Возвращается муж из командировки…

Гениальный зачин! Не так ли?

Недаром сказано: «Анекдот – кирпич русской литературы».

Анекдотичней этого зачина разве что вот:

Все счастливые семьи счастливы однообразно, зато несчастные – наоборот…

… так-так! верно! следующая фраза, ну?! пра-авиль-но:

Возвращается муж из командировки…

Каждый знает, что было дальше. Во всяком случае, каждый имеет свою версию того, что было дальше, – и нетерпеливо перебирает копытами, прядает ушами, встряхивает гривой, ловя момент, чтобы вклиниться: «Пока не забыл! Умоляю! Пока не забыл! Значит, тоже… возвращается муж…» – жеребятина.

Не так все было.

Прежде всего – муж. В каком смысле – муж?

Есть, да, тривиальный муж в значении супруг. И у него – жена. И эта жена, знаете ли, хм… Огласке не подлежит, знают все, с годами превращается из драмы в байку.

Есть еще муж в смысле – государственный. Замзав, вице, член, сопред. Куда бы он официально ни дернулся, откуда бы он официально ни вернулся – огласке подлежит: уезжает (государственный) муж в командировку, возвращается, (государственный) муж из командировки. Ура, сограждане! Он прибыл с визитом! Он имел за закрытыми дверями! Он остался удовлетворен! Он убыл! Он прокомментировал итоги так…

И, наконец, есть не мальчик, но муж. То есть мужчина. То есть сильный. Умный. Раскомплексованный. Воин. Победитель. Профессионал. Сэнсей.

Собственно, о нем-mo и речь.

Юрий Колчин – президент Российской академии восточных единоборств, вице-президент Всемирной федерации Косики каратэ, шестой дан. Мастер и ученики. Команда.

И вот она, команда, возвращается рейсом Japan Air Lines из Токио с чемпионата мира. Понедельник. Декабрь. 1994.

Хисатака-сан сетовал, мол, задержись вы, ребята, на недельку и как раз увидели бы, что такое настоящий праздник по-японски – 23 декабря. День рождения императора.

Однако нас вполне устроил настоящий праздник по-русски: второе общекомандное сразу после японцев. С чем бы сопоставить?

Вот бразильская футбольная «Сан-Паулу» вдруг решила поучаствовать в Кубке Стэнли и стала там, в Канаде, второй. Да любой из участников до конца дней своих был бы багрово-синий – зацелованный «торсидой». Ну, там, памятники при жизни из драгметалла, всенародно-круглогодичное ликование, капитана – в президенты… Это уж как водится у них, у бразильцев.

А в аэропорту что бы творилось?!

«Е-едут, е-едут!» – закричали дети.

(Угадайте с трех раз, откуда фраза? Кто из русских классиков процитирован? – Как же, как же! Щас, щас… Вот же, на языке вертится! Турге… нет-нет… Че-е… Достое-е-е…).

Нет такой фразы у классиков. Просто она, фраза, синтонна другой – из фольклорного обихода:

«На фиг, на фиг!» – закричали гости.

Так что в Шереметьево-2 никаких оваций, никаких толп. Только свои встречают. Оно и верно. См. финал «Мертвого сезона». Только свои способны по достоинству оценить – коллеги, ученики, жены… ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… и те фанаты, имя которым отнюдь не легион, – их не так уж много, и не буйствуют они подобно иным: чай, не футбол-хоккей, допущен лицезреть великих – веди себя соответственно протоколу.

Стало быть, финал «Мертвого сезона» и повторился. Хотя сезон у Колчина выдался на редкость живым. Нынче – серебро из Токио, а весной-то – европейское золото из Голландии.

И тогда, помнится, Инна встречала. Подогнала «мазду» на стоянку аэропорта, а на обратном пути в город за руль, разумеется, сел Колчин. Цветисторечивые древнекитайцы так и говорят: «Женщина без мужчины – слуга без хозяина. Мужчина без женщины – сокровище без присмотра». На сей раз…

ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… похоже, Колчину придется либо подсаживаться к ребяткам в автобус, либо соглашаться на такси. (Однако быстро же исчезло из лексикона сочетание «ловить такси»! Теперь только и гляди, как бы тебя таксисты не словили – цены, цены!).

Ждали выдачи багажа. Обменивались ритуальной словесной ерундой: м-мда, погодку вы нам устроили к прилету! вымотались? есть маленько! не болтало в воздухе? да как обычно! ладно, на месте приедем поговорим! следи, чтобы сумки не поперли, не распотрошили – это у них тут теперь на раз!

Колчин, само собой, не сдавал пенал в багаж. Общекомандное серебро – да, но и содержимое пенала – не менее ценно. Подарок. Именно Колчину как русскому сэнсею от главы Всеяпонской ассоциации промышленников. Этот глава – спонсор чемпионата. Хисатака-сан друг другу их представил: вот, мол, диковина – русский сэнсей! вот, мол, диковина – всеяпонский глава! Почему бы промышленнику любопытствовать: о, каратэ, о! А он родовыми корнями – с Окинавы (кто в курсе, тому и объяснять не надо; кто не в курсе, тот и не поймет, пусть верит на слово…). Живчик этакий, вкус жизни понимает, коллекционер- Гоген, Ренуар, Дюрер… подлинники. Пообщались, и всеяпонский глава незримо распорядился клерку – тот побежал куда-то. Выяснилось, за подарком. Ну, пусть дарит…

Пенал-коробка. А внутри – в деревянной раме под стеклом на пергаменте – иероглифы Инь-Ян и три клейма, одно из них – красное. Оригинальная доска из Шаолиня. Красное клеймо – как раз клеймо шаолиньского монастыря. Два других – клейма мастеров- каллиграфов, которые Инь-Ян писали.

Всеяпонский глава был в монастыре – монахи ему эту доску показали. Он захотел купить. Они говорят, мол, мы не продаем такие вещи, мы такие вещи либо дарим, либо… не дарим. И подарили. А он, значит, преподнес ее Колчину – настолько, значит, впечатлил русский мастер всеяпонского главу. Лучше подарка не придумать – ни Колчину, ни Инне. Только вот…

Багаж прибыл. Разобрали. Микроавтобус ждал… ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… ждал, ждал, ждал. Но уже нетерпеливо.

Та самая пауза, возникающая сразу после прибытия, так сказать, домой. В Токио ходили гуртом, сплоченной группой – и когда предавались «гимбуре» в канун финалов (надо, надо было ребяткам сбросить психологическое напряжение, «гимбурой» же сами японцы именуют эдакое расслабленное времяпрепровождение, специальный термин, означающий «прошвырнуться по Гинзе»). И когда бродили по Амэ-но Иоко, по торговому кварталу – не чтобы купить, а чтобы поглазеть (было, было на что глазеть! одни рыбные ряды – шевелящиеся, хлюпающие, переливающиеся – того стоят! это вам не спинка минтая, не салака пряного посола!). И когда – любите ли вы театр?! – нагрянули в Кабуки-дза, а чтобы не путать его с Гинза Но, сходили и в Гинза Но. Теперь не спутают. Главное, запомнить: актеры Кабуки гримируют лица, актеры Но выступают в масках… Это все уже после, разумеется, уже когда чемпионат завершился и выдались сутки на культурную программу. Так всемером и ходили – Колчин плюс шесть подопечных, серебряная команда. Колчин мысленно крестился при всем своем неприятии православия: вот и еще день прошел, все живы-здоровы, никто не потерялся. Одно дело – отвечать только за себя: когда впервые был в Токио, на всю ночь уходил из гостиницы, просто бродил, впечатлялся. Другое дело – отвечать за группу, и не на татами, здесь-то особо и не беспокоился, а в быту, в чужом японском быту…

… см. «Большое Путешествие»: Приехав в Японию, вы автоматически становитесь гайдзином. Словарь переводит это понятие как «иностранец», что не отражает всех нюансов. Например, гайдзинам априори отказывают в способности уразуметь и воспринять японский стиль жизни. Поэтому никакой японец не будет ожидать от вас следования всем местным обычаям и, соответственно, не будет строго судить за допущенные промахи. Это, конечно, сильно облегчает жизнь. Тем не менее следует усвоить ряд простых правил, соблюдение которых убережет вас от превращения из просто гайдзина в бака-гайдзина, что означает уже «глупый иностранец».

Глупыми иностранцами россияне ну никак не выглядели. Колчин начал психологическую обработку за полгода до поездки: мы от великой страны, мы не побирушки, у вас самый лучший тренер, не глядите на физиономии – негроидная она там под маской или азиатская… техника у всех одинакова, количество рук-ног одинаково, а вот тренируетесь вы лучше, не так ли?

– Ю-Дмич! Ю-Дмич!

Юрий Дмитриевич Колчин, он не самоуверен, он уверен в себе. И в вас, ребятки. Ибо кто как не IO-Дмич вас учил воевать? Он же видит-знает, как японцы тренируются – и в физике, и в технике вы лучше, и с головой дружба крепкая. И – успокойтесь, мне важен не столько результат, сколько КАК вы будете спарринговать…

– Ю-Дмич! – в общем, ни на шаг.

А теперь – прибыли. И вроде бы никак не расстаться, но и к своим, к родным не терпится – со щитом вернулись, со щитом! Сэнсей сэнсеем, но каждый в своей семье сам себе сэнсей – для жены хотя бы…

Таким образом дома, на Шаболовке, Колчин очутился лишь за полночь. Но до того, как он там очутился, был трактор. Не многомощный, а этот… «велосипедный», который от Больших Говныщ к Ближним Прудищам на прицепе грузы перевозит – небольшие… корма, кирпичиков чуток и всякое такое. Скорость у этого рахита от машиностроения невелика, маневренность – невысока. Так что Колчин вынудил остановиться – встал на пути и все! Объехать и умчаться вдаль – проблематично. Зато силенок для выпрастывания легковушки из недр на твердую почву – вполне. Да и чего б не помочь, явно ведь человек сигналит остановиться не для грабануть и тюкнуть по башке. Что с велосипеда-трактора взять? Силосу клок? Навозу ведро?

Потом был пост ГАИ. «Девятка» оказалась на ходу, пусть и покореженная. И ведь, что знаменательно – ни сном, ни духом гаишники были о каких-то там БМВ. Когда? Час назад? Нет, полтора. «Мокрый асфальт»? В город? Не было ничего похожего! А за десять минут до того – еще БМВ – в сторону аэропорта? Тоже – глюк. Ничего похожего. Вы-то сами, граждане, как, в порядке? Приняли, нет? Права, пожалуйста. А почему не вы за рулем? А почему вы за рулем?..

Потом был уже, наконец, город – Каширское шоссе – Каширское шоссе – Каширское шоссе, Большая Тульская, Люсиновская, Большая Полянка… Гигантоманьячное северокорейское посольство, узенькие улочки пошли. Считай, Ильяс – дома.

Потом Колчин обездвижил машину во дворе – тик в тик под окнами Сатдретдиновых, первый этаж. И в окно шлепала кулачочками полуторагодовалая Наиля: «Папа!». И жена Ильяса, Света, выглянула в окно: точно, папа! ой, что это с ним?!

Потом Колчин дипломатично оглох, ибо жена не имеет права кричать на мужа – даже полушепотом, даже за закрытыми дверями, даже со ссылкой на нервы и безденежье: «А ты снова побился! Говорила, не езди! Говорила, лежи!.. – Гыр-гыр-гыр… – Добрался бы сам! Я все понимаю, но у вас там автобус был! Он мог бы и на автоб… – Гыр-гыр-гыр!!!». Потом – тишина.

Потом Колчин прямо от Ильяса («Я позвоню? – Ю-Дмич!») набрал номер Брадастого, и Алена сказала, что Егора еще нет, но должен появиться, куда-то что-то они там, в «Квадриге», сегодня перегоняли. А что сказать? А сказать, Алена, что это Колчин. О-о, Ю-у-ура! Да. Извини, перезвоню, когда буду дома. А ты разве не из дома? Ты что, еще в Токио? Я не в Токио, но пока не дома. Я позвоню. В час – не поздно? В час даже, скорее всего, рано. Звони, звони, конечно!

Потом Колчин сказал Ильясу, что завтра «девятку» отбуксируют туда, куда надо, и сделают с ней все, что надо. Разумеется, ни о каких расходах и речи быть не может, пусть Ильяс даже не заикается. Кстати… смешная заминка… расходы. Десятки не будет?.. О чем речь, о чем речь, Ю-Дмич!.. И снова: «Гыр-гыр-гыр!» за закрытыми дверями. Вот, Ю-Дмич, может, больше надо? Н-нет. Только до дому доехать. Завтра верну. О чем речь, Ю-Дмич, о чем речь! (О том! Учитывая нюанс: с трактористом и гаишниками расплачивался тоже Ильяс, ибо…).

Идиотизм! Подчистую истратить все в Токио, только сотню йен оставить как сувенир. А какой нынешний дока в валюте и на колесах повезет пусть за квартал – за йены? Это какие такие йены?! Оно конечно, доллар падает по отношению к йене, но все же лучше падающий доллар, чем растущее непонятно что. Везти же из Японии подкожные рубли, заначку на обратный путь, на транспорт, знаете ли, из аэропорта… в общем, понятно, идиотизм. И ведь должна была слуга без хозяина встречать сокровище без присмотра, а вот поди ж ты…

ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… пришлось воспользоваться «девяткой» Ильяса – тому так и так через Шаболовку. Но выяснилось вот, что так и так сначала – на Большую Полянку, к Ильясу. Великая честь, учитель, великая честь! Учитель – в доме. Пр-р-редупреждать надо!

И только за полночь Колчин добрался до Шаболовки. Сумка – в одной руке, пенал-футляр с шаолиньской доской – в другой, под мышкой. Надо надеяться, что хрустнул только пенал, а сама доска – в целости- сохранности. Подарок Инне Колчиной, в девичестве Дробязго.

Он все еще берег предположение: мало ли что… ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… могло произойти, пока он воевал в Токио. Он просто не в курсе пока. Известная иллюзия: возвращаясь из недельного отсутствия, мнишь, что без тебя случилась чертова уйма всего. Заявляешься, скидываешь с себя дорожное, погружаешься в ванну, потом растираешься своим (не гостиничным, а своим, своим!) домашним полотенцем, облачаешься в домашнее декоративное кимоно (мягко льнет, шелк?), садишься на кухне (ужин готов – он неприхотлив в еде, но по такому случаю: суси… это такой рисовый колобок, увенчанный кусочком сырой рыбы, еще креветки… едят руками, макая в соевый соус… по случаю возвращения из Японии вот тебе!… н-ну, логика! по случаю возвращения из Японии он как раз съел бы чего доморощенного – мяса жареного, картошки с укропом! впрочем, спасибо, разумеется… он этого суси в Токио вместе с ребятами только и ел – недорого и безопасно, а еще лапшу с соусом таким-сяким… мясо там дороговато, дороже разве что рыба-фугу, деликатес из деликатесов, но можно помереть, и дорого и небезопасно, желчь этого колючего шарика крайне ядовита, и если хоть капля капнет в блюдо, то уноси готовенького, потому повара по фугу сплошь дипломированные, и все-таки… а в ответ на боязливое «все-таки не надо» – типично расейское-разухабистое «все-таки хочется!», острота впечатлений, что такое «русская рулетка», знают везде и всюду и называют «русской»… но – воздержимся, ребятки, – фугу ценна, но цена…).

Так вот – садишься на кухне и… непроизвольно спрашиваешь жену, сиднем сидевшую дома, пока сам в японских экзотических нетях пребывал: «Ну? Что новенького?». Да ничего здесь новенького! Разве что – цены. Что еще за неделю может измениться?

Однако кое-что ведь изменилось…

ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… да и вряд ли она сиднем сидела дома. Но к возвращению мужа должна бы.

Возвращается муж из командировки…

… и его на пути от аэропорта берут в «коробочку» два неуточненных БМВ.

Колчин не стал комментировать происшествие на шоссе Ильясу – ни в машине, ни (само собой!) в течение краткого пребывания в квартире Сатдретдиновых. Зачем попусту сотрясать воздух, подумать надо.

А Ильяс (само собой!) первым не затевал разговора. Учитель молчит, значит, так надо.

Да-а, надо подумать. Колчин никоим образом не увязывал отсутствие Инны в Шереметьево-2 с инцидентом на шоссе. С чего бы? Концы с концами не сходятся, чтобы увязать. Кстати, «девятка» – Ильясова, Колчин вполне мог все же подсесть к ребяткам в микроавтобус. Значит ли это, что «коробочку» устроили не ему, а Сатдретдинову? Безденежье, малое дитё и жена не сахар – влип во что-нибудь сладкое, но… липкое. И ведь молчал. Молчал Ильяс, тоже никак не комментировал инцидент. Только ли из почтения к сэнсею: ваше слово первое, учитель. Какое слово? Например: «объяснись». Если так, то…

(«Печально, что ж. У каждого своя карма, свой путь. Мною этот путь ученику был указан, но он предпочел иной. Если умный и поймет, куда забрел, то постарается вернуться. Как – это уже его проблемы…» – вот здесь Колчин не лукавил и сказал ВСЕ, что думает. Но! Но выводы делать рановато, информации пока недостаточно).

… то Колчин, возвращая долг Ильясу, уточнит также, кто кому сколько должен помимо его, Колчина, финансовых взаимоотношений с Сатдретдиновым.

Ладно, это все потом, не сегодня. А сегодня – Инна.

Уже Шаболовка. Уже по Шаболовке – от Калужской. Уже промелькнувший по правую руку – РУОП, бывший Октябрьский райком, потом исполком, теперь же единственное действенное пугало для шпаны, вообразившей себя «коза нострой».

Уже метро, скопище ларьков. Ночь напролет торгуют.

Уже просвет-улочка к Донскому монастырю.

Уже – Шухова, уже – Лестева. Уже кинотеатр «Алмаз».

Стоп, спасибо. Здесь.

По правую руку – «Алмаз», по левую – за гастрономчиком дом родной.

Еще только – мимо детской площадки, уставленной деревянными персоналиями из «Золотого ключика», трехметровые дылды на радость детям.

Где, кстати, ключик? Вот он. От квартиры, так. И – от «ракушки»-гаража у подъезда. Вот он.

Колчин исподлобья глянул вверх – на свои окна. Вдруг?

Окна не светились.

Что ж. Слуга без хозяина. Сокровище без присмотра. Экое сокровище! То ли дело – новый кукольный театр под чутким управлением папы Карлы!

Деревянно-резной, детскоплощадный переросток- Буратино мокнул под декабрьской небесной дрянью, но упорно высиживал свой крекс-пекс-фекс: а ну как действительно клад, сокровище? и утром вырастет…

Не жди, деревяга! Не вырастет. Клад надо искать, если уж задался целью, долго-муторно-безнадежно. И найдется-то он (если!) не там, где ищешь, не за тридевять земель, а под самым под носом – за куском старого холста, где очаг. Домашний. Ну так что там с домашним очагом четы Колчиных?

«Ракушка» стояла где обычно. Мини-гараж. Расстарались умельцы и даже поставили на поток: железная вполне надежная коробка силуэтом под автомобиль и размером чуть поболее, а из полос на шарнирах крыша надвигается по самую землю, где и запирается, примкнув к полу. Машина под ковшиком. Тоже не панацея от угона. Зато поставил у подъезда и отпадает морока добираться на перекладных до кирпичного угробища чуть ли не за окружную дорогу, где власти соизволили участок выделить. Машина для того и машина, чтобы на ней ездить, а не за ней ездить, машина должна быть под боком. И панцирь-ковшик все-таки лучше, чем просто голышом, пусть и под сигнализацией.

А под боком ли машина? Или гараж – «ракушка» сохраняет сейчас лишь силуэт «мазды», а под ним – пусто. Это вряд ли. Там может быть пусто, лишь если «мазду» вывела хозяйка, то есть Инна. Помимо панциря-ковшика, Колчин снабдил машину «Карманом». С помощью, разумеется, Егора Брадастого – грех не воспользоваться услугами малого предприятия «Квадрига»! (Тем, кто не знает: противоугонная система «Карман». Не верещащая-пульсирующая сигнализация – шума много, толку мало! – а именно система.

Не имеет сирены, датчиков на вскрытие дверей и окон, и в этом ее минус и плюс одновременно – код-грабер на нее не действует. Зато… Брадастый, установив на колчинскую «мазду» эту систему, устроил, так сказать, тестирование – его спецам из «Квадриги» была дана полная свобода действий. Пытались завестись. Пытались дважды. На первую попытку было затрачено пятьдесят минут, на другую – час с небольшим. В итоге в первый раз машина вообще не смогла заработать, во второй – двигатель рычал всего семьдесят минут, после чего заткнулся и больше не запускался. Впечатление такое, что неисправен двигатель, ох, неисправен. Вдобавок во время тестирования полностью разрядился аккумулятор. Ко всему наблюдались выходы из строя элементов электрооборудования – реле, катушек зажигания. После их замены все повторялось по новой. Без специальных электронных ключей, составной части «Кармана», запуск двигателя не удавался даже при условии «косы». Брадастый млел: «Ну?» – «Ну, тк!»). Правда, машина все равно может пропасть – уволокут на «галстуке» или вообще погрузя в кузов, и, кстати, вместе с гаражом- «ракушкой». Но это уже не угон (год-два отсидки, а то и условно), это уже кража (под суд и на пять лет, будьте-нате). Задумаешься, что дороже – овчинка? выделка?

Колчин отомкнул замок и приподнял-сдвинул крышу…

… «Мазда» была на месте.

Колчин потрогал капот. «Мазда» была холодна и бесчувственна, как гоголевская панночка, – сегодня ее явно не оседлывали (не панночку, но «мазду»!).

Следовательно, Инна – дома. Или по-прежнему в Питере? Как же так?! Почему это она в Питере, если возвращается муж из командировки? Кто там у нее в Питере, ну-ка, ну-ка?!. Шутка, шутка…

А до шуток ли? Ведь, черт побери, если Инны нет и электронные ключи – у нее, то Колчин остается на своих двоих, даром ли возглашал преимущества «Кармана». Это значит, надо созваниваться с Брадастым не только по поводу ильясовской «девятки», но и по причине добывания дубликата ключей. У Брадастого они должны быть, не могут не быть, сам Брадастый и ладил «Карман», и паршиво представить, что у Егора вдруг не окажется дубликата.

Колчин задвинул крышу панциря-ковшика и замкнул.

Вот что да, то да – удачно «Карман» не имеет сирены и прочих датчиков. Оглушающие визги-курлыкания за полночь во дворе родного дома – это лишне, это не надо. Они, визги-курлыкания, не столько оглушат, сколько отсигналят потенциальным субъектам, буде эти субъекты как таковые: он пришел, он здесь… товьсь!

Подъезд был пуст.

Колчин прочувствовал – подъезд был пуст.

Вызванный лифт прибыл. Тоже был свободен и пуст. Колчин нажал кнопку последнего этажа, не заходя в кабинку, и отдернул руку, когда дверцы стали съезжаться.

Лифт одышливо пополз вверх. Дополз. Громыхнул, открываясь. Громыхнул, закрываясь.

Колчин бесшумно пошел по лестнице. Лестничные площадки были пусты.

Вот и пятый, последний этаж. Выше – только получердак, забранный могучей арматурой, дабы никто из бомжей не покусился на святая святых подъемного механизма, то бишь лифта.

Получердак был пуст.

Напротив Колчинской двери безмолвствовала дверь полковника Борисенко. Кстати, полковника РУОПа.

Или – Колчин все же надеялся – не так чтобы и кстати. Ну, не встретила жена! Ну, где-то застряла. В том же Питере. (Не могла она там застрять!) За дверью Борисенков ощущались Борисенки – спящая тишина. За дверью Колчиных было пусто.

Где Инна? Клады ищет? Работа такая… Буратинная…

Она – вот ведь в чем дело! – сама по себе не была кладоискательницей. И даже для себя самой не решила однозначно и окончательно – шарлатаны ли все эти ньинг-ма-па…

Ньинг-ма-па – тибетские приверженцы старой школы, длящие традицию кладоискательства аж с восьмого века.

Именно в восьмом веке из Северной Индии пришел в Тибет некто Падмасамбхава. Разогнал и усмирил всех злых тибетских духов, всех! Откуда только произрос такой могучий, такой маг-чародей?! Ниоткуда. Из лотоса. Если верить имени: падма – лотос, сам – сам, бхава – быть. Читай: самопоявившийся из лотоса. Ликвидировал он зло и понес-понес добро людям. Только люди таковы, что бегут предложенного добра, не понимая хорошего к себе отношения. Или, наоборот, захапают этого добра сколько рук хватит и понятия не имеют, куда потом девать, к чему применить, как употребить. И происходит в строгом соответствии с буддийским каноном. То есть: Инь-Ян – темное-светлое, твердое- мягкое, женское-мужское… Добро – зло. Граница между ними существует, но, будто в нынешнем противоестественном новообразовании СНГ – прозрачная. Перешел ненароком границу, и – только-только был хорошим, уже плохой. Правда, обратно никому путь не заказан: прыг через границу, обжегшись-перепугавшись, – и опять хороший, во всяком случае привычный. Только вот переход границы не всегда сам фиксируешь – ведь прозрачная, хреновина, колеблющаяся! – следовательно, и не заметишь перемену участи, будешь воспринимать окружающую действительность с обратным знаком, как с… необратным.

Ну и Падмасамбхава – большой умник, не дурак во всяком случае, – принялся то там, то здесь зарывать в землю свой неординарный талант. А талант у него, известное дело, – изрекать мудрое, предвидеть будущее, разрабатывать методы изведения зла на нет. Проще всего изложить все свои знания-умения доступным тибетским языком в книге. А тибетский – и в самом деле наиболее доступен для тех широт, он – язык литургический, и монголы, и буряты, и калмыки запросто употребляют его в обращение с различными национальными приправами.

Но, как это часто бывало, бывает, будет, не ко времени может прийтись книга – нет достойного или достойной махапуруши, чтобы запользовать откопанный талант с пользой и по назначению. А назначение, понятно, – тиражирование добра. Истинно сказано: придется делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать. Но и обратное утверждение, собственно говоря, верно.

Вот и прятал Падмасамбхава книжки, которые рановато детям читать, куда подальше (о-о, человеки пока еще та-акие дети!), а будучи всеведущим, знал, зрил сквозь века, что найти их можно только в нужное время, в нужном месте и… нужному человеку. Всяк человек претендует на звание нужного, на звание махапуруши (то есть опять же с тибетского: личность, власть имеющий). Внимание! Всяк, отыскавший наследие могучего мага-чародея, автоматически становится как бы преемником. И прочие-остальные – толпа, чей удел ловить каждое слово большой личности, подчиняться беспрекословно даже во вред себе, ибо что вред, а что польза – дано знать махапуруше, а не нам, смиренным. Ежели вдруг кто-то заупрямится по части смирения, то найдутся доброхоты, усмирят, тыча носом: не понял, падла? добра тебе желают, ур-род!

Вот и полнится новыми членами старая школа – ньинг-ма-па. То ли искренние адепты Падмасамбхавы: нам бы только отыскать руководящие указания, и тогда мы поднимем с земли упавшее знамя и укрепим его в твердых мозолистых руках достойного преемника! Это которого такого? А того, который и отыщет руководящие указания.

Схема проста и потому не гарантирована от жульничества. Эдакий хват подберет в любом монастыре книжку (этого добра видимо-невидимо в тех краях, так как нет более благочестивого дела, чем переписать священный текст, те же «Три корзины сокровищ», буддийский канон), а то и сам перепишет (дело-то благочестивое!) и вдруг как завопит, как заголосит:

– Нашел! Наше-о-ол! Она! Она! Тэр-ма! Тэр-ма! Наследие великого Падмасамбхавы! Пойдемте покажу, где нашел! Вот тут, представляете! Ни за что не догадаться бы, что она здесь может быть запрятана! Нет, вы скажите, скажите – разве можно догадаться, что тут может быть запрятана книжка?! Во-от, и я говорю: догадаться невозможно. И случайность исключена. Потому как я ее не случайно откопал, а специально искал. А значит, именно мне она предназначалась могучим предком. А значит, именно я отныне – махапуруша… А ну отойди от нее подальше! А ну не трожь руками! Ишь, полистать захотелось! Не вашего ума дело. Не вашего, а моего. Даром ли мне суждено было ее найти. И коли так, то нечего соваться в текст всяким-яким – я сам вам зачитаю вслух то, что посчитаю нужным. Помните, что завещал великий Падмасамбхава: только достойный махапуруша вправе распоряжаться текстом по своему, незаурядному разумению… Как там народ? Собрался? Весь? Все? Ладно. Так уж и быть. Кха-кха… Народ! Слушай сюда! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои!..

– О, махапуруша! Махапуруша, о!

А на самом деле он аферист – не махапуруша, а чебураша какая-нибудь лопоухая.

Хотя, конечно, среди приверженцев ньинг-ма-па есть- существуют подлинные фанатики, действительно рыщущие-роющие в надежде найти подлинные тэр-ма.

Инна Колчина, повторимся, для самой себя окончательно не определила: кто они, кладоискатели, – жулики или фанатики, или одновременно и то, и другое.

Да-да, кладоискатели – искатели книг.

Тэр-ма (снова с тибетского) – книги из кладов.

Для кого клад – золото-брульянты.

Для кого клад – муж, сокровище без присмотра (любили же древнекитайцы завитушные преувеличения!).

Но есть ли для человека более ценный клад, нежели тот, найдя который он обретает если не законное, то узаконенное право сказать: «Значит, так, народ! Слушай сюда!». А народ, что характерно, обретает узаконенную обязанность «слушать сюда»… Нет более ценного клада.

Хорошо, что Ван Юань-лу не был буддистом и не являлся потому приверженцем ньинг-ма-па. А был Ван Юань-лу даосским монахом. И найденное им дуньхуанское собрание свитков не было с места в карьер провозглашено им же: «Это типичные тэр-ма! Эхма! Это только мне и для меня! Уйдите все, не подходите!». Иначе неисчислимая армия востоковедов, синоистов (не путать! именно синоистов – так верно! по- иному: китаеведов) на годы и десятилетия лишилась бы хлеба насущного. И зрелищ.

Инна Колчина – уж точно! – не защитила бы диплом:

– А какая у вас тема?

– Да так… По дуньхуанской коллекции…

– Что еще за?..

Вроде и нет такой. Но она есть. Откуда? Оттуда…

В западной части провинции Ганьсу лежит небольшой городок Дуньхуан. Давно лежит. Очень выгодно лежит – аккурат на трассе Китай – Восточный Туркестан – Иран – Западная Европа. Китайцы оценили всю замечательность положения Дуньхуана еще во втором веке до нашей эры, всяческие ихние династии – Хань, Лян, Суй, Тан – последовательно и крепко держались за Дуньхуан, пока не пришли тибетцы где-то лет эдак через девятьсот и не сказали: «Подержались? Ну-к, отскочь, дай другим подержать!». Откуда и приблудился к Дуньхуану буддизм.

Потом этот злосчастный выгодно лежащий Дуньхуан опять переходил туда-сюда, туда-сюда… Тут наступил век двадцатый. Тут ОНО и обнаружилось…

В двадцати километрах юго-восточней Дуньхуана протекает небольшая река Дацзюань. Вдоль ее крутого левого берега, проходящего у подножия горы Минша, более чем на полтора километра протянулся комплекс искусственных пещер, построенных в два-три яруса. Здесь в IV-XI веках располагались буддийские монастыри и храмы. В общей сложности – почти пятьсот пещер разной глубины-ширины-высоты. С упадком буддизма в Китае храмы-пещеры позабыли-позабросили, только некие и некоторые энтузиасты старались хоть как-то поддерживать их в божеском состоянии.

Один такой энтузиаст – даже не буддийский, а даосский монах Ван Юань-лу – очищал по ритуальному обыкновению фрески от песка, тык пальцем – дырочка! Проковырял – эге! замурованный вход. Вот за ним- то и оказалось всемирно известное дуньхуанское собрание книг, буддийская библиотека.

(Насчет всемирно известного – это не сразу, это попозже, да и то – в очень и очень узком кругу. Кто слыхал про книги из Дуньхуана?! То-то… Вот и…).

… Ван Юань-лу пытался привлечь внимание местных чинов к находке. Те – ноль внимания. Тоже, вероятно, финансировали культуру по остаточному принципу. Ни черта не предприняли для сохранения, а тем более для изучения библиотеки. Единственной их реакцией было распоряжение оставить рукописи на месте и не трогать их. Только начальник уезда, эдакий заигрыватель с интеллигенцией (а может быть, и действительно не дурак), пытался организовать отправку книг в центр провинции, но… ему было отказано в средствах на перевозку.

В 1904 году власти окончательно утомились решать вопрос о рукописях и предложили: замуровать как было, оставив найденное в той же пещере. Радикально!

Но, как водится, кое-что уже подрастащили. Молва пошла. Вот шла она, шла и добралась до небезызвестного археолога Стейна, который копал что-то историческое вместе со своей экспедицией в Синьцзяне. И Стейн заспешил в Дуньхуан, пока там не все еще растащили. Прибывает он, значит, на место и, кто бы мог подумать, приобретает у местных монахов более семи тысяч свитков и их фрагментов. И убывает.

Потом, вслед за Стейном, туда же грядет уже французский синолог Пельо. Он бодро общается на приличном китайском с окрестным населением, в результате чего три с половиной тысячи довольно крупных по размерам фрагментов, а также интересных по содержанию рукописей становятся коллекцией француза.

Далее, вслед за Пельо, Дуньхуан посещает японская археологическая экспедиция Отани, которая, глаголя о сборе материала про развитие буддизма в Восточном Туркестане, ря-ря, топоря… (у них «эль» не произносится…), тоже выгребает свою немалую долю.

В 1910 году, когда китайские ученые просто-таки взвыли от обиды, пекинское тогдашнее правительство зыркнуло: как же так? ведь поступало распоряжение замуровать как было! семилетка миновала, а бумаги- свитки все расползаются и расползаются! как же они умудряются сквозь стенки-то! Ладно, убедили! Размуровывайте и везите ваши книжки-бумажки в столицу! Чё там хоть накалякано?

Ну, размуровали. Собрали около десяти тысяч фрагментов. Причем часть рукописей, естественно, разошлась по рукам чиновников, осуществлявших, так сказать, весь комплекс мер по… Известно, например, что в сороковых годах японский музей в Киото Юринкан приобрел коллекцию Ли Шэн-до, руководителя той операции. А операция была произведена столь наплевательски к тому, ради чего, собственно, она была произведена, что русской экспедиции Ольденбурга (а вот и на-аши!) в 1914-1915 годах тоже удалось вывезти большую коллекцию, которая, правда, значительно уступает другим собраниям по количеству крупных и цельных рукописей, но превосходит их по общему числу фрагментов, количество коих превышает двенадцать тысяч единиц хранения… Мелкого, но… много.

И теперь разметало дунъхуанскую монастырскую библиотеку по фондам национальных библиотек Китая, Англии, Франции, Японии и России.

А что там, в свитках и фрагментах, написано – понять дано не многим, а лишь тем, кто всерьез и давно занят Востоком: большинство рукописей приходится на долю произведений, входящих в буддийский канон… а еще – конфуцианские, даосские… а еще касаемые манихейства и несторианства… а еще и зараза зороастризма туда же проникла. Языки используемые – все больше мертвые: согдийский, хотанский, кучинский, древнеуйгурский, павелецкий…

… Курский, Казанский, Савеловский, Ярославский. Вокзалы. Московские. И дело происходит в Москве. Ночь. Декабрь. Понедельник. Уже вторник. Год 1994-й.

А Дуньхуан – в книжке, в одной из тех книжек, которых у Инны не вагон, но тележка. Но не маленькая тележка. Крупноформатные тома в качественном коленкоре и с золотым тиснением, со смешным тиражом от пятисот до полутора тысяч. У издательства «Наука», у главной редакции восточной литературы – свои причуды.

Крупноформатные тома были на месте, мебель, аудио- и видеоаппаратура была на месте, постель была на месте (в смысле уложена свежей стопкой в шкафу, а не разворошена по тахте в ночном-кошмарном беспорядке). И посуда была на месте – в сушилке, чистая и… сухая (Колчин специально вгладелся, потом и пальцем провел – сухая, а значит, по меньшей мере сутки никто не пользовался, никого не было), спец- миска тоже сухая и чистая находилась там, где ей положено, на полу у балконной двери в кухне.

Так что все было на месте. Кроме Инны. И кроме Сёгуна. Форточки закрыты – Сёгун выпрыгнуть не мог, да и не такой он придурок, чтобы с пятого этажа прыгать, хоть и Сёгун, – это люди уверовали, что сбрось кота даже с Останкинской телебашни, он все равно придется на все четыре лапы и порскнет в кусты, будто ему – хны, у котов на сей счет собственное мнение, отличное от общепринятого.

В холодильнике было: полбуханки подового в целлофане, чтоб не только не черствел, но и не плесневел (проверено, рекомендовано!), масло в масленке, кетчуп, полпалки твердокаменной колбасы «Майкопская» (кажись, не тронутая с тех пор, как Колчин отъехал, правильно – еще с конца ноября, остатки сладки после тридцатилетия Инны), в морозилке на треть опустошенная пачка пельменей «Русские». Все – боле ничего.

Суси! Креветки! Соевый соус! Размечтался…

Не ждали тебя, Колчин, не ждали.

Он прошелся по квартире по второму кругу- уже принюхиваясь-присматриваясь. Саквояж отсутствует, так. Что взяла с собой? По количеству и разнообразию отсутствующих дамских тряпок можно в первом приближении вычислить – далеко ли, надолго ли. Нет, нельзя вычислить! Никогда в мыслях у Колчина не было дифференцировать наряды-обновы Инны – то ли их прежнее количество, то ли поубавилось, а то и прибавилось, ч-черт! Из верхнего – нет дубленого полупердона с капюшоном. И что? В нем – хоть на полчаса в гастрономчик, хоть на недельку в Питер. Обувь. Сапоги. Сколько у Инны пар? Разумное и достаточное количество. А это сколько? Не десять пар, само собой, но три – разносезонные. Или четыре? Или две? Ч-черт!

Квартира такова: широкий коридор от входных дверей, упирающийся в «кабинет»… Коридор достаточно широкий, чтобы уместить сбоку макивару, «грушу», помимо вешалки и книжных стеллажей, – и еще останется простор для разминочных ката без риска врезаться в дверки сортира, в дверки ванной справа. Потом, справа же, застекленная кухонная дверь и еще дальше справа – гостиная, если можно так выразиться. А слева – спальня… Да! Вот еще «кабинет». Прямо. Это условный кабинет. Это на самом деле кладовка, вместительная, два на два, без окна. Зато, прорубив над дверью кладовки квадратик для бесшумного вентилятора, чета Колчиных обрела кабинетик такой, какой и требуется тому, кто в кабинете работает, а не выпендривается перед гостями: а здесь у нас кабине- ет. Что нужно тому, кто в кабинете работает? Затворничество. Это есть. Глухо, как в танке. Стол, стул, стеллаж, компьютер. Это есть, вместилось. Простенький двести восемьдесят шестой, а зачем больше? Игрушки записывать? На «тетрисы», «арканоиды», «диггеры» время гробить? Право слово, расшифровка дуньхуанских обрывков интересней.

Если коридор был вотчиной Колчина – макивара, «груша», простор… то «кабинет» – вотчина Инны, наука требует уединения в замкнутом пространстве. Недаром как скажут: вообрази ученого средних веков!.. Так вообразишь кого-то сгорбленного в тесной темнице при огарке свечи. У Инны прямая спина (одно из давних воспитательных развлечений Колчина: стоило Инне сгорбиться – и гулкий шлепок по спине ладонью-лодочкой, не больно, но полезно, не в обиду, а в назидание… развлечение кончилось лет пять тому назад, Инна приучилась держать спину), а вместо огарка свечи Колчин укрепил в «кабинете» общий светильник (под эдакий китайский фонарь) плюс гибкую настольную лампу (глаза у Инны и так – минус три, дальше портить некуда… впрочем, очки ей шли, очень шли). В остальном же – все правильно, именно таким должен быть кабинет ученого, правильно вообразили!

В «кабинете» было непонятно. Книги на столе нетвердой стопкой, с закладками. Россыпью листы бумаги – исписаны, полуисписаны, только начаты и брошены, чистые. Полдюжины авторучек – шариковые, тонкофломастерные, поршневые-чернильные, функционирующие и не функционирующие. То ли полный бардак, то ли строгий, но одному хозяину известный порядок. То есть хозяйке. Но ее нет.

Колчин запустил компьютер. Тоже не сразу сообразишь: куда влезать? в doc? в txt? в dr, spb? Не сразу, что уж точно, не сегодня, не сейчас. И, собственно, что соображать? Нет Инны дома, и весточки никакой. А была бы (весточка), то не на компьютере, а на листике бумаги – на видном месте.

Но никакой весточки не было. И это наводит на размышления. Либо Инна проигнорировала знаменательное событие – «домой пришел охотник с холмов», – ну пришел и пришел, пельмени в холодильнике, хлеб там же, а у нее дела, знаешь ли, поважней, чем встреча мужа… Исключено!.. Либо Инна и в самом деле непредвиденно застряла в Питере. Если бы застряла там предвиденно, то как раз оставила бы записку, мол, увы, буду только завтра-послезавтра, не обессудь – и в холодильнике было бы побогаче: меня нет, но к приезду мужа готовилась, заранее. А так как ни того, ни другого нет, получается, распорядилась временем так, чтобы поспеть хоть за сутки до даты прилета и все успеть. Но приключилось непредвиденное.

И, собственно, приключиться непредвиденное вполне могло не в последний день питерской командировки (завтра с утра непременно – в ИВАН, навести справки!), а в первый же день после убытия Колчина с командой в Токио.

Кого бы спросить? В час ночи. Разве что и в первую очередь Дробязго Валентина Палыча. Поздновато, но кто ж виноват, что лёту из Токио – девять с половиной часов, кто ж виноват, что В АЭРОПОРТУ ИННЫ НЕ ОКАЗАЛОСЬ – ни на «мазде», ни на «Волге» папаши Дробязго, если «мазда» не на ходу (почему не на ходу? в целости-сохранности, как выяснилось!). Судьба дочери должна занимать отца не менее, чем судьба жены должна занимать мужа.

– Валя? – сказал Колчин.

– К сожалению, я сейчас занят, – сказал папаша Дробязго. – Оставьте ваше сообщение после длинного сигнала. Благодарю! – сказал папаша Дробязго, записанный на автоответчик.

Замечательная формулировка: «я сейчас занят», обтекаемая! То ли отсутствует, занимаясь делами государственной важности в Белом доме ли, в Кремле ли, в дальнем зарубежье ли, в ближнем ли… То ли сидит у себя в Доме-На-Набережной и просто трубку недосуг снять, занят.

– Валя, – повторил Колчин. – Это Колчин. Что ж вы, родственнички, не встретили? Куда вы оба запропастились? И ты, и дочь твоя! Отзовись. Я – дома. Жду звонка. Спать все равно не лягу, в Токио уже утро, мне привыкнуть надо. Звони, Валя. Жду. Сейчас… десять минут второго. Жду.

Колчин надеялся, что его короткий и СПОКОЙНЫЙ монолог прервется не автоответным, но натуральным Дробязго – сидит у себя и размышляет, снять трубку или не снять, в зависимости от личности абонента. Личность абонента определена; «Это Колчин». Должен бы снять, если дома. Колчин дал понять: что- то неясное случилось. Паниковать и метаться рано, но прояснить не мешало бы. Он все сказал: и – запропастились, и – дочь твоя, и – спать все равно не лягу (замотивировав объяснимой акклиматизацией). Жду. Паниковать и метаться рано, однако… жду. Сними трубку, Валя.

Трубка выдавила из себя еще один длинный сигнал и отключилась. Нет Дробязго дома. Это-то как раз Колчина не особенно удивило – государственные мужи, бывает, и ночи напролет на службе околачиваются, все радеют, радеют…

Колчин набрал Брадастого. Его так еще и не было. Колчин сообщил Алене, что он уже дома, – и пусть Егор перезвонит, когда уже будет дома, дело есть.

Пельмени были никакие. То есть отечественные пельмени как отечественные пельмени.

Доска из шаолиньского монастыря, подарок всеяпонского главы, не пострадала, хотя пенал треснул основательно.

Видеокассеты с записями боев… сегодня нет. Хотя лучшее средство для убиения времени – тупо глазеть на экран телевизора. Детская болезнь телевизны. Но – тупо не получилось бы, стал бы непроизвольно оценивать (ну, зачем, вот зачем Гришаня Михеев полез на рожон в полуфинале! вел двумя вазари, подвигайся, поуходи, поимитируй – полминуты осталось! вроде что-то делаешь и ничего не делаешь, в худшем случае получишь предупреждение… так нет, полез в контакт! специфика Косики каратэ – ведешь ли ты двумя вазари, но шарахнут тебя по башке на последней секунде, что немцу и удалось… иппон!..), стал бы РАБОТАТЬ. Хотелось отдохнуть…

Отдых. Сю. Есть такой китайский иероглиф – Сю.

Каждый иероглиф имеет несколько значений. Иероглиф Сю означает одновременно – отдых, праздник, развод.

Колчин отнюдь не рехнулся на восточной культуре- то есть: раз уж увлекся восточными единоборствами, то и в остальном, будь добр, соответствуй… кушай палочками, используй ванну только для расслабления души и тела, не вздумай намыливаться (гайдзин, замыливший фуро, как японцы именуют квадратный бассейн размером чуть больше, а то и меньше наших ванн, – такой гайдзин есть типично бака-гайдзин… или ещё пробку слива за собой выдернет, иностранец глупый!), обувь оставляй в прихожей, а на остальной площади квартиры сооружай настил в десять – двадцать сантиметров и ходи по нему босиком, разве что, переступив порог туалета, надевай специальные тапки, только не забудь снять, справив нужду, и, к слову, помни, что, присаживаясь на корточки в сортире, лицом надо быть к «обтекателю», лицом, а не спиной… и кушай, устроившись на дзасики, – вы, товарищ, сядьте на пол, вам, товарищ, все равно.

Не все равно. Запад есть Запад, Восток есть Восток. Единоборства единоборствами – берем все лучшее, применяем к себе, и: не обязательно быть японцем, чтобы бить японца («Не смотрите, какая там физиономия под маской – негроидная, азиатская…». Признанную отечественную звезду экранного каратэ Кубатиева, покойного, Колчин в свое время в зале возил, как кота помойного, щелбанами, невзирая на кубатиевскую раскосость и скуластость… Где, к слову о коте помойном, Сёгун?! А про голливудских «дутиков» и речи нет. Любимая громогласная присказка Егора Брадастого на съемочной площадке, после удачно поставленного и отснятого боя: «Каждый, объявивший себя сэнсеем, чемпионом мира, обладателем десятого дана и заработавший на этом деньги в Голливуде, может за треть означенной суммы получить полновесных звездюлей в Федерации Косики каратэ. Обращаться: Россия, Москва, Юрию Колчину! Ура!»).

Инна – аналогично, то есть наука наукой, Тибет Тибетом, клады кладами, но в быту – нормальная российская жена (где она?! это уже ненормально!), и в «кабинете» перед компьютером просиживает не на полу, а на стуле «саго» под четыреста долларов, рабочий комфорт прежде всего, и спина прямая..

Впрочем, быт бытом, но перед рукописями Востока у Колчина – не побоимся слова – благоговение. Для него это не просто иероглифы – за каждым иероглифом, обозначающим прием, – жизнь, смерть, увечье человека, и не одного. Сколько лет иероглифу, сколько лет приему, сколько раз в веках этот прием применялся, прежде чем превратиться в канон, в иероглиф! А нравы в средневековье были суровые, суровые были нравы.

Инна относилась к рукописям с неменьшим пиететом, так на то она и востоковед, однако в силу того, что письмена для нее были рабочим инструментом или точкой приложения ума, Инна играла иероглифами со знанием дела, без опаски повредить-испортить-сломать. Например, подыскивала иероглифы, соответствующие фонетически чьей-либо фамилии, разбитой на слоги, и потом переводила. Ну вот, скажем…

Звонок. Легка на помине? Верно! Даже если она застряла в Питере или где там… позвонить должна, зная, что возвращается муж из командировки и что муж… не в курсе.

Не Инна. И не Дробязго. Егор.

Колчин взял деловитый тон, чтобы избежать «как там, в Японии?», будто вчера расстались. Егор! Остальное – завтра, время позднее. Ты скажи, у тебя электронные ключи остались от моей «мазды»? А то что-то не найду (и ведь не нашел – там, где оставил перед отлетом, в отделении обувного ящика, в прихожей, чтобы всегда под рукой, а перед выходом из дома непременно за рожком для обуви сунешься… ну и не оказалось там ключей). Есть? Поищи-поищи. Я тогда завтра в первой половине подъеду в «Квадригу». Да! Еще! И – просьба по поводу ильясовской «девятки».

Не вопрос, Юр. А как там, в Японии?

Завтра, Егор, лады?

Понял. Я тебя не разбудил?

Нет, я не сплю.

Не спит, да. Сидит, тупо глядя перед собой. Не мешайте! Разве вы не видите – я сижу, тупо глядя перед собой. Это, понимаете ли, процесс! Это как раз такой Восток-Япония, какой недурно перенять: сам создай себе уединение, слушай, как опадают цветы и растут камни, – исключительно полезное упражнение сидеть, тупо глядя перед собой. Изредка улыбаясь. Очень располагающая улыбка у Колчина, о чем сказано. Но! Но: не обманывайтесь нашими улыбками – мы на расстоянии в миллион ри, в безопасности и одиночестве, «о, как прекрасен ты, заслон в восемь рядов».

Да! Вернемся к игре иероглифами. Ну вот, скажем…

Далёко и ходить не надо:

Колчин.

Инна подбирала и складывала:

Ко-Цин. Два иероглифа.

Ко – делать пустым, увеличивать пустоту.

Цин – делать чистым.

Оба- глаголы, оба – энергия.

Для сэнсея Косики каратэ – лучшая характеристика: ликвидировать соперника и оставить после него не мокрое, но ЧИСТОЕ место.

Ну-ка, ну-ка! А – Дробязго?

Сейчас. Так. Так. Хм!

Что там?

Папка бы обалдел! Вот это да!

Да что там, ну?

Дэ-Ло-Би-Цзи-Го. Пять иероглифов.

Ну, и?

Дэ – добродетель, причем монаршая. Кун-цзы говорил: «Идеальный правитель ничего не предпринимает в суете, а сидит лицом к Югу, спустив рукава, и излучает салу Дэ – и все в государстве идет как должно, в гармонии, мире и согласии».

Лo – падать, отцветать, увядать.

Би – любимчик, удачник, фаворит… еще: раб… еще, хм: женские гениталии (вульг.).

Цзи – настигать, становиться вровень, добраться до…

Го – связывать, спутывать, даже арестовывать… еще: разбивать, атаковать, нападать.

Папка бы обалдел. Мы ему не скажем, да?

Я его раз в сто лет вижу. Ну?

Что – ну? Хм! Верховная добродетель увядает, сходит на нет, и фавориты-рабы… вульгарные опутывают, добравшись до уровня монарха, разбивают государство, правят. Го – это еще и государство. Хм!

Не слышит тебя сейчас твой папашка!.. Стоп! Ты – тоже Дробязго. И что? Как?

Я – Колчина.

А как же! И как тогда – опустошать и делать чистым? Ну-ка, работник умственного труда, пошевели мозгой.

Вот именно. Мозгой. Пожалуйста. Нет такого органа в китайской медицине – мозги. Полые органы есть, плотные органы есть, печень есть. И есть сеть каналов, которые сходятся в узелок вот здесь, на темечке. А в узелке – дырочка-точечка, пустота. Через нее-mo и происходит сообщение с… космическим разумом, если попроще.

Да, мне, пожалуйста, попроще.

Я не в том смысле. Хорошо, про учение о трех нэн – я тебе не буду. Хм! Создание этой пустоты, некоего несуществующего и великого под Солнцем и звездами, непостижимого и плодящего сущности – оно связано только с одним жизненным процессом. С дыханием. ЧИСТОЕ дыхание.

То есть ты – Колчина, ты – образцовый научный работник, вдумчивый, и помыслы твои чисты.

Пока не гонят…

А у японцев?

Это я не знаю. Иероглифы у них заимствованы, китакана, китайские, а фонетика – абсолютно иная.

Удивительные совпадения.

Уж какие есть.

Колчин просидел, тупо глядя перед собой, сам создав себе уединение. Покажется нелогичным и странным, но – отдохнул.

А никто из тех, кто «создал ему же уединение», – не умственное, а физическое – не объявился.

Когда же телефон таки позвонил, это было утро, это был Ильяс, который уточнял на всякий случай: люди, которые приехали спозаранку и норовят утащить «девятку» на буксире, называют ЮК, называют какую-то «Квадр»… «Кварт»… – они кто? Ю-Дмич их знает?

– Знаю, Ильяс, знаю. «Квадрига». Пусть увозят. Я же вчера обещал.

– Ю-у-у-Дми-ич! Ну просто… просто!.. Даже не знаю, как…

– И не надо. В клубе будешь сегодня?

– А вы?!

– Тоже. Точно не скажу – когда. Во второй половине. Дождись?

– Ю-у-у-Дми-ич!

Потом еще звонок – от Гришани Михеева: мы вас ждем, все соберутся, все ждут.

Да. Во второй половине.

От Дробязго он звонка не дождался. И от Инны – тоже.

Стряхнул с себя оцепенение. Вышел в коридор. Размяться?

Отдых. Иероглиф Сю. Отдых, праздник, развод.

Что есть развод? Ци-Чу – два китайских иероглифа, семь поводов для выдворения жены:

Так что какой, к черту, развод! Объявилась бы! Это так… поднахватался Колчин у научно-ученой жены поверхностного китаеведения: ЮК – опустошающий и расчищающий сэнсей, но и – вдумчив, с чистым дыханием.

Он проделал несколько ката – Сэй-Сан, Соо-Чин… В сущности, каратэ – та же йога. Только йога статична, каратэ – динамично. На высших стадиях, как две дороги, они смыкаются. О-о, это, пожалуй, долгий разговор – о сущности формальных комплексов- небезынтересный, но долгий. Потом как-нибудь, не сейчас. Тем более – звонок. В дверь.

Колчин открыл.

Сосед. Полковник Борисенко. Уже облачен по декабрьской погоде, то есть на выходе из дому в РУОП. В китайской (и тут – Китай!) пуховой куртке, про которую сам Борисенко говорил (а говорил он всегда по-детски восторженно, восхищаясь по ерунде, старательно создавая себе имидж недалекого мужичка, над которым грех не усмехнуться, только усмехнувшись ловишь ауру «мужичка», который загодя усмехается над тобой, не зло, но приятельски)… говорил Борисенко про куртку: «Во! Гляди, Юр! Купил! Знаешь, сколько стоит?! (ну с каких пор мужчины обмениваются ахами-охами по поводу обновы? и довеском ахают-охают по поводу дешевизны?!) И, ты не думай, она качественная! Не кооперативная, а фабричная! И карманов – двенадцать штук! Сюда – деньги, сюда – презервативы, сюда – документы, сюда – фонарик, сюда – ствол… А в двенадцатый карман (и усмехался почти неуловимо) – список-реестрик, что в каком кармане лежит, чтоб не перепутать! Ага?!».

– Юр! Приехал? А я слышу – топот. Значит, приехал!

– Да. Вчера. Ночью.

– Угу. Слушай, я чего… Тебе кота не надо?

– У меня уже есть, спасибо, Ром.

– Ха-ароший котяра! И рыбку съел, и на елку влез!

Колчин сообразил, что опять в который раз попался на мнимую простоватость Борисенко, – речь не просто об отвлеченном котяре, которого бы пристроить в хорошие руки, а как раз о Сёгуне.

– Квартирой ошибся? – намекнул Колчин на давнюю борисенковскую шутку. Своеобразная была у полковника манера шутить. Кому другому подобные приколы с рук не сошли бы, но не Борисенко.

(А было так. Девица-курьерша, нарочная, доставила заказное письмо ЮК – как раз официальное приглашение от Всемирной федерации, как раз на чемпионат этот вот самый. Ни Колчины, ни Борисенки не удосужились навесить номера квартир, когда меняли двери с хлипких на железные, потому ошибиться немудрено, а на площадке только две квартиры – Колчиных и Борисенков. Ну и стукнулась девица вместо ЮК к полковнику:

– Вы Колчин? Юрий Дмитриевич?

Реакция у полковника еще та, полковничья, руоповская:

– Нет, – говорит. – Я Борисенко Роман Григорьевич. РУОП. У нас здесь, в квартире гражданина Колчина, – засада. – И удостоверение кажет, не моргнув глазом. – Вы прочтите, прочтите… – и прочел нарочной минутную лекцию: нельзя, мол, слепо доверяться красным книжечкам с тиснением, теперь любые книжечки на Арбате – за пять тысяч, от удостоверения гения до удостоверения дебила, так что нельзя слепо доверяться, головенкой кивать понимающе, надо внимательно изучить документ, запомнить фамилию, должность, печать…

Девица слепо доверяется, головенкой кивает понимающе, сама – в мгновенном мандраже, угораздило ее! и конверт зарубежный, марки, паукообразные иероглифы!

– Давайте почтовое отправление. Где расписаться? – строго говорит засадный руоповец, расписывается и наставляет: – Как понимаете, вам лучше молчать. Все. Свободны. Да! Если еще будет поступать корреспонденция, передавайте в квартиру напротив, – там такой высокий, с бровями, это мой сменщик, у нас там подстраховочная засада. Год будем сидеть, но возьмем гада!

Вечером зашел, конверт передал и – ни гугу. А Колчин следующие три месяца удовлетворенно отмечал возросшую оперативность-исполнительность местного почтового отделения. Только все девицы-нарочные какие-то нарочитые… Почта же у ЮК – обильная, переписка с зарубежными федерациями, бандероли с кассетами, брошюрами…

Только через три месяца, на тридцатилетии Инны, Борисенко за столом, так сказать, раскололся).

– Ошибся, – подтвердил Борисенко тоном, что шутку помнит (забудешь ее!). – Я думал, вы его вчера заберете…

Колчин истолковал это как намек на несносность Сёгуна, мол, избавьте от зверя чем скорей, тем лучше, – Сёгун, да, зачастую был несносен, и Борисенко, помянув рыбку и елку, возможно, не просто использовал известную фигуру речи: аквариум у соседей был многоведерный, хоть японских карасей разводи, и елка жила на балконе в бочке – натуральная… так что вполне мог Сёгун и карася цапнуть, и под хвойное растение нагадить.

– Я его и сегодня если заберу, то вечером… – мелко отомстил Колчин. – Не возражаешь? А то сейчас на весь день ухожу, жрать ему все равно нечего…

– Да хоть навсегда! – гостеприимно согласился Борисенко. – Он у нас пластилин жрет, а пластилина у нас – во! – резанул ладонью по горлу. И переменил (или продолжил?) тему: – Как Инна-то? Она его перед Ленинградом нам закинула…

Знать бы Колчину – как Инна! Он сделал глазами: нормально. И глазами же сделал: а что? Выжидающе. Вопрос Борисенко был в пределах допустимой деликатности – приятельствовали по-соседски, а Татьяна с Инной и вовсе по-женски дружили.

– Ага! А то я вчера звоню – она не открыла.

Колчин прикусил язык: она еще не вернулась из Питера. Муж не в курсе, что жена вернулась из Питера, что провела непонятную ночь неизвестно где. Это уже за пределами допустимой деликатности. Колчин нутром понял: борисенковское «Я думал, вы его вчера заберете…» не легонькая пикировка по поводу несносности Сёгуна, – Борисенко действительно полагал, что Колчины (кто-то из Колчиных) вернулись вчера. ЮК и в самом деле вернулся вчера, но почти сегодня – и за железной дверью соседей была спящая тишина, и полковник не звонил в квартиру среди ночи. А значит, звонил в дверь утром, перед уходом на службу, либо вечером, после. Железные двери хороши тем, что преграда для домушников почти стопроцентная, зато плохи они тем, что преграда для слуха почти беспроцентная, звукоизоляция почти нулевая – во всяком случае, если хозяева не в комнате-кабинете-кухне, а в коридоре. А Борисенки с Колчиными соседствуют который годик – звуки знакомы. То есть ЮК вчера безошибочно определил спящую тишину в квартире напротив, и сегодня, сейчас полковник безошибочно определил тренажные шорохи в квартире напротив.

– Утром? Вечером? – уточнил Колчин, как бы готовый истолковать замкнутость жены ординарной и не самой важной, но понятной причиной, типа «она как раз в ванной шмотки полоскала, оттуда и телефона не слышно».

– Вечером. Когда я вчера?.. Часов в восемь. В девятом. Дай, думаю, поприветствую.

Колчин пожал плечами – неопределенно: ч-черт знает, бывает, бог с ним. Некоторую дистантность соблюл: донимать соседа поутру, мол, а что за звуки были в квартире (значит, были, если сосед позвонил поприветствовать: ага! прибыли, объявились! здра-ась- те!), а не наблюдались ли мокро-подошвенные следы на площадке, а не показалось ли тебе, Ром… – не к месту (на лестничной-то площадке, и не скажешь «Зайди-ка минут на десять», потому что…) и не ко времени – Борисенко-то позвонил отметиться, уже мысленно поспешая в свой РУОП, разве чтобы на вечер отпланировать.

– А сегодня как? – спросил Колчин, имея в виду как раз отпланировать вечер.

– Если бандиты, как обычно, паиньками будут, то – как обычно. Часов в восемь. В девятом.

Бандиты в отношениях с РУОПом старались быть паиньками, но зачастую какие-нибудь несмышленыши… капризничали.

– Зайду, – пообещал-обозначил Колчин. – Сакэ тебе привез. Попробовать.

– О! – восхитился простоватый мужичок Борисенко- Японец в собственном сакэ! – и на мгновение замер птичье-круглыми глазами. – Мыслишками перебросимся! – посулил полковник РУОПа Борисенко. – Квартиру не перепутай! – уже сбегая по лестнице, упредил своеобразный шутник Борисенко.

А вообще-то Роман Григорьевич Борисенко – майор РУОПа, не полковник, нет.

В отличие от «маздовских» ключей, деньги были на месте – в томе не к ночи помянутого Маркса. Читать его невозможно, однако доводилось изучать в пору эмвэтэушного студенчества. А книга есть книга – любую книгу НЕЛЬЗЯ пускать на подтирку или просто выбрасывать или торжественно сжигать. Но есть нечто пикантное: хранить деньги на насущные расходы в томе, на котором так и написано – «Капитал». Сказано: деньги! не рубли. Двухсот долларов на сегодня должно хватить.

«Мазда», к сожалению, так-таки оказалась на «Кармане».

Полдня пришлось ухлопать на суету. Очередь в обменном пункте – пожалуй, единственная из оставшихся очередей в Москве. Однако растет «зеленый», растё-от! Так, глядишь, через месяц доберется до уровня «черного вторника» и, вот ведь, никакого шока не вызовет – правильно! главное, неуклонно, последовательно и постепенно… главное, ПОСТЕПЕННО. Тогда и от взрывов – гарантия, и цель – достигнута. И выяснять положение дел с Инной тоже надо – неуклонно, последовательно и постепенно. Чтобы ни себя, ни ее не поставить в дурацкое положение. Хотя он-то – уже в дурацком положении. Но об этом знает только он сам, даже Борисенко не знает.

Сугубое недоразумение – утверждение, ставшее афоризмом и, следовательно, вроде бы непреложной истиной: отсутствие известий – уже хорошее известие. Сугубое недоразумение! Нет хуже, чем – вслепую. Еще и черепашьими темпами.

Без машины темпы казались очень, очень черепашьими.

Сначала – к Егору, в «Квадригу». Поймать попутку – только от «Полежаевской», там-то тебя поймут, если скажешь: «К тюрьме!» – за многочисленными Силикатными. «Полежаевцы» знают, какая тюрьма, где тюрьма. А в центре тебя не поймут: какая тюрьма?! где тюрьма?! не-ет уж! Выбрал себе Брадастый местечко для бурной производственной деятельности! Впрочем, ему-то, Брадастому, от «Квадриги» под боком у тюрьмы до родной брадастовской «Багратионовской» – всего ничего, особенно учитывая обильный лично-служебный автопарк.

У Егора была запарка – кто-то что-то не туда отогнал, а то и угнал, а то и продал. Запарка продолжалась со вчерашнего вечера, надо полагать. Егор строго и точно придерживался амплуа ледяно-свирепого босса – подчиненные, если уж в чем-то обделались, должны чуять: убирать им и только им, и цветочков дезодорирующих насадить-укоренить на оскверненном месте, чтоб и памяти не осталось, ясно?! тут вам негосударственная халява, и кризиса неплатежей пока, не так ли, в «Квадриге» не отмечалось! ну так можно устроить! налепить фотофизиономии на полуразложившуюся Доску почета, от прежних времен торчащую по аллейке, а денег – по труду, а?! ну?! ты еще здесь?! и ты?! Короче, лик его ужасен, он весь как божия гроза!

– Здравствуйте! – сказал Егор, когда Колчин заглянул в кабинет. – Минуту! – сказал Егор мнущимся, пыхтящим трудящимся, пошарил в ящике стола, пошел на Колчина, топорща щетинистую бороду. Свиреп, свире-еп! Сильная профессия – режиссер. – Вот! – деловито сказал Егор, передавая ключи от «мазды». – «Девятка» завтра будет готова.

– Вя… – вякнул старший трудящийся, видимо, сопоставив, какая «девятка».

– Я сказал: завтра! – подтвердил Егор, даже не моргнув по адресу старшего трудящегося. – Минут сорок у вас есть?! Я раньше не закончу… – надо понимать, сказано не про ремонт машины, а про производственный разнос.

Колчин показал: нет.

– Тогда жду звонка. Сейчас – на колесах? Колчин показал два бегущих пальца.

– Так! – скомандовал старшему трудящемуся. – Возьми… что у вас на ходу?.. «Зилок»? Возьми «зилок» и отвези куда скажет. И чтоб через полчаса – здесь!

У «Полежаевской» Колчин отпустил бедолагу обратно, в «Квадригу». «Зилок» по центру не особенно и покатается, все огородами-переулками будет вынужден. А Колчину надо в район Кузнецкого моста – самый центр. А за отпущенные бедолаге свирепым командованием полчаса и в один-то конец не успеть, – что уж там – про обратно. И хоть хранил Колчин бровастую суровость под стать разъяренной брадастой… бороде, чтоб не нарушить игру Егора, но у «Полежаевской» – отпустил. При иных обстоятельствах подождал бы Егора и сорок минут, не теряя времени даром, – в гараж бы заглянул, пронаблюдал бы, как ильясовскую машину выправляют, потом бы посидели вдвоем с Егором, кофейку хлебнули, побалакали: «Как там, в Японии? Когда – к нам? С Инной. Алена та-аких креветок принесла! (Дались всем эти креветки!.. Ну да Колчин научен: у Алены начинается с креветок, потом оказывается, что еще мясо по-таковски, а салаты, салаты?! а вот этот еще?! ку-уда?! а пирог?!) Да, Юр! Ты как насчет тряхнуть стариной? Я сейчас, наконец, с «Квадригой» развяжусь и… вот пока почитай. Классный сценарий, старик! «Время ненавидеть». Название – мое. Идея – моя. Ох, там можно порезвиться, ох можно! Снимаем в Петропавловске. Близняшки-таэквондистки!.. – А я, Егор, которая из близняшек? – Старик… вот за что тебя люблю… (Сценарий действительно неплох, весьма неплох, даже очень неплох, но заколдованный – года четыре Брадастый его холит-лелеет, но… наверно, с «Квадригой» никак не развяжется. На сегодня оно и к лучшему – «девятка», «Карман», еще что-нибудь приспеет)». М-да, при иных обстоятельствах подождал бы…

От «Кузнецкого моста» – направо, метров двести. ИВАН. Два крыла, вдавленный в глубину парадный вход, розовый туф вестибюля, по слухам, заимствованный у метрополитена в период главенствования в ИВАНЕ господина Примака, деревянная симпатяга – статуя-азиатка. ИВАН. Институт востоковедения Академии наук. Дозвониться до них – проще дойти!

Поднялся на этаж, прошел коридором, дверь бы не спутать. Вот эта? Да.

Три стола, перегороженные стеллажами. Традескакции. Карта Китая, почему-то исколотая флажками, будто воюем и все туже стягиваем кольцо. В простенке между окнами, под потолком – эдакое дацзыбао – пожелтевшая широкая бумажная лента с умело выписанными иероглифами… Инна растолковывала: «Дэт Иоу-Линь-Тан. Кабинет, соседствующий с добродетелью. – Ага! В смысле, если вам – добродетель, то это ни в коем случае не здесь, а в другом кабинете? – Юр! Хм. Как раз наоборот! Такая китайская фигура речи: если уж сама добродетель и та – в соседнем кабинете, то уж ту-у-ут! – Верю. – Попробовал бы ты не поверить!».

Он никогда не пробовал не верить. Трунили друг над другом, как без этого, но… Он потому-то испытывал лишь досаду, когда…

ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… был на пути к дому, легкую досаду, не более (инцидент с двумя «байерами» – из другой серии, из другого кино!). Он потому-то сменил досаду на стремительно зреющую настороженность, когда Инны не оказалось и дома тоже. Отсутствие известий – уже ПЛОХОЕ известие..

Ранее, когда он приходил в этот кабинет (сколько раз? пять-шесть… восемь…), Инна сидела за своим- средним – столом, и никогда, ни разу, никого более не было за остальными рабочими местами – непоседливая это работа, востоковедение! На сей раз не было Инны, стол – в том же то ли беспорядке, то ли строгом порядке, но ощущалось, что за ним, за столом, уже какое-то время не корпели. Второй стол, впрочем, тоже пустовал, но, что называется, хранил тепло живого дыхания, углубленного научного сопения. Из-за третьего стола вскинулся залысый предпенсионный очкарь:

– Да?..

– Инна Валентиновна? – вопросительно произнес Колчин, держа давешний футляр в качестве опознавательного знака, тем самым мотивируя вторжение. Он и вахту так же прошел, беспрепятственно, значительно кивнув и значительно же предупредив: «Я через полчаса буду его же выносить. Запомните?». Запомнят, пропустят. Воистину, в этой стране можно спереть что угодно, только заранее надо предупредить значительно: «Я тут у вас кое-что попру?». Поставь он себе такую задачу, выполнить, – не вопрос. Тем более, пенал-футляр пуст, шаолиньскую доску он благоразумно оставил дома, а в пустую емкость – всовывай, что под руку попадется из раритетов! Ах, да! В московском ИВАНе раритетов – кот наплакал («Китикэт», что ли, надо взять Сёгуну в честь возвращения? Истосковался паразит помойный небось. Этот истоскуется, как же! Был бы пес, вчера исскулился бы за борисенковской дверью, учуяв ночное возвращение хозяина. А этот… Сёгун и есть Сёгун!).

– Инна Валентиновна в командировке, – доложился предпенсионный очкарь. – Вы хотели ей оставить? – и как-то излишне готовно протянул руку к пеналу. Глаз наметанный, востоковедческий: японская-азиатская штучка, не вчерашних лет.

Колчин непринужденно увел пустой пенал из зоны досягаемости очкаря.

– А когда она?.. – огорчился в разумных пределах: вот ведь запинка!

– Вы знаете, у нас такая система… – словоохотливо зачастил очкарь, явно засиделся в вынужденном безмолвии. – Командировка – пожалуйста! Но – за свой счет. У института денег нет. Меня три года подряд Пекин приглашает, а я тридцать три года никуда не выезжал. С тех пор, как товарищ Мао с товарищем Хрущевым н-не поладили. А теперь меня три года подряд Пекин приглашает, институт говорит: пожалуйста, но за свой счет. Откуда у меня такой счет?! Вы знаете, сколько сейчас получает старший науч…

– Спасибо, – мягко перебил Колчин. – А куда она, не знаете? Когда вернется?

– Я только два дня как из больницы, извините. На обследовании… Нечего там обследовать, я сам знаю, что у меня! Они мне только через две недели говорят: у вас знаете что? Я и так знаю. Помочь все равно ничем не могут – того нет, сего нет, ничего нет. В Пекине, кстати, я бы и курс прошел, восточная медицина, она…

– Спасибо, – мягко перебил Колчин. – А кто может знать?

– … Она не случайно – тысячелетия! Она может не только знать, но и лечить! Но за свой счет – это, извините меня…

– Спасибо, – твердо перебил Колчин. – Значит, Инна Валентиновна… – и сделал паузу в смысле: вы подсказать не можете и никто не может, а если кто-то может, то кто, черт побери!

Предпенсионный очкарь развел руками и возвел очи горе: увы-увы!

– Спасибо, – попрощался Колчин.

– А это вы можете ей оставить! – оказал любезность очкарь. Лысина зарделась, наверно, так его предпенсионный организм отреагировал на возможную перспективу обследовать-полюбопытствовать: чего там такое?! Предвкушение!

– Спасибо, – вежливо отказал в любезности Колчин. Ого! Того и гляди, самого лишат личного-кровного. – Спасибо… Откуда здесь можно позвонить?

Отозвался плотный баритон. Признак одной из самых высоких иерархических ступеней карьерной лестницы. До известного порога, сколь бы ни пыжился коммерсант-красный директор-политик, на телефонные звонки отвечает гермафродитический, с придыханиями, голос ночной «Европы плюс», то есть в воображении длинноногое, полудоступное, ломкое или пышное (в зависимости от пристрастий абонента): «Простите, кто его спрашивает?». И это – верх карьеры, потолок – для многих и многих. И есть иной уровень, повыше, запотолочный, – когда на звонок отвечает плотный, очень и очень мужской баритон (то есть в воображении – чуток мордатое, в хорошем, но однообразном костюме, с верхней незастегивающейся пуговицей рубашки, что скрывает чуток отпущенный узел галстука, а под мышкой… определенно вздутие наблюдалось бы, если б не спецпокрой костюма): «Приемная». И выжидающе… Никаких «кто его спрашивает?», никаких придыханий, – это у того, кто звонит, должно заранее перехватывать дыхание, должно заранее отыскаться и отрепетироваться представление самого себя, чтоб соединили, чтоб допустили к высокопоставленному уху.

Кем, по сути, является Валя, то бишь, пардон, Валентин Палыч Дробязго, в ежедневном раскладываемом и смешиваемом пасьянсе, – Колчину было, честно говоря, как до звезды дверца. Дробязго не был в звании вице, полпреда, наместника президента… на местах. Он пользовал укромную формулировку – консультант. Вечный второй, к тому же тишайший, – не худшая, а то и лучшая фигура в большой политике. И первый спокоен – второй-то, он вечно второй, не претендует на самую-самую вершину. И третьи-четвертые-дцатые – три, четыре, дцать раз подумают, надо ли предпринимать хотя бы попытку спихнуть второго – он же ВЕЧНЫЙ второй, пусть и числится в табели о рангах за номером трехзначным. Если неприятель не сдается… с ним надо договариваться.

В общем, дело ясное, что дело темное. На то она и политика. В политику Колчин зарекся соваться по определению. Как с православием: оно (она) существует помимо меня, я существую помимо него (нее). Приемы, допустимые в политике, и приемы, допустимые в Косики каратэ, – взаимоисключаемы. (Например, в Косики каратэ нельзя бить в затылок…). Но у них с Валей Дробязго пути непересекаемые. Не зовет же Колчин тестя поразмяться вместе с собой в зал, жирок скинуть (хотя Валя как раз, может быть, и не прочь, но у него, у Вали, свои массажисты, свои коучи, чтоб поддерживать Валентина Палыча в форме, – жирка у Дробязго не было как не было, сухощав, сухощав), так же, как Валя не пытается ткнуть зятя в политику, хотя, может быть, само напрашивалось – престижная профессорская семья, комсорг курса, потом парторг факультета, прочие достоинства при нем, при Колчине. Дороги, которые мы выбираем. Колчин выбрал. И Дробязго выбрал. У них разные дороги. Параллельные, но непересекающиеся, разве что изредка смыкающиеся (Инна, как-никак!). Каждый – профессионал в своем. Наконец-то и в этой стране стал цениться профессионализм, неважно в какой области. И потому – каждому свое. Колчин – лучший среди равных. Но это честное соперничество, это ЕДИНО- борства. Дробязго – лучший среди равных, не-ет, не так, равный среди лучших. Все равны, но некоторые равней.

Колчин не исключал ситуации, при которой Валя таки превратится из вечного второго в… первого. В конце концов одного из российских самодержцев так и прозвали тишайшим. Это никак не отражалось на градусе их взаимоотношений – вполне дружелюбных, даже дружеских. Приязнь между тестем и зятем столь же хрестоматийна, сколь неприязнь между свекровью и снохой. Только сыновней почтительности – Сяо – Колчин, само собой, никак не выражал перед Валей. Смешно было бы! Разница в возрасте – десять лет, конфликт отцов и детей их не затронул никаким боком. Когда за тридцать, десятилетняя разница нивелируется – считай, ровесники. В частности, когда Инна впервые свела их лицом к лицу.

– Валентин Палыч! – вальяжно представился Дробязго.

– Юрий Дмитриевич! – ответствовал Колчин с соответствующей интонацией.

– Приятно! – сказал Дробязго. – Юра, дочь посвятила меня в… твои с ней отношения, и…

– Взаимно! – сказал Колчин. – Валя, не знаю, во что она тебя посвятила. Она – моя жена, остальное – формальности.

У Дробязго хватило бы ума сообразить и напыжиться, переступить на прежнего «Юрия Дмитриевича, если уж – Валентин Палыч». Но для этого не нужно большого ума, достаточно ума государственного. Мало ли, что ты в перспективе станешь или не станешь из второго первым! Колчин уже стал первым в своей сфере приложения немалых сил. У каждого свой, срамно сказать, Бай-Хуй, как именуется та самая гипотетическая дырочка в темени, которая ловит из космоса информацию. Информацию – в соответствии с интересами…

Политика, тем более «большая», как ее норовят обозвать почти всегда ничтожества, подводящие моральную базу под клиническую аморалку, – она Колчина не интересовала. Правда, Дробязго не терял надежды приспособить зятя к достойному, в его понимании, месту, мало ли что Колчин индифферентен, он просто не в состоянии охватить мысленным взором перспективу: не пришлось бы ему, зятю, в перспективе сетовать, как нынче, на зажим единоборств: «Увлекался бы президент единоборствами…». Глядишь, кодекс бусидо стал бы не менее обязательным в Расее, чем кодекс строителя коммунизма в Стране Советов.

Да нет же! Сказано же Колчиным: кодекс бусидо, если следовать не духу, но букве, – для дебилов. Колчина ни за что не устраивало Си. Ибо – будо это путь воина, а бусидо – путь СЛУЖАЩЕГО воина. Опять же сказано, брать лучшее, но не соблюдать глупости, только из-за принадлежности к псевдосвященному указующему тексту (нет такого текста, нет! однако попытки изложить не устно, но письменно, предпринимались, и, чтобы разночтений не возникало впредь, вот).

БУСИДО. Бу – воин, Си – служилый человек, До – путь. Японский кодекс морали- путь военных мужей. Более пространно – путь верности и долгу служилых людей, прежних самураев.

В основу бусидо положено мужество как совокупность всех истинно мужских добродетелей, подобно тому, как древнеримское «виртус» означает одновременно и мужество и добродетель.

Для японца быть мужественным и добродетельным – равнозначащие понятия. Исходя из этого, бусидо требует от своих последователей прежде всего самообладания, как у древнеримских стоиков, то есть сохранения духовного равновесия и внешнего спокойствия во всех положениях жизни в мирное и военное время, присутствия духа в опасности, духовной упругости в несчастии, неудачах.

Мужество бусидо должно быть в пределах разумного, иначе оно превращается в мужицкую храбрость, жестокость.

Чтобы быть храбрым, необходимо быть честным. То есть каждый поступок должен быть справедлив. Венец всех качеств – доброжелательное отношение ко всем. Например, уничтожение противника – справедливое дело. Но убийство врага, когда он повержен, или поднятие руки на слабого, беззащитного старика или женщину роняет достоинство и честь самурая.

Инадзо Нитобе проводит следующую параллель между христианством и бусидо: «Я чувствую разницу, не будучи в состоянии ее точно формулировать, между христианской любовью и доброжелательностью, проповедуемою бусидо. Во внутреннем ли их характере, в степени ли их интенсивности, в том ли, что первая демократична, вторая – аристократична, заключается эта разница, или в способе проявления этих чувств? В том ли, что христианская любовь – вечно женственна, а японская доброжелательность – вечно мужественна? Или наконец в том, что первая снизошла с небес, небесного происхождения, а вторая – нечто земное? На все эти вопросы ответить не берусь, но я верю одному: бусидо, создавая тот яркий свет, который озаряет всякое существо, появляющееся на свет божий, предупредило более слабое откровение христианской любви».

Генерал Ноги объясняет бусидо как проведение в жизнь (и не только словом) принципов законности, уважения к родителям, честности, храбрости и совершенных манер самурая. Учение нашло отклик в национальной религии Японии, синтоизме, почитании духа умерших, постепенно распространившейся на весь народ.

В 1904 году Окума писал: «Для современной Японии, имеющей всеобщую воинскую повинность, термин бусидо – анахронизм. Теперь бусидо есть общее стремление, чисто национальное качество, путь храбрости и чести есть не только путь самураев, но и всего японского народа».

В 1882 году микадо в рескрипте военным рекомендует:

– верность,

– этикет,

– храбрость,

– простоту и выносливость.

После войны 1904-1905. гг. бусидо признано одной из причин побед.

Бусидо преподается в японских школах в курсе морали.

Бог (или кто там?) с тобой, Валя! Отстань! У каждого своя дорога!

Но Валентин Палыч Дробязго не терял надежды при встрече с Колчиным склонить его к согласию. Затевал не лишенные резона разговоры о стыке поколений, костерил «шестидесятников», как бы проговаривался о нравах-тайнах московского двора. Но КАК БЫ проговаривался – самоконтроль у Дробязго был абсолютный. Во всяком случае, шахматные войны Колчин проигрывал Вале удручающе неизменно. Хотя заявлялся Валя к Колчиным (когда заявлялся) удручающе неизменно в состоянии «на бровях». (См.: «Конъюнктурные соображения, мне кажется. Например, все знают, что президент играет в теннис. Ну играет и пусть себе, казалось бы. Но вся элита теперь считает своим долгом играть в теннис…»). Пара мордоворотов, положенных по рангу, блокировала дверь и малозаметно коротала время. То ли на лестничной площадке, то ли внизу в подъезде, то ли на ближних подступах… Сказано ведь: малозаметно!

Определенно – быть Валентину Палычу первым, не вечно ему быть вечно вторым (внимание! можно считаться чем-то трехзначным в табели о рангах, но быть первым…). Всяко, читайте Кун-цзы, следуйте Кун-цзы, чье учение и поныне востоковеды толкуют как именно учение об управлении людьми, теория для будущих губернаторов (это уж как минимум!). И глаголено актуальным Кун-цзы:

«Как можно управлять другими людьми, если не умеешь управлять самим собой?!. Если же упорядочил себя, упорядочить государство будет совсем нетрудно. Ибо когда человек управляет самим собой, людям не приказывают, но они исполняют; когда же человек не управляет собой, хоть он и приказывает, ему не повинуются».

Дробязго управлял собой, и «бровастость» состояния выражалась у него в некоторой говорливости за шахматной доской, которую, впрочем, можно уподобить д’артаньяновской молотьбе языком в поединке с равным соперником, а еще в блеске глаз, что тоже, впрочем, можно уподобить мушкетерскому предвкушению неминуемой победы – равный-то соперник равный, но сдает партию за партией. Есть такая партия!

– А то хочешь, Юр, попробуем по-старинному? Ферзя усилим? Попробуем?

Пробовали, но тогда Колчин сдавал партию еще быстрей. Ход конем – выражение, потерявшее первоначальный смысл. Почему именно ход конем считается сильным и неотразимым? Ну, легкая фигура, ну, движется несуразно – вперед и потом вдруг нырк в бок! И что?.. А просто ранее, много ранее – ферзь, помимо своих многочисленных достоинств, имел и такое – МОГ ходить конем. Но – отказались. Ибо в таком случае ферзь просто неубиенная фигура, сколько ни мудрствуй, сколько ни комбинируй – противостояние бессмысленно, белый ли ферзь, черный ли… Вот и ограничили свободу маневра. Иначе не игра, а черт-те что! Бессмыслица. Потому что смысл в игре – победа.

Приняв ново-, а точней, старовведение, «олошадив» ферзя, Колчин уступал тестю стремительней, практика небогатая. Вот если б в го… А Валентин Палыч шахматишками баловался. И даже всячески привечал Каспарова в период кавказско-темпераментного увлечения большой политикой чемпиона, всячески споспешествовал.

– Вот если б в го… – предлагал Колчин, норовя отыграться не в том, так в другом.

– Го – это иероглиф. Государство, так? Так, Инь? – окликал Дробязго дочь. – Я не путаю?.. Bоот, Юра. Играть в государство надо не среди деревянных фигур, а среди реальных. О, кстати! Который час?! О-о, пора-а мне, пора-а!

Играть в государство среди реальных фигур – в этом Валентин Палыч был дока. Так что перспективы воодушевляют.

Разве что фамилия странноватая, малоблагозвучная. Ну да это раньше, это в застой на космическую орбиту запускали только пользительных Иванова и Джанибекова, вынуждая отрекаться от фамильных Какалова и Дуракова. Исключения лишь подтверждают правило. Исключения, к примеру – главные редакторы главных питерских журналов «Нева» – «Звезда» в тот же застой: надо же, идеологические органы под руководством Хренкова и Холопова! Ну, на то он и вольнодумный Питер… Валентин Палыч тоже, к слову, урожденный питерец, пусть вольнодумствует, Дробязго, пусть.

Но и тут он не вольнодумствует, а соответствует. Кто знает, по каким таким мотивам, но будто некто незримый подбирает ныне в самый верхний эшелон власти человеков по принципу странности фамилии! Это ж остановиться, оглянуться и отдать себе отчет: Беложыпин. Хухрай. Мущинко. Бичуйс. Сосконец. Залепуха. Набралис. Еще парочка замечательная, ориенталистской ориентации – Уринаев и Энурезов! Даже деятели с нормальными фамилиями, типа Букин-Лoтырев-Яблонский, и те объединяются в единый блок и сами себя именуют аббревиатурно, по первым фамильным буквам:… БЛЯ.

Как говорит Егор Брадастый, хронический охмуритель: «Разве можно влюбиться в девушку, которая говорит: эзотерика… или парадигма?!».

Разве можно поверить политику с фамилией – см. выше?!

Так что Дробязго на общем фоне и не выделяется, с одной стороны, и даже благозвучит, с другой… Особенно учитывая Дэ-Ло-Би-Цзи-Го…

Да и все относительно. Колчин – нет претензий к благозвучности? Полезайте в Даля и спросите! Нет, вы полезайте и спросите! И как?

«КОЛИА – колченожка, колченогий, колтыногий, хромой, если одна нога короче или ступня выворочена, или берца кривы, ноги колесом либо хером; кто ходит вперевалку, ковыляет».

Ха-арошенькая припечатка для непревзойденного мастера Косики каратэ! Нет уж, пусть лучше по-китайски: опустошать и делать чистым!

А Дробязго пусть сам выбирает, на каком ему соответственней. В соответствии с положением в табели. Да! Про табель. Все-таки не консультант Валентин Палыч, нет. Забавно, однако упомянутый Даль наперед постарался! Оказывается, есть такое определение: рекетмейстер. Что такое рекет (рэкет), не надо растолковывать последнему российскому безграмотному. Что такое мейстер – пожалуй, тоже. Ан…

«РЕКЕТМЕЙСТЕР – стар., ныне: статс-секретарь у принятия прошений». Ну, а статс, понятное дело, – государственный.

Эка?! Умри, Даль, – лучше не скажешь! Впрочем, он так и поступил. В смысле, умер. А лучше него все равно так никто и не сказал…

Колчин не намеревался подавать прошение, набрав мало кому известный (только избранным!) служебный телефон Валентина Палыча. Несколько покривил мимикой, представившись: «Это Колчин, зять Валентина Палыча». Как там, в бусидо? По нисходящей в ряду непременностей? Верность – ну ее! Но следующее – этикет. Мало ли, что ты сам по себе Колчин, а чуть мордатому плотному баритону должна быть известна- уважаема фамилия заслуженного сэнсея! Мордатый баритон – не в твоем до-дзё, он на службе, каковая и в том, чтобы случайных или нежелательных дозвонившихся отфутболивать с присущей баритону мягкостью, но твердостью. Зять – неслучаен, зять – желателен. В крайнем случае: «Свяжитесь с нами через тридцать пять минут, если вас не затруднит». И ясно – Валентин Палыч участвует в некоем государственно-значимом, но в обусловленный срок рад будет, будет рад, да. Так?

Не так.

– Валентин Павлович в отъезде, извините… – сообщил хранитель телефонной трубки.

– Надолго?

– Не могу вам сказать.

– Но он в городе?

– Не могу вам сказать.

– Когда есть смысл еще раз позвонить?

– Попробуйте через неделю.

Вот – привилегия, которой удостоился зять Дробязго: при всей конспиративности «не могу вам сказать», тем не менее сообщено – через неделю. Значит, Вали нет в досягаемых пределах. Нет, неделя – многовато. Сидеть сложа руки в ожидании отца жены, дабы спросить, куда делась жена… то есть дочь… Это Валя будет в своем праве спросить, когда объявится: где дочь? Любой полагает, что дело, которому он служит, есть единственно-исключительно важное. Да, Колчин пробыл в Токио, Колчин привез оттуда комплект серебра. Но и Дробязго убыл (куда бы ни убыл), Дробязго вернется через неделю. Отличительная особенность мужей государственных – крайности в освещении маршрутов следования и конечных пунктов. Или громогласное оповещение по всем радио- и телеканалам: прибыл-посетил-убыл, и хоть на нет изойди, пытаясь выяснить, что-где-когда? «Не могу вам сказать». Но объявится. Через неделю – это вам как родственнику сообщено, конфиденциально, вы понимаете…

И ладно. Придется самому. Надо сказать, Колчин и предпочитал действовать в одиночку. И Валя нужен был ему не как подмога (хотя возможности различных охранных структур на уровне московского двора почти беспредельны, когда это НАДО) – Колчин полагал вчерашнее (и сегодняшнее) отсутствие Инны недоразумением, но объяснимым – тем же Дробязго. Но, выясняется, Валя сам в отсутствии, и весьма возможно, что Валя и не подозревает о пропаже дочери. Иначе те же охранные структуры встали бы на уши и простояли в таком неестественном положении до тех пор, пока. Но плотный баритон не похоже, чтобы стоял на ушах. А значит…

Значит, придется браться за поиски всерьез. А то и Валя будет вправе предъявить счет по прибытии: ладно, ты воевал в Японии за честь страны, но ты уже неделю как в Москве! И?.. Меня ждал?..

Было уже четыре часа пополудни. Он пообещал появиться на клубе во второй половине дня. Вторая половина дня уже склонялась к первой половине вечера. А ему надо отдать долг Ильясу, а также соблюсти ритуал официальной встречи, официального чествования, игнорируя собственные проблемы. Хотя… С Ильясом непременно следует побеседовать отдельно. Преждевременные выводы… Преждевременны, однако – читайте периодику: «Тот, кто считает, что кавказские и прочие банды, сформированные по национальному признаку, в одночасье захватили нашу столицу немедленно вслед за победой демократии в России, – будет неправ… национальные преступные группировки существовали в Москве всегда». Он, Колчин, уже готов был пересмотреть, уже пересмотрел прежнее-вчерашнее предположение об отсутствии взаимосвязи между шоссейными толкалками с двумя «байерами» и тем, что ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ. А приплюсовав ко всему прочему утреннее сообщение майора-полковника Борисенко – и более того.

Да! С Борисенко сегодня надо перекинуться мыслишками, по выражению того же Борисенко. Так что на клубе особенно задерживаться не след.

Да! Насчет «читайте периодику»! Не мешало бы. Чтобы одной неспешной пробежкой по страницам. упомянутой периодики нагнать вырвавшуюся на неделю (да нет, на десять дней!) отечественную действительность. А то все – креветки-креветки, Токио-Токио, сэнсей-сэнсей! Стоп. Приехали. Надо осваиваться, надо адаптироваться.

Ох, непросто с непривычки осваиваться в родном городе, будучи не на колесах. Метро…

– Он – в метро. «Кузнецкий мост». Передаю.

– Принял. Он на «Соколе». Он – в клуб.

– Понял. Понял тебя. Принимаю… Внимание! Вышел. В клубе пробыл два часа сорок минут.

– Вот спасибо! А то мы тут сидим без часов, понятия не имеем.

– Но-но! Разрезвились! Доклад. Доклад, мать вашу!

– Он – в метро. «Сокол». Предположительно – домой. Передаю. Э! Передаю!

– Слышу. Т-тоже мне! Принял. Вот не было печали…

– Не хрен было хлебалом щелкать вчера.

