Владимир Малик широко известен читателям как автор захватывающих произведений на историческую тему. Наивысшим его творческим достижением являются «Посол Урус-шайтана» (1968), «Фирман султана» (1969), «Чёрный всадник» (1976), «Шёлковый шнурок» (1977), которые при переиздании были объединены в тетралогию «Тайный посол», а также роман «Князь Кий» (1982). За эти произведения писателю была присуждена литературная премия имени Леси Украинки 1983 года, что свидетельствует о признании его заслуг в разработке героико-патриотической тематики.

Одной из характерных черт В. Малика как исторического романиста является то, что он обращается к важным, сложным и недостаточно изученным событиям прошлого, которые играли особую роль в исторической судьбе народа. Так, в тетралогии «Тайный посол» изображается русско-турецкая война 1677–1681 годов — героическая оборона Чигирина, куда два года подряд приходила огромная турецко-татарская армия, битва на Бужинском поле, поход запорожских казаков под руководством Ивана Сирко в Крым, Бахчисарайский мир, а также — австро-турецкая война 1683 года, в частности оборона Вены, в которой принимало участие украинское войско под руководством полковника Семена Палия. В этом произведении впервые в нашей литературе с эпической широтой освещена борьба украинского, русского, болгарского, польского, австрийского и других народов Восточной и Центральной Европы против агрессии Османской империи.

В романе «Князь Кий» писатель воспроизводит ещё большую старину, показывает времена, когда отдельные восточнославянские племена под натиском кочевников начали объединяться и создавать свою державу, которая позднее стала называться Русью или Киевской Русью.

Не стал исключением и новый роман В. Малика «Князь Игорь» («Червлёные щиты»). В нём изображаются важные события конца XII столетия, когда наши предки, отстаивая право на жизнь, вели героическую борьбу с многочисленными половецкими ордами, которые с юга и востока наседали на Русскую землю. Главным сюжетным узлом романа — и это придаёт ему особенный интерес — является трагический поход Новгород-Северского князя Игоря Святославича на половцев в 1185 году, о котором рассказывается во всемирно известном художественном памятнике нашей древней литературы — «Слово о полку Игоревом». Используя «Слово», летописи и другие исторические источники, а также самые новейшие исследования советских историков, писатель поставил себе цель объединить общеизвестные, но сложные и запутанные исторические события в единый, стройный и целостный сюжет, развернуть его в пространстве и времени, наполнить полнокровными картинами жизни, биографиями людей, конкретными реалиями эпохи. И пожалуй наибольшей ответственностью в этом произведении видится попытка воссоздать образ автора «Слова о полку Игоревом» — гениального поэта, мудрого человека, великого гражданина Русской державы. Предлагая свои художественные гипотезы, писатель одновременно выступает в роли историка, исследователя и интерпретатора «Слова».

События, описанные в романе, длятся недолго — с февраля 1184 по июль 1185 года, те есть неполных полтора года. Писатель показывает канун похода Игоря, детально описывает сам поход, бои на речках Сюурлий и Каяле, поражение северских войск, плен и бегство князя из плена. Следует подчеркнуть, что автор строго придерживается исторических фактов, что основу сюжета составляют события, изображённые в летописях и в «Слове».

В те времена половцы были могучей военной силой, которая серьёзно угрожала не только Руси, но и другим европейским державам. В начале XII столетия русским князьям, в том числе Владимиру Мономаху, удалось одержать ряд крупных побед над ними, но с середины столетия кочевники всё чаще начали нападать на Русскую землю. О том, какими опустошительными были эти нападения, есть много свидетельств в летописях. Вот к примеру одно из них: «Как начнёт смерд пахать, приедет половчанин, ударит его стрелою и коня заберёт и поедет в село, возьмёт жену его и детей, и всё имущество».

Борьба с половецкой угрозой усложнялась тем, что на Руси продолжался процесс децентрализации власти: некогда единая держава распалась на ряд отдельных княжеств, князья жаждали политической независимости и выходили из-под влияния «золотого киевского стола». Князья враждовали между собой и часто вели братоубийственные войны во имя своих эгоистических интересов. Свидетельством этому была продолжительная вражда между наследниками Владимира Мономаха и Олега Святославича — Мономаховичами и Ольговичами, которые на протяжении целого столетия вели между собой постоянные войны, разоряя Русскую землю. При этом они нередко пользовались помощью половцев, чем ещё больше усиливали страдания народа. Особенно тесной дружбой с половцами отличались Ольговичи — чернигово-северские князья, к которым принадлежал и Игорь. Пожалуй, не без оснований Игорева деда — Олега Святославича автор «Слова» называет Олегом Гориславичем.

1181 году произошло событие, которое на некоторое время привело к примирению враждующие династии. После яростных боев за великокняжеский стол богатое и влиятельное киевское боярство, которому надоели беспрерывные войны, подрывавшие его благосостояние, передало верховную власть двум князьям-соперникам: Ольговичу — Святославу Всеволодовичу и Мономаховичу — Рюрику Ростиславичу. Первый начал княжить в Киеве, а второй — «взял всю Руску землю», то есть — земли Киевского княжества, основав свою резиденцию в двадцати верстах от столицы на реке Ирпене. Такой дуумвират, хотя и не очень сильный, дал на какое-то время позитивный результат в деле организации общих действий против кочевников. Проведённые Святославом и Рюриком вместе с другими князьями походы были успешными, победными и ощутимо подорвали вражеские силы.

Эти победы наглядно показали, что для защиты Русской земли необходимы коллективные усилия, что для успешной борьбы с половцами необходимо не распылять силы народа, а объединять их. К превеликому сожалению, эту, казалось бы, простую истину в то время осознавали только отдельные передовые люди, а большинство князей, заботясь о своих местных интересах, неохотно шли на такое объединение.

Не понимал этого и Новгород-Северский князь Игорь. Ему ни с кем не хотелось делиться славой победителя, он желал сам «испити шоломом синього Дону». Такая неразумная позиция привела к печальнейшим результатам: северское войско было разгромлено, князья оказались в плену и, самое главное, широко распахнулись для врагов ворота на Русь.

В своём романе «Червлёные щиты» В. Малик воспроизводит те драматические события, когда взаимоотношения между Русью и Полем обострились до предела. За полтора года между враждующими сторонами произошло восемь или девять крупных кровопролитных схваток и среди них одна такая, которой, по словам автора «Слова», ещё не видано было на Руси, — поражение на Каяле, полный разгром всей воинской силы целого княжества.

Почему-то кое-кто считает, что это было незначительное событие, о котором мы помним только потому, что оно легло в основу гениального «Слова о полку Игоревом». Однако современники так не считали. После побоища на Каяле половцы, как весеннее половодье, хлынули с огнём и мечом на Переяславское и Новгород-Северское княжества. Смертельная опасность нависла также над Киевом и Черниговом. Великий патриот и гениальный поэт взялся за перо, чтобы призвать князей к единству перед лицом грозного бедствия. Тысячные дружины многих князей пришли на Днепр, чтобы защитить Киев и Переяславль, а полки Святослава спасли Северщину.

Эти исторические события являются сюжетной и идейной основой романа. Скупые летописные данные писатель развернул в широкие эпические картины, создав очень яркие и полнокровные образы исторических деятелей, а также вымышленных персонажей. Действие происходит в княжеских палатах и хатах смердов, на полях брани и на хлебном поле, на городских майданах и в половецких юртах. Перед нами проходят многочисленные образы князей, бояр, дружинников, смердов, половецких ханов и простых затурканных кочевников. В романе правдиво передаётся суровый колорит эпохи, классовое расслоение феодального общества, показывается образ жизни того времени, раскрывается великая жизненная сила трудолюбивого и талантливого народа, который выстоял и не сломился под тяжестью неисчислимых страданий. На страницах романа ощущается гул героической борьбы с дикими ордами за право жить, за человеческое достоинство, за честь и свободу Русской земли.

Из исторических личностей наиболее полно вырисовывается Игорь Святославич — главный герой «Слова». Перед нами встаёт образ русского князя как государственного деятеля и простого человека. Мы видим его в общении с князьями, боярами, дружинниками, с женой Ярославной и детьми. И многое в нём вызывает симпатию. Однако Игорь — сын своего времени, и в его характере много также негативных черт. Он часто совершает опрометчивые поступки, которые наносят ущерб общему делу, бывает несправедлив и даже жесток к своим подневольным. Его сепаратный поход на половцев обернулся настоящим горем для всей Русской земли.

Через весь роман проходит образ выдуманного персонажа Ждана, в судьбе которого, можно сказать, воплощается судьба всего трудового народа. Ему пришлось испытать многое: и ужасы половецкого плена, и тяжкий труд, и горечь поражения. Но он с честью проходит все испытания, сохранив в себе силы, чтобы вновь жить и защищать родную землю от врагов.

Большой интерес вызывает образ поэта, выходца из простого народа, а затем — боярина Славуты, который после неудачного похода Игоря написал снискавшую славу поэму «Слово о полку Игоревом». Нет никакого сомнения в том, что образ автора «Слова» было сложнейшим творческим замыслом Владимира Малика. В науке до сих пор продолжается дискуссия о том, кем был автор «Слова», какому князю служил, был ли он участником похода, когда писал поэму. Следует отдать должное писателю: его ответы на эти да и на другие вопросы основываются на солидных научных концепциях и серьёзных возражений не вызывают. Конечно, историки, приверженцы других гипотез, могут найти какие-либо противоречия в трактовке образа автора «Слова», но перед читателем он предстаёт живым человеком со своей биографией, своим характером, своим духовным миром. Писатель достаточно убедительно показал, как из мальчика-сироты Славута вырос в талантливого дружинного поэта-песенника, мудрого книжника, образованнейшего человека своего времени. Будучи дальновидным политическим деятелем и пламенным патриотом, он видел угрозу Русской земле и силой художественного слова старался повлиять на современников, чтобы предотвратить её. В этом — основная идея и основной пафос созданного им «Слова о полку Игоревом».

В романе Владимира Малика неизменно присутствует ещё один образ, на котором хотелось бы остановиться, — это образ червлёных щитов как символ родной земли и общности всех живых сил народа перед лицом смертельной опасности. Счастливо найденный восемьсот лет назад гениальным поэтом, этот образ, использованный в романе современным писателем, и сегодня волнует наши сердца, как волновал он далёких предков, и сегодня легко воспринимается как олицетворение извечной идеи защиты Отечества. Могучими и неодолимыми кажутся нам витязи с червлёными щитами — стародавние русичи, которые могли ошибаться, но всегда смело, мужественно становились против врага, чтобы чужеземная сабля не рассекла тонкой нити жизни народа, которая соединяет его прошлое, настоящее и будущее.

Месяц февраль года 1184-го выдался на Посулье, как и по всем Русским и Половецким землям, снежным и суровым. Реки и озера сковало прочным ледяным панцирем; под толстым покровом ослепительного белого снега лежали степи мёртвые, безмолвные, а сосновые боры, дубовые и берёзовые рощи, освещённые белёсым солнцем, казалось, дремали в холодном тихом сне.

Лишь звери да птицы нарушали иногда эту застывшую морозную тишину… То вдали на горизонте загудит мёрзлая земля под копытами тарпанов, которые вздымая снеговые вихри, мчатся неведомо куда, то послышится из глубокого оврага волчий вой или вдруг с голубого неба со свистом ринется вниз на добычу остроглазый сокол.

Вот в такой морозный солнечный день по заснеженной равнине, что раскинулась между реками Хоролом и Сулой, медленно ехали на запад, из Половецкой земли в Русскую, два всадника — старый и молодой. Оба в латаных, ношеных-переношенных, но тёплых — шерстью внутрь и наружу — половецких кожухах до колен, в мохнатых бараньих шапках и стоптанных чириках из овчины, подшитых грубым войлоком. Их кони были худые, измученные и из последних сил, едва волоча ноги, брели по глубокому снегу.

Один из всадников, что постарше, седобородый, тяжело дышал. Он то и дело хватался за грудь и натужно закатывался хриплым кашлем. Младший ехал рядом и бережно поддерживал своего спутника, чтобы тот не упал с коня. А когда тот начинал задыхаться и закатывал глаза, шептал в отчаянии:

— Погоди, отче, не помирай!.. Скоро-скоро Сула… А на той стороне — Русская земля… Там уже свои люди, не дадут пропасть… Доберёмся до дому… На Сейм…

Когда старшему становилось немного легче, он вялой рукой сбрасывал с бороды иней, с натугой горестно отвечал:

— До дому, говоришь?.. Не доберусь уже я до дому… Чувствую, как в груди печёт и холодеют ноги… Клятые половецкие степи все соки высосали… Три года неволи, мытарств, голода да побоев, сам видишь, дали себя знать!.. Ведь был я как дуб крепок, а стал словно высохшая былинка… Тоска сердце источила, как железо — ржа… По спаленной хате, по зарубленным деткам малым… По нашей матери, где-то в басурманском полоне безутешно проливающей слезы, и, если жива, по Насте — сестрице твоей, которая, как говорят, наложницей стала у поганина[1]… Один ты у меня остался, Жданко… Ведь без вести пропал братец твой Иван… Одна моя надежда — ты… Ты должон добраться на землю родную, пустить свои корни… Чтобы род наш не перевёлся…

Ждан испуганно глянул на отца, в голосе которого звучали страдание и обречённость. Сказал нарочито бодрым голосом:

— Вместе доберёмся, отче! Вместе!.. Вот вскоре и Лубен или Ромен… Или выйдем на какой другой городок на Суле… Там обогреемся, подкормимся — и дальше в путь. До дому!

Отец не ответил, только уныло покачал головой и опять схватился за грудь, забился, затрясся в кашле, и Ждан сильнее прижал к себе его локоть. Стал понукать усталых коней.

Зимний день короток. Солнце быстро опускалось за далёкий багровый горизонт. А Сулы всё не видно и не видно. Неужели ещё одну ужасную студёную ночь доведётся провести в снеговом сугробе? Но выдержит ли отец?..

Юноша поднялся на стременах. Воспалёнными глазами напряжённо всмотрелся в морозную дымку. Лицо его, измождённое и тёмное, задубело на холодном солнце и жгучих морозных ветрах. Русая поросль на щеках и подбородке от инея и снега казалась почти седой.

Он напряг зрение, надеясь на высоком правом берегу Сулы высмотреть крепость или хотя бы какое-нибудь жилье. Но только слепит солнце, бьющее прямо в лицо, и острые кристаллики снега высекают из глаз слезы. Впереди всё мерцает, играет радужными цветами. Небо сливается с землёй. Ничего не видать!..

В сердце юноши закралась смертельная тревога. Неужели сбились с пути? От Хорола до Сулы вёрст тридцать. Пора бы уже выйти им на окраинное порубежье! А его всё нет и нет… Ждан тяжело вздохнул, есть от чего прийти в отчаяние!..

Сегодня десятый день их побега из далёкой Половецкой земли. Перед внутренним взором Ждана проплывают события последних трёх лет, когда на Посемье напала орда хана Кзы. Половцы[2] разоряли, опустошали села — старых и малых убивали, а взрослых угоняли в неволю.

Им с отцом посчастливилось: они оказались вместе в кочевье половца Секен-бея. А вот мать и сестру с ними разлучили и погнали куда-то дальше. Жизнь подневольная — хуже собачьей. У кого дома остался кто-то из состоятельных родичей, тех выкупили. У них же не было ни родичей, ни достатка, и их некому было выкупать. Они стали рабами навечно. Пасли табуны коней, отары овец, стада верблюдов и другой скотины, обрабатывали бахчи бея, заготавливали на зиму дрова, шили одежду и обувь, чинили вежи[3], валяли войлок, вымачивали шкуры и выполняли десятки других работ. И всё это время, где бы ни были и что бы ни делали, думали о побеге.

Конечно, убегать легче летом, когда тепло и когда каждый кустик тебя спрячет и пустит переночевать. Но летом стража с пленников не спускала глаз, а в голой степи, что разделяла Половецкую и Русскую земли, постоянно рыскала конная сторожа, которая охраняла половецкое пограничье от нападения русских князей и вылавливала беглецов. Многие несчастливцы попадали в их руки, и тогда им выкалывали или выжигали один глаз, отрезали ухо или раскалённым железом ставили на щеке тамгу[4].

Вот почему они решили не рисковать летом. Надёжнее бежать зимой. Когда завоют метели и степь занесёт снегом, когда ударят морозы и половцы ослабляют внимание, а порой и совсем не стерегут невольников. Кто, мол, отважится бежать в скованную ледяным панцирем заснеженную пустыню? Сделаешь всего несколько шагов — и следы мигом выдадут тебя. А смельчака в пути поджидают и лютые морозы, и голод, и волчьи стаи. Да и половецкие разъезды легко могут заметить… Поэтому почти не бывало такого, чтобы кто-нибудь убежал зимой.

К побегу готовились долго и старательно: сэкономили и запасли харчей, починили одежду и обувь, раздобыли две тёплые кошмы[5], чтобы спать в снегу, насушили трут для разжигания огня, выбрали в табуне, за которым долго приглядывали, самых выносливых лошадей, и однажды ночью, когда разыгралась метель, тронулись в путь. Снег сразу замёл следы, и, никем не замеченные, они помчались по берегу реки, а под утро перемахнули по льду на другую сторону. Там, в поросшей лесом низине, пустили пастись лошадей, которые, как и их дикие родичи-тарпаны, умели добывать себе корм зимой из-под снега, разгребая его копытами. Беглецы немного подремали в сугробе, закутавшись по половецкому обычаю в кошму, а потом снова поспешили в дальний путь.

Пять суток не утихала вьюга — занесла все следы, все степные стежки-дорожки. Ехать стало тяжело. Кони начали терять силы. Плелись еле-еле. Зато ни погони, ни случайной встречи с половецким разъездом. И в сердцах беглецов укрепилась надежда на спасение.

Если бы только не болезнь отца!

Позади трёхлетние мытарства и суровые испытания последних дней. Но зато впереди вот-вот должны показаться окраинные земли Руси… Там свои люди, там спасение!

Ждан вдруг увидел, как отец резко покачнулся и медленно начал клониться к шее коня.

— Отче, держись, родимый! — крикнул встревоженно. Быстро заговорил, убеждая не только его, но и себя. — Уже совсем близко! Там вот будет и лес, и широкая долина! А за нею — холмы… Наверно, скоро Сула… Ещё малость — и мы выйдем к жилью! Крепись, отче! Ещё немного осталось…

Отец едва поднял голову. На сына невидяще смотрели кроваво-красные, мутные глаза. Черные, запёкшиеся губы с жадностью хватали морозный воздух, а окоченевшие от холода руки выпустили поводья и судорожно мяли кожух возле сердца.

Ждану стало страшно: неужели помирает?

Он в отчаянии снова взглянул вперёд и тут неожиданно для самого себя действительно увидел и заметённый снегом лес, и речную долину, и холмистый противоположный берег, что показался в предвечерней дымке.

— Отче! Сула! — воскликнул громко и хлестнул коней.

Вскоре они въехали в лес и по широкой прогалине начали спускаться к берегу. Вокруг, под снежными шапками, стояли тёмные деревья и разлапистые кусты. Из-под них наползали густые сумерки. Наступал вечер.

Ждан подумал с досадой: «Нет, на ту сторону не успеть. Да и есть ли там поблизости какое-никакое селение или городок? Опять, наверно, придётся — в который раз — ночевать в снежной постели…»

Не о себе он беспокоился. Хотя и холодно — переспит. А отец? Ему сейчас необходима тёплая хата, горячая пища…

Понурив головы устало шагали кони, стрекотала, порхая с ветки на ветку, сорока, а Ждан судорожно искал выход, но ничего придумать не мог. Решил лишь одно: вечером не переправляться через широкую речную пойму, где легко можно провалиться в незамёрзшую полынью, а дождаться утра. Значит, нужно искать безветренное место, разложить костёр и хотя бы отогреть отца.

Вдруг его взгляд остановился на большом сугробе снега, из которого торчал дуплистый осиновый комель. Неужели охотничье зимовье? Он потянул повод влево и остановился на опушке перед полузанесённой снегом землянкой. Всё ещё не веря неожиданной удаче, он стремительно спрыгнул с коня, разгрёб руками снег около дверцы и открыл её. Протиснулся внутрь. Здесь давно никто не жил. Пахло сыростью. Деревянные стены и потолок покрыты изморозью. Посреди землянки, как раз под дымником, чернел выложенный из дикого камня очаг, на котором стоял закопчённый горшок. Вдоль стен виднелись широкие лавки из грубо отёсанных горбылей.

Ждан вышел наружу.

— Отче, слезай! Ведь это — зимовник! Сейчас разожжём огонь, согреемся, чего-нибудь сварим! — голос радостно звенел.

Но отец уже не мог сам сойти с коня. Ждан взял его на руки, внёс в землянку, расстелил кошму на лавке, положил на неё больного.

— Полежи тут пока! Я дров принесу!

Возвратился он с охапкой сухих сосновых веток и смолистых сучков, поломал их на мелкие обломки, чтобы быстрей загорелись. Настругал ножом стружек и наколол лучин, а потом, достав из-за пазухи кремень, кресало и трут, разжёг огонь. Вскоре посреди землянки весело заплясало, загудело пламя. Дым, что поначалу заполнил всё помещение, вскоре нашёл выход через дымник, дышать стало легче.

Ждан ожил, повеселел. Он теперь верил, что скоро отогреет отца, подкрепит горячей пищей, поставит на ноги, и они отправятся завтра дальше в путь. Радуясь своим мыслям, придвинул к огню глиняный горшок, наполненный снегом, внёс торбочку, где ещё оставалось немного пшена, перемешанного с кусочками замороженного мяса, и начал варить кулеш. Коней стреножил и пустил пастись, а после этого заготовил дров на целую ночь.

Не прошло и часа как в землянке стало тепло. Сварилось нехитрое кушанье, и Ждан, подержав горшочек в снегу, чтобы немного остудить горячее пахучее варево, подал его отцу.

— Ешь, отче!

Старик похлебал немного и отложил ложку. Дышал он с трудом, болело в груди, его снова начала трясти лихорадка.

Ждан принялся за кулеш и съел половину. Тёплая, сытная пища разморила юношу, и он прилёг на лавку. Не заметил как и заснул. Разбудил его тихий голос отца:

— Господи Исусе, Матерь Божия, царица небесная, спаси меня или прими мою душу, чтобы больше не мучился! — шептал старик. — И ты, Даждьбоже, и ты, Род, и ты, Велес, тоже спасите меня, изгоните из меня злого духа, что вселился в моё тело, дайте силы добраться до дому и напоследок взглянуть на родные места!..

Ждану стало страшно. Он не шелохнулся, чтобы не прервать отцовской молитвы, его истовой беседы с богами — нынешними, ромейскими, и старыми, праотцовскими. Ведь кто может знать, какие боги настоящие, какие могущественнее — сегодняшние или древние?! Правда, уже все на Руси ходят в церковь и веруют в триединого Бога — Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого. Однако и давним, праотцовским богам многие молятся потихоньку, чтобы никто не услышал и не увидел: за это можно всего своего добра, а то и головы лишиться, если дознается кто из людей власть имущих — поп, посадник, огнищанин[6], боярин или сам князь. Двоеверия не потерпят, особенно попы, они расправляются с двоеверцами беспощадно. Но живучи старые боги: бог солнца — Хорос, или иначе Даждьбог, покровитель русов — Велес, бог весны Ярило, бог ветра — Стрибог, бог грома — Перун… Попы выбрасывали в речки или сжигали на кострах деревянных идолов — изображения этих богов, а в памяти людской самих богов уничтожить не смогли. И хотя минуло уже двести лет, как грозный князь Владимир отрёкся от старых богов и привёз от ромеев новых, как говорили, настоящих, люди от привычных старых богов не отреклись. На праздники до сих пор приносят им требу[7] — ставят в красный угол в горшочках и мисках кутью с узваром, выносят на кладбища душам умерших напитки и яства. В июне месяце в честь Купайлы молодёжь разжигает в лесах возле речек большие костры, веселятся, поют, прыгают через священный огонь, чтобы очиститься от всякой скверны, то есть от нечистых духов, а девушки плетут венки и пускают их по воде, чтобы узнать о своих суженых… И все без исключения — старые и малые, князья и смерды[8] — верят в нечистую силу: чертей, ведьм, ведьмаков, в русалок и лесных нимф, водяников, лесовиков, потерчат[9]. Всех тех, что живут невидимые где-то рядом и могут причинить человеку добро или зло, чаще — зло. Их задабривают, втайне им выносят требу, а если это не помогает, зовут на помощь попа — и тот крестом прогоняет нечистую силу или освящает осквернённое ею жилище или местность…

Ждан тоже верил и в новых, и в старых богов, верил в нечистую силу и не удивился, когда услышал, как отец молится всем этим богам, умоляя их выгнать из больного тела злых духов, поселившихся в нём.

На некоторое время старый затих, а потом тихо позвал:

— Жданко, Жданко!

— Чего тебе?

— Если помру, не оставляй моего тела зверям и хищным птицам на растерзание… Сожги меня тогда… По извечным обычаям племени нашего!

— Не помрёшь, отче… Я буду сидеть возле тебя, пока не поправишься…

Отец на это ничего не ответил, повернулся на другой бок, лицом к стене, и затих.

Ждан долго прислушивался к его тяжёлому, неровному дыханию, а потом заснул.

Когда проснулся, ему показалось, что он спал недолго. Однако огонь успел погаснуть, угли остыли, и в землянке стало холодно. Сквозь щель в двери пробивался узкий жгутик солнечных лучей.

Ждан быстро откинул тёплую кошму, приоткрыл дверцу и выглянул наружу. Над лесом поднималось зимнее солнце. Вот так поспали!

— Уже утро, отче… Как ты себя чувствуешь?

Отец молчал.

— Ты спишь?

Отец и на этот раз не ответил. Ждан кинулся к нему, коснулся руки, лежащей поверх кошмы. Рука была холодная, как лёд.

— Отче! — закричал в отчаянии юноша. — Отче!..

Отец лежал на лавке неестественно прямой и молчаливый. Неподвижные глаза его словно пристально высматривали что-то на закопчённом потолке землянки.

Ждан опустился возле мёртвого на колени и беззвучно заплакал. Теперь он остался один в чужом холодном мире и, хотя ему уже девятнадцать лет, почувствовал себя обиженным, обездоленным сиротой.

Стоял над отцом до тех пор, пока не почувствовал, что замёрз. Поднялся и медленно вышел из землянки. Должен был выполнить последнюю волю Отца — сжечь его на костре.

Сначала по следам в снегу разыскал коней, привёл их к зимовнику. Потом натаскал из леса на поляну большую кучу сушняка и положил на неё отца. Наконец — высек огонь…

Жёлтое, горячее пламя несмело лизнуло смолистые щепки, потом затрещало, забушевало и взмыло высоко вверх, пожирая и корявые сучья, и толстые смолистые ветви, и закоченевшее тело покойника. От костра повеяло нестерпимым жаром. Ждан отступил назад и тяжело опустился на пенёк. Долго так сидел, закаменев. С ужасом смотрел, замирая от горя, как обугливается тело отца. Горячие слезы туманили глаза. Бедный отец! Как он мечтал снова увидеть родину, много раз мысленно летал к ней через беспредельные степи, полноводные реки, через леса и овраги! Надеялся, что хотя бы кто-нибудь из младших детей спасся и пережил лихолетье у добрых людей… Но увы! Боги рассудили иначе и призвали его к себе.

Напугала и вывела его из полузабытья стрела, которая остро свистнула над головой и воткнулась в малиновую груду углей. Он встревоженно оглянулся и вдруг увидел медленно приближающийся к нему большой отряд половцев. Бежать некуда и невозможно. Поздно!

Это был передовой отряд. Вскоре всю поляну заполнили половцы. Впереди на резвых конях сидели два всадника. Судя по богатой одежде и украшениям на конской сбруе не иначе как беи или ханы.

Ждана подвели к ним.

Всадники пристально всматривались в пленённого. Тот, что постарше, не отличался ни ростом, ни статью, ни властным взглядом. Сидел он в седле как-то боком, усталый, отяжелевший. Обрюзгшее лицо — безжизненное, жёлтое. В глазах никаких чувств. Второй, помоложе, сразу привлекал к себе внимание. На нём был добротный дорогой кожух из волчьего меха, лисья шапка с малиновым верхом, он чем-то походил на сильного пса-волкодава. Могучее сложение, большая голова, пронизывающий взгляд быстрых черных глаз, крепкая, уверенно держащая повод рука, крупный, словно клюв, нос посреди опалённого морозом, слегка скуластого лица. Весь облик его дышал необычайной силой и решимостью.

Он некоторое время молча разглядывал юношу, а потом с лёгкой усмешкой простуженным голосом сказал:

— Я Кончак! Ойе!.. Это хан Туглий — славный воитель!.. Слыхал про таких?.. А ты кто, грязная свинья? Урус? Как зовут тебя?

Ждан, и без того потрясённый тем, что произошло с ним сейчас, услыхав, что перед ним сам Кончак, втянул голову в плечи, словно ожидая мгновенного удара. Кто же не слышал про хана Кончака? Вся Русь его знает! Его именем матери пугают детей. Взрослые, услышав о нём, крестятся. И не удивительно: не раз и не два на протяжении десяти-двенадцати лет приходил он с мечом на Переяславскую, Киевскую и Северскую земли и проявлял там неслыханную жестокость. Села и города сжигал, старых и немощных вырезал, сильных угонял в полон, а малолетних детей по его приказу хватали за ножки и били о деревья, о стены домов или просто о землю так, чтобы их головки раскалывались, как тыквы. За время своих опустошительных нападений Кончак разорил почти всё Посулье. Остались лишь укреплённые города Посульской оборонной линии, срубленные ещё Владимиром Святославичем в 988 году, — Воинь в устье Сулы, Рымов, Лукомль, Снепород, Лубен, Кснятин, Сенча, Лохвица, Ромен, Дмитров… Теперь, по всему видать, решил он и до них добраться.

Ждан знал, что Кончак обладал большой силой и непререкаемым влиянием среди половцев. Ему удалось оружием, хитростью, подкупом и уговорами завоевать доверие беев и ханов, собрать под свою руку и сделать зависимыми многие половецкие роды и племена, которые кочевали на широких просторах между Волгой, Днепром и Азовским морем. Даже сильный, надменный хан Кза, который и сам старался возглавить, как говорилось, «диких» половцев, кочующих севернее, наконец был вынужден признать верховенство Кончака.

Ждан чувствовал, как немеют у него ноги и что- то больно давит в груди. Всё пропало! В одно мгновение развеялись его надежды на свободу. Вместо того, чтобы вскоре перейти Сулу и ступить вольным человеком на родную землю, о которой мечтал долгие годы и до которой добирался с такими трудностями, он снова стоит никчёмным рабом, невольником перед самим ханом Кончаком. И тот со злорадной улыбкой на губах ждёт его ответа. А потом, поиграв с ним, как кот с мышью, снова бросит в полон или просто предаст мучительной казни.

— Я Ждан, — выдавил из себя непослушными губами юноша, — урус.

— Судя по следам, которые мы заметили сегодня утром, ты идёшь из половецкой земли… Ты был там в полоне?

— Да.

— Где?

— У Секен-бея, что из племени Кзы.

— Ты умеешь говорить по-нашему…

— Я жил среди половцев три года.

— Вот как. Действительно, за такое время можно выучиться, — согласился Кончак и, заметив на костре обожжённый скелет человека, спросил: — А это кто?

— Это мой отец… Мы вместе бежали. Он заболел в дороге и этой ночью умер.

— Вы с отцом смелые люди. Не каждый отважится зимою бежать через безлюдные заснеженные степи…

— Лучше смерть, чем неволя!

— Ой-бой! Я вижу смелость до сих пор не покинула тебя! Но теперь ты снова невольник, раб!

— Теперь мне всё равно… Вы убьёте меня?

Кончак усмехнулся. Из-под покрытых инеем усов блеснули крепкие белые зубы. Эта усмешка немного скрасила твёрдое суровое лицо.

— Нет, не убьём. Для чего убивать? Мы ещё не ступили на Урускую землю, а уже взяли тебя в добычу. Это хорошая примета!.. Ты был пленником хана Кзы, теперь будешь моим!.. А вот если попробуешь снова бежать, тогда я прикажу ослепить тебя или казнить. Понял?

— Понял.

— Сейчас тебе дадут свежего коня, а то своих вы так загнали, что они годятся только на мясо… В походе будешь при мне: толмачом, помогать повару, приглядывать за конями. Станешь хорошо служить — получишь достаточно еды, начнёшь хитрить — будешь битым!

В знак того, что и эти слова дошли до него, Ждан кивнул головой. И тут же по молчаливому знаку хана молодой курт[10] подвёл пленнику коня и пристроился рядом.

По широкой поляне орда двинулась к Суле и по льду перешла её.

Первой жертвой стало небольшое сельцо, спрятанное между лесами в пологой долине. Орда быстро обошла его с двух сторон, окружила, ни одной живой душе не удалось спастись.

Кончак и Туглий со своими свитами остановились на возвышенности и наблюдали, как воины врывались в хаты, выводили из них испуганных людей и тут же одних убивали, а других — девушек, юношей, молодых мужчин — связывали десятками, чтобы отправить под стражей в Половеччину. Но таких было значительно меньше. Большинство жителей погибли под саблями напавших.

— Так мы всех перебьём! — воскликнул Туглий, глядя, как лютуют воины. — Разве не лучше потащить всех в полон, чтобы потом получить выгоду? Тогда мы смогли бы заставить переяславского князя Владимира Глебовича хорошенько потрясти мошной!

Кончак думал иначе. Он пренебрежительно глянул на спутника и с ожесточением бросил:

— Пусть убивают! Это я так приказал! Слишком много этих урусов расплодилось!.. Я поклялся Тенгрихану, что уничтожу, вытопчу всю Переяславскую землю до Десны и Сейма, а Киевскую — до самой Лыбеди! Эти земли должны принадлежать кипчакским родам! Здесь они будут ставить свои юрты, выпасать табуны. Мы твёрдо станем на обоих берегах Днепра до самого Киева, и я своим копьём застучу в его Золотые ворота! Тсе-тсе!

Ждан слышал эти ужасные слова, слышал женские вопли, детский плач, крики и проклятья мужчин, рёв скотины, треск и зловещий вой огня, и неудержимая дрожь трясла всё его тело. Эх, если б имел он в руке меч или копье, то, не раздумывая, всадил бы в широкую спину хана!

Когда закончилась свирепая расправа над мирными жителями села, когда всё в долине занялось огнём и несколько десятков всадников погнали полонённых, табуны скота и навьюченных всяким добром коней на восток, Кончак поднялся на стременах и прокричал:

— Вперёд! На Дмитров! Ромен обойдём — пускай до поры до времени остаётся позади нас… Он нам сейчас не опасен… Сожжём всё поселения между Роменом и Дмитровом — роменцы сами сдадутся или подохнут с голоду!.. Вперёд! И никого не жалеть! Жечь и убивать — это приказываю вам я, хан Кончак, сын Атрака, внук великого Шарукана!..

И он горделиво расправил широкие плечи, ударил плетью коня и первым помчался на север, где белели чистые, не тронутые ни человеческой ногой, ни копытами коней снега…

Огненным смерчем промчались половцы по среднему Посулью. Они опустошили до конца села и сожгли их. После этого осадили Дмитров — большой город, расположенный на рубеже Переяславской и Новгород-Северской земель. Кончак надеялся взять его с ходу, но дмитровцы успели закрыть ворота, заложить в их проушины крепкие дубовые балки, а стены облили водой, и они на морозе покрылись гладким, как стекло, льдом.

Кончак распорядился готовить штурмовые лестницы. Но они без надёжной опоры скользили по льду, прогибались под грузом многих тел, даже трескались. Защитники Дмитрова, оснащённые деревянными двурожными вилами, легко сдвигали их в сторону или просто отталкивали назад. И лестницы с грохотом падали на мёрзлую землю, насмерть разбивая тех, кто по ним лез. Кончак лютовал. Окружённый телохранителями стоял поодаль и злобным взглядом окидывал город, не желающий ему сдаваться.

— Спалить его! — воскликнул, осенённый новой злобной мыслью. — Закидать горящими стрелами! Выкурить урусов из их гнёзд!

Сотни огненных факелов понеслись через заборола[11] на городище. Казалось, ничто теперь его не спасёт. Однако покрытые толстым слоем снега и льда соломенные и камышовые крыши никак не хотели загораться.

— Ну что ж, — сказал Кончак, — тогда заморю их голодом! Я заставлю их сначала есть собак и кошек!

Миновала неделя. Дмитров мужественно держался и не думал сдаваться. Кончак разорял окрестные села, а награбленные богатства и пленённых с охраной отправлял в свои земли.

Сам он жил в просторной хате дмитровского попа неподалёку от города. Вставал рано, завтракал и шёл к войску, осаждающему крепость. Повсюду ходил и выискивал всё новые и новые возможности, как бы взять её. Но все, что ни придумывал, оказывалось напрасным, и он, замёрзший и злой, возвращался перед вечером, яростно проклиная и мороз, и глубокие снега, и урусов, что не хотели сдаваться, и своих воинов, которые, по его мнению, не проявляли должного рвения и умения воевать так, как надо.

Как-то, в особо мрачном настроении, он обратился к пленнику, который ему, Кончаку, чем-то понравился и постоянно находился при нём:

— Ждан, ты урус, ты знаешь свой народ и обычаи лучше меня. Скажи, как взять эту проклятую крепость, и я не только отпущу тебя на волю, но и так одарю тебя, что хватит на всю жизнь!

Ждану теперь были поручены всякие домашние работы — топить печи, носить воду, помогать повару-половцу мыть посуду или рубить дрова.

Но на заманчивое, казалось бы, предложение Ждан только пожал плечами.

Однажды пригнали большую партию полонённых, которых Кончак должен был справедливо, по его разумению, поделить между своими родами. Несчастные жались друг к другу, чтобы хоть немного согреться. Среди них выделялся мужчина лет сорока пяти. Он был без шапки, без верхней одежды, в одной рубахе, на ногах — непривычные для славянина половецкие стоптанные чирики; окладистая борода и волосы взлохмачены, покрыты инеем, левый глаз заплыл синяком, на разбитой губе запеклась кровь. Он дрожал от холода, как сухой лист. Ночной мороз, безусловно, доконает его! Да и дотянет ли он до ночи?

Сколько раз ни проходил по двору Ждан, то с охапкой дров, то ещё по какой надобности, каждый раз сжималось сердце: замерзает человек, на глазах погибает!

И он отважился: проскользнул в каморку, где у попа была кладовая, а теперь ханский повар стал полновластным хозяином и куда посылал иногда юношу то за одним, то за другим, снял с жердины старый потёртый кожух, не приглянувшийся половцам, такую же шапку-бирку[12]. Быстро вытащил из сундука стоптанные, но ещё целые сапоги, завязал всё это в старую рясу и, выбрав момент, когда стража не могла его заметить, проскользнул к гурьбе пленников и ткнул узел бородачу в руки.

— Одевайся, а не то замёрзнешь!

Невольники быстро их обступили, чтобы не видела стража. Старик натянул на себя кожух, шапку, разорвал на онучи рясу, обулся.

— С-спасиб-бо, хлопец, — не сказал, а отстучал зубами. — Ты кто будешь?

— Меня Жданом кличут.

— А меня Самуилом… — и замолк.

На подворье в сопровождении нескольких беев и хана Туглия въехал Кончак. Он замёрз и был гневен. Видимо, ещё один штурм Дмитрова потерпел неудачу.

Конюшие придержали его коня. Хан тяжело спрыгнул на землю и, опустив голову, ни на кого не глядя, направился к хате. Но вдруг из гурьбы пленников навстречу ему выступил Самуил и преградил дорогу.

— Х-хан Кончак! Х-хан К-кончак! — процокал зубами и низко поклонился. — Дозволь слово молвить!

Кончак злобно взглянул на него, но остановился.

— Ты кто?

— Я киевский к-купец… Самуил… Н-не узнаешь?.. В позапрошлом году я привозил т-товары в твою з-землю, хан… На Тор…[13] И никто никогда меня н-не трогал… В-ведь купцов нигде не трогают… А тут твои люди разграбили мой обоз, с которым я шёл в Северскую землю, возчиков перебили, товары и коней забрали, а меня разули, раздели и сюда притянули на аркане.

Кончак, видимо, не всё понял, наморщил лоб, выпятил подбородок. Заметив Ждана, кинул ему нетерпеливо:

— Что говорит этот урус? Чего он хочет от меня?

Ждан быстро перевёл.

Кончак с любопытством глянул на купца.

— А и вправду, мне твоё лицо припоминается… Погоди, погоди… Это у тебя мои дочери покупали монисты, мыло, льняное полотно и разное узорочье?[14]

— Так, так, хан, у меня, — обрадовался Самуил. — Такие красавицы… кареокие, чернобровые!

— Я предпочёл бы, чтобы у меня было больше сыновей, — усмехнулся Кончак и, снова помрачнев, добавил: — Я никогда не трогал купцов, даже всегда проявлял к ним доброжелательство. Поэтому я освобождаю тебя из-под стражи и приглашаю к себе на ужин. Вот Ждан проводит… Там и поговорим. Мне нужно тебя кое о чём расспросить…

И быстро пошёл к хате.

Когда Самуил в тесной, но тёплой кухне немного отогрелся, умылся и расчесал волосы и бороду, Ждан повёл его в светлицу. Здесь за столом уже сидели ханы Кончак и Туглий, сын Кончака — Атрак, названный так в честь своего деда' и ещё несколько беев. Кончак указал на свободную скамью недалеко от себя.

— Садитесь! — кивнул купцу и Ждану и запустил крепкие зубы в жареную баранью лопатку. — Ешьте.

Все были голодны и долго молча жевали. А когда насытились, Кончак спросил:

— Согрелся, купец Самуил?

Самуил вытер усатый рот полою кожуха.

— Благодарю, хан, — согрелся… А то думал — пропаду.

— Где же тебя мои люди перехватили?

— На Удай-реке, возле Прилуки.

— Куда ты направлялся?

— В Путивль… Вёз женские украшения, одежду, соль… И всё пропало… Прикажи, хан, пусть твои люди вернут мне моё имущество!

— Чего захотел! Поди теперь узнай, где оно!.. Э-э, Самуил, что с воза упало, то пропало! Так ведь урусы говорят? Благодари судьбу, что сам живым остался…

— Я и благодарю.

— Вот и хорошо… А теперь скажи мне, не видал ли ты, когда ехал из Киева, князей с дружинами?

Самуил медленно поднял голову, пристально посмотрел в глаза хану.

— А как же, видел.

— Где?

— Стоят за Альтой.

— Кто именно?

— А кто?.. Великий князь киевский Святослав, великий князь земли киевской Рюрик, князь переяславский Владимир да князь черниговский Ярослав… Похоже, ещё кого-то ожидают.

— Неужели до Киева дошла весть, что я Сулу перешёл?

— До меня не дошла, иначе я бы назад повернул… А вот дошла ли до князей, того не ведаю…

— Однако, они для чего-то стоят, — задумчиво произнёс хан Туглий. — Не прогулять же коней вышли!

Кончак насупился. Мохнатые черные брови сошлись на переносице, как две грозовые тучи. Грубое твёрдое лицо потемнело ещё сильнее. Видно было, что он раздосадован неожиданным известием и не на шутку им взволнован.

Туглий не унимался:

— Я так и знал, что мы под этим проклятым городищем потеряем дорогое время! — грохнул кулаком по столу. — Вся Русь уже оповещена о нашем нападении! Ладно ещё, если князья до сих пор стоят за Альтой… А если двинулись сюда? Что будет? Вай-пай!..

Кончак сильнее засопел носом, мрачно повёл глазищами.

— Помолчи, хан! Об этом позже поговорим. А сейчас поблагодарим нашего друга Самуила за важную весть, — и обратился к купцу: — С этой минуты ты свободен и можешь ехать на все четыре стороны! Чего бы ты хотел у меня попросить?

Самуил вскочил с места и низко поклонился.

— Благодарю, великий хан, за такую великую милость… Воля для человека — самое большое богатство!.. Но если ты позволяешь обратиться к тебе с просьбой, то я осмелюсь попросить у тебя…

Купец умолк в нерешительности. Кончак подбодрил его:

— Ну, говори! Не бойся!

— Если ты так добр ко мне, то отпусти со мною вот этого отрока, — и положил руку на плечо Ждану. — Твои люди забрали у меня аж четыре холопа, так подари мне хоть одного. Да и странствовать зимой одному небезопасно, сам знаешь…

Кончак махнул рукой.

— Ладно, бери… Невольников у меня хватает… А путь к нам не забывай. Вот тебе моя тамга — с нею ты когда захочешь проедешь со своими товарами через все половецкие заслоны. Привози товары на Тор: выгодно поторгуешь, — и кинул на стол кружок выделанной кожи с нарисованной на ней собачьей головой и двумя перекрещенными под нею стрелами — это был родовой знак хана Кончака. — Тебе и твоему теперь невольнику дадут коней и харчей на неделю. Ты доволен? Вай-уляй!

— Доволен, великий хан, премного доволен! — опять поклонился купец.

— Тогда идите!..

— Спасибо тебе, дядька Самуил, что про меня не забыл — вызволил из тяжкой неволи… Однако скажи мне, зачем ты рассказал про князей? Зачем выболтал, что они стоят на Альте? Не хватало только ещё нашептать Кончаку, какие у них силы! Это же своих предал!

Самуил улыбнулся разбитыми губами, обнял юношу за плечи.

— Не думай такое! Так они и услышат от меня правду — как бы не так! Э-э, хлопец, не знаешь ты дядьку Самуила!.. Да набрехал я им всё от начала до конца!

— Как же так? И про князей, и про Альту?

— Конечно, и про князей, и про Альту… Как только Кончак спросил, я сразу смекнул, что он боится, как бы его тут не застукали внезапно. Ведь силы у него сейчас, видать, невелики. Скумекал?.. Нет?.. А я ему — и про киевских князей, и про переяславского, и про черниговского. Да ещё, дескать, других поджидают… Видел, как завертелся Туглий? Будто его кипятком ошпарили!.. Да и сам Кончак сник, набасурманился, не по сердцу ему такая весть. Не я буду, если не задаст он завтра стрекача отсюда в свою Половеччину…

— Ну если так…

— Завтра увидим — как… А теперь пошли спать, если у тебя есть тёплый уголок…

— Уголок есть, пошли, — и повёл своего спасителя за печку.

…Утром осаждённые дмитровцы высыпали на валы и с нескрываемым удивлением и большой радостью наблюдали, как половцы двинулись в степь в направлении на восток. Самуил не ошибся.

— Кончака встревожила возможность нападения русских князей и он снял осаду.

И только два всадника, не ожидая, когда степняки покинут разорённые околицы Дмитрова, отделились от них и повернули на запад. Это были купец Самуил и Ждан.

На полсотни вёрст вокруг Дмитрова половцы выжгли села и хутора. На белых снегах чернели полосы копоти и пепла, разнесённых ветрами с мрачных пожарищ.

Ждан и Самуил ехали молча, со скорбью глядя на растерзанные зверями и хищными птицами трупы. На сердце было тяжело. Душили слезы. А когда в одном селе увидели на площади задубелые тельца голеньких младенцев, брошенных жестокой рукой в снег, чтобы замёрзли, Самуил остановился и разрыдался.

— О Боже! Какие муки претерпевает несчастный люд Переяславской окраины![15] И как только можно жить здесь? Как только выживают люди? Кажется, все беды и невзгоды со всего мира собрались вместе и обрушились на людей, пригнули к земле, клубком холодных змей опутали их тела, тяжёлым сапожищем наступили на душу! Доколе же терпеть? Доколе погибать? Доколе земля Половецкая будет исторгать из себя бесчисленные орды на погибель люда христианского?

Он долго сидел в седле, понурый, сутулый, и затуманенными глазами смотрел на скрюченные тельца младенцев. Потом перекрестился, вытер слезы и тронул коня.

— Прочь отсюда! Подальше от этого страшного видения!

На второй день, переночевав в полусожжённой хатенке-мазанке, они выехали на торный шлях, что соединял Киев да Переяславль с Путивлем, Рыльском и Курском. Ждан натянул повод.

— Теперь я попрощаюсь с тобой, дядька Самуил. Отсюда поверну к Путивлю, в свой Северский край…

— Как? Ты бросаешь меня одного? Среди этой безлюдной снежной пустыни? Побойся Бога, отрок!

— А куда же мне ехать? В Киев? Там у меня ни кола ни двора!

— Будто на Сейме у тебя что-то осталось! Сам говорил — половцы все спалили…

— А может, кто из родичей уцелел или из сельчан?

— Так они тебе и обрадуются!.. Где ты там будешь жить? Что есть? К кому притулишься? Да ещё зимой!

— А в Киеве кто меня ждёт?

— Эх ты, человече! — воскликнул Самуил. — Ведь в Киеве у тебя приятель имеется.

— Кто же это?

— Вот те и на! — Купец даже руками всплеснул. — Неужели не догадываешься? Так значит я не в счёт? Кто же ещё?.. Неужели думаешь, что я забуду, как ты меня спас в Дмитрове?.. Нет, сынок, никуда я тебя не отпущу! Бедовать будем вместе — до конца! Да и одному устремляться в дальний путь опасно — мороз, вьюга, волки, недобрые люди… Да мало ли какая беда может случиться в дороге! Нет-нет, разлучаться нам сейчас не следует. Прибудем в Киев, погостишь у меня до весны, а там — куда хочешь. Ты вольная птаха!.. Да к тому же не в Киев мы сейчас направимся…

— А куда же?

— В Переяславль. Нужно известить переяславцев, что Кончак повернул назад.

— Ну, если так…

— А как же иначе, хлопец? — и довольный купец послал коня вперёд.

До Переяславля добрались на четвёртый день. На улицах и майданах полно вооружённого люда, а также детей, женщин, стариков. Жители ближайших сел искали защиты за валами города. Не слышно беспечных разговоров, не звучит весёлый смех. Даже дети притихли. Идёт Кончак! Ведь у всех на памяти, как шесть лет назад он лютовал на Переяславщине, никого не жалея, особенно детей, которых уничтожал без счета!

Самуила и Ждана ввели в гридницу[16], где вдоль стен сидели бояре и лучшие мужи. Прямо напротив входа, на возвышении — князь Владимир Глебович и княгиня Забава, дочь черниговского князя Ярослава.

Вошедших подвели к ним.

Князю Владимиру лет двадцать семь — двадцать восемь. Лоб высокий, открытый. Длинные русые волосы зачёсаны назад, пышно спадают на плечи. Между аккуратно подстриженными усами и небольшой бородкой краснеют по-юношески свежие губы. Одежда на нём — бархатная, чёрная, а сапоги — жёлтые, из блестящей, хорошо выделанной кожи. На боку, на широком, украшенном серебряными бляшками поясе, короткий меч.

Княгиня Забава — князю под стать, краса ненаглядная, но чернявая — в её жилах, как и у всех Ольговичей, северских князей, давала себя знать примесь половецкой крови. И её восточная диковатая краса казалась более яркой рядом со спокойной славянской красотой князя.

Владимир Глебович указал на свободное место возле себя.

— Вы устали — садитесь здесь… Я узнал тебя, Самуил, хотя ты и сильно изменился с тех пор, как приезжал в последний раз в Переяславль… Сторожа сказала, что вы прибыли из Дмитрова. Это правда?

Самуил и Ждан сели. Купец вежливо склонил голову.

— Так, княже, несколько дней назад мы были в Дмитрове.

— Но там ведь половцы!

— Там Кончак с ханом Туглием… И мы видели Кончака, как вот тебя, княже. И даже обедали за одним столом.

Владимир Глебович удивлённо поднял брови.

— О! За что же такая честь вам выпала?

— Расспрашивал клятый поганин, не видел ли я, едучи из Киева в Северскую землю, князей с войском. Вот я ему и сказал, что видел. Мол, стоят дружины на Альте, ждут подмоги.

— Ты это всё выдумал? Про князей?

— Выдумал.

— Для чего?

— Да просто так… Чтоб напугать!

— Ну и что? Напугал?

— Ещё как!.. Хан Туглий сразу стал упрекать Кончака, что напрасно они увязли под Дмитровом. Да и Кончак поверил — на другой же день снял осаду и отступил за Сулу…[17]

— Не может быть! — воскликнул князь, поражённый таким известием. — Неужто это правда? А не обманывает ли он нас всех? Отступил, чтобы другой дорогой направиться на Переяславль…

— Чего не знаю, того не знаю, княже, — с достоинством ответил Самуил. — Однако думаю, не повернёт он на Переяславль, ибо очень перегружен добычей. Зачем ему идти сюда, когда и так набрал и полону, и скотины, и коней, и всякого добра?

Бояре зашумели. Прозвучали возгласы:

— Да, да, это похоже на правду! Не бросит он добычу!

Владимир Глебович едва заметно кивнул головой.

— Что ж, будем считать, на сей раз лихо Переяславль миновало. Но не миновало Переяславской окраины. И я не могу смириться с тем, что Кончак вот уже в который раз разоряет наши города и села, убивает людей, тянет их в полон, грабит наши богатства… Нужно отмстить кровавому хану! Чтобы на собственной шкуре почувствовал нашу беду, чтобы его племя такое же горе испытало, какое причиняет он нашему люду!.. Вот мой наказ — войско не распускать! Я пошлю письма князю

Рюрику, а также Святославу, чтобы дали подмогу и дозволили ударить на ворога! Пока половцы, как обожравшиеся волки будут переваривать добычу, мы соберём силы и нападём на них неожиданно…

Все ли бояре и великие мужи так думают?

— Все! — твёрдо ответил дородный рыжеволосый тысяцкий[18] Шварн.

— Тогда идите готовить войско к походу, а я тут ещё побеседую с нашими гостями из Дмитрова…

Когда бояре вышли, князь сказал:

— Самуил, ты не раз доставлял в мой город и на всю землю нашу соль, днепровский янтарь, украшения из серебра и злата, сукно, парчу и хиновский[19] шёлк. Рискуя жизнью ты обдурил Кончака и вытурил его из Переяславской земли…

А теперь послужи мне ещё раз, Самуил!

— Говори, княже. Я со своим молодым другом Ждан ом готов служить тебе верой и правдой. Что мы должны сделать?

— Ты уже слышал, что я хочу отмстить Кончаку за нападения и разорение Посулья. Но одного желания мало. Чтобы поход завершился успешно, нужно склонить к нему не только князя Рюрика, но и князей Святослава, Ярослава Черниговского, Игоря Северского с его братией…

— Как же это сделать?

— Ты возвращаешься в Киев?

— Да.

— Вот и хорошо — самолично отвезёшь мои письма князьям Рюрику и Святославу… А они знают, как надо поднять на подвиг других князей.

— Мы сделаем это, княже!

— Но дело спешное…

Мы выедем завтра поутру и будем гнать коней что есть сил.

Метель началась в полдень. Сначала подул сильный ветер, потом повалил густой крупный снег, который залеплял лицо и глаза, забивался в рукава и за пазуху, застилал непроглядной пеленой и небо, и всё вокруг.

Но ни Самуил, ни Ждан не тревожились. Разве им впервые встречать пургу в степи или в лесу? А кони сами, каким-то лишь им присущим чутьём, находили под копытами твёрдую наезженную дорогу.

Но скоро завихрило так, что не стало видно и конских голов. Казалось, все силы — земные и небесные — ополчились против них. Намертво преградили дорогу. Что делать? Попробовать все- таки ехать дальше? А если собьются с пути?.. Остановиться в какой-нибудь балке и переждать ненастье? Но кто знает, сколько оно продлится — день, два?..

Кони тяжело брели в глубоком снегу. Ветер завывал, бесился, неистовствовал, бил в грудь, пронизывал насквозь кожухи, сёк лицо и с диким гоготом мчался над мёртвой пустыней на восток, в половецкие степи.

Так ехали ещё с час, пока кони сами не остановились. Путники насыпали им из перемётных сум в торбины овса, покормили, взяли в руки поводья и двинулись дальше.

Наступали сумерки. Приближался вечер.

Давно уже должны бы прибыть в Глебов, а его всё нет и нет. Неужели мимо проехали? А ветрище не унимался, буран, казалось, задался целью замести снегом всю землю.

И кони и люди совсем выбились из сил.

— Отдохнём хотя бы немного, — сказал Самуил, останавливаясь. — Клади коня спиной к ветру. А сам ложись за него.

Легли.

Сразу же вырос сугроб. Стало тише. Снеговей продолжал завывать над полями, но уже не сёк лица, не забивался в рукава, за воротник, не замерзал на бровях и бороде ледяной коростой.

Ждан свернулся клубком, прижался спиной к тёплому животу коня, натянул поглубже на голову шапку и закрыл глаза. Подремать? Но сон не приходил, мысли роем вихрились в голове.

Ещё и месяца не прошло, как из далёкого половецкого кочевья выехали они с отцом вот в такой же вьюжный вечер и направились на запад, на родную землю. А как много изменилось в его жизни! Судьба вон как круто изменила жизненный путь. К лучшему ли, к худшему? Кто это ведает? Пока что — к лучшему. Он сдружился с умным и добрым дядькой Самуилом, который, может, и проявляет хитрость к покупателям, сам же говорит: не обманешь — не продашь, но к нему относится, как к родному. Окончательно вызволил из половецкой неволи. Познакомился с князем переяславским и получил от него за добрую весть и верную службу коней, одежду и оружие, а это — целое богатство! Чего ещё не хватает?

Он и не заметил, как задремал. Проснулся от того, что чья-то рука трясла за плечо.

— Вставай, отрок! Вставай! А не то задубеем тут! — послышался голос Самуила. — Надо двигаться дальше.

Ждан поднялся. Было уже совсем темно.

— Куда же идти?

— Бери коня за повод и не отставай от меня!

Но не сделали они и сотни шагов, как услышали собачий лай. Значит, впереди жилье, там — спасение: для них тёплая хата, для коней — безветренная конюшня да охапка сена. Вперёд! Скорее туда!

Хата вынырнула из тьмы внезапно — выглянула камышовыми стрехами из-под снега, как гриб из-под листа. Сквозь махонькое оконце, затянутое сухим бычьим пузырём, мерцал желтоватый свет.

Самуил застучал древком копья в дверь.

— Хозяин, открывай!

Дверь приоткрылась, послышался старческий голос:

— Кто тут? Кого Бог послал?

— Путники, отче! Пусти в хату — замерзаем!

— Да кто же вы такие?

— Гонцы от князя переяславского к князьям киевским.

— Так вы и ехали бы в город — к тиуну[20].

— А что за город?

— Да Глебов же!

— Глебов! А далеко ли?

— Да нет — всего поприще[21]. А это посад…[22]

— Отче, побойся Бога! У нас уже нет сил и два шага ступить, а ты говоришь — поприще. Нет, мы у тебя заночуем! — И Самуил решительно отстранил хозяина от порога. — Хлев у тебя есть?

— Да есть.

— Так поставь туда наших коней и сенца им дай.

Старик накинул на плечи кожушину, и они вместе напоили коней, расседлали и положили им сена. А когда управились, зашли в хижину.

Хатка небольшая. Слева от двери — печь, под образами — стол, за печью широкие полати для спанья. Там, накрытый кожухом, кто-то лежал. Вдоль стен, скреплённые с ними, лавки. В устье печи горит лучина, освещая небольшой столик башмачника с его инструментами — деревянными колодками и гвоздиками, дратвой, смолой, острым ножом, молотком… Там же, на столике, стояла пара сапог — один уже готовый, а другой ещё на колодке. На жердине, под потолком, незатейливая одёжка смерда.

— Как же тебя звать, дедусь? — спросил Самуил.

— Поп окрестил Иваном, а люди прозвали Живосилом… Так и вы зовите — Живосилом.

— Так, может, старина Живосил, угостите нас чем-нибудь горяченьким? С мороза — ой, как хочется!

— А что, это можно! Добрым людям мы всегда рады! — ответил дед Живосил и заглянул за печь. — Любава, Любава! Вставай! Бог послал нам гостей — приготовь вечерять!

Из-под кожушины вылезла девушка, накинула на плечи епанчицу, вступила в сапожки, вышла на свет.

— Добрый вечер, люди добрые!

— Будь здрава и ты, девонька, — ответил и за себя, и за своего молодого спутника Самуил. — Прости, не дали тебе поспать.

— А я ещё и не спала, — ответила Любава. — Присаживайтесь к столу, а я быстренько… Правда, не ждали мы никого, так что не обессудьте, чем богаты — тем и рады… Борщ вот у нас есть!

Она улыбнулась и вдруг встретилась взглядом с Жданом. Похоже, не ожидала, что один из гостей — пригожий молодец, так как смутилась, быстро опустила глаза и кинулась к печи. Но этого мгновения было достаточно, чтобы Ждан заметил необычайную красоту девушки и тоже стушевался.

Девушка и вправду была прекрасна. Чем — юноша и сам не мог понять, не имел времени рассмотреть, а сейчас она пригнулась к печи и рогачом доставала закопчённый горшок с борщом — видна только стройная фигурка и густая чёрная коса. И ещё запомнилось: из-под тонких бровей на него глянули такие неожиданно тёплые, тёмно-мглистые, с поволокой глаза — как летнее звёздное небо!

Любава!..

Тем временем девушка налила в большую глиняную миску борщ, на рушник нарезала хлеб, начистила лук и чеснок — поставили всё на стол. Перед образами засветила свечку — в хате стало сразу светлее.

— Прошу, гости дорогие, к вечере!

Самуил развязал саквы[23], достал кусок сала и кольцо колбасы. Нарезал походным, засапожным ножом.

Дед Живосил пощёлкал языком, сказал уважительно:

— Ай-ай-ай, никак не ждали таких гостей! Какая получается богатая вечеря! Грех, грех отказываться! Любава, садись-ка, — он подмигнул Самуилу и придвинул к столу скамью.

Но Любава садиться не собиралась. Видя это, Самуил легонько взял её за локоть.

— Не отказывайся, голубушка, садись. Дядька Самуил и Жданко — не волки, не кусаются… Правда, за молодого ручаться трудно — может, чего доброго, и куснёт, но не больно. Да ты не бойся, а вдруг это твой суженый? А?

Девушка совсем застеснялась и села за противоположную от Ждана сторону стола. Украдкой взглянула на юношу. И снова их взгляды встретились. На этот раз подольше.

Любава была ещё очень молоденькая — шестнадцати, от силы семнадцати лет. Невысокая, плотная, тёмноглазая, с мягкой густой косой и тёмными бровями, она походила на пушистую зверушку, что испуганно выглядывает из-за зелёной листвы дерева. Ждану подумалось: «Боже, какое чудо выросло в этой убогой хатке! И как хорошо, что оно не попалось в полон к степнякам, где так быстро линяет девичья краса!»

А Любава между тем сетовала про себя, что судьба несправедливо поступила с ней. Вот встретила она красивого молодца, княжеского гридня, судя по одежде и оружию. Но что толку! Кому нужна она, внучка смерда? Ждан завтра утром встанет, оседлает коня — только снег вихрем взовьётся за ним! Разве вернётся он когда-нибудь к этой бедной хатке, где из каждого угла глядит только нищета? Разве нужна ему холопка, у которой ни поля, ни леса, ни коня, ни коровы, а одни лишь руки, чтобы работать на тиуна, боярина или князя? А Ждан такой красивый, и какой у него мягкий, добрый взгляд! Боже, почему ты так несправедлив ко мне?

Любава опустила глаза и взялась за ложку. Она была голодна, но не решалась протянуть руку, чтобы взять кусочек сала или колбасы. Ела свой чёрствый хлеб и борщ с запахом бурака.

Наблюдательный Самуил хмыкнул в бороду.

— Э-э, голубонька, так не годится! Дала бы нам горяченького, что сама ешь, а нам, вишь, оставила сало и колбасу, которые, как и мы, на морозе закоченели. Так не пойдёт! Выручай, бери колбаски и сальца, а мы погреемся борщочком.

Все засмеялись, и за столом сразу возник дух доброжелательности и непринуждённости, что сближает незнакомых людей, делает их искренними, открытыми навстречу друг другу, и приветливыми. За едой и разговорами время шло быстро. Самуил и Ждан узнали, что дед Живосил всю жизнь сапожничал, своей земли не имел, а вот сапоги и женские черевички шил неплохие. Но с годами острота зрения уходила, работал-то при лучине, а потому уменьшались и заработки. Ему перестали заказывать новую обувь, только ближайшие соседи, по старой памяти, приносили какие-то стоптанные башмаки, чтобы залатал дырку или подбил подмётку. А разве это заработок?.. Если бы живы были сын с невесткой, как-нибудь выкручивались бы, но налетели половцы — сына убили, невестку забрали… Как тут выкрутишься? А нужно и прокормиться, и одеться, и внучке ожерелье да подвески купить, а то вон уже какая девица выросла!.. А ещё ж нужно и княжеское платить, и десятину на церковь дать, и боярину, и посаднику, и тиуну… А где взять?

— Да, нелегка у тебя, дед, жизнь, — согласился Самуил.

Беседа затянулась допоздна. Лишь когда пропели первые петухи, легли спать. Мужчины на полу, Любава — на печи.

Проснулся Ждан от приглушенного разговора в сенях. Стал прислушиваться. Чей-то грубый голос сердито бубнил:

— Мне надоело ждать, Живосил! Или отдашь долг ныне, или пусть девка отработает!

— Будь человеком, Карпило! — просил Живосил. — Отдам! Всё что должон, отдам! А пока возьми то, что имею…

Незнакомый Карпило, слыхать, разгневался ещё больше, голос его загремел:

— Что ты мне тычешь, старый хрыч, какую-то несчастную ногату![24] Так тебе и до смерти не расплатиться!.. Говорю тебе — пускай внучка отработает… Сколько ещё ей сидеть у тебя на шее? У неё и харчи будут, а у тебя долга не станет…

— Не быть по-твоему, Карпило! Не пущу внучку!

— А я и спрашивать не стану! Потяну силой — и всё тут!

Из сеней донёсся шум борьбы, что-то с грохотом упало, потом раздался девичий крик:

— Ой, дедуся!..

Ждан вскочил с постели.

— Дядька Самуил, вставай! Несчастье с Любавой! Быстрей!

Надев сапоги, сорвал с колышка меч и, как был — раздетый, простоволосый — кинулся из хаты.

Дверь из сеней распахнута настежь. В сенях — никого. Голоса слышатся у самых ворот. Ждан стремглав выскочил во двор.

Утро выдалось тихое, солнечное, и только высокие сугробы пушистого снега напоминали о том, что недавно здесь бушевала метель.

У ворот возились четверо. Двое, одетые в бараньи кожухи тянули за руки Любаву, которая изо всех сил упиралась ногами в сугроб, а дед Живосил тормошил одного из них за рукав и охрипшим голосом умолял:

— Карпило, не трогай дивчину! Оставь! Ибо грех на тебе будет! На твоих детях отольются наши слезы!

— Иди прочь! Отцепись! — отмахнулся тот свободной рукой.

— Карпило!..

— Прочь, говорю, старый хрыч! — разозлился Карпило и кулачищем толкнул старика в грудь.

Живосил пошатнулся и упал в снег.

Ждан перескочил через сугроб и выхватил меч.

— Остановитесь, мерзавцы! Оставьте дивчину!

И Карпило, и его помощник, молодой парень, выпустили из рук Любаву, отшатнулись. Жирное лицо Карпила побагровело, глаза от гнева и удивления полезли на лоб.

— Ты кто такой? Как смеешь руку поднять на княжего тиуна?! Да я тебя… Да я…

Он задыхался от ярости. Рука шарила по боку, нащупывая рукоять меча. Его подручный отступил к калитке.

Но тут на помощь Ждану подбежал Самуил.

— Погоди, тиун, успокойся! Не горячись! Не тронь меч!.. Почто тянешь девицу, как собаку? Почто ударил старого? Чем он пред тобою провинился?

Карпило выпрямился. Невысокого роста, дебелый, с толстой шеей, он походил на бугая. Ноги расставил, голову нагнул — таращится исподлобья.

— Кто вы такие, чтоб я перед вами ответ держал? Тати, разбойники с большой дороги! Да я немедля прикажу вас в яму бросить! В колодки забить! В железные путы заковать! К князю притащу на суд, а то и сам… вот этими руками… Ну, ответ держи, кто такие?

Самуил подошёл ближе, вытащил из-за пазухи плотный пергаментный свиток с восковой печатью князя, что скрепляла тонкий шёлковый шнурок, и ткнул Карпилу под нос.

— Гляди, тиун! Узнаешь печать князя Владимира?

Карпило, оторопев, заморгал глазами.

А Самуил продолжал:

— Узнал… Вот и хорошо!.. А теперь слушай: ты не тронешь этих людей — ни деда Живосила, ни Любаву — и пальцем! Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо!

Карпило ещё не знал, кто перед ним, но понял, что препираться опасно — у незнакомцев письма с княжескими печатями! А таких — лучше не трогать! Он виновато пожал плечами, пробормотал:

— Понял… Как не понять… А я что? Разве зла хотел этой девице? Я же — как лучше!.. По справедливости… По русской правде…

— По русской правде… — передразнил его Самуил. — Где же тут правда? Ею и не пахнет! Князь Ярослав, когда давал нам русскую правду, то велел жить по правде сердца, по совести, а ты… Вот теперь иди и запомни, что мы тебе тут сказали: не смей и пальцем тронуть ни Живосила, ни Любаву! А долг его я тебе заплачу, как только в следующий раз навещу Глебов. Меня Самуилом зовут, чтобы и ты знал…

Тиун глянул угрюмо, поглубже натянул шапку и молча поплёлся со двора. Пахолок[25] подался за ним.

Дед Живосил прослезился.

— Спаси вас Бог, люди добрые! Защитили нас с Любавой! Карпило — не человек, а зверь: сгноил бы меня в яме, а Любаву… Страшно подумать, что стало бы с нею, если б попала в руки этого убивца! Да берегут вас боги!

А Любава стояла рядом испуганная, бледная, и большими тёмными, как ночь, заплаканными глазами благодарно смотрела на Ждана, и её пухлые дрожащие губы тихо шептали одно только слово:

— Жданко… Жданко…

В тот же день, под вечер, Самуил и Ждан через Лядские ворота въехали в Киев. Город лежал в белых снегах, а над ним в небе плыли громкие звуки колоколов — звонили к вечерне.

По одной из улиц, что вели на Гору, они поднялись к собору Святой Софии, миновали храмы Ирины и Георгия и повернули в боковую улочку, что заканчивалась тупиком. Остановились перед прочными тесовыми воротами с такой же кровелькой над ними. Не слезая с коня, Самуил древком копья застучал в них.

— Неужто ты тут живёшь, дядя Самуил? — спросил Ждан, не скрывая удивления: он увидел в глубине двора высокий двухэтажный дом, сложенный из потемнелых от времени брёвен и покрытый гонтом[26].

— Нет, здесь живёт мой вуй[27], боярин Славута, а я, спасибо ему, по соседству, рядом… Видишь ли, хлопец, нам нужно поскорее встретиться с князем Святославом, а боярин Славута бывает у него почти каждый день. Нам же с тобой не так просто попасть в княжеские хоромы… Понял?

— Понятно… Так ты, оказывается, вон из каких богачей, дядя Самуил! Сам купец, вуйко твой — боярин… Каждый день у князя бывает… А ты такой простой — ну, как и я, к примеру…

— Э-э, Ждан, выпадет удобное время — расскажу из какого я рода, а сейчас не до того…

Загремели засовы и ворота открылись.

Навстречу им вышел молоденький прислужник.

— Дядя Самуил? Ох, не ко времени — боярин собирается к князю. Там сегодня, говорят, пир…

— С чего бы это?

— Княгини Марьи Васильковны — именины…

Прислужник проводил их в хоромы боярина.

В просторной светлице пахло воском — на столе горела свеча. Слева от стола — полки с книгами и свитками пергамента. Вся правая стена завешана оружием. Чего только здесь не было! Мечи русские й сабли половецкие, луки простые и клеёные, луки-самострелы и тулы — колчаны со стрелами, боевые топоры, копья-пики и метательные копья — сулицы, кольчуги и латы, шлемы, поножи…[28] Глаза у Ждана разбежались, и он не сразу заметил хозяина этой комнаты, боярин стоял в полутёмном углу и небольшим костяным гребнем расчёсывал седую бороду.

Но вот он положил гребень на стол и, широко раскинув руки, вышел вперёд.

— Самуил! Вот не ожидал! Ты же сказал, что отправляешься в Путивль! Й вдруг — здесь… — Он обнял Самуила и трижды поцеловал. — Где ты раздобыл себе такого спутника? — и повернулся к Ждану. — Славный парубок! Гридень? Чей?

Самуил коротко рассказал обо всем, что ему и Ждану пришлось пережить за последнее время. Показал письма князя переяславского.

Боярин Славута слушал, не переспрашивая и не перебивая. Был он выше Самуила и чем-то немного схож с ним. Такой же как у того высокий крутой лоб, над которым в беспорядке кучерявые волосы, усеянные сединой, прямой, с небольшой горбинкой нос и резко очерченный рот. Но в то же время и отличался от Самуила. Прежде всего — глазами. У боярина они какие-то необычайные. В них и смотреть было страшновато: казалось, насквозь тебя видят. Синие, с голубизной, не большие, но и не маленькие, умные, они светились как только что расцветшие блаваты[29]. И хотя всё в этом человеке было необычным, привлекали внимание прежде всего глаза. Потом уже выделялись гордо посаженная на сильные плечи голова, вьющиеся седые волосы и такая же кучеряво-седая борода, а также сильные руки, от пожатия которых Ждан даже поморщился. «Ничего себе, старый!» — подумал юноша, стараясь определить возраст боярина — пятьдесят ему или шестьдесят?

— И чего же ты хочешь, Самуил? Чтобы я провёл вас к князю?

— Да, вуйко. Дело весьма спешное.

До той части города, где находился княжеский дворец, шли пешком. Киевские улицы кишели пёстрыми толпами людей. Степенно шествовали в церковные храмы богато одетые боярыни и купчихи в сопровождении дочек, детей, внуков, челяди, мчались вооружённые всадники, брели бабуси, играли в снежки дети, протягивали руки за милостыней нищие, торопился по своим делам трудовой люд…

Стража беспрепятственно пропустила боярина Славуту и его спутников в княжеские хоромы. Они вошли. Князья уже были там.

Славута поклонился. Самуил и Ждан тоже склонились в низком поклоне.

— Князь Святослав и князь Рюрик с княгинями, — шепнул купец Ждану. — А то — их сыны и дочки, внуки…

У Ждана от такого богатства и блеска зарябило в глазах. Мог ли он подумать, что из вонючей вежи кочевника судьба вдруг перенесёт его в княжеские хоромы, что он, бывший кощий[30], половецкий раб, будет разговаривать с великими киевскими князьями?

Князья с родичами были готовы к выходу. Поблёскивала при свете свечей золотом и серебром парча, сверкали женские украшения, темнели, как кровь, княжеские корзна[31].

Святослав и Рюрик стояли посреди хоромины. О чём-то говорили друг с другом. Святослав — высокий, важный, седовласый, с большим крючковатым носом, Рюрик — младший, чёрночубый, среднего роста, в чёрной бархатной одежде. Они разом замолчали и повернулись к Славуте.

Боярин рассказал о вторжении Кончака, а Самуил протянул письма переяславского князя Владимира. Прочитав их, князья переглянулись.

— Что будем делать, княже? — спросил Рюрик.

— Думаю, пора наказать Кончака. Слишком он занёсся… Надо проучить его да и других ханов заодно, ведь они уже разорили всё Посулье, а вскоре и до Киева доберутся. Князь Владимир жалуется, что совсем обезлюдела переяславская окраина и люд обнищал…

— Правда, ему куда больше других от половцев достаётся.

— Думаю, должно немедленно собирать князей и выступать в поход, — твёрдо заявил Святослав.

— Я тоже так мыслю.

— Вот и хорошо. Призовём князей Ярослава, Игоря, Всеволода Трубчевского, Святослава Рыльского и, пока не растаяли снега, ударим на поганых!

— Я буду готов через три дня, — согласился Рюрик.

Святослав обратился к Самуилу и Ждану:

— Благодарю тебя, Самуил, и твоего спутника за такое важное известие. Не раз ты оказывал услуги мне и всей Русской земле — предупреждал о нападениях, выкупал полонянников, был моими глазами и ушами в далёкой Половецкой земле. За это я всегда признателен тебе, а ныне я возмещу твои убытки. Не обойдём мы с князем Рюриком нашей милостью и твоего друга…

— Ждана, — подсказал Самуил.

— Если Ждан захочет остаться в Киеве, то я возьму его в свою дружину — он, вижу, крепкий и сметливый хлопец. Из него выйдет смелый воин. А если иное на душе…

— Мне хотелось бы вернуться в свою, Северскую, землю, — поклонился юноша.

— Похвально, что ты по-сыновьему любишь нашу Северщину… Я тоже севрюк… Когда так, я попрошу князя Игоря, чтобы он взял тебя на службу. Ему нужны, как и мне, славные хлопцы.

— Благодарствую, княже.

— А теперь, если хотите отведать княжеское угощение, прошу в гридницу, будете моими гостями. Славута, проводи их!

Самуил и Ждан склонились в поклоне.

Гридница, большой зал, пристроенный к княжескому дворцу, уже гудел от множества голосов. За длинными, в три ряда столами сидели бояре с боярынями, духовные особы, воеводы с жёнами, видные княжьи мужи и гридни. Столы ломились от яств.

Славута посадил Самуила и Ждана в конце стола.

— Кузьмище, — обратился он к лохматому немолодому гридню, — присмотри за моими гостями. Чтобы у них в тарелях не пустовало, и чтобы они тут не скучали! Мне же должно находиться возле князей…

— Боярин, о чём речь? — загудел, как в бочку, гридень. — С Кузьмищем не пропадут — тарелям пустовать не позволю, а если они и сами не промах — мимо рта не обнесут! Да и Стоян мне поможет, — и он подтолкнул локтём своего молодого соседа. — Так что иди, боярин, и не тревожься! Всё будет как положено!

Тем временем стольники и чашники закончили обносить гостей кушаньями и напитками, остановились с рушниками за их спинами. Шум продолжал усиливаться — приближалось время трапезы.

И вдруг все замолкли. В гридницу вошли князья и княгини с семьями.

Гости встали, склонили головы в поклоне и так стояли, пока те не уселись на свои места на возвышении за поперечным столом.

— Братия и дружина, — начал Святослав, — сегодня будем веселиться, так как есть тому причина — именины нашей княгини Марии Васильковны. Пожелаем ей доброго здравия и радостей!.. А завтра затрубим в поход против безбожного Кончака, который только что разорил Посулье, как мне рассказали очевидцы. Чтобы не собирать вас каждого специально, вот мой наказ ныне: завтра же начинайте готовиться к походу!

Гридница вновь наполнилась гулом. Новость важная. Собрались на весёлую трапезу, а оказалось — на войну готовиться! Да к тому же на какую — зима, снег, бездорожье!..

Князь Святослав помолчал, потом поднял серебряный, с двумя золотыми ободками кубок.

— Братия и дружина! Про поход у нас ещё хватит времени поговорить. А сейчас пожелаем княгине Марии Васильковне доброго здравия и многая лета!

Все встали. Гридница содрогнулась от приветственных возгласов, заколыхалось пламя свечей:

— Многая лета!

— Здоровья князю и княгине!

Пожелания звучали вполне искренне. Вскоре изрядно проголодавшиеся бояре и гридни дружно набросились на жареную оленину, медвежатину и свинину, а потом начали прикладываться к холодцам из курятины, говядины и рыбы. Раскраснелись лица, усилился шум, нестройный гул голосов, кто-то затянул песню. Но на него зашикали, мол, не забывай за чьим столом сидишь…

Каждому хотелось сказать княгине приятное слово. Здравицы звучали то в одном конце гридницы, то в другом.

Со стороны княжеского стола донёсся тихий, мелодичный перезвон струн, а потом к нему присоединился красивый, задушевный голос.

Все замолкли.

Ждан вытянул шею — кто так хорошо поёт? И увидел — Славута. Боярин Славута! Перед ним гусли — гудят, не умолкают, пальцы летают по струнам, как птицы, голова откинута назад, серебристые кудри обрамляют его высокий лоб, а уста открыты — и из них выплывают не звуки и не слова, а какая-то неведомая, магическая сила, что залетает в душу, в самое сердце и берет его в сладкий плен. Гусляр играл песню про поход русских воинов на половцев и про славную победу над ними…

Все слушали затаив дыхание.

Уже затихли гусли, уже растаял под высоким потолком голос, уже и сам боярин опустил плечи, сложил крест-накрест руки на столе, будто отдыхая после нескончаемо трудной дороги, и гридница ещё молчит, ещё витают в ней невыразимые чары и немеют заворожённые сердца… И лишь затем взрывается неистовым восторгом:

— Сла-аву-ута-а-а!.. Сла-аву-ута-а-а!..

— А-а-а!..

Слушатели хлопали в ладони, бряцали серебряной посудой, стучали мечами и, очарованные прекрасной музыкой и задушевным голосом, требовали всё новых и новых песен. Князь Святослав прослезился, обнял Славуту за плечи и, поцеловав в голову, произнёс:

— Благодарствую, брат мой, боярин мой, князь сердца моего! Благодарю судьбу, что подружила нас в детстве и провела, соединив наши руки, через всю жизнь! Я люблю твоё пение, люблю песни прославленного Бояна, которые ты так славно поешь, а ещё больше люблю твои песни, ибо равного тебе не было и не будет! Пропой мне, друже-боярин песню о месяце-князе, которую ты пел мне и сорок лет тому назад!

— Князь мой, — поднялся Славута, — ты видишь, я тоже плачу, и плачу от радости, что и в шестьдесят лет мы с тобою не утратили детской и юношеской дружбы, плачу от счастья, ведь разве это не счастье — видеть своего князя и свою княгиню в такие годы счастливыми и во здравии? Разве не счастье — видеть своего князя великим князем киевским и мечтать вместе с ним о великом будущем земли Русской, а не только вспоминать молодые годы? С радостью спою я ту песню, которую сложил для тебя, когда ты впервые встретил свою княгиню, когда ты был ещё не солнцем, а лишь молодым месяцем.

Святослав сел на своё место между Марией Васильковной и князем Рюриком, а Славута отпил глоток кваса, чтобы освежить горло, и кинул пальцы на струны.

Пели все. Пели о молодом месяце-князе, сердце которого навек полонила красна девица-заря, о его тоске по вольной жизни, о его молодых годах, что безвратно отлетели белыми лебедями за далёкий горизонт… Пели все.

А князь с княгиней сидели во главе стола, как лебедь с лебёдушкой, и оба седые, молча смотрели друг на друга, и слезы блестели на их глазах.

И хотя пели все, среди множества голосов выделялся голос Славуты. Рокотали гусли под его пальцами, и чистый, как хрусталь, голос взлетал под потолок, звенел там серебряным жаворонком.

Песня замерла. Очарование рассеялось. Затихли звуки в далёких тёмных уголках, и гридница вновь вздрогнула от грома голосов, возгласов восторга, от топота ног.

— Слава Бояну наших времён!

— Слава песельнику Славуте!

А он сидел, закрыв глаза, и ждал, когда уймётся это неистовство. Он давно привык к такому бурному проявлению благодарных человеческих чувств, так как лучше, чем кто-нибудь иной, знал, какую великую силу имеет песня, музыка и слово.

— Кто же Славута в самом деле? — спросил Ждан, когда Кузьмище немного пришёл в себя. — Боярин, а по его словам получается, что он, как и мы — простолюдин, в его доме полным-полно богатств и всякого оружия и книг, а поёт, как вольная птаха, как соловей! Знается запросто с князьями, а держится, как обыкновенный, безродный человек! Кто же он такой будет, скажи на милость?

Разомлелый от сытого княжеского угощения Кузьмище вытер широким рукавом пот с лица, уставился на Ждана выпуклыми глазами.

— Справедливый он человек! Вот оно что! Не одного смерда выручил от боярской или тиунской издёвки, не за одного гридня заступился перед самим князем!

— Да кто же он? Откуда? Какого рода? — допытывался Ждан. — Всё о нём знать хочется!

— Говорят, он ещё и волхв, ворожей, — сказал Стоян и тряхнул белокурыми кудрями. — И колдовать умеет, и кровь заговаривает, и волком обратиться может, если нужно, и Даждьбогу и Перуну поклоняется…

— Ну, не болтай лишнего, сестринец![33] — оборвал Стояна Кузьмище. — Мало ли что зазря пустозвонят!

— Дыма без пламени не бывает, — не сдавался распалённый от хмельного молодец. — А ещё рассказывают, когда князь нашёл его мальцом среди тёмного леса, среди непроходимых болот, куда затянули его к себе в науку лесовики и русалки…

— Придержи язык, Стоян, и не городи вздор! — оборвал гридня Кузьмище. — Если хочется знать всё как есть, то слушайте… Я и вправду знаю, как это было.

— Расскажи, Кузьма, расскажи! — обратился к нему Самуил. — Пускай и молодь послушает…

— Ну, так ладно, — Кузьмище навалился грудью на стол и обвёл взглядом своих слушателей. — Было это, кажись, с полсотни лет тому назад. Старый князь Всеволод, отец нашего князя Святослава, пошёл однажды с войском на половцев, которые прорвались тогда аж за Десну, до Днепра, и сплошь разоряли там села и городки. Прослышали про то половцы, что вышел на них князь Всеволод, и дали стрекача. Опечалился князь, что не удалось ему встретиться с ворогом и отбить полон, решил возвращаться домой… Но вот в бору, неподалёку от Днепра, гридни услышали детский плач. Кинулись туда — а там аж двое: дивчинка постарше и маленький хлопчик. Привели их к князю. А они перепугались — плачут ещё сильней.

— Ну, чего плачете, чада? Я же не половец! — сказал им князь. — Где родители ваши?

— Батька с мамкой там, — махнула в сторону лесной чащи дивчинка, — убитые лежат…

— А как же вы?..

— Мы в кустах сховались… А всех наших нету. Кто убитый, кого в полон потащили… Одним нам посчастливилось.

— Как звать-то тебя?

— Дариной.

— А малого?

— Меня… Славутой кличут, — поднял на князя заплаканные глаза хлопчик.

Князь задумался. Что делать с детками малыми? Оставить здесь — погибнут непременно…

— Со мной поедете? — спросил их.

— Поедем — смело ответил Славута. — Если только коней дашь…

Так Дарина и Славута попали на княжий двор. Поселили их у бездетной кухарки князя, пускай, мол, к работе приучаются. И стал бы дворовым человеком — поваром, конюхом или, в лучшем случае, гриднем. Но судьба уготовила ему иной путь.

Тут Кузьмище умолк, протянул заросшую черными волосами руку к корчаге и налил кружку кваса… Выпил, крякнул, утёрся кулаком. Никто из слушателей, а слушали все, кто сидел поблизости, не шелохнулся. Интересно рассказывал старый!.. Даже Самуил недвижно сидел задумчиво.

— И судьбой этой стал наш князь Святослав, тогда ещё — малолетний отрок, как и Славута, — продолжал дальше гридень._ А произошло такое. Славута сызмалу любил петь и играть на сопилке[34], на бубне и гуслях. Дедушка, сказывал, его научил. И как сопилки вырезать показал. Вот однажды за городскими валами, под горою, срезал малец веточку калины, сел под кустом и стал мастерить дудку. И не заметил, как подошёл к нему чернявый хлопчик в богатой одежде: шёлковой рубашке, бархатных штанах да в красных сапожках на серебряных подковках. В руках у него — небольшой, но умелыми мастерами князя сделанный лук, а за спиной

— тул со стрелами.

— Как тебя звать? — спросил чернявый, как оказалось потом, княжич.

— Славутой.

— А меня — Святославом… Ты что тут делаешь?

— Сопилку. Разве не видишь?

— И ты умеешь играть на ней?

— Умею.

— А ну-ка, сыграй!

Маленький мастер не спеша закончил сопилку, приложил её к губам и заиграл.

Княжич стоял, как зачарованный. Глаза блестели.

— А ну, дай-ка мне!

Славута протянул дудочку. Княжич надул щеки, подул, но послышалось лишь тихое шипение.

— Да она же не играет!

— Надо дуть умеючи.

— А ты научи!

Славута показал, как следует поджимать язык, как складывать губы и дуть, когда прижимать пальцами и открывать дырочки. Княжич оказался сообразительным хлопчиком и скоро у него начало получаться. Не песня, конечно, не музыка, а протяжный тихий свист, который изменялся, когда он закрывал или открывал дырочки.

Святослав обрадовался.

— Давай меняться! Я тебе лук — а ты мне сопилку!

Славута пожал плечами.

— Бери так. Я себе, когда захочу, ещё сделаю.

Но княжич был гордым.

— За так не хочу. Бери взамен лук!

Славута немного поколебался и взял. Глаза его тоже заблестели, как и у княжича. Оба остались несказанно довольны обменом.

Но вдруг из кустов вынырнул гридень, приставленный приглядывать и заботиться о княжиче. Он запыхался и выглядел встревоженно.

— Княжич, я с ног сбился, тебя разыскивая! Княгиня плачет, князь гневается — пропал сынок ненаглядный! А ты тут… с каким-то смердом! Что вы тут с ним делаете?

— Это не смерд, а Славута, — ответил Святослав и насупился. — Он так дивно на сопилке играет!

— На сопилке? Ишь чего!.. А лук твой где? Так этот белобрысый тать, значит, выманил его у тебя? — И выхватил из рук оторопелого Славуты игрушечный лук княжича.

— Не смей! — крикнул Святослав. — Мы честно с ним поменялись!

Но гридень и слушать ничего не хотел, схватил Славуту за воротник, а княжича за руку и потянул за собой. Перед хоромами, в окружении встревоженной челяди, стояли князь и княгиня. Увидев сына, княгиня заплакала, прижала к себе, поцеловала в голову.

— Ну, куда же ты надолго задевался, чадо моё! Я думала, что тебя уже и на свете нет! Разве так можно?..

— А всё этот смердёныш виноват, — сказал гридень и, продолжая держать Славуту за ворот, поставил перед князем. — Вывел из детинца[35] княжича, залучил на гору в кусты и выманил у него лук…

— Неправда! — вывернулся из объятий матери Святослав. — Я сам туда вышел и встретил там Славуту. Он сделал сопилку и так красиво играл на ней! Вот я и поменялся с ним — дал ему лук, а он мне сопилку… Не обижайте его! Он ни в чём не повинен!

Князь Всеволод приказал гридню отпустить хлопчика.

— Ты и вправду умеешь играть? — спросил, присев перед ним.

— Умею, — сквозь слезы ответил Славута.

— Ну-ка, сыграй.

Тот несмело взял у княжича сопилку и начал играть. Сначала у него ничего не получалось, как знать — чего можно ждать ему, безродному, от грозного князя: милости или кары. Из сопилки вырывались неуверенные, отрывистые звуки. Но вот они окрепли, стали ясными, нежными и поплыли по всему подворью, привлекая к себе людей. Из гридницы высыпали гридни, из конюшен — конюхи, из кухни — кухарки с дворовыми девушками. Всем интересно — кто так хорошо играет?

Князь поднялся и долго вместе со всеми слушал Славуту. А когда тот закончил, спросил:

— А на гуслях тоже умеешь? И песни играть умеешь?

— Могу и на гуслях, и песни — тоже…

Князь велел принести гусли.

Малец прошёлся пальцами по струнам — и они вдруг ожили, задрожали, зазвенели, запели лебедями, зарокотали, как живые. А звонкий детский голос завёл:

Князь так и подался вперёд. Он любил песни, сам пел. Но услышать от малыша именно эту, самую любимую, которую сложил прославленный Боян!.. Такого не ожидал…

Песня рассказывала о походе русичей на половцев, о победной битве в далёком поле за Сулою, о возвращении победителей в Киев. А им навстречу выходили люди, поздравляли, плакали от радости, что защитили от изуверов, которые огнём и мечом разоряли Русскую землю. Звонили над Киевом во все колокола, и их чистые звуки плыли и плыли в голубом небе, прославляя князя и его дружину…

Когда песня затихла и Славута, опустив руки, потупил глаза, князь подошёл, погладил его по голове и спросил:

— Знаешь ли ты, чью песню пел?

— Дедусь говорил — Боянову… А разве не так?

— Боянову, сынок, Боянову… А Боян, чтобы ты знал, был певцом моего прадеда Ярослава, деда Святослава и отца Олега… И при мне он ещё жил, но помер, когда мне исполнилось столько лет, как тебе сейчас… Какой это волшебный, как говорят, был певец! Таких теперь нет!

— Я хочу стать таким, как он, — сказал Славута.

— Ты? — князь задумался, а потом обратился к княгине: — А что, княгиня, возьмём этого отрока нашему Святославу до пары, для поощрения?.. Пусть вместе живут, вместе обучаются… Там видно станет, что из этого выйдет. Думаю, Святославу нужен такой товарищ… А если не товарищ, то хотя бы примерный хлопчик рядом… Как ты думаешь?..

Пока княгиня размышляла, Святослав радостно закричал:

— Возьмём его, отче, возьмём! Он научит меня играть на сопилке да на гуслях, а я его — стрелять из лука! Так хорошо нам будет всегда, ежели вдвоём!

Князь засмеялся.

— Так тому и быть!

Вот с того дня Славута и не разлучается со Святославом. Все, чему учёные монахи да опытные воины обучали княжича, усваивал вместе с ним и малый Славута — и читать, и писать, и на коне ездить, и мечом, и луком владеть, и в походы ходить… И так подружились они, будто оба друг другу ровня, будто один не был княжичем, а другой — смердом… Такая искренняя дружба меж ними продолжается и до сего дня. — Кузьмище понизил голос и протянул руку к кружке. — Вот вам былина, вот вам и сказка, а мне ковш пива да тарани связка!..

И он, закатывая под лоб глаза, медленно вытянул большой ковш свежего чёрного пива, услужливо налитого Стояном, и начал со вкусом грызть солёную днепровскую тарань.

Ждан вытянул шею, поглядел через головы на старого певца, сидящего рядом с князьями. Он был прекрасен: лицо одухотворённое, глаза сияют, как звезды, с высокого лба спадают пряди седых волос, пальцы легко летают по струнам, и под потолком плывёт новая — которая уже за этот вечер! — песня:

Рано поутру из Киева выехали гонцы в Переяславль, Чернигов, Смоленск, Новгород-Северский, Трубчевск и Рыльск. Святослав и Рюрик скликали князей в поход на половцев. В Новгород-Северский ехали Кузьмище и Ждан.

Мчались они без отдыха и на пятый день, в обеденную пору, добрались до Новгорода-Северского.

С высокой горы, где раскинулся посад, крепость виднелась как на ладони. Лежала она между Десной и широкой балкой, на самой природой укреплённом холме, и вся её просторная площадь была застроена княжескими хоромами, собором, гридницей, конюшней, зброярней[36], кухней и другими строениями. Могучие валы крепости, насыпанные вдоль самого края обрыва, дубовые — тёмные от времени — заборола и башни, глубокий ров, что отделял вершину от материка с перекидным мостом через него и узкий, выгнутый черепашьим панцирем, чтобы затруднить путь нападающим, подъезд к решетчатым железным воротам, поднимаемым и опускаемым на цепях, — всё это делало крепость неприступной твердыней.

Кузьмище снял всегда висящий у пояса сигнальный рог и громко затрубил.

На валу появились несколько воинов-севрюков.

— Эге-гей! Откуда? — закричали они.

— От князя киевского Святослава к князю Игорю! — ответил Кузьмище.

Их впустили в крепость. Провели в хоромы. В просторных сенях к ним вышел молодой гридень в бархатном кафтане и жёлтых сапогах с железными подковками. Красавец, грудь колесом, на щеках — румянец, кучерявый русый чуб небрежно спадал на лоб, в красивых, слегка на выкате глазах — лукавые огоньки.

— Кто такие? — спросил с чувством превосходства.

— А ты кто? — в тон ему ответил Кузьмище.

Гридень пожал плечами, усмехнулся: как же так, его и вдруг не знают?

— Я сын тысяцкого Рагуила — Янь.

— А мы — посланцы от киевского князя Святослава к князю Игорю.

— Подождать придётся до вечера… Князь с княгиней Ефросинией принимают сейчас гостей.

Кузьмище встопорщил бороду, засопел и воскликнул:

— Хлопче! Да ты ведаешь, что говоришь? У нас к князю спешные вести. Поход на половцев готовится! А ты — до вечера! Ха! Видали такое?

Но Янь, похоже, никогда не сердился. Он разгонисто захохотал и шутливо толкнул старого гридня в грудь.

— Чего шумишь, борода? Так бы сразу и сказал, что про поход весть привёз! — и распахнул дверь. — Заходите!

В большой светлице несмотря на солнечный день стояли сумерки. Цветные стекла окошек пропускали мало света. В углу, перед образами, горели свечи.

Гонцы поклонились, поздоровались.

Ждан сразу узнал князя Игоря, хотя видел его всего лишь раз, три года тому назад, когда тот приезжал в Путивль. Он почти не изменился: те же проницательные строгие глаза, зачёсанные назад черные волосы и небольшая, аккуратно подстриженная бородка резко оттеняли белизну худощавого лица, а крепкая, тугая шея и широкие плечи выдавали силу незаурядную. Было ему тридцать лет и три года.

Рядом с ним, на почётном месте, сидела русоволосая красавица-жена — княгиня Ефросиния… А дальше за столом темнело несколько человеческих фигур, но разглядеть, кто такие, было некогда, так как увидев выставленную вперёд бороду Кузьмищи, Игорь воскликнул удивлённо:

— Кузьмище! Вот не ждал! Сколько ж это лет я тебя не видел?

— Да, поди, уже четыре года… С того времени, как мы вместе с тобой, княже, да с ханом Кончаком на Киев шли, чтобы отвоевать его у Рюрика для князя Святослава. А Рюрик, не будь дурнем, обошёл нас с тылу да и припёр к Днепру. Я — шмыг в кусты и задал стрекача… А тебе, княже, как тогда посчастливилось?

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Игорь. — Ну и напомнил ты историю!.. Мы с Кончаком успели вскочить в чёлн, что стоял на наше счастье у берега, и тоже бежали — дух перевели только в устье Десны, в Городке. Там же на радостях, что спаслись, договорились, что когда подрастут наши дети, мой сын Владимир и дочка хана, стать сватами… Ой-ой, как давно это было!.. А ныне ты с чем ко мне пожаловал?

Кузьмище подал пергаментный свиток. Игорь сломал восковую печать, развернул письмо и начал читать вслух. Святослав оповещал о нападении Кончака на Переяславскую землю, звал князей в поход, чтобы отомстить нападающим.

— Вот тебе и сват! — дочитав, воскликнул Игорь. — Вот тебе и Кончак! Клялся быть сватом, а теперь землю русскую разоряет. А? Уж очень он возомнил много о себе в последнее время. Собрал под свою руку несколько орд и считает теперь себя великим ханом… Натворит он невзгод, если отпора ему не дать!

— Однако не на Северскую землю он напал, а на Переяславскую, — подал голос из-за стола черноволосый юноша в красном княжеском корзне на плечах. — Пускай Владимир Глебович и заботится! А мы далеко!

— Э-э, Святослав, от Дмитрова до Путивля совсем недалече! Конечно, сын Глебов загордился, считает, что он со своим Рюриком — пуп земли Русской. Выдал сестру свою Ольгу за моего брата

Всеволода, а нас Ольговичей, чурается, не хочет иметь с нами добрые, близкие отношения!.. Но не о том сейчас речь. Хорошо, что Кончак не двинулся дальше. А если б пошёл? Как знать, куда бы повернул? На Переяславль, на Путивль или на твой благословенный Рыльск? Брат наш Святослав киевский правильно решил, что надо в поход на Кончака идти…

Игорь вновь обратился к гонцам:

— Князья уже выступили?

— Когда мы отбыли из Киева, то уже готовились. Они хотели перейти Днепр и ждать в Ольжичах Ярослава Черниговского, а потом двинуться к Лохвице на Суле. По дороге к ним должон подойти переяславский полк…

— Значит, нам тоже — до Лохвицы… Ты готов, Всеволод? — спросил Игорь могучего с виду смуглого мужа, что сидел по правую руку от него и спокойно, словно речь шла о каких-то будничных делах, обгрызал гусиную ножку.

Это был младший брат Игоря, князь Всеволод Трубчевский.

— Мои кметы[37] всегда готовы. Два дня на сборы — и мы в пути, — ответил Всеволод. — Мои кони с удовольствием разомнутся, да и я сам по степи всласть погуляю…

— А ты, Святослав, князь Рыльский? — повернулся Игорь к безусому молодцу в красном корзне.

Тот развёл по-юношески узкую грудь, гордо выпрямился. На его желтоватом лице пробился едва заметный румянец, а чуть раскосые глаза воинственно блеснули.

— Я тоже готов, стрый[38]. Сегодня же скачу в Рыльск! А через два дня выступлю к Путивлю, где встречусь с тобой и стрыем Всеволодом.

— Ну, вот и договорились обо всем!

Поднялся отрок, что до сих пор неподвижно сидел по правую руку от князя Всеволода. Было ему лет четырнадцать, но густые тёмные брови и пышные светло-русые волосы, зачёсанные как у воина назад, придавали ему вид более взрослого.

— Княже, — заговорил он хрипловатым голосом, который уже начал ломаться, — а мне ты неужто не дозволишь пойти в поход?..

Игорь внимательно посмотрел на подростка и в его глазах засветилась нежность. Это был его сын — первенец, и любил он его, даже самому себе в этом не признаваясь, больше, чем других детей.

— Владимир, я рад слышать от тебя такие слова. Ты — настоящий Ольгович! — с гордостью произнёс князь, любуясь сыном. — Мне приятно, что в тебе живёт ратный дух наших предков. Несомненно, ты пойдёшь со мной! Пора уже и тебе начинать! Но пойдёшь уже не простым воином, а князем, во главе путивльских стягов, ибо отныне Путивль принадлежит тебе!

— Отче, как я рад! — восторженно воскликнул княжич и, подбежав к отцу, поцеловал его в плечо. — Я сегодня же выступаю в Путивль! Соберу свой полк, приготовлю все, чтобы достойно встретить князей в Путивле!.. У себя!..

Потом вперёд выступил Ждан и протянул Игорю свой свиток.

Игорь начал читать, как и первое письмо, вслух. Святослав Киевский описывал бегство юноши из половецкого полона, про встречу с Кончаком и Самуилом. А в конце советовал Игорю взять Ждана к себе на службу, «понеже отрок надёжный, смелый и разумный вельми. Будет он князю не в тягость, а в радость, и понеже боярин Славута тож просит за сие».

Игорь с любопытством взглянул на лицо и оценил ладно скроенную фигуру юноши, которого так расхваливал Святослав.

— Ты из севрюков будешь?

— Севрюк, княже. Из Путивльской волости. Над Сеймом было когда-то сельцо Вербовка, если знаешь…

— Почему было?

— Половцы дотла его сожгли.

— Оно и сейчас есть… Правда, в нём всего несколько хат… Но есть! Живёт!..

— Так может и из моего рода кто остался? — воскликнул Ждан. — Вот была бы радость!

— Придёт время — узнаешь… А сейчас ты хочешь, я так понял, поступить ко мне на службу. И в этом за тебя просят князь Святослав и боярин Славута… Что же ты умеешь?

— Руки и голову имею — потому и умею немало… Чего не умею — научусь!

— Вот ты каков! Но всё же… За конями ходить умеешь? Из лука стрелять? Мечом и копьём орудовать?

— Возле коней я сызмала… А в полоне три года с отцом пас табуны Секен-бея… Умею и мечом рубить, и копье метнуть!

— А ещё что?

— Читать умею и писать…

— Даже так? Да ты просто находка для меня! Вы слышите? Он даже читать и писать умеет! А по-половецкому говорить научился?

— Было время и для этого, княже… И не хотел бы, так беда научила!

— Гм… Ты из простых смердов?

— Из простых, княже.

— А почто не хотел вернуться к себе в волость?.. Сразу, как говорится, из грязи да в князи…

— Нет, такого я и в мыслях не имел, когда на родную землю добирался. Чтобы к тебе на службу, это князь Святослав надумал, а особенно боярин Славута… Слыхал про Славуту, княже?

— Как не слыхать! Это же мой учитель… Он многих Ольговичей учил… Так кем же ты хочешь быть?

— Кем прикажешь, княже… После полона никакая работа не страшна — был бы кусок хлеба да угол тёплый…

Игорь в задумчивости побарабанил пальцами по столу, что-то прикидывая. Было видно, что юноша ему понравился.

— Так говоришь — коней любишь и умеешь их в порядке держать?

— Люблю, княже, и умею.

— Тогда беру я тебя… Мне как раз нужен конюший, старый долго верой и правдой служил, но вот упокоился…

— Благодарствую, княже. Буду стараться, — поклонился Ждан князю.

— Но не думай, что будет тебе у меня сладко. Конюший, помимо забот о конях моих, должен сопровождать меня во всех походах, в битвах. Если что не годится, то есть ещё время передумать и отказаться.

— Я остаюсь у тебя, княже, — твёрдо сказал Ждан.

— Вот и ладно, — завершил разговор Игорь и обратился к широкоплечему, с окладистой бородой человеку, сидящему рядом с Янем: — Рагуил, покажи новому конюшему конюшни, коней, конюхов, позаботься о жилье и одежде и дай достойный приют гонцам князя Святослава.

— Повинуюсь, княже, — степенно поклонился, поднимаясь, Рагуил. — Сейчас мы с Янем всё сделаем.

В поле возле Ольжич, на левом берегу Днепра, раскинулся стан воинов. Третий день непрерывно горят на снегах костры, на которых воины варили кулеш с говядиной, сушили онучи возле огня, сами грелись, потому что и в продуваемых ветрами шатрах стоял жгучий мороз.

Вокруг шатров в два ряда поставлены сани — оглоблями в поле на случай неожиданного нападения. На санях — оружие, кольчуги, щиты, сухари, крупы, солонина, мороженое мясо, овёс… Повсюду не стихают тысячеголосый людской гомон и ржание коней.

А воины всё прибывают и прибывают.

