их сидений совершенно не подходящая. Однако думал, похоже, что в одном направлении с Иссерли движется многое множество машин, ну так и хрен с ней.

Иссерли ехала дальше, пытаясь оценить его непредвзято. Нечего и сомневаться, мяса на нем много, может быть, даже слишком. Возможно, и жира тоже, а жир вещь неприятная: это не просто никчемный наполнитель, от которого приходится избавляться, он еще и проникает в самые недра тела — так, во всяком случае, сказал ей однажды главный раздельщик фермы, Унсер. Жир, точно земляной червь, проедает мясо, повреждая его.

Впрочем, этот стопщик мог состоять и из одних мышц. Иссерли сдала к обочине, дождалась удачного момента и развернула машину.

И еще одно: он был совершенно лыс, без единого волоса на голове, — но это, полагала Иссерли, не так уж и важно, потому что, в конечном счете, он все равно волос лишится. Да, но от чего водсели лысеют прежде времени? Хочется верить, что не от какого-либо изъяна, понижающего качество мяса, не от какой-то болезни. Бестелесный телевизионный голос сообщил ей однажды, что все жертвы рака лысеют. Стопщик в желтом комбинезоне — вон он, уже показался! — не произвел на нее впечатления ракового больного; судя по его наружности, он мог голыми руками сравнять с землей любую больницу. И как насчет водселя, которого она подвозила недавно, — того, с раком легких? Насколько она помнит, волос у него было предостаточно.

Иссерли еще раз проехала мимо лысого, убедилась, что мускулатура его удовлетворит кого угодно. И при первой же возможности развернулась опять.

Забавно, вообще-то, что совершенно лысого стопщика она никогда еще не подвозила. А статистически говоря, должна была. Возможно, именно его поблескивавшая голова в сочетании со стальным телом и странной одеждой и порождала безотчетные опасения, которые она испытывала, подъезжая к нему.

— Вас подвезти? — неизвестно зачем спросила она, когда стопщик громоздко приблизился к открытой ею дверце.

— Спасибо, — ответил он, не без труда влезая в машину. Когда он согнулся вдвое, комбинезон его смешно взвизгнул. Иссерли ослабила, чтобы дать ему больше места, фиксатор сиденья.

Похоже, ее доброта смутила стопщика, — усевшись и начав возиться с ремнем безопасности, он смотрел лишь прямо перед собой, в ветровое стекло. Ремень, прежде чем он смог обхватить тело стопщика, пришлось удлинить чуть ли не на ярд.

— Правильно, — сказал он, когда щелкнул замочек.

Иссерли отъехала от обочины; лицо стопщика понемногу наливалось краской, приобретая сходство с красноватой, насаженной на верхушку разбухшей, грязно-желтой скирды дыней.

Прошла целая минута, прежде чем он, наконец-то, медленно повернулся к ней. Оглядел ее сверху донизу. И отвернулся к окну.

Удачный нынче денек, подумал он.

— Удачный нынче денек, — сказал он.

— Надеюсь, что так, — отозвалась Иссерли — тепло и добродушно, хотя по спине ее пробежал ничем не объяснимый холодок. — Куда направляетесь?

Вопрос повис в воздухе, остывая, как недоеденная пища, и наконец застыл совсем. Стопщик по-прежнему смотрел вперед.

Иссерли прикинула, не повторить ли вопрос, однако мысль об этом внушила ей непонятную робость, и она промолчала. Вообще-то говоря, робость овладела всем ее существом. Сама того не замечая, она сгорбилась над рулем и выставила локти вперед, прикрыв ими груди.

— А неплохие у вас титяры, — сообщил ее пассажир.

— Спасибо, — ответила Иссерли. Воздух кабины вдруг затрепетал, наполнившись перевозбужденными молекулами.

— Такие за одну ночь не отрастишь, — ухмыльнулся он.

— Не отрастишь, — согласилась она.

Настоящие «титяры», украшавшие, как и у всех женщин, живот Иссерли, удалили хирурги, для чего потребовалась особая операция, отдельная от той, что наделила ее нынешними, убого искусственными. Чтобы соорудить их, хирурги изучили журнальчик, который прислал им в качестве руководства Ессвис.

— Я таких здоровенных давно не видал, — добавил стопщик, которому явно не хотелось бросать, не разработав ее до конца, столь богатую жилу образов и идей.

— М-м-м, — отозвалась Иссерли, увидевшая дорожный указатель и начавшая производить в уме быстрые вычисления. Надо будет сказать Ессвису, что, как далеко ни уезжала она от окружающих ферму полей и изгородей, ей ни разу не довелось увидеть водселиху с такими же, как в его журнальчике, грудями.

— Долго простояли? — спросила она, чтобы изменить направление разговора.

— Достаточно долго, — пророкотал стопщик.

— И куда хотите попасть?

Может быть, теперь этому вопросу удастся пробиться в его башку.

— Когда попаду туда, тогда и решу, — ответил он.

— Знаете, я ведь смогу довезти вас только до Эвантона, — сказала она. — Хотя для вас и это станет сменой обстановки.

— Ага, — согласился он и хмыкнул. — Нет проблем.

В наступившей на краткий миг тишине между ними опять взвихрились все те же молекулы.

— Так что же вывело вас нынче на дорогу? — с натужным оживлением спросила Иссерли.

— Сделать кой-чего надо, только и всего.

— Вы не думайте, что я из пустого любопытства спрашиваю, — продолжала она. — Просто мне интересны люди, только и всего.

— Нормально. Я видите ли, человек немногословный, — он сообщил это так, точно речь шла об особом отличии, дарованном ему при рождении — таком, как крепкое здоровье или красота. Безнадежен, подумала Иссерли и почему-то вдруг вспомнила Амлиса.

— А вы та еще давалка, ведь так? — не без вызова осведомился стопщик.

— Прошу прощения? — удивилась Иссерли. Этого слова она не знала.

— Секс, — ровным тоном пояснил он, и большая дыня его головы покраснела снова. — На уме. Я таких за милю чую. Вам он по душе, так ведь?

Иссерли неуверенно поерзала на сиденье, взглянула в зеркальце заднего вида.

— Вообще-то, я слишком много работаю, чтобы думать об этом, — сказала она небрежным, как ей хотелось верить, тоном.

— Херня, — бесстрастно возразил стопщик. — Прям сейчас и думаете.

— Я думаю о… о моей работе, — выпалила Иссерли. Хорошо бы он спросил, что у нее за работа. Тогда она назвалась бы полицейской в штатском.

— Девушке вроде вас о работе думать без надобности, — фыркнул он.

До Эвантона оставалось минут восемь. Надо было назвать ему Баллахраган, туда езды в два раза меньше, но тогда он, пожалуй, разозлился бы, что его предлагают подбросить на столь пустячное расстояние.

— Небось, за них куча мужиков подержалась, а? — внезапно спросил он, резко страгивая с места разговор, который ей с таким трудом удалось поставить на ручной тормоз.

— Не очень много, — заверила его Иссерли. Если быть точной, число их равнялось нулю.

— Не верю, — заявил стопщик и, вдавив затылок в подголовник сиденья, закрыл глаза.

— Ну… тем не менее это правда, — безутешно вздохнула Иссерли. Часы показывали, что миновало всего пятьдесят секунд.

Впрочем, походило на то, что вселенная все же вняла ее молитвам. Глаза стопщика сузились, обратившись в щелки, а там и вовсе закрылись: он, надо думать, заснул. Голова его чуть притонула в поднятом грязном воротнике комбинезона. Минуты шли и мало-помалу урчание двигателя и серая, наплывающая приливной волной дорога вновь обрели утраченную ими реальность. Ко времени, когда лысый снова открыл рот, до Эвантона осталась лишь пара миль.

— Знаете, что меня достает? — спросил он, оживившись чуть больше прежнего.

— Нет, а что? — Иссерли облегченно обмякла, с благодарностью чувствуя, что воздух стал менее плотным, а молекулы его движутся поспокойнее.

— Ихние супермодели, — ответил он.

Первым делом Иссерли подумала, что речь идет о перемудренных автомобилях, затем, что стопщик подразумевает мультфильмы, мелькающие ранним утром на телеэкране: стилизованные водселихи в перчатках по локоть и доходящих до бедер сапожках порхали в них по вселенной. И лишь открыв рот, чтобы ответить ему, она вспомнила настоящее значение использованного стопщиком термина: как-то раз ей случилось увидеть в выпуске новостей одно из этих удивительных существ.

— Они вам нравятся? — попробовала догадаться она.

— Ненавижу.

— Зарабатывают они куда больше нас с вами, верно? — заметила Иссерли, тщетно пытаясь — даже сейчас — найти какую-то щель, сквозь которую ей удалось бы проникнуть в его внутренний мир.

— Тем, что дают кому ни попадя, — сказал он.

— Жизнь временами бывает нечестной, — согласилась Иссерли.

Он наморщился, напучил губы, готовясь, быть может, излить душу, снять с нее некое тяжкое бремя.

— Кое-кто из них, из ихних супермоделей, — сообщил он, — вроде Кейт Мосс и той, черномазой, они меня, ну просто… обескураживают. Вот именно, обескураживают.

Он выговорил это слово так, точно оно было очень дорогой вещью, найденной им на тротуаре, — вещью, которая всегда была ему сильно не по карману, зато теперь он с гордостью выставлял ее всем напоказ.

— Чем же? — спросила вконец запутавшаяся Иссерли.

— Где у них буфера, вот что я хотел бы узнать! — воскликнул он и прижал свои здоровенные лапищи к груди. — Супермодели, а буферов ни фига и нету! Это как?

— Я не знаю, кто их подбирает, — жалко признала Иссерли, чувствуя, что воздух внутри машины снова уплотняется.

— Пидоры, поспорить готов, — пророкотал он. — Им-то буфера без надобности. Я так понимаю, это и есть правильный ответ.

— Наверное, — тоненьким, еле слышным голосом согласилась Иссерли. Она чувствовала себя выжатой досуха. До Эвантона было уже рукой подать и, чтобы выставить лысого из машины, ей потребуется вся энергия, какую она еще сохранила.

— Вот из вас вышла бы модель охеренно хорошая, — сообщил он, снова оглядывая ее с головы до пят. — Материал для третьей страницы.

Иссерли вздохнула, постаравшись изобразить ироническую улыбку.

— Может, для этого нужна грудь поменьше моей, а? — предположила она. — Как у ихних супермоделей.

Эта неловкая имитация его корявой, честно говоря, формулы получилась у нее фальшивой и заискивающей, Иссерли теряла присутствие духа. Господи, что он должен о ней думать!

— Да шли бы они на хер, супермодели! — заявил он грубовато увещевательным тоном. — У вас-то тело в сто раз лучше. Они же ненатуральные какие-то, все эти бабы. Небось, на стероидах сидят, как те русские бегуны. От них и буфера ссыхаются, и голос садится, и усы растут. Ну и дела в нашем гребаном мире творятся. Беспредельщина. И всем по фигу. Вот что меня обескураживает.

— Наш мир — странное место, — согласилась Иссерли. И прибавила: — Ну вот, почти приехали.

— Куда это? — подозрительно осведомился лысый стопщик.

— В Эвантон, — напомнила она. — Дальше я не еду.

— Да нет, не думаю, — ответил он — неторопливо, словно размышляя вслух. — Вы наверняка сможете и немного дальше прокатиться.

У Иссерли заколотилось сердце.

— Нет, — заявила она. — Дальше Эвантона не поеду.

Стопщик сунул руку под комбинезон и вытащил большой серый канцелярский нож с уже выдвинутым сверкающим треугольным лезвием.

— Езжай себе, — негромко приказал он.

Иссерли стиснула руль, стараясь совладать с участившимся дыханием.

— Вы этого не сделаете, — сказала она.

Стопщик, наконец, рассмеялся, впервые за всю их поездку.

— Перед следующей дорогой повернешь налево, — сказал он.

— Будет лучше… для нас обоих… — пропыхтела Иссерли, — если мы просто остановимся… и вы сойдете.

Указательный палец ее левой руки подрагивал над тумблером икпатуа.

Он словно и не услышал ее. Слева от дороги замаячила старая церковь с замурованными окнами, вдоль нее тянулась, уходя в кусты, длинная гравиевая дорожка.

— Вон туда, — негромко сказал стопщик.

Иссерли посмотрела в зеркальце заднего вида. До ближайшей машины было ярдов сто. Если ей удастся заставить себя нажать на акселератор, а после затормозить намного резче обычного, то ко времени, когда эта машина нагонит ее, она уже будет стоять с затемненными окнами на придорожной площадке.

Она щелкнула тумблером.

— Налево, я сказал! — рявкнул стопщик. — Налево!

Паника пронизала Иссерли, как проходящий сквозь жидкость газ, она дернула рычаг передач не в ту сторону, и коробка их ответила ей истошным скрежетом. Иссерли бросила взгляд на пассажирское сиденье и только теперь увидела, что низ у комбинезона стопщика сшит из чего-то толстого и плотного, как коровья шкура, да еще и покрыт желтым… брезентом, что ли. Иглы просто не смогли произвести на эту ткань никакого впечатления.

Внезапно она почувствовала острую боль в боку. Это кончик ножа впился в нее, пронзив тонкую блузку.

— Да! Да! — испуганно прошипела Иссерли, перебрасывая рычажок индикатора вверх и сворачивая на указанную стопщиком дорожку. Гравий заскрежетал под колесами машины, громко замолотил по ее дну. Руки Иссерли крутанули руль, компенсируя резкий поворот, и перестарались — машину бросило вправо. С каждый ее вздохом острие ножа кололо бок все больнее.

— Ладно, ладно! — крикнула она.

Стопщик немного отодвинул нож, потянулся свободной рукой к рулю, повернул его. Пожатие его ладони оказалось крепким, но ласковым, он словно преподавал Иссерли урок вождения. А ладонь у него была вдвое больше, чем у нее.

— Прошу вас, подумайте… об этом, — задыхаясь, пролепетала Иссерли.

Он не ответил, просто убрал ладонь с руля, удовлетворенный, по-видимому, тем, как она ведет машину, шедшую теперь по бросовой земле, покрытой невысокими кустами и сгнившими остатками стогов. Впереди показалось скопление фермерских, обратившихся в скелеты бараков — куски бетона, искореженная сталь. Шоссе А-9 почти исчезло из зеркальца заднего вида и лишь иногда проглядывало сквозь кусты, как далекая река.

— Вон там, где покрышки свалены, повернешь направо, — велел стопщик. — И остановишься.

Иссерли подчинилась. Теперь машину закрывала от шоссе сплошная стена в три метра высотой и в десять длиной. Строение, которому она принадлежала, исчезло, но стена уцелела.

— Правильно, — сказал стопщик.

Иссерли наконец удалось справиться с дыханием. Она старалась не думать ни о чем, только о себе. Спасения ей оставалось ждать лишь от своего ума, поскольку бегать она не могла. Она, носившаяся когда-то с быстротой ягненка. Бегать она не могла.

— У меня есть друзья на самом верху, — умоляющим тоном произнесла Иссерли.

Он снова засмеялся, коротко и сухо, точно закашлялся, и приказал:

— Вылезай из машины.

Каждый открыл свою дверцу и выбрался на каменистую землю. Стопщик обошел вокруг машины, захлопнул водительскую дверцу. Толкнул Иссерли к машине. Так и держа в одной руке нож, сгреб другой хлопковую ткань ее черной блузки и рванул вверх, обнажив груди Иссерли. Силен он был настолько, что перекрученная ткань подцепила ее под мышки и едва не оторвала от земли. Она поспешила поднять руки, чтобы стопщику легче было содрать с нее блузку.

— Мы можем… чудесно провести время, очень приятно, — предложила она, прикрывая трясущимися ладонями груди, — если вы не будете мне мешать.

Стопщик — с ничего не выражавшим, побагровевшим лицом — отступил от Иссерли на длину протянутой руки и принялся месить свободной от ножа лапищей ее груди, сначала одну, потом другую, время от времени сжимая большим и указательным пальцами соски и покручивая их, будто катышки теста.

— Ну что, приятно, а? — спросил он.

— М-м-м, — ответила Иссерли. Разумеется, грудь ее никакой чувствительностью не обладала, зато обладала, и немалой, спина, которую он прижимал к изогнутому корпусу машины. Ледяной пот боли и страха покалывал, как электрические искры, ее плечи.

Груди он месил целую, как показалось Иссерли, вечность. Клубы выдыхаемого им пара смешивались в холодном воздухе с ее клубами. В небе показалось бледное солнце, отразившееся в голой макушке стопщика. Двигатель машины пощелкивал, остывая, принимая в себя студеный воздух.

Наконец, стопщик оставил соски в покое и отступил еще на шаг.

— Встань на колени, — велел он.

Иссерли торопливо подчинилась. Стопщик провел свободной рукой по центральной прорези комбинезона, негромко щелкая кнопками. Под грязной черной с желтым оболочкой его обнаружилась на удивление белая майка. Расстегнутый до паха комбинезон распахнулся, зияя белизной. Стопщик вытянул из трусов гениталии — полностью, включая и волосистую луковицу мошонки. И подступил к Иссерли, и пенис его закачался у ее лица.

На сей раз нож он прижал к ее загривку, кольнув кожу под волосами.

— И чтоб зубов я не чувствовал, поняла? — сказал стопщик.

Пенис у него был вульгарно раздутый, более толстый и бледный, чем у человека, увенчанный лиловатой ассиметричной головкой. На самом кончике его находилось маленькое отверстие, похожее на не закрывшийся до конца глаз дохлой кошки.

— Поняла, — ответила Иссерли.

Попахивавший мочой кусок мяса провел у нее во рту примерно минуту, а затем острие ножа покинуло загривок, сменившись жесткими, тупыми пальцами.

— Ну хватит, — простонал стопщик и дернул ее за волосы.

Он немного отшагнул, вытягивая пенис изо рта Иссерли. И вдруг, без предупреждения, вцепился в ее локоть, рванул его вверх. Напрячь мускулы, чтобы придать руке характерную для водселей форму, Иссерли не успела, и рука свободно изогнулась в нескольких суставах сразу, образовав зигзаг, по которому человек узнавался безошибочно. Но стопщик, похоже, ничего не заметил, и сердце Иссерли сжал тошный страх, намного превосходивший все, что она успела перечувствовать до этой минуты.

Едва она встала, стопщик пинками погнал ее вдоль машины к капоту.

— Повернись, — сказал он.

Иссерли повернулась, и стопщик новым рывком содрал с нее зеленые вельветовые брюки, спустив их до колен.

— Иисусе, — прорычал он за ее спиной, — ты что, в машине раскокалась?

— Да, — прошептала она. — Простите.

На один опрометчивый миг она поверила, что увиденное заставит его отступиться, но ладонь стопщика легла ей на спину и толкнула ее на капот.

Она отчаянно пыталась найти какое-то правильное слово, способное остановить его. Вообще-то, слово это она знала, но только видела, и в последний раз нынешним утром — водсель вывел его в грязи. Видела, но ни разу не слышала.

— Почадите, — взмолилась она.

Ладони стопщика уже лежали на пояснице Иссерли, рукоять ножа упиралась ей в позвоночник. Пенис тупо тыкался в межножье, пытаясь войти в нее.

И тут Иссерли осенило.

— Пожалуйста, — униженно попросила она. — Позвольте, я помогу. Вам понравится, обещаю.

Иссерли опала на капот, прижавшись щекой и грудями к гладкому металлу, положила ладони на ягодицы, развела их в стороны. Она знала, ее половые органы погребены под слоем уродливой рубцовой ткани, наросшей после ампутации хвоста. Однако оставленный этой операцией шрам, возможно, напоминал щелку, которая пролегает меж бедер водсельских самок.

— Ничего не вижу, — прохрипел стопщик.

— А вы нагнитесь, — подсказала она, с мучительным трудом оборачиваясь, чтобы увидеть, как его лысый кумпол склоняется над ней. — Там все есть. Посмотрите.

И Иссерли, используя капот, как опору, неистово хлестнула обеими руками назад и вверх. Хлестнула, точно бичами, и прицел ее оказался точным. Два пальца вонзились в глазницы стопщика, уйдя по самые костяшки в жаркую, вязкую глубину его черепа.

Задохнувшись, она выдернула пальцы, ударила ладонями по капоту. Выпрямилась Иссерли как раз в тот миг, когда лысый стопщик упал на колени, и успела стремительно, хоть лодыжки ее и были спутаны брюками, отпрянуть вбок еще до того, как тело его повалилось вперед, а физиономия врезалась с мясистым шлепком в бампер машины.

— Фу! Фу! Фу! — с истерическим отвращением вскрикивала она, вытирая пальцы о голые бедра. — Фу! Фу! Фу!

Иссерли подтянула брюки вверх, доковыляла, пошатываясь, до валявшейся на земле блузки, схватила ее.

— Фу! Фу! Фу! — вскрикивала она, влезая в это грязное, намокшее тряпье. Крупицы гравия исцарапали ей плечи и локти, пока она стягивала длинные рукава к ходившим ходуном запястьям.

Она забралась в машину, включила зажигание. Двигатель кашлянул, оживая, Иссерли газанула, сдала назад, от трупа лысого, коробка передач лязгнула, машина встала.

Уже собравшись снова включить мотор и уехать, она не удержалась и еще раз прошлась по пальцам тряпкой, которой обычно протирала ветровое стекло. И заметила, что с одного из них исчез приличных размеров клинышек ногтя. Она пристукнула ладонями по рулю. Потом вылезла из машины и подошла к трупу стопщика, чтобы лишить его принадлежности, которую ни в коем случае не должны были обнаружить и отправить на анализ.

Работа эта заняла немалое время, поскольку потребовала изготовления импровизированных инструментов из того, что росло поблизости.

Покончив с ней, Иссерли снова села в машину, развернулась и поехала к шоссе.

Другие автомобили отгоняли ее гудками, когда она пыталась встроиться в их вереницу.

Она включила дальний свет.

В мирной процессии кативших по дороге машин места для нее не нашлось.

10

В первый раз увидев на обочине автостопщика, Иссерли непременно проезжала мимо, давая себе время оценить его. Всегда. Так она поступит и сегодня. Увидит впереди стопщика. И проедет мимо.

Ей требовались здоровенные мышцы. Тщедушные, сухопарые экземпляры ее не привлекали. А этот оказался тщедушным и сухопарым. Ей он был без надобности. И она поехала дальше.

Солнце поднималось все выше. Физического мира для Иссерли не существовало, если не считать ленты серого бетона, по которой она вела машину. Природа отвлекала ее. А она не желала отвлекаться.

Шоссе А-9 казалось пустым, однако доверять ему не стоило. Здесь может в любую минуту произойти все что угодно. Потому она и не сводила глаз с дороги.

Через три часа ей попался еще один стопщик. Самка. Самки Иссерли не интересовали.

На пассажирской стороне машины что-то задребезжало над колесом. Этот дребезг она уже слышала. Он притворился ушедшим куда-то насовсем, а сам затаился внутри машины. Подобного Иссерли терпеть не собиралась. Покончив с работой, она вернется на ферму, выяснит причину дребезга и устранит ее.

Два с половиной часа спустя ей попался на глаза новый экземпляр.

Стопщик держал в руках большую картонку, на которой было написано «ПЕРТ, ПОЖАЛУЙСТА». Не лысый. И не в комбинезоне. Немного тяжеловатое в верхней части тело, V-образный торс на длинных ногах. Насколько они худы, эти ноги? Штанины полинялых джинсов похлопывали по ним: похоже, ветер сегодня дует сильный.

Иссерли вернулась, пригляделась к нему еще раз. Плечи великолепны. И грудь широченная при всей узости его талии.

Произведя еще один разворот, Иссерли поехала к нему в третий раз. Кудрявые, взлохмаченные рыжие волосы и плотной вязки свитер из разноцветной шерсти. Каждый когда-либо попадавшийся ей водсель, носивший свитер плотной вязки, был безработным и жил изгоем. Должно быть, какой-то орган власти заставляет их облачаться в такую одежду, подумала она, в постыдный символ положения, которое они занимают в обществе.

Этот, уже поманивший ее к себе, наверняка был изгоем. А ноги его потолстеть еще успеют.

Иссерли съехала на обочину, и он побежал к ее машине, улыбаясь.

Она открыла пассажирскую дверцу, собираясь спросить:

— Вас подвезти?

И вопрос этот вдруг показался ей нелепым. Конечно, он хотел, чтобы его подвезли. Он держал в руках картонку «ПЕРТ, ПОЖАЛУЙСТА»; она остановилась ради него. И то, и другое говорило само за себя. А произнесение слов было пустой тратой сил.