– Ты вообще засохни, зелень!

– Что-о-о?!

– А ну-ка вы там!

– Все-все… Гм! Он вышел на «Шаболовской». Принял. Так… Ну вот… он – дома. Нет. Зашел в гастроном. Вышел. Теперь – дома.

Он – дома.

Подсознательно надеялся, что Инна тоже окажется дома.

Но – зря.

Все было, как было сегодня утром, – пустота, чистота, безлюдье, БЕЗИННЬЕ.

(Не называй Дробязго свою дочь уменьшительнострогим «Инь» от Инны, Колчин избрал бы такую же форму обращения к жене. Но повторять за кем бы то ни было – мимо правил Колчина. А жаль. Инь- очень подходящее уменьшительно-строгое для Инны. Женское начало… Потом, потом…).

Подъезд снова был пуст. Лифт снова был пуст. Лестничные клетки снова были пусты. (Однако времечко-время! Мобилизовываться до предела именно тогда, когда ты уже почти дома, уже в подъезде).

Борисенковская Татьяна спускалась на полпролета с бумажным свертком – к мусоропроводу:

– Юр! С приездом! Ты сразу к нам?

– Н-нет. Ром пришел?

– Н-нет. Пока. Ты же знаешь… Может, ты сразу к нам?

– Тань, извини. Я звонка жду. Пусть Ром заглянет, как появится.

– А я думала, ты сразу к нам.

– Извини.

– Да ладно… Как Инна? Что-то не видно…

– Скажешь, когда Ром подойдет, да?

– Конечно-конечно! А то я сегодня креветок…

Колчин разулыбался из последних сил. (Креветки, чтоб вас всех! В смысле, креветок…).

– Звонка жду, Тань…

Он ждал звонка. От Бая. Бай. Верховный в небезызвестной группировке. Он сказал Сатдретдинову: «Вот еще что, Ильяс! Пусть мне Бай сегодня позвонит. Я с восьми часов – дома». Договорились. Попробовал бы Ильяс отказать сэнсею! Попробовал бы замяться-зазаикаться: видите ли, понимаете ли, сэнсей… как? «Как – это уже его проблемы». Может, для кого-то Бай (в Миру Баймирзоев) и хозяин, следуя буквальному переводу и утвердившемуся положению в известных кругах, но для Колчина, для сэнсея Колчина этот, с позволения сказать, Бай не более, чем второй иероглиф в китайском произношении понятия дырочки в темени, той самой, которой черпается информация. А как раз информация Колчину и требовалась. Хоть чем назовись, но попробуй не позвони. Так, Ильяс? Сатдретдинов всем своим видом выразил, что сделает все возможное и невозможное. Бу’ еде’. Попробовал бы Ильяс ответить иначе! Что-то Ильяс на клубе был не совсем в своей тарелке, не совсем, не в своей…

Колчин несколько слукавил, сказав Татьяне, что ждет звонка. То есть звонка-то он ждал, но если от Бая, то глубокой ночью – иной этикет, нежели в верхних эшелонах власти (хотя дано ли знать, который из эшелонов выше сегодня – легитимный? криминальный?): да, передали про желание связаться – свяжемся, глупо проигнорировать такие… персоналии, но время связи уж позвольте, уважаемый, определять Баю, а этот-то выберет время попозже (этот? этот выберет!), мол, не разбудил ненароком, а то мне тут передали… а я только сейчас нашел несколько минуток…

Но к Борисенкам в отсутствие майора-полковника смысла не было заваливаться – да, Сёгун, да, детишки Тёма-и-Тёма, да, неизменно благожелательная Татьяна. Но – до того ль, голубчик, было?.. И звонок возможен не только от какого-то там Бая – и надо быть у телефона. Уже понял, что с Инной неладно, и от кого-кого, но от непосредственно Инны он сигнала не дождется, разве что по ее поводу кто-нибудь объявится, то есть предъявится. Так это называется – предъява.

По моргам-больницам – он все же пока погодит. Надо годить… Пусть и отсутствие известий – ПЛОХОЕ известие.

Он ждал звонка. Он в ожидании звонка стал ворошить прессу – свежую, сегодняшнюю, и ту, что удалось прихватить от прошедшей субботы, завалящую. «Коммерсантъ», «МК», «Независимая», «Комсомолка», «Известия», безусловно. От еженедельников воздержался – еженедельники обсасывали события той давности, которую Колчин коротал еще здесь, в Москве, до Токио. Но ворох получился все равно внушительный!

(От автора: Велико искушение уподобиться эфиопу- поэту, да-да, опять тому самому, кому принадлежит истина «Анекдот – кирпич русской литературы». О нем, о поэте-эфиопе, написано лучшее из того, что было о нем написано: «… он, только и думает, как бы увильнуть от обязанностей рассказчика. Роман образован из отговорок, уводящих наше внимание на поля страницы и препятствующих развитию избранной писателем фабулы. Действие еле-еле держится на двух письмах сдвумя монологами любовного кви-про-кво, из которого ровным счетом ничего не происходит, на никчемности, возведенной в герои, и, что ни фраза, тонет в побочном, отвлекающем материале… И в итоге периодически нас относит за раму рассказа – на простор не идущей к делу, неважной необязательной речи, которая одна и важна поэту с его программой, ничего не сказав и блуждая вокруг да около предполагаемого сюжета, создать атмосферу непроизвольного, бескрайнего существования… Роман утекает у нас сквозь пальцы, и даже в решающих ситуациях, в портретах основных персонажей, где первое место отведено не человеку, а интерьеру, он неуловим, как воздух, грозя истаять в сплошной подмалевок и, расплывшись на нет, – в ясную чистопись бумаги». Абрам Терц… Так вот, сравниваться с эфиопом- поэтом глупо, но вот равняться… И казалось бы, вот оно, вот оно! Недельное, декадное отсутствие героя в отечестве! Как не воспользоваться, как не посвятить внушительную долю газетным выборкам на все-и-всяческие темы – вдруг что-то жизненно важное упустится или просто небезлюбопытное! Любую бумажку! Искушение велико. Велико искушение. Но! Бесценное качество – вовремя поймать нетерпение публики, перерастающее в раздражение, и за мгновение до того опередить: «Читатель ждет уж рифмы «розы» – так на, возьми ее скорей!». И потому ЭТУ публикацию – целиком. Не «любую бумажку», но – эту! Она… Вот она).

Борисенко ушел. Колчин стряхнул почти нетронутую закусь в единый целлофановый пакет, кинул в холодильник. Убрал тарелки. Протер стол. Выждал, пока влажные разводы подсохнут. Разложил газету. Еще раз внимательнейшим образом перечитал публикацию о «шестерке», дающей показания.

В квартире и в самом деле распространилась нежилая пустота. Инна не появится. Инна исчезла. Инна не просто съехала-уехала-переехала. Ее нет. Так ощутилось. Вчерашняя мимолетная досада в аэропорту. Потом – растущее беспокойство (первый сигнал – два хулиганских «байера» на трассе, не случайно, ищи взаимосвязь!). Потом… сейчас – отсутствие эмоций, хладнокровие, пустота в квартире.

Относительная пустота, относительная. Сёгун опять же… Значит, его к Борисенкам забросила Инна перед поездкой в Питер. На следующий день после отлета Колчина. И после этого никоим манером не объявлялась, если не принимать во внимание слова Борисенко о чьем-то присутствии (Иннином? Замок при открывании не хандрил, ключ проворачивался обычно). Разве Сёгун мог шебуршать – и тот отсиживался на борисенковском балконе, через балкон и мог на минуточку сигануть в дом родной. Он ведь и возник год назад именно через балкон, точнее – по крыше, еще точнее – неизвестно как. Вероятней всего, таки по крыше и на балкон и – невидимкой под тахту в спальне, когда проветривали кубатуру, балконную дверь приоткрыли. Он, Сёгун, и обнаружил себя только через сутки (через двое?). Как бы – вдруг откуда ни возьмись… Пшел вон! He-а! Жрать давайте, микады! Сёгун и есть Сёгун.

Колчин зарекся содержать в доме любую живность после смерти Чака еще на старой квартире, в Марьиной роще, где были отец, мать, он и… Чак, бульдожка. Умирал Чак девять месяцев. Водянка. Колчин в свои тогда шестнадцать по пять раз на дню выносил Чака во двор по нужде и все надеялся, надеялся. А потом сам сказал: «Пора». И сам отвез Чака – чтобы усыпили. И только через несколько лет наткнулся на случайную публикацию: когда делают укол, собака внешне спокойно засыпает, на самом же деле у нее наступает асфикция, она долго и мучительно задыхается, но сил хотя бы на то, чтобы конвульсивно содрогнуться, нет… А потом Колчин пошел в церковь и спросил у батюшки: «Могу я поставить свечку?». – «Кому, мальчик?». – «Своей собаке». – «Нет, мальчик. У собаки нет души. Не можешь». – «Это у Чака нет души? Тогда пошли вы все! Это у вас нет души!». На чем раз и навсегда иссякло уважение Колчина к известной конфессии. Лучше он буддизм предпочтет – не как религию, но как философию: и у дерева есть душа, и у собаки, и… у человека. А то получается: человек вроде бы чуть лучше собаки, живет иногда хуже собаки… еще шажок – и впору проповедовать с амвона о проблематичности наличия души у рабов божьих! (Замечательная идеология, заранее нарекающая всех прихожан РАБАМИ!) В общем, зарекся Колчин от живности в доме – стоит ли самому себе устраивать неизбежную горечь утраты где-то через каждые десять-двенадцать лет… Собаки дольше не живут. А эмоции, испытанные в связи с Чаком, – нет уж, избавьте.

Но Сёгуна никто не заводил, сам завелся. Окрестила его – вернее, нарекла – Инна. И очень удачно. Натуральный сёгун, типа Токугавы, кстати, благодаря которому столица нынче не в Киото, а в Эдо, иначе говоря, в Токио. Оно, мол, конечно, дорогой микадо и жена его, – сиди во дворце, наблюдай за синтоистскими ритуалами, продвигай учение Косики каратэ, прыгай по коридору, молоти макивару, играйся с катаной, а то и займись каллиграфией, живописью, философией-поэзией, книжками разными-пыльными. Но с назначением сёгуна сёгуном он, то есть кот помойный, получает абсолютную власть, «императорскую печать и мандат». И хоть вы на нет изойдите, но даже величину содержания, выделяемую императору, определяет сёгун! Между прочим, иногда император – прямой наследник солнечной богини Аматерасу Омиками, одной из дочерей богов Изанаги и Изанами, которая создала Японию из тверди, – соглашался ставить подпись под указами, подготовленными сёгуном, РАДИ ПРОПИТАНИЯ… До таких крайностей отношения между Колчиным и Сёгуном не дошли, однако помойный кот явно подраспустился – а как же! Пусть ты, уважаемый, и прямой наследник кого-то там мифического, но я, сёгун, конкретный распорядитель и хозяин на этой территории! Жрать давай! «Китикэт»- давай!

Эх, Тёмы-и-Тёмы на тебя нет, дармоед!

Сёгун уселся в «молитвенной позе» перед кухонным пеналом, где обычно (и сейчас тоже) хранились запасы кошачьих хрустиков. Потом, когда микадо- Колчин никак не отреагировал на просьбу о добавке, стал методично колотиться ушастой башкой в дверцу пенала… и это уже приказ!

Колчин снова не отреагировал. Колчин отреагировал на телефонный зуммер. Снял трубку тут же, в кухне.

– Колчина! – потребовал мужской голос без излишнего хамства, но и без почтения надлежащего.

– Колчин! – отозвался ЮК соответствующим тоном.

– Бай, – представился голос. И – пауза. Пусть ЮК сам говорит, зачем ему понадобился Бай. Достаточно того, что Бай первым позвонил, хотя не Баю, а Колчину что-то надо. Вот и связывался бы ЮК с Баем, а не наоборот. Да, ЮК так и поступил, но почему не сам, почему через посредника-ученика (а чей, к слову, ученик Ильяс в большей степени? Колчина? Баймирзоева? у них разные методы преподавания и предметы – разные…)? Пренебрегает? Место указывает? Бай знает свое место. И ЮК знает свое место.

Пауза не была безмолвной – доносились шлягерные отголоски, звяки столовых приборов, чоки стекла о стекло. Вряд ли Бай настолько потерял всяческую бдительность, что прямо так из кабака набирает номер по ставшему популярным среди авторитетов сотовому телефону, – разговор-то неординарный, с ЮК разговор. А верней будет, сидит себе Бай где-то в собственных пенатах, отдыхает на дому, и звуки разгуляйства – как компенсация самолюбию: мол, ты, уважаемый, ПРОСИЛ с тобой связаться, я и связываюсь, извини, что между делом, мы тут немножко кушаем, музыку слушаем… но в другое время – никак не выкроить. Слушаю тебя, уважаемый. Только коротко, а то у нас тут остынет…

– Баймирзоев, – напомнил Колчин Баю: ты для своих – Бай, ты для них – авторитет, для Колчина ты просто человек по фамилии Баймирзоев, хотя фамилий у тебя было немало. – Баймирзоев, хотелось бы встретиться.

– Сейчас? – с преувеличенной готовностью откликнулся Бай. То ли намек на неурочность, то ли демонстрация признания за ЮК права на выбор времени.

Колчин глянул на часы: 01.10.

– Завтра. Но с утра.

– Утро – это когда? Семь, восемь, десять?

– В двенадцать.

– В двенадцать, так. Посмотрю сейчас. В двенадцать… Лучше в одиннадцать.

– Договорились.

– Тогда жду. Тема долгая?

– Зависит от…

– Но до двенадцати успеем?

– Зависит от…

– Хорошо бы успеть.

– Договорились! – Колчин сначала мягко отпихивал от себя Сёгуна, который перестал биться башкой, не дождавшись нужного результата, и теперь привлекал к себе внимание, цапая-царапая Колчина за голень, и через брючину ощутимо, паразит! Колчин пнул Сёгуна уже резко, но тот не оставил попыток доцарапаться, накидывался вновь и вновь. Колчин обеззвучил трубку ладонью и полушепотом пригрозил: – Сейчас Борисенкам тебя отправлю, понял?!

Сёгун отпрыгнул и снова уселся перед пеналом в позе молитвы: кончай, мол, свои пустяки! есть вещи поважнее, чем телефон.

– Не один? – чутко уловил Бай.

– Один… – сказал Колчин.

– Хорошо. В одиннадцать жду.

Отбой. Ни тебе до свиданья, ни тебе спокойной ночи. Ну да у них не те отношения. У них вообще, никаких отношений.

А вот каким образом они, отношения, сложатся, если завтра появятся, зависит от доброй воли Баймирзоева. И желательно, чтобы Бай ее проявил, иначе придется ему мириться со злой волей ЮК. Мириться со злой волей – значит, ссориться. С ЮК не на-адо ссориться.

Конечно, выгодней было бы встретиться на территории Колчина, в клубе. Однако Бай и так-то позвонил первым, пошел навстречу, пошел на встречу. Пусть потешится собственной значимостью. Борисенки на него нет! До поры до времени… У Борисенки правила хорошего тона меняются с плюса на минус, когда перед ним бандит, пусть даже облагоображенный, пусть неуязвимый с точки зрения закона. Но у Борисенко свои задачи, у Колчина – иные.

Да, Колчин привык разговаривать с первыми лицами, неважно в какой среде эти лица варятся. Бай – первое лицо в своей среде. Во всяком случае – первое из тех первых лиц, которые Колчин знает… в лицо и не только. Сказано устами ЮК однажды публичнопечатно: «Приходилось некоторым образом вращаться в кругах, названных нынче борцовой мафией… Все прекрасно знали: что говорится мне, за другие стены не уходит». Ай, Баймирзоев, Баймирзоев! Ишь, вопросик: «Не один?». Один Колчин, один. Не принимая в расчет Сёгуна.

Собственно, Бай никогда не принадлежал к «борцовой мафии». Был он пришлым, ранее маячил по Союзу с передвижным цирком, делал номер из репертуара «китай» – голой спиной на битое стекло, разбивание каменных плит, установленных на груди, метание ножей, протыкание спицами собственных мышц и прочая-прочая показуха. Для цирка годится, для серьезного дела – нет. Разница как между борьбой на арене и борьбой на татами. Он, Баймирзоев, сначала попытался себя ПОСТАВИТЬ, вынырнув в столице, – не сам лично, однако через вторых-третьих поднапустил туманное: кореец, непревзойден в таэквондо, папа О, сам уже в сильных летах, но может, может… Опоздал новоявленный папа О. Запрет на единоборства снят, приходи в федерацию, покажи – посмотрим. Не пришел. Стар стал, такое дело. Вот учеников он еще вполне подготовит, а сам по себе… В общем, видали мы таких пап-мам! Хотя, надо признать, кое-что, и неплохо, папа О в таэквондо умел. Но лишь – кое-что. И лишь – неплохо. В совокупности с цирковыми навыками-фокусами – впечатление производило. На молодых-зеленых. В пору запрета. Вот, к примеру, на Ильяса. Сатдретдинов и пришел-то к Колчину от папы О. Переучивать его пришлось с азов, черт побери!

Но папа О был кто угодно, только не упорствующий пижон. И очень скоро ушел в тень: да что вы? какое там таэквондо! это давно, это так… цирк… я давно на покое… Очень выгодно ушел в тень (в тени фигура кажется внушительней, могущественней…) – особенно учитывая подлинный род деятельности папы О. Как раз дележ сфер влияния в столице начался. Папа О был кто угодно… а кто, собственно? Кореец?

0 Мун Ен. Проходил по ориентировкам. Рахматуллаев, Баймирзоев, Велиханов. В пору своих странствий с цирком был задействован на транспортировке наркотиков, ни разу не попадался. Привлекал в работу подростков. Ни разу не попадался. Вовремя прекратил, свернул. Ни разу не попадался. Всплыл в Москве, тихой сапой добрался до первой пятерки криминальных авторитетов столицы, стал одним из… Несмотря на обильную информацию, поступающую от источников, – ни разу не попадался… Такой вот молодец. Умел вовремя отказаться от сомнительного (не в смысле – сомнительного с позиции законности, сомнительного – в смысле не стопроцентно успешного). И от легенды про мистического корейца отказался, побывав в федерациях, поглядев, примерив на себя… Ой, что вы! Какой я вам О Мун Ен?! Я – просто Баймирзоев. Бай… но позже, много позже. И не он себя так называл, но окружение.

У Бая довольно плотное окружение. Завтра это окружение предстоит прорвать – только мягонько-мягонько, без эксцессов. ЮК ведь договорился с Баем о РАЗГОВОРЕ. ЮК достаточно опытен по жизни, чтобы повернуть разговор так, как ему надо. А Бай достаточно опытен по жизни, чтобы еще раз суметь вовремя отказаться от сомнительного. Что может быть более сомнительно с точки зрения сиюминутной ли, долговременной ли выгоды, чем не сказать уважаемому ЮК, куда и почему исчезла жена уважаемого ЮК! Если, разумеется, она исчезла в Москве при участии и с помощью неупоминаемых кругов. Долго ли, хлопотно ли гражданину Баймирзоеву прокачать информацию в неупоминаемых кругах? Недолго. И хлопот особых… А ЮК – человек не последний, первый. В иных кругах. Полезно. Даже если бесполезно – лучше добрая воля ЮК, чем злая воля ЮК. Да и сам факт контакта сэнсея с папой О лишний раз подпитает истощенную легенду о мистическом корейце. Нет, папа О, то бишь Бай, то бишь Баймирзоев ничего не утверждает, ни на чем не настаивает – просто виделись мы тут с Колчиным-сан, беседовали, да так… о том, о сем…

Ой, совсем забыл! Старым стал! Забыл, забыл! Как же Колчин-сан завтра меня найдет! Я же офис сменил! Сейчас же перезвоню! А то неудобно, если такой уважаемый, как ЮК, заплутает! Вдруг подумает, что Баймирзоев нарочно не сказал…

Снова зазвонил телефон.

Если бы Колчин продолжал сидеть за столом, на кухонномебельном «уголке», – ему бы только руку протянуть. Но тарелки, которые, он убрал было в раковину, вдруг потребовали мытья, – заняться хоть чем! – теперь некому за Колчиным мыть посуду. Привыкай. (Нет, про «привыкай» – рановато все же. Однако сегодня – да). Потому он не успел протянуть руку (отряхнуть от мокрого, провести ладонями по полотенцу).

Зато успел протянуть лапу Сёгун. Он обнаглел, скотина! Ах, мол, жрать не даешь?! Ах, мол, тебе верещащая коробка важней, нежели голодный блудный сы… кот, который сколько дней был лишен родного крова, который сколько мук претерпел от извергов двух-одинаковых?! Я тебя, микадо, сколько просил – давай жрать! А ты с коробкой болтаешь, она для тебя важней, чем сёгун Сёгун?! Ах, так-к?!!

Кот помойный, даже не озаботившись о придании видимости «я случайно, я случайно!», взметнулся на «уголок», размахнулся и дал телефону оплеуху. Звонкую, громкую, демонстративную. Получай!

Телефон получил и брякнулся на пол. Вдребезги. Корейская штамповка (не про Баймирзоева будь сказано…)! Или даже вообще тайваньская. Надо было в Токио взять нормальный аппарат. Цены – очень смешные. А теперь – до смеха ли?!

По полу разбежались кругляши от трубки, высыпались-закатились какие-то хреновины. Этот аппарат- приказал долго жить. Дурак ты, Сёгун, и шуточки у тебя дурацкие. Сейчас получишь! Чуть погодя. А пока… дурак ты, Сёгун, ни бельмеса не смыслишь в технике – параллельный аппарат был в комнате, которую Колчины держали за гостиную. Колчин поспешил туда, и не поспел: трубка в гостиной вякала тоскливыми короткими звуками.

Остается надеяться, что Бай, если это был он, попробует еще раз, не воспримет внезапный отбой как небрежное: да пошел ты! поговорили и хватит! дела… Мало ли помех в телефонных сетях, вызванных модернизацией личных аппаратов при допотопных городских коммутаторах!

Колчин вернулся в кухню – Сёгуна как языком слизнуло, дематериализовался. Ищи-свищи. Напакостил и знает, что переборщил. Сейчас получит! Вот и канул, чеширская морда. Поулыбайся мне еще, поулыбайся! Аппарат раздолбал!

Искать Сёгуна Колчин не стал, но – присвистнул… Он сгреб остатки аппарата, подобрал кругляши, сделал неудачную попытку собрать в единое целое разбежавшиеся детали и усёк в приемном «ухе» нечто постороннее. Оно конечно, модернизация личных аппаратов достигла небывалых высот, но… не до такой же степени!

Потому, когда спустя минуту-другую позвал телефон в гостиной и обозначился голосом Егора Брадастого, Колчин был на редкость суров и недружелюбен.

– Юр! – сказал Брадастый. – Я опять среди ночи, но у меня, ты знаешь… Короче, запарка продолжается.

– Бывает. Что надо?

– Это я. Я. Егор… – сказал Брадастый.

– Узнал. Что надо?

– Юр… Ты по поводу сегодняшнего? – Егор откровенно недоумевал по поводу сиюминутного колчинского тона. Достаточно давно и хорошо друг друга знаем, чтобы принимать правила игры напарника, даже если напарник заранее не подмигнул. Вот и в «Квадриге» давеча Брадастому не надо было подмигивать для пояснения Колчину: Егор – свирепый начальник, и абсолютно безразлично, кто ему под руку попадет, хоть бы и ЮК. Брадастому казалось, что они друг друга понимают. А у Колчина сейчас такой тон, будто всю свирепость он принял на свой счет. – Про «девятку», про завтра – это, как ты понимаешь, я для пущего энтузиазма трудящихся залепил. Если реально, то послезавтра. Они у меня теперь ночь напролет пашут, так что ты не бери в голову, – управятся.

– Последний срок! Понял, ты?! – добавил хмури в тон Колчин. – ПОСЛЕДНИЙ СРОК, ты, режиссер! – ясней не скажешь для посвященного. Брадастый был посвящен. Есть шанс, что сообразит. Не все же Колчину потакать в игре Брадастого, пусть и тот среагирует, включится.

– Как знаешь! – оскорбился Егор. ЮК – это, конечно, ЮК, но и Егор Брадастый не самый последний никто в столице, чтобы терпеть такой тон. – Будет желание, сам звони. Но хлопать дверью не советовал бы! – режиссер моментально ощерился в ответ на колчинский «наезд».

Трубка издала характерный бряк и снова загундела тоскливо-коротко.

Брадастый был посвящен. Еще бы! «Последний срок» – картина Егора, где Колчин очередной раз изображал злодея второго плана. И вся интрига строилась на подслушке телефонных переговоров, на радиоперехватах, на снятии информации с компьютеров посредством ловли электромагнитных колебаний из окна соседнего небоскреба. Сценарий – не ахти, зато спонсировали фильм серьезные ребята, намеревающиеся заполонить рынок скремблерами – причем отечественными. Потому единственной панацеей от бед в фильме стали скремблеры и, само собой, именно той самой фирмы-спонсора: «Мы абсолютно бессильны, босс! Мы перед ними будто голенькие, босс! – вот! Попробуйте… – Что это?! Что это?! Что за резина?! Сейчас не до шуток! – Пристегните, пристегните! Стоит только вам и вашему абоненту пристегнуть к телефонам эти резиновые трубки – и все! – В каком смысле – все! У нас и так – все! Полный… крах! – Разговор для чужих ушей будет скремблирован! – То есть?! – То есть зашифрован. ОНИ выяснят, о чем вы говорили, не раньше, чем через пятнадцать – двадцать лет при удачной дешифровке на специальном компьютере. – Благодаря этой чепухе? – Эта чепуха, как вы выразились, босс, обойдется конторе от трехсот до пятисот долларов за каждую. Но она, поверьте на слово, окупит себя за день. – Я с детства никому не верю на слово, Патрик. – Тогда опробуйте, босс». Само собой, будь то просто рекламный ролик, раздутый до полутора часов экранного времени, каждый преследующий свою цель вряд ли ее нагнал бы: спонсоры – чтобы коммерсанты-диверсанты кинулись на поиски панацеи, Брадастый – чтоб зритель не кинулся из зала после четверти часа премьернога показа. Потому «Последний срок» был насыщен и даже перенасыщен классическими групповыми мордобоями, лимузинами, боссами, Патриками, помповыми ружьями, голыми бюстами и голыми же тем что пониже. Но над всем этим непременным антуражем незримо (и зримо) витал дух скремблера. И даже получилось вполне съедобно. У Брадастого – счастливое качество насыщать собственной моторностью любую анемичную белиберду, в отличие от многих и многих коллег, способных из энергичного первоисточника сотворить на экране многосерийную полудохлую тягомотину.

Брадастый был посвящен. Он сказал в оскорбившейся тональности: «Будет желание, сам звони». В тональности: возьми свои тряпки, отдай мои куклы. Мол, я с тобой – больше никогда! мол, нашел, тоже мне, Колчин мальчика для выволочек!

А еще Брадастый сказал: «Но хлопать дверью не советовал бы». И не в качестве скрытой угрозы. Но в качестве скрытого (для тех, кто не посвящен) подмигивания. Коронная финальная фраза из «Последнего срока», когда герой победил всех и вся фактически голыми руками – злодея второго плана в том числе – и под занавес – крупным планом – проникновенно произнес: «При желании можно хлопнуть дверью даже в чистом поле…» – и пошел-пошел в это чисто поле, пока не уменьшился до невидимой точки.

Так что Егор вполне понял игру Колчина и подыграл: «Будет желание, сам звони».

Желание у Колчина будет только тогда, когда предоставится возможность связаться не по домашнему КОЛЧИНСКОМУ аппарату. По таксофону. Самое ближнее – у метро «Шаболовская». Там и жетонов наменять. Черт! Метро уже закрылось. Без скольки-то там два ночи. Разве что в ларьках… Впрочем, куда спешить? Егор посвящен – и до утра потерпит, и сам не станет тормошить Колчина. Разве обрели бы они после съемок «Последнего срока» парочку этих самых панацейных специальных резиновых трубок, скремблеров… Задним умом всяк крепок. Да и на кой они сдались? Ни сэнсей Колчин, ни режиссер-производственник Брадастый не принадлежат к общности коммерсантов-диверсантов. Знать бы загодя…

«Жучки» бывают простые (работают как перехватчики, пока не иссякнет энергия в элементе питания) и сложные (с дистанционным управлением и с системами накопления и передачи сигналов короткими сериями в сжатом виде). Такие «жучки» сложнее засечь, поскольку они будто неработающие – молча копят информацию, а потом р-раз – и выдают ее скорочтением, которое посторонний не разберет.

«Жучки» могут быть вмонтированы в тройник, в настольную лампу, вообще в любой электроприбор – и тогда «жучок» возбудится в момент включения этого самого электроприбора. Подобные радиозакладки имеют повышенную скрытность, почти не излучая электросигналов.

Миниатюрные аудио- (и видео-, и видео-!) – передатчики могут быть встроены хоть в противопожарную сигнализацию. Снять информацию можно хоть с лампочки – как с предмета, излучающего электромагнитные волны. Не говоря, уже о телефоне.

Так вот – о телефоне…

Это был типичный «жучок», насколько Колчин не забыл если не все, чему учился в МВТУ, в «Бауманке», но кое-что… А он не забыл. «Жучок».

Откуда – почему – на кой?!

Первой мыслью… нет, не мыслью – рефлексом… было: припомнить подробней, чему учили. Единственный ли «жучок» – в кухонном телефоне, в… бывшем телефоне.

– Сёгун, Сёгун! Иди сюда, балда! Жри свой «Китикэт»!

Найти «жучок» может любой радиолюбитель, способный собрать элементарнейший детектор радиоволн, ибо любой полупроводниковый элемент реагирует на микрофоны и мини-магнитофоны, как миноискатель на металл…

Одно худо – собрать простейший детектор не является проблемой, но он способен настолько истошно фонить, что если в квартире (не только на кухне) понатыканы в щели еще «жучки», да к тому же с узконаправленными микрофонами, то слухачи в момент увянут ушами и безошибочно определят – их выяснили. Кого, кстати, их?

Во времена КГБ вполне лояльные граждане, беседуя на темы политики кухонно-приватно, предусмотрительно выдергивали телефонный шнур из гнезд. Мало кто сомневался, что недремлющее око, то бишь ухо, дотянулось до любой квартиры (а каждый «смельчак» полагал, что он-то настолько весом и значим, что до него-то – точно!). Народные приметы: если зафонило во время болтовни, значит, ОНИ уже подключились; если цифры 7 или 4 заняты, значит, ТАМ слушают наверняка. И особо бесстрашные рисковали: «Добрый вечер, товарищ майор!». А если собеседник (не гипотетический майор, нет!) от неожиданности вешал трубку, то при вторичном наборе-соединении не признавался ни за что! Нет, он не давал отбой, не давал! Он, собеседник, не менее бесстрашен, чем «смельчак», пожелавший доброго вечера компетентным органам. Так что если разъединилось, то доподлинно – ОНИ.

Времена КГБ миновали – всяко по части централизованного-санкционированного-профессионального «слуха». На кой хрен этой службе столь дорогостоящие шпионские страсти – несколько НУЖНЫХ слов за неделю ловли, в которую задействованы не менее дюжины сотрудников. Давно все мало-мальски серьезные специалисты разбежались по коммерческим структурам.

Всякий случай на то и всякий, чтобы завтра через известных Колчину представителей ведомств поинтересоваться: если прослушка, то кем санкционирована. (Зря ли он вращался не только и не столько в кругу борцовой мафии, но и готовил силовиков, чьи таланты отнюдь не должны были исчерпываться умением физически загасить соперника!) Если он добьется однозначного отрицания причастности к… (письменного, пожалуйста, письменного!) – значит, прослушка несанкционирована. Все основания к возбуждению уголовного дела. Во-во! Если самодеятельные слухачи будут найдены (ка-ак же!), их ожидает неотвратимое и кошмарное наказание – ст. 135 УК РФ «Нарушение тайны переписки, телефонных переговоров и телеграфных сообщений»… Штраф размером до одной минимальной зарплаты или шесть месяцев исправительных работ. Вот уж поистине: «Ка-акой кошмар! – Какой такой кошмар? На-армальный кошмар, ха-ароший кошмар!».

На кой, опять же, хрен компетентным органам тратиться на ЮК?! Из Японии вернулся? Вербанули? Времена Куприна миновали. Времена неких исторических фигур – тоже. Теперь иное время, иные песни: только цену назовите в «зеленых» – и очередь выстроится из не последних граждан республики с базарными завываниями: «А вот кому достояние?!».

Так что не херя, не зачеркивая наведение справок в известных ведомствах (итог заранее предсказуем: «Да вы что?!»), стоит сосредоточиться на ином?.. По нынешней нищете правоохранителей противная сторона как раз состоятельна до той степени, чтобы позволить себе установить тотальную прослушку в квартире интересующего их субъекта.

Тогда становится ясно (пусть пока гипотетически) вчерашнее происшествие на шоссе, совпавшее по времени с шорохами за железной дверью, пойманными майором-полковником Борисенко. «Не успеваем! Никак! – Вы что, с-суки! Он уже прилетел, он уже сел, он уже едет! – Не успеваем! Придержите как-нибудь!». Придержали. Не менее двух с половиной часов потеряли Колчин с Ильясом, выгребая из глубин на мель Больших Говныщ. Этого срока вполне хватило, чтобы запрятать «жучки» и замести следы. Кстати! Насчет «замести следы»! Вчера Колчин воспринял как должное НЕПЫЛЬНУЮ чистоту в квартире, – Инна ведь где-то недалеко, куда-то ненадолго, здесь она, где-то здесь. А оказалось – ее не было в доме всего лишь на сутки меньше, чем командированного мужа… За десять дней пыль накопилась бы если не на мебели-аппаратуре, то в застоявшемся воздухе висела бы. А ее, пыли, не было. И в атмосфере квартирки, и на поверхностях, куда ее обычно притягивает, будто магнитом. Экран телевизора чист, панель видика чиста, тот же телефон – что на кухне, что в гостиной… ни мохнушек, ни… следа. Компьютер – тоже чист. Оно объяснимо: усовывая «жучки» в потаенные места, волей-неволей наследишь, и необходимо стереть ВСЕ следы. Следы были стерты. Еще! Снаружи – декабрь, мокрядь. Немцы приговаривают: «Дождь – лучший полицейский». Смысл двоякий: то ли криминальные элементы предпочитают комфорт, чтоб с неба ясная луна светила, а не дрянь капала… то ли атмосферные осадки наилучшим образом способствуют изобилию следов. Второе – вероятней… Забавная картинка: безымянные злоумышленники, в носках крадущиеся по лестнице, держа на отлете щепотью загаженные непогодой ботинки-туфли-сапоги (хозяин вот-вот появится, следы не успеют высохнуть)… безымянные злоумышленники, прилежно подметающие полы в доме, протирающие от пыли все и всяческие поверхности… Субботник, блин! Чистота – залог… блин!…необнаружения вторжения!

Тогда… становится ясно, что в Питер можно не торопиться. Инна – здесь, в Москве. Иначе стоило бы так стараться по части «озвучивания» дома, откуда хозяин еще денек-другой – и рванет по наводке в другой город.

Тогда… по-прежнему неясно, зачем и кому понадобилось идти на риск – проникать в чужую квартиру, торопиться, чуть было не засвечиваться. Ведь «жучок» можно подсадить непосредственно в телефонную сеть, в уличный коммутатор, если безымянные специалисты – пристойного уровня. Хотя… да, они, безымянные, пристойного уровня (если бы не Сёгун, взбунтовавшийся в стиле рабоче-крестьян – круши- ломай! и тогда нам все дадут!) – «жучок» исправно бы транслировал не только телефонные переговоры, но и любые звуки в колчинской квартире, а обнаружить его… задаться целью надо, чтобы обнаружить. Не было у Колчина такой цели. И в мыслях не было!

А теперь появилось. Но лишь в мыслях. Гони эти мысли, ЮК, гони в шею. Вероятно, «жучок» в бывшем аппарате – не единственный. Вероятно, они, «жучки», – еще где-то в гостиной, в спальне, в «кабинете». Но!..

Шуховская башня, Шаболовка, 37. Рядом. Двести- триста метров. Радиопомехи резвятся энергичней, чем «глушилки» гадких голосов недавнего периода. Потому-то (ага! понятно теперь! все-таки техническое образование нет-нет да пригодится!) безымянные слухачи выбрали вариант, с проникновением в дом и установкой «ушей» непосредственно вблизи субъекта (это он, Колчин, субъект! н-ну, ладно, безымянные! даст вам ЮК имена, когда выявит, – и они, имена, будут поэкзотичней всяких беложыпиных-сосконцов!) – меньше посторонних шумов, непременных из-за близости телестудии.

Но по той же резонной причине абсолютно бессмысленно среди ночи выискивать какой-нибудь аналог, чтобы с их помощью выискивать «уши». Так называемые радио- и теленаводки наведут на что угодно и лишь в последнюю очередь на то, что ищешь. Не найти того, что ищешь, ни тебе, ни мне. Никогда не возвращайся в старые места. Это почему еще?! А потому! Возвращается муж из командировки и внезапно обнаруживает: говорите, вас внимательно слушают… ну говорите, ну!

Он скажет. Он еще не то скажет! Он – скажет не то. НЕ ТО. Первый опыт при том, что – чистый экспромт, с Егором Брадастым, успешен. Надо полагать. Есть смысл продолжить.

Колчин мысленно пробежался по вчерашним и сегодняшним непосредственным и телефонным контактам:

Звонок Вале Дробязго. Ничего такого он не сказал. Нормальное, чуть игривое недоумение. (Иное дело, каково было внутри, в себе, на самом деле.) Автоответ Дробязго. Тоже ничего такого.

Звонок Егора, – Колчину, до того, – звонок Колчина Брадастому, ни к чему не обязывающий обмен репликами с Аленой. Тоже ничего такого.

Диалог с Борисенко (почти монолог майора-полковника) о специфике работы небезызвестного РУОПа. Действительно, небезызвестного – все, поведанное Борисенкой, при желании можно прочитать в «МК», в «Аргументах…», в «СС», если уж на то пошло. Правда, без борисенковской экспрессии и с некоторыми купюрами, но – можно. Правда, Колчин вел Борисенку по той тропе, которую сам еле-еле нащупывал, но вряд ли безымянные слухачи до такой степени искушенно-проницательны. Еще Колчин помянул Кублановского. Ну и? Вот ведь – в газете прочел. Только потому и помянул. Иначе на кой двум нормальным мужикам вне политики какой-то там Кублановский… (Колчин лишний раз перекрестился бы, когда б не его игнорирование известной конфессии: он сознательно уходил в диалоге с соседом от конкретики «А где Инна?», и не по причинам идиотической безмятежности на сей счет, просто рановато еще обращаться за помощью, когда толком не знаешь в чем эта помощь способна выразиться). Так… потрепали языком, анекдотами жизненными обменялись. Мрачноватыми анекдотами – ну на то они и жизненные.

Для веселья страна эта плохо оборудована. Для чего другого – пожалуйста: оборудование доставлено, установлено, функционирует. Да так, чтобы клиента ни в коем случае не побеспокоить. «Н-не беспоко-о- оит?!» – в парикмахерской манере. Очень парикмахерской: над клиентом порхают, еле ощутимо массируют, делают ему красиво, всячески подчеркивают неприкосновенность головы: «Н-не беспоко-о-оит?!». Однако в руках бликует опасная профессионально заточенная бритва, а горло – вот оно, беззащитное.

Так! Метафоры метафорами…

Насчет беззащитного горла – это пусть безымянные парикмахеры пребывают в счастливом заблуждении, пока не наступит для них несчастное прозрение.

С момента сёгуновского бунта – бессмысленного и беспощадного, – с момента ОТКЛИКА Брадастого на колчинский «Последний срок» игра пойдет по правилам, и правила будет устанавливать ЮК. Он – сильная фигура. Без лишней скромности – ферзь. Еще и обретший способность ходить конем, о чем противной стороне пока неизвестно. Разве только они расстарались и понапихали в квартиру кроме аудио еще и видеотехнику – тогда вся игра теряет смысл. Для ЮК. Он был как на ладони, когда разбитая Сёгуном трубка с «жучком» была у Колчина на ладони.

Вряд ли, вряд ли. Следящую видеотехнику установить – не вопрос для специалистов. Вопрос – замаскировать. «Уши» слышат, запрятанные в глубь любого предмета, – «глаз» должен высунуться, чтобы видеть, он сквозь любую преграду не зрит. Слишком рискованно крепить «глаз» в малознакомой квартире, куда вот-вот придет хозяин, которому квартира знакома хорошо. Привычки хозяина опять же не изучены досконально – может, есть у него вредная привычка, придя домой, первым делом хвататься за любимую китайскую чашку, стоящую на «крыше» кухонного пенала, – чай он из нее пьет, чай! А вы решили, что она в качестве сувенира под потолком пылится? Ошибочка!

В общем, видео – вряд ли. Аудио – да. Вот и поиграем в испорченный телефон. По правилам, диктуемым ЮК. Только так и не иначе!

Единственная накладка – Бай позвонил еще тогда, когда ЮК не подозревал о наличии посторонних «ушей». Это плохо, это нехорошо…

«Всё, что говорится мне, за другие стены не уходит…» – никто Колчина за язык не тянул. Покажите язык? Ага! Нет, никто не тянул.

Хотя… так оно и было, так оно и есть. Да. В том случае, если это «все» говорится только Колчину.

ЮК не в ответе за тех, кого он не приручил.

«Парикмахеров» он не приручил, ибо понятия не имел об их существовании на момент беседы с Баймирзоевым. Ничего-о! Еще приручит!

Приручить – если дословно, допустить-приманить к руке. Колчин машинально проделал несколько кистевых пассов. Только попадитесь ему под руку. А уж под ногу!..

Опять же, если вдуматься, – «уши» растут отнюдь не из компетентных органов, а… из органов не менее компетентных, из тех самых, норовящих жить по закону, только по закону страны ФБР, Федеративной Бандитской Республики. А бывший О Мун Ен, папа О, нынешний Баймирзоев – аккурат принадлежит к высокопоставленным гражданам страны ФБР. Кто знает, может, есть смысл завтра после одиннадцати намекнуть, мол, нас вчера слушали, вот ведь какая штука, но «уши» растут из ФБР – разберись со своими дальними и ближними, Баймирзоев. Колчину-то начхать, у Колчина особых секретов нет, но иногда наберет колчинский номер кто-нибудь из осторожных, спросит осторожно: «Не один?», а ЮК предпочитает не врать и… – как тут ответишь? Пусть займутся доморощенные фэбээровцы друг дружкой, повыясняют отношения, понаезжают «крыша» на «крышу». Разделяй и властвуй.

Да нет… Резонно ли до поры до времени ломать игру в испорченный телефон? Только чтобы соблюсти собственные принципы – ой, поступился, звиняйте, за другие стены ушло! А где гарантия, что «ухо» навострилось не умельцами из окружения Бая-Баймирзоева? Нет гарантии. Мало ли…

Много. Не Бай, так кто угодно из ФБР, разделивших Москву на сферы влияния, ошибочно полагающих, что на ЮК тоже возможно определенным способом влиять. Ну-ну.

Особых секретов нет. Интересовать «слухачей» может… что? Реакция Колчина, обнаружившего отсутствие жены. Разумеется, ЮК станет искать. Вот и надо проследить за направлениями его поиска, чтобы во время п… перепрятать. Если не жену, то участников- свидетелей. Участников-свидетелей чего именно? Колчин доподлинно не знал и старался не давать волю воображению. Одно теперь уже, после обнаружения «ушей», точно – Инна не потерялась где-то, ее ПОТЕРЯЛИ. И теперь ждут реакции – она у ЮК вполне предсказуема и опасна для соперников. «Уши» – хоть какая-то возможность если не уклониться, то подготовиться. Предупрежден – вооружен. Но теперь ЮК, по воле неуемного Сёгуна, тоже предупрежден. И вооружен. ОНИ будут знать, что он ищет, но не будут знать, насколько он нашел.

Кто – ОНИ? Колчин склонялся к версии – ФБР (в интерпретации майора-полковника Борисенко). С милицией, со спецами известных ведомств – отношения у ЮК мало сказать нормальные. Да и методы… Опустить почки – пожалуй, сколь бы это ни противоречило уставам, а также законам-предписаниям о неприкосновенности. Но- меры физического воздействия – к бандитам или… к бедолагам, принятым блюстителями за бандитов. Инна никоим образом на бандита не тянет, Твигги недоношенная… (Это не со зла, не с досады – это рискованная, но домашняя шутка, которая была бы жестокой, если б не интонация, с коей произносился обмен любезностями: «Костолом жуткий-противный! – Твигги недоношенная!»). При самом воспаленном воображении не представить: милиция либо спецназ, крадущие женщину для неясных целей, и – ни гугу. На такое способны две категории: бандиты и… политики. Чтобы вынудить ЮК действовать так, как ими (бандитами? политиками?) заранее просчитано-предугадано. А как? Опустошать и расчищать.

Но сначала навести справки. Вот и послушает завтра с одиннадцати до двенадцати Колчин, какие такие справки ему предъявит Бай. И самостоятельно определит, откуда ветер дует. То ли прикрыться от него, чтоб не сквозило, то ли двинуться в указанную сторону, чтоб ветер в спину помогал-подгонял.

Так. Еще политики. Это менее вероятно. Валя Дробязго в небытии. Следовательно, если исчезновение дочери спровоцировано соперниками-претендентами на, так сказать, престол, то логичней затевать комбинацию при, так сказать, наличии того, ради кого она, комбинация, затевается. Что мы знаем о логике политиков?!

Но Валя в небытии. И мордоворотливый голос по номеру, известному немногим, был спокоен.

А ЮК – здесь, в Москве. И пропала Инна. Значит, акция направлена на ЮК – вот и посмотрим, сэнсей, за твоими тело- и мыследвижениями, скорректируем курс, если субъект отклонится от заданной ему цели, – слышим, слышим каждый шаг.

Но политика и Колчин – две вещи несовместимые. Значит, разумней грешить на криминальное сообщество… Значит, выход на Бая интуитивный, но верный выход. Даже так – верный, потому что интуитивный! Кстати, если завтра на Петровке повнимательней оглядеться, есть шанс подметить тех, кто понарастил «уши» в колчинском доме – прозвучало ведь в телефонном обмене репликами: «В одиннадцать». Где базируется Баймирзоев – известно не только Колчину, но и… кому только не известно! Петровка. Не – 38, но Петровка. Сыщикам, между прочим, тоже известно про столь близкое и малоестественное соседство.

Сыщикам… Когда кто-то попадает в категорию ушедших из дома и не вернувшихся, наиболее естественным действом является обзвон: 02, 03. Милиция, больницы, морги. Век искать и не найти – равнодушие в трубке, интонация «вас много, мы одни, отстаньте!». И очень все-таки не с руки… не с уха говорить, зная о том, что – «жучок». Желателен все-таки индивидуальный подход. Желателен и возможен. Соответствующие индивидуумы есть.

Телефон же – для умников. Чем позже умники сообразят, тем больше у Колчина времени.

– Тебе не приходило в голову, что он бросает камни по кустам?

– Нет…

Бросать камни по кустам – в переводе с нашей фразеологии – означает: пускать по ложному следу, подсовывать фальшивые улики, короче говоря, морочить людям голову…

– Не похоже…

– А вот у меня есть впечатление, что похоже…

– Вам, конечно, виднее…

– Бесспорно… Но, к сожалению, это только впечатление. Фактов у меня нет…

Самое трудное – рефлекторно уразуметь границы авторизованной цитаты, которую используешь естественно.

Колчину доводилось бодрствовать не то что трое, но и все восемь суток. В первое свое посещение Японии, например. Дни были перенасыщены визитами, уроками, знакомствами и – влажной жарой. А на ночь глядя Колчин принимал холодный душ и чашку теплого кофе (до горячего кофе не дотягивал, по расейской привычке ЮК взял с собой «спиральку», то бишь кипятильник, известный каждому отечественному командированному, – только в Токио сетевое напряжение не 220 В, а 127 В… вот и вынужден был Колчин довольствоваться теплым, а не горячим, – ни шиша не кипятит наш кипятильник в ихних условиях!). Потом ЮК брал паспорт и карту Токио, уходил до утра. Утром – снова было внутреннее напряжение, требующее все новых и новых резервов организма. И выяснилось, резервы организма действительно неисчерпаемы. Всяко на восемь дней хватит. И на восемь ночей. На трое дней и ночей – и того очевидней.

Однако надо бы поэкономней распорядиться самим собой, резервами. В Токио-то он знал, что все продлится не больше не меньше – восемь дней. Теперь же неизвестно – сколько…

Ему хватило трех часов, чтобы полностью восстановиться. Ванна в московской квартире – не совсем японская «фуро», но ее с не меньшим успехом можно использовать для расслабления тела и души. Если не мыться-плескаться. Просто лежать. Вода горячая в меру.

Три часа полноценной дремы.

Осмотр машины начинайте издали, метров с десяти – пятнадцати. Определите расстояние, с которого хорошо виден силуэт автомобиля, особенно его нижней части. Запечатлейте этот зрительный образ, чтобы посторонние детали сразу резали глаз. (Не годится. Последний раз Колчин мог «запечатлеть этот зрительный образ» почти две недели назад. Да и осматривать «мазду», ночующую под «колпаком»…).

Осмотрите пол рядом и под машиной. Желательно ставить автомобиль на чистую площадку, чтобы такие «странные» (в данном случае) предметы, как куски изоленты, обрезки веревок, проводов, а также изоляции от проводов, сразу же бросались в глаза. (Годится. Но – формальность. Пол в тесном гараже- «ракушке» априорно чистый. Мини-гараж запирается).

Осмотрите днище машины для выявления на нем и деталях конструкции прикрепленных неизвестных предметов, которые вы могли не заметить издали. Тут, как ни странно, может помочь вековая московская грязь, которой заляпано днище любого, даже самого ухоженного автомобиля: в тех местах, где грязь содрана, возможна установка… (Годится. И не просто формальность. Дельно, дельно…). Однако грязь как грязь. Непотревоженная.

Приступайте к наружной части корпуса. Проверьте все наружные ниши – внутри бампера, за декоративными решетками, под крыльями, между крыльями. (Да. Тоже дельно. Только вот голыми руками, ощупью – не самое приятное занятие после ванны. Ну да иначе никак).

Теперь осмотрите замки дверей, капота и багажника. Если они целы, все равно не спешите открывать машину. Внимательно осмотрите нутро салона через стекло. Отсутствие объемных посторонних предметов еще не гарантия. В ходу механизмы «натяжного действия». Поэтому ищите в салоне малозаметные рыболовные лески, провода, бечевки. Их могут привязать не только к дверям, но и к подголовникам, местам соединений, к прочим скрытым полостям вашего автомобиля. (Могут. Вполне. Однако – ничего похожего).

Наконец вы проникли внутрь. Особое внимание уделите месту водителя – педалям, рулевой колонке, приборной панели, замку зажигания. Но сначала осмотрите подушки сидений – по крайней мере того, на котором обычно сидите. Механизмы бывают не только натяжного действия, но и нажимного – иными словами, вес вашего тела может выполнить функцию «срабатывателя». (Кажется, чисто).

Колчин выполнял въевшиеся в сознание – даже в подсознание – рекомендации спецов машинально, однако скрупулезно. Бомбу в «мазду» вряд ли подложили. Смысл? Если ОНИ ждут от ЮК требуемых ИМ реакций, то… реагировать на любые внешние раздражители способен только живой организм. Живой и цельный – не из кусочков, нет. Другое дело, что он постарается реагировать иначе, нежели ОНИ ждут от ЮК. По-крупному… По мелочам же предпочтительней соблюдать необходимую и всем известную технику безопасности.

Да, бомбу – вряд ли. Но с момента обнаружения «жучка» у Колчина пробудилось то самое чувство боевой ситуации. И чувство это сигнализировало: что-то не то с «маздой», не то. Правда, последним в нее садился не Колчин. Инна. Она провожала его в аэропорт, сидя рядом с Колчиным. А из аэропорта уже сама села за руль, пригнала «мазду» к дому, под панцирь-колпак… Колчин лишний раз зафиксировал, сколько километров намотано на спидометре. Да, в пределах объяснимого. То есть приплюсовав «намотанное» к тем цифирькам, которые выскочили напоследок, когда ЮК тормознул в Шереметьево-2 почти две недели назад, получаем цифирьку обратного километража до дому. Плюс-минус… А тогдашние показания спидометра запомнились. Зачем-то. Но запомнились. Может, потому, что оговоренная заранее поездка в Питер заранее была с одной оговоркой: только не на машине, но поездом. Дело не в куркулистости автолюбителя Колчина: нечего, мол, гонять родимую «мазду» в такие дальние концы! Просто трасса Москва – Санкт-Петербург, равно как и путь обратный – из Петербурга в Москву, достаточно непросты и небезопасны, если учесть, что за рулем – дама, и дама эта одна. Чай, не Радищев! Хотя тот тоже плохо кончил. Но уже совершив небезызвестное путешествие… В общем, Колчин демонстративно уставился в показания спидометра перед тем, как покинуть «мазду» и присоединиться к гражданам пассажирам, вылетающим рейсом… Почти две недели назад…

Инна отправилась в Питер не «маздой», но поездом. Как и было оговорено. Вот только вернулась ли? Невольно призадумаешься, что безопасней – в одиночку гнать по трассе в машине, рискуя заснуть и впилиться во что-нибудь железное или рискуя напороться на ретивых встречных-поперечных. Или – «стрелой»- «березкой»- «сменой» в укромном купе? Призадумаешься! Особенно после массового тиражирования, листовок-памяток в канун Игр доброй воли полгода назад. Добро, мол, пожаловать, гости дорогие, но учтите: «Если вам необходимо прибегнуть к услугам носильщика, прежде всего убедитесь, что перед вами действительно работник пассажирской службы. Он должен быть одет в соответствующую униформу, иметь значок со служебным номером, грузовую тележку с прикрепленной на ней тарифной таблицей. При перевозке ваших вещей обязательно находитесь рядом с носильщиком… Приготовьте билет заранее, не держите его вместе с документами и деньгами… Внимательно и тщательно разместите вещи в купе, держите их по возможности в поле зрения. Если необходимо отлучиться из купе, согласуйте с проводником вопросы охраны вещей… На ночь не забудьте закрыть двери на замок и предохранительную защелку… Помните, что при возникновении любых проблем службы МВД России готовы немедленно прийти к вам на помощь… Уверяем вас: если вы будете соблюдать эти несложные и нехитрые правила – прекрасный и спокойный отдых в Санкт-Петербурге вам обеспечен». М-да. Иначе вам откусят голову. Добро пожаловать! Нехитро и несложно. У нас тут такая тишь- гладь, гости дорогие! О чем заранее предупреждаем.

Колчин закончил профилактическое изучение машины. Ничего. Чисто. Однако… чувство боевой ситуации. Вчера он счел флюиды в аэропорту следствием привычного «дыма отечества» – далекие от доброжелательности и неуловимые взгляды земляков. А неуловимые потому, что имя им – легион. Но теперь- то, в утренне-пустынном дворике своего же дома! Чувство боевой ситуации обострилось – нет, из многочисленных окон никто не следил, так чувствовалось. Во всяком случае, НЕУЛОВИМЫХ взглядов не было. Так только – ранние пташки из категории родителей и малолеток: нас рано, нас рано мама разбудила! с ранцами, с ранцами в школу мы пойдем. Да и те поутру в окно выглянут мельком: как погода? снег? дождь? во что одевать?

И, тем не менее… Чувство не обманывало, саднило. Машину он исследовал. Достаточно тщательно для обнаружения чего-нибудь эдакого, взрывного. Но достаточно ли тщательно для выявления чего-нибудь эдакого пульсирующего-сигнализирующего, типа «маячок»? И отпадает нужда в наблюдении визуальном за нужным субъектом.

Из подъезда вышел майор-полковник Борисенко.

– Давно не виделись? – в смысле, хозяин и его машина.

– Давно. Тебя подбросить?

– Здесь же – тьфу!

Да-да, отсюда до РУОПа по прямой, по Шаболовке, – километр-полтора.

– Ром! – Колчин запнулся, подбирая слова. – У тебя есть возможность по своим каналам прокачать: что с Инной?

– Ага! – отметил что-то про себя Борисенко. – Значит, так-таки… А позавчера? – имея в виду пойманные им шорохи за колчинской дверью.

– Нет. Не она. Точно.

– Но из Ленинграда она вернулась?

– Ром! – достаточно мимики. Не повторять же «Я…только вернулся», лишь поменяй «вчера» на «позавчера».

Вероятно, давешний разговор под сакэ и бутербродности уже настроил Борисенку на определенный лад.

Более того! Он и тогда еще был готов откликнуться – но тогда еще Колчин не был готов аукнуться. Только после «жучка» стало ясно – случайности исключены. А закономерностями подобного рода кому заниматься вплотную, как не РУОПу.

– Займусь… – сказал Борисенко, никакой не простоватый мужичок, никакой не любитель розыгрышей. Майор Борисенко. – К вечеру постараюсь выяснить…

Что именно выяснить, оба они не стали уточнять. Если есть возможность прокачать ПО СВОИМ каналам – это не безнадежный показ фотографии на десять секунд телевизионного эфира, это минимум информации для посторонних и максимум усилий, прилагаемых системой. Системой, в которой – профессионалы своего дела. РУОП…

– Только ты мне не звони, Ром. Я сам зайду.

– Даже так? – Борисенко тоном показал: он понял, как это «так». Зря ли шорохи в соседской квартире, где ни хозяина, ни… хозяйки.

– Даже так… – подтвердил Колчин.

– А сейчас куда? Далеко? Надолго?

– Надо… – неопределенно сказал Колчин.

– Может, людьми помочь? Еще чем?

– Не надо! – определенно сказал Колчин.

– Тебе видней.

… Электронные ключи-дубликат сработали, «мазда» сдержанно зарычала. Колчин вывел ее из мини-гаража, запер «ракушку», выехал со двора на Шаболовку, далее – на Калужскую площадь, далее – в центр, в центр.

Обогнал через двести метров майора-полковника (тот бегал до работы трусцой, и запыхаться не успеешь, а уже успел, но какое-никакое средство от гиподинамии), бибикнул ему. Борисенко жестом показал: езжай-езжай, сделаем все!

Было 10.30.

На пересечении Страстного бульвара и Петровки есть такой мебельный магазин. Это необъяснимо, но в любое время года (зима ли, лето ли), в любую погоду (дождь ли, зной ли) перед входом в мебельный магазин выставлены образцы, но не в интерьерном порядке, а в кучевой безалаберности – будто переезжают и только грузовик ждут, вот-вот должен подъехать. Мягкие кресла, журнальные столики, установленные на попа «сексодромы» и прочая, и прочая.

А чуть наискосок, на углу – магазин «Рыба». А если вдоль него по Петровке метров тридцать, то – двухэтажный особнячок. Там два подъезда. Между ними еще фирменный шоп «LeeCooper», о чем свидетельствуют жилетка, рюкзачок, ремень и прочие джинсовые производные в витрине. А также очень жизнерадостный негр в полный рост, от макушки до пят упакованный в продукцию «LeeCooper», – очень разноцветный, очень глянцевый, наклеенный на картон и аккуратно вырезанный по контуру. Фото. Издали нетрудно на секундочку спутать с живым-натуральным. А потом еще на секундочку задержать взгляд – а-а, фото! Где секундочка, там и две – достаточно, чтобы зацепить внимание потенциального покупателя: «Заходите!».

Зато фигура у самого у подъезда – живее всех живых, всяко живее фотографии. И меньше всего эта фигура выражает гостеприимство: «Заходите!». С точностью до наоборот: «Иди-иди! Тебе не сюда!».

Колчину было именно сюда. У него назначено. С Баймирзоевым. Хорошо бы еще где-нибудь неподалеку припарковаться и не торопясь определить, откуда исходят флюиды слежения. Колчина могли и должны были ВЕСТИ по городу и до дверей особняка – так ему подсказывало чувство боевой ситуации. Все время, каждый миг – ощущение, что не один.

Однако место для дислокации выбрано Баймирзоевым на редкость удачно. Для Бая. И на редкость неудачно для ЮК. Движение здесь судорожное, лавинное, непрекращающееся – лишь с краткосрочными светофорными паузами для какого-то одного из потоков, зато другие в ту же паузу, фырча, стараются проскочить, успеть. Негде здесь поставить машину так, чтобы и обзор был приемлемый, и сам – вне поля зрения.

Колчину не удалось даже сбавить ход, проезжая мимо баймирзоевского офиса в общем потоке. Значит, так… Фигура у подъезда – понятно. Разъевшаяся ряха, перебитый нос, челюсти, ужевывающие бесконечную резинку, сантиметровая стрижка. Типаж. Рожи у них разные-безобразные, фигуры одинаковые – «быки» и есть «быки». Вот и у мальчонки, развалившегося в кресле посреди тротуара у мебельного магазина, та же, с позволения сказать, фигура. И мальчонка – не из персонала магазина. Просто пришел и сел. А чё?! Отдыхает он! И кто осмелится его утомлять: «Сюда нельзя садиться. Продано. Вставайте!». Никто не осмелится.

А больше Колчин никого не отметил, кроме рядовых вояк баймирзоевской кодлы. Они – даже не вояки, они караул. Чтоб внушительным видом отпугивать посторонних. Ай, Баймирзоев, ай, опускаешь планку! Если уж поддерживаешь легенду о своей рукопашно-корейской сущности, то и людей надобно подбирать под стать – постройней, поманевренней. Впрочем, тогда и легенду придется чем-то подпитывать, с группой работать, учить. Хлопотно. То ли дело набрать ражих кретинов с животами – главное, масса. Совпадает со стереотипом «быка» – и достаточно. Того и достаточно. Они ж – привратники. А вот за воротами могут оказаться бойцы, более соответствующие званию ученика. Что-то папа О умел когда-то, чему-то папа О выучил свою гвардию?

Для Колчина, само собой, не проблема справиться с бойцами папы О. Не проблема, но и не задача. У него задача выбраться из автомобильного потока, сделать крюк и вернуться-остановиться в назначенное время. Не скрываясь, не маскируясь. У него назначено. В 11.00. О чем Баймирзоев, надо полагать, помнит, не забыл. А зачем? А поговорить.

«Может, людьми помочь? Еще чем?». – предлагал Борисенко. Не надо. Иная задача – просто поговорить. Была бы задача снять «быков» без лишнего грохота и повязать Бая – тогда да, тогда Борисенко со товарищи незаменим… относительное неудобство расположения офиса, неудобство для штурмующих, – относительно. И привратники – это так… чучела брюхатые. Вот одно из откровений майора-полковника Борисенко: «Нам бандитов брать, а они сходняк назначили в кабаке Центрального выставочного комплекса на Крымском валу. Место открытое, так просто не подойдешь – по углам здания торчат качки с рациями, момент – и отсигналят: «Шухер!». Ладно, мы тогда совершили круг почета. Погрузились в обтерханный «рафик» и тихонько двинулись вокруг. Возле угла, где пасся качок на секунду тормознули и – дальше. Только он, рожа, уже внутри, в «рафике». И не булькнул! Ну, поехали до следующего угла. Опять тормознули. И снова. И опять. Короче, круг почета завершили – весь квартет качков тихо сопит в наручниках, рации кучкой сложены, и пикнуть не успели. Разве вот тесновато стало в «рафике». Ну да мы тут на свежий воздух повылезали – путь свободен! чем нынче кормят в кабаке ЦВК?! Весело было! Посу-у-уды…».

Нет, Борисенко пусть пока займется другим – прокачкой по СВОИМ каналом информации о… И хорошо, что они, Колчин и Борисенко, действуют порознь. В присутствии и с участием майора РУОПа беседы между ЮК и Баем не получилось бы. Для майора гр. Баймирзоев – бандит, и беседа с бандитом должна складываться так… Далее – по тексту развеселых борисенковских откровений. Но сопровождай Колчин Борисенку по коридорам и кабинетам РУОПа в бывшем партийно-хозяйственном гнездилище, он бы тоже, не помог, а помешал. Помешал бы некоторой сугубо- профессионально-милицейской непосредственности: «Мужики! Сколько трупаков за последние десять дней у нас в сводке? А баб среди них сколько?». При живом муже это как-то… неловко. Но и ходить по коллегам с киношным выражением волевой угрюмости, морщить лоб, изрекать глубокомысленные междометия, изъясняться с «мужиками» иноязычием… – не поймут, черт- те что припишут: «Ты чего, на место Шуршайлы метишь? Или недопил вчера? Так и говори – трупак! Баба, значит? Угу… Расчлененка в Битцевском лесопарке. Голову не нашли… В чем твоя-то была?». Поди поморгай-изморгайся: «Не моя, а вот этого, соседа моего». Лучший способ помочь – не мешать.

Было 10.57.

Колчин закончил крюк и снова оказался на Петровке, у двухэтажного особнячка с двумя подъездами. Одна ряха, как и прежде, сторожила у дверей. Другая ряха, как и прежде, отдыхала в креслах – через дорогу, у мебельного.

Когда Колчин остановил «мазду» в полусотне метров от баймирзоевской вотчины, «привратник» дрессированно напрягся, выпятил грудь (живот?) и, как учили, еще больше обезобразился лицом: «Иди мимо, если тебе не сюда!».

«Курортник» в креслах тоже сделал стойку, то бишь привстал. А потом и целиком выгрузился из кресла. А потом и пошел одышливым пыхтящим быстрым шагом, подзадержавшись на кромке, пропуская транспорт. В общем, «курортник» не успел. А Колчин был уже на входе.

«Злодей второго плана» то ли показался «привратнику» сильно убедительным. То ли ЮК настолько популярен в среде полууголовной шпаны, что даже мурло брюхатое, татами не видевшее (а уж Колчина как такового – и подавно!), чует за версту: это ОН! Кто?! Неважно. ОН. Ладно, не за версту, за двадцать метров. По мере приближения Колчина к подъезду «привратник» терял в неприступности, обретал в гостеприимстве. Все проще – гражданин Баймирзоев заранее предупредил: в одиннадцать появится такой… в общем, узнаешь… пропустить, выразить почтение.

«Бык» посторонился, и Колчин вошел. «Бык» просунулся было следом и второй, «мебельный», – туда же. Но Колчин через плечо сказал:

– Присмотрите.

И парочка брюхатых стражей послушно осталась снаружи – присматривать за «маздой».

Помимо них, кое-кто определенно уже присматривал за машиной ЮК. Не ослабевало это ощущение, а крепло. Не зря Колчин выехал пораньше – два с лишним часа колесил по Москве, отслеживая «хвост». «Хвоста» не было, но ощущение крепло. Чувство боевой ситуации само по себе пробуждается, когда появляется враг, пусть и невидимый до поры, когда начинается война, пусть и без обмена ударами до поры, пусть и на уровне разведки без боя. Так вот, «хвоста» не было, но контроль был. Симптоматично, что стоило Колчину покинуть машину, и ощущение – нет, не пропало, но поутихло. Почти наверняка кто-то все же подсунул в «мазду» – не бомбу, но «маячок». Тем, наверное, загадочней показалось безымянным следопытам колчинское «бросание камней по кустам», два с лишним часа автомобильной прогулки по столице. Да просто давно ЮК не был дома, в Москве, – вот и поездил, удостоверился, что все на месте, ничего коренным образом не изменилось за две недели отсутствия. Заодно успел прихватить Егора Брадастого тепленького, из постельки – к телефону: звоню из автомата, Егор… да, ты меня вчера правильно понял… и вот еще что…

А в 11.00 – к Баймирзоеву. В строгом соответствии со вчерашней договоренностью, подтверждая ожидания безымянных слухачей.

Подъезд был обшарпанный, шесть допотопных, чуть ли не фанерных почтовых ящиков на стене – устарели во всех смыслах, прежние жильцы здесь давно не живут, а новые – не выписывают периодику, корреспонденцию же предпочитают передавать из рук в руки… Лестница широкой спиралью, закручивающаяся вопреки «правилу левой руки». (Почему все винтовые лестницы в средневековых замках закручиваются вверх справа налево? Против знатоков – древний опыт осажденных вояк!.. Очень просто: отбивающиеся имеют возможность свободно орудовать правой рукой, наседающие же вынуждены – левой, неудобной, так как справа – стенка.) Впрочем, особнячок строился тогда, когда средневековье кончилось, да и брать приступом невзрачный двухэтажный объект – кому в голову придет! По тем временам – да, никому. По нынешним – могут найтись охотники до обитателей, и «неправильная» лестница – какое ни есть, но подспорье…

На верхней площадке курили. Эта парочка была посерьезней нижних-уличных. Сразу видно – ЭТИ увлекаются спортом регулярно и последовательно. Не качки, зато осанка, пластика… Колчину достаточно одного профессионального взгляда, чтобы определить безошибочно – действующие. И, кстати, действующие не только на ринге или татами, но и в тире – под курткой у каждого угадывался (да что там! нахально выпирал и как бы ненароком изредка выглядывал) «стечкин».

Хм! Насколько известно Колчину, частным охранным структурам дозволено иметь на вооружении «макара». А если Дума окончательно сбрендит, то и «макары» изымут – высочайшим декретом. А тут – «стечкины». Так ведь и не частная охранная структура – охранная от бандитов, а как раз они, те самые, от кого охранять бы. Совершенно обнаглели! Центр. Петровка. ФБР.

На площадке – две двери. Обе тяжелые, укрепленные – броня крепка!

Колчин приостановился напоказ: в которую? Таблички ни о чем не говорили. На одной: АОЗТ «ФАБРИКА ГРЁЗ». На другой: Фонд «ВЫРУЧКА». Может, остались таблички от предыдущих хозяев. А то и Баймирзоев украсил себя благопристойными названиями, не отказав себе, впрочем, в удовольствии покуражиться: «Фабрика грёз» – то ли парфюмерию гоняет крупными партиями из зарубежья в столицу, то ли кино на досуге снимает, претендуя на голливудскую славу, то ли… «папа О» и наркота. Мы говорим «папа О», подразумеваем наркоту. И наоборот. Это ещё те ГРЁЗЫ! Что же касается фонда «Выручка» – то ли ушлые бизнесмены, обещающие на вложенный рубль доллар выручки, то ли еще одна охранная частная структура, мол, мы готовы всегда прийти на выручку, если что. М-да, бандиты пришли на выручку. Была бы хорошая выручка за день – и бандиты на нее придут: надо бы отстегнуть, слышь?

Курящая парочка посторонилась, указав направление: вам, уважаемый, на фабрику. Грёз… Тоже предупреждены о визите.

Дверь открылась, не дожидаясь звонка или стука. У порога Колчина встречал… нет, не Бай, но еще один амбал, еще одним рангом выше – уже не в коже, а в пристойном костюме (никаких бордовых-зеленых пиджаков!), в галстуке. И рожа не протокольная, и глаза осмысленные. Глазами амбал и выразил: «Вас ждут. Проходите, пожалуйста».

Колчин ступил через порог. Дверь, закрылась.

Теперь вот что… О подробностях беседы ЮК и Баймирзоева – можно, не ждать. Как принято выражаться, беседа состоялась за закрытыми дверями. Так принято выражаться, применяясь к чему-либо государственному и архизначимому. Гражданин Баймирзоев – не последний человек в государстве ФБР, в столице этого государства. Да и Колчин уже высказывался публично: «Что говорится мне, за другие стены не уходит».

О сути беседы догадаться нетрудно, от подробностей – увольте. Пользуйтесь данными, почерпнутыми из прессы, которая не поступает в шесть допотопных почтовых ящиков баймирзоевского офиса, но остальное грамотное население без особого труда найдет и прочтет: и как поделена Москва между «авторитетами», и кто из них есть кто, и кого из чиновников и силовиков они, «авторитеты», уже прикормили, а кого только подманивают…

«И сегодня Москва делится очень условно, не как Африка, не по линеечке, а по принципу «где враг слабее, там – я». Мафия ведь, как подводная лодка, слепа, но имеет лоцию, продвигается методом щупа, путем проверки на сопротивляемость. Твой авторитет не гарантирует тебе покоя: на твой кусок со всех сторон зарятся конкуренты. Раз – ларек подожгли, другой – магазин грабанули. Проглотил, не огрызнулся – считай, пропал. Все бригады вынуждены меж собой договариваться, но чуть кто-то дал слабину, его рвут на части, аж за ушами трещит. Разрешено все, что не запрещено законом. А закона-то нет. Например… Летом снайпер подстрелил на выходе из дискотеки «ДИСК’К» Автобуса (был такой). Нет, не потому, что у него богатая территория, просто Автобус неправильно себя повел. Скажем, поехали трое за Урал договариваться насчет редкозема, поладили. А потом Автобус сделал второй заезд в одиночку, отменил прежний уговор, перевел сделку на себя. За что и получил пулю – те двое, которых он «подвинул», не потерпели. Ну, погребли Автобуса: «Спи спокойно. Понял?!». И вот собираются «авторитеты» делить наследство – Автобус не только редкоземом увлекался, но и нефтепоставками, золотишком, держал под собой часть гостиничного комплекса в Измайлово: Сильвер, Рамаз, Гоша Каннибал, Бай тот же. И делят… Но строгой системы, повторюсь, нет.

Изначально-то делилась не земля – делились главы администрации. Основная задача «структуры» – придя на выручку и изъяв ее, заручиться поддержкой местного госбосса. Который, в свою очередь, поможет договориться с соседним госбоссом: устроит случайное знакомство в сауне, на охоте, на презентации. Суммы при этом предлагаются такие, что госбосс просто не в силах отказать – у каждого свое представление о потолке благополучия. Выше потолка только крыша, и она может поехать запросто от ТАКИХ денег.

Выйдя на определенный уровень, «авторитетная» могучая кучка способна даже нарушить планы администрации в государственном масштабе – ежели та чего-то недопоймет. Минимум – дача самовозгорится, максимум – госпоставка приостановится. Чтобы госбосс впредь был понятливей: услуга за услугу.

Услуги самого различного свойства. Вплоть до… Возник у троих высоких госбоссов конфликт с кем-то четвертым того же уровня. Сами они – ни-ни, но можно на минуточку спуститься орбитой пониже: тут проблема появилась, знаете ли…

Для тех, кто причастен, никаких «случайностей» не бывает: там человек вдруг исчез бесследно, там машина на воздух взлетела – все это в русле чьих-то поступков и планов…».

И если откровения бандитов на страницах периодики хоть на тридцать процентов не просто понты, визит ЮК к гражданину Баймирзоеву имеет смысл. Особенно занимают ЮК утверждения типа «человек вдруг бесследно исчез… все это в русле чьих-то поступков и планов». А также общеизвестный миф о том, что «авторитеты» всегда могут обменяться ДОСТОВЕРНОЙ информацией друг с другом вне зависимости от взаимной, мягко говоря, н-неприязни… И пусть популярная в ИХ кругах присказка «понты дороже денег» – не просто девиз-лозунг, но руководство к действию. И тем не менее откровения бандитов не понты на все семьдесят процентов, как показывает практика повседневной жизни в стране, названной Борисенкой – ФБР. Вот только легенда о том, что и РУОП у «авторитетов» давным-давно прикормлен, – легенда. Иначе не гадили бы бандиты в штаны, не отбрасывали столовые тупые ножи, как только руоповец на горизонте покажется.

«До двенадцати управимся?» – спрашивал вчера Бай-Баймирзоев у Колчина.

До двенадцати управились. Бай-Баймирзоев сказал, что ему понадобится не меньше суток. Но и не больше. За сутки он управится…

Давид Енохович внешне больше походил не на Давида, а на Голиафа. Даже Колчин при своих без пяти двух метрах вынужден был вздергивать подбородок, общаясь с Давидом Еноховичем. Давид Енохович сам себя громогласно называл дважды евреем. Борисенко – трижды майор. А Штейншрайбер – дважды еврей. Какая благодать, говорил Давид Енохович, кому-то бог дал называться Штейном, кому-то – Шрайбером, а мне – сразу Штейншрайбером. Впрочем, с учетом комплекции двоякая фамилия не казалась излишеством: если взять одного отвлеченного Штейна и одного отвлеченного Шрайбера и поставить их на весы, то вместе они вряд ли окажутся тяжелей одного конкретного Штейншрайбера. Так что он заслуженно – дважды еврей. По сути-то, даже не дважды, а трижды, четырежды, пяти… жды. Принимая во внимание имя, отчество. А главное, внешность. Не принять внешность Давида Еноховича во внимание – это надо быть либо очень невнимательным, либо! родиться на родине предков, где экземпляры, подобные Штейншрайберу, тоже, впрочем, редкость. Мало того, что сам по себе большой, он еще и космат был «основоположнически» и так же бородат – сразу видно, еврейская борода! То ли дело, например, у Егора Брадастого (тьфу! тавтология! ну да не прикажешь ведь Егору: сбрей, а то – тавтология получается!). У Егора борода была типа «Садко» из старого фильма «Садко». Заморский гость, одно слово! Заморский и русский. Ухоженная растительность, подбриваемая, аккуратная. Штейншрайбер же никогда не допускал до себя, то есть до бороды, колющие и режущие предметы. И сходство с основоположником год от года становилось все анекдотней и анекдотней. Вплоть до того, что Давид Енохович, поймав в глазах собеседника или просто прохожего УЗНАВАНИЕ, картинно стучал себя пальцем по лбу и сипел: «Мыслишки-то куда девать?! Мыслишки-то!». Только в отличие от анекдотного персонажа, дискредитирующего первоисточник, кажется, своей дворницкой деятельностью, Давид Енохович Штейншрайбер занимался несколько иной работой. Был Давид Енохович Штейншрайбер ведущим патологоанатомом города Москвы, больницы номер один…

Конечно, ведущих спецов в любой области ровно столько, сколько любых амбициозных в любой области, назвавшихся ведущими. Но это, если провести аналогию с каратэ-до, лишь пока не сведут с подлинным мастером – Колчин, да, называл себя «ведущим» в области применения своих сил, ну так он и был таковым, в отличие от псевдосэнсеев, в быту промышляющих задуриванием голов в подвальных ЖЭКах и не брезгующих банальным рэкетом. И никто из самозванцев не смел в присутствии ЮК вякнуть о своей непревзойденной квалификации (у себя в подвальчике, среди верных последователей – да, вплоть до баек: встречался я с этим Колчиным, он, конечно, не слабак, но слишком элитный, а я ему по-простому ка-ак дал!). Аналогичный случай и у Штейншрайбера: говорите что угодно, однако ведущим патологоанатомом в столице был, есть и сколько сможет, столько будет Давид Енохович.

Кстати, по поводу «был». Штейншрайбер был ведущим даже в ту пору, когда всех ведущих со странными фамилиями выдавливали за кордон. Он и не скрывал свою принадлежность к сынам Израилевым (скроешь, как же!), а громко афишировал. И на каверзные вопросики, почему, мол, именно вы именно избрали патологоанатомию, с подчеркнутой обыденностью в тоне сообщал: «Чтоб без помех пить кровь христианских младенцев. Для чего ж еще! А вы что подумали?». Он любил ходить на демонстрации периода застоя и после, в первые годы «нового мышления», пока демонстрации сами собой не сошли на нет. И демонстрировал Штейншрайбер не солидарность трудящихся, не единение народа и партии, не восторг в связи с очередной годовщиной Переворота, – он демонстрировал себя. Махал ручкой мавзолейным дядям, и те, такое впечатление, махали ручкой ему. А он потом показывал друзьям-приятелям плакат, который был при нем на Красной площади, и сипло изнывал от своих маленьких радостей: «Читай-читай! «Внешнюю политику партии одобряю!» Не вник? ВНЕШНЮЮ – черт с ней! А вот внутреннюю… Ну? Вник?! Вот и они, мне кажется, тоже не того…». Он не то чтобы диссидентствовал, он развлекался. И как-то никто никогда не пресекал его развлечений. Его дважды (пятижды) еврейство – тоже было своеобразным развлечением. Даже нынче, когда антисемитская вялотекущая шизофрения запрогрессировала вплоть до несмываемой писанины на стенах, Давид Енохович не замкнулся в себе или там в своих патологоанатомических лабораториях, а еще громче заявлял о себе всюду, где только появлялся. (К слову, о писанине на стенах! Кто бы растолковал, что бы это значило? Это – накорябанное патриотической рукой на стене дома в закоулках улицы Лестева: «Гитлер – жид!». Колчин, изредка проходящий мимо, к Даниловскому рынку, каждый раз стопорился: что бы ЭТО значило?! Шизофрения и есть шизофрения!). А Штейншрайбер появлялся в любых рискованных для иного сына Израилева местах. Особое предпочтение отдавал убогой тусовке убогих личностей у бывшего музея… «Я поведу тебя в музей, сказала мне сестра!». Шизофреники не кидались на чудо-юдо с яростным клекотом и выпущенными ногтями, а моментально подпадали под его влияние, как пациенты моментально подпадают под влияние доктора – могут ненавидеть, но уважают и спрашивают совета: «А вот пусть он скажет! Вот ты сам скажи! Нет разве?! Разве нет?!». Дважды еврей с внешностью основоположника на пороге музея другого основоположника – колорит! И вокруг – массы, ждущие Слова. Сам скажи! Разве нет?! Да, разумеется, да! Громыхающе сипел Штейншрайбер. Разумеется, евреи загубили русский генофонд! Разумеется, русские вырождаются! А евреи – наоборот! Да вот, пожалуйста! Вы посмотрите на себя и посмотрите на меня!.. На патриотических междусобойчиках почему-то преобладают действительно какие-то… больные – не душевно, так телесно. На этом фоне Давид Енохович Штейншрайбер весьма выигрышно смотрелся. Да на любом фоне! Но характерно, что Давид Енохович произносил аргумент без малейшего допуска издевки в тон, утешающим-поддакивающим манером. И гугнивые массы терялись: то ли навалиться всем скопом на ненавистного-характерного, косвенно обозвавшего весь скоп дебилами, то ли нижайше просить «основоположника» приобщиться к скопу и каждому не проникшемуся разъяснять справедливость очевидного: евреи загубили русский генофонд, да хоть у него спросите, он знает, он подтвердит!

Судьба Штейншрайбера хранила – за ним никто не являлся в годы недавние, никто не слал повесток, никто не приглашал по телефону явиться туда-то и тогда-то. И ныне тоже хранила – никто из сумасшедших не плевал в лицо, не бросал в него калом, не обещал с искрой в буркалах: «Ты уже да-авно в наших списках, да-авно!». А также чернорубашечники не трогали Давида Еноховича, те самые, которые не грозятся, но могут подловить – и в подъезде, и по дороге на работу, с работы: милиция классифицирует инцидент как пьяную драку, НЕМОТИВИРОВАННУЮ, и сам же Штейншрайбер будет отдуваться в суде по иску пострадавших от руко- и ногоприкладства (а пострадавшие – это непременно, учитывая габариты хулигана). Немотивированно напал на группу пай-граждан. Кто на кого напал – ясно и ежу. Мотивы – тоже: Но…

Может быть, слава о профессии Давида Еноховича бежала впереди него? Патологоанатом – тот, кто несколько раз на дню режет людей! И не в ярости, не в запале, а хладнокровно и с интересом. Хирург тоже режет, но потом зашивает – лечит, одним словом. А этот… На кусочки раскромсает и не поморщится. И не зашьет! Какие нервы надо иметь?!

Нервы надо иметь железные. Или вовсе их не иметь. Колчин проверял на самом себе. Давид Енохович как- то легкомысленно, от большого расположения к ЮК, предложил: «А хотите, покажу, что нас есть?!». И Колчин легкомысленно, от большого расположения к Давиду Еноховичу, согласился: «Хочу!». Штейншрайбер, соблюдая ритуал, накапал в мензурку спирта и протянул Колчину. ЮК, соблюдая режим, отказался. А зря. Давид Енохович водил Колчина по подвальным коридорам, по холодильным камерам, по… хм… разделочным и пояснял с вдохновением гида Третьяковки: «Тут у нас расчленёнка!.. Здесь кончушка (то есть сгоревший на пожаре, на жаргоне пожарных: кончушка), соседи сказали: алкаш. А кто-то из тушивших огонь и первым обнаруживших тело поцокал: «Гляди-ка! Алкаш-алкаш, а носки чистые, белые…». Не носки это, он так обгорел. А действительно, похоже на носки, да?! Так… А это кто у нас?! Вроде бы вас тут не лежало, любезный. Утопленник явный. Неделю проплавал. Лида! Ли-ида! Где она, прах ее побери!.. Вы тут постойте на минуточку, ладно? Я выясню…». Ко всему прочему, Штейншрайбер сулил тоном нечто и вовсе уникальное, мол, это еще не самое интересное, это еще не самое-самое! Точь-в-точь совпадая с третьяковским гидом, мол, бурлаки бурлаками, Репин Репиным, а вот мы сейчас подойдем к тако-ому… вот оно, вот оно – «Явление Христа народу»!.. Колчин укрощал разыгравшееся воображение, но оно было неукротимо, пока Штейншрайбер влек ЮК за собой и сулил, сулил: «Сейчас тако-о-ое покажу!». И наконец привел к маловместительной подсобке и закопошился с ключом и висячим замком: «Сейчас, сейча-ас!». Воображение мгновенно намалевало упырей, теснящихся стоймя в помещении, чей объем не больше шкафа… упырей, которые, в отличие от предыдущих экспонатов, настолько живые такие, веселые, что их приходится запирать на висячий замок. А дважды еврею хоть бы хны! Патологоанатом, прах его побери! Дважды еврей управился с замком и распахнул дверцы и с неподдельным (с неподдельным, прах его побери!) восторгом показал: «Во! Доски от гроба! Нравится? Нет, вы пощупайте, пощупайте! Оцените! Во такие книжные полки из них получаются!». Кто запамятовал период застоя? И негласный девиз трудящихся: «Волоки с работы в дом все, что пригодится!». Что бы такое уволочь патологоанатому с ЕГО р-работы для дома, для семьи? Ан вот…

Книжные же стеллажи Давиду Еноховичу и впрямь были необходимы – он частенько, говаривал: «Есть профессиональные писатели, а я – профессиональный читатель!». Он читал ВСЕ, когда-либо напечатанное. И, разумеется, тексты, имеющие отношение к сынам Израилевым, не в последнюю, а то и в первую очередь. Не подлинники (где их выпросишь?), но каждую публикацию, комментарий, репринт. И кумранские рукописи, и каирскую генизу (аналог тэр-ма, то есть книгам из кладов, но не тибетским, а… сами понимаете. Российский подданный, караим Фиркович в прошлом веке отобрал на родине предков все, что считал ценным, и во многих ящиках привез… Остальное подобрал Запад, издал каталоги. Но все эти каталоги несопоставимы с коллекцией Фирковича). Такой вот разноплановый человек – Давид Енохович Штейншрайбер: трупы потрошит, книжки читает, ВСЕ книжки читает. Даже теперь, когда в глазах пестрит от печатного изобилия. Исключая, впрочем, хорор, иначе говоря, романы ужасов. Не от природной пугливости, а: «Ну, ни вот на столько эти профанаторы анатомию не знают! Фонтан крови у них! После такого разреза сначала вообще ничего, если даже пополам! Пришли бы они ко мне, проконсультировались… Нет, правильно я – профессиональный читатель, а не профессиональный писатель, правильно!».

Дважды еврей, может быть, и профессиональный читатель, но в первую очередь – профессиональный (ведущий!) патологоанатом. Он и возник в поле зрения, когда на Маяковке только-только начиналась Центральная школа, тот самый клуб «Фрунзенец», за аргентинским посольством. Чем привлекло каратэ-до ведущего патологоанатома? Сам Штейншрайбер на татами не рвался, все больше наблюдал. Вероятно, сыграли свою роль мифы и легенды типа: один удар и – человек труп. Что мы тогда, в середине семидесятых, знали о каратэ-до? Разве «Гений дзюдо»? (И то – гений, но – дзюдо!) А трупов по Москве в ту пору было не в пример меньше, нежели нынче, и все какие-то банальные – ДТП, алкогольная поножовщина. Вдруг на Маяковке удастся застать нечто нетривиальное?

Зряшная надежда, увы (то есть ура!). Первый и единственный тогда авторитет, Алексей Борисыч Коршнин, он больше идеолог каратэ-до, прежде всего давал форму, он больше не файтер, не боец, он академик каратэ. Вот колчинская секция, остоженская, тех времен – да, биндюжного порядка, плющились до мелких увечий, пока не прослышали о школе Коршнина… Хотя… вполне и вполне мог бы стать клиентом Давида Еноховича тот же парубок с Херсонщины – перелом позвоночника и ушиб коры головного мозга, как он сам небрежно пояснил, мол, ма-аленькая травмочка у меня…

М-да-а, прав Егор Брадастый, отстаивая отечественную избранность и непохожесть на что-либо: «Через пару-тройку лет наши доморощенные бойцы вообще всех зарубежников с татами и с рингов повышвыривают – с их доморощенным трудолюбием и жаждой побить КОГО-НИБУДЬ ОДНОГО! Это ж классное развлечение, да еще какие-то пояса за него дают!». Оно бы и так (так, так, судя по результатам токийского чемпионата!), но – внимание, время застоя, писатель номер один – известно кто. И при всех осторожностях действительных авторов тетралогии нет-нет да и проскакивало нечто уникальное, о чем лжеавтор и помыслить не мог, просто шамкал воспоминаниями в диктофон, полагая восславить героизм-энтузиазм. Почувствуйте разницу, современники. Да, были люди в наше время:

«Попал к ним чертеж, а на нем категорическая резолюция: «Аварийно! Сделать сегодня же. Лившиц». Ну, монтажники посмотрели и ужаснулись: по самым жестким нормам работы тут было дня на три. Не обошлось без крепкого словца, однако деваться некуда, навалились по-умному и смонтировали все в тот же день. Тут бежит к ним девушка из конструкторского бюро: «Где чертеж?!». Оказалось, резолюция товарища Лившица… относилась вовсе не к монтажникам. Он просил сделать всего лишь копию чертежа».

Вообще-то в русском языке есть на сей счет краткое-емкое резюме: заставь дурака богу молиться, он себе лоб расшибет. Ага! Особенно если навалится по- умному.

Ну и вот… То ли парубок с Херсонщины попал под очарование строк лжеавтора тетралогии, то ли с детства такой… Колчин как раз сидел-следил за коршнинскими занятиями на Маяковке – молодой еще! Сиди-следи! Рано тебе на татами!.. Тогда много кого, набегало, не только со всей Москвы, но и с периферии – молва ведь пошла: Центральная группа! Каратэ! Настоящее! Ну и вот… Глядит Колчин – рядом с ним присел парнишка, корявенький, с синим поясом, отдыхает.

– Что, закончил тренировку?

– Да я размялся… Уже хватит. Пока тяжело заниматься, у меня травмочка одна была небольшая.

– Какая? (Здесь, кстати, при упоминании о травмочке и присоседился громоздкий, обильно обволошенный субъект, впоследствии назвавшийся и оказавшийся Давидом Еноховичем Штейншрайбером).

– Да ерунда!.. Перелом позвоночника. В двух местах. И ушиб коры головного мозга.

– Что ж такое с тобой приключилось, милый?! Под КАМАЗ попал?!

– Да ерунда! Это ж моя коронка у нас на Херсонщине. С криком «киай!» вбегаю, по стенке на потолок, делаю обратное сальто и встаю в дзенкутца-дачи. Так я однажды пришелся на голову… Так я ж теперь утром встаю спозаранку и три часа делаю гимнастику, иначе голова весь день трещит.

– Зачем по потолку-то бегал?!

– А ты что, не бегаешь?

– Зачем?!

– Ну-у… Не получится из тебя каратист.

Громоздкий, обильно обволошенный субъект, в дальнейшем именуемый Давидом Еноховичем, тогда же приник к херсонскому самородку: «Интересный случай! Не хотите ли к нам? Я – доктор…». Знали бы мы тогда: какой (КАКОЙ) доктор… Хотя у нас все доктора одинаковы, с точки зрения-заблуждения потенциальных пациентов: «Вы доктор? У меня как раз вот тут отдает, тут что – печень или селезенка? – Я окулист. – Угу. Но доктор? Вот и объясняю – как раз вот тут отдает…».

Между прочим, после того единственного случая Колчин больше никогда не встречался с херсонским самородком – или отправился самородок на родную Херсонщину, или заграбастал его дважды еврей для своих КАКИХ-ТО целей, или разочаровался паренек в каратэ-до, как он его представлял. Но вот Колчин очень долго был под впечатлением не объяснимого логически героизма – зачем тот бегал по потолку, зачем?! Пока вдруг не всплыло из глубин памяти: «Гений дзюдо», тот самый, единственный-неповторимый для поколения конца шестидесятых, начала семидесятых предмет для подражания. Там сумасшедшенький брат главного мерзавца продемонстрировал умение – взбегает по стеночке и пробивает потолок ногой. И Колчина обуревает хохот. Помнится, в метро это было: «Следующая остановка «Динамо». Осторожно, двери закрываются!». И от Колчина отшатнулись час-пиковые толпы – только-только стоял серьезный- сосредоточенный и вдруг!.. Больной какой-то! Опасный! А он, естественно, и объяснить не может. Слишком долго объяснять. Если короче, то: «Гений дзюдо» – не просто кино, а, опять же, руководство к действию – для буквалиста-херсонца. Колчин и на подступах к первоисточнику знаний был в какой-то мере просвещен: максимальная высота в японских обиталищах – два метра, плюс – все из рисовой соломки, плюс – в кино снимается не вертикаль, а горизонталь. А буквалист-херсонец свою коронку изображает в зале – в зале! шесть метров – потолки! И без всяких комбинированных ухищрений! Вот уж и действительно: «Попал к нам чертеж…». Читайте классику социалистического роялизма!