Великие князья Святослав и Рюрик ждут из Чернигова князя Ярослава с дружиной. Святославу не терпелось увидеться с братом — выезжал навстречу, в поле за Ольжичи. Тот прибыл лишь под вечер. Без войска, с небольшой дружиной для охраны.

Святослав как увидел — потемнел в лице. «Неужели и теперь мой любимый братик приготовил какую-то каверзу? В который уже раз. Как только занял он после него черниговский стол, так и начал всё гнуть по-своему — сторониться старшего брата, заводить дружбу и с Игорем, и Всеволодом, обособляться от Киева, уклоняться от общих походов на половцев, заигрывать с ними и даже заключать какие-то договоры…»

Хотел Святослав сказать резкое слово, но сдержался, только подумал: «Эх, брат, брат! Неужели завидуешь мне? Неужели и тебя, как и других, прельщает великокняжеский стол? Глупый еси! Не познал ты горечи моего положения — быть великим князем — и не в силах многое сделать из того, что ох как надобно… Сидеть на золотом столе киевском, принадлежащем некогда великим князьям Святославу, Владимиру, Ярославу, Владимиру Мономаху, и чувствовать себя неполноценным князем земли Русской! Разве сравняешься по количеству воинов и по богатству с Ярославом Осмомыслом Галицким или, особенно, с Всеволодом, князем Владимиро-Суздальским? Только и славы, что князь великий Киевский. Какая душевная боль, какие терзания в сердце… Эх, брат, брат! Вот и теперь — явился без войска. Снова начнёшь хитрить, мудрить, выкручиваться. Ты всегда таким был — сызмала. Хитрунчик! Любимчик маменькин!»

Хотелось сразу спросить, что случилось, высказать, что думал, но промолчал. Любил младшего (целых пятнадцать лет разницы!) брата, любил в нём своё детство, свою молодость. Глянул в его хитроватые карие глаза — молча обнял, поцеловал в жёсткие, покрытые инеем усы и повёл в натопленные княжеские покои.

А там уже их заждались: великий князь Рюрик, сыны Святослава — Всеволод Чермный да Олег, ханы торков[39] Кунтувдей и Кулдюр, которые черными клобуками селились по Роси да Стугне и за это служили с оружием киевским князьям, воевода Андрей и воевода Роман Нездилович, боярин Славута, старый воевода Тудор.

После взаимных приветствий сели к столу. Ели, пили, говорили о том, о сем, а когда насытились, Святослав отложил в сторону ложку и сказал:

— Братья, ныне собрались мы все тут, кроме князей Владимира Переяславского, Игоря Новгород-Северского, Всеволода Трубчевского да Святослава Рыльского. Они присоединятся к нам на Суле, чтобы двинуться на окаянного Кончака. Если мы не ударим по нему сегодня, то он, возгордившись, нападёт на землю Киевскую, Черниговскую и Северскую завтра. Собрали мы ныне силу немалую — так, может, и двинемся? Кто как мнит о том?

Святослав хорошо знал мысли всех, кто сидел за столом, кроме Ярослава, и ждал, что скажет именно он.

Но Ярослав молчал. Краснощёкий с мороза, спокойно смотрел на великого князя и задумчиво теребил левой рукой густую чёрную бороду. Был он не стар. Ему сорок четыре года, а рядом с отяжелевшим, совсем седым Святославом выглядел ещё моложе. Его вполне можно было принять скорее за сына Святослава, чем за младшего брата.

Тишину нарушил Рюрик:

— Что тут раздумывать? Собрались все — значит, в поход! Завтра же и выступим! — и пристукнул рукой по столу.

Это был энергичный, умный, хотя горячий и не в меру вспыльчивый князь. Рано получив киевский стол, он вёл долгую и упорную борьбу против Святослава, который всеми силами старался выгнать его из Киева. Не раз вспыхивали между ними которы[40] и лютые сечи, не раз проливалась на берегах Днепра кровь воинов. А три года назад двоюродный брат Святослава князь Игорь даже привёл с собою Кончака и Кобяка с их ордами на подмогу. Правда, всем — и Святославу, и Игорю, и Кончаку — пришлось бежать без оглядки. Половцев порубили на берегу Днепра, возле Черторыя, погибли ханы Козл Сотанович и брат Кончака Елтут Атракович, два сына Кончака попали в полон. Однако, полностью воспользоваться этой блестящей победой Рюрик так и не сумел. Помехой ему стали влиятельные, богатые и могущественные бояре киевские, которые начали разоряться от беспрерывных кровавых межусобиц, устали от них и в то же время не хотели иметь в Киеве сильного князя, так как боялись ограничения своих прав и свобод. И поэтому лучшие, самые влиятельные мужи предложили Рюрику, настаивая, что это для блага всей Русской земли, поступиться властью и отдать Святославу Киев, а себе оставить Киевскую землю[41]. Рюрик поупорствовал сколько мог, согласился и сел в Белгороде. А что ему оставалось делать? Без бояр, без воинства киевского, не имея поддержки черных клобуков, которые набирали всё большую силу на окраинах Киевской земли, он мог утратить все… Вот так в Киевском княжестве появились два соправителя — Святослав и Рюрик. Оба достаточно могущественные властители, ибо Святослав, кроме Киева, имел ещё обширные владения в Северской земле, а земли Рюрика простирались от Сулы на востоке и Роси на юге до Горыни и Припяти на западе и севере. Однако этот дуумвират вместе с тем и ослаблял Киевское княжество, поскольку между соправителями хотя внешне и установился мир, единодушия не было.

Сейчас Рюрик не мог понять, почему Святослав высказался так туманно, неопределённо. Хитрит? Какой смысл? Сам же затеял поход!

— Безусловно, идти! И погромить поганых! — повторил он и обвёл всех присутствующих суровым взглядом стальных глаз.

Его сразу же поддержал хан Кунтувдей, коренастый круглоголовый торк лет сорока. Он потёр ладонью сытое, обожжённое морозом лицо, блеснул узкими черными глазами и спросил:

— Почему князь Святослав так спрашивает? Для черных клобуков хан Кончак и особенно хан Кобяк — ворог… Людей убивает, скот грабит… Чёрный клобук идёт в поход на хана Кончака и ловит его на аркан!

Хан Кулдюр, щуплый, желтолицый, молча кивал головой. А старший сын Святослава Всеволод Чермный, прозванный так за рыжий, даже красный цвет волос и бороды, удивлённо пожал плечами.

— Кто же против похода? Разве есть у кого другие помыслы? Войско собрано, готово в путь — не распускать же его по домам!

Ярослав улыбнулся уголками губ. Какой горячий у него сыновец![42] И, кажется, на него намекает, пускает невидимые стрелы в своего стрыя? Ну что ж, он примет вызов!

— Я против, — произнёс он тихо и ещё тише, но внятно повторил: — Я против…

Все головы враз повернулись к нему. Не послышалось ли?

Святослав стиснул зубы. Так он и знал. Хитромудрый Ярослав приехал лишь для того, чтобы снова, как бывало не раз, отколоть очередное коленце!

— Почему, брат? — спросил едва сдерживаясь. — Ты же знаешь, что без тебя, без твоего могучего и храброго полка мы не сможем надеяться на окончательный успех… Для задуманного похода в глубину Половецкой земли нужны большие объединённые силы! Ты подведёшь всех нас!

— Ныне, братья, не ходить! — подчёркнуто сказал Ярослав. — Ну что за поход зимою? Одни муки! Снега, морозы, бескормица для коней… На носу весна. Растает — будет ещё хуже… Давайте повременим и, если даст Бог, летом пойдём. Соберём ещё большую силу, погромим половцев и загоним Кончака за Дон, аж в Обези[43], как когда-то Владимир Мономах загнал его отца Атрака… Осталось совсем немного ждать — март, апрель, май… Зато подготовимся как следует!.. Да и нездоровится мне сейчас.

— У нас ведь всё уже готово, княже, чего ещё ждать? Будто для нас впервой проводить зимние походы! Кончак же не ожидал весны, а напал в самые лютые морозы, в снегопады. И бескормицы не побоялся! — воскликнул Рюрик.

За столом застыла тягостная тишина. Ярослав не торопился отвечать Рюрику на его справедливые слова, скривил губы.

Святослав осуждающе покачал головой, пристально посмотрел на Ярослава… Потом тихо начал:

— Княже Ярослав, если между нами всеми не будет согласия, то ни сегодня, ни завтра не пойдём мы на половцев и не загоним их ни за Дон, ни в Обези. Все беды земли нашей — от гордыни княжеской, от того, что князья про малое «се великое» начали говорить и, имея волость, заглядываются на чужое: «се моё и то моё тоже!» Нет, братья, так не годится! Которы да усобицы — это погибель земли нашей! Поганые видят, что меж князьями нет мира, и без страха нападают на наши села да города, грабят добро наше, полон берут, людей убивают…

— Брат, я не начинаю усобиц, я только говорю, что не хочу идти сейчас в поход, — сдержанно возразил Ярослав. — Не хочу мордовать ни воинов, ни себя…

— Если б только это, Ярослав, — перебил его Святослав. — Если б только это… Но опасаюсь, что причина кроется в чём-то ином… Вот только не пойму в чём… Когда умер наш отец Всеволод, то я заменил его для тебя и при этом всё время внушал, что не книжная премудрость украшает князя, а его желание служить земле своей, умение смирить свою гордыню перед старшим князем — отцом или братом, вуйком или стрыем — занимающим великокняжеский стол. Смирение младших усиляет Русскую землю, высокомерие разрушает её. Почто рушишь братскую любовь и согласие? Мы с князем Рюриком наконец пришли к примирению и наступил мир на Русской земле, а ты хочешь его срубить под корень. Негоже, негоже так делать, Ярослав, брат мой!

Князь Черниговский покраснел, на лбу у него выступили капельки пота. Кому-нибудь иному ответил бы резко, оскорбительно, ни от кого не потерпел бы подобных слов. Но Святославу, который в детстве действительно заменил ему рано умершего отца, не осмелился сказать дерзкого слова. Хитрить мог, лицемерить мог, а прямо, открыто сказать не смел. Потому ответил не повышая голоса:

— Брат, все, что ты сказал — истинная правда. С одним только не могу согласиться — что я сею зерна разлада меж братьями. Не идти в поход — это ещё не значит, что я начинаю усобицу. Нет, я просто не готов к походу. И войско моё не готово, и я сам плохо себя чувствую. Разве можно за такое осуждать?

Все надолго замолчали. Опять наступила гнетущая тишина. Святослав чувствовал, что Ярослав неискренен, что причина отказа в чём-то другом, а не в недуге. Но не хотелось ему затевать на людях ссору с братом. Князь Всеволод Чермный и Олег, видя, что отец молчит, тоже не смели ничего сказать. Ханы уставили узкие глаза в стол и ничем не выявляли своих чувств. А воеводы Андрей, Роман и Тудор, придерживаясь неписанного закона, что меньшие говорят только после того, как их спросят, вообще за вечер не проронили ни слова.

Наконец вновь заговорил Рюрик. Заявление его было для всех как гром среди ясного неба.

— Если князь Ярослав не идёт, то и я тоже не пойду! Оборона Русской земли — наша общая обязанность, а не только моя или Святослава!

Кто-то крякнул. Святослав развёл руками. Не хватало, чтобы князья, ещё не выступив в поход, перессорились. Что же тогда говорить войску? Как объяснить, что одни князья идут в поле, а другие домой возвращаются? Отменить поход? Но ведь северские князья сейчас уже двигаются к Суле. Что же и они скажут, если никого там не застанут? Да и Владимир Глебович собрался и только ждёт сигнала… Ох, как всё нехорошо складывается!

— Братья, вижу, поспешил я с походом, — начал он с болью в голосе. — Не договорился загодя, не предупредил… Хотел побыстрее, чтобы до весеннего бездорожья вернуться назад… В этом моя вина. Что же нам теперь делать? Отменить поход? Но воз покатился с горы — нелегко его остановить… Потому вот что я надумал: если князья Ярослав и Рюрик не идут в поход, то и мне негоже это делать. Я тоже возвращаюсь домой… Однако войско пойдёт в поле! Вместо себя я оставляю князя Игоря как наистаршего и наиболее умудрённого опытом. А до встречи с ним полки поведет мой сын князь Всеволод… Цель похода та же самая — перейти Ворсклу, найти половецкие кочевья и погромить их! Желательно встретиться с самим Кончаком… Ты не перечишь, княже Рюрик?

— Нет, не перечу… Свой полк я вручаю князю Владимиру Глебовичу. А до встречи с ним поведет его воевода Андрей.

Святослав облегчённо вздохнул. Кажется, удалось найти выход из нелепого положения, в которое завёл всех своим лукавством брат Ярослав.

— Тогда хватит разговоров. Дайте полкам наказ выступать завтра с восходом солнца!

Две рати — киевская и северская — встретились в воскресенье возле Лохвицы на Суле. В полках — ни весёлых разговоров, ни смеха, ни шума, как это обычно бывает, когда заканчивается тяжёлый переход. Воины мрачно, со злостью и ненавистью к половцам смотрели на разорённое, опустошённое ими Посулье. Всё уничтожено. Все! Укреплённые городки взяты приступом и сожжены, окрестные села лежат безлюдные и мёртвые. Снега на многие поприща вокруг почернели от дыма и пепла. Ни человека, ни скотины нигде, лишь изредка на пустырях рычат и грызутся одичалые голодные собаки возле замёрзших трупов, да воронье тревожно каркает, кружась в холодном сером небе.

Страшные опустошения вызвали в сердцах воинов лютую ярость, а она взывала к возмездию, торопила к встрече с ненавистным ворогом, который где-то за Ворсклой делит полон и добычу.

Особенно неистовствовал князь Владимир Глебович. Это его земля — Переяславская окраина. Недавно ещё богатая, многолюдная, теперь лежала в руинах, дышала запустением и тленьем. Было от чего впасть в бешенство! Лицо исхудало, почернело, только глаза горели неистовым огнём.

Узнав, что Святослав передал ему верховенство над объединёнными силами, Игорь тут же приказал остановиться на дневной отдых. Но в полках не стихал шум. Сильнее всех кричали переяславцы:

— Какой сейчас отдых?! Догонять Кончака!..

— Глядите, что натворил окаянный!

— Веди, княже! Не мешкай! Аж до Дона пойдём — разорим гнезда степных стервятников!

— Кончак дотла разорил Переяславскую окраину, и мы воздадим ему тем же — опустошим Половецкую землю! Силы у нас ныне достаточно! — кричал наравне с простыми воинами Владимир Глебович.

Его поддержали князья Всеволод Чермный, Всеволод Трубчевский, Владимир Рыльский и хан Кунтувдей.

— Вот-вот начнутся весенние оттепели — мы должны поспешать, а то ни с чем возвратимся, — сказал Всеволод Чермный.

Войско, конечно, было усталым. Да и по всем писаным и неписаным ратным законам через пять-шесть дней похода надлежало давать дневной отдых. Игорь знал это лучше, чем кто-либо другой, так как с пятнадцати лет постоянно принимал участие во многих войнах, нападениях и походах. Но знал и то, что весна не за горами, что догнать Кончака не так-то легко, если вообще возможно, что нужно торопиться, ибо каждый день дорог. И потому, услышав дружное требование войска идти дальше, не стал настаивать на своём.

— Братья и дружина! — сказал он. — Сам Бог вложил свои слова в уста ваши — так быть по сему! Отправляемся за Хорол, за Псёл, а там, если потребуется, и за Ворсклу! Найдём Кончака или других ханов и отплатим за все, что учинили супостаты на нашей земле!

Его слова были встречены громкими возгласами одобрения. Все после короткого отдыха начали готовиться к походу.

Ещё два дня объединённая рать одолевала путь до Псла, вечером перешла его по льду и, переночевав в долине возле леса, утром двинулась к Ворскле.

Пространство между Сулой и Ворсклой с давних времён по молчаливому согласию Руси и половцев считалось ничейным. Сюда летом ходили русские на промыслы — бить зверя, ловить рыбу бреднями, но здесь нередко выпасали свои табуны, стада и половцы. За Ворсклой начиналась Половецкая земля — нужна осторожность. Игорь послал далеко вперёд сторожу — воинов-разведчиков, выставил усиленную охрану перед своим головным полком, приказал, чтобы воины дружины и все остальные разобрали оружие, которое до этого везли на санях.

На правом крыле у него шёл Всеволод Чермный с братом Олегом, серединную часть рати занимали (черные клобуки и дружина Владимира Рыльского, позади растянулись дружины Рюрика во главе с воеводами Андреем и Романом, замыкало длинную, на несколько поприщ, походную колонну войско Владимира Глебовича.

Переяславский князь выражал крайнее недовольство этим. Не скрывали его и бояре, дружинники и воины.

— Три дня плетёмся в хвосте! Так и в деле не побываем! — бурчал боярин Шварн, что ехал по правую руку от князя.

— Игорь хитрый! Поставил свой полк в голову! Встретим половцев — он первым нахватает добычу, а нам — что с носа упадёт! — поддержал его муж Польгуй и слева покосился на князя. — Больше всех пострадала от половцев Переяславская земля, а корысть от похода получат другие! Разве справедливо это?

Подъехал тысяцкий, тучный, мрачный, борода клином. Пристроился позади князя, молча слушал разговор.

Князь заметил его, спросил:

— Что говорят воины Рюрика? Тоже рвутся вперёд, как и лучшие мужья?

— Княже, воины также думают, что про нас забыли. Князь Игорь радеет лишь про себя да о своих родичах. Был бы с нами князь Рюрик — не случилось бы такого! Святослав знал, кого поставить во главе рати — своего двоюродного брата! А мы — пасынки! Сказал бы ты ему, княже, ведь воины ропщут!..

— Поеду к нему, — заявил Владимир. — Я всё скажу ему! Рати Рюрика здесь больше, чем от Святослава!

Он пришпорил коня и помчался вперёд. После быстрой езды подъехал к Игорю раскрасневшийся, возбуждённый. Досада грызла сердце.

— Что произошло, княже? — спросил Игорь встревоженно, заметив злой огонь в голубых глазах Владимира. — Почему оставил дружину? Мы вот-вот вступим на Половецкую землю, и каждую минуту следует ожидать встречи с ворогом.

— Именно потому я и приехал к тебе, княже! — с вызовом произнёс Владимир. — Поговорить хочу.

Игорь внимательно посмотрел на него и заметил, как у Владимира от возбуждения дрожат щеки. Молодой князь ещё не умел сдерживать свои чувства, а может, и не хотел. Значит, разговор, видимо, окажется резким, неприятным. Игорь догадывался почему.

Он кивнул боярину Рагуилу, Яню и лучшему мужу Фёдору Уму, с которыми ехал рядом, чтобы те отстали. И когда остался с Владимиром один на один, спросил:

— Говори, княже, что случилось?

— Будто сам не знаешь, Игорь! Несправедливо чинишь!

— Это новость для меня. Что же не так чиню, как надобно?

— Свой полк поставил в голове, а мой позади оставил. А по праву мой должен быть впереди!

— Почему?

— Кончак на мою землю напал, мои волости сжёг, разграбил, моих людей в полон забрал! Ты сам видел, как опустошил он Посулье! И вот так почти повсюду — до самого Переяславля! Люд обеднел, стал нищим: коня нет, вола нет, семян, чтобы весной кинуть в пашню, тоже нет. Всё забрали проклятые! Вот почему мои воины ропщут на тебя! Ты лишаешь их добычи! Ведь всем ведомо, что лучшая часть всегда достаётся тому, кто впереди! А кто приходит к разбору шапок, тот разве что блюдо оближет!

— Мы идём впереди допреж всего для того, чтобы смертельный удар нанести, отомстить Кончаку!

— Лукавишь, княже, отмстить хотим мы, переяславцы, а добычу захватить хотите вы, северяне!

— Глупости мелешь, Владимир!

— Княже! — вспыхнул Владимир Глебович и (побледнел.

— Я тут старший, и мне виднее, какое войско где поставить — в голове, на правом крыле, на левом или позади…

— Оно и видно! Заботишься только о себе, княже! Не меня поставил в голове, а себя? А по какому праву? Только потому, что Святослав послал вместо себя! А если б Рюрик посылал, то наверняка меня поставил во главе войска?

— Может и так, но тогда меня здесь не было б!

— Почему?

— Ибо не дорос ты, княже, стоять надо мною!

Оба молодые и горячие, они взъерошились, как два петуха и глядели друг на друга злыми глазами. Кровь бросилась обоим в головы.

Владимир побледнел ещё сильней.

— Но я дорос, чтобы стать супротив тебя, княже! Я уже стоял однажды, когда ты в союзе со своим сватом Кончаком хотел завладеть Киевом! Думаю, ты не забыл, как бросил войско на произвол и по кустам сбежал от наших мечей к Днепру, как последний трус!

Напоминание об этом позорном событии и до сих пор терзало сердце Игоря. Злонамеренное же напоминание разбередило старую рану, Смуглые щеки князя вспыхнули малиновым жаром, а глаза яростно сверкнули.

— Ты зачем приехал сюда, княже? — голос Игоря прозвучал зловеще. — Правды искать? Не будет тебе правды! В голове станешь, когда будем возвращаться домой!

— Это твоё последнее слово?

— Последнее.

— Ну, пожалеешь, княже! — воскликнул Владимир и, развернув коня, во всю прыть помчался назад.

Вскоре к Игорю прискакали ханы. Взволнованный Кунтувдей, брызгая слюной калечил слова:

— Княже, что случилось между вас? Владимир взбесился! Повернул свой полк и быстро назад пошла! Хотел, чтоб и Рюрика полк, и чёрный; клобук повертати назад, но моя подумал: а что скажет киняз Игор, что скажет киняз Рюрик?! Моя спрашивай: что произошёл между вами? Владимир прилетел, как бешеный, будто ос его укусил! Воеводы Андрей и Роман не знай, что делать — идти за тобой или повертай за Владимир… Их войско стоит на место. Что делать киняже?

Хан Кулдюр поддакивал:

— Чёрный клобук тоже не знай, что делай. Ходить за тобой, княже, или назад?

Игорь оторопел. Никак не ожидал такого поворота событий.

— Как — повернул назад? Да как он посмел?

— Я не знай. Моя уговаривал — и слушать не хотел, — пожал плечами Кунтувдей, угрюмо глядя на Игоря. — Ты обижай Владимира, киняже? Ай-ай-ай!

— Подумаешь — обидел! Не мальчишка же! Да и не на прогулку мы вышли, а на войну!

— Что делать, княже? — снова спросил Кулдюр. — Скажи, может князей созвать, советоваться?

Положение действительно сложилось так, что сам Игорь не знал, как поступить: остановиться, идти вперёд или повернуть назад? Он с досадой потёр лоб и подозвал тысяцкого:

— Рагуил, останови рать и сторожу. Объяви дневной отдых. Пошли гонцов, чтобы князья прибыли ко мне — я буду в полку Рюрика. И не мешкай!

Всю сложность и серьёзность положения Игорь оценил лишь тогда, когда прискакал вместе с князьями Олегом, Святославом Рыльским и ханами в полк Рюрика. Там стоял глухой гомон, воины открыто роптали на князей, проявляли недовольство Игорем, требовали от воевод команды возвращаться назад.

— Князь Игорь оскорбил Владимира!

— И всю землю Киевскую!

— Не будем подчиняться Ольговичам! Князь Рюрик не потерпел бы такого отношения к себе! Владимир правильно поступил!

— Возвращаемся в Киев! Пускай Игорь сам воюет!

Воеводы Андрей и Роман Нездилович от этих криков втягивали головы в плечи, растерянно поглядывали друг на друга. Приезд Игоря ещё больше возмутил войско. Шум, гомон не стихал. Передние молчали, зато из задних рядов неслись крики, угрозы:

— Домой! Хотим только с князем Рюриком идти в поход!

— Игорь зло чинит!

— Зазнался!

Прискакали князья с правого и с левого крыла — Всеволод Святославич, Всеволод Чермный, а также юный Владимир Игоревич.

Все были встревожены.

— Что случилось, Игорь?

Игорь откровенно рассказал о своей стычке с Владимиром Переяславским и о том, что князь развернул свою рать и пошёл домой.

— А полк князя Рюрика встревожен его бегством, и тоже хочет уходить, — закончил он совсем тихо, и подняв на князей глаза, спросил упавшим голосом: — Что делать будем, братья?

Никто на его слова не откликнулся. Конечно, Владимир поступил бесчестно, но и Игорь повёл себя не лучше. Так пускай сам и решает, как дальше быть.

— Мы задумали большой поход вглубь земли Половецкой, а теперь силы наши уменьшились, — снова начал Игорь, обеспокоенный тем, что и князья молчат. — К тому же думаю, что нужно отправить домой и киевский полк, чтобы смуту не множил. Значит, силы ещё уменьшатся. Поэтому идти вглубь Половецкой земли не с кем. Поездим тут поблизости, может, набредём на какую-нибудь орду…

— Киевский полк без князя отправлять не следует, — сказал Всеволод Чермный. — В дороге всё может случиться.

— Андрей и Роман опытные воеводы. Доведут!

— Нет, Игорь, послушайся Всеволода, — вмешался брат Всеволод Святославич. — Своё войско можешь доверять кому хочешь, а это — чужое! Нужно князя…

— А как черные клобуки? — спросил Святослав Рыльский? — Они тоже возвращаются или остаются с нами?

— Моя остаётся с вами, — ответил Кунтувдей. — Хан Кулдюр тоже. Половцы набегай на Рось, грабуй наши села, забирай наш скотину, наш отар… Чёрный клобук мирный люди, половец — злой люди!.. Грабит, убивает… Моя будет воевать половец!..

— Благодарю, хан, я дам наказ — черным клобукам ехать впереди. Поедешь со своими воинами в сторожу, — сказал Игорь. — А киевский полк, чтобы целым довести до дома, поведут князья Олег и Святослав — сыновец мой!..

— Стрый! — воскликнул князь Рыльский. — Мне хотелось бы побывать в деле!

— Ещё успеешь, княже! У тебя всё впереди! — строго ответил Игорь, а потом, обняв молодого князя за плечи, мягко добавил: — Так нужно, сыновец… Довести полк целым до Белгорода и вручить его великому князю важнее, чем погоняться за половецкими вежами… Выступайте сразу же!

Киевский полк отправился в обратный путь.

Мрачные это были минуты. В хмуром молчании полк Рюрика повернул, как говорится, оглобли назад и тронулся на запад. Князья, бояре, воеводы, ханы Кунтувдей и Кулдюр, а также воины ближайших стягов долго и молча смотрели ему вслед, пока последние всадники не скрылись за горою.

У всех было тяжело на душе. Каждый понимал, какое несчастье постигло их рать. Находясь на границе Половецкой земли, из-за княжеских распрей лишиться почти половины войска — что может быть горше? Все старались не встречаться взглядом с Игорем, чтобы он не заметил осуждения в глазах, а сам Игорь клял в мыслях и князя Владимира Глебовича, и себя за горячность, за поспешность, за неуступчивость, а великого князя Святослава за то, что послал его в этот несчастный поход да ещё и вручил ему верховенство над объединённой ратью.

Наконец молчание нарушил Кунтувдей.

— Нечего стоять! Моя выступай в сторожу…

— Хорошо, хан, поезжай, — согласился Игорь. — Но теперь изменим направление — поедем к речке Хирии… Туда в лютые зимы, при бескормице, половцы всегда пригоняют свои стада и табуны. Может, мы их там и застукаем…

Конные разъезды Кунтувдея оторвались от головного полка вёрст на десять, веером рассыпались по широкому терновнику. Последние два дня шёл тёплый весенний дождь, снег стал рыхлым, серо-жёлтым, лёд на речках потемнел, в долинах и оврагах зажурчали ручьи, а на лугах по колено коням стояла вода.

Хан уже хотел поворачивать назад, но тут к нему примчался на взмыленном коне десятник Аяп. Скинул с круглой лысой головы заячий малахай, поклонился и доложил:

— Великий хан, половцы!

— Где?

— За горой. В долине их кочевье, стоят вежи и табуны бродят… Нас не заметили.

— Много их?

— Может, три сотни веж, а может и пять.

— Где твои люди? Они не вспугнут ненароком половецкую сторожу?

— Нет. Я приказал отойти и затаиться в овраге… Там за старшего остался мой сын Кун, он хотя и молод, но хитрый, уже опытный воин, не подведёт!

— Хорошо, Аяп, езжай к своему десятку и зорко следи. Если посчастливится, получишь двойную добычу… Да скажи сотнику Аббазу, чтобы поставил в засаду сотню.

— Благодарю, тебя, хан, — расплылся в радостной улыбке десятник. — Посчастливится нам, посчастливится!

Кунтувдей сразу же послал гонцов к стороже, чтобы дальше не шла и не спугнула половцев, а к Игорю — чтобы быстрее подтягивалась основная рать.

Оставив под надёжной охраной обоз, Игорь велел дружинникам и воинам пересесть на свежих запасных коней и быстро повёл их к речке Хирии. Он обрадовался, что предчувствие его не обмануло. Большая орда или малая встретилась — это неважно. Скорее всего, что небольшая. Но если её погромить, взять полон, то слава разойдётся по Всей Русской земле, а в Половецкой будет плач и стон великий. И Кончак поймёт, что это расплата за его нападение на Дмитров.

Русская рать растянулась по челу[44] на несколько поприщ. Игорь решил окружить половцев со всех сторон и прижать их к реке.

Атаку начал Кунтувдей. Его сотни вместе с полком князя Всеволода внезапно появились на холмах, что высились вдоль речной долины, и с гиком и свистом помчались вниз, где чернели половецкие вежи.

В долине послышались отчаянные крики. Вопили женщины, верещали дети. Мужчины торопливо запрягали коней, другие прыгали в седла и выстраивались боевым строем, чтобы взять в сабли неожиданных нападающих.

Но когда вслед за черными клобуками и дружиной трубчевцев и курян на холмах показались дружины Игоря, Святослава, Владимира и Всеволода Чермного, половцы поняли, что единственное их спасение — в бегстве. Кто успел запрячь коней, те погнали их напрямую через речку, несмотря на то, что лёд уже покрылся водой. Другие суетились, торопились, но так и не успев запрячь, бросали на произвол все: вежи, коней, скотину, одежду, брали на руки малых детей и бежали кто куда. А отряд всадников, оголив сабли, галопом помчался вдоль берега на юг, надеясь прорвать правое крыло росичей.

Игорь остановился с сотней охраны на большом пригорке. Отсюда было хорошо видно всё половецкое кочевье. Воины Кунтувдея и Всеволода Трубчевского уже догнали беглецов, рубили их мечами, кололи копьями.

Вопли и гвалт зависли над долиной. Многие вежи, что первыми помчались через реку, проваливались. Лишь немногим удалось выбраться на берег. Запряжённые кони испуганно и с болью ржали, барахтаясь в тёмной холодной воде, копытами ломали лёд, топили людей и сами тонули.

Кое-где по берегу вспыхивали кровавые стычки, но быстро гасли: половцев было значительно меньше, и черные клобуки вырубали всех, кто оказывал сопротивление. Давняя родовая ненависть пылала здесь с особой силой.

Русичи сдерживали руку: полон нужен живой, а не мёртвый. За него можно выменять не одну сотню русских бранцев-пленников.

Видя, как лютуют черные клобуки, Игорь подозвал Ждана.

— Мчись к Кунтувдею и Кулдюру, скажи, чтоб прекратили побоище! Пусть лучше глянут вправо — там для них, кажись, есть дело. Две или три сотни половецких всадников вот-вот вырвутся из мешка!

Ждан пришпорил коня и стрелой помчался в долину.

Десятник Аяп с сыном Куном, сидя в сёдлах, неотрывно следил из-за деревьев, как внизу, у основания холма и по затопленному водой лугу, в отчаянии мечутся, ища спасения, детские, женские и мужские фигуры.

Их сотня стоит на горе, в небольшой роще, в засаде, и ждёт знака сотника Аббаза. Сотник, пригнувшись сидит на коне впереди всех. Его цепкий взгляд окидывает всю долину сразу. Что на каждый момент там происходит? Пора уже вводить сотню в дело или нет?

Ничто особенно не привлекает его внимания: ни те вежи, каким посчастливилось перебраться на ту сторону речки, ни те, что застряли среди проломленного льда, ни разрозненные группы половцев, продолжающих оказывать сопротивление, ни женщины с детьми, которых русские воины тянут в полон, ни даже табуны коней и стада скотины, что разбредаются во все стороны… Привлекает его внимание лишь значительный отряд всадников, что, избежав боя с превосходящими силами черных клобуков, скачет по берегу на юг.

Их замечает и Аяп.

— Ого, сколько их хлынуло! Многовато для нашей сотни!

Сотник Аббаз, не поворачивая головы, ответил на это:

— Много или нет, а ударить мы должны! Иначе хан снесёт нам головы! — и, выхватив саблю, резко крикнул: — Вперёд! За мной!

Сотня перевалила через гребень холма и, набирая скорость, понеслась по склону наперерез половцам.

Свистел рассекаемый саблями воздух, гудела земля, хрипели кони, натужно кричали и улюлюкали воины. Аяп всю жизнь сидел в седле, прекрасно владел саблей и давно привык ко всему этому. Но сегодня он вдруг почувствовал, как холодная волна прокатилась по сердцу и опустилась в ноги. С чего бы это? За себя Аяп не боялся. Прожил на свете уже пятьдесят лет! Редко кому выпадает такое счастье. Боялся за Куна, своего младшего. Двое старших уже сложили головы в боях с такими же половцами. Неужели такая судьба ждёт и младшего? Неужели именно здесь?

Он скосил глаза на сына. Кун не видит отца, смотрит прямо вперёд. Какой же он красивый! Чистое матовое лицо раскраснелось и пышет здоровьем, брови черные, зубы — как снег… «Боже! — молится в мыслях Аяп. — Если тебе нужно взять кого-то из моей семьи, то возьми меня!

Оба вражеских отряда столкнулись на полном скаку. Закрутилось, завихрилось перед глазами старого Аяпа быстротечное кровавое побоище. Крики воинов, ржание коней, топот копыт, звон сабель, хрипы и проклятья раненых и умирающих… Не успел он опомниться, как увидел, что многие его сородичи, обливая горячей кровью притоптанный весенний снег, лежат на земле, а его сына два половца на арканах тянут за собой. И, чтобы не упасть из седла, Кун пришпоривает своего коня и мчится рядом с ними в поле… Отчаяние перехватило горло Аяпа. Знал он, как половцы жестоко расправляются с полонёнными торками, берендеями и черными клобуками, которые изменили степной вольнице и ради спокойной и сытой жизни поддались русским князьям. «Как же они станут издеваться над Куном!.. Бедный мой мальчик!» — думает Аяп и рвёт повода, бьёт плашмя саблей по крупу коня и мчится вслед за сыном, чтобы отбить его, вызволить. Не смотрит, что делается у него за спиной, всё ему теперь нипочём. Одна мысль ведёт его — догнать Куна, отбить или самому погибнуть!

Оглянись он тогда, то увидел бы, что половцы смяли сотню Аббаза и мчатся следом за ним. Догоняют его. Но он это понял лишь тогда, когда вдруг очутился между половецкими конями и чьи-то сильные руки подхватили его под локти, вывернули правую руку так, что сабля выскочила из неё на снег, когда туловище его обвил крепкий аркан. Понял и ужаснулся: «Пропали мы с Куном оба навеки!»

Он хотел оглянуться, чтобы увидеть, далеко ли свои, но тут его стукнули копьём по голове.

— Не вертись, собака!

Остатки разбитых родов хана Туглия бежали с Хирии до верховьев Орели. В вежах стоял крик и плач: не найти в них ни одной семьи, где не было бы больших или малых утрат. Суровые, почернелые от горя воины зло поглядывали на Аяпа и Куна. Была бы их воля — давно бы растерзали этих предательских псов, что переметнулись на службу к киевскому князю! Но хан Туглий запретил убивать их. Везёт в подарок самому Кончаку.

Он зол на всех: на себя — за то, что неосмотрительно отстал от Кончака и остался дозимовать на уруском пограничье, больше де подножного корма для скотины и коней; на урусов и черных клобуков; на погоду и болезни, что начали в последнее время донимать его немолодое тело. Его большая ошибка — в том, что он стал кошем[45] близко к земле урусов — привела к потере старшей жены и зятя. И это бы ещё ничего по сравнению с другими: его кибиткам посчастливилось перескочить Хирию, и почти вся многочисленная семья спаслась. Но род… род!.. Какие страшные утраты он понёс! Сколько людей погибло, а сколько в полон попало!.. Что он скажет Кончаку?

Туглий медленно бредёт к своей халабуде и представляет, как станет ругать его великий хан, как будет издеваться над ним. Хорошо хоть двух полонённых схватили — пусть Кончак потешится: это же не урусы, которых у самого хана достаточно, а родовичи-степняки!.. С них Кончак любит с живых кожу сдирать!..

Хан отклоняет кожаный, подшитый войлоком полог юрты, которая занимает весь настил длинных и широких саней, и влезает в её тёмное и тёплое нутро. Эту ночь можно поспать под боком у младшей жены — красивой и своенравной полонянки — уруски Насти. Эту ночь можно поспать, так как все беды и все напасти, кажется, остались на берегах несчастливой для него реки Хирии. Ускакали от неё далеко и нет причин подниматься затемно, чтобы стремглав бежать дальше.

Он ложится на мягкое ложе, вымощенное урускими подушками, укрывается кожухом и протягивает руку, чтобы обнять жену. Но та брезгливо отталкивает её плечом и сбрасывает с себя.

— Отстань! Не лезь! — бурчит недовольно. — Напустил холода в юрту, да и сам холодный, как жаба! Спи себе и мне не мешай спать. Уже три ночи не смыкала глаз!..

Туглий обиженно отодвигается. Клятая уруска! Чего только не позволяет себе! Кричит, будто он не хан, а какой-то уруский смерд! Вот взять бы камчу[46] да отстегать хорошенько, чтоб не распускала язык… Чтоб не привередничала… Но он тут же прогнал эти мысли, зная, что не поднимется у него рука на Настю, капризную, но молодую и красивую, как молодой степной цветок, полонянку. Ведь это, может, последняя его утеха в жизни. На что ещё можно надеяться, когда тебя буйногривые кони пронесли через целых пятьдесят лет? Ой не долго ещё им носить его по степи, недолго!..

Ему не спится. Мысли снуют и снуют без конца, как осенняя морось. Перед глазами мелькают лица многих людей — и мёртвых, и ещё живых; проплывают картины былых походов и боев, в которых он был не только сторонним наблюдателем; всплывают картины родных степных просторов, где проходила его жизнь. Потом появляется и долго стоит перед глазами лицо хана Кончака — властное, хитрое и жестокое. Туглий никак не может избавиться от него в своём воображении. Кончак смотрит ему в глаза, хмурит брови, словно укоряет или угрожает, а потом хитро подмигивает и беззвучно смеётся… «Тьфу, привязался клятый!» — думает хан Туглий и переворачивается на другой бок.

Ему становится тепло, Кончак наконец исчезает, и крепкий сон смежает тяжёлые веки хана.

Проснулся он от того, что Настя трясла его за плечо.

— Что? Что такое?

— Вставай, хан. Уже день на дворе. Кончак прибыл!

Туглий сразу вскочил. Сон как ветром сдуло. Настя одета по-праздничному.

— Кончак? Откуда?

— Он похитрее тебя… Возвращался другим путём…

Туглий быстро оделся, поднял полог. В глаза ударили яркие лучи весеннего солнца. Это впервые за много дней небо очистилось от туч и над степью повеяло настоящей весной.

Кто-то услужливо поднёс казанок тёплой воды, пахнущей дымом костра. Хан плеснул несколько пригоршней себе в лицо. Настя, румяная, с русыми косами, подала рушник, чтобы вытереться.

— Почему раньше не разбудила?

— А зачем? Люди устали, им отдых нужен. Ты тоже утомился, старенький мой. И спал так сладко!..

— Но Кончак…

— Он только что прибыл… Ночевал с войском и с полоном за горой, в соседней долине. А утром его сторожа наткнулась на нас… Вот и приехал навестить… Да вот и он сам!

Между юртами ехали несколько всадников. В переднем ещё издалека Туглий узнал великого хана, кинулся навстречу.

Кончак легко соскочил с коня, нагнулся — он был на целую голову выше Туглия — и, обняв его, похлопал широкой, как весло ладонью по спине.

— Слыхал, слыхал про твою беду… Сам виноват, что отделился от меня… Князья думали, что с Дмитрова пойду вдоль Сулы вниз до Днепра, а оттуда — на Орель и на Тор. Там меня и искали — возле Лохвицы или возле Лубна. А я, не будь прост, двинулся прямо на восход солнца, обошёл верховья Хорола, миновал все возможные пути уруских дружин и лишь за Ворсклой повернул на юг. Шёл я перегруженный добычей, медленно, зато, как видишь, безопасно. Полона не счесть! Каждому воину досталось…

Туглий поморщился, всхлипнул.

— Тебе можно радоваться, хан… А мне?.. Ты набрал полона, а моих родовичей побрали в полон уруские князья да мерзкие черные клобуки. И что мне теперь делать? Людей потерял, полон и добычу тоже…

Кончак подмигнул Насте.

— Если отдашь мне, старый, молодую жену, то я тебе выделю несколько сотен полонённых, чтобы ты обменял их на своих.

Туглий встопорщил редкие усы, заморгал глазами.

— Шутишь, хан? — и окрысился на Настю и всех, кто стоял поблизости: — А ну-ка, прочь отсюда!

— Ха-ха-ха! Испугался? Береги получше свою жёнку, а не то украду!.. Ну-ну, не хмурься. Пошутил я… Таких красавиц веду ныне не одну — на всех ханов хватит! Пай-пай!

Туглий повеселел.

— Ты и вправду дашь полонённых на обмен?

— Дам… Должны же мы выручать друг друга!

— Благодарю, хан… А у меня для тебя тоже есть подарок.

— Какой?

Туглий хлопнул в ладони, приказал привести полонённых.

— Вот тебе для забавы! — поставил перед Кончаком Аяпа и Куна. — Черные клобуки! Изменники! Отец и сын… Делай с ними что хочешь — повесь, четвертуй, утопи или на огне сожги! Никакая казнь не будет для них достаточной.

Кончак уставился на полонённых суровым взглядом. Долго смотрел молча.

— Сколько у тебя сынов, старик? — спросил наконец Аяпа.

— Один, великий хан, всего один остался. Куном зовут, — поклонился тот. — Другие погибли…

— Всего один, говоришь… А теперь и этого лишишься!.. Слыхал, что хан Туглий сказал? Он отдаёт вас обоих мне, чтобы я придумал кару, стоящую вашей вины…

Аяп рухнул на колени, охватил руками ноги Кончака.

— Карай меня, хан! Дурного Аяпа, а сына не трогай… В чём он провинился? Он родился и вырос на берегу Роси, там его родина… А я родился в степи, я перешёл жить под власть киевского князя… Я… меня карай!

— Оба вы изменники! И оба заслужили самую лютую смерть! — закричал Кончак, а потом вдруг сбавил тон. — Но я могу пощадить вас обоих…

— Обоих? — прошептал Аяп, не опомнившись ещё от страшных угроз.

Он выпустил ноги Кончака и, всё ещё стоя в мокром снегу на коленях, поднял глаза вверх. В них затеплилась слабенькая искорка надежды.

Кончак пристально смотрел в его тёмные зрачки и думал: «Этот ради сына пойдёт на все». И повернулся к Туглию.

— Оставь нас, хан, одних. Я хочу поговорить с ними наедине. А ты тем временем приготовь верхового коня, оружие для всадника да торбину с харчами в далёкую дорогу…

— Слушаюсь, хан, — не спрашивая, для чего всё это нужно, Туглий молча направился к своей веже, где его ожидали родовичи.

Кончак приказал Аяпу подняться, а потом, после долгого молчания, заговорил.

— Вы оба заслужили самые страшные муки. Вы изменили нашим степным обычаям, служили киевским князьям, убивали родовичей хана Туглия! За это вас сразу же стоило распять на уруских крестах!.. Но у вас есть одна-единственная возможность остаться в живых…

Аяп облизнул пересохшие губы.

— Какая, великий хан?

— Если вы оба будете служить мне!

— Как именно?

— Тебя, Аяп, я сразу отпущу — и ты поедешь домой, в Торческ… Там ты станешь моими ушами и глазами! Понял?

— Не совсем, хан.

— Ты будешь вынюхивать, как пёс, возле хана Кунтувдея все, что может меня интересовать, и прежде всего — когда, куда и какими силами киевские князья будут готовить поход. К тебе тайно приедет мой посланец, он покажет тебе вот такую тамгу, — Кончак достал из кармана кружок кожи с изображением на нём собачьей головы между двумя перекрещенными стрелами, — расскажет тебе про сына Куна, а ты ему поведаешь все, что до того времени выведаешь…

— А мой сын?

— Кун останется заложником. И если ты предашь, я прикажу с него, живого, содрать кожу…

— О боги! Клянусь, хан, я буду верным тебе, как пёс! — воскликнул Аяп.

— Отслужишь верно три года — я его отпущу… Но помни: жизнь твоего сына отныне в твоих делах!

— Можешь верить мне, великий хан! — горячо заверил Аяп. — Прошу только одно…

— Ну?

— Знаю, Куну будет нелегко, остаётся он в неволе, и стеречь его будут старательней, чем других бранцев[47]. Только бы кормили его как следует… А я уж постараюсь!

— Ты разумный, Аяп, — сказал Кончак и обратился к Куну: — А что скажешь ты, парень? Хотя, что бы ты ни сказал, это дела не изменит. Тебя и вправду стеречь станут строго…

Кончак прекратил разговор. К ним приближался хан Туглий, а позади него конюший вёл в поводу приготовленного в дорогу коня.

За Сулой войско разделилось надвое: Всеволод Чермный и черные клобуки направились к Киеву, а Игорь с братом Всеволодом повернул на север, в Северскую землю.

Дорога стала полегче: снова ударил мороз и ледяным панцирем сковал реки и талые воды в степи. Однако Игорь не торопился, поскольку вёл с собою большой полон и вызволенных бранцев.

За Ромном к нему подвели трёх смердов-севрюков. Те с плачем бросились перед ним на колени.

— Княже Игорь! Княже Игорь!

— Погодите, не все сразу… Откуда вы? Что случилось?

Вперёд выступил старший, затряс густой взлохмаченной бородой, глухо заговорил:

— Княже, беда!.. На Путивльскую землю напал с войском переяславский Владимир…

— Как напал? Что ты говоришь? — Игорь побледнел. — Когда? Где он сейчас?

— Пограбил села и городки, забрал скотину, зерно, вывел немало людей и пошёл в свою Переяславщину…

— А Путивль? Что с Путивлем?

— Путивль обошёл. Побоялся, видать, задержаться под ним — хотя отряд там и не велик, зато валы высокие и ворота крепкие — взять нелегко…

— Проклятье! — воскликнул Игорь. — Так вот почему он откололся от нас и поспешил назад! Захотел, значит, отомстить мне! Не смог на половцев напасть, так Северскую землю погромил… Проклятый!

Князь Всеволод насупился — не знал, как ему быть. Владимир — его близкий родич, брат жены, княгини Ольги. Как же у него поднялась рука на Северскую землю, на волость Игоря, на Олеговичей?

Юный Владимир Игоревич побледнел. Губы его дрожали, на глазах выступили слезы. Едва успел получить княжество, как его разграбили. И кто? Не половцы, а русский князь, такой же Рюрикович, как и все они!

Но больше всех разъярился Игорь. В душе он чувствовал, что и сам виноват в том, что случилось. Разрешил бы Владимиру с его полком идти впереди — и ничего этого не было бы. Переяславцы погромили бы хана Туглия, захватили бы полон, табуны да узорочье половецкое и теперь, спокойные и довольные, возвращались домой. А так… И всё же злость и обида на Владимира брала верх надо всем. Мало ли что кому хочется? В походе есть старший — и его должны слушаться все! Ныне верховенство в походе принадлежало ему, а не Владимиру. Как же Глебович мог ослушаться его и тем более напасть на его волость? За что? Нет, он этого так не оставит! Не потерпит обиды и позора! Отомстит! Огнём и мечом пройдётся по Переяславской земле, чтобы знал этот юнец, как задирать Игоря Северского, как обижать Ольговичей! Они никому никогда обид не прощали!

Сердце его бешено колотилось.

— Что будем делать, братья? — спросил побледневшими губами. — Как покараем наглеца?

Все молчали. Решать должен он. Он здесь старший.

— Идём на Переяславль! — воскликнул Игорь. — Я не прощу Мономаховичу такого коварного нападения! Я покажу ему, как трогать северских князей, как начинать борьбу с Ольговичами! Я возьму приступом Переяславль и разорю его дотла!.. Всеволод, ты пойдёшь со мною?

Тот угрюмо уставился взглядом в землю, нахмурил густые черные брови, выдвинул тяжёлый подбородок. Его крупное, твёрдое, словно вытесанное из дуба лицо сейчас явно выражало растерянность. Как это ему идти против князя переяславского? Родного брата своей жены, княгини Ольги? Против шурина?

— Игорь, как же я могу? Ну, сам подумай! — он беспомощно развёл руками. — Не прошло и пяти лет, как я женился на Ольге, его сестре…

Игорь усмехнулся… Всеволод и сейчас остался верен себе — честный, добрый, прямой. Не тронешь его — будет покладистый, как ребёнок. А зацепи — разъярится, как дикий тур, его тогда не остановишь.

Игоря охватила досада, что Всеволод отказывается от похода на Переяславль. Но он очень любил младшего брата и не захотел даже сейчас огорчать его. Потом сказал:

— Ну, как хочешь. Не иди… Забирай полон и направляйся домой, а мы с Владимиром, сыном, повернём на Переяславль. Проучим зазнавшегося Мономаховича!

Игорь тут же приказал поднимать войско и выступать в путь.

— Ждан, коня мне!..

Три дня и три ночи Игорь неистовствовал. Не зная сам покоя, не давал его и другим — гнал рать вперёд и вперёд. Быстрей! Быстрей! Словно его опаляло огнём, словно боялся, что Владимир Глебович сбежит под защиту Рюрика или ещё дальше — во Владимиро-Суздальскую землю, под крыло своего могущественного дядьки Всеволода.

Ему так хотелось встретиться со своим обидчиком с глазу на глаз. В поединке! И Бог свидетель, не сдержал бы он руки! О нет, не сдержал бы!

Сначала думал было разорить все села и города Владимира, забрать людей, добро… Но не встретил ни одного села, ни одного городка, где можно было местью облегчить душу — после половецких наездов вся восточная часть Переяславщины лежала в руинах и пепелищах.

Игорь задумался: куда идти? На Переяславль? Сгоряча решил осадить и штурмовать столицу Владимира. Но здравый смысл подсказывал, что осада может затянуться на много дней и недель, настанет весна, бездорожье, бескормица… Так и поражение можно потерпеть. Тогда повернул на Глебов, небольшой молодой город, заложенный отцом Владимира — князем Глебом, сыном Юрия Долгорукого.

Ждан выехал из леса следом за князем, ведя в поводу запасного коня. Глянул — и сердце замерло. Это же Глебов! А там жилище деда Живосила, там и Любава…

Игорь остановился неподалёку от города, поднялся на стременах и мечом указал вперёд.

— Дружина моя! Воины! Вот перед вами Глебов — вотчина Владимира, вашего обидчика! Возьмите его! Не жалейте никого — ни мужчин, ни женщин, ни детей! Все, что там добудете, ваше! Вперёд — и пусть дрожит и плачет князь переяславский!

Грозный боевой клич донёсся в ответ на эти слова:

— Вперёд, северяне! За князя!

И в следующий миг задрожала и застонала под копытами коней земля. С гиком, свистом, криками двинулись на Глебов сотни Игоря, охватывая полукругом притихший посад.

На деревянной церковке вдруг гулко забил в набат колокол, заметались по дворам и по улицам люди, безысходным отчаянием взвился в небо детский визг и душераздирающие крики женщин. Напавшие промчались к крепости и, пока стража не пришла в себя, ворвались в ворота, как вихрь. Падали в снег, под ноги коней, немногочисленные защитники города, они никак не ждали нападения, а за ними начали падать, как скошенная трава, и мирные жители.

Захваченный могучей лавиной, Ждан невольно оказался на одной из улиц. Что тут творилось! Северяне набрасывались на глебовцев, как на своих злейших ворогов, топтали конями, рубили мечами, кололи копьями, вязали арканами. Ни детский плач, ни женские мольбы, ни мужские проклятья не останавливали их.

А что же станется с Любавой? Что с дедусем Живосилом? Ведь смертельная опасность им угрожает!

Ждан с трудом выбрался из полыхающего пекла и стремглав помчался к околице посада. Вот и знакомая хатка. Возле двора пара осёдланных коней. Значит, северяне добрались и сюда! Тяжкое предчувствие сжало сердце юноши. Неужели опоздал? Накинул на забор поводья коней — своего и княжеского запасного, птицей слетел с седла, распахнул ногой калитку.

Вбежал во двор — и ужаснулся: поперёк протоптанной в снегу тропинки лежал навзничь дед Живосил. Из его рассечённой головы тонкой струйкой стекала кровь. Лёгкий ветерок ерошил седую бороду, а худая жилистая рука сжимала топор, которым старик, видимо, оборонялся. Над ним склонился лучник из молодшей дружины и стягивал с мёртвого сапоги.

Не помня себя, Ждан вырвал из ножен меч и плашмя огрел грабителя по крестцу, тот застонал и свалился, пропахав носом снег.

— Мерзавец, я прибью тебя!

Тот, вскочив, схватился и сам за меч, но узнав княжеского конюшего, взмолился:

— Не убивай меня! Не убивай! Князь же сам дозволил… Да и отпор чинил старик… Если б молчал, не тронул бы я его…

Но тут вдруг из хатки донёсся отчаянный девичий крик. Любава! Ей тоже угрожает опасность! Ждан опрометью вскочил в распахнутые двери. По хате летал белый гусиный пух, а среди него, как в метелице, виднелась невысокая, но коренастая фигура ещё одного грабителя, тот острием меча тычет в угол, где, закрываясь подушкой и отбиваясь рогачом, забилась Любава.

— Оставь дивчину! Прочь отсюда! — рванул его за плечо Ждан.

Низкорослый остроносый лучник ошалело вытаращился на неожиданного противника. Видел, что свой, но не узнал.

— Ты кто? Не мешай! Эта девка моя!

Сильный удар в лицо оглушил его. Но и разозлил. Он отступил от Любавы, видя перед собой далеко не безопасного противника.

— Ты что, не сдурел часом? Или жить надоело? Выходи на двор — там поговорим, а тут и мечом не замахнуться!

Второй, ещё более сильный удар откинул его в сени. Там он налетел на лестницу, свалил на себя полку с мисками и горшками и, ругаясь, проклиная незнакомца, выскочил во двор и поднял меч.

— Ну, выходи! Тут я тебя и порешу!

Но к нему подбежал его товарищ и потащил со двора.

— Тикаем, Степура! Ты знаешь, с кем дело имеешь? С княжим конюшим! Дознается князь — беда будет! Будь он неладен! Лучше не связываться!

— Да он же меня первый ни за что ударил, Гаврилка! И ещё как! За какую-то девку! Я ему этого не прощу! — вопил обозлённый Степура.

Но более сообразительный Гаврилка вытащил его на улицу, принудил сесть на коня, и они мгновенно скрылись в кривых закоулках.

А Ждан бросился к Любаве. Но девушка его не узнала и, подняв перед собою окровавленные руки, закричала:

— Не подходи! Не трогай меня!

Ждан остановился.

— Любава! Любавонька! Ты ранена? Ты не узнала меня? Я Ждан… Помнишь?

Любава замолчала, внимательнее посмотрела на своего вызволителя. В её расширенных от боли и ужаса глазах вдруг что-то дрогнуло, из них потекли слезы, лицо разгладилось, просветлело, и она с криком бросилась из своего угла к Ждану.

— Жданко! Неужто это ты?.. Откуда?.. Ты спас меня от этих нелюдей… Что ж это делается, Жданко?.. Свои рубят! Как дикие звери… Дедусю зарубили… А-а-а!..

Она покачнулась и тяжело осела на пол. Левый рукав сорочки потемнел, набух от крови.

Ждан перенёс её на лавку, куском полотна, что висело на жердине, перевязал рану, брызнул холодной водой на лицо. Любава открыла глаза и, не совсем понимая, что с нею, долго лежала неподвижно. Ждан тоже молча смотрел на неё. Перед ним теперь возник вопрос: а что же дальше? Куда податься с раненой девушкой? Кто им поможет? Кто вылечит? Где найти знахаря или знахарку, чтобы остановить и заговорить кровь? Сначала, когда мчался к этой хатке над лугом и когда расправлялся с грабителями, главное было — спасти. Вот теперь спас. А дальше? Оставить в Глебове? Взять с собой? Ни то, ни другое невозможно. Если б не ранили её…

Он понимал, что тяжёлый переход с войском до Новгорода-Северского Любава не выдержит. В Глебове оставить её не на кого, да и опасно. Отвезти в Переяславль? Но как на него — конюшего Игоря — посмотрит князь Владимир? Да и кто даст ему с Любавой приют?..

В Киев? До Киева недалеко. За ночь можно доехать. А там Самуил, боярин Славута. Это единственные люди, к которым он может обратиться за помощью. Значит, только в Киев! А что скажет князь Игорь? Как он отнесётся к его поступку? Да и коня княжеского придётся взять. Чтоб было на чём ехать Любаве.

И всё же единственный путь — в Киев! И пускай Игорь думает о нём как хочет!..

— Что со мной, Жданко? — спросила Любава, поднимая голову.

Ждан помог ей подняться.

— Ты ранена! Тот мерзавец зацепил тебя мечом!..

— Что же мне делать? Дедушки нету, я ранена… Куда же мне деваться, Жданко?

— Не печалуйся, я тебя не покину. Мы сейчас поедем отсюда… В Киев.

— В Киев?

— Там у меня есть люди добрые. Они нам помогут… Сможешь ты ехать на коне? Рука сильно болит?

— Болит… Но ехать нужно?

— Нужно, моя милая … Иначе — гибель!.. И ехать поскорее! Чтобы не вернулись эти тати да не застали нас здесь!

- Тогда подай мне кожух и платок — я оденусь. Да в посуднике хлеба возьми в дорогу…

Ждан помог ей надеть кожушок, повязал платок, себе в карман засунул краюху хлеба.

— Пошли!

Во дворе, увидав мёртвого дедушку, Любава опять расплакалась. Ждану пришлось силой вывести её на улицу и с трудом посадить на коня.

— Держись покрепче! — сказал, заправляя девичьи сапожки в стремена.

Потом сам вскочил в седло, и позади хаты они тронулись вниз, к лугу, где до самого леса темнели кусты ракитника и ольшаника…

Утром, с восходом солнца, Ждан и Любава по льду перебрались через Днепр. Извилистой тропинкой поднялись к Аскольдовой могиле, а там и на гору, в Угорское. Отсюда через голые вершины деревьев уже просвечивались золотые кресты киевских соборов.

Усталые кони свернули на широкую наезженную дорогу. Любава едва держалась в седле. Лицо её осунулось, тёмные глаза погасли, пухлые, когда-то розовые губы запеклись, воспалились. Левая рука безжизненно свисала вниз. Рана и верховая езда совсем лишили её сил.

Ждан ехал рядом и поддерживал её за стан.

— Потерпи ещё немного, любимая, потерпи, — шептал он. — Уже скоро… Вот-вот доберёмся… А там Самуил найдёт знахаря или знахарку.

Он страдал вместе с нею. У неё болела рука, у него — сердце.

Иногда странное происходит с нами: раз или два встретишь случайно человека, поговоришь с ним — проникнешься к нему симпатией или полюбишь на всю жизнь. А особенно, если это девушка, что с первого взгляда запала тебе в душу. И всегда эти встречи такие необычные… Вот так и Любава неожиданно вошла в жизнь Ждана ясною зорькой и стала вдруг такой родной и дорогой, что без неё Ждан уже не представлял самого себя.

^ставив по левую руку Клов, они выехали на высокое взгорье. Стояло погожее предвесеннее утро. Из-за Днепра поднималось отдохнувшее солнце. Над Киевом, который открылся им за широкой долиной, поднимались в голубое небо весёлые сизоватые дымы. Под копытами коней звучно потрескивал молодой ледок…

Но наконец-то и Киев. Знакомая узкая улочка. Вот и Самуилово жилище.

На громкий стук ворота открыл сам хозяин. И, увидав Ждана и Любаву, оторопел.

— Вы? Какими ветрами? Никак не думал. Заезжайте, заезжайте, дорогие гости! — Румяный после тёплой хаты, простоволосый, в кожушке нараспашку, он искренне обрадовался их приезду и, довольный, суетился, ерошил волосы, потирал руки. И лишь заведя коней во двор, внимательнее посмотрел на Любаву, что молча сутулилась в седле, и взволнованно воскликнул: — Да на тебе лица нет, девонька! Что с тобой случилось?

Ждан ловко соскочил на землю, снял девушку с коня.

— Она ранена, дядька Самуил. Ей знахарь нужен, чтобы кровь заговорил, унял… Всю ночь мы сюда ехали из Глебова. Князь Игорь взял его на щит и всех вырубил…

— Князь Игорь? Всех вырубил? Что ты говоришь?..

— Я потом расскажу, дядька Самуил, а сейчас нужно Любаву спасать! Сам видишь — едва на ногах держится…

— Да-да, — заспешил Самуил и, позвав конюшего, велел присмотреть за конями, а сам, как был полуодетым, без шапки, повёл приехавших со двора. — Пошли к Славуте… Пусть он посмотрит.

Несмотря на раннее время, боярин уже сидел за столом и что-то писал. Самуил ещё с порога известил:

— Вуйко, спаси эту дивчину… Это Любава, из Глебова… Я тебе рассказывал, как они с дедом нас приветили и угощали, когда мы с Ждан ом едва в поле не замёрзли.

— Что с нею приключилось?

— У неё рука поранена, боярин, — сказал Ждан.

— Снимай с неё кожух и посади вот сюда, на лавку, — кивнул Славута и, открыв дверь, крикнул кому-то во внутреннее помещение: — Текла, Хорошко, принесите скорей горячей воды, чистое полотно и мой сундучок с зельем! И потом завтрак нам приготовьте!

Пока Ждан снимал с Любавы кожушок, боярин тоже разделся до рубахи, засучил рукава и легонько коснулся повязки на руке Любавы.

Девушка вскрикнула и закусила губу.

— Ей же больно! — крикнул Ждан и шагнул вперёд, словно хотел отстранить боярина от раненой.

Тот пристальным взглядом его остановил.

— Кем она доводится тебе, отрок?

Ждан покраснел. А Самуил хитро прищурился, как делал это всегда, когда ведал что сказать, но предпочитал промолчать. Наблюдательный Славута всё приметил и, не дожидаясь ответа, улыбнулся:

— А-а, понятно — твоя ненаглядная… — и, посерьёзнев, добавил: — Знай, Ждан, ей будет больно, рана, видать, глубокая — вон сколько крови вытекло… Нужно потерпеть, — погладил девушку по голове. — Правда же, Любава? Потерпишь?.. Ложись, голубушка.

Он положил ей под голову подушку, а сам сел рядом на табуретке. К этому времени немолодая полнолицая женщина, наверное кухарка, внесла кувшин горячей воды, а Хорошко, подросток лет четырнадцати — свёрток полотна и сундучок, наполненный знахарскими принадлежностями и маленькими горшочками с мазями. Поставив всё на пол, они сразу же вышли.

Ждан шепнул Самуилу на ухо, уважительно кивнув на Славуту:

— Он, что? И знахарь тоже?

— Всё он умеет, ко всему способный… Куда там до него знахарям! Он у ромейских лекарей учился, а теперь даже их сможет заткнуть за пояс. Князь и княгиня, когда занемогут, только за ним посылают. У него рука лёгкая и глаз добрый, — тоже шёпотом ответил Самуил. — Вот почему я привёл вас сюда. К нему…

Славута осторожно ножницами обрезал пропитанную кровью, заскорузлую повязку, что прикипела к ране, потом водой из кувшина обильно смочил оставшуюся часть её, чтобы размякла. И только потом резким движением оторвал её от тела.

Из раны хлынула кровь. Любава жалобно вскрикнула и тут же потеряла сознание.

Ждан вздрогнул и застонал, словно и ему стало нестерпимо больно.

Славута успокаивая, покачал головой.

— Ничего, ничего! От обморока не умирают. Зато сукровица и порченая кровь отойдут… А это — к выздоровлению…

Он отрезал длинный кусок тонкого выбеленного полотна, густо намазал его мазью, которая пахла и воском, и мёдом, и луком, и корнем аира, и ещё какими-то травами. Затем туго обмотал девушке руку.

Любава открыла глаза, тихо спросила:

— Где я? Что со мной?

Славута погладил её по щеке.

— Всё хорошо, голубушка. Самое худшее позади… Но ты лежи, лежи, отдыхай пока. А мы тут приберём все, поговорим немного, пока Текла завтрак принесёт. А когда подкрепимся, тебе сразу станет легче. Потом ты уснёшь…

Пока Хорошко убирал в комнате, Славута прикрыл Любаву пёстрым одеялом и пригласил мужчин сесть к столу.

— Ну, Ждан, ты с далёкой дороги. Где побывал, что видел, что слыхал? Вижу, нечто недоброе привело тебя с Любавой в Киев… Всё, всё рассказывай!

Чем дольше говорил Ждан, тем печальней становились глаза старого боярина, тем больше хмурился он. Глубокими морщинами покрылся его высокий лоб. А когда рассказал, как по велению Игоря взяли Глебов, как, не жалея ни женщин, ни детей, ни стариков, уничтожали всех подряд, закрыл лицо руками и с болью не сказал — простонал:

— Ох, Игорь, Игорь! Что же ты натворил! Из всех Ольговичей, кроме Святослава, ты мне самый близкий, родной! Как сын! Я тебя, малого, на руках носил, уму-разуму учил! А ты вот как меня отблагодарил … Знаю, горячая в тебе кровь, честолюбивы помыслы, необузданные порывы порой охватывали тебя, но чтобы такое учинить!.. Где же твоё сердце и честь твоя где? Неужто спали они в ту лихую минуту, когда занёс меч на брата своего Владимира, когда затеял котору между князьями?.. А князь Владимир! Смелый сокол наш переяславский! Первый среди ратоборцев в степи половецкой! Как же ты, княже, осмелился оставить братьев своих по оружию на краю поля половецкого? Как решился пойти стезёю татя-разбойника? Кто надоумил тебя разорять землю Северскую с мечом и подлыми намерениями? — Славута умолк и, склонив седую голову на руки, долго сидел в мрачной задумчивости, а потом, видимо, решился на важный шаг и тихо произнёс: — Надобно обо всем рассказать князю Святославу…

Однако оказалось, что Святослава в Киеве нет — утром уехал с княгиней и сынами в Белгород.

— Князь Рюрик пригласил их на охоту, — пояснил покладник[48] князя, которого они встретили на княжеском дворе.

Самуил и Ждан разочарованно развели руками. Вот досада! Знали бы — сразу после завтрака направились сюда. Славута своих чувств никак не проявил. Немного подумал, а потом решительно сказал:

— Ну что ж, тогда и мы в Белгород поскачем. Тем лучше — обоих великих князей там застанем…

Собирались недолго. Кони осёдланы, мечи — на боку, саквы с хлебом и солониной приторочены, и небольшой отряд (с боярином ехали ещё два отрока-охранника), миновав Золотые ворота, направился на запад.

Двадцать вёрст вскоре были позади. И вот показались кресты церквей, высокие стены с заборолами и башнями, могучие земляные валы, небольшие домики посада, что привольно распростёрся над обрывистым берегом Ирпеня.

Белгород! Западная твердыня Киева!

Почти двести лет защищает он ближние подступы к столице Руси. И не раз спотыкались о него и печенеги, и половцы, и поляки, и свои, охваченные гордыней и честолюбием князья, что надеялись пробиться копьями к золотому столу киевскому.

Стоит Белгород возле торного шляха, что ведёт на Волынь и в Галицкое княжество, в Польшу и Венгрию, в Моравию, Чехию, а там и дальше — в Священную Римскую империю. Крепкий орешек для нападающих завоевателей!

Любимый город великого князя Владимира Святославича. Белгород на протяжении двух веков оставался временной резиденцией киевских князей. Они всегда любили пожить здесь в просторных, пышных хоромах детинца, поохотиться в древних вековых борах и привольных полях на медведя или тура, искупаться летом в тихой чистой воде Ирпеня, отдохнуть от шумливой столицы.

Ныне здесь живёт постоянно Рюрик.

Всадники остановились перед киевскими воротами. Старший сторожи узнал боярина, поклонился. Не слезая с коня Славута по-дружески похлопал его по лечу.

— А-а, Савелий! Как поживаешь?.. Святослав уже здесь?

— Недавно с княгиней прибыли.

— Когда же на охоту?

— Собираются завтра поутру…

— Значит, мы вовремя… Проводи же нас в детинец! К князю Рюрику!

Детинец, внутреннее укрепление, где жил князь, отделялся от города таким же глубоким рвом и высоким валом, как и город от поля. Расположен он был в юго-западной части Белгорода, над крутым обрывом. На валу темнели дубовые заборола и сторожевые башни с бойницами, а в центральной части его высились каменные княжеские хоромы и гридница. Вдоль вала, прижимаясь к нему, стояли хозяйственные постройки — конюшни, сарай для возов и саней, кухня, амбар и кладовая…

На каменное крыльцо вышел княжич Олег Святославич.

— Славута! — улыбнулся он. — Заходи! Отец и князь Рюрик будут рады тебе!

— Я не один.

— Вижу… Самуил тут и… кажется, конюший князя Игоря… Заходите, все заходите!

Белгородские хоромы по пышности, удобствам и богатству не уступали киевским. Украшенные майоликой, блестящими изразцами, прозрачным и цветным ромейским стеклом, а также ромейскими коврами, они сияли под косыми лучами солнца, что врывались в узкие стрельчатые окна.

В большом зале, куда княжич Олег ввёл Славуту с его спутниками — многолюдно. За длинным столом с опорожненной посудой сидели Рюрик, Святослав с сыновьями — Всеволодом и Владимиром. А в дальнем углу, возле окна, собрались тесной группкой женщины. В центре была хозяйка дома, вторая жена князя Рюрика, чернобровая, полнолицая женщина лет около сорока — Анна Юрьевна, дочь туровского князя Юрия Ярославича, она показывала Марии Васильковне и двум невесткам свои вышивки.

Была она шустрой, весёлой, любила посмеяться, посудачить, а особенно любила вышивки — сама вышивала целыми днями, дочек приучила к этому делу и дворовых девушек. Похвалиться ей было чем: её вышивки вызывали восхищение у всех, кто хотя бы немного разбирался в рукоделии.

После взаимных приветствий Святослав, узнав Ждана, нахмурился и спросил Славуту:

— Что-то случилось, боярин? Помнится мне, этот молодец всегда приносит нежданные вести…

— Случилось, княже, — ответил Славута. — Игорь и Владимир Переяславский начали меж собою котору, настоящую войну… Но про это лучше расскажет конюший князя Игоря.

В полной тишине выслушали рассказ Ждана. Никто ни словом не обмолвился, не перебивал его, ничего не переспрашивал. Только хмурились всё больше Святослав и Рюрик, а у молодых князей сжимались от возмущения кулаки.

Молчание нарушил Святослав:

— О ссоре между Игорем и Владимиром на Пеле мы уже знаем. Но о том, что она так далеко зашла, не ждал я. Нет, никак не ждал, когда посылал молодых князей на Кончака, что этот поход закончится погромом русских земель! Проклятье!.. Мог ли я подумать, что начнутся межусобицы между князьями, что прольётся кровь русских людей…

— И я не предполагал этого, — сказал Рюрик раздражённо. — Виноват прежде всего Владимир, за что и поплатился!

— Виновен больше Игорь! — возразил Святослав. — Он старший, более сведущий. В его руках было большое войско, и обязан был думать не о добыче для себя да северских князей, а о том, как найти и победить Кончака или хотя бы погромить его основные силы… Он должен был Владимира поставить в голову войска, послать в сторожу его полк, а не самому лезть вперёд. Так разумный воевода не поступает! Нет, не поступает!.. Конечно, и Владимир не без греха, но Игорев грех больший!.. Подумать только — один грабит земли своего одноплеменника, а другой, чтобы отомстить ему, вырезает и сжигает целый город!.. Это же злодейство! Из-за чего?.. Доподлинно зная, что половцы объединяются, чтобы всеми силами идти на Русь, затеяли свару, которая может обратиться в погибельную для всех братоубийственную битву! Мы должны, братья, подумать, что надобно нам сделать, чтобы предотвратить это страшное лихо…

— А также как предотвратить нападение Кончака, — добавил Рюрик, повернулся к окну, где сидели женщины и сказал: — Княгиня, ты повела бы гостей к себе и показала, как научились вышивать наши дочки. У Марии Васильковны есть неженатые сыновья — глядишь, князь с княгиней и зашлют к нам сватов!

Анна сразу поняла, что мужчинам надо остаться одним, поднялась и пригласила княгинь на свою половину. А князья поудобнее устроились за столом и начали обсуждать опасное положение, что нежданно-негаданно возникло в южно-русских княжествах в результате яростной вражды между Игорем и Владимиром.

— Собрать снем[49], - предложил Всеволод Чермный, — и на нём их помирить!

— А если они не согласятся пойти на замирение? Или только сделают вид, что помирились? — возразил его брат Владимир. — И останется искра, которая станет тлеть и дальше, пока вновь не заполыхает огонь!..

— Тогда силой заставить! — воскликнул молодой княжич Олег.

Рюрик невесело усмехнулся:

— Хм, силой! Чтобы старое вернулось? Чтобы снова разгорелась на Русской земле межусобица между Ольговичами и Мономаховичами? Нет, надо обойтись без силы… Ещё никогда половцы не были так сплочены и так сильны, как теперь! И если между князьями вспыхнет вражда и перерастёт в настоящую бойню, которую мы с князем Святославом погасили разумом несколько лет назад, то половцы непременно воспользуются такой счастливой для них возможностью и нападут на Русь. И Бог ведает, чем всё это может закончиться…

— Если князья дозволят слово молвить… — подал голос боярин Славута.

— Говори, Славута, говори, — кивнул головой озабоченный Святослав.

— Князь Рюрик правильно мыслит: Игоря с Владимиром не силой, не оружием надо мирить, а добрым словом. — Славута обвёл взглядом своих ясных глаз присутствующих и, не услыхав возражений, повёл речь дальше: — Однако боюсь я, что сделать это нелегко. Оба они молодые, горячие, честолюбивые… Пожалуй, мнится мне, наилучший выход — позвать обоих в новый поход, а ведь такой предвидится, чтобы общая высокая цель соединила их сердца.

Святослав в знак согласия склонил голову.

— Я тоже так думаю: не ждать, пока Кончак, Кза и Кобяк объединёнными силами ударят на Киев или Переяславль. Зимний налёт ханов Кончака и Туглия — это лишь предварительный поход. Кончак начал с разрушения городов по Суле, и теперь ему открыт путь в глубь Русской земли.

— Вот и надобно на него ударить раньше! Чтобы не успели половцы копытами своих коней потоптать наши села и города! — воскликнул Всеволод Чермный.

— К этому и веду… Созовём всех князей — и с Киевской, и с Северской, и с Волынской, и со Смоленской, и с Галицкой земель — да общими силами и ударим!.. Поход Игоря не принёс желанной победы. Наоборот, обернулся скорбью и несчастьем для Русской земли. Кончак будет потешаться над нами, когда узнает, чем закончился этот горестный поход. Но чтобы не радовался прежде времени, мы соберём всю силу Русской земли и погромим его в половецких степях.

— А когда сможем выступить? — спросил княжич Владимир.

Святослав задумался.

— Чтобы как следует подготовиться, потребуется какое-то время. Мы с Рюриком пошлём к князьям гонцов, чтобы прибыли с дружинами в Киев до конца мая. А ты, Самуил, — обратился он к купцу, сидящему с Жданом в конце стола, — как только подсохнет, выезжай с товарами в половецкую степь. Выведывай, где будут в это лето их кочевья, каковы намерения Кончака и Кобяка. Должен вернуться домой в последнюю неделю мая. Если же задержишься, то дожидайся нас возле Переволочной — мы там будем переправляться через Днепр.

— Понял, княже.

— А твой молодой друг Ждан, — продолжал Святослав, — как я уже заметил, сметливый хлопец. Я хочу послать его с письмом к Игорю… Нужно высказать князю наше недовольство им и позвать в новый поход. Пусть готовится со своими братьями.

— Пусть готовится! — согласился со Святославом Рюрик. — А я напишу о том же Владимиру Глебовичу.

Ждан никак не ожидал такого поворота событий. Уехать от Любавы… Да ещё к Игорю, который неизвестно ещё, как отнесётся к беглецу. Ехать к нему не хотелось. Да как возразить великому князю?!

Его замешательство заметил боярин Славута.

— Княже, а удобно ли посылать Ждана? Он был конюшим Игоря и бежал от него из Глебова, и к тому же с княжескими лошадьми… Как бы Игорь под горячую руку…

Святослав перебил Славуту:

— Удобно. Я это предусмотрел… Ждану нечего бояться. Как раз у него будет подходящий случай вернуть княжеских лошадей, честно рассказать обо всем, как было, и оправдаться перед князем. Игорь горячий, вспыльчивый, это всем известно, но вместе с тем он честный, поймёт, что Ждан иначе поступить не мог… И я со своей стороны слово замолвлю.

Ждан молча поклонился. Вмешиваться в беседу князей он не смел. Уже то, что сидел за княжеским столом — неимоверно высокая для него честь. Он понимал, что князь доброжелательно относится к нему благодаря важным вестям, которые он принёс, и благодаря тому доброму, что о нём говорили Славута и Самуил. Возможно, Святослав стал ценить его как смелого и разумного юношу, на которого он может вполне положиться, что Ждан его ни в чём не подведёт…

Сойдясь на том, что поход против Кончака совершенно необходим, князья ещё долго обсуждали, как лучше, когда, какими силами провести его. Решали, кого из князей пригласить к участию в походе и каким путём выступать — Залозным, то есть по левому берегу Днепра, то ли по Днепру на челнах, или по правому берегу… А когда всё обговорили, Рюрик позвал жену и показал на стол:

— Княгинюшка, вели сменить нам блюда.

Округлое лицо Анны озарила весёлая улыбка, блеснули ровные, ослепительной белизны зубы, заискрились черные глаза, и она с лукавинкой в голосе, в котором едва слышался далёкий отзвук говора дреговичей, спросила:

— И женской компании теперь к вам можно присоединиться?

— Конечно же, милая моя, конечно, — ответил князь Рюрик.

Тысяцкий Шварн, пожилой, рыжебородый человечище с тяжёлым оловянным взглядом и крупным крючковатым носом, вбежал в княжеские покои задыхаясь, словно за ним кто гнался. Прямо с порога закричал:

— Беда, княже!.. Беда!

Владимир с княгиней Забавой и их двое маленьких детей сидели за столом — завтракали. Ранние солнечные лучи прорывались сквозь узкие стекла высоких окон и озорными зайчиками бегали по цветным глазурованным плиткам, которыми были облицованы стены покоев. Вкусная еда, весёлые шалости ребятишек, милая улыбка красавицы-княгини, игривые блики солнца — всё это настраивало на мирный, блаженный лад. Поэтому испуганный вид тысяцкого и тревожный смысл его восклицания не сразу дошли до сознания князя.

Он отложил ложку и с усмешкой спросил:

— Что там тебе спросонья привиделось — половцы или пожар?

— Хуже, княже! На Глебов Игорь напал с дружиной северской, сжёг город и подол, а людей несчётно посёк!

Владимир резко вскочил. Кровь отлила мгновенно от лица, оно стало бледным.

— Игорь? Откуда он там взялся? Кто поведал такое?

Шварн обернулся, хлопнул в ладони и крикнул в раскрытые двери:

— Ивашка, зайди! — и пояснил, вновь со страхом глядя на князя: — Это глебовский закуп…[50]

В покои робко вступил молодой коренастый смерд в белых полотняных штанах и лаптях, в потёртом латаном кожушке, подпоясанном обрывком бечёвки. Руки судорожно мяли облезлую заячью шапку. Он истово склонил в низком поклоне растрёпанную лохматую голову.

— Когда это случилось? — гневно спросил князь.

— Вчера, прям опосля обеда, княже. Налетели севрюки на Глебов со своим князем. Лютовали, как половцы! Убивали всех без разбору, хватали жён и девчат, грабили жилье и сараи, ворвались в город… Я уехал о ту пору в лес по дрова, токмо потому спасён был…

— А где же была сторожа? Где был тиун Карпило?

— Никто же напада не ждал… от соседей, ведь…

— Не ждали… Спали… Псы смердящие! Бездельники! Карпилу повесить! Если жив! Проворонил ворога, в город впустил, не защитил! Я давно приметил, что он лишь о себе заботу имеет! А для князя повинность исполнять обленился! Его счастье, если со всеми погиб! — Владимир на некоторое время замолк, уставясь на смерда невидящим взглядом, долго о чём-то думал, потом тихо спросил: — А Игорь? Он ещё там?

— Был там, когда я из Глебова сюда бежал…

На Владимира страшно было смотреть. Яростный гнев обезобразил его красивое лицо. Лютовал на Игоря и одновременно на себя досадовал, что дал повод Игорю для нападения. Главное — не уберёг свою землю и своих людей от его мести, не подумал, не сделал ничего для этого.

Ивашко стоял ни жив ни мёртв. Съёжился, втянул голову в плечи и, по всему видно было, ждал, когда гнев князя падёт и на него.

В это время к князю подошла перепуганная услышанным княгиня Забава. Светло-красное платье свободно облегало её стан. В глазах стояли слезы. Она положила свою руку на руку Владимира.

— Что, мой княже? На Игоря с мечом пойдёшь?

— Да, пойду! Он всегда не любил меня! Ненавидел! Я за всё ему отомщу!

— Но ведь ты первый, княже, его обидел! Ты послал на его землю свои полки!

— Я его людей не дозволил убивать! — повысил голос Владимир. — Ну, потрепал для острастки несколько его городков и селений — только и всего… А он кровь пролил!

— Княже, я поеду в Чернигов к отцу, князю Ярославу. Он вас помирит…

— Об этом и не думай! Пока жив буду, ничего не прощу Игорю! Я сейчас же отправлюсь, догоню его и покараю оружной рукой! — И тут же приказал тысяцкому: — Шварн, труби сбор! Немедля выводи дружину! Мы его догоним — и пусть Бог рассудит нас!

Шварн выбежал из покоев. Ивашко, не разгибая спины, выскользнул вслед за ним.

Забава горько заплакала. Она очень любила мужа, прямодушного и бесстрашного князя Владимира, и с первых дней замужества стала бояться, что потеряет его. Забаве ещё до свадьбы нагадала ворожея, что счастливою будет в замужестве, но недолго продлится её счастье.

— Я боюсь потерять тебя, ладо мой! — уронила голову на его плечо.

Владимир погладил пышные черные косы жены, поцеловал в голову.

— Не плачь, княгинюшка! Ещё не выкован тот меч, что прервёт нить моей жизни!

Всем было хорошо ведомо, что излюбленное оружие князя — меч и что мало кто из самых опытных воинов так умело владел им, как Владимир.

— Да, меч, может, и не выкован, — удручённо, будто говоря сама с собой, произнесла Забава. — Но можно ли тоже самое сказать о далеко достающем копье или слепой стреле?

Князь ничего на это не ответил, а легонько обнял её за плечи и подвёл к играющим с нянькой детям.

— Береги их, а обо мне не волнуйся!

В тот же день переяславская дружина прибыла в Глебов. Ещё издалека воины увидели черные груды пепла, обгорелые столбы и закопчённые стены, окровавленные трупы на снегу да бездомных собак на пожарищах. Напуганное быстро приближающимися всадниками, в небо взвилось чёрное воронье.

Кое-где бродили, как потерянные тени, согнутые фигуры глебовцев, которым посчастливилось спастись. Таких было мало, а трупов — не счесть…

Владимир мрачно оглядывал все. О чём он думал? О своих несчастных подданных, что приняли мученическую смерть не от рук чужеземцев, а от мечей своих же людей? Об Игоре? Или о ссоре с ним в далёком поле за Пслом?

К нему подвели женщину, растрёпанную, простоволосую, с красными от слез глазами. На расплетённой косе запеклась кровь.

— Когда уехал отсюда Игорь? — спросил Владимир.

— Да сегодня рано поутру и поехал клятый!.. Целую ночь его ироды грелись возле пожарищ, варили и жарили птицу, свинину, нажрались, чтоб им подавиться, а уже потом поход протрубили…

Владимир взглянул на Шварна.

— Догоним?

Тысяцкий насупился, отрицательно покачал головой.

— Догнать-то, может, и догоним… А потом что? Мы не знаем, сколько у Игоря воинов… Да и снег вот-вот растает — распутица… застрянем где-нибудь в дороге… Нет, княже, не следует теперь догонять! К тому же кони устали — мчались ведь мы сюда от Переяславля не переводя духа…

Владимир и без Шварна понимал, что гнаться сейчас за северянами рискованно. Если б застал их здесь, то не раздумывая начал бы сечу, а догонять, когда Игорь уже Бог знает где… Шварн, как всегда, дал мудрый совет: погоня к добру не приведёт.

— Тогда — в город. Посмотрим, что там. — И князь тронул коня.

Такие как Глебов древнерусские города, как правило, располагались на возвышенности. Верхняя, центральная, часть — большая или меньшая крепость — обнесена обычно земляным валом с деревянным палисадом и заборолом по нему. Низина — не укреплённая часть города, где жили ремесленники, смерды, закупы, холопы — называлась подолом, а позднее, в северо-русских городах — посадом.

Владимир в сопровождении бояр, полусотни дружинников проехал по подолу и поднялся на небольшой пригорок. Городские ворота открыты, мост опущен. Повсюду лежали посечённые глебовские воины. От деревянных домов остались груды головешек. Огонь добирался и до заборол, но влажное после зимы дерево не хотело гореть — тлело, обугливалось, и теперь палисад изнутри стоял чёрный, мрачный.

Город Глебов, основанный совсем недавно князем Глебом, перестал существовать.

— Найдите мне Карпила — живого или мёртвого! — крикнул Владимир дружинникам, что разъехались по городищу, заглядывая в лица мёртвых воинов, женщин, детей.

— Нет нужды искать меня, княже, я тут!..

Удивлённый Владимир поднял голову. На него, перевесясь через внутреннюю ограду надвратной башни, смотрел красными, словно кровавыми глазами тиун Карпило. Несмотря на мороз, на нём лишь одна вымаранная в саже рубаха. Лицо его распухло, набрякло, патлатый чуб его свалялся, словно грязный войлок. Левая щека от уха до бороды в запёкшейся крови.

— Ты? Живой? — тихо спросил князь. — Как же ты уцелел?

Карпило заплакал:

— Вся моя семья, княже, — жена, дети, — сгорели, и их косточки лежат вон в том пепелище… Все мои воины тоже погибли… Я бился вместе с ними, но, как видишь, живой остался… Почему?.. Сам не знаю… Так, видно, Игорю захотелось… Когда меня, пораненного, схватили и привели к нему, я подумал что тут мне и конец. Но он, узнав, что я тиун, сказал: «Не убивайте его! Я хочу, чтобы он передал князю Владимиру, что Глебов — это расплата за опустошение и ограбление Северской земли. И так будет каждый раз, пока Владимир не уразумеет, что трогать Игоря — всё одно, что играть с огнём… Киньте тиуна в погреб, а утром, когда выступим домой, выпустите его!» Меня и вправду не забыли поутру выпустить, и вот я брожу по Глебову, как неприкаянный… Лучше бы сразу погибнуть!

— Сам виноват! Не охранил крепость! Впустил Игоря в город!

— Винен и я, конечно… Но больше вины на тебе, княже. Ибо не я, а ты повернул переяславскую рать из похода, ибо не я, а ты разорил северские села и города!

— Да ты понимаешь, что своему князю говоришь?! — вскипел Владимир. — Спускайся вниз, немедля! Тут я тебе скажу!..

— Не спущусь!

— Как ты смеешь такое…

— Не хочу! С меня хватит и тех мук, какие я ныне принял.

— Возьмите его! — приказал Владимир дружинниками.

Те кинулись выполнять княжье повеление.

— Ха-ха-ха! Поздно, княже! — прохрипел тиун со своей обожжённой огнём, почерневшей башни. — Поздно! Всё имущество моё сгорело, вся семья погибла, зачем мне теперь этот постылый свет?

С этими словами Карпило бросился головой вниз, под ноги Владимира. Умер сразу, даже не шевельнулся.

И князь, и дружинники, потрясённые этой неожиданной, страшной смертью, долго молчали.

— Безумец! — произнёс наконец Владимир и поехал прочь из опустевшего города.

Пять дней мчался Ждан до Новгорода-Северского, останавливаясь лишь для того, чтобы покормить коней. За пазухой — письмо от Святослава, а в душе — страх перед встречей с Игорем. Что скажет князь? Как расценит его бегство из-под Глебова? Как воспримет его роль посланца Святослава?

Выезжал из Киева неохотно: расхворалась и лежала в жару Любава. Прощаясь, прошептала пересохшими губами:

— Ты вернёшься, Жданко? Возвращайся, я же осталась одна-одинёшенька на всем белом свете… Теперь никого у меня нет…

На её глазах выступили слезы. У Ждана от жалости перехватило дыхание.

— Я пойду к князю и отпрошусь… Пускай другой поедет…

Но Славута слышал их разговор и строго предупредил:

— Куда? Князья не любят, когда не выполняют их повелений! Поезжай, милый, и не медли! А за Любаву не бойся: молодая — поправится. Да и мы за ней тут вместе присмотрим…

И вот он, забрызганный грязью, измученный дальней дорогой, оставив коней у коновязи, направился к хоромам князя Игоря. А навстречу Янь. Шапка, как всегда, на затылке, из-под неё выбивается тугая прядь русых волос, на румяном лице удивлённо-радостная улыбка, а руки раскинуты для объятий.

— Ждан! Откуда ты? Мы думали, тебя уже и на свете нет!..

Ждан дал себя обнять, но радости Яня не разделил. Тревожила предстоящая встреча с Игорем.

— Як князю…

— Так вот и сразу? Аль ждёт он тебя?

— Из Киева с письмом я к нему…

— Ого! Так ты, значит, и в Киеве успел побывать? А мы только на днях вернулись из похода… Гляди, какой шустрый! — Янь покрутил головой, а потом добавил: — От кого письмо? От Святослава? Знаем, что старый пишет! Не очень-то его письмена понравятся нашему князю… Да уж ладно. Ничего не поделаешь, иди…

Игорь сидел в светлице. Он никак не ожидал появления Ждана и потому с необычным для надменного князя удивлением уставился на своего вдруг воскресшего конюшего.

— Ты живой, оказывается? Где это тебя носило? Мы весь Глебов перевернули — не нашли… Где был? Говори немедля! Как посмел меня без запасного коня оставить?!

— Я в Киеве был, княже.

— В Киеве? Да как ты дерзнул туда направиться? И зачем?

— Я свою наречённую спасал… — Ждан склонил голову, ожидая взрыва княжеского гнева. Но Игорь промолчал. Подбодрённый этим, Ждан рассказал все, как было, — и про Любаву и её деда, и про нападение на их хижину северских воинов, и про убийство старого и ранение девушки. А потом добавил: — Куда было деваться Любаве? Взять её с собой? Долгой дороги до Новгорода-Северского не выдержала бы… Оставить пораненную в разорённом Глебове? На кого? Ведь там одни трупы убиенных людей и головешки от спаленных хижин… Тогда и надумал, что иного пути нет, как везти её в Киев, к Самуилу… Он приветил нас и повёл её лечить к Славуте.

— Ты видел Славуту? Как он там?

— Крепкий, здоровый… Вспоминал тебя, княже.

Лицо Игоря на миг просветлело.

— Добрым словом иль лихим?

Ждан замялся, потом выпрямился и глядя в глаза князю сказал:

— Да… И добрым… и лихим.

— За что же лихим?

— За Глебов, княже…

— За Глебов… Гм… Это ты ему разболтал?

— Карай или милуй — я, княже… Должен был правду сказать… Однако слухи и так дошли бы… Разные… Я же ему только правду… Как было…

Игорь насупился. В глазах вспыхнул холодный блеск.

— И князь Святослав знает?

— Знает, княже… И не только знает, а и письмо тебе со мной прислал.

Ждан достал из-за пазухи тугой свиток пергамента. Игорь торопливо сорвал восковую печатку, впился глазами в размашистое великокняжеское послание. И чем дальше читал, тем становился мрачнее.

Потом бросил свиток на стол, и разразился бранью:

— Проклятье! Он называет меня отступником, погубителем земли Русской. Будто не князь я, а холоп! Будто он святой, а я грешник!.. А кто у нас Чернигов отобрал? Кто в течение стольких лет поднимал меч на великого князя киевского Рюрика Ростиславича, пока не заставил его поделиться властью? Кто разжигал межусобицы между русскими князьями — я или он? И после всего этого он смеет бросать мне упрёк, что я-де отступник! Проклятье! — Тут Игорю в голову пришла какая-то новая мысль, и он вдруг странно взглянул на Ждана, схватил за грудки, тряхнул изо всех сил: — Это ты, холоп, оговорил меня перед Святославом? Ты наболтал ему лишнее про Глебов? Да ещё осмелился привезти сюда это неправедное письмо, будто не мог догадаться, что тут ждёт тебя! Иль, может, понадеялся, что заступничество Святослава от всего защитит? Ты — смерд, холоп, раб! Я вытащил тебя из грязи, а ты меня так отблагодарил?

— Княже, о чём ты говоришь? — воскликнул ошеломлённый Ждан. — Как бы я посмел тебя оговорить? И для чего? Разве правду о разорении Глебова можно скрыть? Неужто князь Святослав не узнал бы об этом и без меня? И разве я мог отблагодарить тебе злом за добро?!

Но Игорь уже и слышать ничего не желал — так сам себя распалил.

— Эй, люди! Взять этого негодника, да в поруб его! В путы железные! — кричал во весь голос.

Вбежали дежурящие за дверями два гридня. Как спущенные с цепи псы набросились на юношу, заломили руки, потащили во двор. Не успел Ждан опомниться, как его втолкнули в тёмный сырой подвал под крепостным валом. Быстро, со сноровкой прикрепили ногу к цепи, вмурованной в стену, и швырнули на кучу трухлявой, затхлой соломы. Стукнула дверь, заскрежетал засов — ив подземелье наступила тишина. Глухо, холодно, как в могиле.

Вот и случилось то, чего он опасался, когда сюда ехал. Несмотря ни на что — ни на правдивый рассказ, ни на напоминание о Славуте, ни на заступничество князя Святослава — Игорь расправился с ним, как с лютым ворогом. Что же дальше? Чего ждать в будущем? Неужели после стольких невзгод и опасностей встретит он свой конец в этой зловонной яме? Неужели суждено гнить заживо, пока не умрёт? Нет, не на такое он надеялся, когда бежал из половецкой неволи…

Сквозь узенькое — шириной с ладонь — оконце в подвал пробивался луч серого света, выхватывая на противоположной стене черные сырые бревна, покрытые плесенью. И этот лучик дневного света, напоминающий о воле, о широком, безграничном мире, что пропал для него, возможно, навсегда, причинял ему ещё большую душевную боль.

Ждан скрючился на холодной, осклизлой соломе. К горлу подкатил горький клубок, на глазах выступили слезы, а плечи помимо воли затряслись в едва сдерживаемом стоне-рыдании.

И вдруг неожиданно в тёмном углу звякнуло железо, зашуршала солома и кто-то невидимый, но живой, касаясь его плеча, произнёс басовитым, простуженным голосом:

— Не плачь, отрок! Слезами горю не поможешь…

Ждан вздрогнул. Перестал рыдать, рукавом вытер мокрое лицо, стыдясь своей минутной слабости.

Позвякивая цепью, незнакомец вышел из угла на свет. Он оказался ширококостным, сильно исхудалым мужчиной в старой свитке смерда.

Густая спутанная борода, буйные растрёпанные волосы, в которых торчали ржаные остюки, и пронизывающие горящие глаза под низкими лохматыми бровями придавали ему схожесть с домовым или лешим, а то и водяным…

Ждану стало жутко.

— Ты кто будешь?

Тот глухо закашлялся, затрясся всем телом, а отдышавшись, ответил:

— Кто я?.. Смерд есмь княжой… Будило… Коваль из Путивска… Что над Десной… Слыхал?

— Слыхал… За что же тебя сюда бросили?

— Хе-хе! За что… За веру нашу праотцову… За то, что поклонялся не Богу-Отцу, Богу-Сыну и Богу-Духу Святому, а солнцу и небу, ветру и грому, рощам и лесам, водам и пущам. За то ещё, что не давал десятины попу на церковь, а тайно носил требу в лес или в поле нашим богам и там поклонялся им и молился… Кто-то, оказалось, подглядел и донёс попу Маркелу. А тот, возымев на меня зло, донёс епископу Савватию. А Савватий, гречин хитрый и коварный, приказал черноризцам схватить меня, забить в кандалы и бросить к княжой поруб…

— Князю Игорю ведомо про это?

— Тут целую зиму просидел, но князя ни разу не видал.

— Так надо обратиться к нему!

— Обра-а-титься!.. Скажешь такое! К кому обратиться? К этим стенам? Иль, думаешь, стоит слово сказать, как тут же откроют пред тобою дверь, возьмут под белы руки и отведут прямёхонько к самому князю в хоромы?.. Нет, братец, князь видать, заодно с епископом. А тот гречин не одного из внуков Даждьбога сгноил в яме или сжёг на костре… И меня ведь такая доля ждёт…

— А бежать отсюда…

— Бе-е-жать!.. Я не раз каждое звено цепи ощупал — не перервать, не перетереть о камень! Не такими коваля она кована… Каждую щёлочку в стенах осмотрел — не расколупаешь, не пролезешь… Хоть головой о стену бейся — ничего не придумаешь!

— Что же делать?

Верить! Верить нашим богам стародавним!.. Они помогут!.. Всему на свете рано или поздно наступает конец — и зиме, и лету, и жизни, и славе, и богатству, и страданиям. Вот и нашей с тобой беде тоже будет когда-то край! Ударит Перун молнией в княжой хором, испепелит его — и мы выйдем из этого проклятого подземелья под ясные лучи солнца… Станем вольными людьми… А не ударит Перун — налетит черным смерчем Стрибог, закрутит, завертит над Игоревым градом, разрушит хоромы, разметёт валы, и мы тоже выйдем отсюда к живым людям… А не выйдем, тогда Марена приголубит нас своею могучей рукой, и заснём мы на веки вечные, а души наши переселятся в других людей, а может в зверей или в зелёные деревья…

— Значит, конец нашего заточения может оказаться разный…

— Конечно разный… Но страдания наши окончатся… Так что верь, и у тебя на сердце станет легче. А слезами горю не поможешь.

Будило зазвенел цепью, подошёл, обнял Ждана за плечи. Юноше стало от его крепких объятий теплее, в горле не стало горько-солоноватого комка, а на душе действительно посветлело, будто в мрачное подземелье вдруг заглянул солнечный лучик надежды… Общее горе было поделено пополам, и он почувствовал, что с его плеч будто снята часть тяжести.

Любава металась в горячке на широкой деревянной кровати в просторной хоромине боярина Славуты. Ей казалось, что из тёмных углов, куда не доходил свет от лампадки и свечек, вылетают, как черные вороны, призрачные чудовища с огромными клювами и когтистыми лапами. Они неистово набрасываются на неё, хватают за руки, ноги, за косы и тащат куда-то в страшные провалы. Дышала тяжело, прерывисто. Лицо её побледнело, осунулось, губы запеклись, а в прекрасных черных глазах затаилась смертельная тоска.

Возле неё сидели трое: Славута, его кухарка и Самуил. Все были сумрачны, встревожены. Когда рана начала заживать, девушку постигло новое лихо. Вдруг запылала горячка внутри груди, её жгло как огнём, жар охватил всю, и горит она в нём вот уже который день. А этой ночью ей стало совсем плохо: начала задыхаться, метаться на кровати, не находя себе места. Запёкшиеся губы непрерывно шептали:

— Жданко, пить! Жданко, где же ты? Пить, пить!..

Мальчик слуга внёс горячее питье, и Текла напоила девушку из чашки отваром липового цвета, малины и ромашки. Славута натёр салом грудь и спину, приложил припарки из квасного житного теста, замешанного на горчице, мёде, рапсовом масле и настоях каких-то, только ему известных кореньев и трав. Самуил непрерывно менял на её лбу тонкий рушник, смачивая его в холодной воде, и тот рушник мгновенно высыхал, становился тёплым, даже горячим.

Закутав девушку шерстяным одеялом, Славута вымыл в тазике руки, отошёл в дальний угол хоромины и устало опустился на скамью. Самуил присел рядом с ним.

— Ну, что? — спросил одними губами.

— Плохо, — вздохнул боярин. — Если до утра не полегчает, то нужно звать попа… Бедная дивчина! Такая молодая, красивая…

Славута провёл ладонью по глазам, словно согнал с них невидимые слезы. Ему и вправду было жаль эту молодую жизнь, что не успев расцвести, вот-вот могла угаснуть.

Сколько помнил себя, он всегда остро ощущал чужую боль и чужое горе. Когда был приставлен князем Всеволодом к княжичу Святославу, то вскоре привязался к нему, полюбил, как младшего брата, и его неприятности, обиды, болезни и неудачи воспринимал, как свои собственные. Когда, бывало, княжича за шалости наказывали ремнём, он подставлял под ремень свою руку или принимал вину на себя. А если на конюшне лупцевали за провинность холопа, то тоже кидался на его защиту, хотя за это часто перепадало и ему.

Позднее он научился выхаживать при болезнях своих детей и княжеских, в походах не только подбадривал воинов песнями и рассказами о прошлых походах и победах, но и лечил больных, перевязывал раненых, стягивал в лубках сломанные кости, вправлял вывихи, а при необходимости пускал кровь… И никогда не делал разницы между князем и смердом, между боярином и закупом. Для него все они были людьми и, когда удавалось поднять кого на ноги, чувствовал себя счастливым.

Не выходил, не поставил на ноги лишь двоих, самых дорогих и родных — свою жену и единственного сына. Жена Евпраксия сгорела десять лет назад в такой же горячке, от которой сейчас тает Любава. А сына, двадцатипятилетнего витязя, привезли годом позднее из-под Лубна, что над Сулою, на носилках между конями, с половецкой стрелой в груди… Две недели боролся тогда Славута за его жизнь, все свои знахарские знания приложил, все мази и отвары применил, приглашал всех лекарей, что славились в округе умением лечить, — и греков, и венецианцев, и немцев, и иудеев, и своих. Ничто не помогло. Никто не спас ему сына. Угас, как свеча, оставив в сердце отца по себе незаживающую рану…

Три дочери — как отломленные ветви. Повыходили замуж — выпорхнули из гнезда. И все далеко — одна в Галич, вторая во Вщиж, третья аж в полесский Туров. И остался старый боярин-гусляр, знахарь и волшебник-чародей — сиротой-одиночкой. Читал книги, вёл свою собственную летопись, отводил душу песнями на княжеских пирах, влюблён был в соколиные ловы, а ещё — щедро раздаривал доброту своего сердца людям, которые нуждались в такой доброте и помощи. В последнее время ими стали Ждан и Любава. Полюбил их, как родных.

— Неужели помрёт? — вздохнул Самуил.

— Все мы смертны.

— Бедный Ждан! Он всем сердцем полюбил эту дивчину…

— Отчего он так долго не возвращается? Как бы не случилось чего лихого с ним!

— И я его жду — не дождусь, — покачал головой Самуил. — Обоз готов уже. Малость подсохнет — и пора трогаться в путь, к половцам, а его всё нет и нет… Мне он очень нужен — знает язык, обычаи, дорогу. Да и смелый, разумный, только бы не сглазить!

— Каким шляхом поедешь?

— Как всегда — Залозным… Правым берегом Днепра до Заруба, там на другую сторону, до Переяславля, а оттуда — к устью Сулы…

— А назад?

— Как Бог даст… Правда, князь хочет, чтобы я ждал его на Ворскле возле Переволоки…

— Какие знакомые пути-дороги! — с горечью в голосе воскликнул Славута. — Сколько по ним хожено, езжено! Доведётся ли ещё?..

— Доведётся, вуйко, — утешил его, как мог, Самуил.

Но тот пожал плечами.

— Как знать… Груз лет за плечами уже начинаю чувствовать.

— Ну, не скажи, ещё не у каждого молодца такая сильная рука и такой зоркий глаз, как у тебя, вуйко! На лету птицу бьёшь!

Славута хотел на это что-то ответить, но не успел. К нему торопливо подошла Текла и шепнула:

— Боярин, Любаве стало хуже! Руки и ноги холодеют… Что делать?

Девушка дышала неровно, с трудом. Глаз не открывала. Лежала на мягких подушках, укутанная одеялом, неподвижно, как мёртвая, и только тонкие белые пальцы шарили по груди, будто хотели вырвать из неё боль, которая жгла её нестерпимым огнём. Нос заострился, под глазами залегли тёмные тени.

— Горячую воду, горчицу несите! Да быстро! — крикнул Славута.

Слуга принёс деревянное корыто с горячей водой. Текла подала кувшинчик с молотой горчицей и длинный половник.

Славута высыпал жменю горчицы в корыто, размешал половником. Попробовал рукой, не слишком ли горяча вода, и после этого, поставив корыто на кровать, опустил в него холодеющие ноги Любавы.

— Давайте кипяток! Будем всё время подбавлять, чтобы не остывала!

Ему подвинули табуретку, рядом поместили бронзовый казан с крутым кипятком. Он зачерпывал кружкой и понемногу подливал…

Медленно тянулось время. Сменили в подсвечнике одну свечу, потом вторую. Ничто не нарушало гнетущую тишину, зависшую в хоромине, никто не говорил ни слова. Ждали чуда. Все истово хотели, чтобы оно свершилось, чтобы болезнь отступила и девушка открыла глаза.