Иссерли молча смотрела, как он пристегивается.

— Я… вы очень добры, — сказал стопщик, неловко улыбнувшись, пригладив ладонями густые волосы, которые тут же снова упали ему на глаза. — Я уж замерзать начал.

Иссерли серьезно кивнула, попыталась улыбнуться в ответ. Увенчалась ли эта попытка успехом, сказать она не могла. Мышцы ее лица, судя по всему, справлялись сегодня с губами еще и хуже обычного.

Стопщик, между тем, лопотал:

— Я эту картонку вот тут, возле ног пристрою, ладно? Она ведь не помешает вам управляться с ручкой передач, правда?

Она снова кивнула, включила двигатель. Собственная бессловесность встревожила Иссерли: похоже, она утратила способность управлять своим языком, да и с горлом происходило что-то неладное. Сердце уже заколотилось, хотя ничего пока не произошло и никакое решение на горизонте не замаячило.

Исполнившись решимости вести себя нормально, она открыла рот, чтобы произнести несколько слов, — и зря, это оказалось ошибкой. Она почувствовала, что звуки, поднимавшиеся сейчас по ее гортани, покажутся водселю бессмысленными, и проглотила их.

Стопщик нервно поглаживал подбородок — вернее, мягкую рыжую бородку, такую редкую, что на расстоянии она оставалась невидимой. Потом еще раз улыбнулся — и покраснел.

Иссерли вздохнула, глубоко, немного прерывисто, щелкнула рычажком индикатора и выехала на дорогу, по-прежнему не сводя с нее глаз.

Она заговорит, когда будет готова.

Стопщик потеребил свой плакатик, наклонился вперед, пытаясь встретиться с ней глазами. Иссерли такой возможности ему не дала, и он в замешательстве откинулся на спинку сиденья, поочередно помял одну застывшую ладонь другой и упрятал их в пушистые рукава свитера.

Какие слова он должен произнести, чтобы она почувствовала себя непринужденно, да и вообще — зачем эта женщина подсадила его, если разговаривать с ним не собирается. Наверное, у нее имелась на то причина. Осталось лишь догадаться, какая. Судя по выражению ее лица, увиденному им перед тем, как она отвернулась, эта женщина сильно измотана — может, она даже засыпала за рулем, ну и решила, что пассажир не даст ей уснуть. Но тогда она ожидает, что он займет ее какой-нибудь пустой болтовней.

Мысль неприятная, потому что болтать попусту он не мастак. Ему больше по сердцу долгие полуночные философские беседы с глазу на глаз, какие случаются у него с Кэти, когда оба немного перекурят. Жаль, что он не может предложить этой женщине косячок, от которого им обоим стало бы легче.

Может, произнести несколько слов о погоде? Не какую-нибудь пошлость, а, например, описать ей подлинные чувства, какие овладевают им в дни, подобные нынешнему, когда небо обретает сходство с… с океаном снега. У него голова кругом идет при мысли о том, сколько ее нависает наверху — затвердевшей воды, которой хватило бы, чтобы погрести целую страну под тоннами ледяного белого порошка, просто плавающего там, высоко-высоко, с легкостью облачка. Разве это не чудо?

Он еще раз взглянул на женщину. Машину она ведет, точно робот, сидя с прямой, как полоса металла, спиной. По-видимому, красоты природы оставляют ее совершенно равнодушной. Значит, тут им общей почвы не найти.

«Привет, я Уильям» — мог бы сказать он. Хотя, возможно, с этим сообщением он несколько запоздал. Но надо же как-то нарушить молчание. Эта женщина может остаться такой до самого Перта. Если она так и не произнесет ни слова на протяжении ста двадцати миль, он приедет домой законченным психом.

С другой стороны, само это «Привет, я Уильям» может показаться ей непроходимо глупым, американистым, — чем-то вроде «Привет, я Арнольд, ваш официант на сегодняшний вечер». Может быть, лучше сказать нечто более сдержанное, скромное. Например: «Кстати, меня зовут Уильямом». Да, но и такие замечания отпускаются в ходе уже завязавшегося, полного воодушевления разговора. Каковой у них, увы, отнюдь не завязался.

Что же с ней все-таки не так, с этой женщиной?

Он поразмыслил с минуту, стараясь отогнать смущение, которое испытывал, и сосредоточиться на ней. Стараясь увидеть ее глазами сидящей на его месте Кэти. Кэти гениально разбирается в людях.

Самым честным образом попытавшись задействовать интуитивную женскую сторону своей натуры, Уильям быстро пришел к заключению, что с этой женщиной случилось что-то очень, очень дурное. Она попала в какую-то беду, испытала дистресс. Может быть, даже шок пережила.

Хотя, возможно, он слишком все драматизирует. Приятель Кэти, Дэйв, писатель, всегда выглядит так, точно он минуту назад пережил шок. И все годы их знакомства только так и выглядел. Не исключено, что он и родился с таким лицом. Правда, от этой женщины исходят вибрации прямо-таки сверхъестественно жуткие. Таких даже от Дэйва не дождешься. Да и физическая ее форма явно оставляет желать лучшего.

Волосы спутаны, в них проглядывают мазки чего-то, смахивающего на солидол, пучки их торчат под странными углами. Наверняка можно сказать, что в зеркало она уже давно не заглядывала. Да и пахнет от нее — несет, вообще-то, если он вправе позволить себе такую категоричность, — кислым потом и морской водой.

Одежда вывалена в подсохшей грязи. Упала, наверное, или с ней еще какое несчастье случилось. Спросить, как она себя чувствует? Но если он скажет что-то о состоянии ее одежды, она может обидеться. А то еще, заподозрить его в сексуальных домогательствах. Если ты мужчина, тебе очень трудно вести себя дружелюбно, да и вообще по-человечески, с незнакомыми женщинами. Ты можешь быть учтивым и приятным, что далеко не одно и то же — таким он старается оставаться с сотрудницами Центра трудоустройства. Но сказать незнакомой женщине, что тебе нравятся ее сережки, или похвалить красоту ее волос, или спросить, откуда взялась грязь на ее одежде, — это боже оборони.

Наверное, тут все дело в нашей чрезмерной цивилизованности. Двум животным или двум первобытным людям и в голову не приходило волноваться по такому поводу. Если одно перемазывалось, другое просто начинало вылизывать его, или отряхивать, или что там еще могло потребоваться? И ничего сексуального они в этом не усматривали.

А может, он просто ханжа. Он же видит в этой женщине… ну… женщину, так? Она — женщина, он — мужчина. Таковы их извечные сущности. И, сказать по правде, одета она для сегодняшней погоды на удивление легко. Женщины с настолько открытой грудью перестали попадаться ему на глаза задолго до того, как лег нынешний снег.

Груди у нее подозрительно твердые и — для таких-то размеров — просто-напросто отрицающие существование силы тяжести. Может, она в них силикона накачала? Если так, то жаль. Оно и для здоровья опасно — утечки, рак. И главное — зачем? Каждая женщина прекрасна. Маленькие груди очень уютно ложатся в ладони — теплые, завершенные. Так говорит он Кэти всякий раз, как к ним вместе с мусорной почтой приходит очередной каталог женского белья, и она начинает плакаться на судьбу.

Не исключено, что эта женщина просто-напросто носит один из кошмарных подъемных лифчиков. Мужчины, когда дело доходит до подобных штучек, оказываются лопоухими простаками. Он осмотрел ее сбоку, от подмышки до поясницы, пытаясь найти предательские признаки проволочных каркасов или тугой шнуровки. Но увидел лишь маленькую дырку на блузке — с лоскутком ткани, отодранным не то шипом колючей проволоки, не то острым сучком. Ткань вокруг дырки покрывало что-то клейкое, но уже подсохшее. Неужто кровь? Очень хочется спросить. Жалко, что он не врач, которому такие вопросы запросто сходят с рук. Кое-каких обрывочных сведений о медицине он поднабраться успел — во время беременности Кэти и после того, как она разбилась на мотоцикле, после свалившего его отца удара, и в то время, когда Сьюзи лечилась от наркотической зависимости.

«Простите, я врач, — мог бы сказать он, — и волей-неволей заметил…» Нет, врать он не любит. «Да, видно, тот, кто начал лгать, не обойдется ложью малой»,[7] — вот как сказал Шекспир. А Шекспир дураком не был.

Чем дольше он смотрит на нее, тем более странной она ему кажется. Ее зеленые вельветовые брюки — самый что ни на есть ретро-шик семидесятых, если, конечно, отвлечься от перемазанных коленей, однако ноги ее для девочки из ночного клуба ну никак не годятся. Слегка подрагивавшие под тонкой тканью, они были настолько короткими, что едва доставали до педалей, — такие могли бы вырасти у бедняжки, родившейся с церебральным параличом. Он повернул голову, чтобы заглянуть в прогал между его и ее сиденьями, — почти ожидая увидеть сзади складное инвалидное кресло. Однако там лежал лишь старый анорак, одежда, которую она носить, разумеется, не могла, даже и думать нечего. Башмаки у нее вроде бы от Дока Мартенса, но здоровенные, как сабо Бориса Карлоффа.

Впрочем, самым странным в ней была кожа. Каждый, если не считать бледной и гладкой груди, участок ее тела, какой ему удалось разглядеть, был покрыт пушком — как у недавно обритой, но уже начавшей отращивать шерстку кошки. И повсюду шрамы: на ребрах ладоней, вдоль ключиц, особенно на лице. Лица, скрытого гривой спутанных волос, он видеть сейчас не мог, но в самом начале видел — со шрамами вдоль линии челюсти, на шее, на носу, под глазами. Да еще эти очки: стекла их дают, похоже, самое большое из известных оптиметрии увеличение, потому и глаза ее кажутся такими огромными.

Конечно, судить по внешности — постыдно. Важно, что у человека внутри. Но если внешность женщины необычна, существует немалая вероятность того, что она накладывает отпечаток на всю ее жизнь. История этой женщины, какой бы она ни была, наверняка замечательна: быть может, трагична, быть может, возвышенна.

Очень хочется спросить.

И до чего же будет печально, если он так ничего и не выяснит. Всю жизнь потом гадать придется. Уж он-то знает. Имеет такой опыт. Восемь лет назад, когда у него еще была машина, он подвез мужчину, который заплакал, едва усевшись с ним рядом. И Уильям не спросил, что с ним — постеснялся, мачо двадцатилетний. Плакать мужчина в конце концов перестал, доехал до места, в которое ему требовалось попасть, вылез из машины, сказал спасибо. С тех пор раз, быть может, в неделю Уильям ловит себя на мыслях о нем.

«У вас все в порядке?» Уж такой-то вопрос он, наверное, вправе задать. Она, если отвечать ей не захочется, сможет просто одернуть его, поставить на место, а может и даст ответ, который позволит ему завязать разговор.

Уильям облизал губы, стараясь заставить этот вопрос отлепиться от его языка. Сердце его забилось учащеннее, дыхание убыстрилось. То, что она не смотрела на него, здорово все усложняло. Он подумал: может, стоит откашляться, как делают мужчины в фильмах, и покраснел, поняв, насколько пошла эта идея. У него даже грудь задрожала — легкие, что ли, завибрировали, как большой барабан?

Нет, ну это уже просто-напросто смешно. Он так пыхтит, что и сам себя слышит. Она может подумать, что он собирается наброситься на нее или еще чего сделать.

Уильям глубоко вздохнул и поставил крест на помышлениях о том, чтобы задать ей вопрос. Может быть, разговор с ней еще завяжется сам собой, естественным порядком.

Вот если бы ему удалось ввернуть, как бы между делом, пару слов о Кэти, это, глядишь, и успокоило бы ее. Она поняла бы, что у него есть постоянная подруга, что он — отец двух детей, что ему и в голову не может прийти насиловать кого-то, да вообще приставать к женщине. Хотя, как подобраться к этой теме, если она ни о чем не спрашивает? Не может же он просто взять да и ляпнуть: «Кстати, если вам интересно, у меня есть подруга, которую я нежно люблю». Ведь тоже пошлость получится. Нет, хуже, чем пошлость: нечто просто-напросто постыдное, отдающее психопатией.

Вот что сделало с нами вранье. Вся та ложь, какую люди позволяли себе произносить с начала времен, да и сейчас позволяют. Цена, которую платит за нее каждый из нас, это утрата доверия, означающая, что два человека, сколь бы чистыми и бесхитростными они ни были, никогда не смогут сблизиться так, как сближаются двое животных. Цивилизация!

Надо бы запомнить эти мысли, думал Уильям, обсудить их, когда он вернется домой, с Кэти. Похоже, он нащупал что-то важное.

Не исключено, впрочем, что, если он станет слишком уж распространяться о подобравшей его на дороге женщине, Кэти поймет это неправильно. Вот рассказал же он ей о прежней своей подруге, о Мелиссе, об их походе по Каталонии, и что получилось? Нехорошо, следует признать, получилось, даже при том, что теперь Кэти его уже более-менее простила.

Господи, ну почему эта женщина все время молчит?

Иссерли смотрела вперед, на дорогу, готовая завыть от отчаяния. Способность говорить так к ней и не вернулась, а стопщик заводить разговор определенно не собирался. Решение оставалось за нею. Как и всегда.

Большой зеленый указатель сообщил, что до Перта 110 миль. Надо сказать стопщику, как далеко сможет она его подвезти. Как далеко она собирается заехать, Иссерли и сама не знала. Она глянула в зеркальце заднего вида. Дорога была пуста, однако в сером свете чреватого снегопадом дня различалась неясно. Все, что Иссерли могла, это ехать и ехать, почти не двигая лежавшими на руле руками, ощущая застрявший в горле мучительный вопль.

Даже если бы ей удалось заставить себя начать разговор, мысль о том, каких огромных трудов он потребует, теснила Иссерли сердце. Стопщик явно был типичным для его животного вида самцом: тупым, необщительным, но при этом наделенным увертливостью грызуна. Говорить придется ей, он будет лишь хрюкать, отвечать на самые хитроумные ее вопросы ответами длиной в одно слово и при всякой возможности погружаться в молчание. Она будет вести свою игру, он свою — и займет это, быть может, не один час.

Внезапно Иссерли поняла, что у нее просто нет больше сил для таких игр.

Неотрывно глядя на тянувшуюся перед нею унылую дорогу, она чувствовала себя униженной абсурдной тягостностью своей работы, тем, что ей придется понукать этого водселя, клещами вытягивать из него ответы — как будто они невесть какие бесценные перлы, которые следует извлекать из его не желающей открываться раковины бесконечно малыми движениями. Терпения это потребует сверхчеловеческого. И чего ради будет она стараться? Ради самого обычного водселя, ничем не отличающегося от миллиардов других, кишащих на этой планете. Ради нескольких упаковок расфасованного мяса.

Почему она должна день за днем так изнурять себя этими играми? Неужели ей предстоит потратить на них весь остаток ее жизни? Давать нескончаемые представления, выворачивать себя наизнанку лишь для того, чтобы оставаться, в итоге, с пустыми руками (что чаще всего и случается) и начинать все сначала?

Она этого не вынесет.

Иссерли снова взглянула в зеркальце, затем скосилась на стопщика. Глаза их встретились; он был красен, ухмылялся, кретин-кретином, и громко сопел. Полнейшая скотская чуждость его ударила Иссерли, точно обухом по голове, и всю ее душу стремительно залила, как тошнота после внезапной потери крови, ненависть к нему.

— Хасуссе, — прошипела она сквозь стиснутые зубы и перекинула тумблер икпатуа.

Стопщик начал падать на нее, она оттолкнула его распрямленной ладонью. Он качнулся в другую сторону, большое тело его повалилось, как плохо закрепленный стог сена, голова ударилась об окно пассажирской дверцы. Иссерли щелкнула индикатором и съехала с дороги.

Как только машина остановилась на придорожной площадке, Иссерли, еще не выключив двигатель, нажала на затемняющую окна кнопку. Она впервые сделала это сознательно. Обычно, когда наставал такой вот миг, она уже летала где-то в пространстве, но сегодня прочно сидела за рулем, положив ладони на приборную доску. Стекла вокруг нее начали приобретать цвет темного янтаря, наружный мир померк и пропал, в салоне машины зажегся слабый свет. Иссерли прижалась затылком к подголовнику, сняла очки, вслушиваясь в рокот далекого движения, пробивавшийся сквозь урчание ее мотора.

Дышала она, отметила Иссерли, совершенно нормально. Сердце, немного забившееся, помнится, когда водсель садился в машину, стучало теперь спокойно.

В чем бы ни состояла проблема, порождавшая ее прежние физические реакции, Иссерли, судя по всему, ее наконец разрешила.

Она склонилась к бардачку, чтобы открыть его, и две слезы упали из ее глаз на джинсы стопщика. Иссерли нахмурилась, не способная объяснить себе, откуда они взялись.

На всем пути к ферме Аблах Иссерли пыталась понять, что в ней могло разладиться.

Конечно, события вчерашнего дня… или позавчерашнего?.. теперь она не решилась бы точно сказать, сколько времени провела на молу… не важно, эти события… ну, они вывели ее из душевного равновесия, этого отрицать не приходится. Но теперь все было в прошлом. Много воды утекло, как говорят вод… в общем, есть такое присловье.

А сейчас она едет мимо заброшенных стальных конструкций, едет, можно считать, домой, везя, как в любой другой день, большого добротного водселя. Жизнь продолжается, работа тоже. Прошлое улетает назад, съеживаясь в зеркальце заднего вида до размеров песчинки, будущее сияет за ветровым стеклом, требуя полного ее внимания. Увидев указатель поворота на Аблах, Иссерли щелкнула рычажком индикатора.

Переваливая через Кроличий холм, она уже готова была допустить, что пребывает, возможно, не в лучшей форме. Необходимо было взять себя в руки, не тратя больше попусту время, и она знала, что ей в этом поможет, что поднимет ее настроение. Кое-что застряло в ней, как заноза. Кое-что маленькое: ничего серьезного. Сущий пустяк.

Чтобы окончательно прийти в себя, вернуться к нормальной человеческой жизни, необходимо эту занозу вырвать.

И Иссерли не сомневалась, что знает, как это сделать.

Остановив машину перед амбаром, она нетерпеливо посигналила, чтобы поторопить мужчин.

Дверь откатилась, за нею, как и всегда, обнаружился Енсель и пара его дружков-приятелей, чьи имена она так и не удосужилась запомнить. Енсель, как обычно, выбежал первым, чтобы взглянуть в пассажирское окно машины на то, что привезла Иссерли. Она внутренне сжалась, приготовившись услышать обычную банальность насчет качества ее добычи.

— У тебя все в порядке? — состроив озабоченную гримасу, спросил сквозь стекло Енсель. Смотрел он на нее, не обращая никакого внимания на водселя, сидевшего, скособочась, в съехавшем набок парике и кое-как прилаженном к его телу анораке.

— Ты… э-э… у тебя грязь на одежде.

— Отмоется, — холодно ответила Иссерли.

— Конечно, конечно, — ответил устрашенный ее тоном Енсель. Он открыл дверцу и плохо уравновешенный Иссерли водсель выпал из машины, точно мешок с картошкой. Енсель испуганно отскочил, затем смущенно всхрапнул и попытался представить свою осечку проявлением молодечества.

— Эм-м… а недурен, верно? — плотоядно оскалился он. — Один из твоих лучших.

Иссерли, не снизойдя до ответа, распахнула водительскую дверцу и вылезла из машины. Енсель, уже поволокший вместе с двумя мужчинами водселя спиной вперед, увидев, что она следует за ними, недоуменно сощурился.

— Что-то не так? — прокряхтел он, надсаживаясь в усилиях переложить свою ношу на снабженный колесиками поддон. Попытка поднять водселя, ухватившись за его слишком свободный свитер, успехом не увенчалась.

— Нет, — сказала Иссерли. — Я иду с вами, вот и все.

Она прошла вперед, подождала, прислонившись к стене амбара, пока тянувшие поддон с погруженным на него водселем мужчины не нагонят ее.

— Э-э… что-нибудь случилось? — спросил Енсель.

— Нет, — ответила Иссерли, спокойно наблюдая за тем, как они бестолково копошатся в двери. — Просто хочу посмотреть, что будет дальше.

— Правда? — озадаченно произнес Енсель. Другие двое повернули головы, чтобы обменяться взглядами. После чего безмолвно зашаркали по полу амбара. Иссерли шла рядом с тележкой.

У лифта случилась неловкость еще и большая. Ясно было, что места в нем хватит лишь для мужчин и их груза, а Иссерли вместе с ними в лифт не поместится.

— Эм-м… знаешь, там и смотреть-то особенно не на что, — с глупой ухмылкой сообщил Енсель, заскакивая вместе с дружками в огромный металлический барабан.

Иссерли сдернула с носа очки, подвесила их у себя на груди, просунув дужку под измахрившийся край своего декольте, и вперилась в Енселя стальным взглядом.

— Без меня не начинайте, — потребовала она, когда дверь лифта стала закрываться.

Стоя в пустом, тускло освещенном лифте, Иссерли спускалась под землю — все глубже и глубже. Она миновала уровень Питания и отдыха, затем тот, где спали мужчины.

Уходя вниз по хорошо смазанной, почти не создававшей трения шахте, она не сводила взгляда с линии, по которой дверь откроется, когда лифт достигнет Транзитного уровня. Он был третьим, если считать от поверхности, подземным этажом. Ниже Транзитного находились только вольеры водселей.

Она ожидала, что, спустившись так низко, попадет в тиски тревоги, а то и паники. Однако, когда лифт остановился на внушительном расстоянии от поверхности земли и половинки его двери разъехались, Иссерли не ощутила даже тошноты. И поняла — все обойдется. Она получит то, что ей нужно.

Разделочная была самой большой в лабиринте образующих Транзитный уровень соединенных комнат. Просторная, с высокими потолками и резким светом, не оставлявшим даже намека на тень ни в одном ее углу, она походила на автомобильный салон, лишенный обычного его содержимого и переоборудованный для выполнения задач свойства более органического. Дышалось здесь легко, благодаря немалому количеству вмонтированных в беленые стены кондиционеров. Воздух Разделочной даже попахивал, отдаленно впрочем, морем.

Вдоль трех ее стен тянулись длинные металлические лабораторные столы, за которыми сейчас никто не работал. Енсель и прочие мужчины, равно как и Унсер, Главный раздельщик, стояли в центре зала, у хитроумного агрегата, именовавшегося, как знала Иссерли, «Люлькой».

Собранная из деталей обычных фермерских механизмов, «Люлька» представляла собой шедевр конструкторской мысли. Основу ее составлял снятый с бульдозера подъемный механизм, к которому приварили изготовленную из нержавеющей стали поилку для скота. Над поилкой на уровне человеческой груди располагался двухметровый обрезок зернового желоба с загнутыми вовнутрь опасными острыми краями. Поблескивающий, элегантный, как гигантский соусник, желоб, наклон которого изменялся укрытыми от глаз шарнирами, находился сейчас в идеально горизонтальном положении.

Управлял механизмом наклона Енсель, страшно гордившийся тем, что ему доверен ответственный пост личного ассистента Главного раздельщика; двое его дружков исполняли сейчас работу, не требовавшую особо точного глазомера — раздевали лежавшего рядом с «Люлькой» водселя.

Унсер, Главный раздельщик — или мясник, как он все еще предпочитал себя называть, — омывался. Подтянутый, жилистый мужчина, Унсер оказался бы, став двуногим, лишь на самую малость выше Иссерли. Зато он обладал узловатыми запястьями и мощными руками, которые протягивал сейчас, присев на корточки, к металлической ванне.

Унсер поднял свою почти до странного маленькую, покрытую жесткой щетиной голову и потянул носом воздух, словно почуяв появление в нем незнакомого запаха — Иссерли, не водселя.

— Ар-рум, — пророкотал он. Это не было словом из языка людей либо водселей. Унсер просто прочищал горло.

Иссерли вышла из лифта и тот закрылся за ее спиной. Она предполагала, что ее встретят выражениями недовольства или приветствиями. Но не получила ни тех, ни других — мужчины продолжали заниматься своими делами так, точно она была невидимкой. Енсель катил к рабочему месту Унсера тележку с поблескивавшими инструментами. Двое его раздевавших водселя закадычных дружков сопели и пыхтели от усилий, которых требовала выполняемая ими работа, впрочем, звуки эти заглушались доносившейся отовсюду музыкой.

Настоящая музыка, человеческая, изливалась в Разделочную из врезанных в ее стены динамиков. Тихое пение и треньканье инструментов сообщали Разделочной согревавший душу привкус родного дома, пропитанного ароматом памятных с детства мелодий, умиротворенно шипевших и погуживавших.