Херсонский самородок как-то больше не появился, но Давид Енохович зачастил. Зачастил, знаете ли. Уже даже не в расчете на уникальные травмы. Как-то так случилось. Увлекся. И помощь не раз, не два оказывал – нэхай клэвэщут, мол, патологоанатомы лишь с трупами возятся, на самом-то деле, они способны починить человечка задолго до того, как тот превратится в… нечеловечка. Он, Штейншрайбер, помимо всех прочих достоинств был непревзойденным массажистом, да. И Колчин пользовался услугами Давида Еноховича, старательно отгоняя мысли о: «Вот этими вот руками мастер массажа Штейншрайбер через час после или даже за час до… бр-р-р…». Все мы лишь гости на этой планете…

Таков был ведущий патологоанатом Давид Енохович, дважды еврей, по совместительству – книгочей, по совместительству – массажист.

И Колчин направлялся к нему…

Казалось бы, эка изменилась столица за полвека! Раньше: что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! Теперь: что же это у нас, чего ни хватишься, все есть! Стоило ЮК обеспокоиться исчезновением Инны, моментально выясняется: есть майор-полковник РУОПа, есть Бай-Баймирзоев, есть даже свой Штейншрайбер. Силовик – криминал – патологоанатом.

Однако все укладывается в логику – в логику того, кто прожил на этом тусклом свете почти сорок или сорок с небольшим лет. Помнится, питерская подруга Инны с младых ногтей Галина Лешакова не упускала случая повторить благоприобретенную с годами мудрость: «Каждая женщина должна иметь своего парикмахера, косметолога, стоматолога, гинеколога». Учитывая пятилетнюю разницу в возрасте и доминанту лидера питерской подруги, Инна соглашалась, не возражала по меньшей мере (со старшими следует если не соглашаться, то… не возражать им). Подруг детства мы, в отличие от родителей, выбираем сами, но с годами человек меняется – и не только по фамилии. Колчин, к примеру, так и не усвоил, как теперь называть: Лешакова? Красилина? Мыльникова? Инна по давней привычке говорила: «Слушай, Лешакова, а ты теперь…». И тут же поправлялась: «Ой, Красилина, все время забываю…». А гостья из Питера косила предупреждающим глазом в сторону рядом сидящего мужа и громко обращалась к нему: «Мыльников, дай мне сигаретку!» – подсказывая младшенькой подруге нынешнюю свою фамилию.

Колчин недолюбливал женщин типа питерской Галины Лешаковой-Красилиной-Мыльниковой – подобная категория Инь упорно норовит занять место Ян. И чуть что не по ней, разражается дикой истерикой, типично, кстати, иньской. Нервы, нервы! У той же Лешаковой-Красилиной-Мыльниковой – застарелый нервный тик, который в сочетании с физиономией типа «Шарон Стоун» больше походит на многозначительное подмигивание: «Ладно, парень, пошли в койку. Но командовать в ней буду я!».

(«Будь снисходительней, я тебя прошу… – увещевала Инна ЮК, когда питерская подруга объявлялась в Москве, звонила ни свет ни заря и безапелляционно сообщала, мол, малышок, мы с мужем уже приехали, будь к шести вечера дома, мы заглянем, а если вдруг задержимся, то все равно будь! – У нее жизнь сложилась нелегко, – извинялась за подругу Инна. – Мужа выгнала, свой бизнес пыталась организовать, там жуткие последствия были, тик у нее с тех пор, чтоб ты знал»).

Колчин старался быть снисходительным. Он просто старался отсутствовать, пока гости… гостили. Дела, дела. Тренировки. Лишь бы не слышать непроизвольно хамского обращения «малышок» к Инне. Лишь бы не поддерживать натужную беседу с мужем-Мыльниковым – так надо понимать, что Мыльников не тот муж, которого выгнали, а следующий. Хотя муж подруги всячески пытался выразить почтение и расположение к ЮК. Сам он, Мыльников, в прошлом оперативник, ныне инструктор-рукопашник, был в неплохой форме, но уступал главенство в семье жене – щадил, вероятно, памятуя о «жутких последствиях», но не до такой же степени! Инь – это Инь, Ян – это Ян. Да, вечное перетекание одного в другое, из одного в другое – но естественное, но закономерное. А Лешакова-Красилина-Мыльникова упрямо окликала мужика Виктора якобы ласковым, но женским: Вика! Вику-уша! Мужик Виктор Мыльников, что характерно, окликал жену усеченно: Гал! И педалировал, длил: Галл… То есть эдакий галл, которого только римляне и умудрились покорить. Давно. Очень давно.

В общем, недолюбливал ЮК Иннину подругу детства. А вот ее благоприобретенную истину ценил по достоинству. С поправкой: не Инь, но Ян. То бишь: каждый мужчина по достижении зрелого возраста должен иметь: своего человека, и не единственного, в правоохранительных органах, своего человека (или посредника… Ильяс, Ильяс…) в противозаконных формированиях, своего человека в мире медицины (на чем конкретно зациклен сей медицинский человек – не особенно важно… а тут целый ни много ни мало Штейншрайбер!).

И все они – хорошо бы занимали не последнее место в своих структурах. Что есть, то есть…

Потому, обратившись к майору-полковнику Борисенко, обратившись к «авторитету» – Баймирзоеву, ЮК направлялся к Давиду Еноховичу. К ведущему патологоанатому столицы, как ни прискорбно. Ибо кто-кто, но дважды еврей ПО СВОИМ КАНАЛАМ оперативно и безошибочно определит: существует ли на специфических столах с деревянными поленьями вместо подушек, в холодильных камерах не для продуктов питания… тело – женское, сложения астеничного, стрижка- «мальчик», волосы черные, под левой лопаткой родинка с божью коровку. Наверное, патологоанатом в разговоре с коллегами станет употреблять иные, более профессиональные термины – Колчин не хотел бы стоять над душой Давида Еноховича, как и не стал сопровождать Борисенку по коридорам- кабинетам РУОПа. Одно доподлинно – информация, собранная Штейншрайбером по ВСЕМ специфическим точкам, будет исчерпывающая. Это вам не по моргам-больницам дозваниваться самостоятельно и косноязычно.

Памятуя о гипотетическом «маячке», Колчин не стал въезжать на территорию больницы – визит к Баймирзоеву предусмотрен (точнее: предуслышан) безымянными «парикмахерами», Колчин и подтвердил визит, дабы слухачи уверились: мы про него знаем, он про нас – нет; посещение же Давида Еноховича пусть останется для слухачей за кадром.

Колчин припарковался у стен Донского монастыря, поставил «мазду» на «Карман» и прошелся пешочком – на Ленинский. Гадайте, слухачи: неужто ЮК отринул от себя буддизм и проникся – в Донской монастырь его угораздило.

Его угораздило в больницу, где рукодействовал Штейншрайбер. Миновав долгую решетку, огораживающую здоровых от больных, обогнув главный корпус, чуть поплутав по извилистым аллеям, он пришел… Заведения, подобные штейншрайберовским, всегда на отшибе…

У входа был «форд».

Колчин поднялся на второй этаж, потом – коридором, крашенным тяжелой масляной зеленью. Двери без табличек – и потому вызывающие непроизвольный холодок в затылке: что там? с учетом «где я». Особенно попервости. Колчин – не попервости, он в курсе: все ужастики – этажом ниже и еще ниже, в подвальных просторах. Медсестер и медбратьев на пути не попадалось, пусто и тихо. Может, Давида Еноховича тоже нет? Может, у него эта… как ее… «пятиминутка»… всеобщая, в главном корпусе? Последняя дверь – она тоже без таблички, но Колчин хорошо помнил – последняя дверь.

Она не была заперта, она была прикрыта. Но плотно. Значит, Давид Енохович не на «пятиминутке». Колчин, блюдя приличия, стукнул костяшками пальцев и готов был войти, но:

– Занято! – сварливо и по-хозяйски.

Кто в доме хозяин? Сиплость Давида Еноховича стала притчей во языцех. Что-то неловкое у него случилось со связками от рождения. Враги заушничали о младенческом сифилисе, о зрелом алкоголизме. Друзья воспринимали как данность.

Это не голос дважды еврея. Это голос какого-нибудь опортупеенного патриота из сортира – наглого, бесцеремонного, с упреждением: попробуй, не поверь и проверь, занято ли!

Колчин попробовал.

Штейншрайбер сидел за начальничьим столом, спиной к окну, и потому выражения лица сразу было не разглядеть.

Зато выражения, с позволения сказать, лиц внезапной троицы в кабинете ведущего патологоанатома были красноречивы: слышь, ты не понял, занято!

Неужто, дождался своего часа Давид Енохович Штейншрайбер, явились по его душу, доигрался.

Троица не принадлежала к скопу проповедников идеи об уничтожении русского генофонда посредством евреев.

Троица не принадлежала к чернорубашечникам.

К небезызвестной, компетентной службе она тоже не принадлежала.

Всеми тремя перечисленными категориями борцов за идею как-никак двигала бы… идея: доколе позволено измываться над солью нации этому «основоположнику»?!

Троица, обступившая начальничий стол Давида Еноховича, пришла не за идею, а за деньги. То бишь за деньгами. И была она не из персонала больницы – мол, мы санитары, денно и нощно вкалывающие, требуем заплатить нам денег, которых не получаем уже четвертый месяц! Не санитары это. Шпана. И шпана толстокожая, нечуткая.

– Слышь, ты не понял? Занято!

Почутче надо быть, пареньки, кожей надо ощущать, кто пришел. Занято? Вот и освободите помещение, взрослый дядя пришел к взрослому дяде. Колчин почуял нечто – не боевую ситуацию, нет. Но легкое раздражение. Скажи ему сейчас хозяин кабинета хоть слово, и ЮК с тем же легким раздражением пинками вытолкал бы большегрузных сопляков. Да и сам Штейншрайбер, думается, справился бы с этой задачей. Что же Штейншрайбер? Стушевался? Или дважды еврею «стволом» пригрозили? Единственный серьезный аргумент, против которого трудно возразить, даже будучи большим (во всех смыслах) начальником. Скажи, Давид Енохович…

– Вы уже взяли себя в руки? – сказал Давид Енохович Колчину, будто тот не столь давно нервно общался с патологоанатомом и выскочил на свежий воздух поуспокоиться, а теперь вот вернулся. – Тогда садитесь и слушайте внимательно. Перед вами две проблемы, и разрешите подчеркнуть, что это ваши проблемы. Это у вас хранится труп вашей невесты и это ваша карьера сейчас под угрозой. Итак, у вас две проблемы – как избавиться от трупа невесты и как объяснить ее исчезновение. Вы пришли ко мне за помощью, и так уж случилось, что я, и только я, могу помочь вам разрешить обе эти проблемы. В моем распоряжении прекрасный крематорий. У нас тут легкая жизнь. Все у нас делается просто, без лишних формальностей. Единственное, что нужно, – это забрать нашу незабвенную, если вы простите мне этот термин, и привезти ее сюда. Сегодня вечером после работы – самое подходящее время.

«Тогда садитесь и слушайте внимательно»! Ничего себе! Колчин не сел, но слушал внимательно. Дикость какая-то! Книгочей Штейншрайбер, прах его побери! То Колчин вынужден объясняться с Брадастым экивоками: последний срок! То теперь Давид Енохович сигнализирует Колчину цитатой. Ни за что не сообразил бы, что – цитата, учитывая проблему, с которой он действительно пришел к ведущему патологоанатому: дикость, дикость, вот уж попадание так попадание! То есть… пока рано говорить о ПОПАДАНИИ, пока неясно, пока нет достоверной информации, никакой информации нет!

Лишь при упоминании «наша незабвенная», Колчин выдохнул… Книгочей Штейншрайбер, прах его побери, вкусно цитировал «Незабвенную» Ивлина Во, которую, поддерживая имидж, громогласно объявлял своей настольной книгой. И цитировал, надо сказать, именно вкусно, иронично, будто не сигнализировал Колчину, а забавлялся ошалевшей от подобного текста троицей непрошенных гостей, – раньше некому было процитировать, чтоб понял, а теперь вот Колчин…

– Слышь, ты не понял? – повторил предводитель троицы, стряхнув оцепенение, шагнул от стола к нежданному посетителю и – раз уж вы тут настолько крутые-деловые, что невест тайком жжете, то одних только слов недостаточно! – вынул «ствол»…

Надо же! Действительно, «ствол». Большой любовью у шпаны пользуется якобы газовый револьвер «RG-89», прекрасно стреляющий дробовыми зарядами, смертельно опасными на небольшом расстоянии – до метра.

Между «предводителем» и Колчиным расстояние сократилось как раз до метра. Вообще-то «ствол» и в самом деле весомый аргумент в разговоре даже с ЮК, сэнсеем, вице-призидентом Всемирной федерации Косики каратэ и прочая и прочая: «Здрасьте, я Колчин! – Очень приятно, а я «Макаров». Другое дело, что «RG-89» все же не «Макаров», дальнобойность не та, не та дальнобойность. Дистанция же в метр позволяет включиться в диалог. Короткий диалог.

Косики возникло из стиля шоринджирю, древнейшего стиля, которому, по достоверным источникам, полтыщи лет. Базируется на окинавском каратэ, на айкидо, на дзюдо.

Если тесновато и нет достаточного пространства для шага в сторону с захватом кисти противника, с последующим разворотом за спину дурака с пукалкой и фиксацией «на излом» (хоть локтевого, хоть плечевого сустава), если тесновато…

(А было тесновато. О габаритах Штейншрайбера сказано. ЮК выступал в тяжелом весе. Троица была из породы «быков», пугающих массой, – типа баймирзоевских «привратников». Да и поколотить можно ненароком пробирки, стекляшки, кюветки…).

Тогда «заворачиваешься» в противника, подхватывая его правую руку с пукалкой своей правой, а левой цепляешь дурака за рукав и рвешь на себя. «Ствол» уже твой. Для острастки можно добавить коленом – как выражаются деликатные и велеречивые древнекитайцы, «нарушить соотношение Инь и Ян в организме», а проще: дать по яйцам. И все это на пятачке, где, казалось бы, не разминуться. Вот и не разминулись. Но размялись.

Колчин придержал «предводителя» в загривке, чтобы тот падал мягко, без грохота (пробирки, стекляшки, кюветки – от сотрясения атмосферы тоже могут ненароком дребезнуть). Секунда. Ну, две. Не больше.

– Э! Слышь! – словарный запас у оставшихся «быков» на этом иссяк, они тупо поперли на Колчина.

Нет бы сообразить. Но «бык» очень туго соображает, и тореро завсегда вынудит «быка» броситься туда, где никакого тореро уже нет. Только что был, и – нет! Как же так?! Поздно, тупица. Получи промеж рогов. И ты, второй, тоже получи.

И все. Два точных тычка. Всякие эффектные маэ- маваши и йоко-гери годятся, если имеешь перед собой сколько-нибудь просвещенного партнера-партнеров. Эти трое – несерьезно. Опять же, пробирки, стекляшки, кюветки…

– Надолго? – со специфическим профессиональным интересом спросил Давид Енохович, имея в виду беспамятство бойцов.

– Минута-другая.

– А что бы нам не вызвать персонал и не перетранспортировать ЭТО в третью холодильную камеру. Я им сейчас укольчик… Полежат пока. У меня как раз есть три подходящих клиента, замучили телефонными звонками.

Нашатырь не понадобился. Троица очнулась резче, чем от нашатыря. Если и не начитались отечественного бестселлера «Ливер а ля рюс», то импортных видеокошмаров насмотрелись, точно. Очнулись-то они очнулись, однако подняться с пола – ноги кисельные.

– Сырье поганое… – совещательным голосом подыграл Колчин. – Водку жрут от нервов, чуть что – депрессия, и водку жрать. Требуха неликвидная, Давид Енохович.

– Полагаете, коллега?

– Полагаю, коллега. Обратите внимание, мгновенная испарина. А вонь?

– Отпускаем? – сожалея о сырье, засомневался ведущий патологоанатом: само в руки пришло и – отпускаем…

– Надо, Давид Енохович, надо, – урезонил коллега коллегу и уже иным, «авторитетным» тоном навис над «предводителем»: – Чьих будешь?!

– Н-н…

– Не понял! Не понял?

– Н-н…

– Ты что, смертник, ничьих?!

– Н-н… М-мы первый раз… М-мы-ым-м…

– Залетные? – «авторитетно» удивился Колчин. – Ты хоть знаешь, смертник, на чью территорию залетел?!

– Н-н… М-мы-ым-м!..

– Пшли вон! – пощадил «авторитет» ЮК. – И запомни, смертник, номерок вашего «форда» уже срублен, так что если появитесь ближе Кольцевой…

– Н-н… М-мы-ым… – так надо понимать, что новобранцы-добровольцы малого рэкета не появятся ближе Кольцевой в обозримом будущем.

Троица наконец-то встала на ноги, пшла вон. «Предводитель» замялся на выходе у порога. Ни дать ни взять – канюка-переросток у дверей учительской: отда-айте дневник, отда-а-айте…

– Что?! – непреклонным злорадным завучем соизволил обратить внимание ЮК.

– Н-н… – пшел вон «предводитель»-переросток, осознав, что дневника, то бишь револьвера «RG-89», не получит и так-то слишком долго испытывает терпение.

– Рад вас видеть, Юрий Дмитриевич! – уже нормально и действительно радушно сказал Штейншрайбер. – Извините, что я вас немного того… использовал. Мы просто как раз заканчивали, и – вы… У этих глупых мальчиков извращенное представление о благосостоянии нищих столичных патологоанатомов. Так что мы как раз заканчивали…

– Я помешал?

– Да как вам сказать… – дважды еврей распахнул белый халат в подозрительных, но не кровавых, нет, не кровавых пятнах и потому еще более подозрительных. Полез куда-то под свитер, извлек оттуда «мыльницу»-диктофон и отдавил клавишу перемотки, стопанул, включил. «Занято!» – рявкнул диктофон голосом «предводителя». – Вот! Вот отсюда мы и сотрем.

Я, понимаете ли, Юрий Дмитриевич, всегда соблюдаю закон, даже когда он, закон, не работает. А ваши энергичные действия, Юрий Дмитриевич, несколько разрушили мои планы…

Оказывается, гоп-компания приходила к дважды еврею уже дважды. Первый раз с места в карьер затребовала денег, если ты патологоанатом и «сидишь» на золотых коронках и человечьих запчастях. Давид Енохович со свойственной ему убедительностью растолковал, что денег надо собрать, что в тумбочке он их не держит, что деньги должны крутиться, что приходите в следующий раз, тогда непременно, какие могут быть возражения, он, патологоанатом, ведь знает, в каком ужасном мире мы живем. Это не мир, это кош-шмар? (Да какой такой особенный кошмар?! На- армальный кошмар, ха-ароший кошмар!).

Второй раз, то есть вот только что, гоп-компания пришла, раскатав губу, но Давид Енохович уже побывал в своем отделении милиции, где ему присоветовали не нервничать, а записать на пленку разговоры и обязательно (обязательно, гражданин Штерн… Шейн… райбер, понимаете, обязательно!) вынудить рэкетиров произнести, во-первых, «давай денег!», во-вторых, сумму. Тогда правоохранители получат все основания брать быка за рога, всех троих, когда гоп-компания явится в третий раз. Только так и не иначе. Убедить вымогателей, что при повторном их визите им не морочат голову, а в самом деле необходима еще одна, третья встреча, – это головная боль заявителя, но не правоохранительных органов.

Ну да Штейн Шрайбер всегда отличался талантом убеждения. И ведь они, мальчики, сказали-таки все требуемое. Поэтому Давид Енохович был весьма удовлетворен в тот момент, когда Юрий Дмитриевич постучался. И даже позволил себе немножко пошутить. Дело-то уже сделано, можно скинуть с себя личину еврея-кровопивца, испуганного бравой гоп-компанией, уверенной, что еврей-кровопивец не пойдет к ментам, – ибо обдирает покойников и, ясное дело, пьет кровь христианских младенцев.

– Я вас не очень огорошил, Юрий Дмитриевич? – спросил Штейншрайбер, подразумевая неожиданную цитату из «Незабвенной». Мол, как я их, а?!

– Не очень.

– А вы узнали, откуда?

– Узнал. Во. Ивлин.

– Точно! Я думаю, у мальчиков стало холодно в штанах. Вы уж простите мне мою маленькую слабость.

– А вы мне мою.

– Что-о вы, Юрий Дмитриевич! Наоборот. Я, правда, полагал, что все будет немножко иначе, но… Я почему-то сейчас думаю, что мальчики в третий раз не появятся. Я бы с ними тоже мог договориться иначе. И санитары у нас подходящие…Но хотелось все- таки с соблюдением формальностей… Кстати, Юрий Дмитриевич, а ЧЬЯ у нас территория?. Просто чтобы знать.

– Не имею понятия!

– Ну да, разумеется. Просто вы были такой убедительный, такой…

– Спасибо. Я понял.

– Ох, извините, не то сказал.

… Он, Давид Енохович Штейншрайбер, сказал НЕ ТО десятью минутами раньше и в самом деле огорошил Колчина ПОПАДАНИЕМ «Незабвенной» – аккурат к цели посещения ЮК. «Не очень», – сказал Колчин Штейншрайберу и покривил душой. Очень. Очень и очень. А когда Колчин объяснил Штейншрайберу цель своего посещения, тот заизвинялся настолько бурно, что Колчину впервые за все годы знакомства и взаиморасположения захотелось заткнуть сиплый фонтан Давида Еноховича. И Давид Енохович, уловив эту эмоцию, заизвинялся и вовсе. неукротимо: не за цитату как таковую, тогда как у Юрия Дмитриевича исчезла жена… а за то, что извинениями априорно предопределял судьбу исчезнувшей жены Юрия Дмитриевича.

Разумеется, само собой, как же иначе, непременно. Давид Енохович Штейншрайбер сделает все от него зависящее, а от него зависит немало. Но, может быть, Юрий Дмитриевич рано паникует, может быть, Юрий Дми…

– Паникую? – переспросил ЮК.

– Ох, извините, не то сказал.

– А что вы скажете о краже в Публичке? – резко перепрыгнул на другую волну Колчин, будто крутанул ручку радиоприемника. – Слыхали? – лучшая волна, способная отвлечь книгочея Штейншрайбера от зацикливания на извинениях. Заодно – подтверждение: не паникует ЮК. У ЮК жена исчезла, а он с книгочеем о краденых книжках…

– Не то слово «слыхал», не то слово, Юрий Дмитриевич! Более того! Я ведь эту марамойку учил, я ее, не побоюсь этого слова, вы… пестовал. А вы не знаете? И я не знаю, откуда она вдруг доктор филологии! Она паталогоанатом. Неплохая профессия для молодой, симпатичной женщины, вы не находите? Она у меня практику проходила, приезжала из Ленинграда.

– Какая… женщина? – действительно не понял Колчин.

– Сусанна. И не Сван она была тогда. А – Голубева. Сплошные птичьи фамилии, а?!

– Почему птичьи? – по инерции спросил Колчин, будто иных вопросов, более основательных, к Давиду Еноховичу Штейншрайберу у него не осталось.

– Сван – лебедь. Шван. Он Швайн, а не Шван. Ее муж. Такую библиотеку вывез, поц!

Отношения между отечественными мастерами единоборств трудно характеризовать как идиллические. Тот же раздрай, что и на родине каратэ-до. За вычетом традиционной японской выдержки, непроницаемой мимики (улыбка, да, – но что там, в голове, делается? «Не обманывайтесь нашими улыбками»…) и ритуальной вежливости. С приплюсовкой традиционной расейской привычки рвать рубаху на груди чуть что, непомерного тщеславия (советское – значит, лучшее!), гипертрофированной доброжелательности к ближнему в сочетании с личным самоотвержением (это ты, Господи? это я, желай себе чего угодно, сделаю, но у твоего соседа будет того же вдвое больше! ага, Господи, кинь на мой дом бомбу!).

Чтобы не будить спящую собаку в родном отечестве, лучше предпринять краткий экскурс – восточней, много восточней. Они там все равно русского языка не знают, не понимают. А если и прочтут, если отыщется переводчик, то смело можно уповать на упомянутую традиционную выдержку и на значительную географическую удаленность – пока доберутся до крамольника, или выдохнутся, или поостынут. Толи дело наши, доморощенные: кто имелся в виду?! не мы?! а почему похоже?! Ну их совсем – взрывных-неуравновешенных!

А Япония… Что ж Япония. Понятно – сётокан. А придумал сётокан Фунакоси. Кстати, окинавец. И занимался по той самой системе шоринджи-рю, откуда произросло Косики каратэ.

Занимался он, занимался, а потом его пригласили выступить на празднике в Токио – показательные, показательные! Надо сразу избавиться от глубокого заблуждения, что японцы с рождения, с пеленок начинают стричь ногами, прыгать до потолка, крушить кирпичи – и так с незапамятных времен. Времена как раз памятные – наш век, двадцатый. И в школах японских преподается не каратэ-до, а дзюдо.

А тут Фунакоси приехал. Показал. И ему сразу предложили преподавать у студентов. Согласился. Почему бы и нет. Но очень скоро понял – нет, не тянут студенты классическое каратэ-до, слабоваты. И духовно, и физически. Исторически так сложилось. Зажатые они, замкнутые, у них и контакт с внешним миром не так давно наладился – в шестнадцатом веке, когда их португальцы, что называется, «открыли», и то постольку поскольку, ибо всерьез общение завязалось лишь с приходом… фрегата «Паллада», того самого, «Гончаровского», а это уже и не шестнадцатый век, понимать надо. Вот окинавцы – да, душа нараспашку, островок мелкий, островитяне крупные, пиратствовали вовсю, и в Поднебесную наведывались, и в Корею.

Так что окинавское каратэ – оно классическое. А японские студенты – не тянут. Тогда Фунакоси и создал для них несколько упрощенную систему шоринджи-рю – сётокан. И название красивое, поэтическое. В том смысле, что Фунакоси еще и танки сотворял (в том смысле, что не танки в нашем понимании, а танки в японском понимании, то есть стишки), а подписывался под (или над?) своими танками псевдонимом – Сёто. Только и всего. Вот и – сётокан. Потом младший сынок Фунакоси ввел еще и удары ногами по верхнему уровню. Сам-то основатель был росточком в полтора метра и весом в шестьдесят килограммов (да, не все окинавцы крупные, не все…) – куда ему ногами-то!

Преемником Фунакоси стал Накаяма, который и продвигал сётокан в том виде, в каком завещано учителем.

А вот да-альше. Ученики подросли. И занялись… как бы это!…растаскиванием сётокана. На сегодняшний день – якобы четыре разных сётокана, хотя, по сути, он один, только разодранный на кусочки. Между собой ученики, само собой, н-не дружат, и каждый утверждает: я и только я показываю истинный сётокан, остальные – шарлатаны. Нишияма утверждает, безвылазно сидя в Америке. Моэ утверждает, предпочитая Европу. Канадзава утверждает, челночно мотаясь между Америкой и Европой. Это хорошо? Это плохо. Называется- дезориентация. Одна крупная цель – или множество мелких… Я достиг, я достиг! Чего именно? Цели! А которой?.. Когда Колчин поднимал Косики каратэ в Германии, немцы делились с ним н-некоторым н-недоумением. У них, у немцев, – свой мастер сётокана Очи. Двадцать лет он с ними сотрудничает и каждый раз, приезжая из Токио, категорично заявляет: «Все, что мы делали до сих пор, полная… профанация! А вот теперь я вам покажу подлинный сётокан!». Да? А чем они раньше занимались?

И ведь существует еще и кёкусинкай, пусть и не входит в систему каратэ-до. И пусть о его создателе, о Масутацу Ояме, ходят легенды, пусть. Типа: «Он изучил корейские, китайские, японские стили, достиг немалых высот, но чувство неудовлетворенности не покидало его. И тогда, следуя примеру легендарных мастеров прошлого, он ушел от людей в горы, надеясь отыскать там истину. Почти два года он жил в уединении, сражался с дикими зверями, разбивал руками и ногами валуны и скалы, медитировал, укреплял силу и дух. Спустившись вниз, к людям, он создал новый стиль, равного которому не было и нет…». На самом- то деле японец корейского происхождения Ояма позаимствовал ката из годзю-рю, бросковую технику из дзюдо, лоу-кик из тайского бокса, слепил все вместе – и получился кёкусинкай. Опять же, не плохо, не хорошо. Есть.

Ученики у Оямы были. Были у Оямы ученики, да… Например, Сато. Но как-то так случилось – учитель его отдалил от себя. А другой ученик, Асихара, сам ушел из кёкусинкая, создал собственную школу – Асихара-каратэ.

А потом Ояма взял и умер. Свято место – пусто. Тут же объявляется Сато: «Я буду!». Э, нет, отвечают ему, вас, знаете ли, сэнсей отдалил еще при жизни! Асихара туда же: «Нет, я буду!». А тебя, отвечают, вообще нет, ты сам ушел!

Такие вот… разборки в большом Токио. Короче, все со всеми сказать бы на ножах, если бы каратэ не переводилось – пустая рука.

И теперь приплюсуем все традиционно расейское и вычтем все традиционно японское.

Да что там говорить, если не далее как вчера ЮК, будучи в Федерации, уже был удостоен версии: Колчин не взял на чемпионат мира такого-то юношу потому, что его тренирует не Колчин, а другой, и если бы юноша в Токио победил, все бы сказали, мол, тот, другой тренер – тренер получше Колчина. Логика! И не станешь ведь с места в карьер доказывать очевидное: не взял, потому что не лучший! потому что тот, другой, фактически погубил перспективного юношу, которого никак не желает переводить из детской группы! Говорено ведь Колчиным о спарринговой практике: сначала ты слабый среди сильных, потом – равный среди равных, и наконец – сильнейший над равными. А юноша давным-давно перерос свою группу, стал сильнейшим, но не над равными, а над слабыми. Зачем же Колчину везти на чемпионат юношу, психологически не готового к тому, что его там вдруг начнут равные мордовать?! Он, Колчин, на период японской командировки начисто отключил личные амбиции, он – хозяйственник и только. А хозяйственник должен думать не только о том, чтобы все были живы- здоровы, но и о конечном результате – второе место вслед за японцами – это конечный результат и… победителей не судят. М-да? Логика? А чья? Не персонально чья, а глобально чья?

Существует, как известно, три и только три типа логик.

Так сказать, «белая», европейская.

Так сказать, «желтая», азиатская.

Так сказать, «синяя», индуистская.

Вот по логике индусов – победителей… не то чтобы судят. Просто каждый сам определяет, победитель он или нет. Непонятно, да? Смутно? Ладно, вот наиболее характерный пример, коротенький такой, – про Арджуну.

Расскажите про Арджуну! Про какую про Арджуну?! Про Арджуну, про Арджуну, про непобедимого!

Был такой богатырь в индусской мифологии – Арджуна. И чём-то он сильно услужил Индре, такому верховному божеству. И оно, то бишь Индра, сказало: «Желай!» Арджуна не был русским и не пожелал бомбу на крышу дома своего (а действительно! может, не три типа логик существует, но четыре? белая, желтая, синяя… русая?!), а пожелал он: «Сделай меня, Индра, непобедимым!». Да не хрен делать! Все, ты непобедимый!.. Вроде бы неловко сомневаться в словах верховного – божества, однако Арджуна на всякий случай решил проверить дар на практике. И вызвал на бой не кого иного, но всех четырех хранителей стран света. Эй, говорит, локопалы (так они, оказывается, зовутся), не желаете ли убедиться в моей непобедимости?! Ну, локопалы и явились, выстроились в очередь. И западный, и восточный, и северный, и южный. И началось. Тяжелая возня, конечно, приключилась, но таки победил Арджуна всех… троих. А с четвертым неувязочка произошла, с южным. Южный локопал, он, знаете ли, – лорд Яма, повелитель смерти. А от смерти, будь ты трижды богатырь, не увернешься. В общем, лорд Яма грянул Арджуну оземь иуже занес свое копье, дабы логически закончить затянувшуюся потасовку.

Но тут оно, Индра, вмешалось. Мол, поимей совесть, Яма, не роняй мой авторитет! Я же обещало, что Арджуна никогда не будет побежден. Ладно, говорит Яма, ради тебя – хрен с ним, с задохликом! Зачехлил свое копье, развернулся и на своем синем быке уехал к себе на Юг.

Арджуна полежал еще немножко. Потом поднялся, отряхнулся и (внимание! логика!), ТОРЖЕСТВУЯ ПОБЕДУ, удалился.

У Колчина создавалось впечатление, что подавляющее большинство расплодившихся сэнсеев руководствуется именно «синей» логикой. А которые из них менее непосредственны, те торжествуют победу публично, а злятся кулуарно. Сначала человек чего-то не договаривает, потом на фундаменте недоговорок начинает городить огород-легенду. Но на одних недоговорках долго не устоишь, почва теряется, ноги оскальзываются. Тогда на свет извлекаются новые легенды – все больше похожие на ахинею. И человек загоняется в логический тупик (кем? да самим собой!): возраст увеличивается, и вот рубеж – учиться, что ли, по-настоящему? но реноме-то не ученика, реноме учителя! под кого-то ложиться? специалиста звать? а вдруг он, специалист, покусится на кресло, в котором пусть неуютно, однако все же восседает человек. И он, этот псевдоотвлеченный человек, уже настолько стиснут рамками своего же вранья, что… зол абсолютно на… всех. Кроме себя, разумеется, кроме себя. И становится он ярым приверженцем «синей» логики, но, в отличие от характерного Аржуны, подкупающего своей непосредственностью, – становится он тихушником. Со своей, конечно, логикой, но с «синей» – не с «белой».

Так… Требуются пояснения (Ничего-ничего! Зато потом будет много проще разобраться!):

«Белая» логика – это понятно, это наше, это знакомое: встал на путь добра, вот и твори добро и не моги учудить дурного, иначе ты не праведник, а злодей. Типичный якобы противоречивый образец: робингудовщина, благородный разбой – он грабит, и это плохо, казалось бы, но он грабит богатых в пользу бедных, и это хорошо. Вывод – грабить хорошо, но не всех, только богатых. Идиотом надо быть, чтобы грабить бедных! Но в благодарной народной памяти робингудовщина благородна. Он хороший. Есть добро, есть зло. И ты, по «белой» логике, либо хороший, либо плохой. Третьего не дано.

«Желтая» логика – это те самые Инь и Ян. Всегдашнее непрекращающееся перетекание одного в другое. Да, есть граница между злом и добром, но «прозрачная», зыбкая, меняющаяся. Если совершил злое – ищи путь преобразования его в доброе. Ищи и найдешь. Но ты осознаёшь – вот черное, вот белое.

«Синяя» логика – это вам не индийское кино, с которым оно, кино, ломилось на западный рынок и потому иначило все под европейский, «белый» канон – получалась карикатура. На самом же деле логика такова: нет ни зла, ни добра, все едино. Герой спасает красавицу от разъяренного тигра, убивает полосатое животное. Вот спасибо, герой! Не за что! А теперь я тебя самоё зверски изнасилую. За что?! Да ни за что, просто захотелось! А-а-а! А ничего-о… Герой, а герой, а может, это любовь? Я теперь за тобой хоть на край света!.. Тогда герой спокойно отрубает головенку красавице и без всяких угрызений совести едет геройствовать дальше. Ишь! Она за ним на край света! Корми ее, одевай… Ну что ж, говорит «синяя» логика, герой и есть герой, имеет право поступать по усмотрению. И, собственно, что вас не устраивает в его поступках? Нет ни зла, ни добра. Все едино…

Колчин потому-то и не стал надолго задерживаться в Федерации, куда направился после Штейншрайбера. Н-неприятно. Он ненадолго. Команда в норме? Тренировки? С завтрашнего дня вместо меня пока будет Бацалев. Бац, ты как, готов? Да, я вынужден на некоторое время отлучиться. Не знаю, не могу точно сказать.

Ю-Дмич! Да не слушайте вы никого!

Я? Я не слушаю. Так… Бац, поучаствуй в «разборе полетов» на Совете. Ты обо всем знаешь не хуже меня. Кассеты с записями я привез.

Как скажешь, Ю-Дмич. А что? Что-то случилось?

Ничего. Ничего не случилось. Я вернусь, наверное, не позже, чем через неделю. Это максимум. Справишься без меня на Совете? Если что, затыкай сразу этого… Ты понял, о ком я? Сам на рожон не лезь, но затыкай. Мягко.

Да я ему сразу – бац!

Мягко, Бац, мягко…

(Бацалева среди своих и прозвали Бацем не столько по усекновению фамилии, сколько по простоте его инструктажей перед спаррингами: «Ты давай без всяких этих самых! Ты ему сразу – бац! А потом снова – бац! И все»).

Ю-Дмич! Вы будете – у нас завтра небольшой…в общем, сбор. Токийским составом.

Нет, ребятки. Меня не будет.

А как же мы?

А вы все так же. С вами пока Бацалев будет… Никто не видел сегодня Ильяса?

Здесь где-то. Сейчас найдем!

Да, отношения в Федерации далеки от идиллических. И логика у, так сказать, отдельных товарищей по татами – «синяя». Но даже будь ты иссиня-логичным, побережешься быть причастным к исчезновению жены сэнсея. Именно потому, что очень хорошо знаешь сэнсея – не то что некоторые, причастные к исчезновению жены сэнсея. Они, эти некоторые, просто не уяснили всех последствий – и когда ЮК найдет этих некоторых, то не станет, подобно лорду Яме, зачехлять копье. Так что, сколь бы ни копошились в извилинах менее удачливых, более завистливых коллег по Федерации черные замыслы, – на ТАКОЕ никто из них не рискнет. Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо. И желательно как можно дольше растянуть по времени.

Колчин ЗНАЛ: это – не здесь, это – не отсюда.

А Ильяс… Виноват маленько Ильяс. Но не в ТОМ. Да и задолжал ему Колчин, помнится, позавчера. Надо бы рассчитаться. Нет-нет, никакого подтекста! Сатдретдинов, помнится, с трактористом расплачивался, с гаишниками. И на дорогу Колчину дал десятку. А «девятка», знаешь ли, Ильяс, пока не готова. Там все несколько серьезней. Дверца дверцей, но и двигатель заодно решили перебрать. Не возражаешь, Ильяс? Это на неделю, не меньше. Но и не больше. Ты меня слушаешь, Ильяс, у тебя не будет возражений, Ильяс? Отлежишься с недельку дома, ногу подлечишь, а то куда тебе с такой ногой за руль, да? Вот разве на заднее правое сиденье, но тогда за руль кого-то надо сажать. Если Колчин за рулем посидит, Ильяс, ты как? Вот и хорошо, вот и отлежись… Я тебя сейчас на «мазде» до дома подброшу и – отдыхай. Ничего-ничего, мне, ты же знаешь, по пути…

И был вечер.

И было утро.

И был день.

И опять стал вечер.

Вечером майор-полковник Борисенко громко зазвал-таки Колчина на вчерашнюю утку. И Колчин принял приглашение. И они просидели допоздна у Борисенки, где не было «жучков».

Утром дважды еврей Штейншрайбер дождался Колчина, явившегося, как он и предупредил, без звонка. И они просидели до полудня.

Днем бывший папа О, он же нынешний Баймирзоев, принял Колчина за закрытыми дверями, как это у них повелось, и имел с ним длительную беседу.

Вечером режиссер-производственник Брадастый пересилил самолюбие и первым набрал колчинский номер, а ЮК к тому моменту уже вернулся в дом. И Брадастый сделал Колчину предложение, от которого Колчин не мог отказаться. Долг платежом красен, да.

К черту подробности. Так, кажется, выразилась некая дама из некоего анекдота. А вообще-то подобные вольности – отнюдь не вольности, а строгое следование той же китайской литературной традиции. Вот, к примеру, танская новелла полуторатысячелетней давности – «Дочь Повелителя драконов». И автор, Ли Чао- Вэй, долго и подробно описывает каждую вроде бы мелочь: «В годы правления Ифэн конфуцианец по имени Лю И держал государственные экзамены, но потерпел неудачу…». И так во всем. Верьте на слово, абсолютно неважно для истории, что «в годы правления Ифэн», что «конфуцианец», что какие-то «государственные экзамены», что еще и «потерпел неудачу». Главное, дочь- то как? Которая дочь дракона! A-а, будет, все будет. А пока послушайте песни, которые пели Повелитель драконов, Повелитель реки Цяньтан и какой-то Лю. Они все изрядно выпили на пиру, и каждый – в свою дуду: «Небес лазурный океан, Безбрежные земные дали. Как мы могли из дальних стран Проведать о ее печали?..». И так далее. Длинные песни. А дочь-то как? Которая дочь дракона?!! Сейчас-сейчас. А пока оцените роскошь подводного драконьего дворца: «Колонны были из белого нефрита, ступени из изумруда, ложа из коралла, ширмы из хрусталя, притолоки из резного стекла, пестрые балки отделаны янтарем. Невозможно описать удивительную и таинственную красоту дворца». Невозможно – и нечего тогда описывать. Ан… традиция. Китайская литературная. И вдруг! Побежали-побежали-побежали, проскакивая мимо: здесь неважно, чего тут рассусоливать! то есть, пардон, важно, конечно, однако не будем рассусоливать: «Они отправились на озеро Дунтин. Там их встретили с большим почетом. Но об этом рассказывать не стоит». Не стоит – и удовольствуйтесь. Китайская литературная традиция.

Впрочем, как раз по поводу «отправились», пожалуй, надо поподробней – об этом рассказывать стоит.

Они отправились на озеро Неро. Там их встретили с большим почетом…

Озеро Неро. Ярославская область. Собственно, не на озеро Неро как таковое они отправились, а именно в Ярославль..

– Юр! – сказал Брадастый по телефону. – У меня по-прежнему запарка. К тебе будет предложение. Не хочешь вместе со мной прокатиться до Ярославля?

– Не хочу.

– А придется…

Сильная профессия – режиссер. Брадастый выбрал, тональность давнего приятеля, готового списать вчерашнюю угрюмость давнего приятеля на причины минутные, не влияющие на давнее приятельство. Однако, если давний приятель Колчин не хочет усугублять, то хорошо бы давнему приятелю Колчину реагировать адекватно, то есть воспринимать скрытую угрозу в «А придется…» не как скрытую угрозу, но как скрытую просьбу, сыгранную давним приятелем под ироничное подражание киношным мафиози. Не станешь ведь впрямую просить помощи: «Только ты можешь справиться! Если не согласишься, то все пропало! Ну, не все, но…». Не принято такое у давних приятелей.

– Ладно. Что там у тебя?

У Брадастого вот что: «Квадрига» заключила договор с одной крупной ярославской фирмой – бывшей государственной, ныне отпочковавшейся – на поставку резины и даже предоплату провела, но ярославцы не телятся, только мычат что-то невразумительное. А без резины «Квадрига» уже который день в запарке. Надо бы съездить, благо не за тридевять земель, и лично посодействовать. Съездить Колчину вместе с Брадастым. И ничего предпринимать не надо, просто быть рядом, чтобы стало ясно: ЮК работает вместе с «Квадригой».

Откажешь ли давнему приятелю, который по первому звуку готов побитую машину выправить в кратчайший срок, который готов вынуть и положить дубликат электронных ключей от «Кармана», который вообще редко о чем просит, а когда и если просит, то все оборачивается к взаимной выгоде…

«А я должен знать, из чьих рук буду есть – и буду ли есть. Только через первое лицо!». Говорил Колчин? Говорил.

Брадастый – первое лицо для Колчина в автосервисе. (Вот еще одно необходимое приобретение к сорока годам: «свое» первое лицо в автосервисе). К тому же – давний приятель.

– У меня сейчас одна серьезная проблема… дал Колчин понять, что не расположен…

Давний приятель в таких случаях оскорбляется и СПЕЦИАЛЬНЫМ тоном бурчит: «Как знаешь, старик, как знаешь». Мол, минутную угрюмость еще способен пропустить мимо ушей, но когда обращаюсь с серьезной просьбой и выясняется – другие проблемы, то… как знаешь, старик, как знаешь!

Но давний приятель проявил настойчивость:

– У меня сейчас эта проблема с Ярославлем ОЧЕНЬ серьезная. А? За ночь обернемся. Мне утром так и так в конторе надо быть. И уже с результатом.

– Не знаю… – уже полусогласился ЮК. – Ехать на ночь глядя… Когда ехать-то?

– Да хоть сейчас! Ты же все равно ночью не решишь свою серьезную проблему. А так – развеемся, встряхнемся.

– Если за полночь приедем, там же все спать будут…

– Разбудим! На дом нагрянем. Тепленькими возьмем! Ишь, спят! У меня вся «Квадрига» которые сутки не спит, лихорадится!

– М-м… А как состыкуемся?

– «Подъезжай хоть прямо сейчас! – возрадовался Егор Брадастый. – Я безвылазно в «Квадриге». Там и заправимся и двинем. А?

– М-м… Только я – на своей. И за рулем… – окончательно согласился Колчин. (Конечно-конечно! ЮК всегда сам сидит за рулем).

– Жду! Жду, Юр. Ты меня очень выручишь, старик.

– Ладно тебе!

… Ладно – Брадастому. И слухачам – ладно, убедительно. Попытка отговориться, еще одна попытка. Встречный нажим давнего приятеля, еще нажим. Услуга за услугу. Егор Брадастый еще не раз пригодится Колчину – стоит ли разбрасываться «первыми людьми»? Тем более что даже не за сутки, а за ночь можно управиться. Ярославль – ближний свет. А ночью все равно особенно не порыскаешь в поисках жены, ночью все спят. С утра же, по возвращении с озера Неро, – снова на поиски в столице. Убедительно? Разумно?

Убедительно. Разумно.

– Куда-куда?

– Ярославль.

– Других проблем у него нет?

– Это ты у меня спрашиваешь?..

– Тебе не приходило в голову, что он бросает камни по кустам?

– Нет… Если за ночь он успеет туда и обратно, то все убедительно. Разумно. Ночью все спят.

– ВСЕ?

– Понял! Глаз не сомкнем!

Ночью, предшествующей хлопотному дню, завершившемуся вечерним звонком-предложением Брадастого, Колчин посидел над компьютером Инны, кое- что выписал… Файл spb- это C-Пб, это Санкт-Петербург. Удивительно упорство, с которым москвичи по-прежнему называют Питер Ленинградом. И не по идеологическим мотивам, а по инерции. Инна – не урожденная москвичка. Она – питерская. Файл spb…

«Ты меня очень выручишь, старик…» – убедительно сказал Брадастый. И Колчин мог бы сказать то же самое, но – слухачи. Проще обговорить убедительный диалог заранее – например, с телефона Борисенки.

«Брадастому действительно приспичило на ночь глядя отправиться в Ярославль. Без резины «Квадрига» действительно буксует. А резина – это не презерватив и не жёва. Не зря же в Ярославле даже футбольный клуб именуется «Шинник». И про местную контору – все так. Но Брадастому помощь ЮК при решении ТАКИХ проблем не требуется, сам – моторный. А вот… не все ли равно Брадастому, на какой машине ехать до озера Неро и далее? Колчинскую «мазду» он знает вдоль и поперек… Не все ли ему равно?

И Колчин тогда же вечером подъехал к Егору в «Квадригу» на «мазде». Подзаправились и…

Они отправились на озеро Неро. Там их встретили с большим почетом… Надо полагать, что отправились. Надо полагать, что на озеро Неро. Надо полагать, они, Колчин и Брадастый. Услуга за услугу. «Маячок» на колчинской машине – он не подведет, не собьется со следа.

А через час, когда «мазды» и след простыл, из «Квадриги» выехала «девятка» Ильяса. И за рулем, само собой, ЮК. Больше некому. Он – один. Путешествие из Москвы в Петербург. Потому что в Москве Инны нет. И в живых ее нет. Но след – в Петербурге. Так все сложилось…

Майор Борисенко прокачал по своим каналам. Любое мало-мальски серьезное происшествие, повлекшее насильственную смерть или увечья, было бы зафиксировано. Учитывая, что город уже вторую неделю, такое впечатление, на осадном положении (да-да! вот что изменилось в Москве, пока Колчин с командой пребывал в Японии, – наматывая километры по столице до урочного вчерашнего часа с Баймирзоевым, Колчин мельком недоумевал, откуда и зачем их столько – спецвойск в «пятнашках»): нагнетали атмосферку в связи с Чечней, готовились к терактам, проверяли всех и вся, о любом инциденте докладывали по команде. Но ничего похожего, ничего связанного с… Инной не было. Ни вчера, ни позавчера, ни за последние две недели.

Патологоанатом Штейншрайбер прокачал по своим каналам. Вся мобильная медицина тоже пребывала в состоянии «товьсь!». Мертвяков по Москве было много, но не выше нормы, если можно в данном контексте говорить о норме. Среди мертвяков процент неопознанных тоже не превысил норматива. Среди тех, кто жив, но доставлен в больницы с травмами, несовместимыми с жизнью, но пока жив… Инны не было.

Папа О, Бай-Баймирзоев, заверил уважаемого ЮК, что никто из его… коллег понятия не имеет о «коробочке», устроенной Колчину двумя «байерами» на шоссе. Случайность исключена, такую «коробочку» надо готовить заранее. Никто ее не готовил – из числа известных Баю коллег. А Баю известны все реальные коллеги. И про жену уважаемого ЮК никто из реальных коллег не знает. Зачем бы им ТАК рисковать собой, своим положением, жизнью. Уважаемого Колчина уважает не только Бай. Настолько велико уважение, что окажись пропажа жёны уважаемого Колчина по нелепой случайности на совести кого-либо помельче из криминального мира, кого-либо, сдуру затолкавшего женщину в машину, а потом закопавшего ее в лесочке… Такого неграмотного вычислили бы в течение часа и привезли бы в багажнике его же машины – показать ЮК, если у ЮК крепкие нервы. Нервы крепкие, но привезти неграмотного дурака не привезли – не нашлось такого. Во всяком случае, в Москве. Точно, что не в Моркве.

В Москве Инны нет. И… в живых ее нет. Надежды питают лишь юношу. Несчастный случай не исключен, однако тогда бы Штейншрайбер обладал информацией. Чей-то умысел не исключен, но что за умысел?! Если Инну взяли заложницей, то заложницей чего?! Тогда должна быть так называемая предъява. Не может не быть предъявы. Иначе зачем брать в заложницы? Объявитесь! Никто не объявился. Только чьи-то «жучки» усиками шевелят в квартире Колчиных. Чьи? (Не криминальные, по уверению Бая. Не блюстительные, по уверению Борисенко.) Но чьи-то. А значит, исчезновение Инны – не случайный… случай. Кому и зачем понадобился востоковед, специалист по древним рукописям? По древним рукописям, но древним рукописям… Кража. Публичка. Супруги Сван – в Израиле. Подельники – там же. Соучастник, генерал Фима, – в тюрьме, в Москве. До Кублановского Колчина допустят не ближе бюро пропусков Лефортово. На каком основании? Только на том, что в Ленинграде украли книжки, а жена Колчина, как раз специалист по книжкам, была тогда же в Ленинграде? И где она сейчас? А почему Колчин уверен, что подследственный Кублановский об этом знает? Только потому, что у генерала Фимы в личном пользовании имеются два БМВ, если верить сообщениям прессы?.. Подите, гражданин, выпейте воды и успокойтесь!

Колчин выпил воды. Чашку. Не от излишнего волнения…

Самурай, идя на войну, выпивает чашку воды. И это означает: «Прощайте навек». Никакого мелодраматизма. Традиция. Таким ритуальным действом воин обозначает прерывание всех нитей, связывающих с семьей или с кем бы то ни было из прежних близких. Чтобы, так сказать, не висели на руках. Воевать следует, не отягощая ум грузом мыслей о чем-либо, кроме одного: воевать. С риском для жизни… Что, кстати, тоже лишняя отягощающая мысль – с риском для жизни. Ибо элемент бусидо, как раз применимый и к сегодняшним условиям, – презрение к смерти, а ТОЧНЕЕ – презрение к жизни.

«В течение моей долгой жизни я лично сражался в 90 битвах, и 18 раз мое положение было таково, что смерть казалась неизбежной. И если я при этом все же избег опасности, то только благодаря учению буддийских жрецов, что жизнь ничего особенного из себя не представляет… Тот, кто твердо усвоил это основное положение о ничтожестве жизни, тот всегда выйдет победителем из всяких опасностей, в жертву которым падут другие»… – так сказал в своем завещании сёгун Иэясу Токугава, mom самый, который переселил микадо из Киото в Токио.

(Да-да, Сёгуна тоже пришлось опять переселить к Борисенкам. К большому удовольствию Тёмы-и-Тёмы, к большому неудовольствию Сёгуна, кота помойного, но тоже в некотором роде прежнего близкого. Прерывание всех нитей – это прерывание ВСЕХ нитей. Неизвестно, сколько ЮК пробудет в Питере, – нет у него, понимаете ли, других мыслей, как только: накормлен Сёгун или мяучит в голодной агонии!).

Мысль о том, что Инны нет в живых, тоже… освобождала. Иначе – груз: вдруг еще жива, вдруг война Колчина ей повредит, вдруг еще можно договориться?

Нельзя. Ибо – не с кем. Предъявы не было. Если предъявы нет в течение двух с лишним суток, пока Колчин дома, если предъявы в любом виде не было в течение почти двух недель с момента Инниного отбытия в Питер, а иных-других вестей ни от нее, ни от кого-либо нет…

Презрение к жизни в экстремальных обстоятельстваxКолчин в себе выработал давно (иначе не стоило выходить на татами – не в том смысле, что Косики Каратэ смертельно опасная школа, но если начнешь задумываться о том, как бы поберечься, сливай воду…). Но за жизнь (и-или смерть) прежних близких перед ним должны держать ответ. Кто? А это предстоит выяснить. Всякая война начинается с разведки. Не исключено – разведки боем. В Санкт- Петербурге. Инна, как стало ясно, оттуда не вернулась. В Москве ее нет… И в живых ее нет… И – не должно быть в живых того или тех, кто прямо ли, косвенно ли поучаствовал в том, что Инны – нет.

И никакая «Книга черных умений» ИМ не поможет и Колчина не остановит. А у него есть оружие посильней «Книги черных умений»! Оружие это – ЮК, выпивший чашку воды, прервавший все нити, связывающие с семьей и с кем бы то ни было из прежних близких. Презрение к жизни. И глупо вообще даже принимать во внимание возможные последующие неудобства жизни – вычислят, придут, посадят, осудят, посадят на подольше. Идет ли презрение к подобным неудобствам в сравнение с презрением к собственной жизни как таковой? Не идет.

Да, человек к сорока годам должен иметь своего… силовика, своего… доктора, своего… доверенного среди криминала, своего… мастера в автосервисе. И своих… учеников. Все они готовы помочь, даже если он об этом не попросит. Особенно ученики: учитель, учитель! мы не можем не помочь! Насмотрелись, понимаешь, видеобарахла!

Нет. Он – один. Он сознательно сходит с пути. Путь до. Обстоятельства сложились таким образом, что ему, ЮК, надо, нельзя не сойти. Но это только его решение и он не вправе распоряжаться чужими судьбами. За исключением…

За исключением судеб тех, кто стал причиной исчезновения Инны. И судьбы их предопределены.

Колчин, если верить «маячку» на «мазде», двигался в направлении к Ярославлю.

Колчин двигался по направлению к Санкт-Петербургу.

К утру он там будет.

К утру «мазда» вернется с озера Неро.

И наплевать, что безымянные парикмахеры докумекают, что в «мазде»-то Колчина и нет. И не было. Наплевать, что докумекают, цирульники, – Колчин и в самом деле бросал камни по кустам.

Да! Бросал. Бросал, бросал и вдруг слышит: «Ой! Больно как!». Попал!

За ночь можно далеко уехать.

Далеко-далеко. Где его никто не будет прослушивать. Где его никто не будет прослеживать «маячком».

А вот он – будет. На первой стадии.

На первой стадии ВОЙНЫ.

Колчин двигался по направлению к Санкт-Петербургу.

«Девятка»- «жигуль» в конце концов не хуже «Мазды».

Колчин сорвал привязь.

Мы видим город Петроград в семнадцатом… виноват, в восемнадцатом году. Но, как и годом раньше, бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу. А рабочий, в отличие от самого себя годом раньше, тащит не только и не столько пулемет, но и все, что под руку попадется…

Кто склеротически стар и не помнит, кто относительно юн и не застал – обратитесь к книжке графа, которая так и называется: 1918. Для охвата цельной картины. По поводу же подробностей и частностей сей же граф выражался с нарочитым русским произношением французского выражения: «Пердю пенсне!». То бишь – в упор не вижу.

Потому и не увидел. И не описал. И, кстати, Александр Николаевич Дюбуа, историк искусства, тоже не описал – хотя прилежно фиксировал все и всяческие истории тех лет, будучи директором Эрмитажа тех лет. Два тома оставил потомкам. А про ЭТО – запамятовал… Почему бы?!

В общем, 1918 год.

Тогдашний нарком просвещения, которому до сих пор приписывается интеллигентность и интеллектуальность, Анатолий Васильевич Луначарский приглашает к себе тогдашнего директора Эрмитажа Александра Николаевича Дюбуа и говорит доверительно-проникновенно:

– Вы интеллигент, я интеллигент. Поговорим как культурные люди!

– Поговорим! – соглашается наивный.

– Народ, – говорит нарком просвещения, – всегда прав, конечно, однако не всегда в достаточной мере просвещен, не так ли, Александр Николаевич?

– Так… – с опаской соглашается наивный.

– Энтузиазм масс неукротим! – заученным трибунным голосом говорит нарком, и уже на тон ниже: – Но должны же быть какие-то границы! Весь мир насилья мы, само собой, разрушим. Чертовски хочется работать! Но «до основанья» – это, мне кажется, излишняя горячность, не так ли, Александр Николаевич?

– Так… – с опаской соглашается наивный. Он-то вполне ознакомлен с фактами использования эрмитажных чаш под писсуары революционными босяками после штурма Зимнего, которого, штурма, как известно, не было. Но быдло – было.

– Вот вы, Александр Николаевич, идеолог «мира искусств», – говорит нарком. – И вы не можете не знать, что в городе еще осталось очень много библиофилов, ценнейшие частные собрания, не так ли?

– Так…

– Есть опасения, что они, ценнейшие частные собрания, будут разорены восставшим народом. Который всегда прав, но не всегда просвещен, не так ли?

– Так…

– Я, собственно, с вами совещаюсь, Александр Николаевич. Было бы разумно выделить охрану для сбережения ценнейших частных собраний, не так ли?

– Так…

– Составьте, будьте любезны, списочек всех библиофилов, чьи ценнейшие частные собрания могут представлять интерес для уважаемых товарищей потомков.

И он, Дюбуа наивный, составляет такой списочек и приносит, как интеллигент интеллигенту, Луначарскому.

В начале века, надо сказать, очень была популярна идейка среди просвещенной публики, мол, интеллигент МОЖЕТ найти общий язык с бандитом и благотворно на него повлиять – будь бандит хоть членом шайки, совершившей Переворот и расхватавшей портфели с криками «Я – нарком! – И я нарком!»… или будь бандит помельче, половой в трактире-кабаке. Неважно! Бандит есть бандит. Интеллигент есть интеллигент. И если бандит мимикрирует (косит) под интеллигента, общаясь с таковым, то не потому, что благотворно перековался. А потому, что желает побольше слупить с дурака в конечном счете. Тут, надо признаться, интеллигент действительно дурак. Ибо совершенно не изменился с начала века. Говоришь ему, говоришь, примеры убедительные приводишь (как тот же – с Луначарским и Дюбуа), а он по-прежнему – с голой жопой, но в шляпе, в шляпе, да, но, с голой жопой… после общения с бандитом. И-иех-х!

Так что принес Дюбуа списочек с адресами библиофилов.

– Вот спасибо, Александр Николаевич, – говорит растроганный нарком из шайки. – НАША культура перед вами в неоплатном долгу. – Спасибо за Книгу!

– Пожалуйста, – говорит растроганный дурак-интеллигент и идет к своим остальным родственникам Дюбуа, рассказывает им, что и среди бандитов есть люди, способные проникнуться и понять! Особенно когда речь идет о Книге! Дурак какой!

Тем временем, понятное дело, выделяется три грузовика, три команды солдат-матросов, три мандата. И эти грузовики аккуратно и последовательно разъезжают по адресочкам из представленного списка. Тук-тук! Кто там? Охрана ценнейших частных собраний!

Солдаты-матросы предъявляют мандат, а потом выгребают у библиофилов ВСЕ, что на бумаге, – до буковки, до обрывочка. Закидывают в грузовик и – дальше по списочку. Разумеется, грузят гуртом, россыпью, план по валу, вал по плану. Доныне и картошку-то не научились перебирать, а тогда-то… еще и не овощ, а книга…

Пройдясь по всем адресам, грузовики прибывают в три точки – Эрмитажная иностранная библиотека, Библиотека Академии наук, Российская национальная библиотека – ныне в просторечии Публичка. Там все добытое сваливают в подвалы. Все! Под охрану взято.

Мочились, мочимся и будем мочиться по собственному разумению, невзирая на подробнейшие инструкции помполка Шиманкова для личного состава артиллерийского полка. И в чаши – тоже!

Берегли, бережем и будем беречь книгу-источник-знаний в меру своих… знаний. И в подвалах – тоже!

А: учиться, учиться, учиться и учиться – это никакой не наказ свыше, как стало известно. Просто Он ручку расписывал.

В общем, лежат эти ценнейшие частные собрания, ставшие общественным достоянием, в подтапливаемых наводнениями подвалах и гниют в общей куче.

На рубеже двадцатых и тридцатых годов вдруг осенило: э! погибнет же! безвозвратно! это ж не просто книжки-рукописи-раритеты, это ж, по существу, деньги!

Извлекать – разбирать нет рабсилы, все – на Беломор! Вот когда передышка предоставится, займемся вплотную. А пока хоть в общей куче сохранить. Подвалы герметизируются, причем качественно – осмоляются. Подвалы осушаются – раз в полгода осушители заменяются. Действительно, качественно – с той поры, как о ценнейших частных-общественных собраниях вспомнили и хватились, ни одно из наводнений ни лужицы в те подвалы не просочило. Хотя все три библиотеки весьма низко стоят.

А еще – напускаются в подвалы некие ОВ, то бишь отравляющие вещества. Газ. Чтоб ни плесень, ни жучки, ни мыши-крысы не загубили окончательно достояние, взятое под охрану. Какие именно ОВ? Доподлинно не установлено. Не хлор, нет, не хлор. И не иприт – он еще и кожно-нарывного действия, противогаз не спасает. И угарный газ вряд ли – он не бьет плесень. Зарин? Что мы, японцы какие?! Аум Синрике?! У нас собственная гордость! Фосген. Да, фосген, вероятней всего. По тем временам, на рубеже двадцатых – тридцатых, больше и нечему вроде. А уж как повелось с тех пор, так и не нам менять. Фосген так фосген! Тоже чем-то цветочным пованивает.

И раз в полгода, когда осушители заменяют, сотрудницы библиотеки, бабушки-старушки забегают туда в противогазах, цапают первое, что под руку попадет в темноте, и бегут назад к свету и чистому воздуху. Потом в подвал добавляют еще газиков до нормы и опечатывают еще на полгода.

Что там конкретно и где – никто не ведает. То есть бывшие владельцы, библиофилы, может, и ведали, но что с ними, с библиофилами, и где они, библиофилы, – никто не ведает. А собрания действительно были ценнейшими, если судить по случайным уловам дважды в год…

Однажды бабушка-старушка в противогазе ухватила книжку. Глядь на свету – это альбом арабских гравюр XVII века. Ну и что, казалось бы? А то! Пока сей. альбом не объявился из подвала, считалось – арабская гравюра исчисляет существование с XVIII века. То есть на сто лет позже. Восторг и упоение для всего арабского мира. Понаехали в Питер, и так и сяк вертели, переснимали – факсимильно издали во всех богатых мусульманских странах, издали-переиздали и снова переиздали. В России – нет, не издали. Дорогое удовольствие. Только подлинник теперь где-то на почетном месте в Публичке. Или нет… Или валяется на полу в секторе редких книг, где никак не умещаются все издания на стеллажах, так и укладываются стопками по пояс на газетке-фанерке (а вы говорите: как же так?! в подвалах?! надо извлечь, надо что-то сделать!., м-мда? и куда девать?).

Другажды бабушка-старушка в противогазе уцепила даже не книжку, а рулон вроде обойного. Глядь – афиша Парижского Салона. Ну и Лувр бы с ней, с афишкой. Однако… указана там, на афишке, дата открытия – 1787. А французы-то, показавшие дурной пример всему прогрессивному человечеству (расейскому, в частности) по части р-р-революции, провозглашали: аристократы, людовики бесчисленные, все себя ублажали, лучших художников зазывали, за бесценок скупали их труды и развешивали исключительно для себя, во дворцах, – простому же люду, который в хижинах, даже и не приобщиться к высокому искусству, не вырасти над собой! Вот какие изверги! В смысле, аристократы. Зато теперь, когда массы победили, отштурмовав Бастилию, мы, наркомы (нет, как-то по-другому они во Франции друг друга называли…), открываем для тебя, народ, Парижский Салон, чтоб ты, народ, рос над собой и не гадил в малахитовые чаши! Ура, виват! Парижский Салон – дитя революции! 1789 год!.. Ан выясняется, что людовики не такими уж извергами были – еще за два года до падения Бастилии устраивали массам ликбез и афишки заранее печатали, чтоб массы заранее знали, не пропустили чтоб…

Так что в подвалах той же Публички, которые (подвалы) тянутся по Садовой вплоть до Апрашки, чего только нет! Если покопаться, то триста миллионов долларов, которыми оценены раритеты, скраденные две недели назад, покажутся мелочишкой на молочишко. Так- то.

Эту историю рассказал Колчину старший научный сотрудник питерского ИВАНа Святослав Михайлович Лозовских. Но добавил, что это – легенда. Во всяком случае, никто не подтверждает, но и не отрицает. Когда эту… легенду рассказываешь в кругу друзей, не имеющих прямого отношения к Публичке (только косвенное – типа: здесь был и посещал читальный зал тогда-то такой-то), все и каждый в таком кругу задумчиво цокают языком и реагируют однозначно: «А что?! Вполне могло такое быть! У нас, ЗДЕСЬ, – могло. Да иначе и быть не могло!». Когда же эту… историю рассказываешь тем, кто непосредственно трудится в стенах Публички, то все и каждый из них реагируют однозначно: «Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышал, не слышала! Надо же, как интересно! А подробностей не знаете? А вам-то кто рассказал?» – и лица честные-недоумевающие-но-внимательные. Как если бы у знакомца, сотрудника спецслужб, которого ты же и тренировал в зале, ненароком спросить: «Андрей, а у вас что, и в самом деле «куклы» в ходу? – Какие куклы? – Объект для тренировок в рукопашном бою – обреченный, получивший «вышку». И потому сопротивляющийся не на жизнь, а на смерть. Условия таким образом максимально приближены к реальным – «кукла» и убить может, зато если ты «куклу» загасишь, никто и не пожурит, – Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышал. Надо же, как интересно! А подробностей не знаете, Ю-Дмич? Вам-то кто рассказал?» – и лицо честное-недоумевающее-но-внимательное. Такое лицо… «Да в книге где-то вычитал..». – О! И в какой, не помните? – Н-не помню… – Но автор наш, отечественный, или не наш? – Н-не помню…». Такое, значит, лицо. У Андрея. У Зубарева. Когда Колчин тренировал спецов в Центральной школе, был Зубарев лейтенантом вроде, хотя на кимоно погоны не предусмотрены. А теперь, должно быть, не ниже майора. Минимум…

А то и полковник.

Майором, помнится, Андрей Зубарев был уже в дни путча, когда Колчин явился с утра пораньше на Лубянку. И с ним, с Колчиным, говорили приблизительно тем самым тоном: «В Японию? Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышали. Вот прямо сейчас? Завтра? А сегодня у нас что, девятнадцатое? И сколько вас? Двое? И еще десять детей? А кто их к нам направил? МИД? Справочку? А подробностей не знаете?.. Проходите сюда. Посидите здесь, подождите».

И посидел Колчин часа три, прикидывая, получится ли у него вообще когда-нибудь отсюда, с Лубянки, выбраться. В Москве, понимаешь, танки, а псих, понимаешь, сам приходит и настаивает на немедленной отправке в Японию – в количестве двенадцати человек. Из которых – десять несовершеннолетних. Со списком. Как фамилия-то психа? Не Шиндлер ли?

Фамилия Колчин. Зять Валентина Дробязго. Так- так. А где Дробязго? В Белом Доме Дробязго, больше ему негде быть. Оборону организует, алкаша на бронетехнику подсаживает. А зятек, понимаешь, за кордон навострился?

Так надо понимать, что три нервных пустынных часа компетентные органы прокачивали информацию на ЮК. Благо Колчин оказался известен не только родственными связями с гр. Дробязго, но и тем, что сам по себе сэнсей. Вот и возник перед ЮК через три часа Андрей Зубарев. И справку спроворил, и пропуск на выход выписал, но потом передумал: «Давайте-ка я лучше сам вас провожу. А то тут такое… Сдуру не поймут. Да мы и сами не понимаем, кто за кого, и за кого – мы. Сдуру». Проводил…

Вот такой специфический тон, присущий хранителям истины в последней инстанции, – он и прорезается у тех, кто знает доподлинно, как все было на самом деле, но не спешит поправлять собеседника (например, директором Эрмитажа Дюбуа стал не в восемнадцатом, а – не соврать – в году эдак двадцать шестом; и не Дюбуа это был, а другой, с фамилией – не соврать -… другой), пусть собеседник выговорится, пусть заодно подскажет, кто именно рассказал ему такую странную, такую малоправдоподобную историю.

Кто-кто? Лозовских?. Святослав Михайлович? Из ИВАНа, значит? Старший научный сотрудник? Aвы с ним хорошо знакомы? Давно?

Знаком плохо. И недавно. Изредка Инна упоминала. Как бы между прочим. Коллега. Давний воздыхатель. Запнувшийся у черты, разделяющей дружбу и флирт. Да так навсегда и оставшийся за этой чертой. Вздыхатель, способный осмелеть лишь до лирикоидной фразы «А помнишь, как ты в девяностом на встречу нашего выпуска приехала?». И все. Даже после утешающе-ободряющего «помню» не смеющий позволить себе взмечтнуть: «Вот если бы я тогда…». Потому-то Инна упоминала коллегу Лозовских изредка. И – как бы между прочим. Рябь по воде. Никаких серьезных волнений на поверхности, так… рябь. Небо безоблачно. А это кто? Коллега. Лозовских для Инны Дробязго-Колчиной – коллега. Она же для Лозовских… а какая разница?! За чертой. Рябь. Впрочем…

Именно потому, что Святослав Михайлович Лозовских относится к Инне с чувством… сильного чувства, он может быть полезен. Вреден – вряд ли. Но полезен – почти наверняка. Что и подтвердилось.

А еще полезен может стать кто угодно из бывших и настоящих связей Инны в Питере – связей родственных, приятельских, научно-рабочих…

Потому-то Колчин сделал распечатку файла spb. Телефоны, адреса. Не так и густо:

Алабышева Ревмира Аркадьевна. Она же – Дробязго в замужестве. Она же – мать.

Лешакова-Красилина-Мыльникова. Подруга. Старшая.

Лозовских. Коллега…

Негусто.

Заодно в распечатку – и клочки информации. Типа: «Книга черных умений»!!! Публичка? ИВАН? Типа: Федя Мусаев, ахалар-лама, храм, Приморский пр.

Действовать приходилось не в спешке, однако оперативно. Потому более-менее скрупулезное изучение распечатки ЮК отложил на потом. На то самое потом, когда окажется в Питере.

Кстати, в Питере не менее, а то и более полезен может стать Андрей Зубарев, перебравшийся аккурат после путча и тряски-перетряски компетентных органов в… Питер. База данных у них там, в Большом доме, чай, побогаче файла spbв рабочем компьютере Инны. Особенно тех данных, которые могут навести на след. Зря ли книголюба Кублановского сгрибчили в Москве, да, но питерские сыщики. Не поленились, предприняли хрестоматийное путешествие из Петербурга в Москву.

Вот и Колчин не поленился. Предпринял. Из Москвы в Петербург.

Документы? В порядке документы, в порядке. Права? Вот права. Ильяс Сатдретдинов. Внешне у Ильяса мало что общего с ЮК. Но одного общего достаточно- брови. Они у Ильяса подобны колчинским – густые-насупленные. И достаточно. Машина не в розыске. Водитель – само обаяние. Мог Колчин, мог перевоплотиться из злодея второго плана в «само обаяние». Да и, если по совести, добрая половина водителей катается с чужими правами – и хоть бы хны. ГАИ, знаете ли, такая инспекция, которая все больше инспектирует благосостояние сидящего за рулем, а не идентифицирует личность. Даже если ты – в порядке, даже если неукоснительно блюдешь идиотизмы типа непременного пристегнутого ремня, даже если снижаешь скорость до двадцати километров в соответствии со знаком, воткнутым кретином… Все едино. ГАИ, знаете ли, такая инспекция… Должны они, бедолаги, хоть тут чувствовать себя королями. Пусть и пешки по сути. Но прожорливые, м-мать, пешки!

А и населенный пункт аккурат на выезде из столицы именуется: ПЕШКИ. И поясняюще – голубенькая табличка: «Батальон ГАИ». Цельный батальон! Поди прокорми! Не зря прозорливец Радищев аж двести лет назад так и возопил: «Вот в чем почитается по справедливости Источник государственного избытка, силы и могущества; но тут же видны слабость, недостатки и злоупотребления законов и их шероховатая, так сказать, сторона. Тут видна алчность, грабеж, мучительство наше и беззащитное нищеты состояние. Звери алчные, пиявицы ненасытные!..». И возопил он это как раз в главе ПЕШКИ. Не иначе, еще двести лет назад батальон ГАИ до печенок достал просветителя.

До печенок Колчина гаишникам не добраться. Особенно учитывая антирадар в зеркальце ильясовской «девятки», – он, антирадар, исправно попискивал и мультяшно отражал в зеркальце приближение очередной засады «зверей алчных, пиявиц ненасытных». Кроме того, встречные машины предостерегающе мигали подфарниками: имей в виду, друг, впереди – эти самые… И Колчин благодарственно сигнализировал им рукой: спасибо, друг. Шоферская солидарность. Кто ездил, тот знает.

Колчин ездил. Колчин знает. Потому-то заранее оговорил с Инной: если она – в Питер, то не на машине, а «стрелой». Она, Инна, выматывалась за рулем. Концентрация внимания. Если каждую минуту напряжен и сосредоточен, то… просто химия кончается. Химия тела. Независимо от физики тела. И в результате на финише вываливаешься из кабины, будто не на колесах, а на своих двоих дистанцию прошел, трусцой. А у Инны не только химия, но и физика тела весьма… хрупкая. Можно, конечно, по-домашнему пошутить: «Твигги недоношенная». Но в каждой шутке есть доля. Колчин преуменьшил эту долю, разработав для Инны специальный комплекс. И она не то чтобы увлеклась, но подчинилась мужу. Попробовала бы она не подчиниться! Отнюдь не потому, что Колчин столь уж грозен (впрочем, да, разумеется, грозен, не без того, не без того – однако не по отношению же к Инне!). Просто – воспитание.

– А вы?! Вот вы! Что вы спросили?

– Как пройти в библиотеку…

– В три часа ночи… Х-хы… Идиот!

«Студия КТВ АРНИКА в дни школьных каникул принимает заявки на показ фильмов для детей бесплатно с 10.00 до 18.30».

«Операция Ы». Дремучее детство. Красть надо не так. Так красть не надо. Х-хы… Как пройти в библиотеку.

Однако это уже получается день-деньской. Одиннадцатый час. Цветная «Радуга» демонстрировала «и другие приключения Шурика» по кабелю. Колчин отлежался в ванной. Он готов был пройти в библиотеку, не спрашивая – как?

… В Японской национальной библиотеке, когда вы взяли одну рукопись, затем решили взять другую, предложат вымыть руки, чтобы не перенести микробы с одного документа на другой. А при переходе из помещения в помещение заставят сменить тапочки. Причем в каждом хранилище тапочки своего цвета.

В Британской библиотеке все сотрудники носят таблички-визитки. Таким образом их можно отличить от читателей. Гости любого ранга обязаны отметиться в книге и надеть табличку «Посетитель». Библиотека разделена на отсеки – в каждом действует свой пропуск. Служебные помещения, разумеется, отделены от читальных залов. В отделах редкой книги и в рукописном у библиотечного работника пульт с телеэкраном для наблюдения за читателями. Плюс к этому по залам ходят сотрудники службы безопасности с радиотелефонами…

Ничего подобного ни в первом, ни в последнем приближении Колчин в Публичке не пронаблюдал.

Он припарковал «девятку» в ряду машин за павильончиком стиля «классик» – между Гостиным и Думой. Густовато, правда, здесь от жуликоватых морд в «косухах», но это ломщики-валютчики, не угонщики. «Карманом» ильясовская «девятка» не оснащена, однако и свиристельно-воющей-визжащей сигнализации достаточно – место людное и контролируемое законопослушными силовиками (что оравой крепких парней с нагрудными рациями в галереях Гостинки, что крепкими парнями из банка «Кредит-Петербург» напротив). Само собой, все они расставлены отнюдь не для сохранности чьего-либо личного транспорта, но… психологическая уравновешенность…

Колчин прошелся пешком. Размять ноги надобно.

Невский как Невский. Летом, наверное, смотрится поярче, а сейчас, в декабре, при минус трех – дроглый какой-то, сырой, бледноватый. Попрошайки… Ну этого добра и в Москве… Правда, московские нищие безыскусней: «Подайте Христа ради…». А Питер, он и есть колыбель не только революций, но и культуры. Где еще встретится неимущий в позе нахохлившегося достоинства – эдакий состарившийся памятниковый Пушкин, но не с питерской площади Искусств (хотя вот она, видна), а с московского Страстного бульвара. И глядит он, неимущий, мимо брошенной шляпы, будто и не его она. А у шляпы плакатик, прислоненный к стене: «Пенсии нет. Зубов нет. Поэт»… Так, а этот неймущий в ушанке – он что? «Нуждаюсь в помощи после похорон».

В иное время, в ином месте, при иных обстоятельствах Колчин и порезвился бы мысленно: помощь после чьих похорон? собственных? а куда помощь доставлять и кому? Но… время таково, и место таково, а уж обстоятельства визита ЮК в это время и в это место таковы, что резвиться ассоциации не позволяют. Помощь после похорон.

Инны нет. А он – в Питере. И Публичка – в двух шагах. В трех. Время, место, обстоятельства.

Сначала он обсмотрел Публичку в первом приближении – прошелся вдоль фасада, со стороны Катькиного садика, с Невского, с Садовой.

С Садовой. Любопытно. А не позавтракать ли состоятельному Юрию Дмитриевичу в «Метрополе»? Или нет! Лучше тогда поужинать. С чувством, с толком, с расстановкой. Чувства у ЮК возникли противоречивые. Толк будет, когда он проинспектирует библиотеку не только снаружи, но изнутри тоже. А расстановку он определит для себя ближе к ужину. В «Метрополе». В том самом, что примыкает к Публичке и разделен лишь железными воротами на запоре. И милицейский пунктик охраны у ворот имеется. А двор – общий. У «Метрополя» с Публичкой. Л-любопытно. Надо посмотреть. Нельзя ли пройти во дворик? Нельзя? Через ворота нельзя? А… через двери библиотеки – не парадные и не «дирекционные», но через «черный ход» во двор? И вот еще что: в тот же дворик нельзя ли попасть из «Метрополя»? Он-то не взят под усиленную охрану по причине, мол, народное достояние. Да, ресторация престижная, с давней историей, но не народное достояние, нет…

Записаться же в Российскую национальную библиотеку оказалось еще проще, чем снять номер в «Чайке». Паспорт, диплом, временный адрес для приезжающих, тема работы в библиотеке… Это пожалуйста… С вас двести рублей – получите читательский билет. Далее – броди по залам-коридорам-фондам хоть до закрытия, никто и ухом не ведет.

Колчин сначала засел в газетно-журнальном зале – том самом, где был и работал самый человечный человек. Ну верно, недосуг вождю было книжки читать, ему бы чего попроще – газетки там, журнальчики… Так оно и было – ведь единственный зал, осененный тенью мавзолейного экспоната. И тут он – не только бестелесной тенью, а вполне увесистым бюстом присутствует. Не сглазил бы…

Колчин взял декабрьские подшивки местных питерских газет. Москва высокомерна и убеждена, что самое важное происходит именно и только в Москве, а остальное, где бы ни происходило, неважно. А питерские газеты должны бы придать большее значение ограблению питерской же «сокровищницы мыслей». Очень свежий, незатасканный оборот! Аффектированные абзацы можно смело пропускать, нытье по поводу невыделения дополнительных средств, несмотря на кражу века, – тоже. Информация, информация! «Час пик», «Невское время», «Санкт-Петербургские ведомости», «Вечерка»…

«За месяц до происшествия директор РНБ Владимир Зайцев заверил на пресс-конференции, что фонды имеют надежную техническую систему защиты. Действительно, в библиотеке установлена самая совершенная сигнализация, реагирующая даже на изменение объема помещения…

Журналисты отметили странное обстоятельство – сигнализация выведена не на пульт РУВД, а на внутренний пульт библиотеки. Оказывается, услуги пульта охраны РУВД уже в середине этого года стоили три миллиона рублей в месяц. Такие расходы госбюджетным библиотекам не по карману.

Факты говорят, что в крупных хищениях участвуют библиотечные работники. Лояльная система хранения приводит иногда к абсурдным ситуациям. Например, сотрудник взял ценнейшую рукопись для работы домой. Это практиковалось и не считалось предосудительным. Но случилось несчастье – сотрудник скоропостижно скончался. Родственники, не зная происхождения рукописи, сдали ее в букинистический магазин, и библиотеке пришлось выкупать собственный документ…

Когда в PHБ ввели более, строгие правила для сотрудников, это было воспринято как оскорбительное недоверие. Даже пришлось наложить административное взыскание на сотрудника за то, что он демонстративно отказался предъявить милиционеру сумку для досмотра…

Контрразведчики готовы помочь. Во-первых, недавно в ФСБ создано специальное подразделение, занимающееся вопросами сохранения культурного достояния страны. Во-вторых, законодатели недавно усилили меру ответственности за музейные и библиотечные кражи. Раньше не делалось различий между тем, кто стащил кусок трубы с завода, и тем, кто вынес из библиотеки уникальное издание. Сейчас времена изменились…».

Ни черта не изменились! «Специальное подразделение, занимающееся вопросами». «Такие расходы не но карману». «Самая совершенная сигнализация». Типичный аутотренинг, психологическое уравновешивание: никто не посмеет покуситься, ибо в противном случае его ждет нечто невообразимое! Когда речь заходит о сумме в триста миллионов долларов, ни баллончик- «слизняк», ни камуфляжный дедушка, ни устные заверения на пресс-конференции не остановят деловаров-деловоров. Они не запнутся и перед физическим устранением, например, случайного свидетеля, засидевшегося в фондах (Ц-ц-ц, Колчин! Лучше держать воображение в неволе, опираться на факты).

«Шестерка дает показания». Угу, перепечатка. Это он уже изучил в Москве. Что еще? Все. И более ничего.

Ладно, посидели-полистали. Походим-побродим. Где у вас тут рукописный отдел?

Первый этаж. Вниз. Коридор. Отдел эстампов. Поглазеем.

«Альбом лошадей подовскаго конскаго завода их сиятельств князей Алексея и Владимира Николаевичей Орловых. 1880-1890», – в форме лошадиной подковы, инкрустирован кожей, обрез золотой. (Любили князья лошадок, любили!).

«Череповец 1874 год», – голубой бархат, накладная серебряная рамка чеканной работы, накладная монограмма в центре украшена цветными эмалями, скрепляется двумя застежками фигурной работы. (Чем же так отличился Череповец сто двадцать лет назад – экую шикарррность сотворили!).

«Ликует весь народ, любовию горя, встречая светлый лик венчанного царя. Альбом группы волостных, старшин, участвовавших в коронационных торжествах их императорских величеств в мае 1870 года», – переплет из рогожи, литография на березовом шпоне. (Правильно! Ближе надо быть к народу – он и возликует. Рогожа и кора березы – простота подкупает. Никаких эмалей и бархатов!).

Вот интересно, неужто действительно березовый шпон годится для нанесения на него толпы благообразных мужичков – гравировка, то бишь литография?

Колчин, любопытствуя, приподнял стеклянную крышку витрины, вгляделся. Да, кажись, и в самом деле березовая кора. Кажись, и в самом деле – рогожа.

Любопытство ЮК не было праздным. Любопытство было профессиональным. Профессия на данный момент – воин, специализация – разведка. Отнюдь не в подлинности природного матерьяльчика убеждался Колчин. Убеждался он в хроническом интеллигентском распустяйстве служителей сокровищницы мысли. И убедился. Витринка не была заперта на плохонький ключик, даже бечевкой с пластилиновой нашлепкой-печатью не скреплена. И сигнализация отсутствовала. Напрочь. (Даже кусок железа на колесах – и тот снабжается пронзительными звучалками!).

– Это действительно березовый шпон и рогожа… – услышал он полушепот.

Скосил глаза. Дамочка-сотрудница в деловом костюме «бедность – не порок». И тон у нее экскурсоводческий, а не церберный: мол, неча тут распоряжаться, витринки открывать, руками не сметь, овеяно веками!

– А вы видели наше Евангелие от Тимофея? В бронзовом окладе? Вот там, там. Поглядите! – ни намека на мысль, что благообразный молодой человек, посетитель, может оказаться злоумышленником, намечающим добычу! Еще и башмаков не износила с тех пор, как случилась «кража века», а бдительность – ноль! Два ноля! Она таращилась сквозь стекла очков- «два ноля»… нет, не таращилась, это сильные плюсовые диоптрии создавали эффект, в действительности же дамочка-сотрудница толком и не всмотрелась в потенциального злоумышленника. Не от мира сего, потусторонняя.

Или они все свято уверовали в заманчивую, но дезу: снаряд дважды в один окоп не попадает? Учить вас не переучить! Мало вам прецедентов?! Даже с вашей главной достопримечательностью? С Остромировым Евангелием?

Помнится, директор Публички Модест Корф сотню с лишним лет назад одел Остромирово Евангелие в тяжелый золотой переплет – при Николае I. А в двадцатые годики века нынешнего случилась в Публичке протечка. Пришли водопроводчики, поколдовали над трубами, протечку ликвидировали, заодно ликвидировали главную достопримечательность. Наткнулись на золото, оклад прихватили с собой, а ветхую дрянь, внутреннее содержимое, забросили на шкаф. И беспрепятственно ушли.

Хватились – нету! Как же так! Была же!

Кто был из посторонних?

Да никого не было. Водопроводчики были, но они какие же посторонние? Они протечку устраняли.

А как звать, как выглядят, двое их или трое?

Вот не можем вам точно сказать…

Бесхитростные такие – хранители сокровищницы!

Ну да водопроводчики – тоже бесхитростные. Куда идти с золотишком? Ясно дело, в ювелирный магазин!

Чекисты засели в «ювелирках»: ждем-с. И дождались. Заявились, голубчики. Сказано ведь: рабочий тащит не пулемет, а все, что попадет под руку. Попался, понимаешь, под руку золотой оклад. Недорого просим! На вес!

Тут их и повязали. Стоп! Это – оклад. А где книжка?

Какая еще книжка?!

Книжжжка, дурни, книжжка! Которая внутри была!

А-а-а, бумажное которое? Дык мы неграмотные! На кой шиш нам бумажное. Мы эта… на шкаф забросили.

Где, какой шкаф?!

Да там же, в библиотеке! Чё тяжесть лишнюю волохать!

Точно. Там и валяется. Остромирово Евангелие. Древнейшая старославянская рукопись начала нынешнего тысячелетия. Реставрируй теперь, закипай скорбной слезой над поруганным памятником и прячь, прячь подальше с глаз!

Мир сей ничуть не изменился за семьдесят лет. В лучшую сторону не изменился. А сотрудники-сотрудницы по-прежнему не от мира сего. Вот и – кража века.

Правда, надо отдать должное сыщикам – они тоже ничуть не изменились за семьдесят лет (когда и если дело касается не личного имущества граждан и не самих граждан, а народного достояния, – не изменились): недели хватило, чтобы накрыть современных «водопроводчиков». Вот только не утечку они, современные, устраняли, а через окно влезли.

А через которое, кстати?

Оно, окно, где-то тут. Как раз в отделе эстампов. Ибо ведет коридорчик из отдела эстампов именно и только в отдел, редких рукописей. Дверь – на кнопочном-кодовом запоре – головоломка для малолетних: угадай три цифры и дерни за колечко, она и откроется.

– Туда можно? – осведомился Колчин у дальнозоркой дамочки, указывая на дверь пеналом с шаолиньской доской.

(Вот хлопот было с подарком японского промышленника! Допуск, пропуск, внос-вынос. Пацанки-соплявки в милицейской форме на центральном входе: «С этим – нельзя. Обратно не выпустят, извините… – Мне как раз с этим и нужно. Я бы хотел показать специалистам. – Тогда вы обойдите библиотеку по Невскому. Там со стороны Садовой вход для сотрудников и дирекции. Там вам объяснят». Объяснили. Еще один милицейский пост. Только здесь не пацанки-соплявки, а мужички-гвардейцы. Но тоже в готовности разве что номер три… четыре-пять, вышел Колчин погулять. И ни намека на бдительных охотников: «Пройдите сюда. Пожалуйста, пожалуйста… Тут к вам, извините, гражданин из Москвы… – Да-да, пожалуйста…»).

Допуск в отдел редких рукописей Колчин получил на раз. И напутствие обратиться к старшему библиографу. И сожалеющее предупреждение о том, что исчерпывающую консультацию коллеге могут дать не столько в Публичке, сколько в ИВАНе. Знаете, где это? На Дворцовой набережной. А, ну вы знаете.

Потому вопрос «туда можно?» был проверочным – насколько возросла бдительность библиофилов со времен недавней кражи, не говоря уже о краже давней. Ни на грош не возросла!

– Вообще-то нельзя. Это у нас отдел редких рукописей… – пояснила очевидное дальнозоркая дамочка. – Постойте здесь, я спрошу…

Спросит она! Ей бы спросить у посетителя, а что, это у вас под мышкой за футляр, а почему вы интересуетесь эстампами посредством открывания витрин, а ваши документы, товарищ?

Документы, граждане, в порядке. Допуск имеется. Получен час назад в дирекции. Вот он.

Что же вы сразу не сказали? Тогда можно, разумеется. Заходите, только тише, тише. Люди работают…

Знаю, знаю. У меня жена здесь не так давно тоже работала.

Да-а? У нас?

У вас. Нет, не как сотрудник. Как ученый. Из Москвы. Колчина Инна Валентиновна…

Старший библиограф внешне походил на младшего сына в многодетной семье. То есть рожденный на исходе потенции и возраста: извини, что недодали…

Тут будет уместно опять прибегнуть к китайской литературной традиции: «Там их встретили с большим почетом. Но об этом рассказывать не стоит». Ибо львиная доля времени ушла на то, что Колчин знал раньше. То есть – про доску, про печати, про Шаолинь. А также про специализацию: «Вам лучше обратиться в ИВАН, в бывший Азиатский фонд. Впрочем, у нас тоже есть чем похвастаться…». Тем же Остромировым Евангелием. (Знаете ли историю про его похищение?.. Теперь знаю… А еще у нас есть последнее державинское стихотворение, начертанное его рукой на грифельной доске. Помните? «Река времен в своем стремленьи уносит царства и царей…». Как же, как же! И молитвенник Марии Стюарт. Она держала его в руках, когда ей рубили голову. Хранит следы крови. Но он не здесь, он в Руссике, на втором этаже. А здесь у нас только рукописи. Редкие. Вы, конечно, знаете, какой скандал приключился недавно? Как раз здесь. А что ж вы хотели, если…).