Всё время журчала вода из кружки, моргал, потрескивая, огарок свечи, тянул свою нескончаемую песню сверчок, а Славута ни на шаг не отходил от кровати.

Пропели третьи петухи. Вот-вот начнёт светать. Скоро наступит погожее весеннее утро. Что же принесёт оно в этот полный тревоги дом? Радость? Или горе?

Любава тихонько вздохнула, длинные ресницы дрогнули. Славута положил свою горячую руку ей на лоб и вдруг почувствовал, как он увлажняется прохладным потом. Боярин повернул голову к Самуилу и Текле, к мальчику-слуге, и они увидели в его глазах слезы радости.

— Будет жить! Разрази меня Перун — будет жить! — прошептал весело. — Смерть отступает… Отступает…

Ярило одолел зиму. Даже в глухое подземелье дохнул лёгким тёплым ветерком, заглянул жёлто-серебристыми, пушистыми комочками вербы в узкое оконце поруба.

Солнце день ото дня поднималось всё выше и выше. В небе прокурлыкали журавли, прокричали гуси, в темницу проникал тёплый дух земли, смешанный с волнующими запахами весенней зелени и клейких почек, кружил голову.

Ждан целыми днями не отходил от оконца. Смотрел на небольшой уголок двора в нём и представлял широкий безбрежный мир — разлив на Десне, зелёные боры и тёмные, ещё безлистые рощи на горизонте, узкие полоски озими на полях, тёмные провалы оврагов, бездонную голубизну неба.

Как хотелось ему туда — на волю! Дышать опьяняющим воздухом весны, промчаться босиком по тёплой береговой траве, подставить лицо и руки золотым лучам Даждьбога…

Но цепь позволяла дотянуться только до оконца.

И то хорошо. Невеликая, но радость: иметь возможность стоять так и час, и другой, смотреть на волю. Пока не задрожат, не подломятся от усталости ноги и не зарябит в глазах от ярких красок дня.

Однажды, это было в полдень, вот так же стоял он возле оконца и смотрел из своей темницы на белый свет. И вдруг увидел Ярославну. В пёстром весеннем наряде, в жёлтых сапожках, в белой меховой шапочке, быстро сбежала она с дощатого крыльца и остановилась как раз посреди видимой из подземелья полоски двора, кого-то поджидая.

Поддаваясь какому-то непонятному порыву, возникшему совсем неожиданно, Ждан припал к оконцу и изо всех сил позвал:

— Княгиня! Княгиня Ярославна!

Ярославна вздрогнула. Голос, звучащий откуда-то из-под земли испугал её.

Ждан ещё раз, но потише прокричал:

— Я тут, княгиня, в подземелье! В порубе!

Княгиня со страхом приблизилась к окошку.

Наклонилась, спросила:

— Ты кто?

— Я княжий конюший, Ждан. Спаси меня, княгиня! Я ни в чём не повинен пред князем. Заступись, умоляю, за меня! Выпусти отсюда! Или хотя бы выслушай меня!

Ярославна ничего не ответила и на некоторое время исчезла из вида. Но вскоре заскрежетал засов, скрипнули железные петли и дверь открылась. В сопровождении гридня княгиня вошла в поруб. Несколько минут привыкала к темноте, особенно непроглядной после яркого света солнечного дня, потом спросила:

— Кто меня звал?

— Я, княгиня, — выступил вперёд Ждан, дрожа от холода и волнения.

— А там кто ещё? — Ярославна указала в тёмный угол, где поблёскивала пара глаз.

— То смерд Будило… За старых богов страдает тут… За требы им…

— Ужасно, — прошептала княгиня и повернулась к гридню. — Позови князя! Пусть придёт сюда!

Когда гридень вышел, велела:

— Рассказывай, за что тебя посадили сюда. Только чистую правду!

— Княгиня! — взмолился Ждан. — Зачем мне лжа? Вся надежда — это правда… Верю, она тронет твоё сердце, и ты заступишься за меня перед князем.

И стал рассказывать. Не заметил ни он, ни Ярославна, как в поруб тихо вошёл князь Игорь и остановился в дверях. Будило хотел было бухнуться на колени, но князь приложил палец к губам — молчи!

Ждан волновался, рассказывал нескладно, отрывисто — и про половецкую неволю, и про встречу с Кончаком, и про Самуила, Любаву, и про Славуту и великого князя киевского, и про князя Игоря, которому служил верой и правдой… и служил бы всегда истово, будь только желание князя… Но больше всего он вспоминал Любаву и тот день, когда вырвал её из когтей смерти и повёз в Киев, — только там он мог надеяться спасти её…

Ярославну поразил этот рассказ, на глазах у неё выступили слезы. Она тихо спросила:

— Ты так сильно любишь эту девушку?

— Люблю, княгиня… Разве в этом моя вина?

— Нет, я ни в чём не виню тебя, так как понимаю, что такое — любовь… Мне кажется, что я поступила бы так же, доведись мне спасать моего ладо, как ты Любаву. Уверена, что и он спасал бы меня, несмотря ни на что… Я попрошу князя, чтобы он выпустил тебя из этого ужасного подземелья…

— И меня спаси, княгиня, — протянул к Ярославне руки Будило. — Я никому не причинил зла: не убил, не украл, не посягал на честь… Всего-то и вины моей, что по душе мне живые боги — солнце, ветер, воды, леса, зелёные поля, а не мёртвые, нарисованные людской рукой на стене или на липовой доске… Заступись, княгиня перед князем, и я, всеми богами клянусь, стану служить тебе и твоему князю всю жизнь, до последнего дня, останусь верным душой и телом.

Он пытался дотянуться до княгини, чтобы поцеловать ей руку или одежду, но не смог: не пускала тяжёлая заржавленная цепь, глухо скрежеща и громыхая при каждом его движении.

— Кто же тебя посадил сюда? — спросила Ярославна. — Знает ли про тебя князь Игорь?

— Схватили меня по приказу епископа черноризцы, кинули в поруб и посадили на цепь с ведома тысяцкого, а князь Игорь, думаю, и не ведает про это…

— И за тебя, человече, замолвлю слово…

— Не нужно, княгиня, — выступил вдруг на середину поруба князь Игорь. — Я всё слышал…

— Тем лучше, ладонько… Так ты, значит, выпустишь этих людей? Чтобы не болело моё сердце от мысли, что в нескольких шагах от меня, под помостом моей хоромины тяжко мучаются эти безвинные, — сказала Ярославна, не проявляя удивления от того, что князь, как оказалось, слышал их разговор. — Во имя богов наших, нынешних и прежних…

— Этого старого, Будила, я отпущу сразу, — ответил князь, окинув взглядом костлявую взлохмаченную фигуру смерда. — Я ничего о нём не знал и отругаю Рагуила за самоуправство. А Ждана посадил я и посадил не за то, что он спас любимую от смерти, а за длинный язык, за то, что оставил войско, не предупредив об этом князя, за то, что оговорил меня перед Святославом…

Ждану хотелось крикнуть, что не оговаривал он, что рассказал Святославу только то, что сам видел собственными глазами, но, перехватив предостерегающий взгляд княгини, сжал зубы и не промолвил ни слова.

Ярославна прильнула к Игорю и тихо, доверчиво, словно делилась какой-то тайной, зашептала:

— Княже, я не вижу в поступках твоего конюшего измены или какого-то злого умысла против тебя. Должен же он как-то объяснить Святославу, когда и кем была ранена Любава. Да и правда — тайну не утаишь! Про Глебов слух и так быстро разнёсся по всем княжествам, как Игорь покарал Владимира. И покарал справедливо — за то, что тот первым напал на твои земли. И если Святослав будет справедливым, то должен обвинять прежде всего Владимира… Так при чём же тут твой конюший? В чём его вина? Что поехал, не предупредив тебя? Что рассказал Святославу про Глебов? Но подумай: если бы я была поранена, разве ты не умчался бы со мной, никого не спросив, туда, где меня могли бы спасти? Или выдумывал бы место и обстоятельства моего ранения? Должно быть, нет. Ты, ладонько мой, поступил бы точно так, как и твой конюший… Так отпусти его. Ради справедливости. Ради сироты Любавы и её любви к этому юноше! Прошу тебя, ладонько мой!

Она смотрела на князя снизу вверх, и в её ясных глазах, освещённых скупым лучиком света, пробивающегося в мрачное подземелье сквозь узкое оконце, блестели слезы.

В твёрдом, суровом лице Игоря что-то дрогнуло, оно смягчилось, просветлело, словно стало красивее и добрее…

— Разве можно тебе отказать, Ярославна? У тебя доброе сердце, способное не только распахнуть утлую дверь этого поруба, но и пробить каменные стены, растопить лёд очерствелых в боях и походах княжеских сердец… Я отпускаю их обоих! Пускай идут!.. И успокойся, отныне этот поруб будет пустовать, чтобы не тревожил тебя мыслью о том, что поблизости от твоей хоромины страдают люди… Для злодеев я найду другое место! — И он крикнул гридням: — Расковать этих людей! Отныне они свободны и могут идти куда захотят! А этому отроку отдайте его коня и оружие…

Сердце Ждана застучало, забухало, едва не вырываясь из груди. Он свободен! Сегодня же, не мешкая ни минуты, он отправится в Киев, где ждёт его Любава! Какое счастье! Какая радость! Дышать воздухом свободы, смотреть на золотой круг солнца, на зелёные всходы полей, на голубое небо, на светлые воды рек и озёр, сесть на коня и мчаться с ветром наперегонки куда захочешь — разве это не самое большое счастье?! Его не оценит только тот, кто не сидел на цепи в сырой тёмной яме, кто не изнывал от мысли, что навек похоронен в ней, кто утратил последнюю надежду…

От радости ему хотелось целовать княгине руки, он готов был простить князю его несправедливость, но из пересохшего горла вырывались лишь два слова:

— Спасибо, княгиня! Спасибо княже! Спасибо княгиня! Спасибо княже!..

Зато Будило высказал свои чувства более пылко. Он дотянулся до руки Игоря и, погладив заскорузлыми пальцами парчовый рукав князя, произнёс:

— Княже, сокол наш придеснянский! Чтобы твоей княгине, нашей спасительнице, печаль никогда не касалась ясного лица, чтоб глаза её не застилались горькими слезами, я в опасную минуту своею грудью заслоню её и тебя! Я призову всех моих богов на помощь, всех моих пращуров и прапращуров, чтоб выручили тебя из беды великой в час смертный, лютый! Только покличь, княже, солнце ты наше ясное! Ты только кликни!

Он вдруг расправил плечи, выпрямился, едва не касаясь головой потолка, высокий, сильный, лохматый, счастливыми глазами взглянул на Ярославну, с нескрываемым удивлением слушающую его проникновенные слова, сильно рванул цепь, да так, что она задребезжала, зазвенела, и радостно прикрикнул на гридней:

— Да поскорей сбивайте, молодцы, с меня эти железяки, чтоб они пропали, очень уж не терпится мне выйти из этой ямы да поклониться и Яриле, и Стрибогу, и полям, и лесам, и всему свету широкому!.. Поживей сбивайте, чтоб я не умер от радости в этой яме!..

И он ещё сильнее рванул цепь, и грохот от неё гулким эхом отразился от влажного потолка затхлого подземелья, покатился по широкому подворью…

В Киев Ждан прибыл очень вовремя: на следующее утро Самуил отправлялся в Половецкую землю.

— Ждан, тебя сам Бог посылает мне! — воскликнул купец, обнимая его. — Где ты пропадал? Нам же в дорогу пора! Да и Любава беспокоится за тебя… Пошли скорее к ней. Совсем измучилась бедняжка. Как только ты уехал, ослабла, да так, что едва выходили её сообща, а теперь сохнет по тебе… И чем ты её приворожил? Казалось бы, обыкновенный из себя парень…

Услыхав о тяжёлой болезни Любавы, Ждан заторопился.

— Идём поскорей, дядька Самуил!

Боярин Славута обрадовался юноше, как родному. Эти два молодых человека — Ждан и его суженая — в последнее время постепенно, но крепко вошли в его сердце и заняли в нём весьма заметное место.

Он открыл дверь в комнату Любавы, пропустил Ждана вперёд.

Любава сидела возле окна и вышивала. Но как она изменилась! Исхудала, побледнела, под глазами — тёмные тени, плечи заострились, а тонкие кисти рук на ярком весеннем солнце просто просвечивались.

— Любава! — тихонько окликнул её Ждан с порога.

— Жданко! — девушка вскочила со стульчика и покачнулась. Ноги ещё плохо слушались её. Ждан поддержал, посадил на кровать, сам сел рядом и тёплой рукой погладил девичьи косы.

Смотрел на неё с любовью и жалостью, чувствуя, что видит перед собою самое дорогое на свете существо, без которого этот свет был бы не мил ему.

Славута и Самуил переглянулись и прикрыли дверь, давая возможность молодым побыть наедине.

— Я думала, ты меня забыл, — сказала с лёгким укором в голосе девушка. — А мне было так тяжело, что и не знала, живу ли ещё или умираю. Уже и попа собрались звать, чтоб соборовал…

— Бедненькая моя! Я рвался к тебе, но никак не мог приехать. — Ждан не хотел рассказывать о своих мытарствах, чтобы не волновать Любаву. — Душа моя словно чувствовала, что тебе тяжело. И снова стану думать, так как завтра уезжаю с Самуилом в Половецкую землю…

— Опять уезжаешь?.. — голос Любавы дрогнул, тёмные глаза увлажнились.

— Но через месяц или два я возвращусь и уже навсегда буду с тобой. Мы поженимся и поедем ко мне на Сейм, в Вербовку. Построим там хатку и уже никогда не разлучимся.

Любава приникла к нему, склонила головку на грудь юноше. Но глаза оставались грустными.

— Не скоро мы поженимся, Жданко, — сказала печально.

— Почему?

— Разве можно? Ещё и двух месяцев не прошло, как убили дедусю… Должен год пройти — тогда разве… А раньше — никак…

— Я подожду сколько нужно… Но всё равно мы будем вместе… Вот только съезжу с Самуилом…

Они ещё долго шептались, мечтая о своём будущем, о совместной жизни. И казалась она им, как и всем молодым кажется, и нескончаемо долгой, и таинственной, и привлекательной. Ну и, конечно же, хотелось, чтобы она побыстрее стала счастливой… Их уже не волновали пережитые опасности, болезни, приключения, поскольку все их помыслы были в будущем, в том далёком грядущем времени, которое привлекает неизведанностью и самыми радужными надеждами…

Сквозь окно в комнату незаметно прокрались синие сумерки и только тогда Ждан спохватился. Наступает вечер, а ему предстоит собираться в дальнюю дорогу. Он последний раз нежно обнял девушку, попрощался, обещая скоро вернуться, и, удручённый предстоящей разлукой, направился к двери…

Залозный шлях начинался в Киеве и прежде соединял его с Тмутороканью, а после захвата её половцами — с Половецкой землёй. По правому берегу Днепра он пролегал до Заруба, где путники переправлялись вброд на другую сторону и шли, ехали на юго-восток уже по левому, низинному берегу, густо поросшему камышом, ольшаником, но более всего белой ивой, лозою. Потому и прозвали это шлях Залозным, то есть шляхом за лозами.

Через притоки Днепра — Сулу, Псёл и Ворсклу вёл он в Половецкую землю, начинавшуюся на восток от Днепра по речке Орели, или Углу, как называли её наши предки — древние русичи. Путь этот был нелёгким, опасным. Нередко по нему мчались половецкие орды. А в весеннее время, когда в реках прибывала вода и затапливала броды, приходилось сооружать громоздкие плоты. На это уходило много сил и времени.

Купеческий обоз Самуила счастливо преодолел этот путь и в середине мая стал табором над Орелью. Возы поставили по кругу — для защиты от внезапного нападения.

— Даю два дня отдыха, — сказал Самуил. — А потом поедем дальше — к Кончаку на Тор… Разжигайте костры, варите кулеш, коней стреножьте и пускайте пастись…

Молодые киевские кметы, которые умели в равной мере и за конями ухаживать, и из лука стрелять, и мечом орудовать, быстро — в предвкушении длительного отдыха — бросились исполнять этот приказ.

После того как поели, они расстелили на берегу под солнцем попоны и свитки, улеглись спать. Один только Ждан остался сторожить: влез на старую вербу, поудобнее устроился между раздвоенных стволов и внимательно осматривал всё вокруг.

Вон там на горизонте, в той стороне, где восходит солнце, виднеется Голубой лес и тянется он до самой речки Самары. Издали он и вправду кажется голубым. С севера, запада и юга раскинулись беспредельные степи, покрытые буйными весенними травами: ковылём, донником и чертополохом. А посреди них — Орель. Блестит на солнце серебристыми плёсами, шумит камышами, плавно катит свои тихие воды к шумному Днепру.

Всюду тихо. Ни души. Однако тревога не оставляет Ждана. Чужая земля! Половецкая! Сколько людей Руси — из Киева, Переяславля, Чернигова, Путивля — поглотила она! Сколько слез здесь выплакано тёмными ночами, сколько крови пролито и нечеловеческих мук принято! Где-то здесь и он маялся, где-то в глубине степи, а может, и совсем не далеко, и до сих пор изнемогают в неволе мать и сестра! А сколько их, безвестных женщин, девчат, мужчин, дедов и детей раскидано по злой воле половцев по безбрежному простору между Дунаем и Днепром, между Днепром и Доном, между Доном и Волгой, а в другую сторону, на юг — до Тмуторокани и до Обезов! И не счесть! Он хорошо помнит, что в каждом половецком роду пленников было столько же, сколько самих половцев, а после разбойнических нападений на Русь — и того больше. И каждый из этих несчастных грезил об освобождении, о возвращении на родную землю. Но очень мало кому посчастливилось.

Затем мысли Ждана метнулись в Киев, в хоромы доброго благодетеля Славуты, где осталась Любава. Как там она? Поправилась ли? Может снова болеет? А если поправилась, то чем сейчас занимается? О чём думает, что поделывает?..

Он задумался и не сразу заметил, как из Голубого леса выехал отряд всадников и направился к табору. А когда заметил, то мигом скатился с дерева и начал будить спящих:

— Вставайте! Вставайте! Эй, Самуил, половцы сюда едут!

Табор сразу ожил, зашевелился. Люди встревоженно зашумели, схватились за оружие.

Самуил вскочил на воз, посмотрел на приближающихся всадников, поднял руку.

— Спокойно, хлопцы! Спокойно! Не для того мы ехали сюда, чтобы воевать со степняками, а для того, чтобы торговать с ними. Поэтому оружие держите наготове, а в дело первыми не пускайте! Начнём сначала переговоры.

Половцы остановились на пригорке.

— Кто вы? И куда путь держите? — спросил старший.

— Я купец Самуил из Киева и держу путь на Тор, в стойбище хана Кончака.

— Что везёте?

— Женские украшения из золота, серебра, янтаря, стекла, а ещё полотно, мёд, воск, обувь, одежду, ножи, блюда… Все, что может вам потребоваться.

— Гм, правда, всё это нам нужно… А почему везёте именно Кончаку, а не Кобяку?

— У меня тамга от Кончака.

— Покажи! — Половец подъехал ближе. Присмотрелся. — Да, настоящая… Но всё равно ты поедешь не к Кончаку, а в стойбище Кобяка!

— Но… Кто ты такой будешь, что приказываешь мне куда путь держать?

— Я хан Алак! — гордо выпрямился в седле старший. — И ты не в земле урусов, а в Половецкой земле! Должен слушаться! Поедешь к хану Кобяку, а там — как он сам решит…

Пришлось покориться.

Переправились бродом через Орель, и в тот же день их обоз прибыл в кочевье Кобяка. И Самуил, и Ждан сразу заметили, что между юртами зеленела трава, которую ещё не успела вытоптать человечья нога, не видно куч мусора, который скапливается, когда орда долго стоит на одном месте, и тропинки к реке ещё не вышарканы до блеска, а едва намечены в траве. Это могло означать только одно: половцы стали табором здесь совсем недавно. Значит, прибыли откуда-то с юга, возможно с низовий Днепра. Какая же причина для этого? Ведь пастбищ для коней и скотины сейчас повсюду вдосталь…

Обоз остановился недалеко от речки. Его сразу же обступила шумливая гурьба. Десятки рук тянулись к возам, к коням, к попонам, которыми накрыты товары. Воинам хана Алака, что сопровождали обоз от Орели, пришлось пустить в ход нагайки, чтобы отогнать слишком любопытных.

— Не раскрадут всё у нас? — заволновался Самуил, готовя подарки для Кобяка.

— Не бойся за свои товары, — ответил Алак. — Мои люди будут охранять… Пошли!

Он повёл Самуила и Ждана к юрте хана, отличающейся от других большим размером и цветом — она была не тёмно-серая, а белая. Возле неё, на высоком шесте развевался на ветру длинный конский хвост — бунчук, а рядом с ним, на другом шесте полоскалась золотистая хоругвь с изображением змея-дракона с тремя головами. Чуть подальше выстроились в ряд юрты поменьше — для жён хана и детей, а ещё дальше — для слуг.

Возле входа стояли стражи. Один из них, поклонясь Алаку, откинул полог.

В юрте было прохладно. Сквозь открытый верх врывались лучи яркого света, выхватывая в полутьме разноцветные ковры на стенах и на полу. Прямо против входа, под противоположной стеной, на торе — почётном месте юрты — сидел хан Кобяк, сухощавый человек средних лет с узкими черными глазами под тяжёлыми верхними веками, в красном чапкане[51], подпоясанном зелёным шерстяным поясом. Голова его и борода были побриты, а черные усы, как пиявки, подковкой обхватывали плотно сжатый рот. По обе стороны от него полукругом сидели подвластные ему ханы. Перед ними в больших бронзовых мисках лежали объедки тушёной баранины, а в тостаганах[52] и ковшиках виднелся недопитый кумыс.

— Великий хан, я с разъездом наткнулся на том берегу Орели на уруского купца Самуила с обозом товаров, — кланяясь сказал Алак. — Он собирался ехать на Тор к Кончаку, но я завернул его сюда.

— Ты правильно сделал, Алак. Думаю, купец Самуил не пожалеет, что заглянул к нам, потому что и нам, как и Кончаку, нужны и женские украшения, и оружие, и одежда. А наше золото и серебро ничем не отличается от золота Кончака.

И Кобяк широким жестом указал на твёрдые подушки. — Садись, Алак! Садитесь, урусы, будете желанными гостями! — Он хлопнул в ладони и, пока гости усаживались, приказал охраннику: — Пусть принесут ещё мяса и кумыса! — А когда тот вышел, посмотрел в глаза Самуилу. — Я слушаю тебя, урус.

Самуилу не впервой встречаться с ханами и беями половецкими, знал их жадность, стремление получать подарки. Потому с этого и начал. Ждан развязал торбу, и Самуил достал оттуда кусок сукна, несколько низок янтарных монист для ханских жён, нож с насечкой и красивой отделкой, в кожаном чехле. Передал всё это по кругу.

Ханы одобрительно щелкали языками.

— Ой-бой, какие хорошие подарки! Ой-бой!

Глаза Кобяка забегали, радостно заблестели.

— Бей Самуил, ты очень хорошо сделал, что завернул в мой стан. К Кончаку ещё успеешь. А пока поедешь по моим стойбищам, поверь мне, твои возы скоро станут лёгкими, а мошна наполнится половецким золотом и серебром. Ты и от меня получишь тамгу на вольную торговлю в моих владениях. Смело сможешь приезжать, куда захочется, никто тебя и пальцем не посмеет тронуть!

— Благодарю, хан, — поклонился Самуил, поднимаясь.

Но Кобяк остановил его.

— Подожди, Самуил. Сейчас принесут кумыс — выпьешь за моё здоровье… Кроме того, я хотел поговорить с тобой.

— Хорошо, хан. Спрашивай — я отвечу на все твои вопросы.

Кобяк наморщил лоб, а узкие, острые, как копья, глазки пронзили купца насквозь.

— Скажи мне, Самуил, что сейчас делается в земле урусов, была ли зима такая же лютая, как и у нас? Был ли падеж скота?

— Зима была лютая, но скот уцелел, ведь мы его держим не в поле, а в хлевах, и кормим сеном и зерном, заготовленном летом.

Кобяк согласно кивал головой.

— Пай-пай! У вас, урусов, много скота… Это хорошо! Мы рады, что соседи такие богатые… Мы тоже сберегли скот, хотя зима была лютая… А скажи мне, Самуил, не было ли в земле урусов мора, поветрия — повальной болезни какой? Здоровы ли князья Рюрик да Святослав? Как живётся князю переяславскому Владимиру? Хорошо ли чувствует себя Ярослав, князь черниговский? А наш родственник — князь Игорь как живёт? Спрашиваю про него потому, что его бабушка — тоже половецкая княжна! О! Пай-пай! И странно мне, что он разгневался на родичей своих, на свояков и погромил этой весной хана Туглия…

Этот разговор насторожил Самуила, и он отвечал осторожно:

— Я редко вижу князей киевских. Разве что на улице, когда они идут куда-нибудь… А переяславского да черниговского и в глаза не видел. Однако не слышал, чтобы кто из них заболел или умер. Все живы и здоровы… А про князя Игоря и совсем нечего сказать, ведь далеко от Киева земля Северская…

— Пай-пай, а скажи мне, урус, какая весна прошла по вашей земле? Много ли снега было и держится ли до сих пор полая вода на реках? Наверно, нелегко добирался ты сюда? Броды ещё не обмелели?

Самуил внутренне вздрогнул. Так вот какие намерения вынашивает Кобяк! Выжидает удобного времени, чтобы напасть на Русь! И здоровье князей, и как перезимовала скотина, и броды на реках — всё это интересует его потому, что хочет знать, когда начать поход и какая добыча может достаться ему. И кто и с какими силами может выступить против степняков.

Не показав вида, что догадывается о тайных замыслах хана, Самуил спокойно ответил:

— Реки у нас и летом полноводные, а сейчас все вышли из берегов. Я не нашёл ни одного брода. Переправлялись на плотах. Потому и добирались в Половецкую землю целый месяц. А ведь обычно тут ходу две недели, никак не больше.

— А может, теперь уже вода спала?

— Не думаю. Ворскла разлилась, как море. А на ней мы были всего три-четыре дня назад…

— Ойе, ойе, благодарю тебя, Самуил, за приятный разговор, — степенно сказал Кобяк. — Теперь хочу познакомить тебя с моими родичами — ханами половецких племён. Они пригодятся тебе, когда ты поедешь по нашим улусам, чтобы продать свои товары… Вот по правую руку от меня сидят мой тесть хан Турундай, дальше хан Осавлук, хан Барак, хан Тэтия, хан Изай Белюкович, родной брат киевской княгини, первой жены Рюрика, Хан Тарг… По левую руку — хан Бокмыш, хан Данило, ханы Садвак Кулобицкий, Корязь Колотанович, Турсук, Башкорт, Ексна, Алак…

Ханы по очереди, когда Кобяк называл их, кивали головами и приветливо улыбались. Самуил тоже улыбался, а самого грызла досада: сколько же их тут набралось! Не на военный ли совет прибыли? И каждый ждёт подарка. За что? Этак и для продажи ничего не останется. И удастся ли добыть такие сведения для князя Святослава, которые по значимости превысили бы затраты?

Он прикидывал в мыслях, когда их одаривать — сейчас или когда будет в улусе каждого из них? И решил не торопиться. Может удастся к кому-нибудь и не заехать?..

— Я рад познакомиться с такими почтенными ханами, — сказал он, когда Кобяк закончил представлять их ему. — Ваши славные имена давно известны на Руси. Может ли кто не знать имена храбрых воинов, которые не раз копытами своих боевых коней топтали нивы под Киевом, Переяславлем, Черниговом? Но не лучше ли нам жить в мире, в дружбе? Вот сейчас мир — и я привёз вам много разных товаров. А во время войны разве посмел бы я привезти?

— Ойе, ойе, — соглашались ханы. — Мир — хорошо, дружба — хорошо, торговля — хорошо…

Ждан быстро переводил, а сам невольно думал о другом. Припомнилось, как пылала его родная Вербовка, как накинули ему на шею петлю и тащили в неволю, как в холоде и голоде изнывал он в половецких степях, как горели села вокруг Дмитрова и лилась кровь безвинных людей… Он смотрел в хитрые глаза ханов и понимал, что все эти льстивые слова, доброжелательные улыбки, согласно кивающие головы — всё это притворство, обман. В действительности за всем этим скрывается жестокость, ненасытность добытчика, кровожадность завоевателя.

Позади него приподнялся полог и в юрте появились две женщины, молодая и старая — чаги, рабыни половцев. Впереди шла молодая, она несла в вытянутых руках блюдо с тушёным мясом. Старшая держала тяжёлый жбан с кумысом.

Поставив блюдо на ковёр, младшая посторонилась и вперёд шагнула старшая. Луч света упал на её лицо, на худые, огрубелые от бесконечной работы руки.

Ждан вздрогнул и едва не вскрикнул от неожиданности: перед ним стояла… его мать. Изнурённая, постаревшая, с потухшими, выплаканными глазами. Непохожая на ту, какой знал её в хорошие времена, какой помнил. Но это была, несомненно, она, его мать…

Так вот, значит, где она! В неволе у хана Кобяка! Несчастная чага хана!

То ли едва заметное его движение, то ли взгляд, что прикипел к её лицу, привлекли внимание матери. Она тоже взглянула на юношу. А увидев, обмерла, остолбенела, руки её занемели, разжались — и жбан с шумом покатился по ковру. Кумыс разлился, забрызгивая всё вокруг.

Ханы вскочили на ноги, начали отряхивать одежду. Кобяк рассвирепел:

— Негодница! Паршивая овца! Смердящий дух свинарника урусов! Запаскудила мои лучшие ковры! Эй, люди, выбросьте эту старую ослицу на мусорник да всыпьте так канчуков, чтоб, если не сдохнет, до конца дней знала, как прислуживать хану!

Вбежала стража, потащила женщину из юрты.

Всё это произошло так быстро, что потрясённый Ждан оторопел, не успел слова вымолвить, лишь напрягся и, побледнев, замер.

Его состояние заметил Самуил.

— Что с тобой? — наклонясь к нему, спросил шёпотом.

— Это… это… моя мать.

Никто их разговора не слышал, такой стоял в юрте гвалт. Кумыс разлился по пёстрому ковру, протёк под подушки для сидения, и ханы возмущённо переругивались и прижимались к стенам юрты, чтобы не замочить обувь.

Поражённый Самуил всплеснул руками.

— О, силы небесные! Твоя мать? — и после паузы, подумав, добавил: — Молчи! Пока об этом не признавайся Кобяку… Сейчас решим что делать…

— Как же не признаваться? Они её до смерти забьют плетями!

— Положись на меня… Я сам улажу это дело, — и обращаясь к Кобяку, сказал: — Достославный хан, вина этой женщины несомненна, но не так велика, чтобы её наказывать плетьми. Если же, по-твоему, она заслужила кару, то я прошу помиловать её. Это моя соплеменница. И допустила она провинность из-за нас, неожиданных гостей, ведь ты велел принести кумыс для нас… А споткнуться и уронить жбан или кувшин может каждый… Так что будь великодушен, хан, не карай её из-за своих гостей! Прошу тебя, хан!

Кобяк всё ещё пребывал во гневе. Криво улыбаясь, он ответил:

— Говоришь, она твоего племени, уруска. Но здесь она невольница, рабыня, а рабов, если они провинятся, нужно камчой учить… Впрочем, если ты хочешь спасти эту старуху от наказания, возьми и выкупи её!

Это было так неожиданно, что Самуил поначалу даже растерялся. Но увидав, какой радостью блеснули глаза Ждана, поспешно спросил:

— И сколько хан хочет за такую старую…

— Пять кун, — не долго думая, ответил Кобяк.

— Ого! — воскликнул Самуил. — Слишком много, хан! Пять кун, значит двадцать ногат! И это за старую, для работы непригодную чагу! Да она едва стоять может! От ветра, небось, качается! Если я и соглашусь тебе сколько-нибудь заплатить, то только из жалости к ней… Одного племени мы! — начал торговаться Самуил.

— Сколько же согласен за неё дать? — спросил хан.

— Ну, если на то пошло, куну. Большего не стоит.

— Куну? Да пусть она лучше сдохнет под камчой, чем я отдам её за такую плату! — Кобяка, видимо, тоже захватил торг, глаза заблестели, на лбу выступил пот. И хотя от купца он только что получил ценных подарков больше, чем на полгривны, выпалил язвительно: — Ты, оказывается, очень скупой, урус!

На щеках Самуила вспыхнули свекольные пятна от обиды.

— Нет, я вовсе не скупой и дам аж две куны… Но это моя последняя цена!

— Три! И ни одной ногатой меньше!..

В это время снаружи долетел болезненный крик женщины. Ждан передёрнулся, схватил Самуила за руку, а в глазах его — безмолвная мольба.

— Ну ладно, пускай три куны, — поспешно согласился Самуил. — Но немедленно прекрати пытку.

Кобяк мрачно кивнул Алаку и тот быстро выбежал из юрты. Крик тут же оборвался. Кобяк переступил через лужу кумыса, что разлилась на дорогом ковре, и, словно ничего не случилось, улыбнулся Самуилу, взял его под локоть.

Пошли отсюда, пока тут приберут. А потом я все-таки угощу тебя, Самуил-бей, и тушёной бараниной, и кумысом. А если не захочешь кумыса, то айраном.

Две недели Самуил и Ждан жили в орде. Они ездили вдоль Самары и Орели от одного стойбища до другого, распродавая разную мелочь, захваченную вдосталь в Киеве: медные и бронзовые перстни, иголки, серёжки, прясла[53], фибулы[54] для плащей, крючки и петли для кожухов. Торговались отчаянно, не уступая ни единой ногаты, чтобы иметь возможность подольше побыть среди кочевников, ко всему присмотреться и, в конце концов, узнать о намерениях Кобяка. Собирается ли он нападать на Русь или нет?

Тревога их усилилась, когда с юга на Самару и Орель прибыло ещё несколько ханов со своими родами. Похоже было на то, что Кобяк собирает большие силы. Но почему тогда он медлит с выступлением, чего ждёт?

Ясность внесла неожиданная встреча в степи.

А случилось это так.

Все эти дни Ждан не разлучался с матерью. Даже когда ехал на торги в самые далёкие улусы, то и тогда не оставлял её в таборе, а брал с собою. Говорили они беспрестанно и не могли наговориться — и про свои мытарства, и про отца, и про Настю, которая, как доносятся слухи, стала женой какого-то хана, и про Ивана, он неизвестно куда девался — то ли его половцы убили, то ли чудом спасся. Горестно вспоминали и про меньших братиков и сестрёнок Ждана, что погибли в Вербовке от лютых ворогов… Да разве мало о чём могли говорить мать с сыном после трёхлетней разлуки, после того что пережили?!

Так вот, однажды, когда они возвращались в табор, Ждан отпустил вожжи, и кони сами потихоньку брели по едва заметной колее, проложенной в буйных зарослях пахучих трав. Мать не сводила с сына измученных глаз и в который раз слушала его неторопливый рассказ о бегстве, о Кончаке, о Самуиле, о князьях… Шершавой, натруженной рукой гладила его руку, а другой вытирала слезы, туманившие глаза, когда она слушала о смерти отца или о княжеском порубе в Новгороде-Северском.

— Бедненький мой! Родименький мой! — шептали её худые посиневшие губы.

Увлечённые воспоминаниями, они не заметили, как из придорожной рощицы выехал всадник и помчался им наперерез.

— Урус, стой!

Ждан придержал коней.

Всадник подъехал вплотную к возу, натянул поводья.

Им оказался отрок-чабан. На плечах — вытертый чепкен, на ногах — постолы из сыромятины, на голове — войлочный островерхий каук, из-под которого выбивалась копна густых черных волос. За плечами — лук, на боку сабля и кожаный тул со стрелами.

Ждан недоуменно посмотрел на незнакомца. Что ему нужно?

Тот тоже какое-то время молча, пристально разглядывал мать и сына, а потом внимательно огляделся вокруг и тихо заговорил, словно боялся, что кто-то может подслушать в этой безлюдной степи:

— Скорей отправляйтесь домой! Неужели не видите сами, что Кобяк вот-вот двинется на Русь? Тогда вас задержат здесь, как заложников!

Ошеломлённый его словами, Ждан внимательно посмотрел на молодого чабана.

— Кто ты такой? Как тебя зовут?

— Не надо, не спрашивай.

— Откуда ты так хорошо знаешь наш язык?

— Моя мать — уруска… Научила…

— Но ты-то ведь половец?

— Это мой отец половец…

— Почему ты решил предупредить нас?

— Меня мать послала…

— А сам бы этого не сделал?

— Может и сам тоже… Я люблю нашу с матерью речь, ваши песни, ваших людей, вашу землю, хотя я никогда не видел землю моей матери, но она про неё так много и красиво рассказывала!.. И я верю, что так оно и есть, потому что мама у меня — святая! А её земля и для меня родная! Вы можете, должны мне верить. Верьте каждому моему слову! Уезжайте отсюда скорее!

— Спасибо тебе, друг, и твоей маме передай нашу благодарность за такую важную весть и добрый совет…

Отрок хлестнул коня и быстро исчез в зелёных зарослях ивняка.

В тот же вечер, узнав такую важную весть, Самуил поднял своих людей и они отправились в обратную дорогу, в Киев.

Переволока — одна из самых известных переправ через Днепр в его среднем течении недалеко от Ворсклы. Здесь каменная гряда преградила воды реки и создала широкий, удобный брод, которым с прадавних времён пользовались коренные жители Приднепровья — славяне и многие кочевые племена. Те, что в продолжение многих столетий перекатывались, как волны, по необозримым степям между Волгой и Дунаем.

Самуил расположил свой табор недалеко от брода, в удобной, защищённой лесом от постороннего глаза долине, а на берегу оставил в потайном месте сторожу, которая должна была уведомить о прибытии князя с дружинами, а также о появлении половцев или других чужаков.

Три дня никто не появлялся. А на четвёртый, в полдень, на противоположном берегу показались два всадника. Они постояли у воды, напоили коней и когда убедились, что на переправе кроме них никого нет, начали переходить Днепр.

Дежурили как раз Ждан с Васютой, неуклюжим, спокойным отроком. Из-за густых кустов они зорко следили за тем, что делается на реке.

— Как нам быть, Ждан? Пускай себе едут или нашим сообщим?

Ждан приложил козырьком ладонь ко лбу, закрывая глаза от солнца. Всадники походили на степняков, а степняки, хотя их и двое, могут привести за собой целую орду. Нужно сообщить Самуилу — пусть решает.

— Мчись скорее, Васюта! Зови наших!

Не успели чужаки достичь середины реки, как прибыл Самуил со своей охраной, приказал перекрыть дорогу, ведущую в степь.

— Кажется, половцы. Не разведчики ли Кобяка?

— Кто знает. Схватим — узнаем, — шёпотом ответил Ждан.

Озираясь, всадники осторожно выбрались из воды на сухое прибрежье, немного постояли, тихо переговариваясь, а потом медленно двинулись к лесу на склоне горы.

Здесь их и перехватила стража Самуила. Они неожиданно выскочили из кустов, наставили копья и луки.

— Стойте, кто такие?

Всадники оторопели и сопротивления не оказали. Их стащили с коней, отобрали оружие, поставили перед Самуилом.

Старший — сурового вида дебелый человек. Он не проявлял страха, только мрачно, исподлобья поглядывал и шумно сопел широким мясистым носом. Второй, молодой, перепугался, побледнел, дрожал, будто его трясла лихорадка. По всему видно — ещё ни разу в переделках не бывал.

Самуил, пристально глядя старшему в глаза, спросил на его языке:

— Половцы?

— Ойе, ойе!

— Как звать?

— Я — Сай, а это мой сын — Чой.

— Из какой орды?

— Из Ингулецкой…

— Почему здесь оказались? Куда путь держите?

— Идём на Орель, к хану Башкорту. Туда я выдал дочку замуж. Сказали, подарила мне внука — повидать его хочу.

— А Кобяка знаешь?

— Кто же в Половецкой степи не слыхал про великого хана Кобяка? А видать — не видал.

Сай отвечал быстро, без заминки и, похоже, говорил правду. Самуил пожал плечами, колеблясь принять решение. Взглянул на Ждана.

— Что будем делать?

Он уже не раз убеждался, что Ждан, несмотря на молодость, был наблюдателен и мыслил здраво. Поэтому Самуил не считал для себя зазорным спрашивать его мнение и прислушиваться к его советам.

— Я так думаю: отпускать их не следует, — немного помолчав, ответил Ждан. — Как знать, не брехня ли всё это? Почему мы должны ему верить на слово?.. Прикажи связать покрепче — повезём в Киев. А там видно будет — отпустить или на своих людей обменять…

Думая, что половцы русскую речь не знают, Самуил и Ждан говорили всё это открыто в их присутствии. Но как же они удивились, когда внезапно Сай упал на колени, протянул руки и начал умолять их на языке урусов, немного коверкая слова:

— Очень прошу — не везите нас в Киев! Мы в долгу не останемся! Возьмите выкуп! У меня есть с собой деньги, собирал чтобы с сыном на Орель ехать… Всё отдам!.. — и он полез за пазуху. — Отпустите нас, не делайте зла простым кочевникам… Дочку хочу проведать, внука увидать… Ничего мне больше не надо…

Он вытащил кожаную мошну, вытряс из неё на ладонь горсть золотых монет и большой серебряный перстень с ценным камнем. Но ни Самуил, ни Ждан ничего не взяли. Ещё раз переглянулись быстро, оба решили — не отпускать.

— Забейте их в колодки да привяжите покрепче к возам! — приказал кметам Самуил. — Посмотрим, что это за птицы…

…Ни Самуил, ни Ждан не знали и не мог тогда знать, что поступив так, они сослужили добрую службу Святославу и всем русским князьям, которые в это самое время направлялись по Днепру и по суходолу в Половецкую землю. Не ведали они и не могли предполагать, что к ним случайно попали лазутчики Кончака, которые побывали в Торческе, где встретились с Аяпом, и несли от него Кончаку важную весть о выступлении русских сил в великий поход на землю Половецкую. Настороженность и внутреннее чутье подсказали Самуилу и Ждану верное решение. Оно и способствовало Святославу вернуться из этого похода со славой.

О Святославе летописцы записали похвальные слова в летописях, а о Самуиле и о Ждане — ничего. Но это не уменьшает их заслуг, как не умаляет заслуг и тех безымянных воинов, которые погибая, отдавая кровь свою и силы добывают славу своим вождям, оставаясь сами безвестными на веки вечные…

…В тот же день, под вечер, к Переволокам приплыл на челнах с двумя тысячами воинов князь Святослав и стал табором на берегу Днепра, ожидая других князей, которые шли по суше. В течение следующих дней прибывали с дружинами правым берегом и переправлялись на левый сыны Святослава: Глеб, Всеволод Чермный и Олег, а также Рюрик Русский, Владимир Глебович Переяславский, Всеволод Ярославич Луцкий, Мстислав Ярославич, Мстислав Романович да Мстислав Давидович — два смоленских князя, Мстислав Городенский, Ярослав Пинский, его брат Глеб Дубровицкий, а Ярослав Галицкий хотя сам не прибыл, прислал полки с воеводами.

Таким образом собрались все, кто решил вместе с великими князьями киевскими принять участие в походе.

Не прибыли: родной брат Рюрика Давид Ростиславич Смоленский, написав грамоту, что болеет и посылает вместо себя сына Изяслава с небольшой дружиной; родной брат Святослава Ярослав Черниговский, который в марте отказался от похода и ратовал только за летний поход; двоюродные братья Святослава — Игорь Новгород-Северский и Всеволод Трубчевский.

— Наши братья, значит, не пришли, — с горечью и обидой в голосе произнёс на киевском снеме Святослав. — Отписались в грамотах: далече, мол, нам идти вниз до Днепра, не можем свои земли без защиты оставить. А если я пойду через Переяславль, то они тогда со мною пойдут и присоединятся на Суле… Но не верю я в то, что пошли бы они с нами и тогда, если бы путь лежал через Переяславль на Сулу. Скажите, разве князьям луцкому, галицкому или пинскому ближе, чем смоленскому или новгород-северскому? Кто хотел, тот прибыл. А кто не захотел вместе с братьями своими подняться на ворога, того ждать не станем. Так вот, обоз оставим здесь под надёжной охраной, а сами завтра же налегке отправляемся в степь, на Орель, если потребуется то и на Самару. Верные люди сказали нам сегодня, что там хан Кобяк собирает силы для нападения на Русь, договаривается с Кончаком, чтобы сообща ударить. Но мы должны не дать им соединиться. Ударим раньше и, даст Бог, побьём окаянных!

На следующий день, покинув обоз на правом берегу, объединённое русское войско в двадцать тысяч воинов двинулось на восток. Вёл его великий князь Святослав, а проводником у него был Ждан. Самуил же со своим обозом и с матерью Ждана продолжил путь в Киев.

На привале за Ворсклой к Святославу подошёл князь Владимир Переяславский. На голове золотом сияет шлем, крепкую загорелую шею оттеняет золотое ожерелье, служащее одновременно и украшением, и княжеским отличием; левая рука лежит на рукояти меча, правая поправляет на плече княжеское шёлковое корзно, развевающееся на ветру.

Остановился, сверкнул стальным взглядом, склонил голову.

— Отче, дозволь поехать впереди. Вся Переяславская земля разорена, опустошена. Кровь тысяч переяславцев, их матерей, жён и детей на половецких саблях, слезы моих сородичей наполнили реки и озера Половецкой земли, и они стали горьки и солоны, как наше горе. Я жажду мести, а мои воины — славы и добычи! Не откажи, княже, не поступи так, как это сделал мой лютый недруг Игорь!

Нет, этому князю не занимать смелости! Ни в ратном деле, ни в беседе с великим князем! Конечно, он ему дозволит идти впереди. И почему бы не дозволить? Не безопасное же место ищет этот молодой витязь, а то, где посвист вражьих стрел и звон половецких сабель, где бушует кровавая сеча! Честный, откровенный, храбрый! Вот только бы сдержанности побольше да разума державного — на корысть Русской земле! Но этого, к сожалению, недостаёт не только ему…

— А если не дозволю, то ты и мою землю истопчешь так, как Игореву? — не удержался от укора Святослав.

— Нет, отче, твою не истопчу, — смиренно ответил Владимир, сдерживая свой нрав. — Но любовь и уважение к тебе утрачу!

— Благодарю тебя за правду… А идти впереди дозволяю. Ждана возьмёшь проводником. Только будь осторожен, не зарывайся! Важно не столь для себя, сколь всему войску славу добыть… Возьмёшь под свою руку молодших князей с дружинами и две тысячи конных берендеев. Найди мне Кобяка и наведи под мои стрелы! А я пойду следом за тобой в одном дне пути…

— Спасибо, отче-князь! Зарываться не стану. Но спину половцам не покажу! — Молодой князь приосанился и зорко взглянул на далёкий горизонт, словно надеялся тут же увидеть там ворога.

Несколько дней рыскал с войском Владимир вдоль Орели в поисках половцев, но всё напрасно. Бурчал на Ждана:

— Куда же они подевались, твои степняки? Неужели заприметили нас? Встречаются только угасшие костры да обглоданные кости на покинутых стойбищах, а самих — как ветром сдуло!

Ждан озадаченно пожимал плечами. Действительно, куда же делись половцы? Там, где всего неделю или две назад кочевали они с вежами-юртами по степи, где выпасали отары овец, табуны коней и гурты скотины, где носились, объезжая горячих жеребцов и кобылиц молодые джигиты, там теперь было пусто. Только орлы-стервятники при приближении воинов нехотя поднимались вверх, да суслики насмешливо посвистывали.

Куда же девались половцы? Что Кобяк задумал?

Первая встреча произошла на шестой день в междуречье Орели и Самары. Рано утром, когда воины, позавтракав, готовились к походу, прискакали на взмыленных конях воины сторожи.

— Половцы!

Из-за далёких холмов показались конные половецкие разъезды. Вскоре тёмной тучей выкатилась вся орда.

Князь Владимир обрадовался. Наконец-то! Наступил момент, которого ждал он много лет. В его руках немалое войско, и он покажет всей Руси молодецкую храбрость и свой воинский талант! Сегодня ему либо головы не сносить, либо силу Кобяка сломить!

Он вскочил на коня, вызвал князей, повелел готовить полки к бою, По правую руку от себя поставил сына Святослава Глеба с дружиной и его тёзку, Глеба Юрьевича, а по левую Мстислава Романовича Смоленского и Мстислава Владимировича, сам же с прочими стал в боевой ряд посредине. Сказал коротко:

— Братья, велю держаться кучно! Из боевого ряда никому не выезжать! Вперёд не зарываться, но и не отставать! Кто покажет ворогу спину, тому позор на веки вечные! Кто снимет Кобяку голову, а наипаче — приведёт на аркане, тому великая честь и слава!

Русские полки быстро перегруппировались, собрались в один небольшой, но крепкий кулак. Над ними затрепетали цветные хоругви, флажки, поднялись вверх и застыли, ощетинившись, длинные копья с блестящими стальными наконечниками. Червлёные щиты ярко горели в лучах утреннего солнца.

Все приготовились к бою.

На противоположной стороне, на холмах, стал Турундай, тесть Кобяка, с ханами Содваком, Ексной, Тэтией и Бараком. Это был передовой отряд хана Кобяка, который, на всякий случай оттянув свои роды аж за Самару, двинулся с большим войском на Русь. Правда, ему не удалось объединиться с ордами хитрого Кончака, не желающего усиления и прославления своего соперника в межусобной борьбе за власть над Половецкой степью. Но Кобяк и сам имел достаточно сил, чтобы погромить порубежные поселения русичей и захватить там большую военную добычу, а главное — скот, которого так мало осталось у половцев после тяжёлой зимы.

Турундай оторвался от Кобяка на половину дневного перехода. Увидав перед собой сравнительно небольшое русское войско, он, несмотря на немолодые годы, как мальчишка загорелся желанием добыть победу и прославиться среди своих родов. Под его рукой шесть тысяч сабель — сила немалая! И он, не мешкая и не колеблясь, бросит их в атаку!

Турундай тяжело сидел на гнедом жеребце, тучный, круглолицый. Обрюзгшее лицо с редкими усами потемнело от весеннего солнца, узкие черные глаза пристально вглядывались в прозрачную утреннюю даль, где виднелись красноцветные щиты русичей. Пусть пока красуются. Не успеет солнце подняться на половину своего круга, как он повергнет те щиты наземь, а русских батыров, что останутся в живых, свяжет по десятку, как баранов, и погонит в стойбище Кобяка!

Стучит сердце старого хана, стучит радостно. Он дал наказ худому, костлявому хану Ексне, что сидел в седле, как жердь, начать атаку левым крылом, а запальчивому, быстроглазому Содваку — правым, чтобы охватить урусов, взять в клещи и не выпустить ни одного.

— Да князей, князей мне захватите! Живых или мёртвых! — напутствовал он ханов. — С мёртвых скальпы сдерём[55], а за живых получим выкуп! Потому — лучше побольше живых!..

Турундай приподнялся в седле на стременах и махнул в сторону русских полков саблей. В то же мгновение тысячи копыт ударились о землю, и она загудела, как перед бурей, вздрогнула, наполнилась чеканной дробью. Половцы начали атаку.

Увидев огромное половецкое войско, что катилось прямо на них, тысяцкий Шварн наклонился к уху князя, прошептал:

— Не сдержать их нам, княже. Пока не поздно, поворачиваем назад?

— Ни за что! Какой позор нам будет! — воскликнул Владимир. — Пошли гонца к Святославу сказать, что ворог перед нами и нет у меня времени ждать великого князя на помощь. Принимаю бой, а он тем временем пусть поспешает!

Гонец ускакал, а Владимир тронул повод и медленно двинулся навстречу половцам. Передал по рядам:

— Коней не утомлять! Они нужны нам свежие! Не срываться прежде времени, ждать моего знака!

Так и двигались — медленно, тесно сомкнув ряды, прикрываясь щитами. Не слышно ни слова. Даже покашливания, даже дыхания не слышно. Слышны лишь бряцанье оружия и глухое гудение земли — предвестники кровавой сечи.

Ждан чувствовал левой ногой правую ногу князя. Порою посматривал на него. Как он? Владимир был спокоен, ни один мускул не дрогнул на его мужественном, красивом лице. Он внимательно всматривался в тёмную лавину, что со стороны солнца накатывалась, как грозовая туча. Но князь молчал. И все понимали — ещё не время!.. Уверенность Владимира, его выдержка передались лучшим мужам, тысяцким, воинам. И все неторопливо, но уверенно, грозно двигались навстречу той тёмной лавине, которая неотвратимо накатывалась на них.

Но вот противники сблизились на два полёта стрелы и остановились.

От половцев стремительно вырвались несколько сотен лучников — выпустили по стреле. Им ответили русские стрельцы.

Кто-то упал в траву. Заржал от боли раненый конь. Бой завязался. Половцы пошли в наступление.

У Ждана слева — князь Владимир, справа — бывший смерд из Глебова Ивашка, который полюбился князю и тот взял его гриднем в свою дружину. Это был сильный, как медведь, на вид немного неуклюжий, но в действительности проворный и острый умом боец. Ждан вместе с ним и ещё несколькими приближенными воинами по наказу Шварна должны были охранять князя в бою. С другой стороны это делали опытные воины во главе с самим тысяцким Шварном.

Как только лучники вернулись в свои ряды, Владимир Глебович опустил забрало своего шлема.

— Копья к бою! Вперёд!

Ждан крепче сжал копье, тронул коня. Через его голову пронёсся рой стрел, что встретились в воздухе с половецкими. Ждан пригнулся. Две-три вражьих стрелы клюнули в щит и упали наземь. Его не задели. А кто-то вскрикнул, кто-то с грохотом упал коням под ноги, оборвалась чья-то жизнь.

Ждан краем глаза увидел, как с одной стороны Шварн, а с другой — Ивашка своими длинными копьями-ратищами целятся не в своих прямых супротивников, а в тех, кто может столкнуться с князем. И он тоже повернул своё копье чуть влево, целясь в половца, который мчался прямо на князя.

Грохот от столкновения сотен коней, копий, щитов на миг оглушили Ждана. Однако он не терял из вида половца, метившего в князя, и направил острие копья ему в грудь. Сильный удар едва не вышиб Ждана из седла, но он удержался. Зато противник взмахнул руками и упал навзничь, ломая древко копья, пронзившего его насквозь.

Ждан выхватил меч, рубанул по занесённой над ним сабле. Вторым ударом расколол деревянный шлем ещё одного кочевника — и тот с воплем упал на гриву коня.

Князь Владимир со своим полком всё глубже врубался в боевые ряды хана Турундая, наводя ужас на его батыров. Закованные в латы, кольчуги и железные шлемы переяславцы могучим клином раскололи орду пополам.

Ни Турундай, ни другие ханы, ни рядовые вояки-половцы не ожидали от урусов такого мощного удара и натиска. Рассчитывали сразу перебить хребет русского войска. А вышло наоборот: их головные отряды были остановлены, а оба крыла, вместо того, чтобы окружить урусов, сами оказались перед угрозой уничтожения.

Не прошло и получаса, как половцы дрогнули, подались назад, начали отступать. Напрасно Турундай ругался, угрожал — никто не обращал на это внимания. Батыры разворачивали коней и, объятые ужасом, скакали в степь.

Владимир гнался за ними до полудня — рубил, колол, брал в полон. И только когда кони устали совсем, прекратил погоню и повелел отступить к Орели.

Добыча была большой — почти тысяча полонённых, оружие, одежда, кони… Но не в добыче суть, а в победе, ощутимой победе. Владимир почувствовал себя счастливым и на радостях послал к Рюрику и Святославу сразу трёх гонцов. Оповещал о разгроме Турундая и просил поспешать на помощь, ибо к утру возможен приход самого Кобяка.

Встреча Турундая с Кобяком оказалась малоприятной для старого хана. Кобяк не посчитался с тем, что тот его тесть, и при войске, на виду у всех, схватил его за грудки, с силой начал трясти.

— Старый осел! Скольких воинов потерял! Сам сраму набрался и мне его доставил! — Кобяк по природе своей был неистов в ярости, а теперь, донельзя раздражённый несчастливым началом похода, от гнева совсем остервенел. — Хотя бы одного полонённого захватил, чтобы узнать, кто из уруских князей пришёл на нашу землю и с какими силами! Так ведь ни одного! Хотя бы немощного какого или раненого… О горе мне!

Турундай порывался что-то сказать в оправдание, но с его сухих запёкшихся губ срывалось лишь невнятное бормотание.

Наконец Кобяк отпустил его, и Турундай прохрипел:

— Это князь Владимир Переяславский… Я сам видел его хоругви.

— Какие же силы при нём?

— Тысячи четыре, не больше… Я думал его раздавить, как муху… А вышло…

— Думал, думал, — передразнил его Кобяк. — В военном деле умение нужно иметь! Да разума хоть малость! А ты полез на рожон, как глупый ишак!

В разговор вмешался хан Содвак.

— Напрасно так ругаешь тестя, хан. Мы все были уверены, что одним ударом погромим урусов. Но военное счастье склонилось на сторону Владимира. Но если поспешить всей нашей силой, то можно догнать урусов. Перегруженные добычей, они далеко не ушли. Я уверен, урусы не ускользнут из наших рук.

Кобяк задумался. Ещё продолжали раздуваться от гнева его широкие ноздри, ещё искажён был злобой хищный рот, но высказанная Содваком мысль уже захватила его. Конечно, Владимир опрометчиво поступил, если пришёл с таким небольшим войском, и его нетрудно будет взять в полон. Он, пожалуй, не знал и не рассчитывал, что Кобяк собрался в поход и стянул в один кулак всех джигитов Нижнего Приднепровья. Тем для него хуже! Гм, четыре тысячи уруских витязей во главе с самим князем — это лакомая пожива! Только бы удалось проглотить! А почему бы не попытаться? Силы для этого есть!

— Ты думаешь, мы его догоним?

— В этом уверен! — ответил Содвак.

— Тогда не будем терять времени! Выступаем сразу же! Поменяйте усталых коней на свежих — и в путь!

Наступило жаркое утро 30 июля 1184 года. Владимир Глебович с передовым полком и добычей стал табором на ровном берегу в излучине Орели. Дал утомлённому войску и полону дневной отдых. Далеко в поле, за холмами дежурила конная сторожа.

После купанья в тёплой речной воде князь в белой льняной рубахе сидел на пригорке, хлебал из деревянной миски горячий кулеш и смотрел, как поднимается над горизонтом солнце.

День обещал быть знойным, душным.

В воздухе уже нависла желтоватая мгла. Степная трава на глазах увядала, клонясь к земле, предвещая приход недалёкой осени.

Но на сердце у Владимира легко и радостно. Добыта им долгожданная победа, и слава о ней, безусловно, разнесётся по всей земле Русской. Да и поживу немалую взял — одних полонённых сколько! За них выменяет столько же, а то и больше переяславцев!..

Его мысли прервал тревожный крик:

— Сторожа мчится! Знать, половцы недалеко!

Все вскочили на ноги. Князь тоже поднялся.

Вздымая пыль, из-за далёких холмов скакала сторожа.

— Княже, половцы! Сила-силющая! Скоро здесь будут!

К Владимиру подбежали князья и воеводы.

— Что делать, княже? Может, за речку отступим?

Владимир окинул взглядом табор. С трёх сторон его охватывало русло Орели. Глубокие ямы и широкие плёсы надёжно защищали оба крыла русского войска. В тылу — брод, это давало возможность, если понадобится, перейти на противоположный берег. Лучшего места для боя не найти. Тут можно держаться и день, и два, пока не подойдут на помощь основные силы.

— Ставьте полки для обороны! Будем сдерживать половцев! Полон — на ту сторону! Две дружины — Мстислава Владимировича и Глеба Святославича — тоже на тот берег, стать в изгибе реки. Будете обстреливать ворога, чтобы не смог пробиться к нам в тыл вдоль берега! А ты, Ждан, мчись к князьям Рюрику и Святославу — пускай не медлят и поспешают на помощь! — распорядился Владимир.

Половцы вынырнули из-за холмов, что обрамляли горизонт, внезапно. Широким полумесяцем, обращённым вогнутой стороной вперёд, они быстро приближались к русскому стану.

Тем временем князья Мстислав и Глеб перешли вброд Орель, заняли указанные им места на противоположном берегу. Полон также быстро перевели на русскую сторону. Остались только три тысячи дружинников, они перегородили перешеек от берега до берега. Владимир поставил их в боевые лавы, выдвинув вперёд переяславцев, в стойкости которых не сомневался.

Бой начали половцы. Не подозревая о двойной засаде русских воинов на другом берегу Орели в зарослях камыша и кустарника, они лавами ринулись на Владимира. На этот раз без стрельбы из луков перед боем — сразу помчались в атаку.

Первый их удар был ужасен. Половецкие конники со всего разгона врезались в ряды русских воинов и, казалось, никакая сила не могла их остановить. Но переяславцы выстояли. Сначала встретили нападающих несметным количеством стрел, что внесло во вражьи ряды немалое замешательство, потом пустили в ход копья, короткие пики-сулицы и мечи.

Одновременно начали стрелять с другого берега дружины Глеба и Мстислава, выхватывая из нестройного конного скопища половцев немалые жертвы.

Половцы, дрогнув, остановились, завертелись на месте, как в водовороте. Неожиданно сильный отпор урусов быстро охладил их боевой пыл. Оба крыла половцев, не зная где найти защиту от стрел, несущихся со всех сторон, кинулись наутёк.

Ни ругань и угрозы Кобяка, ни нагайки ханов, хлеставшие беглецов, ничего не могли поделать, ничего изменить. Каждый старался поскорее вырваться из этой кровавой свалки, что вихрилась на нешироком просторе приорельской степи.

— Назад, трусливые и глупые бараны! Назад! — вопил Кобяк. — От кого бежите? Вас в пять раз больше! Одними копытами своих коней вы превратите в пыль всех батыров Владимира! Вперёд — на врага!

Но его никто не слушал. Орда отхлынула от Орели к дальним холмам так же быстро, как и нахлынула, оставив убитых и раненых.

Владимир прекрасно понимал, что Кобяк непременно снова нападёт, и не терял времени понапрасну. Когда половцы отступили и теперь виднелись в мглистой дали, на холмах, когда улеглась первая радость от довольно-таки неожиданной победы над значительно преобладающими силами ворога, он глубоко задумался. Это лишь начало. А что же дальше? Как задержать Кобяка до подхода Святослава? Как спасти войско от разгрома? Что тут можно придумать, когда стоишь в чистом поле?

Он медленно ехал на высоком гнедом скакуне вдоль только что отшумевшего побоища, где воины убирали трупы убитых, выносили раненых, а туши коней свежевали, мясо рубили на куски и бросали в котлы. Князь напряжённо думал: какую бы военную уловку применить неожиданно, чтобы остановить конников Кобяка, внести в их ряды замешательство? На этот раз ордынцы наверняка ринутся на русскую дружину не широкой, слегка вогнутой лавой, оба крыла которой утром попали под губительный обстрел засадных полков, а пойдут клином. Значит, засадные полки теперь не смогут сыграть ту роль, которую так успешно выполнили. Поэтому их нужно возвратить назад, усилить ими головной полк. Но этого, конечно, мало, чтобы остановить половецких конников. Нужно что-то необычное…

Тут его Гнедко споткнулся и Владимир от неожиданности даже подскочил в седле. Оказалось, что задняя нога коня попала в нору суслика…

Владимира осенило. Вот то, что нужно! Вот что остановит вражий клин или значительно уменьшит силу его удара!..

— Князей и воевод ко мне! — крикнул тысяцкому, едущему позади с десятком княжеских младших дружинников охраны.

Шварн поднял на копье шлем, и мигом со всех концов помчались к князю старейшины. Остановились полукругом.

Владимир обратился к ним:

— Созвал я вас не для того, чтобы ещё раз порадоваться успеху добытой нами победы, что прославила знамёна русичей. Собрал я вас на совет, чтобы вместе подумать, как отбить наступление Кобяка, которое, надо полагать, вскоре начнётся. Кто что надумал или надумает, братья, говорите!

Все долго молчали. Никто не хотел говорить первым. Конечно, каждого тревожила мысль о том, что предстоит, что могло стать для русского войска фатальным. Но как предотвратить это фатальное будущее — никто не знал.

Наконец Шварн, как ближайший сподвижник князя, нарушил затянувшееся молчание:

— Я думаю, княже, второй раз нам тут не удержаться. Если Кобяк не дурак, то пошлёт сильные орды на ту сторону, чтобы снять наши засадные полки и зайти нам в тыл. Тогда всему нашему войску конец.

— Что предлагаешь? — спросил князь.

— Немедленно отступить через брод в степь и быстро идти навстречу Святославу.

— То есть бежать?

— Почему бежать? Отходить после победы к своим — это не бегство…

— Половцы сразу кинутся за нами, догонят, а в чистом поле нам не спастись.

Снова наступила тишина. Все сидели на конях мрачные, озабоченные. Задал князь загадку, как её отгадать?

— Да говори, княже, сам. Что надумал? — буркнул воевода Хрущ, грубый голос, дородность и высокий рост которого никак не соответствовали его имени[56]. — Видим по тебе, князь, что приготовил Кобяку тенето…

— Приготовил.

— Так говори, не тяни…

— Други мои и братья! — Владимир окинул всех внимательным взглядом. — Давайте ещё раз сообща прикинем: что сможет помочь нам избежать разгрома и полона, а то и смерти? Можем, конечно, отступить за Орель и, соединясь с засадными полками, пойти навстречу главным нашим силам. Но не догонит ли нас Кобяк, не окружит ли своими ордами на голой равнине, где ни лесочка, ни речки, на которые мы смогли бы опереться? Думаю, что скорее всего догонит. Стоит нам сняться с этого самой природой укреплённого места, как он сразу за нами погонится. Вы спросите, что же, оставаться здесь? Да, отвечаю я. Останемся! Посмотрите: с трёх сторон половцам к нам не подступиться — речка, трясина. Они, как и утром, смогут атаковать нас только в лоб. Так давайте укрепим этот перешеек так, чтобы половецкие кони споткнулись на нём! Чтобы Кобяку не удалось одним ударом сбросить нас в воду. Тогда мы сможем продержаться до подхода князей.

— Как же укрепить перешеек? Ров копать? Не успеем.

— Зачем ров? Нароем мечами узких ямок глубиной в локоть, этакие западни для коней. Попадёт у коня нога, как в нору суслика — полетит конь вместе с всадником кувырком. А задний споткнётся о первого тоже…

— Сколько же таких ямок нужно! — воскликнул кто-то. — Тысячи!

— Ну и что?.. Каждый воин без труда выроет пять или десять — вот вам и тысячи! Одну всадник минует, а в другую попадёт. Верю я, что это окажется очень опасной преградой для половецких коней.

Воеводы переглянулись. Гм! А ведь князь дело говорит!

Все одобрительно зашумели.

— Тогда за работу! — повелел Владимир Глебович. — Перед воинами, которые копать будут, поставить заслон из щитов, чтобы вражьи сторожи не заприметили, что мы тут затеваем. Землю всем относить в тыл, а ямки — бурьяном прикрыть, чтоб незаметными были! Уразумели?

— Да, княже, понятно…

— С Богом, начинайте!

Солнце давно прошло полуденную черту. Жёлто-серая степь, казалось, заснула, разомлев в нестерпимой жаре.

Пообедав, русские воины выстраивались на равнине в боевые порядки. После этого Владимир разрешил людям, не сходя с места, расслабиться, отдохнуть, даже прилечь. Воины сразу же закрылись от солнца щитами, подперев их копьями, и лежали в тени, скрываясь от жарких лучей. Никто не беспокоился, что их могут застать врасплох. При начале половецкой атаки все успели бы схватиться за оружие и встать на свои места, ведь половцы стояли более чем за версту.

Пробегали минуты, уходили часы. Из-за Орели прибыли засадные полки, усилив собою головной полк. А половцы почему-то медлили, всё ещё не начинали атаку.

Владимир и удивлялся, и радовался этому: вот-вот должны подойти Рюрик и Святослав. Тогда, может, Кобяк вообще покажет спину и сбежит в степь? Во всяком случае, задержка хана Кобяка на руку русскому войску.

Воины старались не думать о предстоящей битве, которая для многих из них или даже для всех может закончиться смертью, ранением или полоном. А вдруг после утренних жестоких потерь Кобяк не решится испытывать судьбу? Многие задремали под щитами на тёплой земле, а другие просто наслаждались прохладой в тени и неожиданным отдыхом.

И именно тогда, когда их почти не ждали, половцы ринулись в атаку. Из-за холмов всплыла туча пыли, потом показалась тёмная лавина всадников. Над ними развевались бунчуки и длинные хоругви с золотыми изображениями бычьих рогов, собак, драконов, змей. Чем ближе приближались половцы, тем ярче высвечивались те рисунки на широких полотнищах.

Стан русских воинов сразу ожил. Резкие крики воевод подняли всех на ноги. Каждый торопливо натягивал на себя латы или кольчугу, привязывал поножи, надевал подшлемник и шлем, хватал оружие — лук, копье, меч, становился в свой ряд. Не успели половцы преодолеть и половины пути, как русичи уже перегородили перешеек плотным живым валом.

Впереди в два ряда стали копейщики, сильные, ловкие гридни, каждый из них имел кроме лука и меча длинное копье и короткие копья-сулицы для метания. За ними выстраивались мечники, а затем — в три ряда — стрельцы из луков. В тылу отроки держали за поводья осёдланных коней.

Князь Владимир в окружении наиболее опытных мужей стоял позади стрельцов. Под рукой, в своём запасе, оставил два конных стяга на случай вражьего прорыва. Бояре и воеводы заняли свои места в боевых лавах.

Все замерли в ожидании.

Меж тем половцы приближались. На большой хоругви Кобяка извивался длинный золотистый дракон с разинутой красной пастью, из которой вырывалось пламя. Над ордой развевались многочисленные бунчуки.

Половцы двигались теперь не полумесяцем, не клином, а лавой. Глухо гудела и стонала земля. Тяжёлая туча пыли поднялась высоко в небо, солнце потускнело, стало сердито-кровавым, чужим, неприветливым. С гиком, свистом, визгом мчалась огромная орда на русский стан.

Напряжённая тишина зависла над замершими дружинами. Страшная сила летела на них, как буря, как вихрь, как смерч, который всё уничтожает, сметает на своём пути. Чьё сердце не дрогнет от одного только неистового вида, от грома копыт, сотрясающих землю, от храпа и тяжкого дыхания тысяч коней, от вида диковинных чудовищ, что как живые извиваются над ордой на её хоругвях?..

Владимир Глебович выбрал себе новое место посреди войска — между рядами мечников и стрельцов. Стрельцы ждали его знака, чтобы в несущуюся лавину враз послать свои смертоносные стрелы.

Князь был прирождённым воином. Он с детства держал меч в руке и вместе с князем Глебом, своим отцом, не раз ходил, как и другие княжичи, в походы в степь или на князей-соперников. Владимир издавна привык к посвисту стрел и звону мечей, хорошо знал воинское мастерство, владел им и не чувствовал страха в бою, потому что не ведал страха перед смертью. Глядя, как мчатся на него и его войско объединённые орды приднепровских половцев, он думал не о возможной гибели или ранении, ни о юной княгине Забаве, ожидающей его в далёком Переяславле, а о том, когда же наконец нападающие окажутся на оборонной полосе, изрытой ямками, когда они начнут падать. И начнут ли? Если нет, то и он сам, и его дружина обречены на гибель…

Тёмная лавина половцев накатывалась быстро, зловеще. Видны уже лица всадников, их оскаленные от ярости и страха рты, их островерхие войлочные колпаки, отороченные мехом, вытянутые в стремительном беге тонкие потные шеи коней. И над всем этим — синеватый блеск сабель и дикий не затихающий визг: «И-и-и, а-а-а!..»

Владимир Глебович напрягся, поднялся на стременах, левой рукой держа повод коня, а правой сжимая рукоять меча. Ещё минута-другая… Ещё мгновение…

Передний ряд степняков, не подозревая об ожидающей их опасности, со всего разгона ворвался на приготовленную для их лошадей западню. Первые десятки всадников вместе с конями внезапно повалились на землю. Потом начали падать и другие. И те, чьи кони продолжали попадать в ямки, и те, которые налетали на них…

«Началось!» — подумал с радостью Владимир и поднял высоко над головой меч.

По этому знаку лучники мгновенно выпустили разом сотни стрел, и почти каждая из них нашла свою жертву.

Крики, ругань, вопли боли и отчаяния взмыли над ордой. Передние, падая, попадали под копыта несущихся за ними коней, а те, кто скакал сзади, всё напирали и напирали. Выдумка князя Владимира обернулась для нападающих большими жертвами и потерями, а главное, половцы были задержаны в предполье, в полусотне шагов от переяславских дружин, и их стремительная атака, которая могла всё снести на своём пути, вдруг оборвалась, захлебнулась. Уже не десятки, а сотни вражьих воинов вместе с конями валялись на земле и корчились от нестерпимых мук, а по ним продолжали мчаться другие и тоже падали, увеличивая завал из живых и мёртвых — лошадиных и людских — тел.

Однако значительной части нападающих посчастливилось перемахнуть через неширокую оборонную полосу. Их встретили метатели сулиц. Журчали в воздухе острые сулицы, ощетинились длинные пики и рогачи. В ход пошли мечи.

То тут, то там завязывались рукопашные схватки.

И всё же стремительного, мощного, ошеломляющего удара, на что надеялся Кобяк, у половцев не получилось. Они были остановлены нежданной преградой, смешались, растерялись, утратили боевой порыв…

Завал, в котором барахтались покалеченные кони и люди, рос и мешал остальным с ходу ударить по русским дружинам…

В то время, когда Кобяк послал свои отборнейшие полки в атаку, дружины киевских князей приблизились к Орели. Славута взял левее и пошёл вдоль реки в обход Кобяка, князь Рюрик поспешил сделать это справа, а великий князь Святослав повёл свою рать прямо к броду, на выручку Владимиру.

Однако прежде, чем перейти Орель, и Славуте, и Рюрику довелось встретиться с ханами Бараком и Ексной, которые, не найдя русских засадных стягов, так как те ещё с утра присоединились к Владимиру, бестолку рыскали по пойме в поисках противника.

Сторожа Славуты первой заметила орду Барака. Усталые половецкие воины, а их было около тысячи, медленно ехали вдоль Орели. Когда на ближайших холмах объявились русские воины, хан Барак, подумав, что перед ним всего засадный полк, решительно бросился в атаку, но очень поздно понял свою ошибку. На него со всех сторон мчались полки княжеских войск.

— Назад! — завопил он, первым разворачивая коня.

Но бежать было некуда.

Позади вязкое болото, глубокий разлив. Застигнутые в этой западне половцы заметались, как загнанные звери. Одни сдавались сразу, решив, что лучше полон, откуда рано или поздно можно выкупиться, чем верная смерть. Другие вместе с конями завязли в трясине, и киевляне хватали их и вытаскивали на сухое место, где связывали по десятку, чтобы не разбегались, третьи с отчаянием обречённых оборонялись. Таких рубили беспощадно.

Хан Барак, хлипкий, костлявый, желтолицый, не захотел умирать и, когда перед ним выросла грозная фигура киевского гридня Кузьмищи, бросил саблю наземь и скрестил перед собою руки — вяжи, мол. Кузьмище стянул его с коня.

— А-а, попалась птица-синица! Неужто хан? — и сорвал с шеи полонённого золотую цепочку с серебряной пластинкой, на которой был изображён трёхголовый дракон.

— Хан Барак, — кисло ощерился тот.

— Барак так Барак, — согласился Кузьмище и, достав из-за пояса прочную верёвку, связал хану руки…

Не прошло и часа, как от орды Барака не осталось и следа. Путь за Орель был свободен. Оставив сотню молодых гридней стеречь полон, Славута перевёл полк на противоположный берег реки и быстро двинулся на запад, откуда доносился шум битвы. Он торопился не без оснований, считая, что Владимир держится из последних сил.

Владимиру пришлось пережить горькие минуты. Разъярённый потерями и неожиданной задержкой, Кобяк сам повёл орду на русские лавы. Он удачно пробился сквозь завалы в предполье. За ним ринулись многочисленные половецкие отряды и крепко вцепились в переяславцев.

Бой закипел, заклокотал по всему полю. Скрежет мечей и сабель, конский топот, крики, брань и боевые клики воинов, стоны и вопли раненых и умирающих, треск копий — всё гудело и ревело, будто на это небольшое поле собрались туры со всей неоглядной степи.

Заметив, как под натиском Кобяка подались назад его воины, Владимир с двумя стягами поскакал туда и с ходу ударил половцам в левое крыло.

Рубился он яростно. Его сильный конь, выхоженный лучшими конюшими князя на переяславских полях, расталкивал грудью низкорослых половецких коней, и князь без устали рассекал своим длинным мечом деревянные шлемы степняков — только щепки, обагрённые кровью, летели.

Этот удар княжеских стягов на некоторое время остановил Кобяка, а русским воинам придал силы. Они закрыли прорыв и стойко сдерживали натиск половцев.

Солнце заметно начало клониться книзу, но жара не унималась. Железные кольчуги, шлемы и латы нагрелись так, что до них нельзя было дотронуться. Пот заливал глаза, едкая степная пыль забивала ноздри и рот, дышать становилось всё труднее. От жажды и усталости изнемогали кони.

Владимир хорошо понимал, что сдержать, а тем более откинуть Кобяка, как это он сделал утром, сейчас не удастся. Силы оказались явно не равны. На место погибших или раненых половцев прибывало вдвое больше. Что же делать? Никакая хитрость здесь уже не поможет. Оставалось одно — дороже продать жизнь…

И вот настал момент, когда русские воины постепенно начали подаваться назад и медленно отступать. В половецком войске поднялся радостный крик: степняки почувствовали, что до победы недалеко.

«Ну, началось, — с горечью подумал Владимир. — Достаточно нашим побежать, и всему конец!»

Он с тоской оглянулся назад, на пологий берег, который скоро станет полем позора, а возможно, и могилой для его полка, и вдруг увидел, как через брод переходит стяг за стягом русское войско. И над ним развевались червоно-золотистые знамёна князя Святослава.

Радостно забурлила кровь в жилах.

— Подмога! — громко, на всё поле закричал князь. — Братья, дружина! Подмога пришла! Киевские князья прибыли! Держимся!

Это было счастливое мгновение. Подмога и победа! Теперь не про поражение думать, не про полон, смерть и позор, а про победу, которая сверкала на остриях киевских копий!

Громовой крик надежды пронёсся над русским войском. А в половецком стане взвыли от ужаса: половцы тоже увидели, как через Орель переходят русские полки. Этот отчаянный крик знаменовал собой перелом в битве. Половцы тут же прекратили атаку, смешались, начали кое-где разворачивать коней. Никто не слушал выкриков ни Кобяка, ни других ханов, каждый понимал, что битва проиграна и что надо думать о своём спасении. Некоторые ханы ещё пытались заставить ордынцев идти вперёд, но неуверенность и страх поселились уже и в их сердцах.

Всеобщее бегство началось, когда полки Святослава развернулись лавами и пошли в наступление.

С одной стороны, русской, шли свежие конные отряды. Развевались на ветру княжеские стяги, играли рожки, блестело на солнце оружие воинов и начищенная сбруя коней. А главное — целый лес копий и сулиц колыхался над плотными рядами воинов. С другой стороны, половецкой, — завихрённая, расслоённая, разномастная орда, страшная как своим порывом, так и своим отчаянием. Всё там сейчас кружилось, клокотало, ревело. Задние ряды, не зная ещё, что к противнику прибыло большое подкрепление, напирали на передних, а те, охваченные ужасом, развернув коней, старались вырваться из этого огромного кипящего котла.

Наконец все бросились наутёк. Но, конечно же, убежать сразу все не могли. Кто-то был сам ранен, у кого-то — ранен конь. Задним вообще некуда было тронуться, и переяславцы, а затем и киевляне хватали их голыми руками, стаскивали с коней, связывали или просто оставляли под охраной младших гридней. Многих, которые пытались сопротивляться или бежать, порубили.

Орда мчалась очертя голову к холмам, откуда начала свой стремительный удар на урусов. Кобяк летел в этом вихре, проклиная всё на свете — и урусов, и ордынцев, и свою судьбу. Жаждал лишь одного — побыстрее вырваться из этого пекла.

Но вырваться уже не смог. Когда до спасения, как казалось, оставался один шаг, когда беглецы достигли гребня холмов, он вдруг увидел перед собой сплошную стену уруских дружин.

Его свита вмиг распалась, рассыпалась. Каждый избрал свой путь. Все кинулись от хана врассыпную. Кобяк остался один и, охваченный отчаянием, страхом и ненавистью, выхватил саблю и ища смерти помчался прямо на врагов.

Ему казалось, что летит он на тёмную стену. Но когда столкнулся с нею, то увидел перед собой лишь молодого воина.

— Проклятый урус, я убью тебя! — заревел хан, высоко поднимая саблю.

Ему страстно хотелось напоследок ощутить радость победы хотя бы над одним врагом. Пусть мгновенной, ничтожной для великого хана, но всё же победы! Захотелось ощутить, как сабля с хрустом входит в череп противника, увидеть, как тот выпускает из руки меч и, обливаясь кровью, падает навзничь на землю…

А потом пусть и конец!

Их кони столкнулись. Молодой урус не проявил страха. Поднял меч, а глазами пронзил, как копьями, и взгляд его был решительный, твёрдый.

Но хан справлялся не раз и не с такими!

— Ге-ех! — выдохнул он, нанося удар саблей.

Навстречу блеснул меч и встретил тот удар над головой в воздухе. Сабля звякнула и переломилась у самой рукояти. Кобяк оторопел. По горячей спине прокатился ледяной холод. Потянулся было к булаве, висящей сбоку на поясе, но шершавый аркан сдавил его шею, вырвал из седла, бросил на землю.

Всё — конец!..

Над ним склонилось юное лицо победителя. Сверкнуло острие меча.

Хан вздрогнул от ужаса.

— Не убивай! Получишь большой выкуп! Я — Кобяк! — хрипел хан с натугой, стараясь пальцами ослабить петлю на шее. — Кто ты?

Урус поднял его, поставил перед собой. Мимо них проносились всадники, звенело оружие, слышался храп коней. Русские воины преграждали половцам пути к отступлению.

— Меня зовут Жданом, — сказал юноша. — Я рад, что в мои руки попала такая важная особа, как сам хан Кобяк! Вот чего не ждал! Пошли к воеводе!

Не выпуская из рук аркана и повода ханского коня, Ждан повёл пленника к холму, где остановился со старшой дружиной боярин Славута. Боярин внимательно следил за тем, как развиваются события на поле боя.

— Вот, боярин, подарок великому князю Святославу, — сказал торжественно Ждан. — Сам хан Кобяк!

Сейчас Славута был совсем не похож на того доброго и покладистого старика, каким привык его видеть Ждан в Киеве. Теперь он суровый воин, прочно и ладно сидит на боевом коне. Он весь закован в железо. На нём серебристый шлем с кольчужной бармицей, закрывающей шею и плечи поверх просторной кольчуги с короткими рукавами до локтей. Из-под бровей, покраплённых сединой, внимательно смотрели ещё молодые васильковые глаза.

Славута оторвал взгляд от поля, где воины гонялись за половцами, забирая их в полон, и с любопытством посмотрел на пленённого.

— И вправду — Кобяк! Узнаю. Доводилось встречаться лет десять назад. Но тогда я был пленником у хана…

— Не помню, — глухо отозвался хан. — Кто ты?

Ну где же тебе помнить! Я подскажу тебе. Это было под Лубном на Войныхе, когда ты встретился с киевскими и черниговскими дружинами. Начало битвы оказалось для нас неудачным. Твой удар на черниговцев, где я был вместе с князем Святославом, откинул нас почти до Сулы. Подо мною убило коня, и твои воины захватили меня и привели к тебе. Как вот теперь тебя ко мне. Но не успели мы перекинуться и двумя словами, как наши так поднажали, что ты кинул и пленника и свою стражу — помчался что есть духу к Хоролу. Да так, что только пыль взвилась за тобой! Мне тогда посчастливилось: через несколько минут я вновь оказался у своих…

— Тебе действительно тогда повезло, — мрачно взглянул исподлобья Кобяк. — А то бы я не стоял сегодня перед тобой. Вай-пай!

— Но не надейся, что и тебе повезёт, как мне. Видишь, вылавливают твоих недобитков! — и Славута рукой провёл по горизонту, где затихал бой. — Некому вызволить своего хана! Закончился твой кровавый поход на Русь, не начинаясь!

Кобяк понурил голову, закусил губу. По тому, как зло поглядывал на победителей, можно было представить, какие страшные чувства бурлили в его душе и какой ненавистью наполнено его сердце.

Вскоре битва утихла совсем. Половцев преследовали в степи до самого вечера. В полон попало семь тысяч степняков и семнадцать ханов. Подобной победы над степняками русские князья не одерживали со времён Владимира Мономаха, то есть на протяжении последних шестидесяти лет.

…Заходило солнце. В его лучах над местом побоища опадала кровавого цвета пыль. На измученных лицах воинов цвели радостные, счастливые улыбки.

Святослав проезжал вдоль войска, останавливался перед каждым стягом и благодарил за ратный труд, за победу:

— Благодарю вас, сыны мои, благодарю вас, соколы! Велика сила половецкая, но вы её подсекли объединёнными усилиями многих княжеств наших. Ещё один такой удар, и я уверен — оставят нас в покое кочевники и никогда больше не посмеют нападать на нас, разорять и опустошать нашу землю, наши окраины! Честь вам, храбрые воины, а князьям — слава! Вечная память тем, кто полёг ныне в поле чужом за родную землю!

Перед полком переяславцев Святослав остановился, сошёл с коня, обнял князя Владимира и трижды поцеловал.

— Благодарю, княже, витязь храбрый! В сегодняшней победе твоих трудов ратных больше всех! Честь тебе великая и слава вечная, Владимир Глебович!

Владимир вспыхнул от радости. В глазах заблестели счастливые слезы. Похвала на людях всегда окрыляет, придаёт сил, и особенно, если воодушевляющие слова произнесены великим князем, за плечами которого не только шесть десятков лет, но и много битв и побед, если похвала произнесена не просто так, для красного словца где-то на пиру, а на бранном поле, когда ещё не остыли трупы поверженных на землю врагов…

Владимир склонил голову, молчал и только улыбался. А за его плечами гремели тысячи голосов, величая его:

— Слава князю Владимиру! Сла-а-а-ва-а!

А в Новгороде-Северском события развивались по-иному. Когда гонец привёз письмо, в котором Святослав приглашал северских князей принять участие в походе, Игорь созвал к себе на совет брата Всеволода, племянника Святослава и сына Владимира. Те прибыли не мешкая.

— Братья, что будем делать? Великие князья Святослав и Рюрик собирают поход на приднепровских половцев. Зазывают и нас…

— Как что делать — идти! — не долго думая, решительно ответил Всеволод и положил, утверждая весомость своих слов, тяжёлые кулаки на стол.

— Ну, это ещё нужно обдумать, — ответил на его слова Игорь. — Стоит ли нам бросать свою землю без охраны и забиваться на край света, аж до Днепра? А если наскочат донские половцы? Тогда кто спасёт наших жён, детей, ратаев[57], простой люд?

— Верно, нужно прежде подумать, — сказал рассудительно Святослав Рыльский, глядя на дядек грустными карими глазами. — А Ярослав Черниговский? Он идёт?

— Нет, — Игорь усмехнулся. — Гонец объяснил, что князь занедужил. Но мне кажется, это только для отвода глаз. А на деле Ярослав думает так же, как и я. Кто защитит наши княжества, если Кза или Кончак в это время нападут на них?

— Как же нам поступить? — спросил Всеволод. — Зазорно отсиживаться в затишье, когда другие воюют.

— А мы и не станем сидеть. Мы тоже пойдём в поход. Только не до Орели и Самары, а за Ворсклу…

— Моя дружина к походу готова! — первым откликнулся Святослав.

— Моя тоже! — прозвенел голос молодого Владимира Игоревича путивльского, ему в конце лета должно было исполниться четырнадцать лет. — Пять стягов ждут твоего слова, княже!

Игорь взглядом приголубил сына.

Мужает Владимир! Набирается сил и военного уменья! И так похож на мать, княгиню Ярославну. Голубые глаза под крутым лбом, по-детски нежные, пухлые губы, прямой нос с чуть заметной горбинкой, русый чуб… Голос уже начал ломаться, но и в нём тоже слышится музыка галичанского говора Ярославны.

— Славно, княже! — похвалил его отец. — Тогда, если князь Всеволод не против, и выступим не теряя времени.

— Я согласен, — сказал Всеволод.

Договорились дружину собрать небольшую: Игорь — тысячу воинов, остальные князья — по полтысячи. Идти всем без обоза, взять с собою в саквах пшена, сухарей и солонины лишь на десять дней. Это даст возможность быстрее достичь рубежей Половецкой земли, нанести неожиданный удар и так же быстро возвратиться назад…

За Мерлом, притоком Ворсклы, начиналась никем не заселённая земля. Ничейная. Буйные травы, бурьян да ковыли катили по необозримой равнине зелено-серебристые волны. Золотое солнце, вставая поутру на востоке, приветствовало русское войско ласковой улыбкой и продолжало дальше по небу свой извечный путь. В раскалённом воздухе стоял густой дух чабреца и полыни, тревожа сердца воинов близкой опасностью, подстерегающей их за синим горизонтом. Игорь с князьями и воеводами ехал впереди, не спуская глаз со сторожи, едва виднеющейся вдали. Зной изморил всех, говорить никому не хотелось. Каждый был углублён в свои мысли и воспоминания.

Игорь думал о полученном перед походом письме от тестя, галицкого князя Ярослава. Ярослав отвечал сухо. Нет, он не желает примирения с непокорным сыном Владимиром! У него есть другой сын, Олег, который и займёт после отца галицкий стол. А за Владимира Игорь пусть и не просит — ничего не выйдет…

Игорь печально взглянул на сына Владимира. Неужели и между ними когда-нибудь сможет вспыхнуть вражда? Неужели и его сыны перессорятся между собой и станут грызться, как собаки, за лучший город, за более богатую вотчину? Что за проклятье висит над родом Рюриков и тяготеет над ними вот уже двести лет, ещё со времён старого Владимира! Или это доля всех княжеских родов?

Ход его мыслей оказался прерван. Сторожа издали подавала условные знаки.

Игорь остановил войско.

Приближался гонец, кричал на ходу:

— Княже, княже! Половцы!

— Сколько их?

— Четыре или пять стягов — не больше. Идут нам навстречу.

— Без веж, без жён и детей?

— Одни воины, княже. И все хорошо вооружены.

— Так, сам Бог посылает их нам в руки, — тихо, про себя, произнёс Игорь, а потом спросил: — Они вас заметили?

— Нет, не заметили. Идут по долине.

Игорь переглянулся с князьями.

— Что станем делать, братья? Нападём?

— А если это только передовой полк, а за ним целая орда? — высказал сомнение Святослав.

— Ну и что? — воскликнул Всеволод. У него в предчувствии близкого боя начали вздрагивать ноздри. — Окружим! Молниеносно ударим, уничтожим и, пока подойдёт орда, быстро отступим! Такой удачный случай — уничтожить или захватить в полон полтысячи половцев — каждый день не приходит. К бою, друзья! К бою!

Все согласились с его мнением. Игорь тут же распорядился:

— Я бью в лоб. Князья Святослав и Владимир обходят левое крыло недруга, Всеволод — правое. Если ворог окажет сопротивление — порубить всех! А если нет — полонить! Ну и зададим им жару, братья!

Готовились недолго. Спустя несколько минут дружины разделились и каждая часть направилась своей дорогой.

Игоря, как всегда, сопровождали Рагуил и Янь с сотней отборных гридней. Рагуил ничем не отличался внешне от воинов, разве что солидностью. На нём были обычные, без украшений шлем и латы гридня, на левой руке — окованный жестью деревянный щит, в правой — меч. Седло и чепрак — тоже без украшений, и конь под ним не лучше, чем у других воинов. Зато Янь красовался посеребрёнными шлемом и шпорами, новой кольчугой, что не успела потемнеть, богатым седлом и ещё более богатой уздечкой, сверкающей бронзой и серебром. Резвый конь не уступил бы по красе и быстроте княжеским коням.

Он первым домчался до сторожи и из кустов глянул в долину, где медленно, совсем не подозревая лиха, приближался половецкий отряд.

Янь подал знак и князь, остановив дружину, подъехал к холму. Спешился, прикрыл себя веткой и долго смотрел вниз.

— Идут беспечно, — произнёс тихо. — И идут не на прогулку, а на баранжу[58]. И прямиком на Путивль… Думают, клятые, что никто не стережёт северскую окраину, а мы их тут мокрым рядном и накроем!

— Эх, и ударим разом! Аж перья полетят! — пристукнул кулаком по луке седла Янь. — Дозволь, княже, взять молодшую дружину да потешить сердце! Так и свербит десница!

И он сжал рукоять меча.

Игорь отрицательно помахал пальцем.

— Нападём всей дружиной. Со всех сторон и разом, чтоб ни один не выскользнул! Езжай к отцу, скажи — пусть ставит войско в боевой ряд и ждёт моего знака!

Янь ускакал. А Игорь осмотрел долину, не видно ли орды? Он знал, что самой орды, если она далеко, не увидит, но можно заметить пыль, поднятую тысячами конских копыт, а ещё раньше — стаю чёрного воронья в небе.

Однако ни орды, ни воронов не видно. Что ж, это к лучшему. Какой-то бестолковый хан-растяпа сам ведёт своё войско в западню.

Меж тем недруг приближался. Уже видны отдельные всадники. Разомлелый от жары хан дремлет на коне, его воины медленно плетутся за ним.

Игорь пересчитал: четыреста человек. Против его двух с половиной тысяч — горстка. Можно раздавить, как букашку. Но Игорю не хочется потерять ни одного своего воина, и он всю надежду возлагает на неожиданность нападения. Ошеломить степняков! Не дать опомниться! Захватить внезапно! Взять в полон! Чтобы сами сдались!

Мысли скачут, обгоняя друг друга. А время бежит, и половцы всё ближе и ближе.

Пора!

Игорь подаёт знак, и Рагуил с дружиной трогается. Игорь садится на коня, вынимает из ножен меч.

Во главе своих закованных в броню северян вылетает на вершину холма и пологим склоном мчится вниз. Вслед за ним ринулась вся дружина — тысяча опытных в ратном деле воинов, сотрясающих топотом боевых коней землю, а воздух — громом дюжих голосов.

Почти одновременно с обеих сторон долины появились дружины Всеволода, Святослава и Владимира.

Потрясённые, испуганные внезапностью появления русских дружин, половцы остановились, онемели. Затем послышался протяжный вой, перешедший в отчаянный вопль обречённых. Всадники враз развернули коней и обратились в бегство, не выпустив ни одной стрелы в сторону русов.

— Догоняй! Перехватывай их! — закричал во всё горло Игорь и пришпорил коня.

Рядом с ним мчался Янь. Глаза восторженно блестят, меч со свистом рассекает воздух, из-под шлема выбились густые русые кудри…

— Г-ех! — рубанул он отставшего от своих степняка. — Есть один!

И не остановился, не глянул на свою жертву, потому что заметил впереди себя красный кафтан хана.

Хан, который только что ехал впереди отряда, теперь остался позади. И хотя сильный, быстроногий конь вынес бы его из этого кипящего водоворота, он уже ничего сделать не мог. Бежать некуда, всюду перед глазами лишь сплошная пыль да сгорбленные спины ошалелых от страха ордынцев.

Янь быстро догнал его. Хан даже не достал саблю.

— Не убивай меня! Я хан Обовлы Костукович! Я выкуп дам! Только не убивай!

Янь сдержал взмах руки, схватил повод коня хана, одним ловким движением меча срезал с пояса ханскую саблю. Глазами поискал князя, чтобы похвалиться добычей. Но золотой шлем Игоря уже сверкал далеко впереди, в самой гуще половцев. Тогда Янь свернул в сторону и с половецким скакуном в поводу, на котором отяжелевший, словно куль мякины, хан Обовлы склонился к самой гриве коня, выбрался из безумной круговерти. Здесь он увидел, как сначала князь Всеволод, а потом Святослав и Владимир преградили беглецам выход из долины. Лишь не более десятка половцев вырвалось из окружения и умчалось без оглядки в степь.

Короткий бой вспыхнул, как жгут сухой соломы, и сразу угас.

Князья съехались счастливые, весёлые. Поздравляли друг друга с победой, обнимались, целовались.

— Вот это победа! — гремел раскатисто Всеволод, снимая шлем и рукавом шёлковой рубахи, что выбилась из-под кольчуги, вытирая потное лицо. — Я рад за племянника Владимира, он стал настоящим воином. Да и Святослав проявил себя храбрым витязем. Я вижу — княжеские мечи обагрены кровью ворогов! Это славно!

Он обнял юных князей сильными ручищами и прижал их к груди. Те счастливо улыбались.

К ним подъехал Янь. Подтолкнул к Игорю связанного пленника.

— Хан Обовлы, княже. Ехал на Путивльскую землю, чтобы пограбить: взять полон, скотину. Сам сознался… Что делать с ним, княже? Голову снять или выкуп взять?

Князья стояли перед ханом, молча смотрели на его согнутую в почтительном поклоне спину.

— Распрямись! — негромко приказал Игорь. — Ты же хан, а готов ползать, как червяк…

Тот поднялся. Однако подобострастная улыбка не сходила с его лица. В коричневых глазках затаился страх. Тихо спросил:

— Ты казнишь меня, княже?

— Если тебя в бою не зацепила стрела и не коснулся меч, то нет — живи! Твоё счастье, что встретили тебя с пустыми руками, когда только шёл на Русь. Но попадись ты мне с добычей, а руки твои были бы в крови наших людей, то, клянусь небом, я сам снёс бы твою голову! А так — живи! Заплатишь выкуп — отпущу на все четыре стороны!

— Благодарю, княже! — Обовлы поклонился. — Тогда отпусти одного пленённого, моего доверенного, чтобы я мог, не теряя времени, послать домой за деньгами… Во сколько оцениваешь мою голову?

— Думаю, больше ста гривен она не стоит.

— Сто гривен! — воскликнул поражённый хан. — Да весь мой род, если его ободрать, как липу, столько не наскребёт! Лучше руби голову!

Почувствовав себя в относительной безопасности, поняв, что смерть обошла его стороной, он осмелел и начал торговаться.

Но Игорь сурово отрезал:

— Знаю, что ты голодранец! И сто гривен для тебя слишком много. Но пятьдесят найдёшь! Это моё последнее слово!.. А доверенного можешь послать хоть сегодня…

Мать рвалась домой, на Сейм, и Ждан, только что прибыв с Поля в Киев, снова начал готовиться в дорогу. Теперь он стал богатеем: имел шесть половецких коней. Трёх оседлал для матери, Любавы и для себя, а на других нагрузил много всякого добра, на которое Славута и Самуил не поскупились жита и пшеницы, чтоб осенью было чем засеять нивку, ножей, серпов, сошников, топоров, сухарей, солонины.

Выступили в субботу, с восходом солнца. Ждан ехал домой со страхом. Боялся, что от их жилища ничего не осталось, кроме пепелища поросшего бурьяном, но ещё большее опасение вызывала возможность встречи с князем Игорем. Как-то он его встретит?

Мало ли что выпустил из темницы. Выпустил вопреки своему желанию, по просьбе княгини. А сам? Не схватит ли снова, не запрячет ли в ещё более мрачную клеть в Путивле?

Ни матери, ни Любаве об этих сомнениях не говорил. Зачем тревожить их сердца? Им, бедолагам, и так нелегко. Дорога трудная, непривычная верховая езда вконец измучила женщин. Любава-то молодая, выдюжит, а мать старенькая, едва в седле держится.

За дневной переход до Вербовки, оставив в стороне Путивль, Ждан свернул с дороги, облюбовал тихую долину с небольшим журчащим ручейком и свежей зелёной травой, отпустил поводья.

— Отдохнём здесь.

Мать наклонилась к луке седла, бессильно сползла с коня и сразу легла на постеленную Жданом кошму. Любава присела возле неё, сняла платок, рукавом вытерла пот с лица.

— Может водицы принести, мамочка?

— Принеси, доченька.

Тяжёлая дорога их сблизила. Не было ещё у них ни общего жилища, ни общего добра, что часто разъединяют не только невестку со свекровью, но и мать с дочкой. У них была только общая любовь к Ждану и желание видеть его счастливым. А такая любовь, если к ней не примешается слепая ревность, быстро сближает женщин — старую и молодую.

Пока Ждан стреноживал коней, Любава принесла из ручья холодной воды, нарезала хлеба и сала.

— Ешьте, мамочка, пейте. А неволю половецкую не вспоминайте.

Подошёл Ждан, присел возле них.

Мать приподнялась на руке, съела кусочек хлеба с салом, запила водой. На её утомлённом, осунувшемся лице появилось подобие горькой улыбки.

— Спасибо, доченька… А неволю до смерти не забыть, нет на свете ничего тяжелее, чем неволя на чужбине да у лютых ворогов, разве что смерть, голод или хвороба неизлечимая…

У Ждана от этих слов сжалось сердце. Ему, молодому, сильному было тяжело. А каково же ей? Потерять мужа, детей, кров…

Ну, теперь он никому не позволит обидеть мать. Построит хатку возле Сейма, вспашет кусок земли и засеет житом-пшеницей, разведёт скотину, птицу — и заживут они втроём тихо и любо…

Он жевал чёрствый хлеб с салом, а мечты уносили его в будущее, и оно казалось ему ясным и счастливым. Только бы всё сбылось!

Из раздумий его вывел приглушенный крик Любавы. Он поднял голову и глянул в ту сторону, куда указывали расширенные от ужаса глаза девушки. Там, на горе, где проходила дорога, на фоне синего неба темнели фигуры нескольких всадников.

— Половцы! — помертвелыми губами прошептала Любава.

Ждан вскочил на ноги, приложил руку козырьком над глазами. Нет, на половцев не похожи. Красные щиты за спинами, мечи на боку. Свои! Северяне!

Всадники тоже заметили их и начали спускаться в долину.

— Не бойтесь, это наши люди! — успокаивал женщин Ждан, хотя у самого сердце билось тревожно. Ведь он хорошо знал, что каждая встреча с незнакомыми людьми таила в себе опасность.

Незнакомцы быстро приближались. Ждан встрепенулся: впереди ехал Янь!

Янь тоже удивился не меньше.

— Ждан! Вот не думал! Откуда ты тут взялся?

— А ты?

— Ну, мы с князем Игорем малость потрепали половцев в степи и возвращаемся домой, — не без гордости ответил Янь. — Я сам своими руками хана Обовлы взял в полон!

— Вот как! Выходит, и князь Игорь ходил в поход?

— Ходил. С князьями Всеволодом, Святославом и Владимиром… А почему это тебя так удивляет?

— Да потому, что я тоже из похода. Был аж на Самаре с князьями…

Ему хотелось спросить, почему Игорь не присоединился к Святославу и Рюрику, но вовремя прикусил язык. Не его это дело. Пусть князья сами выясняют свои отношения. Его дело — молчать и ни единым словом не обмолвиться, что он полонил самого хана Кобяка.

— О! — воскликнул Янь. — Ты должен рассказать про тот поход князю! Вот и он сам сюда едет…

Из-за горы показалось войско. Стяг за стягом спускались в долину к ручью. Там воины поили коней и пускали их пастись.

Подъехали князья Игорь и Владимир.

Ждан смиренно поклонился.

Игорь окинул его быстрым взглядом, удивлённо поднял брови.

— Ты?

— Я, княже.

— А кто эти женщины? С тобою?

— Старшая — моя мать, которую я выручил из половецкой неволи, а младшая — это Любава… Из Глебова… Та самая девушка…

— А-а, — как-то неопределённо произнёс князь, будто не мог уразуметь, какое имеет отношение она к тому, что случилось в Глебове, хотя по его лицу было видно, он всё сразу вспомнил: и ссору с Владимиром Переяславским, и резню в Глебове, и дальнейшую историю со своим конюшим. Вспомнил и насупился.

Хитрый и наблюдательный Янь понял, почему наступила заминка в разговоре и поспешил на помощь:

— Ждан только что с Самары, с Орели, княже, ходил с князьями в поход на приднепровских половцев…

В глазах Игоря вспыхнула заинтересованность.

— Вот как! С чем же князья вернулись?

В душе Ждан поблагодарил Яня. Он облегчённо вздохнул и начал рассказывать про битвы на Орели, про победу и пленение Кобяка, многих ханов и значительной части войска.

Сначала по лицу Игоря промелькнула тень досады. Видимо, эта весть немало уязвила его. Теперь скромная победа за Мерлом над ханом Обовлы в сравнении с победой Святослава и Рюрика показалась ещё скромнее.

Однако он постарался прогнать эту неприятную мысль… Как бы там ни было, а всё войско Обовлы в полоне, вместе со своим ханом, и главное, половцам не удалось разорить и погубить северские села и хутора.

Когда Ждан закончил, Игорь гордо сказал:

— Победа князей велика, но мы тоже с победой! Не с пустыми руками домой возвращаемся!

— Я знаю, Янь уже успел поведать о твоей победе… Я поздравляю тебя, княже, и рад за всю нашу северщину, что на этот раз, благодаря твоей, княже, мудрости и храбрости, а также благодаря другим северским князьям и воинам, её миновала злая беда, — с чувством произнёс Ждан.

К Игорю вернулось хорошее настроение.

— Что же теперь собираешься делать? Куда путь держишь? Может, вернёшься ко мне? Мне всегда нужны смелые и испытанные люди.

Ждан мгновенно оценил великодушие князя. Это — прощение, и значило оно для него немало. Но глянув на сгорбленную фигуру матери и удручённый вид Любавы, ответил уклончиво:

— Княже, я благодарен тебе за доброту твою и при первой же возможности стану в ряды твоего войска. Но сейчас я не один. Мать рвётся в Вербовку… Неведомо, остался ли там кто после половецкого погрома… Но она хочет поселиться только там…

— Там есть люди, хотя и мало, — вмешался в разговор княжич Владимир. — Идите, селитесь! Я дозволяю… Это моя волость… И мне нужны поселенцы.