Мужчины уже стянули с новодоставленного водселя пушистый свитер и теперь возились с прочей его одеждой. Бледное тело водселя оказалось закутанным во многие слои ткани, похожие на листы капустного кочана или луковичную шелуху. Собственно водселя было под ними меньше, чем надеялась Иссерли.

— Аккуратнее, аккуратнее, — проурчал Унсер, увидев, как эти двое неуклюже заскребли по лодыжкам водселя, стягивая с него толстые шерстяные носки. Голени сидящего в вольере животного вступают в непосредственный контакт с экскрементами, которые оно извергает, и потому любая ранка на ногах грозит нагноением.

Натужно отдуваясь, двое завершили свою работу и бросили последнюю маленькую одежку поверх груды прочей. Все эти годы Иссерли получала уложенную в пакет одежду и личные вещи водселей у двери амбара; сегодня она впервые увидела, как такой пакет наполняется.

— Ар-рум, — снова пророкотал Унсер. Помогая себе хвостом, он на задних ногах подошел к «Люльке», так и держа руки вытянутыми вперед. Они отливали чернотой, такой же, как у Амлиса, даром что весь прочий мех Унсера был серым. Впрочем, объяснялось это тем, что он только-только вымыл их по самые плечи и мех, пропитанный водой, плотно прилег к коже.

Унсер смерил Иссерли резким взглядом, словно бы лишь теперь обнаружив ее присутствие.

— Чем могу быть полезен? — строго спросил он, соединив руки кружком и разглаживая ладонями мех предплечий. Капли воды падали на пол у его ног.

— Я… просто пришла посмотреть, — ответила Иссерли.

Главный раздельщик впился в нее подозрительным взглядом, и Иссерли обнаружила вдруг, что горбится, прикрывая груди скрещенными руками, стараясь придать себе облик, сколь возможно более человеческий.

— Посмотреть? — недоуменно повторил Унсер и взглянул на мужчин, силившихся оторвать водселя от пола.

Иссерли кивнула. Она более чем сознавала, что целых четыре года избегала появляться здесь, а с Унсером разговаривала только в столовой. И надеялась, что их редкие беседы позволили ему, по крайней мере, понять, как она уважает его и даже немного побаивается. Унсер был, подобно ей, настоящим профессионалом.

Он снова прочистил горло. Унсер постоянно прочищал его — мужчины говорили, что из-за болезни.

— Ну что же… только близко не подходи, — ворчливо попросил он. — Вид у тебя такой, точно ты по грязище ползала.

Иссерли еще раз кивнула, отступила на шаг.

— Хорошо, — сказал Унсер. — Укладывайте его.

Квелое тело водселя плюхнули в «Люльку», повернули лицом к бившему с потолка флуоресцентному свету. Затем аккуратно расправили его конечности, поместили плечи в специальные выдавленные по их форме углубления в металле. Голова водселя легла на самый край желоба, волосы повисли над огромной стальной поилкой.

Все это время покорно гнувшийся так и этак водсель ни одного самостоятельного движения не произвел, если не считать таковыми самопроизвольные подергивания яичек в его поджавшейся мошонке.

Как только тело приняло положение, удовлетворившее Унсера, а тележку с инструментами придвинули к «Люльке», мясник принялся за работу. Упершись хвостом и одной ногой в пол, он поднял другую к лицу водселя, вставил два согнутых крюками пальца в его ноздри и потянул вверх, отчего голова животного откинулась, а рот широко раскрылся. Помедлив лишь для того, чтобы удостовериться в устойчивости своего тела, Унсер изогнул остававшиеся свободными руки назад и снял с подносика за его спиной два инструмента — один, серебристый, выглядел как вытянутая буква q, другой походил на крошечный серп. Оба немедленно опустились в рот водселя.

Иссерли вытянула шею, чтобы получше все разглядеть, однако увидела лишь большие запястья Унсера и его пальцы, производившие, отрезая язык водселя, круговые движения. На щеках животного запузырилась кровь, Унсер повернулся, чтобы бросить на подносик лязгнувшие о него инструменты. Ни на миг не помедлив, он схватил смахивавший на большую крестовую отвертку электрический приборчик и, напряженно наморщась, ввел его в рот водселя. Между ловкими пальцами Унсера, отыскивавшего безудержно кровоточившие сосуды и с трескливым жужжанием прижигавшего их, заполыхал яркий свет.

Ко времени, когда в воздухе потянуло горелым мясом, Унсер уже аккуратно осушал рот водселя специальным всасывающим жидкость приспособлением. Водсель закашлялся: то было первое серьезное свидетельство того, что он не мертв, но поражен — не очень серьезно, впрочем, — икпатуацией.

— Вот и умница, — пробормотал Унсер, пощекотав кадык животного, чтобы заставить его сделать несколько глотательных движений. — Ар-рум.

Убедившись, что со ртом водселя все в полном порядке, Унсер занялся его гениталиями. Взяв чистый инструмент, он вскрыл мошонку и быстрыми, деликатными, почти трепетными движениями скальпеля подрезал и удалил тестикулы. Работы тут было меньше, чем с языком, и отняла она всего секунд тридцать. Иссерли еще не успела понять, что произошло, а Унсер уже прижег кровоточившие сосуды и начал сноровисто зашивать мошонку.

— Все, — объявил он, бросив на поднос иглу с ниткой. — Кончено. Ар-рум.

И взглянул на свою гостью.

Иссерли, моргая, смотрела на него через Разделочную. Ей было трудно справляться с дыханием.

— Я не… не думала, что все… закончится так быстро, — хрипло призналась она, еще продолжая поеживаться и поджиматься. — Ожидала… что будет… куда больше крови.

— О да, — попытался успокоить ее, ероша пальцами волосы водселя, Унсер. — Быстрота сводит травму к минимуму. В конце концов, мы же не хотим причинять животным лишние страдания, верно?

Он позволил себе легкую улыбку гордости:

— Мясник, знаешь ли, обязан быть немножко хирургом.

— Да, она… очень впечатляет, — похвалила его Иссерли, жалкая, дрожащая, обхватившая себя руками, — твоя работа.

— Спасибо, — поблагодарил ее Унсер и, застонав от облегчения, опустился на четвереньки.

Енсель уже наклонил «Люльку» вбок, двое других приподняли водселя и переложили на поддон, чтобы покатить его к лифту.

Иссерли покусывала, боясь заплакать от разочарования, бесчувственные губы. Как могло все завершиться настолько быстро? И почти без насилия, почти без… драмы! Сердце ее колотилось, глаза жгло, она стискивала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ей требовалось выпустить наружу гнев, который вздувался в груди, грозя разорвать ее, а испытаниям водселя уже пришел конец, он уже был на пути к его сидевшим в вольерах сотоварищам.

— Да не цепляйте же вы его ногами за гребаный порог, — сердито крикнул Унсер мужчинам, заволакивавшим свою ношу в лифт. — Тысячу раз говорил!

И подмигнул Иссерли, словно признавая, что она — только она из всех людей — имеет точные представления о том, сколько раз он бранил по этому поводу работников фермы.

— Ну ладно, может и сотни, — признал он.

Лифт зашипел и закрылся. Иссерли и Унсер остались в большой комнате наедине с «Люлькой» и запахом горелого мяса.

— Ар-рум, — провозгласил Унсер, когда молчание стало неловким. — Чем еще я могу быть полезен тебе?

Иссерли крепко обняла свое тело руками, стараясь удержать в себе все, что рвалось из нее наружу.

— Я вот… подумала, — сказала она. — Остались у тебя какие-нибудь… какие-нибудь еще не разделанные… месячники?

Унсер просеменил к чану с водой, окунул в нее руки.

— Вообще-то, — ответил он, — мы заготовили их столько, сколько требуется.

Плеск воды вторил гармониям лившейся из динамиков музыки.

— То есть, пригодных для разделки уже не осталось? — спросила Иссерли.

— Да нет, я придержал одного, — ответил Унсер, подняв руки над чаном и резко подергивая ими, чтобы стряхнуть избыток воды. — Пусть посидит до следующего раза.

— А почему ты не отправил его в этот раз? — не отступалась Иссерли. — Я бы с удовольствием посмотрела…

Она снова прикусила губу:

— …посмотрела, как ты изготавливаешь конечный продукт.

Унсер стеснительно улыбнулся и опять опустился на четвереньки.

— Увы, обычная квота уже отгружена, — с легчайшим намеком на сожаление сообщил он.

— Ты хочешь сказать, — настаивала Иссерли, — что в корабле не осталось свободного места?

Унсер осматривал свои ладони, поочередно отымая руки от пола.

— Да нет, места там полным-полно, — меланхолично ответил он. — Дело попросту в том… ар-рум… ну, в общем, Они (он указал глазами на потолок), видишь ли, рассчитывают получить определенный объем мяса. Примерно такой же, какие мы отправляем всегда. Если пришлем больше, они и на следующий месяц будут ждать того же, понимаешь?

Иссерли прижала ладони к груди, стараясь угомонить бешено застучавшее сердце. Не получилось, слишком толстая промежуточная прокладка отделяла одни от другого.

— Ничего страшного, — заверила она Унсера сдавленным от нетерпения голосом. — Я… я могу добывать больше водселей. Это не сложно. Они сейчас стадами вокруг бродят. А мне работа дается все легче и легче.

Унсер смотрел на Иссерли, наморщась, недоумевая, явно не понимая, что на нее нашло. Иссерли смотрела на Унсера, обмирая от яростного желания. Те части женского лица, какие могли бы молить его, заклинать, не прибегая к словам, были отняты у нее или изувечены. Остались только глаза. И глаза ее сияли, немигающие, устремленные на Унсера через разделявшее их пространство.

Несколько минут спустя в Разделочную привели, исполняя приказ Унсера, последнего живого месячника.

Этого, в отличие от его парализованного предшественника, нести не пришлось, он смирно шел сам, ведомый двумя мужчинами. Собственно говоря, необходимость вести его отсутствовала, большое розовое тело водселя продвигалось, шаркая ногами, вперед, точно сомнамбула. Мужчины просто подпихивали его боками всякий раз, что он запинался или норовил, как им казалось, уклониться в сторону. Они провожали его: вот правильное слово. Провожали к «Люльке».

Косной его разбухшая туша была настолько, что, когда он достиг «Люльки» и получил толчок, то просто повалился, точно срубленное дерево, с мясистым шлепком обрушившись на гладкий тушеприемник. На лице водселя выразилось удивление, собственный его слоновий вес заставил животное сползти по скользкому наклонному желобу вниз, мужчинам осталось лишь подправить это движение так, чтобы плечи водселя легли в предназначенные для них гнезда.

Иссерли подступила поближе, ей нужно было видеть лицо водселя — поблескивавшие под лысым куполом его головы свиные глазки были слишком малы, чтобы она могла издали прочитывать их выражение. А она не должна была — любой ценой — пропустить то, что в них вот-вот обозначится.

Месячник моргал, быстро-быстро; огромный лоб его пошел морщинами. На него надвигалось нечто, способное превозмочь его стоическую выносливость. Он уже научился полагаться лишь на собственную огромную тушу, на свое безразличие к неудобствам. Но сейчас чувствовал, что для предстоящего сил ему может и не хватить. Беспокойство нарастало в нем, силясь отыскать место для самовыражения на его перекормленной физиономии.

Этот водсель, хоть и напичканный успокоительным, боролся — не с мужчинами, которые удерживали его, но, скорее, с собственной памятью. Ему казалось, что он уже где-то видел Иссерли. А может быть, он просто сообразил, что только Иссерли и обладает в этом помещении хоть каким-то сходством с ним. Если кто-нибудь с ним что-то и сделает, так наверняка она.

Иссерли подступила к водселю еще на шаг, предоставив ему возможность сосредоточиться на ней. Она тоже пыталась отыскать в своей памяти место, в котором он укрывался. Ресницы водселя — единственные уцелевшие на его голове волоски — были на редкость длинными.

Он с такой натугой пытался припомнить Иссерли, что, похоже, и не заметил, как ко лбу его опускается что-то похожее на штуцер бензинового шланга, прикрепленный длинным, гибким кабелем к основанию «Люльки». Унсер приложил металлический кончик «штуцера» ко лбу водселя, к гладкому участку между двумя морщинами, и сжал его рукоять. На миг освещение Разделочной почти неосязаемо потускнело. Водсель успел моргнуть только раз, а электрический разряд уже просквозил его головной мозг и ушел в волокна спинного. Легкий дымок поднялся над становившимся все более темным пятном на его лбу.

Унсер, отдернул подбородок водселя, отчего шея животного выставилась всем напоказ. А следом грациозными, порхающими движениями запястья вскрыл ее артерии и отступил, когда из них ударила кровь, такая горячая, что над ней завился парок, казавшаяся поразительно красной на серебристом металле поилки.

— Да! — невольно вскрикнула Иссерли. — Да!

Крик ее еще продолжал звенеть по углам Разделочной, а всякая деятельность в этой комнате уже прекратилась. Страшное молчание повисло в ней и тонкая напевная музыка делала его лишь более страшным. Единственным, что сохранило здесь способность к движению, была кровь, безостановочно бившая из рассеченной шеи водселя, пенясь, поблескивая, бурля, заливая его лицо и бритую голову, колыша ресницы, как колышет волна прилива побеги морской травы. Мужчины — Унсер, Енсель и прочие — стояли, точно закоченев. И каждый смотрел на Иссерли.

Она же согнулась в три погибели, едва не упав, и сжимала и разжимала пальцы рук в муке обманутых предвкушений.

Острие скальпеля, который Унсер так и держал в руке, висело над телом водселя; Иссерли знала наверняка — следующим движением он вскроет это тело от шеи до паха, распахнув плоть животного, как передок комбинезона. И с вожделением вглядывалась в нож, еще продолжавший висеть в воздухе. Но затем Унсер разбил ее надежды в прах, отведя от водселя руку и уронив скальпель на подносик.

— Извини, Иссерли, — негромко сказал он, — но я не думаю, что тебе стоило сюда приходить.

— О, прошу тебя, — смущенно поеживаясь, взмолилась она. — Не обращай на меня внимания.

— Мы здесь делаем нашу работу, — сурово напомнил ей Главный раздельщик. — И эмоции к ней никакого отношения не имеют.

— Я знаю, знаю, — подобострастно согласилась Иссерли. — Прошу тебя, продолжай, как будто меня тут нет.

Унсер склонился над «Люлькой», заслонив от Иссерли окутанную парком голову водселя.

— Думаю, тебе лучше уйти, — сказал он, с преувеличенной четкостью выговаривая слова. Взгляды Енселя и остальных мужчин нервно сновали между ним и предметом его недовольства.

— Послушай… — прокаркала Иссерли. — Что тебя смущает? Почему ты не можешь просто… просто…

Она опустила взгляд на свои руки, заметив, что все смотрят на них. И с ужасом увидела, как пальцы ее рвут воздух, словно пытаясь выдрать из него что-то ногтями.

— Енсель, — опасливо произнес Унсер, — по-моему, Иссерли… нехорошо.

Мужчины начали придвигаться к ней по мокрому полу, отражения их подрагивали в его глянце.

— Не подходите, — предостерегла их она.

— Прошу тебя, Иссерли, — пробормотал, не останавливаясь, Енсель, — ты выглядишь…

Он смущенно поморщился.

— На тебя смотреть страшно.

— Не подходите, — повторила Иссерли.

Ей вдруг стало казаться, что заливающий Разделочную мертвенный свет зловеще ярчает, что напряжение в питающей лампы сети умножается с каждой секундой. Музыка тоже начала утрачивать строй, мерзостно отдаваясь в ее позвоночнике погребальными причитаниями. Едкий пот заливал глаза, тек по спине. Она сейчас глубоко под землей, внезапно вспомнила Иссерли. Отвратительный воздух, снова и снова проходивший по кругу под тоннами сплошной скальной породы, отдавал поддельным ароматом морской отдушки. Она в западне, окруженная существами, для которых все это — нормально.

Неожиданно к ней потянулись со всех сторон жилистые мужские руки, хватая ее за запястья, за плечи, вцепляясь в одежду.

— Уберите от меня ваши вонючие когти! — зашипела Иссерли.

Но как ни извивалась она, как ни билась, сопротивляясь, их хватка оказалась сильнее.

— Нет! Не-ет! Не-е-ет! — завопила она, когда эти руки оторвали ее от пола.

И в тот же миг почувствовала, что все вокруг начинает тошнотворно сжиматься. Стены, поводя плечами, отдирались от своих оснований и плыли к центру большой комнаты. Тяжкий, изборожденный флуоресцентной белизной, бетонный прямоугольник потолка, тоже навис над ней, содрогаясь.

Пронзительно завизжав, Иссерли попыталась скрутиться в клубок, но множество сильных рук держало ее распластанной. И тут стены и потолок, стеснившись, заглотнули ее, и она потонула во мраке.

11

Еще не придя в себя окончательно, Иссерли учуяла два непостижимым образом смешанных запаха: сырого мяса и недавнего дождя. Она открыла глаза. Бесконечное ночное небо простиралось над ней, посверкивая миллионами далеких звезд.

Она лежала на спине в какой-то машине с открытом верхом, стоявшей в лишенном крыши гараже.

Не в своей машине, да, собственно говоря, и вообще не в машине, понемногу начало доходить до нее. Лежала она в оборудованном откидной крышкой отсеке грузового корабля, который стоял под большой дырой, зиявшей в кровле амбара.

— Я убедил их в том, что свежий воздух пойдет вам на пользу, — произнес где-то поблизости голос Амлиса Весса.

Иссерли попыталась повернуться к нему, однако шея ее затекла настолько, что собственная голова показалась ей зажатой в тиски. Едва дыша от боязни пробудить дремавшую в ней боль, она лежала неподвижно, гадая, что может произойти при попытке оторвать голову от металлического пола. Потом провела холодными, потными пальцами вдоль парализованных бедер и нащупала под собой ткань: грубой вязки подстилку, на каких часто спят водсели.

— Когда они подняли вас на лифте, — продолжал Амлис, — вы давились и почти не могли дышать. Я хотел вынести вас на воздух, однако они мне не позволили. И сами выносить отказались. Ну, я и уговорил их устроить вас здесь.

— Спасибо, — равнодушно пробормотала Иссерли. — Я наверняка не померла бы и в любом другом месте.

— Да, — согласился Амлис, — не сомневаюсь.

Иссерли вгляделась в небо. В нем еще оставались следы фиолетового, да и луна только-только выставилась из-за горизонта. Шесть, самое большее семь часов вечера. Она попыталась приподнять голову. Тело ее эту попытку не одобрило.

— Вам помочь? — спросил Амлис.

— Мне всего лишь нужно отдохнуть, — заверила его Иссерли. — День был очень тяжелый.

Минуты шли. Иссерли старалась свыкнуться с положением, в которое попала, положением, казавшимся ей и ужасным, и смешным. Она пошевелила пальцами ног, потом попыталась неприметно повести бедрами. Игла боли пронзила копчик.

Амлис Весс тактично воздержался от замечаний относительно ее резкого выдоха, сказав взамен:

— Попав сюда, я все время смотрю на небо.

— Вот как? — отозвалась Иссерли. Моргая, она чувствовала, что веки ее покрыты какой-то коростой. Очень хотелось убрать ее.

— То, что я себе напридумывал, никак меня к этому не подготовило, — продолжал Амлис. Искренность его никаких сомнений не вызывала, и Иссерли находила ее странно трогательной.

— В первое время и я чувствовала то же самое, — сказала она.

— Днем оно чисто синее, — сообщил Амлис, словно стараясь привлечь ее внимание к тому, что она могла не заметить. Энтузиазм его был неподдельно серьезным, и Иссерли вдруг поймала себя на желании заливисто захохотать.

— Да, верно, — согласилась она.

— Хотя в нем присутствует и множество иных красок, — добавил он.

Тут она и вправду усмехнулась — фыркнула, и это отозвалось в ней ударом боли.

— Тоже верно, — подтвердила она сквозь стиснутые зубы. Ей удалось, наконец, поднять руки и сложить их на животе — это всегда ее успокаивало. Шажок за шажком, она возвращалась к жизни.

— Знаете, — продолжал он. — Совсем недавно с неба падала вода.

Голос Амлиса звучал выше обычного, в интонациях его проступало беззащитное благоговение.

— Просто падала и все. Маленькими каплями — тысячами капель, вплотную одна к другой. Я смотрел вверх, пытаясь понять, откуда они взялись. У меня создалось впечатление, что, капли возникали из воздуха, сами собой. Я глазам своим не поверил. А потом запрокинул голову и открыл рот. И вода стала падать в него. Ощущение неописуемое. Мне казалось, что природа пытается напоить меня.

Иссерли провела ладонью по ткани, накрывавшей ее живот, — сырая, но не сильно. Видимо, дождь был недолгим.

— А потом вода перестала падать — так же неожиданно, как начала, — сказал Амлис. — Однако все запахи переменились — стали теперешними.

Иссерли удалось слегка повернуть голову. И понять, что она лежит прямо перед одним из судовых холодильников, упираясь затылком в его педальную планку. Планка, когда на нее нажимали ногой, открывала дверь холодильника. Но голова Иссерли была не настолько тяжелой, чтобы поднять ее, — для этого требовался полный вес человеческого тела.

Справа от Иссерли, прямо у ее плеча, стояли на металлическом полу два подноса с мясом, обернутым в прозрачную вискозную пленку. Один содержал порционные куски мяса наивысшего качества, темные, красновато-коричневые, уложенные крест-накрест. Другой, более объемистый, был наполнен мясом поплоше — обесцветившимися кишками, что ли, или мозгами. Мясо испускало, даже несмотря на обертку, сильный запах. Мужчины могли бы и убрать это дерьмо в холодильник, прежде чем укладывать ее здесь.

Она повернула голову влево. Неподалеку от нее сидел прекрасный, как и всегда, Амлис, подобравший под себя черные ноги и опиравшийся на выпрямленные руки. Голова его была слегка откинута назад, он смотрел в небо сквозь прогал в крыше амбара. Иссерли уловила проблеск его острых белых зубов — Амлис что-то ел.

— Вы вовсе не должны сидеть около меня, — сказала она, стараясь приподнять колени так, чтобы он не заметил, каких усилий это от нее требует.

— Да я здесь днями и ночами сижу, — ответил он. — Из здания меня, сами понимаете, не выпускают. А сквозь дыру в крыше я вижу вещи удивительные.

Впрочем, теперь все его внимание было обращено на нее — Амлис встал, чтобы подойти к ней поближе. Она услышала, как его когти негромко позвякивают, ударяясь с каждым шагом о металлический пол.

Он остановился на уважительном расстоянии от нее, равном, примерно, длине человеческой руки, и снова присел, подобрав под себя ноги и опершись в пол прямыми руками, между которыми белел на груди взъерошенный мех. Иссерли и забыла уже, как черен пушок его головы, как золотисты глаза.

— А все это мясо вас не смущает? — насмешливо спросила она.

Колкость ее Амлис пропустил мимо ушей, ответив просто:

— Это уже мертвечина. И поделать я тут ничего не могу, не так ли?

— Я полагала, что вы все еще продолжаете взывать к умам и душам людей, — упорствовала Иссерли, чувствуя, впрочем, что несколько перебирает по части сарказма.

— Ну, я делаю что в моих силах, — униженно пробурчал Амлис. — Но понимаю, это безнадежно. Так что, ваше умонастроение я изменять не собираюсь.

И он окинул взглядом трюм корабля, словно оценивая размах смертоубийства и его коммерческое значение.

Иссерли всматривалась в шею и плечи Амлиса, в мех, которым ласково играл слабый ветерок. Неприязнь, каковую она считала себя обязанной испытывать к нему, ослабла, и теперь воображение рисовало ей картину, на которой его теплая шерстистая грудь прижималась к ее спине, а белые зубы нежно покусывали ее шею.

— А что это вы едите? — резко спросила она, поскольку ей казалось, что челюсти Амлиса пребывают в постоянном движении.

— Ничего, — беззаботно ответил он и сразу же зажевал снова.

Иссерли ощутила мгновенную вспышку презрения к нему: он ничем не отличался от других наделенных богатством и властью людей — с удобством врущих, надменно презирая тех, для кого вранье их совершенно очевидно. Она неодобрительно поморщилась, словно говоря: ну, дело ваше. Амлис мгновенно прочитал это выражение, даром что лицо Иссерли принадлежало к чуждой ему расе.