В общем, там их встретили с большим почетом…

Колчин не проходил спецподготовки, которую в полном объеме освоил Андрей Зубарев, однако знанием-использованием этикета владел вполне. Потому наводил старшего-младшего библиографа-сына на занимающие темы исподволь, но настойчиво. Так что день прошел не зря. Даже не день. Который час? Еще чуть – и будет третий. Непозволительная роскошь – просаживать время целиком и полностью в библиотеке, пусть даже в ней столь радушные, многоречивые и… лопоухие собеседники. С Андреем Зубаревым он обговорил встречу у подножия Екатерины Второй, чтобы далеко не ходить. («Тебе так удобно, Юрий Дмич?! – почти неосязаемо надавил Зубарев на «так» в телефонном обмене краткой информацией. – А тебе? – Да мне как-то один хрен! – Значит, жду»). Отрадно, что Колчин застал Зубарева дома. Иначе искать бы его не доискаться. Оказывается, Зубарев давно трудится не по адресу Литейный, 4. В фирме некой. Ну да мыслишки-то куда девать, как любил повторять древний анекдот псевдо-Маркс-Штейншрайбер. Мыслишки, иначе – информация, всегда при нем, при полковнике Зубареве. Еще вопрос, что за некая фирма, не филиал ли коммерческий бескорыстной ФСБ. То есть даже, не вопрос!

Оставшиеся полчаса до встречи Колчин посвятил самостоятельному осмотру места происшествия. Где это зрелище?.. Что ищет взор ваш? Коль скорбь иль изумленье, – вы нашли.

И действительно зрелище. Скорбь, изумленье. Кроме тех двух милицейских постов, которые Колчин уже проверил на прочность, – ничего. Выход на черную лестницу. С этой, черной, лестницы без всякой сигнализации вход в Русский фонд, круглую бывшую церковь, ныне до купола набитую книгами. Постовые внизу и не вздрогнут, не заметят. А внутри – всего лишь несколько особ женского пола. Ночью, понятно, никого. Дверь на черную лестницу выходит во двор – в тот самый двор, охраняемый милицией у железных-узорчатых ворот. Чего опасаться? Они же охраняют! Ну-ну. Что там во дворе?

Двор закоулистый, многовариантный. Чьи-то машины припаркованы. Чьи? Толи библиофилов, то ли гастрономов из «Метрополя». Верней предположить: гастрономов. Бесплатная стоянка под неусыпным контролем стражей порядка. Откуда бы сотрудникам Публички наскрести на машину? Бедность не порок…

Так. Еще пожарная лестница, ведущая на крышу, но соприкасающаяся с балконом третьего этажа. А балконная дверь – стеклянная, сквозь нее видать – книги там, книги, стеллажи. Ежели не по лестнице, то и по «Циклону» можно взобраться – по очистному сооружению, очистному от опилок: квадратная жестяная труба из подвала до крыши, опять же.

Оно конечно, все окна, через которые Колчин обозревал-изучал капризы закоулистого двора, тускло посвечивали свеженалепленной ленточной фольгой. Сигнализация! Но, по словам разоткровенничавшегося старшего библиографа, их налепили буквально на днях – ПОСЛЕ «кражи века». Не ДО, но ПОСЛЕ.

А как же ДО?

А вот так и…

Почему и необходимо было обладать сверхестественной леностью ума и тела, чтобы не употрошить сектор редких рукописей.

Нет, ну что вы! Окна самого отдела задолго до происшествия были под сигнализацией. Но вот в чем штука… Окна отдела – да. Зато окна коридора, где эстампы, – нет. Никакой охраны. То есть влезай, иди по коридору и мудрствуй над трехкнопочным кодом двери в святая святых. И все, ты внутри. Дверь, разумеется, тоже без «аларма».

Разумеется – кем?

А сотрудниками. Зачем дверь оснащать верещалкой, если окна с улицы уже оснащены? Через дверь ведь с улицы не войдешь, она в коридор выводит, который внутри библиотеки…

А если в коридор влезут с улицы, а?!

Да что тут брать, в эстампах! То есть, конечно, «Череповец», «Ликует весь народ», «Лошади князей Орловых» – тоже недурственная добыча, однако по сравнению с уникальным содержимым отдела редких рукописей – мелочь…

А если в коридор с эстампами влезут для того, чтобы из него, из коридора, – в уникальное хранилище?..

Вот! Вот вы знаете, об этом и не подумали. А расхитители именно подумали. Так и поступили.

Что же вы прохлопали?! Да-а, прохлопали… Но кто мог подумать!

Расхитители.

Угу, они подумали…

Засиживаются ли сотрудники после закрытия Публички? Или, того пуще, посетители?

Не-ет… Как можно! Все сдается под охрану милиции в обозначенное время. Это же… хм…сокровищница мыслей.

И милиция всю ночь бдит на своих постах (количество: два), не смыкая глаз?

Н-не в курсе. В курсе только, что дважды, кажется, за ночное дежурство они совершают обход.

Вдвоем? Втроем? Основательно или так…

Да скорее всего – так… При желании здесь можно заночевать, и ни одна собака…

(Характерно, Гостиный двор через дорогу на ночь обследуется-обнюхивается собаками. Публичка – нет. И верно! Чего там, в Публичке, ценного! Книжки- бумажки! То ли дело товары народного потребления!).

Получается, отсидись вор за стеллажами и открой окно подельникам в назначенный час – и бери, что хочешь?

Н-ну, где-то так… Только ведь надо заранее знать, что хочешь. Здесь таки-ие завалы!

Судя по всему, знали. См.: «… выяснилось, что супруги Сван снабдили других соучастников самыми подробными сведениями об организации охраны отдела редких рукописей, о том, как проникнуть в него и что следует взять».

A-а, вы про Вадика Свана?! Этот – мог. Еще как мог! Он издавна потаскивал. Когда шесть лет назад укатил в Израиль, из отдела рукописей исчезло несколько древнееврейских раритетов. Он ведь здесь знал все досконально! И оскорблялся, если на него хоть косо глянули. Активист, дружинник, в колхоз ездил со всеми – турнепс убирать! И всегда впереди паровоза – того самого, у которого в Коммуне остановка. К примеру, до своего убытия на землю предков – ярый антисионист. В 1967 году на партсобрании в Публичке встал и объявил забастовку: до тех пор, пока подлые израильские захватчики не уйдут с земли дружественных нам арабов, он, Вадим Сван, отказывается работать над Еврейской генизой, распорядителем коей является, и никого к ней, к генизе, близко не подпустит. Тогдашний директор встал из первых рядов, руками развел и произнес: «Ну… это уж слишком!». Однако в 1988 году Свана выпустили за кордон в числе первых. Почему бы и нет? Ведь активист! Вот и с’активировал…

Полезной, очень полезной информацией разжился Колчин при общении со старшим библиографом. И не только о Вадиме Сване (да какой секрет! его, библиографа, уже спрашивали-переспрашивали компетентные органы!), но и об Инне Колчиной. Она действительно работала в Публичке, в отделе редких рукописей. Да, именно в дни те самые. Только не по восточным раритетам. Ее, как следовало из регистрационных листков, больше интересовали отечественные рукописные раритеты прошлого века – Гончаров, Мельников-Печерский, а также документы эпохи Переворота. И правильно! За Востоком, сказано, обращаться в ИВАН, на Дворцовой набережной.

Полезной, очень полезной информацией разжился Колчин при самостоятельной прогулке по залам-коридорам Публички, высматривая в окна подробности внутреннего дворика. Один общий дворик на Публичку и на «Метрополь». Чистенький такой. Ни гниющих отбросов в шатких ящиках – от общепита. Ни груд бумажного мусора ввиду пожароопасности – от библиотеки. Выход во двор – из Публички, закрывающейся в строго определенное время. Выход во двор – из «Метрополя», который кормит-поит ненормированно по времени. Да хоть под утро выходи (когда там хрестоматийный «мертвый час» для спящих? с четырех до пяти… хоть сваи кувалдой заколачивай, хоть-деревья спиливай визгливой «Дружбой!») – и к окошку: тук-тук, свои!

В самой что ни на есть безопасной безопасности Колчину показались на территории Публички энциклопедии. Насколько он мог рассмотреть снизу – да, энциклопедии. На антресолях, нависших над входом в зало, разветвляющееся на два отдела – художественная литература и социально-политическая литература. Антресоли как антресоли, НО… без ступенек. Ни справа, ни слева. Как туда забираются индивидуумы энциклопедического склада ума? По приставной лестнице? Поблизости ничего похожего на таковую. Вот так заберешься среди ночи энциклопедии полистать – ан попрыгай-дотянись. Не спрашивать же у бдительных стражей в форме, где-то здесь должна быть лестница или стремянка на худой конец.

Л-ладно. С Публичкой сегодня-пора заканчивать. Зубарев ждет. А вот в «Метрополь» ближе к вечеру таки не помешает наведаться. Поужинать…

Почему Зубарев надавил на «так» про место встречи у подножия Екатерины, Колчин осознал, уже оказавшись в толкучке у подножия Екатерины. Хилая, немногочисленная толкучка, но отвратная-крикливая.

Некий урод с мегафоном призывал к новому порядку. Некие уроды слушали. «Мегафонный» – не физический, но априорно моральный урод. С физикой у него было все в большом, очень большом порядке. А призывал он уродов физических становиться под знамена подлинных бойцов за чистоту расы – то есть не след тормозить на полпути, быть уродом, так не только физическим, но и моральным.

А и в самом деле, на сборищах борцов все больше убогих. Прав, вероятно, дважды еврей Давид Енохович Штейншрайбер, взбадриваясь душой и телом, когда вступает в дискуссии с подобной шушерой. Иначе последуешь совету одного из нынешних элитных адвокатов «Противно? А вы отвернитесь!», а спустя время обнаружишь, что отворачиваться некуда – везде морально-физические уроды, новообращённые. Ибо работают борцы за чистоту расы не только посредством уличных истерик (это для люмпенов), но и посредством тщательно срежиссированных телеинтервью: сама боль за судьбы подрастающего поколения. Мол, теряем, теряем мы подростков. Раньше была пионерия-комсомолия-физкультурия, а теперь куда идти несмышленышу – в торговцы? в рэкетиры? Пусть идут к нам! У нас преподают университетские профессора, у нас новое поколение окрепнет не только духовно, физически – тоже. Вот посмотрите на лидера, во-он туда посмотрите, в телевизор. Видите, какой умный, какой воспитанный, какой логичный. А еще у него двадцатилетний стаж каратэ. И вы таким станете. Через двадцать лет. Спустя…

По поводу двадцатилетнего стажа каратэ – пусть лидер купит на рынке гуся и морочит ему голову. Но не Колчину. Не было такого – ни разу ни на каких турнирах-первенствах. А значит, либо врет, либо да, занимался-учился чему-нибудь и как-нибудь, и уровень соответствующий. Никакой. Ну да не Колчину морочит голову лидер, а пацанам…

Эдакий внутренний монолог ЮК – для ЮК абсолютно не характерен. Однако нужда вынудила. Нужда стоять у подножья Екатерины Второй в ожидании Зубарева (сам назначил, и терпи!) и выслушивать «Долой министров-капиталистов! Эксплуататоров к ответу! Россия для русских!».

– Я, Юрий Дмич, – опознавательно произнес Зубарев, появившись как из-под земли и тронув Колчина за локоть. И произнес за долю секунды до инстинктивного колчинского стряхивания чужого прикосновения. – Пошли?

Они пошли.

– А вы зря уходите! – воззвал мегафон. – Подлинные русские должны сплачиваться, а не расходиться!

– Да какие это русские! Чернявый типичный жид! А этот, маленький, поджидок! – выкрикнула женщина из хилой толпы.

«Противно? А вы отвернитесь…». Симптоматично: ублюдки высказывают в мегафон, в микрофон, в телекамеру слова вроде бы правильные-аккуратные, чтоб не придраться; зато реакция убогих слушателей всегда одинакова – и реагируют на выкрике, на истерике непременно женщины. Расчет выверенный: воздействовать на женщин силой да и словом – итог один… Смотрите, люди добрые, они избивают наших сестер и матерей! Смотрите, люди добрые, они боятся говорить как мужчина с мужчиной, они способны только языком молоть с бабами!

– Вякнули бы вы при мне лет десять назад! – просожалел Зубарев вполголоса (впрочем, не оглядываясь).

Однако Питер – вольный город. Во всяком случае, именно сегодня, именно сейчас. В Москве именно сегодня, именно сейчас тоже не особенно вякнешь, еще и собрав пусть хилую, но толпу, – в момент бы рассортировали по крытым машинам и свезли куда следует. А куда следует – это зависит от инструктажа, полученного на разводе всеми совместными милицейско-войнскими патрулями… Вдруг провокация чеченских лазутчиков? Питер, в отличие от Москвы, не опасался газавата – никаких совместных патрулей. И вообще поспокойней, потише…

– У нас вообще поспокойней, потише, чем у вас, – прокомментировал Зубарев.

– Я отметил… – ответил Колчин.

– Ну тк, сам такое место назначил, Юрий Дмич! Угораздило тебя. Они всегда у Катьки собираются!

Не стал Колчин попрекать бывшего ученика, мол, предупреждать надо! По сути, Зубарев предупредил почти неосязаемым «так», понять же или не понять – забота сэнсея.

Мелкое, но самоудовлетворение, отместка судьбе. Это у Зубарева не отнять. Колчин исподволь, издавна ощущал: Андрей при всем уважении и симпатии к сэнсею считает того «белой костью», а себя – «черной». Не с рождения, не фатально, однако почему кто-то всегда в белых перчатках, а кто-то в болотных сапогах по самое некуда дерьмо разгребает.

Колчин ощущал зубаревскую кислинку еще в период натаскивания спецов почти пятнадцать лет назад: ну, коне-ечно, сэнсей! ты нас обучишь и за вторую смену примешься, а мы пойдем практиковаться, куда призовет руководство, хоть к черту на рога – в горячее многоточие.

Колчин ощущал зубаревскую кислинку еще в памятный август три с половиной года назад: ну, конечно, сэнсей! в столице танки, а тебе приспичило Японию посетить! ты там будешь спортивную честь Отчизны отстаивать, а Мы тут копошись-решай-решайся: кому быть Отцом Родным в этой самой Отчизне! небось когда вернешься, все будет кончено, а ты тут как тут – с победой! иппон!

Колчин и теперь ощутил эту кислинку – еще по телефону: мол, как же, как же, московский гость! а мы тут у себя в болоте квакаем, мошек ловим…

Но кислинка не есть разъедающая кислота. Она даже придает некоторую пикантность. Комплекса неполноценности у Зубарева и в помине не было. Была просто эдакая манера: куда уж нам уж до вас, мы в болоте, вы на холме! Вероятно, удобная манера – для той работы, которой посвятил себя полковник компетентных органов. Высокомерие – отличительная черта всех недоумков: я – на холме, а вы – в болоте, вы даже толком не поймете, что я вам говорить буду… или не буду!.. Поймут. На холме – дурак. Дурак на холме. Foilonthehill. А в болоте, между прочим, трясина – квакающих аборигенов не затягивает, зато любого-чужого-высокомерного сглотнет и переварит, ага! Если же на холме не дурак (Колчин, к примеру), то достаточно намека, а то и его, намека, не требуется: болото оно болото и есть, зато на дне имеется золотой ключик, вдруг да понадобится кому? Юрий Дмич, вам – как? Не надобится?

Надобится. Спишем кислинку Зубарева на профессиональную благоприобретенность – один пришепетывать стал, потеряв зуб на тренировке, и продолжает пришепетывать, хотя давным-давно коронку поставил; другой от легкого заикания никак не избавится, хотя испуг давным-давно прошел; третий же «черной костью» прикидывается… Работа у него, у третьего, такая. Да? А по окончании работы? Все равно работа. Она у него такая, непрерывная. Спец.

Нет, не пятое управление, блажной памяти. Тьфу- тьфу! Ловцы инакомыслителей в среде спецов пользовались н-нелюбовью. Был Зубарев спец «Зенит». Нет, не футбол… Иная это команда. Но тоже очень… спортивная. Профи. Играющие практически постоянно-безвылазно на чужих полях. И выигрывающие. Взять, к примеру, дворец Амина…

Взять дворец? Да как два пальца обозвать! Если верить досужим полугласным сплетням, брали тот дворец полтора десятка спецов. «Зенит» – чемпион! (Не нравится «Зенит»? Пусть будет – «Каскад»…).

По прошествии лет число напарников вождя, подставивших плечо под то самое субботнее бревно, возросло до пятизначной цифры.

Аналогичный демографический взрыв произошел среди тех, кто собственноручно-собственнооружейно брал дворец Амина. Если сосчитать всех и каждого, кто божится-клянется, что он точно там был, получится количество, которое впору собрать вместе на Манежной площади и удрученно спросить: «Чего же вы такой оравой – на один дворец?! И в чем тогда уникальность стародавней операции?!».

Ну так вот. Андрей Зубарев – не в ораве. Он из того полутора десятка. Доподлинно. Потому и не треплет языком. Прибедняется. Куда мне, «черной кости», и во дворец! Да меня даже швейцары в ресторан не пускают – иди, мол, в столовку макароны жрать. И не покачаешь им права! Что я – ручки тоненькие, ножки тоненькие…

Обманчивый хиляк. Жилы. Физиономия застенчивого бомжа. В толпе – не выделить. Нос к носу столкнуться в пустыне – через секунду не вспомнить: лицо? лицо как лицо… ну, обычное лицо… такое… обычное, короче…

В общем, типичный… То есть нет! Типичный – значит, можно отнести к определенному типу, идентифицировать. А Зубарев нетипичен, верней, многотипен. Маска застенчивого бомжа – тоже не застывшая. Чуть мимикой сыграет – вроде и не бомж, вроде инженер. Ой, нет-нет! Отставной прапорщик! Или… простите, вы не преподавали на кафедре в ЛГУ?..

Так что внешне Андрей Зубарев не изменился. В Катькином садике он физиономически совпал с общим фоном убогих радетелей. Сейчас, в колчинской «девятке», совпал с ЮК: сосредоточенность, мобилизованность, решаем задачу, ответ имеется, но для этого надо проделать кое-какие действия – и не простые арифметические.

Род занятий у Андрея Зубарева изменился. Был он теперь членом совета директоров акционерного общества, названия коего Андрей Зубарев… хм… не озвучил. Да и какая разница! Мало ли акционерных обществ очень и очень закрытого типа! Много. Торговля? Производство? Услуги населению?.. Ни-ни. Опровержение закона, сформулированного Михайлой Ломоносовым: ежели где-то что-то пропало, то где- нибудь что-нибудь да обнаружится, обратное утверждение, собственно говоря, тоже верно. Закон сей успешно опровергается, если владеешь информацией и вовремя ее либо подпускаешь, либо придерживаешь. Кто раньше владел исчерпывающей, доскональной, подноготной информацией? То-то. И почему раньше? Почему владел? Что изменилось? Ничего. Род занятий. Внешность. Просто новая ипостась прежних занятий. А внешность, сказано, – многотипна.

– Ты завтракал, Юрий Дмич? Не завтракал ведь! А поехали к нам на фирму? У нас а-атличная кухарка! Управлять государством не умеет, но еду готовит, как… кухарка! Коньячку заколдырим, не керосинного, натурального! Поехали? С генеральным сведу. Он у нас – ого!

– Андрей. Мне нужна информация по краже в Публичке. Вся информация, Андрей. Есть возможность?

– Возможность всегда есть, – мгновенно изменился Зубарев. От дежурного гостеприимного балагурства к деловой озабоченности. Да и приглашение в фирму – риторическое, но не без кислинки. Мол, разумеется, сэнсей не удостоит вниманием какую-то там фирмочку, и «чернокостный» Зубарев нужен сэнсею исключительно по делу. Стал бы сэнсей тратить свое драгоценное время, чтобы просто так повидаться с учеником, отведать кухаркину стряпню, рюмочку принять! Да ладно, мы не гордые…

Когда Колчин говорил в интервью про ученика, получившего Героя в Афганистане (отбился от душманов, взявших в кольцо, голыми руками), он не Зубарева имел в виду. Зубарев, насколько известно Колчину, Героя не получал, только очередные и внеочередные звания – специфика службы в компетентных органах. Хотя тот же Зубарев мог и не раз доказывал на практике, что голые руки у него для того и выросли, чтобы отбиваться. А вот признание другого афганца: «Сколько раз спасало – даже не приемы как таковые, а чувство боевой ситуации…» – оно пришло от Зубарева. Что ж, он и теперь продемонстрировал, что чувство боевой ситуации не утеряно.

А ситуация боевая. Для сэнсея, для Юрия Дмича. И просьба: помоги. Это – не бой Зубарева, но воюет не кто иной – Колчин. Учитель. Пусть и виделись последний раз не упомнить когда. Ну как же! В путч.

Так что требуется конкретно?

Все. Подробные анкетные данные о подследственных – местных и тех, что в Израиле. Обстоятельства кражи. Время, место, последовательность действий. Опись похищенного – пожалуй, не надо. Показания Кублановского. Рабочие версии группы по расследованию. Показания шофера Кублановского. Любые показания кого-либо, сколь бы бредовыми они ни казались. К примеру… К ПРИМЕРУ, Андрей… вдруг некто заявил: в момент похищения был случайный свидетель или свидетельница, пришлось… э-э… обездвижить и прихватить с собой, после чего дозваниваться до заказчика, испрашивая инструкций: что делать с женщиной…

– Все-таки с женщиной? Точно с женщиной? Жена этого… Свана была в Питере с четверкой воров, но выехала за пару дней до акции.

– Жена Свана интересует меня постольку поскольку. Я – про женщину непосредственно на месте и во время акции, про свидетельницу. Кстати, кроме «четверки», подкинутой прессе, никто больше не участвовал в краже? Из местных? Мало ли кого опергруппа взяла по делу – кого-нибудь менее «звучного», чем генерал Фима. И обрабатывает, рассчитывая выпустить на процесс в нужный момент. Был человек, и нет человека – пока, а потом неожиданно – опять есть человек.

– Знаешь наверняка, Юрий Дмич?

– Предполагаю. Знать буду, когда ты дашь знать. Про свидетельницу тоже предполагаю. Но – почти наверняка.

– Гм!.. Сложно, Юрий Дмич… Этим ГУВД занимается. Не мы. ГУВД. У нас с ними отношения, сам понимаешь, не очень теплые. Но попробовать можно. Что ж не попробовать. Кое-кого в том же ГУВД задействовать. Да и компьютеры теперь с модемами… Тоже потрогаем. Эх-х! Разбомбили систему, придурки! Теперь каждый раз правой рукой левое ухо чешем… Я так понимаю, Юрий Дмич, официальные запросы для тебя не годятся?

– Да, желательно… приватно.

– Хорошо. Только прими во внимание: за день или за два не управиться. Неделя.

– Три дня?

– Четыре. При самом удачном раскладе.

– Пусть четыре. Куда тебе звонить, Андрей?

– А я сам отзвонюсь. Где остановился, Юрий Дмич?

– В гостинице. Но меня там трудно будет застать.

– И ночью?

– И ночью. Кроме того, у них в гостинице коммутатор. Так что лучше я – тебе.

– Тогда домой. Вечером. Ближе к ночи. Я ведь еще и на фирму должен пахать. Нет… – поймал себя за язык Зубарев, – это в том смысле, что нашему генеральному совсем не обязательно знать про то, что я выполняю твою просьбу. А телефоны у нас на фирме ушастые-ушастые. Так что во избежание…

– Я, собственно, ни о чем не прошу… – обозначил дистанцию Колчин.

– Я, собственно, так и понял… – обозначил Зубарев понимание разницы между просьбой и поручением учителя.

– Заранее спасибо.

– Заранее пожалуйста.

Ежели обмен спасибо-пожалуйста происходит заранее, это подтверждение негласному уговору: через четыре дня будет результат. Какой – время покажет.

– Тебя подбросить, Андрей? Куда?

– Не-е… Я на своей. Шофера отпустил на часок подкалымить. Сейчас должен объявиться. Езжай, Юрий Дмич.

Может, дождемся твоей машины? Прохладно сегодня.

– Не-е… Он у меня пунктуальный. Через семь минут будет тут как штык. Мне как раз надо в Гостинку заскочить, кое-что глянуть. Езжай, Юрий Дмич.

Распрощались. Все же род занятий накладывает отпечаток: месторасположение фирмы Зубарев не уточнил (хоть и звал позавтракать, однако чисто риторически), телефон фирмы умолчал (хоть и под благовидным, но предлогом), даже марку и номер машины утаил (не то чтобы утаил, но и не сообщил, а на встречу прибыл пешком). Зато сам Зубарев как бы ненароком выудил: ЮК интересуется подробностями «кражи века», остановился в гостинице (понадобится – выясняется в момент, которая гостиница), машина, у ЮК – «девятка» с московскими номерами такими- то, пребывание ЮК в Петербурге – максимум четыре-пять дней, если день приезда и день отъезда по древнекомандировочному обычаю считать одним днем.

Во многом знании многая печаль.

Возможно, печаль Колчина приумножится через трое суток на четвертые. Но сидеть сиднем в ожидании информации, пусть и твердо обещанной, – стоило ли ехать?

Колчин планировал задействовать не только Зубарева в качестве источника сведений. Колчин планировал задействовать все три источника, три составные части.

Первый – зубаревский.

Второй – библиотечно-публичный.

Наконец, третий – родственно-приятельский.

Когда же придет пора составлять три части в единое целое, тогда придет пора заканчивать разведку и переходить к непосредственно бою. И колчинские многие знания доставят многую печаль тем, кто повинен в исчезновении Ди-Жэнь – Инны.

Неплохо было бы порасспросить Андрея на предметкриминальных питерских кругов. Есть у зубаревской фирмы так называемая «крыша»? Не может не быть. Опровержение ломоносовского закона дело такое: в одном месте пропало, а в другом только и пожимают плечами, мол, знаете, ничего у нас тут не обнаружилось. Чтобы убедиться в обратном, это ведь надо куда-то ехать, с кем-то перетирать тему, пальцем грозить. Вольно Брадастому собственной персоной в Ярославль ездить – ну так у Брадастого и размах не тот, и продукция овеществленная… Сам себе и начальник, и работяга, и водила. Иное дело – здесь, у Зубарева, который член совета директоров. Директор на то и директор, чтобы только директивы спускать подчиненным. «Крыша», понятное дело, всегда лишь прикидывается – мол, подчиненные мы, подчиненные. В действительности же ждет ситуации и пользует ее, ситуацию, таким образом, при котором «директор» и «подчиненные» меняются ролями кардинально. Или радикально. Однако в случае, когда «крыша» знает, каков контингент директоров и в каком они звании, довольствуется она, «крыша», той немалой толикой, что уделяется по договору от фирмы за решение всех и всяческих суетных проблем: ну там – съездить, поговорить, воздействовать…

Потому и не стал Колчин расспрашивать Андрея о криминальных кругах, не стал выходить на круги ея (преступности) посредством Зубарева. Во-первых, при ушастых-ушастых телефонах фирмы информация так или иначе просочится: занялся член совета директоров странным поиском. Это с генеральным согласовано или – самодеятельность? А если самодеятельность, то на кой? Генеральный, конечно, «ого!», по словам Зубарева, но мнительность (профессиональная!), мнительность… Во-вторых же, отношения у милиции со спецслужбами всегда были тугонатянутыми, а сейчас и вовсе лопнули. Бандитами, же в большей мере занимались все-таки «менты поганые, волки позорные», за что и удостоились чести именоваться именно так в бандитской среде. Правда, многие и многие блюстители пренебрегают этой честью и перебегают в противоположный лагерь.

Оно и понятно. Каждый в меняющемся мире продолжает делать то, что умеет лучше всего, памятуя стародавний лозунг «Обогащайтесь!», обретший актуальность на исходе века.

Что раньше было прерогативой компетентных органов? Выявление шпионов в собственных рядах, накапливание информации, распространение дезинформации, шантаж отечественных и зарубежных персон с целью вынудить работать рука об руку, перемещение денежных масс со счетов на счёта, изоляция неугодных (хоть в психушку, хоть за кордон) с последующим или предварительным обгаживанием неугодных.

Что теперь является отличительными свойствами солидных фирм? Выявление шпионов в собственных банках, накапливание информации о партнерах, распространение дезинформации для утопления партнеров же, шантаж отечественных и зарубежных персон в банках и концернах с целью приглашения к взаимовыгодному сотрудничеству, перемещение денежных масс со счетов на счета, изоляция неугодных конкурентов – только успевай читать и слушать: этот исчез, прихватив с собой полмиллиарда, и вынырнул где-то в Германии; тот неожиданно свернул дело и… развернул его обратно, только в Зимбабве…

– Только деньги теперь оседают не в закромах Родины (кто их видел?! кто знает, как они выглядят?! где они?!), а в соответствии с принципом «каждому по труду». Не подачки в виде должностного оклада. По труду.

Что раньше было прерогативой милиции? Выявление граждан, живущих на нетрудовые доходы с последующей конфискацией собственности, меры физического воздействия по отношению к попавшимся бедолагам, бесплатный «стол» в любом кабаке или ларьке на вверенном участке, стрельба по движущимся мишеням при оказании сопротивления, возможность замять, закрыть, списать в архив любое дело, если оно того СТОИТ.

Что теперь практикуют повседневно и повсеместно члены группировок? Надо ли повторяться слово в слово? Все то же самое. Вплоть до списания дела в архив – на «стрелке» пошепчутся, оговорят сумму с «овцы» и – гуляй, дурачок, обрастай новой шерстью и жирком.

Нет-нет! Ни пятнышка на белоснежные милицейские мундиры! Среди блюстителей порядка нет ни одного бывшего бандита! Вот только среди бандитов все больше и больше бывших блюстителей порядка. И то! Проживешь ли на мизерные шуршавчики, еще и выплачиваемые от случая к случаю. Милиция, знаете ли, организация государственная. А государство уже громко, не шепотом, признается: кризис неплатежей… Вот бандиты – они каким-то образом избежали подобного кризиса. А специалисты им, бандитам, всегда нужны. Идите к нам, специалисты! Получите по труду! Наша бандитская служба тоже и опасна и трудна, зато хорошо оплачивается в отличие от…

Как мог понять Колчин из реплик бывшего бэха Вики Мыльникова в периоды гостевания питерцев в Москве, муж Инниной старшей подруги ушел из милиции аж пять лет назад. Мотивировал убедительно: «Его даже удерживали, с документами тянули, должность предлагали, уговаривали. Но ушел, успел уйти сам. А вот следом уже посыпались, как с груши, обивая бока, а то и расшибаясь вдребезги. Зачем же ему поддерживать связи с теми, кто расшибся? А с теми, кто на их месте возрос, – и подавно: новая генерация, она играет в свою игру, по другим правилам. Прежняя генерация поступала КАК ПРАВИЛО таким образом. Новые поступают КАК ПРАВИЛО иначе. Поддерживать же связи с тем, кто усидел, приняв новую игру, – тем более не имеет смысла. Верней, имеет прямой смысл НЕ поддерживать: новообращенные всегда святее папы римского, еретиков жгут чаще, чем спички». Таковы были аргументы бывшего капитана бывшего ОБХСС при уходе в отставку. И все бы так, если бы Вика Мыльников не сваял на пустом месте охранное бюро. Причем не у какого-либо банка, а так… вольные художники с оповещением в частных объявлениях: «Главное – здоровье» – мы позаботимся о вашем спокойствии, обеспечим безопасность ваших коммерческих сделок, предпримем частный сыск по вашему заказу!

Если учесть стаж существования бывшего кооператива, а ныне АОЗТ с медицинско-спортивным название «Главное – здоровье» (пять лет в условиях перманентной грызни за территории и сферы влияния)… Если учесть почти безболезненное избавление Галины Лешаковой-Красилиной-Мыльниковой от множества проблем, одна из которых: вешаться или топиться, сразу после обретения последней фамилии в ряду (нервный тик – не в счет, заполучен до второго замужества, а не после)… Если, если, если… Даже мнимая затюканность капитана в отставке Мыльникова – ма- аленькая слабость, позволимая в отношениях (но и только) с женой, ей весьма досталось в свое время. Подобную слабость чуткий муж вряд ли разрешает себе в отношениях с бойцами, как своими, так и чужими. Иначе схавали бы за пять-то лет.

Таким образом, если и осведомиться по поводу криминальных кругов, то… нет, не у предводителя АОЗТ «Главное – здоровье», а у моложавой супружеской четы, точнее у старшей подруги Инны – у Галины Мыльниковой. Доля ответственности за исчезновение младшей подруги подспудно на совести старшей подруги. Колчин ни в коем случае не взваливает эту долю ответственности на плечи Мыльниковой! Сказано же: подспудно. Ибо не встретиться в Питере не могли: старший друг – младший друг… Смотри Кун-цзы. Система человеческих отношений. Встречались? Да? Угу. А знаете, Инна из Питера в Москву не вернулась. Ка-ак?! Вот так… Вика, Вика! Послушай! Оказывается, Инна не вернулась от нас!..

Муж он и есть муж – посетовать, поцокать языком, преувеличенно нахмуриться: о, времена! о, нравы!

Только Колчин для Мыльникова, имеющего черный пояс, пристойную квалификацию, – не пустой звук. Даже понасыщенней звук, чем Инна Дробязго, подруга жены. Только реклама АОЗТ гласит: «Предпримем частный сыск по вашему заказу!».

Заказа не будет. Частного сыска не требуется… А вот пройтись по «крышам», навести справочки – в манере московского Бая-Баймирзоева… Отнюдь нелишне. Тем более, Инна Колчина была как-никак гостьей Питера, гостьей Мыльниковых. Вы чё?! Без понятий, что ли?!

… Но перед визитом к чете Мыльниковых предстоит еще один визит. На Скобелевский проспект. У метро «Удельная». Скобелевский, 17. Надо надеяться, долго он не продлится и будет не просто визитом вежливости (до вежливости ли Колчину!), но и послужит добыванию хоть крупиц, но сведений об Инне…

Иероглиф Сяо, как было упомянуто ранее, означает сыновью почтительность. Оно, Сяо, возведено в абсолют на Востоке. До такой степени, что некий суньский чиновник остался в памяти веков именно из-за гипертрофированного проявления Сяо. То есть был чиновник как чиновник, вершил свое чиновничье дело, пользовался заслужённым авторитетом у подчиненных, ценился начальством за разумную жесткость и здравый ум… А когда сей суньский чин навещал своих родителей в деревне, то мгновенно преображался – в младенца. Хныкал, ползал на коленках, спотыкался, слюни распускал, даже штаны пачкал. Перед родителями. Отчасти юродиво, да, однако то есть предельное проявление Сяо. Мол, я всего лишь и всегда ребенок перед вами, взрослыми и мудрыми, мама-папа! Отчасти похоже на тривиальное валяние дурака, да, но валяние дурака ИЗ УВАЖЕНИЯ. Состояние Сяо само по себе прекрасно, предельное проявление состояния Сяо может вызвать неоднозначную оценку… но это предельное проявление ПРЕКРАСНОГО состояния – Сяо. Недаром суньский чиновник остался в памяти веков – и, заметим, со знаком плюс.

Сяо эдакой мощности Инна по отношению к матери не испытывала. Но, будучи в Питере, не могла не навестить. Возможно, даже в первую очередь. Тогда колчинский визит – впустую. Но возможно и вероятней, в очередь последнюю, когда дела завершены и смело лжешь во спасение: «Надолго? – Нет, сегодня вечером уже уезжаю». Ревмира Аркадьевна Алабышева-Дробязго выносима в очень и очень малых дозах. Да и в них она, если честно, невыносима.

Никакого Сяо к теще Колчин, само собой, не питал. Но что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, особенно если ум нетверд – чуть не угадаешь, и он уже заскочил за разум. Зато истерикоиды, подобные Ревмире Аркадьевне, разражаются вслух таким бурным потоком сознания, что только успевай вылавливать добычу – мелкую, но много…

Гм! гм! Читатель благородный, здорова ль ваша вся родня? Позвольте: может быть, угодно теперь узнать вам от меня, что значит именно РОДНЫЕ? Родные люди вот какие: мы. их обязаны ласкать, любить душевно, уважать и, по обычаю народа, о рождестве их навещать или по почте поздравлять, чтоб остальное время года не думали они о нас…

Ай да автор! Ай да сукин сын! Любой здравомыслящий подпишется под этими строчками… И только утром он обнаружил, что строчки эти до него уже написал поэт-эфиоп. Тоже признавал Сяо – даром что сам себе классик!

О Рождестве их навещать…

Благодаря путанице со старым и новым стилем, соотечественники обрели моральное право дважды праздновать одно и то же. Когда там Рождество? Седьмого, кажись, января. Да-да, это уж как пить дать! Но двадцать пятого декабря тоже, будьте любезны дать пить. Весь цивилизованный христианский мир отмечает сие событие, а мы что, лаптем щи хлебаем? Не лаптем. И не щи. Мы тоже цивилизованные, а подать нам еще и рождественские каникулы в предвкушении Нового года!.. Да ради бога! Только тогда как быть с седьмым января?.. Вот не касайтесь грязными лапами нашей девственной самобытности! Седьмого наш, подлинно славянский день!.. А две недели назад?.. Тоже наш!.. Как так?.. Очень просто! Наш – и все. И тот и этот.

Типичный случай типичной шизофрении – раздвоение сознания. В масштабах многомиллионного народа, не так ли?

Аналогичный случай – у отдельно взятого представителя этого же Народа, у Ревмиры Аркадьевны Алабышевой.

Сделала ставку (скорее всего – неосознанно, инстинктивно) на единственную могущественную силу: есть такая партия. Энтузиазм Московского фестиваля студентов более четверти века назад. Хинди-руси бхай- бхай! Русский с китайцем братья навек! Свободу Патрису Лумумбе! Позор американским агрессорам! НАТО войной чревато! Крепок, как гранит, Варшавский щит!

Имя у нее подходящее, сконструированное, – Рев(олюция) – Мира. С таким именем только и прыгать со ступеньки на ступеньку по номенклатурной лестнице. С такой внешностью только и прыгать из постели в постель при бардаке (но строго регламентированном), поименованном развитым социализмом.

Нет, не ледяная блядь, наперед прикинувшая, сколько и в какой валюте сострижет с клиента. Деловая женщина времен хрущевской капели. Ленин-Партия- Комсомол! Три непререкаемых авторитета. Мавзолейный муляж и теперь живее всех живых, а такой-то – пророк его. Алабышеву никто не рискнул бы обозвать увлекающейся натурой – в смысле идей разве что, но не в смысле персоналий. Алабышева была натурой цельной, никогда не ночевала в разных постелях, так сказать, параллельно. Последовательно – да. Именно по причине цельности: искренне верила, что такой-то – пророк Его, а такой-то оказался тривиальным карьеристом, готовым подложить девочку выше… лежащему партай-товарищу! Тьфу на такого-то! Вычеркивается из жизни! То ли дело – сякой-то! И выше… лежащий он не по причине дворцовых интриг, а в силу подлинных достоинств, да! Как он, сякой-то, шуганул прежнего, такого-то, когда тот посмел намекнуть на… Да она сама придет к сякому-то без всяческого протежирования – просто потому, что сякой-то по-настоящему настоящий, убежденный, порядочный! Недаром Партия доверила ему столь ответственный участок работы!.. Впрочем, по прошествии известного периода обнаруживалось, что сякой-то – нытик, жлоб, бабник и уж точно не пророк Его!.. А на горизонте уже воздвигался эдакий…

Такой-то. Сякой-то. Эдакий. Переэдакий.

Застряла бы Алабышева на уровне девочки для сауны, независимо от уровня потребляющих ее жеребцов. Но – не застряла. Потому что мнила себя не утехой, но равной среди равных. Тоже ведь трудится на идеологическом фронте, тоже сражается за идеалы – инструктор, секретарь, второй секретарь, первый секретарь, товарищ комсомол! Выше знамя! Кто и нигде не унывает? Кто рекорды побивает? Кто врага бросает в дрожь? Кто всех лучше запевает? Каждый скажет, каждый знает: это наша молодежь! (Вас. Лебедев-Кумач). Была Алабышева аскетом, Р-р-ревми- рой! На гвоздях вот только не спала, подобно Рахметову, зато спала на раскладушке, когда не спала на сексодромах очередного пророка Его. Скудность меблировки в квартире на Скобелевском, 17, – военный коммунизм. И вечный бой, покой нам Только снится! А зачем ей, Алабышевой, роскошь?! Лично ей – незачем. Другой компот, если партия прикажет… м-м… порекомендует. Негоже нашему соратнику, самому молодому и… самому очаровательному жить в столь аскетических условиях. Что, в конце концов, люди скажут? Какие еще люди?! Алабышеву не интересует, что скажут люди! Жила бы страна родная и – нету. Такие. Такие люди. Осознаете серьезность момента, Ревмира Аркадьевна? Руководящая и направляющая сила не имеет права руководить и направлять из нищенски обставленной обители. Так что вам, Ревмира Аркадьевна, из фондов выделен скромный, но солидный финский гарнитур. И не спорьте!

Очаровательность самого молодого соратника была налицо. Вечный деловой костюм (не один и тот же, чего-чего, а строгих, но разных одежек – и все с застежками! – идеологический работник имел с дюжину, положение обязывает, у себя дома она и без мебели обойдется, но на люди надлежит выходить в хорошей форме – она олицетворяет авторитет организации…). Формы были у нее хороши, форма на ней была хороша. Сколь пикантно смотрятся дамочки-армейки в уставном военном мундирчике, особенно ежели судьба не обделила мордашкой и фигуркой, да? Столь же пикантно смотрелась в президиумах Ревмира уже Аркадьевна (деловой костюм – не военный мундирчик, но тоже своеобразная СТРОГАЯ форма). Потому-то все чаще она и пребывала в президиумах – смотрелась пикантно. Опровергала собой злобные наветы, мол, среди партай-товарищей преобладают старперы и зануды. Это как роль равноправного партнера в американском кино, на которую (на роль) приглашают непременно симпатичного негра, чтоб зритель убедился: нет никакой дискриминации. Но американцы, известное дело, специально так поступают, чтобы перепропагандировать нестойких. В действительности же негры там стенают под гнетом, приговариваются к электрическому стулу, бедствуют. И только мировая общественность, в авангарде которой понятно кто (личная скромность не позволяет назвать…), еще как- то облегчает печальную участь чернокожего меньшинства.

Странно, однако Алабышева верила и верила: загнивают – они, передовой отряд – мы, большевики, свергли Кровавого и бьемся за всеобщее счастье.

Но при том, что была она – Ревмира, Революция Мира, весьма гордясь именем, еще была она – Алабышева. И ни с чем не ассоциируется фамилия для непосвященных, разве что с оладышком. Однако носительница фамилии при любом удобном и неудобном случае посвящала непосвященных: Алабышевы – древнейший княжеский род на Руси, ведущий происхождение от Рюриковичей! Так-то вот! Двадцать поколений! Кто сомневается – полистайте в словаре. У Брокгауза и Ефрона нету, и в Гранате нету, но где-то есть, точно есть! (И точно – есть! Но сказано: род Алабышевых прервался в XVII веке на воеводе то ли Серафиме, то ли Тимофее). Тем не менее Ревмира Аркадьевна настаивала на принадлежности к Рюриковичам с тем же рвением, с коим отстаивала историческое право большевиков стрелять царей на том веском основании, что цари есть цари, и какой большевик не любит уконтропупить царей по причине их существования!

Аккурат та самая путаница со старым и новым стилем! Я – княжеского рода-племени! Я – проводник самых прогрессивных идей самого справедливого отряда людей будущего… и настоящего… да что там! и прошлого!

(Типичный случай типичной шизофрении!

Идите в Москве к бывшему музею Вождя и слушайте: «Большевики продали Россию! (но:) Мы никому не отдадим наших завоеваний!».

Идите в Питере по Невскому и читайте афишку: «В ДК Дзержинского (!) – Вечер белогвардейского романса. 19.30.»).

Категоричным был отказ Ревмиры Алабышевой менять княжескую фамилию на какую-то «дробязгу». Хотя Валя всячески настаивал – мягко, но… твердо. Сошлись на компромиссе – двойная через дефис. Что- то в этом есть. Голенищев-Кутузов, Муравьев-Апостол, Кощеев-Бессмертных… Алабышева-Дробязго. Ладно, уговорил, речистый. Валя.

(Забавно, однако и для Колчина тесть был Валей – разница в десять лет между мужиками не разница, – и для Алабышевой муж был Валей, даже на людях, даже в коридорах власти, что никак не нравилось Дробязго, – разница в десять лет между молодым мужем и нестареющей женой – это разница).

В отличие от тридцатилетней высокопоставленной особы, двадцатилетний Валя только-только начинал восхождение. Просто она была и очаровательна и неприступна одновременно. Когда сгущались сумерки и зверели комары, наступало время костра. Но никто не рассаживался вокруг огня по своему хотению. А рассаживался каждый по негласному, но ощутимому велению. Особы, приближенные к Ревмире Аркадьевне, и особы в отдалении. Хотя общее настроение на редкость демократично и непринужденно – для того и устраиваются турпоходы, смотры на природе, дабы слиться воедино: несть ни элли… тьфу!., несть ни секретаря, ни рядового члена – все равны!

Надо ли ворошить подсознание, поминать комплексы (а-а, эдипов, не эдипов! лишь бы мамочку любил!), бередить юношеские затянувшиеся сердечные раны: она старше! она прекрасна! а я… я бы ей доказал!

А кругом – лесная темень с намеком на хищные страсти-мордасти, зыбкая граница между светом костра и мраком ночи, жар в лицо и зябкий холодок по спине… За миллион лет до нашей эры. Вот-вот! Там, в тогдашне самом-самом новом фильме, тоже кругом дикая природа, и героиня в некоем полуголом-шкурном. И глава и душа компании комсомольцев-добровольцев – похожа, похожа, черт побери! И мысленное приукрашивание – нет его. Только вот переодеть бы главу-душу из гарусного тренировочного костюма в полуголое-шкурное… Мысленно, только мысленно! Иначе озверелые комары съедят, это вам не стегозавры с тиранозаврами…

Мудрено ли, что карьерные соображения Вали Дробязго затаились, будто и вовсе отсутствуют, зато иные соображения одолели? Немудрено…

Была оттепель. Были шестидесятые. Были шестидесятники. Ревмира Аркадьевна – шестидесятник. Валя – помладше. Потому и суров. Не тогда, не в двадцать. Но уже в сорок. Когда дочери, исполнилось двадцать, а полувековой юбилей мамаши-Алабышевой-Дробязго вылился в пьяное слезливое безобразие (но дома, дома – не на людях!).

Валентин Палыч, к тому времени окончательно переехавший с дочерью в Москву и уже похаживающий пока не кремлевскими, но ковровыми дорожками, выдал Инне, пожалуй, единственное эссе за все годы совместного с дочерью и раздельного с женой существования:

Шестидесятники – не романтики, они – захребетники. Бездельное поколение, ждущее обещанной манны, когда ее, манну, самим надо было взращивать, в грязи копаться. Но им же сказали сверху: через двадцать лет все мы придем к обществу духовного и материального изобилия. ТАК РЕШЕНО ТАМ. Нужно только перетерпеть. Чем бы заняться? Дайте нам что-нибудь поделать! Настоящее! Подлинное!.. Отойдите, не встревайте! Без вас обойдемся. Молоды еще! Ишь, государством управлять! Тут опыт нужен и стаж. Займитесь чем- нибудь. Ну там… стишки вслух почитайте на площади. Или вот… в поход сходите.

О! О! И верно! Массовый туризм! Массовый альпинизм!.. С массовым альпинизмом накладочка вышла. Как- никак это тяжелый и опасный труд. Но – мода диктует. И все поколение ходило в штормовках, говорило «альпеншток, связка, отрицательная стенка, Миша Хергиани, Абалаков». До Джомолунгмы добирались единицы, до Тянь-Шаня – десятки. Но альпинистами были все. Да, это мы, покорители вершин. И в герои -раздолбал, раздолбившегося по пьяни или по неумелости (возжелал повыше намалевать «СТЕПА. ЛГУ. 1963» – и брякнулся с курортной горки). Разве не так? Да, но… как можно?! Кощунственно! Память дорогого Степы, студента ЛГУ, геройски пролетевшего семь вертикальных метров. Так что подлинные альпинисты остались на недосягаемых высотах – и в прямом и в переносном смысле. А массы предпочли о горах рассказывать – поди проверь, ведь штормовка вот она, небритость вот она, а горы далеко, отсюда не видать.

Но кроме «рассказывать» надо иногда и показывать хоть нечто, хоть приблизительное. Вот и массовый туризм… Мы, поколение настоящих мужчин! Мы по непролазным джунглям Средней Полосы продираемся. На нас нападают из чащоб дикие зайцы и ежи! Мы не знаем отдыха! То есть мы так отдыхаем, но это героический отдых. У нас в рюкзаках неподъемная тяжесть, но мы поднимем. Там тушенка в банках. И мы сейчас разогреем ее на костре с таким видом, будто неделю выслеживали эту тушенку в засаде по пояс в болоте, а потом по буеракам гнались за ней вторую неделю. А костёр мы можем зажечь одной спичкой. Внимание!.. Хм. Они отсырели. Щас бензинчику плеснем – и тогда увидите.

Настоящие бородатые мужчины сурово пели про джунгли-пыли-жарыни (Киплинг!) – эрзац-лирика, эр-регируемая трением пальцев по грифу гитары. Они с угрюмым, знающим видом ставили магазинные палатки, вбивая алюминиевые колышки. Они укладывали головы на колени товарок по походу. А товарки играли настоящих-верных подруг, гладили-теребили немытые космы, отрешенно пялясь в звездное небо – где там мигает очередной геройский космический экипаж? Даже до совокупления не доходило. КАК ПРАВИЛО. Как так можно! Грубо, животно! Киплинга, что ли, не читали?! И расставались с печалью в членах – сдержанно-грустно. До следующего пикничка. В следующий раз мы снова станем первопроходцами!

Игра в Киплинга (обожаемый шестидесятниками автор!).

Киплинг был первопроходцем в своей колонизаторской деятельности (но деятельности, деятельности, деятельности!). И был то тяжкий труд – отвлекшись от того, насколько он, труд, был благороден и благодарен. Киплингу вольно было романтизировать этот труд ПОСЛЕ ТОГО, как он сам потрудился определенным образом. Человеку вообще свойственно романтизировать любые неприятные-грязные деяния, тогда деяния преображаются в приятные-чистые.

Масстуристы-шестидесятники романтизировали романтизированный труд – и не только колонизатора Киплинга, но и бандитов в пыльных шлемах, но и рыцарей-шпионофагов Семеновского многотомного полка, и даже верховную власть (да, был тиран у власти, но власть сама публично заявила, что он тиран, признала ошибки, вот она какая молодец, власть-то!). Отцы презираемы за безропотное житье-бытье под тираном, а дети оттепели смело ропщут на тирана, не то что отцы! Даже из мавзолея выволокут и рядышком прикопают. А нечего, понимаешь, омрачать многообещающее настоящее неблаговидным прошлым, к которому дети непричастны, не было их тогда. Они живут в настоящем! Еще немного поживут в настоящем, а том и светлое будущее. Ведь твёрдо сказано: всего через двадцать лет. Кем было сказано? Верховной властью! Она врать не станет, вот ошибки признает и вообще спрямляет искривленную линию, ура!

Вина их не в легковерии. Вина их в том, что, поверив, сложили лапы в ожидании: ну, сколько там осталось? То есть как раз сложить лапки не удавалось – всегда отыщется ударное-бессмысленное типа Братской ГЭС или БАМа, чтоб молодежь вкалывала не покладая лапок, лишь бы не слишком задумывалась над сарказмом воодушевляющих смеляковских стишат: «И где на брегах диковатых, на склонах нетронутых гор вас всех ожидают, ребята, взрывчатка, кайло и лопата, бульдозер, пила и топор. Там все вы построите сами, возьмете весь край в оборот… Прощаясь с родными местами, притих комсомольский народ». Кто притих от посулов взрывчатки и кайла-лопаты, а кто и взывал: «Впер'ед! Вперед!» (но подальше, подальше от коридоров власти).

А через двадцать лет шестидесятники распускают нюни, придя к возрастному порогу, – сил уже нет, результат фига, которую власть даже и в кармане прятать не желает. Обещан пряник, где он! Где-где…

Валентин Палыч Дробязго не говорил «беда», он говорил «вина». Скудоумие, конечно, – беда, но не поголовное же скудоумие одолело поколение шестидесятых! Были среди них и башковитые, усвоившие и освоившие правила игры: чтобы кого-то скинуть с холма, надо на холм влезть. Бессмысленно топтаться у подножья и голосить: «Эй! Слазь! Ужо тебе!». Не услышит, не увидит. Надо поближе. Скользко, извилисто. Ползком тоже приходится. Если идти с прямой спиной вверх по наклонной, то – закон природы! – либо невысоко поднимешься, инерция назад потянет, либо, если с разбега, то повыше удается, зато скатываешься стремительней. Ползком и ползком. Потом и привыкаешь – хранишь чувство собственного достоинства. Каково хранить чувство в ползучем положении? Ан вон и остальные ползут, если и не с достоинством, то с отсутствующим насвистывающим видом – а чего? ну, ползу! А когда доберусь до вершины, ни за что не признаюсь, мол, путь пройден не на двух ногах, а на четвереньках. Это единственно возможный способ достижения цели! Попробуйте сами. Ну-ка, ну-ка! То-то!

Ну ладно, добрался. А там – этот самый, которому голосил: «Эй! Слазь!». Снизу-то представлялся монстром, вблизи же оказывается, что очень похож на претендента, разве постарше – тоже ведь полз, тоже терпел сложности маршрута, тоже пересиливал эмоции. И с ним ТЕПЕРЬ вполне можно найти общий язык, поделиться ОБЩИМИ впечатлениями. Особенно если на вершине до поры до времени просторно, никто не толкает. Сверху ручкой плеснуть мурашам, которые у подножия массово снуют.

И ни в коем случае не призывать к резким движениям. Никаких революций! Только эволюция. А эволюция, как известно, процесс естественный и долгий. Сам-то достигал вершины постепенно, эволюционируя, – след остался, серебристой улиточной нитью прослеживается.

Валентин Палыч Дробязго отнюдь не скудоумен, башковит рекетмейстер – даром что моложе на десяток лет. Вот и почти достиг. В отличие от жены. Идеалистов никто не любит, в президиумах терпят, но не в кулуарах. Абсолютно безразлично, каковы проповедуемые идеалы, лишь бы проповедник не был идеалистом, – всегда предусматривай простор для маневра. Ревмира Аркадьевна никогда не предусматривала простор для маневра. И осталась на эпизодических ролях – под амплуа главной героини никак не подходила. Особенно после рождения дочери. Роды были сложными. Может, и правда, Алабышева она по древнему княжескому роду, аристократия. Ну, аристократы, известно, вырождаются из поколения в поколение – тут же, шутка ли, двадцать предков в цепочку выстроились. Так что о здоровье надо подумать. Первые роды для тех, кому за тридцать, – испытание-пытка. А Ревмира Аркадьевна Алабышеба-Дробязго физически оказалась не весьма готова к подобному испытанию. Как выражался поэт-эфиоп о матери иного семейства, «бывало, писывала кровью…».

В общем, с рождением Инны здоровья у Алабышевой-Дробязго не прибавилось. Да и карьера застопорилась. Сказано: с прямой спиной в гору не подняться. А тут повод – лучше не надо: вам надо отдохнуть, вам не под силу такой напряженный ритм, вы теперь должны думать о ребенке!

Не хочет она думать о ребенке! Она вообще не хотела этого ребенка! Она хотела, чтобы жила бы страна родная и нету.

Нету-нетушки. Нет. Отдыхайте. С вами рядом всегда ваш муж. Кстати, очень перспективный товарищ.

Мужа Ревмира Аркадьевна возненавидела именно из-за незапланированной дочери (кто ж виноват перед женщиной, которая настолько увлечена подсчетом оставшихся лет до назначенного будущего, что теряет счет дням до цикличного недомогания?! кто? мужчина?!). Незапланированную дочь, впрочем, она тоже… н-не полюбила. Как назовем тех, кто нам сломал жизнь? Ревмира Аркадьевна называла Валентина Палыча весомо-грубо-зримо. (Она-то впервые в жизни пригрела, а не пригрелась – возможно, переходный возраст подступил, когда женщина начинает оказывать предпочтение не старшим, а младшим; возможно, отчаялась найти идеал среди старперов и понадеялась взрастить идеал из молодого-необстрелянного, возможно, возомнилось ей, что достигла той высоты, с которой уже можно поруководить – пусть даже и мужем… А он ей сломал жизнь. И его заморыш – тоже! Это его заморыш, не ее! Да! Вот так!).

Дело еще и в том, что Валентин Палыч записал дочь как Дробязго, без Алабышевой. Политика – дело тонкое: при неполном среднем образовании выходцев-сельчан в номенклатуру любой намек на князей толкуется с однозначным раздражением: ага, мы, значит, из грязи! Ревмира же Аркадьевна шизофренически дорожила принадлежностью…

А пришлось подумать не только о здоровье, но и о душе. В том смысле, что Алабышева-Дробязго все явственней сползала по ту сторону рассудка. Двойственность восприятия окружающего мира до добра не доводит. И шизофреник – уже не насмешливая ругань, но – диагноз.

– Валентин Палыч, разумеется, не стал разводиться. Он, разумеется, не упек жену на Пряжку. И то, и другое действо негативно бы отразилось на дальнейшей работе – вот и в Москву предлагают перебазироваться. Если невозможно изолировать от себя жену, то изолировать себя и дочь от нее – возможно. В Москве, кстати, и школы получше – ребенку учиться надо.

Так и получилось: Валентин Палыч с малолетней дочерью – в Москве, Ревмира Аркадьевна с ежемесячным солидным пенсионом – в Питере. Кроме пенсиона, Валя Дробязго обеспечил жену еще и постоянной сиделкой (получилось – временной, больше двух месяцев никто из персонала не выдерживал общения с княгиней Алабышевой, которая еще и увлеклась ловлей чертей после участившихся возлияний).

Упрекнуть Валю Дробязго? Мол, лишил дочь материнской ласки! Если б ласки… Да нет, все правильно сделал Валя Дробязго. Отцы зачастую более чутки в деле воспитания детей, нежели матери. Как так?! Да очень просто! Мать родившая относится к ребенку как к собственности – мое! что хочу, то и делаю с моим собственным. Отцы же воспринимают ребенка как эдакий подарочек – и мое и не мое, вдруг отнимут! и пусть идеалисты только брякнут, что подарки обратно не забирают…

В общем, Колчин, к примеру, не имел претензий к тестю по поводу воспитания Инны. Одно плохо – с детьми у Колчиных не получалось, нет как нет. Мамашина княжеская наследственность? А то бы ЮК доказал спорную истину о чутких отцах и в следующем поколении, если Валю Дробязго считать поколением предыдущим. Но… не получалось. Нет как нет.

Забавно, между прочим, про поколения! Кто к какому принадлежит. По линии Инны у них у всех разница в возрасте не превышает десятка: Инне – тридцать, ЮК – сорок, Вале – пятьдесят, княгине Алабышевой – шестьдесят…

М-да… Тяжкий возраст. Задушевного общения может не получиться. Если учесть поколенческий-идеологический прибабах Ревмиры Аркадьевны…

Когда Валя объяснял Инне про суть шестидесятников, он не указывал пальцем на бывшую (что значит – бывшую! формально – настоящую!) жену. Она, Инна, сама спросила, время пришло. Но лишних объяснений про то, кто является ярким и ярым представителем генерации, не потребовалось. Поняла. И приняла… но отчасти. Потому и поделилась с ЮК, что приняла точку зрения отца лишь отчасти. И верно! То есть оценка Вали Дробязго, возможно, и справедлива, но только для тех шестидесятников, чей удел – политика. У каждого – своя стезя. Дробязго-старший пошел по этой стезе, Алабышева брела по этой стезе, кто только ни ступал на эту стезю. У каждого своя компания. В компании политиков Валентин Палыч преуспевает и сурово судит о неудачниках. ЮК никакого отношения к политике не имеет, он имеет отношение к единоборствам, там о неудачниках судят лояльней (впрочем, тот же Колчин весьма резко отзывается о самозваных сэнсеях, а уж о ситуации, при которой каратэ растаскивается многочисленными федерациями по кусочкам, – еще резче). Большая политика существует помимо ЮК – он, ЮК, даже в путч добивался лишь одного – чтобы в Японию выпустили. Что значит – бегство?! От кого?! От чего?! Танки?! И что – танки? В Токио ждут российскую команду, детская сборная впервые в Японию приглашена – а вы мне: путч! баррикады! но пасаран! Еще как пасаран! То есть Колчин и ученики за милую душу пасаран в Страну восходящего солнца! А вы тут решайте свои делишки, это не колчинские проблемы! (И ведь так и оказалось: серьезность противостояния в Москве пшикнулась шутовской амнистией, зато на токийском татами противостояние было куда серьезней, а проигравших никто не провозгласил победителями, честная борьба!).

Ну да политика – по определению, борьба. И пассивное ведение боя, как в каратэ, наказуемо предупреждением, затем штрафными очками, поражением в конечном счете. Но как быть с шестидесятниками, избравшими иную стезю. Ну ни с кем не боролся профессор Колчин. Дмитрий Иваныч. Преподавал языки Востока – И замечательно преподавал, если судить по выпускникам (хотя бы по некой Инне Дробязго, в замужестве Колчиной – к слову, о времени, о месте первого знакомства… квартира Колчиных в Марьиной роще, профессорская, куда студенты-студентки наведывались регулярно). Захребетником профессор Колчин никогда не был. Захребетников не приглашают в Пекин для преподавания на срок, исчисляемый годами. Профессор Колчин в Пекине уже больше трех лет и когда вернется – малопредсказуемо. (То-то предпенсионный очкарь в ИВАНе на Рождественке канючил: «Меня три года подряд Пекин приглашает, а я тридцать три года никуда не выезжал». Что ЮК приходится сыном профессору Колчину, очкарь не в курсе, впервые виделись, – но принадлежность Инны к семье профессора очкарю известна, бок о бок сидят. Вот и канючил – вдруг поспособствуют…).

Так что относительно шестидесятников Валентин Палыч Дробязго излишне обобщил. На манер известного доказательства того, что все нечетные числа – простые: единица, тройка, пятерка, семерка – делятся только на себя, простые числа; девятка – исключение, подтверждающее правило; одиннадцать, тринадцать… достаточно! что там дальше считать? и так ясно: все нечетные числа простые!

Но относительно именно Ревмиры Аркадьевны Алабышевой-Дробязго, пожалуй, Валя прав. И Колчину предстоит очередной раз убедиться в правоте отца Инны.

Вот ведь черт!

Блаженной памяти:

– Юра! Дочь посвятила меня в твои с ней отношения, и…

– Валя! Не знаю, во что она тебя посвятила, но она – моя жена, остальное – формальности.

Инна – жена, да. А от формальностей никуда не деться. То есть от букета пристойных цветов, от бутылки шампанского, от ассорти-шоколада. Выпил чашку воды, Колчин? Порвал все связи? Вот и ступай к теще: с Рождеством вас, Ревмира Аркадьевна! Доброго вам здоровья!

Да уж, здоровья бы ей доброго – чтоб что-то помнила, чтоб связно рассказала.

Дом 17 по Скобелевскому проспекту располагался удачно. В ста метрах – железнодорожная ветка на Зеленогорск – Выборг, курортное направление. Однако частые электрички не сотрясали стекол и не заставляли вздрагивать поминутно – звуки гасились о стены соседнего дома. Внутри же, в скверике, образованном п-образным «сталинским» домом за номером семнадцать, – тишь и гладь. Хочешь – из окошка дыши свежим воздухом, хочешь – спустись вниз, на скамеечку, хочешь – пройдись до станции Удельная и электричкой отправляйся в курортную зону, где в достатке санаториев не только для творческой элиты, но и для бывших партай-товарищей.

Колчину – не хотелось. И к Алабышевой в гости – тоже не хотелось. Он заранее предвидел бессмысленность посещения, но надо, НАДО отработать любой след. Уже было вышел из машины, уже было обогнул дом, чтобы попасть в «скверик», вздохнул и… все-таки сначала заглянул в магазин на первом этаже – чуточку, но оттянуть время.

И зачем ему строительные материалы? «Строительные материалы» – так и назывался магазин. Это удачно для жильцов дома, что внизу у них «Строительные материалы». И не только в плане «Как нам обустроить квартиру», – был бы внизу продуктовый, и от тараканов спасенья не нашлось бы, а так они куда поуютней сбегут, ибо инсектициды тоже почему-то приравнены к строительным материалам (укупорка у инсектицидов герметична, однако тараканы не глупей людей – поселились бы люди на оружейном складе?! хотя… люди иногда глупей тараканов). Значит, строительные материалы… Посмотрим-посмотрим… А вот это, пожалуй, не строительный, но разрушительный материал. Зачем Колчину сей… разрушительный материал? Да незачем! Так… Повертеть в руках, к ладони прикинуть. Незачем. Так, просто любопытствование. В руках дикаря и государственная печать – орудие для колки орехов. В руках профессионала и обойный гвоздик – абсолютное оружие. А тут отнюдь не обойный и не гвоздик..

– Берете? Мужчина! Берете?

– Беру… – машинально ответил Колчин. Не потому, что этот… разрушительный материал годится для конкретной цели. Не потому, что интуиция сработала: еще, мол, пригодится. Просто долго вертел в руках, долго прикидывал к ладони – время оттягивал. В супермаркетах Европы и Азии хоть все перемеряй – И не купишь ничего, но тебя все равно проводят с улыбочкой «заходите еще!». В отечественной Евразии – увы…

– Берете?!

– Беру…

Все. Пора. Чему быть, того не миновать.

Где там тешшша?!

Дверь открыла не теща. Виделись они, правда, лишь однажды, однако не настолько слаба у Колчина зрительная память. Да и годы никого не молодят, не щадят – даже тех, кто не расстается с комсомолом. А не-теща выглядела колчинской ровесницей, если не помладше. И лицом попроще, нежели породистая «княгиня». И взгляд… Не тот, в общем, взгляд.

– Вы к кому? – взгляд на бутылку слабосильного сладенького «Spumante» такой, будто незваный гость хуже коммивояжера с литровым «Роялем» в качестве бесплатного образца.

– К Ревмире Аркадьевне, – ЮК использовал свою наиболее ослепительную улыбку. – Я – Колчин. А вы?

– Света-а! – протяжно донеслось из комнатных глубин.

– Что – Ревмира Аркадьевна?

– Хреново Ревмира Аркадьевна! – вдруг сдержанно, но прорычала Света. – Последний день здесь работаю, клянусь! Д-достала!

– Све-е-ета! Кто пришел?! Это за мной! Меня сейчас отвезут, я же говорила!

– В психушку тебя отвезут! – вполголоса прокомментировала Света. Сиделка, надо полагать. И, повысив тон, отозвалась за спину, не теряя гостя из поля зрения: – Это не за вами, Ревмира Аркадьевна! Это к вам! Из Москвы! – потом опять сбавила голос до почти шепота: – Это вы зря… – про шампанское. – Ей и так уже… A-а, делайте что хотите, в конце концов! Я тут последний день, клянусь!

В дальнем проеме, в конце длинного коридора возникло нечто – и Колчин, мельком зафиксировав фигуру, мгновенно отвел глаза. Да, Ревмира Аркадьевна. Хреново Ревмира Аркадьевна. От былой точёности форм – даже не воспоминание, амнезия. Нетвердая раскоряка. В нижнем белье – ночная сорочка с беспощадным вырезом. Отсутствие намека на мысль во взгляде. Хотя остатки соображения, видимо, сохранились – фигура исчезла в комнатном сумраке, откуда провылось:

– Све-е-ета! Где клю-у-уч?! Све-е-та, да-а-ай клю- у-уч! Клю-у-уч, Све-е-ета!

– Мы так и будем на пороге беседовать? – еще ослепительней улыбнулся Колчин, поймав внутреннюю маету сиделки. – Не беспокойтесь, будь я бандитом, давно дал бы по голове и зашел. И дверь бы за собой запер. Я не бандит. Я зять Ревмиры Аркадьевны. Из Москвы.

– Вот ей бы и дали по голове! – в сердцах пожелала сиделка Света. – Проходите. Я сейчас… – и заспешила туда, где завывало существо, а теперь и что-то загромыхало.

Вернулась она почти моментально. Пояснила, спроваживая гостя на кухню:

– Я ключ от шкафа прячу. Там ее одежда. А то она усвистает на улицу – вылавливай ее! Да она уже пыталась и так, голышом, выскользнуть.

– Куда? Зачем?

– В Смольный. На партактив!

– Партактив?

– Посвященный Рождеству Христову! С повесткой «О восстановлении исторической справедливости по отношению к дворянским-княжеским фамилиям»! Ну, ку-ку! – и сиделка Света беззвучно постучала себя пальцем по лбу. – Дайте-ка шампанское спрячу. Она сегодня уже где-то успела принять… Ума не приложу, где она ныкает. Я от нее ключ прячу, она от меня – бухло. Только она ключ все равно находит, а я ее заначки – нет. Вот угораздило меня…

– Давно вы с ней? – сочувственно подкрался Колчин. На подоконнике в литровой банке торчал букет- сухостой. Дно банки влажнело позеленевшим-болотным. А букет, вероятно, был хорош. Дней десять назад. Розы еще угадывались. Желтые. Любимый цвет Инны – желтый. Вот и «мазду» решено было перекрасить из первоначального металлика в «желток».

– Неделю! Но, знаете, здесь сутки – за год! Вы просто не представляете!

– Почему же… – необязательно поддержал Колчин. – Очень даже представляю! Вазочки какой-нибудь нет? А то… – и кивком показал на свежий букет. – Я гляжу, Ревмиру Аркадьевну помнят, навещают… – и кивком показал на букет-сухостой.

– Понятия не имею! Я пришла – они уже были. Погодите, пока ее нет, шипы срежу. Она же ку-ку! Она всю себя вашими цветочками расцарапает… Чай поставлю? – Тьфу! Ни хрена у нее нет! Ни вазочки, ни чая. На одну заварку хватит!

Нищета в кухне была не из принципа – не спартанская. Нищета была пропойная. С двумя тарелками, с тремя разновеликими чашками и майонезной баночкой на решетчатой сушилке. Со стадом пыльных бутылок у газовой плиты. С липким столом. С переполненным мусорным ведром, воняющим пряным посолом. С захватанным серым вафельным полотенцем на крючке у раковины. Забулдыжная была нищета.

В средствах Ревмира Аркадьевна отнюдь не стеснена, насколько известно Колчину. Другой вопрос, как этими средствами распоряжаться. Если тратиться преимущественно на «бухло», как выразилась сиделка Света, любые средства недостаточны.

– Вы хоть прибираете здесь? – спросил Колчин, тщательно отмодулировав вопрос, дабы и нотки упрека не проскочило. Его интересовал букет-сухостой.

– Знаете что?! – взвилась сиделка Света. – Вы – родственник?! Вот и прибирайтесь! – (Или он с модуляцией просчитался?) – Она в припадке бьется, если хоть что-то с места сдвинешь, хоть ведро мусорное! – и сымитировала вой: – Я должна знать, что куда я что положила, там то и лежит!

– Ключ, например… – спровоцировал Колчин.

– Л-ладно! Я положу ключ, чтобы она знала куда, а вы потом сами за ней гоняйтесь по городу, ладно?! Мне деньги платят за то, что я с ней сижу, а не бегаю по морозу наперегонки – кто раньше до Смольного! Да плевала я на эти деньги, на эту работу, если так…

Сиделка Света осеклась и встала с табурета.

Колчин тоже встал. Когда входит дама, по протоколу надлежит встать.

Ревмира Аркадьевна Алабышева-Дробязго была облачена в строгий костюм – пиджак-юбка-блузка. Макияж. Прическа. Грудь – в бряцающих наградах.

Только… издали – норма. Или при сильной близорукой расплывчатости. Зрение у ЮК – единица. Хозяйка – в трех метрах. Строгость костюма нивелировалась либеральными пролежнями-складками (давно в шкафу лежал, давно…), косметика на лице – неловкая, густая и… не везде точно по адресу (руки-то дрожат), прическа – надо бы голову предварительно помыть… А бряцающие награды – юбилейные медальки. Да-да, и комсомольский значок. Непременно. Кроме того, в домашних тапочках и полуспущенных чулках…

– Я готова. Мы едем? – тон у Ревмиры Аркадьевны проявился деловито-номенклатурный. – А вас, милочка, я больше не задерживаю. Вы уволены без рекомендаций! – тон у Ревмиры Аркадьевны проявился барски-княжеский.

Ну верно. Колчин – шофер-порученец из Смольного. Сиделка Света – девка-чернавка, пшла вон!

– Да пожалуйста! – фыркнула сиделка. Преувеличенно осторожно разминулась с Алабышевой в дверях – не задеть бы сиятельных мощей! – и хлопнула коридорной дверью.

Колчин было оторопел: вот не было печали! Но через короткую паузу сиделка Света появилась за спиной «княгини» и жестами показала: буду в комнате, если вдруг чего… И на том спасибо!

– Который час?! – брюзгливо поторопила деловая дама. – Машина у подъезда? Мы едем или нет?!

Час уже восьмой, четверть восьмого. Машина у подъезда. Мы не едем.

– Ревмира Аркадьевна, здравствуйте, – внятно, раздельно произнес Колчин. (Вот уж действительно – здравствуйте, Ревмира Аркадьевна, хоть какое-то время, хоть пока он, Колчин, здесь, иначе визит к старой даме теряет остатки смысла!) – Ревмира Аркадьевна, я – Колчин. Из Москвы. Не узнаете? – он состроил сконфуженную улыбку, дабы «не узнаёте» было воспринято не намеком на «ку-ку» хозяйки, а покаянным признанием, мол, да-а, сколько лет, сколько зим, давно не виделись, немудрено запамятовать.

Алабышева сосредоточенно уставилась на гостя. Обманчивая сосредоточенность – то ли работа мысли идет, то ли видимость одна. Чужая душа, тем более больная, – потемки.

– С Рождеством вас! – он собрал в кучку распотрошенный и обезвреженный сиделкой букет и преподнес княгине-комсомолке, будто прикармливая пугливого зверька, – с той же осторожностью движений, чтоб не насторожить, с той же готовностью отдернуть руку, чтоб за палец не цапнули.

– Ты кто? – агрессивно спросила Алабышева тоном хозяйки дома, в котором вдруг завелся вредитель.

– Я – Колчин. Из Москвы… – повторил Колчин.

– А это что? – она сказала про букет, но при этом не сводя взгляда с гостя.

– Это цветы. Вам, Ревмира Аркадьевна. От меня. И… – он закинул наживку -… от Инны.

Алабышева на миг перевела взгляд на подоконник с букетом-сухостоем:

– От какой Инны?

– От вашей дочери, Ревмира Аркадьевна. Я – ее муж. Помните? Я – Колчин…

– У меня нет дочери! У меня никогда не было дочери!

Колчин счел бы заявление следствием амнезии, когда бы оно, заявление, не прозвучало именно ЗАЯВЛЕНИЕМ – аффектированным, рассчитанным на публику. Публика – он.

– Всего вам доброго! – ответил заявлением на заявление Колчин, сымитировав подкожную обиду и готовность немедленно покинуть помещение. Букет он положил на край липкого стола и сделал шаг к выходу. Только ему пришлось бы тогда либо таранить тешшщу, либо проявлять талант верблюда, пролезшего-таки в игольное ушко, – Ревмира Аркадьевна целиком и полностью перегораживала собой дверной проем, а любое прикосновение могло быть истолковано как нападение громилы на беззащитную старушку. Нет ли у громилы топора под мышкой? Впрочем, Колчин лишь сымитировал готовность немедленно покинуть помещение. Он отсюда не уйдет, покуда кое- что не выяснит.

– Ты кто? – повторила княгиня-комсомолка тоном ниже, тоном мягче. – Ты из Смольного?

– Я – Колчин. Из Москвы… – повторил Колчин.

– А это что? – повторила Алабышева тоном ниже, тоном мягче про цветы.

– Это цветы. Вам!

Называется – дубль второй. Более удачный, чем первый.

Ревмира Аркадьевна сгребла букет со стола, выронила веточку аспарагуса, не заметила. И опять же аффектированно зарылась лицом в цветы, так сказать, вдыхая неземной аромат. Это весьма предусмотрительно сиделка Света предварительно срезала шипы, весьма-весьма.

– Это мне?!

Колчин подтвердил очевидное проще простого – он взял с подоконника банку, вынул из нее бывшие розы с тем, чтобы ополоснуть емкость от зеленой жижи и установить в нее розы настоящие. Все ли шипы успела удалить сиделка? Не ровен час – располосует себя тешшша, и разговора не получится, то есть весь он сведется к аханьям, йоду, ватке, к ранам физическим, а от них – и к ранам душевным. Ну да разговор так и так не получался. Не считать же разговором внезапный карк Алабышевой, стоило Колчину коснуться банки:

– Не трогай!!!

Колчин отпрянул от подоконника, показал пустые руки: как вам будет угодно!

– Ты кто? – очередной раз проверила на прочность.

– Дед Пихто! – сменил тактику Колчин, отнюдь не сменив тона – увещевающего, вменяющего. За спиной Ревмиры Аркадьевны готовно возникла сиделка Света после выкрика: мол, что, началось? мол, не пора ли включиться-помочь? Он глазами показал: спасибо, обойдемся, не требуется.

– Нет! – уличила во лжи Алабышева. – Ты… Я тебя знаю! Ты – Игорь! Из Москвы!

Наконец-то! Хоть какая-то подвижка! Игорь – почти Юрий. Еще вариант – Григорий. По созвучию.

– Да, – согласился Колчин. – Я – Юрий.

– Я и говорю! – не моргнула глазом Алабышева. – Ну, садись, садись, Игорек! Что ж ты стоишь?! Давно тебя не было, давно! Что ж ты меня совсем забыл, Игорек? Вы с Инной совсем меня забросили.

Прогресс! Уже прогресс. Выясняется, есть у Алабышевой дочь Инна. И выясняется, Колчин на данный момент не «ты кто», а «вы с Инной». Лови момент!

– А где… – Алабышева, будто очнувшись ото сна, завертела головенкой.

– Инна? – подсказал Колчин.

Алабышева уничтожила его взглядом, будто Колчин… ну, не знаю, пукнул в момент вручения ему правительственной награды из рук непосредственно Генерального…

– Где?! – затребовала она командирски-настоятельно.

– А как же! Само собой! С Рождеством! – псевдо- суетливо отреагировал Колчин. И, расплошно оглядев кухню, тоже будто очнувшись ото сна, обратился за спину тешшши, к сиделке Свете в интонации тетушки Чарли: – Здесь почему-то нет! Э-э, простите, там я где-то оставил бутылочку шампанского…

Сиделка Света сверкнула бессильной ненавистью, дернула плечиком, исчезла. Пошуршала-позвякала в глубине комнаты. Отсутствуя видом, испепеляя взглядом, внесла на кухню колчинский шампанский презент так, будто сие есть склянка с синильной кислотой. Установила в центр стола и, скрестив руки на груди, застыла живым укором Колчину.

– Вы сегодня прекрасно выглядите, милочка! – снизошла до комплимента княгиня-комсомолка, сменив недавний гнев на милость. – Кто вас одевает?

Чистейшей (или, наоборот, мутнейшей?) воды издевательство! Сиделка Света как была в домашнем фланелевом халате, так и осталась в нем.

– Можно вас на минуточку? – угрожающе не попросила, но потребовала сиделка у Колчина.

Тот продемонстрировал: хоть на всю жизнь, только ненадолго, ибо, помимо вас, здесь наблюдается еще одна дама, внимание должно распределять поровну, дабы никто не был в обиде. Нам куда?

Им – со Светой – оказалось в одну из трех комнат. Судя по относительному порядку в пятнадцати квадратных метрах, именно в комнату сиделки.

– Вы что, не понимаете?! – шипящим шепотом взъярилась сиделка. – Или вам все равно?! Приехали – уехали, а мне тут… Или я плохо объяснила?!

Колчин понимал. Ему, да, было все равно. Он приехал, он уедет. Но при появлении бутылки (пусть и почти безалкогольной) Ревмира Аркадьевна не то что прояснилась разумом, но ощутимо подобрела. И развязать ей язык способна, кажется, любая доза. Причем так, чтобы язык этот не плел маловразумительную чушь, но отвечал на конкретные вопросы, которые Колчин намеревался задать матери Инны.

Колчин уставился на сиделку тем самым сосредоточенным алабышевским взглядом. Не давая понять, что гость – дундук, но давая понять, кто есть кто во владениях Ревмиры Аркадьевны. Сиделке, конечно, платят за проявляемое милосердие в масштабах квартиры в доме номер семнадцать по Скобелевскому проспекту. Но Юрий… пусть даже Игорь… Колчин признан хозяйкой в качестве родственника. А родственники, известное дело, имеют право решающего голосаи в более серьезных случаях – например, дают или не дают согласие на операцию…

… Ы! Операция Ы! Разбить! Ее? Ее! Вдребезги? Вдребезги! X-Хм! Да я т-тебя за нее!..

– Как хотите! – взбрыкнула сиделка и повернулась к гостю спиной, нервно ухватила телефонный аппарат, нервно, срываясь пальцем, стала набирать номер, приговаривая: – Не-ет, с меня хва-атит! Хва- атит с меня!

– Кому? – дружелюбно и умиротворяюще спросил Колчин, положив ладонь на рычажки.

– Вас не касается! – отрезала сиделка.

Очень даже может быть. Но Колчин фотографически зафиксировал набираемый номер.

– Вы хотите лишиться работы именно сейчас?.. – «и навсегда?» – подпустил он неявную угрозу. Обозначил нотку: увольняйтесь, что тут поделать, но в дальнейшем претендовать на любую, на любую ОПЛАЧИВАЕМУЮ работу… можете и не претендовать.

Получилось убедительно. Все-таки при всех потугах Питера на самостоятельность-независимость Москва для подавляющего большинства российских жителей остается распорядительным центром. Гость из Москвы. Гость – родственник не только маразмирующей алкоголички, но и родственник высокопоставленного МОСКОВСКОГО чина, который и печется об относительном комфорте маразмирующей алкоголички. Ну как вернется гость в столицу и выразится нелестно в адрес сиделки Светы – дискомфорт (и не для подопечной, а для опекаемой) обеспечен всерьез и надолго. Знаем мы эту Москву!

Сиделка Света приняла сидячую позу оскорбленного профессионала: зазвали на альте сыграть, а ноты подсовывают для скрипки! ни за что! н-но… если по- уговариваете, то…

– Вы ведь сами согласились? Никто на аркане вас не тянул? – рассудительно предположил Колчин, избегая прямых вопросов, выбирая вопросы, содержащие полуответ.

– Ну? – сдвинулась на попятную сиделка.

– Вам ведь еще учиться и учиться. И если всего лишь через неделю у вас будут отказывать нервы, то какой же из вас специалист!..

– Ага! Вы не представляете… – ища сочувствия, вскинулась девочка.

– Представляю! – осек Колчин. – Материально вас устраивает, не так ли?

– Иначе бы разве согласилась?! Нет, вы не представляете! Той, которая до меня, тоже платили еще как, но она тоже не выдержала.

– Она сама вам об этом рассказала?

– Да я и так знаю! Здесь достаточно сутки провести…

– Но вы беседовали с вашей предшественницей? – настоял Колчин.

– В глаза не видела! Меня по объявлению взяли.

– Вы давали объявление?

– Нет. Я прочла объявление. И пришла.

– В контору? Или сразу сюда?

– Сюда. В какую еще контору!

– Но вы же сейчас собирались звонить?

– А! Это не в контору. Это при мэрии – общество типа милосердия. «Требуется сиделка с опытом медицинской сестры для ухода за пожилым одиноким человеком». Звоню, говорят: приходите по адресу… ну вот по этому вот. Прихожу. Открывает такой… амбал здоровенный. В костюме, в галстуке. Ничего себе, думаю, пожилой одинокий! Лет тридцати всего! Сразу паспорт потребовал, сразу отзвонил в их общество, продиктовал. Потом говорит: «Жду!». И трубку повесил. Меня стал изучать. Ну, глазами. Стою, как на допросе, только чего отвечать – не знаю. А он и не спрашивает, но все равно как на допросе. Потом телефон зазвонил, он взял, послушал. Говорит: «Вот и отлично!». Только после этого стал инструктировать: про ее заскоки, про питание, про режим дня. Какой тут режим!

– А он вас не инструктировал на тот случай, если в дверь будут посторонние люди звонить? – Колчина интересовал недавний визит Инны к матери. Амбал здоровенный – отнюдь не пустая предосторожность: дашь объявление про уход за пожилым-одиноким – явится полномочный представитель бандитского сообщества, специализирующегося как раз на отторжении жилплощади у пожилых-одиноких (а Ревмира Аркадьевна к тому же алкашка, завидная кандидатура!). И полномочный представитель отнюдь не обязательно выглядит рэкетиром в кроссовках-слаксах-куртке. Вполне дальновидно сначала выпустить на смотрины девчушку-милягу, а уж пото-ом… Потому и сверка паспортных данных, и прописки, и рода занятий претендента на вынос горшка, втыкания градусника в нужное место, прочая-прочая – тоже отнюдь не пустая предосторожность. Надо полагать, общество типа милосердия знает свое дело, а Валентин Палыч Дробязго знает, кому можно доверить заботу о маловменяемой жене. – Ну так что? Инструктировал? – повторил Колчин, ибо молчание, даже утвердительное, – не ответ. А молчание было еще и виноватым, насупленным.

– Да! Да! Что вам еще нужно?!

– Мне? – сыграл недоумение Колчин. – А вам? Вы открываете дверь совершенно незнакомому человеку, мужчине. Даже не на цепочку, сразу нараспашку. Никаких документов не требуете. Впускаете в квартиру…

– Но вы же родственник? – неуверенно возразила сиделка Света. – Сами же сказали!

– Я мог сказать, что я даже порученец из Смольного.

Сиделка непроизвольно хмыкнула: ка-ак же! из Смольного! за партай-товарищем! на партактив!

– Вы зря смеетесь, – задушевно-инквизиторски дожимал Колчин – Ревмира Аркадьевна, между прочим, меня не узнала, данные же о ее семейном положении и ее близких можно получить в жилконторе за плитку большого «Фазера», нет?..

– Но вы же… родственник… – с возрастающей опаской уточнила сиделка.

– Кто вам сказал?!

– Сами же…

– Вот именно! – поймал на слове Колчин. – А у вас что были за инструкции? – мол, давайте-давайте, перечисляйте, а я проверю, насколько хорошо вы усвоили урок.

– Никому не открывать. Даже если документы покажут. Ни почте, ни сантехникам, ни… в общем, никому. То есть открывать, но только после звонка в эту… типа милосердия…

– А вы? – Колчин еще подбавил суровости.

– А я как раз вот собиралась звонить! – отчаянно безнадежно, задним числом отбилась сиделка.

– Звоните, – поощряюще кивнул Колчин. – Только потом мне на минуточку трубку передайте.

Ей расхотелось звонить. Она потупилась провалившейся студенткой – вдруг сжалятся и поставят зачет, ну пожа-алуйста! меня ведь отчислят и стипендии лишат насовсем! неужели вы такой бессердечный?!

Такой. Бессердечный. ЮК, измываясь над девицей, не испытал и малейшего укола совести. «Что вам еще нужно?!». Ему нужно знать, какой механизм допуска гостей к Алабышевой. Знает: если Инна была здесь десять дней назад, об этом оповещена служба опекунства типа милосердия. Теперь знает. И при необходимости наведет там справки, которые будут подостоверней безумного карканья: «У меня нет дочери! У меня никогда не было дочери!», хотя – желтые розы… «Что вам еще нужно?!». Ему нужно поменьше светиться, и после измывательств над сиделкой, игнорирующей инструкции, можно быть почти стопроцентно уверенным: не станет девица дозваниваться до конторы типа милосердия с новостью о визите родственника, в крайнем случае сообщит, что приходил какой-то, а она не впустила… нет, и в крайнем случае не сообщит – слишком замысловато врать придется.

Колчин ведь – вот он собственной персоной, и язык у него еще не отнялся. А у сиделки – отнялся.

Зачем конкретно ЮК было нужно, чтобы о его посещении на Скобелевский, 17, прознало поменьше людей, он самому себе не дал бы отчет. Инстинкт. Если угодно, чувство боевой ситуации. Бой-война, разумеется, не с тешшшей, но с кем-то…

Сиделка Света окончательно сникла. Даже утишила дыхание, прекратив возмущенно пыхтеть.

Колчин тоже молчал, нагнетая тишину. И поймал- осознал – в кухне тоже тихо. Неуемная доселе Алабышева… притаилась? Шкодливая то была тишина. Сродни внезапной тишине в детской: значит, точно какую-то пакость претворяют в жизнь – пол чернилами красят или занавески режут на пеленки для куклы.

Выстрел!

В кухне хлопнул выстрел. И тут же звон разбитого осыпающегося стекла. И через до-о-олгую секунду – стеклянный взрыв внизу, в «скверике». И – бабий визг снизу же: «Уби-и-или! Заре-е-езали!».

Да. Не дай мне бог сойти с ума. Уж лучше посох и сума.

Алабышева таки располосовала себе руки – не букетными шипами, так торчащими осколками выбитого окна.

Визжала («Уби-и-или! Заре-е-езали!») не она, визжала жиличка, перед носом которой просвистел клыкастый кусок стекла и разбрызгался в ничто, в мелочь буквально под ногами – в сантиметре, в двух. Визжала постфактум – ее даже не поранило, не посекло. Уф! А сделай она шаг, пол шага вперед?! Вот и визжала – страх нагнал и окатил.

Сиделка Света опередила Колчина и ворвалась на кухню. И не потому, что превзошла реакцией сэнсея ЮК. Наоборот. Колчин среагировал на два хода вперед и уже вполне сознательно позволил девице оторваться от него на ход – он мгновенно восстановил воображением, что и как могло грянуть на кухне. Потому и не поспешил. Только из невредимого комнатного окна отнаблюдал: как там внизу? убили? зарезали? Кричит – значит, цела жиличка. Просто испуг. И на том спасибо. Иначе пришлось бы застрять надолго. А так – пусть каждый занимается своим занятием: сиделка пусть отрабатывает немалую плату за опеку- надзирание, а он, Колчин, пожалуй… пожалуй, ему пора…

Он все-таки заглянул в кухню. Так оно и есть. Как и подсказало воображение: Алабышева в ошметках шипящей пены мертвой хваткой держала бутылку шампанского, норовя донести горлышко до рта. Сиделка Света зверски, неумело выкручивала полупустую бутыль из рук подопечной, отлепляла пальцы по одному и шипела пошумней шампанского. Алабышева, хватанувшая из горла, икала от пузырьков, заталкивала вглубь себя, пускала носом. Дорвалась!

Сказано: опасайтесь пузырьковых!

Сказано: не доверяйте женщинам открывать шипучие вина.

Пробка выстрелила и разбомбила окно. Начхать! Главное – откупорилась! Глыть-глыть, пока не отняли!

– Отдай! Отдай, паразитка! – пыхтела сиделка. Ты ш-што, не понимаеш-ш-шь?! Ты человека приш-ш-шибла! – Наконец вырвала бутыль (Колчин мог бы отнять шампанское у Алабышевой одним движением, но… подарки обратно не забирают, во-первых, а во- вторых, бой-война в полный контакт с тешшшей – это фарс, это дурной водевиль, ну вас к богу!).

– Я от вас позвоню? – дал понять, что таким образом эвакуируется из обстреливаемой зоны.

– Да хот-ть!.. – выдохнула сиделка.

Он позвонил. Из комнаты, где был прежде. Коротко:

– Колчин. Да. Сегодня. Из Москвы. Да. Я бы сейчас подъехал, как?.. Ну, в пределах получаса. Да, я здесь неподалеку. Рядом… А, это телевизор!

Это не телевизор. Это наяву. Сиделка Света на кухне устраивала громогласную выволочку княгине-комсомолке:

– Я т-тебе посмотрю! Я т-тебе покажу! Не насмотрелась?! Сидет-ть, паразитка! Руки под струю! Под струю, говорю! Обе! Вот наказанье!.. – полуобернулась к Колчину, не выпуская из захвата алабышевскую талию: – Там в ванной йод и бинт! И ватка! Не поможете?

Отчего же? Святое дело! Помог.

Однако, ну и ванна! Объемом в две обычные. Вот где «фуро» так «фуро» могло бы быть. Когда б не ржавая грязь и почти уже мохнатый налет от прежних омовений!

– Я ей говорю: человека пришибла! А она мне: я только посмотрю! И – прыг! И – цап! Д-дура! – приговаривала сиделка, сноровисто-профессионально перевязывая обе изрезанные ладони Алабышевой (да, опыт медицинской сестры налицо… хм… на руки… впрочем, опыт надзирателя – тоже: забинтовав ладони, она продолжила наматывать, прихватив оба запястья). – Вот так вот будешь у меня сидеть! И попробуй только пикнуть! Я т-тебя живо на Пряжку отправлю! Сейчас за тобой приедут, паразитка, заберут!

– Не надо меня… – залопотала княгиня-комсомолка. После всплеска, так сказать, жизненных сил нахлынула меланхолия. – Меня надо в Смольный…

– Опя-а-ать?! В Смольный, да?!