— Разумеется, идите селиться, — согласился Игорь, — земли вдоль Сейма обезлюдели, и нужно много сил, чтобы они стали снова обжитыми и богатыми…

На следующий день, когда солнце стояло почти над головой, путники переправились вброд через Сейм, поднялись на гору и остановились передохнуть.

Ждан одним взглядом окинул всю широкую долину, где когда-то стояло большое и красивое село. Вокруг такие знакомые с детства родные места! Поодаль за селом тёмный бор, куда летом и осенью он бегал собирать ягоды и грибы, а зимой ездил с отцом за дровами. Вот впереди узкий спуск с обрывистыми стенами, где в норах гнездились чернокрылые стрижи; на равнине раскинулись поля, теперь запущенные, поросшие бурьяном, вдоль берега реки — левады. И всюду вербы, вербы — ветвистые, густые, зелено-седоватые. Неспроста село назвали Вербовкой…

Ждан узнавал родное село и не мог узнать. Что же от него, бедного, осталось? Из земли торчали черные обугленные сохи[59]. Где когда-то стояли хаты, повети, риги, там теперь виднелись только груды золы, поросшие бурьяном огороды тоже позарастали, превратились в пустыри. И только кое-где под соломенными и камышовыми кровлями темнели маленькие, как грибы, клетушки, сооружённые наспех и неумело — лишь бы зиму перезимовать.

Он отыскал свой огород, левадой спускающийся к самому Сейму, и сам себе не поверил: на месте их хаты теперь стояла клетушка и над нею из обмазанной жёлтой глиной трубы вился в небо сизоватый дымок. За воротами опускал свой длинный нос колодезный журавль, а возле него белела мужская фигура…

Кто же там такие? Свои или чужие?

Ждан вдруг почувствовал, как онемели ноги. Хотел ударить под бока коня и не смог. Радость и тревога стиснули грудь. Глаза затуманились слезами.

— Мама, там у нас кто-то живёт! — воскликнул хрипло.

Мать тоже сквозь слезы мало что видела вдали.

— Кто это, сынок?

— Не знаю… Едем поскорей!

Они спустились с горы, миновали одну запустелую улицу, вторую и, охваченные надеждой и страхом, подъехали к своему родному двору. Вот перед ними чудом уцелевшие от пожара старые, сплетённые из лозы ворота. За воротами, возле поленницы дров, застыл с высоко поднятым топором мужчина в белой полотняной рубахе. Глаза его округлились от удивления и страха, а губы шепчут:

— Свят, свят, свят!.. Сгинь, пропади, нечистая сила! Чур тебя, чур!

Ждан мигом слетел с коня, кинулся к нему:

— Иван! Братик! Живой?!

Тот ошалел, опустил руки, изменился в лице. Ждана явно не узнавал.

— Кто ты?

— Да Ждан я, Ждан! И мать со мной! Из полона вернулась… А это Любава.

Во двор вступила мать. Вскрикнула глухо, схватилась за сердце, согнулась… Последние силы, что поддерживали её в пути к родному порогу, покинули её.

И тут у Ивана будто пелена с глаз спала. Откинул в сторону топор, рванулся навстречу.

— Ма-а-ма-а!

Она прильнула к нему, зарыдала. И он целовал её мокрые щеки, грубой жёсткой рукой гладил спутанные седеющие косы и шептал лишь одно слово:

— Мама, мама!

Ждан обнял их обоих. Неповоротливый, угловатый Иван кивнул ему всклокоченной головой, прижался плечом к его плечу, и так втроём стояли они: то плакали, то что-то говорили, хотя ни одно слово не доходило до их сознания, то замирали от счастья и боли.

За это время Любава ввела на подворье коней, а из клетушки на крик вышла чернявая молодица с младенцем на руках. За подол её юбки держался чумазый, с черными вихрами мальчонка, исподлобья поглядывал на незнакомых людей.

Иван опомнился первым.

— Мама, Ждан, вот мои… Это Варя… То есть Варвара… И детки — Жданко и Настуня…

Мать обняла невестку, поцеловала детей.

— Родненькие мои! Я такая счастливая!..

И она снова заплакала.

Варя начала её утешать:

— Не плачьте! Вы уже дома… Живите у нас… А Ждан поселится рядом… Не плачьте! Идёмте до хаты — пообедаете да и отдохнёте с дороги… Пойдёмте!

Сама, тоже плача, взяла свекровь за руку и, бережно поддерживая, повела в жилище. Любава пошла за ними.

А братья поспешили к коням. Напоили, стреножили и пустили на леваду пастись. Потом остановились на меже под старой развесистой грушей, усеянной мелкими жёлто-коричневыми плодами. Ждан сорвал одну грушку, кинул в рот.

— Какая вкусная!.. Не раз в неволе снилась мне наша груша. Не хата, не двор, а груша на меже с Лебедями, на которую мы детьми, помнишь, взбирались, как белки, и прятались там от отцовской взбучки… А просыпаясь думал: вернусь когда-нибудь домой, так поставлю под нею хату…

— Вот и ставь на лебедевском огороде, — сказал Иван, приглаживая растрёпанные волосы. — Из их рода никого не осталось… А мы гуртом поможем — я, мать, твоя жена…

Ждан усмехнулся.

— Ты про Любаву? Она не жена мне. Но весною мы поженимся…

— Жена или не жена — всё одно поможет.

— Поможет, — согласился Ждан. — Дня два отдохнём и начну из леса стволы возить. Чтобы к осени клетушку поставить.

— Не клетушку, а хату, — возразил Иван. — Хватит того, что у меня клетушка. Теперь тесно… Но нас было только двое — Варя да я. А ты не один — гуртом и поставим.

Они долго стояли в тени под грушей, вели тихий разговор, рассуждали, как выгоднее продать трёх коней Ждана и купить за них скотину, свиней, птицу, как возводить хату. Разговаривали бы и дальше, до самого вечера, но Варя позвала:

— Хватит вам, говоруны! Обедать пора!

В субботу, под вечер, князь Игорь с князьями и дружинниками прибыл в Путивль, вторую свою столицу, которую он очень любил. Посланные загодя гонцы сообщили о победе над ханом Обовлы — и над высокими путивльскими горами, над самим городом и зелёным Засемьем громко зазвучал с церковных звонниц торжественный благовест.

Княгиня Ефросиния Ярославна с детьми и юной княгиней Ольгой Глебовной, женой Всеволода, которая прибыла из Трубчевска, ждали победителей на площади, перед городскими воротами. Недалеко от княгини, но держась немного позади, стоял разительно похожий на Ярославну красивый мужчина лет тридцати трёх. Чёрная бархатная шапка с малиновым верхом оттеняла бледность его лба, из-под расстёгнутого кафтана, расшитого канителью, выглядывала блаватная рубаха, а на ногах — лёгкие жёлтые летние сапоги. Его левая рука лежала на позолоченной рукояти меча, а он сам, выпрямясь, напряжённо всматривался в обветренное, загорелое лицо Игоря, который, соскочив с коня, протянул вперёд руки и быстро приближался к княгине с детьми.

Игорь не замечал его, как не замечал и других, кто собрался здесь, кроме своей семьи.

— Ярославна! Княгиня! — сорвалось с его губ. — Ладонька моя!

Ефросиния метнулась на его зов и упала к нему на грудь.

— Княже мой!

Ни на кого не обращая внимания, Игорь поцеловал её мокрые от счастливых слез глаза, тугие, по-девичьи розовые щеки. Потом повернулся к сынам, каждого поднял перед собой, поцеловал, а доченьку, младшенькую, несколько раз подкинул высоко вверх, и та завизжала от удовольствия и радости.

Потом, пока Ярославна обнимала сына Владимира, а Ольга Глебовна — князя Всеволода, Игорь взглянул на нарядно одетого человека, что напряжённо и неотрывно смотрел на него. Воскликнул:

— Никак князь Владимир Ярославич! Брат мой! Какими, судьбами! — и обнял его. — Я рад приветствовать тебя, княже, на Северской земле! Мой дом — твой дом! Брат моей жены — всегда желанный гость!

Владимир вспыхнул от радости. Щеки его начали розоветь. Он крепко пожал Игорю руки, тоже обнял его.

— Благодарствую, княже, — произнёс растроганно, — благодарю брат мой! По правде говоря, не без страха я ехал сюда. Боялся, что слово грозного князя Ярослава, отца моего, уже и до тебя дошло, как догоняло меня всюду, где бы я ни появлялся, и ты отправишь меня на все четыре стороны…

Игорь нахмурился.

— Я не страшусь твоего отца, а моего тестя, Владимир… Хотя он и самый могущественный на Руси властитель, я его не боюсь… Тут, в своём княжестве, я хозяин, и ты можешь жить у меня столько, сколько тебе захочется! Вот тут, в Путивле, и живи! Город крепкий, край богатый, дичь в лесах не перевелась — забавляйся охотой, а нападут половцы — защищайся. Путивльцы — воины знатные!

— Благодарю тебя, Игорь. Я с радостью воспользуюсь твоим гостеприимством. Здесь и вправду красиво, как и у нас в Галиче, а главное, тихо, спокойно. Будет возможность и подумать, и почитать, и записать все, что видел, слышал, что пережил.

— Ты летописец, насколько я помню?

— Да! Я вырос среди книг и древних летописей…

— Здесь у тебя хватит времени и читать и писать… Так, Ярославна?

Ярославна глянула на Игоря благодарными счастливыми глазами.

— Да, ладо, мой! Владимир может гостить у нас до тех пор, пока наш отец не дозволит ему возвратиться в Галич… А теперь прошу всех в дом — к столу!

После вечери, на которой присутствовали, кроме князей, бояре, воеводы и лепшие[60] мужи, в гриднице остались только свои — Игорь и Ефросиния Ярославна с детьми, Всеволод с Ольгой Глебовной, Святослав Олегович, племянник Игоря, да Владимир Ярославич Галицкий. Ярославна встала, обвела взглядом длинный стол с пустой посудой после пира.

— Пойдёмте от этого беспорядка к нам в светлицу — посидим вместе по-семейному.

Все перешли в княжеский терем, в просторную комнату.

Здесь было чисто, прохладно, пахло воском от свечи, что потрескивала в бронзовом подсвечнике, и ладаном.

Игорь с Ярославной и дети сели по одну сторону стола, гости — по другую. Старший чашник внёс холодное пиво и хлебный квас, разлил по чашам…

Владимир Ярославич увидел гусли на столике возле окна — взял в руки.

— Позволите? — Посмотрел на Игоря и сестру.

— Просим, просим! — зашумели все.

Владимир прошёлся пальцами по струнам, вслушиваясь в их звучание, а потом тихо запел:

Его сильный, приятный голос заполнил собою всю светлицу, заворожил сердца всех, кто сидел за столом. Да и сам певец тоже был увлечён песней и звучанием струн — побледнел, прикрыл глаза и вслушивался в последний аккорд долго, пока он не угас в дальних уголках терема. Владимир — красивый, очень похожий на сестру, только черты его лица резче, мужественнее, а волосы более тёмные, почти каштановые.

— Бог мой, это песня Бояна, — прошептал изумлённо Игорь. — Её любит петь мой учитель Славута. Откуда ты её знаешь?

Владимир мягко улыбнулся.

Ну как же! Ведь я зять Святослава Всеволодовича, а Славута — его певец и друг, ученик Бояна. Я не раз слышал от него песни прославленного певца, которого мне уже не довелось увидеть живым. А Славута его знал и многое от него перенял. Больше того, во время нашей свадьбы с Болеславой, покойной моей женой, дочкой Святослава Всеволодовича, он подарил мне переписанные им собственной рукой песни Бояна. Потому и не удивительно, что я многие из них знаю на память.

— Но странно, что ты, князь, сам стал певцом, — вставил своё слово Всеволод. — Я не припомню случая, чтобы такое когда-нибудь произошло в роду Рюриковичей.

— Ну, почему же, ладо мой? — поправила его Ольга Глебовна. — Говорят, князь Ярослав Мудрый, предок наш, и песни пел, и на гуслях знатно играл, и летописи писал. А Владимир Мономах — тоже… Так почему мой двоюродный брат Владимир не может быть певцом? Зачем ты говоришь ему неладное?

Она возразила мужу, но с такой доброй, обезоруживающей улыбкой и посмотрела таким любящим взглядом, припав при этом к нему и поцеловав его малиновыми губами в плечо, что он только развёл руками и погладил её по пушистой косе.

— Но, любимая моя, я не в укор князю Владимиру сказал это, а просто удивился, как он хорошо поёт, — немного смутился Всеволод, явно стараясь смягчить своё необдуманное слово.

Все засмеялись, зная, как сильно он влюблён в свою красавицу-жену и как она умело верховодит им. Они были прекрасной парой: высокий, стройный, плечистый, грозный, вспыльчивый князь и маленькая, красивая, ласковая, как котёнок, княгиня Ольга. И вот этот великан, яростный во гневе и в бою, как тур, неизменно пасовал перед своею жёнушкой, которая очаровательной улыбкой и нежным поцелуем усмиряла самый буйный его гнев и всегда настаивала на своём. И сейчас он оправдывался перед нею, как ребёнок.

Удивлённый князь Владимир Ярославич даже вступился за него:

— Сестрёнка, с чего ты взяла? Князь Всеволод, конечно, и мыслях не имел меня обидеть. Разве умение играть и петь может чем-то унизить кого-нибудь, даже князя? Мой отец, князь Ярослав, и играет, и поёт, доброго ему здравия! А дед Владимир, царство ему небесное, просто влюблён был в песни и музыку, как и в рукописи. Должно и я перенял от него в наследство эту любовь… Если отнять у меня песню, книгу или рукопись — значит вынуть душу из тела, отнять жизнь.

— Как интересно! Так вот ты оказывается какой, братец! — воскликнула Ольга. — Вся Русь тебя знает! Вся Русь про тебя говорит! А мы, твои ближайшие родичи, узнаём тебя последними да и то от посторонних людей. Расскажи, пожалуйста, про себя да про твоё житье, Владимир! Прошу тебя и все мы просим! Ну же!

Под бурным натиском княгини, своей двоюродной сестры, Владимир Ярославич почувствовал, что тоже пришёл в замешательство, но отказать ей был не в состоянии. Он обескураженно обвёл взглядом присутствующих. Но все, даже Ярославна, поддержали Ольгу:

— Просим, просим, княже! Расскажи!

Владимир грустно улыбнулся. В его печальных глазах сквозила глубокая тоска.

Он искательно взглянул на Игоря, словно просил, чтобы тот избавил его от такой тяжёлой обязанности, но Игорь одобрительно кивнул, а вслух добавил:

— Просим, брат. Тут все свои, все тебя любят и сочувствуют тебе. Поделись с нами твоими бедами — и мы их возьмём в свои сердца. Тебе же станет легче.

Владимир вздохнул.

— Может и так. Тогда слушайте.

Я имел счастье и несчастье — а почему так, узнаете позже — родиться в семье могущественнейшего на Руси галицкого князя Ярослава Владимировича, прозванного за знания многих языков Осмомыслом. Я, как и все мы, прямой потомок Рюрика, Святослава, Владимира Красное Солнышко, Ярослава Мудрого. Далее мой род идёт от Ярослава Старого через его сына Владимира до галицкого Ростислава, который стал князем Тмутороканским. Там, в Тмуторокане, он был отравлен подосланными из Византии убийцами. Значит, Тмуторокань — тоже моя вотчина!.. Теперь эти земли стали половецкими — богатые и привольные земли над синими морями. Та земля мне незнаема. Я её никогда не видел, но слышал рассказы о ней, о её красе, и в сердце моём с малых лет жила мечта отыскать когда-нибудь путь в неведомый город Тмуторокань. Там какое-то время княжил и мой прадед Володар Ростиславич, но вынужден был — под натиском своих братьев-князей и половцев — оставить эти земли и перебраться в Перемышль, что тоже принадлежал ему. Его сын, а мой дед Владимир, или Владимирко, как его чаще называли и в семье, и в народе благодаря разуму и силе, ещё в далёком от нас 1141 году объединил все галицкие земли, которые с тех пор под его рукой протянулись от Сяна до Дуная и тёплого греческого моря, где когда-то жило родственное нам племя тиверцев, а ещё раньше — германское племя готов, вышедшее с берегов холодного Балтийского моря, того самого, что ранее называлось просто Болотом. Мой отец унаследовал эти земли. Выполняя отцову волю, я не раз спускался по Днестру вниз, до тех мест, которые воспеты готским хронистом, католическим епископом Йорданом в написанной им на латыни хронике «О похождениях и истории готов». Это были счастливые молодые годы моей жизни. Окружённый учёными мужами, обучавшими меня и летописной премудрости, и чужим языкам — греческому, латинскому, угорскому, польскому. Обучали также одни — военному делу, другие — музыке, пению. Я много путешествовал по прекрасной Галицкой земле, воочию видел то, о чём читал в наших летописях, в ромейских хрониках Прокопия, Феофилакта Симокатты, Менандра и в более поздних хрониках Восточного и Западного Рима. Я ходил тропою императора Траяна, по которой ромейские легионы шли из далёкой Италики защищать Дакию от готов и других чужих племён, что нападали с Поля на империю. Взбирался на высокие оборонные валы между Днестром и Дунаем, ночевал на песчаной косе, отделяющей Днестровское устье от моря, и там, под луной, под ласковый шёпот морских волн, мне чудились голоса прекрасных готских дев, поющих на берегу синего моря.

Я не был обделён, повторяю, счастьем с малых лет: целыми днями я просиживал в большой библиотеке, где хранились книги и рукописи моего весьма учёного деда Владимира. И не только читал, но и сам, когда подрос, начал писать — записывать разные интересные бывальщины из жизни Галицкого княжества, его князей и бояр, попов и смердов. Со временем я понял, что получается настоящая летопись и, переписав давние, ещё детские записи заново в толстую книгу, уже осознанно начал заносить в неё наиболее важные события галицкой жизни.

Но не долго длилось моё счастье.

В нашей семье было четверо детей: я — старший, на полтора года младше меня — сестра Анна[61], потом — Ефросиния, которую мы теперь с лёгкой руки Игоря зовём Ярославной, и самая младшая — Вышеслава. Её отдали замуж за князя великопольского и калишского Одона, и она с той поры — отрезанная ветвь нашего рода.

Анну, почти ровесницу мне, неизменную участницу моих детских игр и забав, я очень любил. Но отец рано разлучил нас. Ей ещё не исполнилось и восьми лет, как её отправили на воспитание и учение в Угорщину, обручив с наследником угорского престола. Эта разлука явилась для меня первым тяжёлым ударом судьбы: отъезд Анны опустошил моё сердце, и я ещё тогда ощутил, как больно терять близких людей. А теперь я почти всех их потерял, кроме Ярославны. Так можете себе представить, какой радостью для меня было возвращение любимой сестрёнки домой — угорский король вдруг передумал женить на ней своего сына. В то время ей исполнилось уже двенадцать лет и наша дружба продолжалась почти два счастливых года. Потом её выдали замуж за Мстислава Ростиславича в Белгород, а меня женили на Болеславе, дочке черниговского князя Святослава Всеволодовича, теперешнего великого князя киевского.

Вы, старшие, помните эту свадьбу в Чернигове. Мне исполнилось тогда пятнадцать лет, Болеславе чуть больше четырнадцати. Она — красивая девушка, и хотя этот брак был династический, как принято между князьями, королями и императорами, мы скоро понравились друг другу, а со временем полюбили. После свадьбы мы, молодые, долгое время гостили в Чернигове, и там я сблизился с тестем и тёщей — князем Святославом и княгиней Марией Васильковной. Они полюбили меня, как сына, и я отвечал им тем же чувством. В наших беседах мы всё больше и лучше узнавали друг друга, читали летописи, вместе со Славутой пели песни, ездили на соколиные охоты, а вечерами, когда за столом собиралась вся семья, князь и княгиня рассказывали про других князей — нынешних и давних, про военные походы и сечи. Нередко вспоминали Бояна, достославного и непревзойдённого певца, чьи песни и былины живут и поныне. Тогда же мать князя Святослава купила у наследников Бояна его землю за семьсот гривен.

Воспоминания о том чудесном времени и сейчас согревают моё сердце. Князь Святослав, испытанный воин и здравомыслящий муж, был несколько сдержан в своих чувствах, а Мария Васильковна, женским сердцем поняв нашу с Болеславой искреннюю любовь, стала для меня второй матерью. Она много рассказывала нам о своём детстве, проведённом в Полоцке, о прадеде, князе-ворожее Всеславе, о юном брате Изяславе, что опечалил на всю жизнь её сердце, когда погиб в бою с литвою. Объединяло нас и то, что в её жилах, как и в моих, течёт какая-то частица крови греческих императоров.

Рассказываю вам про это для того, чтобы вы поняли, почему и до сих пор, несмотря на раннюю смерть Болеславы, тесть и тёща относятся ко мне с приязнью, хотя тоже, как и другие князья, боятся прогневить моего отца Ярослава.

Ох, Болеслава, Болеслава! Как рано ты ушла от меня вместе с нашим маленьким сыночком! Как осиротила меня и навсегда унесла с собою радость из моего сердца!

Это страшное горе случилось в конце того же года, что так радостно начался для нас. После родов, подарив мне сыночка, Болеслава начала поправляться, расцветать, наливаться материнским счастьем, женской красою и силой. Я, молодой отец, был счастлив, не мог нарадоваться своим первенцем и красавицей-женой, ухаживал за ними, не отходя ни на шаг в те минуты, когда Болеслава купала малютку, кормила и, укладывая спать, напевала ему колыбельные песни.

Но тут Бог позавидовал нашему счастью. В Галиче начался мор, что у латинян зовётся тифусом. Одной из первых заболела Болеслава, а за нею и сынок. Они пылали оба, как в огне, страдали от боли в животе и вскоре навеки угасли.

Тот злосчастный год — 1166-й — принёс в нашу семью ещё одно несчастье — Ярославна об этом знает, пожалуй, лучше, чем я…

Наша мать, княгиня Ольга Юрьевна, дочь Юрия Долгорукого, вышла замуж за отца не по любви: их поженили отцы, видя в этом взаимную выгоду. Так было и доныне часто бывает в княжеских семьях. Но иногда такие династические браки становятся счастливыми — между молодыми разгорается пылкая любовь, продолжающаяся всю жизнь. Вот как у Святослава Всеволодовича и Марии Васильковны или у Игоря с Ярославной. У меня с Болеславой, пожалуй, так же было бы. Но случается и наоборот — на всю жизнь остаётся холодность, неприязнь, переходящая во вражду. Так произошло и с нашими родителями. Прожили они вместе полтора десятка лет, родили сына и трёх дочек, а любви так и не знали. Моя мать, женщина гордая и независимая, была очень несчастлива: плакала, тосковала, всю свою любовь отдавала нам, детям, ради нас покорялась мужу, терпела оскорбления, надеясь на лучшее, Но оно так и не настало. Отец, князь Ярослав, открыто обижал её, оскорблял, во гневе даже руку мог на неё поднять, а со временем влюбился в боярышню, дочь боярина Чагры Настасию, прижил с нею незаконного сына Олега. А когда привёл её на Гору, в княжий терем, ни матери, ни мне совсем житья не стало. Всё в семье клокотало, как в кипящем котле. Лишь предстоящая свадьба сестры Ефросинии с князем Игорем, что состоялась в начале 1170 года, сдерживала окончательный разрыв, хотя отец не раз угрожал отдать мать в монастырь, а меня — за то, что вставал на её защиту — выгнать из дома. Отгуляли свадьбу шумно — и в Галиче, и здесь у вас, на Северщине. Эти дни для меня были самыми светлыми. Я пожил тогда некоторое время спокойно у вас, а потом — у тестя и тёщи в Чернигове, они от меня не отреклись и всё ещё считали своим зятем. А когда вернулся в Галич, то снова попал в семейное пекло: там уже верховодила Настаська, всё прибрав к рукам. Матери не стало места в хоромах, и она перебралась к воеводе Костянтину Сирославичу, который из жалости дал ей приют у себя. Я тоже поселился с нею.

Такое немыслимое положение продолжалось ещё лето и зиму, а когда отец, воспылав гневом, объявил, что Ольга ему не мила и он пострижёт её в монахини, мать сбежала из Галича в ляхи, к Казимиру Справедливому, князю сандомирскому, женатому на родной сестре зятя матери — Мстислава Ростиславича Хороброго — Елене Ростиславне. Вместе с матерью, опасаясь отцова гнева, бежал и я. С нами ушли в Польшу наши доброжелатели — воевода Костянтин и многие близкие нам по духу воеводы. Там жили мы в городе Вислице восемь месяцев. Я направил послов к владимиро-волынскому князю Святославу Мстиславичу с просьбой, чтобы дал нам для прокорма город Нервен, поскольку горько жить в гостях. Святослав дал мне этот город. Но по дороге туда я получил весть от тайного моего друга, служителя у князя Святополка и от других галицких бояр, сочувственно относящихся к нам с матерью, чтобы мы возвращались в Галич, так как всё там изменилось. Восставшие галичане схватили князя Ярослава и заставили его целовать крест, что будет в согласии жить с законной женой — княгиней Ольгой, малолетнего Олега Настасьича сослали в далёкий город, а саму Настаську прилюдно сожгли в Галиче на костре как ведьму.

Мы возвратились домой. Отец действительно поцеловал крест — теперь перед матерью, что согласен жить с нею по закону, а меня даже допустил в свою библиотеку, по которой я давно тосковал.

Наступили короткие ясные дни. Я снова много читал, писал, охотился, ездил по всей галицкой земле — даже на море и на Дунай. Отец несколько раз говорил о том, чтобы я снова женился и даже стал подыскивать невесту. Но я твёрдо отказался от нового брака: потому что, как вы знаете, полюбил одну славную вдовицу-попадью, и она родила мне сына Василька. Но моё счастье вновь омрачилось ссорами между отцом и матерью, а затем между мною и отцом. Нелюбовь к матери он перенёс на меня: объявил, что после его смерти галицкий стол, по праву принадлежащий мне, перейдёт к Олегу Настасьичу. Каково было мне слышать это? Как пережить? Я просил отца выделить мне какую-нибудь волость для прокорма, ведь теперь у меня на руках была семья — жена и сын, и мы ждали ещё одного ребёнка. Отец всё завещал Олегу, а мне отказался выделить из своей необъятной земли хотя бы маленький клочок, где я мог бы стать хозяином. Что мне оставалось делать? Я решил действовать. Чтобы получить для себя и матери хоть какое-нибудь прибежище, я поехал в Луцк к князю Ярославу Изяславичу, и он, имея немалую воинскую силу, собрался было добыть мне волость. Но отец, заплатив полякам три тысячи гривен серебра, чтобы они напали на Волынь, заставил князя Ярослава отказаться от помощи мне. Изгнанные отцом, мы с матерью пытались найти приют у князя дорогобужского Ингвара Ярославича, но и он, опасаясь мести галицкого князя, не позволил нам поселиться у него. Тогда мы поехали, на этот раз одни, без верных друзей и охраны, в Торцк, на Рось, где жили черные клобуки, к брату матери Михалку Юрьевичу. Однако вы, братья, сами знаете, как горек хлеб князей-изгоев. «Ты хотя и брат мой, но хлеб ешь свой» — правдива древняя присказка. Смысл её я хорошо почувствовал на себе. К тому же я скучал по жене, которая вот-вот должна была родить, и по полуторагодовалому Васильку, он уже начал ходить. Единственной отрадой мне в Торцке оставалась дружба с черными клобуками, живущими по рекам Горохуватце и Роси, выезде с ними в степь на соколиную охоту. От них я научился немного половецкому языку, их обычаям.

Недолго, всего лишь весну и половину лета пробыли мы с матерью в Торцке. Дошла и сюда отцовская угроза. И мой вуй Михалко, так как не имел воинской силы и тоже боялся князя галицкого, скрепя сердце сказал нам, чтобы мы подыскали себе другой кров. Я послал гонца в Чернигов к Святославу Всеволодовичу и Марии Васильковне, и они пригласили нас к себе. Ехали мы туда через всю Киевскую землю с тяжёлым сердцем. Как без Болеславы переступать порог их терема и пользоваться их гостеприимством? Каково мне было смотреть на душевные муки моей матери? Утратив княжеские почести, достаток, ей приходилось бедной просительницей побираться по могущественным родичам.

Переезжая через речку Стугну, я с болью вспомнил другую мать другого княжича — княгиню Анну и её молодого сына Ростислава, которому, как и мне тогда, было двадцать два года.

Из летописи я знал, что в 1093 году половцы напали на Торцк и окружили его. Против них в мае месяце выступил киевский князь Святополк с братьями Владимиром Мономахом и Ростиславом Всеволодовичем. Битва произошла 26 мая, на Вознесение, за Стугной. Сначала половцы разгромили и обратили в бегство Святополка, а потом и Владимира Мономаха. Владимир с Ростиславом кинулись в Стугну, разлившуюся после дождей. Хотя плыли они рядом, однако Владимир не заметил, как половецкая стрела попала брату в голову. И начал Ростислав тонуть. Владимир бросился на помощь, едва сам не утонул, но так и не сумел спасти младшего брата. Перебрался за Днепр с небольшой дружиной и опечаленный пошёл он к своему Чернигову. А позднее нашли тело Ростислава, привезли в Киев и похоронили в церкви Святой Софии возле отца его Всеволода. И горько плакала по нему мать его, и все люди плакали по нему сильно, юность его жалея.

Долго стоял я над тёмными берегами Стугны и думал о судьбе, что погубила тут юного князя Ростислава. Невольно задумался и о том, что несёт она мне и моей матери? Что ожидает нас впереди?

Мы счастливо добрались до Чернигова. Нас приняли с радостью. И несколько месяцев, до октября, мы жили там, окружённые вниманием и достатком. Более всех заботилась о нас княгиня Мария Васильковна. Долгие разговоры с ней скрашивали нашу жизнь изгнанников. Здесь из её рассказов я ещё глубже узнал полоцкую ветвь Рюриковичей, не предполагая, разумеется, что через несколько лет придётся прокладывать свой путь через их земли, а у некоторых из них просить приюта.

К сожалению и в Чернигове, где нам жилось хорошо, мы долго не задержались. Ранней весной того года — Игорь Святославич это хорошо знает, так как сам участвовал в тех событиях, — началась между князьями упорная борьба за Киев. Ввязался в неё и Святослав Всеволодович.

Началось с того, что в марте месяце Ростиславичи во главе с Рюриком внезапно ночью напали на Киев и захватили в полон великого князя киевского Всеволода Юрьевича, брата моей матери и моего вуйка. Уже летом, когда мы прибыли в Чернигов, они собирали войско для похода на Торцк, чтобы захватить Михалка Юрьевича. Но в дело вмешался Святослав Всеволодович. Получив грозное письмо от моего отца, чтобы отправил княгиню Ольгу и меня в Галич, он задумался. Что делать? До этого времени он состоял в союзе с сынами Юрия Долгорукого — Андреем, сидевшем в Суздале, Всеволодом и Михалком. После того, как Всеволод утратил киевский стол и сидел у Рюрика в темнице, Святославу Всеволодовичу стало не выгодно поддерживать дружбу с Юрьевичами, и он переметнулся на сторону Рюрика, которым стал великим князем. Мы с матерью и её братьями стали разменной монетой в этой борьбе Святослава с Рюриком. К тому же и Рюрик получил от моего отца письмо из Галича, чтобы не давал нам пристанища и отправил назад.

Узел затянулся так туго, что не было никакой надежды развязать его.

Святослав шёл на согласие с Рюриком, но требовал отпустить его бывших союзников — Всеволода Юрьевича и Ярополка Ростиславича, а также прекратить поход на Михалка Юрьевича. Он был с нами откровенен, и мать просила его заступиться за братьев. Со своей стороны Рюрик, опасаясь гнева Ярослава Галицкого, настаивал, чтобы Святослав возвратил нас в Галич, и тогда он отпустит-де на волю пленённых князей и не станет нападать на Торцк.

Что оставалось делать? Оперся Рюрик, оперся Святослав, так как не хотел выдавать нас на расправу свату, моему отцу. Горой за нас стала и княгиня Мария Васильковна. Она настаивала на том, чтобы не выдавать сваху и зятя.

Теперь всё зависело от нас с матерью. Прежде всего от меня. Я долго раздумывал, всё взвешивал и пришёл к мысли, что мне нужно отдаться в руки Рюрика, чтобы он отослал меня в Галич. Матери возвращаться туда никак нельзя: отец обязательно сошлёт её в монастырь, думал я. А мне, ну что он сделает? Убьёт? Нет. Накричит? Я привык к его грубости. Зато я снова буду с любимой женой, ожидающей второго ребёнка, и с маленьким Васильком, по которому я очень скучал.

Мать не хотела и слушать о таком решении, но Святослав сразу согласился на это и убедил мать, что поступить так будет самым правильным.

Мы попрощались с матерью (никак не думал я тогда, что вижу её в последний раз), и вечером следующего дня вместе со Святославом я прибыл в Киев. Рюрик после недолгих колебаний отдал Святославу пленных князей, и тот сразу же отбыл с ними в Чернигов, а оттуда отправил их вместе с матерью в Суздаль. А мне пришлось под присмотром кметов[62] Рюрика держать путь в Галич. Так завершился ещё один круг моей несчастливой, зато богатой на приключения жизни.

Отец встретил меня сдержанно, холодно, даже строго, но без брани. Его поразило то, что не вернулась мать и он стал соломенным вдовцом. Я остался в Галиче, ездил, как и раньше, по его велению по всей Галицкой земле, выполняя поручения, охотился, пел в церковном хоре, но больше времени отдавал чтению, много писал.

Жил я не на Горе, в замке, а в весёлой хатке моей жёнушки, которая к этому времени подарила мне второго сына. Родив его в моё отсутствие, она назвала его моим именем.

Я был счастлив. Хотя и не законная, но любимая жена, маленькие сыночки, рукописные книги, какие я приносил из отцовой библиотеки, гусли, с которыми я не разлучался никогда, как и с моей летописью (которую и ныне привёз в Путивль), — всё это скрашивало мои дни.

Так прожил я девять лет. Девять лет счастья и несчастья, радостей и грусти, надежды и глубокого отчаяния. Отец и в этот раз на все мои просьбы, мольбы и требования выделить мне волость, чтобы я мог с семьёю жить отдельно и обеспеченно, отвечал отказом. Почему? Подрастал Олег Настасьич, которого он любил безмерно и которому завещал всё своё княжество. Олег был слабосильным, немощным, часто болел, но тем больше дорожил им отец. А я — нелюбимый сын. Меня ждала судьба князя-изгоя, как моего двоюродного брата Ивана Берладника. Поэтому между отцом и мною нередко возникали споры, перебранки. А когда осенью позапрошлого года до Галича дошла весть о преждевременной смерти моей дорогой, но несчастной матери, я в сердцах высказал отцу все, что наболело на душе. Я прямо сказал, что он виноват в смерти матери, что это он укоротил её век.

Мне, пожалуй, не стоило говорить ему так, хотя это и была сущая правда. Видели бы вы, какой злобой вспыхнули глаза отца. «Негодяй! — закричал он, вскочив со скамьи и стукнув посохом об пол. — Прочь из Галича! Не желаю тебя видеть! Ты никогда не любил и не любишь меня! Ненавидишь своего брата Олега! Думаешь только про волость! Ждёшь моей смерти, чтобы захватить всё княжество! Прочь! А не то посажу в поруб[63] — там и сгниёшь! Эй, люди!..»

Гнев обезобразил его лицо. Я знал, что отец в таком состоянии способен на все, и не стал испытывать судьбу — мгновенно покинул Гору, поспешно попрощался с женой и детьми, взял самое необходимое в дорогу и выехал из Галича. Но куда? Лишь бы подальше!

На этот раз я решил искать защиты и спасения не на Волыни, не в Польской, Киевской или Черниговской землях, где уже побывал, а в Турове, на Припяти, у Святополка Юрьевича. Но угрозы Ярослава Галицкого долетели и в тот глухой край, и Святополк посоветовал мне искать приют в Смоленске, у Давида Ростиславича. Дорога туда не близка — через Слуцк, Дудутки[64], Минск, Друцк и Ршу[65]. Преодолел я её сравнительно легко, так как Святополк дал мне крытые сани, резвых коней и провожатых, снабдив также харчами и тёплой одеждой. В начале весны я уже приехал в Смоленск к Давиду, деверю моей сестры Анны, брату её покойного мужа Мстислава. Но недолго мне пришлось пробыть у него. Не знаю, любил ли Давид кого-нибудь в жизни, кроме себя. Мне показалось, что нет. Робкий на поле боя, он и дома был труслив. Узнав, какая причина привела меня в смоленскую землю, он не на шутку перепугался и начал уговаривать меня перебраться к моему вую — Всеволоду Юрьевичу, во Владимир. К нему я отправился бы сразу, но весна и поздний паводок задержали меня у Давида, и только в начале июня прошлого года я добрался до Владимира, а затем и до Суздаля.

Мой дядька по матери Всеволод младше меня на три года. Мы с ним сразу поладили. Принял он меня, как родного, тем более, что получил волю в обмен на мою неволю. А что ещё, кроме доброго отношения, нужно князю-изгою? Тёплый угол, харчи да тёплое слово. Всё это я у Всеволода имел. Не имел лишь душевного покоя. Мать покоится в усыпальнице в церкви Богородицы Златоверхой — я ходил к ней каждую неделю, но не мог же поведать ей о всех моих бедах, излить всё своё поре. А если бы и поведал, припав к каменной надгробной плите, то она не услыхала бы меня, не смогла бы ни утешить, ни что-либо посоветовать.

Не было рядом со мной и тех, кого я любил больше всех — жены моей и сыновей моих маленьких, по которым скучал неимоверно. Не было такого утра, когда бы я, вставая с восходом солнца, мысленно не обращался бы к ним в далёкий и родной, хотя и не мой Галич, не посылал бы им своего благословения.

Не было это время лёгким для меня, хотя, повторю, вуйко Всеволод не забыл, кому благодарен за своё вызволение из киевского полона. Он делал все, только бы скрасить мою жизнь в чужом краю. Хотя я и тосковал по Галичу, по своим родным соколятам, по любимой ладоньке, но всё же как-то жилось. Однако одна беда не ходит, а и другую за собой водит. Этой весной во Владимире случилось страшное лихо, которое перевернуло не только моё беглеца-изгоя существование, но и жизнь князя Всеволода, а вместе с ним и всех владимирцев. Вспыхнул огромный пожар, выгорел весь город: княжеские терема, боярские хоромы, деревянные церкви и дома горожан. Все в один день остались безо всего — без жилья, без одежды, без всяких припасов. Князь со своим двором перебрался в Суздаль, духовенство нашло прибежище в суздальских церквах да ближайших монастырях, бояре — в вотчинах, а простолюдины кое-как вырыли себе землянки и начали по велению князя возводить новый город.

А что же было делать мне? Обременять своим присутствием Всеволода? После того, как сгорела над могилой нашей праведницы-матери церковь Богородицы Златоверхой, там меня уже ничто не задерживало. Я поблагодарил Всеволода за хлеб-соль и отправился в далёкую дорогу. Единственным родным человеком, кто мог бы и имел возможность приютить меня, оставалась теперь Ефросиния. Вот поэтому к тебе, сестрёнка, и к тебе, Игорь, прибыл ныне. Сможете принять — поблагодарю, не сможете — сердца на вас держать не буду: мир широк, где-нибудь приклоню голову… Поеду к двоюродному брату Владимиру Глебовичу в Переяславль. Это самая последняя моя надежда — может, он примет…

Горестным был рассказ князя Владимира. И хотя он пытался бодриться и не показывать, как ему тяжело на душе, однако в каждом его слове таились отчаяние и глубокая скорбь.

Владимир вздохнул и опустил голову, покрытую тёмными густыми, слегка волнистыми волосами, спадавшими почти до плеч.

Пока он рассказывал, Ярославна, не сводя с него глаз, молча глотала слезы, а когда умолк, вскочила с места, прижала его поникшую голову к своей груди и зарыдала.

— Бедный мой братик! Соколик мой! Сколько же горя ты вынес! Каких только злоключений не изведал! Так почему же прямо к нам не приехал, а скитался в Турове, Смоленске да Владимире? Почему пытался жить по чужим углам? Мы бы тебя встретили, как любимого брата, широко открыли навстречу тебе свои объятия! — И подняла на Игоря заплаканные глаза. — Правда же, ладо мой любый? Мы оставим Владимира у себя?

— Правда, дорогая моя, — отозвался Игорь. — Пусть живёт у нас и год, и два, и вообще сколько захочет. Не ехать же ему к Владимиру Переяславскому. После того, что случилось между мной и Мономаховичем в этом зимнем несчастливом походе, вряд ли он примет брата твоего, а моего шурина.

Тут всплеснула руками княгиня Ольга, краса Глебовна, её личико запылало праведным гневом.

— Ну что ты такое молвишь, Игорь! Мой брат тоже добрый и чуткий! Ты его просто не знаешь: да он и букашки не обидит без нужды! Мне горько слышать странные твои речи, что он-де не примет своего двоюродного брата! — И повернулась к мужу, который только что приложился к кружке с пивом. — Скажи, Всеволод! Скажи по правде, яр-тур!

Она протянула руку и погладила его львиную гриву и крутую, как у степного тура, шею. Почувствовав ласковое прикосновение нежных пальчиков, князь Всеволод на миг замер, даже прищурил глаза от удовольствия. Его лицо сразу же приняло умиротворённое выражение и он тут же выразил согласие с её мнением. Не бывало ещё случая, чтобы своими чарами маленькая юная княгиня мгновенно не укротила бы своего буйного яр-тура, как она называла мужа.

Всеволод нагнулся, чмокнул её в розовую щёчку.

— Разумеется, любимая моя! Несомненно, краса моя Глебовна! Я, конечно, согласен с тобой!

— Но ты ведь толком даже не слышал, о чём я тебя спрашивала, мой яр-тур, — капризно скривила губки княгиня. — Ты в это время цедил пиво и вовсе меня не слушал!

— И правду говоришь, не слушал, — покорно согласился Всеволод. — А о чём же ты спрашивала?

— Какой у меня брат Владимир? Правда же, добрый, чуткий и справедливый?

— Ещё бы! А разве в этом посмеет кто-нибудь сомневаться? Давай-ка его сюда на расправу!

— Да Игорь, как ты не поймёшь? Какой же ты, ей-богу! За пиво готов всё на свете забыть, даже жену!

— Ну что ты, лада моя ненаглядная! — выгнул грудь колесом Всеволод. — Да всё пиво мира не стоит твоего мизинчика!

— Так я тебе и поверила! — усмехнулась Глебовна, но тут же сразу зарделась от горделивого удовольствия, так как хорошо знала, что обращённые к ней слова его всегда были искренни.

Владимир Галицкий с добрым вниманием всматривался в этих влюблённых молодожёнов, так гармонично дополняющих друг друга, и в душе не мог не позавидовать им, их любви, их счастью, их природной внутренней и внешней красоте. Действительно, неизвестно, каким окажется Владимир Переяславский, а Игорь добрый! Не оставил ни младшего брата, ни племянника без волости. Из земель своего скромного Новгород-Северского княжества выделил первому Трубецк, а другому — Курск, и между ними установились и братская дружба, и взаимная любовь. Вот если бы между всеми князьями так! Чтобы не раздоры и межусобицы разделяли, а единение и братство властвовали над всеми! Тогда не страдала бы Русь, не страдали бы окраины Переяславской, Киевской и Северской земель от нападения половцев, Галицкая — от угро-венгров, Волынская — от ляхов, а Полоцкая — от литвы. Так нет! И слыхом не слыхать о единстве: это моё и то тоже моё, твердит брат брату. Даже отец сыну говорит такое! Родной отец не выделил ему, сыну, даже маленького удела для прокорма семьи, выгнал из дома, сделав изгоем. А Игорь так вот не сделал — наделил всех землями.

Ярославна вытерла слезы и прижалась к мужу.

— Благодарю тебя, ладо мой, благодарна за брата. Хороший ты у меня, доброе у тебя сердце. Я так счастлива, что судьба подарила мне тебя!

Игорь поцеловал её шелковистые косы. Он тоже был счастлив и благодарен судьбе за свою суженую — Ярославну, нежную, красивую, умную и любящую жену и мать его детей, к которой всё больше и больше привязывалось его суровое сердце.

— Я вот что решил, ладонька, — сказал громко, обращаясь к ней и ко всем. — Нашему сыну Владимиру уже пятнадцатый год — несведущий ещё. Что если Владимир Ярославич, вуйко его, живя тут в Путивле, станет наставлять его на путь истинный, научит и военному делу, и книжной премудрости, и жизни. Как вы, два Владимира? Поладите, думается мне!

Юный Владимир Игоревич вскочил со своего места, обежал вокруг стола и поцеловал отцу руку. Глаза его сияли.

— Благодарствую, отче! Я так буду этому рад! — Потом поцеловал мать в щёчку и руку, а вуя — в голову. — Хочу быть таким разумным, как мой вуйко Владимир.

Владимир Ярославич обнял его, прижал к груди. И обратился к Игорю:

— Очень благодарен тебе, княже! Очень благодарен, брат! Ты сам не ведаешь, как осчастливил меня сейчас! Мы с княжичем всегда найдём общий язык. Вовек не забуду твоей доброты, Игорь!.. Каюсь, был о тебе другого мнения. Ведь всем известно, какие горячие, а порою и неистовые Ольговичи — твой дед Олег, бесстрашный воин, всю жизнь провёл в седле, неукротимо враждуя с Мономахом, твой отец Святослав был вспыльчив до самозабвения. Он готов был ни пить, ни есть, лишь бы ввязаться в котору, в битву. Таким же стал и ныне покойный твой старший брат Олег, что погромил кочевища хана Кзы и его родичей… И про тебя не раз слыхивал: Игорь вспыльчив, горд, во гневе невоздержан! Не скрою, что это и было причиной, почему я не приехал прямо к вам, в Новгород-Северский… Опасался немало… А оказалось — неверно думал… Ты вон какой добрый!..

Игорь мысленно улыбнулся этим словам. Добрый?! Действительно ли добрый? Разве доброе у меня сердце?

На эти вопросы он и сам не смог бы ответить, да и никогда не задумывался над тем, какой он есть. Сын своего неспокойного, жестокого времени, когда Русская земля — от Карпат до Волги и от Сулы до Волхова — бурлила в княжеских которах-распрях. Кем, как ни беспощадным воином он мог быть, когда черными смерчами вновь и вновь налетали с востока да юга хищные половецкие орды и рвали, раздирали живое тело отчизны? Он жил, как и все в то время жили — войной. С тех пор, как себя помнил, он никогда не разлучался ни с мечом, ни с конём.

Так могла ли остаться в его сердце доброта? А если осталась, то откуда взялась, где её корни?

Относился Игорь к той ветви русских князей, которую называли Ольговичами и которая на протяжении столетий владела Северской землёй. Родоначальником её был вспыльчивый, воинственный, неуёмней и неистовый князь Олег Святославич, внук Ярослава Мудрого, дед Игоря. К этой же ветви относились и потомки его брата Давида.

Всю жизнь Олег враждовал с двоюродным братом Владимиром Мономахом, тоже внуком Ярослава Мудрого. Эта вражда передалась их потомкам — Ольговичам и Мономаховичам. И кто знает, сколько ущерба принесла она Русской земле, — пожалуй, даже больше, чем нападения половцев! В этой межусобной борьбе за лучший город, за более богатое княжество, за больший лакомый кус земли Олег часто опирался на помощь половцев и даже, чтобы укрепить этот союз, женился на княжне-половчанке, положив этим начало многим русско-половецким бракам не только Ольговичей, но и Мономаховичей. У неё от князя было три сына — Всеволод, Игорь и Святослав.

Младший, Святослав, отец Игоря, дородный и неповоротливый, но до потери разума лютый и воинственный, тоже был женат на половецкой княжне, но от неё детей не имел. А когда она умерла, женился на дочке новгородского боярина, родившей ему троих сыновей — Олега, Игоря и Всеволода.

Родился Игорь 3 мая 1151 года в Новгороде-Северском. Накануне его рождения князь-отец, покинув жену-роженицу, помчался с войском на зов Юрия Долгорукого, своего тогдашнего союзника, под Киев, чтобы изгнать из стольного града великого князя Изяслава Мстиславича. Известие о рождении сына догнало Святослава Ольговича в дороге, недалеко от Новгорода-Северского. Летописец в тот день записал: «Святослав же, не дождавшись Великодня[66], выступил в понедельник страстной недели, а во вторник родился у него сын, и дал он ему имя — в святом крещении Георгий, а мирское — Игорь». Это имя новорождённый получил в честь своего дядьки, отцова брата Георгия-Игоря, убитого тому пять лет назад восставшими киевлянами.

Превыше всего на свете отец Игоря ставил войну. Поэтому и не подумал возвращаться домой, чтобы взглянуть на появившегося сына, повёл свою рать дальше. Целый месяц противники гонялись друг за другом, пока на речке Руте, возле Киева, не произошло кровавое побоище, в котором киевляне одержали победу, хотя и потеряли убитым великого князя Изяслава. Юрий Долгорукий и Святослав Ольгович едва спаслись, покинув поле боя. Они перебрались выше Заруба через Днепр и отступили до Десны.

Обо всем этом Игорь узнал, понятно, значительно позднее — из рассказов старших и из летописей. А себя помнил трёхлетним мальчиком, когда однажды весенним солнечным днём надели на него воинское снаряжение, специально изготовленное для этого случая, прицепили сбоку маленькие ножны с игрушечным мечом, а на голову надели золотой шлем. Затем отец поднял его и посадил в седло.

Так прошло торжественное посвящение малыша в воины.

В Новгороде-Северском, перед церковью, выстроилась тогда вся княжеская дружина. Развевались знамёна, сверкали шлемы. Княгиня, глядя на сына, вытирала слезы. Возле неё заходился от восторга старший брат Игоря — Олег. Князь тоже смахнул с глаз слезу, когда сын вдруг выхватил меч из ножен и поднял его вверх, а гридни, держа коня под уздцы, совершили с ним по площади почётный круг. И пока он ехал, гремели бубны, не умолкали гусли и домры, кричали дружинники…

Тридцать лет минуло, а те счастливые мгновения до сих пор стоят у него перед глазами.

Когда пошёл ему седьмой год, отец стал князем черниговским и перевёз туда семью. В это время родился третий сын — Всеволод.

Чернигов! Город детства! Древнейший и самый пышный после Киева город на Руси!

Разве можно забыть голубую Десну и живописные холмы по её правому берегу? И её противоположный берег — с протоками, озёрами, зарослями камыша, ивняка, ольхи, где так хорошо ловилась рыба и так весело щебетали птицы! А сколько радости доставляли поездки на курган княжны Чёрной, на Чёрную могилу, в Елецкий монастырь, на Болдинские горы, к Гульбищу и Троицкому монастырю и ещё дальше — к Святому Гаю, где, как рассказывают, стоял когда-то истукан — бог грома Перун…

Навсегда запечатлелись в памяти также могучие валы города и детинца, княжеские каменные покои, величественный Спасский собор, загородный княжеский двор на Любецкой дороге, богатые боярские хоромы и потемневшие хаты ремесленников, смердов, закупов… А ещё — пристань на Десне, где всегда было полным-полно челнов, снаряжающихся в дальние плаванья — в Киев, Константинополь, Новгород на Волхове, в Смоленск, Новгород-Северский, Трубчевск или Путивль.

Всё было новым и интересным, поэтому так ярко и отчётливо живёт в немеркнущих, до глубины души волнующих воспоминаниях.

Но сильнее всего запомнилось, глубоко вошло в сердце все, что связано с учителем и наставником — Славутой. Его выпросил к себе на службу отец у племянника — Святослава Всеволодовича, который в то время занял княжеский стол в Новгороде-Северском. Все, что в детстве Игоря было светлого, связано со Славутой.

Стрельба из лука, упражнения с мечом, копьём и арканом, езда на коне, пешие походы по лесам, лугам и полям, охота с соколами, постижение воинских знаний и хитростей, игры в жмурки, чехарду, челик[67], плаванье в водах Десны на челнах, первые нескладные закорючки, написанные на желтоватом пергаменте детской рукой: аз, буки, веди, глагол… А ещё песни! Славута знал их великое множество и немало сам складывал, наигрывая при этом на гуслях… Да разве можно это забыть? Разве может это уйти из сердца?

Но самое главное — Славута сам сразу полюбил тёмноглазого подвижного мальчика, которому, по правде говоря, в семье мало уделяли внимания. Отец из-за войн, походов, охот, княжеских снемов и других непрестанных забот, мать — потому, что был средним. А как известно, в семье, где трое детей, отцовская и даже материнская ласка делится между детьми не поровну: сначала всё внимание — первенцу, позднее — наименьшему, а средний всегда оказывается несколько обделённым. Поэтому, когда учитель обнял мальчонку, пригладил сильной мужской рукой вихрастый чуб и назвал не как все — княжичем, а Игорьком, детское сердечко сразу потянулось к новому, но доброму человеку, как тонкий зелёный росток к солнцу… Славута в течение нескольких лет заменял Игорю отца и мать: жил с ним в одной комнате, следил за его питанием, за здоровьем, а когда тот болел, натирал грудь салом, парил ноги в горячей воде с горчицей, сжигал рожистое воспаление, когда оно появлялось, перевязывал ссадины и ранки, заговаривал кровь и снимал испуг. Вечерами, особенно длинными зимой, когда за окнами завывал ветер и вьюга сыпала снегом в стекло, рассказывал интересные бывальщины про князей и дружинников-богатырей, про их битвы с хазарами, печенегами да половцами. А то, беседуя, уводил в такую даль веков, когда на Руси ни попов, ни церквей ещё не было, а люди поклонялись своим древним богам, как добрым, так и злым — Даждьбогу, Хоросу, Трояну, Велесу, Стрибогу, Перуну, Макоши, берегиням, лесовикам, домовым, русалкам, лешим… Когда обожествляли солнце, ветер, дождь, гром; одухотворяли деревья, реки, рощи, леса, горы, озера, зверей, птиц… Славута открывал мальчику совсем новый, неведомый, непривычный мир, который манил таинственностью, сказочностью, непостижимой необычностью и красотой. Против теперешних постных и мёртвых богов, которые глядели с икон холодными равнодушными глазами, прежние казались и разумными, и интересными, и живыми…

Чего только не знал Славута, чего только не рассказывал он мальчику! И про далёкие тёплые края, куда улетают на зиму птицы; и о странах восточных и северных, откуда, как говорят предания, придут когда-то страшные гоги и магоги, огнём и кровью затопят Русь и все ближайшие страны; и про далёкие-далёкие земли, где живут песиголовцы, люди с собачьими головами, бродят по степям кентавры — полулюди-полукони, где сражаются против окружающих племён бесстрашные и коварные женщины воительницы — амазонки…

А когда уставал рассказывать, Славута брал в руки рукописную книгу в тяжёлом переплёте с серебряными застёжками и читал при свече «Поучение Владимира Мономаха», «Александрию» или «Девгениево деяние»…

В том же году, когда Игорь начал обучаться, отец взял его в Лутаву на княжеский снем. Здесь они встретились с великим князем киевским Изяславом Давидовичем. Сюда также приехали: старший брат Игоря Олег, стройный черноволосый юноша, князь курский, двоюродный брат Святослав Всеволодович, что был намного старше Игоря и троюродный брат Святослав Владимирович из Вщижа. Князья обменивались подарками — соболями, горностаями, черными куницами, песцами, пардусами[68], резвыми конями под дорогими сёдлами. Три дня принимали гостей, и три дня неутомимый Славута развлекал князей песнями, игрой на гуслях и рассказами о предках, которых, к удивлению всех, знал так хорошо, будто сам жил при их дворах.

Вскоре Игорю пришлось познакомиться с вероломством князей и настоящей войной.

Тот самый Изяслав, что недавно целовался со Святославом в Лутаве, потеряв в межусобной войне Киев, решил отнять у Святослава Чернигов и привёл под его стены половцев.

С коротким мечом на боку, в лёгких латах, стоял Игорь рядом с матерью на высоком валу и сквозь узкие бойницы в заборолах смотрел, как хищные степняки, гарцуя на конях, поджигают села за Десной, а князь Святослав Ольгович, бояре и Славута готовят для боя черниговские полки и берендеев[69]. Половцев отбили, и князь Изяслав отступил на дневной переход от Десны. Но неожиданно в тот же день заболел Святослав. Тайные сторонники Изяслава, которых было немало в городе, поспешили сообщить ему, что Святослав распустил по домам рать, а сам лежит хворый… Изяслав вернулся, вброд перешёл Десну, сжёг епископское село и начал готовиться к решительному бою. Превозмогая болезнь, Святослав тут же собрал дружину, послал гонцов вслед берендеям и, когда те прибыли, ударил на ворога. Конные берендеи неожиданно ударили по половцам, разгромили основные силы, часть загнали в Десну, где многие потонули, а остальные сдались в полон. Изяславу удалось переправиться с дружиной на другую сторону реки, и он пустился наутёк. На этот раз черниговцы преследовали его несколько дней и загнали аж за Сейм.

А что же Игорь?

Всё здесь для него было ново: и княжеская измена, и настоящая кровавая битва, и смерти, и победа. Эти дни значили для него больше, чем недели и месяцы прежней беззаботной жизни. Закончилось детство — началось отрочество. Своим ещё неокрепшим разумом он начал отчётливо постигать ту истину, что если хочешь выжить, то должен всегда носить на боку меч! И с этого времени он с ним не расставался — сначала с детским, игрушечным, а после четырнадцати лет — с настоящим, боевым.

Тот четырнадцатый год стал тяжёлым и переломным в его судьбе: зимой простудился и тяжело заболел отец, князь Святослав Ольгович. Чувствуя близкий конец, он послал в Курск за сыном Олегом. Его беспокойство имело причину: на черниговский стол уже давно откровенно зарился его племянник Святослав Всеволодович, которому минуло сорок лет и он теперь — старший среди Ольговичей.

Не дождался князь сына, умер. Его вдова, мать Игоря, боясь что Святослав Всеволодович примчится из Новгорода-Северского быстрее, чем Олег из Курска, собрала в строгой тайне боярскую думу. Пригласили и епископа Антония, и Славуту, которые уже знали о кончине князя.

— Нам надо выиграть время, достойные бояре и велии[70] мужи, — сказала княгиня. — А потому будем молчать о смерти князя Святослава до приезда старшего сына, его наследника. Чтобы эта скорбная для нас и опасная весть не дошла преждевременно до Новгорода-Северского…

— Согласны, княгиня, — ответил за всех тысяцкий Георгий.

— Тогда поклянитесь все на святом Евангелии, что сохраните эту тайну!

Бояре переглянулись. А тысяцкий нерешительно произнёс:

— Но, княгиня, с нами здесь епископ… Как-то негоже приводить его к присяге, он же сам святитель. Да и…

Тысяцкий умолк, пристально глядя на Славуту.

Все знали, что тот — друг Святослава Всеволодовича.

Славута тут же поднялся, положил руку на Евангелие и торжественно произнёс:

— Святослав Всеволодович близок и дорог мне, но честь — дороже. Клянусь сохранить тайну.

Немного замешкался епископ, невысокий смуглый грек. Но быстро встал, поднял золотой крест.

— Клянусь Богом и Божьей Матерью, что не пошлю прежде времени вести Всеволодовичу, и вас, бояре, Святою Троицей заклинаю не уподобиться Иуде, который выдал ворогам Христа, и не предать покойного князя! Целуйте крест!

Все поочерёдно поклялись и истово целовали крест. И никто тогда, конечно, не ведал, что той же ночью, по возвращении из княжеских хором домой, епископ Антоний написал Святославу Всеволодовичу письмо:

«Стрый твой умер, а за Олегом послали. А дружина по городам далече. А княгиня сидит в отчаянии с детьми. А товару множество у неё… Приезжай скорее! Олег ещё не прибыл, и ты по своей воле заключишь с ним договор!»

Едва успел Олег въехать в Чернигов — без дружины, без сторонников, как сюда же с вооружённой силой прискакал его двоюродный брат и остановился вблизи города.

Разве мог Олег состязаться с ним? После недолгих переговоров и обмена письмами он вынужден был поступиться. Святослав Всеволодович занял Чернигов, пообещав выделить из своих земель уделы княжичам Игорю и Всеволоду, когда подрастут, а Олег Святославич перешёл в Новгород-Северский. С ним поехала княгиня-мать с младшими сынами и дочерьми.

Так иудино коварство «святителя», о котором вскоре стало известно всем, обернулось для Олега и его семьи потерей Чернигова. И с тех пор сердце Игоря ожесточилось и против Антония, и против Святослава Всеволодовича.

Не простые отношения сложились тогда у Игоря и его братьев со Святославом Всеволодовичем. И виноват в этом был прежде всего последний, который не только силой захватил Чернигов, но и нарушил слово — не выделил ни Игорю, ни Всеволоду из своих владений обещанных волостей. Княжичи росли без всякой надежды на собственные уделы. И даже настоящая военная распря, что вспыхнула между Олегом и Святославом, не улучшила положение молодых братьев, ведь нелегко было Новгороду-Северскому тягаться с Черниговом. И только ранняя и неожиданная смерть брата Олега прекратила эти тяжбы: Игорь после старшего брата унаследовал новгород-северский стол и выделил из своих земель малолетнему племяннику Святославу Ольговичу Рыльск с волостью, а брату Всеволоду — Трубчевск и Курск.

С этого времени между Игорем и Святославом произошло замирение. Игорь прислушивался к Святославу, помогал ему в битвах за киевский стол, но добра и приязни к нему не испытывал. В непрерывных княжеских раздорах, нападениях, наездах, выгорело его сердце, закаменело, стало чёрствым и жестоким. Глебов — последний тому пример…

И он не раскаивается, что такое учинил… Правда, Святослав за последнее время немного утихомирил князей — кого просьбами, кого грозьбами. Но надолго ли? Рознь и ненависть между князьями — это болезнь неизлечимая! Безусловно, Святослав так просто не оставит его нападение на Глебов — прогремит с киевских гор. Да пускай грохочет! А кто начал эту нынешнюю котору? Владимир… Так пускай на него и гремит!

А ещё и половцы! Не проходит года, чтобы не пронеслись они, как сокрушительный, всё уничтожающий смерч, по Русской земле, сметая на своём пути города и села. Сколько сил и средств уходит на борьбу с ними! Сколько человеческих жизней и крови теряет в этой борьбе Русская земля!

Где уж тут взяться доброте в сердце!

Кончак сзывал ханов со всего Дешт-и-Кипчака[71] на военный совет. Причина его созыва очень важна: поражение хана Кобяка и его союзников на Орели поколебала и подорвала военную силу Половецкой степи.

Кош Кончака на Торе, неподалёку от слияния его с Днепром, гудел в тот день, как улей. Каждый хан, прибыв со свитой, ставил на указанном месте высокого берега реки походную юрту, охрана ставила рядом ещё одну для себя. В коше стоял шум, гам, крик. Кто-то прибывал, куда-то мчались всадники, сновали между взрослыми вездесущие мальчишки, ржали кони, пылали костры, в казанах варилась, пенясь, конина, стекало сало на огонь с жирных бараньих туш, пахло жареным мясом, чесноком и лавровым листом.

На холме, рядом с большой белой юртой Кончака, стояли кругом бунчуки и хоругви. На хоругвях пестрели под ветром вышитые канителью и шёлком лебеди, волки, собаки, туры — покровители половецких родов, а ещё — бычьи рога, длинношеие драконы, степные беркуты и коршуны. Возле входа в белую юрту развевался золотистый стяг с головой собаки и кольчужным наколенником — кончаком, от которого и происходило имя великого хана.

Здесь собрались влиятельнейшие ханы донских, лукоморских, поморских и «диких» половцев: Кза, Туглий, братья Токсобичи, Колобичи, Етебичи, Терьтробичи, Бурчевичи, Улашевичи, Торголовичи. Прибыли даже Кулобичи с Куль-Обы — ныне называемой Керченским полуостровом.

После сытного обеда, устроенного на высоком холме над Тором, откуда просматривалась вся даль вокруг, перешли в белую ханскую юрту. Уселись кругом на шерстяных подушках. Молодые красивые рабыни-уруски внесли кумыс и айран, поставили на деревянных подносах перед каждым гостем и, покорные, послушные, молча вышли.

Пока гости усаживались, Кончак стоял. Высокий, широкоплечий, горбоносый, он возвышался над всеми на целую голову. Его расшитая золотом и серебром византийская одежда, изготовленная в мастерских Константинополя, сверкала самоцветами, как солнце, и стоила нескольких лошадиных табунов. Дорогая, дамасской работы сабля висела на цветном шёлковом поясе, тоже украшенном драгоценными камнями. На широкой груди блестела расплющенная круглая золотая гривна с прочерченными двумя параллельными линиями — знаком кипчакских родов. А позади него, на стене висело личное оружие хана — железный позолоченный шлем, кольчуга, собранная из многих тысяч стальных колец киевскими оружейниками, круглый щит с изображением собачьей головы посредине, большой лук и кожаный тул, заполненный стрелами.

Когда последний из гостей уселся на своё место в почётном кругу ханов, Кончак тоже сел — на тор. Дождался тишины, выпрямился, пригладил крепкими пальцами жёсткие черные волосы, обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Достославные ханы, властители великого и вольного Дешт-и-Кипчака! — пророкотал басовитым голосом. — Настала для нас пора печали, безутешных слез и лютого горя: наши братья, приднепровские ханы, самочинно собрались походом на урусов и, потерпев страшное поражение, оказались в полоне у уруских князей, а всё войско хана Кобяка, который меня не послушался, не захотел присоединиться ко всем нам, к великой объединённой половецкой силе, сложило головы или тоже пошло бесславной дорогой рабов в уруский полон. Кобяк захотел славы и богатства только для себя. Вот и получил! Осиротил свои роды, подорвал могущество Дешт-и-Кипчака, а сам, как последний раб, плетётся где-то в обозе Святослава в позорный уруский полон!.. Но не станем ныне его осуждать — он сам себя покарал. Подумаем, достославные ханы, как нам выходить из тяжёлого положения. Князья урусов Святослав и Рюрик потребовали большой выкуп. Если пойти на это, всё золото и серебро Половецкой степи уплывёт в Киев… Вай-пай!

До сих пор слушающие молча ханы, враз встрепенулись.

— Йок, йок![72] — послышались выкрики. — Только не выкуп!

— Дешт-и-Кипчак обеднел! Из года в год страшная весенняя засуха сжигает наши степи, скотина гибнет от бескормицы, а лютые зимы довели наши роды до крайней нищеты! Где набрать столько золота, чтобы выкупить семь тысяч воинов и семнадцать ханов? Если вырвать из ушей наших жён и дочек серёжки, поснимать с их рук перстни, то и тогда не наскрести столько, чтобы выкупить такое множество людей!

— Походом надо идти на урусов! — воскликнул воинственный, запальчивый хан Кза. — Собрать всё войско, какое у нас есть и промчаться по земле урусов, разгромить их села и города, взять или хотя бы осадить Киев! Тогда князья отпустят ханов и беев и всех половецких воинов, да ещё и заплатят нам, чтобы мы отступили от стен их столицы!

— Правильно, правильно! Проучить урусов! Пойти на них войною! Выручить наших побратимов! Веди нас, хан Кончак!

Кончак торжествовал: поражение Кобяка обернулось для него знатной победой. Теперь все половецкие роды станут ему подвластны, как когда- то они были объединены под рукой его деда Шарукана. Теперь он, Кончак, уже не отдаст никому власть, а использует её для завершения своих давних замыслов — объединит Дешт-и-Кипчак и станет единственным властителем его.

— Достославные ханы, — доверительным тоном тихо начал Кончак, — я полностью разделяю вашу мысль, что урусам нам не выкуп надо платить, а собраться с силами и погромить их, как ещё никто никогда их не громил. Кто-то из вас сказал, что наши степи страдают в последнее время от жестоких засух… Правильно. А в землях урусов засух нет. За Ворсклою да Пслом буйные травы до самого Сейма и Десны. Там текут полноводные реки, шумят бескрайние леса и рощи. Богатая земля! Так почему бы нам не сделать её своей? Урусы только портят её, разрывая сохами и мотыгами! Почему бы нам не выпасать на той земле свои табуны? А?

Мысль не была новой. Она давно жила среди половецкой знати — урвать лакомый кусок русских земель и сделать его частью Дешт-и-Кипчака. Вот только как это сделать? Может, Кончак знает?

— Сил маловато, — высказал сомнение молодой хан Ельдечук из Вобурчевичей. — Одно дело отобрать скот и имущество, захватить русов в полон и уйти, а другое — удержать эти земли за собой!

— Если объединимся, то сил на всё хватит, — возразил Кончак. — Но подготовиться надо как следует, а не так, как Кобяк… Слышал я, что за Обезскими горами ведут бой живым огнём. Из огненного рога летит пламя прямо в глаза вражьим коням и воинам. Кто может устоять перед таким оружием? Думаю так: если мы решим идти на урусов, нам нужно иметь это оружие. Я пошлю за ним своих людей. Вот на это ни серебра, ни золота жалеть не будем!

— Это значит, в поход выступать кто знает когда, — разочарованно протянул Роман Кзыч, сын хана Кзы. — А сердце зовёт к мести сейчас.

Кончак улыбнулся.

— Молодость всегда нетерпелива… А в военном деле прежде всего необходимо терпение. В поход мы всё равно раньше зимы не пойдём. К тому времени и живой огонь раздобудем…

— Каким же путём идти? Кого первого воевать начнём? — спросил старый Туглий, отдуваясь от выпитого кумыса и вытирая рукавом редкие усы. — На Переяславль, на Киев, на Чернигов или на Посемье?

Кончак давно всё обдумал.

— Первого надо бить того, кто слабее. А сейчас самая слабая Переяславская земля — вдоль Сулы мною уже всё снесено, дружины урусов остались только в немногих городах — Воине, Римове, Лубене, Лохвице, Ромне. Но они для нас не опасны. Пройдём между Лубном и Лохвицей прямо до Переяслава и с ходу его возьмём. Князя Владимира, если останется в живых, притянем на аркане до Орели, где он бился с Кобяком, и там казним. Погромим всю Переяславскую землю и останемся там на лето, а потом — навсегда… Правильно я рассуждаю?

— Ойе, ойе! Правильно! — закричали ханы. — Слава хану Кончаку! Слава внуку Шарукана!

Кончак и глазом не повёл, хотя радость распирала его грудь. Наконец-то достиг он верховной власти! Долгий и нелёгкий это был путь — и вот сегодня всё Половецкое поле кричит: «Слава!» в его честь, отдаёт всю свою военную силу в его руки.

Он понимает, что должен быть благодарен Кобяку и его безрассудству за сегодняшнюю власть над всей Ордой. А грядущая победа над урусами будет принадлежать только ему и больше никому! И она усилит и утвердит владычество над Дешт-и-Кипчаком за ним, а может, и за его наследниками.

Он поблагодарил ханов за согласие с ним, за добровольно вручённую ему верховную власть и на радостях велел подать пьянящее красное вино, привезённое сугдейскими купцами из далёкой Куль-Обы.

В юрте становилось душно. Настя откинула шерстяное одеяло, провела рукой по лицу, словно сгоняя сон, и зевнула, раздумывая, вставать или нет. Вставать не хотелось.

Снаружи давно уже солнечный летний день, а в юрте стоят густые сумерки, колышутся мрачные тени. Сюда через двойной войлок проникает совсем немного приглушенных звуков шумного половецкого стойбища — разве что иногда донесётся детский плач или далёкий топот коней. Тишина, покой здесь, и любимой жене хана Туглия никак не хочется вставать и погружаться в беспорядочную, несуразную суету чужой и ненавистной жизни.

За три года неволи Настя привыкла к роскоши, сытости и безделью, так как она была не рабыней, как другие её соотечественницы, а катуной[73] хана. Однако к чужбине так и не привыкла. Детей от хана не имела и жила только для себя: в грош не ставила ни своего старого мужа, который лебезил перед ней и чуть ли не на руках носил, ни его род, ни всю половецкую орду. Пользуясь слепой любовью Туглия, она делала все, что хотела, и он ни в чём ей не перечил. Имела красивую одежду, золотые украшения, вкусную еду и вдосталь времени для сна, разглядывания себя в бронзовом зеркальце или для пустой болтовни со своими рабынями-землячками.

Она решила не вставать. Прислушалась к стрёкоту степного сверчка, что вёл свою бесконечную песню где-то под ковром. Здесь и сверчки не такие, как дома. Домашние жили за печкой и тихо убаюкивали: сюр-сюр… А тут голосистые, как петухи, заведут свою песню — не уснёшь.

Не заинтересовал её и приезд многих ханов, о чём ночью рассказал ей Туглий, тоже мне невидаль — ханы. Стоит ли ради этого вылезать из мягкого ложа и выскакивать из уютной юрты? Мало ли она их перевидела за эти годы? Такие же кочевники, знающие только своих коней, овец, скотину, как и все другие, разве что более сытые, да лучше одеты.

Она повернулась на другой бок и закрыла глаза.

Но подремать не удалось. Внезапно совсем близко раздался пронзительный женский крик и заставил её вскочить. По голосу узнала — кричала тётка Рута, невольница с Переяславщины, сорокалетняя жена Туглиевого пастуха-наймита Ториата или попросту — Трата, как звали его все родичи, то есть Гнедого Коня, так он прозывался.

Кричала Рута. Правда, в этом нет ничего удивительного. Не могла не кричать, бедная, так как взбалмошный Трат, каждый раз, как ему что-либо взбредёт в голову, тут же хватал вожжи или недоуздок и гонялся за ней вокруг юрты. Не раз случалось — бил смертным боем. Бил за то, что был беден и не видел выхода из своей беспросветной жизни, бил за то, что вынужден взять в жены уруску, потому что за половчанку не мог заплатить калым. Бил и за то, что родила ему только одного сына Овлура, которому тоже, когда соберётся жениться, нужно готовить калым, и за то, что не родила ни одной дочери, которая могла принести ему богатство, выйдя замуж.

Неизвестно, какая причина сегодня, но Рута кричала, будто её убивают. Значит, вина могла быть важной.

Настя торопливо накинула на себя цветной халат, выскочила из юрты.

Возле юрты Трата толпились люди. Однако никто и пальцем не шевельнул, чтобы спасти несчастную. Трат свалил Руту на землю и хлестал камчой нещадно, как скотину.

Настя растолкала людей и стремглав бросилась вперёд, чтобы прекратить изуверство.

Но тут с противоположной стороны выскочил задыхающийся от быстрого бега красивый кряжистый юноша и повис на руке Трата.

— Отец, что ты делаешь? Опомнись! Не бей мать!

Это сын Трата и Руты — Овлур. Шёл ему восемнадцатый год, и становился он сильным, красивым молодым человеком. От матери унаследовал густые, слегка кучерявые волосы, прямой нос, белую кожу, а от отца черные брови и выразительные карие глаза. Настя давно заприметила парня, но он не обращал на неё никакого внимания.

Трат заверещал:

— Прочь! Отпусти меня! Как ты смеешь отцу перечить?

Овлур не отпускал.

Трат левой рукой ударил сына по лицу.

— Говорю прочь, щенок!

Овлур вспыхнул. Не помня себя, схватил отца за поясницу, поднял над собой и с силой бросил его в толпу. Трат брякнулся на землю и застонал от боли. А Овлур, не глядя в его сторону, взял мать на руки и скрылся за пологом юрты.

Всё это произошло так быстро, что ни Настя, ни родичи-половцы не успели и ахнуть. Такого ещё не бывало! Чтобы сын перечил отцу, мало того, посмел поднять руку на него?! Чтобы нарушил древнейший обычай степняков — покоряться отцу, покоряться старшему, покоряться бею и хану?! Нет, такого, точно, ещё не бывало!

Все ждали, что же последует дальше? А Трат медленно поднялся, бессмысленно глянул на людей. В глазах некоторых увидел насмешку и издёвку. Они глумились над ним всю жизнь, сколько он себя помнил. Но сейчас это особенно его взорвало. И вне себя от ярости Трат бросился вслед за Овлуром в юрту.

— Я убью тебя, уруский последыш! — ревел он, доставая из кожаного чехла короткий поясной нож.

В юрте поднялся крик. Стены из старого войлока задвигались, остов затрещал, и отец с сыном выскочили из юрты. Собственно, выскочил Овлур с поднятым над головой Тратом и швырнул отца ещё дальше, чем в первый раз.

Трат покатился под ноги родичам. Потом, проклиная всё на свете — и жену, и сына, и самого себя — заковылял к белой юрте Кончака.

— Я найду на тебя управу! Ты не посмеешь больше бить отца! Вот погоди у меня! — махал он кулаком.

Настя онемела. Быть беде! Ханы расправляются с непокорными, она это хорошо знает, беспощадно.

Она кинулась в юрту. Рута лежала на жёсткой, побитой молью кошме и стонала. Сорочка на ней порвана, окровавлена. Овлур сидел рядом и гладил рубцы от камчи на плече матери. Взгляд его был растерянный. Он глядел куда-то далеко-далеко.

Настя коснулась руки юноши.

— Овлур, беги! Трат пошёл к Кончаку! Как бы не схватили тебя…

Рута тоже переполошилась, подняла голову.

— Ой, лишенько! Что же будет, Овлур?

— Ну и пусть! — махнул рукой. — Лучше смерть, чем такая жизнь!

— Не глупи! Что ты говоришь? Буря пройдёт — и вновь засияет солнышко! Отец простит тебя… На то он и отец… — убеждала его Настя.

— Как бы не так! Тоже мне — отец! Кроме плётки от него ничего хорошего никогда не видел! А мать избивает, как зверь! Он меня, может, и простит, но я ему никогда не прощу!

Настя его понимала. Овлур был сыном полонянки Руты. Выкормленный, воспитанный ею, крещённый попом-невольником и названный при крещении Лавром. По рассказам матери много знал о её родине — Руси, о её сёлах и городах, о вишнёвых садочках, полноводных реках, о зелёных дубравах и плодородных нивах, а ещё больше — о людях, каких и здесь, в Половецкой земле, было немало. Выучил от матери их язык, их обычаи, песни и чувствовал себя среди них своим. Знал, женщина там, по сравнению с женщинами кочевников, живёт свободнее, ей там легче дышится, она часто вершит всеми хозяйственными делами семьи. Так издавна повелось среди того народа.

А тут, в орде, даже женщины-половчанки — бесправные и бессловесные существа, а про невольниц и говорить нечего. Его мать натерпелась, должно быть, за всех, так тяжело ей досталось в жизни. Рута любила здесь только одного Овлура. Он один был единственным лучиком света и радости, который согревал её среди беспросветного мрака и держал на этом свете. И сын платил ей взаимной безграничной любовью. За неё он готов был на все. Даже на отца руку поднял за её страдания…

А это страшнейшее преступление. Половецкие обычаи такого не прощали.

— Овлур, беги! — чуть ли не кричала Настя. — Ты лучше меня знаешь, что тебя ожидает, знаешь, как расправляются ханы с непокорными!

Овлур стиснул руками голову и молчал. Рута тоже то умоляла его бежать, то вдруг умолкала и, казалось, впадала в беспамятство.

Настя не знала, что делать.

— Безумец, беги! Садись на коня и — немедля в степь!

Но бежать уже поздно. Кто-то властной рукой рванул полог и в юрту ввалились три нукера из личной охраны хана.

— Где Овлур?

Его схватили, потащили наружу. Рута закричала, Настя выбежала вслед за ними.

На майдане собрались все — от старого до малого.

Отдельно, посредине стоят ханы. Над ними высится могучая фигура Кончака. У его ног, растирая кулаком по лицу слезы, изгибался старый плюгавый Трат.

— Ведите негодника сюда! — загремел Кончак. — Хочу немедля видеть нечестивца, что посмел поднять руку на отца!

Овлура бросили ему под ноги. Насильно поставили на колени. Кончак носком сапога ткнул его в грудь.

— За что отца бил?

— За мать, хан. Чтобы не издевался над ней, чтобы не избивал до смерти.

— Твоя мать — его жена. А жена — прах на подошвах мужа! Что муж хочет, то и делает с ней — милует или бьёт… Но не только в этом дело. А в том, что ты посмел нарушить священные для многих поколений обычаи — поднял руку на старшего! Сегодня — на отца, завтра поднимешь — на хана! Тебя мало высечь канчуками — тебя следует привязать к хвосту коня и пустить в степь! Пусть звери сожрут твоё мясо, пусть ветер и солнце высушат твои кости!

— Ойе, ойе! — закивали головами ханы. — Он оскорбил закон предков — пусть поплатится за это!

Настя обомлела. Привязать к хвосту коня! Это же верная смерть! Слышала, знает: есть такой жестокий степной обычай.

Она бросилась к ногам Кончака. Путая половецкие и свои родные слова, взмолилась:

— Великий хан, пощади невиновного! Его мать лежит при смерти — так ни за что избил её Трат… А Овлур вступился за неё… Не бил он отца, а только оттолкнул от матери, когда тот ворвался, чтобы зарезать обоих — жену и сына! Я — всему этому свидетель!

Кончак насупился. А хан Туглий, что стоял в отдалении в толпе ханов, вытаращился на жену и не знал что делать. Схватить непутёвую за косы и оттащить к своей юрте или промолчать, чтобы не стать посмешищем перед своим родом? Решил, что лучше пока подождать.

Меж тем Кончак сразу узнал Настю. Ему, как и раньше, было приятно видеть её женскую красоту — пышные русые волосы, ещё не заплетённые после позднего сна, розовые щеки, белые руки, не знающие чёрной работы, большие голубые глаза, в которых, казалось, можно утонуть… Сердце его чуть смягчилось.

— А почему ханша вступается за этого чабана?

— Да потому, что его мать Рута — моя землячка… Мне очень жалко её. — Настя ещё больше зарделась и смело смотрела в глаза грозному хану.

Сказала она, конечно, только полуправду. Руте она, безусловно, сочувствует. Но ещё больше у неё жалости к самому Овлуру, такому красивому, мужественному, сильному, который нарушил покой её сердца. Даром, что он младше её. А разве она старая? Вот только он, глупенький, не замечает её чувства или притворяется, что ничего не видит, потому что боится хана Туглия… Но когда-то заметит. Настанет время!..

Пока Настя так думала, Кончак смотрел на неё и чувствовал, что её взгляд невольно его обезоруживает.

— Гм, — буркнул он незлобиво. — Хан не может отступиться от только что сказанных слов, женщина!

Поняв, что её чары подействовали и тут безотказно, как и всегда, когда надо было полонить самое твёрдое мужское сердце, Настя продолжила настаивать на своём.

— Я не осмелюсь просить великого хана отступаться от своих слов. Я хочу лишь сберечь жизнь сыну моей землячки. А как — это решит сам мудрый великий хан.

Две пары глаз: хищные, коричневые — хана и большие, ярко-голубые — Насти, какое-то мгновение молча состязались между собой.

И состязание завершилось явно не в пользу Кончака. Его суровый волчий характер начал постепенно смягчаться, отступать перед красотой и волей этой необыкновенной, волнующей даже его сердце уруски. «И надо же, — подумал Кончак, — чтобы такая красавица досталась этому старому болвану Туглию! Какая несправедливость! Ой-бой!»

А вслух произнёс:

— Будет так, как уже сказано, — нужно ослушника проучить. Да и для других наука будет!.. Но пустим коня не в степь, а прогоним по стойбищу, чтобы все видели, что ждёт того, кто посмеет не уважать старших!

Настя поняла, что на большее рассчитывать нельзя. Однако и это была необычайно большая уступка со стороны хана. Ею нужно сейчас же воспользоваться, добиться смягчения, получив на это прямое согласие Кончака.

— Благодарю за свою землячку, мудрый и великодушный великий хан, — сверкнула глазами Настя. — Конечно, по стойбищу его надо протянуть — в науку другим… Об одном только прошу — дозволь принести ему одежду, какую пошлёт ему мать.

Кончак засмеялся.

— Одежду? Он и так не голый… Но если тебе так хочется, то возьми у неё и принеси.

Пока нукеры хана готовили коня, седлали его да подбирали крепкую верёвку, чтобы привязать жертву, Настя метнулась в юрту, где в полузабытье лежала Рута. Шепнула ей, чтобы не волновалась за сына, она мол, всё сделала, чтобы его спасти. Схватила старый, но достаточно прочный ещё кожух Трата, зимние войлочные сапоги, заячий малахай-ушанку и выбежала наружу. За нею ползком выбралась из юрты Рута.

Настя склонилась над Овлуром.

— Одевайся! Надевай всё это! Да быстрей, пока эти изуверы не изломали тебе все кости!

Удивлённый Кончак сначала хотел запретить юноше так одеваться, но, вспомнив, что сам он разрешил принести ему одежду, махнул рукой: «А-а, пускай».

Нукеры хана подвели специально снаряжённого коня в постромках с вальком на конце. Овлуру под мышками затянули петлю из верёвки, другой её конец привязали к вальку. Один из нукеров вскочил на коня, гикнул:

— Вйо!

Толпа расступилась. Конь сразу рванул с места в галоп. Овлур ухватился за натянутую верёвку, подтянулся на руках, чтобы уберечь голову от ударов о землю. Кожух и толстая обувь защищали туловище и ноги.

— Вйо! Уля-ля-ля! Уля-ля-ля! — неистово кричала толпа. — Вйо! Вйо!

Для всех, кроме Руты и Насти, это было захватывающим зрелищем. Глаза сверкали, разинутые рты исторгали исступлённые крики и вопли, понукая всадника гнать быстрее коня, хотя тот и так мчался вовсю — только пыль за ним вздымалась.

Стойбище раскинулось вдоль Тора на целую версту. Наезженная пыльная дорога, по обе стороны которой выстроились юрты и походные возы с вежами-юртами на них, пролегала по склону. Всем было видно, как за всадником в облаке пыли подпрыгивала на выбоинах тёмная сгорбленная фигурка юноши.

Как он там, несчастный?..

Овлур был ещё жив, хотя чувствовал, что держится из последних сил. Земля, по которой он свободно ходил с малых лет, которую так хорошо знал приветливой и доброй, теперь стала для него злобной, враждебной. Она била его по спине, по локтям, ногам, колотила и терзала со всех сторон. Если бы не кожух, войлочные сапоги й шапка, то не выдержал бы и половины пути. Спасибо Насте, только благодаря ей пока живой!

Когда всадник на краю стойбища остановил и разворачивал коня, Овлур, собрал все силы и крикнул ему:

— Джигит, у оврага на засохших кочках потише гони, прошу тебя! А не то совсем убьёшь!

Широколицый половец оскалил зубы, засмеялся:

— Теперь держись! Промчу, как вихрь! Позабавлю как следует хана Кончака и его гостей! Пай-пай!

Овлур стиснул зубы и ещё крепче вцепился руками в верёвку. Назад нукер и вправду мчался как ветер, всё время стегал коня камчой и бил ногами под бока. Остановился в нескольких шагах от Кончака, спрыгнул на землю и саблей перерубил верёвку.

Овлур не подавал признаков жизни. Лежал недвижно, как мёртвый, лицо окровавлено. Кожух свисал с него клочьями.

Рута приподнялась, подползла к сыну и голосно запричитала:

— Сыночек мой! И что же они с тобою сделали?..

От её крика Овлур вздрогнул, из его груди вырвался болезненный стон. Клочья кожуха зашевелились — юноша пытался подняться, но не мог.

— Мамушка, ты? — старался узнать её сквозь пелену кровавого тумана.

— Я, сыночек, я… Вот сейчас поднимусь и помогу тебе…

Она едва нашла в себе силы подняться, встать на ноги, но как ни напрягалась, сына поднять не могла.

Тогда Настя гаркнула на молодых нукеров, стоящих поблизости:

— Чего глазищи таращите? Помогите женщине!

Кончак молча кивнул, и те осторожно подняли Овлура на руки, понесли в юрту. Рута медленно ковыляла за ними. А Настя сдержала себя, хотя ей очень хотелось быть сейчас там, в их юрте. Теперь, когда смертельная опасность для Овлура миновала, она должна подумать и о себе. Что скажет на всё это хан Туглий? Что-то ещё будет?

Туглий возвратился от Кончака, когда стемнело, изрядно пьяный. Тяжело ввалился в юрту, дохнул вином и кумысом. Широкое лицо его было насуплено, глаза налились кровью, редкие седые усы топорщились, шея побагровела, как гребень у петуха. В руке камча.

Настя мигом вскочила с мягких подушек, и от её резкого движения заколыхалось пламя сальной свечи. С её округлых белых плеч спадала вышитая шёлком киевскими мастерицами тонкая льняная сорочка.

Туглий шагнул вперёд, зловеще прохрипел:

— Хр-р! Хр-р!.. Ну, негодница-потаскуха! Вот как ты бережёшь мужнюю честь! Делаешь из меня, хана, властителя степи, тысяч отар и табунов, повелителя племени, посмешище всей орды. Ишь, что надумала! Заступаться на виду у всех за какого-то недоноска, нищего чабана! Да я тебя самою прикажу привязать к хвосту коня и голой пустить в степь! И никто тебя не спасёт! Никто не заступится! Да я с тебя живой шкуру спущу! Хр-р! Хр-р!..

Над его головой взметнулась камча. Но не успел он до конца замахнуться, как Настя выхватила из складок сорочки небольшой кривой нож и приставила его себе к сердцу.

— Хан! — крикнула громко. — Опомнись! На кого руку поднял? Один удар — и не станет твоей русоволосой жены, твоей отрады и утехи! А подумал ли ты, кто станет тебя миловать, целовать и ласкать, кто приголубит, когда из похода вернёшься? Кто обнимет тебя, когда ты ляжешь в холодную постель старого вдовца? В чьи глаза заглянешь, когда тяжкие думы одолеют твою седую голову, и кто согреет твою старую кровь в долгие зимние ночи? Ты подумал об этом? Если подумал, всё понял, тогда бей!

Она хорошо знала, что делать и что говорить.

Туглий, как заворожённый, прикипел взглядом к тонкому блестящему лезвию. Рука его вздрогнула и камча упала на пол. Губы хана задрожали, а брови седыми дугами полезли на лоб.

— Настуня! — воскликнул он жалобно, и свирепого вида как не бывало. Он уже с мольбой протягивал руки к своенравной и капризной, но такой красивой жене. — Не нужно так! Подожди, я ведь пошутил! Давай поговорим по-хорошему! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Твоя правда — ты моя единственная радость и утеха! Разве я посмею хоть пальцем тронуть тебя, любовь моя! Да я скорее дам себе голову отрубить, чем ударю тебя! Только оставайся моей и больше ничьей — и ты будешь, пока я живой, купаться в роскоши и счастье! Настуня!..

Настя сделала вид, что приходит в себя, подумала немного, словно колеблясь, взвешивая услышанное, потом медленно отвела нож от груди и отбросила его.

— Хан мой! — её белые руки протянулись вперёд, как для объятий. — Хан мой!

Туглий с радостным стоном кинулся к ней:

— Настуня!

Между ними снова, как это не раз бывало, тут же воцарился мир. Туглий разделся, и они забрались на мягкое ложе под пышные одеяла из верблюжьей шерсти.

— Весело было у Кончака? — спросила Настя, чтобы отвести разговор на иное. — Нахлебались вина, сколько хотели?

Туглий чмокнул губами, покрутил головой.

— Вино это скоро кровушкой прольётся…

— Почему это вдруг?

— Кончак великую войну с урусами замыслил… Избрали ныне его верховным ханом… Как только лягут на землю снега и замёрзнут реки, поднимется вся Половецкая степь!.. И задрожит, будет корчиться в муках вся земля урусов!..

У Насти сжалось сердце. Нет, не забыла она родной земли! Не забыла! Иногда такая тоска нахлынет — хоть в Тор головой кидайся. Перед глазами тогда встают зелёные берега серебристого Сейма, чудятся душистые запахи скошенных трав на левадах, горьких дымов от осенних костров на огородах… Острой болью отзываются родные голоса матери, отца, братиков и сестричек… Но нечего греха таить, привыкла она за три года, проведённых в ханской юрте, и к сытной пище, и красивой одежде, и к дорогим украшениям: золотым перстням да серёжкам, к серебряным застёжкам, к янтарным монистам. Но всё равно, к родной земле на крыльях бы летела, чтобы хоть одним глазком увидеть её, на родные стежки-дорожки взглянуть, из своей криницы водицы попить, песен сладостнопечальных девичьих послушать, тех, что так сладостно и нежно звенят под луной…

Сердце её замерло. Разве могла она забыть тот ужасный зимний день, когда внезапно, совсем неожиданно для всех, на Вербовку налетели половцы?! Всегда, всё время явственно помнит, как неистово кричали люди, погибая под половецкими саблями, как ревела перепуганная скотина, которую грабители выгоняли из хлевов, как вспыхнули крыши жилищ и черным дымом заволокло солнце…

Никогда, никогда не изгладится из её памяти и то мгновение, когда шею захлестнул холодный половецкий аркан, и тяжёлая плеть обожгла обнажённые плечи… Этот ужас остался навсегда и живёт в ней! И с новой силой он охватил её сейчас.

Скольких же других молоденьких русоволосых девчушек теперь ждёт её судьба? Сколько же ещё сел развеется пеплом по белому снегу, сколько трупов людей ляжет под половецкими саблями?..

— Ты чего это вдруг замолкла? — коснулся её руки Туглий. — Неужто своей болтовнёй я тебе встревожил душу? Так ты не бери ничего в голову… Так всегда было, так и теперь будет!..

— Да ничего я и не беру из того, что сказал, — притворилась Настя равнодушной, чтобы не вызвать у хана подозрения, не показать, как остро поразила её эта новость. — Мало ли о чём могут говорить пьяные мужчины…

И преодолевая отвращение, обняла ненавистного мужа за мягкие бабские плечи.

А на другой день, улучив минутку, когда Туглий вместе с Кончаком и другими ближайшими ханами провожал гостей, Настя прошмыгнула в юрту к Руте.

— Ты одна? Трата и Овлура нет?

— Ох-ох, одна, — застонала женщина, едва подняв с подушки голову. — Трат и Овлур уже возле ханских табунов, а я колодой лежу и не могу даже подняться — всё тело болит… Овлур, бедняга, тоже еле собрался с силами…

Глаза Насти привыкли к полутьме. Она поставила возле постели Руты большой узелок.

— Вот я тебе принесла кое-что: сыру, айрану да жареного мяса. Подкрепляйся и поскорее выздоравливай.

— Что-то опять случилось? — вздрогнула Рута, догадываясь по голосу Насти, что у той на душе тревожно.

— Случилось! — Настя перешла на шёпот. — Задумали ханы зимою Русь воевать, всех уничтожить аж до Десны и Киева…

— Проклятые!..

— И это не все… Замыслили не просто набег, как бывало до этого не раз…

— Что же это они ещё удумали?

— Хотят на всей Переяславской окраине осесть навеки, чтобы стала она ихней землёй! Хотят ставить там свои вежи, выпасать там свои табуны…

— Откуда ты прознала такое?

— Туглий разболтал… Ты же знаешь, он как баба. Что на уме, то и на языке. Особенно, когда напьётся…

— О Боже!.. Что же нам делать?

— Весть нужно дать домой, своим!

— Разве это так просто?

— Знаю, что не просто… Особенно для нас, женщин… Но у тебя есть сын.

— Ты хочешь, чтобы Овлур ввязался в это дело? Ну что он может сделать?

— Я всё обдумала. Только бы Овлур согласился… Но он у тебя такой неподступный…

По лицу Руты, когда-то красивому, а теперь измученному, промелькнула горькая улыбка.

— Ох, Настя, Настя. Вижу я, не слепая — сохнет твоё сердце по Овлуру. Но не баламуть ты его! Оставь! Если не хочешь ему ещё большего несчастья… Не ровня он тебе ни в чём…

— Тётушка Рута, — покраснела Настя, — не о том сейчас речь, не о моих чувствах к Овлуру, а о том, что надо о намерениях Кончака донести весть нашим князьям…

— Так ты выбрала для этого Овлура? Но ведь он может головы лишиться! Неужто не подумала об этом? Иль тебе вовсе не жалко его?

— Почему говоришь, что не подумала? Ещё как голову ломала об этом, всю-то ноченьку глаз не сомкнула!.. Но ничего другого надумать не смогла… Разве только самой…

— Куда тебе!

— Вот и сама видишь. Только Овлур может. Он не раб, за которым следят десять глаз, а вольный кочевник. Он чабан, поэтому может во время отгона табунов незаметно для других исчезнуть с пастбища и за несколько дней домчаться до Воиня или Лубна и вернуться назад… Ему это легче сделать, чем кому-то другому. Нужно только, чтобы ты его надоумила на это… Никого другого, кроме тебя, он и слушать не станет!

— А если и меня не послушается?

— Тогда Кончак застанет наших врасплох и половину Руси убьёт, а другую половину потянет на арканах в неволю.

— Ума решиться можно — ведь и в сам-деле будет такое…

— Вот то-то и оно!.. Вряд ли доведётся мне когда-нибудь вернуться на родину, но забыть родную землю до смерти не смогу. Ни рода своего, ни села своего, ни тех стёжек-дорожек, по которым бегали мои босые ноженьки. И всего остального, к чему прикипело моё сердце мне не забыть! Потому и нестерпимо мне даже подумать о том, чтобы там, по нашим хуторам, сёлам, по нашим нивам да лугам сеяли смерть хищные половецкие изверги…

Рута всхлипнула.

— Я и сегодня, если б имела силы, домой устремилась. Пусть у меня там ни кола ни двора — лишь бы на родную землю! Да если бы ещё и с Овлуром, сыночком моим единственным… А без него — нет! Без него мне смерть! Хотя и так она не за горами. Доконает меня Трат, ох, доконает, будь он неладен! Но надо сейчас думу думать…

Настя обняла её, и они вместе заплакали.

На три послания князя Игоря, где он просил помириться с сыном Владимиром, Ярослав отвечал коротко и сухо: «Нет!» Игорь досадовал, негодовал, Владимир всё больше грустил, а княгиня Ярославна лила слезы, жалела брата. После третьего сурового ответа Игорю не оставалось ничего иного, как с женой и детьми отправиться на поклон к тестю.

И вот перед ними Галич — столица могущественной Галицкой земли. Издали сияют золотом кресты на куполах Успенского собора, построенного Ярославом. Высоко поднимаются в небо на высокой горе валы и заборола детинца. Гудят колокола, их сладостно-тревожные звуки будоражат Душу.

Как-то ещё примет князь Ярослав? Не откажет ли в приюте?

Вот уже миновали шумливое Подгородье с его кузнями, мельницами, мастерскими кожевников, маслобойнями, сукновальнями, зброярнями, с его небольшими хатенками и полуземлянками, с кривыми улочками, на которых полно было кур, гусей, уток и свиней на выгонах, шныряли бродячие собаки и облезлые кошки. Прогрохотав по деревянному мосту через Лукву, обоз князя Новгород-Северского проехал мимо боярских и монастырских усадеб, огороженных такими крепкими заборолами, словно это были княжеские городки, а затем поднялся по узкой дороге на высокий холм и через каменные ворота въехал, наконец, в детинец.

Обоз сопровождали дружинники Ярослава, посланные галицким князем навстречу гостям.

Перед Успенским собором — небольшая группа бояр да самых богатых и влиятельных горожан, которые вышли встречать дочь и зятя своего князя. На паперти одиноко стоял Ярослав. Седой, исхудалый, сгорбленный. Горе не обошло и его стороной.

Ярославна соскочила с возка, опрометью бросилась к нему.

— Отче! Княже! — зарыдав упала ему на грудь.

Они не виделись несколько лет и теперь долго стояли, обнимаясь. Ярослав был твёрдым, суровым человеком, но по его щеке покатилась слеза.

Подошёл Игорь. Поцеловался с тестем. Ярослав пристально посмотрел молодому князю в глаза.

— Чего приехал? Небось за Владимира просить?

— И за Владимира тоже, — с ударением ответил Игорь, выдерживая пронизывающий взгляд галицкого князя.

— Ничего не выйдет! — решительно отрезал Ярослав, проведя указательным пальцем по золотому ожерелью, будто оно мешало ему дышать. — И не проси!

— Родимый мой, об этом, будет твоя воля, потом поговорим, — вмешалась Ярославна. — А сейчас полюбуйся на внуков!..

Из открытого возка друг за другом слезли дети, с любопытством и опаской оглядываясь вокруг, исподлобья бросая взгляды на бояр, на старого бородатого князя, о котором няня успела шепнуть, что это их дедушка.

Дети подошли к Ярославу, и няня поставила их перед ним рядочком, по росту. Одни были темнее — в Игоря, другие — русые, как мать, но Ярослав сразу, едва глянул на них, подумал, что у каждого есть что-то от него.

— Твои внуки, отче, — Ярославна вытерла слезы, улыбнулась, увидев, как заворожённо смотрят дети на деда, и начала перечислять: — Это Олег, а то Святослав, рядом Роман, за ним Ростислав, а вот и Ольга… Ну, а самый старший, Владимир, дома остался, княжит в Путивле, охраняет Северскую землю, пока мы будем здесь…

Лицо Ярослава прояснилось, резкие морщины на лбу разошлись. Он вдруг почувствовал в сердце что-то такое, чего никогда не ощущал и даже сейчас осознать не смог. Ни дочка Ефросиния, ни сын Владимир, ни второй сын Олег, или Настасьич, как его прозвали в Галиче по имени матери, никогда не вызывали у него такого сильного чувства, как эти маленькие смешные человечки, его внуки. В этом чувстве совмещались сразу и любовь, и нежность, и страх за их будущее, и гордость, и радость оттого, что в них было что-то твоё, что останется на свете после тебя, когда ты отойдёшь в небытие.

Он знал от других, и не раз приходилось слышать такое, что деды и бабки любят внуков сильнее, чем любили своих детей. Почему так — никто не знает. Может, потому, что когда были дети, родители тоже были моложе, а постарев стали понимать — вот они, внуки, продолжат твою жизнь, твой род?

Но как бы там ни было, а он вдруг сейчас убедился в правильности того, о чём говорили люди. Перед ним стояли маленькие настороженные человечки, которые наивно и немного испуганно, но с нескрываемым любопытством разглядывали его, своего деда, как какое-то сказочное существо иль невиданное чудо.

Он радостно улыбнулся, присел и начал по очереди обнимать и целовать внуков, а меньшенькую, Ольгу, поднял, прижал к себе и она совсем без страха охватила ручонками его шею и громко засмеялась: пушистая борода деда так приятно щекотала…

— Кровиночки мои, — прошептал Ярослав, потом громко сказал: — Пошли со мною в хоромы! Так светло и радостно там будет сегодня у старого одинокого князя! Да и вы все в дороге притомились…

Неделя пролетела как один час. В честь дочки и зятя, князя Новгород-Северского, Ярослав каждый день устраивал ловы на лисиц, кабанов, медведей, а вечерами в его каменной гриднице, отделанной фресками и глазурованной плиткой, лилось рекой вино, играли гусли, гремели бубны, звенели цимбалы, заливались рожки и свирели, гости уставали от обилия блюд. Ни Игорь, ни Ярославна не могли выбрать удобный момент, чтобы поговорить наедине с отцом о княжиче Владимире. Казалось, Ярослав нарочно всё устраивает так, чтобы такой возможности не выпало.

Заканчивался октябрь, наступал ноябрь. Пора уже отправляться в обратный путь. И тогда Игорь, который никогда не отличался нерешительностью, пошёл напролом.

— Княже, завтра или послезавтра, если не испортится погода, нам надо отправляться домой, — сказал он утром, когда Ярослав только вышел к общему завтраку. — А мы так и не поговорили с тобой обо всем, что нас волнует. Сегодня, княже, мы с княгиней ни на ловы не поедем, ни на пир не придём. Устали мы от всего этого да и поговорить с тобою хотим!

Ярослав утопил пронизывающий взгляд своих потускневших, выцветших зеленовато-серых глаз в молодых глазах Игоря, в которых счастливо соединилась небесная голубизна глаз матери-новгородки и темнота звёздного неба прекрасно диковатых глаз бабки-половчанки, жены князя Олега. Подумал, пожевал сухими губами, сказал кратко:

— Как князь и княгиня того пожелают… Я велю к обеду стол накрыть на троих.

Обедали в небольшой хоромине, смежной со спальней князя Ярослава. Стрельчатые окна с оловянными рамами, в которые были вправлены прозрачные стекла, выходили на юг, и осеннее солнце щедро заливало всё помещение тёплыми лучами.

Стол был полон яств и напитков. На серебряных и золотых блюдах лежало жаркое — медвежатина, свинина, курятина, гусятина. Рядом с ними в глиняных мисках ароматные подливы на любой вкус — и с перцем, и с лавровым листом, и с грецкими орехами. В других мисках белела шинкованная капуста с морковью, темнели крутобокие солёные огурчики, маринованные грибы, искрился в сотах мёд. На деревянных резных подносах горою высились ломти свежего хлеба, поджаренные на рыжиковом масле гренки, пышные пирожки с мясом и капустой к жаркому, и с маком, и с творогом и с калиной к меду… Вина было вдоволь, а ещё жбан медовой сыты и запотелый, из холодного погреба, кувшин хлебного кваса.

Сидели по-семейному, без прислуги и чашников, втроём: по одну сторону стола князь Ярослав в голубом бархатном кафтане, а по другую — князь Игорь с Ярославной.

Ели мало, а пили только сыту и квас.

Выждав ради приличия некоторое время, Игорь рубанул с плеча:

— Княже, настало время повести разговор про то, ради чего мы с княгиней пожаловали к тебе, про княжича Владимира…

— Знаю, что вы приехали не меня, старого, проведать, а лишь ради него, — спокойно произнёс Ярослав.

— Ты не хочешь признать, княже, что он твой сын и единственный наследник…

— У меня есть ещё один сын — Олег, — приглушённо кинул Ярослав.

— Будем говорить начистоту, как полагается между родными. Ты стар, княже, и рано или поздно придёт время, когда золотокованный галицкий стол осиротеет[74]. Кто его унаследует? Неужели ты хочешь, чтобы Настасьич, сын любовницы?