— Я не ем, я жую, — запротестовал он — серьезно, хотя в янтарных глазах его замерцала насмешка. — Икпатуа, если вам интересно.

Иссерли вспомнила о его печальной известности на этот счет и, хоть и заинтригованная, сочла необходимым соорудить надменную гримасу.

— Я полагала, что вы уже переросли эти забавы, — сказала она.

Однако Амлис на наживку не клюнул.

— Икпатуа — не образ жизни, подростковой или какой-то еще, — спокойно сообщил он. — Просто растение — с кое-какими уникальными свойствами.

— Хорошо-хорошо, — согласилась Иссерли, снова отвернувшись от него к звездному небу. — Так или иначе, вы все равно кончите тем, что умрете.

Она услышала смешок Амлиса, но не увидела его. И пожалела о том, что не увидела, и тут же рассердилась на себя за это сожаление.

— Для этого мне придется проглотить целую охапку травы — с меня, примерно, размером, — сказал Амлис.

Вот тут уже рассмеялась, против собственной воли, она, эта картина — Амлис, поедающий охапку травы, — показалась ей на редкость забавной. Она попыталась прикрыть усмешку ладонью, однако попытка отдалась такой болью в спине, что Иссерли замерла, беспомощно пофыркивая у него на виду. Чем дольше она смеялась, тем труднее ей было справиться с этим; оставалось надеяться, что он поймет — смех ее вызван нелепым видением; Амлис Весс, раздувшийся от травы, как беременная корова.

— А знаете, — негромко сказал он, — икпатуа — превосходное болеутоляющее. Не хотите попробовать?

Это предложение стерло усмешку с ее лица.

— Мне не больно, — холодно ответила она.

— Конечно, больно, — возразил Амлис с упреком, который его изнеженные гласные лишь подчеркивали. Разгневанная Иссерли приподнялась, опираясь на локоть, и уставилась на него самым пронзительным, какой смогла соорудить, взглядом.

— Мне не больно, понятно вам? — повторила она, чувствуя, как в ее кожу въедается холодный пот страдания.

На миг глаза Амлиса враждебно вспыхнули, но затем он поморгал, медленно и апатично, как человек, в кровь которого проникла еще одна порция успокоительного средства.

— Как скажете, Иссерли.

Насколько она помнила, имени ее он никогда еще не произносил. До настоящей минуты. Интересно, подумала она, что подтолкнуло его к этому, и повторит ли он ее имя когда-нибудь еще?

И все же, необходимо каким-то образом избавиться от его присутствия. Ей позарез нужно было проделать кое-какие упражнения, чтобы привести себя в божеский вид, — но не в его же присутствии.

Проще всего было бы извиниться и уйти в свой коттедж, куда он за ней, конечно, не потащится. Однако боль была слишком сильной, чтобы пытаться одолеть полдюжины ступенек, отделявших трюм корабля от пола амбара.

Теперь, когда она уже опиралась на локоть, можно было попробовать повести неприметно плечами, чуть подвигать спиной. Только нужно отвлечь его разговором.

— Как по-вашему, что сделает с вами отец, когда вы вернетесь? — спросила она.

— Сделает?

Он даже не сразу понял, о чем идет речь. Иссерли снова, против собственной воли вытащила на свет божий его избалованность. Ясно же: сама мысль о том, что кто-либо может сделать с ним что-то, чужда ему. Уязвимость — удел людей, принадлежащих к низшим слоям общества.

— Вообще-то, отец и не знает, что я здесь, — сказал он наконец, не сумев убрать из своего тона оттенок самодовольства. — Он полагает, что я в Иссиисе или где-то на Ближнем Востоке. Во всяком случае, при последнем нашем разговоре я сказал отцу, что отправляюсь именно туда.

— А отправились сюда, — напомнила ему Иссерли, поведя головой в сторону мяса и холодильников. — На грузовом судне «Корпорации Весса».

— Да, — усмехнулся Амлис, — но без чьего бы то ни было официального согласия.

Усмешка его была ребячливой, даже детской. Он взглянул в небо и мех на его шее снова лег, как пшеница под ветром.

— Понимаете, — сказал он, — отец все еще питает жалкую надежду, что я когда-нибудь унаследую его дело. «Все должно остаться в семье», — говорит он. Это означает, разумеется, что ему ненавистна мысль о передаче самого ценного, какой только есть на свете, нового предмета потребления, в руки одного из его нынешних конкурентов. Сейчас слова «воддиссин» и «Весс» неразделимы; каждый, кому охота полакомиться чем-то божественно вкусным, первым делом думает: «Весс».

— Что чрезвычайно удобно для вас обоих, — заметила Иссерли.

— Ко мне это никакого отношения не имеет — ну, во всяком случае, с тех пор, как я вырос настолько, что начал задавать вопросы. Отец относится ко мне, как к сассинилу. «Чего тут знать-то? — говорит он. — Урожай созревает, мы собираем его и привозим домой». Однако со мной он не так скрытен, как со всеми другими. Мне довольно продемонстрировать хотя бы намек на интерес к бизнесу, как в его оборонительных линиях появляется брешь. Он все еще надеется, что я узрю свет. Думаю, поэтому он и разрешает мне совать нос, куда я только пожелаю, — в том числе, и в док наших грузовых судов.

— И что же?

— Я вот и пытаюсь объяснить вам — что… На этом корабле я проехался… как оно называется? Зайцем.

Иссерли снова засмеялась. Суставы и мышцы ее руки устали, пришлось опять откинуться на спину.

— Думаю, чем человек богаче, тем больших усилий требуют от него старания отыскать нечто увлекательное и волнующее, — заметила она.

Амлис, наконец-то, обиделся.

— Я должен был собственными глазами увидеть, что тут творится, — огрызнулся он.

Иссерли попыталась приподняться и прикрыла неудачу снисходительным вздохом.

— Ничего тут особенного не творится, — сказала она. — Обычная история… спрос и предложение.

Последние слова она выговорила напевно, так, словно они описывали вечные, неразделимые сущности — день и ночь, мужчину и женщину.

— И худшие мои опасения подтвердились, — продолжал Амлис, не обратив на сказанное ею никакого внимания. — Весь наш бизнес основан на страшной жестокости.

— Вы и понятия не имеете, что такое жестокость, — сказала Иссерли, ощутив мгновенную боль во всех изувеченных местах своего тела, наружных и внутренних. Какой счастливчик этот изнеженный молодой человек, если его «худшие опасения» связаны с благополучием экзотических животных, а не с ужасами, коими так богата борьба за существование.

— Вы когда-нибудь спускались на Плантации, Амлис? — с вызовом спросила она.

— Да, разумеется, — ответил он, выговаривая эти слова с преувеличенной точностью дикции. — Каждому следует увидеть, что там творится.

— Но спускались не на срок, позволяющий ощутить некоторое неудобство, верно?

Эта насмешка разозлила Амлиса, у него даже уши встали торчком.

— А чего бы вы от меня хотели? — спросил он. — Чтобы я добровольно отправился на каторжные работы? Чтобы тамошние бандиты проломили мне голову? Да, я богат, Иссерли. Но неужели я должен пойти на смерть, чтобы искупить эту вину?

Отвечать ему Иссерли не стала. Пальцы ее нащупали сухую корочку под глазами — хрупкий осадок высохших слез, пролитых ею во сне. Она стерла его.

— Вы перебрались сюда, — продолжал Амлис, — чтобы оказаться подальше от каторжной жизни, разве не так? Мне испытать ее не довелось, за что я, поверьте, очень благодарен судьбе. Никто не идет навстречу страданиям, которых можно избежать. И конечно, как человеческие существа, мы с вами хотим одного и того же.

— Вам никогда не узнать, чего я хочу, — прошипела она со страстностью, и саму ее удивившей.

Разговор их на время прервался. Порывы задувавшего в амбар ветерка похолодели; небо потемнело еще сильнее; луна взошла окончательно — круглое озерцо плывущего во мраке свечения. Потом ветер занес в амбар древесный листок; он впорхнул в трюм корабля, и Амлис мгновенно поймал его. И долго вертел в руках так и этак, а Иссерли старалась отвернуться от него и не могла.

— Расскажите мне о ваших родителях, — в конце концов, попросил Амлис, словно предлагая Иссерли выполнить ее часть самой добропорядочной и простой из всех, какие только можно вообразить, сделки.

— У меня нет родителей, — холодно ответила она.

— Ну, расскажите, какими они были, — поправился он.

— Я не рассказываю о моих родителях, — заявила Иссерли. — Никогда. Мне просто нечего о них рассказать.

Амлис, взглянув ей в глаза, мигом понял, что коснулся сферы, в которую даже ему, хоть он и Амлис Весс, просунуть нос не удастся.

— Знаете, — почти мечтательным тоном произнес он, — я иногда думаю, что единственные темы, заслуживающие серьезного разговора, это как раз те, обсуждать которые люди наотрез отказываются.

— Да, — мгновенно ответила Иссерли. — Например, почему одни рождаются на свет для лентяйства и философических рассуждений, а других загоняют в яму и говорят им: займись, мать твою, делом.

Глаза продолжавшего жевать икпатуа Амлиса сузились от гнева и жалости к ней.

— За все приходится платить свою цену, Иссерли, — сказал он. — Даже за то, что ты рождаешься богатым.

— Ну еще бы, — усмехнулась она, изнывая от желания погладить белый плюш его груди, провести ладонью по его шелковистому боку. — Я отлично вижу, какой ущерб нанесло такое рождение вам.

— Не всякий ущерб очевиден, — негромко произнес Амлис.

— Нет, — горько ответила Иссерли, — но только очевидный ущерб заставляет людей оборачиваться, чтобы проводить тебя взглядом, вы не находите?

Амлис вдруг встал, испугав ее, подступил к ее плечу и склонился к ней, до ужаса близко.

— Послушайте меня, Иссерли, — попросил он (черный мех на его лице встал дыбом, теплое дыхание щекотало ей шею). — Вы думаете, я не вижу, что у вас отрезана половина лица? Не замечаю, что к вашему телу приделали два странных горба, что груди ваши удалили, хвост ампутировали, мех сбрили? Думаете, я не могу представить себе, что вы должны из-за этого чувствовать?

— Сомневаюсь, — прохрипела она, обнаружив внезапно, что у нее защипало в глазах.

— Разумеется, я вижу, что с вами сделали, но по-настоящему меня интересует ваше внутреннее я, — продолжал настаивать на своем Амлис.

— Ох, пожалуйста, избавьте меня от этой чуши, — простонала Иссерли и отвернула лицо в сторону, потому что слезы потекли из ее глаз, скатываясь по щеке и исчезая в уродливом устьице изувеченного уха.

— По-вашему, никто не способен разглядеть под всем этим человека? — воскликнул он.

— Если бы люди вроде вас разглядели во мне долбаного человека, они не отправили бы меня на Плантации, разве не так? — закричала она.

— Я не отправлял вас на Плантации, Иссерли.

— О нет, — разъярилась она, — никто никакой личной ответственности ни за что не несет, верно?

Она резко повернулась всем телом, забыв приготовиться к боли, и та пронзила ей спину, точно вертел, пробивший ее от грудной клетки до копчика. Иссерли закричала, и Амлис придвинулся к ней вплотную.

— Позвольте, я вам помогу, — сказал он, обвивая рукой плечи Иссерли и просовывая хвост под ее поясницу.

— Оставьте меня в покое! — плача, попросила она.

— Хорошо, но сначала я вас усажу, — ответил Амлис.

Он помог Иссерли подняться на колени, бархатистый крепкий лоб его скользнул по ее шее, а сам он сразу же отступил на шаг, чтобы дать ей возможность правильно распределить свой вес.

Иссерли сгибала и разгибала конечности, ощущая судорожное подрагивание в самой глубине своего тела — остатки трепета, рожденного прикосновениями Амлиса. Лопатки ее, когда она повращала ими, опасно захрустели, однако Иссерли уже не могла позволить себе волноваться по поводу того, какое впечатление производит. Оглянувшись на Амлиса, она увидела его возвращающимся из недолгого визита в глубины трюма.

— Вот, держите, — сказал он, подойдя к ней на трех конечностях и протянув Иссерли зажатый в четвертой комочек чего-то похожего на траву. Вид у него был самый серьезный, и непонятно почему Иссерли это показалось смешным.

— Я против наркотиков, — протестующе заявила она и сразу за этим прыснула, и боль лишила ее желания, и без того уж не сильного, сопротивляться, и она приняла от Амлиса мшистый побег икпатуа.

— Ее надо просто жевать, так?

— Так, — подтвердил Амлис. — Пожуете немного, а там и думать о ней забудете.

Через полчаса Иссерли стало намного легче. По телу ее распространялось ощущение отсутствия боли и даже здоровья. Она делала — на глазах у Амлиса Весса, нисколько его присутствием не обинуясь, — разминку. Амлис продолжал многословно распространяться о вреде мяса и все, что он говорил, казалось ей трогательным и занятным. В сущности, и сам он был чрезвычайно занятным молодым человеком, если не принимать слишком близко к сердцу ханжескую бредятину, которую он нес. Иссерли наслаждалась низким гудением его голоса, медленно вращая руками, стараясь сосредоточиться исключительно на своем теле, жуя и жуя горьковатую траву.

— Знаете, — говорил Амлис, — с тех пор как люди начали есть мясо, стали поступать сообщения о загадочных новых болезнях. Было даже отмечено несколько необъяснимых смертей.

Иссерли ухмыльнулась, мрачные назидания Амлиса казались ей до смешного напыщенными.

— Даже в Элите складывается мнение, что мясо может нести с собою опасность, — упорствовал он.

— Ну, — беззаботно ответила она. — Я могу сказать только одно, у нас здесь все делается в соответствии с самыми высокими стандартами.

Она снова фыркнула, и Амлис, к ее удивлению, тоже.

— А кстати, сколько стоит там, дома, филе воддиссина? — поинтересовалась она, поднимая руки к ночному небу.

— Около девяти-десяти тысяч лиссов.

Иссерли перестала вращать руками и уставилась на него неверящим взглядом. Рядовой человек приобретал на десять тысяч месячный запас воды и кислорода.

— Вы шутите? — изумленно спросила она и совсем опустила руки.

— Если мясо стоит меньше девяти тысяч, это верный признак того, что в него что-то подмешано.

— Но… кто же может позволить себе такое?

— Почти никто. Что, разумеется, и делает его фантастически желанным.

Амлис принюхался к красневшим под вискозной пленкой кускам мяса — задумчиво, словно пытаясь понять, удастся ли ему, возвратившись домой, опознать их, превращенных в конечный продукт.

— Но, если кто-то хочет подкупить чиновника… соблазнить женщину… Лучшего средства не придумаешь.

Иссерли все еще пыталась осмыслить услышанное.

— Десять тысяч лиссов, — дивясь, повторила она.

— На самом деле, — продолжал Амлис, — мясо ценно настолько, что его самым серьезным образом пытаются выращивать в лабораториях.

— Чтобы лишить меня работы, так? — спросила Иссерли, снова приступая к разминке.

— Возможно, — согласился Амлис. — «Корпорация Весса» тратит на его перевозку безумные деньги.

— Не сомневаюсь, что ей это по карману.

— Конечно, по карману. И все же, она предпочла бы оставить их себе.

Иссерли, вытянув руки параллельно полу, медленно закрутила ими.

— Богачи все равно будут отдавать предпочтение настоящему мясу, — заявила она.

Амлис все еще продолжал играть с древесным листком, но играть осторожно, стараясь не повредить его.

— Существуют планы, — сказал он, — создания рынка уже начавшего портиться мяса — для бедных. Отец, разумеется, об этом помалкивает. Но я узнал стороной, что кое-какие довольно жуткие опыты по этой части уже проводились. Что поделаешь — бизнес. Отец изрубил бы на куски всю планету, если б решил, что это может принести ему прибыль.

Иссерли медленно кружилась на месте — на манер пропеллера или флюгера. До того как хирурги потрудились над ее телом, ей это было недоступно и сейчас она, хоть и на робкий манер, но похвалялась перед Амлисом.

— На Плантациях, — продолжал объяснять Амлис, — есть такая довольно противная, но очень популярная закуска: тоненькие ломтики крахмалистого клубня, обжаренные в сале и высушенные до ломкости. «Корпорация Весса» начала приправлять их побочными продуктами обработки водселей. Спрос феноменальный.

— Отбросам и следует кормиться отбросами, — сказала, снова потянувшись к небесам, Иссерли.

До них донесся снаружи шипящий звук. Иссерли и Амлис выглянули из трюма в амбар и увидели Енселя и еще одного работника фермы выходящими из лифта. Двое мужчин остановились, глядя на них через пустое бетонное пространство.

— Мы просто так, — сказал Енсель. Голос его, отразившись от бетонных стен, наполнил амбар гулом. — Проверить, все ли у вас в порядке.

— У меня все в порядке, Енсель, — ответила не сразу узнавшая его Иссерли. — И господину Вессу тоже ничто не грозит.

— Э-э… ну да, — сказал Енсель. — Ладно.

И не произнеся больше ни слова, он повернулся к ним хвостом и вошел в лифт. Спутник его последовал за ним. Новое шипение: оба исчезли.

Амлис, стоявший бок о бок с Иссерли, негромко сказал:

— А знаете, Енсель действительно волнуется за вас.

— Ну так пусть отхерачит себя собственным хвостом, — ответила Иссерли и, отлепив языком икпатуа от внутренней оболочки щеки, зажевала снова.

С неба над их головами опять пошел дождь, совсем реденький. Амлис поднял изумленный, зачарованный взгляд в черноту. Звезды исчезли, их сменила дымка, почти скрывшая светозарный плывущий по небу диск. Капли воды ударяли в тело Амлиса, мгновенно уходя в темный гладкий мех, поблескивая и подрагивая на белой груди. Он нерешительно встал, подпираясь хвостом, на задние конечности, открыл рот. До этой минуты Иссерли еще не видела его языка — красного и чистого, как лепесток анемона.

— Иссерли, — сглотнув воду, произнес он. — А про море — это правда?

— М-м-м? — она тоже наслаждалась водой, падавшей ей на лицо. Хорошо бы дождь полил по-настоящему.

— Я слышал, как мужчины говорили о нем, — продолжал Амлис. — Простор воды, которая, как бы это сказать… лежит рядом с землей и никуда не утекает. Они видели его издали. И рассказывали, что оно огромно, и вы очень часто ходите к нему.

— Да, — вздохнула она. — Все так.

Отверстие в кровле амбара начало стягиваться — по-видимому, Енсель решил, что свежего воздуха они получили достаточно.

— А когда я отпускал на свободу тех несчастных водселей, — сказал Амлис, — то увидел, хоть и было очень темно… что-то, похожее на… деревья, только совершенно огромные, выше этого здания.

Теперь его точный выговор показался Иссерли жалким; он говорил, как ребенок, пытающийся описать величие вселенной на ходульном языке детского манежа.

— Да, да, — улыбнулась она. — Все правда. Там все это есть.

Отверстие в кровле амбара закрылось; наружный мир исчез.

— Возьмите меня туда — посмотреть, пожалуйста, — вдруг попросил Амлис и просьба эта отозвалась в амбаре легким эхо.

— И речи быть не может, — категорически объявила Иссерли.

— Там же темно, — настаивал он. — Нас никто не увидит.

— И речи быть не может, — повторила она.

— Вас беспокоят водсели? Но насколько опасными могут быть эти тупые животные? — теперь голос его звучал умоляюще.

— Они очень опасны, — заверила его Иссерли.

— Для нашей жизни, для здоровья или для бесперебойной работы «Корпорации Весса»?

— Плевать я хотела на «Корпорацию Весса».

— Вот и возьмите меня с собой, — взмолился он. — В вашей машине. Я буду паинькой, обещаю. Мне просто хочется посмотреть. Пожалуйста.

— Я же сказала — нет.

Несколько минут погодя Иссерли медленно вела машину под сенью спутанных древесных ветвей, приближаясь к дому Ессвиса. В нем, как обычно, горел свет. А вот она фары включать не стала. Иссерли достаточно хорошо видела все и при свете луны, да и с очками возиться ей не хотелось. Кроме того, она уже сотни раз проделывала этот путь пешком.

— Кто построил здешние дома? — спросил Амлис, сидевший на пассажирском сиденье, положив руки на край приборной доски.

— Мы, — ровным тоном ответила Иссерли. Хорошо хоть домов, стоявших за пределами фермы, видно сейчас не было — ну а ее ветхий коттедж выглядел так, точно его слепили из камней и подобранного с земли сора. О гораздо более импозантном жилище Ессвиса она сказала: — Вон тот построили для Ессвиса. Он что-то вроде моего босса. Чинит ограды, организует кормежку животных — и так далее.

Они проехали достаточно близко от дома, чтобы Амлис увидел запотевшие окна и стоявшие за ними на подоконниках небольшие деревянные скульптурки.

— А их кто вырезал?

Иссерли посмотрела на скульптурки.

— О, это сам Ессвис, — автоматически ответила она, минуя дом.

Впрочем, эта ложь, сообразила вдруг Иссерли, может, в конечном счете, оказаться и правдой. Перед ее мысленным взором проплыла ярко освещенная, но уже начавшая тускнеть в памяти вереница фигурок, вырезанных ножом из прибитого морем к берегу дерева и отшлифованных до скелетной элегантности, — замершие в пыточных балетных позах, они стояли бок о бок за двойными стеклами. Может быть, именно так Ессвис и коротает одинокие зимние вечера.

Машина уже шла по открытым полям с разбросанными по ним тяжелыми, круглыми тюками прессованного сена, похожими на пробитые в горизонте черные дыры. Одно поле лежало под паром, в другом, отделенном от первого дорогой, сочно зеленели скромные пока что побеги картошки. Там и здесь тянулись к небесам лишенные всякого хозяйственного значения кусты и деревья, выставлявшие напоказ кто морозоустойчивые цветы, кто голые, хрупкие ветки.

Иссерли понимала, что должен чувствовать Амлис: здешние растения не нуждались в баках с водой, их не требовалось пересаживать, выкапывая из вязкой известковой почвы, они и так возносились в воздух, точно порывы радости. Акр за акром плодородной земли заботился о себе сам, не нуждаясь в помощи человека. И ведь Амлис увидел поля Аблаха в зимнюю пору: а посмотрел бы он, что на них творится весной!

Она ехала медленно, очень медленно. Дорога к берегу не предназначалась для автомобилей с приводом всего на два колеса, а изуродовать машину ей никак не хотелось. Кроме того, Иссерли грыз иррациональный страх: какой-нибудь ухаб может сорвать ее правую руку с руля, и та зацепит тумблер икпатуа. Конечно, Амлис не был пристегнут и возбужденно ерзал туда-сюда по сиденью, но все же, иглы могли достать его.

Доехав до больших ворот, в которые упиралась невдалеке от обрывов дорога, Иссерли остановила машину и выключила двигатель. Отсюда открывался вид на Северное море, серебрившееся в эту ночь под небом, на восточном краю которого собирались серые обещавшие снегопад тучи, а на западном еще светились луна и звезды.

— О, — немощно пролепетал Амлис.

Он был потрясен, более-менее, Иссерли видела это. Он смотрел вперед, в огромные, немыслимые воды, а она смотрела сбоку на его лицо, мирно утешаясь мыслью, что он не догадывается о томящем ее вожделении.

Прошло немало времени, прежде чем Амлис смог наконец задать вопрос. Иссерли поняла, каким он будет, еще до того, как Амлис открыл рот, и ответила, не дожидаясь, когда он заговорит.

— Вон там, на той тонкой, яркой линии, — указала она, — море и кончается. Ну, на самом деле, не кончается, оно уходит в бесконечность. Но дальше нее мы ничего различить не можем. А над ней начинается небо. Видите?

Ощущение, что Амлис относится к ней, Иссерли, как к хранительнице этого мира, словно принадлежавшего ей, было до боли острым, но и упоительным тоже. Возможно, впрочем, что мир этот и вправду принадлежал ей.

Заплаченная ею страшная цена в каком-то смысле сделала этот мир ее собственностью. И она показывала Амлису то, что могло стать естественным владением каждого, кто готов был принести окончательную жертву — жертву, на которую никто, кроме нее, не решился. Ну ладно, кроме нее и Ессвиса. Однако Ессвис редко покидал фермерский дом. Слишком придавленный, возможно, своим уродством. Красота природы ничего для Ессвиса не значила, ее не хватало, чтобы утешить его. Иссерли же, напротив, заставляла себя приходить сюда, чтобы увидеть то, что здесь можно было увидеть. Она ежедневно показывала себя бесстрастным небесам, и те ее утешали.