– Нет, нет… – сдалась Алабышева, – Не хочу в Смольный! На Пряжку не хочу! Хочу здесь!

– Вот и заткнись! Чтоб тише мыши, ясно?! Марш, к себе! Еще мне твоих соплей не хватало – на сквозняке! Марш!

Алабышева под конвоем сиделки покорно поплелась к себе. На Колчина даже не взглянула, уткнувшись в свежеперевязанные-связанные руки: спрячусь в ладошки – и нету никакого буки!

– Я пойду… – сухо-строго оповестил Колчин, дав понять: последуют ли санкции карательного свойства или не последуют они против вольноопределяющейся сиделки, зависит от ее способностей к исчерпыванию инцидента. Даром что инцидент спровоцирован им самим. Ну да у сильного всегда бессильный виноват. Неча на гостя пенять, коли сама инструкцию нарушаешь!

В дверь настырно и беспрерывно зазвонили. Совсем некстати для Колчина. Скорее всего жертва стеклопада. Во-от только разборок на коммунальном уровне Колчину не достает!

– Погодите пока! – громким шепотом попросила сиделка. – Побудьте там, у входа к НЕЙ!

На сей раз она выполняла инструкцию с усердием первогодка – педантично, упрямо.

На лестничной Площадке действительно топталась распаленная «жертва» в сопровождении то ли соседей, то ли домочадцев. Многоголосие:

– Вы хоть понимаете?! А сейчас милицию!.. Давно выселить!.. А если бы по голове?! Да что ты с ней! Выломать, на хрен!.. Она еще и не открывает!

Сиделка Света, надо отдать ей должное, взяла нужный тон – просительный, поддакивающий, но и категоричный: она сама перепугалась, у них просто несчастный случай, здесь больной человек, вы же знаете… нет, она сейчас не откроет, она сама вызвала кого следует и теперь ждет, не надо так волноваться, моральный и материальный ущерб будет возмещен…

– А если больной, то на Пряжке ей место! Не среди здоровых людей, а среди психов! А то взяли моду!..

Судя по убывающей агрессии тех, кто жаждал войти, не так невтерпежно они и жаждали: Алабышева наверняка была давно и хорошо известна обитателям дома номер семнадцать по Скобелевскому проспекту – что стребуешь с псишки?! Но для порядку надо побазлаить, надо, – она, может, и псишка, однако неудобства подобного соседства с лихвой компенсируются: деньги есть деньги, а они у общества типа милосердия есть. Не впервой. Проверено практикой.

Колчин прислушивался на два фронта. С лестничной площадки сквозь дверь бухтели «жертвы». Из комнатной темноты в приоткрытую щель бормотала княгиня-комсомолка.

Она пряталась. Она не хотела на Пряжку.

– Ты кто? – бормотала перепуганная Алабышева, – Ты их только не пускай. Я здорова! Я все понимаю! Я все-все понимаю! Не пускай их! Это он их специально присылает! Он давно меня хочет на Пряжку! Он у меня дочь отнял! Он ее от меня спрятал! Он ее от всех спрятал! Я все-о-о знаю! Он хочет меня на Пряжку спрятать и дочь спрятать! А я спрячусь, он меня не найдет! Спрячь меня, слышишь?! Ты кто?!

– Тише! – цыкнул Колчин, напрягая слух: уйдут когда-нибудь скандалисты? А то ему-то давно пора! Довольно он внимал бредням про злодея-Валю – и карьеру княгине-комсомолке загубил, и дочь назло народил («У меня нет дочери! У меня никогда не было дочери!»), и спрятал в Москву, лишив Инну материнской ласки-заботы! Довольно он внимал! От такой мамаши на край света сбежишь, не то что в Москву!

– Ты Игорь! Я тебя узнала! Ты их выгони! Ты им скажи: нет никого!.. Никого нет! Нет… Меня нет. Меня давно уже нет. Ни для кого меня нет! Но я не хочу на Пряжку, слышишь, Игорек! Не отдавай меня на Пряжку! Он их подослал! А меня нет! И доченьки моей нет! Была – и нет! Он их тоже подослал! А я все-о знаю! Я все-о-о понимаю! Думаешь, я не понимаю?!

– Кого подослал? – рискнул откликнуться Колчин. Мало ли что всплывет из пучин кипящего шизофренией разума!

– Слышишь?! – заполошно отреагировала Алабышева. – Это они! Он их и подослал! За ней! И за мной! Меня нет, скажи им. Никого нет.

– А Инна? – ежась от внутреннего неудобства, все-таки проверил Колчин.

– Она здесь. Она тут со мной. Мы прячемся. Мы не поедем на Пряжку. Она рядышком. Инна, Иннуля! Тш-ш-ш. Иди сюда, иди ко мне. Тебя тут спрашивают… Ты кто?

М-мда, с Рождеством вас, Ревмира Аркадьевна!

– Ушли пока что! – сообщила сиделка, ежась, но не от внутреннего неудобства, а от морозного сквознячка из кухни. – Вы-ы-ы… – приглашая воспользоваться паузой и тоже, того-этого, уйти уже наконец- таки!

Алабышева тут же схлопнула щель – ее нет!

– Звонить не будете? – сердобольно продежурил тоном Колчин, имея в виду разбитое окно, выстужаемую кухню и вообще…

– Завтра, – отмахнулась сиделка. – Сейчас все равно там никого. Завтра. Да идите вы уже, идите! И без вас тут!..

– Не замерзнете?

– Одеяло навешу и на ночь дверь закрою. А завтра придут, вставят новое. Вы идете или нет?!

– Иду…

– Спасибо! – забавно, однако прозвучало искренне, без издевки, без машинальности.

– Не за что…

– Ну что вы!

Так надо понимать, «спасибо» Колчину авансом – за щадящее умалчивание на будущее о том, что вот впустила постороннего вопреки инструкциям, тут-то все и приключилось.

Ладно, в ее интересах (и в своих, прежде – в своих!) он может и умолчать о том, о сем. Как ни крути, но женская логика – эт-то что-то!.. Ну, про логику женскую, если она еще и накладывается на больные мозги (Алабышева!) – и вовсе говорить не приходится, умолчим-помолчим.

– Поужинать хоть успели? – проявил видимость заботы Колчин. Заботы не о сиделке, о тешшше. Какая-никакая, но родственница. Впрочем, видимость заботы…

– Вы меня приглашаете? – с непроизвольной язвительной надменностью отозвалась сиделка Света и моментально нарвалась на ледяной холод колчинского взгляда. Это тебе, девочка, не морозец на кухне! Это потрескучей будет! Ишь, стоило на секундочку снизойти, а она злоупотребляет!

– Извините. Извините, пожалуйста… – запросилась в прежние отношения сиделка.

– Ничего. Бывает… – извинил Колчин.

– Спасибо. Спасибо вам.

– Не за что.

– Ну что вы!

Что – он? Он – ничего. Ничего внятного, полезного, новостного он не добился. Зря ли так не хотелось в гости к тешшше… Еще пустяками отделался! А то вынудили бы обстоятельства всю ночь куковать в обществе Ревмиры Аркадьевны. Она ему: ку-ку! А он ей ответно, дабы не прекословить: ку-ку! Так что это прежде всего сиделке спасибо, м-мда…

Но на ужин он ее не приглашает. – Он не ее приглашает. И не он приглашает. Его приглашают…

… Так и сказали: «В пределах получаса – давай! Только постарайся не позже. А то остынет!».

Чета Мыльниковых – дома. Рождество – семейный праздник. Гостей обычно не зовут, да гости и не напрашиваются, у них тоже – семейно, у очага. Да вот только Колчин теперь один. Он и скрасит чете Мыльниковых вечерок. В конце концов старшая подруга бывала еще менее церемонна, когда наезжала вместе с супругом в Москву – по поводу и без оного.

У Колчина нынче веская причина, не повод, заявиться к Мыльниковым. А повод…

Что ж, Рождество – повод не хуже любого другого, даже если сам ты по меньшей мере скептически относишься к новорожденному. Но поздравить ближних, которые воспринимают это событие как праздник – отчего не поздравить, отчего не соблюсти ритуал?!

Надо признать, соблюдение ритуалов – основное отличие цивилизованного человека от дикого животного. По мнению Кун-цзы. Правда, даос Лао-цзы отстаивал несколько иную точку зрения – свою, разумеется. Мол, если человеку с рождения вдалбливать, что система табу, условностей, ритуалов разнит его, человека, с диким животным, то это есть не что иное, как признание априори человека за дикое животное, – а он, человек, априори не дикое животное, но человек, и чем естественней себя ведет, презрев ограничения, тем обширней поле Добра. Ибо по самой природе своей человек не дикий зверь, но существо, рожденное для жизни в гармонии с Миром.

Именно сегодня, именно сейчас Колчин склонялся на сторону Кун-цзы. Состояние души у него было сродни состоянию души дикого зверя (пусть приверженцы нетривиально зачатого младенца и настаивают категорически, что у зверя – например, у собаки – нет души, пусть их!..). И лишь следование ритуалу или (иначе) нормам человеческого общежития создавало впечатление: Юрий Дмитриевич Колчин – тактичен, обаятелен и так далее, только у него сейчас какие-то проблемы, однако он старается этого не демонстрировать. Впечатления идущего по следу – на инстинкте, на нюхе – зверя он не оставлял. Вот и замечательно. Что и требуется.

М-мда, впечатление! Какое все-таки впечатление о себе он создал у тешшши, у сиделки? Всего-то зашел соблюсти ритуал, с Рождеством поздравить!..

А теперь – к чете Мыльниковых. Главное – ритуал! Учение Кун-цзы живет и побеждает. Даже кретином себя ощущай, но блюди нормы этого самого общежития. Как завещал все тот же Кун-цзы, признанный знаток всех и всяческих ритуалов.

Настолько знаток, что, попав в Лоян, столицу Чжоу эпохи Чжоу, пришел во дворец, где как раз творилась весьма сложная многоступенчатая церемония, Кун-цзы только и спрашивал-переспрашивал о значениях и подробностях творимого. (Какой точно дворец… Колчину навскидку не вспомнить, это у отца бы спросить, у Дмитрия Иваныча, профессора-китаиста, или… у Инны…). И тут некий глупый позволил насмешку: «Хорош знаток ритуалов, поминутно спрашивающий-переспрашивающий о ритуалах же!». И Кун-цзы ответствовал: «Молодой человек! Интересоваться подробностями ритуала в ТАКОМ месте – и есть самое строгое следование ритуалу».

Нет, все-таки Кун-цзы – весьма и весьма не дурак! Пусть и не согласен с ним по многим позициям даос Лао-цзы. А! Они, кстати, по легенде там и встретились нос к носу впервые! Кун-цзы и Лао-цзы. И продолжительно обменивались сентенциями. Со всем уважением. Обоюдным. И отнюдь не Лао-цзы позволил себе упомянутую насмешку – он тоже был весьма и весьма не дурак! – это некий мелкий дворцовый пристебай себе позволил, обалдуй…

Так вот, рождественские подарки – это ритуально.

Потому в отведенные ему по телефону полчаса Колчин уложился с трудом, с большим трудом. Пришлось побродить-поглазеть по стройным ларьковым рядам у метро «Удельная». А куда еще, где еще? Время – к полноправному вечеру!

Как бы так исхитриться – один подарок на всю семью? Не в деньгах дело, во времени. Время – деньги.

Он было решился отдариться Вике Мыльникову внезапной своей покупкой – из «Строительных материалов». Вика Мыльников, более-менее просвещенный в единоборствах, оценил бы по достоинству, но… тогда что-то равнозначное придется отыскивать для Галины. Цепь златую. Типа того… (Да и не хотелось Колчину расставаться с крупноформатным, на манер портмоне, замшевым футляром. Не столько из-за портмоне как такового, сколько из-за содержимого в многочисленных отделениях. Эдакие, «разрушительные материалы»… Не жалко, но… самому Колчину пригодится). Цепь златую, цепь златую, значит. Женщинам дарить украшения – заранее обрекать себя на конфуз. К тому же у кого у кого, но у бывшей Лешаковой, бывшей Красилиной, у НЫНЕШНЕЙ Мыльниковой – с ювелирными изделиями без проблем, с натуральными, а не с дешевой бижутерией, которая покачивалась, поблескивала звеньями в окошке киоска.

Да-а, украшение! И глубокомысленная зазывная рекламка на картонке:

Когда обстоятельства вынуждают к решительным действиям, хуже нет, если на руках у тебя виснет или пьяный, или женщина, или ребенок. Три категории, хуже которых нет.

Если ты один – и противник вооружен и многочислен, то все равно масса вариантов. Можно притвориться идиотом, можно убежать, можно принять бой, можно погибнуть. Но ты продаешь свою жизнь, не отвечаешь ни за кого.

Это – аксиома. Не требующая доказательств. Проверено практикой, которая и доказывает…

Колчин взял с собой даму в «маленьком черном платье» и меховой накидке, вроде бы наперекор аксиоме. Женщина? Да. Поведение, как у злющего ребенка в переходном возрасте? Да. Пьяная, не пьяная – бокал с тропическим «Мисти» наполнялся минимум трижды и трижды опустошался…

Все потому, что не воевать намеревался ЮК (не сегодня, пока нет) – намеревался ЮК устроить маленький театр. С участием дамы. Когда актер отыгрывает свой эпизод, отговаривает реплики в диалоге и обещает вернуться, скрываясь за кулисы, то внимание зрителя концентрируется на оставшихся под софитами персонажах. Никогда зритель не задумывается, что поделывает за кулисами, вне сцены, удалившийся. Разве только в случае, если сцена остается пуста – долго, очень долго, слишком долго: то ли Станиславская пауза, то ли накладка (реквизит запропал, переодеться не успеть, ус отклеился?). Только тогда зритель начинает невольно любопытствовать, гадать: что ж там случилось-то, за кулисами?!

Особенно в случае, если зритель не просто праздный (такие же клиенты кабака за соседними дальне- и близстоящими столиками), но материально заинтересованный (персонал кабака – официант, мэтр, прочая обслуга: не «кинул» ли их одинокий посетитель? наел-напил на пол-лимона и сгинул! здесь не проходил? а в сортире? а через дверь во двор?).

Если питерский ИВАН, он же – бывший Азиатский департамент, является наиболее кучным средоточием всех-всяческих восточных рукописей, зачем бы искать нужное в Публичке, отнюдь не специализирующейся на Востоке? Нужное? И что нужное? Да хоть бы «Книгу черных умений». Понадобилась научному сотруднику Инне Валентиновне Колчиной именно «Книга черных умений». Это… такая книга…

Как водится у них, у буддистов, стопочка листков, вложенная между двумя дощечками и завязанная двумя тесемочками. Больше похожа не на книгу, а на древний вариант делового блокнота- «недельки», столь популярного в офисных кабинетах, – узкая, длинная. Тэр-ма, из кладов, – «Книга черных умений».

Массу полезных сведений на каждый день обретешь!

Как видеть клады под землей.

Как ходить по воде, будто по земле.

Как сделать свое оружие незатупляемым..

Как воспламенять врага взглядом.

Как произвести тьму.

Как стать оборотнем.

Как лишить врага способности к рождению потомства.

Как наслать на врага безумие…

В общем, это должен знать каждый!

То-то и оно, что не каждый. Лишь махапуруша, которому свыше суждено отыскать книженцию. Ибо не зря на последнем листочке стоит печать. И еще начертано: «Тайно!» (То есть «Совершенно секретно!»). И еще последняя приписочка – в адрес, надо понимать, махапуруши, отыскавшему клад: «Желаю счастья и процветания!».

Странно было бы не осчастливиться и не процвести, вооружившись знаниями «Книги черных умений»! Знание – сила!

Странно другое! Буддизм – философия, ратующая за то, чтобы любую букашку-таракашку не обижали. А тут… Испепеление, обезумливание, обеспложивание… Эзотерическое пособие по нанесению зла, пособие по наиболее эффективному вредительству. Как же так?! Детский, казалось бы, вопрос.

Между прочим, дзен-буддистам запрещено разговаривать с детьми. Потому что дети задают вопросы, способные поколебать любую веру…

А вопрос действительно детский. И есть взрослый ответ: маленькое зло, творимое ради спасения от большего зла. И не любой вот так запросто определит границу зла малого и зла немалого. Падмасамбхава не зря попрятал свои книжки в самых неожиданных местах!..

Однако Публичка, согласимся, и вовсе неожиданное место из многих и многих, выбранных Падмасамбхавой для сокрытия «Книги черных умений». Согласимся? Вон сколько лет минуло, а ее так и не отыскали. Сведения же о ней самые обрывочные, неподробные, малопроверенные – типа распечатки с колчинского компьютера – файл spb – последних научных разработок Инны.

А с чего бы «Книга черных умений» попадает в файл spb, Санкт-Петербург?! Да, Азиатский департамент, понятно. Однако в любом департаменте (тем более при царе, не при нынешнем бардаке) – всякий документ должен быть зарегистрирован. Неужто проморгали эдакий «источник знаний»? Впрочем, вопрос, как проморгали ТАКОЙ «источник знаний» те, с чьей родины вывезена тэр- ма, – не праздный, не риторический. Вот Инна Колчина, занимаясь в Публичке бумагами господ Гончарова и Мельникова-Печерского, могла бы засвидетельствовать: да, фрегат «Паллада» доставил в Россию о-очень много рукописей, но все они были ПОДАРЕНЫ японским микадо в знак расположения (в манере всеяпонского главы промышленников, преподнесшего Колчину «Инь-Ян» из Шаолиня). Ценность же рукописи у японцев определяется не с точки зрения ее древности либо содержания, но с точки зрения каллиграфии. Не совсем так, но тем более тогда «Книгу черных умений» дарить бы воздержались. Разумеется, всегда можно если не выпросить, то спереть (менталитет, что ли, такой вековой у соотечественников: «Воруют…»). Но для тогдашних японцев подобный менталитет гостей тоже разумелся, и потому за каждым сошедшим с борта фрегата топали, не скрывались – почетное сопровождение-конвоирование: нашли, наконец, Японию, гости дорогие, дорвались? рады? и мы тоже! но растащить не позволим.

А Китай? О, Китай, пожалуй, – да. Тот же Дуньхуан вспомнить. Однако распатронивание дуньхуанских свитков – история сравнительно недавняя, и россияне поспели туда к шапочному разбору, последними. Зато ранее, много ранее, с семнадцатого века, если не ранее, наши люди шастали по Китаю туда-сюда, туда-сюда!

Эй, чегой-та ищете, православные?!

Да так… царство Опоньско. И не православные мы, раскольники мы, в заволжских скитах хоронимся. Читайте (ага!) Мельникова-Печерского, он зело верно про наши скитания накалякал. Что «В лесах», что «На горах». Гоняют нас официальные православные, и принуждены мы – в лесах, на горах… Отверженные. Но зато живы слухом: есть на свете царство Опоньско, где христианам жить хорошо! Кому-кому жить хорошо? Да не на Руси, не на Руси – в царстве Опоньском. Ищем…

Ну, верно – именно в ту пору португальцы обнаружили наличие Японии и всерьез пытались втемяшить в сознание аборигенов истинную веру, иезуитскую. Их, иезуитов, даже поначалу приняли благожелательно, вникнуть старались, о чем это они? Потом, правда, лет через полста достаточно вежливо уклонились от обращения в истину, достаточно вежливо попросили португальцев не чувствовать себя как дома. Но в обширных кругах русских староверов осела неведомым путем (ветром надуло!) проникшая легенда: есть такое царство Опоньско, где христианам жить хорошо, – рай земной!

Земной? Поищем. Дальше-дальше-дальше. А дальше некуда – море тут, окиян тут. Плавали староверы плохо, заворачивали и – натыкались в Тибете на поселения христиан-несториан. Далеко от Москвы! И от Питера! Тут каждый христианин как бы свой! Живем, братие и сестрие! Дружно. Никто не обижает, даром что кругом азиятцы плосколикие тут же, – просторно, местов всем хватает. Надо странников от нас снарядить, чтоб рассказали нашим там, как оно здесь.

Странники что таскали обратно в заволжские скиты? Скрижали с письменами, доски то бишь. И бумаги, само собой! И в качестве реликвий из Опоньского царства, и в качестве вещественного доказательства существования сего царства (не Япония – и ладно, зато к христианам отношение христианское, значит назовем Опоньско, так тому и быть!). Прочитать никто из них не мог, но берег.

Когда же сладкая парочка, Гончаров-и-Мельников- Печерский, громила скиты староверов за Волгой (ни-ни собственноручно! на то есть спецподразделения! а ручки литераторам не для погромов даны!), ничегошеньки они, светочи, не жгли – собирали в стопочки листик к листику, скрижаль к скрижали (вот для чего литераторам ручки!), отправляли в столицу. Многое – в казну, многое, если не большее, – в личное пользование.

По прошествии же лет сто многое, если не большее, рассосалось по частным коллекциям. Учитывая ареал обитания староверов, обретших царство Опоньско, – Тибет! – запросто могла очутиться «Книга черных умений», наследие Падмасамбхавы махапурушам грядущих веков, в Санкт-Петербурге – и не в Азиатском департаменте, в частных руках. Не прочитать никак, но побережем, побережем.

Ну, а далее – Переворот. И луначарское «кидалово» доверчивого до интеллигентского маразма Дюбуа…

Главное ведь – лежит мертвым грузом! Мертвым! Разлагающимся! В прах превращающимся!

Позвольте! А что же легенда – про водонепроницаемость подвалов, про обеззараживающие-инсектицидные газики-фосгены?!

Насчет герметичности – легенды сильно преувеличены. Вода всегда дырочку найдет, газики – тем более. На сырость еще можно начхать, к сырости петербуржцам не привыкать, от сырости не протянешь ноги. А вот отравляющие вещества… Про них легенда врет, чтоб никто не сунулся. Нет там никаких ОВ! Представьте себе наши коммуникации, бессменно барахлящие с момента пуска в эксплуатации, двухсотлетней дряхлости. Да все бы ОВ в полном объеме улетучились наружу, сколько ни латай дыры в подвалах. Известны случаи массового отравления газом? В центре города, в метро?.. Известны! Телевизор смотрите?! (Стоп! У нас сейчас что? Декабрь девяносто четвертого? Не май девяносто пятого? Мы сейчас где? В Питере? Не в царстве Опоньском? Легенда – про фосген? Не про зарин?… Тогда нет, неизвестны такие случаи). Не-из-вест-ны в Санкт-Петербурге такие, случаи. А значит?

Значит, байка про фосген – «страшилка» для особо ретивых искателей кладов, тэр-ма.

Только кублановцев, науськанных четой Сван, вряд ли отпугнула от подвалов байка про фосген. Уж они- то наверняка знали о наличии отсутствия ОВ в подвалах Публички.

Цена «Книги черных умений» повыше будет всей добычи из отдела редких рукописей.

Очки меняют лицо. Общеизвестно. Однако не до такой же степени! В беспощадном детстве очкариков унижают «профессором». Почему-то кличка (звание?) «профессор» очень обидна в беспощадном детстве. Возможно, из-за несоответствия: мал-глуп, а в очках, будто стар-мудр. С годами гордость очкарика, если тот и в самом деле пошел по научной стезе, становится паче унижения: я-то профессор, а вы? толпа? недоумки? быдло? Кто матери-истории ценен? Башковитый интеллектуал? Или рядовой дуболом? Или мелкий торгаш?

Святослав Михайлович Лозовских, откопав в столе запасные очки, нацепив, разительно преобразился. Было теперь не какое-то там небритое лицо кавказской национальности, был теперь лик библейской принадлежности. Робейте, недоумки!

Колчин отнюдь не оробел, но отдал дань – перед рукописями Колчин, сказано, благоговел. А тут их столько! И таких!

Он предоставил Лозовских время и место отвлечься от уличного инцидента и самоутвердиться:

– О-о, да тут у вас… Ого!

Стеллажи заполняли комнату вдоль и поперек, ксилографические доски, а также древние «блокноты-недельки» с тесемками теснились на стеллажах – волосок меж ними не просунуть.

– А у меня – вот… – он осторожно вытряхнул, постукивая пальцами, шаолиньскую доску из футляра-пенала. – Что вы про нее скажете? – имитируя робость недоумка перед профессором.

– Ну, что скажу… – пренебрежительно скривился Лозовских, как юбиляр, которому преподнесли роскошный «адрес» тисненой кожи с золотым конгревом, только у него, у юбиляра, эдаких «адресов» – вагон и маленькая тележка, нет бы чего пооригинальней! – Доска. Шаолинь. Каллиграфия очень приличная. Научная ценность… относительна. Это все, что вы хотели мне показать?

Колчин удрученно повел плечом: все, извините, осознал, что мое все – полное ничто по сравнению с содержимым Тибетского фонда питерского ИВАНа.

– Я-то думал!.. – с превосходством не закончил фразу Лозовских.

Конечно! Он думал, Колчин привез с собой минимум «Книгу черных умений» – непонятные места перевести.

Лозовских, что называется, оттягивался после уличного инцидента. Он принялся вещать о том, чему был если не хозяином, то распорядителем. Вещать не тоном увлеченного идиота, полагающего заразить собственной увлеченностью дундука, который проявился в достаточной мере на набережной с инсценировкой похищения-освобождения. Вещать он принялся враждебно-лекторским тоном: вот сколько здесь всего, вот насколько обширны и глубоки мои познания, вот до какой степени интель выше дуболома, вот на кого и на что покусился дундук, только и умеющий сёрикены метать. А Лозовских умеет бисер метать, знает он, знает, сколь безнадежно метать бисер перед… перед теми, кто интеллектом не вышел. И эту безнадежность тоном педалирует – обладающий хотя бы зачатками интеллекта почувствует разницу! Лозовских оттягивался, продлевая и продлевая обзорную лекцию, отодвигая на потом основной вопрос, который все не задавался и не задавался: Инна?!

Здесь – буддийский канон. Привезен из провинции Сычуань. Два стеллажа под подлинные слова Будды, сто восемь томов, каждый с кирпич толщиной. 1824 года создания. А напротив – двести двадцать шесть томов, комментарии индийских авторов к Канону.

А здесь – неподъемные тома, с золотым обрезом, в сафьяне. Монахи переписывали специально для многомудрых мужей-академиков – только левые страницы заполнены, правые чисты, дабы многомудрые делали на них свои пометки.

А этот вот сундук-ящик, куда рослого человека упаковать можно, – там молитвослов семнадцатого века империи Ганси.

А вот она – знаменитая коллекция Цыбикова. Это наш, отечественный, бурят. Под видом паломника рыскал на Тибете, скупил и вывез из Лхасы в 1903 году. Не иначе, целый караван снаряжал – под мышкой столько не утащить.

Да и коллекция Бородина не намного уступает по объему.

По объему – да, а по содержанию?

Видите ли, от начала до конца собрание Тибетского фонда так и не изучено. Только в первом приближении. Существует стойкое заблуждение у маргиналов: Тибет – такое место, где аборигены по воздуху ходили, с инопланетянами общались накоротке, снежных людей ловили и приручали. Отнюдь, отнюдь. В основном книги посвящены описанию ритуалов, бухгалтерским расчетам при проведении очередных полевых работ. К примеру, те же дуньхуанские свитки – корпели над каждым обрывочком. А там? Рецепт эликсира молодости? Технология изготовления философского камня? Нет. Там:

Фрагмент списка недоимщиков волости Могаосян: «Община Гао Чжу-эр из 82 человек, из них уже уплатили налог 65 человек, числятся задолжниками 17 человек: Ду Лю-дин, больной…» и так далее.

Фрагмент прошения Ду Фу-шэна о предоставлении земельного надела: «… участок под садом и постройками, всего пятнадцать му, примыкает к озеру… Прошу вашего рассмотрения…» и так далее.

Циркулярное предписание о явке монахов на ремонт плотины: «Всем поименованным выше захватить каждому с собой по две вязанки хвороста и по одной лопате… Двоих из опоздавших, которые придут последними, наказать пятнадцатью ударами палок. Те, кто не явится совсем, будут строго наказаны гуанем… Каждый сам делает отметку против своего имени и быстро передает дальше, не должен задерживать…».

И – так далее. Учет и контроль.

Впрочем, снежный человек есть. Есть такой в одной из книг Тибетского фонда. Вот. Своего рода энциклопедия животного и растительного мира. Рисунки, рисунки. Подписи. Эту подпись переводят как «большая обезьяна». Но рисовали на Тибете максимально приближенно к оригиналу, особенно для энциклопедии. Судите сами, большая обезьяна? Типичный снежный человек. Бигфут. И тем не менее, такая находка – исключение, подтверждающее правило: на Тибете люди жили своей естественной, но не сверхъестественной жизнью. Если судить по собранию рукописей в Фонде Азиатского департамента. А собрание это – наиболее полное из всех имеющихся.

Кое-что, конечно, хранится в Санкт-Петербургском Буддийском храме, единственном в Европе. Там поклонники мистики могли бы найти нечто соответствующее своим наклонностям, но не в наши времена, много раньше. Петр Бадмаев, небезызвестный исцелитель и знакомец Григория Распутина, весьма способствовал становлению храма – в прямом смысле: пожертвовал гигантскую сумму на строительство. В 1913 году основано это прибежище буддистов. Так что по прямому назначению использовали его лишь четыре года. Ясно, почему? После октября 1917-го храм превратили в «многопрофильный объект». Первоначально в доме при храме расквартировали красноармейскую часть, древнейшие рукописи пустили на рынок в качестве самокруточной и подтирочной бумаги. Позднее использовали помещения под физкультурную базу, там же разместили радиостанцию- «глушилку» и лабораторию Зоологического института. И только четыре года назад, в 1990-м, храм передали дацану, буддийской общине.

Сегодня при храме живут десять монахов. Каждое утро – служба. Затем доктор буддийской философии, зазванный из Индии, проводит уроки тибетского, монгольского, английского языков. Остаток дня – дежурство по кухне, молельня, медитация, изучение книг… тех, что еще уцелели.

Настоятель – ахалар-лама Федя Мусаев…

(В распечатке файла spb: Федя Мусаев. Есть такой!).

Федя – потому что такой юный?

Федя – потому что они с Лозовских вместе на восточном факультете Санкт-Петербургского университета учились. Он, Федя, старше лет на десять, ему где- то сорок с хвостиком. Но все равно – Федя.

А где этот храм? По месту?

Да на Приморском проспекте, рядом с Елагиным островом. Но там – интерес только с точки зрения экзотики. Серьезных ученых там вряд ли что заинтересует. Были… вместе. Лозовских возил специально по просьбе… Убедились…

Если уж искать нечто уникальное, то не в ИВАНе, где не все изучено, но все инвентаризовано… то не в храме на Приморском, где ничего не осталось… а – в подвалах крупных библиотек. Нет, не в запасниках, именно в подвалах.

И что так?

Видите ли…

И Лозовских Святослав Михайлович, не изменив враждебно-лекторскому тону, рассказал ту самую легенду: частные собрания, Гончаров, Мельников-Печерский, 1918, Луначарский, Дюбуа, фосген… Никакого фосгена, само собой, нет, но в остальном – все так.

Он, Лозовских, не просто метал бисер врассыпную. Если сосредоточиться, то в этой бисерной россыпи улавливается система – от общего к частному. Все более раздражаясь и досадуя. Он, Лозовских, ни разу не упомянул Инну – сказав о Буддийском храме, не представляющем интереса для серьезных ученых, уточнил: «Были… вместе», не уточнил – с кем? Мол, сами знаете, с кем! Объяснив про тривиальное содержание подавляющего большинства рукописей-книг, съязвил по поводу искателей секретов-рецептов бадмаевских целительных порошков, эликсиров жизни, прочих чудес в решете – по поводу кого конкретно съязвил? Сами знаете, по поводу кого! А при сообщениях о большевицком разоре храма и коллекционеров нервически форсировал голос, будто Колчин собственной персоной объезжал на грузовике обладателей частных собраний, собственной персоной заселился в храме на Приморском, сбагрив мудреные бумажки на пипифакс. Не Колчин, но ему подобные, да! Которые «сила есть – ума не надо». И самые лучшие девушки выбирают не ум старшего научного сотрудника, но силу дундука-сэнсея. Дундука-сэнсея, который по-настоящему и чувствовать не умеет, – жена для такого всего лишь данная в ощущениях. Ни разу про нее не вспомнил, не сказал, как она, что с ней!

А как она? А что с ней? Лозовских тоже ни разу про нее… То есть он КАК БЫ ее подразумевал: были вместе, возил специально. Но умалчивал. Тем самым неуклюже подготавливая плацдарм для маневра: если вдруг вопрос в лоб, то он: да я ведь об этом уже говорил!

Нич-чего подобного!

Ну ка-ак же! Когда про подвалы рассказывал.

А при чем тут подвалы?

Ну, Инна, наверное, вам рассказывала…

Нич-чего она мне не рассказала. (Она, да, нич-чего не рассказала, ибо ее уже нет. И не было, когда Колчин вернулся из Токио в Москву. Однако весьма важна тональность: «Нич-чего она мне не рассказала!». Мол, никого не касается, а конкретно Лозовских в конкретном данном случае – и подавно. Колчин ждет версии Лозовских, версии происшедшего с Инной в Санкт-Петербурге. После чего Колчин сравнит, если можно так выразиться, показания сторон… А то – подвалы, подвалы! Звучит, согласитесь, двусмысленно: мы с вашей женой проводили время в подвалах. Будто подростки, которым негде. Ах, вы там ИНАЧЕ проводили время? Иначе – это как?).

Видите ли…

Лозовских, мучимый острой никотинной недостаточностью, мусолил в руках пачку «Вайсроя»:

– Сигарету? – просительно предложил Лозовских и, опережая колчинское «Спасибо. Не курю!», выпалил – Только нам надо будет на лестницу. Спуститься. Здесь, сами понимаете… – обвел широким жестом стеллажи.

– Спасибо. Не курю! – отказал Колчин. И сам он не курит, и с Лозовских не станет спускаться по лестнице к месту для курения. Он здесь побудет. Но оставлять одного-постороннего в хранилище Святослав Михайлович не оставит. А значит – никакого перекура! Никотин успокаивает нервы? Нервы у Лозовских взвинчены. Сразу после внезапного нападения и внезапного освобождения не успел высмолить сигаретку, все спешил-спешил: очки, знаете ли, прозреть бы, знаете ли. Но и ронять себя в глазах Колчина, обнаруживая психоз, – старший научный сотрудник себе не позволит перед дундуком-сэнсеем. Он, Лозовских, тверд и выдержан – не сразу хвататься за дрожащую в пальцах сигаретку, но погодя.

– Очень неплохие сигареты, кстати… – сказал в пространство Лозовских. – Самые дешевые из американских, но самые приличные из дешевых. И натуральные, не «блэнд», из Кентукки. Наши и болгарские абсолютно невозможно курить, а «Мальборо»- оклад не позволяет. А эти почти ничем не отличаются от «Мальборо». Табак тот же. Разве что покрепче. Но как раз то и надо… – выпрашивая паузу не для того, чтобы собраться с духом и выложить все как есть, а чтобы действительно утолить никотинный голод. Впрочем, и чтобы собраться с духом.

– Спасибо. Не курю! – повторил непреклонно Колчин. – И вам не советую.

– Да сам знаю, – вздохнул Лозовских. – Представляете, по три пачки в сутки уходит. А здесь – нельзя. Так и прыгаешь весь день – из Фонда на лестницу. Только сосредоточишься над книгой и – за пачку. Помогает в работе. Но здесь – нельзя. И – на лестницу, стараясь удержать в голове. Но покуришь, возвращаешься, и оказывается – рассредоточился. А бросать или хотя бы ограничиться – безнадежно. Из колеи выбивает на месяц, не меньше. Видите ли, насилие над организмом, который привык ежедневно…

– Так что про подвалы? – мягко перебил Колчин. Не пущу на лестницу! Сиди, говори!

– Я и говорю: пытаться бросить безнадежно. Я потому и пошел тогда в Апрашку… Там дешевле почти на треть, а сколько мы получаем – вы представляете.

Нет, вы не представляете. Ну, сколько? Предположите.

– Вам одолжить? – намеренно оскорбил Колчин. – На сигареты. На три пачки.

Лозовских насупился. Изобразил: ах так? я тогда вообще могу ничего не говорить!

Отчего же? Говори. О том, что интересует Колчина. Оклад старшего научного сотрудника Колчина не интересует. Лучше – про подвалы. Это что же, те самые подвалы, которые то ли легенда, то ли быль? В Публичке? Где грудой – незнамо что?

Те самые…

Свободный доступ к святая святых питерского ИВАНа, к раритетам Тибетского фонда, сподвиг Колчина на вроде бы восхищенно-недоуменное: «У вас здесь – настолько… доступно!..» – «Видите ли, – усмехнулся с превосходством Лозовских, – вы просто с Львом Эдуардычем не сталкивались. Иначе дальше лестницы, дальше вахты не прошли бы. Это наш… цербер. Вам просто повезло, что вы со мной».

Инне в Публичной библиотеке тоже просто повезло, что она – с Лозовских. А то бы она, во-первых, ни за что не отыскала бы вход в подвалы-хранилища, во-вторых, ее ни за что туда не впустили бы.

Впрочем, категория везения, видите ли…

Ей в конечном счете НЕ повезло, что она – с Лозовских. Не в первый заход, но во второй…

– Вы вообще представляете Публичку? Вы когда- нибудь были в библиотеке? – подпустил Святослав Михайлович пренебрежения, типа: вы хоть грамоте обучены?

В Публичке тоже наличествуют свои «львы эдуардычи», собственные церберы. Но и Лозовских там – СВОЙ. Он ведь с коллегой из Москвы не в Руссику навострился, не в сектор редких рукописей (а если б и так! у коллеги допуск в сектор имеется!). Он навострился в подвалы. Главное, знать – где они, как в них проникнуть. Знает. Почетный караул у входа отсутствует. Двери там, правда, капитальные, тяжелые там двери, опечатанные, но не пломбиром, а пластилином. И трафаретный значок почему-то радиационной опасности. Почему? А так… чтоб праздные любопытные нос не совали. Тем более, там тьма – глаз выколи. А выключателя снаружи нет, он внутри есть, его лишь знающий нашарит. Нашарит, зажжет тусклую сорокаваттную лампочку в обрешетке и – ни бельмеса не обнаружит – пустой отсек с пожарным щитом, пара резиновых сапог, прислоненные к стене битые витринные крышки. Затхлая пыль. Вентиляция барахлит. Все.

Верно. В ЭТОМ отсеке все. И черный проем – в следующий отсек, только ниже голову! Там тоже свой выключатель. Но на всякий случай следует запастись надежным фонариком и желательно с батарейками «Энерджайзер» – вот иду-иду-иду, пока батарейки не кончатся. Клаустрофобией не страдаете? Тогда есть вероятность найти небезынтересное. Ищите и обрящете.

Клаустрофобией Инна Колчина не страдала. Даже наоборот – замкнутое пространство домашнего склепа-кабинета в Москве на Шаболовке инициировало мысль. А мысль – найти «Книгу черных умений». Именно ее. Судя по архивным бумагам Гончарова и Мельникова-Печерского из сектора редких рукописей Публички, из ранее изученных московских источников, есть такая книга. Не обнаружена, но есть. Где? Что значит – где?! Легенду о Луначарском и Дюбуа подзапамятовали?!

Лозовских, как истый джентльмен, устроил Инне экскурсию по подвалам Публички. Полагал, охладеет московская гостья к раскопкам, оценив необъятность подземелья. Льзя ли объять необъятное? Нельзя. Убедилась? Копать вам, не перекопать. Пойдем? Слушай, сколько лет мы вместе в «Нектаре» не были? Помнишь? Лозовских заранее билеты взял – на винный сеанс, на пять вечера. Сюрприз. Пойдем? Что тут пылью дышать!

Ты иди, Слав, иди. Инна все же поищет, поработает. Она ведь приехала в Петербург, чтобы работать, а не… Только не обижайся, Слав, и в «Нектар» сходим, конечно. Но не сегодня, ладно? Только не обижайся!

Сюрпризом на сюрприз. Ладно, он и не думал обижаться! То есть думал, но виду не подал. Работать так работать. Не-ет, куда же он уйдет?! Не оставит же он Инну одну, в подвале, в полутьме! Только надо не прозевать время – до закрытия библиотеки закруглиться.

В первый подвальный день Лозовских как мог способствовал Инне в раскопках. Матросики-солдатики революционной поры, само собой, сваливали все в одну кучу, однако в мешанине можно обнаружить культурные слои – конфисковывали-то цельными коллекциями: где одна древняя «неделька» высунется, там где-то рядом и другая должна быть, и третья. Только все не высовывается и не высовывается ничего похожего. Альбомы – да, фолианты – да, афишки – да. И пока – ничего похожего на добро, которого в питерском ИВАНе и так девать некуда! А, черт! Здесь сутками можно копошиться – и безрезультатно. Подвалы, повторяю, тянутся вдоль всей Садовой аж до Апраксина двора!

Лозовских через каждые полчаса отпрашивался наружу – перекурить. И то подвиг! Целых полчаса выдержки! Заодно поглядит, как там снаружи? Спокойно? Тихо?

Лозовских выбирался за дверь. Курил в кулак. Естественно, снаружи было спокойно-тихо. Англичане, подрядившиеся ремонтировать долгие коридоры всех этажей, где расположились обменные фонды, комплектации, библиотековеды, научные сотрудники, – они, англичане, до подвалов не снизойдут. Да и на кой наводить желто-белую косметику в местах, куда не ступала нога человека со времен Луначарских клевретов, разве изредка…

Лозовских, возвращался и осознанно-фальшивым бодрячком спрашивал: «Ну?! Нашлось что-нибудь?!», мол, не пора ли нам пора? Сколько же еще, в конце- то концов!

Слав, ты иди, если тебе нужно. Инна еще поработает. В кои веки ТАКАЯ возможность. А ты иди, Слав. Она же понимает… Она его от дел оторвала, вынуждает возиться в неизвестно чём неизвестно зачем. Иди, иди, правда. Только не забудь вернуться, когда время кончится. Инна совершенно не ориентируется по времени – часы где-то тут уронила, браслет раскрылся, она за книжицу зацепила браслетом – соскочили. Нет, и не ищи! Не до часов. Не часы ищи…

Счастливые часов не наблюдают. Что да, то-да. Часики у Инны были молодежно-пластмассовые, копеечные. Не по нищете – дома лежит «Сейко», дамский-миниатюрный вариант. Но часы у нее на руке не держатся, вечно с ними беда приключается, теряются. Вот и опять… (Потому она колчинский подарок, «Сейко», носит лишь тогда, когда вместе с мужем, а на каждый день и копеечные сойдут – благо изобилие тайваньского ширпотреба привело-таки к слому российской психологии: те же одноразовые зажигалки теперь выбрасывают по их иссяканию, а не ищут умельцев – клапан вставить; с часами – аналогично). Да не ищи ты их. Ищи не их… Или, ладно, не ищи, спасибо. Иди. Нет, правда, иди. Только еще вот это сдвинь, не рассыпь.

Счастливые часов не наблюдают. Что да, то да. В замкнутом пространстве полчаса – как сутки. Но не для Инны. Для нее сутки – как полчаса… Ищите и обрящете. Дорвалась!

Лозовских весьма рад, что Инна счастлива. Но он бы предпочел, чтобы она испытывала это редкостное чувство не в связи с возможностью поисковых работ, а в связи… поймите правильно!…с общением: давно не виделись, дегустационный зал «Нектар», а если бы ты тогда…

Лозовских изыскивал не «Книгу черных умений», но благовидный предлог, чтобы выбраться из подвалов на свет божий и хоть какие-то дела успеть… Вот позвонить надо жене: «Что значит – не звоню? Вот звоню! Как – где? В Фонде!.. А зачем тебе было туда звонить? Я и не говорю, что я в своем Фонде. Я – в Публичке. Кое-что здесь… Да правда, правда!.. Нет, картошки не смогу, поздно буду возвращаться. Да работа у меня, р-работа!». Он не слишком-то и лукавил, но жене Даше и не требуется лишку, дабы уловить лукавство. Можешь вообще не возвращаться! Это такая… фигура речи: да иди ты куда хочешь, но сам-то знаешь, что – на веревочке, и только верни-ись!.. Лозовских был на двух веревочках – жена Даша и гостья Инна. Ладно бы еще действительно прогулки под луной, дегустация, робкие воспоминания о будущем! А то – тьма, пыль, тягомотина и внутренние толчки нерва: убывает, убывает время! и на что!.. Картошки в дом не смог, но шаурму и «Швепс» в подвал – смог. Не голодать же энтузиастке раскопок. Потом еще выскочил просто так – в каталогах покопался, в отдел эстампов заглянул. Путь из подвала не во двор выходит, а внутрь, в Публичку. Просто так копался, просто так заглянул – чтоб время избыть. И уже подгонял стрелки часов – ясно уже, никуда сегодня они (они! Инна и он!) не успеют, а тогда скорей бы кончился рабочий день библиотеки. С полным основанием тогда можно Инне сообщить: «Все. На сегодня – все».

А завтра? С утра?

Видишь ли… завтра с утра у Лозовских… м-м… Короче, не получится завтра с утра. Дела, дела.

Да нет, Слав, занимайся своими делами, только Инну запусти в подвал. Она, впрочем, и сама может. Читательский билет у нее есть. А в Публичке она теперь ориентируется не хуже Лозовских в том, что касается подвалов.

Не-ет, он не может так рисковать… ею. Если неожиданно кто-либо непоседливый спустится? И обнаружит, что дверь вскрыта, что пусть пластилиновая, но печать нарушена? Как Инна потом будет оправдываться? Другое дело – Лозовских! Пока он вместе с Инной рыскает в подвалах, вскрытая дверь не имеет криминального значения – он всегда объяснит бдительному случайно забредшему: он, Лозовских, СВОЙ, а с ним, со СВОИМ, коллега. Оставляя же Инну одну в подвале, даже выскакивая на минуточку (перекурить!) или на четверть часа (съестным запастись…), опечатывал дверь хотя бы монеткой (а! вот – жетон метро!)…предварительно запирая – от греха подальше. Там система не замка, не засова, но вроде вентилей на корабельных дверях. С тем лишь различием: изнутри не отпереть, ежели снаружи вентиль повернули. Ну да он ведь ненадолго, на минуточку, на четверть часа!

– Учти, я тебя запираю, Ин!

– Да-да, Слав, конечно! Но ты, надеюсь, вернешься?

– И-и-инн!

– Иди, иди. Погоди! Вот это еще не сдвинешь? Здесь мужская сила требуется.

Лестно, разумеется, когда тебя за мужскую силу держат. Но он бы как-то иначе проявился…

– Иди, Слав, иди…

Он и пошел. Запер, опечатал и пошел. В Апрашку. Это же рядом! Пять минут ходьбы. Плюс четверть часа поисков, где подешевле. Видите ли, «Вайсрой» – самые дешевые из натурально-американских… А в Апрашке – еще дешевле. Сигареты кончились, покупать – так блоком. Он и для Инны хотел что-нибудь… Тот же «Фазер» с орешками, большая плитка, на три-четыре тысячи дешевле, нежели в других коммерческих ларьках…

Апрашка, Апраксин двор. Действительно, двор, заполоненный сборными палатками торговцев, со своими рядами – ряд турецких кожаных курток, китайских одно- и двухкассетников, ряд ликеро-водочный, сигаретно-жвачный, кондитерско-чайный, ряд йнвайт-вуко-юпи, икра, халварин, корнишоны, шпроты, спагетти. Видимость упорядоченности – двор, куда можно проникнуть хоть с Садовой, хоть с переулка, хоть с «ватрушки»… но каждый эдакий вход перегораживают молодцы в камуфляже: билет – пятьсот. За право только попасть на барахолку – пятьсот, а? Ну да не о том речь! Лозовских давным-давно проходит беспрепятственно – внушительно минует заградотряд, мельком объясняя: «В лабораторию!». Попадется особо въедливый: «В какую такую лабораторию?». Уточняешь: «В лабораторию вторичного давления». Пока действует безотказно. Самое смешное, и впрямь таковая существует, и впрямь на территории Апрашки.

Он, Лозовских, и на сей раз благополучно прошел сквозь кордон, прочапал по булыжному покрытию, загаженному размокшим в кашу картоном порожней тары, вышел на кондитерский ряд. Даже успел «фазер» прикупить – вы представляете, за сколько? вы предположить не можете, за сколько… О чем это он? Ах, да! Сигареты. Он бы взял блок «Вайсроя» и вернулся в Публичку. Но тут-то вспыхнул ма-аленький конфликтик – кто-то кого-то нагрел при расчетах, и парочка брюнетов справедливости возжаждала, завопила: «Отдай человеку деньги! Не понял, нет?! Человеку деньги верни!». Декабрь, свежо… Возможно, поразмяться-согреться решили – похватали банки с «Крашем», «Оранжем», «Джином-с-тоником», пошвыряли, целясь в продавца. Прямо со столика похватали и в хозяина же палатки пошвыряли. Мгновенно столпотворение получилось. Там и так-то не разминуться меж палатками, а тут – затор, сзади напирают, спереди наезжают, «Па-аберегись!» – предупреждают с груженой тележкой. Не выбраться никак. А только-только конфликтик сам собой уладился (банки кончились, брюнеты поостыли… то есть пообогрелись, продавец сдался: да пусть возьмет и подавится!), рассасываться стало, – подоспели стражи порядка. Нет, не в камуфляже – те лишь по периметру границу охраняют. Настоящие стражи порядка – как водится, в шапочках- масках, со штатным оружием (ладно что не наперевес, автоматы – за спину).

В общем, угораздило Лозовских – сгрибчили. Они, стражи, нацеливали внимание на лиц кавказской национальности преимущественно: цап! паспорт?! почему разрешение на пребывание просрочено?! пошли! пошли с нами, ну?!

Кто успел, тот заскочил в стационарные магазинчики, в гриль-бар, в сортир. Залог успеха – в независимости походки, в быстроте реакции.

Лозовских не успел – и реакция подвела (страж очутился в двух шагах, когда Лозовских дозрел: пора сматываться, пока не перепутали), и походка вдруг стала прыгающей, почти бег…

Его перепутали! Его просто перепутали! Ну какое он лицо кавказской национальности?! Он старший научный сотрудник! Он – в библиотеку! Куда вы меня?! Меня не надо! Я же ничего… Документ?! Да нет у него никакого документа! Зачем уроженцу Петербурга на улицах Петербурга документ?! Русский он, русский! То есть… не лицо он кавказской национальности!

Русский? Давно на себя в зеркало не смотрел, чурка?! Пошли, пошли. Ах, еще и упираться? Вырываться? Н-на! Получи демократизатором по почкам! А теперь иди куда ведут! На цырлах, понял! Вздумай только дернуться!

(В очках был Лозовских? Без очков?

Без. Снег пошел, стекла заляпались. А столпотворение началось, и он их в куртку спрятал, чтоб не сбили в толпе, не раздавили. Без очков…

A-а… Тогда да. Тогда понятно. Чурка…).

Его привели в отдел милиции, его заключили в «аквариум», часть помещения, забранную толстенной решеткой, – вместе со всем уловом, вместе с прежней дюжиной сидельцев (верней – стояльцев, сесть там не на что) и полудюжиной свеженьких.

Он пытался объясниться сквозь решетку с моложавым смуглым капитаном, затеявшим идентификацию личностей последовательно и неторопливо (перед капитаном на столе топорщилась пачка отобранных паспортов, странным образом совпавшая по ассоциации с рыхлыми стопками в подвале – в подвале, черт, в подвале! Инна!):

– Товарищ капитан! Можно вас?! Товарищ капитан!

Тот глянул искоса, промолчал. Еще глянул на неунимавшегося клиента. Еще глянул. Нет, не понимает живчик челове… милиционерских взглядов! И благожелательно отвлекся:

– Будешь буянить, вообще никогда отсюда не выйдешь! – не отвлекай, мол, и до тебя очередь дойдет.

Лозовских бессильно разъярился (у старших научных сотрудников это выражается в экспрессивном бормотании «Да что же это такое, а?! Что же это за… Это же, это… ну просто, ну, не знаю!») – как так: и до тебя очередь дойдет?! Он – не из очереди! Он – по ошибке! Он… очки! Где очки?! Ага! Очки! Как? Теперь-то навскидку видать – он не торговец мелким- крупным оптом, он научный работник, он из библиотеки!

Но капитан не вскинул на него взгляд, продолжал окликать задержанных, сверяясь с паспортом. Если очередной выкликнутый впадал в русскоязычную немоту, капитан переключался на то наречие, коим задержанный владел, и тут же толмачил ответы лейтенанту, сидевшему тут же за столом, записывающему. Полиглот! Владеет азербайджанским, грузинским, армянским, чеченским…

Русским языком вам говорят, капитан! Святослав Михайлович Лозовских попал за… тьфу… за решетку по недоразумению! Святославу Михайловичу Лозовских срочно требуется на волю! Куда-куда?.. В… библиотеку!.. Что, «очкарик», не получишь в означенный срок свою порцию чтива – загнешься?! Стой! И жди своей очереди! Видишь, остальные терпеливо ждут!

Остальные, кто-то сзади, толкнули «профессора» в бок (уй-юй! туда, куда демократизатор в Апрашке угодил! у-и-ий!) – не мешай начальнику, не понимаешь, да?!

За стенкой кто-то выл поминальным воем на три голоса, колотился в запертую на засов глухую дверь:

– Дя-а-адя! Пусти-и! Дя-а-адя! Ы-ы-ы!!! Дя-а- адя!!! – непрерывно, бесконечно, надрывно.

Капитан перекладывал паспорта из убывающей стопки слева в растущую стопку справа. Над головой у него поминутно дергались часы. Уже четыре… Уже половина пятого. Уже пять… Кто-то из людей в форме приходил, уходил, докладывался по телефону, телефон верещал, стоило положить трубку. Поминальный вой не утихал. Заваливались молоденькие девахи, вызванные капитаном по номерам, задиктованным сидельцами-стояльцами: «Да! Это мой, мой. Кто- кто! Родственник! Дальний! Он не прописан, он в гости приехал. А мой паспорт вот – прописка местная!» родственными отношениями там и не пахло, и рядом не лежало (хотя… насчет «рядом лежало»- вполне, вполне!). Ну да плати и забирай своего. Штраф. За что? Риторический вопрос!

До Лозовских очередь никак не доходила – документов-то нет, сначала – тех, кто с паспортом. Но и сообщить домашний телефон стражам порядка Лозовских не мог – там у него не деваха- «родственница», там у него жена, Дарья. Жутко не само по себе известие: «Лозовских Святослав Михайлович – он кем вам приходится? Мужем? Подъезжайте в семьдесят девятый отдел милиции, переулок Крылова. Он у нас. И захватите документ, удостоверяющий его личность. Может, он и не он вовсе». Жутко не само по себе прибытие Дарьи- сюда, где муж сидит за решеткой. Жутко то, что найти удобоваримое объяснение невозможно! В самом-то деле! «Спасибо, Даша. Выручила. Эти менты совершенно озверели!.. А теперь… езжай домой. Езжай. А я – в библиотеку. Мне там… надо…». И пока жена Даша доберется до темницы сырой, пока уладится недоразумение, Публичка закроется. А дверь в подвал он запер и опечатал… И в милиции развязывать язык: отпустите, пока не поздно! там человек взаперти!.. Где? Где-где?! А кто его туда пустил? Цель?

Цель – «Книга черных умений». Конечно же, Инна Колчина, увенчайся поиск успехом, не намеревалась пронести раритет под полой мимо поста охраны. Присваивать достояние науки – ни-ни. Оприходовали бы с соблюдением всех и всяческих формальностей. Как в случае с альбомом арабских гравюр семнадцатого века, как в случае с афишей Парижского салона – из того же подвала. Главное – найти. А найдя, уже можно с раритетом работать. Найти бы!..

Однако ни за какие коврижки не внушишь стражам, что двумя научными работниками двигало бескорыстное любопытство исследователя. И даже не двумя – Святослав Михайлович был движим исключительно старой дружбой, просьбе уступил, показать что и где.

Старая дружба, значит? То-то возрадуется жена Даша.

Бескорыстие, значит? То-то сделают стойку блюстители права в мундирах.

А уж как благодарна будет Инна Колчина!

Куда ни кинь – всюду клин.

Лозовских заклинило – он считал-пересчитывал оставшихся в «аквариуме», умножал на минуты, затраченные на каждого для выхода на свободу. Получалось – библиотека закроется, полтора-два часа как закроется к моменту, когда наступит черед Лозовских. А когда наступит – что тогда? Данных о себе, о домашнем телефоне-адресе субъект сообщать отказывается. Но торопится куда-то. Куда торопишься, чурка?! Штраф, опять же… Откуда у старшего научного сотрудника такие деньги?! При себе – нет, и взять негде. Да что же это такое, а… Да как же так вот… Что за…

Утомившись поминальным воем, лейтенант вышел из-за барьера, отодвинул засов, выпустил замурзанную цыганку с младенцем, подвязанным к спине грязным платком, и двух ее (ее?) пацанов постарше:

– Пшла! Пшла отсюда! И запомни: еще раз вас на Невском увижу, мало не покажется! Пшла!

– Ой, дя-а-адя! Ой, спасибо, спасибо, спасибо! О-о-ой!

Впрочем, пацан, замыкающий гоп-компанию, обернулся и показал всем вздернутый средний палец, скорчил рожу: видал я вас всех!

Что делать? С чего начать? Кто виноват?!

Впору заголосить цыганским оркестром: «Дя-а-адя! Пусти! Ы-ы-ы! Дя-а-адя!». Но он – не цыганка, которую проще выгнать, чем терпеть стенания. Но он – не кавказец, с которого хоть денег клок.

Лозовских еще и совершил вполне объяснимую, но непростительную ошибку – от безнадеги. В «аквариуме» оставалось четверо и он, когда стрелка часов очередной раз дернулась (в твоем распоряжении, старший научный сотрудник, двадцать минут!), дернулся. Сейчас или никогда!..

… Никогда. И двадцать минут не в твоем распоряжении. Здесь распоряжается капитан милиции. Раз уж ты, очкарик, такой умный…

– Вы не имеете права задерживать больше, чем на три часа! Три часа прошли! – от безнадеги взорвался Лозовских.

Смуглый капитан соизволил пропустить очкарика вне очереди (ясно уже, что этот прыткий – не лицо кавказской национальности, однако до чего вредный! пора обезвреживать!..), смуглый капитан соизволил объяснить живчику:

– Три часа – для уточнения личности задержанного. Понял, умный?! А мы так и не уточнили. Пименов! – обернулся к лейтенанту. – Этого – туда! – и кивнул в глухую камеру, откуда только-только выгнали цыганский табор. – До утра пусть отдохнет. Утром – рапорт прокурору, и – в приемник, на Каляева. Там определят, кто такой. За десять суток.

– Я – научный работник! Я – из библиотеки! Я!..

Во-во! Будь ты покорным кавказцем, сняли бы с тебяденег, и катись на все четыре! А ты умничаешь, права качаешь, и денег у тебя – шиш. В камеру!..

Он просидел в камере всю ночь. Он жалел себя, как Герасим не жалел Муму. Он гнал мысль об Инне, которая тоже… в камере. Он уговаривал ее, Инну, телепатируя: должна же ты понять! должна же простить, сообразить – значит, что-то случилось… За просто так друг детства не оставит подругу детства в подвале. Он еще придет! Он еще выпустит! Он объяснит! Только бы Инна выдержала, только бы не попыталась самостоятельно выбраться! А как? Стучаться? Кричать «ау!»?

А он? Ему тоже стучать?! Тоже кричать «ау!»?!

И наследие цыганское – чесаться Лозовских начал, как гамадрил в зоопарке, насекомые сосредоточились на свеженьком. И сигарет – нет. Кто бы снизошел!

Дежурный снизошел, открыл:

– Ну?!

– Сигаретки, а? – он даже уже и не претендовал на «Дя-а-адя! Пусти-и!», метнул взгляд на часы: два ровно… ночи… Инна так и так – все… Либо прикорнула – утро вечера мудреней, либо утеряла счет времени – «Энерджайзер», поиск, никто не отвлекает, либо ее… обнаружили. Растолковывать ситуацию Пименову (ага, лейтенанту-дежурному) – метать бисер…

– «Беломор»… – сжалился дежурный. Дал прикурить, не сразу запер обратно (но запер!), оценивающе оглядел очкарика-НЕкавказца. Спросил: – Русский писатель. Нравоописательный роман «Евгений»…

– Я – Лозовских. Святослав… – невпопад сообщил Лозовских Святослав.

– Восемь букв. Последняя – «в». Третья с начал «м», – пояснил лейтенант, мучимый кроссвордом.

Господи! Как же, как же! Проходили ведь! Вот он, шанс расположить к себе тюремщиков! Как же его, ч-черт!

– Измайлов! – вот оно! Осенило! Уф-ф! Точно ведь…

– Профе-ессор! – уничижающе-разочарованно протянул лейтенант. – Измайлов – это который «Русский транзит»! И «Трюкач»! И «Белый ферзь»! Книжки надо читать, профе-ессор! – и… запер обратно. Стоит ли щадить дурачка, не знающего, кто «Русский транзит» написал! И «Трюкач»! И «Белый ферзь»! Ишь – «Евгений» какой-то!..

(Измайлов Ал-др Еф. (1779-1831), рус. писатель. Нравоописат. ром. «Евгений…», лирич. стихи, басни из купеч. и чиновнич. быта… Да простится современнику- «милиционеру короткая память о творческом наследии двухвековой давности!).

Очкарику – не простится. Сиди! Кукуй! Не шуми!

… Пробудившись, Лозовских нашел себя в незнакомом месте, потому что никогда там раньше не был.

Ах, да! Он прикорнул полусидя на какие-то отрывочные мгновения. И – утро.

Его вытолкали, можно сказать, взашей. Не до тебя, умник! То есть он чуть было не отправился в приемник на Каляева, но тогда надо было бы до двенадцати дня направить рапорт на подпись прокурору. А утрешним ментам – не до того, не до мелюзги, не до развлечений с «яйцеголовыми», влипшими по ошибке (оно конечно, ошибка обнаружена давным-давно, еще вечером, но исправлять ее куда торопиться? почему бы не припаять вредному очкарику десять суток отсидки, чтоб не умничал?!). Телефон есть домашний? Звони! Что ж ты вчера уперся?! Звони-звони. Ладно, сам. Занято? Еще звони! Что, снова занято? Ладно, катись, профе-ессор! Не занимай трубку! Тут дела поважней. Катись и больше не попадайся под руку!

(Занято, занято. Конечно же, занято! Жена Даша с утра обзванивала больницы-морги-милиции-знакомых-и-незнакомых: «Где ОН?!» Где-где!.. В семьдесят девятом отделе милиции – там-то ОН не зафиксирован под своим именем, ибо документов нет, а на слово… кто ему поверит на слово?!).

Он все не уходил, переминался:

– Я бы дозвонился… До жены…

– Слушай, пшел отсюда! Покуда мы добрые! Из автомата позвонишь!

Да нет у него жетончика, нет! А надо – срочно! И не сказал бы Лозовских, что стражи порядка – добрые. Были они сетующе-взбудоражены. Нечто стряслось. Нечто, после чего хоть землю рой, но наказан будешь… Лозовских ловил отголоски:

– Много взяли?.. Публичка!.. Это же на нашей «земле»! Ну тк’!.. А сигнализация?! Ка-акая сигнализация!.. Публичка! Книжки!.. Литейный, четыре!.. Публичка!.. Кража…

Он с переляку вообразил невообразимое: Инна, проломившаяся терминатором сквозь капитальную дверь, с «Книгой черных умений», – нет ли там параграфа: «Как сквозь преграду каменную-железную проходить»?! – схваченная с раритетом под мышкой постом охраны, который стережет со стороны Садовой (а есть ли в «Книге черных умений» параграф: «Как от блюстителей избавиться, себе не навредив»?!). Однако тут же выдохнул с облегчением (рановато выдохнул, рановато!) – если б ее схватили, то не суетились бы здесь и сейчас. И (да, рановато выдохнул!) сквозь дверь ей не пройти, а значит?.. Значит, дела обстоят еще хуже, чем он мог вообразить… Кража в Публичке. Что за новости?!

Хреновые новости…

В общем, то самое изъятие из сектора редких рукописей по наводке Вадика Свана, с благословения Фимы Кублановского, при участии граждан земли обетованной, – в ночь, когда Святослав Михайлович Лозовских был замкнут в глухой камере, а Инна Колчина была замкнута в подвалах.

К Публичке с утра – не подступиться. Объяснить – не объясниться. Он и…

Что?! Что предпринял старший научный сотрудник Лозовских?! Домой, к жене заторопился?!

Если бы! Он по своим каналам пытался хоть какую-нибудь информацию добыть. Он в ИВАН поехал, он там всех, кто хоть каким боком к Публичке имел отношение, порасспросил: подробности неизвестны? а что похищено? а кого-либо уже взяли? Он и в Публичку звонил – своим коллегам, библиографам… Должны ведь они хоть что-то знать?! Но вопросы пришлось задавать не впрямую, а около-около… Ни черта никто не знает! Ни черта никто сказать не может!

Одно он уразумел: похитители скрылись, их ищут. Если ищут, значит – не нашли. Пока. То есть Инну. То есть милиция. Иначе ее бы мгновенно приписали бы к ворам: ага! вот она где! И отрапортовали: уже есть первые успехи!

Получается, Инна по-прежнему в подвале… Что у нее оставалось? Банка «Швепса». Порция шаурмы. Еда – черт с ней, голод – не жажда. Банка «Швепса» – маловато…

Он, Лозовских, только на следующие сутки, через сутки, попал все-таки в Публичку. Он же там СВОЙ. Намеревался бочком-бочком к подвалам спуститься. Он даже спустился, но вовремя свернул… Нельзя к подвалам. Там и человек странный как бы прохлаждается, нечего там делать постороннему человеку, ан прохлаждается… в штатском. И печать на дверях другая, не пластилиновая там теперь печать, – на бумажной полосе чернильный штамп, на полосе, скрепляющей створку двери… Если печать другая, то значит, сначала исследовали подвал (нет ли там кого? не затаились ли там похитители? проводника сюда с собакой!), а потом и обозначили бумажной полосой со штампом: сюда нельзя! Кто? А те самые… в штатском!

И что же?! Трепетный друг детства-юности Слава Лозовских даже не рискнул удостовериться, есть ли там платонически желанная подруга детства-юности, не заплутала ли в подвальных хитросплетениях – да так, что и милиция не нашла?!

Видите ли… Ее там точно не было. Уже не было.

И откуда такая уверенность?!

Так ведь он, Лозовских, и говорит… Он же уже говорил… Ничего он, Лозовских, не говорил! Ну?!

Лучше бы он, Святослав Михайлович, действительно после отсидки в милиции, сразу домой, к жене заторопился! Трубку бы первым снял. А то она звонила. А трубку сняла она…

Кто она и кто она?! Выражайтесь ясней, старший научный сотрудник!

Жена. Даша. Перепсиховала всю ночь, а тут звонок! Она, Даша, схватилась: вдруг что про мужа! Угу! Про мужа… Инна Колчина просила бы Святослава Михайловича никогда больше ей не звонить и не пытаться встретиться. Его нет? Передайте ему, когда появится.

Он появился. Дарья отхлестала по физиономии мокрой тряпкой (это не в ее привычках, она интеллигентный человек, но…), до сих пор – а прошло, считайте, две недели! – хм… вооруженный нейтралитет…

А он, Лозовских, все же звонил, то есть пытался. Не из дому, но с работы. В Москву. Чтобы объяснить и заодно узнать… Но никто не подходит.

Поэтому у него сегодня – гора с плеч, когда Колчин: «От Инны». То есть он прекрасно отдает себе отчет в том, что примирение вряд ли возможно… ну…с Инной… после того, что он ей устроил, но… теперь она хотя бы будет знать, почему получилось так, как получилось… почему он, Лозовских, не мог попасть к подвалу. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что пришлось Инне перенести – и в подвале, и… после…

Ну-ну? Отдай отчет, Святослав Михайлович, не только себе, но и дундуку-сэнсею. Так что именно пришлось Инне перенести? Не в подвале. После.

Лозовских предположил, что после обнаружения- кражи следственные органы облазили все вдоль и поперек (и подвал, и подвал! там же через сутки уже другая, уже ИХ печать была!), нашли за дверью Инну, повезли ее к себе – на Литейный или куда там… он не в курсе. Но он в курсе, Инна раньше была не Колчиной, извините, она была Дробязго. А отец ее, видите ли… Ну, вы-то в курсе… Лозовских полагает, что с Литейного связались с Дробязго, с Москвой. Доложили… И… замяли, наверное. Она, Инна, не при чем ведь, по сути-то!.. Это какого-нибудь рядового старшего научного сотрудника дозволено мурыжить за решеткой ночь напролет, а потом даже не извиниться! То ли дело дочь московского… э-э… господина!

Во всяком случае, ни в одной публикации по делу о похищении рукописей из Публичной библиотеки и намеком не упоминалась женщина. В смысле, не Сусанна Сван, а другая…

Да и звонок этот злополучный, когда на Дарью попали… Свидетельство тому, что Инна если и не в полном порядке, то уж определенно не в подвале (где там телефон?!). А ее, Инну, он, Лозовских, понимает. Понимает, да-а…

Она что, сама звонила домой Святославу Михайловичу?

Н-нет, она даже слышать никого из… из нас (из четы Лозовских, надо понимать?) не пожелала. Мужской голос был, корректный: «Инна Валентиновна просила настоятельно передать…». Это Лозовских попозже выяснил, когда жена Даша поутихла, когда он из семьдесят девятого отдела бумагу добыл, через сутки, – мол, такой-то был задержан, такой-то был отпущен тогда-то. Штраф уплачен (пришлось ведь бумагу ту буквально вымаливать! Капитана смуглого не было, лейтенанта Пименова не было, сменились, и вообще никаких бумаг они не выдают!.. Но пореготали-повеселились – отписали. Штраф, главное, уплатил? Принес?! Принес… Занял в ИВАНе у коллеги, Дарью в это даже не посвятил. Ей и так…). Он, Лозовских, уже не впрямую, а косвенно выяснил про корректный мужской голос – он, мол, в милиции сидел, вот справка! откуда и почему вдруг какая-то Инна? может, ошиблись номером? может, шутка дурная? кто хоть звонил? по голосу? мужской? женский? М-мда… Просто и предположить – никак!.. Эдакая перманентная ложь во спасение семейного очага. Но все равно вооруженный нейтралитет.

А теперь вот старшего научного сотрудника хватают на улице, суют в машину, потом вынуждают к исповеди. Исповедь – это когда человек в чем-то виноват. А он?! Он разве виноват?! В чем?! В том, что милиция в масках, болея чеченским синдромом, гребет под одну гребенку всех чернявых?! В том, что подруге детства захотелось всенепременно порыться в книжных завалах, и лишь он, Лозовских, знал, как до них, до книжных завалов, добраться?! В том, что обстоятельства сильней человека?! В том, что…

– Да нет, Михалыч, да ни в чем ты не виноват! – панибратски произнес Колчин. Абсолютно иной тон, абсолютно иной собеседник, типичный дундук. Колчин перестроился по ходу, выбрал именно это амплуа. – Да не бери в голову! Бабы они и есть бабы!

– Но я прав?! Нет, но ведь я прав?!

– Прав, прав… Я, собственно, чего к тебе… Доска – так, повод. Сам знаю… – махнул с пренебрежением. – Слышишь, Слав… Нам бы завтра… сегодня уже поздно, да?…еще разок в подвал слазить. Там… кое-что подобрать… Часы, говоришь, потеряла?.. Короче, ты как? Завтра?

«Подобрать» – прозвучало двояко: то ли найти утерянное и забрать, то ли ВЫБРАТЬ из имеющегося наиболее интересующее. Колчин был нарочит – у проницательного, чуткого на нюансы Лозовских должно в умной голове сложиться: Инну засекли в подвале сыскари, но могущественный папашка отмазал дочь, только пришлось ей покинуть узилище ни с чем (было бы странно: «Следуйте за нами! – Следую, следую! Погодите только, вот эту книжку с собой прихвачу, а то искала-искала, наконец нашла, и тут – вы! – А! Берите, конечно, берите! В Публичке ночью все равно кража стряслась, так что под нее и вашу книжку спишем!»), а вот теперь по прошествии парочки недель самое время прислать мужа, дундука-сэнсея, чтоб тот свойственными ему силовыми методами сначала деморализовал старшего научного сотрудника, потом как бы сменил гнев на милость и в знак полного примирения вынудил Лозовских проводить его на место… подобрать… Сама Инна с Лозовских больше и знаться не желает, муж как-нибудь справится – справится.

О… и справится с…

– Завтра никак не смогу! – угрюмо воспротивился Лозовских, дав слабину. Сказал бы сразу: «Нет!». Но податливость людей категории Лозовских – отнюдь не податливость «ветки под снегом», распрямляющейся с той силой, с какой на нее давят. Категория Лозовских уступает нажиму, тщетно надеясь, что чуть уступил – и, может быть, оставят в покое? Не оставят!

– А ты смоги! – дожал Колчин доброжелательно в амплуа злодея второго плана: с тобой, придурок, по- хорошему… пока! понял, нет?!

– И когда?

– С утра пораньше.

– С утра – пожалуй… – вроде прикидывая распорядок дня, согласился Лозовских, храня самолюбие. – В три у нас ученый совет… Мы… надолго?

– Да всего делов-то! Постоишь на дверях. Я – быстро. Туда и обратно. Но не вздумай меня запереть, как…

– Ну что-о вы! – ненавистно сверкнув глазами сквозь очки, открестился порабощенный старший научный сотрудник.

– Лады! Поехали отсюда. Я тебя до хаты подброшу. Отдыхай, Слав, набирайся сил.

– Спасибо. Не надо… – Лозовских сдался внешне, но, как ему чудилось, продолжал противостояние внутренне: да, и на «ты» с ним перешли, и к завтрашним подвалам вынудили уже, и подруга детства-юности навсегда утеряна (он сам с ней никогда больше не захочет встретиться, и не потому, что она этого не желает, – это он с ней не желает иметь никаких дел, если выясняется, что силовик-дундук для нее подходящая пара, сговорились-стерпелись-слюбились, – лишь бы раритет из подвала изъять, Лозовских только для того и нужен!), – но к себе домой он уж как-нибудь доберется общественным транспортом и на своих двоих, не надо его подбрасывать!

– Не кочевряжься ты, Михалыч! Брось! Погоды нынче непредсказуемые, шпана всякая опять же шалит. Поехали. Только так – у меня в машине не курят! Пошли.

Лозовских и тут смирился…

Зачем бы ЮК корчить из себя дундука?

Затем… Сказано:

Ле-цзы учился стрелять из лука. Научившись попадать в цель, он обратился за наставлениями к Гуань И-цзы.

Гуань И-цзы сказал:

– Знаешь ли ты причину попадания в цель?

Ле-цзы ответил:

– Не знаю.

Гуань И-цзы сказал:

– Значит, еще не умеешь стрелять.

Ле-цзы ушел и тренировался еще три года. После этого он снова пришел к Гуань И-цзы доложить о своих успехах.

Тот снова спросил:

– Знаешь ли ты причину попадания?

– Знаю, – ответил Ле-цзы.

Гуань И-цзы сказал:

– Теперь ты умеешь стрелять. Береги это и не теряй! Не только в стрельбе из лука, но и применительно к управлению государством и самим собой – везде нужно действовать таким же образом. Ибо мудрец постигает не существование и гибель, а их причину…

(Такая у них традиция, у даосов, каждую изрекаемую истину снабжать поясняющей притчей, дабы распоследнему дундуку все стало ясно-понятно. Например: «Поскольку успех любого дела во многом зависит от психического состояния человека, то корень успехов и неудач нужно прежде всего искать в самом себе». Непонятно? Поясняем: «Ле-цзы учился стрелять из лука…» См. трактат «Дао-дэ цзин»… или не см., ежели негде достать, верь на слово).

Успех ЛЮБОГО дела – да, в самом себе. Потому управляй собой. Колчин вполне мог бы задушевно растолковать Святославу Михайловичу: из-за интеллигентских рефлексий, из-за неумения сказать однозначное «да» или однозначное «нет», из-за опасений, как бы хуже не было, из-за недомолвок, из-за боязни, что все равно не так поймут (жена Даша, менты, кто угодно!), – Инны Колчиной НЕТ. Понял, трепетный вздыхатель?! Колчин вполне мог бы добиться успеха в ЭТОМ деле, то есть на пальцах продемонстрировать Святославу Михайловичу Лозовских, что дундук – не сэнсей Колчин, а именно старший научный сотрудник, который со своим «не навреди!» навредил Инне вплоть до того, что ее больше НЕТ! Обстоятельства? Совпало так, что кублановцы-свановцы аккурат в ту ночь грабанули сектор редких рукописей? Да, совпало. Но не совпало бы, поступись Лозовских самосознанием, отзвони Лозовских жене Даше, объяснись Лозовских в семьдесят девятом отделе милиции, пойди Лозовских на внутренний неуют, пусть и долговременный!

Теперь как? Уютней? Лозовских был бы обречен на пожизненный неуют, когда б Колчин задушевно растолковал ему, чем в конечном счете все кончилось. Но не растолковал. Потому что – НЕ КОНЧИЛОСЬ. НАЧАЛОСЬ. Пусть Лозовских уютно считает: Инна выкрутилась посредством высокопоставленного родственника, а он, старший научный сотрудник, пострадал в глухой камере. Пусть Лозовских уютно считает: Инна заслала в Питер мужа-дундука с замашками рэкетира, чтобы получить-таки эту… черт бы ее побрал!.. «Книгу черных умений» – посредством старшего научного сотрудника (во искупление вины, Лозовских, во искупление! неча было запирать жену сэнсея и за сигаретками бегать!). Пусть Лозовских уютно считает: да-а, эка время меняет людей! время и ближайшее окружение! надо же, Инна… никогда больше он с ней и словом не перемолвится, не позвонит, не напишет, не поинтересуется даже! вот завтра, понукаемый дундуком-громилой, вынужденно проводит дундука-громилу к подвалам, распрощается и – прощайте навсегда, да!

«Знаешь ли ты причину попадания в цель?».

Цель – не только очутиться в подвалах Публички и найти подтверждение почти очевидному. Да, цель, но промежуточная. Основная цель – найти и обезвредить виновников того, что Инны НЕТ. Колчин, Ко-Цин. Два иероглифа. Делать пустым, делать чистым. Для сэнсея Косики каратэ – лучшая характеристика: ликвидировать врага и оставить ЧИСТОЕ место.

Оставить после себя ЧИСТОЕ место. Чтобы ни тени подозрения не пало на того, кто ликвидировал врага.

Он, Колчин, проявил живое участие в Москве – с майором-полковником Борисенко, с дважды-трижды евреем Штейншрайбером, с Баем-Баймирзоевым. Он даже позволил себе здесь, в Питере, приоткрыть эмоции при встрече с четой Мыльниковых. Но все это было в период ПОИСКА. Теперь же он НАШЕЛ. Почти нашел. И цель – заставить поверить Лозовских в тривиальность ситуации. Дабы рефлексирующий старший научный сотрудник не включился сдуру помогать. Хватит Колчину помощников! Достаточно с него помощника Мыльникова! Помо-ог, лжесэмпай, ничего не скажешь! Впрочем, теперь получается – помог, прибавил доверия Лозовских к ЮК, то есть к имиджу ЮК, как дундука-громилы. В общем, одно дело – исчезла Инна! для вас она жена, для меня она… о-о! не успокоюсь, пока не выясним! И другое дело – да с ней все в порядке, но книжку надобно добыть, пошли в подвал, очкарик! хорошо, подчиняюсь, но учтите, что больше никогда!.. Учел-учел. Слышь, Михалыч! То – завтра. А сегодня уже поздно. Хочешь, поехали ко мне в гостиницу? Я сам твоей… как ее?.. Даше?…отзвоню. Мужским голосом! Посидим. Там, в «Чайке», неплохие телки, бля буду! То есть они будут. Двое нас и двое их! Пое-ехали, ты чего!

Жена, конечно… Ну, жена! В Москве. И даже если она исчезла, то Лозовских всегда скажет (если спросят!): Колчин – самодовольный мужлан, для которого жена – данная в ощущениях, и не более… вот, будучи в Питере, гостиничных шлюх готов зазвать… в ощущениях…

Никому и ничего Лозовских не скажет по собственной инициативе – он ведь так или иначе соучастник. То-то! А по чьей-либо давящей инициативе Лозовских никому и ничего не скажет, ибо Колчин должен оставить место ЧИСТЫМ – чтоб ни тени подозрения на ЮК… ну и на старшего научного сотрудника в придачу. Не должна откуда ни возьмись проявиться чья-либо давящая инициатива.

Колчин довез Лозовских до Монетной.

– Спасибо. Я здесь выйду, пройдусь. Здесь всего метров двести… – отстаивал крохи самолюбия Лозовских, пожал плечами, когда Колчин, будто не слыша, свернул с Каменноостровского направо, на Монетную. – Вот здесь, у арки, остановитесь, – подсказал Лозовских через двести метров.

На сей раз Колчин «расслышал». И то! Заезжать через тесную арку в тесный питерский «колодец», потом пытаться развернуться или пятиться задним ходом… А Лозовских никуда не денется – у них ведь мужской уговор, пра-ально? пра-ально, профе-ессор?! Тем более Колчину известен адрес Лозовских. Не захочет ведь старший научный сотрудник, чтобы Колчин будоражил соседей, жену-Дашу: «Слава где? Куда ушел? Мы с ним вчера договорились, что он к десяти утра спустится к машине. Вот я – за ним. А его, что, нет, значит?».

– Завтра в десять я за тобой подскочу, Михалыч! – пообещал Колчин. – Не опаздывай, не проспи.

Лозовских, хмуро ломая спичку за спичкой, пытался раскурить долгожданный «Вайсрой», самый дешевый из натуральных. Ветер срывал огоньки со спичек. Лозовских наконец-то покинул «девятку», переминался на входе в арку (привычно-знакомая своя арка, но темная, но зловещая – после всех сегодняшних передряг!), – может, непроизвольно надеялся, что Колчин его и до дверей проводит? Иди, бедолага, иди! Никто тебя не тронет. Кто польстится на старшего научного сотрудника, у которого «знаете, какая зарплата?!». Да, но ведь… польстились не далее как нынешним ранним вечером, еще почти светло было. А теперь вот… поздний вечер, очень поздний, и – темно, очень темно.

– Давай, Михалыч! – подбодрил Колчин. – Никто тебя не тронет. А этим… твоим… я отзвоню, чтоб никаких больше!.. Да! Фонарик завтра не забудь, лады? И… что там вообще надо. Тебе видней. А сейчас иди…

Лозовских пошел в арку, стараясь независимо прямить спину: ишь, «твоим я отзвоню!», не мои они, дундук-силовик, а твои, дундук-силовик! ишь, «фонарик!.. тебе видней!», он завтра проводит дундука-силовика в подвалы, и все, и забудет, как ночной кошмар, все! и дундука-силовика, и все, что связано с Инной, и ее самое, и… все!

Иди, Святослав Михайлович. Иди-иди, пока батарейки «Энерджайзер» не кончатся!

Вот тоже… еще один чудила, готовый наколотить себе лицо до опухолей, чтобы выглядеть толстяком! Лозовских…

Или то типично питерская черта – мы, конечно, великий город с областной судьбой, но…

Лозовских, Вика Мыльников, Андрей Зубарев…

Кстати, Андрей! У Зубарева пока не исчерпан лимит оговоренного времени, однако хотелось бы поскорей… Нет, Зубареву ЮК позвонит завтра, после Публички, когда найдет или не найдет подтверждение версии – вот и сравнит…

А Вике Мыльникову ЮК позвонит сейчас же, то есть по прибытии в «Чайку», в свой номер!

Он так и сделал:

– Вика? – сурово удостоверился Колчин в том, что соединили правильно. Именно «Вика»! Осознал, с-сэмпай?! Осознал, глава АОЗТ с комплексом питерца, искореняющий сей комплекс тем, что поперек батьки лезешь?!

– Юрий Дмитриевич! Отлично! – заспешил Мыльников делово, чтоб не перебили: – В общем, мы по всем прошлись… Никто ничего. Не врут, это я могу гарантировать. А с этим «ботаником» накладочка, конечно, вышла, но ребятишки мои не в претензии, они вас узнали…

– ОНИ не в претензии? – пригрозил тоном Колчин.

– Ну… то есть… в общем… – осекся Мыльников.

– Я в претензии, Вика! Понял?

– Понял… – виновато ответил Мыльников, правда, недоумевая, в чем, собственно, он виноват, но торопясь оправдаться: – Я же обещал заняться этим вопросом… Мы же с вами договорились?

– О чем?

– Ну… что я займусь этим вопросом.

– Каким ЭТИМ?!

– По поводу… м-м… второй половины… – Мыльников по старой закалке не доверял телефонам, изъяснялся недомолвками. Вторая половина, понимай, жена, так?

– А что такое со второй половиной?!

– Ну… Юрий Дмитриевич!.. Вы же сказали…

– Я сказал, ее нет в Москве. И что?!

– Да… – подрастерялся Мыльников. – И в Питере ее нет, Юрий Дмитриевич, точно! Мы проверили по… По всем прошлись…

– И что?! – задал Колчин наводящий вопрос, наводящий ужас и наводящий на мысль: сэнсей сам распоряжается в своей семье, никому не дозволено совать нос! жены сэнсея нет ни в Москве, ни в Петербурге – еще не повод рыскать где не просят! она, может, в Токио! или в Тмутараканске! ее, может, сам муж и отдалил от себя! а тут всякие-якие посторонние…

– Я так понял, Юрий Дмитриевич, что…

– Ты не так понял, Вика! Понял?! – и Колчин дал отбой.

Он дал отбой не только телефонной беседе. Он дал отбой Мыльникову – теперь Вика пребудет в состоянии вины (не угодил сэнсею), теперь Вика свернет бурную деятельность по розыску «младшей подруги», теперь Вика затретирует «старшую подругу», то бишь Галину Андреевну, мол, на кой ляд ты мне своего Лозовских подсунула… будто не сам Вика из жены вытянул подробности про Лозовских.

«Знаешь ли ты причину попадания в цель?».

Колчин добился еще одной промежуточной цели – Мыльников сделал то, на что способен («В общем, мы по всем прошлись…»), но остался в заблуждении, что сэнсею вся эта непростая, ох, непростая мыльниковская работа – по барабану.

Верно. Делать ЧИСТЫМ…

А теперь – спать! Завтра – под землю. Вот не спросил, там прохладно или, наоборот, душно. Как одеваться?.. «Вы когда-нибудь были в библиотеке?». Ах ты наш высокообразованный Лозовских! Не то что дундук Колчин!

Ката невозможно просто выучить. Записать, разумеется, можно, однако – только набор движений. Ката – не есть лишь набор движений для последующего применения на практике уличных драк, как полагают высокообразованные в своей области старшие научные сотрудники. Каждый, знаете ли, специалист в своей области. Высокообразован, сэнсей? Да… Ну так вот, ката невозможно просто зазубрить, ката нужно пережить, досконально почувствовав и разобравшись во всех нюансах того, что в ката есть…

Ката Сей-Сан. Два иероглифа, означающих «десять» и «три». «Десять» – десять космических стихий, властвующих над Землей. «Три» – три фундамента познания человеческого бытия (то самое учение о трех «нэн»:

1. непосредственное восприятие того, что видишь-слышишь-осязаешь,

2. определение-осознание того, что видишь-слышишь-осязаешь,

3. и что мы теперь будем с этим делать?!). Гармония Сэй и Сан, «десять» и «три»- вот гармония человека и мира, его окружающего. Так- то… А к тому же окинавское название-перевод Сэй- Сан – одинокая сосна, стоящая на краю скалы под порывом ветра. Ну-ка, представьте? Истолкуйте? Значит, стойка низкая, мощная, цеплючая корнями, – сосна. При том – гибкая, способная повернуться куда угодно – ветер переменчив. При том – одинокая, самодостаточная (сказано все тому же Ле-цзы, постигавшему искусство стрельбы из лука: «У человека, достигшего предела, состояние сознания остается совершенно неизменным, смотрит ли он вверх на небо, проникает ли вниз к Желтым источникам, странствует ли по восьми частям света. Тебе же сейчас хочется зажмуриться от страха. Опасность внутри тебя!» – то бишь совершенствуйся дальше, не самодостаточен покамест). Так-то…

Ката Coo-Чин. Эй, где ты там, однобокий дока Тибетского фонда Святослав Михайлович Лозовских?! Два иероглифа: Соо – интеллект, Чин – тело…

Колчин поутру предпринял непременную разминку – и физическую, и умственную.(да-да, и умственную – ката на то и ката! разумеется, не ограничился лишь Сэй-Сан и Coo-Чин, просто для примера привел, мысленно дискутируя со старшим научным сотрудником, уподобленным флюсу). А и действительно, где ты там, подельник Лозовских? В библиотеке Колчин бывал, бывал, представьте себе, но в подвалах – не довелось.

(То есть читал, конечно, всяческое: и явную галиматью про подземных крыс-мутантов размером с собаку, про светящиеся грибы-гиганты смертоносней цианида, про полуголых героев-диггеров с обхватом бицепса пятьдесят сантиметров… и неявную вполне правдоподобную страшилку: «Основная задача подразделения, состоящего из экспертов ГРУ, заключается в проведении локальных боевых операций в относительно замкнутых пространствах: технических уровнях города, метрополитенах, дренажных системах, канализации, воздухозаборных потернах, силовых галереях. Подразделение должно быть готово выполнить поставленную задачу в любом городе мира, где существуют подземные уровни. Включая Москву…».

В Санкт-Петербурге тоже существуют подземные уровни. Вот подвалы Публички… под и вдоль всей Садовой тянутся, как выясняется. Диггеров и «грушников» вряд ли тут найдешь, но кое-что, знаете ли, кое-что…).

… И отнюдь не книжные раритеты, – как вообразил себе Лозовских. Колчин не за тем пришел. Он – не Инна, вдруг почему-то решившая: «А чем я хуже ньинг- ма-па, искателей тэр-ма?!». Он даже не археолог (Стеллецкий? так, кажется?), возмечтавший откопать под Кремлем мифическую библиотеку Ивана Грозного (библиотеку не откопал, но обнаружил та-акое количество вылазов, слуховых галерей, внутристенных проходов под Кремлем, что его, Стеллецкого, срочно попросили на свет божий, а до чего дотянулись – то замуровали-засыпали, не то, глядишь, какой-нибудь настырный среди ночи в спальню к Власти из люка выпрыгнет: «Я только спросить!..»).

Он искал не книгу. И нашел. Впрочем, книженцию он себе присвоил. Некрупного формата и тетрадной толщины – она уместилась во внутреннем нагрудном кармане куртки без предательских выпираний. Книженция – Инчикава Дай, «Этика японцев», 1907, Санкт-Петербург. На русском языке.

Тогда, в начале века, вчистую проиграв войну, Россия постфактум навыпускала целую серию книжек, анализирующих причины поражения. Нет бы – до, а не после! Воистину, сначала пукнем, потом оглянемся!

В четвертом по счету подвальном отсеке, считая от входа, обнаружил Колчин ЭТО. Безымянный владелец частного собрания начала века, вероятно, классифицировал книги по тематике – полурассыпанная стопка смешалась с общей массой, но все еще хранила доминанту:

И. Иванов, «Корни японских побед или чем победили нас японцы», 1911, Москва.

Эрвин Бяльц, «О воинственном духе японцев и их презрении к смерти», 1906, Санкт-Петербург.

Инчикава Дай, «Этика японцев», 1907, Санкт-Петербург…

Колчин присвоил «Этику…», выбрал именно ее не потому, что первоисточник всегда убедительней толкователей. Она просто была сверху, поэтому нижние книжицы не пострадали, все досталось «Этике…». Кроме нее, окрест тоже было изрядно заляпано, однако Колчин выбрал из всего заляпанного то, что поменьше форматом, покомпактней, достаточно небольшого образчика для лабораторных исследований. Не тащить же наружу из подвала тяжеленный фолиант, мол, а на нем следов поболее! Поди пронеси его через вахту! Не выпустят из Публички, даром что ты не один, а в сопровождении старшего научного сотрудника, даром что ты и старший научный сотрудник сопровождаемы к выходу для дирекции и сотрудников еще и старшим библиографом (тем самым, позавчерашним, походящим на младшего сына в многодетной семье). Отмечено в прессе: «Факты говорят, что в крупных хищениях участвуют библиотечные работники». Не стоит множить факты. Отмечено в прессе: «… пришлось наложить административное взыскание на сотрудника за то, что он демонстративно отказался предъявить милиционеру сумку для досмотра». Не стоит устраивать демонстраций.