— Он мой сын! — сделал ударение на слове «мой» Ярослав. — Не забывай этого, Игорь!

— Батюшка! — вскрикнула Ярославна. — Владимир — твой сын по закону! Ни Бог, ни люди не поймут тебя, если ты посадишь после себя Олега! Владимир — законный твой наследник, и тебе надо помириться с ним и признать его сыном!

— Сыном? — гневно воскликнул Ярослав. — Да знаете ли вы, что он послов засылал к королю польскому и королю угорскому, чтобы заручиться их поддержкой на случай моей смерти?! Будто не ведал, ничтожный, что они только и ждут удобного случая, чтобы заграбастать Галич! Они и сейчас разодрали бы в клочья Галицкую землю, но боятся моей силы! Ибо я укрепил горы Угорские своими железными полками и замкнул на замок Сян и Буг!.. Он снюхался с галицкими боярами-вельможами, которые по богатству превосходят князей и жаждут отделиться от меня, хотят сами стать князьями! Они уже не раз против меня выступали! Они подняли против меня восстание, сожгли на костре женщину, которую я так любил, — Настю…

— А мою мать? — прошептала Ярославна, бледнея.

Ярослав ничего не ответил ей, а продолжал о своём:

— Они погромили мой дом, угрожали мне смертью, бросили в поруб моего сына Олега, изрубили мою челядь!.. И всё это делалось с благословения Владимира и его матери, княгини Ольги Юрьевны, которые не разумели, что боярство — это злейшие вороги князей и земли нашей. Половцы бьют нас извне, боярство — изнутри… Галицкие бояре, как кровавые псы, готовы разорвать моё княжество на куски, перебить князей, разорить города, разграбить наше добро, изничтожить наших детей!.. У вас пять сынов. Кто может поручиться, как сложится их судьба, не падут ли их головы под топорами ненасытных могущественных бояр, которых даже мне трудно усмирить…[75] Владимир не понимает, что он им нужен только до того времени, пока они не уничтожат меня, а как упаду я, тут же падёт и он!.. Он слабее меня и не сумеет обуздать их произвол!.. Разве я о себе радею? Я уже стар. Конечно, нечего греха таить, и в старости бывают свои радости, но вовсе не они вынуждают меня поступать так, как это делаю я. Прежде всего думы мои о том, как уберечь Галицкое княжество от гибели и оскудения. Всю свою жизнь я усиливал его, обогащал, расширял, и оно стало самым могущественным на Руси. С ним только Владимиро-Суздальское княжество может силой сравниться. Это два крыла Руси, что несут наш народ в будущее. Киев приходит в упадок, ибо сами князья, грызясь за него, как собаки, способствовали и способствуют этому. Чернигов издавна соперничал с Киевом и старался пересилить его значение, как главы Руси, но никогда не удавалось ему этого сделать. Переяславль едва держится под ударами половцев, а ваше Новгород-Северское княжество слишком бедное и слабое для того, чтобы оказывать влияние на судьбу всей Руси… Остаётся Галич и Владимиро-Суздальское княжество. Два крыла Руси! Представляете, что может произойти, если кому-то удастся подрезать их? А ненасытное боярство замыслило сделать это. И помогает ему Владимир, так как в борьбе против брата Олега опирается на боярство… Вот почему я против Владимира! И пока он не поймёт этого, пока не даст клятвы, что не поднимет руки ни на меня, ни на Олега, своего брата, до тех пор я не смогу ни простить его, ни принять в своё сердце…

Голос Ярослава окреп, и он сам преобразился — выпрямился, расправил плечи, померкшие глаза загорелись, кулаки сжались — стал вновь таким, каким его несколько лет назад знали и Игорь, и Ярославна — грозным галицким князем, перед которым трепетали и свои, и чужие.

Сказанное им произвело сильное впечатление на Игоря и Ярославну. Супруги переглянулись и долго молчали.

Наконец Игорь произнёс:

— Пожалуй ты прав, княже, и теперь мы понимаем, почему меж тобою и Владимиром разверзлась земля, почему возник такой глубокий провал… Однако мы хотели бы сказать ещё одно, что не может не волновать нас — твоя, недостойная великого князя, связь с покойной Настасьей и твоя непомерная любовь к её сыну…

Ярослав вспыхнул и прервал Игоря:

— Не продолжай! Я вас хорошо понимаю!.. Что могу сказать на это? Только разве одно: князь тоже человек и ничто присущее людям его не минует. Любовь тоже!.. И между князьями издавна повелось так: не княжич выбирает себе наречённую по любви, а ему выбирают. Родители, дядьки, митрополиты, бояре. Как молодые будут жить — полюбят ли друг друга или станут свариться — никого не волнует. Так случилось и со мной. Такова участь многих. Твой дед Олег, например, первым из русских князей женился на половчанке, дочке хана Осулка, внучке хана Гиргеня не потому, что полюбил её, ему надобно было породниться с дикими половцами, чтобы заручиться их военной поддержкой в будущей борьбе с Владимиром Мономахом. Он и сына своего, а твоего отца Святослава женил на нелюбимой половчанке, которая не принесла ему ни детей, ни счастья. Он-то после её смерти женился вторично, уже сам, по любви, на простой, не княжеского и не ханского рода девушке из Новгорода, где он тогда княжил… Да и сам ты женился на Ефросинии не потому, что она тебе понравилась, так как ты её и в глаза не видел до обручения, а потому, что тебе её выбрали твоя мать и твой старший брат Олег. А они знали, чью дочь выбирали — самого Ярослава Осмомысла!

Ярослав хитро прищурился и хихикнул в кулак. Игорь и Ярославна покраснели.

— Мы любим друг друга, — тихо, но твёрдо сказал Игорь. — Я счастлив, что моей женой стала твоя дочка, княже.

— Ия счастлива, отче, — опустила голубые глаза Ярославна.

— Я рад слышать это, дети мои. И дай вам Бог такой любви на всю жизнь! — вдруг растрогался Ярослав. — Но не всегда, далеко не всегда так бывает. У меня тоже… Когда мой отец, князь Владимирко, сосватал для меня дочку Юрия Долгорукого Ольгу-Ефросинию, он был уверен, что сделал доброе дело, породнив два могущественных русских княжества. Да, их-то он породнил. Но принёс ли этот брак мне и Ольге счастье? Нет! Вот почему появилась на нашем горизонте Настя, молодая красавица, с которой, не боюсь сказать этого, я был счастлив…

Ярославна молча плакала, а Игорь льняным рушником вытирал вспотевшее лицо и в душе удивлялся, что разговор приобрёл такой доверительный тон и такую откровенность, на которые он, отправляясь в Галич, право, не надеялся. Обезоруженный искренностью и прямотой князя Ярослава, он всё же не хотел так просто сдаваться.

— Княже, всё это мы можем понять, в какой- то мере даже сочувствуем тебе, но в одном никак не можем с тобой согласиться.

— В чём же? — спокойно спросил Ярослав.

— А в том, что ты хочешь сделать своим наследником Олега Настасьича, отдать ему галицкий стол… Как можно? Ведь он незаконный сын!

Ярослав улыбнулся в бороду.

— Ну и что? Наш пращур, Владимир Красное Солнышко, до крещения был язычником и взял себе не одну, а с десяток жён, и вовсе не подобру… Какую насильственно, как Рогнеду, другую военной силой в полон взяв, а иную посланцы его привезли из-за моря… И ни с одной из них не был в законном — христианском браке. Сыновья же от этих жён стали его наследниками! Да и сам он был, как ты говоришь, незаконнорождённый, так как родился от любви князя Святослава с рабой — ключницей Малушей… Чем же хуже мой сын Олег? Тем, что он считается незаконным? Но и в его жилах течёт кровь наших первых князей — Рюрика и Святослава, Владимира и Ярослава Мудрого! Чем же он хуже меня и тебя с Ефросинией? Другое дело, станет ли Олег князем галицким? И надо ли ему становиться им? Уж очень неспокойное и опасное это место — галицкий княжеский стол. Только имея великую силу духа и твёрдую руку, возможно на нём усидеть!

— Значит, как я понял, княже, ты не против, чтобы этот стол мог занять Владимир?

— Вам стало ведомо моё мнение об этом. Дальнейшее зависит от Владимира. Он тоже мой сын!

Игорь облегчённо вздохнул. Пожалуй, не зря тащились он с Ярославной и детьми в такую даль. Теперь, правда, всё определит поведение самого Владимира, то, насколько проявит себя мудрым и сговорчивым. Князь-отец сделал первый шаг.

На этом можно было бы и закончить серьёзный разговор, но Игорь, когда ехал сюда, надеялся достичь ещё одной цели. Как все Ольговичи, он непомерно честолюбив и характер у него вспыльчивый и неспокойный. Честолюбие и несдержанность характера давно привели его к мысли домогаться в подходящий момент Киевского великокняжеского стола. Но для этого ему нужны сильные союзники. Одним из них — и могучим при том союзником! — мог стать его тесть, Ярослав Осмомысл. Конечно, если согласится. Его влияние на других князей, его воинская поддержка многого стоят на Руси! Вот только, захочет ли?!

— Княже, мы с Ярославной всё сделаем, чтобы княжич Владимир стал достойным сыном, — завершил Игорь разговор о шурине и тут же перевёл разговор на иное: — Теперь хотелось бы узнать, отче, твоё мнение о делах киевских. Они нас всех несказанно волнуют…

Осмомысл пристально глянул в глаза Игорю, как это он делал всегда, желая прочитать затаённые мысли собеседника, и тихонько побарабанил пальцами по столу.

— Дела галицкие меня волнуют гораздо больше, чем киевские, Игорь. Но если хочешь знать моё мнение, то прямо скажу, что с той поры, когда в Киеве сел Святослав и власть поделил с Рюриком, в Киевской земле наконец воцарился мир. Настоящий. Какого там не было много лет. А мир — это большое благо. Я имею в виду мир между русскими князьями.

— Согласен с тобою, княже. Но я не о том… Кто, по-твоему, после Святослава сядет на великокняжеский стол?

— А что, Святослав разве занемог?

— Да нет, при добром здравии.

— Так чего это ты его загодя хоронишь?

— Боже сохрани! И в мыслях этого нет! Пусть живёт себе и здравствует! Но ведь всякое случается, особенно когда человек во второе полстолетье перешагнул…

Ярослав невесело улыбнулся: ему тоже давно столько же…

— Если такое случится, то великокняжеский стол займёт тот, кто окажется самым проворным… А с чего вдруг ты завёл об этом речь? Уж не примеряешься ли, случаем, как самому за край киевского стола ухватиться?… — Ярослав снова проницательно посмотрел в глаза Игоря.

Игорь ничуть не смутился. Вообще с ним это редко случалось.

— А почему бы и нет, княже? Разве я не князь, не Рюрикович?… Конечно, думаю не о том, чтобы сейчас, а когда настанет для этого время. Но готовиться-то нужно заранее.

— Скажи прямо, для чего ты ведёшь этот разговор со мной?

— Княже, мне нужна твоя помощь — твоя доблестная дружина.

— Так сразу и говорил бы! И для чего?

— Нет, нет, не подумай, что я собираюсь идти на Святослава. Которы я не подниму. Правда, ко мне и моим братьям он никогда ни по-дружески, ни по родственному не относился. Случалось даже, причинял нам беды, да и ныне держит на меня сердце. Но Бог ему судия! Я ещё молод и подожду своего времени… Войско же мне потребно для войны с половцами. Тебе хорошо — сидишь от них далеко, у нас за спиной, и на себе не чувствуешь, какой грозой на нас всё время дышит степь. Кончак уже разорил земли вдоль Сулы. Всё чаще заглядывают половцы и в моё княжество. Пора дать им достойный отпор!

— Святослав это свершил не далее, как в этом году…

— Я тоже! Хан Обовлы и четыреста его воинов до сих пор сидят у меня в колодках. Дожидаются выкупа…

— Так для чего тебе моя дружина?

— Для похода на половцев.

— Хочешь славы стяжать, чтобы способнее было на Киевский стол вскочить?

Осмомысл лукаво прищурился, в упор глядя на зятя. Прозорливым, искушённым в житейских делах был старый галицкий князь.

Игорь понял, что с тестем нужно говорить только напрямую: тот читал самые затаённые мысли собеседника как по писаному.

— Да, отче, мне нужна победа, и не любая, а славная. Действительно, не ради одной только победы, но и для будущего. Да, такая, которая проложит мне путь к Золотым воротам! Но сейчас своих сил у меня маловато.

— У каждого из нас, даже у меня, нет достаточных сил, чтобы состязаться со всей степью. Только сообща сможем мы остановить поганых. Святослав весною звал меня принять участие в походе, но слишком стар я уже для того, чтобы самому идти за тысячу вёрст, но дружину я дал с воеводами…

— Вот и мне дай, и я одержу славную победу! Не только для себя, но и для тебя.

— Нет, Игорь, не проси. Не дам. Что подумают Святослав и Рюрик, если моя дружина их землю минует и пойдёт аж в Северщину? Не покажется ли им, что вместе с тобою я хочу взять Киев на щит с двух сторон?… И потом: не дело ты замыслил — воевать одному против половцев. Если уж бить их, то надо бить так, как это делал когда-то Мономах, а теперь Святослав, — чтобы силу их ничтожить, чтоб навсегда отбить у них охоту нападать на Русь! А ты только раздразнишь их, как ос. От того они только злее станут… Если хочешь на них идти по-серьёзному, то иди вместе с великими князьями. И по половцам крепко ударишь, и славу наживёшь. Вот тогда я тебе дружину дам — тысяч пять воинов могу прислать… Это моё последнее слово! Ну, а теперь пошли к детям, хочу позабавиться напоследок с внучатами перед вашим отъездом.

Игорь сжал губы и молча встал. Правда, он не очень-то и надеялся на то, что Ярослав с первого слова согласится дать ему воинов, но отказ всё же чувствительно, очень больно хлестнул по княжескому самолюбию.

— Жаль, княже, — сказал он с деланной весёлой улыбкой. — Доведётся твоим внукам, когда вырастут, делить невеликое Новгород-Северское княжество на уделы совсем мелкие…

— Ничего, пусть растут, а жизнь сама распорядится по-своему — кому гриву, кому хвост, — ответил Ярослав и открыл дверь, пропуская перед собою Игоря с Ярославной.

Из Галича Игорь с семьёй выехал в ясный морозный день. Когда переехали Днестр, погода испортилась: наступила оттепель, небо затянулось тучами, зачастили холодные, как осенью, дожди. Дорога превратилась в настоящее болото. Ярославна с детьми не вылезали из крытого возка, а Игорь, надвинув на голову капюшон мокрой киреи, ехал верхом и следил, чтобы в его семейном обозе всё было в порядке.

До Киева вместо десятого дня, как надеялись, добрались только вечером на пятнадцатый.

Игорь повернул обоз в проулок к боярину Славуте, у которого всегда останавливался, приезжая в Киев.

Славута оказался дома. При свете факела сошёл с крыльца во двор, узнал Игоря.

— Княже! — обнял одной рукой. — Дорогой мой! Откуда? Какими ветрами?

Старый боярин безмерно обрадовался нежданному гостю, которого не видел много месяцев. Он поцеловал Игоря в холодную мокрую щеку и широким жестом пригласил в хоромы.

— Я с семьёй, боярин, — предупредил его Игорь. — С княгиней Ярославной, с детьми и свитой. Из Галича едем.

— Так это чудесно! Княгиня Ярославна! Дети! Сейчас мы мигом приготовим всё для дорогих гостей. — Он засуетился и стал громко звать челядь: — Эй, люди! Быстрее топите печи! Готовьте горячую вечерю! Засыпьте овса коням да положите сена! Да живее! Живее! Ну-ка!

Боярский дом и двор ожили. Запылали факелы, в хоромах загорелись свечи. Прислуга быстро принялась за работу: несли дрова, резали птицу, засыпали в желоба для коней овёс с рубленой соломой, доставали с чердака сено.

Славута принял Ярославну как дочку — обнял, поцеловал в лоб, повёл с детьми в покои. Игорь ещё некоторое время распоряжался во дворе, пока людей и коней не поставили на ночлег. Потом зашёл в боярские хоромы.

Здесь уже пылал в печке огонь; дети, закусывая коржами, пили горячее молоко с мёдом — оно, как известно, хорошо выгоняет простуду. Текла носила перины и одеяла — расстилала им постель на жёлтом, вымытом до блеска дощатом полу.

Когда детей положили спать и погасили свечку, Игорь, Ярославна и Славута перешли в приёмный покой, где уже был накрыт стол. Всё самое вкусное и сладкое боярин велел сюда подать.

Он наполнил чаши искристой сладкой сытой.

— За ваше здоровье, княже и княгиня, за здоровье ваших деток! Спасибо, что не забыли меня и пожаловали не к кому-то иному, а под мой кров!

— Более дорогого и родного человека в Киеве, чем ты, Славута, для меня нет, — с чувством ответил Игорь. — За твоё здоровье, наставник мой! За то, чтобы полнился достатком твой дом, чтобы ясной оставалась голова, а голос продолжал звучать по-молодецки! И если позволишь, мы на несколько дней воспользуемся твоим гостеприимством, ведь до дома ещё неделя пути, а кони притомились и дети ослабли…

— Княже! — воскликнул Славута. — Мой дом — твой дом. Всё что имею, что я нажил за свою жизнь, всё это от князей Всеволода Ольговича, Святослава Всеволодовича, твоего отца Святослава Ольговича и более всего — от тебя, Игорь. Всё моё движимое-недвижимое подарено этими князьями за мою верную службу и принадлежит им, и я им принадлежу душой и телом. Ольговичи — моя судьба…

— Я всегда высоко ценил твою преданность Ольговичам, Славута, но Ольговичей стало много. Кто же из них занимает первое место в твоём сердце? Святослав?

— Уже из твоего вопроса, Игорь, мне ясно, как высоко ценишь мою преданность. Можешь не сомневаться, первое место в моём сердце принадлежит тебе. Это всем известно…

— Даже не Святославу?

— Да, и Святославу тоже.

— Но последние четыре года ты неизменно находишься при его дворе и верно ему служишь! — воскликнул Игорь.

— Ты, Игорь, тоже не раз воевал на его стороне, помогая ему овладеть Киевом. И крепко помог! Это тоже большая победа Ольговичей!.. Что касается меня, то нас со Святославом прежде всего связывает детская и юношеская дружба, и затем — общее желание объединить вокруг Киева все русские земли. Не след забывать, наконец, и то, что большая часть моих угодий расположена на нынешней земле Святослава… Моя родина — Северщина. В Чернигове у меня есть, как ты знаешь, хоромы получше чем в Киеве, но с Ярославом жить мне скучно… Есть, правда, благодаря тебе, дом и в Новгороде-Северском… И я всегда рад наведываться к тебе в гости…

— Ну, вот! Только наведываться! А говоришь, что я на первом месте в твоём сердце…

— И это, уверяю тебя, так. Я люблю тебя как сына! Из всех Ольговичей ты сильнее всех приходишься мне по душе — за искренность и откровенность, за бескорыстие и храбрость… С малых лет ты пришёлся мне по душе!

— Ну, не такой я и хороший! — выслушав не без удовольствия боярина, произнёс Игорь.

Славута улыбнулся, и глаза его засветились отцовской добротой.

— А я и не собираюсь перехваливать тебя, ибо хорошо знаю, что ты, вместе с тем, ещё и упрямый, вспыльчивый, честолюбивый, а иногда и жестокий… Ну, да об этом у нас ещё будет время поговорить, не завтра же вы отправляетесь в путь… Тем более, что поутру нужно идти к Святославу: он собирает князей на снем. Уже прибыли Рюрик, Ярослав Черниговский, Владимир Переяславский и твой любимый брат Всеволод…

Игорь так и подскочил:

— Всеволод тут? Почему же ты мне не сказал сразу?

— Да потому, что ты мигом среди ночи помчался бы к нему. А тебе прежде всего нужно хорошенько отдохнуть, как следует выспаться. Завтра и встретитесь…

Игорь и Ярославна только теперь почувствовали, как они страшно утомлены. Тепло, идущее от печки, вкусная еда за вечерей и хмельная сыта совсем разморили их. Уже ни есть, ни пить, ни разговаривать не хотелось. Глаза сами собой закрывались. Сон — это единственное, что сейчас их неудержимо влекло.

Святослав не считал это собрание снемом всей Руси, так как в Киев прибыли, кроме Рюрика, всего четыре князя: Ярослав Черниговский, Владимир Переяславский, Игорь Новгород-Северский да Всеволод Трубчевский. Однако по торжественности и пышности собрание ничем не уступало приёмам на всеобщих снемах. Гридницу Святослава украшали княжеские хоругви; одетые в праздничные наряды княжеские гусляры, дудочники да скоморохи ещё до начала снема веселили лучших киевских мужей-бояр, богатых купцов, дружинников музыкой, песнями да скоморошьими шутками-прибаутками.

Игорь с Ярославной и Славутой малость припоздали и вошли в гридницу, когда там уже стояли Святослав с Марией Васильковной, Рюрик с княгиней Анной Юрьевной и прибывшие князья.

Святослав широко раскинул руки, встряхнул седой гривой и пошёл навстречу гостю.

— Княже, брат мой! — И крепко обнял Игоря, потом Ярославну. — Как я рад, что вы с княгинюшкой вновь под моим кровом! Как я счастлив, что ты, не помня мелких обид, прибыл сюда, чтобы вместе думать о судьбе Русской земли!

Игорь переходил от одного к другому. Его с искренней приязнью обнимали Рюрик и Ярослав, а брат Всеволод сгрёб в медвежьи объятия и на радостях едва не раздавил.

И вот перед ним Владимир Глебович. Игорь глянул на его юное красивое лицо, посмотрел в светло-голубые глаза и… руки не подал. Только чуть слышно сквозь зубы процедил:

— Здрав будь, княже!

Владимир холодно кинул в ответ:

— Будь и ты здрав!

Святослав внимательно следил за выражением их лиц, за каждым словом. Заметив, что они не подали друг другу руки, но не расходятся, а стоят, нахохлившись, как петухи, поспешил к ним, чтобы не вспыхнула ссора. Он крепко взял их под руки, повёл к княжескому столу на возвышении.

— Дорогие мои сыновцы, — произнёс мягко, словно отец, что поучает малолетних детей, — есть время биться, но есть и время мириться. Что было, то сплыло, да быльём поросло! Подайте друг другу руки как братья, и пусть никогда тёмная тень раздора не падает на ваши сердца! От этого выиграет каждый из вас и вся Русь! Прошу вас!

Не глядя друг другу в глаза, молодые князья протянули руки, но пожатие их было едва заметным и никак не походило на примирение.

Святослав пригласил всех к столу. Чашники стали быстро наполнять чарки, кубки, роги, поставцы.

— Братья и дружина! — громко, на всю гридницу возгласил великий князь. — Тяжёлое и тревожное время настало для Русской земли. Зашевелилась Половецкая степь, поднялись кочевые племена и нападают на окраинные наши земли. Мы было приструнили Кобяка с его ханами и беями, но этого оказалось мало. Безбожный окаянный Кончак, которого на ханском снеме избрали великим ханом, задумал разорить всю Переяславскую землю и присоединить её к земле Половецкой…

Святослав умолк, подыскивая веские, нужные слова. А гридница как взорвалась, враз зашумела, по ней прокатился гром возмущения. Это важное известие всех поразило.

— Откуда узнал об этом, княже? — спросил его брат Ярослав. — Может, это выдумка?

Святослав покачал головой.

— Нет, не выдумка… Из Лубна прибыл гонец. Посадник Мотыга доносит: из степи прискакал молодой половец, он хорошо говорит по-нашему, его мать — родом с переяславщины, давно взятая половцами в полон. Он толково и подробно рассказал про ханский снем, про избрание Кончака верховным ханом, про то, что половцы задумали великий зимний поход против нас, и даже про то, что Кончак послал людей за Обезские горы, чтобы обзавестись там луками-самострелами, что стреляют «живым огнём». Чтобы устрашать и больше убивать наших воинов…

Все долго молчали. Каждый из присутствующих хорошо знал, какой смертельной опасностью для Руси были половцы. Не только в последние годы, а на протяжении последних ста лет, после того, как они могучей волной выплеснулись из-за Волги, придя из земель неведомых и таинственных. Они вытеснили родственных им печенегов, заполонили неоглядные степи между Волгой и Днепром, а со временем — и между Днепром и Дунаем.

Все, что сказал великий князь, никак не походило на досужую выдумку. Ведь не было ни единого года, который прошёл бы для Руси спокойно, чтобы та или иная половецкая орда не топтала русские земли. Теперь же, когда половцы объединились, нужно ожидать самого худшего.

— Что же нам делать? Зима вон какая длинная, а мы не знаем, когда именно нападёт Кончак, — начал вслух раздумывать Ярослав. — Не держать же в Поле целую зиму объединённое войско… Что нам посоветует великий князь?

Святослав выделялся среди других князей не только возрастом, седой головой, но и дородностью. Ни щупловатый брат Ярослав с его кустистыми бровями, маленькими глазками и спокойным, уравновешенным характером, ни порывистый чернявый Рюрик, ни Игорь и Владимир Переяславский, они оба были невысокого роста, не могли сравниться с величавым видом и силой великого князя. Один Всеволод, что сидел на краю стола, имел такую же громадную голову, крупные черты лица и могучие плечи, как старший почти втрое его двоюродный брат.

Все повернулись к Святославу. Что скажет, какое слово молвит великий князь?

Святослав откинул рукой назад тяжёлую гриву седых волос, отпил немного сыты из чаши и, помолчав с минуту, сказал:

— Мы с великим князем Рюриком уже крепко думали, что нам делать. Конечно, посылать на всю зиму в Поле войско неразумно. Да и кто выдержит такую зимовку?… А вот держать на Хороле, Пеле и Ворскле в зимовниках тайных разведчиков можно. Как только они заметят половцев, от виты[76] до виты известие за один день дойдёт до нас — в Киев, Переяславль, в Чернигов… А мы, держа рать наготове, немедленно выступим и встретим противника где-то на Суле, а то и на Хороле… Согласны ли с этим? Дело ли я говорю?

Первым откликнулся Владимир Глебович:

— Я согласен.

— А ты, Ярослав? — повернулся к брату Святослав.

— Другого выбора у нас, похоже, нет, — уклончиво ответил тот.

— Так ты согласен выйти вместе со всеми нами в Поле? — переспросил Святослав.

— Согласен, — наклонил голову Ярослав, и никто не мог увидеть его глаз.

— А ты, Игорь?

— Северские князья пойдут! — твёрдо заявил Игорь. — Все пойдут — и я, и Всеволод, и Святослав Рыльский, и Владимир Путивльский…

Румяное лицо Святослава прояснилось.

— Вот и ладно! Восемь князей, значит, согласны идти в Поле. А тем временем, пока Кончак собирает силы, договоримся с другими князьями. Половцы объединяются для решительного боя с нами, и Русь не должна дремать! Все вместе грудью станем на защиту родной земли!

Последние слова великого князя потонули в громких восклицаниях:

— Не пустим поганых на Русь!

— Перегородим им дорогу нашими щитами!

— Смерть Кончаку и всем поганым, кто с ним пойдёт!

— Слава князьям!

— Хана Кобяка сюда! Хотим сейчас видеть поганина-кащея[77] в колодках!

— Всех ханов привести! Пускай поглядят на русскую силу и славу, почувствуют своё бесчестье!

Эта мысль понравилась всем. Много голосов подхватили:

— Ханов сюда! Ханов сюда!

Святослав подал знак гридню Кузьмищу:

— Возьми сторожу, приведи Кобяка со всеми!

Ему и самому хотелось показать полонённых брату Ярославу и двоюродным братьям Игорю и Всеволоду, которые не принимали участия в победном походе.

Кузьмище поклонился:

— Мигом будут тута, княже!

Однако появились они не скоро. Гости успели выпить изрядно пива и сыты, съесть немало еды, прежде чем Кузьмище с молодыми гриднями ввёл Кобяка и ханов.

Полонённых поставили в проходе между столами неподалёку от князей. За время, проведённое в неволе, они похудели, жёлто-серые от природы их лица сильно побледнели. Кобяк тоже осунулся, острые скулы обтянуты кожей, узкие глаза со злобой косятся на князей и бояр.

Кузьмище положил ему на шею тяжёлую, как молот, руку — пригнул голову хана в низком поклоне.

— Кланяйся князьям, поганец! Ещё раз, и ещё!

Молодые гридни сделали то же самое с другими ханами.

Святослав махнул, чтобы отпустили. И обратился к Кобяку:

— Ну что, хан? Тяжко в полоне? Не нравится? Носом крутишь? А сколько нашего люда вы все держите у себя? А сколько загнали в сырую землю? Думал про это?

Кобяк встряхнул головой, как норовистый конь, отгоняя оводов.

— Придёт время, княже, и ты так же станешь передо мной и моими родовичами, как ныне я стою перед тобой, тогда и узнаешь, как быть в полоне!

Все возмущённо зашумели. Это была явная угроза. Но Святослав поднял руку.

— Почему же не жил с нами, как добрый сосед? Зачем разорял нашу землю? Почему снова собирался напасть на нас? Лёгкой наживы захотелось?

— Вы сами призывали меня сюда… Перед тобою, княже, сидит князь Игорь и не даст соврать. Это ведь он, по твоей просьбе, позвал меня и Кончака вместе воевать Рюрика! Разве не так?

Игоря передёрнуло. Святослав насупился. Что было, то было. И совсем недавно, каких-то четыре-пять лет назад. Но зачем понадобилось хану напоминать об этом сейчас и здесь?

В глазах Рюрика и Владимира блеснули насмешливые огоньки. А киевские бояре, эти богатеи, независимые вельможи, которые по своему разумению приглашали князей на Киевский стол и нередко прогоняли их, открыто посмеивались.

— Прикуси язык, раб! А не то тотчас укорочу! — вспыхнул Игорь. — Не тебе вспоминать прошлое! Подумай лучше о дне завтрашнем — что он тебе принесёт. Мы дознались, что Кончак подбивает ханов на великую войну против нас. Так вот, если и вправду сунется на нашу землю, то первой полетит твоя башка с плеч!

— Благодарю, что сказал. Теперь буду знать, что меня ждёт. Но и ты берегись! И думай про день сегодняшний, — отрезал Кобяк, хищно проведя прищуренным глазом вдоль стола. — Никто не ведает, чей век короче. Кто тут может сказать, к кому первому придёт щербатая с косой? Может к тебе, Игорь? А может, к князю Святославу?…

Кобяк вдруг оттолкнул Кузьмищу, наклонился над столом, мигом схватил торчащий в копчёном окороке засапожный нож и, почти не целясь, с силой метнул его в Игоря.

Направленный твёрдой рукой прямо в грудь князю нож просвистел, как стрела, но Игорь успел отклониться. Нож пролетел над его плечом и по рукоять вонзился в живот молодого чашника, что стоял позади.

Чашник с криком упал. Возгласы возмущения всколыхнули гридницу.

Игорь побледнел. Всеволод и Владимир Переяславский пытались обнажить мечи, но в тесноте, сидя за столом, не могли этого сделать. А Кобяк, увидев, что промахнулся и ненавистный ему князь сидит живой и невредимый, кинулся к нему с растопыренными пальцами, чтобы вцепиться в горло.

Тут его и догнал тяжёлый меч Кузьмищи, в мгновение отделив голову хана от туловища. И упал Кобяк в гриднице Святослава — не в бою, а как подлый убийца.

За спиной Игоря корчился в предсмертных муках чашник великого князя. В гриднице стоял неимоверный шум и суматоха. Гости, вскакивая с мест, требовали немедленно казнить всех ханов и, собрав войско, не дожидаясь нападения Кончака, идти на него.

Святослав сидел бледный, растерянный. К нему на помощь пришёл Славута. Он наклонился к нему и прошептал:

— Княже, не поддавайся сейчас чувствам. Горячие головы вмиг порубают пленных, а это только на руку Кончаку, поможет объединить все половецкие племена. Да и поход ещё не ко времени. К нему нужно готовиться…

Совет был резонный и главное привёл великого князя в себя. Он встал, громко распорядился помочь раненому чашнику, немедленно вернуть в темницу ханов и вынести прочь мёртвого Кобяка.

Страсти и призывы к расправе над ханами, к началу похода на половцев постепенно стихли, улеглись. И хотя всё ещё оставались возбуждёнными происшедшим, стали замечать, что на столах ещё много нетронутой вкусной еды, что ещё не слышали песен Славуты и что наказанная дерзость половецкого хана — не настолько важная причина, чтобы прервать княжеский пир. Вспомнив всё это, принялись навёрстывать упущенное — пили, ели и постепенно вновь развеселились. Забыли и про Кобяка с ханами, и про поход, к которому так страстно только что призывали. Кто-то громко напомнил о Славуте. Другие поддержали:

— Славута, спой нам!..

— Спой, Славута! Просим тебя!

Славута не заставил долго себя уговаривать. Кинул руки на струны, прошёлся по ним несколько раз, дождался тишины. Даже в ушах от неё зазвенело. И сразу высокий голос его протяжно завёл:

Это была новая песня Славуты, сложенная им после похода на Орель. Её простые слова, казалось жили в сердце каждого, кто ходил в поход. Привольный, как сама безграничная степь, напев, звучащие в нём глубокая тоска и печаль потрясли всех, словно громом поразили, вызвали из глаз не одного сурового воина жгучую слезу. И правда, какое грозное время, какая великая напасть вновь надвинулась на родную землю, на широкие праотцовские степи!

Помрачнел Святослав, вытирал глаза Рюрик, хмурились Игорь и Владимир, рыдал, не стыдясь, гридень Кузьмище, и слезы текли по его чёрной всклокоченной бороде…

— Славута, несравненный ты наш песнопевец! — Святослав поцеловал его в седую голову. — Благодарим тебя и низко тебе кланяемся!.. Ты выразил наши мысли и чувства!..

А гридница загудела, заревела, застонала сотнями голосов:

— Славу-ута-а!

По приезде в Новгород-Северский Игорь пригласил к себе княжича Владимира Галицкого. Заметно взволнованный и слегка бледный, тот торопливо вошёл в светлицу, обнял сестру, зятя и сразу, без лишних слов, спросил:

— Ну что? Отца видели? Как он? Что сказал?

Ярославна всхлипнула, её ровный красивый носик сморщился, шелковистые брови вздрогнули и грустно поднялись.

— Постарел… Похудел… Глаза стали тусклые, взгляд углублён в себя, словно смотрит не вперёд, а назад, на пройденную жизнь…

— Ну, это ясно — старость. А старость — не радость… Но не о том речь… Обо мне с ним говорили? — нетерпеливо спросил Владимир.

— Говорили, говорили! — ответил Игорь. — Сначала и слушать не хотел о замирении с тобой, а потом согласился на твоё возвращение, если дашь слово, что не будешь вступать в сговор с боярами и никогда не поднимешь руки ни на него, ни на брата Олега!

— Такого брата у меня нет! — вскипел Владимир. — Ишь, чего старый захотел! Признать братом сына любовницы! Никогда! Какой он княжич! Байстрюк!

Лицо Игоря посуровело.

— Да ты погоди, не горячись! Сначала выслушай!

— Ну? — чёртом глянул Владимир.

— Ты рассуждаешь не как зрелый муж, а как отрок… Тебя ждёт золотой Галицкий стол, под твою руку вскоре могут встать железные галицкие полки. А когда они идут, земля содрогается и воды расступаются!.. Князь Ярослав и вправду сильно постарел. Видимо те невзгоды, что пали тяжким грузом на его плечи, укоротят его век. А ты не хочешь этого понять. Дался тебе Олег! Про княжество думай, а не про него. Да и по правде сказать, брат он тебе по отцу, от этого никуда не денешься! Среди княжеских сынов байстрюков не бывает! Ведь в каждом из них — княжеская кровь!

— Не признаю я Настасьича братом! И никогда не признаю!

— Признаешь! — Игорь начал сердиться. — И об этом напишешь отцу! Потому что это единственная для тебя возможность сесть на Галицкий стол! Другого пути к нему нет!..

— А если не напишу?

Лицо Игоря окаменело, глаза мрачно блеснули. Он умел быть твёрдым и непреклонным, суровым.

— Если не напишешь, тогда придётся тебе уехать от нас, Владимир! Хотя, видит Бог, я этого не хочу, ибо считал тебя своим братом!

— Вот как! — Владимир ещё сильнее побледнел, по лицу пробежала гримаса боли. Он резко повернулся к Ярославне: — И ты, сестрица, так же думаешь, как твой ладо?

Ярославна непослушными губами еле слышно начала:

— Прости меня, братик, но и я так думаю. И всем сердцем прошу тебя — напиши отцу! Помирись с ним! Не долго уже ему стежку топтать по белу свету… Так пускай хоть напоследок найдёт покой… Напиши!.. Ради себя и всех нас!.. А ещё скажу: не верь боярам! Не верь! Это злокозненные змеи подколодные!

Она обняла брата и на груди у него горько заплакала.

Владимир осторожно отстранил её, посадил на лавку у стены. Сам сел рядом, охватил голову руками. Долго так сидел неподвижно, глядя невидящим взглядом в угол. Со стороны нельзя было понять, думает он о чём-то или нет, таким отрешённым от всего, даже бессмысленным казался его взгляд.

Ни Игорь, ни Ярославна ни единым словом не нарушали напряжённой тишины, давая княжичу возможность самому взвесить всё и найти выход из положения, в котором он оказался.

Наконец Владимир тяжело вздохнул и тихо произнёс:

— Ладно! Напишу такое письмо. Напишу… Пусть вам всем станет легко…

Сразу после рождества в Вербовку прибыл молодой князь Владимир Игоревич со свитой. Его сопровождали боярин Волк, старый опытный воевода, которому Игорь поручил опекать сына, путивльский сотский и волостной тиун с полусотней гридней. Все верхом, в дублёных кожухах, яловых сапогах на меху. Они неожиданно выехали из-за холма, спустились вниз, в безлюдное, занесённое снегом село и, не встретив ни единой живой души, остановились на выгоне, где когда-то, до нападения половцев, стояла деревянная церковка. Теперь здесь раскинулся пустырь.

— Трубите сбор! — приказал князь, немного удивлённый тем, что никто из обитателей хатенок и землянок не заметил появления отряда воинов.

Молодой гридень поднёс ко рту рог и затрубил из всех сил.

Громкий протяжный звук всколыхнул снежную тишину и эхом отозвался в бору за Сеймом. Сразу же из нескольких ближайших хат испуганно выглянули люди. Не половцы ли?

— Сюда идите! Сюда! — замахал руками тиун. — Не бойтесь! К вам прибыл князь Владимир Игоревич!

Люди боязливо подошли прямо по снегу и столпились перед всадниками.

Ждан в это время обедал с матерью и Любавой. Нехитрую хатенку он успел соорудить до холодов, и теперь им стало свободнее. Хватало времени и за конями присмотреть, и к соседу заглянуть, и спокойно вокруг миски с похлёбкой за столом посидеть. Любава окончательно выздоровела, расцвела, похорошела, и Ждан уже не скрываясь от матери (а раньше стеснялся), заглядывал девушке в глаза, любовался её красотою и с нетерпением считал дни до назначенного Любавой срока, когда сможет назвать её своей женой.

Жили трудно: хлеба не пекли, не из чего. Брат Иван дал взаймы несколько мер проса и ячменя — толкли в ступе и варили кашу. Из лозы Ждан сплёл десятка два верш, ставил их в выдолбленные во льду проруби в рыбных местах, где водились лини, сомы, вьюны. Когда бывал удачный улов, варили уху. Кроме того, каждый день Ждан брал силок, лук, копье да рогатину, уходил на охоту. Бывало возвращался с пустыми руками, но иногда приносил зайца, косулю или иную дичь, и тогда у них наступал маленький праздник — лакомились свежатинкой.

Надеялись на лучшее. Осенью, смастерив из крепкого дубового сука рало, Ждан вспахал изрядный кус земли и посеял все семена пшеницы да жита. Посев дружно взошёл, радуя зеленью, обещал, если с весны настанет благоприятное лето, обернуться обильным урожаем. И ещё надеялись на яровые: на коня выменяли семян гречки, проса, ячменя.

Если Ярило своими горячими лучами не высушит пахоту, не погубит ростки, надеялись на хороший урожай. Тогда следующую зиму можно Встречать без страха…

Ждан подхватил из долблённой деревянной миски кусок разваренного линя и уже собирался запустить в него молодые зубы, как в хату ворвался протяжный звук рога: ту-ту-ту-у!

Ложка застыла на миг в воздухе и тут же опустилась назад в миску. Любава испугалась:

— Ой, опять лихо?

Через небольшое круглое оконце проникало немного света, но всё равно было заметно, как побледнело лицо матери. Любава со страхом взглянула на Ждана, словно ища у него защиты. О еде тут же забыли, хотя и были голодны.

Ждан сорвал с забитого в стену колышка кожух, натянул на голову шапку, выскочил наружу. Женщины поспешили за ним.

Яркий солнечный свет после сумрака помещения заставил Ждана зажмуриться, закрыть глаза рукой. А когда немного привык к ослепительному свету, приоткрыл ладони, то увидел на выгоне отряд всадников, а впереди — самого князя Владимира Путивльского. Хотя и не близко от него они были, сразу узнал княжеского коня Гнедка, гривастого, статного красавца с белоснежными полосками на всех четырёх ногах, что не так часто встречается. На лбу — белая звёздочка. Коня этого старшему сыну подарил князь Игорь.

Ждан облегчённо вздохнул.

— Не бойтесь! Это свои!

Все вместе направились к майдану напрямик. А подойдя, присоединились к односельчанам.

Князь Владимир сразу узнал бывшего конюшего отца.

— Ну, как? Нашёл своих? Хату построил? Как живёшь?

— Брата нашёл, хатку поставил. Есть где зиму пережить, — уклонился от полного ответа Ждан.

— Это хорошо. Обживайся! Я велел с Вербовчан три года никакой дани не брать. С тебя тоже. А потом — только половину.

— Спасибо, княже, — вновь склонил голову Ждан.

Он знал давний обычай — с погорельцев и новопоселенцев несколько лет дань не берут. И всё же приятно услышать, что молодой князь помнит и сам говорит об этом.

Когда вербовчане собрались, Владимир поднялся на стременах. Его лицо, на котором ещё не пробивалась бородка, показалось обеспокоенным.

— Люди! — крикнул по-юношески звонко. — Не удивляйтесь, что я не посадника или сотского к вам послал, а сам приехал. Хочу всю волость посмотреть своими глазами, хочу знать, сколько людей живёт в ней и сколько воинов может выставить на тот случай, когда придётся против половцев встать.

— Да неужто опять нападут окаянные? — спросил кто-то из толпы.

— Нападут… Кончак одним глазом спит, а другим Русь видит и зубы на неё точит! Недавно стало доподлинно известно, что хочет он зимой со всем половецким войском захватить Переяславскую и Северскую земли до самого Сейма, людей наших посечь или в полон забрать, а самою землю сделать своей. Чтобы ставить на ней свои вежи, чтобы выпасать на ней свои табуны…

— Проклятый душегуб! Убивец! Выродок! — послышались голоса.

Владимир поднял руку.

— Вот потому я и прибыл к вам. Всех, кто крепко держит меч, кто умеет стрелять из лука, поражать ворога копьём, должны идти в войско. А кто ещё не научился, тот обучится этому у бывалых воинов!

Ждан выступил вперёд.

— Вербовчане все пойдут, княже! Ибо очень сильно пострадали они от половцев, и великая скорбь и жажда мести взывают к этому! Нас немного, оружия и коней у нас маловато, но будь уверен, князь, жизни своей не пожалеем, только бы отплатить как надо за свои беды и перекрыть ворогу путь на родную землю!

— За оружием и конями дело не станет: оружие возьмёте в моих кладовых, а коней — из моих табунов!

— Тогда, как настанет время, только дай нам знать, и мы немедля прибудем к тебе в Путивль! — твёрдо сказал Ждан и обратился к односельчанам: — Так ли я говорю?

Вербовчане единодушно поддержали его:

— Так, так! Все выступим на поганых! Не пустим супостатов на свою землю!

Лицо Владимира прояснилось, распогодилось: его небольшая волость выставит, как он обещал отцу, целый полк в тысячу воинов! Не столь много, как отец или старый Всеволод, но всё же целый полк! И ему не стыдно будет в своём золотом, блестящем на солнце шлеме, стать впереди под цветистым княжеским стягом.

Примерно в те же дни, когда юный Владимир Путивльский объезжал свою волость, киевский гридень Кузьмище вместе с сотней преодолевал нелёгкий путь из Киева до города Лубна на Суле.

Получив известие от лубенского посадника Мотыги о том, что Кончак готовит большой зимний поход на Русь, Святослав снарядил на ничейную землю между Сулой и Ворсклой сторожевую сотню.

Выехав из Киева рано в среду, — обоз в субботу вечером уже въехал через перекидной мост в Лу бен. Пока воины распрягали коней и устраивались на ночлег, Кузьмище поспешил к своему земляку и другу — посаднику Мотыге, постучал рукоятью меча в крепкие дубовые двери и, как только они открылись, шагнул внутрь хором.

В хорошо натопленной горнице, освещённой восковой свечой, сидели двое: сам посадник, плечистый рыжебородый толстяк, да кареокий смуглолицый юноша, лицом и одеждой похожий на половца.

— Вечер добрый, друже! Неужто не признаешь? — пробасил вошедший.

— Кузьмище! Никак не ждал! — воскликнул Мотыга и, вскочив с лавки, кинулся обнимать дорогого гостя. — Ты один или с князем?

— Один, с сотней воинов, — сдержанно ответил Кузьмище, с подозрением оглядывая незнакомца, прислушивающегося к их разговору.

— Что же тебя привело сюда?

— Твоя весть, друже…

— Про Кончака?

— Угу, — мрачно прогудел Кузьмище, недовольный тем, что Мотыга при каком-то постороннем расспрашивает его о том, о чём не всем можно знать. Не дождавшись от Мотыги объяснения, кто его гость, он спросил прямо: — А кто это сидит у тебя? Не половец ли часом?

Мотыга захохотал.

— Ну и глаз у тебя! Действительно, половец, но не такой, как другие. Именно он принёс известие о намерениях Кончака. При нём можно не таясь говорить обо всем. Его зовут Овлур, то есть Лавр по-нашему. Он — крещёный половец. И, как я уже сказал, совсем не такой, как все они там.

Повесив кожух и баранью шапку на дубовый колышек в стене, Кузьмище сел к столу, внимательно приглядываясь к юноше, смущённому его появлением и притихшему от его рокочущего баса.

— Так что же в нём необычного?

Мотыга налил гостю кружку медовой сыты, подвинул деревянное блюдо с варёным судаком и хлебом.

— Овлур необычен тем, что он, хотя и половец, а наш с тобою земляк по матери и даже близкий твой родич, как я теперь узнал.

Кузьмище осушил кружку и, удовлетворённо Крякнув, кинул в рот немалый кус хлеба с судаком.

— Что-то не припомню такого родича, — покрутил головой, работая могучими челюстями, как жерновами.

— Я тоже не сразу признал в нём земляка, — ответил Мотыга, снова наполняя кружку. — И не сразу поверил тому, что он рассказал. Сначала даже подумал, что это половецкий лазутчик. Хотел его бросить в яму. И только когда он сказал, что его мать переяславка, а сам он христианин, я пристальнее пригляделся к нему. «Откуда же твоя мать?» — спросил я. «С Баруча.»[78] Я чуть не подскочил на лавке: ведь я тоже родом с Баруча!..

Кузьмище поперхнулся и вытаращил на Овлура черные глазищи. Он был так поражён и удивлён последними словами Мотыги, что перестал жевать.

— Так твоя мать и впрямь из Баруча? — переспросил он юношу.

— Из Баруча, — ответил тот. — Её взял в полон при нападении половцев на Переяславщину мой отец Ториат, тогда ещё совсем молодой воин.

— И давно это было?

— Мне сейчас девятнадцать, а я у неё один… Значит, где-то лет двадцать назад…

— Двадцать лет!.. Ты слышишь, Мотыга? Это же как раз тогда, когда Баруч был дотла спален ханом Туглием! Я, молодой киевский гридень, услыхав про такое лихо, стремглав примчался домой и не застал из своих никого — ни отца с матерью, ни сестёр…

— Я своих тоже не застал, — мрачно добавил Мотыга.

Кузьмище тронул Овлура за плечо.

— Какое имя у твоей матери?

— Рута.

— Что-о?! — взревел гридень. — Рута? Да во всем Баруче была всего одна Рута — моя сестра!

Так выходит… А как её отца звали, не знаешь? — засомневался он.

— А её отца, то есть моего деда, звали Юхим, а по прозвищу — Длинный, потому, как рассказывала мама, недалеко от них жил ещё и Юхим Короткий.

Кузьмище так грохнул кулаком по столу, что вся горница заходила ходуном и из жбана выплеснулась сыта.

— Разрази меня гром и Святая Богородица! Так получается, ты мой сестринец, ибо Рута моя родная сестра, а Юхим Длинный — это наш отец!.. А?! Мотыга, что ж это делается на белом свете? Был до сих пор я безродный, как бездомный пёс, а теперь нашёл сестру и племянника!

— Выходит, теперь ты не безродный, — сказал Мотыга.

— А как же ты? — спросил Овлура Кузьмище. — Куда теперь? К матери или тут останешься?

— К матери! Ей нельзя без меня! Я после нелёгкой зимней дороги занедужил, а вот теперь мне стало лучше. Собираюсь завтра отправляться назад.

— Почему завтра? Поедем вместе послезавтра — всё безопасней. Доведу аж до Ворсклы, а оттуда тебе до степи, где мать живёт, рукой подать!

— Хорошо, вуйко, поедем вместе. Я очень рад, что встретился с тобой!.. Вот какую добрую весть матери привезу!..

Ещё четыре дня, теперь уже не торопясь, Кузьмище со своей сотней и Овлуром держали путь на восток по ничейной земле. Ни сел, ни хуторов нигде… Лишь в безветренных местах, по лесам и оврагам, стояли небольшие хижинки-зимовники, в которых Кузьмище оставлял по два или по три воина со всем необходимым для жизни — сухарями, солониной, мороженым мясом, крупой. На самых высоких деревьях воины устраивали виту — небольшой помост, с которого было видно на многие версты вокруг, поднимали туда большой деревянный жбан со смолой, чтобы развести огонь и тем самым подать соседней вите знак, что идут вороги. Остающиеся прощались с товарищами и начинали нести дежурство.

Так постепенно сотня таяла, оставляя сторожу в тех местах, где могли пройти половцы. По правому, высокому берегу Ворсклы Кузьмище поставил с десяток сторожек — и на одной из них, расставаясь с Овлуром, остался сам.

В начале февраля 1185 года, собрав огромное войско, Кончак выступил в поход. Шёл с силой грозной. Тысячи всадников вели запасных коней, навьюченных оружием и припасами. Они заволокли черным покровом всю видимую заснеженную степь.

Позади, на прочных санях, наиболее опытные, специально обученные воины везли тугие самострельные луки-катапульты, толстую тетиву которых натягивали несколько могучих батыров и метали через городские валы и стены «живой огонь», то есть зажигательные снаряды, привезённые из далёкого Ирана. Вместе с катапультами ехал и знаток этого грозного оружия басурманин Сулейман. «Живым огнём» Кончак надеялся запугать русичей, жечь их города, сравнивая валы с землёй, чтобы и следа не осталось. Басурманина берегли, как зеницу ока. Его везли в утеплённой войлоком и верблюжьей шерстью кибитке под охраной целой сотни воинов, кормили отборной пищей, исполняя каждую его прихоть.

Кончак возлагал на этот поход большие надежды. О, теперь он разгромит русичей, где бы они ни встретились — в поле или за городскими валами, уничтожит их или откинет далеко в леса. Присоединив земли по обеим берегам Днепра к Дешт-и-Кипчаку, станет ханом всех ханов. Будет самодержавным властителем всей Степи от Волги до Дуная и от Кубань-реки и Лукоморья до истоков Дона и припятьских болот! Он построит могучую кипчакскую державу, о которой мечтал его дед, великий хан Шарукан, и утвердит её на тысячу лет!..

Кончак, подставив морозному ветру тёмное суровое лицо, самодовольно всматривался в оба крыла своего войска. Оно сейчас по его воле катится на заход солнца, и нет ему ни конца, ни края. Как нет также границ гордым помыслам и радужным мечтам великого хана. Действительно, такой силы кипчаки никогда не собирали. Кто из уруских князей сможет противостоять ей? Никто! Он хорошо знает их всех. Никто! На его счастье их разъединяют распри и межусобицы, от которых они не в состоянии отказаться вот уже сотню лет. Княжеские распри и межусобные споры — это первейшие и могущественнейшие его союзники, и их следует поддерживать и подогревать, чтобы они никогда не угасали и не дали возможности князьям объединиться.

— Ярослав — вот кто поможет мне в этом! — вслух произнёс Кончак, отвечая на свои потаённые мысли. — Ярослав Черниговский…

Охранник, что ехал позади, услыхав, что хан что-то сказал, приблизился к нему и переспросил, что хан хочет. Но Кончак нетерпеливо махнул рукой и резко бросил:

— Прочь!

Охранник испуганно съёжился, втянул голову в плечи и сразу отстал на половину туловища коня, чтобы не быть на глазах хана и, вместе с тем, не пропустить ни единого его повеления.

К полудню передовые отряды подошли к Ворскле и с ходу, не останавливаясь, перемахнули по льду на другой берег. И почти одновременно на ветвистом дубе-нелине[79], что высоко поднимался над лесом, вспыхнул огонь и смолистый дым черным столбом поднялся в синее небо.

Кончак, вне себя от бессильной злости, поднял коня на дыбы.

— Проклятье! Уруская вита! Не удалось скрытно прорваться до Сулы! — И закричал охране: — Немедленно погасить! А их сторожу поймать и привести ко мне!

Сотня всадников, поднимая снежную пыль, помчалась туда, где всё сильнее клубился, взвиваясь над лесом дым. Вскоре пламя погасло, а дым начал медленно рассеиваться.

— Поздно, — процедил сквозь зубы Кончак, спускаясь на звонкий лёд реки.

Навстречу ему примчался гонец.

— Ну? — сурово встретил его хан.

— Погасили!

— Сам вижу… А где полонённые?

Тот съёжился, как под ударом. Глаза испуганно забегали.

— Их нет, великий хан… Урусы успели бежать. Их было двое… И у них четыре свежих коня… Наши гонятся за ними по следу.

— Гонятся!.. — со злобой повторил Кончак слова гонца, будто тот был виновен, что не удалось захватить урусов. Раздражённо, едва заметным жестом отослал его от себя.

Два дня половцы двигались от Ворсклы к Хоролу. Всё время Кончак сутулился в седле, ни с кем не заговаривал, а на обращения к нему отвечал односложно. Тяжёлые мысли теснились в его голове.

Хотя сила собрана у него великая, рисковать он не хотел. Когда ещё только выступил из Тора, надеялся с ходу захватить Переяславль и осадить Киев. Это было возможно при условии, если удалось бы напасть неожиданно. Но теперь ясно, внезапно нанести удар урусам не получилось. Конечно, с той поры, как просигналили их дозорные, в Переяславле и Киеве непрестанно бьют колокола в набат. Святослав, безусловно, успеет собрать дружины князей. Прежде всего призовёт брата Ярослава да Игоря Северского, и встретит его, Кончака, немалыми силами: сам Святослав, Рюрик, Владимир Переяславский, Ярослав Черниговский, Игорь Северский с братьями… Много, уже много! А ещё может позвать князей смоленских, волынских, турово-пинских… Нет, допустить этого нельзя!

На Хороле, против Лубна, он внезапно занемог. Его трясло, ломило поясницу. Ноги мёрзли, голова раскалывалась от боли.

Он повелел выбрать удобное место и стать кошем. Надеялся здесь побороть болезнь. Отсюда послал нарочных к Ярославу в Чернигов — клятвенно предлагая мир и дружбу. С посланцами направил князю-сребролюбцу дорогие подарки — трёх жеребцов, саблю дамасской стали, сшитый лучшими ромейскими портными наряд стоимостью в сорок серебряных гривен.

Приманка весомая. Клюнет ли?…

Дружины Святослава и Рюрика собирались в Киеве и на его околицах. Конные отряды и санные обозы, что везли припасы для людей и коней, пробивали сюда дорогу по рыхлому снегу, останавливались на постой в отведённых им местах.

Князь Рюрик, шустрый и беспокойный, целыми днями носился на взмокшем коне от одного стана к другому — наводил порядок в войске. Князь Святослав слал грамоты князьям и воеводам, чтобы привлечь к походу как можно больше сил.

С каждым днём прибывали всё новые и новые отряды. Киев и киевская земля выставили всех, кто владел мечом, луком и копьём. Собирал свою дружину и ополчение в Переяславле и Владимир Глебович. Со дня на день ждали прибытия черных клобуков хана Кунтувдея, идущих с Роси. Святослав каждый день писал в Чернигов брату Ярославу, чтобы тот не медлил. Давно тянулась эта напряжённая переписка Святослава с Ярославом, но последний юлил, прямо не отвечал.

Узнав, что Кончак перешёл Ворсклу, Святослав снова послал письмо: «Брат, а помоги мне!» На это Ярослав, который уже получил от Кончака богатые подарки и уверения, что половцы хотят всегда быть в мире и дружбе с черниговским князем, ответил: «Аз есмь послал к ним мужа своего Ольстина Олексича, а не могу на свой муж поехати!»

Горячий, как все Ольговичи, Святослав взорвался, братца на чём свет стоит ругал:

— Проклятущий Ярослав! Он, вишь ли, послал Ольстина с ковуями[80], обещая ему, что не примет участия в походе, а теперь нам пишет, что не может идти на Кончака потому, что боится, как бы тот не перебил послов, если он пойдёт. Эх, Ярослав, Ярослав! Если б ты не братом единым моим был, послал бы свои полки на Чернигов, чтобы проучить тебя! Выгнал бы я тебя из белокаменных палат черниговских и пустил бы по миру нищим-изгоем!.. Ярослав, Ярослав!..

Итак, один из сильнейших русских князей откололся, поставив под угрозу успех всего похода.

Святослав написал письмо Игорю: «Брат, я с войском выступаю в последнее воскресенье месяца февраля на безбожного Кончака, что стоит за Лубном на Хороле. А сбирай, брат, свои храбрые дружины да иди на помощь мне! Жду тебя под Лубном!» И послал гонцом опытного и разумного гридня Говьяду.

Гонец без промедления помчался в далёкий Новгород-Северский.

Наконец прибыли черные клобуки. Они стали табором вдоль Лыбеди, где под снегом на лугах было много травы для коней, поставили юрты и разожгли костры. По всему Киеву разнёсся из их котлов запах варёной конины.

Хан Кунтувдей проскакал со свитой на Ярославов двор. Боярин Славута, одетый в тёплый кожушок, опоясанный мечом, провёл его в хоромину Святослава.

Кунтувдей внёс с собою густой запах конского пота и горького дыма походных костров. Расстегнув кожух и скинув волчий малахай, склонил в поклоне круглую лысую голову.

— Салам-алейкум, княже!

— Хан, я рад тебя видеть! — поднялся навстречу ему великий князь киевский. — Сколько с тобою всадников?

— Я привёл шесть тысяч всадников, все — молодец к молодцу, быстрые как ветер, смелые, как степные туры!

Святослав не стал скрывать радости. Широким взмахом руки пригласил хана к столу, велел чашнику наполнить кубки дорогим ромейским вином.

В четверг 21 февраля гонец Святослава — он мчался напрямик, останавливаясь лишь на считанные минуты, когда менял у посадников коней на свежих, — прискакал в Новгород-Северский.

Стояло серое, туманное утро. Низкие тучи опустились на город и, цепляясь за звонницы стоящих на холмах соборов и за верхушки дубов, плыли под порывами свежего ветра с запада на восток, с земли Полоцкой на землю Половецкую. Гонец нетерпеливо застучал тяжёлым кованым кольцом на воротах крепости. Вратный страж впустил его. Когда стало известно, что Говьяда от Святослава с важной вестью, то несмотря на раннее время провели его в княжеские хоромы. Вскоре туда вошёл князь Игорь.

Говьяда снял шапку, поклонился в пояс.

— На Русь Кончак идёт, княже! Безбожный треклятый Кончак… Уже на Хороле стоит. Князья киевские собрали свою силу и ждут тебя, княже, с дружиною на Суле…

— А князь Ярослав? — быстро спросил Игорь. — Ты заезжал к нему?

Говьяда, стиснув зубы, помедлил и, глядя князю в глаза, глухо промолвил:

— Князь Ярослав повёл дружбу с Кончаком. Подарки получил от него, после чего направил своих посланцев в степь… Да и хворым сказался…

— Значит, не пойдёт он?

— Нет! Не пойдёт.

— Как же Святослав? — воскликнул Игорь. — Не дай Бог одному подниматься на поганых!

— А он уже не один, — ответил Говьяда. — Князь Рюрик, князь Владимир Переяславский, черные клобуки — сила не малая. Да ведь и ты, княже, с братией — все верят — с ними будешь!..

— Поганые — нам общий ворог, и их можно бить только общими силами! — сказал Игорь. — Я немедля соберу боярскую думу, посоветуемся, как нам лучше и скорее собраться и идти до Лубна…

Через час в княжеской гриднице собрались новгородские бояре и лепшие мужи. Их подняли из-за утренней трапезы, а кое-кого из постели. Они усаживались на лавках в кожухах, разглаживали — кто костяным гребнем, а кто просто пятерней — волосы и бороды, зевали, недоуменно переглядывались. Никто не знал, для чего их созвали ни свет ни заря.

Игорь вошёл в гридницу быстро, стремительно. Тысяцкий Рагуил едва поспевал за ним.

Поздоровавшись, князь сразу объявил, почему так рано собрал боярскую думу.

— Кончак с грозной силой стоит на Хороле, думает пока ещё, прикидывает: куда идти — на Киев, Чернигов или Путивль? Святослав и Рюрик зовут нас, бояре, к ним присоединиться, чтобы вместе по половецкой рати ударить. Что будем делать?

Бояре переглянулись, загомонили. С тех, кто только что позёвывал, сон как рукой сняло. Битва предстоит, да ещё какая! Уже давно с Половецкой степи долетают слухи, что Кончак собирает силы несметные для великого похода на Русь. Так вот, значит, собрал-таки! И уже, как оказалось, на Хороле стоит.

Бояре мнутся, но помалкивают, словно в рот воды набрали. Оно, конечно, угроза смертельная. Не дай Бог, повернёт, треклятый, на Северщину — не миновать беды! Но кому хочется в эту зимнюю непогодь расставаться с тёплой хатой, с горячими блинами и брести по снегам черт знает куда, на самый край света? А может, проклятый Кончак повернёт в другую сторону, и бедствие стороною их обойдёт?

Игорь ждёт. Он хорошо знает своих бояр и лепших мужей. Если б половцы стояли на Сейме, они не сидели бы вот так, как сейчас, молча, не переглядывались бы, как сваты на помолвке, когда жених не мил девице, а сразу схватились бы за мечи. А тут…

— Ну что, Рагуил, Жирослав, Черныш, Добротвор? — он нарочито назвал вельможных бояр, которые имели власть над его дружиной и над черными людьми, потому что к их голосам все остальные прислушивались. — Что будем делать? Чего молчите?

Рагуил опустил глаза, давая понять, что он начинать не хочет. Янь с лёгкой улыбкой на румяном лице смотрит то на князя, то на бояр, сидящих под противоположной стеной. Он самый молодой, его не спрашивают, и у него как гора с плеч. А спросят — скажет. Что ему? К его голосу всё одно никто не прислушается. Так пускай старшие сейчас думают!

Жирослав, дебелый, чёрный, длинноносый, тряхнул копной волос.

— Княже, по-птичьему не перелетишь из Новгорода-Северского аж на Сулу, до Лубна или на Хорол. Вот приехал к тебе гонец от Святослава ныне, в четверг, а Святослав в своей грамоте пишет, что выступает из Киева в воскресенье, — так разве можно успеть, княже? Из Киева до Лубна ближе, чем от нас, а мы, говорю, не птицы и ездим на таких же конях, что и киевские князья. Да и подготовиться к походу нужно… В одночасье не собраться…

Он говорил медленно, обстоятельно. Его слова производили на всех сильное впечатление. То, что никому не хотелось идти в поход, никто прямо сказать не смел. Но, оказывается, и не нужно. Разве мы не хотим? Нет, мы хотим помочь киевским князьям, да не можем успеть соединиться с ними. Слишком поздно сообщил Святослав о походе. Сам виноват! Пусть теперь на себя и сетует. Таким был смысл сказанного Жирославом и это большинством думы с одобрением было воспринято.

Игорь же, пока Жирослав говорил и гомонили, поддерживая его, бояре, думал. А хочет ли он сам участвовать в этом походе? В первые минуты, когда прибыл Говьяда с письмом от Святослава, он сгоряча готов был сразу же идти. Ведь такая страшная для всех угроза! Он и сейчас так думает. Но где-то в глубине души шевелилось и другое: до каких это пор он должен быть на побегушках у Святослава? Ему уже тридцать четыре года — зрелый муж, князь. Не захудалого рода! Из Ольговичей! Пора уже думать о своём будущем. Не век же сидеть в окраинном Новгороде-Северском! Есть ещё и Чернигов! Да и Киев тоже есть! Разве он хуже других? Или Бог разумом, воинским опытом или мужеством обделил?

Его мучила эта душевная раздвоенность и он никак не мог решить, к какому берегу пристать. Но разум и совесть взяли верх.

— Собраться мы сможем за день. Значит выступим завтра! — сказал твёрдо, укрепляя прежде всего себя в том, что идти надо, иначе нельзя, и что они успеют. — Святослав дойдёт до Лубна за четыре дня, мы — за шесть… Тяжело будет, но поспеем вовремя! Пойдём прямо поперёк полей к Суле и затем вдоль неё…

— Это верно, что тяжко придётся нам всем, бояре, — поддержал его тысяцкий Рагуил. — Но если захотеть, если так нужно, то соединиться со Святославом успеем. Черных людей скликать не станем, к князьям Всеволоду, Владимиру Рыльскому и Владимиру Путивльскому гонцов посылать не будем, а пойдём с одной нашей дружиной, тогда успеем!

— Вот, сами видите! — воскликнул Игорь. — Да и как же нам не пойти, когда и перед нашими воротами стоит ворог лютый? Когда он может и на нас повернуть? Не кто-нибудь, а наши князья ждут от нас помощи!

Бояре молчали. Ждали, что ещё скажет князь.

А Игорь закончил непреклонно:

— Идите собираться! Завтра поутру выступаем!

Следующее утро выдалось, как и предыдущее, серым, мрачным и морозным. Всё покрылось вокруг скользкой гололедицей. По широкой пойме Десны плыли зимние туманы, закрывая собой и реку, и далёкие боры за ней, и весь белый свет.

Княжеские стяги стояли ровными рядами на широком майдане перед Успенским собором. Кони нетерпеливо мяли копытами рыхлый волглый снег. Тоской изнывали матери и жены, шныряли между воинами ребятишки, ездовые в обозе в последний раз осматривали и получше укладывали поклажу на санях. Непрерывный звон колоколов всех соборов и церквей наполнял сердца гридней и провожающих острой печалью и сердечной болью.

Прощание как всегда тяжело и тревожно.

Игорь попрощался с Ярославной и детьми дома, в замке, и теперь жалел, что не позволил им проводить его сюда, к собору, откуда не раз отправлялись Новгород-северцы в счастливые и несчастливые военные походы.

— Пора! — сказал он тысяцкому.

Тот подал знак — сразу загремели бубны, затрубили трубы, колыхнулись хоругви. Воины в последний раз взглянули на родных, враз заголосивших на всю округу, и тронули коней.

Поход начался. Все ехали молча. Ни песен, как бывало прежде, ни шуток. Игорь тоже молчал. На сердце тяжело, неспокойно. Он положил левую руку с поводом на луку седла, правую засунул за пазуху и так, погрузись в нелёгкие мысли, ехал до самого своего княжеского села — Игорева сельца, как его называли в народе. Ему хотелось хотя бы издалека поглядеть на милые его сердцу виды, на знакомые с детства строения — повети, конюшни, риги, овчарни, загоны, погреба и медуши[81], на высокий журавль над колодцем, на свой загородный дом, что стоит неподалёку отсюда — в Путивске. Но ничего не увидел: всё накрыл туман. На землю падала морось и тут же замерзала.

— Какой серен![82] — сказал кто-то рядом.

Игорь не оглянулся, только вздохнул и начал спускаться по склону к Десне. Туман здесь сгущался сильнее. Войско погружалось в него, как в сизое кобылье молоко, растворялось, становилось зыбким, призрачным. Кони скользили, падали, беспокойно ржали. Ряды полков смешались, рассеиваясь. Бояре и лепшие мужи непрерывно перекликались, чтобы хоть как-то сохранить строй и порядок в войске. Под копытами звонко трещал лёд — кто- то попал в топкое место.

Князь распорядился нести впереди отрядов и обозов зажжённые факелы. Но это мало помогало. Уже третий-четвёртый ряд огня факелов не видел.

С большим трудом, медленно, войско перебралось через Десну, одолело её широкую пойму. Все надеялись, что дальше, на берегу, туман рассеется, поредеет. Но сколько ни шли, туман не таял, а гололедица всё усиливалась. Не только молодые воины, но и пожилые, опытные гридни, которые за свою жизнь исходили почитай всю Русь, сейчас не ведали, как и куда двигаться.

Игорь остановил войско, собрал бояр. Все были растеряны, встревожены.

Послышались взволнованные голоса:

— Что тут можно делать дальше? Серен покрыл всю землю — идти никак нельзя… Кони порежут ноги…

— Княже, мы не только не дойдём вовремя до Лубна, но и дороги не найдём до Сулы и людей растеряем, — сказал боярин Черныш, который вёл головной полк. — Я думаю, надо возвращаться домой — только так!

— Возвращаться! Домой! — подхватили бояре.

— А ты как мыслишь, Рагуил? — спросил Игорь.

— Идти и впрямь невозможно, — развёл руками тысяцкий. — И никто не знает, когда и где закончится туман и серен, какого ещё не бывало, княже.

— Значит, возвращаться домой?

— Да!

— Тогда поворачивай все стяги назад. Видит Бог, мы сделали все, что смогли, — сказал Игорь и облегчённо вздохнул.

Святослав и Рюрик вели на Кончака двадцать тысяч воинов своих дружин и шесть тысяч черных клобуков. В Переяславле к ним присоединился Владимир Глебович. Шли быстро, прибыли в Лубен двадцать седьмого февраля поздно вечером.

Игоря здесь не было.

— Чёртов сын! — рассердился Святослав. — Заставляет себя ждать!

Славута возразил:

— Далеко, дорога тяжёлая — вот и не успел. Возможно в Кснятине заночевал.

Но и на следующий день ни днём, ни вечером Игорь не появился. Святослав с досадой сказал:

— Ждать не будем! Завтра с рассветом выходим! К Хоролу! Чтобы не прозевать Кончака!.. А Игорь, если придёт, пускай нас догоняет!

В пятницу, первого марта, как только посветлел край неба, русские полки перешли по льду Сулу и двинулись прямо на восток. С юга подул тёплый ветерок. Снег на глазах темнел, впитывал воду. С низких туч накрапывал мелкий дождь. Ехать становилось всё труднее. Но Святослав отдыха не давал. До Хорола тридцать вёрст, а там где- то Кончак! Встретить нужно на подступах к Русской земле, не пустить его через Сулу!

Как и в прошлом походе, на Орели, Владимир Глебович напросился в навороп[83]. Дорогу переяславцам показывал Кузьмище. Среди воинов его сторожи ему особенно пришёлся по душе молодой переяславский гридень Ивашка, с ним вместе он и ехал далеко впереди.

И хотя это был не первый боевой поход Ивашки, но он не мог скрыть тревоги. Всё время оглядывался по сторонам: не видать ли половцев?

Кузьмище посмеивался:

— Да ты, братик, оказывается не храброго десятка. Вертишь головой, будто она у тебя ветряная мельница. И как только тебя жена отпустила?…

Но тут Ивашка вдруг перебил Кузьмищу:

— Половцы!

Кузьмище аж поперхнулся и тоже опасливо завертел головой.

— Где?

— Вон, в долине! Целый обоз! — Ивашка не смог сдержать улыбку.

Кузьмище глянул, куда указал Ивашка. И верно, там двигались десятка два подвод и несколько всадников.

— Да нет, это не половцы, — вздохнул с облегчением старый гридень. — Это, кажись, купеческий обоз… Ну да, конечно они!

Оба придержали коней и подождали, пока обоз приблизится. В едущем впереди всаднике Кузьмище узнал купца Самуила. Обрадованные встречей они соскочили с коней на землю, обнялись.

— Братик дорогой! Вот счастливая встреча! Как живётся-можется? Удалось распродать свои товары? Не ограбили, случаем, поганые? Не встречал Кончака с ордою? — засыпал купца вопросами Кузьмище.

Осунувшийся, усталый от нелёгкой дороги Самуил хмуро ответил:

— Как же! Встречал!

С лица Кузьмищи слетела улыбка.

— Где? Когда?

— Совсем недалече — на Хороле, возле Медвежьей долины. Эту ночь мы оказались вблизи его стойбища…

— Погоди! Дальше не рассказывай — прервал Кузьмище. — Скачем немедля к князю Владимиру Глебовичу — пускай он скорее узнает!

Выслушав сообщение купца, Владимир спросил:

— Сколько же войска у Кончака?

Самуил пожал плечами.

— Трудно сказать, княже. Много! И не счесть! На несколько гонов протянулось его стойбище — от речки аж до леса! А коней — тьма тьмущая!

— Что ещё тебе ведомо?

— От его воинов слух идёт, что везёт близ себя Кончак какого-то басурманина с персианскими луками-катапультами, которые стреляют «живым огнём». А натягивают их пятьдесят воинов. Предназначены эти катапульты для того, чтобы сжигать наши города, на войско страх наводить и ничтожить его… Платит Кончак басурманину золотом и наших девчушек-полонянок на утеху ему даёт без счёту… Но я так думаю, дюже бояться «живого огня» не след. Главное — внезапно напасть! Тогда и басурманин ничего сделать не успеет…

Владимир был немало встревожен услышанным. Но поблагодарил купца искренно.

— Спасибо, Самуил, за важные вести! Поезжай сейчас по моему следу, встретишь великих князей. Расскажи им всё и передай — пусть скорее меня догоняют. А я поспешу к Хоролу, чтобы глаз не спускать с поганых.

До Медвежьей долины дорогу он хорошо знал, поэтому повёл войско прямиком, выслав вперёд усиленную сторожу. Смелый до безрассудства, честолюбивый сверх меры, он горел одним желанием: с ходу ударить по Кончаку, не дожидаясь подхода великих князей.

Каким же сильным было его разочарование, когда сторожа в Медвежьей долине застала только угасающие половецкие костры да свежий конский помет.

Владимир с досадой воскликнул:

— Ушёл! Из-под самого носа сбежал, проклятый!

Воевода Шварн его успокоил:

— И вовсе нет, княже… Просто стойбище сменил, чтобы коням был свежий корм. Не ошибусь думая, что он где-то недалеко, и мы его найдём. А тем временем великие князья подойдут.

— Что ты советуешь?

— Дать людям и коням отдых для обеда. Когда подойдут князья — разом двинемся вслед за погаными. Одним нам зарываться нужды нет. Да и урон потерпеть можем великий.

Владимир согласился. Велел Шварну распорядиться об отдыхе.

Воины быстро спешились. Из дорожных мешков, притороченных к сёдлам, насыпали в походные торбочки овса и дали лошадям, а сами принялись грызть житные сухари, кто с солониной, а кто с вяленой рыбой.

Вскоре прибыли князья с дружинами и Кунтувдей с черными клобуками. После короткого отдыха Святослав распорядился выстраиваться в боевые порядки. Во главе снова стал Владимир, на левом крыле Рюрик, на правом — Всеволод Чермный с киевлянами, а конники Кунтувдея шли позади.

Первым тронулся Владимир. Его сторожа сразу поскакала на далёкое шеломье[84]. Впереди мчались Кузьмище с Ивашкой. Едва заметный, размытый весенней водой след вёл их всё вперёд и вперёд.

Дождь перестал, разошлись тучи и над необозримыми полями прихоролья блеснуло весёлое солнышко. Под его тёплыми лучами ещё веселее зажурчали ручьи, на холмах обнажилась, почернела земля, в воздухе по-настоящему запахло весной.

Кузьмище ехал по гребню шеломья, Ивашка левее от него, вдоль склона, откуда видна долина. Оба внимательно всматривались в даль, но нигде ничего — ни людей, ни коней, ни островерхих тёмных веж.

Так ехали долго. В сердце закрадывалась тревога — где же Кончак? Неужели повернул назад, в свои придонские степи? Или пошёл каким-то другим, по наитию избранным им путём на Русь?

Ивашка поправил за спиною лук, опустил копье на гриву коня и поднялся на стременах, прикрывая ладонью глаза от солнца. И вдруг даже охнул от неожиданности:

— Половцы!

За гребнем горы, в широкой долине среди рощиц лозняка и ольшаника бродили в поисках корма неисчислимые табуны коней. Под горою поодаль пылали костры, темнели вежи на широких санях, между ними слонялись, похожие отсюда на муравьёв, тысячи степняков.

Ивашка крикнул Кузьмищу, чтобы наблюдал за ворогом, а сам стремглав помчался к идущему следом войску…

— Княже, половцы! В долине стоят!

Владимир, сгорая от нетерпения, все-таки дождался Святослава, Рюрика и Владимира Чермного, развернул свой полк лицом к противнику и вытащил меч.

— А ударим-ка, братья, на супостата!

Въехав на гору, переяславцы широкой волной ринулись вниз. Следом за ними двинулись дружины других князей. Владимир мчался впереди. Его меч рассекал наполненный весенними запахами и влагой воздух, глаза князя сияли, сверкал на солнце его золотой шлем, а длинный красный шарф, связанный на счастье княгиней Забавой, развевался за плечами, как стяг. Позади него гулко гремел топот сотен и сотен копыт.

Стремительная, мощная атака русичей оказалась для половцев и для самого Кончака совершенно неожиданной. Она опустилась на них, как снег на голову. Никто и помыслить не мог о возможности нападения урусов. Каждый был занят своим делом: кто хлебал из закопчённого казана горячий бульон, запивая им сладковатую варёную конину и согревая промёрзшее за многодневный поход тело, кто чинил обувь или сбрую, кто свежевал коня, готовя мясо к ужину. Многие просто бродили по стойбищу без всякой цели. Поэтому появление русичей, что лавиной обрушились на степняков с горы, на какое-то мгновение всех ошеломило. Поднялся страшный переполох. Побросав все, половцы с криками мчались к коням, которые в поисках корма разбрелись по всему широкому раздолью лугов… Ибо чего стоит половец без коня? Без коня он — что кречет без крыльев.

Охваченные страхом степняки, оставив на произвол стойбище с юртами, вежами, казанами, бегали по лугу, падали, визжали, кричали… Кому удалось вскочить на коня, во весь опор мчались на противоположную сторону долины.

Кончак с тремя сотнями охраны сначала хотел вступить в бой, но увидев появляющиеся из-за гребня горы новые и новые киевские дружины, развернул коня и бросился наутёк.

Половцы бежали кто как мог: одни верхом, другие — увязая в снегу, пешком. Их догоняли и брали в полон, а тех, кто брался за оружие, рубили мечами или боевыми топорами, били палицами, кололи копьями.

Сотни пленных, табуны коней, множество саней с вежами, саблями, копьями, луками, казанами, стали добычей победителей.

Святослав сидел на коне в окружении бояр и воевод. Победа полная, и старый князь не мог скрыть удовлетворения.

— Хан, — обратился он к Кунтувдею, — догони-ка беглецов! Поймай мне Кончака! Приведи клятого на аркане! Вся добыча, сколько сможешь взять — вся твоя!

Хан глянул в долину и осклабился.

— Благодарю за доброту, княже, — и, что-то крикнув свите, вихрем полетел с горы.

За ним помчались черные клобуки.

Но ещё большей радостью для князя было известие, что взят в полон басурманин с его «живым огнём».

— Приведите-ка его сюда! — крикнул свите Святослав.

Басурманина привёл сам Владимир. Кузьмище с Ивашкой привезли вежу с «живым огнём», поставили на вершине холма.

Святослав внимательно осмотрел коренастого чернобородого человека средних лет, его огромный тюрбан и золотые перстни на пальцах, сурово спросил:

— Как тебя зовут?

Тот поморгал выпуклыми черными глазами, пожал плечами, мол, не понимаю.

Славута задал вопрос на языке половцев.

— Меня зовут Сулейманом, о великий шахиншах[85], - ответил тот.

Сулейман, конечно, не знал, кто перед ним, но золотой шлем и тяжёлое золотое ожерелье, что спадая на кольчугу, прикрывало шею, говорило о том, что его привели к правителю урусов. И он согнулся до земли в подобострастном поклоне.

— Это ты, как мне говорят, привёз «живой огонь» Кончаку из-за Обезских гор? — прозвучал новый вопрос.

— Я привёз, шахиншах.

— Покажи!

Тот снова поклонился и молча подошёл к саням, возле которых стояли Кузьмище и Ивашка, снял войлочное покрывало.

Святослав, Владимир, бояре с взволнованным любопытством смотрели на никогда не виданный ими лук-самострел, который в общем-то мало чем походил на обычный лук.

— Чем же он стреляет?

— Кровью земли, шахиншах, — и Сулейман взял из саней продолговатую глиняную трубку с пеньковым фитилём. — Она называется — нефт.

— Покажи, как это делается…

— Мне нужна помощь десяти воинов.

— Разве не пятьдесят?

— Как всегда, мой повелитель, всё неведомое и необычное люди склонны преувеличивать… Мне потребуется лишь десять человек, чтобы помогли натянуть тетиву.

Святослав кивнул. Подошли десять гридней.

Сулейман сначала снял шарф, разостлал его на мокром снегу, стал на колени, помолился на восток, потом положил одну трубку в деревянный жёлоб катапульты и нацелил его в поле. Показав воинам, как крутить барабан, который натягивал тетиву, высек огонь и поджёг фитиль. Потом ещё раз прицелился и дёрнул за деревянную рукоятку.

Резко тенькнула тетива, громыхнул, раскручиваясь, барабан.

Ни князья, ни бояре, ни гридни не успели и глазом моргнуть, как трубка молнией взвилась вверх, рассыпая искры тлеющего фитиля, а потом плавной дугой опустилась в долину и упала в снег, где взорвалась, разбросав вокруг себя дымное, красноватое пламя.

Потрясённый Святослав и стоящие рядом с ним не могли оторвать взгляд от огня, быстро растекающегося по склону. Отсюда казалось, что горит снег. Воеводы, бояре и гридни перекрестились.

— Славута, ты видишь? — спросил явно ошеломлённый князь. — Что случилось бы, если б Кончак осадил наши города?

— Сгорели бы дотла, — коротко ответил боярин. — Наше счастье, что мы успели погромить его сегодня!

— Спроси у басурманина, почему Кончак не пошёл сразу на нашу землю, а остановился на Хороле. Никак это понять не могу.

— Сначала он заболел, пусть бережёт его аллах, о шахиншах, а потом началась сильная оттепель.

Великий хан стал ждать морозов и хорошей дороги для коней, — ответил Сулейман.

— Действительно, нам сильно повезло, — тихо произнёс Святослав, а громче спросил: — Скажи мне, Сулейман, откуда берётся огонь в твоих трубках?

— Это горит нефт, шахиншах.

— Что это такое?

— Кровь земли… В нашей стороне есть места, где из глубоких трещин выступает, как из раны, кровь земли — нефт, что горит лучше и жарче, чем самое сухое дерево.

— И много ты её привёз с собой?

— Десять бочонков, мой повелитель. Этого достаточно, чтобы сгорел Царь-град — столица ромеев!

Святослав переглянулся со Славутой.

— Значит, Кончак хотел сжечь Киев?

— Так, мой повелитель, и Переяслаф и Куяф, — торопился откровенничать Сулейман. Он явно решил для себя, что Кончак теперь далеко, а Святослав близко, и от шахиншаха урусов зависит его дальнейшая судьба, потому и следует говорить все, что только знает.

— О! — только и смог вымолвить на это великий князь. — Теперь, Сулейман, будешь мне служить, и я стану платить тебе так же, как платил Кончак, пока мои люди не научатся пользоваться «живым огнём».

— Благодарю за милость, о мой повелитель, — низко поклонился Сулейман.

Из степи вернулись черные клобуки. Кунтувдей подъехал мрачный и злой.

— Ну что, хан, догнал Кончака? — спросил Святослав.

— Да где там! Снег пополам с водой… За Хоролом вся дорога талая, размокшая. А у Кончака свежие кони, вот и сбежал!

— Не грусти! Добычи хватит на всех, а против природы не попрёшь. Нам тоже нужно поспешать домой, не то вскоре реки разольются так, что всю весну просидим возле Лубна.

…Усталое войско русичей расположилось на ночлег. На высоких местах воины ставили походные шатры, разводили костры, варили в казанах кулеш. Посреди табора молодые гридни собирали княжеские шатры-намёты, что были побольше обычных. Воеводы выслали во все стороны сторожу. Всюду звучали весёлые голоса, пылали костры, словно оповещая отсюда Русь о великой победе…

Весть о победе Святослава Киевского и Рюрика Русского над половцами, на этот раз над самим Кончаком, весенним громом прокатилась по всей Руси. Князья и бояре, духовенство и купцы, ремесленники и смерды вздохнули свободно, полной грудью. Весь народ радовался, что отбита ещё одна, пожалуй самая большая угроза, нависшая было над Русью.

Не испытывал радости только Игорь. Тяжёлая досада терзала его сердце. Никак не мог он смириться с мыслью, что упустил такую счастливую возможность прославиться.

И подумать только, что стало помехой?! Гололедица и туман! Если бы не это, он со своей дружиной перелетел бы птицей через поле до Лубна и на виду у всех обагрил бы свой меч в битве на Хороле. И колокола всех церквей и соборов Руси воздавали бы и ему, а не только другим, великую хвалу!

Он уже не помнил или не хотел помнить, что в глубине души радовался той помехе, так как это была оправдывавшая перед сторонним взором естественная и независящая от него причина, почему новгород-северские воины не сумели прибыть к Лубну: дескать хотели, да непогодь не позволила присоединиться к киевлянам и переяславцам.

Теперь остаётся обвинять не себя, а туман. Проклятый туман! Отобрал у войска честь, а у него — славу!.. Теперь все колокола на Руси возвеличивают Святослава, Рюрика, Владимира Глебовича, а он, Игорь, остался в стороне. Ни с чем! Он! Игорь! Ольгович! Сын Святослава, внук Олега!

Как тут не досадовать!..

В конце марта Игорь пригласил брата Всеволода, сыновца Святослава Рыльского и сына Владимира в Новгород-Северский. Они прибыли в субботу, в предпоследний день первого весеннего месяца. После щедрого обеда с семьёй и приближенными Игоря, князья закрылись в хоромине хозяина.

— Братья, — сказал Игорь, пристально вглядываясь каждому в глаза. — Вы уже знаете о разгроме Кончака на Хороле, знаете, какую славу снискали Святослав, Рюрик и Владимир Глебович, три моих родича-недруга. Только нас с вами там не было. А разве мы не князья? Пойдём в поход тоже — и себе хвалу великую добудем!

Первым откликнулся брат Всеволод:

— Дело говоришь, Игорь, славно будет и нам погулять в чистом поле! Размять коней застоялых! Потешить и себя поединком с поганином-половчанином!

Святослав и Владимир в один голос воскликнули:

— Пойдём и мы! И мы готовы!..

Другого ответа от своих ближайших родичей Игорь и не ждал. Он хорошо их знал. Да и жили они всегда дружно, выгодно этим отличаясь от других князей.

— Спасибо, братья, за доброе согласие. Теперь давайте совет держать: когда, куда и с какими силами нам идти?

— Да ты уже всё обдумал, брат, так и говори, что в мыслях имеешь, — положил на стол свою могучую руку Всеволод, и дубовые доски едва не прогнулись.

— Да, братья, долго, не день и не два провёл я в размышлениях, и вот что надумал. Выступать в поход надо, когда степь хорошенько подсохнет и взойдёт молодая трава — подножный корм для коней. Так что лучшее время — конец апреля…

— Двадцать третье апреля — день Георгия Победоносца, твоего ангела-хранителя, брат, — пробасил Всеволод. — Вот в этот день и выступим!

— Правильно! — поддержали его молодые князья.

— Хорошо, — согласился довольный Игорь. — Хотя любой день апреля для этого годен, только бы счастливым оказался. Но если на Георгия будет сухо и степь зазеленеет, так и порешим: поведём с собой все силы, какие только сможет выставить Северская земля. Оставим лишь небольшие дружины в Новгороде, Путивле, Трубчевске, Рыльске и Курске… На всякий случай… Да призовём на помощь князя черниговского. Я сам напишу Ярославу, чтобы к нам присоединился. Его надёжные полки станут могучим подспорьем для нас. И последнее — куда идти?

— Как куда? — недоуменно переспросил прямодушный Всеволод. — На половцев, куда же ещё?!

— Конечно, на половцев. Но куда? И каким путём?

— Что такое ты, Игорь, замыслил? Говори прямо! — пророкотал бас Всеволода.

— Вот что задумал я, братья, — поведал Игорь. — Прямой привычный шлях походов: из Чернигова вдоль Поля на Ромен или Лубен, а там на Орель да Самару, а из Новгорода Северского — поперёк Поля до Сулы и уже оттуда тоже на Орель да Самару. Или прямо на Дон через Мерло, как мы в прошлый год ходили… На этих путях половцы всегда ставят пикеты с дивами[86]. Они легко выследят нас, вовремя оповестят своих… Поэтому предлагаю идти совсем по другому направлению. Из Путивля двинуться прямо на восток, аж до Оскола, и ты, Всеволод, из Курска тоже туда направишься, там и встретимся. А оттуда уже повернём вдоль Оскола на юг и спокойно доберёмся до половецких кочевий на Донце, где их и погромим! Для них наше появление не с запада, а с севера окажется большой неожиданностью!

Молодые князья вновь восторженно закивали старшему Ольговичу.

— А что!.. Ты это здорово придумал, Игорь! — одобрил старшего брата Всеволод. — Так мы зайдём в тыл поганым. Нежданно-негаданно! Погромим их — и назад! Там, в самом сердце Половецкой земли, нас и вправду никто не ждёт. И Кончак, и другие ханы Орель и Самару стерегут.

— В этом вся суть, — сказал Игорь и положил правую ладонь на стол, словно давая этим понять, что всё решено и другого мнения быть не должно. — Хочу ещё об одном предупредить… Братья, всё это надо держать в строгой тайне. Совершим наш собственный, ни от кого не зависимый северский поход! Хватит одним киевским князьям да переяславским себе славу добывать! Прославимся таким походом и мы! Ведь мы тоже исконные и не мелкие князья!.. Идите, готовьтесь! Времени у нас мало. Мои и Владимира стяги соберём в Путивле, подальше от сторонних глаз. Да и к Полю ближе. Туда же подойдёт и Ярослав из Чернигова… Святослав будет ждать нас на Пеле, а Всеволод на Осколе… Отыщем, братья, шлях до Тмуторокани, что была когда-то тоже русской землёй. Отчиной Ольговичей!

После завтрака Славута вымыл руки, расчесал перед бронзовым зеркалом длинные седые волосы, ровно подстриженную бороду и только после этого, чистый, опрятный, вошёл в любезную его сердцу хоромину, где привык проводить долгие часы.

В этой светлой просторной комнате одно окно выходило на юго-восток, а второе — на юго-запад. Посреди, между окнами, широкий стол. Рядом с ним добротно сработанный удобный стул с узкой резной спинкой. Между окнами — лавка, прикреплённая к стене, застеленная шерстяным одеялом, на нём вышитая покойной женой подушка. Уставая, боярин любил склонить на неё голову.

На одной стене висит оружие — мечи, луки, кольчуги, латы, шестопёры, тулы со стрелами, на противоположной — полки с самым драгоценным богатством, которым владел боярин — книгами.

Славута собирал их всю жизнь. Одни покупал за большие деньги в монастырях, где их создавали монахи, другие приобретал по случаю у купцов или у тех любителей книг, что обеднели и вынуждены были их продавать, третьи переписывал сам… И любил их, как детей. Любил рассматривать серебряные, деревянные или кожаные переплёты, жёлто-серые пергаменты, любил перелистывать плотные страницы с черным кружевом строк, возглавляемым красными прописными буквами. Ему было радостно даже просто посидеть здесь, вдыхая неповторимый запах выделанной кожи и старой бумаги.

Читал и перечитывал он свои книги бесчисленное количество раз и знал их почти каждую на память. Да и как не знать! Пятьдесят долгих лет миновало с того дня, когда он в хоромах покойного князя Всеволода вместе с княжичем Святославом впервые сел за книгу и вслед за учителем-монахом произнёс с трепетом: аз, буки… глагол… Пятьдесят лет!

Он медленно подошёл к полкам и вслух, как к живым существам, обратился:

— Добрый день, друзья мои любезные! Как поживаете? Как чувствуете себя?

Погладил холодный серебряный переплёт Евангелия, коснулся пальцами Библии, Псалтыря, что были первыми букварями всех великих и малых книжников его времени, переложил с полки на стол — для вдохновения, чтобы эти великие творения ума и рук людских лежали перед глазами. Ласковым взглядом окинул другие книги. Вот «Изборник» Святослава, Служебная минея», «Патерик», «Апостол», Александрия», «История иудейской войны Иосифа Флавия», «Девгениево деяние», «Сказание про Бориса и Глеба»… А там, подальше, интереснейшие из всех его сокровищ — летописи, в которых рассказывается история родной земли — Руси… А ещё дальше — десятки иных книг, даже сотни, что стали его вторым «я». Без них он уже не мог представить свою жизнь.

Потом открыл крышку небольшого сундучка с серебряными застёжками, достал из него украшенную серебром и перламутром книжку, перевернул тяжёлую верхнюю обложку переплёта. На титульной страничке краснела, как кровь, сделанная киноварью чёткая надпись: «Песни Бояна».

Много лет тому назад, в Чернигове, попала ему в руки обтрёпанная, без переплёта и названия эта книга. Он прочитал первую страницу и замер от удивления и восторга. И раньше были ему известны некоторые песни Бояна. Но они передавались из уст в уста. А тут вдруг у него в руках такая книга! Он заказал дорогой переплёт, придумал для неё название и долгие годы не разлучается с ней. Она открыла для него удивительный мир — мир его предков-северян. Прошлая жизнь предстала перед ним, как живая… Могучие князья — Олег, Владимир Мономах, Всеслав, Роман… Боги прадедовских времён, которым многие и до сих пор тайно поклоняются в лесах и рощах, — Даждьбог, или Хорос, Троян, Велес, Перун, Смаргл, Мокош… Нечистая сила, что населяла леса и жилища людей, поля, рощи, реки и озера — домовики, лесовики, полевые и водяные русалки, берегини, черти и ведьмы…

Но чаще всего в этих песнях шла речь о славных русских витязях, которые во чистом поле побеждали пришельцев-степняков.

И сейчас, как и сто лет назад, степняки нападают на русскую землю, на зелёные берега Днепра и Сулы, Трубежа и Сейма, и сейчас, как и прежде, гибнут Даждьбоговы внуки… Будет ли этому конец? И кто остановит их? Святослав? Рюрик? Владимир Переяславский? Или Игорь Северский?

Славута вздохнул, положил книгу опять в сундучок и сел к столу. Здесь лежал раскрытый пергаментный свиток. Левая сторона его на треть заполнена чётким полууставом. Славута взял остро срезанное, расщепленное на конце гусиное перо и, подумав, начал писать:

23 апреля 1185 года, в день Георгия Победоносца, христианского покровителя князя Игоря, над Новгородом-Северским затрубили боевые трубы. Их радостно-призывные медные голоса понеслись на с высоких валов крепости далеко вокруг — над посадом, что раскинулся на горе, над Подолом да пологими балками, где среди густых деревьев разбросаны халупы бондарей, тележников, шорников, кузнецов, кожевников, оружейников. Зов боевых труб летел и за Десной — над широкими лугами и тёмными борами, над серебристыми заводями и озёрами, над всем зелёным весенним миром, что любовался собой и своей красою в потоках утренних солнечных лучей…

Все жители города и околиц собрались возле собора Успения Божьей Матери и на дороге, ведущей к нему из крепости.

Стояло тихое тёплое утро. Над Подолом кружились голуби, а в высоте, в синем безоблачном небе, проносились быстрокрылые соколы.

Звонили во все колокола. Ворота крепости открыты, мост опущен. Молодшая дружина Игоря выстроилась на майдане перед собором святого Николая. Холеные, застоялые за зиму кони, нетерпеливо переступали с ноги на ногу. Блестели начищенные стальные шлемы гридней, колыхались над ними золотистые полотнища княжеских хоругвей и узкие треугольнички цветных прапорцев-флажков, прикреплённых к копьям, медью и бронзой сияла конская сбруя. Багрянцем осенних лесов горели на солнце червлёные щиты.

Перед хоругвью, поглаживая широкую чёрную бороду, на спокойном, сытом коне сидел боярин Рагуил; рядом с ним, красуясь дорогим одеянием и не менее дорогим оружием, гарцевал на нетерпеливом жеребце, как всегда со счастливой улыбкой, златоволосый Янь.

На паперти собора с крестом в руке стоял старенький отец Исидор, ожидая выхода князя.

Наконец тяжёлые, окованные железными полосами дубовые двери княжеских палат распахнулись, и из них вышел князь Игорь в походном военном снаряжении, княгиня Ярославна с детьми и боярин Славута. Отец Исидор отслужил короткий напутственный молебен, дал князю и княгине поцеловать крест. Потом Игорь провёл княгиню с детьми до крытого возка, там попрощался со Славутой.

— Не журись, учитель, вернёмся с победой!

— Счастливо, счастливо! — Славута поцеловал князя и княгиню, поднял руку, благословляя отъезжающих. Но взгляд его был грустен: то ли ему не хотелось оставаться, когда все уходят в поход, то ли томило какое-то предчувствие, которое он не мог ни высказать, ни понять.

Игорь вскочил в седло и остановил коня перед дружиной.

— С Богом, в добрый путь!

— Доброго пути! Доброго пути! — откликнулись те, кто оставался.

Снова затрубили трубы, и молодшая дружина двинулась.

На горе, перед Успенским собором, князя ждали два стяга старшей дружины, а на паперти — весь клир во главе с самим епископом. Вокруг толпились сотни людей: провожали своих на войну, ведь из каждой семьи кто-то уходил — отец или сын, муж, брат или любимый.

Игорь спешился и преклонил колено перед епископом. Епископ тоже, как и отец Исидор, отслужил краткий молебен, дал князю поцеловать крест. Хор прогремел «Многая лета», а дружинники и горожане-севрюки прокричали:

— Слава князю! Слава княгине!

Наступило время отправляться в дальний и опасный путь. Игорь сел на коня. Поднял руку.

— Люди и дружина! — прокричал на весь майдан. — До коих пор кровавые сабли поганых будут сносить головы наших людей? До коих пор оратаи наши, выезжая в поле, должны опасливо оглядывать горизонт — не крадутся ли половчане, чтобы забрать у него коня, а самого заарканить и потащить в неволю? До коих пор земля Русская вынуждена жить в страхе, что ненавистная орда прокатится по ней огненным смерчем и спалит всё дотла?… Не пора ли нам поднять свой меч супротив ворога? Настало ныне такое время! Ныне к вам обращаюсь, верная дружина моя, выступаем в землю неведомую, до самого синего Дона! На супостата! Вам хочу чести добыть, а себе славы!

Сотни воинов при этих словах подняли вверх копья и, потрясая ими, прокричали:

— Слава князю Игорю! Слава!

Игорь поклонился горожанам, которые пришли сюда проводить его и воинов в поход.

— Прощайте, люди православные! Пожелайте нам успеха на нашем нелёгком пути! А нам пора! В путь!

Тронул коня и войско двинулось вслед за ним.

Люди отвешивали земные поклоны князю и воинам, плакали, что-то кричали вдогонку… Непрерывно звонили колокола, трубили трубы. Глухо гудела под копытами твёрдая северская земля; за всю весну она ещё не приняла в своё лоно ни капли дождя — установилась невиданная ранее засуха. Вослед воинам долго по степи бежали табунками босоногие мальчишки и девчоночки, провожая отцов и старших братьев.

Но скоро отстали и они, а три стяга княжеской дружины по торному шляху, вздымая пыль, направилась к Путивску, на переправу через Десну.

Когда князь и княгиня приблизились к лесу, далеко позади послышался конский топот. Вслед за войском мчался одинокий всадник. Не замедляя бега коня, он свернул с дороги на обочину, обогнал молодшую и старшую дружины и, лишь когда поравнялся с князем, остановил взмокшего коня.

— Славута! Ты? — воскликнул встревоженно Игорь. — Что случилось?

— Ничего особенного не случилось, княже… — Старый боярин вытер потное лицо, отдышался. — Когда вы уехали, а я один остался, такая тоска вдруг накатилась, что и словами не передать! Разумом понимал — правильно сделал, что остался, чтобы дождаться Святослава и с ним через месяц-полтора идти в степь, а сердце разрывалось от боли и велело догонять тебя… Потому-то я, как отрок, а не седовласый муж, дал волю сердцу — схватил коня и вдогонку за тобой, княже, мой дорогой! Может, для чего и пригожусь в походе: совет ли дам, былину расскажу, песню спою, рану перевяжу, сердца воинам добрым словом приободрю или на битву настрою… Да мало ли что я умею! Ого, сколькому за долгую жизнь научился! А потребуется — и меч свой в ход пущу!.. Сына потерял в бою — может статься, тебя, княже при надобности смогу защитить!.. Вот почему я тут… Не сумел отговорить от похода, так, может, хоть какую пользу и тебе принесу… А Святослав простит старому другу его мальчишеский неразумный поступок!.. А может, и действительно мы вернёмся, пока он соберётся…

Лицо Игоря прояснилось.

— Спасибо, дорогой мой учитель! Спасибо за искренность, за то, что с детства и до зрелых моих лет неизменно любишь меня, за то, что сегодня не оставил меня наедине с моими мыслями, а идёшь, невзирая на годы, в этот поход, чтобы разделить со мною его трудности и радость победы.

Он наклонился с седла и, обняв Славуту за плечи, поцеловал в бледную после болезни щеку.

Вскоре полк спустился по склону горы к Десне, перешёл её по связанным плотам и прямым, наезженным шляхом продолжил путь к Путивлю.

Воины не торопились, ехали медленно, чтобы не запалились и не подбились кони, нагулявшие за зиму лишнего жира. Ехали тихо, без разговоров, шуток и смеха. Каждый углубился в свои мысли, ведь им предстояла не праздничная прогулка…

В четверг, под вечер, Игорь прибыл в Путивль. При радостных возгласах выстроенных на плацу воинов, под весёлый колокольный звон князь и княгиня въехали в город. Их встретили хлебом-солью, а юный счастливый Владимир на радостях чуть было не кинулся матери на шею, но вовремя спохватился и только поцеловал ей и отцу руки. Рядом с ним приветствовал прибывших Владимир Галицкий.

Хотя дорога была утомительной, Ярославна захотела сразу же подняться на крепостную стену, чтобы, как она сказала, окинуть взглядом всю сыновью вотчину — Путивльскую землю — и благословить её.

Отправив детей с няньками в палаты, князья в сопровождении боярина Славуты и Владимирова воеводы Волка по скрипучим ступеням поднялись на южную башню. С неё открывался величественный вид на раздольные долины и овраги, поросшие густыми рощами, на широкие серебристые плёсы Сейма, на бесконечные луга за рекой и тёмно-синие боры на самом горизонте.

В лицо повеяло тёплым ветерком. Пригревало солнце.

Ярославна пришла в восторг:

— О Боже, какое великолепие!

Полноводный Сейм под косыми лучами заходящего за далёкие леса солнца блестел, как чистое золото. Протекал Сейм далеко внизу, и Путивль с его высокими валами и ещё более высокими заборолами, казалось, плывёт по этому струящемуся золоту, как гигантский сказочный корабль.

Ярославна не впервые была в Путивле, но никак не могла налюбоваться красотой, каждый раз по-новому открывающейся ей. Глаза её вновь и вновь находили что-то необычное, волшебное, и от этого прерывалось дыхание, а из уст вырывалось восхищённо:

— Ой, мамочка родная, какая красота!

А вокруг действительно всё было славно. Красовалась ранняя весна. Нежной зеленью покрылись горы и долы. На востоке, на высоких холмах среди леса, блестели золочёные кресты монастыря, на западе острым шпилем возвышалась Перунова гора, где, как говорят, похоронен прадавний северский князь Путин, который и срубил этот город; за Сеймом темнели неоглядные боры, а внизу, под горой, синел широкий плёс, прозванный Братом и Сестрицей, потому что там когда-то, спасаясь от половцев, утонули брат и сестра…

— Как красиво вокруг! Какая прекрасная дунай-река! — радостно воскликнула Ярославна.

— Не Дунай, а Сейм, княгинюшка, — поправил Игорь.

Но Ярославна возразила:

— Дунай… У нас в Галичине каждую речку называют дунаем. Даже в песнях про это поётся:

Игорь спорить не стал и сразу согласился:

— Пускай так и будет. — И обратился к сыну: — Твой полк уже готов к походу, княже?

Владимир радостно зарделся от отцового торжественного обращения — «княже».

— Готов, отче, — уважительно склонил голову сын. — Четыре стяга гридней, кроме путивльской заступной[90] дружины, что остаётся дома, да шесть сотен черных людей, собранных со всей волости. Все хорошо вооружены. У каждого — щит, меч, копье, лук с сотней стрел, засапожный нож… По два коня — верховой и сумный[91].

Владимир и далее расхваливал бы свой полк, но Игорь перебил его:

— А что слышно от Святослава Рыльского?

— Гонец от князя передал, что Святослав, как и договорились, будет ждать нас на Пеле.