Спустя еще какое-то время, на обрыве, служившем границей фермы Аблах, показались шедшие гуськом овцы. Руна их светились под луной, черные лица почти сливались с сумрачным утесником.

— Кто это? — пораженно спросил Амлис, почти расплющивая нос о ветровое стекло.

— Их называют овцами, — ответила Иссерли.

— Откуда вы это знаете?

Думать пришлось очень быстро.

— Так они сами себя называют, — сказала она.

— Вы говорите на их языке? — глаза Амлиса, неотрывно вглядывавшиеся в семенящих тварей, округлились.

— Вообще-то, нет, — сказала Иссерли. — Но несколько слов я знаю.

Амлис провожал овец взглядом, всех до единой, голова его, следуя за ними, медленно исчезавшими из виду, придвигалась к Иссерли все ближе и ближе.

— Вы не пробовали использовать их в пищу? — спросил он.

Этот вопрос Иссерли ошеломил.

— Вы серьезно?

— Откуда мне знать до чего вы, люди, могли здесь докатиться?

Иссерли заморгала, пытаясь найти ответ. Как мог он подумать такое? Или безжалостность — это и есть связующая отца и сына черта?

— Они же… они четвероногие, Амлис, разве вы не видите? У них шерсть… хвосты… лица, не так уж и несхожие с нашими.

— Послушайте, — запальчиво начал он, — раз уж вы готовы питаться плотью живых существ…

Иссерли вздохнула, ей страшно захотелось приложить палец к его губам, чтобы он замолкнул.

— Прошу вас, — взмолилась она, когда последняя из овец скрылась в зарослях утесника. — Не надо все портить.

Однако уговорить его, типичного мужчину, не губить совершенство переживаемых ими мгновений было отнюдь не легко, Амлис просто избрал другую тактику.

— Знаете, — сказал он, — я довольно много разговаривал с людьми.

— С какими?

— Ну, с теми, с которыми вы работаете.

— Я работаю в одиночку.

Иссерли презрительно всхрапнула. Он наверняка подразумевал Енселя. Енсель — шелудивость, шрамы и разбухшие яйца — излил душу перед гостившей на ферме важной персоной. В откровенном мужском разговоре.

Поняв, что сердце ее вновь наливается ядом ненависти, Иссерли опечалилась, почти устыдилась; как легко было жить без нее, пусть и недолгое время! Может быть, жвачка, полученная ею от Амлиса, и в самом деле действует умиротворяюще? Иссерли повернулась к нему, неуверенно улыбнулась.

— У вас нет больше… э-э…

Не заставляй меня произносить это слово, подумала она.

Амлис протянул ей еще один побег икпатуа, вытянув его из комка прихваченной им с собою травы.

— Мужчины говорят, что вы сильно изменились, — сказал он. — С вами что-то случилось?

Иссерли, еще державшая его подарок в руке, изо всех сил постаралась не дать волю горечи.

— Да так, мелкие невзгоды — от случая к случаю. Сначала богатые молодые люди обещали, что позаботятся обо мне, потом, когда меня спускали в сортир, отошли в сторонку. Тело немного порезали. В таком вот роде.

— Я имел в виду время совсем недавнее.

Иссерли, откинув голову на сиденье, добавила побег икпатуа к жвачке, еще остававшейся у нее во рту.

— Все хорошо, — вздохнула она. — Просто у меня трудная работа. Со своими взлетами и падениями. Вам этого не понять.

На горизонте стремительно разрасталась снежная туча. Иссерли знала: Амлису неведомо, что там происходит, и радовалась этому знанию.

— А почему бы вам ее не бросить? — предложил он.

— Бросить?

— Ну да. Просто отказаться от нее.

Иссерли возвела взгляд к небесам — вернее, к потолку машины. И заметила, что обшивка его начала истлевать.

— На «Корпорацию Весса» это произведет сильное впечатление, не сомневаюсь, — вздохнув, сказала она. — Не сомневаюсь также, что ваш отец лично пришлет мне наилучшие пожелания.

Амлис пренебрежительно усмехнулся.

— Думаете, отец примчится сюда, чтобы перегрызть вам горло? — спросил он. — Отец просто пришлет замену. Сотни людей умоляют его дать им возможность работать здесь.

Для Иссерли это было новостью — ужасной, нестерпимой.

— Не может быть, — выдохнула она.

Амлис помолчал, словно пытаясь найти безопасный проход сквозь то, что внезапно их разделило: сквозь шипастый капкан ее обиды.

— Мне и на миг не пришло бы в голову как-то преуменьшать пережитые вами страдания, — осторожно начал он, — но поймите, у нас ходит множество слухов о том, что представляют собой эти места: о небе, в котором видны звезды, о чистом воздухе, о всей здешней роскоши. Рассказывают даже небылицы о водных пространствах, которые тянутся и тянутся (Амлис усмехнулся) — иногда на целую милю.

Продолжать он не стал, давая Иссерли время прийти в себя. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. В лунном свете влажные веки ее серебрились, покрытые сложным узором — совсем как листок, которым он любовался в амбаре.

Она прекрасна, думал он. На ее собственный, чуждый, совершенно чуждый манер.

В конце концов, заговорила Иссерли:

— Послушайте, я не могу взять, да и бросить все. Работа дает мне кров… кормит меня… — она попыталась найти еще какие-то доводы, но не смогла.

Амлис их дожидаться не стал.

— Ваши мужчины уверяли меня, что питаетесь вы, главным образом, хлебом и муссантовым паштетом, — сказал он. — А по словам Енселя, так и вовсе воздухом. Вы хотите сказать, что в этом мире не растет ничего, способного вас прокормить? Что в нем невозможно найти жилище?

Иссерли гневно стиснула руль.

— То есть, вы предлагаете мне вести животную жизнь?

Долгое время они просидели в молчании, а собравшиеся над фьордом снежные тучи уже плыли в сторону фермы. Иссерли, украдкой поглядывая на Амлиса, заметила что в его благоговейном волнении начало проступать беспокойство, вызванное и тем, что он обидел ее, и тем, что происходило в небе над его головой. На несведущий взгляд Амлиса, эти тучи походили, разумеется, на клубы хорошо знакомого ему по дому губительного смога, бывавшего временами столь злостно ядовитым, что он загонял под землю даже Элиту.

— Мы… с нами ничего не случится? — спросил, наконец, Амлис — сразу после того, как клубящаяся серая мгла заволокла луну.

Иссерли усмехнулась.

— Приключений без риска не бывает, Амлис, — наставительно сообщила она.

В воздухе завихрились снежные хлопья, несомые одичавшим ветром, они трепетали, описывали спирали, бросались на ветровое стекло. Амлис отпрянул от него. И тут несколько снежинок, влетев в открытое пассажирское окно, упали на его мех.

Иссерли почувствовала, как он содрогнулся, ощутила, как от него пахнуло чем-то новым. Давно уже не доводилось ей вдыхать запах человеческого страха.

— Успокойтесь, Амлис, — умиротворенно промурлыкала она. — Это всего лишь вода.

Он испуганно сгреб со своей груди чужеродное вещество и тут же изумленно забормотал что-то, увидев, как оно тает в его пальцах. И уставился на Иссерли — как будто она-то и устроила все это представление, перевернула вселенную вверх дном, чтобы зачаровать его хотя бы на миг.

— Смотрите, — сказала Иссерли. — Не говорите ничего. Просто смотрите.

Они сидели в маленькой машине, глядя, как небо избывает свое бремя. Через полчаса белизна припорошила всю землю вокруг, а ветровое стекло начало зарастать поблескивавшей кристаллической шкуркой.

— Это… чудо, — наконец вымолвил Амлис. — Кажется, что там, наверху, плавает по воздуху еще одно море.

Иссерли истово закивала: как быстро он все понял! Ей и самой приходила временами в голову именно эта мысль.

— Вот подождите восхода солнца! Глазам своим не поверите!

И тут что-то произошло в разделявшем их воздухе, некое молекулярное возмущение.

— Солнца я не увижу, Иссерли, — печально сообщил Амлис. — Меня здесь уже не будет.

— Не будет?

— Я улечу этой ночью, — пояснил он.

Ей все еще не удавалось понять, о чем он говорит.

— Корабль, — напомнил Амлис, — он уходит через пару часов. И я, разумеется, буду в нем.

Иссерли сидела, не шевелясь, переваривая услышанное. Потом попробовала пошутить:

— Вы не похожи на человека, который делает то, что ему велят.

— Я должен вернуться домой, — объяснил Амлис, — и рассказать обо всем увиденном здесь. Рассказать людям, что тут происходит с их благословения.

Иссерли хрипло засмеялась.

— Так вы, стало быть, Амлис Крестоносец, — насмешливо произнесла она, — несущий свет истины человеческой расе.

Он тоже усмехнулся, однако в глазах его замерцала обида.

— А вы — циник, Иссерли. Знаете, если вам будет легче переварить это, скажите себе так: на самом деле, нет у него никаких идеалов. Он возвращается только затем, чтобы побесить отца.

Иссерли ответила ему слабой улыбкой. Снег почти уже полностью залепил ветровое стекло; нужно очистить его, пока ее не одолела клаустрофобия.

— Родители, а? — проворчал Амлис, ощущая неловкость и пытаясь сохранить соединявший их хрупкий мостик. — Ну их на хер.

В его исполнении вульгаризм этот выглядел натужным и каким-то стеснительным; терявший обычное свое самообладание, Амлис неверно выбрал тон. Смутившись, он положил ладонь на руку Иссерли.

— Как бы там ни было, — сказал Амлис, — поддаться соблазнам этого мира было бы очень легко. Он на редкость, на редкость… прекрасен.

Иссерли подняла руки к рулю. Когда она нащупала в темноте ключ зажигания, ладонь Амлиса соскользнула вниз. Двигатель загудел, оживая; зажглись фары.

— Я отвезу вас назад, к амбару, — сказала Иссерли. — Время уходит.

Огромная алюминиевая дверь амбара стояла чуть приоткрытой и, подъезжая к нему, Иссерли увидела просунутое в щель рыльце Енселя. Легко было представить, какого страху он натерпелся за несколько часов отсутствия Амлиса, за коим ему, скорее всего, полагалось как раз в это время присматривать. Что же, пусть теперь выскочит из двери, мелкий зануда, и объявит ей, что сегодняшняя ее добыча превосходит все предыдущие.

Однако Енсель остался стоять на месте, выжидая.

Иссерли потянулась поперек Амлиса к пассажирской дверце, одолеть замок которой он так ни разу и не сумел. На миг ее предплечье прижалось к его меху, ощутив тепло укрывшегося под ним тела. Дверца распахнулась, впустив в машину порыв холодного воздуха и перистые хлопья снега.

— Вы не зайдете? — спросил Амлис.

— У меня есть, куда пойти, — ответила Иссерли. — А утром меня ждет работа.

Взгляды их встретились последний раз, в последний раз Амлис увидел в глазах Иссерли проблеск враждебности. А затем:

— Берегите себя, — пробормотал он, спускаясь из машины на землю. — У вас есть внутренний голос. Прислушивайтесь к нему.

— Он говорит мне; иди в жопу, — ответила Иссерли, криво улыбаясь и уже начав плакать.

Амлис пошлепал по снегу к отъезжавшей двери.

— Когда-нибудь я вернусь, — крикнул он, на ходу обернувшись к Иссерли. — Если смогу найти транспорт, конечно.

Она доехала до коттеджа, поставила машину в гараж и потащилась к дому. За время ее отсутствия некие загадочные нарушители права владения успели подсунуть под дверь коттеджа несколько глянцевитых брошюрок. Горстка водселей, слишком ничтожная для какого-либо успеха, жаждала, чтобы Иссерли отдала ей на выборах свой голос: будущее Шотландии под угрозой, и каким оно будет, зависит от нее. Имелась еще записка от Ессвиса, которую она даже не попыталась прочесть — просто поднялась в спальню, залезла, голая, под одеяло и проплакала несколько часов.

Циферки на ее исчерпавших последние силы часах уже и мигать перестали, но, когда грузовое судно поднялось наконец с обычным его постаныванием над землей, времени было, по прикидкам Иссерли, около четырех утра.

После этого она услышала, как закрывается крыша амбара. А затем, убаюканная музыкой волн, игравшей в безмолвии Аблаха, уснула.

12

Перекрестив руки на груди, уложив ладони на плечи и закрыв глаза, Иссерли позволила себе соскользнуть под воду. Затем жестоко настрадавшиеся мышцы и кости шеи опустили туда же — с разрешения их хозяйки — и голову, и Иссерли почувствовала, как ее волосы, завиваясь, всплывают к поверхности воды, пока тяжелый маленький череп уходит в нее, как камень. Мир исчез, окутавшись мглой, привычные звуки фермы Аблах поглотило нагоняющее сонливость глухое журчание.

Тело Иссерли тонуло с большей, чем голова, неохотой, попытавшись поначалу использовать новый свой центр тяжести для того, чтобы остаться на плаву, и лишь затем опустившись на дно. Из ушей и носа потекли пузырьки. Рот остался чуть приоткрытым, однако Иссерли им не дышала.

Пролежав так минуту-другую, она открыла глаза и увидела сквозь мерцающую воду и волнующиеся водоросли своих волос пятно солнечного света, исказившееся, приобретшее сходство со светом далекой двери в конце темного коридора. Когда легкие ее заныли, это пятно сначала расширилось, а затем завибрировало в такт затрудненным ударам сердца. Пора было всплывать.

Она оттолкнулась от дна, голова и плечи с плеском пробили поверхность воды, Иссерли, моргая и сопя, глотнула свежего воздуха, отбросила с лица заструившиеся волосы. Позвоночник, щелкнув, сместился, из глубин ее тела донесся мучительный хруст — это вес головы снова лег на плечи.

В надводном мире солнечный свет мерцать и пульсировать перестал, теперь он просто лился, теплый и неослабный, сквозь грязное окошко ванной комнаты. Патрубок душа горел, как лампа, на потолке, точно отодранный колючей проволокой изгороди клок овечьей шерсти, светилась паутина. На керамическую крышку унитазного бачка было больно смотреть, и Иссерли уперлась взглядом в его белый корпус, по которому тянулись бледно-синие, будто татуировка, слова: «АРМИТАЖ ШЭНКС», так и оставшиеся для нее, не один уже год изучавшей язык водселей, полной загадкой. Бак для горячей воды давился и рыгал, что происходило всякий раз, как она принимала не душ, а ванну. Над ступнями Иссерли булькали и шипели ржавые латунные краны. «ДЛЯ ПОВСЕДНЕВНОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ» значилось на зеленой пластиковой бутылочке шампуня. Все возвращалось к нормальной жизни. Амлис Весс улетел, а она осталась и уже наступило завтра. Ей следовало с самого начала понимать, что именно этим все и закончится.

Иссерли откинула голову назад, оперлась основанием ноющего черепа о керамический край ванны. С потолка прямо над ней свисали замысловатые, отдающие цветом в гной лохмотья, перемежавшиеся такими же пузырями, — следствие многолетнего воздействия пара. Эрозия проела несколько геологических слоев краски. Ничего более похожего на ландшафт ее детства Иссерли пока в этом мире не обнаружила. Она опустила взгляд пониже.

Тело оставалось невидимым под отражавшей свет гладью воды, из которой торчали наружу лишь кончики ножных пальцев да купола грудей. Иссерли смотрела на эти курганы плоти и без особого труда представляла себе, что они — вовсе никакие не груди, а нечто совсем иное. Разделенные, вот как сейчас, освещаемой солнцем водой, груди напоминали ей обнаженные отливом океанские скалы. Скалы, давящие на грудную клетку, толкая ее под воду. Амлис Весс никогда не видел ее без этих выпирающих искусственных наростов; не знал, что когда-то она обладала грудью гладкой, ничем не худшей его груди. Твердой, ухоженной, покрытой лоснящимся каштановым мехом, который мужчин так и подмывало погладить.

Она крепко зажмурилась, безропотно снося до крайности неприятное ощущение, которое создавала, вытекая из ее увечных ушей, вода. И, словно воспользовавшись этим ослаблением бдительности, из крана на левую ступню Иссерли пролилась струйка обжигающе горячей воды. Зашипев от неожиданности, Иссерли сжала левую ступню в кулак. Как странно, подумала она, неудобство столь мелкое, пустячное, все еще что-то значит для нее — теперь, когда Амлиса больше нет, а самой ей хочется умереть.

В ржавой жестяной мыльнице, прицепленной к краю ванны, лежало несколько картонных конвертиков с бритвенными лезвиями. Иссерли извлекла одно, щелчком послав пакетик на грязный плиточный пол, подняла с него зеркальце, которое принесла сюда из спальни. И подняв его над головой, повернулась к свету и взглянула себе в лицо.

Ей хотелось увидеть его глазами водселя.

С первого же взгляда стало ясно: запустила она себя до того, что в это и поверить трудно. Ей казалось, что она проделала все необходимое для пересечения границы, которая отделяла ее от животных, лишь пару дней назад, но, по-видимому, дней с тех пор прошло гораздо больше. Водселям, которые видели ее в последнее время, открывалось, надо полагать, зрелище очень странное. Хорошо хоть, что последних двух она из обращения изъяла, потому что нельзя не признать: сейчас никто из них свою в ней не признал бы. Все ее тело, за исключением участков, слишком сильно изрезанных или созданных искусственно, — на таких ничего расти не могло, — покрыл отросший мех. Теперь она почти походила на человека.

Граница волос стала едва-едва различимой; мягкий пушок покрыл лоб, соединив ее с более густым мехом бровей. Нижние ресницы назвать таковыми было практически невозможно, они слились со щетиной на щеках, коричневатой щетиной, становившейся, отрастая, все более мягкой. Плечи и руки до локтей украсила свежая, густая поросль каштановых волосков.

Если бы Амлис Весс задержался здесь еще на несколько дней, он, пожалуй, понял бы, почему мужчины Элиты всегда обещали Иссерли оставить ее рядом с собой, замолвить за нее, когда придет время, словечко, постараться, чтобы ее не отправили туда, где такой красавице, как она, ну совершенно не место. Это было бы надругательством над естественным порядком вещей, как-то сказал Иссерли один из них, поглаживая ее по боку и понемногу сдвигая ладонь к мягкой генитальной расщелинке.

Держа лезвие в одной руке, Иссерли втерла другой шампунь в щеки, — поскольку мех доходил до нижних век, делать это следовало осторожно, заботясь о том, чтобы мыльная пена не попала в глаза. Их и так уже резало из-за того, что ей приходилось слишком часто носить очки. И из-за того, разумеется, что она оплакивала разлуку с Амлисом — да, собственно, и всю свою жизнь.

Осторожными, легкими движениями Иссерли сбрила шерстку с лица, оставив лишь полоски ее, изображавшие ресницы. Водя бритвой по лбу, она постаралась разгладить его, не хмуриться. После каждого прохода бритвы по коже, Иссерли ополаскивала ее в ванне, и вскоре шерстинки покрыли поверхность воды, носимые по ней флотилией мыльных пузырьков.

Закончив, Иссерли снова взяла зеркало и осмотрела лицо. Капелька бесцветной крови сползала по лбу, Иссерли смахнула ее, прежде чем она успела добраться до глаза. Ранка через минуту заживет.

Выравнивать линию волос Иссерли не стала, оставив — пробы ради — спускавшийся на лоб мысок. Она видела такой у некоторых водселей и считала, что выглядит он вполне привлекательно.

Все остальное больших усилий не потребовало. Вынув из пакетика свежее лезвие, Иссерли выбрила руки и ноги. Затем, покряхтывая от усилий, забросила руки за спину и обрила ее: одна рука держала зеркало, другая орудовала бритвой. По животу довольно было пройтись всего несколько раз: исчерченная шрамами кожа, наросшая на месте ампутированной груди, была жесткой, покрытой ямочками — совсем как торс мускулистого водселя, который воздерживается от спиртного и жирной пищи. Узловатую плоть между ногами Иссерли ни трогать, ни осматривать не стала: она была безнадежна.

Вода остыла, ванна приобрела сходство с затянутым бурой ряской прудом. Иссерли встала, включила душ, окатила себя, чтобы смыть прилипшие к телу шерстинки, горячей водой. Потом выступила из ванны на холодные плитки, рядом с маленькой грудой снятой перед купанием одежды. Подцепив ее пальцами ног, Иссерли бросила одежду в ванну и прополоскала в мгновенно погрязневшей воде.

Амлис Весс улетел, и заняться ей было — кроме работы — нечем.

Пока она разминалась, по телевизору показывали дневной выпуск новостей. Впервые за многие годы он имел отношение к Иссерли.

— Продолжаются поиски пропавшего жителя Пертшира, Уильяма Камерона, — произнес озабоченный женский голос, и с грязного экрана заглянул в спальню Иссерли рыжеволосый водсель в вязанном свитере, добытый ею несколько дней назад, — в последний раз его видели в воскресенье направлявшимся автостопом из Инвернесса домой.

Первую фотографию сменила вторая, показывавшая того же водселя, сидевшего перед домом-фургоном, привольно раскинувшись и обнимая коленями сонного обличия самку в толстых очках. Перед ними на самом переднем плане замерла пара ошеломленных неожиданной вспышкой камеры упитанных детенышей.

— По заявлению полиции, никаких свидетельств существования связи между исчезновением мистера Камерона и произошедшим в воскресенье убийством Энтони Маллиндера пока не обнаружено.

Рыжеволосый и его семейство исчезли с экрана, их сменило зернистое изображение лысого чудовища в желтом комбинезоне, при виде которого по коже Иссерли побежали мурашки.

— Полиция признает, однако же, возможность связи с исчезновением немецкого студента-медика Дитера Геншера, которого в последний раз видели в Авморе.

Пренеприятную физиономию лысого милосердно сменил снимок безобидного на вид водселя, припомнить которого Иссерли не удалось. Затем, всего через долю, как ей показалось, секунды, на экране появился короткий киноматериал, который был отснят на А-9 камерой, установленной так, что она показывала проезжавшие мимо нее машины словно бы глазами автостопщика.

Иссерли продолжала разминку, а программа новостей занялась другими темами: огромными ордами водселей, подыхавших от голода в какой-то зарубежной стране, некрасивым поведением некоего певца (не Джона Мартина), спортивными событиями, погодой. Если верить прогнозу, вести машину будет сегодня довольно приятно.

Упражнения и бившее в окно солнце вскоре высушили волосы Иссерли. Она осмотрела себя, хмурясь, с помощью зеркальца. Свежая черная блузка — самая чистая из нашедшихся в шкафу — немного поизносилась. Все еще элегантная, но слегка обмахрившаяся.

Зря ты взяла того рыжего водселя, вдруг сказала себе Иссерли. Уильяма Камерона.

Отбросив эту мысль, она постаралась сосредоточиться на вопросе более насущном. Где, спрашивается, можно добыть новую одежду? В «Гараже Донни» ее не продают. Иссерли годами противилась искушению облачаться в тряпки, которые сами попадали ей в руки по ходу работы, опасаясь, что какую-нибудь из них могут опознать, как принадлежавшую тому или иному водселю, но, возможно…

Зря ты его взяла, снова сказала она себе. Это был промах. Ладно, он уже позади.

Брюки все еще неплохи — лоснистый и чистый зеленый вельвет. Быть может, немного поистерлись сзади, но ничего страшного, этого все равно никто не увидит. Ботинки начищены, да и вообще им, похоже, износу не будет. Ложбинка между грудями светилась под солнцем, как нечто, взятое с обложки водсельского журнала. Крошечный порез на лбу, прямо под волосами, уже зажил, Иссерли отколупнула наросшую на нем корочку — кровь больше не пошла. Она зарылась пальцами в волосы, утопив в них все десять ногтей. Дышала она глубоко, засасывая через ноздри прохладный чистый воздух, держа спину прямой. За окном яркая, синяя земная атмосфера заслоняла собой вековечие космоса.

Жизнь продолжается, заверила себя Иссерли.

Выходя из дома, она обнаружила записку Ессвиса, о которой напрочь забыла. Судя по ее виду, записка пролежала под дверью несколько дней. Иссерли подняла ее, влажную, с расплывшимися буквами, к свету. Кривые каракули Ессвиса чтения не облегчали, но одно Иссерли поняла сразу: это не личное письмо. Он просто передал обращенное к ней послание от «Корпорации Весса», которое доставили, поскольку Ессвис был начальником Иссерли, ему.