Так что «Этика…» сгодится в самый раз. Следов на ней достаточно. Следов чего?! Того! Колчин способен отличить пятна сырости и ржавчины от пятен крови. Колчин способен определить приблизительную свежесть, не давнишность пятен крови. Не с точностью до минут, часа, суток… но всяко они, пятна, отнюдь не семидесятилетней давности. Более точный срок их появления, а также группу и прочая – укажет подробный лабораторный анализ. Ведущий патологоанатом Давид Енохович Штейншрайбер будет рад оказаться полезным.

(Ах, да! Последовательность вроде бы нарушена. Колчин уже покидает подвалы. А как он встретился поутру с Лозовских? А как они отправились в Публичку? А как проникли в подвалы? И где они, эти полумифические подвалы?! И каково там?! Хм… «Они отправились на озеро Дунтин. Там их встретили с большим почетом. Но об этом рассказывать не стоит». Китайская литературная традиция.

Каково там, в подвалах, – подробно описал Колчину Лозовских. И Колчин подтверждает достоверность описания. Где именно они, каким образом в них попасть непосредственно из Публички – а вам зачем? праздное любопытство? обойдетесь! что, не праздное? тем более обойдетесь!.. Легенда это, просто легенда, отстаньте!.. Иначе ведь последнее растащат… «Что говорится мне, за другие стены не уходит…» – это колчинское, не однажды повторенное и всегдажды соблюдаемое.

Одно лишь он добавит про подвалы, о чем не упомянул Лозовских: было там пронзительно холодно. Сразу не ощущается, но по прошествии часа-двух пробирает. Тело согревается движением (перетаскивай, переставляй, сдвигай, разгребай), но пальцы стынут до окоченения. А сделаешь передышку – и наработанный разогрев преобразуется в мелкую дрожь, озноб.

Колчин провозился не час и не два. Дольше.

Если Инна провела здесь время до закрытия библиотеки под нечутким руководством трепетного друга Лозовских, а потом – всю ночь уже без оного руководства… Недолго и переохладиться. Хоть об этом подумал рефлексирующий очкарик, греющийся в семьдесят девятом отделе милиции под неустановленной личиной кавказской национальности?!

Лозовских, оказывается, подумал. И в один из очередных челночных рейдов наружу и обратно принес Инне дубленый полупердон с капюшоном, ее тулупчик. Благо не в гардероб сдавали, а там, где для дирекции и сотрудников, повесили…).

Колчин выбрался из подвала, задвинул дверь. Поднялся на пролет, прошелся коридорчиком. Здесь где- то должен подстраховывать Лозовских. Вот и он!

Само собой, постоять на дверях – не означает топтаться непосредственно у входа. Просто быть на пути к подвалу и по возможности убедительно морочить голову каждому, кто вдруг решит: туда-то мне и надо! именно сегодня, именно сейчас! Две недели назад Лозовских, выскакивая на улицу, пока Инна оставалась в подвале, замещал себя пластилиновой печатью и запиранием двери. Нынче будь добр – никуда не выскакивай, Михалыч, и, уж пожалуйста, никаких экспериментов с печатью и запорными механизмами.

Пожалуйста-пожалуйста! Лозовских будет добр. Он никуда не отлучится, он посидит, он поизучает книгу, заказанную для отвода глаз. В читальных залах все места заняты, так он здесь поизучает, в коридорчике, на стульчике. Что читаем, коллега? Да так… «Психология стресса», автор Китаев-Смык Л. А.

Немного же успел прочитать Лозовских, пока Колчин отсутствовал, страниц двадцать. И не читал он, разумеется, а невидяще глядел в книгу – попробуй сосредоточься (тем более на «Психологии стресса»!), когда стресс вот он, наяву: скорей бы кончилось хоть как-нибудь бдение на стреме!

Кончилось. Благополучно.

– Иди, Михалыч, запирай, – кивнул Колчин назад, в сторону подвала. – И – свободен.

Лозовских не ожидал столь долгожданного, но и столь маловероятного удачного исхода. Неужто все? Неужто легко (то есть ничего себе – легко! тяжело! но…) отделался?!

– Нашли? – без особого любопытства спросил он, будто «Как дела?» при мимолетной встрече.

– Нашел, – небрежно ответил Колчин, будто «Спасибо, нормально!» при мимолетной встрече.

Лицо ЮК было непроницаемо. Предварительно застегнутая куртка ЮК была непроницаема.

Лозовских невольно бросил взгляд-другой вскользь по фигуре Колчина – куда ж ты ее? под мышку? за пояс? Потупился: в конце концов не его это дело, не его!

И то верно. Благодари Колчина, что легко ли, тяжело ли, но отделался. Хотя пенделя бы тебе, старший научный сотрудник, отвесить на прощанье… Ну да ступай с миром. Ты, Лозовских, жертва обстоятельств. Ты не виновник. И ты, Лозовских, в меру отпущенных тебе способностей помог почти доподлинно предположить: кто виновник. Но и рассыпаться в благодарностях перед тобой ЮК не намерен. Иди, откуда пришел… Перекури. Самое дешевое из натурального.

Почти доподлинно предположить…

Версий, собственно, было две – с того момента, как посещение Инной подвалов стало очевидным.

Первую версию в запале, в обиде на всех и вся, в приступе жалости к себе, несчастненькому, предложил тот же Лозовских… Сыскари, расследуя обстоятельства кражи поутру, улавливают шорохи за дверью подвала (колоти кулаком изнутри – снаружи лишь шорох), открывают – а там… Там почти замерзшая и посторонняя гражданка. Документики! Колчина? Москва? Пройдемте, гражданка, р-разберемся. И р-раз- бираются: не только Колчина, но и Дробязго. Вы случаем не дочь старика Дробязго? Не старика, но того самого, который?.. Гражданка назовется и дочерью самого Президента, только бы отбояриться. Однако проверочный звонок не помешает. Даже поможет. Вот хорошо, что из Москвы сразу поступают четкие и недвусмысленные приказы на сей, гражданкин, счет! А то самим как-то не сообразить… Инициатива наказуема. Теперь же сыскари всего-то подчиняются вышестоящему руководству: случайную гражданку, НЕ ИМЕЮЩУЮ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ к краже в Публичке, подобрать-обогреть, с нарочным отправить в Москву и заняться делом, делом заняться! И не касаться ни гражданки, ни граждан, ею названных…

С точки зрения Лозовских Святослава Михайловича, гражданина, ею названного, – версия мало сказать правдоподобная! Единственно верная версия, вы чё!

Но… неувязочка. Будь все так, Инна бы не ИСЧЕЗЛА. Будь она жива, не ИСЧЕЗЛА бы. Беззвучно и бесследно. Даже если ей строго-настрого приказано: чтоб тебя не слышно, не видно! Даже если ей приказано не стражами порядка, чей авторитет жидковат, но Валей Дробязго самолично, отцом, чей авторитет непререкаем. Отношение «отец – дочь», да. Но и отношение «муж – жена» – тоже да! Вынудить мужа беспокоиться? Для жены, для Инны, – невозможно ритуально! Не-воз-мож-но. И зачем бы ей ИСЧЕЗАТЬ не только для всех, но и для мужа?! Учитывая: муж – не кто-нибудь, он – ЮК. ЮК способен если не Луну с неба достать, то… в общем, на многое способен. В частности, найти человека. Ибо не бывает так, чтобы человек пропадал беззвучно и бесследно. Только в том случае, если человек пропал НАВСЕГДА и не вернется, – в этот мир приходят, увы, однажды, как бы ни тешились буддисты теорией множества жизней.

И еще… неувязочка. Будь все так, старшему научному сотруднику мало бы не показалось. Будь все так, Инна назвала бы Святослава Михайловича Лозовских сыскарям (и назвала!). И не для спихивания ответственности: это не я, это все он! А исключительно из беспокойства за судьбу вышеназванного друга детства-юности: случилось что-то необратимое и непоправимое, если друг детства-юности не явился к подвалам, зная, что там – она! Ищите-ищите, запрашивайте морги-больницы! Она-то уже худо-бедно нашлась… ну, замерзла, конечно, ну, на грани обморока, конечно… а он?! Вообще жив ли?! Кто – он? Лозовских Святослав Михайлович. Телефоны какие-нибудь есть? Да, домашний… И уж точно местные сыскари не ограничились бы корректным: «Инна Валентиновна просила передать, чтобы вы ее больше никогда не беспокоили!». Раскрутили бы на полную катушку сообщника московской неприкасаемой особы. Раз особа настолько московская, настолько неприкасаемая – бог с ней! Но этот-то живчик – на-аш, питерский, еще как прикасаемый! Справьтесь в семьдесят девятом отделе милиции Центрального района. Кстати, этот отдел – в переулке Крылова, аккурат напротив арки, ведущей из «метропольно»-библиотечного двора. Не с умыслом ли профе-ессор выдал себя за лицо кавказской национальности, чтоб ночью отвлекать на себя внимание дежурной смены, пока воры из арки по переулку к своей машине спешили с добычей?! А, профе-ессор?! Бред, значит? Ну-ну. Иного ничего не скажешь? Ска-ажешь, живчик, ска-ажешь!

И еще… неувязочка. «Этика японцев», залитая рыжей кровью. И все окрест в четвертом отсеке, забрызганное той же рыжей кровью. Предположить, что сыскари обнаружили Инну не у дверей и не по шороху, а, движимые рвением следопытов, углубились в недра подвалов, – можно. Предположить, что в гнетущей темноте замкнутого пространства, рассекаемого острыми лучами фонариков, нервы в любой миг сдадут, и милиционер, похоронивший дюжину сослуживцев, жертв выстрелов из темноты, пальнет на движение и ответный луч (у Инны – тоже фонарик, «Энерджайзер»), – можно. И легкое ранение – вполне возможно. И… тяжелое. Даже… с летальным исходом. Даже следы можно замести, когда впоследствии выяснится, кого именно сгоряча пристрелили сыскари в подвале. Бывали случаи, когда менты, опомнившись: «Ой! Чего- то мы не того сделали!», скоренько прятали концы в воду: «Мы и не делали ничего!». И сходило с рук. Но! Следы заметались основательно. Рыжая кровь была бы замыта еще до того, как порыжела и запеклась. Или после, когда порыжела и запеклась, – тут-то и выяснилось – надо заметать, вы хоть представляете, в кого угодили?! Но заметать и заметать. А никто не удосужился. Колчин, такое впечатление, стал первым после ТОЙ ночи, спустившимся в подвал не просто окинуть общим взглядом, но искать. Часы, к слову, он отыскал. Те, что Инна потеряла здесь же, по словам Лозовских. Дешевенькие пластмассовые, но исправные. Просто завод кончился. Всяческие криминальные штучки на сей раз не проходят – мол, ага, они остановились тогда, когда!.. Просто завод кончился. Они могли тикать еще почти до полудня следующего за ТОЙ ночью дня… Что и сделали. На них остановилось: 11.47. То ли в полночь, то ли в полдень… Часики тоже не лежали бы здесь, заметай менты следы. Мда-а…

Так что первая версия состоятельна только для Лозовских, который не в курсе…

Теперь вторая версия. Колчин чуть-чуть в курсе… Это ведь он был обездвижен на «девятке» Ильяса, когда они с Сатдретдиновым попали в «коробочку» из двух «байеров» на трассе из Шереметьево-2 («Кублановский, имеющий в личном автопарке два бронированных БМВ, укрепленных итальянской фирмой Fontauto»). Это ведь его придержали в пути, дабы успеть понатыкать «жучков» – и в квартире, и в «мазде»…

Итак, вторая версия.

Да, так совпало, что воры-интеллектуалы навострились в сектор редких рукописей именно в ночь вынужденного затворничества Инны. Вероятно, Инна действительно потеряла счет времени вместе с часами. Но что-то слишком до-о-олго нет и нет Лозовских. Вероятно, действительно промерзла. А еще вероятней и что может быть естественней – нужда заставила стучаться в дверь… малая нужда. На холодке оно нестерпимей. Но орошать КНИЖНЫЕ завалы- развалы, присев на корточки, – извините, нет. (Астроном Тихо Браге, чьим именем назван один из кратеров на Луне, как известно, скончался на званом обеде у короля – приспичило, но выйти по этикету никак, а напустить в штаны – тем более никак… Прекрасная смерть!). Вероятно, Инна все же попыталась самостоятельно открыть дверь. Колотись в нее хоть до кровавых мозолей! Однако! Однако в ночной тиши любой шорох громче выстрела. И кублановцы уже вовсю шуровали в секторе редких рукописей. Кто у них там стоял на стреме, в отделе эстампов, кто вслушивался – не суть. Кто-то да был. Чу?! Чу!

Нет, не охрана с поста. До обхода еще добрых сорок минут (или сколько там?). Но шорох-стук посторонний. Бросить все и дай бог ноги? А как же триста миллионов?! Да и шорох-стук не приближается (но и не отдаляется, блин! не прекращается! так недолго и внимание охраны привлечь!).

Ты и ты! Подите гляньте. Ладно, и ты.

Дверь в подвал они открыли не потому, что стремились освободить затворницу, а чтобы шорох-стук наконец прекратился.

Далее… Здесь могло произойти всякое. Фомкой по голове, пережимание кислорода в горле… Но воры как- никак не водопроводчики двадцатых годов, бесхитростно стянувшие Остромирово Евангелие и попавшиеся через день. Кублановцы – они с претензией на интеллект. Вероятно, не выпустили Инну наружу. Вероятно, протиснулись в образовавшуюся щель туда же, в подвал, и плотно закрылись. Вид грозный. Каким ему и полагается быть у хранителей «сокровищницы мыслей», обнаруживших, что кто-то пробрался туда, куда нельзя. Вероятно, у Инны и подозрения не зародилось: вдруг не хранители? Что бы делать хранителям в библиотеке глубокой ночью? Что-что! Хранить! Это во-первых. А во-вторых, попробуй определи глубокую ночь, сидючи в подвале, где время и так сжимается, да еще и без часов. Оно, время, сжимается в плотный и бесформенный ком: то ли час минул, то ли сутки. Вероятно, она решила: всего час (два, три) минул, а кажется – сутки. Это от нестерпимости нужды… И вероятно, первыми ее словами были: «Извините, ради бога! Я вам сейчас все объясню», – с интонацией соответствующей, виноватой…

Объясняйте!

Никаких меркантильных интересов не преследовала? Научная работа? Так… Ну-ка, пойдемте-пойдемте. Нет, не наружу, а туда, где вы, дамочка, занимались так называемой научной работой (подальше от дверей, в третий, в четвертый отсек, – приглушить шумы, неизбежные при выяснении обстоятельств места, времени, образа действия, неизбежные при сопротивлении дамочки, рано или поздно понявшей: не хранители, а с точностью до наоборот).

Поняла она скорее рано, чем поздно. Потому и кровь. И кровь… не ее. Когда бы возникла необходимость заткнуть голосящую дамочку, придушили бы – не насовсем, но надолго. Нож под ребро – на мокруху воры не подписывались. А когда бы и впрямь нож под ребро, то оставили бы тело здесь же, в подвале, добив, ежели дышит. А вот Инна могла, вполне могла проявить характер, почуяв неладное, – да-да, Твигги недоношенная, однако зря ли муж приобщал ее к восточным единоборствам… Кровь, хлещущая из разбитого носа (носов?), обильна, не в пример крови, вытекающей, если нож под ребро. И ржавые следы в четвертом подвальном отсеке количественно соответствуют расквашенным мордам, но не аккуратному «перу» в бок. Но это все потом, когда дамочка сообразила. А пока…

… Пока… Как вы сюда, дамочка, проникли?! Кто с вами заодно?! И не лгите, что вы, дамочка, – одиночка. Иначе кто бы вас запер?!

Сложно восстановить в нюансах, почему Инна назвала-таки Лозовских Святослава Михайловича «хранителям». Не исключено, решила из двух бед выбрать меньшее: Лозовских все же СВОЙ в Публичке. Только он куда-то подевался. Который, кстати, час? Не подскажете?

Сначала вы, дамочка, ответьте на наши вопросы! Итак, кто вас сюда привел, где тот, кто вас привел, когда вернется тот, кто вас сюда привел?!

Ответила. Привел Лозовских. Где он – увы. Когда вернется – увы. Сама бы хотела знать. Кстати, позвонить! Да пропустите же! Надо позвонить и вообще… выйти. Можно выйти?

Пока нельзя. Продиктуйте номер вашего сообщника – мы проверим.

Да никакой он не сообщник! Он тоже научный работник! Из ИВАНа! С ним, наверное, что-то случилось, его нет и нет! Который сейчас час?

Потерпите, дамочка, потерпите. Значит, номер телефона у него?.. Это домашний?.. Так-так…

(Тогда объясним корректный мужской голос в трубке домашнего телефона Лозовских: знать вас больше не желает Инна Валентиновна Колчина! и не беспокойте ее никогда!.. Кублановцам менее всего желательна огласка – посредством рефлексирующего подельника дамочки).

И вот впоследствии неожиданно обнаруживается – дамочка это не просто дамочка. Документы-то у нее затребовали тут же в подвале – кублановцам с претензией на интеллект, разыгрывая импровизационно роль «хранителей», первым делом надо требовать документ. Читательский билет? Ну, читательский билет: Инна Валентиновна Колчина. Ну, паспорт: Инна Валентиновна Колчина. Прописка московская. Им, ворам, невдомек, что еще за Инна Валентиновна Колчина. Им, ворам, поскорей бы завершить то, за что уплачено, и… не оставить невольных свидетелей. В лицо их всех безвестная дамочка уже видела, просто дать ей по голове и оставить в подвале – очухается, достучится, заложит ментам. Дать ей по голове так, чтобы вовсе не очухалась? Забросать труп макулатурой и надеяться на лучшее? Они воры, они не мокрушники, они с претензией на интеллект, они знакомы со статьями УК РФ. И вообще! Об этом они не договаривались. Инициатива наказуема. Надо с шефом согласовать, пусть он берет ответственность на себя…

Пока же надо извлечь дамочку из подвала, препроводить в укромное место (которое?!) и отсигналить щефу: дело сделано, только тут неувязочка…

Извлечь и препроводить без проблем не удалось. Корчить из себя «хранителей» можно до поры до времени: пр-ройдемте с нами! нет, не сюда! через окно! и – ни звука! Потому желательно безвестную дамочку слегка долбануть… и вынести вместе с добычей. Ничё, она легонькая, хрупкая, не более сорока пяти кэгэ. Правильно?

Неправильно. Дамочка-то с норовом! Слегка долбануть не получается – как-то ловко она увернулась и сама ка-ак долбанет, даром что хрупкая! Пришлось повозиться. Это будет стоить заказчику отдельную сумму, да. Звоним! Шефу звоним!

В общем, так! Дело сделано, только тут неувязочка… Мы уже здесь (то есть не в Публичке, а на перевалочной базе). Книжки – с нами. А еще с нами – дамочка… Нет, пока просто без сознания. Общими усилиями вырубили, она махалась, как ниндзя! Чего с ней дальше-то делать?.. А, вот так, да? Об этом мы не договаривались. Нет и нет! Мы профи в другой области! Как? Ладно! Пусть подъезжает – сдадим с рук на руки, если у шефа наготове свой профи именно в ЭТОЙ области.

Четыреста миллионов долларов (долларов, долларов!) – на одной чаше, жизнь безвестной дамочки – на другой.

Отнюдь не безвестной, выясняется! Но постфактум. Когда обратного хода не дать. При уточнении личности безвестной дамочки возникает вполне закономерный мандраж. Она – не просто дамочка, она – жена Колчина. Она не просто дамочка, она – дочь Дробязго.

Сам Кублановский вряд ли был на прямой телефонной связи с ворами. Скорее всего – через посредника-связного. И даже не распоряжался впрямую: зарыть и разровнять. Высказался, вероятно, не без тумана: придумать надо что-нибудь…

Что уж тут оригинального придумаешь! Четыреста миллионов на одной чаше… Тюк!

Вы что?! Вы ее… того-этого… тюк?! Надо полагать, документики дамочки не закопали вместе с ней?! Так- так… Поизучаем, поразмыслим.

Ого! Ого!!!

Валентин Палыч Дробязго – куда ни шло. Валентин Палыч Дробязго способен мобилизовать все силы (их у него много). Валентин Палыч Дробязго способен привлечь все и всяческие структуры (их у него тоже в достатке). Валентин Палыч Дробязго способен взять расследование под личный контроль (ну и хрен бы с ним, с личным контролем! сам Президент цельную кучу дел взял под личный контроль – и что?! много шума – и ничего!). Сам-то по себе Валентин Палыч не примется за поиски – распорядится, да, но собственной персоной не примется. А распоряжения – категоричнейшие! – имеют обыкновение терять силу по мере увеличения количества людей, коим адресованы: глохнут, вязнут…

Колчин – иное. Тот самый Колчин, тот самый! ЮК! Наведите справки, генерал Фима, наведите! Благо и у Кублановского есть возможность мобилизовать все силы, привлечь все и всяческие структуры, взять под личный контроль (даже сидючи в камере: Какие у него пожелания? – Как и у всех заключенных… Чтобы был холодильник, телевизор, видеомагнитофон, телефон…).

Генерал Фима не ленив и не лишен любопытства. Особенно если речь о жизни и смерти. О собственной жизни из-за смерти жены сэнсея ЮК. И в оперативности мышления ему не отказать. И в оперативности предпринятых мер по результатам лихорадочного мышления – тоже. Он отнюдь не дурака валяет в качестве персонажа «Санта-Барбары», глубокомысленно изрекающего на исходе сотой серии: «Этот человек может стать опасен!», на исходе двухсотой серии: «Этот человек становится опасен!», на исходе трехсотой серии: «Этот человек стал опасен!», на исходе четырехсотой серии: «Этот человек настолько опасен, что пора, пожалуй, предпринять меры предосторожности!».

Генерал Фима способен (как показала практика, способен), даже сидючи в камере, организовать негласную слежку за человеком, который «настолько опасен». Человек этот должен вот-вот вернуться из Токио, успеть надо все организовать до! Просто следить, куда вывернет мысль ЮК. Не трогать. Иначе тронешь его, а он… одно слово – ЮК! Остается надеяться, что мысль ЮК по поводу исчезновения жены не вывернет на генерала Фиму. «Жучков» ему, Колчину, «жучков» на квартиру! Каждый звук анализировать! Не успеть? Придержать по дороге!

(А в какую, собственно, квартиру?! Ха! У Фимы Кублановского достаточно власти для выяснения адреса не только по ЦАБу, но и путем, не прослеживающимся в дальнейшем. А самый короткий путь вот он – паспорт: Инна Валентиновна Колчина, прописка московская, Шаболовка…).

Знай генерал Фима, что сэнсея ЮК удовлетворит, например, такая форма искупления: звиняйте, уважаемый, ошибочка получилась, здесь в багажнике труп того, кто совершил ошибку…

Но – не удовлетворит. До того, как труп превратили в труп (инициатива наказуема!), некто сказал: «Придумать надо что-нибудь…» по поводу Инны Валентиновны Колчиной. И ЮК знает, кто этот некто.

Впрочем, на момент возвращения из Токио – НЕ ЗНАЕТ.

Вот и надлежит обеспечить полную прослушку: куда вывернет мысль ЮК!

А Фима затаится покамест. Вдруг пронесет нелегкая?..

Кстати, еще вопрос: только ли по причине рвения питерских сыскарей Кублановский так скоропостижно схвачен, изобличен и брошен за решетку? Это еще вопрос!

А ответ: тюрьма – убежище понадежней офиса в гостинице «Россия» с милицейским постом на этаже, убежище понадежней дачи в Барвихе под охраной двух десятков мордоворотов из спецуры, понадежней…

Жизнь, да, богаче наших представлений о ней – бывали случаи (как минимум, один…), когда мститель и в тюрьму проникал, чтобы уничтожить намеченного субъекта в свое время, время ненавидеть. Имеется прецедент. Но на то и прецедент, чтобы он не повторился, чтобы учитывать ошибки!

Да и витии, типа девицы Ненормал… тьфу!… девицы Ленорман, предвещают благополучный финал очередному Наполеончику. Читайте периодику:

– На ваш взгляд, перспективы у Ефима Кублановского?

– Один… политик ездил в Болгарию к Ванге узнать судьбу Фимы. Она положила руку на фотографию и сказала, что человек необычный, находится в сложной ситуации, но скоро будет дома. Тамара Глоба тоже предсказала ему трудности, но в конечном счете удачное завершение…

Любопытно, возрадовался ли генерал Фима перспективке скоро быть дома? И что, по его представлениям, означает «удачное завершение»?!

Кража в Публичке завершилась удачно. То есть все намеченное Вадиком Сваном к выносу было вынесено. Сыскари, правда, нашли похищенное почти сразу же – двух дней не прошло. Да и пропади они пропадом, раритеты, когда и если одновременно с хищением группа вынуждена была ликвидировать свидетельницу. Про нее-то – тишина? И то хорошо! Удачное завершение!

Однако, по словам Лозовских, наутро после кражи какой-то в штатском неукоснительно околачивался у подвальной двери, печать там иная была уже…

И это объяснимо. У Лозовских нормальная ненормальная реакция на все, что касается собственного рыльца, – а оно в пушку. Не иначе, нашли, допросили, опечатали!

Иначе! Вскрытое окно в отделе эстампов – вот оно. Через него влезли, через него вылезли. Отсутствие раритетов – вот оно, налицо. Зачем бы обшаривать остальные многочисленные помещения, когда каждая минута на счету? Там у вас что? Там у нас подвал. В подвале у вас что? А бог его знает! Видите, знак радиационной опасности? И, ходят легенды, там сильно загазовано отравляющими веществами – от грызунов и древоточцев. Будете смотреть? Н-нет, пожалуй. Опечатаем бумажкой с печатью, чтобы случайно кто не сунулся, человека поставим рядом, пока досмотр производим, а в дальнейшем – вы как-нибудь уж сами. У сыскарей дела поважней, нежели соблюдение техники безопасности сотрудников и посетителей библиотеки. Для очистки совести, возможно, глянули все-таки: ага! пожарный щит, ведро, пусто… Далеко подвалы длятся? Далеко-о. Через них на улицу можно выбраться? Ну что-о вы! А, тогда ладно!..

Зачем бы ворам хорониться в подвалах, пережидая суматоху и прочие оперативно-розыскные мероприятия, трясясь от неизвестности – обнаружат их здесь? не обнаружат? – когда окно…

Такие получаются две версии…

И вторая – ближе к «почти доподлинно предположить».

Чувство боевой ситуации – это такое чувство… Ничто, казалось бы, не предвещает, но!

Колчин поставил «девятку» на стоянку гостиницы, к столбику. Колчин взял ключ у портье. Колчин вызвал лифт.

Ничто, казалось бы, не предвещает… То-то и оно. Когда ничто не предвещает, но ты чуешь, это и называется чувство боевой ситуации.

– Меня никто не спрашивал? – непринужденно поинтересовался он у девочки-портье.

– Нет, – на мгновение отвлеклась она от портативного телевизорика, улыбнулась ритуально (клиент – прежде всего!) и опять примагнитилась взглядом к экранчику. Судя по противности фальшивых голосов, там терзались эмоциями то ли «дикие розы», то ли «вторые мамы», то ли «мануэлы» с «эдемами».

Камуфляжный старик-охранник встал при появлении Колчина, опознав в том клиента, однако обозначив незыблемость границ: проходите, добро пожаловать! но никто иной-посторонний не проскочит!

Никто?

Колчин нажал кнопку не своего, седьмого, этажа, но восьмого. Когда вышел из кабинки, замер. Дождался, пока дверцы сомкнутся. Вслушался. На этаже (на восьмом) – никого, кроме него. И на звуки приехавшего лифта никто не среагировал, не выглянул из номеров. И правда! Чего бы обитателям номеров на восьмом этаже настораживаться и выглядывать: не к нам ли? Да и лифты в «Чайке» почти бесшумны.

Настолько бесшумны, что хоть лепи жестяную табличку, выпросив у майора-полковника Борисенко: «Прежде чем открыть дверь, убедитесь, что кабина перед вами!». И обитатели восьмого этажа закономерно не слышат, ибо не вслушиваются. А вот на седьмом, на колчинском, – как сказать… Вслушиваются столь же чутко, сколь и ЮК.

Он спустился на этаж по лестнице. Невесомо подкрался к двери номера – «вешка» отсутствовала. Кто- то заходил. Без спросу. «Чайка» – гостиница квартирного типа, горничные посещают номера по согласованию с жильцами. Колчин санкции на посещение не давал, никто с ним не согласовывал. Если в его отсутствие номер открывали, то – не горничная. Кто- то заходил. А то и не вышел до сих пор. Чувство боевой ситуации – оно такое, оно не обманывает. Хотя проще предположить – устроили Колчину прослушку в номере, подобную той, что на Шаболовке, и скрылись от греха подальше, с ЮК, знаете ли, не хочется сталкиваться нос к носу. Предположить-то проще, однако предположение – работа ума, чувство боевой ситуации – работа инстинкта. Инстинкт надежней сознания. Инстинкт подсказывал (и не шепотом! в полный голос! ладно хоть внутренний…): в номере – люди. Ни звука, ни стука, ни бряка из номера. Значит, люди там с обостренным чувством боевой ситуации, аналогичным колчинскому. Однако!

В Москве, на Шаболовке, ЮК не сразу выявил наличие «жучков» (и не он выявил, а беспардонный Сёгун!), но лишь потому, что ситуация была на тот момент неявная. Зато чуть позже, когда проявилось: да, боевая! – он уловил «маячок» в «мазде», даже не исследуя машину сантиметр за сантиметром, – уловил. Инстинкт. И слежку уловил. Но если доверяться собственным ощущениям, из-под «колпака» он ушел, выехав из Москвы на ильясовской «девятке». Не было за ним наблюдения, не было ни разу, пока он в Санкт- Петербурге. И вот… И не просто наблюдение, засада в номере. И не тривиальная засада – девочка-портье и камуфляжный старик выдали бы себя, будь они в курсе. Он же поинтересовался: «Меня никто не спрашивал?». Ответное «нет» прозвучало с той естественностью, когда действительно «нет». Когда бы Колчина кто-нибудь спрашивал, но строго-настрого наказал отвечать «нет», естественность игралась бы, неестественной была бы естественность – уж Колчин бы почувствовал нюанс. Как почувствовал теперь: там КТО-ТО есть.

Варианты? Несколько. Открыть дверь ключом как ни в чем не бывало, шагнуть внутрь. Далее – моментальный кульбит вперед… Не даст он ИМ лишней секунды, той, когда человек вырисовывается силуэтом в дверном проеме, нащупывая выключатель. Или спуститься вниз: «Что-то не то, видите ли, с ключом. А может, с замком? Не поднимитесь, не посмотрите?». Тогда ИМ, заслышавшим посторонних, придется бежать на цыпочках от двери, прятаться в шкаф, в сортир, пережидая посторонних, угадывая миг между прошлым и будущим: ага! посторонние ушли, Колчин один в номере! Один-то один, но эффект внезапности превращается в оружие ЮК, а не ИХ, – боевик-спец из шкафа либо из сортира обречен на провал, если фигурант в курсе: боевик-спец в шкафу либо в сортире… Еще вариант – окно. ОНИ нацелились на дверь, окно у НИХ за спиной. Но это самый неудобоваримый вариант. Во-первых, гостиница крупноблочножелезобетонная, балконов не предусмотрено проектом, а цепляться скрюченными пальцами за неровности бетона в положении вис на верхотуре седьмого этажа – работенка для каскадера, для Ломакина того же, но не для Колчина, не для сэнсея (он в несколько иной области сэнсей!). Да и звону бьющегося будет – почти как у Алабышевой-Дробязго на Скобелевском, 17. Декабрь, окна закрыты и утеплены наглухо. А реакцию жильцов, иностранных специалистов лучше и не предугадывать, ну их совсем!

Он просчитал варианты быстро. Очень быстро. Быстро как только можно. Еще быстрей… Каждый вариант имел изъян – не тот, так другой. Был, конечно, и вовсе забавный вариант – пройтись по холодочку триста метров до однокомнатной обители Галины Андреевны Мыльниковой-Красилиной-Лешаковой, потребовать ночлега. А на выходе из «Чайки» согласоваться с горничной – пусть приберет номер. Но потому-то он, вариант, и забавный, что априорно прикидываешь его с НЕ. Не запускать же перед собой в номер горничную! Не к Мыльниковой-Красилиной- Лешаковой же идти ночевать!

Однако иных, кроме просчитанных, вариантов Колчин предложить себе не мог.

И тогда… Тогда вариант предложили ОНИ!

Колчин нутряно почуял – сейчас ОНИ проклюнутся. Колчин был невесом, невидим-неслышим, изготовившись в коридоре перед дверью в собственный номер. Сделал полушаг в сторону (если приоткроют щель, дверь сгодится в качестве прихлопывающей плоскости на манер крысоловки), утвердил стопу покрепче, выставив закаменевшее бедро (если вздумают сразу, без разведки, распахнуться в надежде оглушить того, кто за ней, то бедро примет удар и «сыграет» обратно). Дверь здесь открывалась в коридор, не в номер. Н-ну?! Открывай, как тебя там?!

«Как тебя там» не открыл, но проклюнулся.

– Юрий Дмич! Угробишь ведь, ну! – раздалось из-за двери, из номера.

– Угроблю! – посулил Колчин. Впрочем, облегченно.

Зубарев открыл и тут же вскинул руки в дурашливом «сдаюсь-сдаюсь». Да уж, с Колчиным американские штучки не пройдут, любимые американские штучки – скопление друзей-приятелей-родственников в комнате с потушенными огнями и хоровое-истошное «Surprise! Surprise!» в миг включения света ничего не подозревающим хозяином. Колчин наперед учует и ответит сюрпризом на сюрприз. Благо Андрюша Зубарев – ученик ЮК, да и кое-какого опыта набрался в реальных боевых ситуациях. Вот и не рискнул, в последний момент опомнился, окликнул, упреждая: «Угробишь ведь, ну!».

Угробил бы. Даже после того, как выяснилось – это Зубарев, это Андрей, это тот, о ком Колчин вспоминал не далее сегодняшнего утра и подгонял время: скорей бы сутки до назначенного срока миновали. Это Зубарев, пришедший за сутки до им же назначенного срока, пришедший не с пустыми руками – с коньячком натуральным, без нефтепродуктной вони… но и в другом смысле не с пустыми руками. С информацией почти исчерпывающей. Однако Юрий Дмитриевич Колчин – человек дистантный, а ученик позволил себе нечто, нарушившее субординацию. Ну вот вроде бы замечательные отношения между учителем и учениками, и вдруг ученик, заигравшись, хлопает учителя по плечу: «А ты у нас голова-а!». Угробить за такое – не угробить, но ДАТЬ ПОНЯТЬ следовало бы. Хотя бы элементарным недоуменным изломом брови: что?..

Но Зубарев на то и спец, чтобы зафиксировать фамильярную ладонь в миллиметре от плеча учителя, вопреки всем законам физики, погасить инерцию размаха и преобразовать жест в уважительное «пардон! пылинка! я смахнул!».

«Угробишь ведь, ну!» – смахнул пылинку с учителя Андрей Зубарев, подав голос из-за двери: я знаю, учитель, что от вас ничего не укроется, и я, собственно, и не пытался это проверить, вот… сдаюсь-сдаюсь…

– Давно ждешь? – буднично спросил Колчин, словно проникновение постороннего в номер для ЮК – обычное дело, предсказуемое, даже ожидаемое, но только сам ЮК припозднился.

– Часа полтора, – ответил Зубарев, словно они заранее договорились о встрече, ну да ниче, мы, питерские, завсегда готовы к тому, что вы, столичные, заставляете себя ждать, так что и не извиняйтесь. А на безмолвный саркастический вопрос учителя, мол, и все полтора часа – в положении «товьсь!» за дверью? – объяснился: – «Девятку» твою, Юрий Дмич, из окна приметил, когда ты парковался. И тебя тоже.

Андрей Зубарев на сей раз был в амплуа первого ученика, предвосхищающего мысль учителя и следующего этой мысли.

Учитель и ученик – ежели повторить древнекитайскую витиеватость – двое на циновках, настолько близкие друг к другу, что между ними можно положить посох длиной в один джан.

Да, ученик никогда не сможет победить учителя. Но не только потому, что (говорилось уже Колчиным) у сэнсея возникает биополярное чутье ученика – он читает его движения задолго до того, как удар наносится. А еще и потому, что ученик, блюдя Сяо (сыновняя почтительность, знаете ли, сыновняя почтительность!), не смеет демонстрировать превосходство. И объяснит это превосходство, если оно выражено столь явно, лишь руководящей и направляющей силой учителя – ученик же всего-навсего предвосхитил.

Поручил Колчин Зубареву кое-что выяснить? Зубарев выяснил. И даже на сутки раньше. И поспешил сообщить учителю на сутки раньше. Иначе бы сообщил только через неделю, а сэнсею время дорого. А Зубарева уже завтра в Питере не будет, он сегодня в ночь отбывает – командировка от фирмы. Куда-куда! В Каир. Надо полагать, для опровержения закона Михайло Ломоносова на международном уровне. Не суть. А суть в том, что единственное время и место для передачи информации по заданию ЮК – сегодня и здесь. Сегодня – ибо до «стрелы» у Зубарева осталось всего ничего, пять часов. Здесь – ибо подобная информация не для передачи по телефону (это раз!), ибо сам ЮК не звонит в соответствии с договоренностью: срок – завтра! (это два), ибо застать ЮК можно только в номере…, ибыло бы отрадно, когда б ЮК объявился в номере до того, как Зубарев вынудится поспешить на «стрелу», иначе ЮК удовольствуется запиской «Юрий Дмич! Это я, Зубарев. Все сделал, как обещал. Но меня не будет неделю» (это три!).

А тут все так удачно случилось! И ЮК пришел загодя, и Зубареву есть что рассказать, и коньяк – «Кизляр» (самый натуральный и не самый дешевый. Дагестан, пожалуй, один не воюет из всех коньячных республик. Коньяк же капризная сволочь, ему отлежаться необходимо года три минимум. Отлежишься, как же! Разве что в Дагестане. У фирмы, где Зубарев, – прямые поставки с Дербентом. А «Кизляр» – это не три звездочки, это КВВК!).

Коньяк действительно был неплох. Про зубаревскую всепроницаемость Колчин не спрашивал. На то Андрей и «зенитовец» со стажем, чтобы обойти портье с камуфляжным дедушкой, очутиться в номере гостиницы без ключа. Однако, помимо умения проникнуть, нужно представление о том, куда проникнуть. Помнится, Колчин не называл Зубареву гостиницу и тем более номер. Но учитывая всеобщую компьютеризацию, когда любая уважающая себя организация обзаводится четыреста-восемьдесят-шестым… учитывая специфику занятий зубаревской конторы (не той, где он нынче, а той, где он ранее, хотя не факт, что это не одно и то же…), конторы, которой не обязательно иметь модемную связь для снятия интересующих ее сведений, учитывая специфику «Чайки» – для иностранных специалистов – и прежнее (только ли прежнее?!) пристальное внимание к – вот именно! – иностранным специалистам… Мудрено ли Андрею Зубареву вычислить местонахождение ЮК?!

Потому Колчин и не задавал лишних вопросов Зубареву. Лишних в том смысле, что такие вопросы только поднимали бы ученика над учителем, а это… лишне. Пришел? Сам пришел? Пришел – и говори.

Зубарев говорил. Впрочем, не о том, с чем пришел. Коньяк располагает к разминочной неспешности. Это – не водка: хлоп стопку, выкладываю! Смакование коньяка есть сначала согревание емкости в ладони, потом внюхиванье в аромат, потом тщательное прожевывание первого глоточка и лишь потом – глыть! Вот и разговор должен по ритуалу пройти все перечисленные стадии…

Андрей Зубарев «согрел в ладонях», отхвалив выбор Юрия Дмича: «Чайка» – а-атличная гостиница, и на отшибе, и не так чтобы цены запредельные, и девицы здесь непуганые – сиськи навыкате, в глазах одно: «трахаюсь! мелких не предлагать!». И вообще Питер, конечно, не Москва, но согласись, Юрий Дмич, свои преимущества есть, а? Как тебе Питер, Юрий Дмич? (Внюхайтесь в аромат, внюхайтесь!).

И Колчин осознал, что типично питерских впечатлений не набрал за три дня. Любая достопримечательность пропускалась через призму «Инна? Где? Кто?!».

– Попрошайки у вас колоритней, – поднапрягшись, припомнил Колчин первое непосредственное впечатление, «поэта» у Думы. – В Москве они у нас попроще.

– О! Юрий Дмич! Ты в метро еще не сталкивался… Да, ты ведь на колесах…

И Андрей Зубарев охотно забалагурил на тему колоритных нищих града Петрова… В переходе с Гостиного на Невский был один… Лысина, бородка, засаленный галстук в крупный горох, пиджачишко. Похож, похож! На кого? На Него! Канючил: «Подайте вождю мирового пролетариата!». До миллиона в день зарабатывал. Когда же его, двойника, принимались гонять твердокаменные (святыню попирает, шут!), он орал: «Товаг’ищи! Большевики бьют вождя! В этом они все!». А еще в переходе между Сенной и Садовой мужик пел шаляпинским басом «А я люблю женатого!» в сопровождении магнитофонного оркестра. Только потом пригляделись: туда шли – мужик пел, обратно идем – другой мужик поет, а на следующий день и вовсе какой-то юноша. Но все тем же, шаляпинским басом! Что за династия?! A-а… Вот как! Никакого баса, бас тоже на магнитофоне, попрошайки посменно дежурят, рты разевают. Прогресс! Нищие под «фанеру» поют, денег требуют! А еще есть такие, которые повадились…

– Вот! Это чисто питерское! – перебил Колчин увлекшегося Андрея, будто наконец осенило. – Доллары менял перед встречей с тобой. У Думы, в банке «Кредит-Петербург». Там на одной из дверей табличка: «Уважаемые посторонние! Вам не сюда, извините!». Это чисто по-питерски, да…

Зубарев согласно закивал, мол, да-а, это наше, это деликатно, это петербуржское. Но согласно закивал он и по поводу недвусмысленного намека: уважаемые посторонние, вы и так очутились в номере ЮК без спросу, а ежели и впредь намерены балагурить, то… вам несюда, извините. Тем более, «стрела» когда отбывает? В полночь с минутами? Без минут? К делу, Андрюша, к делу! В ладонях согрели, внюхались, прожевали. Пора и «глыть!».

Что пора, то пора.

– Да, Юрий Дмич! Ты вроде спрашивал?..

Он, ЮК, спрашивал: информация по краже в Публичке, вся информация. «Есть возможность?» – спрашивал ЮК.

«Возможность всегда есть…» – отвечал Андрей Зубарев три дня назад.

Сван Вадим Семенович. 1940 г. р., уроженец Гатчины, русский, гражд. Израиля с 1991 г., Ашдод.

Сван Сусанна Михайловна. 1954 г. р., уроженка С. – Петербурга, русская, гражд. Израиля с 1991 г., Ашдод.

Агони-Бялый Вольдемар Леонидович. 1938 г. р., уроженец С. – Петербурга, русский, гражд. Израиля с 1987 г., Иерусалим.

Емельянов Натан Николаевич. 1956 г. р., уроженец Твери (Калинин), русский, гражд. Израиля с 1988 г., Иерусалим.

Калошный Владимир Тарасович. 1957 г. р., уроженец Львова, украинец, гражд. Израиля с 1988 г., Иерусалим.

Погуда Александр Андреевич. 1953 г. р., уроженец Одессы, русский, гражд. Израиля с 1989 г., Иерусалим.

Тоболин Марк Яковлевич. 1938 г. р., уроженец С. – Петербурга, еврей, гражд. России, С. – Петербург.

Ульяшов Григорий Михайлович. 1961 г. р., уроженец Подольска, русский, гражц. России, Москва.

Оперативно-следственной группой ГУВД С. – Петербурга установлена причастность к хищению древних рукописей из РНБ граждан Израиля Агони- Бялого В. Л., Емельянова Н. Н., Калошного В. Т., Погуды А. А. и гражданина России Тоболина М. Я., на квартиру которого и были доставлены манускрипты в ночь после кражи. Там же, на квартире Тоболина М. Я., через сутки задержан гражданин России Ульяшов Г. М., признавшийся в намерении переправить часть похищенного в Москву…

А поподробней?

Чета Сванов перебралась в Израиль тогда, когда пристрастие Вадима Семеновича к раритетам, хранителем коих он числился (что охраняешь, то имеешь…), привлекло внимание компетентных органов. Эмиграция была ускорена с помощью друзей из Иерусалима (см. Агони-Бялый, Емельянов, Калошный, Погуда). Благодаря солидному багажу краденого чета Сванов комфортно обосновалась в Ашдоде, преобразовав некоторое количество рукописей в качество твердой валюты. Иерусалимским же друзьям Вадима Семеновича и Сусанны Михайловны альтруизм оказался чужд. За все надо платить, помощь надо отрабатывать. Вадиму Свану было предложено составить список наиболее «рыночных» манускриптов в РНБ. Этим искупалась не только помощь друзей по скорейшей доставке семейной парочки в Израиль, но и приличная доля была обещана в случае удачи. За две недели до кражи в Санкт-Петербург прибыли Емельянов и Калошный – на разведку. С ними и Сусанна Сван в качестве поводыря. Муженек ведь и наврать мог про систему (отсутствие!) сигнализации в Публичке. Так вот, учти, муженек, что жена твоя – с нами, а если что не так, то и вернемся мы, Емельянов и Калошный, без нее… Да нет, все вроде так. И зачем бы Вадиму Семеновичу лгать, если ему обещана доля?! Убедились? Сусанна Сван отбывает назад, к земле обетованной, а ей на смену, в Питер, поспешают Агони- Бялый и Погуда. Вот вчетвером они и влезли в библиотеку.

Добыча была доставлена в квартиру Тоболина, благо далеко ходить не надо – Тоболин проживает… проживал по адресу: переулок Крылова, 2-41… Это во дворе, примыкающем к РНБ. Ранее четверка до своей эмиграции промышляла куплей-продажей, и не на уровне ларечников – бесхозное сырье, вроде титановых болванок, фотобумага тоннами, ширпотреб вагонами. Тоболин – пятый, на подхвате. «Подкармливали» крохами, которые ему казались манной небесной, сулили выезд за кордон. Только вот ЭТО у Тоболина полежит пока, недолго, день-другой…

Фамилия Кублановского всплыла, когда через день- другой объявился Ульяшов, шофер генерала Фимы, – за долей. За что доля? А как полагаете, беспрепятственное шастанье туда-сюда, туда-сюда, Израиль – Россия, Россия – Израиль… кем бы могло обеспечиваться? Да еще по отношению к личностям сомнительным?

Сыскари вышли на Тоболина буквально через сутки. В подробности вникать не стоит – не потому, что секретно, а потому, что нудно. Особого хитроумия воры не проявили, запрятали добычу неподалеку, в квартире, – переждать, провериться, подстраховаться. Шум уляжется – тогда и…

Тоболин исправно отвечал на телефонные звонки под чутким присмотром оперативников. И доотвечался до визита Ульяшова. Шофер Кублановского, в отличие от хозяина квартиры, молод-горяч – пытался демонстрировать приемчики… Ну, угомонили мальца, вывезли. А вот за Тоболиным не углядели – он ведь как бы под домашним арестом содержался до поры, пока остальные подельники не подтянутся, успокоенные его бодрыми ответами в трубку. Однако то ли сцена усмирения мальца-шофера потрясла (а оперы, надо признать, не церемонились…), то ли резюме все того же мальца-шофера в адрес Тоболина («Хана тебе, старикан!»), то ли осознание факта, что он – помощник компетентным органам лишь пока всех не повязали, а как только, так и его повяжут, и – в Кресты, а там не привечают стукачей, обидят группово, а у него и так с перистальтикой проблемы… В общем, он про перистальтику и гугукнул, и в туалет запросился. Давай-давай, старый! Обделался, засранец, став свидетелем силового задержания! Иди, гадь!..

И… нагадил! Крупно нагадил следствию. В навесном шкафчике за унитазом взял бутыль с растворителем и глотнул полновесно! Ч-черт!

В реанимацию, само собой. Но… Сжег себе кишечно-желудочный тракт. Еще жил какое-то время. Откачивали, откачивали… Главное, ни звука осмысленного издать уже не может – поди допроси. Пальцами шевелил – карандаш ему и бумагу! Дали. Накорябал: «Женщ не я». Помер. Такие дела.

Сыскари, помудрили, пришли к выводу: «женщ» – это Сусанна Сван, которая как приехала в Питер, так и уехала в свой Ашдод, обсмотрев и одобрив тоболинскую квартиру как перевалочную базу; а все шишки теперь на Тоболина, а он – «не я».

Паршиво. То паршиво, что воровской квартет успел сделать ноги за кордон, сообразив: хозяин перевалочной базы не отвечает на телефонные звонки отнюдь не потому, что ленив и нелюбопытен. И получилось: Тоболин – не я. Четверка непосредственных исполнителей – не я. А уж Вадик Сван и его женщ вовсе – не я. Опергруппа, отрабатывающая «израильский след», даже выезжала в загран командировку с достаточно убедительными доказательствами вины- причастности бывших российских, ныне израильских граждан. Тамошняя полиция дозрела до самостоятельного расследования, а участие нашей опергруппы ограничивалось составлением вопросов подозреваемым и передачей их, вопросов, тамошней полиции. Все шестеро, то есть Вадик и Сусанна Сван плюс Агони-Бялый, Емельянов, Калошный, Погуда, были взяты под стражу, но… вскоре освобождены. Официально разъяснено: «В Израиле, в отличие от России, не принято подозреваемых держать под стражей до суда. Столь суровая мера избирается только по отношению к лицам, совершившим тяжкое преступление. К террористам, например. К убийцам… Задержанные по делу о хищении освобождены под залог». Что-что, а сумма залога – тьфу для всех шестерых, какова бы она ни была.

Достать их из страны, давшей им гражданство, и привлечь их по законам страны, чьего гражданства они лишены, – мягко говоря, проблематично.

Зато Кублановский будет отдуваться за всех. И не из-за того, что, во-от, нашли козла отпущения. Козел-то он козел, но не безвинный агнец. Адвокат Кублановского Карл Рунге намекает на могущественные силы, в интересах которых запрятать генерала Фиму поглубже и на подольше («Кублановский, безусловно, носитель уникальной, интереснейшей информации… Накануне ареста Кублановскому звонили неизвестные и угрожали: «Нам стало тесно в одном городе! Убирайся в Канаду!». Кублановский – человек состоятельный и не может иметь отношения к банальной краже…»), но на то Карл Рунге и адвокат. На самом деле никакой политической подоплеки нет, речь о тривиальной уголовщине. Усиленно распространяется версия: воры предложили генералу Фиме ПОСМОТРЕТЬ, что у них есть, – не заинтересуется ли новый русский коллекцией раритетов, не купит ли? Разумеется, Кублановский представления не имел, откуда у них эта… коллекция, послал шофера – так… из любопытства… – и вдруг его хватают, бросают, за решетку, напраслину возводят, и-иэх!

Чушь! Ибо в любой уголовщине, когда действует группа, роли распределены. Наводчик – исполнитель – заказчик. Наводчики, понятно, чета Сванов. Исполнители, понятно, четверка новообращенных израильтян с местным косвенным Тоболиным на подхвате. А заказчик? Мыслимо ли: воры, обчистив библиотеку, озадачились, мол, и куда все это теперь девать, кому бы сдыхать по более-менее хорошей цене, а не связаться ли нам с генералом Фимой, у него, по слухам, денег много, авось польстится!

Так что отдуваться генералу Фиме предстоит именно по уголовщине, без мученического венка политзэка. Пресс-секретарь Кублановского пытается сотворить из своего босса трагическую фигуру, брошенную друзьями в трудную минуту: «Раньше те, кому Фима помогал, ходили вокруг него кругами, ждали часами, добиваясь встречи. Они нуждались в нем. Теперь им не дозвониться. Одному звонишь и слышишь, что он… в туалете. Другой отвечает в трубку: «Вы что, не видите, я сейчас говорю по другому телефону!». И это друзья…». Трагической фигуры не получается. Какой помощи Кублановскому добивается пресс-секретарь от неверных друзей?! Побег уголовнику устроить? Или на прокурора надавить, пригрозив несчастным случаем? Или многотысячный митинг организовать на Манежной, заплатив каждому митингующему по десять минимальных зарплат, только скандируйте «Свободу узнику совести! Свободу опальному генералу!»? Стоила бы овчинка из этого козла выделки… Тот же пресс- секретарь возвышает босса в качестве изощренного политика: «Фима пользовался неограниченным влиянием. Он гениально видит каким-то «третьим глазом» психологию нашего нарождающегося чиновничества. С одной стороны, это жажда быстрого успеха, с другой – постоянное опасение за что-то, а с третьей – стремление кичиться своим величием. И вот он, как бы используя непрофессионализм одних, бездеятельность других, показывая свою приобщенность различным структурам, сумел их всех завязать в какие-то связи и стать незаменимым для всех».

Незаменимых, как известно, у нас нет. Кублановский посиживает в камере, а острого чувства острой утраты у нарождающегося чиновничества почему-то не ощущается. Что же касается гениального «третьего глаза», то отнюдь не требуется глубинный психоанализ, достаточно двумя глазами посмотреть в зеркало: сам такой! Жажда быстрого успеха, постоянное опасение за что-то, стремление кичиться своим величием. Из грязи в князи. Пустышка. Потому и аргумент «Ну на кой ТАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ ввязываться в сомнительную сделку на 300-400 миллионов долларов за краденые рукописи?!» – это отнюдь не аргумент. Ибо напрашивается контраргумент: «Именно ТАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ и ввязываться!».

Тесная связь с высшими эшелонами власти (дружба?) декларировалась самим генералом Фимой и его ближайшими пристебаями. Близкое приятельство с владельцем средств массовой информации Борисом Осинским – тоже. Что-то ни одно СМИ, подвластное Осинскому, не подало голос в защиту оболганного уникума от политики… Может, журналистская братия подавлена величием генерала Фимы?

«Если журналист интересуется, пишет, что нам мешает пригласить его, к примеру, на дачу, угостить обедом? Или если он хочет пострелять на полигоне? Поможем, если возникнут проблемы, ну, машина сломалась, например… Разве не может состоятельный господин помочь бедному другу-журналисту? Пусть он пойдет в ресторан или купит себе новые ботинки…» – на редкость теплое отношение у генерала Фимы и его пристебаев к журналистской братии…

Стесненное материальное положение с детства – родился в семье военного, отец умер рано. Отсюда – влечение ко всяким внешним роскошествам, бирюлькам-мигалкам, вертушкам-погремушкам. Дорвался. Отсюда – подкожная опаска, что все в один не самый прекрасный день кончится. Отсюда – клептомания: я на званом приеме, вокруг сильные мира сего, и я тоже один из них… но ложечку серебряную отчего ж не спиз… («ложечка» на 300-400 миллионов баксов, пригодится, когда вдруг выгонят!).

Сидит в камере – не рыпается. Права не качает. Телефон в камеру – это он перегнул, однако если вежливо попросит и заранее сообщит, кому и зачем приспичило позвонить, то его выводят к трубочке и дают выговориться (заодно пишут и вслушиваются, анализируют) – Кублановский не ботает по фене, выражает мысли простым русским языком, в основном дает отбой тем адвокатским делам, коими собрался было заняться, но вот ведь незадача – самому адвокат нынче требуется. Даже в тюрьме продолжает блефовать, демонстрирует собственную значимость типа: «Передайте его святейшеству, что в ближайшее время я в Ватикан ну никак!». Святейшеству не святейшеству, но, к примеру, заявы «Адвокатом Япончику я, увы, стать не смогу. Без меня, конечно, ему не выкрутиться. Но положение таково, что придется доверить кому- нибудь другому. Без меня…» – такие заявы были.

Самое смешное, что Япончик, он же Иваньков, он же легендарный Папа русской мафии, окопался где- то на Брайтоне и вряд ли подозревает о существовании какого-то Фимы Кублановского. Дешевый понт! Оперы, само собой, моментально прокручивают разговоры Фимы и так и сяк, прощупывают достоверность изреченного – нет ли зашифровки? нет ли подвоха? упрятать смысл распоряжения можно не только в феню, но и в мысли, выражаемые простым русским языком. Но, во-первых, генерал Фима не идиот, полагающий идиотами ментов, его взявших и содержащих. А во-вторых, он корчит из себя пай-мальчика: адвокат и генерал, попавший сюда по недоразумению, нет у него никаких криминальных связей и быть не может.

В камере, помимо него, еще пять человек. Итого шесть. При том, что камера рассчитана на четверых. Но это почти санаторные условия. «Кресты» переполнены, по двенадцать рыл сидят. И так-то наводит на размышления: почему ЭТОЙ камере такие привилегии?! Но Кублановский, похоже, принял как должное – он ведь персона!

На самом же деле есть человек и есть «человек». «Человек», в отличие от человека, – это подсадка. Так вот у генерала Фимы в камере все пять – «человеки». И даже не из ссучившихся заключенных, а из добровольцев-оперов. Рожи у них почище иных уголовных, замашки еще те… А месячишко отдохнуть на казенных харчах, отоспаться, груши пооколачивать вместо того, чтобы носиться угорело па городу с риском напороться на пулю, – мечта-а! Вроде армейских сборов, куда призвали тридцатилетних «партизан», – лафа! Курево, водки – в достатке. «Авторитеты» могут себе еще не то позволить в «Крестах»! Знай наших, генерал!.. И как бы выполняют приказ вышестоящего руководства (уверовало руководство в значимость генерала Фимы, дураки! аж пятерых «человеков» снарядили! вдруг о чем обмолвится? да не о книжках долбанных, не о них! но… зря, что ли, в одной из публикаций недоучку Фиму обозвали цельным министром безопасности России!) – мы начеку, мы ловим-фиксируем каждый пук подследственного! и в то же время оттягиваемся от души. Нет-нет, никаких издевательств над Адвокатом! Наоборот! Он им советы дает, как лучше отмазаться, – и тому, который по ст. 77, и тому, который по ст. 102, и тому, который по ст. 108, и тому, который по ст. 113, и тому, который по ст. 147.

Веселенькая компания, кукующая в камере за бандитизм, за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, за умышленное тяжкое телесное повреждение, за истязание, за мошенничество. И с ними – Адвокат.

He-а! Кто ж станет над Адвокатом измываться?! Над мошенником – иной коленкор! Получи кличку Мавродий и никшни, падла! Мавродий! К параше, поал?! Мавродий, бля буду, доста-ал ты нас! Убедительный наигрыш суровых нравов Тюрьмы! Жестокие, сударь, нравы в нашем городе, жестокие! В городе Питере, это тебе, сударь, не Москва! А сударь – не Адвокат, но как раз тот несчастный, который по 147 статье, «Мавродий». Во развлечение для питерских ментов- «человеков» – делом Кублановского непосредственно занимается питерское ГУВД, но Москва желает осуществлять контроль – настояла на привлечении СВОЕГО кадра. Прибыл капитан. Он, бедолага, ни в чем конкретно не провинился перед коллегами, но как не отыграться на столичной штучке! Вы там, значит, баре? А мы тут черные работяги? Застарелая классовая неприязнь. Кто пятым «человеком» будет? Ты, что ли, капитан? Будь. Но не проколись. Поал, Мавродий?!

И не размаскироваться. И не взбунтоваться. Товарищи по оружию устроят коллеге такую натуральную «толкучку», отметелят не хуже истинных бандитов-убийц-истязателей! А на «допросах», куда их высвистывают («Доложите обстановку!»), будут мотивировать высшими соображениями конспирации: Адвокат- то не дите малое – его уровнем заштатного ТЮЗа не проймешь, раскусит… И назад ходу не дать, мол, заберите меня отсюда – в рапорте на имя вышестоящего начальства. Приказ есть приказ. Что, кишка тонка, Мавродий?!

Ладно бы генерала-адвоката месячишко в «Крестах» продержат. А ежели дольше? Полгода?

… Здесь Андрей Зубарев приостановился, понял, что отвлекся и увлекся. По сути-то, верная манера ведения беседы: сообщил все, что интересовало Колчина, и плавно переключился на веселенькую жутковатую байку в стиле птицы Кивин. Чтобы не оставалось послевкусия: кто-то кому-то чем-то обязан. Просто пообщались, давно не виделись, – двое на циновках, настолько близкие друг к другу, что между ними можно положить посох в один джан. Если и сохранится послевкусие, то от коньячка – он и впрямь недурственный. Собственно, Зубарев и пришел распить с учителем бутылочку и просто пообщаться… Вот только байка про столичного капитана-Мавродия очередной раз проявила комплекс: мы, конечно, питерские, «чернокостные», где уж нам уж до Москвы, однако и у нас найдется чем пронять заоблачных столичных, ага!..

О-о! Разумеется, это ни в коей мере не касается ЮК из Москвы! Андрюша Зубарев из Питера никогда бы не посмел ни намеком! Он просто балагурил о том, о сём. Будет рад, если хоть немножко развлек учителя. Еще по стопарику?

Еще по стопарику. Пока «стрела» не отошла от перрона.

– А что, в Каир теперь «стрелой» можно добраться?

– До Москвы. А там – самолет.

– Предупредил бы чуть раньше. Я бы тебя на машине до Москвы подкинул.

– Уже отбываешь, Юрий Дмич? Сегодня?

– Да как-то пора. Не сегодня, но завтра. С утра, вероятней всего. Чтобы часам к пяти-шести еще засветло быть. Все же ночная трасса утомляет.

– Ха! К пяти-шести! Я уже к тому времени в самолете сидеть буду!

– Ну, поздравляю.

– С чем?

– Каир… Смена обстановки.

– Жарища, Юрий Дмич! И духотища. Круче, чем в Афгане. Представляешь, город – четырнадцать миллионов населения, все – арабы. Никаких правил дорожного движения и отсутствие запрета на подачу звуковых сигналов! Это значит четыре бессонные ночи. Я лучше в Город мертвых там уйду, отыщу норку, прикорну. И дешевле! А то эти арабы с белых людей дерут нещадно!

– Город мертвых?

– А! Окраина Каира. Кладбище. А они как хоронят? Норку на склоне горы выроют, жмурика туда затолкают и просто камнем задвигают. А жить-то негде. И бомжи местные туда наладились – камень сдвинут, жмурика вышвырнут, сами квартирку занимают. Родственники покойника претензий не предъявляют – кладбище древнее, трупики давным-давно высохли… Ну и в этом Городе мертвых сейчас три миллиона жителей. Каково?

В общем, беседа все больше, чем дальше, приобретала отвлеченный необязательный характер. И когда Зубареву приспело на поезд, почти напрочь выветрилось из головы: а чего приходил-то? Как-так – чего! Повидаться. Когда еще получится!

Жаль, приняли «Кизляра», а то бы Колчин Андрея не до Москвы, так до вокзала, не до вокзала, так до метро подвез бы. Успеваешь, Андрей? Или тебе еще за вещами?

Нет, напрямую. Всё свое Зубарев носит с собой. Зубная щетка – в любом киоске, паспорт и деньги вот тут… даже со спящего их у него не снять, разве с мертвого. Остальное вот здесь! (И постучав себя пальцем в лоб, добавил по древней шутке), в жопе!..

Удачи, Юрий Дмич!

И тебе…

… Конечно, ничегошеньки из головы не выветрилось. Зубарев пришел. И Зубарев сообщил максимум из того, что смог добыть. Добывал Зубарев из конфиденциальных источников, а не на базарной площади. Из каких именно источников, каким именно образом, – это уточнять надо ли? Моветон. Ручается ли Зубарев за достоверность сведений, накопленных у Зубарева «вот здесь, в жопе», – тоже вопрос некорректный. Так же, как некорректен встречный вопрос: а на кой тебе, Юрий Дмич, хрен все это? Они оба и не стали их задавать друг другу. Просто посидели неплохо. Зубарев учителю коньяк преподнес. Чем бы ответить?

– А, вот, Андрюша, тебе пригодится.

– Юрий Дмич! Спаси-ибо! Это ж вы где их?.. В Токио?! Это ж натуральные сёрикены!

– Вот и забирай. Будешь от претендентов на норку отмахиваться в Городе мертвых…

– Спаси-ибо!..

– И тебе…

Было за что «спасибо».

Итак, личности всех четверых, лазивших в Публичку, установлены. Агони-Бялый, Емельянов, Калошный, Погуда.

И верно проинтуичил Колчин, когда озадачил Зубарева три дня назад: «Кроме «четверки», никто больше не участвовал в краже? Мало ли кого опергруппа взяла по делу?.. И обрабатывает, рассчитывая выпустить на процесс в нужный момент». Есть такой. Тоболин. Правда, не есть, а был. Но ведь был же!

И другое предположение Колчина подтвердилось: «Вдруг некто заявил: в момент похищения был случайный свидетель или свидетельница, после чего…э-э… обездвижить и прихватить с собой, после чего дозваниваться до заказчика, испрашивая инструкций: что делать с женщиной?». Так и было.

Ни один из граждан земли обетованной не сознается в том, что так и было. Одно дело – кража. Гуляйте под залог! Другое дело – убийство. Пожалте под стражу! А им еще жить и жить… во всяком случае им очень хочется еще жить и жить – и жить хорошо. На смертном одре, да, вполне можно впасть в откровения. Что Тоболин и… «Женщ не я». Не он. Однако было, было! И не Сусанна Сван – эта женщ, как полагают сыскари. Они, сыскари, отнюдь не тугодумны, просто не владеют они, сыскари, всей информацией, коей владеет ЮК.

И генерала Фиму оперы слушали-слушали и прослушали. Тоже не по тугодумности, а по вышеприведенной причине. Легендарный Япончик. Иваньков. Иначе как пижонство Кублановского эдакая заява Кублановского и не была оценена. Тем более, прокачали в этом направлении – нигде-никогда не пересекались генерал Фима, который под стол пешком ходил, когда Япончик уже через океан махнул. То-то и оно. Нигде никогда… У сыскарей со стажем первая (и, в общем-то, верная) реакция на Япончика. Птица – курица, яблоко – груша, заяц – волк, Япончик – Иваньков! Ассоциативное мышление в норме. На что и расчет пустышки-Кублановского, безропотно сидящего в «Крестах», где его никто не достанет. А кто? Собирается кто-то?

Колчин не склонен переоценивать значение собственной персоны. Но и недооценивать – себя не уважать. Судя по словам и делам генерала Фимы, тот тоже оценивает ЮК по достоинству.

Судя по делам: два «байера» на трассе, чтобы ЮК подзадержался в пути, пока его квартиру шпигуют «ушами»… (Два именно «байера» – это не от большого ума, затрапезные грузовички были бы куда «растворимей» в общей автодорожной массе… но кто, собственно, утверждает, что пустышка-Фима – большого ума?! ему бы все собственное величие понянькать, даже опасаясь чего-то, – мигалки-вертушки-иномарки).

Судя по делам: те же «уши» на Шаболовке, тот же «маячок» в «мазде» – знать о каждом шаге ЮК – вдруг он, ЮК, выйдет на след виновников исчезновения жены…

Судя по делам: безопасней в камере с блатными харями скоротать времечко, чем обрывать телефоны и срывать голос: «Свободу мне! Свободу!» – а на свободе ЮК кругами ходит, и круги все уже и уже.

Судя по… словам: «Адвокатом Япончику я, увы, стать не смогу». «Положение таково, что придется доверить кому-нибудь другому. Без меня…». То есть иносказательное распоряжение: умываю руки, а вы меня оградите от Япончика, когда и если он докопается до сути.

Мало ли у генерала Фимы телохранителей-гвардейцев? Много. И зарплату они получают исправно, независимо от местонахождения работодателя. (Кстати, о местонахождении! В «Крестах», значит, в. Питере. Колчин-то полагал, что генерал Фима – в Лефортово, в Матросской Тишине…). Так вот, гвардейцы Кублановского способны не только защитить хозяина, но и напасть на того, кто представляет реальную угрозу для хозяина. Лучший способ защиты – нападение.

Япончик – опасность номер один. Не Иваньков, нет.

Япончик, выпивший чашку воды. Порвавший все прежние связи. Сорвавшийся с привязи.

Япончик, для которого не существует выбора: или пан, или пропал. Согласно этике японцев – пан и только пан. Согласно «Этике японцев». Со следами крови.

Япончик, вернувшийся из Токио, где предметно доказал, кто японистей по части единоборства, корнями уходящего в окинавское каратэ.

Япончик, вернувшийся из командировки. Возвращается муж из командировки…

Чертовски хочется работать. Жажда деятельности.

Вековечная мудрость: если вдруг чертовски захотелось работать, приляг и немножко полежи – сразу пройдет.

Он бы прилег, но ванны-фуро в номерах «Чайки» не предусмотрено…

Он нагнал Зубарева уже на улице. Тот стоял на кромке тротуара, голосовал попутку – до метро хотя бы, а? На Коломяжском шоссе пустынно за час до полуночи. А «стрелы» уходят в Москву без минут в полночь. И опоздать недолго! В Москву, а там и в Каир. Зубареву ведь на «стрелу»? В Москву? В Каир?

– Андрей! – окликнул Колчин. – Безнадежно. Я тебя подвезу. Что-то все-таки решил проветриться…

Они молчали всю дорогу. Вроде бы попрощались еще в номере, так что снова затевать разговор как- то… не то. Опять же за дорогой надо следить, не отвлекаться, если внутри у тебя полбутылки коньяка сидит.

Почему-то Колчину показалось необходимым подвезти Зубарева до вокзала. Почему-то. Проветриться. Провериться.

Нет, за «девяткой» не было хвоста. Не было. Если в Москве Колчина пасли, то здесь, в Питере, – нет. Или он так удачно обыграл «пастухов» с ярославской дурилкой? Однако Брадастый должен был вернуться с озера Неро наутро. И понять, что в «мазде» – Брадастый, что Колчин… испарился, – «пастухи» должны были если не наутро, то в течение суток. И задаться вопросом: где… Япончик? Где-где! Да, В Питере. Значит, ищет. Не плутает, а идет по следу. И не только ищет, но и прячется – от «пастухов» (вон экую комбинацию с подменой авто предпринял!). Следовательно, ЗНАЕТ о существовании «пастухов». Ну, далеко не спрячется. Найти человека в Питере, поселившегося в отеле для иностранных специалистов? Задействовав банк данных определенной службы, раз плюнуть. Как наглядно продемонстрировал Андрей Зубарев, имеющий непосредственное отношение к определенной службе.

Мелькнула мыслишка. Тут же угасла. Вряд ли. Нет. Не Зубарев. Иначе зачем бы Андрюше быть столь подробным в сведениях, сообщенных учителю? Затем, например, что сведения – туфта. Вряд ли. Нет. Не туфта. Ибо совпадают с тем, что Колчиным уже добыто. Будь Зубарев кублановцем, он бы наплел Колчину складную версию, в которой генерал Фима никак не фигурировал, разве в качестве припёки сбоку. Будь Зубарев кублановцем, он бы вообще сегодня не явился (пусть и столь неординарно), – срочная командировка, вынужден уехать, встретиться никак (если врать в глаза учителю никак, даже при богатом опыте, обретенном на спецкурсах, – никак). И не врал Андрюша, нет. Колчин все-таки не дундук, различить различил бы – на расстоянии в один джан.

В Москву ли наладился Зубарев? Да, получается, в Москву. Колчин довез Андрея до вокзала и всю дорогу не ощущал флюидов нетерпения, мол, вот привязался, настырный, мол, надо срочно доложиться по результатам беседы, а тут… И билет у Зубарева оказался при себе. СВ. И «стрела» отошла, как и полагается, в соответствии с репутацией, – минута в минуту. И Колчин проводил глазами последний вагон. И никто не сорвал стоп-кран: ой, пардон, я выскочу, забыл кое-что… И зачем усложнять себе (то есть Зубареву) жизнь легендой про Москву-Каир в беседе с Колчиным? Сказал бы: «А теперь мне пора домой. Жена ждет». Есть у Андрея жена? Ну, подруга. И доложился бы Зубарев без помех из дому. Так что – нет, Зубарев – нет.

Но и хвоста за ними не было. Ни на пути к Московскому вокзалу, ни на обратном пути. А ежели так, то… провериться бы. Не по поводу Андрея, по другому поводу. Собственно, Колчин с тем прицелом и взялся проводить Зубарева. Многоцелевая вечерняя прогулка. «Источник» действительно отбыл поездом. Хвоста действительно нет. По адресу, указанному «источником», действительно проживает… проживал некто Тоболин. По тому самому адресу, куда была доставлена невольная свидетельница, откуда она была вывезена и – исчезла.

Переулок Крылова, 2-41.

Шесть человек сели в лодку, чтобы покататься по озеру. Лодка перевернулась. Все утонули. Сколько всего утонуло человек? Ну, шесть. Нет. Двенадцать. Ибо еще шесть утонуло в ходе следственного эксперимента. Ха-ха. Но, по существу, правильно. Воссоздание события должно максимально соответствовать событию.

За полночь. Декабрь. Автомобиль. Человек. Один. В переулок не заезжать. Припарковаться на углу. Пройти – два шага. Арка. Напротив – отдел милиции. После арки – дворик. Черный выход из «Метрополя». Следующий дворик. Рискованно выводить дамочку в охапку посреди ночи – и в машину? Рискованно, да. Однако риск для приехавшего по приказу свыше киллера – дело привычное. Стакан водки? Укольчик? Чтобы ногами двигала, но не соображала. Всего-то расстояние – метров сорок, и – машина. Под носом у милиции? Почему бы и нет? Именно под носом, ибо и не чихнут: под носом же! кому в голову взбредет под носом у милиции!.. Не исключено, киллер сам по себе при форме и при документах – он, знаете ли, в структуре «министра госбезопасности России»! Что может быть привычней мента, волокущего гражданина-гражданку в машину?! Особенно в переулке, где они, менты, обосновались. (Вот четверо-пятеро блюстителей порядка с древними книжками под мышкой – это да, это непривычно, это настораживает. Да и задача у «библиотечных» кублановцев иная, не ставилась перед ними такая задача. А перед киллером – ставилась: значит, такая задача, дружок…).

Колчин нашел подъезд. Первый этаж – какая-то фирма, «Восток». Темно, тихо. Он поднялся на третий. В чуть утопленной нише – дверь. 41. Полоска бумаги с печатью.

Колчин подсветил фонариком. Замок сложный. Но простой. Ногтем не откроешь, но ключом, пусть и «неродным», – можно. Колчин открыл. Даже не особенно и ковыряясь. Получилось. У него ДОЛЖНО было получиться. Взломщик – не профессия, а состояние души. Состояние души у ЮК было таково, что не могло не получиться. И не взломал – открыл. Полоска с печатью не порвалась – отлепилась с негромким лопающимся треском. На лестничной площадке никто не отреагировал. Этажом ниже – тоже. Этажом выше – тоже. Состояние души. Получается. Не существует выбора между «пан» и «пропал». Выбор – сомнение. Колчин НЕ сомневался.

Он и внутри, в квартире, НЕ сомневался, что найдет. ЧТО найдет – не знал, но что НАЙДЕТ – не сомневался. Состояние души. Шторы он задернул плотно. Выключил фонарик «от Лозовских», включил свет.

Обстановка в двух комнатах тривиальная. Среднестатистический гражданин Тоболин. Среднестатистическая обстановка. Колчину не до описи имущества – палас, «стенка», дешевый хрусталь, три полки с книгами (триллеры в «стекле», Пикуль, «Весь Петербург»), стол- «книжка», телевизор «Радуга», проигрыватель «Аккорд»… кухонный гарнитур «Невская дубровка», холодильник «Морозко»… продавленная тахта…

Не сегодня завтра либо родственники нагрянут (были у Тоболина родственники?), либо судебные исполнители… А пока – никого. Засада свое высидела. Раритеты возвращены Публичке. Все, могущее послужить доказательством вины подследственных, изъято в присутствии понятых.

А какой именно вины? Кража манускриптов из Российской национальной библиотеки? Да. Вот. доказательства…

Колчин искал доказательства иной вины. И нашел.

Он поднял тахту и рассмотрел содержимое вместилища: перьевая подушка без наволочки, ватное одеяло, шмотки.

Сыскари, конечно же, рассматривали содержимое вместилища. Извлекали, перетряхивали. Они искали то, что хотели найти. Потому и не обратили внимания – ну валяется и валяется, под тахтой вечно хранятся ненужные шмотки.

Колчин тоже искал то, что хотел найти. И без сантиментов: ах, я не хочу! лучше бы не находить! лучше не знать! Он уже ЗНАЛ: Инны нет. И теперешние поиски – поиски улик против тех, кто повинен в том, что Инны нет.

Дубленый полушубок с капюшоном. Полупердон. Мало ли что валяется в тахте у гражданина Тоболина. Ненужные шмотки. Зачем мужику под шестьдесят стильный женский полупердон? Задались сыскари вопросом? Нет. Мало ли! Внучке купил за копейки – секонд хенд ношеный, на Новый год. Да? Да. (Чёрта с два ТАКОЙ полушубок – на барахолке! Из Канады Колчин привез – Инне…).

Сыскари расследовали обстоятельства кражи рукописей, а не обстоятельства исчезновения Инны Колчиной.

Обстоятельства исчезновения… При каких обстоятельствах Инна сняла полушубок – неясно. Ясно, что он, полушубок, обнаружился в тахте на квартире Тоболина, который уже никогда не прояснит…

Колчин нащупал, внюхался. Это полушубок Инны. Карманы, разумеется, пусты. Но и без всяческих опознавательных мелочей – это ее полушубок. (Ключ, кстати! В колчинскую квартиру просто так, без «родного» ключа, не попасть. И ковыряться с отмычками – напротив чуткая борисенковская семья. Понятно, почему «парикмахерам» Кублановского не составило труда войти в квартиру на Шаболовке для насаждения «жучков». Ключ – «родной»). Вот и все… Сложилось.

Колчин усовал полушубок на прежнее место. Он не фетишист. И потрясать уликой перед виновниками тоже не станет: «Это не мы! Не мы! Понятия не имеем! – Ага? А на это что вы скажете?!». Абсолютно безразлично Колчину, что ОНИ скажут. Слушать он их не станет. Что он может от них услышать? «Не мы!». Он знает теперь доподлинно – ОНИ. Что он еще может от них услышать? «Да… мы, но мы не хотели!». А кого трогает, нехотя вы или в охотку? Колчина не трогает. Что он может еще и еще от них услышать? «Ой, простите-пощадите! Мы больше никогда…». Колчин не простит, не пощадит. И – что да, то да – ОНИ больше никогда…

Колчин погасил за собой свет. Раздвинул шторы. Защелкнул замок. Плюнул на бумажку, прилепил на место. Спустился по лестнице. Прошел двориком, под арку, по переулку. В машину. По Садовой. До Марсова поля. Через Троицкий мост. Каменноостровский. Черная речка. Коломяжский проспект. Гостиница «Чайка». Однако вполне-вполне он стал ориентироваться в городе Санкт-Петербурге. Беда-то какая – только сориентируешься, и пора уезжать… Не на ночь глядя, но с утра.

Сколько там до утра?..

Четверть третьего. Ночь.

Спать не хотелось и не моглось.

Ванны-фуро в номере не имелось. Хм. Азбука буддизма: МАМА МЫЛА РАМУ, А КРИШНА – АРИШУ. Ванны не имелось.

Он включил телевизор. Какие передачи в четверть третьего?! Такие.

«КТВ АРНИКА принимает заказы на демонстрацию фильмов в любое время суток. 301-20-20».

«Продается Форд-Транзит, 1984 года, белый. 4500 долл. Торг уместен. 394-76-76».

«Натуся! Я люблю тебя! Дрюня».

(Широкая натура сей Дрюня. Телетекст в этой «Арнике» наверняка платный и наверняка не копеечный. Но ради того, чтобы объявить про любовь к Натусе не только Натусе, но и всем абонентам «Арники», всему микрорайону, Дрюня ничего не пожалеет… Дурак ты, Дрюня… Любовь не провозглашается. Она или есть, или ее нет).

Говорил ли Колчин хоть однажды Инне: «Я люблю тебя»? А ведь нет. Говорила ли Инна хоть однажды Колчину: «Я люблю тебя»? А ведь нет. Как-то так у них сложилось, что ГОВОРИТЬ не надо. Ди-Жэнь. Муж – жена. Одно.

Телетекст сменился фильмом.

«Девять с половиной недель».

(Дрюня заказал «в любое время суток»? Чтоб Натуся прониклась: во как он ее любит! Или Натуся истомилась телетекстом: кинишку посмотреть бы! Нет, Дрюня. Натуси заказывают не «Девять с половиной недель», а «Красотку» с Гиром).

… Микки, еще молодой, еще не поросячерожий, вдоволь наиздевался над Ким к обоюдному удовольствию и предсказал: досчитаю до десяти, до ста, до тысячи – и вернешься, никуда не денешься.

Не вернулась. Десять, одиннадцать, двенадцать… сто, сто один, сто два… тысяча и одна, тысяча и две… Не вернулась. И не вернется.

Девять с половиной недель. Что за глубокомысленное название? Перекличка по формальному признаку с «8 I/2» Феллини? He-а. Просто это – срок.

У Ким был свет в окошке – Микки. Ослепляющий, резкий, зачастую неприятный, но свет. В окошке.

Теперь она не вернется. У нее появился другой свет в окошке. Девять с половиной недель – срок, когда пора определяться – да или нет…

Когда бы Инна не была поздним ребенком, родившимся семи месяцев…

Когда бы не было в семье Колчиных (Ди-Жэнь) проблем определенного свойства…

Когда бы у них все-таки появился долгожданный ребенок…

… Тогда бы ЮК и думать не думал о каких-то там женских неделях. Но на протяжении всех совместных лет волей-неволей приходилось… Волей-неволей обретешь знание…

Да, девять с половиной недель. Срок. Пора определяться. Разумеется, не бывает такого срока. Бывает восемь-десять недель. С точностью до половины недели, с точностью до трех-четырех дней на столь раннем этапе – не определить. А избавиться – и при сроке в двенадцать недель бывает, только уже сопряжено с эксцессами. Так что решай-решайся при восьми-десяти. А фильм «Девять с половиной…». Не назовешь ведь фильм: «Восемь-десять…». Позаковыристей надо, позагадочней: восемь и десять, в среднем – девять. А тут уже, обратите внимание, мадам, девять с половиной. Пора, пора определяться.

Тысяча и три, тысяча и четыре… Не вернется. Определилась. У Ким теперь есть другой свет в окошке. Свой. Не она – собственность Микки, а у нее – собственность (посредством все того же Микки). Не вернется.

«Натуся! Я люблю тебя! Дрюня». Снова телетекст…

М-да. А у Колчиных так и не получилось с детьми. И уже никогда не получится. Потому что Инны нет. Ее нет, и ее не вернуть. Считай хоть до миллиона.

Да, Инну не вернуть, однако ЮК посчитает. До пяти.

Один – Агони-Бялый.

Два – Емельянов.

Три – Калошный.

Четыре – Погуда.

Пять – Кублановский.

(Ах, да! Еще Вадик и Сусанна Сван. Но и здесь выкрутилась, сладкая парочка! К похищению раритетов – отношение имеют. К исчезновению Инны – нет. И вряд ли четверка, вернувшаяся в Израиль, посвятит наводчиков: «Нам пришлось такое пережить, такое пережить!». Зачем давать против себя оружие?.. Так что живите, Сваны, живите, паразиты.

Ах, да! Еще киллер-инкогнито. В форме. Но! Читай прессу: «Опыт заказных убийств состоит в том, что никого не интересуют те, кто выполнил убийство. Это преступный бизнес, надо таких людей ловить, но в случаях крупных убийств полиция договаривается с исполнителями для того, чтобы поймать заказчиков. По законам США, это самое страшное – заказать убийство. Это во много раз страшнее, чем исполнение его… Правда, тех, кто нажимал курок, уже, по всей видимости, тоже убрали…». Так что киллер-инкогнито никуда не денется. Либо он, исполнитель, уже получил свое. Либо он еще получит свое – от ЮК. Но единственный, кто способен раскрыть инкогнито исполнителя, – заказчик. А заказчик – в «Крестах», в окружении пятерых «человеков». Не вечно же он там будет высиживать!).

Время – вещь необычайно длинная.

Ждать и догонять – хуже нет.

Колчин до сегодняшней ночи только и делал, что догонял. Догнал. Схватил за руку.

Надо отдышаться, надо восстановить дыхание. Надо ждать. Всему на свете приходит конец.

Только дурак мстит сразу, а трус – никогда.

Не увеличивай количество зла в мире. Уничтожая зло злом, не превысь меру, не увеличивай количества.

Каратэ – самое агрессивное, самое наступательное из единоборств Востока. Буддизм – самая миролюбивая и «непротивленческая» философия. Одно другому не противоречит, лишь дополняет и… соответствует.

Сильный муж – терпеливый муж. Терпение есть (еще раз!) сдерживание себя в семи чувствах: ненависть, любовь, радость, беспокойство, гнев, огорчение, страх. Если терпелив, тогда поймешь характер всех явлений и пребудешь в полной гармонии с вечностью.

Время – вещь необычайно длинная.

Зимой дни короче, а ночи длиннее.

Всему на свете приходит конец, если терпелив.

Сумрак за окном рассеялся. Сумрак рассеялся.

Ночь кончилась.

Почти весь январь пришлось провести в Москве. Оформление визы – по нынешним временам дело недолгое. Но существует масса больших и малых якорей, не подняв которые пускаться в дальнее плаванье проблематично. Машина, квартира… Сёгун, в конце концов.

«Мазду» он не то чтобы подарил, но оставил – Егору Брадастому. Во всяком случае есть гарантия, что по возвращении не застанет раздолбанную колымагу, от коей только и осталось название – «мазда».

Квартиру на Шаболовке он сдал внаем – Гришане Михееву. Тот уже не первый год с хаты на хату перебегает, полгода там, полгода здесь, потом еще где-нибудь, где найдет. С женой развелся, разменяться не получается, жить под одной крышей с бывшей – невозможно, учитывая новую симпатию, только симпатия та пришлая, без московской прописки, вроде из Таллинна. Да, именно там Гришаня насаждал Косики каратэ по приглашению тамошних энтузиастов – всего месяц и был, но симпатию обрел. Она, правда, и в Таллинне – негр, то есть не гражданин Эстонии. Вот и ютятся в Москве где приютят. Гришаня Михеев – лучшая кандидатура на съемщика жилья. Ученик – и во всяком случае есть гарантия, что по возвращении ЮК не застанет сальные обои, исцарапанную мебель и многомиллионные счета за телефонные переговоры с Зимбабве. И финансовая сторона вопроса – без ложных рефлексий: «Живите так…» – на это бы Гришаня не согласился, а ЮК деньги в Берлине весьма понадобятся, особенно на первых порах, то же жилье…

Сёгуна прибрал к рукам майор-полковник Борисенко. Тёма-и-Тёма весьма довольны игрушкой, которую им и раньше давали – поиграть, а нынче – как бы насовсем. Сёгун вряд ли весьма доволен переменой участи, ну да не все коту масленица-сахарница. За полгода, надо полагать, котяра начисто изживет императорские замашки – среди Борисенок.

Библиотеку Колчин перевез к Штейншрайберу по его, Давида Еноховича, не сказать просьбе, но… Но при встрече с ним по поводу «Этики японцев», при последующей встрече, еще при одной встрече, когда Штейншрайбер уже был в курсе предстоящего колчинского отъезда в Берлин, «профессиональный читатель» посетовал, мол, там у вас, Юрий Дмитриевич, такая богатая подборка по Востоку… Нет, не попросил, но… Отчего же! Пожалуйста! Во всяком случае есть гарантия, что по возвращении книг владельцу ни одна не пропадет, страницы вырваны не будут, корешки не поистреплются. Давид Енохович относится к книгам бережно, на то он и профессиональный читатель, помимо своей основной профессии – патологоанатом.

Еще – квартира отца в Марьиной роще. Еще – каменный гараж у черта на куличиках, у Кольцевой. Но это не ЮК, это – отца. И хотя на все время пребывания Дмитрия Иваныча Колчина в Поднебесной и квартира и гараж – в полном, само собой, распоряжении Юрия Дмитриевича Колчина, однако передоверить их третьему лицу на все время пребывания ЮК в Берлине… – нет. Распоряжайся лишь тем, что принадлежит лично тебе. Отвечай только за себя. Отвечай только перед собой.

Еще – Школа ЮК. Ну, не дети малые. Колчиным. был указан путь-до, и они по нему, по пути, идут. Тот же Гришаня Михеев заместит ЮК на полгодика-то! Контракт с немцами на полгода всего, не на веки вечные. Ну, может, продлим потом еще на полгодика. Почему именно немцы? А! Это кстати – и про учеников и про немцев. С немцами Колчину большую свинью подложил Степа Еваристов – еще лет десять назад. Правда, Степу причислять к ученикам ЮК – велика честь. Для Степы. Но он себе ее оказал. А как? А так…

Сидит себе Юрий Дмитриевич дома, тогда еще в Марьиной роще, – мудрует, Федерацию сколачивает, людей собирает, разбросанных за годы запрета. Звонок:

– Знаете ли, вы меня не знаете, но я вас знаю. Я давний поклонник и приверженец каратэ. У меня сто десять подпольных боев, из них сто три – иппон. Я бы хотел к вам.

– Как зовут-то тебя, милый?

– Степа. Еваристов.

– Если ты такой боец, что ж ко мне просишься? У меня в группе – синие пояса, зеленые, оранжевые… – нигде никогда Колчин не слышал и намека на бойца Степу Еваристова, но мало ли самородков, типа того с Херсонщины, который по стенкам спортзала бегал. Рассеяла недавняя ситуация с каратэ адептов. Пренебрегать адептами – проморгать недолго. – Ну, приходи, разумеется. Поглядим.

Приходит. В кимоно. Правда, с белым поясом. Корявенький, несуразный. Я – Степа. Ну, становись.

Разминка не закончилась – уже спекся:

– Это у меня давняя травма, последствия подпольных боев, рецидив. Ладно, как-нибудь отспаррингую…

– Как-нибудь не надо. Вставай со мной. Долг учителя. Если очень сильный соперник, груз я должен на себя принять. Если слабый, тоже – ко мне, чтобы уберечь тебя же от травм. (Азы единоборств сколько ни повторяй – лишним не будет!).

Первая секунда – Колчин в открытой стойке, наглядный удар, никаких финтов. Степа Еваристов пропускает удар не екнув, будто манекен. Не в смысле манекенной бесчувственности, но в смысле защитной реакции манекена. Бух! Готов. Нокаут… В общем, переставил его Колчин к новичкам. Те ка-ак стали его мутузить. Стоп! Хватит, давайте выпустим человека из зала живым-здоровым!

Потом, спустя месяц где-то, Степа прибегает в зал:

– Вот, учитель, мне поступило предложение – в ГДР ехать физруком. Я бы хотел продвигать нашу идею, представлять нашу школу!

– Милый! Ты ее представлять не можешь, потому что ничего из себя не представляешь. Даже не знаешь, как она, школа, правильно называется!

– Ну вы мне расскажете, я на диктофон запишу. И немцам буду продвигать нашу идею.

– Степа! Ты же в ГДР собрался! Физруком в нашей советской военной части! Каки-ие немцы?!

Вот увидите! Поехал. Пропал вроде бы из поля зрения.

Через год – ночной звонок:

– Я засекречен. Звоню из бункера. Я тут всех – направо-налево! Не могли бы вы приехать, посмотреть?

Чего там в ГДР Колчин не видел? В военной части Западной группы войск? Не-ет, если ехать, то на контакт с первыми лицами, с немцами из министерства спорта, а не с полковниками СА (то есть Советской Армии…).

И тут, еще через два года, Степе повезло, если можно так выразиться, – объединение Германии, Еваристов уже, получается, в ФРГ. С вояками не уехал, остался. Эдакий немецкий бомж – без гражданства, без крыши, без денег. Подобрал его сердобольный эмигрант, детскую труппку в зальчике тренировать.

Опять ночной звонок оттуда. Шизоидальный бред: вьетнамцы в Германии Степе бомбу подкладывали, потому что в Германии каратэ показывают либо турки либо вьетнамцы. А он, Еваристов, таку-ую конкуренцию им составил, что они решили на него покушение организовать!..

Кому ты там нужен, Степа! Жил на просроченной визе – зачем тебя, милый, убивать?! Прийти в полицию и настучать: такой-то на просроченной визе. Выслали бы в двадцать четыре часа! И какую таку-ую конкуренцию Степа Еваристов способен составить?! Не мешай спать! Разбудил, сукин кот!..

А еще через год еще разок разбудил:

– Приезжайте, учитель! Я так продвинул нашу идею! Весь Берлин выстроился у посадочной полосы в Шенефельде в кимоно: ну что же он не едет, ну что же он не едет… наш доктор Айболит?!

Доктор не доктор, но кое-кого следовало бы полечить в этой истории! Вплоть до «Ай! Болит!».

Даста-ал Степа Колчина. Ладно, слетаем! Слетаем, Бац? Степа – трепло и никто в каратэ, но если немцы всерьез заинтересовались, почему бы не образовать наш филиал в Берлине! Само собой, Еваристова на пушечный выстрел к филиалу не…

Прилетели. Сели. Вообще никого! И понятия не имеют немцы ни о визите ЮК, ни о самом ЮК!