— Это хорошо… А Ярослав Черниговский прибыл уже?

— Князя Ярослава нет.

— То есть… Как это нет? — не поверил Игорь, меняясь в лице. — Должен бы уже быть здесь!

— Его не будет, отче, — опустил ясно-голубые, как у матери глаза Владимир. Смутился так, будто он повинен в том, что Ярослав не прибыл. — Но прислал тысячу ковуев с Ольстином Олексичем. С ним же передал, что сам прибыть не может, заболел…

— Заболел, заболел! — воскликнул сердито Игорь. — Знаю я его болезнь! Хитрый лис! Ещё ни в один поход на половцев не ходил! Неспроста Святослав, хотя и родной брат, его недолюбливает! Ишь, заболел!.. Плут! Трус чёртов!.. Обещал сам привести или прислать дружину в четыре или пять тысяч воинов, а лишь ковуев прислал…

Он не смог скрыть свою досаду и тревогу.

Славута тихо сказал:

— Игорь, а может, откажешься от похода? Ведь не собралось столько сил, как ты рассчитывал. Зато, если присоединишь свои полки к полкам Святослава, то будет ощутимая помощь князьям киевским, а половцам — урон великий!

Игорь распалился.

— Ты снова за своё, боярин! Должно, и догонял меня для того, чтобы при удобном случае повернуть мою рать назад? Так знай же — ничто и никто не остановит меня вернуться домой бесславно! Поход будет, хотя бы все силы земные и небесные ополчились против меня!

Славута умолк. Видел: не переубедить ему Игоря. Что ж, пусть идёт. Бывало, что и с меньшими силами князья ходили на половцев и возвращались с победой.

Солнце приблизилось к горизонту. С лугов потянуло прохладой. Игорь накинул на плечи княгине тёплый шерстяной платок и начал спускаться вниз.

Наступал погожий звёздный вечер. Путивль долго не ложился спать: в таборе, где остановилось на ночлег Игорево войско, горели огни, фыркали кони, перекликалась сторожа, по хатам и хижинам слышались голоса, в садочках шептались девчата со своими любимыми, которые утром уйдут в поход. В левадах распевали соловьи.

А в княжеских палатах, в украшенной зелёными ветвями гриднице князь Владимир устроил прощальное пиршество для князя с княгиней и воевод.

Не поскупился юный князь! На оловянных и глиняных блюдах, в серебряных и деревянных мисках лежали горы жареной рыбы и птицы, свинины и говядины, копчёное мясо диких кабанов и оленей, а также ржаной и пшеничный хлеб. Между ними стояли чаши с огурчиками, капустой и клюквой. В макитерках млели налистники — блинчики с творогом, в широких чашах блестели пухлые золотистые пампушки, смазанные маслом с толчёным чесноком. Надо всем этим изобилием возвышались высокие кувшинчики, жбаны, бочонки со сладким грушевым узваром, холодным пивом и свежим берёзовым соком.

Прославляли князя Игоря, княгиню Ярославну, князя Владимира Игоревича. Прославляли воевод и войско. Желали друг другу удачи в походе, победы над погаными.

Гридница шумела, веселилась, пела. Рожечники и гусляры заиграли танец, им стали вторить бубны. Из-за стола выскочил Янь Рагуилович, колесом прошёлся по сосновым доскам пола, а затем отбарабанил подкованными каблуками такие дрибадушки, что пыль взвилась столбом; взмахивая руками, прищёлкивая языком, подсвистывая, припевал:

Все хлопали в ладони, подбадривая его, а он высоко нёс взлохмаченную в танце голову, прищуривал задорные глаза, сверкал белыми зубами и, кружась в бесшабашной пляске, приговаривал дальше:

Он танцевал бы и далее, но Рагуил махнул рожечникам, чтобы перестали играть, а на сына нашумел:

— Хватит тебе, баламут! Ишь, поднял пылюку — аж дух забивает! Ты не один тут — дай людям повеселиться и самим попеть! Среди нас сегодня соловей-Славута. Всем хочется его послушать. Да и князюшко наш с княгиней могут каблуками отбивать в танце не хуже тебя…

Вытирая с лица обильный пот, Янь в завершение лихо топнул ногой и сел на лавку. А кругом закричали:

— Княже, к танцу! Княгиня, ударь-ка каблучками!

Ярославна глянула на Игоря, улыбнулась, повела бровью, будто спрашивала: как тут быть? Игорь развёл руками, поморщился.

— Друзья мои, Янь тут танцевал и прыгал здорово. Вряд ли кто прыгнет выше и станцует лучше. Да и то, что пристало Яню, пожалуй не пристало князю!

— Пристало! Пристало! Танец каждому к лицу! — загудели, зашумели вокруг.

Игорь пожал плечами, поднялся и подал княгине руку. Они вышли из-за стола и гусляры с рожечниками начали тихо и плавно, торжественно песню про гридня. Князь с княгиней плавно закружились в небыстром, грациозном танце.

И тут к музыкантам присоединился тихий голос Славуты:

Все замерли, охваченные очарованием песни, музыки и танца, забыли обо всем и смотрели, как ладно танцуют князь с княгиней.

Красивая это была пара! Игорь — сильный, стройный, кареглазый, с густым румянцем на загорелом лице, бережно придерживал Ярославну за стан и неотрывно смотрел в её большие голубые глаза. А она — в белом платье с широкими рукавами, положила руки ему на плечи, слегка склонила голову набок так, что коса упала ей на грудь, и, как лебёдушка, плыла перед ним, тоже не отрывая взгляда от своего лада.

Оба были задумчивы и грустны: мысленно прощались перед далёкой и опасной дорогой, которая завтра утром ждала князя и его воинов. Вернётся ли он к ней? Будут ли они снова вместе?

Долго в гриднице Владимира стояли шум и гам, распевались песни, велись неторопливые беседы. Долго ещё гости пили, ели и снова пили, пока Игорь не прикрыл свой кубок рукой, когда чашник хотел его наполнить. Никто этого не заметил, кроме Славуты. Старый певец недаром всю жизнь провёл рядом с князьями — хорошо изучил каждый княжеский жест, каждый взгляд. И теперь сразу понял, что Игорь хочет остановить, закончить пиршество, так как сам устал и княгиня устала, да и юный князь Владимир сидел истомлённый, грустный. Славута отложил в сторону гусли, поднялся и громко сказал:

— Братья, пора и честь знать! Воздадим князю Владимиру искреннюю благодарность за хлеб, за соль, за мёд и пиво, за усладу и веселье да на прощанье споем ему песню.

И он широко раскинул руки, призывая всех присоединиться к его голосу:

Все встали, и гром сильных голосов сотряс стены, всколыхнул потолок, вырвался сквозь открытые двери на волю; громкое эхо покатилось с горы вдоль широкой долины Сейма:

Юный Владимир стоял смущённый и счастливый. Это же он месяц-князь! Это же про него поют все! Мог ли он чувствовать, мог ли ведать, какой пророческой станет для него эта прекрасная песня Славуты?!

Тревожным и печальным был прощальный вечер в Вербовке. Все мужчины и отроки, кто только мог владеть оружием, шли в княжье войско. Поскольку дорога на восток, в Половецкую степь, вела мимо их села, воевода позволил им переночевать эту ночь дома, а рано-рано поутру всем вместе ждать на дороге князей — Игоря и Владимира.

Ждан договорился с братом Иваном провести этот вечер вместе. Как только смерклось, пошли к нему. Мать и Любава взяли с собой зажаренную ими дрофу, пойманную накануне Жданом в силок, десяток ржаных пирожков с сушёными грибами да глечик хмельного берёзового сока, что успел перебродить.

Варя тоже приготовила к столу все, что имела. Длинная зима съела запасы, потому и тут было не густо: какой-то тёмный, едва пропечённый корж, чугунок рыбной ухи, миска гречневой размазни да кувшин узвару из кислиц, груш и калины. Но и это казалось им пиршеством.

Когда сели к столу, Иван, как старший и хозяин хаты, разлил всем в кружечки берёзовый сок, а в маленький чугунок положил несколько ложек размазни и поставил в красный угол — домовикам.

Перекрестив стол и еду на нём, сказал:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа!.. Чтобы всем нам собраться снова после похода да отгулять вашу, Ждан и Любава, свадьбу! А то — как же оно? Уже и поминки справили по дедусе Любавы, и все посты прошли, а вы всё чего-то ждёте… Все соседи уже спрашивают, когда же?

Ждан печально улыбнулся.

— Всем не терпится?… Вот вернусь из похода — поженимся… Недолго осталось… Правда, Любава?

Девушка зарделась. На глазах у неё навернулись слезы. Ей стало страшно от одной мысли — вдруг Ждан не вернётся. Куда ей тогда деваться? У кого приютиться?

— Правда, Жданко, — промолвила тихо. — Я так стану тебя ждать! Возвращайся поскорей! Ведь без тебя…

В её последних словах прозвучала такая безысходная тоска, что душу у Ждана сковал ледяной холод. А ну как он не вернётся? Что ей здесь в Вербовке, среди чужих для неё людей, делать?

Видимо все подумали то же самое, и над столом повисла гнетущая тишина. Потом все вместе принялись за еду.

Маленький Жданчик быстро насытился и принялся шалить: то толкнёт Настуню ложкой под бочок — и та от обиды заплачет, то потянет кота за хвост — и тот дико заверещит на всю хату, то рогачом ткнёт в угол за печь, где в старом решете сидит квочка…

— Вот как возьму веник! — прикрикнула на него мать и шлёпнула ладонью по спине.

Жданчик захныкал, исподлобья поглядывая на взрослых и искренне не понимая, почему вдруг мама на него рассердилась. Потом прильнул к стрыю.

Ждан приласкал его, посадил к себе на колени.

— Не нужно шалить, Жданчик, а не то услышит злой баба-ага[92] и заберёт тебя в кожаный мешок и повезёт за тридевять земель… Аж в половецкие степи!

Глазки у малыша заблестели: послышались слова из сказок, которых так много знал стрый.

— А кто такая баба-яга? — спросил племянник, сразу переиначив непонятное ему слово «баба-ага» на знакомое — баба-яга.

— Не баба-яга, а баба-ага, — поправил его Ждан, улыбаясь сообразительности мальчика.

— Расскажи, стрый, расскажи сказочку про бабу-ягу! — стал просить Жданчик.

— Это не сказочка, а быль-былица, то что вправду было, — пояснил Ждан. — Так вот, слушай… Жила-была когда-то у меня и у твоего папани сестрица Настя… Настуня… Такая красивая, умная, бойкая, но непослушная. Всё норовила меня или твоего папу, то есть своих братиков, прутиком стегануть, за чуб дёрнуть, кота за хвост потянуть, как ты, или квочку с гнезда согнать… Вот и доигралась!.. Однажды налетел на наше село баба-ага — хан половецкий со своей злой ордой. Много людей убил, село спалил, а меня, твою бабушку Якилину и дедушку с Настуней связал и потянул в свою половецкую землю. Но мы с дедушкой убежали, и дедушка по дороге помер. Бабушку мне удалось вызволить, а сестрица Настя, твоя тётя, и до сей поры мучается где-то на чужбине. Не отпускает её баба-ага… Такой злющий!

— Баба-яга — костяная нога! Баба-яга — костяная нога! — выкрикнул Жданчик и погрозил кулачком далёкому страшному ворогу, а потом поднял глаза на Ждана. — А ты стрый убей бабу-ягу и вызволь тётю Настуню! Чтобы не мучилась! Пойдёшь? Спасёшь?

— Пойду, Жданчик, пойду! Вызволю сестрицу!

Догорела лучина в поставце, вечеря закончилась — пора на отдых.

Мать собрала посуду, Любава завязала её в узел, и все встали. Не хотелось расставаться: когда-то ещё удастся встретиться? Но пора…

Возле хатки, пропустив мать в дверь, Ждан придержал. Любаву за руку.

— Соловьи как поют! — и ласково сжал её горячие пальцы.

Они медленно направились по тропинке к леваде. Прямо перед ними за Сеймом, на тёмно-синем небе, как княжеский щит, висела круглая луна и в её ярком свете было видно на огороде каждую травинку. В густых кустах калины слышались соловьиные трели, на заводи — всплески рыб, и тёплый весенний туман нависал над рекой.

Ранняя весна, без затяжных холодов и дождей, давно пробудила травы и деревья. Всё вокруг дышало, буйно росло с неудержимой жаждой жизни, насыщая воздух такими запахами свежей зелени, что голова кружилась. А от стожка, что остался с зимы, пахло далёким прошлогодним летом.

Ждан остановился и заглянул Любаве в глаза. В них отражались луна в окружении звёзд, а в уголках блестели слезинки.

— Любимая моя, как мне тяжело оставлять тебя одну!

— Жданко, моё сердце в тревоге. Ноет оно и болит… Как бы с тобой чего не случилось лихого!

Ждан хорошо знал, что с каждым, кто идёт на войну, может случиться и самое наихудшее, но стал утешать девушку:

— Не тужи, серденько, я не погибну: у меня есть оберега, которая не даст мне пропасть.

— Что это за оберега?

— Ты, моя любимая! И лучшей обереги мне и не надо!

Любава спрятала лицо у него на груди и дрожащим голосом прошептала:

— И ты, Жданко, моя оберега! Ты моя доля и моя зорька ясная! А без тебя и свет белый мне не мил!

Он почувствовал у себя на груди её горячее дыхание и своими губами нашёл её мягкие трепетные губы.

Им обоим показалось, что земля колыхнулась под ними, что небо с луною и звёздами пустились вокруг них в бурный танец, а соловьи заливались и пели, как свадебные дружки.

Они взялись за руки и пошли к стожку, а там упали на мягкое прохладное сено и забыли про всё на свете — и про Кончака, и про князя Игоря, и про предстоящий поход. Только луна и они. Только луна, звезды серебряные, да их двое на всем безбрежном белом свете.

В эту самую ночь на далёкой речке Рось, где жили черные клобуки, произошло событие, имеющее отношение к северским князьям с их воинами и к Ждану.

Аяп поставил себе по русскому обычаю деревянную хатенку и в ней проводил всю зиму. Но как только с земли сходил снег и на деревьях начинали появляться почки, как только степь за Росью покрывалась молодой травой, он выгонял туда на выпас коней, ставил юрту и там жил, уже по обычаям своих предков, всё лето. На день его подменяли батраки, и он дневал в Торческе, а на ночь снова возвращался в юрту: там ему лучше дышалось. Да и другие причины, о которых он никому не рассказывал, даже родным, заставляли его это делать.

Юрта стояла на холмике, чтобы не было в ней сыро и чтобы ветром сдувало мошкару. Тёплая лунная ночь наполнилась таинственными звуками, прилетающими из степи и лугов. Аяп, лёжа на тёплой кошме, смотрел через открытый проем юрты на звёздное небо. Ему не спалось. Тревожные мысли сновали в его старой голове. Вот уже больше полугода нет вестей от Кончака. Что с сыном? Здоров ли? Или хищные птицы разнесли его кости по всей степи?

Собачий лай оборвал его думы. Неужели волки?

Он вышел из юрты и посмотрел в долину, где паслись кони. Они спокойно щипали траву. Значит, не волки.

Собачий лай приближался со стороны степи. В синей мгле завиднелась фигура всадника, который длинной хворостиной отбивался от собак. Кто бы это мог быть?

Аяп вдруг ощутил, как у него задрожали ноги. Неужели посланец Кончака?

— Отгони собак, старик! — послышался приглушенный голос. — А то бабки коням обгрызут. Тсе-тсе!

По выговору Аяп сразу понял, что это и впрямь гость с берегов Тора, и прикрикнул на собак.

— Аяп? — спросил незнакомец.

— Аяп, — дрожащим голосом ответил тот. — Кто ты, джигит? Откуда путь держишь?

— Привет тебе от сына Куна, — сказал он, не отвечая на вопрос старика, и протянул на ладони ханскую тамгу.

— Он жив? Здоров? — подался вперёд Аяп.

— А что ему сделается? Неделю назад я видел его, как вот тебя. Велел кланяться…

— Благодарю! Благодарю! Заходи, дорогой гость, в юрту. Попьёшь кумыса, поешь бешбармака — старая готовит мне, чтобы голодным не был… Как же тебя звать, джигит?

— Джабаем.

— Заходи, Джабай. Здесь опасности нет — я один.

Пока изрядно голодный гость ел и запивал из бурдюка холодным кумысом, Аяп молчал. А когда тот закончил, спросил:

— А что хан Кончак — жив, здоров?

— Живой и здоровый, Аяп, и велел тебе, чтобы передал ему через меня все, что ты разузнал. Что делается в Киеве?

Аяп промочил горло кумысом.

— Князь Святослав задумал на лето великий поход.

— Куда?

— Хан Кунтувдей говорит, что на Дон. То есть до самого Кончака.

— Какими же силами?

— Сейчас он поплыл Десною в свои земли собирать войско и договориться с северскими и смоленскими князьями. А князь урусов Рюрик уже готовится — недавно звал к себе в Белгород хана Кунтувдея и приказал в конце уруского месяца мая со всеми черными клобуками собраться возле Заруба на Днепре и ждать его там… Самое малое семь князей — Святослав, Рюрик, Владимир Переяславский, Ярослав Черниговский, Игорь Новгород-Северский, Всеволод Трубчевский и Давид Смоленский, родной брат нашего князя Рюрика, пойдут в поход. Сила большая.

— Когда же их ждать?

— Пусть великий хан Кончак сам думает… А я бы уже сейчас готовился!

— Благодарю, Аяп, — сказал Джабай. — Ты собрал драгоценные сведения… Хан Кончак велел передать тебе, что у Куна и волосок не упадёт с головы, если ты и дальше станешь служить Дешт-и-Кипчаку.

— Буду верно служить. А что мне делать? — вздохнул Аяп.

В четверг поутру, оставив в Путивле за старшего князя Владимира Галицкого, Игорь с сыном и ковуями Ольстина Олексича, которых прислал Ярослав Черниговский, выступил в поход. В субботу к нему на Пеле присоединился со своим полком князь Святослав Рыльский, и объединённое войско, что насчитывало теперь шесть тысяч воинов, направилось по едва заметной заброшенной дороге на восток — к Дону великому. Шло оно с обозом, сумными конями и растянулось на добрых пять вёрст.

Князь Святослав Рыльский привёл с собой тысячу воинов, как и Владимир Путивльский. Весёлый и радостный сидел он в седле прямо, как это делают обычно люди невысокого роста, подставляя солнцу продолговатое лицо с матовой кожей. Всем своим видом князь показывал, что весенний поход ему в удовольствие, что идёт он в Степь, как на долгожданную весёлую прогулку.

При встрече Игорь поцеловал племянника в обе щеки. Святослав вспыхнул от радости. Он любил Игоря, как отца, и во всем его слушался. Великий князь Рюрик, дядька по матери, княгини Агафии Ростиславны, по прежним обычаям считался после отца ближайшим ему родичем. Но Рюрик был далеко, в Белгороде, а Игорь — под боком, к тому же не Рюрик, а Игорь выделил из Северской земли волость молодому князю. Потому и держался он своих дядек по отцу — Игоря и Всеволода. Да и лицом, и характером — горячим, несдержанным — походил больше на Ольговичей, чем на Ростиславичей.

— Я так рад, что поход наш начался и что сухая солнечная погода нам благоприятствует, — признался Святослав, заглядывая в глаза Игорю.

— Я тоже рад, но давай отложим эту радость на потом, когда будем возвращаться из похода, — сдержанно ответил Игорь.

Объединённый Игорев полк[93] шёл не торопясь: воины берегли необъезженных после зимы коней. Четыре дня в дороге, на пятый, как обычно это делается при далёких походах, останавливались на отдых.

Но как не берегли, беды не миновали. На подходе к Ворскле неожиданно захромал под Игорем его любимый конь — Серый. Славута посмотрел — трещина в копыте. Это плохая примета! Игорь разгневался.

— Конюшего Ступку сюда!

Примчался угловатый, неповоротливый толстяк Ступка, далёкий рагуилов родич по жене, низко поклонился. С перепугу у него отвисла челюсть.

— Княже?

Игорь едва сдержался, чтобы его не ударить.

— Я больше не желаю тебя видеть! Лентяй! Обжора! Только спишь да ешь! — кричал со зла. — Совсем не смотришь за конями! Не пообрезал копыта вовремя — и погубил мне Серого, моего лучшего коня!

— Я сей миг погляжу, княже…

Игорю стало досадно не только из-за коня. Главное — что предвещает эта примета в походе? Ранение, смерть, поражение, несчастье?

— Сей миг, сей миг! — гневно оборвал он конюшего. — Видеть тебя не желаю! Забирай Серого — и веди назад! Да ухаживай так, чтобы я по приезде мог сразу сесть на него.

Ступка молча склонил голову.

Славута обрезал коню копыто, смазал мазью, что затягивает раны, натянул прочный кожаный чулок и завязал его сыромятным ремнём повыше бабки. Не говоря ни слова, Ступка поклонился князю и повёл Серого к княжеским коням.

— Пускай мне приведут Воронца! — крикнул вдогонку ему Игорь и сокрушённо развёл руками:

— Ну вот и остался я без конюшего…

— Отче, в моём полку идёт в походе твой прежний конюший Ждан, — сказал Владимир. — Может его прислать?

Игорь наморщил лоб.

— Но он же сидел у меня в порубе! Тайный лазутчик Владимира и Святослава! Как же мне ему доверять?

В разговор включился Славута.

— Никакой он не лазутчик, ни Святослава, ни Владимира Глебовича… Так, чего доброго, княже, ты и меня лазутчиком назовёшь, я тоже давно дружу с князем Святославом, а Владимира уважаю за необычайную храбрость и войсковое уменье!

— Не выдумывай, Славута, ты — это ты, а не какой-то там смерд!

— Я ручался за Ждана и сейчас ручаюсь. Это честный хлопец! — настаивал на своём боярин. — Он хотя ещё и молод, а многому успел научиться. Но, собственно, я не настаиваю, чтобы ты брал его конюшим… Он и воином будет хорошим. Я знаю!

Игорь обнял Славуту.

— Ну, ну, не ворчи, учитель. Пуская Ждан приходит! Наконец, я и сам мог убедиться, что он знает толк в конях…

Так Ждан совсем неожиданно для себя снова стал конюшим князя Игоря. Но обрадовался ли он этому? Не очень. До сих пор холодило его сердце воспоминание о княжеской темнице, до сих пор в ушах звучало бряцанье заржавленной цепи. Но что он мог поделать? Не перечить же князю! Зато безмерно обрадовался, увидев Славуту. Кинулся к нему и, как отцу, поцеловал руку.

— Боярин! Боярин!.. Я так счастлив, что ты здесь, вместе с нами!.. Если б Любава могла тебя увидеть, тоже была бы радость для неё. Ведь это ты её спас! Ты вернул её с того света!

Игорь с удивлением наблюдал эту необычайную, по его представлению, встречу. И даже ощутил неким укол ревности. Игорю почему-то всегда казалось, что своё сердце Славута безраздельно и навсегда отдал только ему одному, а выходит — он любит многих, и его любят все, кто знает. Чем же старый привораживает к себе людей? Песней? Правдой? Добротой?

Князю подвели нового коня — Воронца. Он взял повод, положил руку на седло, но тут к нему подошёл Славута.

— Княже, тебя не встревожила недобрая примета? Ты твёрдо намерен продолжать путь? — спросил тихо, чтобы слышал лишь один князь. — А может…

— Нет, учитель! — чуть ли не крикнул Игорь. — Дон зовёт меня! Там моя слава! Там дорога к городу Тмуторокани, которым владели мои предки.

И он легко вскочил в седло.

На девятый день пути, в среду, первого мая, в послеобеденную пору, полк Игоря достиг Малого Донца[94]. Сторожа разведала удобный брод и уверенно вела войско на переправу. Игорь с князьями, боярами и воеводами стоял на пригорке, откуда видел и тех воинов, что уже спускались в долину к речке, и тех, что ещё только подходили из глубины степи.

День был безоблачным, жарким, как и все предыдущие дни. Усталые и опалённые пылающим солнцем, припорошённые дорожной пылью воины обрадовались, увидев речку. Наконец можно и коней напоить, и самим освежиться! А может, князь велит и на отдых стать? Но улыбки на их лицах казались Игорю неясными, неестественными, будто воинов прикрыла какая-то тёмно-багровая, с зеленоватым отсветом тень, словно на них падал отсвет далёкого ночного пожара. Сначала он не придал этому значения, но тень всё больше сгущалась, и воины покрывались какой-то мглисто-кровавой пеленой. То тут, то там начали ржать кони.

Неужели собирается гроза? Так ведь нигде ни облачка!

И вдруг неожиданно для всех, а прежде всего для князя, из строя вырвался пожилой бородатый всадник и, указывая копьём вверх, закричал:

— Княже, ты глянь на солнце! На преславного золотого Даждьбога! Что с ним сталось? На его ясный божественный лик надвигается какая-то нечистая сила! Его пожирает чёрный змий! Он хочет проглотить наше дневное светило! О, мы, несчастные внуки Даждьбога, великая беда грядёт на Русскую землю! Что делать нам, княже?!

И князь Игорь, и Ждан, который теперь обязан был быть всё время рядом с князем, сразу узнали во всаднике путивльского кузнеца Будилу. В глазах кузнеца отражался ужас.

— Какой змий? Какая беда? С чего ты такое надумал, Будила? — спросил Игорь.

— Да погляди ты сам на солнце, княже! На солнце! Оно исчезает! Это грозное знамение, что нам всем предвещает беду!

Игорь всё время, пока воины спускались в долину, стоял спиною к солнцу. Теперь же, после слов Будилы, повернулся к нему лицом — и остолбенел. В груди похолодело, перехватило дыхание. Будила ничего не выдумал: и вправду, на солнце надвигался чёрный круг, похожий на голову змия. Из него вырывались зеленоватые пламенеющие рога. Этот круг закрывал уже всю верхнюю часть солнца, и только нижняя его кромка, похожая на серп молодого месяца, ещё светилась, как и раньше, горяче-жёлтыми привычными лучами.

Князь на несколько минут лишился дара речи. Как заворожённый, смотрел он на солнце и не мог оторвать от него глаз. Бояре и воеводы тоже были ошеломлены.

— Славута, что это? — наконец выдавил из себя Игорь.

— Знамение! — голос боярина дрогнул, зазвучал хрипло. — Знамение, что остерегает нас от беды и лиха великого!

Игорь взглянул на войско, которое остановилось в замешательстве и тревоге, и не увидел его. Все воины от него были скрыты тьмой. Ни лиц, ни оружия, ни коней не видно! То ли солнце совсем погасло, то ли последние его лучи ослепили ему глаза?

— Славута, я ослеп! — крикнул тревожно.

— Нет, княже, ты не ослеп, но ты долго смотрел на солнце. Сейчас это пройдёт! — успокоил его боярин.

Через минуту Игорь прозрел. Снова появилось и войско, и небо, и высокое дерево на другом берегу речки. С него донёсся пронзительный свист. Это половецкий див подал чужой, неведомой земле сигнал тревоги, потом спрыгнул с дерева, вскочил на коня и во всю прыть помчался на восток.

А что творилось в степи?! Тревожно кричали чайки, касаясь грудью серебряного плёса реки. На противоположном берегу промчалось стадо испуганных туров, и земля задрожала под их тяжёлыми ногами. В высоте заклекотали орлы. Из долины пахнуло ветром, как перед грозой, и погнало по молодому ковылю непривычные для глаза красноватые волны. Кони ржали, били копытами землю, а воины в смятении и отчаянии кричали, воздевали к небу руки, молились.

А солнце уменьшалось и уменьшалось. Оставалась совсем узенькая серповидная кромка.

Молодые князья, бояре и воеводы замерли подавленные, напуганные, растерянные.

— Видите? — спросил Игорь. — Что значит это знамение?

Все молчали. Разве не ясно? Знамение — к беде!

А Славута сказал:

— Княже, не на добро знамение сие! Не на добро!

Игорь опустил голову. Что сказать князьям? Повернуть полки назад? Не встретясь с половцами? Какой же срам падёт на него! Как же после этого смотреть боярам и дружине, простым людям в глаза?!

Он покачал головой, и это движение все расценили как знак, что в душе Игоря боролись чувства страха перед грозным знамением и стыда, который до самой смерти станет терзать его душу, если он, опозоренный, без боя возвратится из похода.

Славута приблизился вплотную, заговорил тихо, голос его дрожал:

— Княже, знамение зловещее, и я боюсь за тебя…

— Не следует поддаваться страху, учитель, — угрюмо ответил Игорь. — На войне все одинаково рискуют: и князь, и простой воин.

— Ты, видимо, не знаешь, Игорь, что это знамение касается прежде всего тебя…

— Меня? Почему?

— Понимаешь ли, я не говорил тебе раньше, а теперь скажу: над всем родом Ольговичей издавна тяготеет злой рок, связанный с этим знамением. Я проследил по летописям за сто лет твоё родословие — с тысяча семьдесят шестого по тысяча сто семьдесят шестой — и мне стало ведомо, что за это время произошло двенадцать подобных предзнаменований, и в те же годы, перед ним или сразу после него, погибло тринадцать Ольговичей… Неужели ты хочешь стать ещё одной жертвой?… Четырнадцатой?… Игорь, сын мой, вернись домой! Никакой это не срам! Тебя останавливает рука самой судьбы!.. Ромейские, гишпанские, франкские да чешские астрологи считают, что судьбами людскими, в том числе судьбами властителей, распоряжаются звезды. А судьбы Ольговичей, как видишь, вершит само солнце. Нет, пренебрегать этим предсказанием не следует, Игорь! Это — рука самого Даждьбога!

— Вернёмся, княже! — приблизился к ним и тысяцкий Рагуил. — Всё войско в тревоге. Посмотри в каком смятении и молодые воины, и старые мужи! В наши сердца закрался страх, и это Божье знамение не к добру! Вернёмся, княже!

Загудели глухо бояре и воеводы:

— Надо возвращаться, княже! Перст Божий предостерегает нас! Возвращаемся, чтоб не было нам лиха!

Игорь долго сидел на Воронце, молчаливый, углублённый в тяжёлые думы. И всем, кто сейчас видел князя вблизи, казалось, что он постарел на добрый десяток лет. Резкие тени — может и потому, что солнце угасало — пали на его лицо и сделали его каким-то чужим, суровым, потемневшим, будто это пятидесятилетний муж, а ведь князю только что исполнился тридцать четвёртый год…

В войске послышались поначалу несмелые, а потом всё более громкие голоса, в которых звучала несмелая радость.

Игорь поднял голову и встрепенулся, словно сбрасывая с себя невыносимую тяжесть. Солнце начало проясняться, сгонять со своего лика тёмное наваждение. Теперь только небольшой его край был закрыт круглым пятном, но и оно быстро уменьшалось.

Из груди Игоря вырвался радостный возглас. Он подождал ещё, пока солнце стало совсем чистым, а потом натянул поводья, поднялся на стременах и громко, на всё поле, чтобы слышало всё войско, произнёс:

— Братья и дружина! Таинств Божьих никто не ведает! Творец являет и знамения и волю свою всему миру! Мы же сможем только потом узнать, что хотел он и предназначил нам — добро или зло… Вот вы настаиваете, чтобы я повернул войско назад. А я уже не могу этого сделать и идти домой! Не могу! На Осколе ожидает меня брат мой Всеволод с дружиной. Что с ним станется, если мы не придём? Неужели оставим его на добычу ворогу? Нет, я так не поступлю, хотя бы все знамения пророчили мне беду!.. Хочу копье преломить на поле Половецком с вами, русичи, хочу голову свою сложить или испить шеломом воду из Дона…

Он говорил вдохновенно, громко, и его страстные слова разносились далеко вокруг, до самых последних копий, наполняли сердца мужеством, поднимали дух, вливали бодрость в сердца тех, чей дух ослабел, заставляли их подтянуться после сомнений и душевного разлада, поднять высоко головы и, потрясая оружием, прокричать славу своему отважному князю.

— Слава Игорю! Слава князю нашему!

Был он, Игорь, в эти минуты прекрасен! На виду у всех гарцевал на высоком пригорке на вороном коне, будто и не было только что лихого предзнаменования, и его лёгкий красный плащ развевался за плечами на ветру, как знамя. Золотой шлем блестел, подобно солнцу, глаза сияли мужеством и отвагой, а сильная рука вырвала из ножен меч и указала им на восток, за Малый Донец, туда, где в земле безвестной плыл великий синий Дон.

— Вперёд, братья! К великому Дону!

Войско пошло на переправу и не было среди воинов ни единого, кто бы роптал, уклонялся или незаметно юркнул в кусты, как трус.

Игорь только внешне казался спокойным и уверенным в себе. В действительности же у него на сердце бушевало смятение, а голова раскалывалась от тревожных мыслей и предчувствий. Одно понимал и знал твёрдо, что без боя с половцами, хотя бы короткой встречи с какой-либо, пусть даже и небольшой ордой, без победы над ней возвращаться с полпути домой — смерти подобно. Вся Русь станет смеяться над ним. А больше всего на свете он боялся насмешек, унижения. Его самолюбивая душа не вынесла бы такого бесчестия! Душа гордого Ольговича! Нет, лучше смерть, чем унижение! Смерть на людях, в бою — прекрасна!

Вместе с тем его глубоко потрясли суровые предостережения судьбы: сначала конь под ним подбился, а потом грозное небесное знамение, что являлось, как объяснил Славута, пророческим и фатальным для князей его рода.

Выходит, его подстерегает неведомая опасность! Смерть? Полон?

Ну что ж, он воин и давно привык к мысли, что когда-то сабля или стрела, боевой топор или копье могут не миновать и его, ведь он не в силах изменить свою судьбу!

Тревожные мысли и сомнения теснились в голове Игоря и причиняли душевные страдания. Но внешне князь казался спокойным, уверенным в себе, иногда даже улыбался и всё время находился впереди войска, ведя его всё дальше и дальше на восток. За два дня похода полки одолели расстояние от Донца до Оскола и, выйдя на Изюмскую сакму[95], достигли условленного места встречи. Всеволода всё ещё не было.

— Подождём, пока подойдёт мой брат, — сказал Игорь и разрешил остановиться на отдых.

Всеволод прибыл через два дня, приведя с собой две тысячи кметов-трубчевцев и курян. Это были отборные рослые воины, под стать своему князю, хорошо вооружённые и снаряжённые всем необходимым для дальнего похода.

На следующее утро объединённое войско северских князей под главенством Игоря круто повернуло вдоль Оскола на юг, к половецким степям. Затея Игоря представлялась ему хитрой и обещала несомненный успех. Князь решил ударить на половцев не в лоб — через Сулу, Псёл и Ворсклу, откуда Кончак, Кза и другие ханы могли ждать нападения русичей, а обойти их с тыла и нанести короткий, но сильный удар по их стойбищам и кочевьям там, где они никак не ждут — из-за Донца.

Путь лежал прямой — по Изюмской сакме на Сальницу, небольшую, но хорошо известную войсковому люду, купцам и путешественникам речку, впадающую как раз напротив Изюмского кургана в Донец. Там издавна существовал броди перевоз; там в прежние времена Владимир Мономах наголову разгромил сильные половецкие полки.

От нижнего Оскола Игорь послал Яня с отрядом сторожевых гридней вперёд, чтобы разведать брод через Донец и прилегающую к нему степь на половецкой стороне.

Вечером восьмого мая русичи подошли к Сальнице и стали на ночлег за холмом, который скрывал их от половецких наблюдателей, если бы они затаились на Изюмском кургане. Костров не разводили, шума не поднимали.

Весь день девятого мая войско отдыхало. И дружинники, и воины помылись в тёплой воде Сальницы и её мелких заводях, оделись перед предстоящими боями в чистые рубахи, подстригли волосы и бороды, починили одежду, обувь, сбрую. Молодые воины пасли на лугах коней. А возле походного шатра Игоря, что стоял на зелёном пригорке под тенистыми вербами, собрались бояре, воеводы да лепшие мужи на военный совет. Размышляли, как лучше и в каком порядке переходить Донец, куда направить первый удар — по побережью Донца на нижнее течение Тора, где кочевища Кончака, или за Сюурлием на верховья Тора. А может повернуть на запад, в тыл орельским половцам, и уже Муравским или Залозным шляхом напрямик, чтобы скоротать путь, вернуться домой?

Все сидели кружком. Просто на траве. Перед каждым на расстеленных рушниках — сухари, солонина, лук, чеснок, деревянные чаши с ключевой водой. Кашу или кулеш не варили, чтобы не выявить себя дымами костров.

Разговор шёл неторопливо. Каждый говорил то, что думал, помня при этом, что последнее слово всё равно останется за князем.

Воевода Ольстин Олексич, круглоголовый, черноволосый, с быстрыми, немного раскосыми глазами, которые он унаследовал от матери, сильно картавил:

— Княже, бгатья! А повегнем-ка на Огель да удагим тамошних половцев! Они нас не ждут, и мы их легко поколошматим, а оттуда нам пгямой путь домой — чегез Вогсклу и Псёл…

Тысяцкий Рагуил мыслил иначе.

— Чтобы ударить на орельских половцев, незачем было идти аж до Оскола, а повернуть бы вдоль Ворсклы на юг и Муравским шляхом дойти до Орели. По-моему, нам следует от Изюмского кургана идти прямо на Сюурлий, где весною пастбищ для коней и скотины невпроворот и где сейчас, наверняка, табуны, отары — и этим же Изюмским шляхом назад!

Молодые князья Святослав и Владимир, двоюродные братья, пошептались между собой, и слово сказал Святослав:

— Князья и старшие соратники, знающие люди говорят, что до Тора отсюда пятьдесят вёрст, а на Торе, как ведомо всем, кочевья и стойбище самого Кончака. Так почему же, если мы уже здесь, не погромить его?

Бояре зашумели, взвешивая, куда лучше направить удар. О грозном знамении, явившемся им на Донце, все словно позабыли, а если кто и помнил, то не решался вслух о нём говорить.

Молчали только князь Всеволод и боярин Славута. Всеволод знал, что вот-вот возвратится из разведки Янь и тогда станет ясно, что делать, куда идти, а до этого лучше других послушать — ведь среди многих мнений всегда можно услышать самые разумные. И потому Всеволод расстегнул рубаху и прислушивался к разговору, подставив грудь приятной прохладе, которую приносил с речки лёгкий ветерок. Славута сидел в сторонке под вербой и не вмешивался в споры, чувствуя себя лишь гостем в Игоревом войске. Если Игорь пожелает услышать его мнение, а не пожелать этого он не мог, тогда только он и скажет.

Игорь не заставил себя долго ждать. Выслушав всех, он повернулся к Славуте.

— А что ты скажешь, учитель?

Шум сразу улёгся. Славуту знали не только как княжеского наставника, когда тот был отроком, как великого книжника, но и как опытного воина, мудрого советчика и ещё более как прославленного певца.

Славута встал, чтобы все его услышали, расправил седую бороду.

— Моя дума такая. Чтобы зарываться глубоко в Половецкую степь, сил у нас недостаточно. Поэтому только быстрота и неожиданность удара могут привести нас к успеху. Я знаю, что отсюда верстах в тридцати, между речками Сюурлием и Каялой, есть хорошие выпасы и места для кочевий. Не думаю, чтобы этой весной там никого не было. Наверняка там стоят вежи какой-либо большой орды. Если нам удастся незаметно подойти к ней, то мы возьмём немалый полон, захватим коней, скотину и быстро вернёмся назад.

— Как же это совершить?

— Туда нужно идти не днём, а ночью, чтобы мы свалились на половцев, как снег среди лета!

— Ночью? По чужой земле? — послышались тревожные голоса.

Славута развёл руками.

— Я ведь говорил, что знаю эти места, как свои пять пальцев. Я проведу вас туда даже с завязанными глазами. Мы пойдём вдоль речки Ташлык, то есть Каменки по-нашему, и у нас будет вдоволь воды. У нас есть время покормить коней теми запасами овса, что у нас остались, и утром, со свежими силами, нагрянем на кочевья по обеим берегам Сюурлия! Если нам посчастливится днём разбить половцев, то мы ночью вернёмся снова сюда, за Донец, и нам отсюда откроется безопасная дорога на Русь!..

Вдоль Сальницы в сопровождении нескольких всадников мчался Янь Рагуилович. Ветер трепал его золотисто-пшеничные кудри.

Оставив своих спутников на берегу реки, он быстро поднялся по склону к княжескому шатру. Бояре и воеводы расступились, пропуская его в центр круга.

Игорь шагнул навстречу.

— Ну, что? С чем приехал? — спросил нетерпеливо.

Янь был усталым и неожиданно для всех серьёзным.

— Княже, мы далече проехали по степи. Сначала никого не встретили и уже думали возвращаться назад, как вдруг, выглянув из-за холма, я увидел половецких ратников с оружием — они объезжали, как сторожа, всю округу…

— Заметили вас?

— Нет! Но мне показалось, что они чем-то встревожены и ведут неослабную охрану шляхов…

— Неужели пронюхали что-то про нас?

Янь пожал плечами.

— Княже, или нужно быстро ехать туда и напасть на них, либо поворачивать к дому. По всему видать, пожалуй, не наше ещё время!

Игорь выпрямился, обвёл быстрым взглядом князей и гордо заявил:

— Если мы вернёмся домой не сражаясь, то срам нам будет паче смерти! А сейчас, как Бог даст! Поднимайте людей и переводите на ту сторону! Чтобы дотемна быть нам всем по ту сторону высокой гряды.

Войско Игоря переправилось через Донец на половецкий берег и по крутой тропе поднялось на высокую Изюмскую гору, в зарослях её пологого спуска дождалось вечера, после чего двинулось в степь. Впереди — сторожевые, за ними — передовой полк князя Святослава, потом — головной полк Игоря, куда входили его дружина и дружина Всеволода, а ещё дальше растянулось прикрытие.

Продвигались по чужой земле осторожно, не торопясь. Боялись гулким топотом копыт преждевременно себя обнаружить.

Степь жила своей обычной извечной жизнью. Густо пахло полынью и чабрецом, на все лады стрекотали, заливались сверчки. Издалека доносился протяжный волчий вой, прерывисто лаяли вышедшие на ночную охоту дикие собаки и лисы. Из-под конских копыт то и дело вспархивали испуганные птицы. А с высокого тёмного неба тихо улыбались звезды, своими мерцающими лучами скупо освещая воинам путь в чужую неведомую страну.

Когда войско миновало широкую долину и за холмом начало поворачивать на юго-восток, Игорь остановился и оглянулся.

Позади, закрывая полнеба, темнела мрачная Изюмская гора.

У Игоря перехватило дыхание. От неясного тревожного предчувствия сжалось сердце. Там, за горой осталась родная сторона, милая сердцу зелёная Северщина. Осталось все, что он любил — раздольные поля и дремучие леса, шумливые города и тихие села, полноводные реки и озера, знакомые стежки-дорожки, по которым ходил тридцать и четыре года, нежно-тихая синеокая жена Ярославна, маленькие сыновья и крохотная дочурка… Вернётся ли он к ним? Или сложит голову в этой недоброй полынной степи?

Из его груди вырвался невольный, подобный стону вздох, а с губ:

— О Русская земля! Ты уже за грядой еси![96]

Всем, кто окружал князя и кто услышал как эти слова произнесены, стало не по себе, даже жутко. Кто-то, как и князь, тяжело вздохнул, кто-то перекрестился, у кого-то невольно в глазах блеснули в лучах звёзд слезы. А над войском, перелетая от уст к устам, пронёсся шелест тысячекратным эхом:

— О Русская земля, уже ты за горою! Уже ты за горою!..

Тяжело, как тяжело расставаться с родною землёй, когда надолго отправляешься в чужие края! А ещё тяжелее, когда идёшь на войну и неизвестно, вернёшься ли!..

Вскоре показалась небольшая степная речка Ташлык. По её долине войско пошло вперёд — навстречу течению. В полночь сделали привал — напоили коней, немного отдохнули, а потом, по знаку Игоря, двинулись дальше. В глубину Половецкой степи.

Перед утром остановились ещё на один привал. На этот раз длительный. Воины покормили коней овсом, что оставался в дорожных саквах и который берегли на такой случай, попасли их, напоили вволю, сами подкрепились и улеглись хотя бы немного поспать. Но мало кто уснул. С восходом солнца все были на ногах. Игорь приказал раздать тяжёлое военное снаряжение, которое везли на запасных да сумных конях — латы, кольчуги, шлемы, щиты, луки, колчаны со стрелами, поручи и поножи, так как предполагал скорую встречу с половцами.

Теперь дружины выстроились так, чтобы сразу можно было перестроиться в боевой порядок. Продвигались от Каменки до Сюурлия — десять вёрст — не спеша, выслав вперёд и на оба крыла усиленную сторожу.

Прекрасное зрелище представляло собою в эти утренние часы 10 мая 1185 года, в пятницу, войско Игоря! Шло оно сомкнутым строем, плотно, по восемь всадников в ряду. Растянулось на такое расстояние, сколько глаз мог охватить. На левой руке каждого всадника — русский червлёный щит, и издали казалось, что из края в край широкое Половецкое поле перегорожено этими червлёными щитами, которые в лучах утреннего низкого солнца представлялись единым багряным стягом. На серебристых шестах реяли над войском яркие Игоревы хоругви, развевались знамёна других князей, трепетали на ветру треугольнички флажков на копьях старших дружинников. Поблёскивала конская сбруя, сверкали стальные латы, ослепительно горели на солнце золотые княжеские шлемы. Ласкали и радовали взгляд кони, подобранные по масти — вороные, серые, гнедые, белые, карие, соловые… Но всё же основным, главным цветом, бросающимся в глаза, был багряный цвет русских щитов — они, как мечом, разделили, перегородили пополам зелёную весеннюю степь.

Глаза Игоря блестели восторгом. Он оглянулся и воскликнул:

— Славута, погляди! Какое войско идёт! Какие соколы!

Войско шло бодро, с гордостью — и вправду было чем любоваться.

В пору ранней обедни[97] прискакали сторожевые.

— Княже! За речкой — половцы! Выстраиваются поспешно! А вдали, за ними, вежи с жёнами и детьми! А ещё дальше — стада, отары!

Игорь собрал князей и воевод.

— Братья, вот и встретились мы с кочевниками. Видимо, для них это неожиданность. Выстраивайте полки к бою! Я со своим полком стану посереди, по правую руку от меня — брат мой Всеволод, по левую — Святослав. Перед Святославом станет Владимир, а перед Всеволодом займут место ковуи. Вперёд выведем от всех князей лучших стрельцов, чтобы завязали бой.

На ходу перестраиваясь в боевые порядки, шесть полков Игоря быстро пошли низиной на сближение с противником.

Игорь выехал на возвышенность, откуда открывался вид на широкую долину половецкой речки Суурлык[98], название которой русские воины переиначили на свой лад — Сюурлий. Так было легче произносить. За речкой, на противоположном пологом берегу, гарцевали на конях половецкие лучники, подальше за ними стояли неровными рядами полки, собранные, видимо, в большой спешке — строй их колебался, ломаясь, а ещё дальше, в поле темнели вежи — юрты на возах, суетились женщины и дети, сгоняли стада и отары.

Игорь вздыбил горячего коня, указал мечом на реку.

— Братья, этого мы и искали! Ну, ударим-ко!

Сначала стрельцы, затем полки Святослава и Владимира и ковуи помчались к берегу. Половецкие лучники выпустили в них через реку по стреле, не причинив, однако, никому вреда, а потом, увидев, что русские полки с ходу пошли в наступление, повернули назад и поскакали к своим.

Здесь, на поле за Сюурлием, завязался короткий, но горячий бой. В атаку пошли четыре полка, составлявшие по численности более половины всего войска. Игорь и Всеволод медленно шли позади, готовые в случае надобности оказать нужную помощь.

Выпустив рой стрел, русские лучники обнажили мечи, сомкнули ряды и с криками побежали на половцев. Владимир поспешил за ними. Святослав начал теснить правое крыло противника, ковуи налегли на левое.

Половцы приняли удар, стараясь прикрыть свои вежи с семьями, но сразу же были сбиты с места и покатились назад. Охваченные страхом, поняв, что удержаться не удастся, они проскочили мимо веж, не останавливаясь и оставляя своих родных со всем добром на произвол судьбы. Три русских полка — Святослава, Владимира и Ольстина Олексича — рубили их, брали в полон, а потом рассыпались по полю, захватывая вежи с молодыми половчанками и жёнами половцев, а также одежды, золото, серебро, узорочье, и не останавливаясь, кинулись дальше — преследовать ворога, поспешно отступающего к Донцу и верховьям Каялы.

Игорь въехал в разгромленное половецкое стойбище. Здесь верещали дети, голосили женщины, стонали раненые. Проворные воины собирали в гурты стада и отары.

Бояре поднесли Игорю ханский бунчук — посеребрённое копье, к которому был прикреплён длинный пушистый конский хвост, и белую хоругвь с нарисованным на ней страшным драконом-змием, извергающим огонь из разинутой пасти.

— Это тебе, княже, — сказал Рагуил. — Захватили возле ханской вежи… Оказывается, мы попотрошили самого хана Кзу!

— Пускай знает, старый разбойник, как нападать на наши села и города! Пусть почувствует на собственной шкуре силу русского меча! — шумели бояре.

Игорь был радостен и счастлив. Победа! Достиг, чего хотел, — напился шеломом из великого Дона, победил самого хана Кзу и взял полон.

— Забирайте самое ценное — и поспешим отсюда! Здесь нет пастбища для коней и скота, ибо всё вытоптано, вскоре дышать станет нечем из-за трупного духа! Пойдём до условленного места, дождёмся наших — и двинемся в обратный путь.

Славута наклонился к плечу Игоря.

— Может, послать гонцов вслед за князьями, чтобы сразу возвращались?

Игорь, радостно возбуждённый победой, хмельной от неё, беспечно ответил:

— Сами вернутся, не дети… Пускай малость потешатся!

В нескольких верстах от места боя нашли красивое поле и стали табором. Полон поставили под охраной в середине, коней и скот пустили пастись.

Проходил час за часом. Время приближалось к обеду. Полки Святослава, Владимира и Ольстина Олексича почему-то не возвращались.

Игорь начал нетерпеливо поглядывать на солнце. И почему задерживаются?

Славута волновался ещё больше.

— Напрасно ты отпустил их от себя, княже. Сразу после боя нужно было выступать назад.

К вечеру были бы на Сальнице. А теперь уже степь зашевелилась.

— Ну, не так скоро соберёт свои орды Кончак! — ответил Игорь. — Пока-то гонцы домчатся до Орели да Самары, до Днепра да Поморья, пока тамошние ханы соберут своих людей, не один день пройдёт…

— Несерьёзно речёшь, княже!

Игорь промолчал. Ему и самому было тревожно.

Перед вечером вернулись ковуи. За ними прибыл полк Владимира и лишь перед самыми сумерками в табор медленно вошёл перегруженный полоном и другой добычей полк Святослава.

Добыча у всех была большой, и молодые князья радовались, как дети.

— Я погромил Сугревское городище и захватил почти тысячу полонянников, — хвалился Владимир.

— А мы набрали столько паволок[99] да дорогих оксамито[100], что на всё остальное и смотреть уже не хотели! Покрывалами и кожухами болота по топким местам мостили, когда возвращались из-под Шаруканя! — вторил ему Святослав.

Немногословный, сдержанный Ольстин Олексич не проявлял восторг так громко, но по глазам было видно, что и он тоже доволен и победой и добычей.

— Добге мы их потгепали! — сказал коротко.

— Это Бог силою своей потрепал ворогов наших, а на нас возложил честь и славу! — изрёк Игорь, искоса глянув на Славуту, как бы приглашая его прислушаться к тому, что скажет дальше. — Но мы пока что сделали только полдела, братья. Вторая половина дела впереди… Вы сами видели, что на Сюурлее перед нами стояли малые силы половецкие. Но завтра их будет целая тьма!

Поэтому не будем мешкать и ждать, пока они подойдут, а ныне же снимемся с места и пойдём через ночь! А если кто из половцев завтра нагрянет сюда, то не все погонятся за нами, а только те, у кого сильные кони. Значит, силы их значительно уменьшатся, и нам тогда — как Бог даст! Будем биться!

Славута слушал внимательно и в знак согласия кивал головой. Это были разумные мысли. Цель похода достигнута — итак, не задерживаясь, назад! Чтобы не стряслось беды!

Но тут вскинулся Святослав, взмолился:

— Стрый, далеко я гонялся за половцами, и кони мои не выдержат ещё одного ночного перехода! Это же непосильно для них — ночь, день и снова ночь! Они и так падают с ног!

— Возьмёшь половецких коней, княже, — сказал Славута. — Много их у нас…

— Пока мы их в темноте отловим, пока переседлаем, так и светать начнёт… Да и люди устали! Не выдержат! — И Святослав обратился к Всеволоду: — Скажи им, стрый! Мы же свалимся по дороге! Отстанем!

Всеволод поддержал Святослава.

— Игорь, нужно дать и людям, и коням отдых. Весенняя ночь коротка — не успеют половцы за одну ночь приспеть сюда! А мы тем временем отдохнём и на заре со свежими силами — в путь!

Игорь колебался и молчал, поглядывая поочерёдно то на Всеволода, то на Святослава, то на Ольстина, то на Владимира.

Решение в пользу Святослава помог принять Ольстин Олексич.

— Княже, кони и впгавду стомились… Люди тоже…

Игорь продолжал думать, глядя как гаснут малиновые угли костра. Потом кивнул головой и тихо произнёс:

Ладно. Ставьте сторожевых, отдыхайте. С зарею — в путь!

А хан Кончак всю ночь не спал. Узнав в полдень о неожиданном нападении урусов, он сначала удивился, не понимая, как они могли незамеченными пройти от Ворсклы до самого Суурлыка, а потом, не найдя объяснения этому, удовлетворённо потёр руки, подумав: «На ловца и зверь бежит! Ну, Святослав, теперь ты мой! Сам лезешь в расставленные мною тенета!»

У него не было ни малейшего сомнения, что на Суурлык пришёл сам Святослав Киевский с братией. Ещё две недели назад с Роси возвратился Джабай и привёз от Аяпа необычайно важное известие о том, что Святослав задумал большой поход на Дон и сейчас поплыл собирать войско!

«Быстро же ты его утратишь, Святослав! — злорадно усмехнулся тогда Кончак. — Узнав твои намерения, я нанесу тебе предупреждающий удар!»

Однако он скоро передумал. Для чего тащиться до самого Киева, когда урусы сами идут в руки? Не лучше ли приготовить Святославу западню здесь, на Половецкой земле?

Эта мысль ему понравилась. Зная со слов Аяпа, куда и какими силами ударит Святослав, он решил ждать его прихода дома, на Торе. Сюда и в ближайшие окрестные степи он сразу же созвал орельских и приморских ханов, которые и прибыли со своими ордами. Примчались даже Кулобичи из далёкой Куль-Обы! Есть чем встретить заносчивого Ольговича! Будет кому отплатить за Кобяка с сородичами и за недавний хорольский позор! Все силы Дешт-и-Кипчака стянуты в один кулак!

«Теперь берегись, Святослав! Теперь тебе не уйти!»

После полудня примчался к нему хан Кза. Качаясь, как пьяный, ввалился в юрту, в изнеможении опустился на подушку для сиденья, протянул в мольбе руки. На морщинистом, исклёванном оспой лице грязные потоки пота, редкие седые волосы слиплись прядями.

Кончак уже знал, с чем прибыл Кза, и в душе злорадствуя, молча ждал, что скажет хан-соперник.

Кза одним духом выпил чашку холодного кумыса, начал хрипло:

— Хан! — и тут же поправился: — Великий хан! Проклятые урусы захватили мои вежи и мои табуны! Полонили всех женщин и детей моего рода! Я едва успел вывести войско из-под удара! Что мне делать? О, я несчастный! Скажи, что мне делать?

Кончак с трудом сдержал свою радость, волною распиравшую грудь. Кза, тот самый Кза, который всегда стоял на его пути, который не признавал за ним права верховной власти над Дешт-и-Кипчаком, вот только что сам назвал его великим ханом! Как своенравна судьба! Враги сами своими руками очищают ему путь к полной власти! Сначала урусы прибрали Кобяка, хитрого и могущественного Кобяка, который хотел единолично править Степью, а теперь поставили перед ним на колени сильного и гордого Кзу!

Но хитрый Кончак ни единым словом, ни единым жестом не выдал своих чувств. Наоборот, наклонился и обнял Кзу за плечи, подбодрил:

— Не тужи, хан! Ты сохранил войско, а пока при тебе войско, ты — хан! Жён твоих и детей вызволим! И стада твои никуда не денутся! Уже завтра Святослав расплатится с тобой за оскорбление сполна!

— Какой Святослав? — удивился Кза. — Киевский? Я его там не видал… Над полками развевались стяги Игоря Северского…

— Игоря Северского? Так и он тут, мой сват? Пай-пай! — Кончак подбоченился. — Узнаю горячего Ольговича! Видно напросился, чтобы Святослав дозволил идти в голове… Вот он и потрепал тебя хорошенько!

Кончак всё же не удержался, чтобы не уязвить хана-недруга.

Кза вскочил на ноги. Слова Кончака больно задели его.

— Я отомщу ему!

— Мы отомстим! Мы! Вместе! И не только ему, а всем князьям, и прежде всего Святославу! — зло кинул Кончак и взял Кзу за плечи. — Настало наше время, хан! Вокруг меня ныне собралась вся степь Половецкая! Я приготовил Святославу крепкую петлю, и он уже всунул в неё голову! Осталось затянуть!.. Если мы погромим урусов здесь, тогда никакая сила не остановит нас в нашем походе на Русь! Ты понимаешь, что это означает?

Кза, конечно же понимал: Русь останется без защиты. Но он также понимал и то, что эта победа неизмеримо усилит власть Кончака над Степью. Если бы Кза не думал о вызволении своих родичей из уруского полона, он и пальцем не шевельнул бы, чтобы помочь Кончаку. Но что теперь делать — нужно!

— Мы разгромим их! — отозвался мрачно.

Кончак тряхнул его за плечи.

— Кза, помоги мне! Кза! Пусть твои лазутчики следят за каждым шагом Игоря и обо всем сообщают мне! Это хорошо, что он оторвался от Святослава. Мы погромим сначала Игоря, завтра погромим. А потом сообща навалимся на Святослава с князьями… Кза!

Кза вышел, а Кончак хлопнул в ладони и властно кинул молодому скуластому нукеру[101], что заглянул в юрту:

— Коня мне!

Чутко дремлет в поле Игорево войско. Далеко залетело от дома. Сонная ночь зависла над ним тёмным шатром половецкой степи. Только изредка кто-нибудь хрипло пробормочет во сне или всхрапнёт встревоженно конь, касаясь в траве мягкими чувствительными губами чего-то гадкого, мерзкого — слизняка или холодной луговой лягушки.

На востоке едва-едва зарделся край неба. Кровавый рассвет предвещает начало дня. Из широкой долины Сюурлия потянуло туманной прохладой и терпким запахом аира.

Славута приподнял голову, открыл глаза. Прислушался… Что его разбудило? То ли комары, то ли где-то в норе встревожилось гнездо степных шмелей? То ли…

Он наклонился, припал ухом к земле. Замер. Нет, не комары это и не шмели… Гудит земля. Степь гудит от тысяч конских копыт! И доносится этот гул со всех сторон!

Куда и сон девался.

Славута кинулся к Игорю — тот спал неподалёку на мягкой половецкой кошме — затормошил сильно.

— Княже, вставай!

Игорь протёр глаза.

— Что? Уже пора?

— Половцы!

Игорь подскочил.

— Не может быть! Откуда?

— Идут — и от моря[102], и от Дона, и со всех сторон. Сам послушай!

Игорь лёг на землю.

— Ну, что? — заторопил его Славута.

— Ты не ошибся, учитель… Верно, кони копытами бьют. Земля гудит, как перед грозой! Окружают нас поганые со всех сторон! Ну и кутерьма поднимется утром!..

Славута сокрушённо покачал головой.

— Если б только кутерьма…

— Ты думаешь будет хуже? Что же нам делать?

— Прежде всего будить людей, готовиться к бою, а потом всеми силами пробиваться к Донцу!.. Только теперь уже не до Сальницы — туда далеко, а к ближайшему берегу, напрямик. Здесь всего семь-восемь вёрст… И броды есть… Нам бы только добраться до реки — там леса, они нас спрячут, прикроют, да и половцам негде будет развернуться…

Игорь начал будить брата Всеволода и сына Владимира.

Прискакала сторожа, сообщила:

— В степи показались половецкие всадники.

Вскоре весь табор зашевелился, загудел. Одно слово — половцы! — мгновенно подняло всех на ноги, даже тех, кому сон милее всего на свете. Ещё толком никто ничего не знал — где половцы, сколько их, но тревога уже охватила людей, заставила молча, без промедления разобрать оружие, выстроиться в своих дружинах, стягах, полках. Полон с вежами поставили посреди, усилили охрану. Ждан подвёл Игорю Воронца.

Прошло немного времени. Небо посветлело, поднялось. Погасли звезды. Над степью занимался новый день — суббота, 11 мая 1185 года. Скользили с холма и таяли в долине клочья серого тумана.

И когда посветлело настолько, что стал проглядываться горизонт, все — и князья, и бояре, и дружинники, и пешие воины замолкли, онемели, потрясённые, как громом поражённые, не в силах вымолвить ни слова. Со всех сторон — куда ни глянь — к ним приближались густые, непроглядные как лес, половецкие орды! Тёмными тучами обложили они войско Игоря, подходя всё ближе и ближе. Развевались вдалеке половецкие стяги, болтались на длинных шестах пышные конские хвосты — бунчуки, в небо поднимались столбы рыжей степной пыли. И не знали русские князья, кому против кого выступать.

— Боже! — только и смог вымолвить Игорь бледнея.

А Всеволод в возбуждении выругался:

— Проклятье и гром на мою голову! Каким же я был недоумком вчера, когда не послушался тебя, брат!

У Святослава в лице ни кровинки, тонкие губы сжаты. Ведь это он во всем виноват! Он погнался за половцами дальше других, он позднее всех возвратился и, главное, настоял, чтобы ночевать в этом проклятом поле Половецком!.. Сейчас он готов положить голову под меч, только бы вернуть прошлый вечер и исправить свою ошибку!

Все долго молчали. И тишина эта нещадно давила и угнетала.

А земля гудела, стонала… И половцы всё ближе, ближе!

Немало лет прошумело над головой Славуты, не раз и не два глядел он смерти в глаза во многих боях — казалось бы пора и привыкнуть к опасностям, но и он, когда увидел эту зловещую тёмную тучу, что обступала войско Игоря, содрогнулся и почувствовал, как по сердцу повеяло зимней стужей.

Такого ему ещё не доводилось видеть! Быть грому великому! Идти дождю стрелами калёными с Дона великого!

Первым опомнился Игорь. Приструнив серебряными шпорами Воронца, поднялся на стременах, поднял руку и громко крикнул на всё поле:

— Братья и дружина! Судьба послала нам тяжкое испытание, а меня покарала за то, что я пренебрёг суровым знамением! Как видно теперь — собрали мы против себя всю землю Половецкую! Бой будет жестокий — не на жизнь, а на смерть. И не на кого нам надеяться — только на самих себя! Так встретим же смело ворога! Лучше костьми лечь, чем бесчестьем себя обесславить! Пусть лучше хищные птицы и звери дикие тела наши растерзают, чем осрамим мы землю Русскую!.. Станем, братья, в круг! В таком порядке: я впереди, слева от меня — Святослав, за ним — Владимир, потом Ольстин с ковуями и, наконец, по правую руку от меня — Всеволод! И станем, сдерживая ворога со всех сторон, пробиваться к Донцу! Тут недалеко! Только там, на Донце, в тёмном лесу, наше спасение! Там путь на Русскую землю!

Полки быстро выстроились в боевой порядок, давно испытанный для круговой обороны. Передний ряд закрылся стеною щитов, выставив в сторону врага частокол длинных копий. Внутренние ряды приготовили луки и стрелы. В середину поставили половецкие возы с ранеными, усилили охрану возле полона и стада.

Крепкий получился орешек — полк Игоря, опоясанный непробиваемой стеною червлёных щитов, ощетинившийся остриями копий и смертоносными стрелами, защищённый прочными латами, кольчугами и шлемами! Нелегко его раскусить — даже Кончаку со всеми его ордами!

Игорь со своей дружиной, закованной в доспехи, стал на стороне войска, обращённой к реке. Именно здесь и именно он должен был прорвать вражий заслон и вывести всех к Донцу.

Половцы остановились на расстоянии полёта стрелы, заполняя в своих рядах прогалины, окружали северян плотно со всех сторон. И русские князья, и воеводы пребывали в необычном удивлении: как сумел Кончак за одну ночь собрать всю силу половецкую?

Рядом с Игорем стали Славута, Ждан и Янь. Игорь взял Славуту за руку.

— Учитель, прошу тебя, выйди из ряда. Не по твоим летам это дело. Займись ранеными — их будет сегодня немало!

Славута хотел возразить, но Игорь нахмурил брови.

— Не нужно! Раненых будет невпроворот — кто поможет им лучше, чем ты? А если меня поранят или Всеволода, или Владимира?…

— Бог с тобой, Игорь! Что ты говоришь? Перед боем?

— Всё может быть: война; и ты это сам знаешь!

Старый боярин склонил голову, поцеловал князя в плечо.

— Ладно. Иду.

Здесь они и расстались: Славута поехал к веткам, а Игорь вернулся в свой полк. Ждан снял с него золотой княжеский шлем, очень заметную Цель для вражьих лучников и копейщиков, подал обычный шлем гридня.

Из-за горизонта медленно появлялся кровавый край солнца.

Битва началась внезапно, сразу по всему полю. На половецкой стороне раздался чей-то громкий гортанный крик, Игорю показалось, что это, голос Кончака, и тысячи и тысячи половецких стрел тучей взметнулись в малиново-голубое рассветное небо и сплошным дождём полились на полки Игоря.

Упали первые убитые, застонали раненые, вырвались и понеслись испуганные кони, что остались без всадников.

В ответ запели песню смерти северянские стрелы и вырвали из половецких полков немало черноглазых молодых всадников.

Стрелы сыпались беспрерывно, стучали, как град о шлемы, латы и кольчуги, о щиты и о железные накладки конских попон, выбивая из рядов то одного, то другого воина или коня.

Видимо Кончак, используя численное превосходство, решил пока что не вступать в рукопашный бой, а стрелами лучников обескровить русское войско.

Игорь это сразу понял, выхватил меч и поднял коня на дыбы.

— Вперёд, русичи! Вперёд! За мной, братья!

Гридни-копейщики опустили наперевес крепкие длинные копья и, набирая разгон, понеслись на половцев. За ними мчались мечники, а потом уже лучники, на ходу выпуская рои стрел, прикрывая тем самым передние ряды нападающих.

Удар был ужасным. Над полем навис грохот — это копья русичей встретились с половецкими щитами и будто гром грянул над самой головой. Зазвенели, зазвякали друг о друга русские мечи и половецкие сабли; заржали, вздыбливаясь и оскаливая зубы, обезумевшие кони; тысячи глоток) воинов кричали в боевом неистовстве.

Передние ряды половцев были враз смяты, сокрушены, повергнуты на землю. Задние тоже дрогнули и под натиском панцирных всадников Игоря начали отступать в степь.

Игорь подбадривал своих:

— Вперёд, братья! Ещё удар — и прорвём ворожье кольцо! Сильней нападайте! Смелее! А за нами прорвутся все!

Он бился в первых лавах, и его прямой обоюдоострый меч рубил без отдыха. Воронец грудью, прикрытой кольчужной сеткой, расталкивал низкорослых коней степняков, копытами вдавливал в землю тела раненых или выбитых из седла половецких воинов. Рядом с князем рубились сильнейшие северские витязи. Они глубоко врезались в плотные ряды ордынцев — уже совсем недалеко виднелась голая степь. А там где-то и Донец с его спасительными для русского войска зарослями и лесами.

Ни на шаг не отставали от князя Янь Рагуилович и Ждан. Как всегда радостно улыбающийся, бесшабашный удалой Янь кидался наперерез степнякам, готовым сцепиться с князем, и страшным ударом меча обрывал их дорогу жизни. Ждан вёл в поводу запасного коня — на случай, если Воронец под князем упадёт или будет ранен, а длинным копьём не менее успешно, чем Янь, защищал князя со своей стороны.

До открытого поля оставалось совсем недалеко.

— Ещё малость, братья! Ещё поднатужимся — и перед нами свободная дорога на Донец! — прокричал Игорь. — Вперёд, братья!

Но половцы тоже поняли, к чему стремятся русичи, и прилагали все усилия, чтобы остановить их боевой порыв. Сюда уже торопились свежие половецкие отряды. Придя в себя от неожиданного сильного удара Игорева полка, который расколол вражеский строй и глубоко вошёл в него, батыры Кончака с обеих сторон начали вновь осыпать русичей стрелами.

От них сразу упали десятки новгородцев.

Игорь поднял щит над собой, чтобы защититься, и вдруг почувствовал острую боль в шуйце[103]. Стрела влетела в широкий рукав кольчуги, найдя единственное незащищённое место между кольчугой и поручью, и пронзила руку насквозь.

Щит упал на землю. Игорь покачнулся.

— Княже, что? — вскрикнул испуганно Ждан. — Ранен?

Игорь побледнел. На гриву коня брызнула кровь.

Ждан схватил поводья Воронца, развернул его назад.

— Князя ранило! Прикройте его!

Янь прикрыл Игоря своим щитом, дружинники сомкнули ряды позади него, начали медленно отступать под роем стрел.

Замешательство в рядах русичей не осталось незамеченным половцами, и они усилили обстрел.

Игорь от боли и досады сжал зубы. Вот несчастье! Всё утрачено! А ведь так недалеко было до прорыва!

Стрела терзала рану, жгла огнём. А голову сверлила мысль: «Вот когда дало себя знать знамение! Несчастливая доля Ольговичей не миновала и меня!»

— Не отступайте, братья! Не отступайте! Я сейчас вернусь с подмогой! — крикнул он воинам, которые дрогнули и ослабили напор.

Но известие о ранении Игоря стремительно разнеслось по войску и породило уныние. Только началась битва — и уже ранен князь! Как же теперь без него в такое время?!

— Рагуил, возглавь полк! Не отступай, пробивайся дальше вперёд! Мне перевяжут рану и я вернусь! — крикнул он тысяцкому, а Ждану и Яню сказал: — Ведите меня к Славуте.

Посреди лагеря, на половецких возах, застеленных никому теперь ненужными шелками и бархатами, лежали раненые. Одни стонали, другие просили пить. Возле них хлопотали знахари и костоправы — вытягивали из ран стрелы, останавливали кровь, составляли и закрепляли сломанные кости, накладывали повязки.

Славута уже слышал о ранении Игоря и бежал ему навстречу.

— Стрела? Снимайте быстрее с коня!

Игорь сел на ближайший воз. Славута осторожно поднял тяжёлый рукав кольчуги, отломил наконечник стрелы и вытянул из раны древко. Потом снял поручи, закатил рукава кольчуги и рубахи, обнажил рану.

— Ну, что? — спросил Игорь, морщась от боли.

— Благодари судьбу, кость цела, — обрадовался Славута. — А рана, хотя и болезненная, не страшна. Вот мы тебе завяжем её — и сразу станет легче.

Он достал из торбочки свёрток чистого выбеленного полотна, отрезал нужной длины кусок, один конец густо смазал мазью, что пахла мёдом и чистотелом, и перевязал рану. Потом подвязал руку перед грудью.

Игорь сразу спрыгнул с воза.

— Куда? — оторопел Славута.

— Как это куда? — удивился князь и здоровой рукой указал в ту сторону, где ревела, бурлила, бесновалась битва. — Туда!

— С одной рукой? Ты же ранен!

— Ну и что? Моё место там! — Игорь повернулся к своим молодым спутникам: — Помогите мне сесть на коня!

Те переглянулись. Как помочь? Не поднимать же князя на руках.

Тогда Ждан опустился на колено, наклонил плечи, Янь наклонился рядом с Воронцом, и Игорь по их спинам поднялся и сел в седло.

Его увидели воины, и из сотен глоток вырвался радостный клич:

Князь Игорь жив! Князь Игорь с нами! Братья, вперёд!

Ужасно долгим и тяжким оказался тот субботний день для войска Игоря. Против восьми тысяч русских воинов билось не менее двадцати пяти, а то и тридцати тысяч степняков, и к ним всё прибывала и прибывала подмога.

С полудня начала донимать жара. Хотя стояла только первая половина мая, солнце пекло немилосердно, по-летнему. Металлические шлемы, кольчуги и латы нагревались так, что казалось, плесни на них воды — зашипит, испаряясь. Сухая земля под копытами вздымалась едкой пылью, забивала горло, нос, а пот, смешанный с нею, выедал глаза.

Хотя с утра никто не поел, было не до еды, зато всё сильнее донимала жажда. И люди, и кони изнемогали без воды… А её не было!.. Воды! Воды! За единый глоток каждый без раздумий отдал бы всю вчерашнюю добычу!

Сколько раз Игорь кидал свои дружины в атаку на север, в ту сторону, где открывался ближайший путь к Донцу. В кольчугах и латах, с копьями наперевес бесстрашно пробивались русские витязи в самую гущу половецких полков — кололи, рассекали мечами, били боевыми топорами и булавами, топтали конями, арканили и стягивали с седел… В упорном бою продвинулись далеко в степь, но до Донца пробиться так и не сумели. На их пути становились всё новые и новые свежие отряды половецких всадников и, казалось, не будет им ни конца, ни края.

Наивысшего напряжения битва достигла во второй половине дня, перед вечером.

Отразив все попытки русичей прорваться к Донцу, Кончак понял, что чаша весов склонилась в его сторону и ключи от победы оказались в его руках. Он усилил натиск с севера, со стороны Донца, с запада и юга, от Суурлыка, оставив едва прикрытым небольшим заслоном путь на восток. Противнику ничего другого не оставалось, как отходить к небольшой — протяжённостью всего в восемь или девять вёрст — речке Каяле, протекающей с севера на юг в глубокой долине с крутыми берегами и впадающей в Суурлык неподалёку от большого озера. Кончак уже знал, что вместо Святослава Киевского с объединёнными силами всей Русской земли, он совсем неожиданно для себя встретил лишь войско Игоря с родичами.

И, злорадствуя, воскликнул:

— Зарвался, Игорь! Хотя и смелый ты, хотя и опытный воин, а сейчас зарвался! Легкомысленно пренебрёг опасностью, ожидающей тебя! Вот тут мы тебя и прихлопнем! Вот тут, на Суурлыке или на Каяле и наступит тебе конец! Ой-бой!

Вымотав силы русичей беспрерывными обстрелами из луков, кратковременными, но острыми и кровопролитными наскоками, а особенно тем, что заставил их изнывать от жары и жажды, Кончак перед вечером кинул все силы в атаку.

И снова знойное небо потемнело от половецких стрел. Снова зазвенели сабли, закричали воины, заржали кони, застонали раненые. Шум, треск, гам, скрежет, топот, крики поднялись над кровавым побоищем и не утихали ни на миг.

С горящим взглядом и запёкшимися от жажды губами, с окровавленной повязкой на руке Игорь вихрем носился по полю, воодушевляя воинов. Мчался от Святослава к Владимиру, от ковуев к Всеволоду, а потом к пешим новгород-северцам — призывал держаться, изо всех сил пробиваться к Донцу. Он поднимал боевой дух и добрым словом, и помогая мечом, а главное, одним своим появлением в самой гуще боя.

— Игорь здесь! Игорь с нами! — прокатывалось по рядам, и воины с новой силой бросались в бой, забывая о том, что вот уже который час бьются они без еды и питья, что нещадно печёт их солнце и обжигает сухой степной ветер, что кони едва держатся на ногах от усталости и жажды, что будущее им неведомо. Смерть? Полон?

Вечер принёс прохладу, но не дал отдыха. Бой продолжался. Когда стало невыносимо тяжко, примчался Ольстин Олексич и Рагуил с несколькими воеводами.

— Княже, всем нам теперь конец! И воины, и ковуи, и витязи, и все бгатья погибнут здесь! — взволнованно картавил Ольстин. — Нужно бежать!

— Как это — бежать?… — не понял Игорь.

— Ночью с небольшой дружиной можно пробиться, княже, — начал объяснять Рагуил. — Пересядем на подменных коней, найдём прогалину на стыке половецких отрядов — и пробьёмся!

— А пешие воины из черных людей? А воины, у которых нет подменных коней? Как же они? Оставить их? Бросить на верную гибель?

— Всем не спастись! Напрасная надежда!

Игорь возмутился.

— Что вы молвите? Одумайтесь! Как могу я покинуть простых воинов и бежать с одними воеводами?! Будет ли нам хорошо или плохо — надо всё принять со всеми! Если я покину поле боя с воеводами и старшей дружиной, а простых воинов брошу, оставлю их в руках ворога, то как я отвечу перед Богом? Тогда мне во веки веков терзаться больше, чем если бы я смерть принял! Ночью будем все вместе пробиваться к Донцу! Таково моё решение! Иного не будет!

Пристыженные воеводы поскакали к своим стягам, и бой разгорелся с новой силой — ночной бой!

Своим острием полк Игоря был направлен на Донец. Мечами и копьями прокладывали себе путь северские дружины, устилая его своими и вражьими трупами. Когда кони начали падать от изнеможения и жажды, воины становились в пеший строй.

Игорь поощрял, подбадривал и своим самоотверженным мужеством, и словом:

— Братья, дружина! Тут к Донцу совсем близко! Бывалые люди бают, доброму молодцу и пообедать не успеть, как мы туда пешком дойдём! Так поднатужимся, братья, ударим ещё и прорвёмся!..

Отдельные стяги воинов поднатуживались и глубоко врезались в тёмные, несметные орды половцев, оттесняя их всё дальше и дальше в поле. Казалось, ещё одно усилие — и железный половецкий обруч треснет. Игорь бросался в гущу боя и сиплым от натуги и жажды голосом кричал:

— Соколы! Витязи русские! Ну, ещё малость! Ещё!

Но прорваться нигде не удавалось. Всюду на пути непробиваемой стеной стояли кочевники, которые против одного русского воина выставляли трёх или четырёх своих. И под утро стало ясно: не пробиться.

А на рассвете, в воскресенье 12 мая, стряслось наихудшее: вдруг начали бежать ковуи. Воспользовавшись тем, что Кончак перед ними оттянул значительную часть своих сил на север, они, как только занялась утренняя заря, прорвали относительно слабый оловецкий заслон и кинулись без оглядки в степь. Они не могли знать, что это была западня, хитро подстроенная Кончаком.

Над полем послышались тревожные голоса:

— Ковуи бегут! Ковуи…

Игорь пришпорил Воронца и помчался вслед за беглецами. Ни Янь, ни Ждан на своих усталых конях не смогли за ним поспеть.

— Вернитесь, братья! Вернитесь! — кричал в отчаянии Игорь.

Но ковуи то ли не узнавали его, то ли, охваченные ужасом, желанием во что бы то ни стало спастись из этого пекла, не хотели узнавать, мчались дальше, не обращая на него внимания.

Тогда Игорь снял шлем и ещё сильнее пришпорил Воронца. Неужели никто не узнает князя?

— Воевода Ольстин! Братья ковуи! — продолжал кричать изо всех сил.

Но его хриплый голос тонул в громком топоте копыт и диких воплях беглецов. Только один всадник оглянулся и остановился. Им оказался Михалко Гюргович, сын хана из Остра.

— Прости, княже, — склонил он голову. — Испугались мы! Смерти испугались!.. Ведь половцы считают нас всех отступниками, предателями и в полон не берут — рубят всех подряд!

За ковуями поднялась туча пыли, а в широкий прорыв в оборонительном кольце русичей хлынули отряды кочевников.

Игорь понял: это — конец! Никакая плотина не остановит весеннее половодье, если оно образовало себе проран! Никакая сила не остановит теперь половцев, которые воспользовались бегством ковуев и ринулись в самую середину русского войска!

— Проклятье! — воскликнул он. — Что они натворили! И сами погибнут, и нас отдали ворогу на истребление!

— Там Каяла, а за нею — озеро, — пояснил Михалко Гюргович. — Они хотят добраться до воды, напиться и, напоив коней, скакать оттуда дальше в степь… если удастся, конечно…

— Если удастся… Несчастные! Там Каяла! Сумеют ли они перебраться через неё… Но, впрочем, что нам теперь до них… Сами избрали…

Резкий окрик Яня, приближающегося вместе со Ждан ом к князю, вывел Игоря из оцепенения:

— Половцы!

Игорь поднял голову. Половцы мчались ему наперерез. Уже видны и оскал конских морд, и хищный блеск в глазах распалённых боем всадников.

— Бежим! — пригнулся в седле Михалко Гюргович и ударил Воронца камчой по крупу.

Кони скакали из последних сил. Но сил оставалось мало. Ни острые шпоры, ни кнут, ни ругань, ни мольба — ну выручай, дружище! — ничто не могло заставить бежать их так, как бежали сытые, напоенные и не изнурённые половецкие кони.

Янь и Ждан скакали рядом с князем, но начали отставать. Отстал и Михалко Гюргович — Игорь вырвался вперёд. Ему оставался один перестрел лука до своих. Совсем близко! Всего один полет стрелы!

— Ну, конь дорогой, скачи быстрей! Ну, Воронок, выручай!..

Воронец и так мчался, как мог, обессиленный, томимый жаждой стлался над землёй, хрипло дыша. С него клочьями слетала на землю пена, болезненно ёкала селезёнка. Силы его были совсем на исходе, он спотыкался, едва не падал с ног…

И в это время из гущи русского войска вырвался высоченный бородач, схватил ближайшего коня без всадника и помчался князю на выручку. Его растрёпанная борода развевалась на ветру, а в жилистой руке блестел на солнце обоюдоострый меч. Издалека был слышен хриплый голос:

— Князюшко, держись! Я — Будило! — спрыгнул на землю. — Бери этого коня!

Но тут он заметил, что скакавший к ним половчанин на полном скаку натянул лук.

— Не стреляй! Это князь Игорь! — крикнул во всю мощь Будило и кинулся преградить путь стреле, подставив ей свою грудь.

Стрела пронзила его насквозь. Будило громко охнул, взмахнул руками, как крыльями, но на ногах удержался и успел ещё крикнуть:

— Это наш князь! Не убивай его! — и, сбитый копытами половецкого жеребца, тяжело упал навзничь в траву.

Половчанин наконец его понял, опустил лук и схватил аркан, что висел у него на боку. Не успел Игорь соскочить с Воронца, как тонкая петля затянулась вокруг тела, вырвала из седла и сбросила в истоптанный бурьян.

Все! Конец! Смерть!

Из раны на руке вновь хлынула кровь, в глазах потемнело.

Потом он почувствовал, как на плечо легла чья- то тяжёлая рука. Его подняли и поставили на ноги. Как из тумана выплыло широкое, тёмное лицо с кустистыми, сросшимися над переносицей бровями. Узкие хищные глаза блестели взволнованно и радостно.

— Кинязь Игор?

— Ты кто? — спросил Игорь, ещё не полностью осознавая, что произошло.

— Я Чилбук из рода Тарголовичей… Теперь ты мой полонянник, кинязь! — И он засапожным ножом ловко срезал с пояса, украшенного серебром и самоцветами, княжеский меч. — Поезжай за мной. Ты уже кончил воевать!

Игоря окружили родичи Чилбука, радостно загалдели, как гуси, и помчались с поля боя к ближайшему лесу, стараясь поскорее выбраться из лавины своих одноплеменников, которые клином вливались в разорванную оборону русичей вместо ковуев.

Из русского стана им наперерез мчался всадник. До Игоря донёсся его отчаянный крик:

— Княже, княже!

Чилбук поднял лук, хищно оскалил зубы. Нет, он никому не отдаст князя — такую дорогую добычу!.. Ещё мгновение — и стрела пронзит грудь скачущему!

Ещё миг…

Но Игорь успел предупредить:

— Не стреляй, Чилбук! Это мой лекарь!

Тот опустил лук.

— Он тоже хочет сдаться мне в полон?

— Он торопится, чтобы лечить меня.

Славута приблизился, со слезами на глазах обнял князя.

— Игорь, ты ещё раз ранен? Нет? Слава Богу! А повязка опять в крови, начала сползать… Вот я наложу сейчас новую!..

Чилбук отвёл Игоря в безопасное место, на вершину холма, откуда было видно всё поле боя, дал кумыса напиться. Славута заново перевязал князю руку.

Сюда же люди Чилбука привели Яня, Ждана и Михалка Гюрговича, приставили к ним стражу.

Все были в отчаянии, смертельно угнетены. Янь кусал губы и плакал, как ребёнок. Ждан осунулся. Сидел, безучастно уставясь в землю. А у Игоря ни кровинки в лице не осталось. Он пылающим взглядом смотрел туда, где изнемогали, исходили кровью его полки.

После бегства ковуев половцы быстро рассекли русское войско надвое. Всеволода теснили к большому озеру, надеясь добить его дружины там.

А Владимира, Святослава и Рагуила, воины которых совсем изнемогли от жажды и усталости, припирали к крутым берегам Каялы. Возле озера гибли под саблями и окружённые ковуи. Недалеко же им удалось убежать! Две или три сотни бросились вплавь, пытаясь достичь противоположного берега, но измученные, едва живые кони, напившись воды без меры, быстро потонули, затянув за собой и всадников.

— Боже, что делается! — прошептал Игорь. — Всё пропало! Всё погибло!

Половцы наседали на русичей, как саранча, и расстреливали их из луков. Воины падали один за другим, устилая землю трупами. Те, кто прорвался до Каялы, с высоких круч видели внизу воду, но напиться не могли — речка протекала в глубоком ущелье. Отдельных смельчаков, которые спускались вниз, поражали стрелы половцев, стоявших на противоположном склоне.

К полудню с этими полками было покончено. Полонённых половцы связывали, тяжело раненных добивали, а с мёртвых сдирали оружие, одежду, обувь.

Держался ещё Всеволод со своими трубчевцами и курянами. Игорь хорошо видел, как он прорубался сквозь половецкий заслон к Каяле, перешёл её, ринулся к озеру, голубеющему вдали, и там, идя вдоль берега, отбивался от врага.

Часть его воинов пустилась вплавь, как и ковуи, к другому берегу, но и они не доплыли и до середины — утонули вместе с конями.

Долго блестел на солнце шлем Всеволода. Игорь видел, с какой яростью отбивался его единственный любимый брат от степняков, как он безумствовал в бою, рубя врагов своим тяжёлым мечом, как таяла горстка его удалых витязей, и с ужасом понял, что и Всеволода не обойдёт злая судьба.

Вот переломился в его руке меч. Кто-то подал ему копье, и молодой князь пронзил им грудь нападавшего на него половца, занёсшего над его головой саблю…

«Брат мой, храбрый буй-тур Всеволод! — мысленно воскликнул Игорь. — Прости меня, что завёл тебя сюда на погибель… Боже, пошли мне смерть, чтобы не видеть, как упадёт мой брат! Ибо я во всем виновен! Я! Великий грешник! Теперь вспоминаю я грехи свои перед Господом Богом моим, как много убийств содеял я и крови пролил в земле христианской! Это же я не пощадил христиан, взяв на щит город Глебов возле Переяславля… И за это несу кару от Господа Бога моего!.. Где ныне любимый брат мой? Где ныне брата моего сын? Где чадо моё? Где бояре мои думные? Где мужи хоробрые? Где полки мои? Где кони и зброя многоценная?… Не за это ли всё Господь отдал меня, связанного, в руки поганинам? И воздал мне Господь за беззаконие моё и за злость мою! И пали сегодня грехи мои на голову мою! На войско моё… Недостоин я теперь жить!..»

Он ударил здоровой рукой себя в грудь и, чтобы никто не заметил слез на его глазах, опустил голову. А когда поднял, то не увидел уже ни брата Всеволода, ни его славных витязей, ни червлёных щитов, ни пёстрых русских стягов… Ничего!

Затих над Половецкой степью шум боя, который продолжался беспрерывно субботу, ночь на воскресенье и воскресенье до полудня. Затихли звон мечей, грохот щитов, треск копий и топот копыт. Слышались только радостные крики победителей, стоны умирающих северян и карканье воронов, слетавшихся на кровавую тризну.

— Зачем я остался в живых? — прошептал Игорь. — Почему меня не сразила острая сабля или половецкая стрела?…

Подъехал с ханами Кончак. Сидел на коне прямо, гордо приосанясь. В черных блестящих глазах нескрываемая радость. Радость победы.

— Вот мы и встретились, Игорь! И я тебе не завидую! — сказал надменно. — Ты хотел завоевать Половецкую степь, а стал невольником, рабом простого кочевника Чилбука! Ой-бой… Что теперь скажешь?

Игорь молчал. Глаза его погасли, щеки — мертвенно бледны.

Кончак обратился к ханам.

— А кто полонил князя Всеволода?

— Роман Кзыч, сын хана Кзы, великий хан, — ответил кто-то.

— А князя Владимира?

— Копти, из рода Улашевичей!

— А Святослава Ольговича?

— Ельдечук из рода Бурчевичей!

— Значит, в наших руках все князья до единого! Что же нам с ними делать, ханы? Предадим смерти, продадим в неволю или выкуп назначим?

— Выкуп! Выкуп! — закричали ханы. — Да такой, чтобы вся Русь застонала! Чтобы князья запродали не только табуны свои, не только поля и леса, не только смердов и холопов своих, но и детей и жён своих!

— Ты слышишь, Игорь? — снова обратился к северскому князю Кончак. — Мы даруем тебе и всем князьям, воеводам, боярам, и твоим дружинникам и воинам жизнь! Но за это платить нужно!

Игорь поднял голову.

— Сколько? Прежде всего скажи — сколько за воинов?

— За воинов? Это просто: у вас на Руси много наших людей; у нас — ваших. Так обменяем воина на воина!..

— За бояр, воевод?

— По сто да по двести гривен — кто чего стоит!

— За князей?

— По тысяче гривен!

— А за меня?

Кончак заколебался.

— Две тысячи гривен! — выкрикнул Кза.

— Две тысячи! Две тысячи! — поддержали другие ханы.

Игорь скривил в горькой улыбке рот.

— Всё моё княжество столько не наскребёт!

— Наскребёт! Достанет! Или погибнешь в неволе! Как хан Кобяк в Киеве! — со злостью кинул Кза.

— Меня взял в полон Чилбук из рода Тарголовичей. Что он скажет? Какой выкуп хочет он получить за меня? — спросил Игорь.

— Чилбуку будет за это награда, а в полоне ты у меня, Игорь! — пояснил Кончак.

Видя, что его добыча ускользает у него из рук, Чилбук протиснулся через толпу вперёд и, кланяясь, слёзно взмолился:

— Как же, великий хан… Великий хан… Правда…

Кончак перебил его:

— Я беру князя Игоря на поруки, Чилбук! Он ранен и нуждается в лечении и уходе, который ты не сможешь ему дать, А князь, как видишь, стоит дорого! Он будет жить у меня, так как принадлежит не только тебе, а всей Степи половецкой! А взамен получишь вдвое больше, чем получит самый лучший наш воин! Тее! Тее!

Чилбук весь сжался, сокрушённо покачал головой, поцокал языком и отошёл в сторону. Не спорить же ему с великим ханом, самим Кончаком!

Кончак подал знак, и ханы начали разъезжаться. Каждый со своей добычей направился в своё стойбище, к своим вежам.

Домой, на Тор, Кончак возвращался перегруженный полоном и добычей. Игорю позволил взять с собою кого он пожелает и приставил к нему охрану. Князь захотел только, чтобы возле него были Славута, Янь и Ждан.

Солнце близилось к заходу. Пыль, которая на протяжении двух дней висела над степью, улеглась, рассеялась, и взору всадников открылось ужасающее зрелище.

Сколько мог охватить взгляд, повсюду в истоптанном бурьяне лежали, как снопы, убитые и умирающие. Между ними бродили одинокие степняки, подбирая то, что ещё оставалось и имело хоть какую-то ценность.

— Боже, Боже! Здесь целый полк! Две или три тысячи! — с болью воскликнул Игорь. — Посмотрите, какие витязи! Какие богатыри! Это же я завёл вас сюда на погибель, братья мои!

Вот раскинув руки, со стрелою в груди лежит и смотрит открытыми глазами в высокое небо безусый юноша. Лицо белое, русые волосы, а тёмные брови навеки застыли на мёртвом лице.

Красавец!

Чей это сын? Чей возлюбленный? Чьё материнское сердце обольётся кровью в далёкой Северской земле, когда туда придёт весть о неслыханном побоище? И старый отец оцепенеет от горя, и любимая девица в тоске заголосит над голубым Сеймом или над волшебной Десной, и младшие братья с сестрёнками застонут на пороге родной хаты! Но ты, славный витязь, уже ничего не услышишь…

А вот, наверное, смерд. Посконная рубаха, постолы на ногах, борода растрёпана… Раскинул руки, лежит в траве спокойно, как живой. И если бы не стрела в груди, могло показаться, что прилёг отдохнуть после тяжёлой дневной работы на пахотном поле…

Кто ты? Откуда? Что-то знакомое чудится в лице твоём!

Ждан тронул князя за руку.

— Так это же кузнец Будило, княже! Помнишь? Заслонил тебя собой!

Игорь смутился. Как не помнить! Кузнец Будило из Путивска! Язычник. Поклонялся прежним богам своих праотцев — Даждьбогу, Велесу, поклонялся нивам и лесам, рекам и озёрам, дубам и берёзам! И за это сидел на цепи в княжеской темнице! А ныне отдал жизнь, спасая его, своего князя!

И перед ним ты виноват! И перед ним ты в неоплатном долгу!

Игорь ехал молча. Стоны, доносящиеся со всех сторон, угнетали его, терзали сердце. Ему хотелось зажать уши, закрыть глаза, чтобы ничего не слышать и не видеть.

Внезапно Ждан ринулся в сторону, соскочил с коня. Истошный крик вырвался из его груди:

— Брат! Братушка!..

От этого крика все остановились. Кончак тоже. Иван лежал навзничь и был ещё жив. В его животе торчала стрела, а рядом с ним темнело озерцо запёкшейся крови.

Услыхав крик, он открыл глаза, пошевелился. Долго смотрел на Ждана, словно не узнавая. Потом медленно перевёл взгляд на князя, на половцев, на Кончака. Наконец приоткрыл сухие, со смертельной синевой губы, тихо промолвил:

— Ждан? Ты? Я так всё время звал тебя, братик! И ты пришёл…

— Я здесь, Иванушка! Я помогу тебе! Я сейчас…

— Мне уже ничто не поможет… Разве не видишь? — и взглядом указал на стрелу. — Не в ногу, не в руку, даже не в грудь, а в живот — а это всегда смерть… Послушай… Если вернёшься домой…

— Я ведь в плену…

— Из плена возвращаются… Так если вернёшься, позаботься о моих сиротках… Помогай им, пока вырастут… И матери… Мать не бросай…

— Всё сделаю, как говоришь!

— Вот и ладно… А ещё последняя просьба… Исполни последнюю волю… добей меня!.. Чтобы не мучиться…

— Да ты что, Иван? Как можно?…

Превозмогая боль Иван простонал:

— Умоляю тебя — добей!.. Возьми что-нибудь… Обломок копья…

Ждан закрыл лицо руками, склонил голову и в голос зарыдал. Кончак, внимательно слушавший разговор братьев, жестом указал охраннику на раненого, и тот одним ударом сабли избавил его от ужасных мук…

Путь их лежал на Тор, в стойбище великого хана, вдоль озера, где погибли ковуи и где до последнего бился яр-тур Всеволод. Берега, как и поле, были завалены убитыми и ранеными. На них с мерзким радостным карканьем уже спускалось воронье. Чем дальше отъезжали от Каялы, тем сильнее кочевники проявляли радость победы. Навстречу воинам, возвращавшимся с добычей, спешили все, кто только мог ходить. Звучали песни, гремели бубны. Половецкие девушки радостно встречали батыров-победителей, принимали от них подарки — золотые и серебряные крестики, перстни, фибулы — застёжки, гривны. Радость и веселье переполняли сердца кочевников.

А на душе у Игоря и его спутников — тяжесть неимоверная…

«Пересел ты, княже, из златого седла в седло поганина-кочевника, в седло рабское!» — думал Игорь, с болью и тоской озирая бескрайнюю половецкую степь, в которой полегло всё его войско.

На Торе, возле брода, Кончак подъехал к Игорю.

— Князь, ради прошлой нашей дружбы, ради тех двух тысяч гривен, которые ты рано или поздно внесёшь как выкуп за свою свободу, я не закую тебя в цепи и не кину в яму. Я отведу тебе просторную юрту, где ты станешь жить со своими людьми. С кем пожелаешь. Тебе будут служить двадцать воинов из ханских и байских родов, они же станут охранять тебя от разбойников-татей, которыми полна степь. Ты сможешь свободно ездить по кочевью, охотиться, развлекаться, приставленные к тебе воины всегда будут к твоим услугам…

— Благодарю тебя, хан! Ты по-доброму относишься ко мне… — ответил Игорь.

— Я не теряю надежды породниться с тобой, Игорь. Ведь мы — сваты, и наши дети подросли. Твой сын уже взрослый, а моя дочка — на выданьи.

— Будущее покажет, — спокойно ответил Игорь.

— Так-так, будущее покажет, — согласился Кончак и поднял глаза. — Что ты желаешь, князь? Говори. Исполню.

Игорь пристально взглянул на хана. Почему он так ведёт себя с ним? Каковы его тайные замыслы?

А вслух сказал:

— Если жив мой тысяцкий Рагуил, то пришли его ко мне, хан. И священника бы мне…

— Ну, попов да дьяков ваших у нас хоть отбавляй! Какого захочешь, такого и пришлю…

— Не надо, чтобы это был раб… Я хочу, чтобы он был в сане святой службы.

— И таких достаточно! Да и среди половцев уже немало крещёных. Особенно, если мать — уруска… Мой сын Юрий тоже крещёный… Будет тебе поп!.. Понадобится, так из Руси привезём… Из города Донца… Что ещё?

— Больше ничего.

— Тогда прощай… Сторожа проводит тебя куда следует, а я — к своим людям! Победа, ведь! Да ещё какая! Меня все видеть хотят!..

И Кончак, торжествующе посмеиваясь, пришпорил коня. И вскоре он уже промчался через мелководную речку на противоположный берег.

А там, среди тёмных островерхих веж, кипели весёлые толпы кочевников, гремели бубны и тулумбасы, заливались рожки, гудели домры, то тут, то там вспыхивали тягучие половецкие песни…

Игорю казалось, что с отъездом Кончака его душевные муки станут меньше. Он думал, что войдя в тёмное нутро половецкой юрты, тут же упадёт на жёсткую кошму и забудется в тяжёлом непробудном сне.

Но как жестоко он ошибался!

После того, как перебрались на другую сторону Тора, каждому пленнику половцы накинули на шею аркан и, хотя не заставили слезть с коней, в таком унизительном виде провезли через всё стойбище — напоказ всему люду.

Впереди всех пленных тянули Игоря.

Лучше бы ему погибнуть, лечь бездыханным трупом на поле боя, чем терпеть такое унижение! Вокруг него и других русичей ревело, бесновалось бушующее море степняков. Потрясая оружием, воины угрожали пленникам смертью, женщины тянулись к ним руками, требуя вернуть погибших мужей, сыновей, что-то неистово кричали, перемежая слова проклятьями, черноголовые босоногие дети визжали, швыряли в них горячую золу, плевались, забегая вперёд, показывали языки.

Игорь наклонил голову, сгорбился и ни на кого не поднимал глаз. А отовсюду летело:

— Кинязь Игор! Кинязь Игор! Улю-ю-лю-ю! Улю-ю-лю!

Вдруг всё замерло, мгновенно оборвались крики. Наступила мёртвая тишина.

Игорь поднял голову и на взгорье увидел Кончака. Тот сидел на своём горячем коне во всем боевом облачении, в том самом, в котором прибыл с Каялы. Он величаво возвышался над другими ханами и беями. Рука Кончака была поднята вверх. Этот жест, наверно, и оборвал внезапно тот жуткий рёв, который издавала разъярённая орда.

— Снимите с них арканы! — приказал Кончак. — В бою князь Игорь был нашим противником, нашим врагом, а сейчас он мой гость! И никто не смеет обидеть его ни словом, ни делом!

Арканы мгновенно упали наземь. Толпа расступилась, образовав широкую дорогу до самого Тора, где на высоком берегу, в тени верб и тополей, темнела одинокая юрта. Пленники поняли, что это их жилье и их сейчас туда проведут.

Игорь был так ошеломлён, что даже не мог сразу сообразить: все, что сейчас произошло, было заранее продумано Кончаком, чтобы ещё больше его унизить. Словом, Кончак представил происшедшее так, что великий хан ничего не знал и всё совершено по разумению самой стражи, а потом появился он и вновь проявил великодушие. Но так или иначе, но самолюбие Игоря было растоптано, его смешали с грязью, и позора этого не забыть до самой смерти!

Молчание затянулось. Охранники ждали знака, чтобы тронуться, но Кончак неподвижно, словно окаменев, сидел на коне и пристально смотрел на Игоря и его спутников. О чём он думал? Что таилось под его нахмуренным лбом? Какие новые замыслы он сейчас вынашивал?

Игорю хотелось поскорей бежать отсюда, скрыться от сотен глаз, неотрывно за ним следивших, словно ощупывая его придирчивыми взглядами с ног до головы. Наконец он не выдержал и тронул шпорами коня.

Но Воронец не успел сделать и нескольких шагов, как в напряжённой тишине неожиданно прозвучали два голоса. Сначала женский:

— Ждан! Братик! Ты?

И тут же другой, мужской:

— Вуйко Славута! Это я — Самуил!

Игорь оглянулся.

Из толпы пробирались двое: с одной стороны — красиво одетая молодая женщина, с виду русская, а с другой — рыжеволосый, коренастый мужчина, конечно тоже русич, который и одеждой, и фигурой, и цветом волос и бороды отличался от черноголовых, преимущественно худощавых половцев.

Женщина прильнула к колену Ждана, зарыдала.

— Жданчик, братик мой! Неужели это ты? Откуда?

— Я, Настуня, я! — потрясённый неожиданной встречей, Ждан гладил дрожащей рукой русую косу сестры.

— А как все наши? Отец, мама, братья, сестры? Где они? Что с ними?

Ждан помрачнел.

— Одна только мама у нас осталась. Дома она… Да ещё Иванова жена Варя с двумя детками… И больше никого из нашего рода нету… Меньшие ещё тогда, как тебя забрали, погибли, отец в прошлом году помер, а Ивана сегодня не стало… На Каяле… Стрелой в живот…

Настя зарыдала ещё сильней, зашлась в неутешном горе.

— А-а-а… — кричала она.

Тем временем между Самуилом и Славутой шёл разговор.

Пожимая боярину обе руки Самуил спросил:

— Вуйко, как ты здесь оказался? Вот уж никак не ожидал такой встречи!

— Об этом потом, — коротко ответил Славута. — Скажи лучше, что у тебя? Почему не возвращаешься домой? Уже пора!

Самуил понизил голос:

— Я ещё неделю тому назад должен был выехать из орды, да Кончак задержал. Со всей степи собрал войско… Мне кажется, что он каким-то образом пронюхал о решении Святослава идти этим летом на Дон и приготовился встретить его… Ну, а князь Игорь, не ведая об этом, тут как раз и подвернулся… И попал к нему в руки, как кур в ощип! Но теперь речь не об этом. Я думаю — как мне тебя вызволить?

— За меня назначен высокий выкуп — пятьдесят гривен.

— Ого! Ну да ладно, у меня кое-что есть… Я поговорю с Кончаком… А за Ждана?

— Он княжий конюший. Вряд ли Игорь его от себя отпустит…

В это время Кончак подал знак охране, и они тронулись.

— Я найду тебя, вуйко, — шепнул Самуил, пожимая Славуте руку.

Кивнув Ждану, который только что высвободился из объятий сестры, Самуил нырнул в толпу.

Стража сопроводила Игоря на берег Тора. В юрте было полутемно и прохладно, Посреди, на коврике, стояла большая миска с варёной бараниной, рядом лежал мокрый, только что вынутый из родника бурдюк с холодным кумысом. Игорь ничего не стал есть. Выпил две чашки кумыса и сразу, не проронив ни слова, лёг в отгороженный ковром закуток.

Сон не шёл. Болела рука. Болела душа. Перед закрытыми глазами, как наказание свыше, отчётливо виделось широкое поле, усеянное телами погибших русских воинов. В полубредовом видении перед ним проплывали лица брата, сына, племянника, в ушах звучал несмолкаемый шум боя — крики, стоны, лязг сабель, треск ломающихся копий, ржание коней… Боже, Боже, какое несчастье!

Он долго стонал, метался, крепко сжимая веки — и никак не мог заснуть. И только после полуночи, когда в половецком стойбище стих людской гомон и затих собачий лай, он погрузился в забытьё…

Славута, Ждан и Янь тоже уснули.

Проснулись оттого, что кто-то громко спорил со стражей. Янь откинул полог, выглянул наружу. Солнце стояло уже высоко — приближалось к полудню. Из стойбища долетали крики, пенье — там продолжилось начатое вчера гулянье.

Перед входом в юрту два охранника — это уже были не пожилые воины, а молодые джигиты, судя по одежде и оружию из богатых родов — спорили с Настей. Ханша стояла румяная, красивая, разгневанная, с корзиночкой в руках. Перед ней молодые воины скрестили копья и не пускали в юрту, где находился пленённый князь урусов.

— Да пропустите ж меня, ироды! Там мой брат!

— горячилась Настя и напирала грудью на копья.

Головы воинов качались, как заводные:

— Нельзя! Не велено!

— Кто это не велел? Да я сейчас пожалуюсь самому хану Туглию, моему мужу, и он вас…

Но тут она увидела Яня и замерла, поражённая красотой молодого витязя-северянина. Гневное выражение мигом исчезло с её лица, а губы раскрылись в радостной улыбке, обнажив белые, как перламутр зубы. Огромные прекрасные глаза засияли голубизной весеннего неба.