Насколько она сумела понять, «Корпорацию Весса» интересовало, существует ли возможность добычи водселей в больших, нежели обычные, объемах. Увеличение производительности фермы на двадцать годовых процентов ее более чем устроило бы. Если это сопряжено с трудностями, «Корпорация» готова прислать кого-нибудь в помощь Иссерли. На самом деле, «Корпорация», так или иначе, всерьез обдумывает возможность посылки подкрепления.

Иссерли, не дочитав записку до конца, сложила ее и сунула в карман брюк. Придется дать «Корпорации» понять, что с ней, с Иссерли, такие долбаные фокусы не пройдут. Надо будет отправить туда пару слов со следующим грузовым кораблем. А до того времени обдумать изменения, которые придется произвести в работе.

Увидев входящую в столовую Иссерли, мужчины гортанно залопотали нечто невнятное. Ну, понятно, они не думали, что после пережитого ею унижения она сможет появиться здесь так скоро — да и чего еще стоило ожидать от неосмысленных идиотов? Они были бы только рады возможности подольше посплетничать на ее счет! Какой переполох, должно быть, вызвал в их затхлом мирке ее срыв и последующее изгнание из Разделочной! Какие легенды сложились бы, если б она на несколько дней спряталась, парализованная стыдом, в своем коттедже, а затем, вконец изголодавшись, поневоле приползла к ним! Ну уж нет, такой радости она им не доставит. Она не распустит нюни, но покажет им, из какого прочного материала сделана.

Иссерли обвела их стадо пренебрежительным взглядом. В сравнении с Амлисом Вессом каждый из них выглядел скабрезной пародией на человека, безмозглым дикарем. Нечего ей было так уж стыдится своих изъянов, она нисколько не уродливее их, а воспитана бесконечно лучше.

— Хорошего мяса не осталось? — громко спросила она и пошла вдоль сервировочных столов, заглядывая в кастрюли и миски. Ей вдруг явилось воспоминание о кусочке божественного маринованного мяса, поджаренного Хилисом в честь Амлиса.

— Извини, Иссерли, все мясо уже здесь, — ответил один из мужчин, косоглазый, с плесенью на физиономии — имя его она вечно забывала — и, похлопав себя по раздувшемуся шелудивому брюху, сипло загоготал.

Иссерли ответила ему взглядом, полным беспримесного презрения. Тебя соломой кормить следует, подумала она и, отвернувшись от него, занялась обычным своим рационом — хлебом с муссантовым паштетом. Лучше держаться за них, не шибко питательных, чем рисковать, набивая живот волдыристыми жирными сосисками и обмяклыми клиньями пирогов: невозможно же сказать, какими отбросами начиняются и те, и другие.

— Тут еще пирога хоть завались, — заверил ее кто-то.

— Нет, спасибо, — неискренне улыбнулась она и прислонилась к одной из скамеек, проигнорировав поступившие от нескольких мужчин предложения посидеть рядом с ними на полу. Держа, чтобы не ронять на пол крошки, ладонь под ломтем тонко намазанного паштетом хлеба, она жевала его, глядя поверх мужских голов и составляя план на сегодняшний день.

— Отличное было мясцо, — мечтательно вспомнил Инс, инженер, и, ухмыльнувшись, язвительно заметил, глядя на Иссерли: — Хорошо бы, Амлис Весс приезжал к нам почаще, верно?

Иссерли смотрела на него сверху вниз, на его раскрытый в ухмылке рот, набитый гнилыми зубами, на подливу, поблескивавшую на его рыльце. И несмотря на всю неприязнь к нему, вдруг поняла — перед ней безвредный, бессильный рабочий ишак, раб, бросовое средство достижения цели. Заключенный в подземную тюрьму, он ведет существование не намного лучшее того, какое вел бы, оставшись на Плантациях. И если говорить жестокую правду, каждый из этих мужчин распадается, теряя волос за волосом и зуб за зубом, как заезженное оборудование теряет деталь за деталью, все они — инструменты, покупаемые задешево для выполнения работы, которая их переживет. Пока она, Иссерли, разъезжает по воздушным просторам своих бескрайних владений, они остаются запертыми под сараями Аблаха, бездумно трудясь, корпя в едва разгоняемом желтым электрическим светом сумраке, дыша спертым воздухом, кормясь требухой, слишком дрянной, чтобы их хозяева усмотрели в ней какую ни на есть ценность. И сколько бы ни трубила «Корпорация Весса» о свободе и освоении новых пространств, она просто-напросто выкапывает этих людей из одной могилы и хоронит в другой.

— Уверена, здесь можно произвести кое-какие изменения и не дожидаясь, когда Амлис Весс приедет и утвердит их, — сказала Иссерли.

Новое гортанное лопотание, бессмысленное недовольство лишенных всякой надежды тварей. Лишь у одного из мужчин и нашлось, что сказать.

— Поговаривают, что «Корпорация Весса» требует увеличения поставок, — сообщил Енсель.

Он поедал с тарелки размазню из зеленых овощей, запивая ее свежей водой, не эззиином, предпочитаемым остальными мужчинами. Иссерли с внезапно пронявшей ее жалостью поняла, что Енсель пытается сохранить здоровье, держать себя хоть в какой-то форме. Возможно, все это время он берег себя ради нее, добросовестно старался помешать своему меху редеть, — меху цвета немытой картошки, а текстуры… такой же, как у капюшона старого анорака.

— Я уверена, «Корпорации Весса» понравится, если мы станем трудиться еще упорнее, — заметила она.

Некоторое время все ели в молчании.

Зря ты взяла рыжего, снова подумала Иссерли. Это уже позади.

Лицо Иссерли исказила гримаса — пришлось, чтобы скрыть ее, впиться зубами в хлеб. Не будь такой нюней, упрекнула она себя. Через неделю все забудется.

Еда убывала, исчезая блюдо за блюдом, запахи ее слабели, сменяясь в спертом воздухе ароматами мужского пота и спиртного. Эта атмосфера почти с гарантией внушала Иссерли отвращение, однако сегодня ей удалось подняться выше его. На самом деле, она начала даже успокаиваться, понемногу понимая, что мужчины, которых она видит перед собой, — единственные, кому ей приходится противостоять. Унсера, с которым она побаивалась встретиться через считанные часы после постигшего ее позора, в столовой видно не было, а еды между тем оставалось все меньше. Отсутствовал и Хилис — впрочем, выставив на скамьи все им приготовленное, он всегда исчезал куда-то. Вот и хорошо, ее это устраивало.

Задним числом Иссерли понимала: не следовало позволять Хилису завлечь ее в кухню; он попытался сблизиться с ней и сблизиться чрезмерно, вел себя так, точно они ровня друг дружке. А она никому ровней не была, и чем быстрее Хилис это поймет, тем будет лучше для них обоих. Что же касается Унсера, он унизил ее, когда она была наиболее уязвимой, ублюдок. И за то, что он вот так вот воспользовался своей властью, Иссерли хотелось стереть его с лица планеты. Стало быть, и хорошо, что он не сунул сюда свою харю.

Обеденный перерыв заканчивался; кое-кто из мужчин уже покинул столовую, прочие вылизывали тарелки, высасывали из кувшинчиков последние капли спиртного. Облегчение, которое испытывала Иссерли по поводу отсутствия Унсера и Хилиса, начинало понемногу перерастать в любопытство — где они? В конце концов, она сообразила, что и тут, должно быть, дело не обошлось без иерархической лестницы и соответствующих привилегий. Унсер и Хилис стояли на ней ступенькой выше этих дюжих трудяг, набивавшегося в столовую людского сора. Скорее всего, они и питались вместе, в каком-то уютном гнездышке, и еда у них была, вне всяких сомнений, получше. Чем угощалась эта парочка? — интересно было бы узнать. Те увесистые упаковочные клети со съестными припасами, что доставлялись сюда ежемесячно грузовыми судами: и вправду ли содержали они лишь серсильду, муссанту и тому подобное или присутствовали в них и никому не ведомые яства, попробовать которые ей ни разу не довелось? И почему, спрашивается, «Корпорация Весса» сообщается с ней через Ессвиса — при том, что все здесь только на ней и держится? Мужчины с их мелкими играми в превосходство! Ну ничего, в самом скором времени она постарается покончить с этим вопиющим неравенством.

Иссерли намазала паштетом еще один кусок хлеба, наложила себе в миску зеленых овощей, которыми угощался Енсель. Решение принято: начиная с этого дня, она будет выезжать на дорогу только сытой, дабы никогда больше не обращаться вдали от дома в жертву унизительной голодной беспомощности. Она выпила полную чашку воды и почувствовала, как разбухает ее желудок.

— Мы слышали, сюда могут прислать еще одну женщину, — выпалил вдруг заплесневелый и сконфуженно захихикал под свирепым взглядом Иссерли.

— Жди-жди, может чего-нибудь и дождешься, — посоветовала она.

Заплесневелый заморгал и уткнулся рылом в кувшин с эззиином, но запугать Енселя оказалось не так просто.

— Но что если они и вправду пришлют кого-то? — задумчиво поинтересовался он. — Это сильно изменит твою жизнь, ведь так? Тебе, я думаю, было здесь одиноко все это время. Такая огромная территория, а обрабатывать ее, кроме тебя, некому.

— Я справляюсь, — бесстрастно произнесла Иссерли.

— И все-таки, что может быть лучше дружбы, верно? — настаивал Енсель.

— Об этом мне ничего не известно, — уведомила его Иссерли.

Она покинула столовую и через пару минут была уже на поверхности.

Иссерли вела машину по А-9, вглядываясь в белый туман, который накатывал на нее с уже ставшего незримым горизонта. На самом шоссе еще сохранялась неплохая видимость, однако поля по сторонам от него наполовину скрыла дымка, силосные башни тонули в ней, коровы и овцы смиренно позволяли туману заглатывать их. Приливные волны белой мглы плескались о муравчатые берега дороги.

Вот и еще одно, чего Амлис Весс не увидел, а ведь, наверное, пошел бы ради этого на убийство. Облака, опускающиеся на землю. Чистая вода, плывущая по воздуху, точно дым.

При всех его привилегиях, красоте и неизувеченности, Амлис не знал и не видел миллионов чудес. Сейчас он был возвращающимся домой принцем, однако королевство его походило, в сравнении с владениями Иссерли, на груду шлака. Даже люди Элиты, защищенные от наихудших мерзостей, смахивали на узников, рассаженных по роскошным клеткам: каждый проживал свою жизнь, не успев и вообразить красоту, которая что ни день обступала Иссерли. Все, чему они посвящали себя, было заперто в стенах домов и запечатано сверху крышами: деньги, секс, наркотики, непомерно дорогая еда (десять тысяч лиссов за филе воддиссина!). А все иное, способное отвлечь их от страшного одиночества, мрака, разложения, таилось, ожидая, за тонкими скорлупками их домов.

Здесь же, в личном мире Иссерли, все было наоборот. Происходившее внутри домов — песчинок под огромным небом — никакого значения не имело; жилища водселей и сами они были просто-напросто крошечными раковинками и мелкими моллюсками, разбросанными по дну океана светло-синего кислорода. Ничто из совершавшегося на земле не могло сравниться с величием того, что совершалось над нею. Амлис понял это, несколько часов проглядев в небо, но затем ему пришлось оставить все позади; она, Иссерли, совершила жертвоприношение и получила в награду целый мир, навеки.

Нельзя допустить, чтобы здесь появился кто-то другой, сказала она себе.

Впереди показался стоявший на ее стороне дороги стопщик, с надеждой махавший рукой каждому, кто годился на роль, исполнить которую, возможно, решится она. Иссерли сбавила скорость, чтобы получше приглядеться к нему. Шедшая за нею машина взревела и загудела, требуя уступить ей дорогу. Иссерли оставила ее без внимания. Пусть негодует, сколько захочет, только бы не подсадила стопщика, пока она принимает решение.

Стопщик оказался крупным, одетым в один лишь костюм — пальто отсутствует, голова не покрыта. Не лысый, совсем напротив: с ореолом седых, раздуваемых ветром волос. Стоял он рядом со знаком, гласившим: P, давая водителям понять, что, остановившись ради него, они ничем рисковать не будут. Вот почти и все, что успела приметить Иссерли под рев и гудение задней машины.

Миновав стопщика, она свернула, чтобы пропустить разгневанный автомобиль, на парковку. Разумеется, стопщик решил, что остановилась она ради него, но Иссерли никаких обязательств брать на себя пока не желала — хватит с нее и прежних ошибок. И, едва получив такую возможность, нажала на педаль акселератора и вернулась на дорогу, а стопщик, уже приближавшийся к ней неторопливой трусцой, остановился, окутанный пеленой ее выхлопных газов.

Во время второго захода, проезжая мимо него по другой стороне шоссе, Иссерли отметила, что одет он едва ли не в обноски. Сама по себе одежда была хорошего качества — темно-серый костюм, под ним светло-серый свитер, — однако засалилась она до блеска и болталась на его массивном теле, как слишком свободная шкура. Карманы пиджака отвисали, штанины выцвели на коленях и растянулись, рука, которой он вяло махал проезжавшим мимо автомобилям, была грязна. Да, но что у него под одеждой?

Стопщик повернулся, глядя ей вслед, благо движение на дороге было слабым. Если он и узнал в ней водителя, едва не подобравшего его с минуту назад, то ничем это не показал; лицо его так и осталось стоической маской, жесткой и морщинистой. Не самый впечатляющий из попадавшихся ей до сих пор экземпляров, пришлось признать Иссерли. Еще и староват, пожалуй, — голова седая, в серовато-бурой бороде сквозит серебро, да и осанка у него далеко не прямая. Мускулист, правда, но жирка на нем тоже хватает. Он не был водсельским Амлисом Вессом, это уж точно, однако и Инсом не был тоже.

При третьем заходе, она решила взять его. Собственно говоря, почему бы и нет? Какая, в конечном счете, разница? И кто дал «Корпорации Весса» право усложнять ее работу, и без того уже трудную? Добейся они своего, ей пришлось бы перебирать обитателей этого мира, бесконечные миллионы их, бракуя в безумных поисках совершенства едва ли не всех до единого. Пора им понять, как выглядит здешняя реальность. А этот стопщик был образцовым ее представителем.

Она заехала на ту же парковку, негромко погудела, — пусть не боится, что его надуют вторично. Когда он направился к ней, в ветровое стекло машины ударили первые капли дождя, а за несколько секунд, ушедших у стопщика на то, чтобы добраться до пассажирской дверцы, полило уже вовсю.

— Куда направляетесь? — спросила Иссерли, когда он запрыгнул в машину и плюхнулся на сиденье — измятая серая масса с вжатой в плечи неопрятной головой.

— Спешить мне некуда, — ответил он, не глядя на нее, только вперед.

— Прошу прощения?

— Виноват, — произнес стопщик, все-таки повернувшись к ней с легкой улыбкой, — впрочем, глаза его остались безъюморными. — Спасибо, что остановились. Да вы поезжайте, поезжайте.

Иссерли быстро оглядела его с головы до ног. Серый костюм был не просто поношен, но покрыт выпавшими волосами — не его собственными, черными и белыми. Голова стопщика была когда-то коротко подстриженной, и основные очертания стрижки еще различались, но по краям ее пробилась поросль новых волос: жесткая гуща сзади на шее, беспорядочный пушок на щеках и щетина, покрывшая почти всю остальную кожу — от нижней челюсти до грязного ворота свитера.

— Так куда вы хотите попасть? — упорствовала Иссерли.

— Вообще-то, мне все едино, — ответил он, с намеком на раздражение, проступившим в тусклой монотонности его голоса. — Вам известны какие-нибудь интересные места? Мне нет.

Иссерли вслушалась в себя, надеясь, что инстинкт подскажет ей, опасен этот водсель или нет. Странно, инстинкт помалкивал. Она указала на ремень безопасности, сильные пальцы стопщика с черными от грязи ногтями закопошились, возясь с пряжкой.

— Отвезите меня на Луну, идет? — брюзгливо предложил он. — Отвезите в Тимбукту. Или на Типперери. Дорога до них, говорят, не близкая.

Иссерли отвернулась от него, озадаченная. Дождь барабанил по крыше машины. Иссерли перебросила рычажки дворников и индикатора.

Пристегиваясь, стопщик говорил себе: еще есть время передумать. Какой, о господи, смысл опять проходить через это? Не проще ли вылезти из машины, сразу же вернуться назад и оставить свой… свой яд при себе? Есть что-то нездоровое в том, что он делает день за днем — выходит на дорогу и ждет простофилю, который клюнет на приманку и подсадит его. А потом, разжившись слушателем, которому некуда от него податься, выкладывает все начистоту, и всегда одно и то же — на, получи, между глаз и в брюхо. Зачем ему это? Зачем? Лучше ему под конец не становится, никогда, — обычно хуже. Оно конечно, водители, которые подбирают его, тоже чувствуют себя херово: если они вообще способны что-нибудь чувствовать. Но для чего поступать так с людьми, которые всего лишь пытаются оказать тебе услугу?

Может быть, с этой он обойдется иначе — девочка же. Женщины его подсаживают редко, особенно такие молоденькие. А она, судя по ее виду, уже успела настрадаться за свою недолгую жизнь: тоже и ей не сладко пришлось. Бледная, сидит, вытянувшись в струнку. Он таких уже видел. Совсем молоденьких. Титьки выставила, показывает, что на привлекательность свою рукой еще не махнула, хотя все остальное у нее поистаскалось, поизносилось и состарилось раньше времени. Может, ее поджидает в доме родителей пара визгливых сосунков? Или она наркоманка? Проститутка, пытающаяся найти новый способ сводить концы с концами? Кожа на костлявых, стискивающих руль кулачках сухая, вся в шрамах. Лица сейчас не видать, но то, что он мельком углядел, походило на поле сражения одних горестных испытаний с другими. Господи, если бы он только мог избавить ее от того, что собирается с ней учинить: сделать над собой сверхчеловеческое усилие и воздержаться. Но это навряд ли. Получит она от него то же самое, что и все остальные. Так оно и будет тянуться, пока не случится что-то, способное его остановить. Пока все не закончится.

Вон он, носик-то ее, выставился из-под занавески волос и принюхивается. Все правильно, принюхивается к нему. Как и все остальные. Ну, стало быть, пошло-поехало.

— Я открою окно, ладно? — устало предложил он.

Иссерли, смущенная тем, что ее поймали за руку, неловко улыбнулась.

— Нет-нет, дождь же идет, — возразила она. — Вы промокнете. Я… вообще-то, я против запаха ничего не имею. Мне просто интересно, что это?

— Собака, — ответил он, глядя на дорогу.

— Собака?

— Чисто собачий запах, — подтвердил он. — Отдушка спаниеля.

Он прижал кулаки к бедрам, постучал ступнями по полу. Носки на них, только сейчас заметила Иссерли, отсутствовали. Покрякивая, словно его расчесывали острым гребнем, он недолгое время корчил гримасы, глядя себе в колени, а потом вдруг спросил:

— Вы собачница или кошатница?

Иссерли на минуту задумалась.

— Вообще-то, ни то, ни другое, — ответила она, еще не понимая, как ей вести себя в этом непонятном разговоре.

Она переворошила в памяти все, что знала о кошках и собаках.

— Я не уверена, что смогу хорошо заботиться о домашнем животном, — призналась она и, увидев впереди на холме еще одного стопщика, подумала, что, может быть, и ошиблась, подсадив вот этого. — Насколько я знаю, это очень не просто. Вам ведь приходится выбрасывать собаку из вашей кровати, чтобы она поняла, кто у вас главный, так?

Водсель снова крякнул, на сей раз от боли — попытавшись перекинуть одну ногу через другую и ударившись коленкой о край приборной доски.

— Это кто ж вам такое сказал? — осклабился он.

Иссерли решила, что о собачьем заводчике лучше не упоминать: а ну как его полиция ищет.

— Читала где-то, — ответила она.

— Ну, не знаю, кровати у меня нет, — ответил водсель, перекрещивая на груди руки. Голос его снова обратился в странную смесь колкой надменности с бездонным отчаянием.

— Правда? — удивилась Иссерли. — А на чем же вы спите?

— На матрасе, который валяется в кузове моего фургончика, — ответил он таким тоном, точно она попыталась отвадить его от этого обыкновения, а он на все ее доводы наплевал. — Вместе с собакой сплю.

Безработный, подумала Иссерли. И тут же: не важно. Отпусти его. Все кончено. Амлис улетел. Никто тебя не любит. Одной лишь полиции ты и нужна. Поезжай домой.

Куда — домой? У тебя нет дома. То есть дом есть, но только пока ты работаешь. Иссерли отмахнулась от пораженческих мыслей и попыталась извлечь хоть какой-то смысл из услышанного ею от водселя.

— Но если у вас есть фургон, почему вы голосуете на дороге? — учтиво поинтересовалась она. — Почему сами на нем не ездите?

— А у меня денег на бензин не хватает, — пробурчал он.

— Но разве государство не платит вам… м-м-м… пособие?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Я думала, каждый безработный получает от государства пособие.

— Я не безработный, — оскорбился он. — У меня есть собственный бизнес.

— О.

Краем глаза Иссерли увидела, что лицо его странно изменилось: щеки налились краской, глаза заблестели — не то от исступленного энтузиазма, не то от слез. Он оскалил зубы, зашпаклеванные остатками когда-то съеденной пищи.

— Я сам себе жалованье плачу, понятно? — объявил он. — Когда могу себе это позволить. А было дело, и рабочим моим платил.

— М-м-м… а сколько у вас было рабочих? — спросила Иссерли, немного испугавшаяся его оскала и нажима, с которым он произнес последние слова. Он словно вышел из комы и основательно хлебнул мощного коктейля, состоявшего из гнева, жалости к себе и веселья.

— Да, вот это вопрос, это вопрос, — произнес он, постукивая себя пальцами по бедрам. — Штука в том, что они на мою фабрику все сразу не приходили. Кого-то могли отпугнуть запертые ворота, кого-то — погашенный свет. Да и сам я на ней последние несколько недель не показывался. Это, видите ли, в Йоркшире было. До Йоркшира доехать — уйма бензина уйдет. Ну и, опять же, я тамошнему банку триста тысяч фунтов задолжал.

Дождь утих, позволив Иссерли понять, по каким местам она едет. Если безумие этого водселя окончательно выйдет из-под контроля, она сможет ссадить его в Алнессе. Такие, как он, ей еще не попадались. Она погадала, встревоженно, уж не нравится ли он ей?

— Выходит, вы попали в беду? — спросила она, подразумевая деньги.

— В беду? Я? Не-е-е-ет, — ответил он. — Я никаких законов не нарушал.

— Но разве вы не считаетесь… без вести пропавшим?

— Я послал моему семейству открытку, — мгновенно выпалил он, скалясь, все время скалясь, в бровях и бороде его посверкивали капли пота. — Купил себе мир душевный по цене почтовой марки. Да и полицию избавил от пустой траты ее драгоценного времени.

При упоминании о полиции Иссерли вся подобралась. Затем приказала своему телу расслабиться и вдруг испугалась: не согнула ли она машинально руки под углами, для водселей невозможными. Взглянула на левую, ближнюю к стопщику. Все в порядке. Но что это так ужасно повизгивает прямо перед ее лицом? А — дворники, шкрябающие по сухому стеклу. Иссерли поспешила выключить их.

Перестань, все уже позади, подумала она.

И, сделав глубокий вдох, спросила:

— Так вы женаты?

— Да, вот это тоже вопрос, тоже вопрос, — отозвался он, заерзав, почти привстав с сиденья. — Женат ли я. Женат ли. Дайте подумать.

Глаза его засверкали так неистово, что, пожалуй, могли, того и гляди, взорваться.

— Да, женат я, вроде как, был, — наконец объявил он с вызывающим добродушием — словно снисходя до признания: одно очко ты у меня отыграла. — Строго говоря, двадцать два года. До прошлого месяца, строго говоря.

— Но теперь вы в разводе? — спросила Иссерли.

— Что-то в этом роде мне говорили, да, говорили, — ответил он и подмигнул — так, точно лицо его свел неистовый тик.

— Не понимаю, — сказала Иссерли. У нее заболела голова. Машину наполнял смрад собаки, радиоактивное свечение душевной муки и внезапно ударившее прямо в глаза Иссерли сверкание полуденного солнца.

— Вы любили кого-нибудь? — надменно осведомился водсель.

— Я… не знаю, — ответила Иссерли. — Не думаю.

Нужно либо взять его поскорее, либо отпустить. Сердце Иссерли натужно забилось, желудок свело, точно судорогой. Сзади донесся какой-то рев и, взглянув в зеркальце, она увидела еще один мамонтовидный, нетерпеливо раскачивавшийся жилой автофургон. А бросив взгляд на спидометр, с испугом обнаружила, что едет со скоростью тридцать пять миль в час — медленно даже для нее, — и потому сдала машину к краю дороги.