– Степа! Сукин кот! Что ж ты делаешь?! Ты же меня поставил в идиотское положение! И Федерацию! И… всех!

Тык-мык, неувязочка, эти немцы такие тупые!

Насчет немцев – вопрос спорный, а вот насчет кое- кого из бывших земляков… Ладно, хоть где здесь министерство спорта? Это-то Степа знает?

А как же! Он все тут знает! Он всех тут знает! Он направо-налево!..

Короче, поехали в министерство спорта, взяли там немцев в оборот, повесили объявление – ЮК провел открытый семинар. Явилось человек двести, все остались довольны. Таким манером был создан в Германии филиал Федерации. Два колчинских ученика там теперь тренерами работают. Ю-Дмич! Третьим будешь?

А Степу Еваристова ЮК, что называется, уволил. Насовсем. И тот канул вроде бы. Вроде бы насовсем. Ан – всплыл. Вполне уважаемая газета у него интервью берет. Выясняется, что теперь Степа – великий ниндзя! Детство провел в Бурятии, в монастыре, где его натаскивал Большой Мастер, Учитель! Тренировались они, тренировались… И однажды Большой Мастер говорит: «Все! Ты достоин, встречи с Великим Мастером!». А тот, само собой, в Японии. «И мы с Большим Мастером поехали в Японию…» – на голубом глазу плетет ниндзя-Степа. Запросто эдак! По хронологии – начало восьмидесятых! Время советское! Виза в Японию оформляется сорок дней! А валюта? А билет – вообще только через организации! Колчину ли не знать?!

Когда в 1978 году ЮК со товарищи создавали Федерацию и разослали письма-оповещения, в Москву приехала большая делегация специалистов во главе с величайшим авторитетом, обладателем десятого дана по всем федерациям – Иечи Иригучи. Он привез инструкторов для анализа работы новоявленных. Среди инструкторов и сэнсей Хисатака. Проанализировал сэнсей Хисатака и пригласил Колчина в свое до-дзё тренироваться, в Токио. Хисатака обеспечивает все, задача Колчина – только купить билет до Токио. Из всей Федерации – только Колчина. И Коршнина – в качестве почетного гостя и тренера. А ЮК – в качестве действующего спортсмена…

И действительно, спустя какое-то время приходит приглашение на спорткомитет! С этим приглашением Колчина месяца четыре мурыжили – и спорткомитет, и иной комитет, и партийные органы, и иные органы. Нет ли здесь провокации, нет ли шпионажа? Почему, с какой стати со всего СССР единственного Колчина выбрали коварные японцы?! Стать Колчина-спортсмена – для чиновника не аргумент… Потом вдруг спрашивают с хитрецой: «А на какие деньги вы там собираетесь существовать?». Там же сказано в письме! «А вы знаете, сколько билет стоит?». Да есть у Колчина деньги! «Так-так, а откуда у вас деньги?». Е! Да у Колчина папа – профессор! Может сын у отца взять денег взаймы?! Да и сам Колчин к тому времени – не самый бедный человек! «М-мда? Хм! На-адо разобраться…».

Разбирались они сообща долго, отделались в конечном счете формулировкой: считать приглашение нецелесообразным… или преждевременным?.. А тут и вовсе запрет подоспел на каратэ. Обидно.

Связь с Японией Колчин, правда, старался не терять – отчеты посылал, письма… Само собой, не почтой. Здесь и Дмитрий Иваныч весьма поспособствовал, будучи востоковедом с именем… Только после снятия идиотского запрета Колчину удалось-таки выбраться в Токио, к Хисатаке, почти через пять лет!..

А тут на голубом глазу Стёпино: «И поехали мы в Японию!». На арбе, что ли?! Приехали они, Большой Мастер и ниндзя-Степа, в Японию – Степа там всех поубивал, Великого Мастера – надо полагать, почтенного Иечи Иригучи? – приложил так, что тот скукожился и добровольно отказался от титула Великого Мастера в пользу Степы…

Экий молодец – ниндзя! Много успел с той поры, как ЮК его уволил по профнепригодности. Если верить опубликованному (ведь публикуют же!), то много. Хоть бы переспросили: а что такое – ниндзя, кто такой? Ну как же! Это такой… прыгает, сёрикенами швыряется, лицо шарфом обматывает, в одном месте исчезает, в другом появляется (уж не таким ли манером ниндзя-Степа в Японию проник? исчез в Бурятии – глядь, возник в Токио!).

То-то и оно. Видимость у нас завсегда важнее сути. А суть ниндзя в том, что ниндзя прежде всего не блюдет главный канон кодекса бусидо – подчинение сюзерену, нет у ниндзя конкретного сюзерена, нанимается к кому хочет и подчиняется одному всевышнему, пусть все вокруг распадется на элементы, плевать!

Впрочем, по той же сути, именно сейчас, именно здесь, в России, подобных ниндзя размножилось – пруд пруди. Подобных Степе Еваристову – плодящих легенды о собственном величии, при этом плюющих на перспективу всеобщего распада на элементы, подчиняющихся лишь всевышнему, коим полагают себя- любименького… Нет-нет, не надо всяческих неконтролируемых ассоциаций: ага! ага! вот генерал. Фима, например! Хрен с ним, с Фимой, – сидит себе в «Крестах» и пусть сидит!.. Сказано же: именно сейчас, именно здесь, в России. А Колчин именно сейчас – именно не в России. Он именно здесь – в Берлине…

Степа, понятно, подложил свинью Колчину тогда, в первый приезд ЮК. Подложил свинью – по-русски. А в Германии надлежит перенимать смысловые нюансы немцев. И в конечном счете Степа подложил Колчину свинью – по-немецки. Есть нюанс… Er hat Schwein! – означает у немцев: Вот повезло! Вот удача!

Повезло, да. Удача. ЮК в Германии знают-помнят-уважают еще со времен того первого импровизированного семинара. Потому стоило разок позвонить в Берлин по возвращении из Санкт-Петербурга – и приглашение вот оно! Это для нас большая честь, ЮК- сан! Ждем-с!

Языковой барьер – не Стена, его преодолеть, прилично владея английским, запросто! Это литераторам противопоказано менять Отчизну на Зарубежье – кому они нужны со своей загадочной русской душой и не менее загадочным русским языком! Один-единственный случай в истории – Набоков… Иное дело – танцор, к примеру. А уж сэнсей Косики каратэ! И подавно! Или скульптор… Вот, кстати, о скульпторах-скульптурах и сэнсеях! Помнится, у того же Набокова – про берлинское: гипсовая скульптура в парке, изображающая двух боксеров, больше походящих на двух солдат, повздоривших в бане… Что-что, но немецкие адепты Косики каратэ после того, как с ними поработали и работают воспитанники ЮК, никак нынче не похожи на солдат, повздоривших в бане, – техника неплохая, и реакция, ну с физикой у немцев всегда было хорошо. На прошлогоднем, то есть декабрьском, чемпионате в Токио от Германии, правда, был всего один боец заявлен – Олаф, на том самом чемпионате, где наши взяли серебро полным составом. Однако лиха-беда начало! Контракт у ЮК – на полгода, за такой срок даже ЮК не сотворит чемпионов мира из даже оч-чень способных учеников, тем не менее определенные подвижки будут – вполне можно вывезти группу, а не единственного Олафа, куда-нибудь на пристойный турнир. Пропаганда Косики каратэ там, где о нем если имеют представление, то приблизительное. Не в Европу, так в Азию, в Африку… Вот Израиль, скажем…

Для немцев, в отличие от россиян, покаяние – не пустой звук. Они, немцы, с евреями демонстративно вась-вась… хм… то есть иось-иось… Опять же спортсмены – искупать вам не искупить, немцы, Мюнхен- 72, двадцатую Олимпиаду, когда не уберегли хозяева гостей-израильтян… Памятный теракт арабских экстремистов… Оно конечно, по прошествии лет ни один из причастных к тому теракту не уцелел – сыны Израилевы ребята жесткие: каждому да воздастся… Все и каждый из экстремистов был выслежен и уничтожен. Но израильтянами, не немцами. Чувство вины за Мюнхен-72 сохранилось – в доме хозяина пострадал гость! каково хозяину?!

Впрочем… Колчин ни на чем не настаивает: Тель-Авив так Тель-Авив, да хоть Каир! Каир так Каир!.. Рановато об этом. Пока – Берлин…

Потсдамская плошадь, всегда искалеченная городскими работами. Псевдопарижский пошиб Унтер-ден- Линден. Узость торговых улиц за ним. Мост, баржа и чайки. Мертвые глаза старых гостиниц второго, третьего, сотого разряда… Теснина Бранденбургских ворот… (Хм! Это нужно иметь дар, чтобы увидеть Берлин таковым! И не просто дар, но Дар!) От набоковского Берлина если что и сохранилось в неприкосновенности, то специфическая достопримечательность – туалеты, железные будки, установленные еще в конце прошлого века и гордо именуемые в народе «кафе восьми углов».

Конечно, на самых первых порах ЮК заселился в гостиницу, но отнюдь не «сотого разряда». Роскошный Bristol Hotel Kempinski на Ку’дамм – это пижонство, но трехзвездочная Plaza на Кнезебекштрассе – вполне… Двести марок в сутки, по российским понятиям, разорительно, зато ванна – «фуро»! Разумеется, есть возможность предпочесть пансион типа «Эльтона» или «Биаласа» – втрое дешевле, но есть шанс столкнуться с сортиром и душем коллективного пользования, а обнаружить пропажу личных вещей – шансов даже больше, чем один. Так что – Plaza. Расходы на себя так и так взяла немецкая сторона, и Plaza – то самое, самое то, чтобы дать понять: ЮК знает себе цену, но не зарывается. Тем более что это – на самых первых порах. Через неделю подыскали приличную квартирку на Манштайнштрассе. Удачно – на той же улице, в двух шагах, старейшая из существующих в Берлине пивных «Лойдике». Интерьер неприкосновенен уже вторую сотню лет. И типично берлинский напиток «Вайсе», светлое пиво… с сиропом – это да, это вкусно. ЮК в Берлин зазвали не для того, чтоб он пивко попивал, само собой. Но отказать себе в таком удовольствии?! Тем более проблема лишнего веса из- за пристрастия к «Вайсе» ЮК не грозит – на тренировках сгорает все дотла. Впору, наоборот, задуматься об усиленном питании. Хотя… что тут задумываться! Айсбайн, то бишь свиная нога, – порция не для слабонервных. Но ежедневно потреблять айсбайн – никакие тренировки не уберегут. Да, пожалуйста! Вот турецкая кухня на Виттенберг-платц – круглосуточно. Вот по соседству, на Гольтцштрассе, – «Люкс- Бар» – бар и музей одновременно: круглосуточная выставка стульев, желающие посидеть на экспонатах делают предварительный заказ официанту… эдакое принципиальное совмещение приятного с полезным. Вот аргентинская кухня – в «Маредо» на Ку’дамм. Желательней восточная и недорогая экзотика? Ради бога! На Мартин-Лютерштрассе – один из многочисленных китайских ресторанчиков… Немцы вообще обожают ходить в рестораны. А среде обитания надо соответствовать, даже если ты не немец. Да и впрямь проще полноценно откушать в индийских, турецких, прочих недорогих заведениях, нежели сухомяточно питаться чизбургерами, кебабами, картофелем-фри. А дома самому готовить – нет уж! Ни времени, ни желания. А больше некому, как только самому. Жены- домохозяйки у ЮК нет, знаете ли…

(Знаете ли?!

Так!.. Что-то смутное. ЮК сам на эту тему никогда не распространяется, а спросить…

Правильно! Не надо спрашивать!).

Ну, что еще про Берлин… Ну Шарлоттенбург – бывшая резиденция прусских курфюрстов. А в Египетском музее дворца – бюст той самой Нефертити, бывшей в моде на исходе шестидесятых среди россиян: плохонькая гипсовая копия, эстамп-фотография, барельеф-профиль на стене – всенепременный атрибут московской, питерской, красноярской квартиры… Как не поглазеть на подлинник!.. Ну и всякое такое – из современного: Телебашня, Пароход-для-болтовни (как окрестили Международный центр конгрессов в том же Шарлоттенбурге), Дом мировых культур (брюхатая устрица – на берлинском слэнге), Филармония, часы «Европа-Центр» (огромная конструкция из прозрачных трубок с зеленой жидкостью внутри – уточнять время с помощью этих часов дохлый номер!). Ежели отдохнуть на природе, не выезжая из города, – то пожалте на Павлиний остров: культ здорового образа жизни, курить, выгуливать собак, сотрясать воздух транзисторами – ни-ни! Утомишься от лицезрения немецкого благополучия – ждем в Кройцберге: район во времена Стены пограничный, потому непрестижный, потому облюбованный неформалами, гастарбайтерами. Только здесь еще можно увидеть по-настоящему, по-нашенски, грязные улицы. (Не скучает ЮК вдали от? Нет? Еще не скучает? Тогда и не надо в Кройцберг! Чего там не видал? Граффити?). Ах, да! Еще Стена! То, что от нее осталось. Мало что осталось – и каждый «остаток» изрисован граффити гуще, чем российский общественный сортир. Ну, музей, конечно, при бывшей Стене – ничего интересного, в основном орудия, коими Стена разрушалась дорвавшимися до единения гражданами.

К слову, о единении. Самый популярный анекдот нынче в Берлине: «Почему китайцы все время улыбаются? – Они не разрушили свою Стену». До сусальной идиллии, до приторной благопристойности – далековато. «Западники» терпеть не могут «восточников»: ишь, превратили город в помойку! ввели в обиход кошмарную привычку курить на платформах метро! «Восточники» терпеть не могут «западников»: ишь, корчат из себя старших братьев, выпендриваются!

Благо Колчин – не тот и не другой. Он вообще сюда не напрашивался, его ПРИГЛАСИЛИ. Он – из России. Никаких комплексов по поводу своего русскоязычия, никаких неудобств. Ладно, в зале – там и без языка все понятно. А в быту? Ой, отстаньте! Если уж Набоков: «За пятнадцать лет жизни в Берлине я не познакомился ни с одним немцем и не чувствовал ни малейшего неудобства от незнания немецкого языка…». Да и сказано: английский у Колчина на уровне, еще со школьной поры, а школа у ЮК была, как принято выражаться, С УКЛОНОМ.

Вот разве что однажды возникло неудобство в связи с принадлежностью Колчина к РФ. Это когда он собрался взять напрокат «ауди-80». Позвонил в контору (их здесь немало – хоть Eurocar, хоть Avis, хоть Hertz, хоть Sixt-Budget): «Нельзя ли?…». Пожалуйста очень! Шестьсот марок на одну неделю! Существует такая услуга, существует! Но… не для всех. По телефону – пожалуйста очень. Воочию – паспорт? Российский?! Э-э, нет. Хм-хм, по ряду обстоятельств… Одно из которых – усердные слухи о разгуле русской мафии. Колчину не удалось обаять хозяина проката даже своей знаменитой улыбкой: какой же он злодей второго плана! улыбка-то, улыбка! Нет, извините… Только при посредничестве Олафа и удалось. Таким образом отпала необходимость в изрядно петляющем U-Bahn-e. Да и не по чину Колчину в метро кататься – сэнсей как-никак, Учитель как-никак, школу представляет как-никак, да и Россию тоже как-никак.

Так что в Берлине ЮК обосновался не без комфорта. (Достаточно про Берлин, чтобы никто не сомневался в том, что ЮК – в Берлине?! А то еще можно про магазины… Что там есть в магазинах-то? Смотря в каком. В KaDeWe, например, – все. То есть до какой степени все? А до такой, что хозяева магазина сулят немалую премию тому, кто пожелает приобрести нечто здесь, в KaDeWe на Тауентциенштрассе, отсутствующее. Самый большой магазин в Берлине. Да что там! В Европе!.. Впрочем, кажется, про Берлин – достаточно. Никто и не сомневается, что Колчин в Берлине. И провожали его толпой – и Шереметьево-2, в первых числах февраля. Хоть кто подтвердит: Борисенко, Штейншрайбер, Брадастый, Гришаня Михеев, Ильяс… Оно конечно, сел в самолет сегодня, а завтра взял и вернулся – уже без толпы встречающих, чтоб никто ни сном ни духом о его возвращении. Из Берлина же, по договоренности с учениками, практикующими каратэ у немцев, шлются регулярные открыточки с пряничными домиками и сообщениями типа «здесь хорошо, приняли нормально, группа перспективная, как там у вас?». Но что за нужда у ЮК – столь путаным манером возвращаться домой?! Нет у него такой нужды! И открыточки кому, собственно, слать? Родственникам?.. Дмитрий Иваныч – в Китае. Валя Дробязго – хрен знает где…).

Валя Дробязго – хрен знает где. То есть определенно в России, а она необъятна: Грозный бомбят, шахтеры бастуют, рыбаки Приморья норовят присвоить вылавливаемую продукцию, Дума скоморошествует, – вот и мотайся по необъятной с «и другими официальными лицами»… Положение обязывает, дела государственные – в первую очередь, проблемы семейные – это уж ваше личное горе, в очередь, в очередь! Назвался политиком – полезай в самолет!

Так они, Колчин и Валя Дробязго, и не состыковались после колчинского Санкт-Петербурга. Хотя Валя не единожды пытался с ЮК встретиться. Более того! Он, Валентин Палыч, даже на Шаболовку подъезжал – аккурат в полусутки разминулись. Колчин был на пути в Москву, а тесть околачивался у дверей в колчинскую квартиру. То есть, разумеется, не сидел на ступеньках в обществе мордоворотов, положенных по рангу, но был. Майор-полковник Борисенко рассказал, заглянув вечерком на огонек: «А! Прибыл? Тут часа четыре тому назад был твой тесть. По-моему, в трансе…».

Валя Дробязго стукнулся к Борисенкам, не застав зятя:

Не знаете ли?

Да вроде в Ленинград уехал.

Давно?

Да вроде дней пять…

А когда вернется?

Да не доложился.

Если он вдруг сегодня объявится, передайте ему: пусть непременно дозвонится до меня. Я – дома. Но только если сегодня. Если завтра, то он меня не застанет. Да! Вот еще! Если он все же объявится не сегодня, передайте от меня… Момент! Сейчас напишу…

Да вы проходите!

Спасибо, я – здесь. Вот… Все. Передадите?

«Юра! Держу руку на пульсе! Свяжись во мной. Подумаем сообща. Специалисты привлечены ЛУШИЕ!

Вал. Др.».

Подробней и внятней Вал. Др. не мог себе позволить. Записка через чужие руки, пусть и борисенковские. Да и кто другой не поймет, но не Колчин, который… в курсе…

Колчин не связался, не позвонил. Хотя объявился «сегодня». Каковы бы ни были ЛУЧШИЕ специалисты у Вали Дробязго, он, ЮК, лучше. И он, ЮК, держит руку на пульсе почутче Вали Дробязго, покрепче. Вал. Др., вполне возможно; тоже уже поставил диагноз, но Колчину доподлинно известен не только диагноз, но и анамнез: как оно все происходило.

Сколь далеко простираются полномочия Валентина Палыча Дробязго, советника-советчика, рекетмейстера Дэ-Ло-Би-Цзи-Го? Поднять всех сыскарей России, поставить их на уши: найти! Во-первых, он хоть и рекетмейстер, но не силовой министр. А силовики нынче отвлечены, они еще город Грозный не до основанья убомбили, у них личный состав повзводно пропадает без вести, все силы брошены!… А во-вторых, даже если эти самые все силы перебросить на поиски одной «потеряшки», то – не найдут. Говорил майор-полковник РУОПа Борисенко: «За восемнадцать лет моей практики – ни одного случая, чтоб нашли. Глухо». Схема действий безыскусна: «потеряшка», если нет криминальных признаков исчезновения (а их практически никогда нет!), ищется сыскной группой в течение трех (ну, четырех…) месяцев – после чего выдается свидетельство о смерти.

Свидетельством о смерти ЮК не удовлетворится. Первым, тогда еще, не идентифицированным, свидетельством для ЮК стало то, что ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ. Все, что удалось Колчину в Санкт-Петербурге, свидетельствовало о смерти Инны намного убедительней, нежели бумажка, выписанная по прошествии трех-четырех месяцев. Да и не в том ведь дело! Дело ведь не в том!

«Специалисты привлечены ЛУЧШИЕ!» – в каком смысле? в какой области? В области сыска? Сыска чего? Тела? Нет тела – нет преступления.

Пусть! Пусть они, специалисты, привлеченные Валей Дробязго, настолько лучшие, что найдут… тело. А дальше? Возбуждение уголовного дела, следовательская тягомотина, очевидный «глухарь». Ладно, не «глухарь». Докопаются. И что тогда? Суд? По «пятерке» на каждого – Агони-Бялый, Емельянов, Погуда, Калошный? Шлите приветы в Израиль! Еще «пятерочку» генералу Фиме? А ему-то за что? За кражу – да. Про какое-то там тело он впервые слышит, никогда не видел и тем более не заказывал. Кому он мог заказать? Какому такому киллеру?! (М-да, киллер – профессия рискованная, сегодня ты киллер, завтра тебя – киллер). Приведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека! Нет? И суда нет…

И киллер ли – ГЛАВНЫЙ виновник?

Колчин ЗНАЕТ виновника-виновников. Уже ЗНАЕТ. И нужны ЛУЧШИЕ специалисты в несколько иной области, нежели область сыска. И разумней привлекать не специалистов, но специалиста. Одного. И никого привлекать Колчин не намерен. Один – уже есть. Сам-большой…

(Из невысказанного интервьюерам: «Однозначно. Если кто-то обидит меня в жизни, я не пожалею ничего – ни денег, ни времени, ни репутации, ни здоровья, ни жизни. Для того, чтобы обидчиков к ногтю прижать.

Однозначно совершенно. Если кто-то посмеет обидеть меня и мою семью!» – Ю. Д. Колчин… И правильно, что не «озвучил». Заповедь: «Плох тот кэндоист, который постоянно вынимает меч из ножен. Плох тот кэндоист, который, вынув меч из ножен, не убивает». Пока меч в ножнах, пожалуйста – рукояткой отбивай, руками-ногами, бросай через себя. Меч – крайнее средство, и если он извлечен, значит, ситуация – дальше некуда!).

Ситуация – дальше некуда. Война. И это война одного человека – Ю. Д. Колчина, сэнсея.

Иной бы сказал ученикам: «Ребяты! Зря, что ли, я вас учил?! Видите вон того?!». Так, между прочим, и бывает. «Мастер» формирует вокруг себя ватагу, доводит до кондиции, потом говорит: «Ларек знаете? Ага, этот самый. Там меня задели». Ватага бьет ларек. «Мастер» заявляется после, забирает выручку и еще намекает, что аналогичная история может приключиться с ларьками по соседству… А если ватагу хватают-сажают, «мастер» ни при чем! Он просто сказал, что его задели, а пацаны молодые-горячие – неправильно поняли…

Вот и конкретизировано: «Иной бы сказал ученикам…». Иной, не Колчин. Задача сэнсея ЮК – указать ученикам путь-до. Если ты встал на путь-до, иди – быстро ли, медленно, с остановками ли, без. Сэнсей не имеет права сказать, мол, ребяты, срежем угол, путь-до вот он, рядышком, слышите, машины фырчат, видите, фонари горят, так что мы с пути-до сошли, но сейчас опять на него выйдем, а пока тут короче. Нет…

Хотя в глазах у них читалось: Ю-Дмич, ты только скажи! Не скажет. Только если бы кто-нибудь из учеников (тот же Ильяс со своими выходами на Бая-Баймирзоева…) расхрабрился и произнес вслух то, что читалось в глазах. Тогда бы ЮК сказал. Он сказал бы: «Запрещаю вмешиваться!».

Да и в чем, собственно, дело?! Он и Гришане Михееву, когда сдал тому квартиру и показывал где что, сказал: «В чем, собственно, дело?!». Жена исчезла? Чья? Колчинская? И кому какая заноза, кроме именно и только Колчина?! Трудно высказать и не высказать то, что на сердце у меня. Подмосковные вечера.

Заявление участковому он отнес. Без толку, конечно. Он и сам понимает, но формальности должны быть соблюдены. Тем более, в Берлин зовут, а отозваться на приглашение и не соблюсти формальности в отношении «потеряшки» – не ровен час приплетут мужа: чего это он за кордон смотал, не поинтересовавшись, куда жена подевалась?! Нет уж, в ЭТОЙ стране, с ЭТОЙ властью лучше соблюдать формальности. Хотя и он, Колчин, знает, и власть со всеми своими блюстителями знает: не найти. Однако для создания видимости результата привлекут по делу Ю. Д. Колчина, промурыжат, сымитируют бурную работу для успокоения общественности. Общественность, правда, не самая широкая – исчезновение жены сэнсея ЮК – это вам не взрыв в редакции «МК». Более- менее в курсе самого факта исчезновения всего-то человек десять. Узок круг этих людей. Ну, Борисенко. Ну, Егор Брадастый, Ну, Давид Енохович. Ну, ученики сэнсея. А в Питере? Да там вообще никто ничего! Зря прокатился! Нет, конечно, Санкт-Петербург, Эрмитаж, Невский, мосты, Летний сад…

Это все на тот случай, ежели «жучки» в квартире на Шаболовке продолжают шевелить усиками. Колчин искал жену. Да, искал. Не нашел. И – поехал-ка он куда подальше отсюда! Время лечит все. Да и кто знает, насколько глубока душевная рана, которую надо лечить временем? ЮК никого никогда не впускал в семейные отношения. Ну, была у сэнсея жена. Да нет, не ссорились. Но особого проявления чувств – тоже как-то…

Баба с возу… Она, конечно, симпатичная. В очёчках такая, худенькая. Но – детей у них не было, да и со здоровьем у нее чего-то не того… Втайне каждый супруг хоть раз за всю семейную жизнь да и подпустит мыслишку: а вот пропала бы ты бесследно и некриминально – сколько бы проблем отпало раз и навсегда! А тут вдруг р-раз – и пропала. Приезжает муж из командировки – жена пропала. Ну, муж сделал все что мог. Не заточаться же ему в четырех стенах и стенать до конца дней своих: «Один! Совсем один!» – плавно переходя из похоронного минора в ликующий мажор.

Майор-полковник РУОПа Борисенко мог бы сказать: «Юр. Не могу ли я чем-нибудь быть полезен? Возьмем человечка и устроим ему сеанс массажа – резиновой дубинкой по пяткам, пока не скажет. А неважно, что скажет!». Но Борисенко уже сделал все, что мог. Спасибо, Ром. Не надо.

Егор Брадастый мог бы сказать: «Юра! Пока ты там в Ленинграде прохлаждался, мы с парнями твою тачку прощупали. И знаешь что обнаружили? Глади, какой «маячок». Тебя, старик, кто-то пасет. Ты как к этому?». Да никак! Вот и уезжает Колчин отсюда, из страны, где тебя могут профилактически СЛУШАТЬ – на перспективу. Нет, ничего серьезного-конкретного, однако авось пригодится в будущем…

Еще Егор Брадастый мог бы сказать: «Мне, кстати, Витька Ломакин из Питера звонил вдруг! Он так, экивоками, про тебя спрашивал. Ты, я так понял, в Питере не скучал? А, старик? Не скуча-ал?!». Не скучал. И на контакт с Ломакиным ЮК не пошел, само собой, только потому, что был ЮК с дамой-НЕ женой. Личное дело Колчина – устраивать личную жизнь. Даже если не надолго, а дней эдак на пять. А жена – что ж, нет ее…

Еще Егор Брадастый мог бы сказать: «А у Витьки, я так понял, что-то с кино налаживается. У него теперь свой коммерческий директор появился классный. Коммерческий директор и жена в одном лице. Слушай, Юра! А то есть мысль! Десять процентов мои – только за идею! Кино, а?! У сэнсея пропадает жена. Он сначала ищет, потом находит, потом всех гробит. И главного злодея гробит прямо в тюрьме, в камере! Идея богатая! Я не про сюжет, а про главную роль. Согласен, Юра?! Ч-черт, жаль, уезжаешь. Чего ты в этом Берлине не видел! А то бы зарядились серий на пять…».

Ведущий патологоанатом столицы Давид Енохович Штейншрайбер мог бы сказать: «Юрий Дмитриевич, если у вас возникнут проблемы определенного свойства, я всегда в вашем распоряжении…» – и произнес бы, будучи профессиональным читателем с феноменальной памятью, цитату… но не из «Незабвенной», а из «Крестного отца» – о доставке трупа к гробовщику. Только, применяясь к ситуации, не для приукрашивания покойника-Санни, а для расчленения на составные о-очень мелкие части анонимного тела, буде таковое объявится во владениях Давида Еноховича, – вот, озадачится ЮК, есть тут у меня чье-то анонимное тело, и ума не приложу, куда его девать! Что за проблема, Юрий Дмитриевич! Волоките!.. Благодарствую, о подобной услуге Юрий Дмитриевич никогда не попросит.

Спасибо и на том, что Давид Енохович принял от ЮК «Этику японцев» – принял в работу и по ее результатам сообщил: да, кровь, срок «заляпывания» – две недели, три максимум, кровь: A(II) Rtf. Более полный анализ позволит уточнить…

Спасибо. Достаточно. Более полного анализа не требуется. Но точно, что группа крови вторая?

Обижаете, Юрий Дмитриевич! Кровь идентифицируется по двенадцати и еще трем дополнительным факторам…

Не надо. Значит, точно – вторая?

Обижаете!..

Не обижайтесь, Давид Енохович…

Группа крови, пролитой на обложку «Этики японцев», – вторая. У Инны – третья группа. Доподлинно. А(Ш) Rh+. Так что действительно кому-то из противников успела закатать, в пятак. Не ее кровь, не ее. Опять же, дубленый полупердон в тахте у Тоболина был без следов крови, чего бы не избежать, пролей ОНИ кровь Инны. Не ее кровь… Спасибо, Давид Енохович.

Ученики сэнсея могли бы сказать: «Ю-Дмич! Мы готовы, если надо…». Не надо! Отставить!

А что мог бы сказать Колчину отец Инны, Валентин Палыч Дробязго? Что новенького? «Как ты, Юра, мог допустить, чтобы с Инной случилось…», «Я беру, Юра, дело под свой контроль!», «Что тебе, Юра, удалось выяснить?!».

Вот-вот. Что Колчину удалось выяснить, это, знаете ли, касается только Колчина. Знаете ли, что ему удалось выяснить? Нет? И не знайте. Знания умножают страдания. Страдания – от бессилия. Может влиятельный Валентин Палыч повлиять на ситуацию до такой степени, чтобы четверо граждан не России получили то, что заслуживают?! То-то и оно – нет. Может Валентин Палыч скомандовать: «Эй, вы там, в Питере! А подать нам с зятем гражданина Кублановского на растерзание!». Вряд ли. Еще и потому, тем более потому вряд ли, что генерал Фима при всем своем ничтожестве (сравнимо с ниндзя-Степой) – фигура заметная, фигура, которую просто так с доски не смахнешь, ибо ненароком укусит за палец мейстера, полагающего, что он, мейстер, и разыгрывает партию, что он, мейстер, вправе жертвовать фигурой ради выигрыша. Они все там, в политике, играют в свои игры, и не исключено, для рекетмейстера Дробязго ни в коем случае нельзя отдавать ЭТУ фигуру. Да, конечно, генерал дутый, величина мнимая. Однако тут вам не косики каратэ. Колчин может себе позволить удалить Степу Еваристова за профнепригодность, ибо сам Колчин – ЮК.

А политика… Кто там у них не дутый, кто не мнимая величина? У НИХ теперь (впечатление! не утверждение!) такой принцип подбора кадров: на человека должен быть компромат, кадр с несмытым пятном в биографии – надежный кадр, он на крючке, пусть только дернется – мигом подсекут и жабрами об лед. Главный казначей Пасынков сначала забирается в администрацию Президента, ПОСЛЕ этого ему предъявляется обвинение по трем статьям УК, и дело заминается за отсутствием состава. Понял, парниша?!

Не дергайся, иначе дадим делу ход, прояви ты нелояльность… Неприличнофамильный Сосконец вообще на паях с сообщником приватизнул натихую цельный оловянный комбинат в Сибири. Все знают, пока молчат. Пока не дернется. Ну, про лучшего вояку всея Руси всех времен и народов и речи нет, ибо речь иссякла – сколько можно говорить-говорить-говорить! А импозантнейший Мущинка и вовсе подписывал назначение афериста Фимы на эхма какую должность. Чего это ты, Мущинка? He-а, пока не спрашивают, пока он не дергается…

Человек должен знать: на него кое-что есть. Служи хозяину верно-преданно, а также – хм, товарищам по работе. Ничто так не сплачивает коллектив, как перспектива совместной длительной отсидки. Федеративная Бандитская Республика. Нормальная мораль шайки…

Откуда бы Колчину знать обо всем об этом? Он ведь не интересуется политикой, он ее демонстративно игнорирует, он ее благоразумно сторонится, несмотря на неоднократные понукания тестя «давай-давай! прорвемся!». Да оттуда же! Тот же Валентин Палыч откровенничал, изображая полупьяное добродушие. Впрочем, отнюдь не обязательно иметь в тестях рекетмейстера, дабы не видеть очевидного…

Ну так вот, очевидно, что сообщи Колчин Вале Дробязго об итогах поездки в Питер, и задача Колчина скорее усложнилась бы, но не упростилась. Вдруг бы выяснилось, что генерала Фиму невозможно трогать ни под каким видом. Иначе хуже будет. Кому? Ну хотя бы Вале Дробязго – в той сложной игре, которую он ведет на верхних этажах.

Начхать Колчину на Валю Дробязго! По большому-то счету! И не страхи за Валю, коий вдруг да и спрыгнет с пути-до, выслушав зятя, утверждали Колчина в его нежелании контакта с отцом Инны. Никогда Валя и не вставал на путь-до. Ему, Вале, понятней логика не желтая, но синяя. Ближе во всяком случае. Любой серьезный политик – логичен по-синему. Каждый из них мнит себя доморощенным махапурушей: будем делать так и только так, а если кому-то при этом будет плохо, то это он просто пока не понял своего счастья – счастья для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженный… Так вот, у ЮК – своя логика, желтая, если угодно.

Продолжаем. Кому еще хуже будет, ежели генерал Фима получит то, чего заслуживает, по колчинской, по желтой логике? Кому-кому? Ах, стране-е! Что-то там насчет великих потрясений, великой России? «А ты не путай свою личную шерсть с государственной!». Понял, товарищ Саахов? А также товарищи… как вас там?.. Беложыпин, Хухрай, Мущинка, Бичуйс, Сосконец и прочие-прочие смешные-забавные. Дробязго тоже вот… забавно…

Начхать Колчину на… грешно сказать… на страну. Вот он ее и сменил вполне безболезненно. Была Москва, теперь Берлин. Кто-то в поисках острых ощущений приезжает-прилетает в Россию на недельку- другую и вроде бы комплимент рассыпает: «О! У вас здесь так интересно! Каждый день что-то происходит! А у нас в Европе скукота-а! Все, конечно, есть, магазины ломятся, улицы шампунем моют, бандита, коли сыщется такой, в двадцать четыре часа ловят, национальная валюта колеблется в пределах десяти пунктов. Да-а… Скукота-а! А у ва-а-ас!..». Поживи этот «кто- то» с наше здесь! Поживи, а не поприезжай-поприлетай на экзотику, – то-то заскучает по скукоте.

Как не начхать на страну, которой на тебя начхать? Спортзал – он и в Германии спортзал. Сэнсей – он и в Германии сэнсей. А если скука определяется тем, что граждане никак не ожидают сюрпризов, заходя в собственный подъезд, то… поскучаем, что ж. Но – некогда. Работа в зале с учениками и в России-то отнимала у ЮК львиную долю времени, а здесь и подавно: перспективные приготовишки, кстати, раскованные, свободные, и каратэ их интересует не только и не столько в качестве средства самообороны при входе в подъезд…

Но допустим. Допустим, Валентин Палыч Дробязго ни в коей мере не стал бы оберегать генерала Фиму из соображений государственной целесообразности. Допустим, генерал Фима – ноль без палочки, кукующий в «Крестах» под наблюдением пяти «человеков» (стоило ли тогда подсаживать к нему ажных пятерых «человеков»?). И что? Вольно Егору Брадастому накручивать сюжетец: «Идея богатая! Главного злодея сэнсей гробит прямо в тюрьме!». На то Брадастый и режиссер остросюжеток. А посвяти Колчин Валю Дробязго в суть, что бы предпринял влиятельный Валентин Палыч? Небось, к прокурору! к прокурору!..

Прокуроры на Руси нынче поплошали, все больше какие-то губастенькие. Один, прежний, губастенький, типаж: юркий отличник… Дело развалил, хунту обезопасил, зато книжку накалякал… Другой, нынешний, губастенький, типаж: смазливый троечник, выпрашивающий глазами с поволокой «а может быть, четверочку, а?». Этот и вообще – ему бы только с куклами нянькаться… Да, помельчали, поплошали. Любой нахальный адвокат с кашей съест. Нахальства некоему адвокату не занимать. И на суде, ежели дойдет до суда…

Не дойдет. Не должно. Суд уже состоялся. Приговор не объявлен, но в исполнение приведен будет. Это Колчин утверждает со всей ответственностью, возложенной на него… им же самим.

Стоп-стоп! Ничего он, Колчин, не утверждает. Глупость была бы несусветная! Ничего ЮК не утверждает, да и не знает толком ничего. И потому – о чем Колчину с Дробязго беседы беседовать?

Ну, свяжется он с Валей. Ну, встретятся они – на Шаболовке ли, в Доме-На-Набережной ли. Ну, повспоминают Инну. Водки выпьют с печали? Не пьет ЮК водку. Коньяк – и то редко, разве «Кизляр», разве с Зубаревым. Дробязго-то водочку – еще как! Свита должна подыгрывать королю. Ну, в трансе Валентин Палыч. Просидят ночь – бессмысленную. Посвящать Валю в суть Колчин не намерен, сказать Валя Колчину ничего нового не скажет, кроме «держу руку на пульсе! все схвачено! лучшие специалисты!». Так и промаются до утра, пока не приспеет рекетмейстеру к трапу спецсамолета отъехать. На исходе ночи чем бы заняться? Не шахматишками же баловаться – с предсказуемым результатом, даже если тесть зятю даст фору в ферзя… белого.

А ежели не делиться соображениями с Валей, но попросту, по-родственному утешить, мол, специалисты у тебя, Палыч, вероятно, и лучшие, но я и без них кое-что добыл, и уж позволь мне не уточнять, как я собираюсь поступить с добычей.

Нет и нет. Никогда вслух: «Я сделаю это!». Вслух разве что: «Я сделал это!». А в данном случае и «Я сделал это!» – вслух будет н-неразумно, когда ЮК СДЕЛАЕТ ЭТО.

ЮК – не опереточный Хозе: «Аресту-у-уйте меня!» – после акта возмездия. Нет и нет. Мне отмщение, и аз воздам. Да и да.

А подлинный воин тот, кто не только уничтожил врага, но и сам остался невредимым и СВОБОДНЫМ. ЮК – это Юрий Колчин, это Ко-Цин. Уничтожить и остаться чистым.

Потому как-нибудь Валя Дробязго обойдется без родственных полуоткровений. Да и какой Валя родственник Колчину?! Валя – бывший тесть. Бывший, ибо зять – это муж дочери. А Колчин, теперь не муж, он вдовец. И совсем ни к чему теперь уже посторонним, по сути, людям соваться в душу ЮК.

Не суйся в душу, Валя! Ты в трансе, но ты должен перво-наперво куда-то лететь, что-то важно-государственное решать. Лети, решай. И потом, позже, не суйся в душу. Сказать что-то хочешь? Важное? Таки нет. Ты, Валя, хочешь услышать что-то важное – от ЮК. Потому и записку передаешь, а потом звонками пытаешься поймать, когда Колчин уже в Берлине обосновался. Никак не застать Колчина. И не потому, что ЮК от кого-либо специально прячется-скрывается. Ни от кого никогда ЮК не станет прятаться, не станет скрываться. Но, видать, не судьба, Валентин Палыч, не судьба. Учитывая то, что и сам Колчин несколько раз пытался поймать Валю звонком из Берлина – в Москве. Ничего срочного, просто дать понять: жив-здоров, не в подполье, вот он я, чего искал- то? Однако все никак не удавалось выйти друг на друга. И ладно! И это пройдет, как сказано библейским мудрецом.

– Что же касается многозначной немецкой Schwein свиньи, то подложить ее кому-либо – да, осчастливить. Но! Но в поговорке, ставшей русскоязычной благодаря папаше-Мюллеру, свинья – это не в смысле удача, свинья – это в смысле распоследняя собака. То есть «что знают двое, то знает свинья» – означает не возрастающий коэффициент удачи с увеличением посвященных в дело, но как раз обратное. Месть – штука интимная, для одного, двое – уже много. Двое – это уже один и еще один, а там и распоследняя собака будет в курсе, дайте только срок. Срок Колчин дал – и немалый. Месть – блюдо, которое следует потреблять холодным. А за отпущенный срок и до распоследней собаки, до свиньи, могло дойти: Колчин-то зна-ает, Колчин-то не остыл, а просто выжида-ает. Но то при условии, что в курсе хотя бы двое. Нет уж, двое – многовато. Так что извиняй, Валя, не судьба созвониться-пообщаться.

Да и ни хрена Колчин не затаился, ни хрена он не выжидает. Живет себе своей жизнью. Парней тренирует, айсбайн изредка кушает, приспичит – так в бордель сходит, достопримечательности изучает. И вообще тут, в Берлине, жизнь абсолютно иная, успокаивающая. Может, ну ее совсем к чертям собачьим, к собакам распоследним, к свиньям – месть этупочти ритуальную! Ритуал – это все Кун-цзы напридумывал, а даосы пропагандируют: живи, не обременяя себя условностями-ритуалами, человек изначально не зверь, дикие выходки ритуалами не сдержишь, наоборот, только спровоцируешь. Вот и живи естественной жизнью, какой тут все живут. А живут тут все жизнью размеренной, аккуратной, без глупостей агрессивных. Энергию девать некуда – в зал, уважаемый, все в за- ал. И то!..

В конце концов, сочетание иероглифов и так толкуется, и сяк. Китайский язык не менее многозначен, чем немецкий…

Вот хотя бы сочетание иероглифов собственной фамилии. Чего далеко ходить!

Да, Ко-Цин – делать пустым и делать чистым. К окружающим, к враждебно настроенным окружающим – применимо. Результат: от них, от враждебных, – пустое, оно же мокрое, место, а сам ты ни при чем, чист.

Но если применить Ко-Цин к себе самому, к внутреннему состоянию… Подумай мозгой-то! Не европейской мозгой, не серым веществом… А воображаемой точкой в темечке, нареченной по-восточному – Бай- Хуй. Через нее, точку-дырочку, и сообщайся с внешним миром. Внешний мир и твоя голова – сообщающиеся сосуды. Впитывай.

Чтоб было куда впитывать, нужен пустой сосуд, не набитый серым веществом под завязку. Распусти завязку. Вот она, пустота, к которой стремишься.

Пустота. Нет ни жизни, ни смерти. Ничего не кончилось, как ничего и не начиналось. Учение о трех нэн, случающихся одновременно, не последовательно. Постичь трудно европеоиду, но можно.

Откажись от формальной логики – она ограничена, она цепляется за предыдущее, из чего возникает следующее. Постоянная перемена обеспечивает массу впечатлений на каждый следующий миг. Тебе это надо? Сам подумай-то! Не мозгой, а точкой-дырочкой Бай-Хуй.

Сделай разум пустым, ПЛОДОТВОРНО пустым – и тогда будет полный… дзэн!

Неподвижная мудрость. Это не тот лежачий камень, под который вода не течет. Он еще какой нележачий!

Неподвижная мудрость… Вот и Вселенная неподвижна.

Ну да! Это как?!

Так же, как неподвижна плоть реки…

Рыба, идущая вверх по течению, никакого сопротивления не ощущает, не преодолевает. А человек, наблюдающий за плывущим бревном относительно берегов, думает: экое бурное-напористое течение, однако!

Стань рыбой…

Бесконечно падающий водяной занавес. Вроде стена. Но ведь не стена. Со стороны посмотреть: точно! стена! Внутри, в потоке окажешься – рукой-ногой шевели, дыши… жабрами, башкой верти. То-то! Какая ж стена! Замуровать тебя, в стену – попробовал бы шевельнуться.

Поток жизни непрерывен. Чтобы в него войти, осознай такую же принадлежность к этому потоку. Как рыба в воде.

А зрение обманчиво. И не надо биться головой о стену, которую воспринял зрением, – это бесконечно падающий водяной занавес. И бревно вот… Да, плывет. Да, быстро плывет. Глазами прослеживается. Так оно, бревно, просто вне потока. ВНЕ. А ты (нет, не внутри!), ты – часть потока, ты непрерывен.

Пуст. Чист.

Ко-Цин.

Полная гармония и с собой и с Миром.

Долголетие – смысл бытия, критерий бытия. Если дарован путь, ты должен жить долго, ибо смысл жизни в питании самой жизни. Вмести в себя Вселенную, частью которой являешься сам. Тогда ты – пуп земли, но как такового тебя и нет.

Если Я (в понятии эго) – Вселенная, то и гордость эдакого Я уязвить невозможно.

Кричи не кричи человечек «Ужо тебе!» – стихии безразлично, не заметит.

Ежели кому почудится, что всяческие древневосточные мудрости не годятся для Европы (чужое и неприменимое…), то пожалуйста – к Гегелю. Сложно излагает, собака, но о том же. Ухитрился перевести древневосточность на нормальный немецкий язык. Так что дзэн – он и в Германии дзэн. И Юрий Дмитриевич – в Германии. Колчин. Ко-Цин.

Однако постижение и достижение дзэн отнюдь не означает круглосуточного созерцания собственного пупа, нелюдимости, замкнутости. Жизнь есть жизнь. И обета молчания Колчин не давал. С чего бы вдруг! Он завсегда готов идти на контакт. Опять же, масс- медиа. – И с парнями из «Sport-Echo» он охотно побеседует. В отличие от России, где восточные единоборства – спорт номер… дцать (то ли дело теннис!), где ты, привезя командное «серебро» из Японии, удостоишься нескольких строчек в газете (если вообще удостоишься…), – в Европе, в Германии, прибытие такой фигуры, как сэнсей ЮК (да по контракту! да надолго!) – это информационный повод еще тот! Полоса газетная! А то и разворот. И, разумеется, не про то, в котором часу ЮК проснулся, что съел на завтрак, какие он предпочитает костюмы.

Парней из «Sport-Echo» больше занимает, как достичь уровня ЮК, как сам ЮК достиг уровня ЮК. Не родился же он сэнсеем. Не уходил же он от людей в горы, надеясь в уединении на снисхождение истины, как легендируют мастеров прошлого. (Впрочем, иногда уединение действительно способствует снисхождению истины. Смотри выше. Не в смысле: в горы. А в смысле: по тексту. Там уже сказано. Только уединение возможно и в толпе людей. Японцы это умеют. «О, как прекрасен ты, заслон из восьми рядов!»). И вот еще что. Господин Колчин увлекся единоборствами из-за их философии-традиций или из-за перспектив противостоять суровой уличной российской действительности? Готов ли господин Колчин к беседе? Где ему будет удобно? Дома? В зале? В офисе? На свежем воздухе? В кафе?

Да где угодно! Где вам, парни, удобней. В зале так в зале. Готов. Согласен. А чего скрывать?! ЮК всегда рад использовать масс-медиа для пропаганды Школы – не рекламы, не саморекламы, но пропаганды. Скромность – лучший путь к неизвестности. У него же нет никаких причин уходить в тень. У него же есть все основания, чтобы гордиться Школой, к которой он и сам принадлежит, к которой он нынче приобщает группу здесь, в Берлине. Глядишь, и сегодняшние ученики сэнсеями станут… Со временем, конечно. ЮК тоже не в один день, не в полгода и даже не в десять лет стал тем самым ЮК. Сэнсеями не рождаются, сэнсеями становятся.

Хотя… Если верить астрологам… Не аферистам…

Вот, парни, можете с этого и начать:

Астрологи, просчитавшие все жизненные циклы ЮК, сказали, что он по всем своим жизням был мастером боевых искусств. Сейчас – четвертый цикл, и в нем ЮК должен реализовать то, чего еще не дореализовал, так сказать, оплатить свою карму.

Это не сам Колчин решил. Это ему астрологи сказали.

Отец – профессор-китаевед. Преподавал. Сейчас – в Пекине. Занимается научной работой. Дмитрий Иваныч.

Мать – филолог, переводчик. Работала вместе с отцом. Погибла в авиакатастрофе шесть лет назад. Летела к мужу. Местные авиалинии. Самолетик хлипкий. То ли птицы, то ли молния, то ли неисправность. «Черный ящик» не отыскали. Елена Константиновна.

Так что какие-то зачатки восточных культур привиты Колчину с детства, с младенчества даже, если угодно. Хотя внешне культ Востока в доме никак не выражался – ну там, рис палочками, циновки, деревянные сандалии. Нет, российская профессорская семья. Достаток, да. Нормальное состояние цивилизованного человека.

(Чем ущербный отличается от нормального? Тем, что норовит хапнуть даже тогда, когда у него, ущербного, наконец-то все становится нормально. Память детства: было мало, могут отнять, я бедствовал, а теперь мне ПОЛОЖЕНО! Подробней – см. телевизор, слушай радио, читай прессу: о дорвавшихся до… А чего еще ждать от рабоче-крестьянского общества, где критерием полноценности служила анкета: ходил дедушка с голой задницей? все, ты наш человек!., владел дедушка поместьем, впоследствии разоренным голожопыми (неважно! важно, что владел, мироед!)? все, ты не наш человек!).

Память детства у Колчина – достаток в семье.

И учился он в школе, как сказано ранее, С УКЛОНОМ. Дети крупных ученых, партийных чиновников, дипломатов… Атмосфера пристойная, без выпендрежа, типа «а у меня папа-мама знаете кто?!». И правильно! У всех у них «папа-мама знаете кто». Журналы, конечно, разные притаскивали в школу – те, что в Союзе не появлялись, но из-за границы привозились. Поглазеть-то интересно!.. И вот если мелькала фотография с чем-то пусть отдаленно походящим на боевые искусства – выпрашивал, вырезал, хранил. Откуда эта потребность у Колчина? Тогда вообще смутно представляли – какие такие боевые искусства Востока?! Даже первенец проката «Гений дзюдо» еще на экраны не появился. С чего бы Колчину? Ну да если верить астрологам…

А уж когда ему впервые попалась на глаза КНИГА – целая книга по восточным единоборствам! – он выклянчил ее у одноклассника «до завтра» под честное- клятвенное слово. Всю ночь на кальку перерисовывал. Слова с английской транскрипции в русскую списывал, на вкус пробовал вслух: уракен-учи, татэ хиджи-атэ, йоко-гери, маэ-гери. Вкусно!..

Книжку отдал (вот, кстати, единственный раз в жизни мелькнуло ущербное «не отдать бы ее! потерял! украли!» – но лишь мелькнуло), с глубочайшим сожалением, но отдал. Движения пытался повторять. По кальке. В домашних условиях.

Отец тогда ремонт затеял, вторую дверь ставил, чтобы звукоизоляция была получше. Дерматиновая мягкая обивка. По ней Колчин и колотил, пока родителей дома не было. Колотил, колотил – раскурочил. Мать – в расстройстве, отец – в гневе. Ладно, поостыли. Отец подушку специальную плотную набил, к стене приспособил – колотись, раз уж голова ногам покоя не дает. Но тут на второй день соседи прибежали: обои лопаются, сервант дребезжит и вообще… Ладно, двор. Подушку – к дереву, и бум-бум, бум, бум-бум-бум. Сверяясь с калькой: уракен-учи – рука по дуге, изнутри наружу… ага! вроде бы так! татэ хиджи-атэ – локтевой удар снизу вверх… йоко-гери – боковой, ребром ступни… маэ-гери – передний, ногу в колене разгибать хлеще, еще хлеще, удар подушечкой пальцев…

Понятное дело, по калькам-рисункам, один на один с подушкой – чему-то и самообучишься, но не чувству боевой ситуации. Спарринг необходим. И за этим дело не стало! Район-то какой! Какой район! Стык «Динамо» и Марьиной рощи. 1960 год. Дом, куда Колчины вселились, новенький, только-только отстроенный. С одной стороны – бараки со своим барачным бытом, с другой – московская цыганская слобода. Колами бьют с одной стороны, ножами режут с другой… А Колчин – пацаненок совсем. Стоит выйти на улицу – получи в нюх. Так, чтоб пообвыкся. Тем более профессорский сынок, папина «Победа»!.. Ну, вскоре все пришло на круги своя – Колчин завоевал (ЗАВОЕВАЛ) крепкий авторитет среди шкетов, что называется, в своей возрастной группе. Только благодаря воспитанию в семье не скатился в наркоманы, в шпану. А мог бы скатиться. Анашу курили все дворовые от мала до велика. Цыганята вот ведь, под боком! Папиросу в зубы, фланируешь, сплевываешь. Взро-о-ослый!

Ну да повзрослел и без анаши. Институт. «Бауманка». Самбо еще в пике популярности держалось. Повезло, попал к самому Варлампиеву. В самбо Колчин полный профан, но физподготовка недурственная – плавал, в легкой атлетике мужской разряд имел. Плюс богатая, пусть и спорадическая практика дворовая – на стыке «Динамо» и Марьиной Рощи. Короче, прижился в секции, технику освоил вполне. Но… самбо – оно, конечно, самбо… А вот ходит слух, что в Москве, уже в Москве, есть настоящее каратэ! То самое! А где? А на Маяковке. Клуб «Фрунзенец». Там – сам Коршнин. Его до кондиции натуральный кореец доводил, Ли-Чонг-Сон!.. До какой кондиции? До нужной!..

Характерный грех молодости: нас не зовут, а мы и не пойдем, не очень-то и хотелось, сами с волосами! Колчин и Ко!

Нашли зал, арендовали. Громко сказано: зал. Подвал. Это на Остоженке-Пречистенке. Ежели по Метростроевской ехать – там подъезд «Багетная мастерская», а напротив как раз тот подвал. Окна под обрез асфальту, открыты всегда. На-ачали! С классическим каратэ – общего мало. Сами называли то боевое самбо, то боевое кун-фу. Но звуки из подвала смачные, это да! Кто только не любопытствовал. Въезжает в окно пьяная ряха: «Ёпть! Вы ч?! Почекаться можно?». Давай, что ж. Слышно: по лестнице вниз, ду-ду-ду-ду. Вваливается. Амбал, шестиклинка, клифт на безрукавку, наколки – аж синий. «Ёпть! С которым здеся?!». Какой там ритуал-церемониал! Какие правила, какое каратэ! Бей как сможешь!.. Вот и троллейбусный парк неподалеку. Лимита. Разузнали-прослышали о подвале. Колчин и Ко, значит? А давайте встречаться. Кто кого, стенка на стенку… Такая, гм, обстановочка, максимально приближенная к боевой. Зубы вылетали, глаза заплывали, сбитые руки, сбитые ноги. Мать уже знала – приходит Колчин с тренировки, и пузырек с настоем бодяги уже стоит на видном месте, заранее приготовлен. Бодяга, к слову, самый быстродействующий синяковыводитель. Всего ночь с примочками – и к утру даже перед зеркалом не вздрагиваешь: «Ой! Кто это?!», узнаёшь.

Во-о-от… Со временем район постепенно выглаживался. Коммуналки расселяли – кого в Бибирево, кого в Орехово-Борисово. Да и секция подвальная развалилась – кого в армию забрали, кто учебой всерьез занялся. Остался Колчин без Ко. Ну и перешел в школу Коршнина.

Некий диссонанс он, конечно, внес. Все-таки у Коршнина больше «академисты», не спаррингисты. Зато лидерство среди учеников захватил практически сразу. Именно практически. Практика – критерий истины. Практика о-очень жесткого спарринга у Колчина была – как ни у кого.

А Коршнин – это Коршнин, о, Коршнин, о! Очень много Колчину дал, очень. Духовный наставник, можно сказать. И не только духовный – формальные комплексы, то бишь ката, Колчин при их выполнении до сих пор с Коршниным мысленно сообразовывается. Коршнину – «Рэй!».

Далее… Что – далее?! Далее – и вовсе сказка! Иечи Иригучи – в Москве. Хисатака. Япония. ЮК не будет повторяться. ЮК об этом не раз проговаривал в беседах с представителями масс-медиа.

Вряд ли «Sport-Echo» вникнет в понятия: Остоженка-Пречистенка, Марьина роща, шестиклинка, бодяга, лимита. (Разве что – лимита? Oh, das ist klar! Der Gastarbeiter! У них, в Германии, большая проблема с лимитой – турки понаехали, целые кварталы занимают! и от бывших советских отбоя нет!.. О, нет-нет, к господину Колчину это не относится! Мы его сами зазвали! Что бы мы без него делали! Так бы и полагали, что подлинное Косики каратэ – это нечто, демонстрируемое русским чемпионом с непроизносимой даже для немцев фамилией, но зовут его Stjopa… Был здесь, в Берлине, такой Stjopa, утверждал, что он сэмпай господина Колчина. Вот он-то, Stjopa – типичный Gastarbeiter, лимита – так правильно? Правильно).

И Колчин, беседуя с парнями из «Sport-Echo», старался избегать подробностей топографических, присущих Москве, жаргона, присущего России. Главное, что хотел сказать, сказал. Главное, что хотели от него услышать, услышали. Залог успеха – в первоисточнике знаний и трудолюбии.

Ага! Трудолюбие – вообще национальная черта немцев, здесь они только японцам чуть-чуть уступают. А первоисточник знаний – ЮК, собственной персоной, и здесь он даже японцам ничуть не уступает. Следовательно, у единоборцев Германии есть все данные рассчитывать на призовые места в недалеком будущем? Скажите, господин Колчин, произнесите! Было бы неплохо завершить беседу именно таким образом.

Побойтесь бога, парни! ЮК всего месяц с небольшим как включился в работу со здешней группой! Рановато говорить. Физика у ребят очень и очень хорошая, старания не занимать, кое-какой техникой владеют (не один же злополучный Stjopa их натаскивал до колчинского приезда, есть у ЮК и настоящие ученики, которые в Германии практикуют, – в Ганновере, в Гамбурге, черные пояса, подтвержденные нашей Федерацией, без дураков). Но о призовых местах загадывать – рановато, рановато. Съездим, конечно, на открытый чемпионат куда-нибудь, бледно выглядеть не будем, но и только. Пока. А когда и куда, это решает не только ЮК и не столько ЮК. В Голландию, к примеру. Она рядышком. Но там традиционно сильный состав участников. Надо бы чего попроще на первых порах. В Израиль, к примеру. В Египет, к примеру. В Грецию, к примеру.

А более определенно?

Ч-черт его знает. Скорее всего в Израиль. На прошлогоднем чемпионате в Токио с доктором Ваксманом вместе были среди директоров турнира, обменивались улыбками, репликами, пожеланиями. Доктор Ваксман выразил готовность: если вдруг выдастся такая возможность, то всегда пожалуйста, большая честь для маленького Израиля. Так что скорее всего… Почему бы и нет? Наверное, в марте где-то…

Но ведь уже март?

ЮК и говорит: почему бы и нет?

А как вам, господин Колчин, в Берлине?

ЮК нравится в Берлине.

Нет ли намерения в дальнейшем продлить контракт? Может быть, на год? На два? А там и все пять. Десять.

Не исключено. Все может быть.

Вас что-то связывает с Россией? Удерживает от более определенного ответа? Ученики вашей Школы? Родители? Жена?

Ученики уже выучились до, как вам известно, второго общекомандного места на чемпионате Мира. Отец ЮК – в Пекине, и сколько там еще пробудет – неизвестно. Вполне вероятно, те же пять, а то и десять лет. Жена… ЮК был женат. Теперь нет.

Разлад?

Без комментариев.

О, извините! А как вам нравятся берлинские девушки?

ЮК нравятся берлинские девушки. Весьма и весьма нравятся. Спортивные такие. Но не мужикоподобные. Что радует глаз и приятно бодрит.

У господина Колчина еще не появилось здесь постоянной подруги?

Без комментариев.

О, извините! Однако можно ли так понять, что господин Колчин надолго останется у нас, что, конечно, будет способствовать развитию Косики каратэ в Германии?

(Вот вцепились! Очень им хочется все-таки услышать то, что им хочется услышать! Ладно, нате!).

Можно!

А что, в самом деле! Почему бы нет?! Что, действительно, удерживает ЮК в России? Да ничего!

Здесь же и климат помягче, и народ подоброжелательней, и язык – не проблема для Колчина, он всегда легко усваивал. Кстати, от берлинского говора, ставшего уже не просто говором, но диалектом, произрос идиш, на котором общаются все европейские евреи. Кстати, о евреях – НЕ европейских: доктор Ваксман несколько раз уже прозванивался сэнсею ЮК в Берлин. Доктор Ваксман предпочитает не идиш, но иврит, проживая в Тель-Авиве. Однако в телефонных переговорах с достопочтенным ЮК свободно изъясняется и на английском. И ЮК свободно на английском изъясняется…

– О, Йури! Я прочитал ваш разговор! Это правда? Это есть? Возможен ваш приезд? Это было бы колоссально, Йури!

– С кем я говорю? Доктор Ваксман? А, Дэн! Рад слышать! Вы в Берлине?

– Я в Тель-Авиве. Но я прочитал ваш разговор. В «Sport-Echo». Если бы вы привезли к нам сюда ваших немецких парней, это было бы колоссально!

(То-то и оно, что доктор Ваксман не в Берлине, а в Тель-Авиве. Поди сообрази сразу, кто тебе вдруг звонит! Время, уместное для телефонных звонков, истекает в Берлине к девяти вечера. Такой, понимаешь, местный уклад – уклад в кровать задолго до полуночи. Зато смело тревожь абонента в пять утра – он не встревожится, он уже встал и завтракает перед насыщенным рабочим днем.

Колчин целый месяц привыкал к принятому в Берлине распорядку суток! Сам сказал интервьюерам: на пять, на десять лет – не исключено. Ассимилируйся теперь!.. Что он достаточно успешно и делал, надо признать. Разве вот единственный обычай никак не давался: тебе звонят, снимаешь трубку и произносишь не «Алло?», а сразу первым представляешься: «Здесь Колчин». Очень неуютно – обнаруживаешь себя, даже не выяснив, кому ты понадобился! А нужен ли тебе тот, кому ты понадобился? И – кому, собственно? На том-то конце провода запросто дадут отбой, не представившись. Им, анонимным, может, того и достаточно – убедиться, что «Здесь Колчин», Колчин здесь. Но ничего не попишешь, ассимилируйся. Он, когда машинально по-нашенски «алёкал», натыкался на эдакое недоуменное молчание, на паузу was-ist-los? Теперь же преодолел, назвался «Здесь Колчин». Кто беспокоит заправского берлинца в неурочное для берлинцев время? Случилось что?! А ничего. Просто доктор Ваксман – в Тель-Авиве, откуда и звонит. Ч-черт! Берлинцы встают рано, однако не до такой степени! Четыре утра! А в этом… Тель-Авиве сколько? Не в «Европу-Центр» ведь бежать – уточнять по идиотским зеленотрубочным часам!).

– Дэн! Который у вас там час?

– О, Йури! У нас давно утро!

(С добрым утром, тетя Хайя! Ай-яй-яй! Чтоб вам не спалось на всю оставшуюся долгую-счастливую жизнь!.. «А нужен ли тебе тот, кому ты понадобился?». Впрочем, именно доктор Ваксман, да, нужен. Тель- Авив).

– Слушаю вас, Дэн.

– Я сказал, это было бы колоссально! Зачем вам Египет? Зачем вам Греция? Когда есть мы! Мы все организуем на самом высоком уровне. Ваши парни, наши парни – турнир. Вы лично семинар бы провели для наших. Показали бы. Показательный сеанс. Йури? Когда вас ждать?

– Дэн, ничего не могу сказать. Решаю не я один. И не я вовсе. Я только тренер.

– О, Йури! Только тренер! Вы мне это рассказываете?! Я посылаю факс на Федерацию в Берлине прямо сейчас. Я с ними договорюсь. Вы только скажите «да». У нас здесь тепло, Йури! Красиво. О, Йури! Вы когда-нибудь видели Пурим?! Вы никогда не видели Пурим! Вы увидите Пурим – вы у нас останетесь, Йури! Вы мне не верите, Йури, – тогда вы приезжаете отдельно, смотрите, говорите «Ах!» и быстро летите обратно в свой Берлин, для взять оттуда учеников и привезти сюда, чтобы они тоже сказали: «Ах!». В Египте вы не скажете «Ах!». И в Греции вы не скажете «Ах!». В Израиле у вас будет такой «Ах!» – просто ах! Йури? Сколько вас будет человек? Или, как мы договорились, вы пока летите один?

(«Как мы договорились»! Забавная штука! Доктор Дэн Ваксман. Насколько его помнит Колчин по декабрьскому Токио, импозантен, общителен, подобран, и неплохой холодноватый английский. Типичный сабр, каким обычно представляют типичного сабра. А в разговоре с Колчиным – даром что по-английски! – интонации типичного местечкового еврея с-под Житомира и столь же типичная вежливая настырность: ему НАДО, и напрочь игнорируется, что вам его НАДО – НЕ НАДО!.. Или доктор Ваксман искренне считает: русский человек – даже в Берлине, даже сэнсей – привык у себя в отечестве именно и только к такому еврею, озвученному Жванецким. Ну как такому еврею отказать?! Даже если вам его НАДО – НЕ НАДО…).

– Как мы договорились, я пока лечу один, Дэн. Если здесь меня отпустят, конечно.

– О, Йури! Как это вас не отпустят! Вы же не на прогулку к нам! Вы не в отпуск! Здесь вам придется очень много работать! Учтите, мы со своей стороны согласуем все вопросы с коллегами из Германии, но работать вам здесь предстоит очень много. Если вы думаете, у нас здесь сплошной круглогодичный Пурим, так я вам скажу заранее: вы заблуждаетесь! Я вам так заранее скажу, чтобы вы приехали и не сказали, что я так заранее вам не говорил. Я посылаю факс, и когда мы вас ждем? Если мы вас таки ждем в десятых числах, то вы таки увидите Пурим. Что вы пьете, Йури? Ваши предпочтения?

– Пиво, Дэн.

– Ка-акое пиво, Йури?!

– В России – петербургский «Портер», «Балтику-6». Здесь – «Вайсе». Знаете, с сиропом.

– О, Йури! Я не спросил: какое пиво! Я спросил: что вы пьете? Чем вы… э-э… пьянствуете?!

– Я никогда не пьянствую, Дэн. Вообще.

– О, режим, да! Но вы не можете вообще не пьянствовать. Вы же русский! Когда вы прилетите на Пурим, вы почувствуете себя настоящим русским! Русским среди русских. Это же Пурим! А Пурим – это ах!

Пурим – это ах! Действительно. Такого повального, всеобщего, развеселого пьянствования-гулянствования Колчин и в России не упомнит. Он, прилетев в Тель-Авив, несколько оторопел. Даже доктор Ваксман вместе с тремя чиновниками от спорта встретили его, будучи нахрюкавшимися в сосиску: «О, Йури! Мы рады приветствовать вас на нашей земле!».

Естественно, не с этой радости (О! Колчин! Прилетел!) встречающая делегация нахрюкалась до фиолетового состояния. И еврейские массы затеяли всеизраильский пир горой отнюдь не в честь сэнсея Косики каратэ ЮК. (Чего не надо, того не надо. Конечно, скромность – лучший путь к неизвестности. Но как раз, прибыв сюда, Колчин предпочел бы поскромничать. Неизвестность так неизвестность. Утомила мирская слава сэнсея ЮК. То есть в достойном приеме на земле обетованной он ни на секунду не усомнился, но… вот этого не надо – оповещения в масс-медиа аршинными буквами, телешоу, обмен любезностями и рукопожатиями с Главой, лимузин с мотоциклетным сопровождением. Лишне. Он – не Мохаммед Али, наконец-то посетивший Россию… К слову, а чего радовались-то, чего чепчики в воздух бросали тогда? Кто помнит, а?.. Да, так вот. Он – Колчин, наконец-то посетивший Израиль. Не надо оваций. Он прилетел обсудить условия-сроки-финансирование будущего семинара, показательного турнира… Только и всего. И никаких иных мероприятий, будьте добры. Он скромен. За лимузин с шофером – спасибо, но… А про сопровождающих, на мотоциклах ли, пеших ли – тем более спасибо, тем более, но… Колчин предпочитает одиночество. Он и в Токио целыми ночами хаживал один – и, как видите, от него не убыло. В крайнем случае, он на автобусе проедется. Расстояния здесь – тьфу!).

Расстояния здесь – тьфу!

От Тель-Авива до столичного Иерусалима, смешно сказать, шестьдесят три километра. Ежели масштабы сопоставить с российскими, то… Ну, вот ежели все уже впали в состояние незабвенного хрестоматийного Венички, Москва – Петушки на электричке это аккурат по километражу Тель-Авив – Иерусалим и обратно Иерусалим – Тель-Авив. А ежели вам в один конец, то бишь до столицы Израиля, то по ветке с Курского вокзала вы бы только на перегоне Фрязево – 61-й километр оказались. Где и немедленно выпили бы за здоровье тайного советника Иоганна фон Гете, раз уж избрали местом постоянного проживания Берлин. А немедленно выпив, можете трепать языком о чем угодно, хоть о лемме: глупая, глупая природа, ни о чем она так рьяно не заботится, как о равновесии.

Почему ж она все-таки лемма, если она всеобща? Коли она всеобща, то почему же лемма?

А потому и лемма! Потому что в расчет не принимает бабу. Человека в чистом виде лемма принимает, а бабу не принимает! С появлением бабы нарушается всякая зеркальность.

А Максим Горький?! Что же тогда Максим Горький?! Что говорил Максим Горький на острове Капри? «Мерило всякой цивилизации – способ отношения к женщине».

«Мерило»! «Цивилизации»! Эх, Максим Горький, Максим же ты Горький, сдуру или спьяну ты сморозил такое на своем Капри… Разве не нужна бывает и плохая баба? Хорошему человеку плохая баба иногда прямо необходима бывает. Вот я, например, двенадцать недель тому назад: я был во гробе… А ей говорят: «Вот – он во гробе. И воскреси, если сможешь». А она подошла ко гробу и говорит: «Талифа куми». Это значит: «Тебе говорю – встань и ходи». И что же вы думаете? Встал и пошел. И вот уже три месяца хожу, замутненный…

Замутненность – от грусти. А грусть – от бабы…

Ежели ту лемму, изображенную графически на перегоне Фрязево – 61-й километр, вписать в круг, то получится, кто бы мог подумать, опять же графическое изображение равновесия Инь-Ян в природе. Видите? Это же голая зеркальность!

Глупая, глупая природа, ни о чем она не заботится так рьяно, как о равновесии! Не знаю, нравственна ли эта забота, но она строго геометрична.

М-мда! Других проблем у Колчина не осталось, как только бередить душу на 61-м километре!

Так ведь он, полустанок, от Москвы – всего лишь полустанок 61-й километр. А от Тель-Авива – это Иерусалим.

Это с пьяных глаз по-русски можно глубокомысленно рассуждать: с появлением бабы нарушается всякая зеркальность.

Это с трезвых глаз по-еврейски можно глубокомысленно возносить благодарственную молитву: слава тебе, Господи, что я не родился женщиной.

Спьяну израильтянин такого не скажет. Спьяну он, наоборот, пурим-шпили на улицах города будет разыгрывать в честь несравненной Есфирь. Спьяну, спьяну. Обычно-то сыны Израилевы весьма умеренны в потреблении того самого. Но Пурим есть Пурим! В дни Пурима каждому подлинному израильтянину просто предписывается нахрюкаться до невменяемости! Нахрюкаться повнушительней незабвенного русского Венички. Что – Веничка! Всего лишь Москву за Петушки принял. А ты постарайся, еврейский Венчик, нахрюкаться так, чтобы не отличить проклятия Амана от благословения Мардохея! Уж постарайся. Предписано.

Кем предписано?! Где?!

Где-где! В Ветхом Завете! В книге Есфирь!

Оно конечно, слава тебе, Господи, что я не родился женщиной. Но именно женщина, Есфирь, спасла иудеев от истребления. Уломала царя Артаксеркса, которого плохой Аман науськивал против сынов Израиля, аргументированно доказала персу: Аман – плохой, Аман не прав – а Мардохей, наоборот, хороший, Мардохей прав.

В общем, читайте книжку. Книгу Есфирь. И сами все узнаете. Там подробно описано:

24. Как Аман, сын Амадафа, Вугеянин, враг всех Иудеев, думал погубить Иудеев и бросал пур, жребий, о истреблении и погублении их.

25. И как Есфирь дошла до царя, и как царь приказал, чтобы злой замысл Амана, который он задумал на Иудеев, обратился на голову его, и чтобы повесили его и сыновей его на дереве.

26. Потому и назвали эти дни Пурим, от имени: пур. Поэтому, согласно со всеми словами сего письма и с тем, что сами видели и до чего доходило у них.

27. Постановили Иудеи и приняли на себя и на детей своих и на всех, присоединящихся к ним, неотменно, чтобы праздновать эти два дня, по предписанному о них и в свое для них время, каждый год.

28. И чтобы дни эти были памятны и празднуемы во все роды, в каждом племени, в каждой области и в каждом городе; и чтобы дни эти Пурим не отменялись у Иудеев, и память о них не исчезала у детей их.

Разве ж сабр Дэн Ваксман позволит себе трезвенность в дни Пурим?! Разве ж он не сабр?! Да разве только сабр не позволит себе трезвенность в дни Пурим?! И сабры, и хетели, и ашкенази. Даже оле, которые по всем мыслимым российским анкетам проходили как русские, как украинцы. Теперь они – сыны Израилевы! Всяческие Агони-Бялые, всяческие Емельяновы, всяческие Калошные, всяческие Погуды. Пей – не хочу! Пурим! Халява. Водка «Стопка» не уступает по качеству ни «Столичной», ни «Смирноффу»! Не почувствуете разницы!

Но это так, к слову – про оле, ныне бытующих в Иерусалиме. Просто Колчин вспомнил, что вся упомянутая четверка и впрямь проходила как русские- украинцы… Один только, пятый, Тоболин, проходил по данным Андрюши Зубарева как еврей. Но он-то, покойный Тоболин, в Питере остался. А русско-украинский криминальный квартет – здесь, в Иерусалиме. Обжились. Уже ворчат, уже недовольны. Разве можно прожить на жалкую денежную помощь, пока не работаешь, а учишь иврит в ульпанах?! Нельзя прожить! «Корзина абсорбции» год от года сокращается при том, что цены растут! Пятнадцать тысяч шекелей – это что, сумма?! На пропитание?! А на квартиру?! Ладно, на первых порах они согласны жить и в «караванах», в Бейт Хашмонаи, в десятке километров от столицы, на задворках, ладно. Всего триста шекелей в месяц за две спальни плюс жилая комната плюс кухня плюс туалет. Это если верить компании «Амидар». А разве ей можно верить?! «Амидар» на то и компания по обеспечению жильем новых репатриантов – ей лишь бы рассовать всю алию в избушки- на-курьих-ножках, так называемые «караваны» с так называемыми спальнями-жилыми комнатами-кухнями- туалетами! За что боролись, братие! Не-ет уж! Нам подавай что-нибудь многокомнатное, кирпичное, с лифтом, с телефоном, с тремя туалетами, как минимум! А заработать на подобную обитель чем? За жалкие шекели наниматься по объявлениям в «Едиот Израиль»?! Не-ет уж! Нужен миллион, и по возможности сразу. Впрочем, это комбинатор удовольствовался всего лишь миллионом. Что вы хотите – дитя своего времени, размах не тот, чистоплюй к тому же, красть грешно, видите ли!..

Да ну их! В кои веки Колчин очутился в святом городе трех основных мировых религий! Да еще в Пурим! То есть о каких-то серьезных переговорах с местными спортфункционерами и мыслить нечего. Жди, пока у них мозги прояснятся и языки расплетутся. Доктор Ваксман ведь обещал: «В Израиле у вас будет такой «Ах!» – просто ах!» Вот и талифа куми, то бишь встань и ходи, если лукавый Дэн заманил ЮК именно в дни Пурим:

– Йури! Я сказал вам, здесь у нас надо много работать?! Я сказал. Поэтому надо начинать с отдыха, Йури, чтобы потом не было усталости! Давайте с вами выпьем за спасительницу Есфирь! Чем вы все-таки пьянствуете?!

Не пьянствует Колчин, не пьянствует! Рюмку коньяку пригубит разве что. Хороший коньяк, кстати. «Сток». И «Кизляру» не уступит. Все, все! Только рюмку, чтобы соответствовать празднику. Достаточно, извините, Дэн. Он лучше талифа куми, то бишь встанет и походит. Поглазеет. В Иерусалим съездит.

О, Йури! Доктор Ваксман пойдет с гостем! Доктор Ваксман не может бросить гостя одного, он должен быть рядом. Они сейчас сядут в машину и…

Спасибо, Дэн. Вы посидите, вам сейчас нельзя за руль… Я с вашего позволения, воспользуюсь?

О, Иури! Конечно! Езжайте! Катайтесь! Только в мусульманском квартале поберегитесь. Могут камнем бросить, поцарапать. Мальчишки такие вредные! Учтите, Йури!

Колчин учтет.

Сорок минут – и он в Иерусалиме. А вот и Старый город. Здесь особенно не разъездишься – лабиринт улочек-переулочков средневекового типа. Машину проще оставить на стоянке. Как вошел в Старый город через Сионские ворота, так сразу и стоянка – на площади Тиферет Иерушалаим. И на той же площади – комплекс «Четырех синагог». Талифа куми. Встань и ходи. И глазей. Впитывай культуру.

В самом-то деле, не за тем же Колчин в Иерусалим приехал, чтобы рыскать в новостройках по адресам, любезно предоставленным учеником Андрюшей Зубаревым, – на окраине святого города, а то и вообще в Бейт Хашмонаи, среди «караванов». Тук-тук! Кто там? Сто грамм. Пурим, знаете ли. Хорошего Мардохея от злого Амана не отличить.

Раз уж он в святом городе, то хоть посмотрит, встанет и походит. Глядишь, и замутненность осядет. Замутненность от грусти. А грусть от бабы. И вот уже три месяца хожу, замутненный. Аккурат со второй половины декабря прошлого года.

Где тут у вас храм Гроба Господня?! Колчин существует помимо христианства, христианство существует помимо Колчина. Однако быть и не увидеть?

Ну, увидел. Последняя, четырнадцатая станция – «Кувуклия». Маленькая купольная часовня с двумя приделами – придел Ангела и собственно гробница. Два на полтора метра. Лампады, мраморное надгробие.

В общем, посмотрел. Особого благоговения или там просветления – не так чтобы… Но некоторым образом отметился.

Все же для ЮК более приемлем буддизм. Даже не Кун-Цзы, и не даосский буддизм, а – чаньский. Чаньские старцы отнюдь не робели перед Буддой и слов для его определения не выбирали. То есть именно выбирали, но какие?!

Чаньский патриарх Юнь-Мэнь на вопрос, кто такой Будда, ответил: «Палочка-подтирка». Дэ-Шань на века изрек: «Будда – сухой кусок варварского дерьма». А Линь- Цзы изощрился до уподобления Будды – дыре в отхожем месте. Такие богохульные учителя-наставники. Ради крепкого словца не пожалеют и… никого, в общем, не пожалеют. Только не ради словца как такового. Ради – вот-вот! – просветления. Основополагающий принцип чаньцев: просветление присутствует внутри нас, искать его в религиозных символах и категориях, в предметах культа – себя терять. Сказал чаньский патриарх Шэнь- Сю: «Все буддийские учения изначально присутствуют в сознании каждого человека. Поэтому если вы будете пытаться обрести это сознание вне себя, вы станете убегать от своего собственного отца».

Хорошо, что чаньцы не навязывают своих воззрений иным конфессиям. То-то бы иудейский-христианский- мусульманский мир гонялся с дрекольем за всеми этими учителями-наставниками, включая первооснователя ихнего Бодхидхарму! Впрочем, за Рушди по сию пору, кажись, гоняются.

Хорошо, что в голову человеку никому не влезть, мыслей не прочитать. Стоит человек, можно сказать, в «Центре Земли», в святом Иерусалиме, – и такие мысли!

Ну да святой город – средоточие трех мировых религий, но не четырех. Все мировые религии… исключая буддизм.

А какие такие, собственно, мысли?! Ишь, «не убий!». Кого не убий? Человека? А собаку, значит, можно – у нее души нет. Буддисты как-то в этом вопросе шире: букашку тоже не трожь. Но и: плох тот кэндоист, который, вынув меч из ножен, не убивает. Ты только не превысь меру зла, нанесенного тебе, а так… что ж… ты ведь как кэндоист неплох? не плох?

Такие, значит, мысли. Ладно. Пошли-ка дальше. Встань и ходи. Иерусалим – город большой, многое надо успеть… посмотреть. Один только Старый город – четыре квартала: Христианский, Еврейский, Армянский, Мусульманский. Есть на что поглазеть. Всего не перечислить. Одно только перечисление уйму страниц отнимет. Это вам, в конце-концов, не справочник-путеводитель. Кого занимают достопримечательности, пусть читает рубрику Якова Финкеля «Клуб путешественников». А то и пусть закажет целиком справочник. Там в газетке указано: «ПУТЕВОДИТЕЛИ ЯКОВА ФИНКЕЛЯ можно заказать в издательстве «Мадрих» по адресу: Р. О. В. 27142, Иерусалим, 91271. Стоимость каждого путеводителя 23 шекеля, включая пересылку. Дополнительные справки у Якова Финкеля по тел. 02-850787». А то и пусть тот, кого занимают достопримечательности, собственноперсонно нагрянет в Святой город – и сам все увидит-пощупает: о.

Стена плача! о, Яффские ворота! о, церковь Искупления! о, музей Истребления! о, мечеть Скалы! о!

Без путеводителя, правда, трудновато ориентироваться. Спросить, конечно, можно. Как-никак, но ведь там на четверть бывший наш народ. Однако понять, то тебя поймут, но и запомнят, не ровен час. Потом вдруг, ну вдруг, поинтересуется кто-нибудь, кому по роду службы надлежит интересоваться: не запомнили случайно? ну случайно… не он ли спрашивал, как пройти? а как проехать? а он был на машине? а что у него за машина? номера наши, а сам иностранец? заня- а-атно.

У Якова Финкеля, что ли, дополнительные справки взять – по тел. 02-850787! Мол, достопримечательности Старого города – это колоссально, а вот как мне половчей проехать в Бейт Хашмонаи, там еще «караваны»…

Хотя стоит ли, что называется, гнать лошадей? Первый, но ведь не последний раз в Израиле! Пурим завершится, будни начнутся. Трудовые будни. Согласовывать, факсами обмениваться, всяческое утрясать. Только звонками и факсами не отделаться, надо и очно.

Доктор Ваксман с удовольствием в Берлин прилетит. И не раз. И Колчин с удовольствием в Тель-Авив прилетит. И не раз. Свобода передвижений здесь не ограничивается ничем, кроме материальных возможностей. А они есть. Немцы завсегда рады способствовать укреплению дружеских отношений с сынами Израилевыми, подспудно искупая вину. Тем более, первое предложение исходило не от Берлина – от Тель- Авива. Так ведь? Доктор Ваксман первым звонил-предложил.

А вопрос визы и прочих формальностей – это вне России, не к ночи помянутой, не вопрос вовсе! Это лишь в России сорок дней требуется, чтоб, к примеру, в Японию… А то и не отпустят. Здесь же – хоть на все четыре стороны!

Колчин после памятного Пурима, когда, естественно, ни о чем ни с кем толком не договорились (ибо – Пурим, люди, Пурим!), только обнюхались, попредставительствовали, так вот, Колчин за неполный месяц уже раза четыре в Тель-Авив летал. Или пять. Так сказать, жил вахтовым методом. Берлин, Тель-Авив, Берлин, Тель-Авив. Попривыкли даже к нему вроде бы здесь, то есть в Израиле. Это кто? Это? А, это господин Колчин. Сэнсей. Он скоро привезет к нам немцев и сам кое-что покажет.

Короче, праздник кончился, надо много работать, как заранее предвещал доктор Ваксман. Новизна впечатлений (Сам ЮК! Русский сэнсей! Сам!) поблекла – и это правильно. Работа есть работа. Да и Колчин включился в процесс – не время красотами любоваться, по достопримечательностям разгуливать, в море купаться – хоть в Средиземном, хоть в Мертвом. С утра полежал в ванне, спустился, взял пару- тройку русскоязычных газет, поднялся в номер, чашку кофе, омлет, пробежался по страницам за завтраком, чтобы некоторым образом быть в курсе, и – в зал, а то в Берлин уже пора.

Позвольте! Что значит: некоторым образом быть в курсе? В курсе чего, собственно?

Ну так, вообще. И про каратэ, в частности. Мол, скоро и у нас, на земле обетованной… Нет, нету. Доктор Ваксман, конечно, поспособствовал – беседу колчинскую из «Sport-Echo» перепечатали с постскриптумом-анонсом: скоро и у нас!!! Но, во-первых, с сокращениями – чуть ли не вполовину. А во-вторых, в ивритоязычном спортивном еженедельнике. Как он называется, ЮК даже и не разобрал – поди разберись в ЭТИХ буковках! Проще – в китайском! На память, само собой, сохранил, для коллекции, а так – нет.

У русскоязычных газет в Израиле свои проблемы, другие. Спорт – постольку поскольку. Они все больше о своем, о наболевшем. И «Едиот Израиль», и «Семь дней», и «Спутник», и «Новости недели». Ну, сами посудите!

КАК МЫ СУДИМ ИЗРАИЛЬ. Где есть еврей – там жди новостей. Это аксиома журналистики. Если вы хотите знать, сколько газетных колонок будет отведено на то или иное событие, прежде всего выясните, а есть ли евреи по соседству? Например,»Интернешнл геральд трибюн» семь полос из восьми отвела палестинскому восстанию. Один из заголовков гласит: «Убит израильский солдат – сто девяносто шестая жертва палестинцев». На восьмой полосе сообщалось о гибели пяти тысяч курдов в иракской газовой атаке… Так или иначе, евреи намного интереснее миру, чем курды. Естественно, журналисты говорят о них больше. Вопрос в том, как говорят…

АЛИЯ И АБСОРБЦИЯ. Очень трудно найти на Божьем свете еврея, которому окончательно хорошо в этой жизни. Он либо уже умер, либо не совсем еврей, либо не совсем здоров. И на самом деле – жизнь не бывает совсем хороша. Тем более – жизнь в Израиле. То «Скады» падают, то корзину абсорбции урезают, то территории отдают, то не отдают… С жилищным вопросом – совсем беда: машканты, даже не льготные, обеспечивают не более 75 процентов стоимости жилья. Остальные 25 процентов вынь да положь из собственного кармана. Что при средней стоимости квартиры в Иерусалиме 230 тысяч шекелей, а в Тель-Авиве – 280 тысяч составляет 58 и 70 тысяч соответственно. Из какой зарплаты и за сколько лет можно отложить такую сумму?! А сама машканта, долг по которой за десять лет увеличивается в шесть раз? Ее же выплатить невозможно! Гевалд!

КИП СМАЙЛ! Социализм? Я без особого напряжения вспомнил, как кассирша в соседнем маркете не упускает случая, оттопырив губу, посетовать, до чего тупы эти олим – и картошку жрут тоннами, как в своей дикой России (из которой эта светская дама выехала тоже не в 1948-м), и не в состоянии отличить гамбургер от стейка, и монетки с ладони, дрожа, считают. При этом дама за кассовым аппаратом уже трижды обжуливала меня при подсчете. Вспомнил я и юного продавца в овощном магазине, который, раздраженный тем, что старушка-ола долго роется в одношекелевой уцененке, вырвал у нее сумку с овощами и высыпал их обратно в ящик… Однако при чем тут социализм? Очень далее при чем! Он и есть. Пролетариат и здесь, в Израиле, отстоял в сомнительных классовых боях право на весьма сомнительную привилегию. Человека – по прошествии некоторого времени – легче убить, чем уволить с работы. Конечно, это еще не повод бездельничать, хамить, плевать на все с высокой башни, но человек по природе слаб. Если за одни и те же деньги он может выбирать: работать «ему или… – он чаще всего выбирает это «или». Социализм!

КНИГА – ИСТОЧНИК НАКАЗАНИЙ. Пропажа редких книг из Российской национальной библиотеки продолжает привлекать внимание всех, кто с раннего детства в Советском Союзе затвердил лозунг «Книга – источник знаний». Мы говорим – пропажа, и мы не говорим – кража. Когда караим Фиркович, подданный России, в прошлом веке отобрал здесь все, что считал ценным, и во многих ящиках привез рукописи в Россию, – это почему-то не называлось кражей. Хотя до сих пор собрание раритетов, вокруг которых российская сторона подняла такой шум, именуется не как иначе, но Каирской генизой. Не Петербургской, не Московской, не Одесской. Каирской. По признанию наших и не наших ученых, исследующих истоки и историю иудаизма, если освоить всю ту массу информации, скопившуюся в Каирской генизе, то вполне вероятно, надо будет писать новую летопись сынов Израиля, исходя из вновь открывшихся фактов.

Однако нас занимает сегодня не ветхозаветная история – пусть уже все будет как оно есть.

Нас занимает история более ближняя – история с пропажей раритетов, части Каирской генизы, из Российской библиотеки. Исходя из вновь открывшихся фактов.

Что мы знаем? Ничего! Почтенный судья Шеди Тиман распорядился продолжать расследование, которое длится уже три с лишним месяца. Причем сообщается, что выясняются все новые и новые подробности.

Правда, теперь непонятно, от кого надо теперь добиваться новых и новых подробностей. От Вадима Свана? От его жены Сусанны Сван? Какие подробности могут сообщить супруги, которые в момент пропажи манускриптов находились в Израиле? И поныне, кстати, находятся безвыездно. Потому что, видите ли, следствие не закончено, и они не имеют права свободы передвижений. Или Ефим Кублановский, до недавнего времени содержавшийся в петербургской тюрьме «Кресты» и которому, по настоянию адвоката Карла Рунге, наконец-то изменена мера пресечения на подписку о невыезде – из Москвы, куда его препроводили из Санкт-Петербурга?! Вероятно, пока Ефим Кублановский пребывал в тюрьме, работники следствия задали ему все вопросы, которые пришли им на ум. И вероятно, ответы на эти вопросы настолько удовлетворили следователей, что влиятельный генерал обрел в обмен на эти ответы свободу, пусть и ограниченную Кольцевой дорогой. Ничего нового он скорее всего сообщить по делу не может, как и супруги Вадим и Сусанна Сван.

Могли бы пролить некоторый свет на злополучное дело четверо олим, непосредственно участвовавших в изъятии рукописей, как, во всяком случае, утверждает российская сторона. Но, по свидетельству соседей в Бейт Хашмонаи, ни Вольдемар Агони-Бялый, ни Натан Емельянов, ни Владимир Калошный, ни Александр Погуда вот уже вторую неделю, а если быть точным, то девять дней, в своих «караванах» не появляются.

Бесследное исчезновение четверых свидетелей по делу о пропаже рукописей означает только одно – кому-то выгодно замять так называемую «кражу века», потому что кражи, как таковой, получается, не было. Мы поэтому и говорим – пропажа. Ведь все манускрипты нашлись буквально через пару дней после того, как их «украли». Кто украл? Четверо граждан Израиля? Их что, взяли на месте? Или воспрепятствовали выезду из России, когда обнаружили их причастность к «краже века»? Или делегация российских следователей, два месяца назад специально приехавшая в Израиль, предъявила почтенному судье Шели Тиману новые неопровержимые доказательства вины четверых олим? Таки нет!

А не является ли шумиха, поднятая Россией вокруг «кражи века», очередной попыткой вновь обвинить во всех грехах и бедах «многострадального» русского народа… как бы вы думали, кого?.. Правильно. Если в кране нет воды… Антисемитские настроения в нынешней России не утихают, а поощряются. Достаточно обратить внимание на растущее число «чернорубашечников» и на громкие реплики в Думе, где иногда доходит до рукопашной. Казалось бы, достаточно обратить внимание – но именно этого не делают ни прокуратура, ни стражи порядка, ни законодатели, среди которых в России немалое число людей, откровенно заявляющих о причине того, что «в кране нет воды».

Мы, конечно, не располагаем материалами следствия по делу о «краже века» и питаемся, в основном, только сообщениями из российских газет. Но не характерно ли, что после бурного всплеска публикаций в декабре 1994-го фактически никаких новостей мы так и не узнали. Позволим предположить, что когда «кавалерийский наскок» у России не удался, сверху скомандовали «тпру!» и легкой рысью, чтобы не слышно было топота, отогнали «кавалерию» назад, на исходные, позиции.