Она была так хороша, эта Настя-ханша! Её славянская красота, пёстрая восточная одежда были так привлекательны, что Янь на время лишился дара речи.

Вчера, когда она, взволнованная, заплаканная, прижималась к колену Ждана и что-то невнятно говорила ему сквозь слезы, Янь не обратил на неё никакого внимания. Да не до того было и ему самому. Измученный, томимый жаждой, угнетённый страшным поражением, он тогда едва держался в седле… А ныне, отдохнувший, сильный, молодой, вновь ощущал неудержимую жажду жизни. Снова сияет солнце, поют птицы, звонко бьётся в груди сердце… Он был не из тех, кто долго печалится, кто обращается к воспоминаниям о вчерашнем дне, когда наступил день сегодняшний, несущий новые радости и новые чувства.

— Кто ты, краса-девица? — наконец вымолвил он.

Настя обрадовалась ему, как цветок солнцу:

— Я сестра Ждана — Настя… Я тут… у хана Туглия… Конечно, полонянка… А ты кто такой будешь?

— Я — Янь… То есть — Иван, сын новгород-северского тысяцкого Рагуила, если слышать доводилось…

Он подошёл к стражникам и уверенной рукой развёл в стороны их копья. Те, увидев богатую одежду пленника и подумав, что это сам князь Игорь, расступились, пропуская Настю.

Янь взял её за руку, повёл в юрту.

— Благодарствую, Янь, — шепнула Настя. — А то эти псы…

— Эх, будь у меня крылья, то я соколом взмыл бы в небо и вырвал бы тебя из когтей этих степных стервятников, красавица! — запальчиво воскликнул Янь. — Разве твоё место здесь?

— И я с радостью полетела бы с тобой, сокол ясный! — не менее горячо откликнулась Настя, пожав Яню руку. — Хоть на край света! От этих полынных степей, от этих табунов, от старого ненавистного хана…

Схожи, видимо, были их сердца, а души — родственные, чуткие, непосредственные, влюбчивые. Достаточно им было обменяться взглядами, трепетно коснуться друг друга и, как от удара кресала о кремень, вспыхнул внезапно огонь.

— Ждан, к тебе сестра! — придя в себя крикнул в глубину юрты Янь и шепнул Насте: — Будешь ещё приходить к нам? Приходи! Прошу!..

— Буду, но не часто… А если ты сможешь, то приди ко мне…

— А хан?

— Хан Туглий проговорился, что скоро в поход пойдёт…

— В поход? Куда?

— А куда ходят половцы? Известно, на Русь… Проклятые!..

К ним подошёл Ждан. Обрадовался сестре — обнял, поцеловал.

— Спасибо, что пришла.

— Принесла вам полакомиться. Неизвестно, чем ещё тут кормят, — и сунула в руки Ждану корзинку.

— С голоду не помрём. Кумыс и мясо дают.

Он отнёс корзинку и сразу же вернулся, чтобы расспросить сестру о её жизни, но Настя вдруг бросилась бежать.

— Кончак! — показала она в сторону стойбища и юркнула в густо разросшиеся по берегу кусты.

Из юрты вышли Игорь и Славута, от яркого солнца прищурились.

К ним приближался отряд всадников. Впереди на гнедом жеребце Кончак. От его могучей фигуры веяло необузданной, дикой и хищной силой. Он был похож на степного беркута: острый взгляд узких глаз, крючковатый, слегка приплюснутый на кончике нос, цепкие руки… Охранники склонились пред ним в почтительном поклоне.

Не сходя с коня, Кончак поздоровался:

— Здоров будь, князь! Привёз я тебе твоего тысяцкого, как ты просил. Вот он! — и указал на Рагуила.

Тот слез с коня, поклонился князю, а Кончак повёл речь дальше:

— Я забираю от тебя боярина Славуту, которого выкупил его племянник Самуил, киевский купец и мой знакомец… Они сегодня же немедля уезжают домой… Думаю, что это пригодный случай для тебя, князь, оповестить кого следует, чтобы готовили выкуп… За тебя — две тысячи гривен, за князей — по тысяче, за думных бояр — по двести, за воевод — по сто, а дружинников и простых воинов обменяем на наших пленных, которых на Руси тоже для того достаточно… Чем быстрее прибудет выкуп, тем раньше поедешь, князь, к своей Ярославне… Что хочешь передать домой, говори, ибо я тороплюсь и Славуту сейчас возьму с собой. Самуил в дорогу уже собрался…

Игорь обнял боярина, заглянул в глаза:

— Учитель, я каюсь, что не послушал тебя, — глухо произнёс с болью душевной. — Но покаянием ничего не изменишь… В том, что случилось, только я виноват — и больше никто! Так на Руси и скажи — один я!.. Единственное для меня оправдание то, что бился на поле боя сколько сил было! Все князья, бояре, воеводы и воины бились ещё лучше… Отсюда скачи прямо в Путивль к княгине Ярославне, расскажи, как всё было… Ну, сам знаешь… Скажи, что велю отслужить заупокойную молитву по убиенным, а молебен за живых… Знаю, что такого выкупа, какой требуют ханы, не только моё княжество, но и Черниговское не наберёт. Потому пусть просит отца, князя Ярослава Галицкого да Святослава Киевского… Хотя на Святослава надежды мало, не друг он мне, не друг…

— Как и ты ему, Игорь, — тихо вставил Славута.

— Должно, что и так, — согласился князь. — Ну, поезжай! И пусть берегут тебя все святые!

Он обнял Славуту, поцеловал в лоб.

Растроганный Славута поцеловал князю раненую руку.

— Там в моей торбинке осталась мазь — прикладывай к ране, Игорь… Храни тебя Бог!..

Он ещё раз поцеловал князя, обнял Ждана, Яня и только что присоединившегося к ним Рагуила, сел на коня, на котором приехал тысяцкий. Помахал рукой.

— Прощевайте! И да поможет вам Бог всё пережить!

В тот же день, в обеденную пору, к Кончаку на курултай[104] собрались ханы, те, кто участвовал в битве на Каяле. Большой ханский шатёр едва их всех вместил.

Уселись кружком вдоль стен на шёлковых подушках, набитых промытой шерстью. Через открытый верх юрты золотистым потоком врывались солнечные лучи, радугой играя на дорогих ханских саблях.

Перед каждым на льняных русских скатертях стояли изысканные яства и напитки, на которые ради победы не поскупился Кончак, — плов с изюмом, политый топлёным маслом, плов с бараниной, приправленный шафраном, зажаренные лебеди и гуси, жареная баранина и молодая конина, русские коржи с мёдом и пшеничные пироги с мясом и изюмом, солёный овечий сыр, кумыс, ромейские вина, хмельной берёзовый сок, русский варёный мёд, заправленный хмелем, холодная просяная буза, тоже хмельная.

Ханы ели вволю, пили сколько хотели. Хвастались своими подвигами на поле боя, распевали песни. Их слух услаждали акыны, игравшие на двуструнных домрах и прославлявшие победы ханов. Потом снова пили и ели…

Когда миски и кувшинчики опустели, а ханы начали распускать шёлковые пояса, Кончак поднял руку, требуя внимания.

Акыны и прислужницы-полонянки, низко кланяясь, тут же вышли из шатра, а ханы, вытирая жирные губы русскими рушниками, замолкли.

— Преславные и достойные ханы! — громкий голос Кончака прозвучал торжественно. — Ныне мы одержали великую победу — наголову разбили дружины северских князей, которые, зазнавшись, ворвались в самое сердце Дешт-и-Кипчака. Такой победы кипчаки, с тех пор как поселились между Волгой и Дунаем, никогда не одерживали!..

Кончак немного помолчал. Промочил не спеша горло бузою. Ханы внимательно слушали: речь шла о славе их оружия. Но у некоторых, особенно у хана Кзы, рты скривились в недоброй усмешке. Ещё бы! Им ясно, что всю славу этой безусловно славной победы Кончак постарается присвоить только себе.

Рябое, в оспинах лицо Кзы покраснело, зоб раздулся, как у разъярённой гюрзы, а глаза налились желчью. Но он сдержался и промолчал. Пока не его время. Ещё не забыл, как сидел в этой юрте несчастным просителем, когда Игорь разгромил его орду на Суурлыке… Ну, что ж, послушаем, что ещё скажет великий (хм, великий!) хан дальше.

— Преславные ханы, — продолжал Кончак, словно не замечая косых взглядов Кзы, — а не воспользоваться ли нам таким удачным случаем да и ударить на Переяславль и Киев, чтобы погромить урусов и там, как ныне разбили всю северскую рать? Зимой нас постигла неудача на Хороле, зато теперь победа за нами! Почти все наши силы уже собраны в один кулак, — и он протянул вперёд тяжёлый, как молот, кулак, — а урусы в растерянности. Они сейчас угнетены неслыханным поражением, которое потерпел Игорь со своими родичами на Каяле. Святослав Киевский ещё не собрал своё войско, а Владимир Переяславский нас не ждёт. Я зову вас, ханы, использовать благоприятное для нас положение и завершить то, к чему стремились великие ханы Шарукан, Тугоркан, Боняк. Нам надо потеснить Русь так, чтобы она уже никогда не вылезала из своих лесов и болот, чтобы никогда не смогла быть угрозой для Половецкой земли!.. Я слушаю вас, ханы!

— В поход! На Русь! На Киев! — вскочили Токсобичи, Колобичи, Естебичи и Тельтробичи.

— На Киев! — поддержали их, немного подумав, Тарголовичи. Но молчал Кза Бурнович, молчали его родичи Бурчевичи и Улашевичи.

— А что скажет преславный хан Кза? — спросил, пристально глядя на него, Кончак. — Я зову тебя, хан, пойти на Киевскую сторону, где когда-то были разбиты братья наши и великий хан наш Боняк, где недавно сложил голову хан Кобяк! Объединим весь степной народ в походе на землю урусов! А тебя зову начать этот великий поход.

Все повернули головы к хану Кзе.

Он выпрямился, суровым лицом и твёрдым взглядом являя, что у него есть своё непреклонное мнение, и сказал:

— Преславные ханы! Я думаю, что нужно ударить по самому слабому месту Руси — по Северской земле! Пойдём на Сейм, где остались только женщины и дети, — это ведь уже готовый, собранный в одном месте полон! Возьмём там их города без особых усилий!..

Его поддержали Бурчевичи и Улашевичи.

— Пойдём на Сейм!

Кончак с досады позеленел.

— Да нет же, ханы. Надо ударить по Киеву — и тогда вся северская Русь падёт! Что нам сейчас жены и дети северянские…

Кза набычился, склонив голову упрямо продолжал:

— Кто как хочет, а я пойду на Сейм! У меня злоба на князей северских: покойный брат Игоря Олег, отец Святослава Рыльского, забрал тогда мои вежи и жену мою с детьми, и всё добро, добытые мною мечом! Да и Игорь хотел тут разорить моё гнездо!

— А мы на Киев, на Святослава. Это он взял в полон нашего хана Содвака! — зарычали Кулобичи. — Нашего отца!

— Воля ваша, а я на Сейм! И завтра же выступаю! — твёрдо заявил Кза, поднялся и направился к выходу.

За ним вышли его сторонники.

Кончак скрипнул зубами, тяжёлым взглядом провожая уходящих.

— Мы тоже выступаем завтра! Идите готовьтесь! Ойе!

Покинув обоз на возничих, Самуил и Славута, держа в поводу подменных коней, что есть духу скакали к Сейму. Охранная тамга Кончака открывала им все степные пути-дороги: ни один половец, увидев её, не посмел бы их задержать. На Руси они помчались ещё быстрее, так как воеводы, посадники, огнищане, услышав о поражении Игорева войска, немедля давали им свежих коней. Путь от Тора до Сейма они преодолели за шесть суток, а на седьмые, рано-рано в воскресенье, застучали в ворота Путивля-града.

— Кто такие? — зевнул кто-то спросонья на башне.

— От князя Игоря! Открывайте скорее! — крикнул Славута.

Наверху заохали, затопотали. Ворота открылись. Начали сбегаться дружинники, столпилась дворовая служба, подошёл князь Владимир Галицкий, прискакал путивльский тысяцкий Волк. Весть о страшном поражении в далёкой Половецкой степи ошеломила всех, как гром. Все онемели. Тысяцкий схватился за голову: с князем Владимиром ушли два его сына. Славуте пришлось напомнить, что прибыли они, собственно, к княгине, чтобы сообщить о тяжком горе.

— Где она? Ещё спит?

— Как же! — махнул рукой Владимир — Уже на валу… С тех пор, как ушёл князь Игорь, она бедная не знает ни сна, ни отдыха — чуть свет поднимается на вал и подолгу стоит там, как заворожённая. Всё смотрит и смотрит в тот край, откуда может прилететь её ладо…

Славута печально покачал головой.

— Не скоро прилетит… Подрезаны его крылья саблями поганых.

Поднялся на вал Славута с князем Владимиром. По стёртым сосновым ступеням взошли они на забороло и тут же увидели Ярославну. Стояла она в самом углу, возле южной башни, откуда открывался необозримый вид на Сейм, на широкие дали за ним. Там, где-то за горизонтом лежала таинственная и хищная Половецкая земля.

Княгиня их не заметила. Застыла в глубокой задумчивости и, охватив руками плечи, смотрела как выплывает из утренней дымки большое красное солнце, как начинают золотом гореть чистые плёсы реки, как тают, растворяясь в луговых зарослях, розовые туманы. Смотрела неотрывно. Но видела ли всё это?

Белое шёлковое платье с длинными и широкими рукавами свободно спадало с плеч, нечётко облегая её стройную фигуру.

Здесь, наверху, веял свежий ветерок, но она, казалось, не замечала этого, пристально вглядывалась в тот край, где всходило солнце.

— Княгиня! — тихо окликнул её Славута.

Ярославна встрепенулась, набросила на плечи большой цветастый платок, что висел рядом на перилах, и повернулась на его голос. В глазах её сначала вспыхнула радость, мелькнуло удивление, а потом, когда всмотрелась и узнала боярина, появился страх. Она схватилась за сердце. Побледнела.

— Славута, что случилось?… Почему ты так исхудал, осунулся и печаль на лице? Почему то один? Где князь?

Славута медленно, не торопясь, словно собираясь с мыслями, подходил к ней.

— Не волнуйся, княгиня… Князь живой. Лишь пораненный в руку…

— Пораненный в руку! И ты так спокойно говоришь об этом?… Почему же не идёт? И что с Владимиром? — голос её задрожал.

— Все князья живы, Ярославна.

— Вернулись?

— Нет.

— Почему?

— Они в полоне.

— В полоне! Боже мой! А войско?

— Войско тоже… Одни воины погибли, остальные попали в неволю.

Ярославна побледнела ещё сильней. В глазах заблестели слезы.

— Одни погибли, другие в неволе!.. Так вот почему последние дни я не находила места себе! Вот почему лютая печаль терзала моё сердце. Мой любимый ладо в полоне?! Его воины погибли или попали в неволю! Боже! Боже! — Она закрыла ладонями лицо и зарыдала. Потом, продолжая всхлипывать, вытерла слезы уголком платка, села на ступеньку лестницы, ведущей на башню. Каким-то чужим, мёртвым голосом произнесла: — Говори мне все! Рассказывай все, как это произошло!..

Ярославна слушала не перебивая, ничего не спрашивала. В её глазах дрожали слезы, белые руки, как крылья чайки, трепетали в волнении. Брат Владимир обнял её за плечи. В его глазах тоже блестели слезы.

Особенно поразило их в рассказе Славуты то, как страдали от жары и жажды люди и кони, как тучи половецких стрел разили русских воинов, как мучился Игорь от болезненной раны и ещё больше от мысли, что он стал виновником великого Несчастья родной земли.

Когда Славута закончил своё повествование, княгиня долго молчала, глотая слезы. Потом она поднялась, протянула вперёд через забороло руки и негромко, с щемящей болью в голосе запричитала:

— Ой, полечу я кукушкою печальной над дунай-рекою одиноко, омочу бебрян[105] рукав в Каяле-реке, утру князю кровавые раны на его могучем теле!

Ой, Ветер-Ветрило! Почто, господин, супротив веешь? Почто на крылах своих ты вражьи стрелы мечешь на дружины лада моего? Мало ли тебе простора наверху под облаками веять, корабли качая в синем море? Почто, господин, мою-то радость по ковыль-траве развеял?

Ой, ты Днепр, Славутич мой! В земле Половецкой каменные горы ты пробил собою, ты лелеял на себе челны-насады Святослава до самого стана Кобякова! Принеси же ты, Славутич, на своих волнах могучих лада милого ко мне, чтобы слез горючих по нему не проливать!

Ой, светлое, три светлое Солнце! Для всех ты тепло и прекрасно! Отчего ты жаркими лучами обжигаешь, жаждой мучишь воинов и лада моего, иссушило колчаны их и луки боевые?…

Она протягивала над заборолом свои трепетные руки, словно и вправду собралась лететь над рекой, чистым золотом блестевшей внизу. Лететь туда, в неведомое поле Половецкое. Она так истово причитала, словно своими мольбами-заклинаниями и впрямь хотела помочь и любимому князю, и его воинам в их тяжкой беде. Потрясённые Славута и Владимир онемели от глубины чувств, что изливались из сердца этой необыкновенной женщины, и долго молчали, не зная, каким образом обратиться к ней. Лишь когда она умолкла и разрыдалась, Славута бережно коснулся её локтя, тихо произнёс:

— Будет тужить, Ярославна! Пойдём. У меня совсем мало времени — я должен немедля мчаться в Киев. Совсем озверели, захмелев от победы, половцы. Вот-вот накинутся, как хищная стая, на Русскую землю, и пожалуй, прежде всего сюда, на беззащитную Северщину… Так пусть князь Владимир к этому, не тратя часу, готовится.

Ярославна перестала плакать, ещё раз глянула в мглистую даль, разделяющую её с дорогими людьми, смахнула с глаз слезы и покорно, как ребёнок, позволила взять себя за руку. Владимир медленно стал сводить её о высокого путивльского вала вниз.

…И покатилась страшная весть о гибели Игорева войска по всей Северской земле и застонали, заплакали люди от великой беды-напасти.

«И прослыша про то, пришли в смятение города посемские, и охватила их скорбь и печаль великая, какой прежде не бывало во всем Посемье и в Новгороде Северском, и во всей земле Черниговской: князья в полоне и дружина в полоне или перебита.

И метались люди в смятенье, смуты в городах начались, и не милы всем стали и свои близкие, многие забывали и о своей душе, печалуясь о своих князьях», — записал летописец.

В хорошем настроении возвращался князь Святослав в Киев из своих корачевских и вщызских земель, лежавших на многие десятки, а то и сотни вёрст вдоль верхней Десны до самой Оки. Четыре полка отборных воинов вёл он оттуда: два конных шли по правому, высокому берегу, по старой, наезженной дороге, а два пеших плыли вместе с ним на челнах.

Торопились. Потому князь в Трубчевск, к Всеволоду, не заезжал — проплыл его ночью в надежде, что утром к завтраку прибудет в Новгород- Северский, к Игорю, и там окончательно договорится с ним о предстоящем походе.

Ночь была тихой, ясной. Между скромными, стыдливыми зорями гордо красовался молодой месяц. В его серебристом холодном сиянии виднелись далёкие весенние берега. За кормою глухо шумела тёмная вода.

Спали свободные от гребли воины, спали на помосте, укрывшись кожухами, молодые князья — сыны Владимир да Олег, а самому Святославу не спалось: ныли суставы и в голове роились неспокойные мысли.

Как будто он всё сделал, чтобы предстоящий поход на Дон стал самым большим со времён Мономаха и закончился бы счастливо. Собрал свою немалую дружину, Рюрик приведёт не меньшую, а ещё черные клобуки, Владимир Переяславский, Ярослав Черниговский, Игорь Северский с братией… Вероятно, придут сами, как и в прошлом году, или дружины пришлют Всеволод Луцкий, Ярослав Пинский, его братья Глеб Дубровицкий, Мстислав Романович да Изяслав Давидович — оба из князей смоленских. Обещал прибыть сам Давид Ростиславович Смоленский, родной брат Рюрика, который не принимал участия в походах ни в 1168 году, ни в 1184 году, хворым сказался… Написаны и отправлены с гонцами письма в Галич Ярославу Осмомыслу и во Владимир Всеволоду Юрьевичу, князю Владимиро-Суздальскому[106] — двум могущественным властителям. Если они присоединятся и пришлют свои полки, то пусть тогда дрожит Кончак — почти вся Русская земля поднимется на него!

Лишь в полночь Святослав заснул.

Разбудил его лёгкий толчок: чёлн пристал к причалу.

— Новгород-Северский! — услышал голос княжича Олега.

Святослав откинул кожух, зачерпнул пригоршней мягкую деснянскую воду, плеснул себе в лицо.

Сон как рукой сняло. Ему подали рушник — он вытерся, встал на ноги и… увидел пустой причал.

«Странно, никто не встречает, — подумал с досадой. — Неужели дозорные на валу не заметили сотни челнов на Десне?»

Но вот послышался топот копыт. По спуску приближались несколько всадников. Впереди, на сером жеребце, скакал боярин Черныш. На берегу кинул поводья гридню, быстро сбежал на дощатый причал.

— Княже, я рад принять тебя, твоих сынов и бояр на Горе, — поклонился он. — А твоим воинам завтрак привезут сюда.

— Где же князь Игорь? Не захворал ли часом?

Черныш замер, вытаращил глаза.

— А неужто князь не знает?

— Что?

— Ну, как же? Минул почти месяц, как князь Игорь пошёл с князьями Всеволодом, Святославом и Владимиром да черниговскими ковуями в поход на половцев…

Святослав оторопел. Даже отпрянул, как от неожиданного удара.

— Как — на половцев? Не дожидаясь меня? Не предупредив? Да он в своём ли уме? Вот так новость!

— А я думал, князю это ведомо…

Растерянность, что отразилась на лице боярина, без слов говорила о том, что он действительно глубоко удивлён и обескуражен.

Подошли княжичи Владимир и Олег, за ними — бояре и воеводы. Известие о том, что вот уже месяц, как северские князья пошли в поход на половцев, ошеломила всех.

— Что же слышно от Игоря? — только и смог спросить Святослав.

— Ничего не слыхать.

— А боярин Славута? Где же он?

— Боярин Славута помчался вслед за князем Игорем.

— Как это так — помчался? — воскликнул, ещё больше удивляясь, Святослав. — Да что они, с ума тут посходили? Ну ладно Игорь — он всегда был легкомысленным… Но чтобы Славута!.. Просто невероятно!..

— Насколько мне ведомо, боярин оставался дома. Я сам видел, как он прощался с князем и княгиней. А потом, когда я распоряжался по делам в городе, ибо князь Игорь всё оставил на меня, Славута выбежал из палат, вскочил на коня и поскакал вслед за войском… С того времени я его не видал. Думаю, он князя догнал и пошёл с ним…

— Странно… Час от часу не легче… А княгиня Ярославна — она где? Тоже в поход пошла? — угрюмо усмехнулся Святослав.

— Нет, она с детьми осталась в Путивле. От неё были гонцы.

Святослав развёл руками.

— О Боже! Дивны дела твои, Господи! Все, что я с таким трудом ладил, в один миг рассыпалось!

Он закрыл лицо ладонями и сокрушённо покачал головой.

Все молчали. Понимали, что в душе старого князя сейчас бушует буря, и никто не решался утешать, успокаивать его, а главное, никто не знал, как это сделать. У каждого на сердце кошки скребли.

Наконец Черныш нарушил молчание.

— Княже, прошу к завтраку, ведь лихо лихом, а есть всё одно нужно…

— Да какой может быть завтрак?! — вскипел князь. — Игорь затаился от меня, обманул бессовестно, а я за его столом стану ныне трапезовать! Не бывать этому! Сейчас же трогаемся к Чернигову! На челнах позавтракаем!

Два дня плыли до Чернигова, и всё это время Святослав сердился на всех. Он то и дело подгонял гребцов: быстрей, быстрей! Нарочных к брату Ярославу не посылал, хотел заявиться неожиданно, как снег на голову, и высказать ему все, что на душе накипело. Ярослав тоже обманул его. Знал же, что пошлёт ковуев на помощь Игорю, а промолчал! Игорь оказался ему ближе, чем родной брат! Ну, что ж, коли так, то и он не станет с ним нянчиться, потакать ему. Теперь пусть выбирает — со мной или против меня! — решил Святослав.

Никто его не встречал. Действительно, явился в Чернигов нежданно-негаданно. Въезжал в ворота с тяжёлым сердцем, злой-презлой. Ну, погоди же, Ярослав!

И всё же Ярослава успели предупредить. Черниговский князь встретил старшего брата посреди широкого майдана перед Спасским собором. И сразу же кинулся к нему на грудь.

— Брат мой дорогой, такая беда! Такая беда! Если б ты только знал!.. — горестно всхлипывал он, обнимая и целуя Святослава в обе щеки.

— Что случилось? Кто-то заболел из твоих? Не дай Боже помер? — оторопел Святослав, чувствуя, как что-то оборвалось в груди и все слова укоризны, что приготовил он для младшего брата, исчезли сами собой.

— Нет, нет, слава Богу, все живы и здоровы.

— Так что же тебя так взволновало? Говори!

— Игорев полк погиб! А сам Игорь, пораненный, попал к Кончаку в полон!

— Откуда узнал? — Святослав почувствовал внезапную слабость, будто ноги отказывались держать его. — Да неужто так-таки весь полк? Это же шесть, восемь, а то и десять тысяч воинов!

— Только что прискакал Виловолод Просович, боярин торкский, он и рассказал…

— Веди меня к нему немедля! — крикнул Святослав.

Оба князя в сопровождении княжичей и святославовых воевод вошли в гридницу. Навстречу им поднялись черниговские воеводы и лепшие мужи. Низко поклонился исхудалый, обшарпанный боярин-торк Виловолод Просович, а когда он поднял голову, то все увидели в его воспалённых, покрасневших глазах слезы.

Святослав остановился перед ним.

— Расскажи, Виловолод, как это было?

Торк с натугой проглотил горький комок, что сдавил ему горло.

— Княже, это был с самого начала несчастливый поход. Солнечное знамение предостерегало князя Игоря и всех нас от великой беды. Но князь Игорь не внял знамению и повёл нас дальше — аж на Сюурлий и Каялу. В первой битве с ордой хана Кзы мы победили, но на следующий день рано-рано увидели, что вся сила половецкая нас окружила. Началась битва. Почти сразу же был ранен в руку князь Игорь. Весь день и всю ночь мы пробивались к Донцу, но достичь его не смогли. Стрелы половцев летели на нас тучами с утра до вечера, кони обессилили от голода и жажды. Многие воины полегли в той битве. В воскресенье в полдень упали знамёна Игоревы…

— Где же князь?

— Всё в полоне.

— А войско?

— Половина воинов полегли в степи вдоль Каялы и многие были поранены. Остальных заарканили половцы. Не знаю, удалось ли кому-нибудь спастись из того побоища…

— А как же тебе?…

— Когда нас прижали к озеру, многие кинулись вплавь к противоположному берегу. Но и люди, и кони были так измучены, так страдали от жажды, так обпились воды, что не смогли доплыть и все утонули. А я и несколько моих воинов сумели переплыть, затаились в кустах и пересидели там, пока стемнело…

Святослав тяжело вздохнул:

— О братья мои и сыны, дорогие мужи земли Русской! Дал бы мне Бог измотать поганых, да не сдержал я неразумную юность вашу и тем отворил поганым ворота на Русь. Воля Господня да будет во всем! Насколько раньше я попрекал Игоря, настолько мне его ныне жаль!..

О мои сыновцы, Игорь и Всеволод! Рано вы начали Половецкую землю мечами разить, а себе славы искать!.. Бесславно вы победили, бесславно пролили кровь поганую! Ваши храбрые сердца из твёрдого булата выкованы и в прошлых битвах победных закалены! Что же вы теперь натворили, какое посрамление моим сединам нанесли. — И он заплакал, а когда немного успокоился, махнул рукой Виловолоду Просовичу, чтобы вышел. И когда тот прикрыл за собою дверь, обратился к Ярославу: — Брат, собирай боярскую думу — будем совет держать, что нам теперь делать.

— Почти все мои бояре здесь, княже, да и твои с воеводами тоже, — ответил Ярослав. — Ты старший — садись на моё место и говори, а мы послушаем.

— Ладно. Пускай будет так. Сейчас не до споров, — согласился Святослав и занял первое место за княжеским столом. Когда все вокруг расселись, окрепшим голосом, в котором чувствовалась давно приобретённая привычка повелевать, произнёс: — Братья и дружина, замыслил я в это лето великий поход на половцев — на Дон! Да Бог рассудил иначе. Молодые неразумные князья Игорь и Всеволод, затаясь от меня, одни пошли в Степь, чтобы только себе славы добыть, и страшное поражение потерпели. Такого не бывало ещё на Русской земле! Не бывало! Вся Северская земля осталась оголённая, беззащитная. Игорь и Всеволод открыли половцам ворота на Русь! Не сегодня, так завтра они будут на Сейме — и потечёт кровь наших людей, запылают города и села…

Он умолк. Глубоко задумался. Удручённые бояре и воеводы тоже молчали.

— Что же нам делать? — наконец тихо спросил Ярослав. Он чувствовал и свою вину.

— Что нам делать? — переспросил Святослав и тут же твёрдо ответил: — Загородить Полю ворота на Русь червлёными щитами! Остановить Кончака и Кзу да и других ханов! Спасать землю нашу от опустошения, а люд наш от гибели!.. Прежде всего нужно заслонить беззащитное Посемье!

— И как можем сделать это? Какими силами?

— А вот как!.. Мои сыны Олег и Владимир с двумя полками, что идут за мною, повернут сейчас же на Сейм, к Путивлю. С ними пойдёт воевода Тудор, воин смелый и сведущий… Сделайте, князья, там все, чтобы защитить ту землю! Не теряйте ни минуты! Там осталась и княгиня Ярославна с детьми!..

— Да будет так, княже, — склонили головы молодые князья.

— Ты, Ярослав, немедленно собирай дружины свои и стань по Остре! Жди из Киева моих нарочных. Может статься, что половцы, гордыней охваченные после победы над Игорем, пойдут не на Сейм, а на Переяславль, а то и на Киев. Скорее всего на Киев! Тогда и мы станем против них!

— Сейчас всё подготовим и выступим немедля, — откликнулся Ярослав. — Ныне же я напишу письмо князю Давиду Ростиславичу! Пошлю гонцов в Туров, в Пинск и Луцк, чтобы поспешили князья на подмогу Киеву… И сразу же, сегодня отправлюсь в стольный град. Теперь нечего и думать о походе. Теперь главное — собрать все силы Русской земли для отпора Кончаку и его ордам!.. Идите все и делайте то, что велят вам ваши обязанности! Идите!

Любава достала из жлукта[107] ещё горячие, хорошо вызоленные сорочки и юбки, уравновесила их на коромысле, подняла на плечо и крикнула в раскрытую дверь хатки:

— Мамо, я на речку! Белье полоскать!

К ней донёсся голос матери:

— Иди, доченька… Да будь осторожна — не упади в воду, кладка ещё от батьки осталась — старая и уже шаткая.

Они скоро привыкли называть друг друга матерью и дочкой и были рады, что между ними установились приязненные, родственные отношения.

Из дверей выбежал Жданко. В выбеленных на солнце штанишках, державшихся на одной перекинутой через плечо лямке, в такой же рубашонке, светловолосый и синеокий, он походил на хрупкий ржаной колосок, только что выклюнувшийся из стрелки.

— И я с вами на речку! — крикнул с порога и заскакал на одной ноге.

— А бабуся отпускает?

— Отпускает, отпускает! Она кормит Настуню, ведь она маленькая… А я сам поел; Я уже большой.

Любава улыбнулась и подумала: она так сильно любит своего Жданка, что сердечно привязалась и к этому, по сути, чужому для неё ребёнку.

— Ну, иди. Да не балуй! А не то упадёшь в речку и утопишься. Мама Варя будет очень плакать. И мы все будем плакать!

— Я не стану баловаться. Я послушный! — прокричал обрадованный Жданко и вприпрыжку пустился по тропинке.

Кладка действительно была старой, почернелой, шаткой и на два или три пальца покрыта водой. Однако полоскать на ней всё же удобно.

Рядом покачивался на воде лёгкий сосновый чёлн, выдолбленный Жданом зимою. В нём лежала жердь, которой загоняли рыбу в сети, и липовый ковшик — вычерпывать воду. С тех пор как Ждан ушёл в поход, чёлн стоит без дела — ждёт своего хозяина.

Сложив в него белье, Любава принялась полоскать. Жданко бегал вдоль берега — ловил быстрокрылых бабочек.

Солнце поднималось всё выше и выше. Скоро уже и обедать пора…

Но вдруг отчаянный женский крик разорвал солнечную тишину, висящую над Сеймом и над левадами, и всё вокруг:

— Лю-до-о-оньки-и!.. Половцы!.. Убивают!.. Рятуйте!..

Валек выпал из рук Любавы. Девушка глянула на село и замерла от ужаса: с трёх сторон в него врывались степняки. Они мчались по улицам, как хищники, напрямик через огороды, заскакивали во дворы, хаты.

Рыскали по хлевам, ригам, шарили в амбарах, кладовых, гонялись за убегающими в поле или к речке, в левады или в лес людьми. Одних связывали, других убивали. Тащили все, что попадало под руки. Выгоняли из поветей коров, коней, птицу… Вот запылал один угол села, задымил второй… Столбы дыма и огня взметнулись в небо… Отовсюду крики, топот, ругань чужаков, детский визг, стоны раненых, мужские проклятья…

Жданко съёжился, прижался к коленям Любавы головкой и дрожал, как перепуганный птенчик.

— Мне страшно!..

Она и сама испугалась. Страх сковал её сердце ледяным панцирем, а онемевшие ноги словно приросли к земле. Нечто подобное она пережила в прошлом году в Глебове, когда на него неожиданно напали северяне.

Голос мальчика вывел её из оцепенения. Надо же что-то делать! Нужно спасать мать, Варю, маленькую Настуню!.. Вот-вот половцы ворвутся и к ним…

— Мамо! Варя! Бегите сюда! В леваду! — кричала она изо всех сил.

Но её голос растаял, затерялся в страшном гвалте, охватившем всё село. Она кинулась было бежать к ним, но стразу остановилась. Разве успеет? Вон к их подворью завернул один чужак, второй, третий… Ворвались в хату… Слышался приглушенный крик, детский визг… О небо! Что там происходит?… Неужели и мать, и Настуня уже мертвы, погибли?

Она перевела взгляд на подворье Ивана. Оттуда донёсся душераздирающий крик Вари:

— Детоньки-и!..

Половец тащил её за косы, она упиралась. Тогда он ударил её, как скотину, ногой в живот, связал сыромятиной руки…

Любава схватила Жданка, хотела занести его в кусты, чтобы он не видел этого ужаса, но мальчик услыхал голос матери и закричал сам что есть силы, пронзительно:

— Ма-ама!

Половцы услышали этот крик, увидели Любаву и Жданка. Один из них сразу же метнулся вниз к речке, быстро засеменил своими искривлёнными от верховой езды ногами. На ходу готовил лук к стрельбе…

Любава с мальчиком прыгнула в чёлн, шестом сильно оттолкнулась от берега. На ту сторону! В камыши! К лесу! Быстрее, быстрее! Только там можно спрятаться от этих хищных душегубов!

Какая же, оказывается, широкая река! Как медленно плывёт чёлн! А половец уже на леваде, поднял лук, прицелился.

Стрела плюхнулась в воду недалеко — за кормой. Половец оскалился, захохотал и наложил вторую стрелу. Он был уверен — попадёт.

Быстрей! Быстрей! Она оперлась шестом в дно — раз, второй… Шумела прозрачная вода, всё ближе зелёная стена камышей. Успеет ли она?

Стрела свистнула над ухом, обожгла плечо.

— Тётя Любава! У тебя кровь! — крикнул Жданко, показывая на белый рукав, по которому текла красная струйка. Но думать об этом было некогда. До кустов, до зарослей совсем недалеко — десять шагов, пять…

Она оглянулась. Половец всё ещё хохотал и накладывал третью стрелу.

— Ну, конец! Трижды судьбу не минуешь!..

Но тут чёлн с шелестом раздвинул высокий камыш и через мгновение оперся в твёрдый берег. Любава схватила Жданка на руки и, продираясь сквозь жёлто-зелёный кустарник, побежала по лесу. Бежала, не чувствуя боли ни в плече, ни в босых ногах, ступавших по колючей хвое, по сухим веткам и пенькам. Не чувствовала, как хлестали её по лицу еловые ветви… Бежала до изнеможения… И когда ощутила, что последние силы оставили её, упала на траву, прижала к себе маленькое дрожащее тельце мальчонки и зарыдала…

В то время, когда хан Кза с сыновьями Романом и Чугаем, зятем Костуком да другими своими родичами разорял оба берега Сейма, медленно приближаясь к Путивлю, Кончак, разделив свои силы на несколько отрядов уничтожал вдоль Сулы те одинокие селища и городки, которые уцелели от прежних набегов или усилиями Владимира Переяславского были вновь отстроены. Тертьтробичи сожгли Пятигорцы, Тарголовичи — Лукимья, Токсобичи дотла опустошили Мгарь и Луку, Колобичи приступом взяли мощный кснятинский городок, а Етебичи разорили все, что было живого между Щеками и Сенчою. И только сам Кончак увяз под Лубном. Думал взять его с ходу, но оказалось, что этот крепкий орешек ему не по зубам. Пришлось звать на помощь Токсобичей да Колобичей.

Посадник Мотыга стоял на забороле и смотрел вниз, на берег Сулы, где спешивались свежие половецкие отряды. Он был озабочен и угрюм. За четыре дня осады и непрерывных боев на валах исхудал, глаза запали, от бессонницы покраснели, борода была растрёпана, а рыжие усы, подковой окаймлявшие пересохшие губы, подпалились, когда тушил пожар. Причём один конец их был длиннее, а другой более обгорелый, короче — от этого лицо казалось искривлённым, словно болел зуб или опухла щека.

— Что, брат Мотыга, напирают поганцы? Теперь нам туго придётся, — прогудел у него над ухом Кузьмище, подходя и становясь рядом. — Вижу, вижу… Что же делать?

Кузьмище тоже осунулся. Вороньим гнездом торчал во все стороны чёрный растрёпанный чуб, а чёрная и густая, как лес, борода, также как и усы Мотыги, подгорела на огне и завилась порыжелыми баранчиками.

— А что делать — держаться надо! — ответил Мотыга. — Сколько сил наших станет!.. Иного выхода нет у нас!

— Ия так думаю… Вот только долго ли продержимся? Уже половина людей либо убита, либо поранена… Да ты гляди — они, кажись, сразу пойдут на приступ! А?

Кузьмище указал рукою вниз.

Половцы и вправду зашевелились. Одни погнали коней на луг, а те, что остались — не менее двух тысяч — начали взбираться по крутому склону к валу.

— Идут, проклятые! — И Мотыга закричал охрипшим голосом: — Братья! Стерегись! Опять начинается!.. На валы все! За заборола!

Он остался на восточном валу от Сулы, а Кузьмище быстро перебежал к воротам. Там наиболее опасное место, так как со всех сторон городище окружали глубокие овраги и кручи, а возле ворот от материка его отделял лишь сухой ров.

В городище тревожно затрубили трубы. Отовсюду к валам собирались лубенцы. Они несли луки-самострелы, длинные деревянные двурожковые вилы, чтобы отталкивать от стен лестницы нападавших, кошели из лозы с песком и землёй, чтобы засыпать ими глаза атакующих, подвозили кипяток и растопленную смолу… Мужчины становились к бойницам, женщины, подростки и старцы подавали им все, что требовалось для обороны. Даже раненые, кто ещё имел силы, брали копья или топоры и становились в ряды защитников. Повсюду стояли бочки и ведра с водой, чтобы гасить пожары.

Лубен в который уже раз готовился дать отпор врагу.

Кузьмище поднялся на надвратную башню и охнул: тысячи половцев окружили городище — и вдоль рва, и по горе, и по яру, что сразу отвесно обрывался в конце рва, и по широкой, глубокой долине, где текла Лубенка, и вдоль Нижнего вала возле Сулы… За рвом, на высоком холме, стояла группа всадников — ханов и их охранников. Среди них выделялась могучая фигура великого хана.

Кончак!

Его Кузьмище сразу узнал, хотя и прошло много лет, когда вместе с князьями гнался за ним да за Игорем от Щекавицы до самого Днепра. Ох, какая была тогда возможность схватить сучьего сына! Если б не случайный чёлн, стоявший у берега, не проливали бы ныне лубенцы свою кровь, не покрывалась бы Переяславская окраина трупами и пожарищами! Но, увы! Не повезло тогда!

Солнце клонилось к западу и, выглядывая из- за ханских спин, слепило Кузьмище глаза. Хитрый аспид — Кончак! И тут всё продумал. И солнце, ослепляя глаза русичам, ему помогает!

Кузьмище засунул за пояс боевой топор, взял в руку тяжёлое длинное копье.

— Ну, братцы, стоять крепко, ибо так или иначе — всё одно смерть! Сейчас начнётся!

Словно угадав его мысли, Кончак поднял руку и подал знак к началу наступления.

На приступ ринулись тысячи воинов. Они, как муравьи, лезли по крутым склонам наверх, пускали стрелы с привязанными к наконечникам горящими кусочками смолы, размахивали саблями и копьями. Те, которые бежали через ров, несли с собою длинные штурмовые лестницы.

И надо всем этим нёсся протяжный грозный рёв: «А-а-а!..»

В городе вспыхнули пожары. Их гасили женщины и дети.

По всем окраинам городища, где вал возвышался над крутыми склонами, половцы сумели подняться лишь до подножия вала, а во многих местах вообще не поднимались. Как им было подняться по отвесным глиняным стенам? Они только запускали вверх стрелы с горящей смолой, пытаясь поджечь сухое дерево заборол, да непрерывно кричали, чтобы нагонять на урусов ужас и чтобы те, пребывая в постоянном страхе, не успевали вовремя перебрасывать подмогу туда, где больше всего в ней нуждались.

Зато возле городских ворот завязалась лютая сеча. Хотя степняки не были обучены брать штурмом укреплённые города и неохотно шли на приступ, они имели многократное преимущество в людях и, пользуясь этим, все лезли и лезли на стены, как саранча.

Кузьмище едва успевал со своими людьми отталкивать лестницы и сбрасывать с заборол тех степняков, которым удавалось взобраться наверх. Он носился по дощатому помосту, как вихрь, и его громовой голос звучал повсюду, где было тяжелее всего.

— Держитесь, братцы! Держитесь! — всё время подбадривал он защитников. — Половцы выдыхаются! Уже все лестницы лежат внизу разбитые! А без лестниц им на вал не взобраться! Да и вечер скоро — и мы сможем передохнуть!

Солнце действительно быстро садилось за далёкий горизонт. Ещё час-другой — и стемнеет.

Понимал это и Кончак.

Когда стало ясно, что к защитникам на валы и заборола не так просто добраться и что они, несмотря на большие потери, не думают сдаваться, он приказал пустить в дело таран. Это было простое, наскоро приготовленное стенобитное устройство — тяжёлый комель толстого дуба. Его на арканах, вожжах несли полсотни дюжих половцев. Простое, но опасное орудие. Вот они перебрались с ним через ров и медленно приближались к воротам. Ещё сотня нападавших шла рядом со щитами и закрывали ими от русских стрел тех, кто нёс таран, и себя.

Кузьмище сразу сообразил, какая это угроза для ворот, а значит и для городища, и для лубенцев.

— Братцы, стреляйте! Но стреляйте не торопясь! Цельтесь точнее — в руки, ноги, куда сможете попасть, только не в щиты! Чтобы побольше аспидов поразить! — кричал он, а молодому долговязому кмету тут же приказал: — Беги что есть духу к посаднику Мотыге — пускам берет сотню, а то и две людей и поспешает немедля сюда! Да пусть захватят мешки и заступы — закладывать ворота землёй! Беги!

Женщинам велел нести и тащить к воротам все, что могло сгодиться для этого: доски, бревна, корзины с землёй, скамьи, столы, рогачи, возы, кадки и чаны — все, чем можно засыпать, забить большую дыру в валу, если кочевникам удастся высадить дубовые, окованные толстыми железными полосами ворота.

— Давайте сюда кипяток, подогревайте смолу! Наливайте их в горшки, глиняные кувшины, чтобы трескались на головах нечестивцев! Несите все, что можно бросать в них, — камни, колеса, бочки, жлукта, столы! Все, даже одежду, постели, седла… Только бы помешать поганцам орудовать этой колодой!

И полетело на головы нападавших все, что нашлось в городище. Тем временем Мотыга с сотней воинов закладывал ворота мешками с землёй, и вскоре здесь выросла тяжёлая и крепкая преграда… Когда уже в сумерках, невзирая на потери, половцы раздробили ворота, неожиданно наткнулись на непробиваемую земляную стену. Хан Туглий, руководивший здесь наступлением, кинулся к Кончаку — что делать?

Кончак скрипнул зубами, выругался и повелел снимать осаду. И так он потерял здесь столько дней! А предстоят ещё новые бои — Переяславль, Киев! Стоит этого какой-то Лубен? Он возьмёт его на обратном пути! Когда падёт Переяславль, когда склонит голову гордый златоверхий Киев этот орешек сам упадёт в его руки! Ой-бой!

Утром лубенцы высыпали на валы и с удивлением и радостью увидели, как огромное половецкое войско, вздымая за собой тучу пыли, быстро покатилось на запад. Трудно было этому поверить, но Кончак снял осаду, которая стоила ему нескольких сотен воинов и напрасно потраченных дней.

Кузьмище смахнул с глаза слезу, сгрёб друга Мотыгу в медвежьи объятия и радостно прогудел:

— Выстояли, братик! Выстояли, нелёгкая их всех побери!..

Кончак шёл на Русь быстро, а весть о нём летела ещё быстрее. Люди бросали всё и бежали в лесные чащи, в непроходимые болота, в глубокие овраги, прятались за высокими валами и за острогами[108] ближайших городов. Переяславль переполнился военным и невоенным людом. Смерды, холопы, закупы, ремесленники, огнищане, купцы брали мечи, копья, луки, щиты и становились на заборола.

Сам Кончак идёт! Все готовились к встрече с жестоким, беспощадным врагом.

И всё же появление половцев в воскресное утро, чёрной тучей надвигавшихся из-за Трубежа, стало для многих, как это часто бывает в подобных случаях, и неожиданным, и страшным. Все — от старого до малого — взобрались на валы и ужаснулись: никогда ещё не приходили сюда степняки такой огромной силой!

Понимая, что Кончак вскоре окружит весь город так, что из него и мышь не проскочит, Владимир Глебович успел послать гонцов к Святославу, Рюрику и ко всем князьям: «Уже половцы у меня, так помогите же мне!» Гонцам открыли Киевские ворота — и самые резвые княжеские скакуны вихрем понесли их в разные стороны к Днепру: к Киеву, к Триполью, к Ивану, Чучину[109], Каневу, где, вероятно, не сегодня так завтра, как сообщал Святослав, станут войска для обороны того берега.

А половцы всё двигались, взбаламучивая копытами коней светлые вода Трубежа и постепенно охватывая весь город в кольцо.

Владимир Глебович обнял княгиню Забаву, словно хотел закрыть собою от беды, и с горечью воскликнул:

— Ну вот, удружил Игорь! Не дождался, чтобы купно со всеми пойти в Поле! И свою силу погубил, и на нас погибель навёл!.. Бедная окраина Переяславская! И вновь ты расплачиваешься, как не раз бывало, за чужие грехи! И вновь прольётся невинная кровь люда твоего! Проклятье!

— А может, и нет вины Игоря в этом? Может Кончак и без того двинулся бы на нашу землю? — высказала сомнение Забава.

— Нет, княгиня, сейчас во всем, что случилось на нашей земле, князь Игорь в ответе, — поддержал Владимира Глебовича боярин Шварн. — Это он открыл ворота половцам на Русскую землю!

К вечеру Кончак обложил Переяславль со всех сторон, а рано поутру начал сильный обстрел городских заборол обычными и зажигательными стрелами. Сухое дерево быстро занималось огнём, и во многих местах вспыхнули пожары. Их заливали водой. На валах появились первые убитые и раненые.

Особенно сильный натиск половцев был направлен на острог, который защищал Киевские ворота. В нём закрылась хоругвь стрельцов, и они были для Кончака, как бельмо на глазу — не давали возможности приблизиться к наиболее уязвимому месту, где он надеялся добиться успеха.

Кончак кинул на него орды Туглия, колобицких и терьтробитских ханов. Те пошли на приступ.

Сначала окружённые в остроге успешно отбивались, Но перед вечером силы их поубавились.

— Жаль молодцев! Нужно их спасать! — забеспокоился Владимир Глебович. — Коня мне! Открыть ворота! Молодшая дружина, за мной!

Ивашка подвёл ему коня.

Поблёскивая золотым шлемом и золотыми стременами, князь вырвался из ворот во главе небольшой дружины и помчался к острогу. Орда Туглия не выдержала неожиданного удара и бросилась в рассыпную. Туглий в толчее едва не упал с коня — его поддержал Трат, случайно оказавшийся рядом.

— Открывайте ворота и выходите к нам! — громко крикнул князь обречённым защитникам. — Да быстро! Каждая минута дорога!

Ворота острога открылись и из них выехало сотни две всадников. Многие вели в поводу запасных коней с ранеными…

— Отступаем к Киевским воротам!

Молодшая дружина, вызволив своих побратимов, разворачивала коней назад. Но в это время хан Туглий оправился от переполоха и, охваченный страхом, что его промах заметит Кончак, повернул орду и ударил на переяславского князя.

Так случилось, что в первом ряду степняков оказался Трат. Он неуклюже скакал на своём неказистом коне и, подбадривая себя криком, потрясал тяжёлым ханским копьём. Бедняк из бедняков, он добровольно согласился пойти в поход, чтобы хоть чем-нибудь поживиться в земле урусов. Как пастух ханских табунов и стад, мог и не идти, однако Туглий не возразил и сразу согласился взять его с собой, даже дал хорошее оружие. Трат был счастлив. Не знал он, что этим счастьем обязан ханше Насте, которая давно уже прожужжала все уши хану, чтобы он заслал куда-нибудь подальше мужа Руты, чтобы она хоть какое-то время побыла одна и вздохнула спокойно.

Трат скакал рядом со всеми, кричал, размахивая копьём, и чувствовал в животе какой-то неприятный холодок. Он был опытным чабаном и превосходным всадником, но давно не ходил в походы и со страхом думал только о том, как бы защититься щитом от стрел урусов и не упасть с коня. Понимал: кто в этой круговерти падал на землю, тот уже никогда не поднимался.

Вот передняя лава половцев столкнулась с переяславцами, и Трат совсем неожиданно для себя увидел перед собой богато одетого всадника — в харалужной кольчуге, золотом шлеме, в лёгком красном плаще за плечами, что развевался, как знамя, и с длинным обоюдоострым мечом в крепкой руке.

Князь! Князь урусов!

Если Трат не испугается сейчас и насадит его на копье или возьмёт в полон, то прославится на весь Дешт-и-Кипчак и станет богатым человеком.

Трат направил острие своего длинного, тяжёлого копья прямо в грудь князю. А что ему было делать? Справа и слева от него — сплошная лавина воинов, позади ещё больше. Куда деваться? Только вперёд! И да поможет ему великий Тенгрихан!

Но в последнее мгновение Трат зажмурил глаза, копье покачнулось и вместо того, чтобы ударить князя в грудь, попало в бедро.

Князь громко вскрикнул, но в седле удержался. А Трат вдруг с ужасом увидел сбоку от себя молодого уруского воина с высоко занесённым мечом — это был Ивашко. Трат успел лишь услышать свист того меча. И тут свет померк в его глазах. Обе его вытянутые вперёд руки — левая, держащая повод, и правая — копье, отсечённые тем мечом по самые локти, упали на гриву гоня, а затем куда-то провалились. Это было последнее, что он видел в своей жизни — свои отсечённые окровавленные руки. Потом он на миг ощутил помутнённым сознанием, что сползает с седла, падает в тёмную яму, где неистовые конские копыта рвут его тело, дробят кости…

Потом он исчез. Исчез навеки, втоптанный в чужую землю, богатством которой так хотелось ему поживиться…

Несмотря на рану, Владимир Глебович продолжал отчаянно биться. Не раз его меч опускался на головы врагов, прельщённых блеском золотого шлема, тех самых, что окружали его всё плотнее, пытаясь достать саблей или копьём. Рядом с ним бились Ивашко и несколько десятков юных воинов, которые мечами, щитами и собственными телами заслоняли своего князя от вражьих сабель и копий.

Но силы становились неравны. Всё редели и редели ряды защитников Владимира. Вторую рану князю нанесли тоже копьём — в спину, под правую лопатку. Он покачнулся, но опять остался в седле, лишь перекинул меч в левую руку.

На валах, возле Киевских ворот, поднялся крик.

— Наши изнемогают!

— Князь ранен!

— Поможем им! Поможем!

Воевода Шварн стремглав скатился с заборола вниз, вскочил на коня.

— Дружина, за мной! Выручим князя! Вперёд!

Две тысячи воинов промчались из Переяславля, как вихрь, и всей своей железной силой ударили на половцев, окруживших князя и его небольшую дружину. И прорвали кольцо. И выхватили Владимира, живого, но израненного половецкими копьями. Третий удар, самый сильный, кто-то из нападающих нанёс ему в грудь, и князь упал на руки Ивашки.

— Это смерть моя! — прошептал он, сплёвывая кровь. — Игорь доконал меня!

Отступая с боем, дружина доставила князя в город. Его внесли в княжеские палаты, положили на кровать[110]. Лекари и знахари уже торопились с полотном, мазями, зельем. Княгиня Забава, едва сдерживая слезы, целовала его побледневшее лицо, гладила густые спутанные волосы. В сторонке, успокаиваемые нянями, плакали его дети.

А он подозвал к себе Шварна и прошептал, сдерживая стон и вытирая кровавую пену с губ:

— Воевода… вручаю тебе долю княгини и детей моих и всего Переяславля… Бейтесь до последнего, сколько сил хватит, на валах… В поле не выезжай и ворога в город не пускай!.. Князья нас выручат. Должны выручить, ведь мы здесь и их защищаем… На тебя и на них теперь вся наша надежда!..

А что же князь Игорь? Все дни после Каялы он был словно сам не свой, словно окаменел. Ел, пил, перевязывал рану, разговаривал, но и сам чувствовал и всем, кто жил вместе с ним, казалось, что это не он, а какой-то другой, с омертвелой душой человек. Видимо там, на Каяле, у него ранена не столько рука, а прежде всего сердце, душа. И если рана на руке быстро заживала и уже почти его не беспокоила, то душевную рану каждый день, каждую минуту растравлял, бередил собственным судом — своей совестью. Он обвинял себя — и небезосновательно — в смерти огромного числа своих соотечественников, в гибели всего войска, в тяжких муках воинов, что попали в половецкую неволю. Обвинял себя в реках слез северских детей, жён, отцов, матерей и, более всего, — в страшном разорении, опустошении Русской земли, которое ей в это время причиняли Кза и Кончак.

Его просьба, обращённая к Кончаку, о том, чтобы привезли с Руси попа, объяснялась прежде всего тем, что он хотел облегчить душу чистосердечным покаянием. Он понимал, что его умершей душе нужен ключ, чтобы отомкнуть её, разбудить от болезненного сна, от окаменелости, вместо безжизненной сукровицы, наполнить живой кровью, теплом, солнцем, людским прощением. А таким ключом, он был в этом уверен, могло стать только слово. Ведь мази, отвары, настойки, припарки годились лишь для тела, а для души необходимо слово. Кто его скажет? Рагуил? Ждан? Или — смешно подумать — Янь?

Так прошла неделя, вторая.

В воскресенье, накануне того дня, когда Владимир Глебович рубился с половцами, а потом исходил кровью и стонал от ран, из порубежного русского города Донца прибыли к Игорю на Тор его посланцы, которые привезли с собою старенького одинокого попа Сильвестра. Попик, как прозвал его сразу Янь, был маленький, щуплый, лысый, казался каким-то никчёмным — то ли от старости, то ли от чрезмерного пристрастия к браге и пиву. Но к удивлению имел длинную седую бороду и пристойный густой бас. Это последнее качество примирило с ним разочарованного его внешностью Игоря.

Для церковной службы на берегу речки был поставлен ещё один шатёр, и в тот же вечер в присутствии Игоря попик Сильвестр, одетый в блестящие ризы, с серебряным кадилом в одной руке и золотым крестом в другой, отслужил заупокойную молитву по душам погибших и молебен за живых.

Игорь горячо молился, целовал крест, бил поклоны, плакал, испрашивая прощения у неба и надеясь на просветление и облегчение души.

Но успокоение не приходило. Ночью он снова метался, вскрикивал, звал к себе княгиню Ярославну, сына Владимира, брата Всеволода, рыдал, в исступлении скрипел зубами, кляня себя и свою долю, и только под утро, как и все последнее тягостное время, обессиленный и разбитый, погрузился в тяжёлый непробудный сон.

На следующий день, после обеда, Рагуил заговорил о том, что было бы неплохо развеяться на охоте с соколами на лебедей…

— Говорят, возле озера и в низине Донца есть немало их гнездовий.

Игорь не стал возражать — рука уже совсем зажила и от мучительных мыслей хотелось хотя бы немного отрешиться. Ждан с Янем тут же договорились со стражей. Молодые половцы обрадовались возможности потешиться и быстрой ездой, и соколиной охотой.

Выехали в сопровождении пятнадцати стражей, которые, помня строгий наказ Кончака, внимательно следили за пленниками, но им не надоедали, держались в отдалении от князя и его спутников. Ждан — он стал теперь не только конюшим, но и сокольничим — держал на рукавице левой руки двух соколов, на их головах были натянуты кожаные колпачки-карнали, закрывавшие птицам глаза; Янь же вёз в саквах для полдника несколько кусков вяленого мяса. Он припас и бурдюк холодной ключевой воды, так как Игорь, пока его родичи и воины находились в полоне, наотрез отказался пить кумыс, бузу и, тем более, ромейское вино.

Игорь и Рагуил ехали впереди.

— Княже, — вполголоса сказал тысяцкий, — мой повеса, как ты знаешь, увивается за Настей. Молодица красивая, приглядная, ничего не скажешь, но чует моё сердце, что может он поплатиться головой! Ей-богу, поплатится! Стоит только вернуться хану Туглию и узнать про их шуры-муры…

— Я уже говорил с ним об этом, Рагуил. Но твой баламут не только отца не слушается, но и князя. Не бить же его! Да и не маленький уже — сам должен понимать на что идёт! — ответил Игорь.

Рагуил тяжело вздохнул и, оглядываясь, ещё понизил голос:

— Но я сейчас не о том, княже… Яню хоть кол на голове теши, а он как был ухарем, волокитой, так и останется им, несмотря ни на что! Махнул бы я на всё это рукой, но сердце-то болит: не сносить ему головы, если не обережётся… Однако ему, как сам знаешь, когда надо — ни находчивости, ни смелости, да и ума тоже не занимать стать. Смекалист, ох до чего смекалист и ловок! Ты видишь, как быстро он нашёл общий язык с нашими сторожами — стал для них совсем как свой. Сразу втёрся в доверие, больше времени проводит с ними, чем с нами. Они никогда теперь его не останавливают, когда он идёт в кочевье. Он даже по ночам свободно шатается невесть где… А этой ночью вернулся и шепчет мне: «Батько, есть возможность для князя Игоря бежать!» — «Хлопец, ты часом не пьяный? За нами следят двадцать пар глаз, коней нам дают только для охоты и прогулок, затем сразу отбирают… Какая тут возможность?» — ответил я. Он придвинулся ещё ближе и шепчет на ухо: «Настя меня познакомила с крещёным половцем, его мать Рута — русинка; так вот этот Овлур, или и по- нашему Лавр, может достать коней и оружие и проводить его до самого дома. Он согласился ехать с ним на Русь…» Что ты на это скажешь, княже?

Игорь задумался.

— А не западня ли это?

Рагуил пожал плечами.

— Не похоже. Для чего такое Насте? Янь клянётся, что верит ей. Да она же сестра Ждана — хочет помочь брату и всем нам. С северщины она. И чего греха таить — разумна и хитра. Говорит: пока Кончак с ханами в походе, самое время бежать! А не тогда, как вернутся домой тысячи половецких воинов и заполонят всю степь…

Игорь покачал головой.

— Она, пожалуй, правильно рассуждает… Но бежать я не соглашусь!

— Почему, княже? — не удержался и воскликнул тысяцкий, но тут же понизил голос. — Так ведь ты уже здоров. Раньше, понятно, и речи не могло об этом идти — куда с пораненной рукой?! А теперь — самое время. Почему не бежать?… Если посчастливится, не понадобится собирать людям северщины такой непомерно большой выкуп. Это раз… Потом, прибыв домой, расстараешься добыть столько серебра и злата, чтобы хватило выкупить всех нас — князей, воевод, бояр. Это — два… А кто кроме тебя крепко подумает о дружине и черных людях, что изнемогают в неволе? Тебе это лучше, чем кому другому удастся сделать! Попросишь у князей, у кого много половцев пленённых, чтобы выкупили, обменяли. Это — три… Но важнее всего то, что ты сможешь найти силы, войско — князья не откажут тебе в этом, чтобы защитить нашу Северщину, которая осталась совсем незащищённой от степняков… Вот что даст твоё бегство!.. Что же касается нас, то мы можем и не бежать. Только бы ты смог!

Игорь долго молчал, ехал, понурив голову. А потом, вздохнув, ответил:

— Всё это разумно, Рагуил, и я благодарен тебе, что ты заботишься и обо мне, и обо всем княжестве… Но только не могу я бежать!

— Почему же?

— Как я могу покинуть в неволе брата, сына, племянника, а сам сбегу? Как покину дружину всю, которую из-за своей гордыни и недальновидности завёл сюда? Что скажут мне люди, если один вернусь в землю свою, а братию, боярство и дружину оставлю здесь на расправу? Как смогу смотреть в глаза отцам и матерям, жёнам и детям? Нет, не уговаривай меня! Если терпеть муки неволи, то всем вместе! И мне прежде всего!

— Ну, по правде говоря, не такие уж муки мы испытываем.

— Видишь ли, пока половцы надеются взять с нас такой богатый выкуп, они будут обращаться с нами сносно. А после моего бегства всё сразу изменится. На князей наденут путы железные, вас забьют в колодки, а то и в ямы бросят, простых же людей истязать начнут…

— Княже, мы согласны всё вытерпеть! — воскликнул Рагуил. — Ибо верим, что когда ты окажешься на воле, то сумеешь заступиться за нас и вырвать из половецкого полона! Соглашайся, княже, другого пути для всех нас не может быть!..

— Нет, Рагуил, не соглашусь! И давай оставим этот разговор! — не повышая голоса, но твёрдо, даже строго сказал Игорь.

Рагуил замолчал и с досадой махнул рукой. Ну что тут поделаешь? Изболелась, выгорела Игорева душа! Совесть замучила его! Казнится князь, казнится изо дня в день, и по ночам не получит покоя, пока последний его воин не будет вызволен из неволи половецкой! Но что за помощь им всем — его муки и раскаяние?

Они долго ехали молча, углублённые в свои нелёгкие мысли. Даже забыли, куда и зачем едут. И только громкий голос Яня вывел их из задумчивости.

— Смотрите, смотрите! Лебеди!

Они взглянули в ту сторону, куда указывал Янь. Там, вдалеке, над голубым степным озером степенно поднялась пара ясно-белых долгошеих птиц и начала набирать высоту.

Игорь встрепенулся. В нём сразу проснулся охотник.

— Ждан! Соколов!

Подскакав к князю, молодой сокольник передал ему ловчую птицу. Князь снял с её головы колпачок, дал некоторое время привыкнуть её глазам к яркому свету и подкинул высоко вверх. Потом также выпустил второго сокола и сразу помчался вдогонку, чтобы не потерять их из вида.

Все устремились за ним.

Сокол никогда не берет свою добычу на земле и почти никогда не хватает её, подобно ястребу, когтями. Ловы его артистично красивы, точны, изящны. Это действительно захватывающее зрелище. Особенно оно впечатляет в ясный день, когда на фоне голубого неба сокол сначала гонит свою жертву ввысь и лишь там настигает её. Не удивительно, что соколиная охота издавна стала любимым развлечением воевод, бояр, князей, позже — царей. Она обставлялась пышно, богато, превращаясь со временем в настоящий праздник ловецкого искусства.

Заметив жертву, сокол не бросается за нею стремглав, а как бы подплывает под неё снизу, пугает и гонит кверху, как можно выше и выше. Потом делает крутой разворот, заходит сзади и взлетает ещё выше над нею. Вот теперь несчастная птица полностью в его власти!

Деваться ей некуда! С высоты, внезапно, как стрела, выпущенная из лука, падает сокол на неё и оттопыренным когтём наносит ей смертельный удар под левое крыло.

Жертва камнем падает вниз, на землю.

Сокол тут же мчится за нею, одним взмахом когтя перерезает ей горло и, торжествуя, пьёт ещё живую, горячую кровь…

Игорь остановился на пригорке и, приложив ладонь козырьком над глазами, стал следить за каждым движением ловчих птиц.

Вот они догоняют лебедей, загоняют высоко в небо, а потом бросаются на них с высоты — и те с жалобным криком, смертельно раненные, камнем падают вниз, в сизую ковыльную степь.

Тут все увидели, как содрогнулись плечи князя, смежились веки и голова упала на грудь. И близкие услышали скорбные, наполненные слезами и горечью слова:

— И ты, сокол, далеко залетел, птиц побиваючи, — до самого моря! Но не взлететь тебе снова в небо, не взлететь! Ибо навсегда подрезаны у тебя крылья! Подрезаны саблями поганых!..

Он не захотел видеть лебедей, не стал брать их с собой. Молча повернул коня и, ни на кого не глядя, поскакал назад.

Хан Кза лютовал на землях вдоль Сейма. Десятки сел сжёг дотла, сотни северян погнал в неволю, ещё больше, в основном детей и стариков, лишил жизни. Он взял приступом деревянный острог, что защищал Путивль, и спалил его. Защитников же острога, тех кто остался в живых, связал верёвками и, привязав к конским хвостам, стащил вниз по круче к реке и потопил. Трупы плыли по течению на виду у князя Владимира и всех путивльчан для устрашения их.

Потом Кза осадил Путивль.

Он знал, что в небольшом городе всего полтораста княжеских дружинников-гридней, которые хорошо владеют оружием, а остальные — беглецы из пригорода и ближайших сел. Разве это воины? Знал он также и то, что вокруг на много-много вёрст — до самого Чернигова и Киева — нет ни одной княжеской дружины, так как всё войско Игоря, ушедшее в половецкую степь, там и осталось… Ни Ярослав Черниговский, ни Владимир Переяславский, ни Святослав Киевский не придут Северской земле на подмогу, так как сами связаны силами Кончака. Поэтому чувствовал себя Кза здесь полным хозяином, как у себя в юрте. Свои силы, чтобы охватить как можно большую территорию, разделил на три неравные части: с большей остался сам с сыном Романом под Путивлем, надеясь без особых проволочек овладеть им, со второй частью послал Костука на речку Клевень, покорять ту округу, а третью поручил младшему сыну Чугаю, чтобы разорял берега верхнего Сейма.

Однако ни в первый, ни на второй, ни даже на третий день взять Путивль хану Кзе не удалось. Небольшая, почти круглая по контуру крепость вздыбилась против него высокими валами, дубовыми заборолами, а главное, мужественными защитниками. Утопив воинов из острога в Сейме, хан надеялся запугать путивльчан, а получилось наоборот: ещё больше ожесточил их, наполнил сердца непоколебимым решением — бороться до конца, стоять насмерть!

— Видите сами, братья, что с нами будет, если сдадимся! — обратился тогда ко всем защитникам крепости Владимир, показывая на плывущие по реке трупы. — Так поклянёмся ныне: Путивля не сдадим! Будем биться до последнего! Кза войдёт в город только тогда, когда ни одного из нас не останется в живых! Только тогда!

— Клянёмся! Клянёмся! — гремело на валах. — Путивля не сдадим! Лучше сожжём себя живьём, чем поддадимся ворогу!

Кза бесновался, но ничего поделать не мог. Подойти к Путивлю возможно было только со стороны поля, с севера, так как с других трёх сторон его оберегали высокие крутые откосы, по которым нечего и думать добраться к подножию вала. Но со стороны поля что бы ни придумывал Кза, прорваться в крепость ему тоже не удавалось.

Владимир поставил на этот участок вала лучших воинов — стрельцов-лучников, метателей копий, мечников, и они не позволяли половцам не только взобраться на заборола, но даже приблизиться к валу.

За время осады Кза совсем исхудал, почернел. Черные оспины делали его лицо похожим на старое потемневшее решето. В глазах — бешенство. Ещё бы! Собирался пройти всю Северскую землю, а застрял под Путивлем. Какой позор! Кончак узнает — засмеёт! Проклятье!

Он уже знал, что в Путивле находится семья князя Игоря — княгиня Ярославна с детьми, и поклялся захватить город во что бы то ни стало, чтобы их полонить. Вот это была бы добыча! Не только сам Игорь, а вся семья! За неё Игорь раскошелился бы — отдал бы все, что имеет! Пойдёт голым по Руси с протянутой рукой, как нищий, только бы вызволить жену с малыми детьми! Вот бы была утеха, настоящее отмщение за давнюю победу старшего брата Игоря — Олега над его ордою, когда ханские жены и ханские дети попали в княжеский полон!

Он вскочил с походного ложа и выскочил из шатра. Закричал охране:

— Всех беев ко мне!

Собрались беи.

Кза указал камчой в сторону валов Путивля:

— Там, за ними, княгиня Ярославна, жена Игоря с детьми! Как её взять? Кто скажет?

Беи подняли головы, начали чесать затылки.

— Чего молчите? — рассвирепел Кза. — Думайте! Говорите!

— Лучше нам Игореву волость пограбить, чем сложить свои головы здесь, — отважился нарушить молчание один, явно с согласия остальных. — Оставим Путивль. Спалим села дотла, всё там заберём!

Кза вскипел:

— Дурной совет даёшь! Села мы и так спалим! Теперь я вижу, что вы не воины, а паршивые бараны! Завтра утром все на приступ! Заготовьте длинные штурмовые лестницы, боевые топоры, щиты! Покормите пораньше людей, чтобы веселее были, и на приступ! Мы должны взять этот город!

— Как? — вырвалось у кого-то.

Кза повернул лицо к Путивлю, вновь поднял камчу.

— Мы обдурим Владимира Галицкого! Вот видите — перед вами ворота. Их так просто не взять — они хорошо укреплены. И всё же мы начнём приступ, пробиваясь к ним… Но это будет вовсе не главным нашим ударом. Владимир подумает, что именно здесь мы хотим прорваться, и стянет сюда все лучшие силы. А мы с ночи пошлём первейших своих батыров скрыться у выхода из глубокого оврага, что отделяет город от горы Перуна! — Он указал камчой вправо. — Там, недалеко от вала, дождёмся в укрытии нужного момента и бросимся на приступ! У Владимира там мало людей будет — мы быстро их сомнём и ворвёмся в город! Вы поняли?

— Ойе, ойе, — закивали головами беи.

— Тогда идите — готовьте все, как я сказал!

Путивль был весь в движении, как муравейник. На майдане горели костры — женщины в больших казанах варили кулеш, кормили воинов, детей и стариков, а потом в опустевшие казаны наливали воду — готовили кипяток, чтобы с валов лить на головы врагам, когда пойдут на приступ. Повсюду слышался незатихающий гомон: кричали дети, перекликались сторожа на валах, ревела в наспех сбитых оградах голодная скотина, переговаривались гридни, горожане, смерды из ближайших сел, ремесленники из пригородов, стонали раненые.

Владимир Ярославич стоял на звоннице, и этот гомон, этот тревожный гул, доносящийся из окружённого валами городка, как из ямы, холодил ему сердце. Что станет с этими людьми, с сестрой Ярославной, с её детьми, если город не выстоит?

Смерть от сабель половецких? Гибель в огне? Или ненавистный полон?

Страха не чувствовал, только давило бремя ответственности за всех, кто собрался здесь и ему доверился. Половецкий табор разместился в посаде. Там тоже горели костры, чернели над ними казаны, бродили воины. И ничто не предвещало нападения. Однако и никаких признаков снятия осады не было.

Неужели Кза надумал уморить осаждённых голодом?

Снизу по крутым ступеням кто-то поднимался. Слышны неторопливые шаги. Владимир глянул в тёмный проем — Ярославна.

— Уф-ф! Как высоко! Трудно сюда взбираться, — сказала она, подходя к брату.

— Так зачем поднималась? Сидела бы лучше с детьми.

— Не сидится. Хочу знать, что затевает проклятый Кза!

— Ничего не затевает. Или делает вид, что не затевает. Это меня больше всего и беспокоит — не подготовил ли какой хитрости?

— Как ты думаешь, Владимир, удержится ли Путивль? — Ярославна снизу вверх посмотрела в глаза брату. — Или все усилия напрасны?

Владимир обнял сестру за плечи, подвёл к заборолу. Он указал рукой на плотный и крепкий частокол по валу, на высокие башни, на которых дежурили лучники, уверенно сказал:

— Не бойся! Путивль Кза приступом не возьмёт! Разве что голодом нас заморит, но для этого ему придётся держать осаду не менее двух месяцев.

— У нас припасов всего на месяц.

— Подтянем животы — и два месяца продержимся.

Ярославна вздохнула.

— Тяжело нам будет и главное — неоткуда помощи ждать. Киев далеко, а Ярослав Черниговский такой трусливый, что вряд ли пришлёт сюда свой полк.

— Будем надеяться на свои силы. Пока я жив, ни тебя, сестрица, ни детей твоих никому в обиду не дам. А если погибну…

Он внезапно оборвал разговор и перегнулся через забороло, вглядываясь в густую листву ветвистого дуба, высоко поднявшегося над зарослями Перунового оврага.

— Что там такое? — почувствовав тревогу брата, всполошилась Ярославна.

— Див половецкий, — прошептал Владимир. — Следит с вершины дуба за Путивлем. Эге-ге! Да он там не один, внизу тоже колыхнулись ветки. Точно! И там кто-то скрывается! С чего бы это? С какой целью Кза послал их туда?…

Его рассуждения вдруг прервал приглушенный крик Ярославны.

— Владимир, смотри! Да не сюда, в другую сторону! Половцы на приступ пошли!

Вдоль яра, но с другой стороны ворот, с востока, к городу торопились сотни степняков с длинными лестницами и оголёнными саблями. У Владимира сжалось сердце: Кза решился ещё на один, четвёртый, приступ.

— Бей в набат! — приказал он звонарю и взял Ярославну за руку. — Иди к детям! А мне нужно на забороло! Сейчас там будет жарко!

Они начали быстро спускаться вниз, сопровождаемые набатным звоном колокола. При выходе из звонницы расстались: Ярославна поспешила в терем, а Владимир побежал к ступеням, что вели на вал. Туда же торопились все, кто мог держать оружие.

На валу его встретил воевода Волк — в кольчуге и шлеме, с мечом в руке.

— Князь, приступ, судя по всему, будет тяжёлый! Половцы уже несут двадцать штурмовых лестниц и столько же перекидных мостков через ров. Нужно сразу собрать сюда всех людей, чтобы потом не было поздно!

На слова воеводы князь не сразу ответил. Ему на ум пришло то, что заметил перед тем, как спуститься с башни звонницы: разлапистый дуб на склоне Перунова яра и половецкого дива на нём. Нет, не зря он там сидит. Что высматривает? Зачем следит? Не за той ли частью вала, что с другой стороны моста у ворот? А отчего качнулись ветки внизу? Кто ещё там затаился? Ещё один див-дозорный? Но почему он сидит так низко? Что оттуда увидишь? Похоже — там засадный полк половцев. Может, Кза именно это и надумал. И теперь ждёт подходящего момента.

Воевода заметил колебания Владимира.

— Так что повелишь, княже?! — напомнил о себе.

— Я слышу, слышу тебя, воевода, но думаю вот о чем, — Владимир потёр пальцами лоб. — Кза приготовил нам западню: главный удар нанесёт он не тут, а от Перунова яра!

Воевода всполошился.

— Ты знаешь это наверняка? Что-то заметил?

— Там див сидит на дубе, а внизу, показалось мне, притаился засадный полк — ветки кустов и деревьев качаются.

— Что же делать?

— Думаю, мне с дружиной надо быть там, а ты отбивайся тут! А потом станет виднее, как нам лучше действовать. Иди! Половцы уже совсем близко! И… стоять всем насмерть!

Они быстро разошлись в разные стороны. Воевода Волк направился к воинам у заборола и мрачно наблюдал, как приближаются нападающие, как готовят стрелы и луки. Князь Владимир Ярославич спустился вниз, где готовились к бою два стяга князя Игоря, оставленные им для защиты Путивля. Это были молодые боевые гридни, затянутые в кольчуги, с шеломами на головах. У каждого лук, колчан, полный стрел, меч на боку и увесистая сподручная булава, усеянная железными шипами.

Колокол на колокольне не утихал — сзывал всех, кто ещё задержался, на вал.

Гридни ожидали князя. Стояли плотно — между княжеским теремом и крепостными воротами. Впереди два сотника, позади них два гридня держали цветные хоругви — золотые кресты на голубом поле.

— Братья! — обратился к ним Владимир. — Вот и настало наше время! Судя по всему, Кза начал свой новый отчаянный приступ… Слышите, какой гвалт за валом подняли, — это его степняки пошли на штурм… Но мне сдаётся, что хан хочет взять нас обманом: в самое ответственное время битвы бросит на приступ свои главные силы в другом месте. Вот против них мы как раз и встанем! Идите за мною! Но из-за заборола никому не выглядывать — пусть хан думает, что нас там нет. Мы появимся только тогда, когда нападающие подойдут к валу на полет стрелы.

Он вывел оба стяга на вал, скрытно расставил всех в узких проходах между внутренними и внешними заборолами так, чтобы их не было видно с поля. Сам же поднялся на надвратную башню, откуда открывался ему вид на левое и правое крыло обороны.

На правом крыле уже бушевала битва. Половцы перекинули через ров лёгкие, наскоро связанные из жердей мостки, поставили на них лестницы, тоже скреплённые волосяными арканами, и, несмотря на потери от стрел, лезли наверх.

Гром, стук, лязг, отчаянные крики поднялись над Путивлем. Половцы карабкались вверх быстро и отчаянно, прикрываясь щитами. Другие, а их было несколько сотен, засыпали снизу вал своими лёгкими стрелами, мешая защитникам города вести прицельную стрельбу по нападавшим. Воевода Волк бросался от одного края к другому. Среди общего шума и крика звучал его сильный голос:

— Братья, держимся! За нами — наши дети и жены! Бейте супостатов булавами по головам! Поражайте сулицами! Поливайте их кипятком! Пронзайте копьями и стрелами!.. Держимся!!! С нами Бог и Матерь Божья!

На вал принесли икону Божьей Матери. Защитники города, когда её проносили мимо них, крестились и вновь брались за оружие.

Владимир с тревогой наблюдал за боем. Выдержат ли этот бешеный натиск пожилые горожане и необстрелянные смерды, что прибежали сюда с семьями из окрестных сел? Половцы лавиной лезли по прочным еловым лестницам вверх — друг за другом, друг за другом, как саранча. Падали десятками вниз, сражённые стрелами, оглушённые булавами, пронзённые метательными стрелами-сулицами. Но их место сразу же занимали другие, продолжая лезть и лезть наверх.

Прямо перед собой, на полет стрелы от ворот, он заметил группу всадников. Впереди на карем коне сидел худой старик в лёгком соболином головном уборе с малиновым верхом. Рукоять сабли сверкала на солнце яркими самоцветами. Кза?

Да, это был он, сам Кза, Коза Бурнович, или Гзак, как звали его по-половецки, неутомимый разбойник, вновь и вновь наносящий удары по Северщине, где, к слову сказать, не раз и ему перепадало от северских князей, в том числе от покойного Олега, брата Игоря.

Что же он теперь задумал?

Владимир прекрасно понимал, как хочется хану взять в полон княгиню Ярославну с детьми. Игорь с сыном, братом и племянником уже в полоне, а здесь его жена с детьми. Такого ещё никогда не случалось на протяжении беспрерывной вековой войны кочевников-половцев против оседлых славянских племён. Но не так-то легко хану взять хорошо укреплённый Путивль. Какую же хитрость он задумал?…

Вот Кза пристально посмотрел, как его воины, подобно рою пчёл, покрыли часть высокого вала. Поднимались и падали, поднимались — и снова падали. И никак не могли взобраться на деревянное забороло, чтобы врукопашную схватиться с защитниками, которые ни на шаг назад не отступали… Потом хан повернул голову вправо, так же внимательно осмотрел кудрявые заросли рощи, верхушки которых поднимались над краями оврага. И вдруг рывком снял с головы свой убор с малиновым верхом и махнул им, словно хотел кому- то подать знак.

Владимир тоже напряжённо всматривался туда же, тоже ждал. Неужели ему так и не удалось разгадать задумку хана? Неужели сейчас из засады не появится половецкое войско и не кинется на вроде бы не защищённую часть вала, на которой сейчас не видно ни одного воина?

И вдруг зелёная стена рощи всколыхнулась, словно разверзлась, из неё вырвались сотни половцев и, сгибаясь под тяжестью мостков и лестниц, побежали к валу.

У Владимира словно гора с плеч свалилась. Он разгадал замысел врага! Предвидел эту хитрость!.. Кза-то думал, что пока путивльцы перебросят сюда воинов, его батыры смогут захватить всю стену. Но ни он, ни бегущие воины и представить не могли, что их тут встретит хорошо вооружённая и опытная Игорева дружина. И не важно, что половцев около тысячи, а гридней всего двести человек — укреплённый вал удесятерит их силы!

Владимир опрометью бросился к ним.

— Братья! Дружина! На забороло! На забороло! Наш час пробил!

Пока дружинники поднимались с мест и становились к бойницам, он быстро надел шлем, застегнул пряжку подбородного ремешка, опустил забрало, выхватил меч из ножен.

Выглянул в поле. Половцы приближались. Передние уже готовились укладывать через ров неуклюжие, но крепкие помосты, а задние на ходу поднимали шестами с крючьями на концах длинные лестницы, чтобы кинуть их на вал.

— Стреляйте! Цельтесь точнее! — крикнул Владимир.

Гридни натянули тетиву луков и две сотни стрел, как молнии метнулись вниз, мгновенно вырвав из вражьих рядов несколько десятков нападавших. Отчаянные крики и ругань понеслись снизу.

Половцы засуетились, закрылись щитами, перекинули через ров мостки и на них поставили лестницы. Но и защитники не зевали — теперь их стрелы летели непрерывно и хотя половцы прикрывались щитами, немало их корчилось на земле от ран или лежало недвижно.

Владимир взглядом отыскал Кзу. От уже не стоял на месте, а со всей свитой быстро мчался сюда. Ещё бы! Именно здесь, по его расчёту, должна была решиться судьба Путивля.

К этому времени лестницы снова были приставлены и по ним, как муравьи, полезли вверх ловкие молодые степняки, тщательно прикрываясь щитами.

Владимир с обнажённым мечом встал в ряды дружинников.

— Братья, я с вами! Ни шагу назад! Стреляйте из луков, рубите топорами лестницы, бейте нехристей булавами, поражайте мечами! Не сдадим Путивля! — Потом кинулся к внутреннему заборолу, крикнул вниз: — Несите кипяток! Смолу! Да живее!

Бой стал более яростным. Прийдя в себя после первых потерь, половцы ещё упорнее лезли вверх, а те, что оставались внизу, засыпали защитников сотнями стрел.

Дружинники отвечали тем же, а когда нападающие поднялись вровень с заборолом, пустили в ход булавы, копья и мечи. Теперь половецкие лучники перестали стрелять, чтобы не попасть в своих, и по всему участку вала, прилегающему к Перунову Яру, разгорелся лютый рукопашный бой.

Половцы не привыкли брать приступом укреплённые городища и, почувствовав сильное сопротивление, начали быстро пятиться, но снизу послышался визгливый крик самого хана Кзы:

— Куда, паршивые свиньи? Вперёд! Кто отступит, тому не сносить головы!

И снова полезли его воины по лестницам, и снова схватились с гриднями врукопашную.

Наконец принесли ведра с кипятком и котлы с растопленной смолой.

— Куда, княже?

— Сюда! Лейте на головы окаянных! — и сам схватил ведро с кипятком.

Выплеснул сквозь бойницу прямо в разинутый рот половца, сцепившегося было с молодым гриднем и теснившего его назад. Обваренный выпустил из рук саблю, схватился за обожжённое лицо и с диким воплем упал навзничь, сбивая с лестницы тех, кто лез за ним.

— Давайте ещё ведра и котлы! Окропите их смолой! Сулицами, сулицами бейте их! Так их! Так! Не давайте вылезти на забороло!

Гридни хватали ведра с кипятком и котлы со смолой — лили на лестницы, и с них, отчаянно крича, падали вниз ошпаренные половцы.

Лестницы оголились. Теперь никто, как ни бесился Кза, не решался на них становиться.

Владимир похвалил гридней:

— Спасибо, братья! Спасибо молодцы! А как там дела у воеводы Волка?

Двое метнулись на надвратную башню.

— И там отбили, княже! Половцы отступают! — прокричали оттуда.

— Вот и ладно! Но зорко следите — ворог ещё не разбит, а только пока отброшен.

— Да нет — отступает повсюду! Не похоже, чтобы снова пошёл на приступ!

Владимир снял шлем, вытер потное лицо. Сердце его громко стучало в груди и медленно начало наполняться радостью.

Неудача взбесила Кзу. Он долго лютовал, топал ногами, брызжа слюной извергал потоки ругательств, а потом, обессилев, умолк. Медленно вошёл в шатёр, прилёг на кошму отдохнуть. Но это ему не удалось: в лагерь с воплями и криками неожиданно ворвался взбудораженный, встревоженный конный отряд. Кза выскочил в тревоге наружу.

— Что там?

— Беда хан! Беда! — подскакал к нему один из воинов. — Нас разбили, а хан Костук ранен!..

— Как это — разбили? Кто ранил хана?

— Урусы напали на нас… Внезапно… До Клевани мы не дошли…

Кза ничего не мог взять в толк.

— Какие ещё урусы? Откуда они взялись?

Он кинулся к походным носилкам, привязанным к иноходцам, идущим друг за другом. На них в мягких подушках лежал хан Костук с серым лицом и, не открывая глаз, тихо стонал. Многоопытный в этом Кза сразу заметил, что его зятю осталось недолго жить. Глаза ввалились, губы запеклись.

Кза содрогнулся. Он схватился за голову, наклонился над умирающим.

— Хан, кто тебя так? Почему это случилось? Ведь в Северской земле не осталось ни одного воина!.. О, я несчастный! Что скажу твоей жене, а моей дочери? Что скажу малым твоим сиротам — моим внукам? О, горе мне!.. Кто же это тебя так? Скажи — и я без жалости заставлю распять на уруских крестах его со всем родом до пятого колена!

Костук медленно приподнял веки.

— Хан, на меня напал князь Владимир, сын Святослава Киевского… С целым полком… внезапно… Я тоже, как и ты, думал: раз Игоря нет, то и войска уруского нет… А это вовсе не так… Владимир многих убил, похватал… Я отчаянно оборонялся, но стрела попала мне в живот… И я умираю…

— Где же Владимир?

— Он вслед за нами идёт… Беги скорее!

— С чего бы это я бежал? Я его встречу и отомщу за тебя!

Костук едва повернул голову.

— Мы… взяли в плен одного уруса… Отрезали ему уши… и он тогда сказал, что сюда шёл и другой их полк… Князя Олега Святославича… Он молодой, неопытный князь… Но с ним идёт старый воевода Тудор… Хитрый лис!.. Ты его знаешь… Как бы ты не попал в западню, хан!

Кза на мгновение заколебался.

— Ты это знаешь наверняка?

— Умирающий урус сбрехать не мог…

— Куда же подался Олег?

— По той стороне… вверх по Сейму, — прошептал Костук и, теряя сознание, закрыл глаза.

Кза изменился в лице.

— Вверх по Сейму!.. Но там мой сын!.. Чугай… Он попадёт к урусам в западню! Надо спасать его! О, вай-пай!

И он тут же приказал снимать осаду.

Прошло совсем немного времени, и орду из-под Путивля как ветром сдуло. Всё вытаптывая, уничтожая по пути села и убивая пленных, не успевавших за конными воинами, она покатилась вверх вдоль Сейма на соединение с молодым Чугаем.

Не выдержав быстрой езды, на первом же привале умер хан Костук, Кза приказал завернуть его в войлок, привязать к седлу и везти с собою.

Любава потеряла счёт дням и ночам. Вокруг неё дремучий зелёный лес, а она шла, сама не зная куда — только бы подальше от душегубов-кочевников. Продиралась через чащи, ведя Жданка за руку или неся его на плечах.

В лесу было страшно… Он такой огромный, высокий и жуткий, его корявые столетние дубы смотрят черными дуплами, наводя ужас. Того и гляди из-под замшелого пня выползет гадюка или выпрыгнет отвратительная жаба. Повсюду пугающие шорохи: поди знай, что за зверь притаился за соседним кустом или что за хищная птица смотрит на тебя из-за густой шелестящей листвы… А они со Жданком такие несчастные, беззащитные — босые, оборванные. На ней одна сорочка да юбка, на нём — короткая рубашонка да штанишки. Небольшая это защита. А вокруг столько опасностей! То продираются напролом, ломая кусты, могучие косматые зубры, то, похрюкивая, промчится выводок вепрей во главе с кабаном-секачом, то свернётся на солнышке, как раз на тропинке, холодный уж. Ночами, когда они укладывались спать под елью или пихтой, было совсем худо: их будили диким хохотом и шипением совы и сычи.

Страшно в лесу, но в поле ещё страшнее — там можно на половцев наткнуться.

Страдали от холода. Совсем отощали от голода. Чем тут поживишься? Ни орехов ещё, ни смородины или малины, ни желудей. Попадаются кое-где сыроежки. Но разве ими будешь сыт? В птичьих гнёздах искали яйца, а находили неоперившихся птенцов, которые навстречу им вытягивали тоненькие шейки и широко разинутые жёлтые клювики… Пробовали грызть мелкие яблочки-кислицы и груши, часто встречавшиеся на пути, но сразу же выплёвывали. Такими кислыми и терпкими они были, что судорогой сводило скулы.

Спасались земляникой, которая в это раннее жаркое лето густо краснела на полянах, но для голодного желудка этого было слишком мало.

Обессиленные, измученные, с изодранными в кровь руками и ногами, едва живые, так и брели они по лесу, пока как-то среди дня не вышли на опушку. Жданко едва шёл. Любава тоже чувствовала, что вот-вот упадёт — ноги подгибались, кружилась голова.

Они присели на холмике под сосной, откуда виднелась поляна, от которой начинался пологий спуск к какой-то речке с болотистыми берегами, и не заметили, как уснули, пригретые солнышком.

Их разбудил топот, грохот, бряцанье оружия и людской крик.

Вскочили на ноги. Вниз по поляне стремглав мчались всадники. Их было много. И гнали они коней так, будто догоняли кого-то или уходили от погони.

Жданко прижался к Любаве, задрожал всем худеньким тельцем.

— Половцы!

Любава от страха тоже обомлела. Но получше присмотрелась и в изнеможении прислонилась плечом к сосне, облегчённо вздохнула и залилась слезами.

— Так у них же червлёные щиты! Русичи! Наши!

Она прижала Жданка к груди, поцеловала в исхудалые испачканные щёчки, в испуганные глаза и не переставала повторять:

— Это же наши, Жданко! Наши!

Ей хотелось бежать к ним, но не могла. Ноги дрожали, отяжелев, словно приросли к земле. Хотела крикнуть, чтобы остановились, забрали с собой, но и крикнуть на смогла: язык отнялся, стал чужим, а во всем теле разлилось какое-то радостное бессилье.

— Наши…

Но почему они так быстро мчатся, так торопятся? Почему передние у самого болота быстро развернулись лицом к полю, откуда только что прискакали, и выстроились в плотные лавы? Почему задние вдруг проскочили мимо них, повернули вправо и исчезли за лесом, по ту сторону поляны?…

Всё это непонятно и страшно. Неясная тревога закралась в сердце, а глухой гул, донёсшийся до её слуха, заставил оглянуться назад. О, небо! Оттуда, как громадная, неоглядная грозовая туча, надвигалась половецкая орда. Уже стали видны островерхие шапки кочевников, развевающиеся жёлтые знамёна с изображениями бычьих и собачьих голов, небо вспарывали острия бунчуков, на которых болтались длинные конские хвосты, а позади них вздымалась вверх серая пыль.

Половцы! Да как их много! Их значительно больше, чем русичей, которых они, видимо, преследовали! Сейчас здесь, на этой широкой поляне вспыхнет бой. Нужно убегать! Оставаться опасно… Но она почему-то стояла, будто чего-то ожидая, никак не могла стронуться с места. Наконец она пришла в себя, оглянулась и прямо перед собой увидела старый, накренившийся дуб с двумя толстыми ветвями. Она взобралась с мальчонкой на него и уселась в развилке сучьев.

Пусть будет, что будет, бежать уже нет сил.

Вскоре мимо них пронеслась, прогрохотала орда. С криками, гиканьем, свистом, с высоко поднятыми саблями половцы с ходу ударили на русичей и сошлись с ними в рукопашном бою. Заржали, вздыбились кони, загремели о червлёные щиты русичей половецкие сабли, засверкали тяжёлые русские мечи, дробя деревянные шлемы степняков. Гул, треск, гвалт, крики понеслись от зелёного берега к самому небу.

Половцев было больше и мчались они по склону вниз, к лугу. Потому и потеснили сразу русичей почти к болоту. И те, отчаянно отбиваясь, прикрываясь щитами, медленно отступали всё дальше и дальше. Уже много русских воинов сложили головы, многие раненые, выпустив из рук меч и щит, сгибались, изо всех сил цепляясь за гриву коня, пытаясь удержаться в седле, чтобы не упасть на землю.

Любава в ужасе прошептала: «Это конец! Их всех порубят!»

Она уже не думала ни о себе, ни о Жданке. Всеми помыслами она была на широком болотистом берегу, где лилась кровь, где из последних сил держалась русская рать. Когда кто-то падал или опускал вниз щит, она вскрикивала и закрывала глаза.

— Боже, Боже! Что делается!..

Сердце её замерло, слезы туманили взор. Она с трепетом предчувствовала неизбежный конец.

Вдруг ручонки Жданка обвили её шею.

— Тётя Любава! Глянь — и там червлёные щиты! Глянь, как много! — зазвенел его голосок.

Любава открыла глаза и сквозь слезы, как сквозь туман, посмотрела в ту сторону, куда показывал мальчонка. Из-за леса, по ту сторону поляны, выскакивали конные лавы русичей, поворачивали вправо и что есть духу мчались вниз, в тыл половцам.

— Наши, Жданчик! Это наши! — воскликнула девушка и в порыве радости крепко обняла мальчика. — Ой, любый мой, дорогой мой, теперь мы спасены! Как же они вовремя, дорогие наши воины! Вот теперь они как ударят по этим изуверам! Бейте их, бейте! Спасайте братьев своих! И нас несчастных спасите!

Позднее, после боя, Любава узнала, что на берегу защищался с частью своего полка молодой князь Олег Святославич. Он оттянул на себя и задержал всю силу хана Чугая Кзыча, дав возможность хитрому и бывалому воеводе Тудору выполнить свой замысел — обойти лесок и ударить на половцев с тылу.

Но это будет позднее, а сейчас девушка вздрогнула от страшного крика над ордой — воплей ужаса, отчаяния! Попав в железные клещи, как между молотом и наковальней, половцы, продолжая отчаянно кричать, завертелись, закружились. Только что чувствуя себя победителями, думая, что загнали урусов в самое болото, они внезапно поняли, что их обхитрили, заманили в западню, и выход из неё уже закрыт. Теперь единственная мысль владела ими — как спастись, как отсюда вырваться?

Издалека это побоище напоминало Любаве пчелиный рой, только что вырвавшийся из дупла: он гудел, кружился, не зная куда лететь. На поляне всё смешалось, перепуталось — русичи и половцы, живые и мёртвые, раненые и те, что кинулись бежать без оглядки. Действительно, там всё сбилось в один клубок, который ревел, гремел, бесновался.

Так продолжалось долго. Теперь оборонялись степняки и, обороняясь, нащупывали в рядах русичей наиболее слабое место, где можно было бы прорваться.

И, наконец, нашли. Плотный их отряд с несусветным визгом, воплями хлынул в неширокую щель, пробитую в лавах своих противников, и покатился по поляне вверх, а там, прогрохотав мимо Любавы и Жданка, помчался в поле.

Погони за ними не было.

После этого бой скоро затих. Отдельные половцы и небольшие разрозненные отряды их складывали оружие и сдавались в плен. Русичи начали сносить своих раненых и убитых, ловили коней, оставшихся без хозяев, подбирали оружие. Постепенно умолкал шум, унимались бурные страсти. И над просторной, залитой кровью и заваленной трупами поляной снова установилась тёплая солнечная тишина.

Тогда Любава слезла с дуба, взяла на руки Жданка и с криком побежала вниз.

— Дорогие наши! Родные!

Хан Кза встретил Чугая в степи. Издали увидел необычно поределое войско, низко приспущенные знамёна и бунчуки, склонённые и понуренные головы джигитов — и понял все. Его сердце враз оборвалось и замерло.

И закричал хан на всё поле:

— Что-о-о? Что-о?

Ему никто не ответил. И та тишина, грозная, суровая тишина, что зависла над войском, подтвердила его страшную догадку.

— Нет! Нет! Не может этого быть! — Он вытянул перед собою руки, будто защищаясь от удара. — Нет! Нет! Не-е-е!

Со страхом и с отчаянием смотрел на покрытых черными попонами белых коней, между которыми виднелись походные носилки, и почувствовал, как проваливается под ногами земля.

А белые кони медленно приближались. Их вели, держа за уздечки, старые прославленные батыры Байток и Суюм, с которыми Кза рос, дружил и не раз ходил в боевые походы. Теперь их головы были склонены, редкие седые усы обвисли.

И всё же до последнего мгновения, вопреки всему, хан на что-то надеялся. На что — на чудо?

Чуда не произошло. Кони приблизились, и в носилках он увидел своего младшего, самого любимого сына Чугая, лежавшего на спине под ярким синим небом. Его открытые мёртвые глаза словно спрашивали: «Что же это, отец? Почему небо такое чёрное, чужое, неприветливое?»

Кза с криком кинулся к носилкам, прижался щекой к сыновьей щеке, гладил дрожащей рукой его черные волосы, заглядывал в тусклые глаза, рыдал над ним, как малый ребёнок.

Все вокруг стояли молча, знали, что утешить старого хана нечем.

А Кза приговаривал:

— Чугайчик, Чугайчик, сердце моё, что же с тобой случилось? О, вай-пай! Ясный сокол степной, почему так рано сложил свои крылья? А я-то надеялся баюкать внуков, а теперь вот тебя баюкаю на смертном одре! Что я скажу твоей старой матери и твоим сёстрам и братьям, всему роду? Чугайчик, Чугайчик! О, вай-пай! Горе мне!

Он бил себя кулаками в грудь, царапал ногтями лицо так, что кровь выступала на нём, воздевал руки к небу, словно умоляя вернуть ему сына, которого так неожиданно утратил. Вновь и вновь наклонялся над мёртвым и тихо, по-стариковски плакал.

— Как это случилось? — спросил наконец. — Почему вы не уберегли мне сына, батыры?

Байток и Суюм ещё ниже опустили головы. Потом Байток тихо, сквозь сжатые губы едва произнёс:

— Мы все были возле него, хан… Ни одно копье и ни одна сабля не могли его достать… Но достала проклятая стрела — попала хану прямо в шею… Что мы могли поделать? Как после такого спасти?

Байток приподнял шёлковый платок, которым был накрыт покойный, и Кза увидел на шее, под нижней челюстью, где она круто поднимается вверх, небольшую рану. Как раз там, где расположена жила жизни и смерти. Стрела попала прямо в неё, и смерть наступила мгновенно, неотвратимо… Вместе с кровью, что струйкой брызнула из-под острия стрелы, вылетела из юношеского тела и его молодая душа…

Кза долго и бездумно смотрел на эту небольшую круглую ранку, будто ожидая чуда, что ранка затянется живой плотью. Но и на этот раз, как и с Костуком, чуда не произошло: сын не отозвался ни единым словом, ни единым жестом на горячие заклинания отца.

— Хан, что будем делать? Здесь похороним или повезём домой? — нарушил молчание Суют.

Кза поднял голову, тихо ответил:

— Домой… Конечно, домой… Я хочу похоронить его на нашей земле, по обычаям наших предков. Мы насыплем над ним высокий курган и поставим обатас — каменную матерь-прародительницу, чтобы вечно плакала она над своим сыном… Там же похороним и хана Костука…

— Далеко, однако… А дни такие жаркие! Довезём ли?

— Найдите меду!.. В лесу… у пчёл, или у воинов заберите — они всякого добра немало в кладовых урусов забрали, так наверное у них и мёд найдётся!.. В меду довезём…

И мёд нашли.

Обоих покойников раздели догола, распороли животы, вынули внутренности, на их место натолкали полыни, чабреца и зверобоя. Затем залили растопленным на солнце мёдом. Потом, густо смазав и снаружи, завернули в плотные попоны.

За всё это время Кза не проронил ни слова — только ещё больше почернело его лицо. А когда набальзамированные таким способом тела ханов положили на седла и привязали верёвками под животами коней, вдруг поднял вверх руки и завыл, как волк, на всю степь, да так, что всем стало жутко.

— У-у-у-у!.. У-у-у-уа-а!.. Сыны мои, сыны мои, теперь айда домой!.. И клянусь небом, клянусь степью нашей Половецкой, я устрою вам такие похороны, каких не знал и не видал Дешт-и-Кипчак! И полетят с плеч головы урусов, и прежде всего — головы князя Игоря и его братии! И вымощу я вам из тех голов кровавое надгробие, чтобы вы вечно чувствовали, что ваша смерть отомщена!.. У-у-у-у! У-у-у-у!

Потом он вскочил в седло и пришпорил коня.

Высокие берега Днепра от Триполья до Киева в грозные, напряжённые дни конца мая и начала июня 1185 года были полны военным людом. Дружины Святослава и Рюрика, а также черные клобуки заняли все переправы и были готовы с оружием в руках встретить Кончака на дальних подступах к Киеву.

Ярослав Черниговский не присоединился к князьям, но не мог уже пренебречь огромной опасностью, нависшей над Русью. Он со своими дружинами и ковуями стал по Десне и Остру — на тот случай, если половцы двинутся на Чернигов.

Таким образом ни Киев, ни Чернигов не остались без защиты, и Кончак, зная об этом от своих лазутчиков и не имея поддержки хана Кзы, не рискнул бы на них напасть и ему оставалось ограничиться грабежами и разорением Переяславской земли.

Великие князья киевские прекрасно понимали, что они обязаны не только не допустить ворога к Киеву, но и помочь Переяславлю. Ведь они слышали, знали, что из самой глубины сердца князя Владимира вырвался отчаянный крик: «Уже половцы у меня, так помогите же мне!» Но и у них сил для решительного наступления было недостаточно. Потому оставалось надеяться на приход Давида Ростиславича, князя Смоленского.

Князь Давид со смолянами приплыл на челнах и стал табором в Триполье. Был он не в духе. Зело не в духе. Думал, что встретят его пышно, но ни Святослав, ни брат Рюрик Ростиславич не прибыли. И хотя Давид знал, что оба великих князя не пируют и не на соколиных ловах, а каждый день ждут нападения Кончака, своенравная, капризная душа его оскорбилась. Приплыть с войском за семьсот вёрст и удостоиться такой чести… Чтобы его, Рюриковича, встречал только какой-то воевода?

Он хотел было в тот же день поднять ветрила на челнах и отправиться в обратный путь. Но тут прискакал от Святослава боярин Славута. Низко поклонился и передал два письма: полное отчаяния от Владимира с просьбой немедленной помощи и строго деловое от Святослава с наказом идти на Зарубинский брод и переправиться на переяславскую сторону.

Давид вскипел.

— Об этом речи не было! Святослав звал меня Киев спасать, а теперь хочет непонятно куда загнать!

— Не непонятно куда, а лишь до Переяславля, княже, — спокойно и твёрдо возразил Славута. — Разве не всё равно, где бить Кончака — под Переяславлем или на Днепре? Этим мы обороняем и Киев, и Чернигов. Да и Смоленск тоже…

— Нет, не всё равно! — горячился Давид. — Мои люди устали за такую дальнюю дорогу, набили кровавые мозоли на руках: день и ночь сидели на вёслах! Наконец, где мы возьмём коней? А пешими идти в степь смоляне не привыкли!

Смоленские бояре поддержали князя:

— Мы плыли к Киеву! Без коней в степь не пойдём! Если бы тут была рать с Кончаком, то бились бы, а непонятно где искать встречи с ворогом не можем: и без того изнемогли!

Славута поскакал к Святославу. Что делать?

Святослав позвал Рюрика — вместе составили письмо. Уговаривали Давида не отступать от всеобщего русского дела и сообща ударить на врага. А Рюрик от себя написал отдельно: «Брат, положение у Владимира Глебовича на переяславской стороне крайне тяжёлое. Если мы не перейдём на ту сторону, вина за тысячи загубленных душ ляжет на нас. Помоги, брат! Не осрами род Ростиславичей! Не повтори так, как ты сделал девять лет назад, когда не помог мне и брату Роману в битве с половцами возле Ростовца, и поганые поэтому захватили шесть берендейских городов, победили нас, а многих воинов и бояр полонили».

Однако Давид оперся.

— На ту сторону не пойду! Придёт Кончак на сей бок — буду биться! А на ту сторону не пойду! Воины изнемогли в походе!