— А я, понимаете ли, жену любил, — говорил между тем провонявший собакой водсель. — Очень. Она была моим миром. Чистой воды Силия Блэк.

— Прошу прощения?

Едва жилой фургон пронесся мимо, шваркнув своей тенью по машине Иссерли, как водсель запел — громко, без всякого стеснения.

— «Она была моим миром, моими ночью и дне-е-ем; она была моим миром, каждым дыханьем мои-и-им, и если наша любовь умре-е-ет, с нею умрет мой ми-и-ир!» — Он замолк так же внезапно, как запел, и снова оскалился на Иссерли, и она увидела, что по заросшим щекам его текут слезы. — Картина ясна?

В голове Иссерли, возвращавшей машину на дорогу, пульсировала боль.

— Вы, случайно, психотропных наркотиков не принимаете? — поинтересовалась она.

— Может быть, может быть, — снова подмигнул он. — Я принимаю изготовляемый в Польше перебродивший картофельный сок. Снимает боль, устраняет ее причины и все это за шесть сорок девять бутылка. Ну, правда, в постели малость разочаровывает. И разговоры под него получаются, как я заметил, несколько односторонние.

Шоссе впереди было на несколько сотен ярдов пустым, сзади тоже, жилой фургон уже проделал половину пути, отделявшего Иссерли от горизонта. Палец ее лег на рычажок икпатуа. Сердце почему-то не колотилось так бурно, как это бывало обычно, зато к горлу подступала тошнота — такая, что ее могло вырвать в любую минуту. Она набрала полную грудь смердящего собакой воздуха и заставила себя задать последний вопрос:

— Кто же заботится о вашей собаке, пока вы разъезжаете по дорогам?

— Никто, — скривился он. — Она остается в фургоне.

— Целыми сутками?

Иссерли постаралась обойтись без обвинительной интонации, однако вопрос этот водселя, похоже, задел. Маниакальная энергия его схлынула, оставив лишь апатию и уныние.

— На такие сроки я ее не оставляю, — возразил он с прежней монотонностью. — Но ведь мне тоже погулять охота. Она это понимает.

Палец Иссерли повис, подрагивая, над тумблером икпатуа, однако она заколебалась, пораженная новым приступом тошноты.

— А фургончик у нас довольно большой, — пробормотал, словно оправдываясь, водсель.

— М-м-м, — прикусив губу, попыталась ободрить его Иссерли.

— Мне же нужна уверенность, что до моего возвращения она никуда не денется, — почти умоляюще произнес он.

— М-м-м, — повторила Иссерли. Пот въедался в пальцы ее левой руки, запястье ныло.

— Простите, — прошептала она. — Я… мне придется остановиться на минуту. Я не… мне что-то нехорошо.

Машина и так уже ползла черепашьим шагом. Иссерли завела ее на первую же попавшуюся автостоянку и встала. Двигатель, дрогнув, замолк. Опершись одним подрагивавшим кулаком о руль, Иссерли опустила другой рукой стекло в своем окне.

— Вы ведь не лучшего поведения девушка, верно?

Она покачала головой, не способная промолвить хоть слово.

Некоторое время они просидели в молчании. Свежий воздух задувал в машину. Иссерли дышала полной грудью, водсель тоже. Он, казалось, боролся с чем-то внутри себя — как, собственно, и она.

В конце концов, он произнес — негромко и безутешно, но очень отчетливо:

— Жизнь — говно, вы же знаете это, так?

— Не знаю, — выдохнула Иссерли. — По-моему, мир очень красив.

Водсель презрительно крякнул.

— Это, я так понимаю, лучше животным оставить. Такую гребаную херню.

По-видимому, это было окончательным его высказыванием на данную тему, однако тут он увидел, что Иссерли того и гляди расплачется и, подняв нечистую ладонь, неуверенно потянулся к ее плечу, но не дотянулся: ладонь повисела над плечом, а водсель, передумав, сложил обе руки на коленях и повернулся к пассажирскому окошку.

— Пожалуй, на сегодня я нагулялся, — негромко сказал он. — Может, высадите меня прямо здесь?

Иссерли взглянула ему в глаза. Глаза поблескивали от еще не пролитых слез, и она увидела в каждом по крошечной Иссерли.

— Я понимаю, — сказала она и щелкнула тумблером икпатуа. Голова водселя ударилась о стекло пассажирского окошка да так на нем и осталась. Ветерок ерошил тонкие седые волосы на его шее.

Иссерли подняла свое стекло, нажала на кнопку затемнения. Как только свет в машине уютно померк, она оттянула водселя от бокового стекла, повернула его лицом к ветровому. Глаза его были закрыты. Лицо осталось спокойным, не потрясенным, не перепуганным, как у других. Он словно спал, стремясь провести в забытьи слишком долгий путь, передремать тысячу световых лет.

Открыв бардачок, Иссерли достала из него парик и очки. Сняла с заднего сиденья анорак. Потом упаковала своего попутчика, заправив его длинные, блеклые волосы под копну черных, лоснистых, какими и они, наверное, были когда-то. Брови его оказались теплыми, они покалывали исчерченные шрамами ладони Иссерли.

— Прости, — прошептала она. — Прости.

Покончив со всем, Иссерли просветлила окна, включила двигатель. Езды до дома было не больше двадцати минут, пробок не предвиделось.

Когда она приехала на ферму Аблах, Енсель, как обычно, первым выскочил, чтобы встретить ее, из амбара. Похоже, все здесь уже вернулось к нормальной жизни.

Иссерли открыла пассажирскую дверцу, Енсель окинул оценивающим взглядом то, что сидело за нею.

— Красавец, — похвалил он ее. — Один из твоих лучших.

И Иссерли, наконец, не выдержала.

— Не говори так! — во всю силу легких завопила она. — Почему ты, на хер, всегда повторяешь одно и то же?!

Испуганный ее реакцией Енсель ухватился за сидевшее между ними тело. Иссерли тоже ухватилась за него, стараясь удержать стопщика, которого Енсель вытягивал, чтобы всучить его двум своим помощникам, из машины, в прямом положении.

— Он не лучший, — вопила Иссерли, толкая тело. — И не худший. Он просто… просто…

Стопщик непонятно как выскользнул из их рук и тяжко рухнул на каменистую землю.

— Еб твою мать! — завизжала Иссерли.

И, оставив скабрезных скотов кряхтеть и корячиться в облаке поднятой ее машиной пыли, покатила к коттеджу.

Часа через два, уже начав успокаиваться, она обнаружила в кармане брюк записку Ессвиса и перечитала ее, на сей раз заставив себя разобрать каждое слово. Оказывается, у «Корпорации Весса» имелась к ней еще одна дополнительная просьба. Не сможет ли она изыскать возможность добыть самку водселя, предпочтительно с нетронутыми яичниками? Разделывать самку не нужно. Достаточно лишь упаковать ее поаккуратнее и отправить грузовым кораблем. Об остальном позаботится «Корпорация Весса».

13

Голая, боящаяся заснуть, Иссерли час за часом бродила в темноте по коттеджу, из комнаты в комнату. Маршрут ее был спиральным: выйдя из своей спальни, она переходила по лестничной площадке в другую, которой никогда не пользовалась, затем спускалась в коридор с подгнившими половицами, заглядывала в пустую хозяйскую спальню, в наполненную ветками и сучьями гостиную, в опустошенную кухню, в тесную ванную комнату. Она обходила их, прокручивая в голове историю прожитой ею до сей поры жизни и думая о том, как она могла бы распорядиться своим будущим.

Одна из идей, осуществление которой позволило бы Иссерли дотянуть по меньшей мере до утра, состояла в том, чтобы снести внутренние стены коттеджа. Мысль эта родилась в гостиной, когда Иссерли ни с того ни с сего подобрала с пола здоровенную палку и со всей силы двинула ею по ближайшей стене. Получилось очень симпатично: штукатурка брызнула от удара во все стороны, оставив в стене темную ямку, из которой торчал край грубой доски. Иссерли ударила еще раз и отбила новый кусок штукатурки. Может быть, ей удастся обратить весь коттедж в одну большую комнату. А может быть, даже обвалить этот дерьмовый дом.

Помолотив по стене минут двадцать, Иссерли проделала в ней дыру, достаточно большую, чтобы в нее можно было пролезть, однако размахивание палкой перестало доставлять ей удовольствие, которое она получила при первых нескольких ударах. В шраме, оставшемся на ладони после ампутации шестого пальца, пульсировала боль, а дикое неистовство ее движений определенно не пошло на пользу спине. И она сдалась и снова начала бродить по дому, загребая босыми ступнями мелкий сор. Переходила из комнаты в комнату, простукивала ногтями стены. Дом потрескивал и шелестел. Снаружи, на деревьях фермы Аблах, перекликались совы, повизгивая, точно женщина во время оргазма. Ветер наливался шумом бивших о морской берег волн. Где-то далеко гуднул туманный горн.

Было уже изрядно за полночь, когда Иссерли, наконец, улеглась в постель, слишком усталая, чтобы думать и дальше. У нее наполовину сложилось несколько планов, к тому же она надеялась, что прободрствовала достаточно долго и ко времени ее пробуждения уже взойдет солнце.

Спала она крепко и, как ей показалось, не один час, но, когда вынырнула, задыхаясь от ужаса, на поверхность сна, еще стояла непроглядная тьма. Ноги оказались туго спеленутыми простынями — влажными, немного шершавыми из-за покрывшего их штукатурного крошева, веточек и грязи. Иссерли провела ладонями по телу: руки и плечи жглись, как только что вынутое из печи мясо, ноги же были холодны, точно камень. Из всех фаз сна эта — именно та, просыпаться на которой было хуже всего.

И хотя телу Иссерли еще не удалось восстановить обычное равновесие, жестокое сознание ухитрилось силком загнать ее в обычный кошмар: похороненная заживо, одинокая, она была обречена на смерть в душной тюрьме.

Да, но… был ли этот кошмар обычным? Вглядываясь в его гаснущее послесвечение, Иссерли поняла, что на сей раз в нем присутствовало и нечто непривычное. Ощущения он породил в ней те же, что и всегда, однако впервые существом, занимавшим в приснившейся Иссерли драме центральное место, была не столько она, сколько кто-то еще. Не с самого начала, нет: в начале им была несомненная Иссерли, которую уводили вниз, в чрево земли. Но под конец и форма ее, и размеры, и даже биологический вид вроде бы изменились. В последние перед пробуждением испуганные секунды действующим лицом сна был уже не человек, а собака, запертая в стоявшей неведомо где машине. Хозяин ее не вернулся, и собаку ждала смерть.

Проснувшись окончательно, Иссерли выпуталась из простыней, обняла холодные ноги теплыми руками и принялась урезонивать себя, уводить от края панической пропасти.

Разумеется, приснившаяся ей собака принадлежала вчерашнему водселю, но ведь это не повод для кошмарных видений. Ничего с бедным животным не случится. Хозяин наверняка оставил одно из окон машины приоткрытым. А если и не оставил, абсолютно герметичных машин не бывает, а ночь сегодня прохладная. Ну а воображать, будто животное может умереть от голода, попросту глупо. Проголодавшись, собака начнет лаять и, в конце концов, кому-то надоест слушать поднятый ею шум, и этот кто-то отправится на поиски его источника. Да и в любом случае — так ли уж важна участь какой-то собаки? Собаки мрут каждый день. Сколько раз она видела на А-9 их расплющенные останки, сколько раз переезжала эти останки сама, когда вилять, уклоняясь от них, было опасно? Машину еле приметно встряхивало — и все. Что до сознания, у собак оно пребывает в зачаточном состоянии.

Иссерли потерла глаза, взглянула в сторону камина. Вчера она вставила в часы новые батарейки — в доказательство того, что возвращается к нормальной жизни, — теперь цифры говорили: 4.09. Может, лучше было бы и не знать, сколько еще часов ей придется ждать солнца. Может, лучше было и вовсе не просыпаться.

Она вылезла из кровати — с трудом, как и всегда. Каким наслаждением стала бы для нее месть превратившим ее в калеку хирургам! Лиц их Иссерли ни разу не видела: ко времени, когда они вонзали в нее ножи, наркотики уже погружали ее в забвение. Теперь они, наверное, похваляются перед «Корпорацией Весса» тем, чему научились на своих ошибках, уверяют, что чудеса, которые они ныне способны творить, не идут ни в какое сравнение с грубыми экспериментами, поставленными на Ессвисе с Иссерли. В справедливом мире она еще задолго до смерти получила бы возможность привязать их к столу и поэкспериментировать немного самой. И пусть бы они смотрели, безъязыкие, как она отрезает им половые органы. А чтобы поменьше шумели, она дала бы каждому по ломтю его собственного хвоста: пожуй, голубчик. Как поджимались бы их анусы, когда она вводила бы им в хребты железные шампуры! Как смаргивали бы кровь глаза, пока она вырезала бы для каждого по новому храброму лицу.

Иссерли включила телевизор и приступила к разминке.

— Я не вынесу жизни, в которой не будет любви, — прошептал в темной спальне чей-то голос. Следом появилось изображение: маленькая черно-белая самка цепляется за широкоплечего самца, глядящего не на нее, а в небо.

— Не говори глупостей, — мягко пожурил он ее. — Тебе и не придется ее выносить.

Когда из драматического сумрака выкатился, вращая пропеллерами, гладкий самолет, Иссерли протянула ногу и переключила канал.

Экран залили теплые краски, абстрактные, переменчивые. Камера немного отъехала и сфокусировалась на радужном кружке мокрого стекла, сжимаемого двумя гигантскими пальцами, указательным и большим: ни дать, ни взять, вымазанное в мыле стеклышко от очков.

— Культуры, подобные этой, — сообщил непререкаемо авторитетный голос, — могут буквальным образом выращивать лекарство от рака.

Иссерли стояла, почти завороженно вглядываясь в разведенный ею костер. Ветвей и сучьев она пустила на этот раз в ход больше обычного и пламя переливалось в рассветном воздухе золотыми и абрикосовыми тонами. Наконец, она встряхнулась и пошла, прихрамывая, неуклюже шаркая по каменистой земле, к амбару — мимо машины, уже выведенной из сарайчика и стоявшей с работающим мотором, к ферме. Что-то вывихнулось в основании ее спины и поправить это не помогла даже разминка.

— Иссерли, — сказала она в переговорное устройство.

Никто ей не ответил, однако огромная металлическая дверь откатилась в сторону. Прямо за нею, как и ожидалось, стоял черный пластиковый пакет с вещами последнего водселя. Иссерли подхватила его и сразу же удалилась — вдруг сегодняшний дежурный вылезет из-под земли, возжелав поболтать с нею.

Вернувшись к костру, она извлекла из пакета обувь водселя, его свитер, извалянный в собачьей шерсти костюм и заглянула в пакет — что там еще осталось? Осталось не многое: по-видимому, под свитером на нем была лишь грязная футболка — трусы и те отсутствовали. Карманы пиджака оказались пустыми, карманы брюк тоже — если не считать ключей от машины и бумажника.

Положив свитер на капот, подальше от росистой травы, Иссерли спрыснула, словно крестя их, пиджак, футболку, брюки и обувь бензином и бросила в огонь. Удивительно, как много собачьей шерсти пристало к ее ладоням, но не вытирать же их о свою одежду. Ничего, при наличии удачи, отряхнутся сами.

Покряхтывая от неудобства, она опустилась на колени, чтобы просмотреть содержимое бумажника. В сравнении с другими виденными ею, этот был пухлым, однако большого разнообразия внутри него не наблюдалось. Место обычных ламинированных пластиковых карточек, документов, бумажек с адресами и квитанций занимали в нем одни только деньги, плюс много раз сложенный, точно миниатюрная карта, листок тонкого картона. Деньги-то его пухлым и делали. Помимо нескольких монет, в бумажнике лежала пачка банкнот, большей частью двадцаток с незначительными добавлениями десяток и пятерок — всего 375 фунтов. Иссерли никогда еще такой суммы не видела. Этих денег хватило бы на покупку пятисот тридцати пяти литров бензина, или ста девяносто двух бутылочек синего шампуня, или более тысячи бритвенных лезвий… или… пятидесяти семи бутылок упомянутого водселем перебродившего картофельного сока. Она переложила деньги в свои брюки, рассовав банкноты, чтобы они не особенно выпирали, по нескольким карманам.

Многократно сложенный листок картона оказался большой цветной фотографией. Развернув ее, Иссерли увидела молодого еще вчерашнего водселя, обнимавшего самку в тонком белом платье. У обоих были поблескивавшие черные волосы, розовые щеки, и оба широко, полумесяцем, улыбались. Водсель был дочиста выбрит, не морщинист и не грязен. Третьеводняшняя еда на зубах его отсутствовала, губы были влажны и красны. Домысел, конечно, однако Иссерли решила, что на лице его было написано неподдельное счастье. Интересно, как его звали? На нижнем поле фотографии, справа, было красивыми буквами выведено: «Студия Пеннингтон» — Иссерли сказала бы, что это иностранное имя, хотя впечатления иностранца водсель на нее не произвел.

Одежда Пеннингтона еще и сгореть не успела, а Иссерли уже принялась так и этак вертеть в голове мысль — не спасти ли его? Амлис освободил тех нескольких водселей без особого труда — и ей тоже это больших хлопот не доставит. Мужчины внизу — идиоты, все до единого, к тому же, большинство их попросту дрыхнет.

Хотя нет, слишком поздно. Этой ночью Пеннингтону удалили язык и яйца. Ему и так-то жить не очень хотелось — вряд ли он теперь передумал. Лучше оставить его в покое.

Иссерли поворошила палкой костер, сама не понимая, ради чего так усердствует. Сила привычки. Она бросила палку в огонь и направилась к машине.

Когда она выехала на А-9, солнце уже поднималось над горизонтом все выше, приходя в себя после того, чего ему пришлось натерпеться ночью за горами в снежных шапках. Не закрытое облаками, свободное, оно сияло что есть мочи, щедро заливая золотистым светом весь Росс-шир. Иссерли, всего лишь попавшая к нужному времени в нужное место, тоже обратилась в часть этого пейзажа и ее лежавшие на руле руки золотисто светились.

За свет, настолько прекрасный, можно отдать все, думала она, — или почти все. Жизнь, совершавшаяся вне ее изрезанной кожи и перекореженных костей, никаким говном не была.

Свитер Пеннингтона все еще казался ее коже немного странным, но ничего, кожа привыкнет. Иссерли нравилось, как уютно облегаются его манжетами запястья, как поблескивают под солнцем потускневшие шерстинки. Нравилось, что она может опустить взгляд на грудь и увидеть не отвратительную складку искусственного жира, но подобие волосистости, иллюзию ее естественного существа.

Недалеко впереди показался на обочине махавший рукой стопщик. В другой руке он, молодой и тощий, держал потрепанную картонку с надписью «НИГГ». Иссерли проехала мимо не сбавив скорость, и увидела в зеркальце, как стопщик проводил ее жестом, означающим «хрен тебе», и повернулся навстречу новой машине.

Отыскать место, на котором она подобрала Пеннингтона, оказалось делом несложным. Дорога, приближаясь к нему, сужалась, — потому-то вчера за Иссерли и скопилось так много машин, — ну и знак P тоже был штукой приметной. Найдя его, она поставила машину точно там (плюс-минус несколько футов), где и вчера, затем вылезла из нее, заперла дверцы и пошла первой попавшейся тропой в поля.

И фургончик Пеннингтона отыскался с большей, чем ожидала Иссерли, легкостью. Он стоял там, где она и сама поставила бы машину, если б хотела укрыть ее на этом фермерском поле. В тени вереницы высоких деревьев возвышались развалины мельницы, лишившейся крыши и смахивавшей на скелет, а у стены ее были свалены тюки сена. По-видимому, некий каприз погоды попортил его и сено бросили догнивать. Из проезжающих по А-9 машин заметить можно было только остатки мельницы и эти тюки. А из возвышавшегося в полумиле отсюда фермерского дома различались одни деревья, заслонявшие фермера от напоминаний о его погибшем добре, на избавление от коего ему пришлось бы потратить деньги. Увидеть стоявший между деревьями и мельницей фургончик Пеннингтона мог лишь тот, кто ненароком забрел бы сюда, на чужую землю.

Машина оказалась куда более роскошной, чем воображалось Иссерли. Она полагала, что увидит ржавую, помятую, едва пригодную для езды развалюху, синюю, быть может, с какой-нибудь выцветшей надписью на боку. А увидела поблескивавшую конфетку, желтую, с безупречно черной резиной, похожую на выставленные в «Гараже Донни» новехонькие автомобили.

В богатом салоне машины скакала с сиденья на сиденье и яростно лаяла лишившаяся свободы собака Пеннингтона. Иссерли видела, что животное надрывает легкие, однако закрытые окна машины глушили звук — с близкого расстояния услышать лай еще удавалось, но далеко он разноситься не мог, даже в ночной тиши.

— Умница, — сказала, подходя к машине, Иссерли.

О том, что ей может грозить опасность, она, отпирая ключом Пеннингтона дверцу машины, не думала. Собака либо убежит, либо набросится на нее, а значит, она либо увидит, как та удирает вдаль, либо вынуждена будет убить животное. И в том, и в другом случае совесть ее останется чистой.

Дверца распахнулась, собака выскочила из машины с такой стремительностью, с какой вылетают из выхлопной трубы газы, плюхнулась на траву, едва не перекатилась через голову, и мгновенно повернулась мордой к Иссерли, дрожа и подергиваясь. Черная с белым — миниатюрный Амлис в животном обличье, — она недоуменно смотрела на свою спасительницу, собрав темный лоб в каучуковые складки.

Оставив дверцу фургона открытой, Иссерли направилась назад к шоссе. И не особенно удивилась, когда собака последовала за ней, принюхиваясь к поле Пеннингтонова свитера, доходившего Иссерли до бедер, как платье. Спаниель несколько раз потыкал ее носом, потом Иссерли почувствовала, как мокрый язык лизнул ей ладонь. Иссерли застонала от отвращения, подняла обе руки над головой, точно сдаваясь в плен, и прибавила шагу.

Собака Пеннингтона все же исхитрилась лизнуть руку Иссерли еще раз, когда она закрывала дверцу своей машины — медленно, чтобы не прищемить морду собаки, если та сунется внутрь. Пока она включала зажигание, собака, ничего не понимая, смотрела на нее сквозь стекло.

— Теперь ты сама себе хозяйка, собачка, — сказала Иссерли, понимая, впрочем, что собака ее языка не знает.

И уехала, оставив животное сидеть на обочине.

Возвращаясь домой, Иссерли поймала себя на тех же мыслях, что бесконечно кружили у нее в голове всю ночь, — мыслях о том, как ей обойтись с остатком ее жизни.

Конечно, путей, по которым можно пойти, немало, все зависит от того, насколько она будет храбра и на какие физические лишения согласится. Каждый ее план обещал свои приятные награды и свои пугающие последствия. Однако Иссерли уже устала сопоставлять одно будущее с другим — думать до бесконечности невозможно.

Пора дать волю инстинкту — пусть решение примет он. Иссерли поднесет пальцы к приборной доске, и, если они опустят тумблер вниз, тогда… так тому и быть.

Несколько минут спустя она уже подъезжала к указателю, гласившему: «В9175: Портмахомак и береговые деревни». Взглянула на дорогу сзади, посмотрела, что впереди: никакие машины ни в том, ни в другом направлении не шли, подтолкнуть ее вперед или задержать было некому. Пальцы висели над рычажком индикатора. Ногу, давившую на педаль акселератора, словно парализовало. Указатель проскочил мимо, поворот вскоре заслонили деревья, а Иссерли так и ехала на север. Решение было принято. Больше она ферму Аблах не увидит.

Немного позже, все еще продолжая двигаться на север, Иссерли поворотила к Дорнохскому мосту, и ее сразу же замутило. Это был не голод, хотя и его она уже ощущала отчетливо. Это было предостережение. Что-то подстерегало ее на другом берегу фьорда.

Доехав до середины моста, она свернула на туристскую стоянку. Турист здесь уже имелся: оглядывал поверх перил мерцавший фьорд, держа наготове бинокль — вдруг покажутся дельфины или тюлени. Иссерли, поставив машину за его роскошным жилым фургоном, осторожно приотворила дверцу. Турист обернулся, давая понять, что услышал ее. Был он жирным и низкорослым, с тонкими ножками: для прежних ее целей определенно не пригодным.