Несколько дней продолжались эти переговоры, несколько раз Славута, не жалея ни себя, ни коней, скакал то сюда, то назад. Наконец в один из дней, прибыв в Триполье с новыми письмами от великих князей, увидел с кручи удалявшиеся Давидовы челны, которые под порывами попутного ветра направлялись вверх по Днепру… Давид увёл свои полки назад, сбежал, не пожелав даже издали увидать противника.

Горестный стон вырвался из груди старого боярина.

— Давид, Давид, неразумно поступаешь! Поганые, как стервятники рвут живое тело Русской земли, а ты им помогаешь, крамолу чинишь, межусобицы княжеские зачинаешь, как некогда делал Олег Святославич! Тот же Олег крамолу ковал и стрелы по земле рассеивал! Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалась и прорастала усобицами Русская земля, погибали жизни Даждьбоговых внуков. В княжьих крамолах век людской укорачивался! Тогда, в те времена по всей Русской земле редко ратаи перекликались, зато часто вороны кричали, падаль меж собою деля, и воронье галдело, на прокорм летя! О, стонать Русской земле, вспоминая прежние времена и прежних князей!.. Один-единственный князь был, что водил свои хоробрые полки на поганых за землю Русскую — Владимир Мономах, сын Всеволода! Половцы им детей своих пугали! Литва из болот и на свет не высовывалась. Угры-венгры заперли каменные города железными воротами, только бы в них Владимир Великий не въехал! А немцы радовались, что далеко проживают, аж за синим морем!.. Жаль, что старого Владимира нельзя было навеки оставить на горах киевских! Ныне одни его стяги стали Рюриковы, а иные — Давидовы! И теперь их полотнища в разные стороны реют, в разные стороны их копья летят!

Развернул Славута коня и, крикнув свите, вихрем помчался назад, к князю Святославу.

Выслушав боярина, князь нахмурился.

— В этом и зло — князья мне не помогают, худо времена обернулись! Но что поделаешь, не затевать же войну с Давидом, если с Кончаком не закончили. Не знаю, как там мой брат Ярослав, выступил ли на Переяславль или за Десной отсиживается, как это он уже не раз делал. Давид хоть до Триполья прибыл было, а Ярослав, может, и с места не тронулся. — Святослав вздохнул и после недолгого раздумья сказал решительно: — Больше нам помощи ждать неоткуда, сегодня же переходим Днепр и ударим на Кончака! Начинайте переправу!

В тот же день все русские полки, а также черные клобуки, перейдя Днепр, двинулись к Переяславлю, готовые дать решительный бой половцам.

Но Кончак не стал испытывать судьбу. Он быстро снял осаду и, перегруженный добычей и полоном, пошёл в низовье Сулы, а оттуда, ещё раз пограбив Посулье и вырезав почти всех жителей города Римова, отправился домой, в землю Половецкую…

Страшными оказались последствия необдуманного и наспех подготовленного обособленного похода князя Игоря.

Лишь решительные действия Святослава Киевского, Рюрика Русского, сынов Святослава — Олега и Владимира и особенно героическая оборона переяславцев во главе с Владимиром Глебовичем остановили половцев и обратили их вспять.

Но угроза нового нашествия, вероятно, более страшного, оставалась, и это начали понимать все, кому была дорога судьба отечества. Пожалуй, пребывая в далёкой половецкой неволе, начал это понимать и князь Игорь.

В левадах за Тором заливались соловьи, но Янь ни на минуту, ни на миг не задержался послушать их или пошутить с джигитами-сторожами, как он делал каждый вечер, а сразу влетел в юрту. Ещё от входа выпалил:

— Княже, беда!

Свеча от его быстрого появления замигала и едва не погасла.

Все кинулись к нему.

— Что? Что случилось?

Янь оглянулся и перешёл на шёпот:

— Виделся с Настей лишь минутку — вернулся из похода хан Туглий… Переяславля половцы не взяли, и Кончак, отступив, осадил Римов и принялся разорять Посулье, а его, Туглия, отправил впереди объявить родичам о победе. И он говорит, что полону Кончак тянет видимо-невидимо!.. Но не в этом дело. По дороге Туглию встретился хан Кза, который возвращался из-под Путивля…

— Ну и что там? — так и подскочили Игорь и Рагуил. — Говори, не томи!

Ждан помертвел. Перед глазами всплыла Вербовка — вся в огне, в криках при половецком погроме. Что там? Как там? Неужели все погибли?

Янь перевёл дыхание.

— Кза Путивля тоже не взял, княже… Князь Святослав спас — прислал с дружинами сынов и те погнали поганых… Но и не в этом дело!

— Так в чём же, наконец? — вздохнул облегчённо князь.

— Там погибли сын и зять хана Кзы, и их везут домой, чтобы похоронить по своему обычаю в родной земле. И разозлённый Кза грозится насыпать над ними курганы из голов урусов, и прежде всего обезглавить наших князей… Прости, княже, за такие слова, но я пересказываю то, что слыхал…

Известие ошеломило всех.

— Не может того быть! — воскликнул Рагуил.

Но Игорь, вспомнив, как погиб в гриднице Святослава Кобяк, подумал, что такое вполне может свершиться.

— От бешеного Кзы можно всего ожидать, — тихо произнёс он.

— Что же делать? — спросил Ждан. — Что говорит Настя?

— Настя советует немедленно бежать… Пока не прибыли Кза и Кончак… А их со дня на день ждут…

— Да, нужно бежать! — воскликнул Ждан. — Княже, нужно бежать!

Игорь молчал. В глазах застыла боль. Все понимали, о чём думает он — брате, о сыне, о племяннике. Да и о своих дружинниках и воинах, которые из-за его безрассудства оказались в половецкой неволе.

— Княже, иного выхода нет, — тихо произнёс Рагуил. — Бежать немедля! Благоприятней времени не будет!

— Я хотел бы переговорить с Кончаком…

— Да ты что?! С кем говорить? — удивился Рагуил. — Если Кза и другие ханы настоят, он ни тебя не спасёт, ни твоих родных. Он не противопоставит себя всему ханскому курултаю! Для него важнее сохранить власть над Половецкой степью, чем сомнительную дружбу с северскими князьями… Надо сообщить Овлуру, чтобы с конями, оружием и запасом харчей ждал за Тором в условленном месте! Соглашайся, княже! Одно твоё слово — и простелется дорога к дому! Я отдам за Овлура свою дочь, если он поможет спастись тебе, княже!

Игорь вновь задумался, охватив голову руками. Нелёгкие чувства бурлили в его сердце, лицо исказила болезненная гримаса, а из груди рвался глухой стон.

— Ладно, передайте Овлуру, пусть готовит коней.

— Нет, княже, — перебил его Янь, — коня… Только для тебя! Бежать вдвоём с Овлуром безопаснее, чем целой гурьбой… Но и мы не останемся здесь дожидаться верной погибели, Кза и Кончак не хватятся нас, пока не узнают, что ты бежал… При первой же возможности тронемся и мы!

Игорь удивился.

— Пешком?

— Пешим лучше. Половцы будут искать всадников, а мы тем временем по зарослям да бурьянам как звери доберёмся до леса… По ночам станем пробираться… Даст Бог — спасёмся…

И Рагуил, и Ждан поддержали Яня.

— Только один, княже! О нас не думай! Только бы тебе спастись!

Игорь долго молчал, склонив голову. Наконец тихо вздохнул.

— Хорошо, пусть будет так.

На следующий день прибыл Кончак. Что произошло в стойбище! На радостях все вырядились в лучшие одежды. Резали баранов, бычков, коней — варили в котлах мясо. Несли на высокий холм над рекой, где женщины расстелили цветастые ковры и шерстяные одеяла для торжественного празднования победы над урусами, несли тяжёлые бурдюки с кумысом, вином, бузой.

Ни войско, ни полон, ни караваны с награбленным добром ещё не прибыли — Кончак с ханами и баями поспешил домой налегке. Радости кочевников по случаю его прибытия не было границ. Шум, гам, крики, смех не затихали ни на миг. Воины-стражи радовались со всеми и тоже готовили себе богатую вечерю с бузой и вином. Перед вечером стойбище забурлило: слышались песни, гремели бубны, заливались рожки и домры, радостно кричала черноголовая детвора.

Сторожа перепились тоже. Они заправились сверх меры и теперь развлекались, кто как хотел. Одни пошли бродить по стойбищу, другие, кто повзрослее, махнули к девушкам, а самых младших, которых старшие оставили вместо себя стеречь пленников, Ян совсем споил — всё угощал и угощал, вина было предостаточно. Потом на пригорке, поблизости от юрты, затеял с ними игры: в пятнашки, чехарду, в половецкое перетягивание поясами. Молодые воины боролись, скакали как жеребята, гоготали, пока совсем не выбились из сил. А когда стемнело, повалились наземь и быстро заснули. Лишь двое остались на часах, но и они уселись возле своих товарищей и клевали носами, пока и их не сморил сон.

И тогда за Тором прозвучал свист. Раз и второй.

Овлур даёт знать — пора!

Янь вскочил в юрту.

— Княже, пора!

Все перекрестились.

— Ну, с Богом! — промолвил Игорь и, приподняв тыльное полотнище юрты, нырнул в густую тьму безлунной ночи.

Передвигаясь ползком, достиг камышей, перебрался на ту сторону Тора. Овлур ждал его с конями в кустах возле старой вербы.

В стойбище угасали огни, стихал лай собак, умолкали людские голоса.

— За мной! — шепнул Овлур. — В степь выйдем пешком!

Миновав кусты вербы и ивняка, беглецы вскочили в седла и помчались на север, к Донцу. Только конский топот встревожил ночную тишину.

Игорь оглянулся назад. На фоне тёмного неба качнулись в глазах вежи половецкие, мигнули сторожевые огни, скатилась падающая звезда.

Впереди мчался Овлур. Он прекрасно знал эти места — холмистые безводные пустоши. Здесь ни одного стойбища. Справа — солончаки и солёные озера, где-то слева — Каяла, впереди — Донец. До него пятнадцать-двадцать вёрст по необжитой степи, заросшей колючей таволгой, тёрном, полынью, ковылём… Главное, до Донца добраться!

Ночь темна. Прямо перед ними дышлом вниз висит на небе Великий Воз, а позади него и выше — Небесное Око, та звезда, вокруг которой движутся все звезды. Беглецы держали путь прямо на неё.

К полуночи домчались до Донца. Кони едва передвигали ноги. Сумасшедшая скачка, во время которой им не дали ни минуты отдыха, их подорвала. Как только вошли в воду, тут же припали к ней, и уже никакая сила не могла сдвинуть их с места.

Тут же на водопое пал конь Игоря. Не выдержав перенапряжения, опившись водой, он, сколько ни дёргали за уздечку, как ни старались его поднять, встать не смог. Потом пал конь Овлура.

— Что же теперь делать? Мы остались без коней, — стал сокрушаться Игорь.

— Обойдёмся, — отозвался Овлур. — На той, низинной, стороне — Чёрный лес. На конях вряд ли по нему пробрались, а если бы и пробрались, то после себя оставил такой след, что нас быстро бы нашли. А пешему — везде дорога. Мы углубимся в чащу и скроемся в ней, как перепелята в степной траве.

— Как поступим с конями? — спросил Игорь.

— Спихнём их в воду — пускай плывут по течению, — ответил Овлур. — А мы пройдём по речке и выберемся на берег в удобном месте, чтобы следов не оставить…

В это время взошла луна, залила серебристым светом всё вокруг: и холодные волны, и густые камыши, и вербы, и широкую песчаную косу.

Овлур с Игорем подтолкнули коней на быстрину и пошли сначала по берегу против течения, чтобы сбить преследователей со следа.

Рано-рано поутру в стойбище Кончака прискакал Кза. Исхудал, почернел как головешка, глаза пылали злостью и отчаянием.

Кончак уже знал о его неутешном горе и, крепко обняв, прижал к груди.

— Уй-уй, хан, сочувствую тебе. Но сынов вернуть не могу. Не в моих это силах… Крепись!.. Ты воин и привык к утратам… Время залечит твои раны в сердце… Только время!

Кза всхлипнул, растроганный неожиданной, необычной для великого хана душевной теплотой. Но тут же отстранился. Взглянул сурово.

— Я приехал не сочувствия искать, а справедливости!

— В чём именно?

— За головы сына и зятя я должен получить голову князя Игоря!

Кончак вытаращил глаза.

— Кза! Я понимаю, что твоими устами говорит великое отцовское горе… Но ты должен понимать, что месть эта безосновательна. Твой сын и твой зять погибли как воины, в бою… Это смерть батыров! И Тенгрихан возьмёт их к себе… А Игорь — пленник, а ты хочешь зарезать его, как овцу!

— А Кобяк? Его убили в гриднице Святослава!

— Но ты же знаешь, что он сам в этом виновен — накинулся на князей, как лютый вепрь… А Игорь сидит спокойно… Да и поручился я за него!..

— Так отдай его сына Владимира!

— Ты что, Кза — сдурел? Или забыл, что сын Игоря — это мой будущий зять? Он обручён с моей дочкой!

— Тогда разреши взять Всеволода!

— Это всё равно, что отдать самого Игоря! Разве не знаешь, как Игорь любит младшего брата?

— Отдай Святослава! И не перечь мне! Его отец, князь Олег, был моим лютым врагом! Он перебил мой род! Он чуть было не взял в полон мою семью! Смерть моего сына требует отмщения, требует вражьей крови!

Они ещё долго бы спорили, ибо Кза упорно добивался своего, а Кончак не менее настойчиво возражал ему. Но вдруг в стойбище поднялся крик, послышался топот конских копыт.

— Что случилось? — встревожился Кончак.

Они вышли из юрты. Сюда с отчаянным криком мчались на конях несколько молодых джигитов.

— Хан, великий хан! Князь Игорь убежал!

— Да вы случаем не пьяны? Как это убежал? Когда?

— Должно быть ещё вечером, постель не смята и холодная…

Кончак изменился в лице.

— Проклятье!

Кза злорадно улыбнулся.

— Вот видишь! А ты ему верил! Поручился за него! Теперь, если поймаем, ты отдашь его мне!

— По коням! — крикнул Кончак. — Мы его догоним!

В погоню помчались оба хана — и Кончак, и Кза — со своими людьми. След взяли сразу — на берегу, где была смята трава, остались отпечатки ног на песке, а на том берегу нашли следы коней. По ним и двинулись вдогон беглецам.

— Мы их догоним! — кричал Кза, подскакивая в седле. — Они далеко не могли уйти.

— Я тоже так думаю, — ответил Кончак, поглядывая на солнце. — Они будут у нас в руках ещё до обеда.

Как же удивились ханы, когда заметили, что следы вели не на запад, к Ташлыку и Сальнице, а на север — прямо к Донцу.

— Игорь обхитрил нас! — взревел разозлённый Кза. — Полетел сокол к своему гнезду не степью, а перебрался на другую сторону Донца — в леса! Разве там его найдёшь?

На Донце следы коней Игоря и его спутника вдруг исчезли.

Кза от злобы позеленел.

— Ищите! — набросился он на своих людей. — Не полетели же они птицами над лесом! Должны быть следы. Байток, бери людей — ищи!

С десятком воинов старый Байток мгновенно исчез в лесу. Но вскоре вернулся ни с чем: коней, правда, нашёл — их, дохлых, прибило к берегу, но следов людей нигде не видно.

— Эй-вах! — схватился за голову Кза. — Проклятье! Князь Игорь опять обхитрил нас! Что будем делать?

— Я отправляюсь домой, — ответил Кончак. — Не пристало великому хану вынюхивать следы беглецов. — И повернул коня назад.

Кза ударил камчой по луке седла, в отчаянии поднял над собой руки.

— О, горе мне! Я тоже не имею времени бродить по этим зарослям — меня ждёт мой сын Чугай, чтобы я проводил его в царство теней. Но клянусь памятью предков, я Игоря поймаю! — и обратился к Байтоку: — Тебе поручаю это сделать… Отбери сколько нужно ловких джигитов и догони беглецов, их двое! Найди хоть под землёй, но приведи мне на аркане князя Игоря!

Байток поморщился, но покорно склонил седую голову.

— Я возьму двадцать воинов, хан. У Игоря один путь — на закат солнца. Но не одна туда стежка: и по этому берегу, и по тому, и вдоль самой реки, и поодаль от неё — лесами и полянами. А какую избрал уруский князь — лишь ему ведомо… Нам нужно всюду рыскать, искать… Поэтому я разделю своих людей на несколько отрядов — какой-нибудь да найдёт след Игоря… А я с сыном и внуками поеду вдоль Донца. Почему-то мне кажется, что беглецы будут держаться его берегов…

Хан Кза, соглашаясь, кивнул головой.

Почти полверсты они брели по колено, а кое-где и по пояс в воде. Впереди Овлур, позади — Игорь. Оружие и одежду несли на плечах. А когда у берега стало поглубже, по мокрому толстому стволу подрытого водой дерева, склонившегося в речку, выбрались на берег, оделись и, не мешкая, тронулись по звериной тропинке в дикую лесную чащу.

Там было тепло и сыро. Вокруг стояли густые кустарники, над ними высились вербы и осокори[111]. Через их разлапистые ветви кое-где пробивались тонкие, как копья, лучи лунного света.

Шли молча, осторожно, чтобы и треска сухой ветки под ногами никто не услышал. Иногда останавливались и напряжённо прислушивались… Нет, никого не слыхать. Только где-то вдали заухает сова, зашипит над головой сыч да большая рыбина всплеснёт на воде. И снова тишина.

Тропинку едва видно: петляет в чаще и тем удлиняет путь. Но Овлур ни на шаг не сходит с неё, чтобы не заблудиться в этом ночном дремучем лесу.

Утро встретило их седым туманом и густой холодной росой. Туман — к радости: скрывает от постороннего глаза. Роса — коварна: пройдёшь по ней, и останется после тебя широкий, хорошо заметный след. К тому же от росы беглецы мокрые по самые уши. Одежда — хоть выжимай! Вода с неё так и капает. От холода закоченели, посинели. Лица и руки покрылись гусиной кожей.

Когда солнце поднялось выше, согрелись, обсохли. Зато устали, проголодались — едва шагали.

— Овлур, ты бы рассупонил свою торбу, — не выдержал князь Игорь, — есть хочется, аж душа болит!

Овлур оглянулся. Осторожно, чтобы не оставлять после себя следов, повернул в сторону от тропинки, к зарослям ракитника, растущего вдоль поляны, и юркнул под ветви.

— Сюда! — позвал тихо.

Здесь было солнечно, тепло и тихо. Лишь мохнатый шмель гудел, перелетая с цветка на цветок, да где-то тонко цвинькнула синица: «Цвинь! Цвинь!»

Оба сразу повалились на траву. Овлур скинул с плеча торбу, достал два куска плотной вяленой говядины, и они молча накинулись на вкусное, солоноватое мясо.

Потом, разомлевшие от еды, заснули — прямо на солнце. Спали до самого вечера.

Проснулись от недалёкого конского топота. Овлур вскочил на ноги, но Игорь успел схватить его за рукав.

— Тс-с-с! Без шума! Чтоб и листок не шелохнулся!

Они осторожно раздвинули ветви.

Из леса на поляну выехали пять всадников. Остановились, рассматривая всё вокруг.

— Это люди хана Кзы, — шепнул Овлур. — Я их знаю… Старый — это Байток, позади — его выводок: сын и внуки. Без сомнения, идут по нашему следу… Что же делать?…

— Если повернут в нашу сторону, будем стрелять! — ответил Игорь. — Их пятеро… Я беру на себя переднего… Ты — последнего, но целься точнее, чтобы ни одного живым не выпустить!

Тонкие стрелы с железными наконечниками мгновенно выхвачены из кожаных тулов и наложены на тугие тетивы луков. Одно движение — и они полетят в грудь преследователей.

Но Игорь предостерегающе поднял палец.

— Пока не стрелять!

Половцы в это время сгрудились в кружок и о чём-то тихо спорили. Говорили возбуждённо, размахивая руками. К сожалению ни одно слово не долетало до слуха. Однако, судя по жестам, всё же можно было догадаться, что Байток настаивал обыскать ближайшие кусты, а его сын и внуки предлагали ехать дальше.

Напряжение нарастало. Чьё же мнение перевесит? Вступать с половцами в открытый бой Игорю не хотелось. Преимущество на стороне преследователей — они находились на своей земле и к ним в каждую минуту могла прийти помощь. А кто поможет беглецам? К тому же даже лёгкое ранение одного из них сильно осложнит положение обоих.

Игорь застыл недвижимо. Овлур тоже замер. Каждому стало ясно: там, на поляне, сейчас решается их судьба. Двинутся половцы дальше — беглецы спасены, начнут шарить по кустам — неизвестно, чем всё это закончится.

Наконец Байток махнул рукой и резко воскликнул:

— Вперёд!

Пришпоренные кони тяжело ударили копытами о землю и быстро понесли всадников на противоположную сторону поляны, в густой зелёный лес.

Игорь облегчённо вздохнул.

— Мы пока спасены! На этот раз неволя или смерть обошли нас стороной. Теперь по тропинкам нам хода нет — нужно идти кружным путём, густыми чащами, чтобы никто не смог заприметить…

Встреча с Байтоком, окончившаяся для беглецов так счастливо, предостерегла их от многих дальнейших опасностей. Теперь они свернули со стежки и выбирали места поглуше, продирались сквозь непролазные заросли, прибрежные камыши и бурьяны, переходили вброд многочисленные ручьи, рукава и притоки Донца, купались в холодных росах, мокли под дождями, обсыхали на солнце и снова шли, пристально приглядываясь ко всему: не видно ли кочевников, не угрожает ли им снова опасность?

Отдыхали мало. Когда начинало заходить солнце, в зарослях погуще устраивали гнездо из ветвей, травы или мха и ложились вплотную друг возле друга, чтобы согреться. Утомлённые, голодные, мгновенно погружались в тяжёлый тревожный сон. А как только на востоке занималась заря и взбудораженное птичье царство заводило свой утренний галдёж, вскакивали и, дрожа от холода, отправлялись дальше.

Опять шли, упорно пробирались сквозь чащи вербы, ольхи, орешника и камыша, высокие заросли трав, бурьяна, колючей ожины и дерезы, боярышника и шиповника, переплетённые хмелем, затканные, паутиной. Рвалась на них одежда, разбивалась обувь. До крови были исцарапаны руки и лица. Спотыкались, падали и снова шли, шли все на запад, на запад. К родной земле.

На третий день, под вечер, переплыли Оскол, а на шестой — снова вышли к Северскому Донцу, где он круто поворачивал на север. Знакомые места! Ещё совсем недавно проезжал Игорь здесь с оружием в руках, полный надежды на победу… А ныне вот заросший, голодный пробирается тайком, как загнанный зверь, боясь встречи даже с одинокими чабанами.

Игорь брёл молча, понуро. Ни голод, ни жара, ни холод, ни другие невзгоды этого тяжёлого пути не угнетали его так, как воспоминания о несчастливом походе, терзали мысли об ужасном поражении, утрате войска и всего оружия. Жестоко мучило понимание того, что целое крыло Русской земли — Северщина — осталось оголённым, без всякой защиты.

Скоро начал сильно допекать голод. Торба Овлура давно опустела, есть было нечего. Нетерпеливый Овлур рыскал по кустам — не закраснеется ли где земляника, не выглянет ли где сыроежка? Но поиски его были тщетны: земляника и сыроежки попадались редко.

— Нужно поохотиться, — сказал Игорь. — Свернём к Донцу — там, на его рукавах да озёрах должно быть много птицы.

Они свернули в сторону и вскоре оказались на берегу озера. Из-за густых зарослей камыша и ракитника доносились птичьи голоса: утиное кряканье, гусиный гогот да крик лебедей.

Игорь снял с плеча лук, достал стрелу. Его спутник сделал то же самое. Потом они тихо раздвинули камыш, выглянули на плёс — и замерли: перед ними бушевал настоящий птичий базар! Поодиночке и парами спокойно, горделиво плавали белоснежные лебеди, плескались и ныряли в воду серые гуси, шныряли между ними вертлявые утки…

Овлур даже глаза закатил под лоб, щёлкнул языком. Какое богатство!

Одновременно поднялись два лука, тонко зазвенели тетивы из высушенных бычьих жил, молниеносно вылетели из камышей тонкие половецкие стрелы — и две птицы, жалобно вскрикнув, затрепетали крыльями и закачались на воде неподвижными островками из перьев. Все остальные, напуганные криком, мгновенно поднялись в страхе вверх и пустились врассыпную.

Добыча была такой, на какую и не надеялись: два лебедя!..

Сразу же принялись готовить вечерю.

Восемь дней и ночей пробирались беглецы по чужой земле. Выйдя из леса, крадучись обходили половецкие стойбища и пастбища. Открытые широкие поля переходили по ночам, а поляны и прогалины переползали подобно ужам, чтобы никто не заметил…

Но всему наступает конец. Дороге — тоже. Непростой дороге, по чужой, враждебной стороне.

И вот, наконец, они увидели деревянные башни города.

Донец! Крайний форпост Северской Украины на востоке — почти на самой границе с половцами. Изо всех сил пустились бежать. И были вознаграждены неожиданной радостью: на подворье воеводы, куда их привёл молодой гридень городской стражи, вдруг увидели Яня.

Он стоял возле колодца с журавлём, худой, изнурённый, но с неизменной весёлой улыбкой на лице. Привязывал деревянное ведро к длинному шесту журавля, одновременно балагуря с девушкой-кухаркой. Щеки её пылали румянцем от шуток красивого молодого боярина.

Увидев князя, Янь разинул рот и выпустил из рук тонкий шест — и он моментально взлетел вверх с пустым ведром.

— Боже, князь! Наш князюшко! — Янь бросился навстречу с криком: — Отец! Ждан! Сюда быстрей! Князь Игорь Святославич прибыл!

Из дома выбежали Рагуил, Ждан и воевода, невысокий, крепкий мужчина с чёрной бородой. Окружили князя с Овлуром, обнимали их, разглядывали, будто не верили глазам своим. Наконец Рагуил не выдержал, целуя Игоря расплакался от радости, приговаривая:

— Князюшко наш дорогой! Сокол наш! Живой!.. Какое счастье для всех нас… Какая радость! Спасся…

— Погоди, погоди, Рагуил, — перебил Игорь. — Вы-то как оказались здесь, да ещё прежде нас?

— Ну, это долгий сказ, а если коротко, то бежали мы в ту же ночь. Направились сперва на восток, чтоб сбить со следа…

— Да говори же, не томи, — торопил его Игорь.

— Об этом — потом… А теперь, как отдохнёшь немного, и в путь! В Путивль, к Ярославне! Заждалась она там, голубушка! Заждалась!

— Нет, Рагуил, отдыхать не буду! Перекусим малость, чем воевода попотчует, и сразу выедем.

Воевода поклонился:

— Прошу, прошу к столу, княже! Отведайте, что Бог послал, а я велю приготовить лошадей, провожатых да харчей на дорожку, — и они пошли к дому, на крыльце которого стояла, кланяясь, его жена.

Немного отдохнув, в тот же день князь Игорь со своими спутниками отправились в путь. Но теперь уже не таясь, по своей Северской земле.

Чем ближе они подъезжали к Сейму, тем мрачнее и тревожнее становилось на душе у Ждана. Что ждёт его дома? Уцелела ли Вербовка? Встретит ли он кого? Или увидит лишь пожарища и трупы, как повсюду?

— Не горюй, — утешал его Янь. — Никогда не бывало так, чтобы всех порубили, всё сожгли, уничтожили. Кто-то оставался! И очень может быть, что это окажутся как раз твои!..

Ждан печально качал головой. Иногда пытался улыбаться словам утешения, но в глазах оставалась тоска и тревога.

Если бы так!..

Но вот наконец и Сейм. С каждым селом, с каждым хутором, мимо которых они проезжали, всё меньше и меньше оставалось надежды у Ждана. Будто тысячи диких туров пронеслись по всему краю, будто молниями сожгло землю и прибило ураганными ветрами — такими выглядели остатки сел и хуторов. Повсюду пожарища, пустыри, не похороненные трупы, возле которых деловито похаживали, отвратительно каркая, вороны. Ни старого, ни малого. Только смерть вокруг, тлен и горе витали над зелёным Посемьем…

Игорь мрачнел, кусал губы — они у него и так почернели. Ждан сжимал кулаки и подгонял коня. И даже Янь утратил свою обычную весёлость и беззаботность, ехал молчаливый, угнетённый, сам на себя не похожий.

Когда подъезжали к Вербовке, Ждан вырвался вперёд. Ему не терпелось поскорее взглянуть на родное село. А вдруг лихо миновало его, обошло стороной?

Напрасные надежды!

Он въехал на холм и остановился, онемев, поражённый тем, что открылось его взору. В долине, где прежде стояла Вербовка, ни единой хатенки, ни единой повети, ни единой живой души! Всё мертво, смрадно, жутко. Только серебрятся тополя в левадах да кукушка кукует на верхушке их груши. Как в насмешку. Кому она вещает долгие счастливые годы?

Ждан не стал ждать князя. Не хотел сейчас его видеть, говорить с ним, слушать от него слова утешения и сочувствия. «Это он во всем виноват! Он!..» Ударил коня и — напрямик, через безлюдные улицы и сожжённые дворы, через поваленные заборы и буйную зелень огородов, никем не прополотую, помчался прямо к своей груше, которая одна тут возвышалась, да ещё стожок сена, каким- то чудом уцелел на леваде, напоминая о родных людях, о построенной собственными руками хатке и о таком кратком, быстро пролетевшем счастье.

Под грушей темнела груда золы.

Здесь была его хата. Здесь мечтал он о будущей жизни.

Конь пошёл пастись по огороду, а он стоял над золой и сквозь слезы долго не мог ничего разглядеть. Он не слышал, как подъехали его спутники и остановились в отдалении. Не слышал, как перестала куковать кукушка, как затих ветер в долине. Ничего не слышал, оглушённый горем.

Потом вытер слезы, стал рассматривать всё внимательнее. Посреди пожарища стояла закопчённая печь, всюду чернели головешки, серыми кучками лежал пепел, стояли обугленные прысишки[112], и вдруг посреди всего этого что-то забелело. Он взял палку, разгрёб вокруг золу и отчаянно закричал: это белел череп. Чей? Матери? Любавы?

Плечи его затряслись от рыданий. Все! Больше надеяться не на что! Самые родные ему люди лежат здесь, в этой чёрной могиле! Зачем теперь жить? Зачем ему этот проклятый, жестокий мир? Почему не погиб он на Каяле, как брат Иван, как Будило, как сотни других воинов?

Его обняла чья-то тяжёлая сильная рука. Оглянулся — князь. Брови насуплены, в глазах — слезы. Дрожит приглушенный голос:

— Поплачь, милый, поплачь… Полегче может станет… Но не предавайся отчаянию… Пока мы живы, пока есть силы держать меч, до тех пор нельзя терять надежду! Мы ещё поднимемся! Поднимемся — и отплатим за все, за весь этот ужас!.. Как только прибуду домой, сразу же отправлюсь к князьям в Чернигов, Киев, Белгород — просить помощи, чтобы защитить нашу Северщину от новых несчастий… Я покорю свою гордыню, я упаду на колени перед киевским снемом, только бы выпросить согласие князей на выкуп моих воинов из неволи!.. Поплачь, поплачь!

Слезы дрожали в глазах Игоря и в его словах. Он уже покорил свою гордыню. Он уже плакал. И это было так неожиданно и страшно, что Ждан на мгновение забыл о своём горе. Ведь князь никогда не плакал. Даже представить такое невозможно. А тут вдруг глаза полны слез, они дрожат и вот-вот покатятся по исхудалым щекам. И Ждан с удивлением начал понимать, что князь — такой же человек, как и все, со своими слабостями и болями, с надеждами и сомнениями.

И он уткнулся Игорю в грудь и громко зарыдал.

Из оцепенения их вывел голос Яня:

— Там кто-то есть! Из-за стога выглянул. Клянусь, там кто-то прячется!

Все посмотрели в сторону левады. Стог стоял одиноко, и вроде бы никто из-за него не выглядывал.

— Тебе привиделось, — буркнул Рагуил.

Но сердце Ждана уже затрепетало в неясной тревожной надежде. Он быстро метнулся по стежке вниз.

Все поспешили за ним.

У стога остановились, прислушались. Тихо. Ни звука.

Ждан осторожно сделал шаг, другой. Обогнул одну сторону, затем зашёл с другой и… остолбенел: почти нос к носу столкнулся с Любавой, которая, прижав к коленям маленького Жданка, испуганно таилась за стогом.

— Любава! Ты?

— Жданко!

Её измождённое лицо ещё больше побледнело, губы искривились, как у обиженного ребёнка, ноги подкосились, и она медленно начала сползать по сухому сену вниз.

— Жданко…

Он подхватил её, крепко прижал к груди, чувствуя, как её слезы льются на его рубаху.

— Любава, ладонька моя дорогая! — шептал он ей самые нежные слова, какие знал. — Это просто чудо! Сон! Ты жива! Ты здесь, среди этого царства смерти! И Жданко с тобой…

— Больше никого не осталось, любимый… И матуся, и Варя, и Настуня… все там… А мы с Жданком в это время стирали белье и успели убежать через речку в лес… Долго блуждали, пока не встретили своих… А потом домой вернулись. Подумали: если ты живой, то тоже сюда возвратишься…

— Где же вы живете? Чем питаетесь? О Боже!..

— Вырыли нору в стогу — там спим… А питаемся разной зеленью, ягодами, нашли на берегу чьи-то вентери, мерёжи — рыбу ловим, ухаживаем за приблудившейся коровой… Так и живём…

И князь Игорь, и Рагуил, и Янь, и Овлур молча стояли и слушали их разговор, такой непосредственный, отрешённый от всего на свете. Они сокрушённо качали головами. Конечно, тяжело было умирать воинам в далёком поле Половецком, на берегах быстрой и чужой Каялы, тяжело и полонённым в неволе поганской, но намного тяжелей было их жёнам и детям здесь, дома, без защиты от сабель половецких…

Молчание Игоря и остальных его спутников снова нарушил Янь. Он подошёл к Ждану и дружески похлопал его по плечу.

— Вот видишь, я же говорил тебе, что кто-нибудь да останется из твоих… Как хорошо, что не только горе тебя здесь встретило, но и такая радость!

— Благодарю тебя, Янь.

— Как ты намерен поступить, Ждан? Останешься здесь или поедете все с Нами? Если останешься, то я в Путивле накажу тысяцкому Волку, чтобы помог вам, чем сможет…

Ждан задумался. Что же делать? Разве можно жить на этом пожарище? Но и… как уехать отсюда, не похоронив прах матери, родичей и своих земляков?… И куда ехать? В Новгород-Северский к князю? Или в Киев к Самуилу и Славуте? Он ничего не мог сказать уверенно. Одно знал твёрдо: судьба вернула ему частицу счастья. Любава с ним, Жданко с ним — и значит, есть для кого жить на свете! И у него вновь оттаивала душа, расправлялись крылья, а куда он полетит, будущее покажет.

В двадцати верстах от Путивля, неподалёку от села Свято-Михайловского, произошло приключение, которое едва не стоило жизни князю Игорю.

Дорога шла лесом, по широкой долине. Где-то вблизи журчал невидимый в густых зарослях ручей. Хотя всю весну и почти половину лета стояла сушь и травы на полях сохли, желтели, а листья, увянув, облетали с деревьев, здесь было прохладно и зелено. По обе стороны тихо шумела густая дубрава; встречающиеся берёзки, ольха, орешник успокаивающе покачивали ветвями. Весь утренний лес звенел весёлым птичьим пеньем.

Ничто не предвещало беды. Всадники ехали быстро. Игорь торопился, очень хотелось к вечеру добраться домой. И он, понукая коня, мчался впереди. До Путивля оставалось всего полдня такой езды.

Внезапно из зарослей выскочил кабан-секач и кинулся прямо под ноги коню Игоря. Конь шарахнулся вбок, и князь в мгновение ока оказался на земле.

Вепрь тоже испугался, ринулся в сторону и быстро исчез в кустах. А Игорь, охая, пытался подняться и не мог.

— Княже, что с тобой?

— Кажется, я сильно ушибся… Помогите мне.

Его подняли. Но стать на ногу он не мог.

— Только бы не перелом, — забеспокоился Рагуил. — Надо же такому случиться! Почти дома — так на тебе!

Сообща князя подняли на коня. Но о том, чтобы он ехал верхом, не могло быть и речи: малейшее движение отдавалось острой болью.

Медленно ведя коня в поводу, добрались они до села, повернули к крайнему двору. Хозяин, смерд Василько, молодой приветливый человек, узнав, что перед ним князь Игорь и что он бежит из полона, прикрикнул на детей:

— Кыш! Чтоб и духа вашего тут не было! — А чернявой молодице, повязанной полотняным платком, велел: — Фросина, режь петуха, вари борщ. Да попроси у соседей взаймы муки — князю и его людям вареников сваришь. Да живо поворачивайся! А я в саду сейчас сена намощу, чтобы князь смог прилечь отдохнуть…

Смерд был шустрым, расторопным. Сложив и размяв в тени под вишнями несколько охапок сена, накрыл рядном, принёс кринку с квасом и липовый ковшик, поставил рядом.

— Пей, княже… Холодный, с погреба… А я мигом приведу костоправа Демидка или бабку-шептуху Якилину — пускай твою ногу поглядят.

— Не нужно, Василько, — поморщился от боли Игорь. — Не нужно ни костоправа, ни бабки-шептухи… Лучше найди огнищанина — скажи, чтобы известие послал в Путивль обо мне… Княгине…

— Княже, для чего огнищанин? Пока я его найду, пока он призовёт гонца да коней выделит — полдня пройдёт! Дозволь мне самому в Путивль поехать — я живо! Одна нога тут, другая — там!

— Тогда бери любого нашего коня, скачи! — не раздумывая согласился князь.

Ярославна подъехала ко двору Василька. Здесь уже была половина села. Люди толпились на улице, во дворе, вдоль тына. Перед княгиней расступились. Она птицей вспорхнула с возка и побежала, полетела через подворье в садок.

Игорь сидел на невысокой скамейке. Он уже отдохнул, умылся мягкой речной водой, принесённой Янем и Овлуром, причесался. Рагуил бережно перевязывал ему колено.

— Княже мой! Ладонько ненаглядный! — вскрикнула Ярославна, протягивая к нему руки. — А где же сын наш? Где князь Владимир?[113]

Игорь побледнел, подался вперёд, ни звука не мог произнести. Она упала ему на грудь, заливаясь слезами.

Игорь гладил её косы, целовал мокрые от слез щеки, а у самого тоже влажной пеленой туманились глаза.

— Как дети?

— Все живы, здоровы.

— Слава Богу, хотя бы здесь всё хорошо… Одно лихо большое — мой неразумный поход…

Он не сдержался и беззвучно, сотрясаясь всем телом, зарыдал.

Люди, что обступили подворье Василька, тоже плакали, приговаривая:

— Замучили нашего князя поганые!

— Вырвался из неволи, страдалец.

— Проторил и другим стежку… Теперь начнут и наши сыночки возвращаться — кто жив остался.

— Князь выкупит!

— Потому и бежал! Хотя мог и головой поплатиться!

Слушая всё это, сказанное от самого сердца в обычном селе простыми селянами-севрюками, Игорь осознал, что никто ни единым словом его не осуждает, чего он больше всего опасался. Понял, что люди верят ему, надеются на него. И они вправе ждать и ждут от него вызволения всех северских воинов из неволи и защиты от новых половецких нападений.

Игоря перенесли на возок, и небольшой княжеский поезд двинулся в сторону Путивля.

А колокола звонили праздничным благовестом, сопровождавшим их по всему пути, по которому проезжал князь Игорь. Затихал благовест в одном селе и сразу же начинал звучать в следующем, вселяя в людские сердца надежду, что лихо теперь отступит. И всюду навстречу выходили люди и приветствовали князя, ибо уже вся Северская земля знала и про его раны, и про его муки, и про его мужество, и про рискованный побег, в котором не раз мог погибнуть. Каждый надеялся, что этот его поступок должен спасти из неволи не только его родных и приближенных, но и всех полонённых русских воинов. Ведь кто сможет расстараться о них лучше, чем он? И теперь, пребывая на свободе Игорь сумеет как следует позаботиться об обороне Северской земли. Разве не это являлось теперь главным радением князя?…

Игорь подъезжал к Путивлю.

И здесь, над городом, тоже радостно и громко гудели колокола, улыбалось чистое солнце, в небе летали стаи белых голубей. Все, кто мог ходить, высыпали на улицы и майданы, приветствовали князя с вызволением и возвращением домой, плакали от горя, что поселилось почти под каждой стрехой, почти в каждом сердце северском.

Когда въехали на гору, откуда открывался широкий обзор на мощную крепость на крутой вершине, на голубой Сейм и синие боры за ним, Игорь отёр ладонью вдруг защипавшие глаза, повернулся к Ярославне и взволнованно прошептал:

— О Боже, я дома!.. Дома!.. Но сердце моё там, на Каяле, с моими воинами-соратниками, живыми и погибшими. Всю свою жизнь буду помнить об этом!.. Погибшим — вечная память, а о живых сейчас подумать и позаботиться должен я! Это первейшая моя обязанность!.. Всё своё отдам: золото, серебро, серёжки и перстни, бархаты и меха, стада и отары. Останусь голый и босый, а людей своих из неволи половецкой вызволю…[114]

— Ладонько мой! — прижалась к нему Ярославна. — Ладонько! А как же иначе?…

Дома! Наконец-то дома! В родных стенах! Рядом с любимой женой, рядом с любимыми детками! Какое это счастье после всего, что пришлось пережить за последние два с лишним месяца!

Игорь вымылся в бане, постригся, поправил запущенные бороду и усы, надел чистое белье и свою обычную одежду. Гук перевязал колено и нога стала меньше болеть.

Но окончательно он поверил, что всё страшное позади, когда сел к столу за праздничный обед в кругу семьи. Были только свои — Ярославна, дети, шурин Владимир Ярославич.

Утолив голод, Игорь отодвинул в сторону тарелку и стал рассказывать. Говорил долго, не избегая ни малейшей, самой горькой для себя подробности… О том, как подбился конь, о солнечном знамении, о том, как в тревожном предчувствии зашлось сердце, когда мрачная Изюмская гора как бы отделила его войско от родной стороны… Затем о первой битве, и о второй, страшной и гибельной, о полоне и бегстве…

Ярославна бледнела, судорожно вздрагивала, то и дело плакала. Дети замерли, не сводя глаз с родного лица, которое так осунулось и постарело за короткое время разлуки, что стало неузнаваемым. Владимир Ярославич был — само внимание. Не отрывал от Игоря пылающих глаз, буквально впитывал в себя каждое его слово, улавливал и запоминал каждый жест. Ему казалось, будто и он сам находился в пучине кровавых битв, был ранен, попал в полон, а потом, убегая от половцев, продирался, как загнанный зверь, через чащи Чёрного леса, далеко пролегающего по берегам Донца.

Закончив своё повествование, Игорь закрыл глаза и тихо, с раздирающей сердце скорбью произнёс:

— Какие ужасные потери! Как бесславно закончился мой поход, на который я возлагал такие большие надежды! О Боже, Боже, как ты меня наказал! И поделом мне!..

Владимир Ярославич наклонился над столом и пожал ему руки.

— Игорь, брат любимый, не горюй так! Несмотря на ужасное поражение, ты настоящий воин! Ты истинный богатырь! Опрометчивый, но честный и отважный полководец, равного которому среди современных князей я не вижу, разве что кроме моего тестя Святослава Киевского… Сейчас у нашего народа две большие беды: княжеские свары да непрестанные половецкие набеги. Трудно даже сказать, которая из них опаснее. По мне — обе очень страшные! И ты проявил безоглядную смелость в борьбе с одной из них. Своим примером показал, куда всем князьям нужно прежде всего направить свои удары: всеми силами — против Поля!.. Но ты недооценил могущество собранных воедино орд кочевников. Твоя гордыня не позволила тебе разделить славу победителя с другими князьями, поэтому и потерпел поражение… Однако, пока ты рассказывал, припомнилось мне, что не ты первый пренебрёг тем, что силы противника могут намного превзойти твои. Киевский великий князь Святополк Изяславич, когда половцы напали на Рось и осадили Торцк, выступил против них, имея лишь восемьсот воинов. А его союзники — молодой князь Владимир Мономах и совсем юный его брат Ростислав имели ещё меньшие дружины. И чем это закончилось? Отчаянная смелость не помогла князьям — за Стугной они были разбиты и вынуждены были спасаться бегством. При этом утонул князь Ростислав… О, как рыдала над ним несчастная мать, когда его достали из воды, привезли в Киев и хоронили рядом с отцом Всеволодом в Святой Софии!.. А разве не так же необдуманно, но смело кинулся на литву с меньшими силами юный брат моей тёщи Марии Васильковны князь Изяслав? И что же? Пал он, смертельно раненный, вместе со своей дружиной на окровавленной траве под червлёные щиты. А когда перед смертью пришёл в себя после боя, то увидел над собой лицо ворога, который снимал с его шеи золотое ожерелье, увидел, как всё поле битвы покрыли стаи черных воронов, которые выклёвывали глаза у мёртвых и терзали их хладные тела. И сказал со злорадством победитель: «Дружину твою, княже, птицы крыльями прикрыли, а звери кровь с травы слизали!» Вот так и твои полки, Игорь, полегли в далёком незнаемом поле из-за того, что ты один оказался супротив всей силы половецкой, которую никакой князь в одиночку не одолеет, каким бы смелым он ни был.

Игорь молча слушал шурина, не перебивая. Долго молчал, размышляя, а затем ответил:

— Правду говоришь, Владимир. Я потерпел поражение не потому, что мои воины менее храбры и хуже владеют оружием, чем половецкие, а потому, что их у меня было в несколько раз меньше, чем у Кончака. Потому и не смогли мы пробиться к Донцу, где нас укрыл бы под своим шатром Чёрный лес. Теперь я молю Бога, чтобы сберёг моих князей и моих воинов, которые из-за моего неразумения оказались в неволе.

— Боже, спаси и помилуй их! — всхлипнула Ярославна и заплакала.

— Хвала Богу и тебе Владимир, за то, что Путивль защитил и мою семью спас, — продолжал Игорь. — Что бы я ныне делал, если бы не стало моего любимого семейства? Одно осталось бы мне — кинуться головою вниз в Сейм или в Десну и распрощаться с белым светом!

— Не только меня благодари, Игорь, а и воинов своих, оставленных со мной, и особенно Святослава, который послал на защиту Посемья два полка. Не знаю, выстоял бы Путивль, если бы помощь не подоспела вовремя.

— Согласен с тобою. Вот перестанет болеть нога — немедля поеду в Киев, поблагодарю Святослава и его сынов. Попрошу помощи, ведь остался я без войска и без оружия многоценного.

— И я с тобою, ладонько, — прижалась к нему Ярославна. — Возьмём и детей, пусть с нами будут да и Чернигов с Киевом увидят.

— Поедем вместе, любимая моя, — сразу согласился Игорь. — Думаю, и Владимир к нам присоединится. Ему давно пора побывать у тестя и тёщи.

Переехав в Новгород-Северский, Игорь занялся набором и снаряжением новой дружины. Его воеводы и лучшие мужи, которые во время его похода оставались дома, разъехались по всему княжеству. Они отыскивали дюжих отроков и молодых мужей, способных владеть оружием, заказывали зброярам и кузнецам мечи, копья, топоры, наконечники стрел, отбирали в княжеских табунах верховых коней. Всё отправлялось в Новгород-Северский. Там Игорь, сидя с перевязанной ногой в дубовом кресле в тени у церкви, осматривал людей, коней, оружие… Увиденное опечалило князя: мечей и луков оказалось очень мало, отроки и молодые смерды никогда не держали их в руках, а лошади били необъезженные, не приученные к верховой езде.

Игорь сокрушённо вздыхал: ехать к Ярославу в Чернигов и к Святославу в Киев ни с чем не хотелось. Но ничего не поделаешь, своих сил для обороны северщины было явно недостаточно.

Кза пребывал в отчаянии: Игорь исчез, как сквозь землю провалился. Его голове теперь не лежать на высоком холме — могиле Чугая, и жертвенная кровь не окропит подножие обатаса — каменной бабы, охраняющей вечный покой погибшего сына.

— Как же ты выпустил его из рук, Байток? — досадовал Кза. — Он же был где-то совсем рядом! Да, постарел ты. Тебе отказали твой собачий нюх и твой зоркий глаз. Как же мне хоронить сына без жертвенной крови? А?!

Седой Байток мрачно кинул:

— Здесь остался сын князя Игоря. Возьми, хан, его голову!

Кза в сердцах сплюнул в сторону.

— Кончак не даёт. Он, видишь ли, сосватал свою дочку за него.

— Тогда брата Игорева — князя Всеволода.

— И этого не даёт взять.

— А племянника — Святослава Олеговича? Когда- то его отец, князь Олег, причинил тебе и твоему роду немало обид и горя — отомсти теперь ему!

— Кто полонил Олеговича?

— Ельдечук из рода Бурчевичей. Дай ему хороший выкуп — отдаст.

— Ты так думаешь? А Кончак?

— Ельдечук давно ненавидит Кончака: тот как-то обидел его.

— И правда! Тогда поезжай и привези мне князя Святослава! Плати, сколько скажет! Не скупись! Завтра похороны… Живого или мёртвого, но привези!

Байток поклонился и уехал.

Вернулся он на следующее утро, когда весь род хана Кзы собрался за стойбищем, чтобы, оплакивая, везти погибших молодых ханов Чугая и Костука на поле мёртвых. Там предстояло их похоронить. Позади Байтока, связанный арканом, брёл под охраной двух джигитов князь Святослав.

Кза впервые за эти дни обрадовался, увидав его, улыбнулся зловеще, жестоко.

— Привяжите его к возу Чугая, — процедил сквозь зубы, — И айда вперёд!

Исхудалого, с серым лицом Святослава привязали к возу, на котором лежал богато одетый для последнего своего путешествия Чугай, и процессия тронулась.

Святослав понял, что его ждёт. Он знал о кровавых половецких похоронных обрядах и сразу догадался, что предназначен стать жертвой при похоронах молодого хана.

Он оглянулся и увидел целую гурьбу пленённых, среди них и своих земляков, связанных, понурых. Окружённые стражей, они обречённо плелись вслед за возами. Значит и их ожидает такая же участь. О Боги! Неужели и вуйко Игорь, и вуйко Всеволод, и двоюродный брат Владимир среди них? Присмотрелся внимательней — нет, их не видно.

Он облегчённо вздохнул. Слава Богу — лишь ему суждено испить смертную чашу, он один искупит вину за то, что случилось с ними на берегу Каялы. Это справедливо — ведь именно он виноват во всем. Он!..

Скрипят колеса, тарахтят возы, бредут обречённые на смерть пленники, плачут родичи хана Кзы, и старый хан, идя рядом с возом, плачет лютыми слезами, готовый вместе с сыном закопать в землю весь мир.

А позади процессии рогатые серые волы, запряжённые в ярма, тянут неуклюжие, но прочные мажары[115], на которых лежат каменные обатасы, что станут на ханских могилах оберегать их покой в потустороннем мире.

В конце июля Игорь получил от Святослава Всеволодовича письмо. Великий князь киевский писал: «Брате, прийди ко мне на снем, который соберётся августа 15 дня, после храмового праздника Печерского собора Успения Святой Богородицы и подольской церкви Богородицы Пирогощей![116] Будут князья многие со всех окраин и будет разговор про то, как нам защититься от Кончака. Он собрал силу великую и возгордился вельми от того… А ещё прошу прибыть с женою своею Ярославной, с детьми и зятем нашим, а твоим шурином — князем Владимиром Ярославичем. Хочу видеть его, а наипаче — княгиня Мария Васильковна…»

Сборы были недолгими. К этому времени знахарь Гук вылечил князю колено — рана зажила. Да и сам Игорь после страшного потрясения на Каяле уже пришёл в себя, отдохнул после тяжёлой опасной дороги-бегства от половецкого Тора до родной Десны. Он уже осмотрелся вокруг, собрал военную силу, какую смог снарядить за такое короткое время, и послал в Путивль оберегать рубежи Северской окраины. Понимал, что этой силы слишком мало, что без помощи князей не сможет в скором времени собрать и оснастить как следует новую дружину. Потому очень обрадовался приглашению Святослава — и сразу же отправился в путь.

Князья ехали верхами, а Ярославна с детьми — в большом крытом возке, выложенном изнутри коврами и подушками. Позади, немного отстав, гарцевали на конях молодые гридни, небольшая княжеская охрана, а ещё дальше — погромыхивал по накатанной дороге обоз с припасами и одеждой.

Игорь ехал задумчивый, грустный. Владимир это заметил.

— Вижу, неприятно будет тебе встретиться со Святославом и Рюриком, брат?

— И неприятно, и нелегко, — ответил Игорь. — Чувствую свою вину… К тому же на снеме нужно будет встретиться со многими другими князьями. Что я им скажу? Войско погибло, сын, брат и племянник в полоне… Позор-то какой!

— Будет тебе об этом думать, брат. Кто идёт на брань, тот должен быть готов к наихудшему — к поражению, к разгрому, к ранам, а то и к смерти. Тебе не в чем себя упрекнуть. Ты вступился за оскорблённый, посечённый половецкими саблями народ наш, за землю нашу! Ты не уклонился от битвы, ты был ранен и продолжал мужественно биться, пока была возможность. А ворог вдвое, втрое, а может, и вдесятеро превосходил тебя силой. Битва о том говорит, что ты сделал все, что мог, а то и более того… Тебе не от чего краснеть перед князьями. Не одному из них приходилось даже спасаться бегством от половцев, ибо это сильный ворог, и потому, я думаю, ни один из них, разве что кроме Ярослава Киевского, не скажет тебе ни слова укоризны… Да и нет необходимости тебе оправдываться перед ними. Слово о твоём походе скажу я!

— Ты? — Игорь недоуменно взглянул на Владимира. — Что же ты можешь сказать, если сам там не был?

Владимир усмехнулся.

— У меня есть, что сказать. Положись на меня. За эти дни я уже многое обдумал, взвесил, отчётливо себе представил. Я расскажу, княже, и про твой поход, и про героическую, но для тебя несчастливую битву, и про твой смелый побег. Я обращу слово к князьям не осуждать тебя за поражение, ибо кому оно не известно, а призову их всех вступить в золотые стремена за обиды нашего народа, за раны твои, Игорь, за землю Русскую! Так я им скажу…

Игорь вздохнул и покачал головой.

— Поступай, как знаешь. Я тебе верю: ты мудрый, книг много читаешь и сам их пишешь, брат мой.

В Чернигов они прибыли на третий день, под вечер. Ярослав на радостях велел ударить в колокола, крепко обнял Игоря.

— Брат, сокол наш ясный, живой! Прилетел! Я так рад, так рад! Слов не хватает, чтобы мою радость высказать!

Говорил он искренне, от сердца. Он даже прослезился, обнял Игоря, повёл в хоромы. Там стольники и чашники уже накрывали стол.

После первой чаши Игорь, сидя рядом с Ярославом, коснулся его руки.

— Княже, мои земли по Сейму остались оголёнными. Едва наскрёб зброи на два стяга и послал в Путивль. Помоги! Боюсь, что Кза или Кончак улучат время и нападут. А чем обороняться?

Ярослав сразу же заверил:

— Дорогой брат, безопасность твоей земли — это порука безопасности и Черниговской. Я пошлю на Посемье помощь — целый полк пошлю завтра же или послезавтра. Можешь не сомневаться.

Игорь просиял.

— Благодарствую, княже, — обнял он Ярослава. — Вовек не забуду твоей братской помощи… В Киев вместе поедем?

— Пожалуй, нет. Я позднее поеду, чтобы только за день до снема прибыть, — ответил Ярослав.

— Ну, а я переночую у тебя — и сразу в путь. Хочу просить у Святослава с Рюриком, чтобы и они помогли мне воинской силой…

Чем ближе подъезжал Игорь к Киеву, тем большую тревогу чувствовал, тем сильнее ныло сердце. Разум подсказывал, что Святослав пригласил его к себе на снем не для того, чтобы укорить, принизить его перед князьями за бесславный поход. Видимо, его присутствие понадобилось для чего-то иного, может быть, даже для того, чтобы сговориться о новом совместном походе против половцев, который сможет вызволить несчастных северян из полона. Но сердце всё же ныло от тоскливой боли, и на душе было тяжко, будто от предчувствия какого-то несчастья.

Стоял тёплый летний день. Над Днепром сияло предвечернее солнце, из кибитки, в которой ехала Ярославна с детьми, доносились весёлые щебет и смех. Это князь Владимир — он ехал рядом с кибиткой — смешил малышей какими- то выдумками и рассказами, на которые был большой мастер.

Игорь тяжело вздохнул — ему было не до смеха. Хотел отвлечься видом местных красот — зелёных лесов Дарницы, переправы через Днепр, золотых крестов Печерского монастыря и стольного града Киева, что открылись взгляду с левого берега Днепра. Но ничто не могло снять с сердца нарастающую тревогу, которая угнетала его до самых Золотых ворот. И только въехав в город, он немного успокоился, вернее сказать, просто отключился от своего внутреннего состояния, так как его внимание привлекли толпы людей, гомон улиц и майданов, громкий и весёлый перезвон бесчисленных церквей, зазывавших киевлян к вечерне.

От Софии Игорь послал своих гридней к городу Владимира, чтобы оповестить князя Святослава о прибытии. И это снова его взволновало — встретит ли его сам Святослав, если он дома, или вышлет навстречу кого-нибудь из приближенных? Последнее могло означать не что иное, как неуважение, обиду. Тогда он сразу же повернёт назад и направится к Славуте, где — он прекрасно знал — его сердечно будет приветствовать старый учитель-наставник.

Но произошло то, чего Игорь совсем не ожидал. Ещё издалека, лишь миновав Софийские ворота, которые вели из города Ярослава к городу Владимира — резиденции великих князей киевских, он увидел идущую ему навстречу большую группу нарядно одетых людей. Среди тех, кто шёл впереди, Игорь узнал Святослава и Рюрика. Все медленно, степенно двигались от княжеского белокаменного терема с красивой башней над вторым этажом к Десятинной церкви. Вот они уже на площади перед Квадригой — четвёркой резвых медных коней, привезённых Владимиром Святославичем из Херсонеса.

Игорь сразу же остановил коня, спешился и, сняв шапку, быстро пошёл к великим князьям.

Ему навстречу отделились от сопровождающих Святослав и Рюрик. Святослав вытянул вперёд руки, седые волосы отливали серебром. Он принял Игоря в свои объятия.

— Брат! Страдалец наш! Я несказанно рад приветствовать тебя в славном златоглавом Киеве!

Рюрик подошёл с другой стороны, тоже крепко обнял его.

— Я тоже рад, княже! Очень рад!

Тем временем княгиня Мария Васильковна кинулась к зятю — Владимиру Ярославичу, обняла его склонённую в поклоне голову, всплакнула, прошептала сквозь радостные слезы:

— Володюшка! Владимирко! Бесталанный наш!

Старая княгиня не могла и через много лет забыть свою покойную дочь Болеславу и всю свою безмерную любовь перенесла на зятя, который до сих пор так и не женился — остался вдовцом. А за то, что Владимир, как поговаривали, имел какую-то там вдовицу-попадью, не держала на него сердца: дело молодое, не век же ему в монахах ходить.

Весь вечер княжеский терем был заполнен весёлым гулом голосов. Столы гнулись от обилия яств и напитков. Лились песни, гудели бубны и гусли, звенели цимбалы. Как всегда общее благодарное внимание не раз привлекал Славута. Его Святослав загодя предупредил о приезде Игоря, и голос Славуты вновь и вновь восхищал своей силой и несравненным очарованием всех присутствующих.

От такой сердечной, поистине братской встречи Игорь почувствовал себя вновь свободно и раскованно. Тревога и печаль, от которых весь день ныло сердце, постепенно отпускали его. На сумрачном лице всё чаще стала появляться радостная улыбка.

А Владимир той же ночью, когда закончилась учта[117] и все разошлись по своим комнатам, раскрыл книгу, с которой нигде не расставался и записал:

«Из Новограда Игорь едет ко брату Ярославу к Чернигову, помощи прося на Посемье. Ярослав же обрадовался ему и помощь дать обещал. Игорь же оттоле ехал ко Киеву, к великому князю Святославу, и рад был ему Святослав, а также и Рюрик, сват его».

Лишь на следующий день, рано поутру, после завтрака, Игорь понял, почему в последнее время так тревожно было на сердце в предчувствии чего- то недоброго. Святослав взял его под руку, провёл в свою библиотеку, усадил к столу и, помолчав немного, тихо сказал:

— Игорь, крепись, брат: на днях из Половецкой земли дошла до Киева печальная весть…

Игорь замер. Едва шевеля губами, выдохнул:

— Что? Неужели что-то с сыном… Владимиром?

Святослав положил ему на плечо руку.

— Нет, слава Богу, жив Владимир. И Всеволод жив… А племянника Святослава Ольговича нет. Говорят, хан Кза принёс его вместе с десятками пленников в жертву поганским богам на могиле погибшего сына Чугая…

Игорь вздрогнул, как от удара.

— О Боже! — простонал он и закрыл лицо ладонями. — Бедный Святослав! Ведь это я виновен в смерти твоей!

В тот же день вечером, несмотря на тяжкий удар, нанесённый ему вестью о гибели племянника, Игорь с небольшой свитой поехал к Славуте. Горе — горем, а дело — делом. Пока жив, князь должен о живых думать!

На стук в воротах приоткрылось оконце и чей- то, как показалось князю знакомый голос, спросил:

— Кто там?

— Игорь, князь Северский.

За оконцем кто-то радостно вскрикнул. Стукнул засов и тяжёлые окованные железом дубовые ворота раскрылись. Из них выбежал Ждан.

— Княже! — И прижался щекой к колену Игоря. — Как я рад видеть тебя в добром здравии!

Игорь соскочил с коня и, к удивлению всей свиты, крепко обнял привратника.

— Ждан! Ты здесь? Значит, подался-таки к Славуте! Я так и думал!.. Ну что ж, Славута — добрая душа, и тебе с Любавой будет здесь хорошо… Веди же меня к нему поскорее.

Славута уже ждал его и обнял.

— Спасибо, что прибыл, княже.

Игорь вздохнул, садясь.

— Прибыл… Бить челом князьям прибыл.

— Это правильно!.. Говорил когда-то вещий Боян: «Тяжко тебе, голова, без плеч, но и тебе, тело, без головы!» Это следует понимать ныне так: Киеву — голове — без Северской и Галицко-Волынской земель не выстоять супротив ворогов, что напирают со степи, а телу — то есть Руси — без головы, без Киева, без великого князя киевского тоже не удержаться!.. Потому-то и хорошо, что ты, княже, в тяжкий для себя час приехал в Киев, к князьям киевским, на снем, чтобы общими силами спасать нашу землю от кочевников. Ты вовремя вырвался из неволи и прибыл сюда, ибо горе Русской земле без тебя, Игорь.

Игорь сокрушённо покачал головой.

— Каким же я был неразумным, учитель, когда не послушал тебя!.. Сколько раз ты давал мудрые, дельные советы… Это теперь мне стало ясно. А я… Вот и вынужден идти с поклоном к Святославу, к Рюрику и другим князьям, чтобы дали военную силу для защиты Северщины, денег — для выкупа полонённых для покупки и изготовления зброи.

Надо как можно скорее собрать и оснастить новое войско. Да и какой я князь без войска? А войска без зброи не создать! Людей-то я соберу, но что они смогут сделать в бою без мечей, луков, копий и другого снаряжения?… Потому сейчас и приехал. Не знаю, что на это скажут великие князья. Как ты думаешь?

— На твой вопрос, Игорь, нелегко мне ответить. Да и кто ведает, с какой ноги завтра встанет Святослав или Рюрик? Однако думаю, никто из них не сможет отказать тебе. Помогая тебе, они тем самым обезопасят и свои княжества и всю землю нашу. Да и я замолвлю за тебя слово… Кстати напомню, что Святослав уже помог тебе делом — послал на Посемье своих сынов и те выдворили оттуда Кзу! Хочется думать, что поможет и сейчас. Войско даст, а может, и денег… Вот насчёт зброи — не знаю. Вряд ли. Зброя — самое большое, самое ценное богатство княжеское. А тебе её немало нужно.

Игорь помрачнел.

— Да, нужно мне немало… Ведь вся моя зброя в руках половцев…

— Сколько же?

— Чтобы заново собрать такое войско, какое я вёл к Дону великому, надобно иметь восемь тысяч мечей, луков, копий, щитов, засапожных ножей, седел… А ещё одежда, обувь…

— Сам видишь… Думается, что ни Святослав, ни Рюрик не смогут дать тебе и десятой части того, что ты у них попросишь…

— Что же мне делать? — в голосе Игоря прозвучало отчаяние.

Славута положил тёплые ладони на плотно сжатые кулаки князя.

— Выход есть!

— Какой же? Говори!

— Нужно бить челом не только великим князьям, но и киевскому купечеству! Ежели поймут, поверят, то поставят тебе зброю, одежду и обувь для большой дружины!

— Купечество?… — разочарованно воскликнул Игорь. — Да они меня и слушать не станут! Купцам нужно золото, серебро. А где я его возьму? После того, как выкуплю из неволи сына и брата, бояр и воевод своих, я нищим пойду по Руси! А ещё дружинники, люд простой!..

— Погоди, не отчаивайся. Если разумно повести дело, поставят тебе зброю в долг.

— В долг? Да это какое унижение для меня!

— Знаю, ты гордый, Игорь. А если подумать хорошенько, то ничего унизительного в этом нет… Святослав не раз пользовался купеческими займами. Рюрик тоже.

Игорь задумался.

— Ну, будь по-твоему, согласен, — приостыв, сказал он. — Но как это сделать? Не стану же я стучаться в двери каждого купеческого дома!

— Этого и не потребуется. Будь твоё согласие — всё Самуил уладит. Договорились?

— Договорились! — через силу произнёс Игорь.

— Тогда к столу, дорогой мой гостюшко!

Славута хлопнул в ладони. Распахнулись двери — служник и служница внесли вечерю: жареное мясо, варёного судака, хлеб с тмином и пироги с капустой, куманец[118] сладкой сыты медовой и жбан холодного кваса. Расставив всё это на столе, налив в чаши сыты и постелив князю и боярину на колени рушники, чтобы вытирать руки, они ушли так же тихо, как и вошли.

Славута поднял чашу, посмотрел на Игоря.

— Ты жив, княже, и на воле, а это самое главное… За твоё здоровье!

— Спасибо, учитель. Благодарю, дорогой мой Славута.

Они принялись за трапезу. Отдали честь и жареному мясу, и вкусному днепровскому судаку. А когда первое, самое сильное чувство голода утолили, Славута отложил ложку, задумчиво посмотрел на исхудалое лицо Игоря, тихо спросил:

— Княже, ты понимаешь, что на снеме глаза всех князей будут обращены на тебя, так как ты — главная причина, почему этот снем собирается?

— Понимаю. Конечно, понимаю.

— Что же ты им скажешь?

Игорь долго в задумчивости молчал. Потом, потерев лоб рукой, ответил:

— А что я им скажу? Они все уже знают. Просто попрошу помочь, потому что наступило для меня трудное время.

— Этого мало.

— А что же ещё?

Славута пожал плечами.

— Если бы я только знал. Если бы ведал, как склонить их сердца к тебе, мой дорогой князюшко! Ведь ты, думаю, понимаешь, что не все благожелательны и расположены к тебе? Посоветуйся с Владимиром Ярославичем — он мудрый человек…

Последние дни перед снемом Владимир Галицкий жил напряжённой жизнью. До 15 августа, на которое приходился храмовый праздник княжеской церкви Успения Богородицы Пирогощей, что на Подоле, то есть до назначенного Святославом дня княжеского снема, оставалась неделя. Начали приезжать другие князья — с жёнами, детьми, охраною и слугами. Вместе со Святославом и его сынами Владимир каждый день их встречал, угощал, распределял по княжеским и боярским хоромам на Ярославском подворье. А по вечерам торопился в библиотеку Святослава, которую тесть и тёща отвели ему под временное жилье, зажигал свечу и погружался в летописи, восстанавливая в памяти минулое, чаще всего смотрел «Бояновы песни», чтобы отыскать ключи, которые помогли бы Игорю открыть княжеские сердца.

Бояновы песни были у всех на памяти, и ему казалось, что достаточно наполнить хотя бы одну из них новыми словами про Игорев поход, как очарованные старой, давно всем знакомой мелодией, князья проникнутся если не братской любовью, то сочувствием к Игорю, его ранам и его страданиям.

Владимир уже выбрал из летописей все, что ему было нужно, чтобы древними, давно минувшими событиями в какой-то мере оправдать безрассудный поступок своего шурина, которого он полюбил, как брата за гостеприимство, честность, прямоту и отчаянную смелость. Он уже обдумал, как обратиться к князьям на снеме, какими словами затронуть их твёрдые сердца, чтобы в них зазвучало не осуждение Игоря, а сочувствие к нему.

Тихо потрескивала свеча, колебались тени на стенах. А он, сидя за столом, произносил полушёпотом слова, поднимавшиеся из глубины души, наигрывал на гуслях и вслушивался в музыку Бояна. Всем она была известна, всем люба. Ему тоже — издавна. Но теперь какие-то неясные досада и сомнение проникали в сердце. Что-то неясное мучило, давило, тревожило его. Не нравилось ему, как неестественно звучала прекрасная мелодия Бояна, положенная им на свои новые слова, повествующие о современных, новых событиях — о походе Игоря.

Он понимал, что нашёл пока только зачин для своей песни:

Он откинулся на резную спинку дубового стульца и произнёс эти слова в голос.

Как звучат! Как берут за душу и сразу вводят слушателя в нелёгкий сказ о несчастливом походе Игоря и трагическую судьбу его полка!

Но как не соответствует раздольно-торжественная Боянова музыка этим напряжённо-тревожным словам! Ещё бы! Разве он может сравниться с вещим Бояном, который так дивно воспевал давних князей — старого Ярослава, храброго Мстислава, зарезавшего Редедю перед полками касожскими, прекрасного Романа Святославича? Боян прославлял великие победы древних князей, а перед ним, Владимиром, стоит задача более сложная — воспеть Игорев поход, который завершился небывалым поражением, но воспеть так, чтобы вызвать сочувствие к храбрым северским князьям… А это ой как не просто!..

Как же пропеть эту песню — по былинам своего времени или по замыслу Боянову?

Владимир положил перо и охватил голову руками. Как трудно даётся она! Про Игоря и его поход ему всё известно: не мало сам видел и слышал, кое-чему был свидетелем, многое ему поведали очевидцы похода и прежде всего сам Игорь. Про прежних князей и их походы читал в летописях, слышал и хорошо помнит рассказы отца, Святослава Всеволодовича и Марии Васильковны. Следовательно, всё у него есть, вся картина похода стоит перед глазами. Нет лишь ответа на единственный вопрос — как пропеть эту песню? А это — самое главное! Не что, а — как! Извечный вопрос поэтов…

О Боян, соловей великого прежнего времени! Кабы ты сам поход сей воспел, то начать мог бы, наверно так:

Или так:

Хорошо! Чудесно! Но, пожалуй, лучше начать песню не по замыслу Боянову, а так, как новое время велит. Про новые события следует и сказывать по-новому, новыми словами, с новой мелодией, чтобы в ней слышался гул копыт, звон мечей и сабель, треск копий, посвист стрел и гром ударов о щиты. Чтобы песня эта не только к сердцу обращалась, но и разума достигала, чтобы князья воочию представили, какая напасть нависла над всей родной землёй!

Мысль эта сверкнула, как молния, и озарила сознание. Да! Только так её слагать следует — по былинам нынешнего времени!

Он откинулся назад, полный внутренней силы, протянул руку — достал «Песни Бояна», переписанные рукой Славуты для Святослава Всеволодовича. Подержал тяжёлую книгу, словно прикидывая: какова на вес? Потом начал листать, хотя знал в ней каждое слово. Затем отложил в сторону, придвинул к себе лист пергамента, разгладил рукой и решительно произнёс, как заклинание:

— О, великий Боян, помоги мне! Ты же сумел, вещий, — припомнил его, старого, седого, немощного, каким видел за год до кончины, но мудрого, никем не превзойдённого.

Потрескивала и мигала в бронзовом подсвечнике восковая свеча. Из тёмного угла отозвался сверчок, а от недалеко расположенного городского вала долетала перекличка стражей: «Слу-шай!»

Но Владимир всего этого уже не слышал, ничего не видел.

Перед его внутренним взором вставали картины недавнего похода, солнечного знамения, всё ещё шумящей битвы: кровавое солнце едва просвечивается сквозь взбитую копытами пыль, протяжно свистят лёгкие хиновские стрелы, гремят щиты, трещат поломанные копья, ржут томимые жаждой кони, летят к побоищу со всей Половецкой степи стаи воронов на сытное пиршество, стонут раненые, посылают к небу мольбы и проклятья умирающие… Игоревы воины копьями вспахали чёрную землю, кровью обильно полили, а трупами засеяли… Скорбью взошёл этот посев по Русской земле.

Порывисто опустил белое гусиное перо в чернильницу.

И вот рука твёрдо вывела:

Рано-ранёхонько 15 августа 1185 года, на Успение, заиграли-зазвенели колокола всех киевских церквей — приветствовали храмовый праздник знаменитого на всю Русь Успенского собора Киево-Печерской лавры и небольшой, совсем неприметной церкви Успения Богородицы Пирогощей на Подоле, возведённой полстолетия назад великим князем Мстиславом Владимировичем.

Раннее летнее небо над Киевом было чистым, будто только что умытым. И звоны колоколов неслись в высоту также чисто, молодо, празднично — всем на радость.

На майдане, между великокняжеским теремом и Десятинной церковью волновалось пёстрое людское море. Князья, княгини, княжичи, княжны, бояре и боярыни, наряженные в драгоценные наряды, сверкающие золотом и самоцветами, усаживались на сытых коней, на которых сияли золотом стремена и расшитые серебром седла и уздечки, украшенные позолоченными бляшками. Молодые гридни держали поводья, подсаживали важных гостей, а потом отводили туда, где кому какое место обозначено.

Когда все были готовы, Святослав Всеволодович подал знак — и пышная кавалькада двинулась к Подольским воротам, через которые Боричев подъём вёл на Подол.

Князья ехали в церковь Успения Богородицы Пирогощей, на молитву.

Киевляне диву давались — почему на Подол, почему в Пирогощую? Ведь храмовый праздник и в Киево-Печерской лавре! Да и в старинной Десятинной церкви, что стояла рядом с княжеским теремом, можно было помолиться, или в пышном храме Василия Великого, который тоже поблизости — на Ярославовом дворе, да и София недалеко.

Радовались и веселились киевляне — ив Верхнем городе, и в Нижнем, и никто не догадывался, что блистательным зрелищем они наслаждаются благодаря князю Игорю, который ещё с вечера попросил Святослава поехать утром на Подол, в церковь Успения Богородицы Пирогощей.

Его издалека узнавали — статного, чернобрового красавца.

— Глядите, глядите, Игорь! Князь Игорь Святославич! — неслось отовсюду.

Люди вытягивали шеи, проталкивались вперёд, чтобы получше рассмотреть этого необычного человека, имя которого было у всех на устах. Их не столько поражало неосмотрительное поражение, сколько героическое, по мнению многих, бегство из полона: с далёкого Дона, казавшегося им краем земли. Это был подвиг, которым удивлялись и восхищались.

Игорь ехал рядом с великими князьями — Святославом и Рюриком. Он на людях бодрился, даже рисовался, держась в седле легко, прямо, но на душе у него было тяжело: рядом с князьями — победителями чувствовал себя неловко. Хорошо ещё, что не приехал Владимир Переяславский, так как залечивал раны, а то было бы совсем плохо. После поражения на Каяле душа его оставалась придавленной, сникшей, а весть о смерти племянника Святослава совсем надломила Игоря.

Ведь это же он виновен, он завёл его и всё войско на погибель. Он!..

Угнетённый, душевно опустошённый, сразу после поражения, в полоне, он искал оправдания, утешения, поддержки в молитвах, потому и просил привезти на Тор священника из города Донца, а теперь всецело уповал на заступничество чудотворной иконы, находящейся в церкви Успения Богородицы на Подоле. Он истово поблагодарит её за чудесное спасение и попросит заступничества за сына, брата, всех бояр и воинов, которые ещё изнемогают в половецкой неволе.

В этом причина его поездки к Богородице Пирогощей на Подол.

Небольшая, но красиво построенная бело-голубая церковь стояла на майдане, под Старокиевской горой. Золотом блестели её кресты. Вокруг гомонили толпы празднично одетых подолян.

Двери церкви были распахнуты настежь, внутри горели свечи, на паперти ждал князей церковный причт во главе с благочинным.

Князья спешились и по старшинству входили в храм, крестясь и кланяясь. Первыми вошли Святослав, Рюрик и Игорь. Их сопровождал благочинный. Запел хор на клиросе да так громко, что замигали свечи в подсвечниках и бронзовом паникадиле, изготовленном умельцами на Подоле.

Игорь направился к иконе Богородицы Пирогощей, поцеловал золотой оклад, опустился на колени, склонил голову, долго молился, отбивая поклоны и не замечая ничего, что происходило вокруг. Позади него стояла Ярославна с детьми и братом Владимиром — все они тоже горячо молились.

Все просили чуда — спасения князей Владимира Игоревича и Всеволода Святославича со всеми полонёнными воинами.

— Матерь Божья, Царица Небесная, защити их и помоги им! — шептал Игорь.

— Матерь Божья, защити сына моего! — горячо вторила ему Ярославна, и слезы струились по её щекам.

Богородица Пирогощая с младенцем на руках сочувственно смотрела на них с иконостаса своими грустными византийскими глазами, и в мигающем свете свечей Ярославне казалось, что в них тоже дрожат слезы сочувствия.

Чудотворная Богородица Пирогощая!

За половину сотни лет, с тех пор, как она прибыла в Киев и её повесили на царских вратах этой подольской церкви, слава о её чудотворной силе широко разлетелась по всем княжествам. И не было конца-края богомольцам, стекавшимся к ней отовсюду со своими болями, хворями и невзгодами.

Что же это за икона? Откуда она взялась? Почему у людей возникла вера в её чудодейственное могущество, в которое поверил князь Игорь, стремившийся сюда, к Пирогощей, чтобы пасть перед нею на колени?

Игорь знал об этой давней истории из летописи и даже думал, читая, от кого же летописец её записал — от евнуха или от самого князя? Лишь они двое знали подробности о том застольном разговоре. Но сейчас, молясь, он совсем об этом забыл. Вся душа его была открыта Богородице Пирогощей, ибо верил: она единственная может защитить и спасти его сына, как Бог помыслом своим спас его самого, а также вызволить из тяжкой неволи брата, бояр, воинов.

И Игорь в который уже раз склонился перед нею в низком поклоне.

На княжеский снем в круглый златоверхий терем Святослава были приглашены, кроме князей с их жёнами и детьми, что приехали в Киев, ещё влиятельнейшие бояре и настоятели главных киевских соборов и монастырей. Большая круглая трапезная второго этажа, посреди которой стоял кнес[120] — круглый кирпичный столб, державший на себе всё это огромное сооружение и служивший одновременно печью с дымовой трубой, едва всех вместил. Чинно расселись за столами, заставленными блюдами, мисками, жбанами, чашами, полными яств и напитков, горами хлеба, пирогов, яблок, груш, слив, раннего винограда из монастырских садов, хмельного мёда, узвара и кваса.

Во главе стола сидели великие князья — Святослав с княгиней Марией Васильковной и Рюрик с княгиней Анной Юрьевной. По обе стороны от них расположились — по старшинству — другие князья с семьями, духовенство и бояре.

Князю Игорю с семьёй было отведено почётное место по правую руку от Святослава и княгини, потому что именно он, его несчастливый поход и смелый удачливый побег из полона были причиной этого княжеского собрания. Ну а Владимир, хотя и вдовец, был зятем великого князя и княгини и сидел тоже поблизости от них.

Отдельно ото всех, посреди круга и возле кнеса, за отдельным довольно-таки большим столом, сидел Славута. На столе — гусли, несколько листов пергамента, белое гусиное перо, чернильница с чернилами, чтобы записать для потомков слова князей, еда в мисках, кубок, кувшины с мёдом-сытою, квасом и узваром, чтобы горло промочить.

В тереме стоял приглушенный шум. Присутствовавшие чувствовали себя свободно. Все были свои. Вполголоса переговаривались, тихо смеялись. Чашники раскладывали гостям на колени рушники, наполняли чаши и кубки…

И тут поднялся Святослав. Высокий, статный. Осмотрел с высоты своего роста гостей, тряхнул гривой седых волос так, что показалось — серебром зазвенели, поднял до груди руку.

Наступила тишина.

— Братие, — обратился он к князьям, — собрали мы вас со сватом моим Рюриком на снем для того, чтобы вместе порадоваться счастливому возвращению брата нашего Игоря из полона половецкого да поговорить про то, как нам далее быть с угрозой половецкой, что висит над Русью. Ныне отбили мы Кончака от Переяславля, а Кзу — от Путивля. А как знать, не соберутся ли они с силами да не ударят ли на нас снова? Что нам делать? Сидеть, сложа руки, и ждать, пока не закричат люди наши, погибая под саблями половецкими, или объединиться по-братски и дать мощный отпор степнякам, которые обнаглели в последнее время и хотят поставить нас на колени? Да и про Игоря надо подумать — остался он без воинской силы, без зброи и другого снаряжения. Нужно ему помочь! И ещё сына его Владимира да брата Всеволода Трубчевского должны из полона вызволить, а также бояр да воинов его, это тоже наши люди!.. Так давайте выпьем за счастливое спасение Игоря Святославича да пожелаем пленникам нашим поскорее вызволиться из полону нечестивого и при добром здравии вернуться домой! За твоё здоровье, брате Игорь!

Игорь встал, чокнулся бокалом со Святославом, обнял его и, поцеловав в щеку, растроганно сказал:

— Благодарствую, брат мой, великий княже киевский, за добрые слова и пожелания, а всему снему мой низкий поклон за то, что приехали, не побрезговали несчастливцем, который сам виновен, что так случилось. Обнимаю всех и, зажав гордыню в кулак, прошу у вас помощи, ибо сижу на самом краю земли русской — перед непрестанной угрозой половецкой. Я — ваш щит на северской окраине, но сейчас сам без щита и без меча! Помогите же мне!

Князья холодно молчали. Понимали, конечно, каких душевных мук стоило гордому Святославичу произнести такие слова, однако с советом и помощью не торопились, морщили лбы, опускали глаза и… молчали.

Игорь сел, бледный и взволнованный. Стало тяжело на душе, неловко перед князьями, перед женой и детьми, почувствовал себя худо, оскорблённый тем, что никто из князей на его призыв не откликнулся. Святослав понял состояние Игоря и пришёл ему на помощь:

— К делу, братья, к делу! Осушите чаши! За здоровье Игоря!

Князья переглянулись — выпили.

После этого зашумел пир — и разговоры о деле не возникали. Все увлеклись вкусной, сытной едой и прохладными напитками. Чашники из-за спин гостей едва успевали наполнять чаши, заменять опорожненные жбаны и кувшины полными. На хорах заиграла музыка. Но никто пока что не торопился ни танцевать, ни петь: каждый продолжал насыщаться.

А когда утолили голод и жажду, кто-то из князей предложил послушать рассказ Игоря о его злоключениях и злоключениях его полка в поле половецком. Всем это понравилось.

— Просим! Просим!

Конечно ни у кого никакой задней мысли, никакого подвоха против Игоря не было — просто сработало обычное людское любопытство: узнать всё из первых рук. Но Игорь весь напрягся, вдруг побледнел, потом покраснел. Как?! Рассказывать о своём поражении, о своём позоре?! Только этого не хватало! Пусть лучше смерть!

В замешательстве он не знал, что и ответить.

Это сразу заметил Владимир Ярославич, тонкий знаток человеческой души. Он видел, как Игорь вздрогнул от некстати высказанной просьбы, как гневом блеснули его глаза и кровь прилила к лицу. Как бы не сказал сгоряча что-нибудь резкое, для многих обидное!

— Братья! — он быстро поднялся, привлекая внимание к себе. — Братья! Поход Игоря на половцев оказался неудачным. Но вместе с тем всем известно, как храбро бились Игоревы дружины, как он сам, будучи раненым, не покинул войско, а стоял впереди, во главе его, проявляя и отвагу, и умение полководца. А какое величие духа проявил он при бегстве из полона! Да разве пристало ему самому прилюдно хвалиться мужеством своим, отвагой и смелостью? Кто из вас, — всех спрашиваю, — будь на его месте, так бы поступил?… Но тут есть выход — дозвольте, я вам расскажу про Игорев поход, потому, что был свидетелем, как он готовился и начинался. При мне Игорь с братией его задумали, при мне его полки выступили в неведомое Поле половецкое. Со временем я первый с княгиней Ярославной услышал от Славуты про отчаянную битву Игоря с несчётными силами ворогов, про его поранение и полон. Я оборонял Путивль, когда его осадил хан Кза, потом встречал Игоря после возвращения из полона и записал его рассказ в летопись. Затем, всё это время, до сего дня, я думал над тем, что поход Игоря — не простое событие, ибо про него ныне говорит вся Русь. Говорит про подвиг Игоря. Про его раны и побег можно складывать былины и песни, как про подвиги Никиты Кожемяки или Микулы Селяниновича… Вот я и сложил такую песню… Потому и позвольте, дорогие братья, молвить слово о полку Игореве, Игоря, сына Святослава, внука Ольгова.

— Молви! Молви! — загудели вокруг.

— Но это повествование будет долгим.

— Слушаем! Слушаем тебя, Владимир Ярославич! — закричали князья ещё громче. — Хотим слушать твой правдивый сказ!

А Святослав прогремел на всю трапезную:

— Начинай, Владимир! Тебя знают на Руси не только славным воином, но и книги ведающим, певцом отменным. Мы с удовольствием будем слушать твоё мудрое слово и песни твои. — И обратился к Славуте: — Боярин, дай князю гусли, чтобы себе наигрывал — они у тебя звонкие и вещие, как у Бояна. И приготовь чернила и перо — запишешь для меня Владимирово слово.

— Я сам уже кое-что поведал бумаге, — Владимир достал из кармана маленькую книжечку и положил на стол перед собой. Однако буду благодарен Славуте, если и он то же самое сделает, ибо во время рассказа и пения что-то и новое добавляется… Так что, прошу тебя об этом, Славута.

Гомон стих. Все расселись поудобнее. Даже дети приутихли.

И вот Владимир Ярославич коснулся пальцами струн — и серебристый перезвон взлетел к высокому потолку и затерялся в дальних уголках зала, как в неведомом Поле половецком. А затем, сопровождаемый тревожно-торжественной мелодией, послышался задушевно-бархатный голос князя-певца:

Трапезная замерла. Много в Древней Руси, Украине было княжеских певцов-бардов, у каждого князя по несколько, а среди них особенную заслужил Боян, певец князей Ольговичей, которые владели Северской землёй. Но тут все ощутили, что этот князь-изгой, лишённый отцом родного дома за непокорность, не похож ни на одного из них. Даже на Бояна, которого старшее поколение и знало, и слышало, и считало непревзойдённым. Да и сам он сразу отказал желанию Святослава услышать нечто схожее с песнями Бояна. С первых же слов твёрдо заявил, что не будет повторять всем известного певца, а станет торить свой собственный путь, как велит новое время.

Все взгляды обращены на ясное, озарённое вдохновением лицо Владимира Ярославича. Оно прекрасно. Густая волна каштановых шелковистых волос обрамляет высокий смуглый лоб, под выразительными бровями сияют голубыми огнями глаза, прямой нос и коротко постриженная борода — всё это так мастерски вылеплено и скомпоновано, наполнено таким внутренним, неземным светом, что кажется — над созданием этого лица трудился сам Господь.

Под чуткими пальцами Владимира Ярославича то громом рокотали, то весенним ветерком нашёптывали, то неутешно рыдали живые серебристые струны. А с его сочных малиновых губ слетали новые и новые, казалось бы знакомые, но в то же время какие-то необыкновенные слова:

Слушатели не сводили глаз с уст рассказчика-певца, их сердца полнились тревогой за Игоря, за его воинов…

А сказитель вёл дальше:

Нахмурились князья. Каждый из них не раз готовился с дружиной к бою, не раз делал первый шаг навстречу ворогу — знает, какие чувства охватывают всего тебя в последние минуты перед кровавой сечей…

Тревожно зазвучали струны, и певец вторил им:

Побледнели жены княжеские, прижались к ним, как цыплята к квочке, дети их — маленькие княжата.

И князь продолжал свой сказ:

А Владимир вновь прошёлся пальцами по струнам, закрыл глаза, подался вперёд, будто вслушиваясь во что-то далёкое, понизил голос до шёпота:

.

Боян — прославленный песнотворец середины XII в.

Див — дозорный, вперёдсмотрящий. Происходит от укр. «дивитися» — зреть, смотреть.

Тмутороканский идол — одна из двух каменных статуй, поставленных древними греками в г. Тмуторокани (теперь Темрюке на Тамани).

Троян (века Трояна, земли Трояна, тропа Трояна) — по-видимому римский император Траян, завоеватель Дакии. Но в украинском языке Трояном называют отца трёх близнецов. Возможно это был известный славянский князь, о котором ещё помнили в XII веке.

Канина — река на Черниговщине, на берегах которой произошла межусобная битва.

Всеслав — князь полоцкий, полгода княжил в Киеве, дед княгини Марии Васильковны, тёщи Владимира Галицкого. По преданию он был кудесником.

Каяла (кая — скала, каяла — скалистая) — половецкая река со скалистыми берегами, впадающая в р. Сюурлий (бурлящую), которая впадает в р. Сухой Торец возле г. Славянска. В семи километрах севернее Каялы протекал Северский Донец (Дон), куда стремился пробиться Игорь. Южнее было большое солёное озеро (море), в котором утонули ковуи. Остатки его видны до сих пор в р-не г. Славянска.

О Русская земля, уже ты за холмом! — этот холм (шеломя) расположен на правом берегу Северского Донца напротив г. Изюма. Высота его 260 м, длина — 3 км. Если перевалить через него и оглянуться, то он действительно закрывает полнеба, т. е. всю Русскую землю того времени (Русской землёй первоначально называлась Киевская земля).

Белгород — летняя резиденция киевских князей на р. Ирпень в 20 км от Киева, сейчас с. Белогородка.

Немига — речушка в пределах современного Минска, сейчас — улица.

Дудутки — Л. Махновец нашёл городище Дудутки в 30 км к югу от Минска.

До стен Тмутороканя (в оригинале — до кур Тмутороканя) — раньше переводили «до петухов Тмутороканя». Это совершенно не верно. Кур-хан, курган — это городище на холме, обнесённое валом, т. е. земляной стеной.

Харалуг, харалужные мечи — эти слова обозначают булатную сталь, привезённую из Франкской державы, где правила династия Каролингов. Слово Каролинг видоизменилось в харалуг, харалужные.

Олег и Святослав — по-видимому это ошибка. Князей было четверо: Игорь, Всеволод, сын Игоря — Владимир и племянник Святослав — сын Олега, рано умершего старшего брата Игоря.

Хорс — в др. слав, мифологии бог Солнца.

Ни хитрому, ни вещему, ни ворону вещему — ворон считался вещей птицей. И сейчас говорят — не каркай, а то накаркаешь беду.

Красные готские девы — ещё во II веке н. э. готы, жившие на берегу Балтики, в устье Вислы, захватили Крым и берега Чёрного моря. Разгромленные гуннами, они отошли в Европу и там рассеялись. Небольшая их часть осталась в Крыму и попала в зависимость от половцев. Именно дочери этих крымских готов прославляли «время Бусово», когда готский король Винитар победил антского (славянского) короля Буса (Божа) и распял его на кресте, а также радовались, что Кончак отомстил русичам за поражение его деда Шарукана в войне с переяславским князем Владимиром Мономахом.

На синем море, у Дона — имеется в виду большое озеро возле нынешнего г. Славянска. У Дона — имеется в виду р. Северский Донец, до которого — рукой подать.

Карна и жля поскакали по Русской земле, смерть людям неся, в пламенном роге — трудное для понимания место в поэме. По-видимому это половецкие слова. Владимир Галицкий некоторое время жил на р. Рось среди половцев (торков) и мог употребить прекрасную метафору.

Карна — это мешок, пузырь невода, а в переносном смысле — название боевого строя половцев (как в наше время «окружение», «котёл».

Жель (жля) — волосяной аркан кочевника, висевший на задней луке седла. Им арканили лошадей, вырывали из седла противника, вязали пленных. По- видимому эти слова были известны на Руси.

Пламенный рог — светильник, факел, сделанный из рога. Им освещали юрты, а также поджигали селения противника при набегах.

Римов — город на нижней Суле, снесённый Кончаком после безуспешной осады Переяславля летом 1185 года, где был ранен Владимир Глебович, умерший в 1187 г. Кстати, в связи с его смертью в летописи впервые появилось слово «Украина»: «и плакала за ним вся Украина».

Кнес — по-разному объясняется это слово. Правильное объяснение дал Л. Махновец. Кнес — это центральный каменный столб (или круглая печь) в ротонде, который поддерживал крышу терема и перекрытие между этажами. Таким был терем (ротонда) князя Святослава Всеволодовича в Киеве; на улице Владимирской, во дворе дома князя Трубецкого сохранился фундамент этого терема. В нем 15 августа 1185 г. впервые прозвучало «Слово».

Плесеньск, Оболонь — урочища на Подоле, на берегу Днепра.

Дерево… листву обронило — весна и лето 1185 года были очень жаркими и сухими.

Сыновцы — племянники. Игорь и Всеволод были двоюродными братьями Святослава, но он был вдвое старше их, поэтому и называет сыновцами.

Татраны, шельбиры, топчаки, ревучи, ольберы — тюркские племена на службе черниговских князей. Жили по Десне и Остре. Их называли ковуями. Полк ковуев ходил с Игорем в поход.

Ногата, резана — мелкие монеты.

Шереширы — тяжёлые греческие копья.

Хинова — так называли гуннов, вышедших из Северного Китая (хины), обобщённо — азиаты.

Ятвиги, деремела — литовские племена.

Сулицы — метательные дротики.

Великий Дон и Малый Донец — сейчас эти реки имеют другие названия: Северский Донец и р. Уды.

Овлур — половец или полуполовец, который помог Игорю бежать из плена. В северской земле стал боярином Игоря.

Стугна — небольшая речка южнее Киева. В ней утонул в 1033 году младший брат Владимира Мономаха Ростислав, о чем рассказано в «Повести временных лет». Владимир Галицкий знал этот рассказ и в «Слове» противопоставил негостеприимную Стугну приветливому Донцу, спасшего князя Игоря. Кстати, в 1961 году киевские археологи вскрыли в Святой Софии гробницу Ростислава и в его черепе нашли наконечник половецкой стрелы, так что Стугна в его смерти не виновата.

Боричев узвоз (спуск) — древний спуск с Горы на Подол в Киеве. Сейчас — Андреевский спуск. По нему Игорь спустился к церкви Богоматери Пирогощей (греч. Башенной) на Подоле, чтобы помолиться за сына, брата и всех пленников, которые томились в половецком плену.

Аминь — истинно, воистину. Переносно — конец.

[1] Поганин (от лат. «роgаnus» — языческий) — язычник.

[2] Половцами наши предки называли кипчаков — тюркоязычные племена, которые кочевали в степи (поле) между Волгой и Дунаем.

[3] Вежа — половецкая юрта на возу или санях, кибитка.

[4] Тамга — тавро, клеймо, родовой знак.

[5] Кошма — войлок, толстое одеяло из него.

[6] Огнищанин — здесь: главный управляющий княжескими усадьбами.

[7] Треба — жертвоприношение.

[8] Смерд — земледелец, селянин.

[9] Потерчата — младенцы, умершие некрещёными.

[10] Курт — волк, волками назывались охранники хана.

[11] Забороло, заборола — верхняя часть городских стен, защищённая деревянными или каменными щитами. Сами эти щиты, прикрывающие воинов и защитников стен от стрел при осаде.

[12] Бирка — шкурка ягнёнка, смушка. Смушковая шапка.

[13] Тор — река, на которой находилось стойбище Кончака.

[14] Узорочье — здесь: дорогие ткани и женская одежда, украшенная узорами — вышивкой, шитьём золотом и серебром.

[15] Окраина, украина — окраинные земли Киевского и Переяславского княжеств. Позднее от этого образовалось собственное наименование — Украина.

[16] Гридница — большое помещение в княжеском дворце или пристроенное к нему для гридней — княжеских дружинников — и для приёма гостей.

[17] Исторический факт.

[18] Тысяцкий — начальник «тысячи», боярин, которому принадлежала военная власть в городе.

[19] На территории современной Венгрии в IV–V вв. существовало государство гуннов (русичи называли их хиннами). В Киевской Руси угро-венгров по старой памяти звали также — хиннами.

[20] Тиун — управитель в поместье князя или боярина.

[21] Поприще — древняя мера длины, равная в разные времена от 120 до 240 метров. Также — дневной или конный переход.

[22] Посад — в Древней Руси торгово-ремесленная часть города, расположенная за крепостной стеной (вне крепости).

[23] Саквы — перемётные сумы.

[24] Ногата — мелкая денежная единица Киевской Руси, двадцатая часть гривны. Гривна — денежная и весовая единица, равная 400 граммам серебра.

[25] Пахолок — здесь: слуга.

[26] Гонт — тонкие сосновые, еловые или осиновые дощечки.

[27] Вуй, вуйко — дядя, брат матери.

[28] Поножи — пластины для защиты ног у воинов, от колена до щиколотки.

[29] Блават — василёк, а также шёлковая ткань голубого цвета.

[30] Кощий — раб, смерд, кочевник; от половецкого «ночи», «кощи» — кочевник.

[31] Корзно — верхняя одежда типа плаща.

[32] Соколы, галицы — обычное для древней поэзии отождествление русских воинов с соколами, а половецких — с галицами (галками).

[33] Сестринец — племянник, сын сестры.

[34] Сопилка — народный духовой инструмент, то же что и свирель.

[35] Детинец — внутренняя укреплённая часть города в Древней Руси.

[36] Зброярня — мастерская по изготовлению оружия — зброи и доспехов.

[37] Кмет — крестьянин, хлебопашец.

[38] Стрый — дядя, брат отца.

[39] Торки — тюркское племя, что было на службе у русских князей.

[40] Которы — ссоры, распри, межусобицы.

[41] Киевская земля первоначально называлась Русской землёй.

[42] Сыновец — племянник, сын брата.

[43] Обези, Обезские горы — Кавказские горы.

[44] По челу — здесь: по фронту.

[45] Кош — военный лагерь, обоз, место расположения кочевников.

[46] Камча — нагайка, плеть, кнут.

[47] Бранец — пленённый.

[48] Покладник — постельничий.

[49] Снем — съезд князей.

[50] Закуп — тот, кто взял у князя или его наместника заем, ссуду («купу») и за это исполняет феодальные повинности.

[51] Чепкан, чапкан — старинная верхняя одежда тюрко-татарских народов.

[52] Тостаган — деревянная чашка.

[53] Прясло — небольшой грузик, надеваемый на веретено для увеличения его веса, что помогает равномерному вращению.

[54] Фибула — металлическая застёжка в виде брошки.

[55] Есть стародавние сведения, что половцы иногда скальпировали убитых врагов.

[56] Хрущ — майский жук.

[57] Ратай — здесь: землепашец.

[58] Баранжа — разбойничье нападение с целью захватить скотину.

[59] Сохи — здесь: толстые столбы, обычно с развилкой на конце, служащие основной опорой в строениях.

[60] Лепшие — лучшие. Лучшие мужи — богатые, знатные представители своего сословия.

[61] Настоящее её имя неизвестно.

[62] Кмет — здесь: ратник, воин.

[63] Поруб — темница, обычно «срубленная» из дерева, в подземелье.

[64] Дудутки — несуществующее ныне городище вблизи Минска.

[65] Рша — современная Орша.

[66] Великдень — Светлое Воскресенье, Пасха.

[67] Челик — игра в пятнашки, салочки.

[68] Пардус — гепард, охотничий зверь, привозимый на Русь из Азии.

[69] Берендеи — тюркское племя, к началу XII в. осело на Киевской, Переяславской и Черниговской землях и начало служить русским князьям.

[70] Велий — большой. Здесь: велии — богатые, знатные.

[71] Дешт-и-Кипчак — Половецкая степь.

[72] Йок — нет.

[73] Катуна — жена.

[74] Князь Ярослав умер через три года после этого разговора, в октябре 1187 года.

[75] Действительно, три сына Игоря и Ярославны, позванные на Галицкий стол, через четверть века были повешены в Галиче боярами.

[76] Вита — сторожевой пост, сигнальный огонь.

[77] Кащей (стар.) — здесь: подлый раб.

[78] Теперь Барышивка.

[79] Нелинь — дуб, не теряющий листьев на зиму.

[80] По Десне и Остре, на землях черниговских князей жили и служили им тюркские кочевые племена (татраны, шельбиры, топчаки, ревучи, ольберы). Полки из этих племён назывались ковуями.

[81] Медуша — медоварня, где готовят хмельной напиток из мёда.

[82] Серен — гололёд, гололедица.

[83] В навороп — в авангард.

[84] Шеломье — вершина гряды.

[85] Шахиншах — титул монарха в Иране.

[86] Див (от укр. дивитися — смотреть) — дозорный, наблюдатель.

[87] Верховенские владения — земли Святослава в верховьях Десны (Вщиж, Брянск, Карачев).

[88] Салтык (тюрк.) — повадка, обычай.

[89] Гоги и магоги — мифические дикие племена, о которых говорится в Библии и Коране.

[90] Заступ — здесь: защита, оборона. Заступная дружина — отряд для обороны крепости на случай осады.

[91] Сумный — конь для перевозки оружия и припасов в сумах, то есть в мешках, торбах.

[92] Баба-ага (тюрк.) — старый человек, старейшина рода. От этого слова в нашей мифологии и появился сказочный персонаж.

[93] Первоначальное значение слова «полк» — племя, народность (как и в немецком, английском фольк, фолк — народ), когда все члены племени при опасности становились воинами. Позднее, с XII в., слово полк» стало синонимом слов «поход, рать, войско». Поэтому «Слово о полку Игореве» — поэма не только о походе, но и о войске Игоря, о героико-трагичной судьбе этого войска — Игорева полка.

[94] Малый Донец — теперь это река Уды, возле Харькова.

[95] Сакма (тюрк.) — шлях, дорога. Изюмская сакма шла из приазовских степей вдоль Оскола до Курска.

[96] См. комментарий к «Слову о полку Игореве» в конце книги.

[97] Обедня — церковная служба между заутреней и полуднем.

[98] Суурлык (тюрк.) — вода, что бурлит. Теперь — р. Голая долина. Вытекает из известкового холма, где бьют ключи.

[99] Паволока — шёлковая ткань, покрывало.

[100] Оксамит (от греч. «гексамит» — шестинитчатый) — бархатная ткань красного или фиолетового тонов, украшенная орнаментом.

[101] Нукер — воин личной охраны хана.

[102] Морем называлось большое озеро, остатки которого сохранились и сейчас возле г. Славянска.

[103] Шуйца — левая рука.

[104] Курултай — собрание, совет, съезд, праздник.

[105] Бебр, бебер — белая шёлковая ткань особой выделки.

[106] Позднее его станут называть Всеволодом Большое Гнездо. У него было двенадцать детей — восемь сыновей и четыре дочери.

[107] Жлукто — бочка без дна или выдолбленный толстый ствол дерева. В нем стирали белье, заливая кипяток через золу — золили.

[108] Острог — в древней Руси ограда из вкопанных вплотную, заострённых сверху столбов.

[109] Древнерусские города-крепости: Иван, теперешний Ржищев. Чучин — его остатками является городище на правом берегу Днепра, возле села Белико-Щучинка, Кагарлицкого района Киевской области.

[110] Эти раны, по существу, стали причиной смерти Владимира Глебовича, они вконец подорвали его здоровье. Он долго болел, а ранней весной 1187 года, когда ещё не совсем поправился, пошёл вместе с князьями в новый поход и в поле тяжело заболел. На походных носилках его привезли в Переяславль, где он и умер 18 апреля 1187 года. Он был храбрым князем, много сил положил для защиты Переяславщины и всей Руси от степняков. Летописец после его смерти писал: «И плакали по нем все переяславцы, ибо любил дружину… ибо был дерз и крепок на рати… и всякими добродетелями наполнен. О нем же Украина много постона…». Это первая летописная запись об Украине.

[111] Осокорь — чёрный тополь.

[112] Прысишки — дубовые столбы хаты или сарая.

[113] Князь Владимир Игоревич, находясь в плену, женился на Кончаковне, у них родилась дочь. Летом 1188 года вместе с семьёй он возвращается (вероятнее всего, не без согласия Кончака) в Новгород-Северский. Там, при крещении, в память об освобождении называет жену Свободой.

[114] В течение следующих двух лет при помощи других князей Игорь выкупил или выменял всех пленных.

[115] Мажара (тюрк.) — большая длинная телега с высокими решетчатыми бортами.

[116] Пирогощая (греч.) — башенная.

[117] Учта — угощение, пиршество.

[118] Куманец — керамическая фигурная посуда для напитков.

[119] Гречники — купцы, которые торговали с Византией.

[120] Кнес — по-разному объясняется это слово. Правильное объяснение дал Л. Махновец. Кнес — это центральный каменный столб (или круглая печь) в ротонде, который поддерживал крышу терема и перекрытие между этажами. Таким был терем (ротонда) князя Святослава Всеволодовича в Киеве; на улице Владимирской, во дворе дома князя Трубецкого сохранился фундамент этого терема. В нем 15 августа 1185 г. впервые прозвучало «Слово».

[121] «Четыре солнца» — четыре князя, участники похода.

[122] Обычное для Древней Руси поэтическое сравнение битвы с пиром, крови с вином; смысл сравнения усиливается тем, что имеет реальную основу — князья нередко женились на половчанках.