— Привет, — он помахал ладонью, прищурясь от солнца.

— Привет, — эхом отозвалась Иссерли, оставшись по свою сторону машины. Порадовавшись тому, что и он не стронулся с места, она отвернулась от туриста и окинула взглядом мост — по всей его оставшейся длине, до самого берега. Прикрыв ладонью лицо, сняла очки и вгляделась вдаль, стараясь сфокусировать огромные глаза на движении, казалось, немного замедлявшемся, приближаясь к круговой развязке, на небольшом стаде автомобилей, словно бы колебавшихся, пытаясь решить, куда им лучше ехать — в Дорнох или в Клашмор.

И тут она заметила навершие полицейской машины, нырявшей и юлившей между другими.

Иссерли мгновенно вернулась в свою «короллу», включила мотор. А следом, с искусством и отвагой гораздо большими тех, каких от себя ожидала, произвела в самом центре моста разворот кругом — совершенно, тут и сомневаться было не в чем, незаконный, однако далекая и крошечная машина полиции увязаться за ней все равно не смогла бы. Она оглянулась через плечо на туриста у перил: тот взирал на нее, уезжавшую, с благоговейным страхом, однако бинокль к глазам не поднес — стало быть, ни внешность ее, ни номер машины запоминать не собирался.

Домой хочу, подумала она, но решение было принято: дома у нее больше нет.

Через несколько минут Иссерли уже ехала мимо Тейна, направляясь на юг и все еще борясь с искушением решение это пересмотреть. Если она свернет с А-9 и проедет через центр города, то попадет, добравшись до другого его края, на еще одну дорогу, ведущую к Портмахомаку — и к ферме Аблах. Однако ферма Аблах для нее отныне закрыта. «Корпорация Весса» не будет печься о ней, если она перестанет давать продукцию; предоставлять ей крышу над головой и питание по одной лишь доброте сердечной никому там и в голову не придет.

Что касается Амлиса, он сказал, что вернется… но такие, как он, всегда были горазды на обещания, не правда ли? Как насчет всех мужчин, обещавших ей помощь и защиту, когда ее возраст приближался к квалификационному? «На Плантации? Такую красавицу, как ты? Пусть только попробуют, Исс, я сразу поговорю с отцом». Забалованные мелкие позеры, какого ни возьми. Ну их в жопу, всех до единого.

Было бы очень легко поддаться соблазнам этого мира, сказал Амлис, коснувшись ее руки. Потому что он на редкость, на редкость… прекрасен. Что он имел в виду? Что и она тоже прекрасна? Почему бы еще стал он касаться ее руки? Пальцы Амлиса… Но нет, конечно, он говорил о другом. Амлис впервые в жизни увидел море и небо, с которого падал снег, а рядом с ним в это время сидела, потея, изуродованная калека. Прелести ее изрезанного тела вряд ли могли соперничать с новым, нагим миром, ведь так?

Боль сжала ей сердце. Она уже тосковала по берегу Аблаха. Время, потраченное ночью на блуждания по пустому коттеджу, она могла провести там, прогуливаясь при лунном свете вдоль самой воды или по краю утесов. Впрочем, она и тогда понимала бы, скорее всего, что от прощания становится лишь тяжелее.

Одной из возможностей будущего, которые Иссерли обдумывала, расхаживая по пустым комнатам коттеджа, была жизнь в пещере на берегу Аблаха. Пещер там имелось несколько, однако она никогда в них не заглядывала, опасаясь приступа клаустрофобии, — что, разумеется, и было основным затруднением, сопряженным с осуществлением идеи пещерной жизни.

Помимо них имелась еще стоявшая на берегу каменная хижина («рыбачья лачуга» — так обозначил ее однажды с видом всезнайки Ессвис). Двери лачуги, повидавшей не один шторм, подгнили и истончились до того, что раскачивались на ветру, как занавески; окна отсутствовали, омерзительный пол был заляпан дегтем и усеян разложившимся овечьим пометом. Однако главное неудобство обитания в этом домишке составлял прикрепленный к его полу болтами чугунный механизм — здоровенный, величиной с корову, — предназначенный для выволакиванья на берег рыбацких суденышек. Весьма неудобно получится, если она разляжется, голая, в углу хижины и заснет, а туда вдруг ввалится целый экипаж рыбаков.

Подумывала Иссерли и о том, чтобы построить себе на одном из утесов пристанище из веток, прибитых к берегу досок и, может быть, больших листов гофрированной жести, которые море нередко выбрасывало на берег. Однако, если на земле фермы появится новая хибарка, Ессвис наверняка обнаружит ее, особенно после исчезновения Иссерли и поисков, которые он вслед за этим предпримет. А как только «Корпорация Весса» узнает о ее побеге, Ессвис получит приказ, в содержании коего Иссерли не сомневалась.

Она помрачнела, снова вспомнив о полиции. Позволить, чтобы полицейские остановили ее, Иссерли не могла, потому что машина у нее была изукрашена неоплаченными стикерами дорожного налога, а водительских прав она не имела. Ей необходимо найти укрытие и перестать на какое-то время разъезжать по дорогам. Задача не так чтобы очень сложная, решить ее будет легко. В конце концов, к А-9 она больше не привязана и может заняться исследованием дорог боковых и окольных, там и машин гораздо меньше и участки еще не вырубленного леса намного длиннее. Она может и на деревьях прятаться — как фазан.

Три дня спустя Иссерли проснулась, сжимая в кулаках какой-то мех, сразу после завершившегося бурным выбросом секреций эротического сна. Мех оказался капюшоном анорака, использовавшегося вместо подушки, когда она спала на заднем сиденье машины. Неудобно там было до ужаса, однако сейчас Иссерли наполняло ощущение причудившегося оргазма, от которого ей хотелось смеяться.

Машина стояла в подобии натуральной перголы, образованной росшими по берегам озера папоротниками. Кончики их ветвей касались окон машины, крошечные птички спрыгивали с ветвей на ее крышу, постукивали коготками по металлу и возвращались назад. Невидимые существа — возможно, утки или лебеди — копошились где-то рядышком в неподвижной воде, особенно поздними вечерами. Сверху это место было так плотно закрыто ветвями, что снежинки никогда не достигали здесь земли, а солнечный свет пробивался сюда скорее отраженным от озера, чем прошедшим сквозь кроны деревьев.

Так или иначе, пергола была укрытием настолько хорошим, что Иссерли, заехав в нее пару дней назад, обнаружила здесь и еще одну машину. По счастью, брошенную. От машины остались одни обглодки: выпотрошенные, бесколесные, покрытые ржавчиной всевозможных лесных оттенков и поросшие мхом. Иссерли поставила рядом с ней свою — получилась дополнительная маскировка.

Что и говорить, первая ночь далась ей тяжело. Заднее сиденье было всего на несколько дюймов короче нее, но эти отсутствующие дюймы создавали жестокие трудности для ее тела. Однако Иссерли их пережила и в следующие две ночи чувствовала себя немного лучше.

Спать в машине ей не хотелось, но выбора, пока она не нашла себе другой приют, у нее не было. Конечно, мысль о том, чтобы заночевать под звездами, свернувшись на каком-нибудь поле в клубочек, была и дерзкой, и весьма романтичной, однако Иссерли знала, что на следующий же день тело покарает ее за такую вольность. Она нуждалась в постели или, по крайней мере, в какой-то мягкой лежанке. Заднее сиденье машины было, во всяком случае, пухлым и гладким. И если утром она обнаруживала, проснувшись, что нажила за ночь серьезные неприятности, то все-таки могла подняться, ухватившись за подголовники передних сидений и подтянувшись.

Идеальным местом для сна, совершенным жилищем, которое она избрала бы, если б в ее распоряжение предоставили все дома мира, был заброшенный маяк. Но разве маяки забрасывают? Хорошо бы. Маяки стоят на самом краешке земли, перед открытым морем, и шпили их почти достают до облаков. Иссерли могла представить себе, как она живет на верху маяка, спит на мягком матрасе и ее со всех сторон окружают окна. Пропускающие в комнату солнце, едва оно восходит.

Однако сейчас она лежала почти на земле, ослабевшая от голода. Нужно будет что-нибудь съесть сегодня, что-то более существенное, чем сырая репа, которую она позапрошлой ночью украла с поля.

Покончив с разминкой, Иссерли зашла в мелкую ледяную воду озера и омылась. Потом побрилась, держа зеркальце в одной руке, а лезвие бритвы в другой, смывая с него шампунную пену мерцающей водой. Оставалось надеяться, что шампунь не причинит никакого вреда обитателям озера. Несколько капель синтетического мыла на такой огромный резервуар естественной чистоты сильно испортить ее не смогут, верно?

Чтобы впервые за время бегства с фермы поесть горячего, Иссерли поехала к знакомой заправочной станции, где покупала когда-то бензин.

Еще придет день, когда она одолеет свои страхи, заедет в большой город, поставит машину среди сотен других и войдет в супермаркет, как делают водсели, когда им требуется еда. Но пока до этого далеко. Совсем недавно, проезжая мимо гигантского «Теско», что возвышается на идущем к Абердину А-96, Иссерли загадала, осмелится ли она войти в него. От шоссе до супермаркета было рукой подать, она почти могла заглянуть сквозь тонированные стеклянные двери внутрь магазина. Наверное, этот массивный бетонный амбар был набит изнутри всем, что она когда-либо видела по телевизору, и несметные водсели привередливо копались в этом добре, отпихивая друг друга, норовя заграбастать кусочек повкуснее. Нет, к такому она еще не готова.

На заправочной станции Иссерли купила на двадцать фунтов бензина. А после подошла к металлической с пластмассой витринке самообслуживания, над которой значилось «СЧАСТЛИВОЕ ПУЗИКО®», чтобы выбрать одно из расфасованных, готовых к употреблению мясных блюд. Вариантов имелось три: «Куриный рулет», «Гамбургер» и непонятная «Горячая собака». Завернуты все эти блюда были в белую бумагу, поэтому посмотреть, что там внутри, Иссерли не могла. И выбрала «Куриный рулет». Она слышала по телевизору, что «Гамбургеры» опасны — и даже потенциально смертельны. Уж если «Гамбургер» способен убивать водселей, лучше даже не думать, что может он сделать с ней. Ну а «Горячая собака»… не странно ли — потратить столько сил на спасение от смерти одной собаки, а через несколько дней съесть другую?

Взяв бумажную коробочку, Иссерли сунула ее в микроволновую печь, нажала, следуя инструкции, несколько кнопок. Через сорок пять секунд испускавший горячий парок «Куриный рулет» снова лежал на ее ладони.

Через сорок пять минут она стояла, скорчившись, в траве за солтбернской парковкой и тужилась, пытаясь опорожнить желудок. Рот ее был растянут во всю ширину, с кончика языка капала слюна, но, когда струя рвоты, наконец, рванулась наружу, то ударила она в нос, извергаясь, точно газированная подлива, брызгами и пузырями из узких ноздрей. С минуту Иссерли думала, что задохнется до смерти или блевотина прожжет себе путь через слезные протоки и польется из глаз. Впрочем, то были панические заблуждения, а спазмы вскоре утихли.

Когда все закончилась, Иссерли дрожащими руками свинтила крышечку с большой бутылки «Аква Вита» — воды, надо полагать. Бутылку она купила вместе с «Куриным рулетом», просто на случай, если незнакомая еда не пойдет ей впрок. Она сильно подозревала, что так и будет, однако решила дать «рулету» честный шанс. Загадку безопасной еды сегодня разрешить не удалось. Пробы и ошибки позволят ей понять, чем она может питаться без риска для жизни. Пока же она присосалась к пластиковому горлышку бутылки, глотая успокоительно чистую жидкость.

С голода она не помрет. В полях растет картошка; фермеры рассыпают по ним репу для овец; на деревьях вызревают яблоки. Все это вполне пригодно для потребления человеком, что и доказывают каждодневно мужчины фермы Аблах, сходясь в столовку. Пища, конечно, скудноватая, но выжить поможет. А со временем ей удастся отыскать и продукты, которых она пока и представить-то себе не может, еду, которая напомнит деликатесы ее детства, позволит ощутить истому, довольство, сытость.

Где-то здесь она есть, в этом Иссерли не сомневалась.

Ведя машину назад, к своему укрытию, Иссерли с испугом увидела на узкой лесной дороге водселя, который, беспорядочно размахивая руками, призывал ее остановиться. Не полицейский — стопщик, очень взволнованный, почти приплясывавший посреди дороги. Иссерли попыталась объехать его, однако он прыгнул ей чуть ли не под колеса, растопырив руки и заставив ее нажать на тормоз.

Экземпляр оказался крупным, молодым, из-под его кожаной куртки выпирали великолепные мускулы, но вот лицо у него было совершенно ошалелое.

— Простите! Простите! — вскрикивал он, лупя ладонями по капоту и не сводя с Иссерли умоляющих глаз. — Мне позарез нужно было вас тормознуть!

— Прошу вас, освободите дорогу! — крикнула она сквозь ветровое стекло и, пытаясь напугать его, снова включила двигатель. — Я не беру пассажиров!

— Моя малышка рожает! — взревел он в ответ, указав толстой рукой в какую-то не видимую за лесом точку. — Ради бога! Я уже сто пятьдесят гребаных миль отмахал, осталось всего пять!

— Я не могу вам помочь! — крикнула Иссерли.

— Иисус задолбанный Христос! — скривился он и хлопнул себя ладонью в лоб. — Да я вас пальцем не трону! Просто сидеть буду и все! Хотите, свяжите меня и нож к горлу приставьте. Что хотите делайте, — моя малышка рожает! Я стану отцом!

Поняв, что он от нее не отстанет, Иссерли открыла пассажирскую дверцу и впустила его в машину.

— Спасибо, — смиренно поблагодарил он. — Вы человек что надо.

Шона, думал он. Держись, Шона.

Иссерли не ответила, но рывком, так что заскрежетала коробка передач, сдернула машину с места. Пять миль и она от него избавится. И если она будет молчать, возможно, и он тарахтеть не станет.

Через несколько секунд водсель хрипло произнес:

— Сказать вам не могу, как для меня это важно.

— Все в порядке, — отозвалась, не отрывая взгляд от дороги, Иссерли. — Вы только не мешайте мне машину вести.

— Я ее так люблю, — сказал он.

— И хорошо, — согласилась Иссерли.

— Она позвонила мне нынче ночью, когда я уже спать завалился, на моей буровой, сечете? «Джимми, — говорит, — у меня схватки начались. На неделю раньше. Я понимаю, до дома добраться ты не успеешь. Ну, хоть знать будешь.» Я из моей буровой вылетел, как ракета!

— Правильно, — сказала Иссерли.

Пауза. Машина тащилась по дороге на обычной ее скорости в сорок пять миль. Иссерли, правда, казалось, будто деревья пролетают по обе стороны от нее, сливаясь одно с другим, — впрочем, и она не могла не признать, что пустая дорога впереди выглядит почти неподвижной.

— А вы не можете ехать малость пошибче? — спросил, наконец, водсель.

— Еду, как умею, — огрызнулась Иссерли. И тем не менее, надавила ногой на педаль акселератора. А затем, чтобы отвлечь его от мыслей о скорости, спросила: — Это ваш первый ребенок?

— Ага! Ага! — восторженно подтвердил он. И, глубоко вздохнув: — Бессмертие.

— Прошу прощения?

— Бессмертие. Вот что это такое, сечете? Бесконечная цепь младенцев, сквозь всю историю, сечете? Всякий там треп насчет загробной жизни это, по-моему, чушь собачья. Вот вы в нее верите?

Выговор у него был такой, что Иссерли удавалось расшифровывать лишь отдельные ключевые слова, а последний вопрос и вовсе остался для нее непонятным.

— Не знаю, — ответила она.

Но его было уже не остановить. Судя по всему, водселя этот вопрос волновал — даром, что сам же он его и задал.

— Свободная Церковь говорит, мой мальчонка ублюдком будет, — пожаловался он, — потому как мы с малышкой не обженились. Ну что это за херотень, а? Пещерные чуваки, сечете?

Иссерли, поразмыслив с секунду, улыбнулась и покачала головой, смирясь со своим поражением.

— Я почти ни слова не поняла, — призналась она.

— Вы сами-то какой веры? — немедля спросил он.

— Никакой, — ответила Иссерли.

— Ладно, а предки ваши?

Она на мгновенье задумалась.

— Там, откуда я родом, — сказала она, осторожно подбирая слова, — вера… умерла.

Водсель сочувственно похмыкал и продолжил свои невразумительные речи, а между тем, лес вокруг все густел.

— Вот переселение душ это по мне, — постаравшись справиться с возбуждением, сказал он. — Шона — моя малышка — говорит, что и оно тоже фигня, а по-моему, чего-то тут есть. Душа, она ж у всего имеется, и убить ее — хрен получится. Опять же, почему не дать человеку еще один шанс, глядишь, он во второй раз и лучше управится.

Водсель рассмеялся — громко, нарочито, словно приглашая Иссерли присоединиться к нему.

— Кто знает, а? Может, я тогда женщиной стану или зверушкой какой!

Дорога повернула, машина начала, набирая скорость, спускаться в маленькую лощину, Иссерли нажала на тормоз, одновременно крутнув руль. И тут, без всякого предупреждения, дребезжанье вернулось в шасси, — куда более громкое, чем прежде, — и машину затрясло. А еще через миг, она достигла конца спуска и ее заблокированные колеса вылетели на пленку серого ледка.

Почти как во сне Иссерли почувствовала, что машину, расставшуюся с бетоном и создаваемым им трением, просто несет, словно по воде или по воздуху. Две больших мужских руки накрыли ее вцепившиеся в руль пальцы, помогли вывернуть его, но это ничего не изменило. Машина сорвалась с края дороги и с треском врезалась в дерево.

Сознание Иссерли потеряла лишь на секунду, так ей, во всяком случае, показалось. Душа ее возвратилась в тело с высоты, как бывало, когда она пронзала водселя иглами. Разница состояла лишь в том, что удар, с которым душа вошла в тело, показался Иссерли более слабым, чем прежние, привычные. Дышала она без труда, сердце не колотилось. Только лес представлялся ей почти сверхъестественно ярким — впрочем, вскоре она поняла, что и очки ее и ветровое стекло машины исчезли.

Она опустила взгляд вниз. Зеленый вельвет брюк был осыпан осколками стекла и пропитан темной кровью, а место коленей занимал большой клин искореженного металла. Боли она почти не испытывала — наверное, потому, догадалась Иссерли, что у нее перебит позвоночник. Полумесяц руля глубоко вошел в ее грудь, защитившую верхнюю часть тела. Зато шея чувствовала себя куда лучше, чем во все последние годы и осознание этого исторгло из груди Иссерли истерическое рыдание, в котором смех смешался с горечью. Под ее блузкой и свитером Пеннингтона стекало по животу в пах что-то теплое и студенистое. Иссерли задрожала от омерзения и страха.

Водселя рядом с ней не было. Он вылетел через ветровое стекло. А тело его Иссерли со своего места увидеть не могла.

Лоскут, отодранный от одной из ее штанин, вдруг начал подрагивать, да еще и с каким-то причмокиванием. Иссерли, хоть на нее и накатила жуткая тошнота, заставила себя оглядеться вокруг. Из обшивки пассажирского сиденья торчали иглы икпатуа. Неправильное срабатывание. Понимая, что это нелепо, Иссерли все же слабо пристукнула окровавленным кулаком по краю сиденья, пытаясь заставить иглы втянуться в него. Они не втянулись.

Внезапно на дороге за ее спиной со скрежетом затормозила машина, хлопнула дверца. Торопливо застучали по гравию шаги.

Иссерли почти машинально потянулась к бардачку, выхватила из него первые попавшиеся под руку очки, насадила их на нос и тут же наполовину ослепла: ну конечно, в очки были вставлены диоптрийные линзы, а не простые стекла.

Чье-то тело нависло над ней, склонившись к водительскому окну: небольшое, с окутанным розовой дымкой горлом, в яркой желтой одежде и с ореолом темных волос.

— Как вы? — спросил дрожащий голос — голос самки.

Иссерли беспомощно усмехнулась, отчего из одной ее ноздри выплеснулась струйка какой-то влаги. Она стерла влагу запястьем, удивленно дрогнув оттого, что увидела свою искаженную увеличением руку и ощутила кожей щеки непривычный шерстяной щекоток.

— Не шевелитесь, — сказал ставший более твердым голос самки. — Я вызову помощь. Вы просто сидите.

Иссерли усмехнулась снова и на этот раз другая женщина поддержала ее нервным шипящим смешком.

Размазанное красочное пятно упорхнуло из поля зрения Иссерли, она услышала, как где-то перед машиной захрустели сучья. Потом женский голос вернулся к ней — более громким, почти деловитым.

— Это… ваш муж? — спросил он, долетев, показалось Иссерли, откуда-то издалека.

— Пассажир, — ответила Иссерли. — Я его не знала.

— Он жив, — сказала женщина. — Дышит.

Иссерли откинула голову на сиденье и сама глубоко вздохнула, пытаясь понять, как она относится к тому, что водсель уцелел.

— Возьмите его с собой, пожалуйста, — миг спустя попросила она.

— Я не могу, — сказала женщина. — Лучше дождаться скорой.

— Пожалуйста, прошу вас, возьмите, — произнесла Иссерли и прищурилась, пытаясь найти ее в зеленом и буром тумане.

— Нет, правда же, не могу, — стояла на своем женщина, уже совсем успокоившаяся. — У него, наверное, позвоночник поврежден. Ему необходима помощь специалистов.

— Я боюсь, что моя машина загорится, — сказала Иссерли.

— Не загорится, — ответила женщина. — Не надо паниковать. Просто сидите спокойно. Все обойдется.

— По крайней мере, бумажник его возьмите, — взмолилась Иссерли. — Хотя бы узнаете, кто он.

Сучья захрустели снова, поплыли, возвращаясь в поле зрения Иссерли, яркие краски. В оставшейся от водительского окна дыре появилась женщина. Теплая, маленькая ладонь легла на шею Иссерли.

— Послушайте, мне придется оставить вас ненадолго, найти телефон. Я вернусь, как только смогу дозвониться до скорой, ладно?

— Спасибо, — сказала Иссерли. Краем глаза она уловила промельк бледных ключиц, округлость груди под персиковой курткой, — это женщина наклонилась над ее плечом, чтобы взять что-то с заднего сиденья.

— Больница совсем рядом, — уверила она Иссерли. — Вас туда мигом доставят.

Иссерли снова ощутила на себе теплые ладони и поняла — с запозданием, — что от ее тела веет едва ли не стужей. Женщина обвернула ее в анорак, заботливо подоткнув края куртки под плечи.

— Все обойдется, договорились?

— Договорились, — кивнула Иссерли. — Спасибо.

Женщина исчезла, а вскоре затих вдали и рокот ее машины.

Иссерли сняла очки, уронила их себе на бедра, услышала как звякнули под их ударом осколки ветрового стекла. Она поморгала, не понимая, почему все, что видят ее глаза, остается размытым. Потом по щекам ее потекли слезы и вид за исчезнувшим стеклом прояснился.

Она провела ладонью по приборной доске, к которой Инс, монтируя механизм икпатуа, добавил еще одно небольшое изменение исходной ее конструкции: кнопку авиира. В отличие от первого механизма, содержавшего хрупкую электронику и гидравлику, и теперь явно вышедшего из строя, кнопка на приборной доске соединялась с цилиндриком одной только прямой, прочной трубкой, ожидавшей лишь возможности впрыснуть в маслянистую жидкость кое-что ей решительно чуждое.

После этого авиир обратил бы ее машину, саму Иссерли и изрядное количество почвы вокруг в мельчайшие из вообразимых частички. Взрыв вырыл бы в земле воронку таких размеров и глубины, какие мог создать упавший сюда метеорит.

А она? Где окажется она?

Атомы, бывшие ею, смешаются с кислородом и водородом воздуха. Вместо того, чтобы закончить погребением в земле, она станет частью неба: вот так к этому и относись. По прошествии времени ее незримые останки сольются со всеми чудесами, какие творятся под солнцем. В снегопад она будет частью его, тихо падающей на землю и поднимающейся при таянье снега. В дождь будет плыть по разноцветной дуге, что раскинется от фьорда до суши. Она будет помогать укутывать поля в туман, всегда, однако же, оставаясь видимой звездам. Будет жить вечно. И чтобы достичь этого, довольно лишь храбрости, потребной для нажатия одной-единственной кнопки, и веры в исправность ее подключения.

Иссерли протянула к ней дрожащую руку.

— Ну вот и я, — сказала она.