Возникает, конечно, вопрос, а куда вдруг подевались четверо «виновников», пропавших из Бейт Хаишонаи? И почему – они, а не Вадим и Сусанна Сван, по-прежнему живущие в Ашдоде и не дующие в ус? Почему, в конце концов, не генерал Кублановский, выпущенный из «Крестов»? Ответ: а что им терять? То есть четверым олим, так и не нашедшим себя на земле обетованной. Вольдемар Агони-Бялый, бывший в России руководителем лаборатории на химическом комбинате, здесь мыл посуду. Натан Емельянов и Александр Погуда, считавшиеся в С – Петербурге неплохими бизнесменами, здесь снискали славу мелких жуликов и ходили безработными. Владимир Калошный занимался книготорговлей, но здесь удовольствовался стоянием на раздаче в бухтах.

Проблема алии – не новая проблема. Но если четверым олим предложат решить для себя эту проблему посредством выезда – нет, не обратно в Россию, но в Европу или в Америку – взамен на «склероз» по поводу, известному всем, то – почему бы нет? Кто бы сказал «нет»? Никто бы не сказал «нет»! Вполне может статься, что упомянутый визит российских следователей имел своей целью не выяснение обстоятельств «кражи века», но оговаривание условий, при которых и «честь мундира» не была бы задета, и «неверно истолкованные» бывшие граждане России, а ныне – Израиля, получили бы моральную и… материальную компенсацию.

Ничем иным не объяснить исчезновение четверых олим без каких-либо следов криминала. Ничем иным не объяснить равнодушие полиции, когда исчезновение четверых олим стало очевидным. Наконец, ничем иным не объяснить освобождение Ефима Кублановского, пусть и с подпиской о невыезде. И еще раз наконец, ничем иным не объяснить тот факт, что супруги Сван продолжают проживать в Ашдоде и никуда не собираются исчезать.

Правда, и Вадим Сван и Сусанна Сван выглядели расстроенными и настороженными, когда до них дошло известие об исчезновении четверых людей, с которыми они поддерживали не сказать близкие, но приятельские отношения. Но… пусть тогда эти заметки послужат к их успокоению. Во всяком случае, они никуда исчезать не намереваются, да и смешно было бы это при положении, занимаемом супругами на обретенной родине.

Книга – источник знаний. Да, эту истину тот же Вадим Сван мог бы подтвердить и тогда, когда работал в злополучной Публичке, и теперь, когда его опыт и эрудиция по достоинству оценены здесь, в Израиле. А использовать книгу – как источник наказания – не получилось ни у тех, кто инспирировал все дело с российской стороны, ни у судейских чиновников здесь, пошедших было на поводу у следователей бывшего Союза (впрочем, такого ли уж бывшего, если приемы остались все теми же?).

Что же касается бесследно исчезнувших четверых олим, то нам думается, следы их рано или поздно обнаружатся. И не в «караване» Бейт Хашмонай, а где- нибудь в Австрии, а то и вовсе на брайтонском бордвоке…

Бред! Ярко выраженный провинциальный бред.

Прав, на все сто прав некий Михаил Вершковский, который в том же номере «Новостей недели» сказал:

«Что бы там ни вешали злопыхатели, а с деньгами у новой алии таки напряженка. Понюхали, знаем. Но даже эти жалкие гроши оле тратит зачастую на вещи свойства иногда совершенно неутилитарного. Ну, скажем, ежедневная порция газет. Нет, чтение, конечно, прелюбопытное. И про то, что все олим – гой на гое, а в Израиле местная черная сотня бал правит, и еще что это еще надо посмотреть, кто больше выиграл от потепления отношений между бывшим Союзом и нынешним Израилем, они или мы? Я свою газету беру, положим, три раза в неделю, а четыре шекеля – вынь да положь. Кило, между прочим, печенки… Про книжки я уже не говорю, потому что именно здесь и понял старика Тантала…».

Прав некий Михаил Вершковский – не тратьтесь на русско-язычные газеты для алии, лучше возьмите кило печенки.

Нет, ну в самом-то деле! «Мы, конечно, не располагаем материалами следствия по делу»… – но соображения у нас такие. Гм-гм, я не читал, но скажу. Слухи об утечке мозгов из России оказались сильно преувеличенными. В области масс-медиа – уж точно. Надо же так! Иного не предположить, чем сговор российских сыскарей с израильскими сыскарями: давайте полюбовно спустим на тормозах, а этих… безработных аферистов вывезем куда подальше.

А нечего тут, понимаешь, критиканствовать. Обидеть журналиста может всякий, а предложить свою версию слабо?

Почему же слабо? Да пожалуйста! Генералу Фиме нужна четверка опростоволосившихся сообщников? Нет. Вадику Свану и Сусанне Сван – нужна? Нет. Да эта четверка, дойди дело до суда, будет топить и генерала и семейку, как котят: мы – лишь исполнители, мелкие сошки, а заказчик – вот он, а наводчики – вот они! Так что если криминальный квартет и покинул пределы земли обетованной натихую, то снаряжали их в путь-дорогу отнюдь не спецслужбы российско-израильские. Материальных средств для этого у Вадика Свана хватит – за десятилетия «сидения на Каирской генизе» и постоянного выщипывания из нее кусков-кусочков накопилось кое-что… Влияния генерала Фимы, даже кукующего в «Крестах» (а теперь, оказывается, и не кукующего!), хватит, чтобы внушить подельнику: делай так! пусть бесследно исчезнут! Вот и исчезли. Ежели Кублановскому ничего не стоит обзавестись ксивой, удостоверяющей: генерал Фима – главный министр всея безопасности… то обеспечить четверых дурачков «чистыми» документами, удостоверяющими: это – Иванов, Петров, Сидоров и примкнувший к ним Засранкин… – да на раз! на два! на три-четыре! Катитесь на Брайтон, и чтоб ни гугу! Сами знаете, чем это вам грозит, учитывая обстоятельства «кражи века», известные весьма ограниченному кругу лиц.

Чем не версия? Вполне убедительная версия, даже если не располагаешь материалами следствия по делу! В результате? В результате: ну, возжелал генерал Фима книжки полистать, ну сказал Вадик Сван: «А я знаю, где они лежат!». Дальше-то что? Еще, правда, шофер Ульяшов. Ну он вообще ни при чем! К нему подошли на улице: «Мастер, книжки не нужны? Интересные, с картинками!». А он, шофер, зная пристрастие хозяина к интересным книжкам с картинками, решил услужить. Только глянуть сперва надо. Вдруг барахло? И тут его – цап-царап! Вы чё, сдурели?! Он, шофер, и махаться-то принялся, решив, что его заманила шайка какая-нибудь, – а то, что шайка книжечки красные показала, так теперь эдакими книжечками умельцы торгуют в любом переходе метро, хоть в Москве, хоть в Питере!

А Тоболин?! Что же Тоболин?! Который растворителя хватанул?!

Да не знаем мы никакого Тоболина! Может, у него любовь несчастная, он и траванулся. «Женщ не я» – точно, любовь несчастная. Живет, видите ли, «женщ» – и не с ним, кто-то другой ее ублажает, «не я»!

М-мда? А как вы объясните показания гр. – гр. Агони-Бялого, Емельянова, Калошного, Погуды?!

Где?! Какие такие показания?! Какие такие гр. – гр.?!

Вот! Видите, вот!

Вы не бумажки подсовывайте! Вы нас с названными гр. – гр. сведите – хочется им в глаза посмотреть! Ах, исчезли?! А были? Да? И где они? Сплыли? Нечего их под залог отпускать. Неважно, кто за них этот залог внес. Вот вы их сначала найдите, а потом и поговорим. Ага?!

По поводу мнения в газетке, мол, «нам думается, следы их рано или поздно обнаружатся» – это вряд ли.

Почему – вряд ли?!

Да ради бога! Если угодно, вот вам еще одна версия – именно про «бесследное исчезновение»… Вадим Сван и Сусанна Сван, говорите, расстроенными и настороженными выглядели, когда их спросили о пропавшей четверке приятелей? А вы знаете, кто такая Сусанна Сван?! Не в смысле – жена Вадика, а в смысле – по профессии. Патологоанатом. То-то!. Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы. Представляете, заманили приятелей на ужин, отравили цианистым калием, расчленили на мелкие части, зажарили в бельевом тазу и съели. Ха-ха! Это так… для щекотания нервов любителям видео-ужастиков.

Кишка тонка у супругов Сван, будь Сусанна хоть трижды патологоанатом. Отравить – куда ни шло. Но спрятать тела таким образом, чтобы они исчезли бесследно, это нужен профессионал. Очень серьезный профессионал. Супруги Сван таковыми профессионалами не являются. И откуда вообще взяться профессионалу эдакого уровня в Израиле?! И какую сумму заломил бы профессионал за подобную работу?! Не проще ли, действительно, справить четверке мелких аферистов убедительные документы и пусть катятся – на легком катере к… да к берегам Кипра для начала, там как раз шушеры всякой, говорящей на русском, пруд пруди. Триста сорок солнечных дней в году. Вы будете приятно удивлены ценами. Верно? А то нанимать профессионала для вытряхивания целых четырех камешков из ботинка – вы будете неприятно удивлены ценами, которые будут заломлены.

– Ну-ну. Хм-хм. Ага.

Что – ну-ну?! Что – хм-хм?! Что – ага?! Не надо нам тут понимающе кивать головой, цокать языком в знак высокой оценки действий профессионала эдакого уровня. Какого еще профессионала?! Каких действий?! Сказано: бесследно исчезли. И о причинах сказано. И версии предложены удобоваримые – целых две, не одна. И удовлетворитесь.

– Да-да, само собой. Но мы-то с вами зна-а-аем, да?

Что мы знаем?! Изъясняйтесь внятней!

– Н-н-ну… Колчин, например. Разве он не профессионал того самого уровня?

Вероятно. Однако даже предположить, что ЮК подрядится за пусть и невообразимую сумму на вытряхивание камешков из ботинка?! Обижаете сэнсея. Он не наемный киллер. Он сэнсей.

– Да-да, само собой. Но мы-то с вами зна-а-аем, что такую… работу он бы сделал и без всяких сумм. Ведь дело принципа.

Какого такого принципа?! Что это еще за принципы – за бесплатно живых людей в неживых превращать и следы заметать, будто ветерок в Синайской пустыне?!

– Вот-вот! Об этом и речь! Ведь Ко-Цин! Уничтожить-опустошить и остаться чистым. Не так ли?

Тьфу, глупости какие! Ко-Цин – это достижение внутренней ПЛОДОТВОРНОЙ пустоты, чтобы сделаться чистым для восприятия мира и установления гармонии – с Миром и с собой самим. Кто не понял? Кому еще раз объяснять?! Колчин, с позволения сказать, которую неделю пребывает в состоянии – полный… дзэн, а на него опять пытаются всех собак вешать!

– Да?! Полный… дзэн, да?! А жена сэнсея?! А кровь в подвалах Публички?! А полушубок, найденный в тахте на квартире Тоболина?! А зачем Колчин в Израиль зачастил?!

Что значит – зачем?! Да его же доктор Ваксман буквально уговорил! Для поднятия Косики каратэ на более высокий уровень среди спортсменов земли обетованной, для организации семинара, для встречи немецких коллег с израильскими коллегами.

Кстати, неплохо получилось в конечном счете. Колчинские берлинские ученики навтыкали подопечным Дэна Ваксмана по первое число, даром что ЮК их тренировал всего-то два месяца с небольшим. И сам ЮК тряхнул стариной на показательном сеансе – и формальные комплексы продемонстрировал, и доски поразбивал, и кирпичики, еще вот яблоко всмятку уделал с завязанными глазами. Пожалуй, самое сложное – ступней по яблоку достать, которое, яблоко, ассистент держит на вытянутой вверх руке у тебя за спиной, а ты еще и с завязанными глазами. Так что все прошло тип-топ. Договорились, что теперь уж вы к нам, из Тель-Авива в Берлин.

Между прочим, Колчин своих немцев привез в Тель- Авив тогда, когда газетка с заметками «Книга – источник наказаний» уже вышла в свет, а в ней, в газетке, говорится, мол, девять дней минуло с тех пор, как бесследно исчезли… и так далее. С какой радости-печали приплетать ЮК к четверым олим?! Ну, был он, ЮК, до семинара в Тель-Авиве, ну бродил по Иерусалиму. И что?! Тоже мне, основание для совершенно идиотских гипотез! У алии – свои проблемы, у Колчина – свои!

– Ага! Свои! Свои у Колчина проблемы! И мы-то с вами зна-а-аем!..

Слушайте, прекратите! Что мы с вами такое особенное зна-а-аем?! Какая кровь в Публичке?! Какой полушубок на квартире?! Какая жена сэнсея?! Что, кто- нибудь из понимающе кивающих знакомился с материалами следствия по делу?! «Мы, конечно, не располагаем материалами следствия по делу…». Вот и не фантазируйте! Тем более, доподлинно – ни о какой крови, ни о каком полушубке, ни о какой жене сэнсея в материалах следствия и намека нет! Хоть у кого спросите! Хоть у того же Андрюши Зубарева – он-то зна-а-ает, да к тому же сейчас где-то неподалеку должен находиться. В Каире, что ли? Ищ-щ-щите его в Городе мертвых, в пригороде Каира, там тишина-а-а, ищ-щ-щите его-ого-го! (И зловещее эхо осело в глубинах подсознания, сделав наступившую тишину еще более зловещщщей…). Шутка! Андрей Зубарев давно должен бы вернуться из командировки обратно в свой Питер. И четверых дураков из Бейт Хашмонаи не ищите – не найдете. Разве что в городе мертвых… ых-ых- ых! Страшно? Ай, бросьте! Шутка!

Что же до жены сэнсея, то да… была такая. Возвращается муж из командировки, а она подевалась куда- то. Куда? Что за вопрос? Опять все сначала?!

Сказал ведь сэнсей ЮК Гришане Михееву в квартире на Шаболовке: «В чем, собственно, дело?». Сказал же: «В Питере? Да там вообще никто ничего! Зря прокатился! Нет, конечно, Санкт-Петербург, Эрмитаж, все такое…».

Сказал ведь сэнсэй ЮК парням из «Sport-Echo», когда те спросили, нравятся ли ему берлинские девушки: «Мне нравятся берлинские девушки. Спортивные такие. Но не мужеподобные. Что радует глаз и приятно бодрит». И уклонился от прямого ответа по поводу постоянной подруги в Берлине, но дал понять – не исключено. Жизнь есть жизнь. Дзэн есть дзэн. Ничто не вечно под Луной. И это пройдет. Время лечит все. Буддизм – самая миролюбивая из религий. ЮК склонен к буддизму. Весьма-весьма склонен. Не к религиозным, но философским аспектам этой четвертой мировой религии, никак не представленной в городе Иерусалиме… Там что-то еще про кэндоиста вроде бы говорится: мол, вынул меч – убивай, нет? Да, что-то такое говорится. А какое отношение Колчин имеет к этой заповеди?! Какой меч?! Когда вынул?! Кого убивать?! Четверых придурков-олим?! А за что?! И кто они такие?! Колчин и понятия не имеет об их существовании! Кто-кто?

Какой Вольдемар Агони-Бялый? Это который старый пердун с псевдоблагородной сединой и будто бы породистым профилем? Распространенный типаж скрытого педика, охмуряющего мальчиков перспективой покататься на машине, послушать музыку, скушать конфетку. Этот, что ли?.. Ни малейшего представления о нем Колчин не имеет!

Какой Натан Емельянов? Это который с бегающими глазками застигнутого на горячем воришки: «Вы могли подумать, что я способен на тако-ое?! Все! Я ухожу! Я оскорблен!». Внешность кошмарной бабы, неудачно переодетой в мужскую одежду. Этот, что ли? Ну, ни малейшего представления!

Какой Владимир Калошный? Это который жопастый? С замашками бритозатылочного боевичка из не самой крутой группировки? Типаж «болельщика» на дурилках-наперстках, когда любую из пяти-шести рож- подставок даже самый плохой физиономист за версту срисует. Этот, что ли?.. Нет, никогда не сводила судьба, не встречались, по счастью для Калошного.

Какой Александр Погуда? Это который нервный- полусумасшедшенький? Усики у него еще. Шеей постоянно ерзает – то ли парикмахер неудачно смахнул состриженные волосики с затылка, то ли в роду у клиента психопаты были, есть и будут есть. Типаж кривоулыбчивого «властелина», полагающего, что «гений» и «юродивый» – синонимы. Этот, что ли?.. Да нет же, бог миловал от знакомства с такими организмами.

Так что – еще раз! – Колчин понятия не имеет об их существовании. Много чести для них – знать Колчину об их существовании.

Да и они, четверо, понятия не имеют о существовании сэнсея ЮК. Откуда бы им? Даже если они действительно лазали в Публичку. Есть ли вообще связь между «кражей века» из РНБ и признанным мастером Косики каратэ Ю. Д. Колчиным?! Да никакой! Вот еще! Новости! Оно конечно, для четверых мелких аферистов была бы большая честь – знать сэнсея ЮК. Но, однако, эту честь им Колчин не окажет. Он, видите ли, привык иметь дела с первыми лицами. А вы, четверо, так… мелочь пузатая.

Вот таким образом… И – не иначе.

Кому-то хотелось бы иначе? А иначе – это как? Вам что, в подробностях описывать так называемое «идеальное преступление»?! Отдохните от предвкушений, отдохните.

Ибо «идеальных преступлений» не бывает. Точка.

Почему это не бывает?! Возмущенный вопросительный и восклицательный знаки.

Потому. Когда б они осуществлялись, никто б о них и слыхом не слышал. На то они «идеальные». А все остальное, описанное с подробностями, с самыми подробными подробностями, с самыми убедительными подробностями – полная туфта. Ибо если оно, «идеальное», кем-то описано, значит, уже не «идеальное» – ведь стало известным кому-то, кроме того, совершившего «идеальное». Кому бы оно стало известным, «идеальное преступление», кроме самого воплотителя? Разумеется, и воплотитель – всего лишь человек, а человек слаб. Так и подмывает ударить себя в грудь и гаркнуть хотя бы зарослям тростника: «У царя Мидаса ослиные уши!». (Я совершил идеальное преступление!). Все! Свободен, парень. Что знают двое, то знает и… последняя собака. Даже если второй – всего лишь тростник. И не претендуй на звание вершителя идеальных преступлений.

Это касаемо «идеальных преступлений» в книжках. Тот же «Шакал» у Форсайта. Поговаривают, в тогдашнем застойном Союзе целиком не опубликовали «Шакала», на половинке опомнились и наложили вето – как раз потому, что перепугались: вдруг найдется подражатель и надумает повторить покушение на Первое Лицо таким же манером. Идиоты, одно слово! Даже если нашелся бы подражатель, он тоже был бы идиотом! Полным! Там же, в «Шакале» Форсайта, – прокол на проколе! Нет? Ну, попытайтесь, если считаете, что не идиоты. Сразу поймете, что заблуждались по поводу собственной персоны.

Ладно, книжки. Там хоть можно спрятаться за несобственно-прямую речь, за поток сознания, за мысленный диалог непонятно кого непонятно с кем. И каждый волен вообразить невообразимое. Но вот кино-о-о! Ва- а-аще! Спецагенты, супергерои, ведущие себя, как слон в посудной лавке, шуршащие в зарослях, гремящие кровлей крыш, щелкающие предохранителями, будто стартовым пистолетом, и – не попутай черт! – задумаются всерьез: «Здесь должно быть решение! Не может не быть решения! Всегда есть одно, единственно верное решение! Думать! Думать! Время на исходе! Таймер тикает! Осталось десять секунд! Пять! Три! Две! Одна! Ну!!! Щас флажок упадет!.. Вот-т-т! Оно! е2 – е4! Уф-ф…». Экий интеллект! Экий матерый человечище!

Да вот хотя бы и «Час червей», где Колчин изображал злодея второго плана! Ломакинское кино, дай бог его все-таки увидеть на экранах. Нет, история с захватом автобуса и вертолета сама по себе – вполне съедобна. Однако не вздумайте, дураки-террористы, воспользоваться рецептом. Тот же Андрей Зубарев, консультирующий Ломакина безвозмездно, по наущению Колчина, вынес приговор: «Полная херня! Их бы повязали в момент!». Но приговор – не фильму, не сценарию. Приговор подражателям, буде таковые объявились бы и решили: а давайте, как в кино! В кино – отчего же… В жизни – полная херня!

Более того! Только по большому секрету, ладно?! Консультанты высокого класса всегда подсунут в фильм пару-тройку заведомых глупостей, чтобы, отыщись подражатели-плагиаторы, на этих глупостях попались. Это, к слову, касается и «Часа червей», хотя там все, казалось бы, продумано до мелочей. Как-никак, но Андрей Зубарев – и впрямь консультант высокого класса… в своей области. «Зенит» – чемпион. И не футбольный «Зенит». И дворец Амина брали количеством людей, пересчитываемых по пальцам. Чай, не дудаевская резиденция в Грозном, к-кретины от профессионализма!

Да! Так вот… «Идеальное преступление» – преступление, которого нет. Ни в оперативных сводках не значится, трупов, обезображенных до неузнаваемости, выброшенных, скажем, приливной волной, – тоже ни-ни, а уж что касается воображаемого исполнителя – при самом больном-богатом воображении не вообразишь. Пусть газетки версиями забавляются – на то они и газетки, им бы аудиторию развлечь. Не так ли?

Не так! Не так!!! А из зала мне кричат: «Давай подробности!». Про кого подробности, милые мои?! Про гражданку Парамонову?! Вы чё?! Сказано же: бесследно исчезли. Вам шашечки, или вам ехать?!

«Они отправились на озеро Дунтин. Там их встретили с большим почетом. Но об этом рассказывать не стоит»… Нет-нет, на сей раз не древнекитайская литературная традиция. Отнюдь!

И не греческая, не менее древняя традиция – щадя нервы зрителей, ни в коем разе не демонстрировать процесс убиения. Задерни занавесочку, там, за ней, издай предсмертный вопль, а потом пожа-алуйста – предъяви потрясенному демосу бездыханные тела. Ура, царь Эдип! Ура! Первый в истории литературы чистый детектив! Триллер! Дрожь пробирает!..

Нет, не греческая традиция. Ибо какие еще бездыханные тела?! Чьи тела?! На кой демос они нужны! Нам не нужны великие потрясения-триллеры.

И более того! Это даже не русская традиция. Самый-самый традиционный русский писатель кто? Нука? Я памятник себе… И так далее. Пра-а-авильно, эфиоп! А что про него говорил самый-самый Абрам Терц, который вдоволь нагулялся с поэтом-эфиопом? (Он так и говорил: «Некоторые считают, что с Пушкиным можно жить. Не знаю, не пробовал. Гулять с ним можно»). Он, Абрам этот Терц, так и говорил, нагулявшись: «… по преимуществу мыслит отрывками. Это его стиль… Его творенья напоминают собрание антиков: все больше торсы да бюсты, этот без головы, та без носа. Но, странное дело, утраты не портят их, а, кажется, придают настоящую законченность образу и смотрятся необходимым штрихом, подсказанным природой предмета. Фрагментарность тут, можно догадываться, вызвана прежде всего пронзительным сознанием целого, не нуждающегося в полном объеме и заключенного в едином куске. Это кусок, в котором, несмотря на оборванность, все есть и все построено в непринужденном порядке, в балансе…».

Таким манером запросто отбояриваешься от любителей сцен, леденящих душу, типа:

«Он дождался момента, когда человек выйдет из тени, чтобы убедиться – это тот самый человек.

Одутловатое лицо. Мешковатая фигура. Аура перегара… Это тот самый человек.

Он убедился и шагнул навстречу. Короткий быстрый удар на противоходе.

Человек не успел испугаться. Тем более отпрянуть. Грузно осел на землю, в пыль.

Пульс? Пульс прощупывался.

Он затолкал тело в багажник и сверился со следующим адресом. Недалеко. Рядом.

Обездвиженное тело, по его расчетам, минимум час не проявит никаких признаков жизни.

Но час – это минимум. Максимум – это вечность.

Он был максималистом…

Второй не открыл на стук. Не открыл.

Тогда он вошел без стука.

Второй, намеченный им к искуплению греха, был не один. Этот второй – удача! – был вместе с третьим, в одной постели, в обнимку.

Любовнички, срань господня! Что они нашли друг в друге? Рожи у обоих, такое впечатление, уже не просят кирпича, уже допросились, еще в детстве, – и с тех пор не изменились.

Оба были пьяны до невменяемости. И сон у них был беспробудный. Натешились, обессилели.

На всякий случай он ткнул каменным пальцем в точку за ухом и тому и другому. Потом по одному выволок к машине и усадил на заднее сиденье. Позы получились откровенными до тошноты. Милуйтесь, голуби!..

С четвертым, последним, возникла проблема – по известному адресу его не оказалось. Пока не оказалось. Загулял на старости лет.

Пришлось ждать. Машину он отогнал за дом и пешим ходом вернулся к дому. Опасаться, что кто-нибудь обратит внимание на чужую машину, на постороннего человека, открывающего чужую, не свою, дверь, не приходилось. У всех сегодня день такой – пьяный. И день, и ночь, и следующий день, и следующая ночь. Не то что машину или человека – собственного отражения в зеркале не заметят. А заметят – не узнают. Специфическое празднество. Раз в году.

Он сел посреди холла. Свет не включил.

Было жарко. Было душно.

Он достал из кармана жестянку с тоником, прихваченную из машины как раз на тот случай, если ожидание затянется, если захочется промочить горло. Но – тоником. Ни чем иным. Специфическое празднество его не касается. Он – нездешний. Он ограничится чем-либо безалкогольным. Голова должна сохраняться ясной, а при жаре даже небольшая порция спиртного действует как очень большая порция.

Он дернул за язычок жестянки с тоником. Предварительно обстукал банку по краю, чтобы не пшикнула пена, чтобы не оставить мокрого пятна.

Тоник был теплым, приторным.

Он не стал рыться в холодильнике, выковыривая лед. Ему здесь, в этом доме, не нужно ничего. Даже льда. Ему здесь, в этом доме, не нужен никто. Кроме того, кто припозднился, – четвертого, последнего. Старика.

Удача, что все четверо так и не обзавелись семьями за годы проживания здесь. Иначе возникли бы лишние затруднения… Любые затруднения разрешимы, но хорошо, когда их нет изначально. Впрочем, если считать однополых любовничков семьей, то на сей раз затруднение оборотилось собственной противоположностью – двух зайцев сразу! Зайчиков! Туликов!..

Четвертый, последний, объявился много позже полуночи.

Тот, кто ждал его, даже почти потерял надежду решить задачу за одну-единственную ночь. Завтра у обитателей здешних мест – тоже пьяный день, пьяная ночь. Но неужели придется возвращаться сюда еще и завтра?

Не придется. Последний, четвертый, появился. Хоть и много позже полуночи. Нет, он шел не от дамы. Свои игры с дамами одинокий старик отыграл лет пятнадцать назад. Одна радость осталась – напиться на дармовщинку в дни празднеств. Благо – наливают и не спрашивают. Одно скверно – до дому добираться дольше обычного, ноги заплетаются. А машину ловить – лучше сэкономить на тот день, когда празднества кончатся и на дармовщинку больше не нальют.

Четвертый, последний, вошел в дом не сразу. Сначала некоторое время топтался перед лужицей с нефтяными разводами в пяти метрах от двери. Пьяно бормотал, что негоже ему падать в грязь лицом, что он должен остаться незапятнанным. Потом этот четвертый, последний, все же запятнал ладони, когда сделал несколько попыток свернуть лужицу в трубочку и унести с собой, в дом, – ему вдруг понравились радужные разводы на поверхности. Пить меньше надо!..

Наконец старик с кряхтеньем поднялся с корточек, отложив новые попытки на потом, на завтра, когда станет посветлей и лужицу можно будет подцепить за край, а там и – в трубочку, и – вместо коврика у кровати.

Завтра для него вряд ли наступит. Посветлей для него вряд ли станет. Иди в дом, старик. Заждались тебя!

А крепок еще старик! В подпитии сильном, но не брякнулся на землю, даже поднимаясь с корточек. И на ногах держался неплохо. Но – недолго…

… Лишь до момента, когда сдавленно пискнул:

– Кто здесь?!!

Щелкать выключателем этот последний из намеченного квартета не стал. Вероятно, опасаясь, что при свете обнаружит: кто-то действительно ЕСТЬ, а главное – кто именно.

Да, на ногах старик продержался лишь секунду – в проеме двери, более светлом, чем остальная тьма, его силуэт был четким и резким, будто вырезанный из черной бумаги. Как спереди, так и… сзади, со спины…

Этот четвертый, этот последний почел за благо с порога повернуть назад, на свежий воздух – только бы не убеждаться в том, что здесь, внутри, и в самом деле КТО-ТО. Хмель улетучился мгновенно, вытесненный инстинктивным ужасом. Назад! Из дома! На воздух!

Этот четвертый, этот последний очень удобно повернулся спиной. Удобно – не для себя.

Миг. Прыжок из кресла. Взмах сконцентрированной ладони – по затылку.

Шейные позвонки хрустнули.

Теперь важно не вляпаться в лужицу с такими красивыми разводами, не наследить.

Даже с грузом на плечах удалось ее перепрыгнуть с большим запасом. Попытка засчитана.

Он втиснул тело туда же, на заднее сиденье, к любовничкам – для полноты компании. Третьим будешь, старичок? Будешь, будешь. Куда ты денешься. На переднее сиденье, рядом с собой, усаживать седогривый остывающий труп не хотелось. Пока тело не остынет окончательно, не закоченеет, оно, тело, будет валиться вбок, мешать водителю. А ему, водителю, еще ехать и ехать. В ночь. К морю.

Все! Все четверо. И место вам, всем четверым, – в аду. Где он, ад?

Небо – над головой. Ад – внизу.

Мертвое море – побережье Мертвого моря является самым низким местом поверхности Земли. 395 метров ниже уровня Океана. Ниже некуда…

Он заплывал с телом на буксире подальше, поглубже. Пристегивал «карабином» к поясу трупа грузило – мешок с песком. Выпускал из рук, легонько оттолкнув от себя. Труп уходил на дно. И так – четыре раза.

Четыре резиновых мешка, заполненных песком и воздухом. Песок он нагребал здесь же, на побережье.

Воздух накачивал собственными легкими – до некоторого головокружения, как после бокала вина. Бокал вина он выпьет потом, когда сегодняшняя акция завершится успешно. Иначе и быть не может. Иначе, если он будет обнаружен, к четверке бездыханных никогда не прибавится пятый. Тот самый пятый, который далеко отсюда. Очень далеко. Но любое расстояние преодолимо. Только бы сегодняшняя акция завершилась успешно.

Песок – чтобы утянуть труп на дно. Воздух – чтобы держать мешок на плаву до той поры, пока не приспеет исполнить роль грузила.

Приспело… Резиновые мешки облегченно выдыхали сиплый воздух и утягивали тела на дно – первый пошел, второй пошел, третий, четвертый. Все! Вот теперь действительно все. Здесь и сейчас – все.

Он, пошатываясь, последний раз вышел из воды. Накупался. Несмотря на то что считался приличным пловцом, акция вымотала, утомила. И отняла почти весь остаток ночи, три с половиной часа.

Еще бы! Дистанция четыреста метров на спине. Туда. И столько же – обратно. Четыре раза. На спине – не он. На спине – у него. Все четверо, последовательно. Хорошо, что резиновые мешки с воздухом, пережатым в горловине, поддерживали на плаву…

Повеяло предутренним ветерком. Посвежело.

Ветер усилился, сдвигая песчинки, заметая следы. Его следы – в море и из моря. Сейчас он уедет, и песчинки точно так же скроют отпечатки протекторов.

Он высох почти мгновенно. Осевшая соль стягивала кожу. Волосы на голове торчали дыбом. Не от страха. От соли. Страха не было. Было удовлетворение от качественно сделанной работы. Качественно и в срок.

Он расчесал волосы, пытаясь их хоть как-то уложить. Вытряхнул камешки, песчинки из кроссовок. Натянул брюки, накинул рубашку, надел кроссовки. Включил зажигание. Мотор заурчал. Негромко.

Машина почти бесшумно тронулась с места.

Восток высветился. Через час наступит утро.

Гладь Мертвого моря поморщилась. Это – от ветерка. И только. Никто не выпрыгнет из глубин Мертвого моря, выпучив глаза, молотя руками, шлепая ногами, разевая рты в потустороннем крике. Никто и никогда.

Он вытряхнул камешки…».

Так, что ли? Нечто в подобном духе, что ли?

Гм, гм! Любезный мой читатель! Здорова ль ваша вся родня? (Любил, знаете ли, поэт-эфиоп напрямую общаться с читающей публикой. Его пример другим наука…).

Гм, гм! Как со здоровьечком?

Неважно, надо полагать, ежели подобное, закавыченное выше, удовлетворит ваш изысканный вкус.

Не так все было. Было все не так. Так не было. Никак не было. Никак нет!

Хотя… да вроде бы убедительно. В не самых худших традициях, коли особенно не вдумываться. Но! Но – коли особенно не вдумываться.

Вдумайтесь, вдумайтесь! Мертвое море! Ну?

Нет, поименовали его недурственно. В самый раз для действа, покрытого мраком и… это самое… леденящего душу. Априорный холодок по хребту вызовет разве что Мертвый город, тот, который в окрестностях Каира. Еще Андрюша Зубарев про него балагурил.

Мё-о-ортвый! Жу-у-уткий!

Хотя, по сути, каирские бомжи всего лишь нетривиально решают квартирный вопрос.

Мё-о-ортвое море! Жу-у-уткое!

Да ни черта жуткого в нем нет. Море как море. Бессточное, небольшое такое.

Разумеется, учитывая насыщенную трудовую ночку некоего (НЕНАЗВАННОГО, между прочим!) субъекта, плещешься в волнах не без дрожи – может, именно тут, под тобой, трупы с грузилом!

Тьфу! Разве ж подлинный профессионал станет избавляться от трупов посредством утопления оных именно в этом море?! Гм! Оно же соленое, как… салака пряного посола! Еще солоней! Соленость воды 260-270 %, в отдельные годы до 310 %. Органическая жизнь отсутствует (кроме некоторых видов бактерий).

Это что означает?! Ну?!

Троечники!..

Это означает, что в такой «выталкивающей» воде утонуть не утонешь даже с камнем на шее – по ней, по воде, почти ходить можно! Правда, на четвереньках, но не замочив живота. Аки по суху…

А отсутствие органической жизни – гарантия сохранности продукта в первоначальном виде: в каком погрузил, в таком извлекут, сколько бы лет ни минуло. Даже кожа сохранится лучше, чем если пользоваться мылом «Сортир». Потому и Мертвое оно – не живет в нем никто. Отнюдь не потому, что во глубине стоймя колышутся трупы, терпеливо дожидаясь своего часа, когда их наконец извлекут на поверхность.

А извлекут? Точно?

Все может быть. Недаром говорится: рано или поздно – все всплывет наружу. На нем, на море этом, весьма интенсивно ведётся добыча калийных и других солей. Ненароком подцепят черпалкой… Тятя, тятя! Наши сети притащили мертвеца! Числом поболее, ценою подешевле!

Оно, конечно, глубокое. Море-то. До 356 метров. Но ты поди утопи до самого дна, учитывая вышесказанное!

Кто не верит, кто считает, мол, вода и есть вода, мол, концы в воду – и… концы в воду, тот пусть сам съездит на побережье и попробует, к примеру, утопиться. От несчастной любви, к примеру.

А у кого загранпаспорта нет и визы тоже, тот пусть поднатужится, распахнет энциклопедический словарь на нужной странице и прочтет:

«МЕРТВОЕ МОРЕ, бессточное озеро на Бл. Востоке (в Иордании и Израиле)… Расположено на 395 м ниже ур. м. (побережье – самое низкое место поверхности суши Земли), глуб. до 356 м. Соленость воды 260-270 %, в отд. годы до 310 %. Органич. жизнь отсутствует (кроме нек-рых видов бактерий). Добыча калийных и др. солей».

Убедились?! Вот и здрасьте. Вот и верьте на слово в дальнейшем!..

А слово – оно такое будет:

НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ К ТРИЛЛЕРОПОДОБНЫМ СОБЫТИЯМ, ОПИСАННЫМ ВЫШЕ… нет, еще чуть выше… Ага! Вот отсюда, с момента «Он дождался момента, когда…» и по «… Он вытряхнул камешки», – ЮРИЙ ДМИТРИЕВИЧ КОЛЧИН, обладатель шестого дана Косики каратэ, образование высшее, семейное положение – вдовец, подданный России, место работы и место проживания в настоящий момент – Берлин, далее везде… да хоть в Израиле… НЕ ИМЕЕТ И НИКОГДА НЕ ИМЕЛ!

И никакая литературная традиция, будь она китайская-греческая-российско-эфиопская, ни при чем.

Сами посудите! Если вдруг – если предположить невообразимое! – ЮК, Ю. Д. Колчин, тот самый сэнсей, имел бы отношение к описываемым закавыченным событиям, то… какой же он после этого профессионал?!

Топить трупы в неутопляемом море?! При всем при том, что звучит впечатляюще – Мё-о-ортвое…

Да и прочие обстоятельства псевдоидеального сокрытия следов, как и способ карания провинившихся!

He-а! Не уровень ЮК!

Не понадобится никакой спец, никакой Андрей Зубарев не понадобится, чтобы по достоинству оценить: «Полная херня! Для кино сгодится, а так – нет». Достаточно любого трезвомыслящего дилетанта для вынесения такой оценки.

Ладно! А если предположить-вообразить: ЮК, Ю. Д. Колчин, тот самый сэнсей, ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ – но не к описываемым событиям, а к событиям НЕ описываемым, о которых благоразумно умалчивается, к ним, к другим событиям… только с тем же результатом, а? имеет?

Стоп! Результат – это что? И вот вам результат – четверо бесследно исчезнувших кутят? Это, что ли?! Дались вам эти четверо! Нету их, нету! Исчезли. Бесследно! Целых две версии предложено – на выбор. Мало? Нет, все норовят пододвинуть под так называемое «идеальное преступление»! Все норовят приплести Ю. Д. Колчина! Он-то каким боком?! Он, само собой, провел в Тель-Авиве показательные выступления, весьма и весьма показательные. Но и только. Иных выступлений он не показывал. Хоть показания с него снимайте в процессе дознавания по делу о… (по какому, собственно, делу?!) – нет, не показывал он ничего такого!

Гм-гм! Любезный мой читатель! Не жди. Не дождешься.

Даже если бы, ЕСЛИ БЫ, на секундочку, на десятую долю секундочки, согласиться и эдак многозначительно подмигнуть, мимикой сыграть: «Мы-то с вами зна-а-аем!»… «Идеальное преступление» – преступление, которого нет! И не преступление вовсе, а справедливое возмездие четверым придуркам за содеянное в декабрьскую ночь. Они, придурки, тоже полагали, что им удалось «идеальное преступление» – не в смысле «кражи века», а в смысле нейтрализации невольного свидетеля «кражи века». Никто и понятия не имеет о том, что был такой… была такая! Нет тела – нет преступления. Но карающая длань воина, выпившего чашку воды, уже занесена над их бестолковыми головами, уже опустилась карающая длань – с характерными для восточных единоборств резкостью- быстротой-неуловимостью.

Да? Этого надо?

Ни в коем! Тогда ж получается – Колчина подставить! Элементарным образом, задешево и без каких- либо дивидентов. Банальнейше «настучать» на ЮК! И где?! Не в России, не в Федеративной Бандитской Республике, где киллер запросто интервью раздает всем встречным-поперечным – а встречаются ему все больше люди душевные, внимающие, слова поперек не скажут! а сыскари днем с огнем ищут-рыщут: куда он подевался, злодей?! мы бы тоже его проинтервьюировали, нам только парочку вопросиков задать, более ничего!

Нет, не в России. В Израиле. Тут вам не там! Там вам не тут! Ясно? И сыскари местные не столь отходчивы, как добродушные россияне…

Запамятовали, небось, коим манером спецслужбы сынов Израилевых обошлись после мюнхенской Олимпиады с теми, кто лишил жизни сынов Израилевых?! Не сразу, но потом. Только дурак мстит сразу, а трус – никогда.

Они, то есть террористы, имели нахальство заявить, мол, ответственность за теракт берем на себя, а мы – это такая организация, пофамильно – обойдетесь, но толпою мы сильны! Поди победи!

И что? Выяснили – и пофамильно, и поименно. Тут вам не там! Там вам не тут!

Летай самолетом иль ползай по-пластунски – конец известен. Все в землю лягут, все прахом будут. Уже.

А вы Мне: «Мы-то с вами зна-а-аем!». Ни-че-го мы с вами не зна-ем!

С точки зрения отдельно взятого НЕНАЗВАННОГО субъекта, может быть, и справедливое возмездие. А вот с точки зрения местных спецслужб – преступление против сынов Израилевых. Мало им, понимаешь, своих доморощенных в том же мусульманском квартале Святого города, так еще и залетный какой- то вершит свой суд над гражданами!

Разумеется, этот… «библиотечный квартет» весьма условно может быть причислен к сынам Израилевым. Разве что о-очень дальние родственники. Иначе с чего бы они в российских анкетах настаивали: русские, русские мы… в крайнем случае – украинцы! (А Вадик Сван и вовсе махровым антисемитом числился, рядился под такового. Ну да Вадик Сван – особая статья, он не подпадает… Криминальный квартет – отдельно, Вадик Сван и Сусанна его – отдельно).

Тем не менее официально, по документам, – все они граждане земли обетованной: и Агоний Бялый, седогривый, и Емельянов с Погудой, любовнички противоестественные, и Калошный, одутловатый.

Непонятно, правда, куда они с нее, с земли обетованной, усвистали в одночасье?! Живы ли вообще?!

Живы! Наверняка живы! А то бы местные спецслужбы развернулись по полной схеме. Даром что все четверо бесследно исчезнувших – олим!

А ежели живы, ежели наверняка, то почему о них или от них никаких известий? Сказано ведь в местной печати: где есть еврей, там жди новостей.

Да? А где он есть? Еврей-то. В смысле – натурализовавшийся, а ранее – русско-украинский. Количество – четыре. Где они?!

Где-где!.. Да хоть в Катманде! В Непале есть столица Катманду. Ведя ту жизнь, которую веду… с пьяных глаз просклоняешь и несклоняемую столицу: «в Катманде!». Само собой, только с пьяных глаз! Они, все четверо, аккурат в дни Пурима потерялись. Неужто трезвехонькие?! Мало ли куда занесет спьяну-то! В Гималаи. Гималаи высокие. Тихо-тихо ползи… Никаких следов потерявшихся граждан по сию пору не обнаружено.

Вот и чудненько! Появись хоть намек на след, принюхались бы спецслужбы и – топ-топ по следу, топ- топ… Вверх, до самых высот.

А «потеряшка»- она и в Израиле «потеряшка». И мероприятия в связи с «потеряшкой» и в Израиле аналогичны российским. Заявление участковому, отказ в возбуждении уголовного дела за отсутствием явных признаков криминала, передача имеющихся сведений в райотдел, возбуждение розыскного (не уголовного!) дела по факту, опознавательную карту – в информационный центр, где она и хранится вечно – года два- три. С приветом!

Так что на лобовой вопрос: «Где-где?!» – надлежит, не моргнув, выпалить: «В Катманде!».

Ибо предположив причастность ЮК – даже в порядке бреда! даже в распространенном жанре русской народной галлюцинации! – к пропаже «четверки» (вот она была – и нету!), тем самым невольно науськаешь въедливых и настырных следаков на ни в чем не повинного человека.

Кто зла Колчину желает?! Нет таких? И остыньте. Не настаивайте на подробностях. Тем более подробности – это абсолютно лишнее на данном этапе.

На каком таком этапе?!

На последнем, на завершающем этапе…

Ведь обычно как? Обычно материалы следствия, протоколы дознания и прочая-прочая-прочая составляют многотомье – в шкаф не вместить.

А заканчивается все одной строчкой:

«Приговор приведен в исполнение».

Без подробностей.

Ни – кем именно приведен.

Ни – посредством какого именно орудия умервщления.

Ни – каковы были последние слова осужденного- осужденных.

Так-то. Не так ли?

Надо ли нарушать сложившуюся традицию?

Не надо. Не умножим Зла, соблюдем равновесие Мира. Не пожелай зла Колчину своему. А он-то и подавно никому зла не пожелает, будучи в гармонии с собой и с Миром. У него – полный… дзэн! И топиться, к примеру, от несчастной любви он и в мыслях не имеет. Хотя к Мертвому морю у него свободный доступ – и загран паспорт есть, и виза.

Но в Израиле он просто так, по случаю. Если бы не доктор Ваксман, век бы этого Израиля не видать. Хотя… почему бы не повидать, собственно!

Но вообще-то Колчин – в Берлине. У него – контракт. Он здесь, в Берлине, может быть, и вовсе обоснуется. Если вдруг припечет, ностальгия нахлынет, всегда пожалуйста: купи билет «Люфтганзы», лети хоть первым классом, хоть бизнес-классом, хоть экономическим классом – в Москву так в Москву. Трех-четырех дней достаточно, чтобы ностальгия схлынула? Более чем достаточно! Ладно, неделя. Всех повидать, со всеми пообщаться, в Школу заглянуть – учеников проведать. И – назад. Контракт есть контракт – на Западе с этим строго. Не опоздай с уик-энда. Это только в России допустимо гулять от понедельника до понедельника, еще и вторник-среду прихватывая, – на майские, скажем.

Кстати, если действительно посетить столицу, то лучше не на майские. Кордоны всяческие, ограниченный въезд, проблематичный выезд. Полвека Победы. Вымерший знойный город, все – на Поклонную гору! Толпа истерикоидов на Лубянке:

– Долой жидов! Да здравствует Победа!

(Во-во! «Гитлер – жид». Штейншрайбера на истерикоидов нет! Впрочем, он – патологоанатом, не психиатр).

И не застанешь толком никого. Отнюдь не потому, что миллионы сбежались на Поклонную гору. Просто жара необычайно ранняя в этом, юбилейном году – за город, что ли, съездить, в земле поковыряться, первый краснокожий загар принять.

Так что ежели в Москву – то лучше не на майские. После. Или до. В последнюю неделю апреля.

А зачем? Да поглазеть! Всего лишь поглазеть. Трех четырех дней вполне достаточно. Тем более, ни с кем особенно Колчин общаться и не намерен. Даже напротив! «О, как прекрасен ты, заслон из восьми рядов!». Ну разве что случайно на улицах-площадях натолкнется на знакомых, тех, кто его в лицо помнит, не забыл. Однако Москва велика. Вероятность близка к нулю. Да и в лицо Колчина нынче не сразу признаешь: Усы отрастил – аккуратные, не так чтобы пышные, но натуральные, без всяких там фокусов типа «У вас ус отклеился». И стрижка иная, не такая у ЮК стрижка, к которой привыкли, иная… Цвет волос опять же… Это, знаете ли, седина вдруг стала пробиваться, а хочется выглядеть молодо, безмятежно. Типа: «Велла»! Вы великолепны!.. Брови, правда, разнятся по цвету с прической, характерные колчинские брови – ни с кем не спутаешь. Ну тк! Их и подбрить недолго. Не сбрить, а подбрить! Разительно меняется лицо, просто разительно! Ну просто – другой человек!

То есть по паспорту – да, Колчин Ю. Д. И даже признать можно, если вглядеться, сличить с паспортной. фотографией: вроде бы он. Он, он! Погранцы толком и не вглядываются, прошли те времена. Главное – с собой ничего эдакого не ввезли? Оружие?!

Не-ет, что вы! Какое оружие! Никогда Колчин оружия не имел при себе. Даже «строительно-материальные» сёрикены и те подарил одному давнему знакомцу, еще когда из России улетал. А теперь вот прилетел. Поглазеть на празднично убранную столицу. Дня на три-четыре. Зачем бы Колчину оружие?! Хоть обыщите! Пустые руки. Руки. Пустые. Кара-тэ.

Ну-ну. А жить где? На Шаболовке? Спугивать Гришаню Михеева с прибалтийской пассией? Не в гостиницу же селиться коренному москвичу?! Здрасьте, мол, я вообще-то москвич, но – из Берлина. Я, мол, поживу тут у вас в России недолго, дня три. В России. В «России». В гостинице. А можно весь этаж снять? Вот этот, ага! Нельзя? И почему? Ах, занято? И кем? Кем- кем? Никогда о таком не слышал… Ладно, нет так нет. Придется подыскать что-нибудь попроще.

«Профессорская» квартира на стыке Марьиной рощи и «Динамо» – это как, попроще? Давно мы дома не были, если позволено будет так выразиться. Соседи и не признают, доведись им встретиться на лестнице или во дворе: «О-о, какой большой мальчик вырос! Возмужал, похудел. Не помните? Это ж сын Дмитрия Иваныча! Ну, профессора! Китайца!.. Да-а?! Ах, ах! А я его еще во-от таким помню! Ах, как годы летят! Как время уходит, ах!».

Не довелось встретиться на лестнице или во дворе. Колчин не любитель до подобных встреч с фальшивинкой.

Да и верно подмечено: время уходит. Как время уходит, ах! Он тут всего дня на три, не больше. Растрачивать время на подобные встречи – роскошь. Не любитель он.

Он – не любитель.

Он – профессионал.

Вообще встречи на родной земле – даже с теми, кого ты искренне будешь рад видеть, кто искренне будет рад видеть тебя, – тоже роскошь.

Он по жизни не склоненк роскошествам. Ни раньше, ни теперь. Ни, тем более, теперь!

ГДЕ СПРЯТАЛСЯ ЗАЙЧИК? Адвокат Ефим Кублановский, месяц назад освобожденный из-под стражи из петербургской тюрьмы «Кресты» под подписку о невыезде, вчера бесследно исчез. Карл Рунге, адвокат адвоката, проходящего по делу о «краже века» в Российской национальной библиотеке в декабре прошлого года, заявил, что ему неизвестно местонахождение своего подзащитного. По сообщениям охраны генерала Фимы, вчера во второй половине дня Кублановский покинул офис в гостинице «Россия», который оставался за ним в течение всего срока пребывания генерала в «Крестах», и отбыл на бронированном БМВ вместе с машиной сопровождения «фиат-крома» в направлении своей резиденции в Барвихе. Но так туда и не прибыл.

Охрана Ефима Кублановского, располагавшаяся в «фиате-крома», утверждает, что в районе Самотечной БМВ, шедший впереди, неожиданно прибавил скорость и проскочил на желтый свет. Особого беспокойства этот маневр у охраны не вызвал, так как, по словам телохранителей опального адвоката-генерала, «хозяин» и раньше любил бравировать, так сказать, собственной независимостью. Правда, после отсидки в «Крестах» он поубавил прыть. И тем не менее внезапный отрыв БМВ сначала не насторожил сидящих в «фиате- крома». Настороженность, а вместе с ней и беспокойство возникли, когда выяснилось, что БМВ пропал из поля видимости. Радиотелефон, находящийся в БМВ, на вызовы не отвечал. «Фиат-крома» проследовал по знакомому маршруту на Барвиху, но на всем протяжении трассы БМВ, за рулем которого находился Кублановский, не появился.

По свидетельству охраны, генерал Фима предпочитал всегда вести автомобиль сам. Никого другого в салоне БМВ не было. Версию о якобы подсевшем в БМВ неизвестном, пока машины пережидали переключение светофора, телохранители исключают. Они, по их утверждениям, ни на секунду не теряли контроля над автомобилем «хозяина». И тем не менее Кублановскому все же удалось из-под этого контроля выйти и уйти в неизвестном направлении. Кублановскому или кому-то другому, вынудившему адвоката-генерала, по-прежнему находящегося под следствием, изменить маршрут.

БМВ был обнаружен только через шесть часов, когда окружение генерала Фимы почувствовало, что далее полагаться только на собственные силы не следует, и связалось с ГАИ, сообщив об исчезновении. Сотрудниками автодорожной патрульно-постовой службы пропавший БМВ был обнаружен в районе пересечения Садового кольца и Неглинной. Автомобиль был аккуратно припаркован, внешних и внутренних повреждений не имел. Радиотелефон в салоне оказался исправен. Ни малейших следов борьбы внутри БМВ, как, впрочем, ни малейшего намека на то, куда подевался сам водитель.

Представитель пресс-службы Кублановского заявил, что близость места обнаружения БМВ с Петровкой, 38, наводит на размышления: не дело ли это рук самих правоохранительных органов, сначала обвинивших влиятельного политика в банальной краже и засадивших его за решетку, а затем выпустивших господина Кублановского под подписку о невыезде только потому, что, даже находясь в камере, господин Кублановский так или иначе был под пристальным наблюдением не только работников милиции, но и тех, для кого понятие «права человека» – не пустой звук. Теперь же, продолжил свою мысль представитель пресс-службы, когда господин Кублановский «исчез» и его местонахождение неизвестно, с ним могут обойтись самым непредсказуемым образом, вплоть до…

Другую версию высказал депутат Государственной Думы Андрон Ионов, которого никак не заподозришь в симпатиях к Ефиму Кублановскому: «Кублановский, безусловно, носитель уникальной, интереснейшей информации, а все мы видим, какой идет «отстрел» банкиров, бизнесменов, журналистов. Подошлют наемника, если не принимать меры безопасности, и концов потом не найдешь».

Обе версии имеют право на существование, но при всем при том не выдерживают критики. Зачем спецслужбам городить огород и столь сложным образом «удалять с арены» генерала Фиму, если тот и так уже находился в полном их распоряжении, еще месяц назад пребывая в петербургской тюрьме «Кресты»? Об условиях содержания и нравах, царящих в отечественных пенитенциарных учреждениях, мы сегодня и наслышаны и начитаны. Потому никого бы не удивило известие о, так сказать, «несчастном случае» или успешной попытке суицида… Кроме того, обнаружение БМВ в непосредственной близости от легендарной Петровки, 38, служит скорее опровержением, чем подтверждением версии, высказанной пресс-службой господина Кублановского. Можно ли быть столь невысокого мнения о профессиональных способностях тех, кто так легко увел автомобиль с тщательно охраняемым водителем из-под наблюдения телохранителей, а потом оставил бы БМВ в месте, недвусмысленно указывающем – вот чьих рук это дело? Вряд ли. К тому же, если господин Кублановский действительно «исчез» не по своей воле, то чего проще пересадить его в другую машину, убедившись, что отрыв от «хвоста» удался, и вывезти пленника хоть за Кольцевую. А БМВ потом, ведомый другим шофером, припарковать как раз на Неглинной и спокойно покинуть машину, тем самым наводя на ложный след.

Вторая версия депутата Государственной Думы еще менее убедительна. Говоря о наемниках, жертвами которых все чаще становятся личности известные, Андрон Ионов должен бы знать о методах, используемых при подобного рода «заказных» делах. Снайперские выстрелы с чердака или выстрелы в упор на лестнице собственного подъезда. Взрыв автомобиля с намеченной жертвой внутри. А то и вовсе – отравление солями тяжелых металлов. Во всяком случае объекты покушений, что называется, налицо – после выполнения «заказа». В случае же с «исчезнувшим» генералом можно скорее говорить о своеобразном «киднэпинге». Но, спрашивается, с какой целью похищен злополучный генерал? Не для того ли, чтобы в надлежащих условиях, с применением нетрадиционных методов дознания выпытать у него «уникальную, интереснейшую информацию», носителем которой он является, по утверждению депутата Ионова. На чем основана уверенность депутата в том, что Кублановский является «носителем», неизвестно. Может быть, на том, что сам Кублановский поделился ею с Андроном Ионовым? Тогда не проще ли взять в оборот и упомянутого депутата? Или «похитителей» смущает депутатская неприкосновенность отставного работника весьма компетентных служб, где он числился задолго до того, как обрел депутатский мандат?..

Если же исполнителей «похищения» интересует не информация, а деньги, то в скором времени нужно ждать телефонного звонка с предложением о выкупе и «озвучиванием» суммы в обмен на господина Кублановского. Однако телефон молчит. То есть он в офисе гостиницы «Россия» и в загородной резиденции генерала Фимы не умолкает. Но звонит кто угодно, только не «похитители». Хотя, если они знакомы с небезызвестным «Вождем краснокожих», должны осознавать – чем дольше «похищенный» содержится у «похитителей», тем больше от него хлопот.

Есть, правда, еще одна версия, которую не мешает предложить вниманию всех заинтересованных лиц…

Телефоны действительно не умолкают. И звонят ближнему и дальнему окружению господина Кублановского не только наши коллеги-журналисты. Инцидентом с «исчезновением» генерала вплотную занялись правоохранительные органы. Кублановский, как известно, находился под следствием не как «носитель интереснейшей информации», а как одна из ключевых персон в деле о краже раритетов из PHБ, то есть речь идет об элементарной уголовщине, о хищении в особо крупных размерах. Ореол мученика, борца за идею, столь тщательно и упорно создаваемый генералу Фиме его ближним и дальним окружением, заметно померк. И если бы дело дошло до суда, то господину Кублановскому грозил бы немалый срок, невзирая на всю его «влиятельность». Вор должен сидеть в тюрьме. Правда, наблюдая происходящее в нынешней России, усомнишься в справедливости этого высказывания, ставшего афоризмом. Однако известно – бьют не за то, что воровал, а за то, что попался.

Уход с «политической арены» ранее влиятельного генерала Фимы очевиден и предрешен. Даже если, как выражается адвокат Кублановского Карл Рунге, определенные силы были заинтересованы в компрометации «носителя интереснейшей информации», то сам «носитель» очень помог в этом загадочным определенным силам. Во всяком случае, адвокат Карл Рунге в основном взывает к здравому смыслу: «Сами подумайте, ну зачем такому человеку, более чем обеспеченному, красть какие-то книги!», но он пока не опроверг ни одного из уже известных фактов, указывающих: а почему бы такому человеку и не красть книги?! И не «какие-то», но оцененные в триста с лишним миллионов долларов.

Да, господин Кублановский – более чем обеспеченный человек. Он даже сохраняет некоторое влияние, достаточное для того, чтобы мера пресечения в отношении его была изменена на подписку о невыезде. Не потому ли, кстати, что он – более чем обеспеченный человек?

Но после суда, где гласности были бы преданы все имеющиеся факты по делу о «краже века», приговор вряд ли бы гласил: «Ограничиться подпиской о невыезде».

Так стоит ли дожидаться суда и приговора? Не разумней ли воспользоваться предоставленной ограниченной свободой – до поры до времени! – и сделать эту свободу безграничной. Конечно, разумней! С точки зрения более чем обеспеченного подследственного, конечно.

Тогда все сразу становится на свои места. Тогда понятным становится заявление Карла Рунге о том, что он понятия не имеет, куда подевался его подзащитный. Тогда объяснимой становится странная нерасторопность телохранителей генерала Фимы, потерявшей «хозяина» в центре Москвы. Тогда и предположения, высказанные пресс-службой Кублановского, которые имеют своей целью валить с больной головы на здоровую, – тоже приобретают осмысленность.

Все это очень напоминает известную головоломку, картинку-загадку: «Где спрятался зайчик?». При беглом знакомстве с картинкой отыскать «зайчика» невозможно. Однако если вглядеться внимательно и дать некоторый простор воображению, «зайчик» без особого труда обнаруживается – вот он, оказывается, на самом виду и не особенно-то прятался. Как же мы его сразу не заметили?!

Мы не настаиваем на том, что предложенная версия – единственно верная, однако не будем удивлены, если через какое-то время генерал Фима вдруг объявится в Канаде, где этот «более чем обеспеченный человек» имеет собственную виллу. Более того! Мы будем удивлены, если он, объявившись, не примется тут же рассказывать о собственных злоключениях, о том, как «определенные силы» пытались засадить его по липовому обвинению и как ему удалось все расставленные хитроумные ловушки спецслужб России обойти, лишний раз подтвердив собственную незаурядность. Мы не будем удивлены. А вы?

«Вестник России».

«Вестник России» – это вроде бы официоз? И статейка вроде бы редакционная. «Мы не настаиваем… Мы будем удивлены… Мы не будем удивлены». Кто – «мы»? Без подписи. И стиль далек от популярного ныне «красного словца», ради которого… Чертова уйма кавычек по поводу и без повода. Некоторая тяжеловесность, присущая фельетонным публикациям лет эдак пятнадцать назад. «Живинка» – ссылка на О’Генри. Еще бы Остапа Бендера вспомнили!

В общем, каким вам представляется автор «Зайчика»?..

Отнюдь не молодая поросль. Скорее отставник под или за пятьдесят. В прошлом – «золотое перо» какого-нибудь органа типа «На страже!», «Будь готов!», «Недреманное око».

Официоз, санкционированный сверху (или сбоку), с натужной разухабистостью, имитирующей репортерскую независимость.

Предложенная версия не хуже любой другой. Вполне убедительная. Уж всяко убедительней первых двух, изложенных в «Зайчике». И на порядок, на несколько порядков реальней, нежели фантазии на тему одинокого мстителя! Уж всяко!

М-мда? Почему же одинокого?! Ежели пофантазировать… Вот Колчин, к примеру! У сэнсея ЮК много-много преданных ему учеников. А каратэ – такая мистическая штука. Ниндзя всякие. Только что тут – и уже там. Только что там – и уже тут. Неуловимые мстители.

Или некий майор РУОПа Борисенко. Добрососедствовал с Колчиным в период проживания ЮК на Шаболовке. Помнится, майор этот с энтузиазмом отзывался об «эскадронах смерти» и приветствовал идею формирования оперов, которые на свой страх и риск изничтожат правонарушителей. На-а-армальный кошмар! Хороший кошмар!

Или Егор Брадастый, «начальник транспортного цеха». А где у нас начальник транспортного цеха? Вот интересно, как у него?! У него в «Квадриге» более чем достаточно и автомобилей, и опытных шоферюг, чтобы разыграть многоходовую комбинацию по отсечению БМВ от машины сопровождения и превращения БМВ в «невидимку»… А он, Егор этот Брадастый, к тому же режиссер остросюжеток. Он на своем киношном веку столько погонь поставил – и не сосчитать! Да, между прочим! Для него, для режиссера, и проблема костюмирования – не проблема. Хоть в маршальские мундиры с Мосфильма одевай каждого участника акции. Хоть под самого Кублановского всех и каждого гримируй. Ага!

Или Давид Енохович Штейншрайбер. Сусанне Сван, проходившей у него патологоанатомическую практику, слабо четверых сразу искрошить до винегретности. Все-таки женщина, существо хрупкое. А Штейншрайбер? Вы его видели? Голиаф! Не то слово! И количество, опять же, не четыре. Количество – один. В смысле… м-м… пациентов… Давид Енохович тоже с Колчиным приятельствует.

Да нет же! Что знают двое, то и последняя собака озвучит. А тут экая прорва народу задействована. Нет- нет.

То есть ближе к истине предположение, что ЮК провернул все дельце в одиночку, да? Все-таки одинокий мститель, да? Верно-верно, он же еще какую- то воду пил из чашки. Да? Ну ва-а-аще! Сэнсей! За всего-то три дня в столице – и такое провернуть! Да- а-а…

Не «да-а-а», а нет! При чем здесь Юрий Дмитриевич Колчин? Он просто так приезжал. Заскучал. Нюхнуть дым отечества решил. Нюхнул, чуть не закашлялся и – обратно, в Берлин. Зажав нос. Пованивает у вас тут, однако, братцы-кролики!

Понятно, понятно! Кролики – в смысле зайчики. В смысле «Где спрятался зайчик». Поня-а-атно…

Тьфу! Кролики – в смысле братцы! И ни в каком ином смысле! А насчет зайчиков – пожалте с вопросами (наводящими ли, отвлекающими ли…) к «Вестнику России». При чем здесь Юрий Дмитриевич Колчин!

«Вестник России» – солидный орган, не бульварный. И версия, изложенная солидным органом, очень даже удобоваримая. Очень даже убедительная версия – устраивающая всех, в том числе и так называемые «определенные силы». Разве нет? Ну кого, кого эта версия может не устроить?

Пожалуй, только самого Колчина, если он принял эту версию за чистую монету. Тогда ведь получается – нужно изыскивать благовидный предлог, на Канаду нацеливаться. Одно дело – Израиль. Другое дело – Канада. Немцы в конце концов могут и ненавязчиво дать понять: уважаемый сэнсей, у нас с вами контракт, а вы мотаетесь туда-сюда, туда-сюда! вас что-то здесь не устраивает? условия не соответствуют предварительно оговоренным? климат разонравился?… И – тот же не к ночи помянутый Кублановский! Если версия официоза чистомонетна, то генерал Фима втройне заосторожничает, прослышав о прибытии ЮК в Канаду. Только-только, казалось бы, выдохнул облегченно: «Уф-ф! Не знает ЮК, не догадывается ЮК! Живем!». И откуда ни возьмись – ЮК тут, вокруг виллы Кублановского кругами ходит. С чего бы? Предупрежден – значит, вооружен.

Это при том, что версия официоза чистомонетна.

Да устраивает, устраивает она, версия, Юрия Дмитриевича Колчина! В Канаде так в Канаде! Кублановский так Кублановский! Какое дело ЮК до того, объявится генерал Фима или не объявится! Да никакого! Ему, сэнсею, вообще все эти игры в политику, в «определенные силы», все эти версии – по барабану!

И в Канаду он, ЮК, не собирается! Как, впрочем, и в Россию. Ему и здесь, в Берлине, хорошо. Контракт, если угодно, надо отрабатывать. Иных хлопот, пожалуй, и нет. Теперь нет. Больше нет.

Здесь, в Берлине, все его устраивает.

Условия соответствуют предварительно оговоренным.

Климат не разонравился.

Полная гармония с собой и с Миром.

Дзэн-н-н-н-н…

Ни в Канаду, ни в Израиль, ни в Россию. Уж в Россию тем более не! Что он, ЮК, там потерял?!

Он там, в России, потерял все. Все, что могло бы сподвигнуть его к возвращению. Уму непостижимо, насколько весомым должен быть повод для того, чтобы ЮК вдруг опять снялся с места и рванул в ту же Москву – из Берлина. Уму непостижимо!

Уму непостижимо. Колчин долго, очень долго был не в состоянии постигнуть умом. Он пытался вникнуть в смысл единственной строчки, и смысл этот ускользал от него. Единственная строчка международной телеграммы. Телеграммы из Москвы. Телеграммы от Вали Дробязго. Телеграммы, пришедшей на имя и на адрес Колчина Юрия Дмитриевича. Телеграммы, текст которой сначала показался полнейшей абракадаброй.

Потом, через мгновения, достаточные для того, чтобы глаза пробежали по строчке, а соображение отказалось воспринять, Колчин осознал: буквы латинские, но по-немецки их прочитать невозможно, их надо читать не по-немецки, по-русски. Международные телеграммы пересылаются в соответствии с европейскими стандартами – на латинице:

Она умерла…

Инна умерла на третий день после родов.

Москва. Центральная клиническая больница. Лучшие специалисты. Пять месяцев без движения – на сохранении. Случай сложный. Доставлена в тяжелом состоянии. Кровотечение. Угрожающий выкидыш. Под капельницей.

Ребенок. Мальчик. Семимесячный. Вес – 1800 грамм. Длина – 47 сантиметров. Будет жить.

Роды преждевременные, тяжелые. Но – специалисты привлечены лучшие. Все обошлось. Казалось, что все обошлось. Валентин Палыч Дробязго на радостях успел послать телеграмму – в Берлин. Счастливый дед – молодому отцу, который еще не знает о своем счастье. ЖДЕМ НЕТЕРПЕНИЕМ.

На третий день Инны не стало. Для Колчина Инны не стало без малого полгода назад.

Колчин прилетел из Берлина в ночь, когда Инны не стало. Он видел ее – уже остывшую, бледную. Она всегда была бледной. Лицо измученное, но теперь спокойное.

У Вали Дробязго тоже измученное лицо. Но спокойное. Ранг обязывает держаться на уровне. Даже у могилы дочери.

Даже у могилы дочери – в сопровождении мордоворотов, положенных по рангу. Ранг обязывает. На уровне.

На каком ты уровне, Валя? Поговорим? Подумаем сообща, как ты предлагал в записке? Не сейчас. Завтра. Валя Дробязго был в трансе. Единственная дочь…

Валя Дробязго сказал: на Ваганьковском. Учитывая его ранг, учитывая его уровень. Он сказал, что этот вопрос ему удалось согласовать.

Удалось бы тебе, Валя, согласовать и другой вопрос – и не один. С Колчиным Юрием Дмитриевичем. Даже в окружении мордоворотов, положенных тебе, Валя, по рангу, нелегко будет тебе, Валя, согласовать с Колчиным вопрос – и не один. Не сегодня, не в день похорон. Завтра.

Колчин сказал: на Ваганьковском – нет! еще бы – на Новодевичьем!.. Распоряжаться судьбой Инны будет Колчин, а не Валя Дробязго со всеми своими рангами и уровнями. Довольно Валя Дробязго распоряжался судьбой. Судьбой Инны и… судьбой ЮК? Поговорим. Подумаем сообща. Есть о чем. Не партейку же в шахматишки им разыгрывать скуки ради, когда есть о чем поговорить, есть о чем подумать сообща. Нет, не партейку, не в шахматишки. Даже с форой в ферзя. Белого.

Белый – у японцев цвет смерти.

Ферзь – самая сильная фигура. Если бы не отменили правило, при котором ферзь еще и конем ходил, он был бы непобедим. Не он. Она. Ферзь – она. Жертва белого ферзя – рискованный ход. Если неверно рассчитать многоходовую комбинацию, если ошибиться хоть на ход, если не учесть контрвыпад партнера, – поражение неминуемо. Разве что последовать примеру анекдотного магараджи, который по рангу и по уровню не уступает рекетмейстеру Вале Дробязго: «Пан Президент, а про вас уже есть анекдоты? – Да. И один мне очень нравится. Играет Каспаров со мной в шахматы. Играет, играет и говорит: «Мат!». А я рассудительно говорю: «Да. Действительно, мат… Но только ведь мы заранее не обговорили, кто какими играет».

– Ха-ха-ха! – Вот и мне он очень нравится!».

Белый ферзь. Инна? Инна. Белый – у японцев цвет смерти.

Колчин сказал: на Донском. На том, что примыкает к стенам Донского монастыря. На том самом, где Эрнст Неизвестный на стене крематория расположил барельеф – дерево, растущее из упокоившегося. В двухстах метрах от Шаболовской квартиры. Хотя… все равно где. Но не там, где Валя Дробязго «уже согласовал». Ладно, на Донском- Колчин сказал: на Донском.

Пришли все. Борисенковская Татьяна взяла на себя все хлопоты, связанные с готовкой, сервировкой. К могиле не поспела – распоряжалась поминальным столом, носилась из кухни в кухню. Квартиры Колчиных и Борисенок – дверь в дверь. Гришаня Михеев бродил неприкаянным, глазами, немо, спрашивал: «Нам съезжать?». Колчин глазами, немо, отвечал: «Нет. Это только на сегодня». – «Стрелой» приехала «старшая подруга», Лешакова-Красилина-Мыльникова. Без мужа.

Валя Дробязго дал понять, что поминки во всех отношениях удобней – у него, в Доме-На-Набережной. Колчин дал понять: нет, на Шаболовке.

Из Пекина прилетел отец. Дмитрий Иваныч. Обнялись. Он показался Колчину каким-то не таким, не настоящим, отличным от остальных. А! Вот в чем дело! Май. А отец – лицо покрыто плотным августовским долговечным загаром. Ну да, ведь Пекин… Там – солнце. Надолго отпустили? На неделю. Поговорим потом. Поговорим.

Валя Дробязго держался на уровне. Только когда Инну опускали в землю, дрогнул губой и задрал голову к небу, промаргивая и промаргивая.

За сдвинутыми столами (колчинский и принесенный от Борисенок) сначала молчали, потом скорбно произносили, потом пили, потом зашумели. Все как обычно в подобных случаях. Еще – предварительная чашка киселя, порции рисового пудинга. Зачем? Так надо. Таков обычай. Чей? Неважно. Христианский- иудейский-мусульманский-буддийский. Чей? Неважно. Так надо.

Потом все разошлись. Егор Брадастый пригнал колчинскую «мазду». Колчин отвез отца домой, в Марьину рощу. И остался там, с ним.

Валя Дробязго в сопровождении мордоворотов уехал на своей к себе – в Дом-На-Набережной. Завтра? Нет, завтра он никуда не собирается. Он будет дома. Да, он готов побеседовать с Колчиным. Нет, какие- либо изменения – вряд ли. Нет, его никуда не сорвут с места, не вызовут. Он будет дома. Он вчера похоронил дочь – кто и куда его посмеет вызвать?!

Он похоронил дочь. Что ж, а Колчин похоронил жену. Ди-Жэнь.

Жену, говоришь?! А я – дочь! Ты хоть знаешь, что такое – дочь?! (Только без истерик, Валя! Без суровых мужских истерик!). Жена? Да ты за полгода даже не поинтересовался, что с ней, где она, жива ли вообще! Что ты про нее вообще знал?! Как воспринимал?! Беглый штриховой набросок: «Твигги недоношенная», очки минус три, научный работник, любимый цвет- желтый, здоровье слабое… Все?!

А зачем ей «Книга черных умений», а?! Вот эта, эта книга! Она ее все-таки нашла. Зачем, скажи?! Не знаешь?! Сколько лет вы были вместе? Восемь?! И детей – никак?.. Ты хоть знаешь, что она отчаялась совершенно?! Выкидыш за выкидышем. Для нее «Книга черных умений» – шансом была. Может быть, последним. Она ведь все перепробовала. А «Книга черных умений» не только с рецептом «Как сделать врага бесплодным», среди прочих рецептов. Она считала, что если идти от противного, то – получится. Это не шаманство, не придурочный «Третий глаз» в телевизоре. Тибетской медицине – тысячи лет! Она считала, что и матери своей, этой кретинке дворянке-комсомолке, поможет. Если идти от противного, то рецепт «Как навести безумие на врага» может сработать в противоположность…

И вот она, «Твигги недоношенная», отправляется в Санкт-Петербург, роется в подвалах, теряет сознание – когда ее обнаружили там, состояние оценивалось как критическое! Только привлечение лучших специалистов помогло как-то стабилизировать… В Москву самолетом и – почти полгода – не поднимаясь с больничной койки. У нее уже был срок – восемьдесят недель. Угрожающий выкидыш. Плюс еще холодный подвал, где ее запер этот… ур-р-род!

А муж? А муж даже не потрудился связаться с отцом жены. За пол года ни разу! В Берлин, видите ли! Берлинские девушки его бодрят! В Питере тоже… Связался с какими-то гостиничными блядями! По кабакам с бабой шляться – оно конечно!..

Лучший способ защиты. Нападение.

Валя. Дробязго напал сразу же, в первый день, когда Колчин прилетел в Москву. Он напал горьковатым, сумрачным тоном. Не обвиняющим. Отрешенным. Сардоническим. «Нет, я все понимаю, конечно, жизнь есть жизнь, но хотя бы поинтересовался…».

Колчин молчал. Он молчал при общении с Дробязго (если это можно назвать общением) все то время, пока длились, так сказать, ритуальные приготовления, пока длились поминки… Любое слово: «Какие еще гостиничные бляди?! С какой бабой по кабакам?! «Метрополь», что ли?! Так я же… Почему это – не поинтересовался?! Да я только и…». Любое слово прозвучало бы не оправданием, но оправдыванием. А чего это вы оправдываетесь?! Давняя испытанная методика рекетмейстеров всех времен и народов: не виноват? будешь виноват!

Что же касается Инны… Ты, Валя, отец. Колчин муж. Как сказал Колчин восемь лет назад: «Валя, она моя жена. Остальное не имеет значения». Ди-Жэнь.

Он никогда не держал ее на поводке – даже струнном, почти невидимом, типа того, что отдарил мыльниковскому собаченышу-Юлу. Инна – не собаченыш. Инна – не ее «старшая подруга», которую, кстати, муж держит на почти невидимом поводке (и что? оба счастливы?). Инна – Ди-Жэнь. Если она решила отправиться в Питер, она отправляется в Питер. И задним числом корить мужа, мол, вполне можно было предположить заранее, чем это кончится, и воспрепятствовать, – м-м… некорректно. Он – не махапуруша новоявленный, предвидящий заранее, как оно все обернется – в соответствии с тэр-ма, с книгой из кладов… Вот, между прочим, ощутили? Уже, получается, как бы оправдывается. Не в чем ему оправдываться. Во всяком случае – перед Валей Дробязго и по поводу Инны. А насчет «не связался», то…

Странное дело! Колчин звонит Вале домой – там автоответчик. Колчин звонит Вале на рекетмейстерскую службу – там плотный голос советует звякнуть через недельку. Колчин возвращается из Питера – Валя Дробязго только-только тут был и нету. Записку оставил, толкуемую и так и сяк. «Держу руку на пульсе» – то есть? В курсе исчезновения дочери и взял поиски под свой контроль? Или неотрывно сидишь у больничной койки дочери, которая никуда не исчезла? «Привлечены лучшие специалисты» – то есть? Врачи-доктора имеются в виду? Или… специалисты в другой области? «Свяжись со мной» – то есть? Да пытался, пытался! Не раз, не два, не три! Странное дело! Ладно – Колчин. У него были свои причины не связываться с Валей Дробязго. Но захоти Валя Дробязго связаться с Колчиным – запросто связался бы, при его-то ранге-уровне, «вертушках», нарочных, поставляемых сведениях, компьютерных банках данных. Да вот же, не странное ли дело: телеграмма приходит аккурат на имя и адрес Колчина в Берлине. Значит, можем, когда захотим?! А, Валя?! Значит, просто не хотим до поры до времени?!

До какой поры? До какого времени? Полгода – ни гугу. А как только все позади, тут же: «А вот и я!». Что ж не звонил, не писал? Пропал куда-то! А у нас тут тако-о-ое!..

Какое? Инна исчезла? Колчин знает. И кое-что предпринимает в связи с этим.

Да нет, почему исчезла?! Никуда она не исчезла. Положение у нее было серьезное, но теперь даже очень ничего.

Какое положение? Хо-хо! Интересное положение, Юра. Она в интересном положении. Знаешь, что такое «быть в интересном положении»? Поздравляем сыном! Так что никуда она не исчезала. Генералы, да, было, исчезают куда-то. Но чтоб дочь, чтобы Инна Дробязго, – не-е-ет. Перекрестись. Ах, да! Ты у нас язычник… А генералы – да, исчезают куда-то. Не читал, нет? Хотя откуда у тебя там, в Берлине, наш «Вестник». Вот пробегись бегло. Вот здесь, на первой, – «Где спрятался зайчик?». Вот такие дела у нас тут, Юра. Такие дела-а-а… Между прочим, этот аферист очень кстати, очень вовремя исчез. И хорошо бы – не всплывал больше никогда. Он, при всем при том, что аферист, многих, очень многих за кадык держал. А потому, что подавляющее большинство там, наверху, ну, у нас там, – такие же аферисты. Круговая порука. Каждый готов закопать другого – и не в переносном, в прямом смысле. А не закапывают только по причине припасенного компромата. Ну, типа: «если со мной что-то случится, конверт, спрятанный в надежном месте, будет вскрыт надежным человеком, и содержимое обнародуется». Вот если бы появилась возможность закопать так, чтобы и следа не найти, чтобы не привлечь никого, даже наемного профессионала (ибо наемного всегда можно перенанять, и он укажет на того, кто его нанимал), чтобы ни единой стрелочки, указывающей на «заказчика», не было… тогда бы они там, наверху, ну, у нас, давным-давно друг дружку перезакопали. Да-а-а… Такие деда, Юра. А этот… генерал, между прочим, напакостил бы по-крупному. Не теперь. Рано пока. Но через год. Через год- то у нас что, Юра?.. Нет, ты все-таки абсолютно аполитичен. Все бы тебе – татами, маваши! Право, зря!

Шел бы к нам. Ко мне. В политике сейчас фатально не хватает честных людей. Энергичных, инициативных – это пожалуйста. Этот… аферист, между прочим, был куда как энергичен, куда как инициативен. Тут бы через год тако-ое перетряхнулось! Отворяй ворота! Сам-то по себе он – мелочь. Но… Маленький камешек вызывает большой обвал. Я-то – ты меня неплохо знаешь – наперед вижу. Получше, чем даже в шахматах. Так что это очень удачно… Ну, что камешек вытряхнулся. Сам по себе. Ну, РАЗУМЕЕТСЯ, сам по себе! Читай «зайчика», читай. А то, к слову, действительно партейку разыграем? Фора – в ферзя. Не разучился в Германщине-то своей? Давай, правда, расставляй. Инна нам чаю сделает. Инь! Чаю, а?.. Как пацаненок? Заснул? Мировой мужик у вас получился, ребятушки! Эхе-хе, а я-то уже и дед. Эхе-хе…

Так бы и было. Валя Дробязго – он такой, он наперед видит, он политик. В политике сейчас фатально не хватает честных людей. Раз – и обчелся. Раз – Валя Дробязго, рекетмейстер. А там поглядим. Через год, если угодно. Зараза популярных лидеров – она всегда из Питера шла. Петр Романов, Ленин, Киров… Устанавливай карантин, не устанавливай – зараза и есть зараза. Из Питера. А Валя-то – питерский, между прочим. Питерский он! Чем черт не шутит. Да не шутит он, не шутит.

И все ведь было Колчину сказано. Еще в Питере том же.

Алабышева-Дробязго, бред сумасшедшей: «Он у меня дочь отнял! Он ее-от меня спрятал! Он ее от всех спрятал! Я все-о-о знаю!». Бред?..

Святослав Михайлович Лозовских, в обиде на всех и вся: «Сыскари, расследуя обстоятельства кражи поутру… Шорох изнутри, из подвала. Гражданка? Документики! Ах, не только Колчина, но и Дробязго? Вы случаем не дочь старика Дробязго? Не старика, но того самого, который?… Дочь… Но проверочный звонок в Москву не помешает… Вот хорошо, что из Москвы сразу распорядились: случайную гражданку, НЕ ИМЕЮЩУЮ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ к краже в Публичке, подобрать-обогреть, с нарочным отправить в Москву! И не касаться ни гражданки, ни граждан, ею названных!». Запальчивость обиженного востоковеда, не имеющего высокопоставленных предков?

Отнюдь, отнюдь.

Можно представить, в каком трансе был Валентин Палыч Дробязго, когда ему доложили: так и так, полуживая, в подвале, кажется… кажется ваша… а вчера ночью библиотеку, того самого, грабанули. Можно представить, до какой струнности он напряг все имеющиеся в наличии и подчинении структуры, дабы дочь была тут же вывезена в Москву и дабы никто ничего не узнал о том, что она была в ту ночь взаперти, в подвалах Публички. К «краже века» она, очевидно, никакого отношения не имеет, но каково придется действующему политику? Затреплют по бульварным газетенкам, и товарищи по Олимпу всячески этому поспособствуют, порадуются. Да хрен с ними, с товарищами по Олимпу! Хрен с ним, с Олимпом, в конце концов! Дочери-то каково придется?! Она и так еле жива. Ей теперь лежать и лежать. На сохранении. Может быть, последняя попытка… Срок – восемь-десять недель. Чтобы не спугнуть, не сглазить – полный покой, полная изоляция. Лучшие специалисты… Если бы, еще несколько часов в подвале, то… Если бы не столь оперативно подоспевшая служба типа милосердие. Та самая, обеспечивающая пристальный уход за Ревмирой Аркадьевной Алабышевой-Дробязго. Хорошо, что Валентин Палыч не теряет постоянной связи со службой типа милосердие в Питере. Если что – то сразу. Вот… пригодилось. Нет, не мать. Но дочь.

Идиотская ситуация, конечно! Однако, надо отдать должное Валентину Палычу, он с честью из нее вышел.

Потом? То-то и оно, что потом. Похищенные раритеты обнаружены буквально на другой день. Фигура Кублановского проявляется буквально тогда же. Фигура, которую самое время смахнуть с доски. Иначе вся партия через год где-то будет проиграна. Такой удачный дебют! Такие изящные маневры! И вдруг – проиграть. Идиотизм!

Вы не поймете сути идиотизма, пока не пройдете через него, но, пройдя, вы имеете право сказать себе: «Черт возьми! А вот теперь я это использую!».

Валентин Палыч Дробязго, возможно, именно так, слово в слово, и сказал себе: «Черт возьми! А вот теперь я это использую!». Он ведь махапуруша. Да что там! Он – сам Падмасамбхава! Он политик. Он добра желает и наперед видит: все причиненные ущербы – ничто по сравнению с благодатью, ждущей в конце пути. Даже если я у вас вытащил кошелек, не кричите «Держи вора!». Я не вор, я ваш благодетель. Не вытащи я кошелек, вы бы сейчас пошли в кабак, деньги бы пропили, будто Пурим на дворе, а после споткнулись бы и – под трамвай. Я наперед знаю. О, Падмасамбхава, о!

Когда зять возвращается из Токио? Через неделю? О, у нас куча времени!

Ощутить себя в идиотском положении – куда ни шло. Бывает. Даже полезно. Другое дело, когда тебя старательно, последовательно, настойчиво погружают в идиотское положение. Для твоего же блага. А шире – для блага Отечества, в том числе и сынов Отечества (например, Колчина), и дочерей Отечества (например, Инны), и… отцов Отечества (например, Вали Дробязго).

Дэ-Ло-Би-Цзи-Го. Пять иероглифов. «Хм! Верховная добродетель увядает, сходит на нет, и вульгарные фавориты, добравшись до уровня монарха, разбивают государство, правят». Какой нынче ранг-уровень у Вали Дробязго? Рекетмейстер? Только вот по поводу «верховной увядающей добродетели» – это не к нам, это, вполне возможно, к Древнему Китаю, но не к нам. Верховной добродетели у нас отродясь не было. Не увянет то, что и не расцвело, даже бутона не завязывалось. Увы.

Ничего-ничего! Все еще впереди! Еще наступит время. Конечно, это уже классика: на смену серым всегда приходят черные. Но это классика «белой» логики. А тут, у нас, логика «синяя». Да и в рамках «белой» – ту же классику можно перетолмачить как: на смену тусклым всегда приходят яркие! Нет?! Черный – он яркий. Не то что тусклый-серый… О, Падмасамбхава, о!

Кое-что, само собой, надо будет сделать…

Само собой ничего не делается. Камешек вытряхнуть? Ну тк! Привлечь-то некого! Даже наемного профессионала. Чтоб ни единой «стрелочки», указывающей…

Ну почему непременно наемного? А вот что касается профессионала, то… Ну есть такой. Привлечь его, правда, практически невозможно. Но вот если он сам, по каким-то своим мотивам… Нет, не по мотивам политики – он существует помимо нее. Но ведь ему и разъяснять мотивы не нужно – он ведь по каким-то своим мотивам. Разве что потом, после. Как-нибудь за чашечкой чая, за шахматной партейкой. По-родственному, по-свойски.

Родственник? Свой? О, Падмасамбхава, о! Родственником готов пожертвовать ради общей благодати! О!

Ни-ни! Разве Валя Дробязго затеял бы все, если бы у него закралась хотя бы тень сомнения: ЮК ошибется, ЮК проиграет?! Такие не проигрывают! Такие – Ко-Цин! Уничтожают врага и уходят чистыми. Валя Дробязго слишком хорошо относится к ЮК, чтобы подставить его под удар. Валя Дробязго слишком высокого мнения о профессионализме ЮК, чтобы допустить: у него не получится. Получится!

Валя Дробязго настолько уверен в ЮК, что с закрытыми глазами ему доверяет. Разве лишь в самом дебюте проследит: на правильный ли путь встал ЮК, верной ли дорогой собрался идти, указанной?

Да, верной, указанной. Судя по наблюдениям, «жучок» в квартире, «маячок» на машине, группа слежения. Верной-верной! В Питер. А там – пусть уж ЮК по собственному усмотрению, на свой страх и риск, по своим каким-то мотивам…

Мотив у ЮК свой. А на подпевку – кровь в подвале, дубленка в тахте, «женщ не я».

Валентин Палыч Дробязго – ни при чем. Он настолько ни при чем, что и самому ЮК, пожалуй, никогда ничего не скажет. Мол, знаешь ли, ЮК… видишь ли, Юра… Все – в твоих, в наших, в общих интересах. Он даже статью про «Зайчика» прочёл только потому, что референт положил ему на стол. О! Надо же! Как все удачно сложилось! И генерал Фима исчез сам по себе! Замечательный «Зайчик», никем не инспирированный! И ЮК, разумеется, ни при чем!..

А то, знаете ли, ЮК не потерпит, чтобы его поступками кто-то руководил, направлял, даже если он, ЮК, этого и не ощутил. Не ощутил ведь? И правильно! Потому что никто и не руководил, не управлял. Сам. Только сам.

Кровь? Какая кровь? Почему ЮК решил, что Инна и кровь в подвале как-то связаны между собой? И группа другая, кстати. Что-что? Откуда она там появилась? Ни малейшего понятия! Валя-то вообще понятия не имеет, о чем это ЮК? (Кровь, между прочим, некоторыми спецслужбами разливается с целью маскировки. Донорская кровь, хранимая в баночке. Ага! Кровь! Ищут раненого… Такового нет. Маскировка. Андрей Зубарев мог бы порассказать. Нет, не об этом конкретном «библиотечном» маскировочном маневре. Но вообще…).

Андрей Зубарев? Какой Андрей Зубарев? Чей ученик? Колчинский? А Валентин Палыч тут каким боком? Данные? Специфические данные, предоставленные Зубаревым Колчину? И что же за данные? (А ведь ничего. Адреса. Фамилии. «Женщ не я». Эта злосчастная «женщ не я» и впрямь могла относиться к Сусанне Сван. Почему – к Инне?! М-мда… И Андрей Зубарев ни при чем. Не предал. Не подставил. Он добросовестно добыл то, о чем попросил учитель. Остальное – дело богатого воображения ЮК).

Дубленка? Какая дубленка в тахте? Май на дворе! Ах, в декабре? В Питере? Откуда Валентину Палычу знать о каких-то дубленках? Он вообще в женских вещах – ни бум-бум.

Так что не было ничего. Ничего не было. Инна попала в неловкую ситуацию. Долго болела. Родился сын. ЮК где-то пропадал. Но теперь все вместе. Дед счастлив. А ты, Юра? Почему хмурый? Что тебя тяготит? Какой такой Бейт Хашмонаи? Где это? Никогда не бывал, даже не слыхал. Какой Кублановский? Вот этот самый, что ли? Пропавший? Да не бери в голову! Еще объявится. А не объявится – тем лучше. Но тебе- то, Юра, какая в нем печаль? Да брось ты!.. Ну не хочешь, не рассказывай. Не надо. А Валентин Палыч? А что тебе, Юра, может рассказать Валентин Палыч такого новенького, чего бы ты не знал?! Может, лучше – партейку? Инна чай сделает…

Так бы оно и было. Ко всеобщему удовольствию. Кроме удовольствия колчинского. Небольшое удовольствие – припоминать подробность за подробностью последние полгода, начиная с того дня, когда ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ. Осознать, что его все эти полгода ВЕЛИ. То есть нет. Вели его только в те первые дни в Москве. «Жучки»- «маячки» и явственное ощущение, что его контролируют не только в квартире и в машине. Будто целое подразделение какой-либо из серьезных структур: «Первый, первый! Я – второй! Вижу третьего!». Так оно и было. Но инициатором ВЕДЕНИЯ оказался не генерал Фима, Валентин Палыч Дробязго оказался инициатором. И он же, Валя, скоренько-скоренько дал отбой спецам, как только ЮК направился в Питер.

И верно! А то не ровен час спецы продолжат наблюдение за фигурантом, а тот в Питере натворит чего- либо законоНЕпослушного. В Питере или еще где – в Израиле, да в той же Москве по кратковременному весеннему визиту из Берлина. Отбой, спецы, отбой!.. И верно! Чувство боевой ситуации Колчина не обмануло – ни в Питере, ни в Бейт Хашмонаи, ни в весенней Москве не было за ним «глаза». Да и зачем? Нет, его не ВЕЛИ, его только НАПРАВИЛИ. Не ЮК направился в Питер и далее по тексту, а его направили… Важен не процесс, важен результат.

Результат налицо. Читайте «Зайчика». Некий Кублановский куда-то исчез. Какие процессы предшествовали исчезновению некоего Кублановского – неизвестно, знать не знаем, знать не хотим. Сам, только сам.

Да? И о четверых пьяных придурках из Бейт Хашмонаи тоже знать не знаем, знать не хотим?

Это которых? Тех, что книжки поперли? Тоже куда- то исчезли? И хрен бы с ними! Поделом вору и мука, в конце-то концов. Мелочь пузатая. Не уровень Валентина Палыча Дробязго. Вот Кублановский – да-а! Удачно, что вдруг исчез.

Так бы оно и было. ЮК, Инна, сын… дед. И как-то не с руки вытрясать душу из новоявленного деда Дэ-Ло-Би-Цзы-Го. И не потому, что он, дед, видите ли, высокопоставлен, всемогущ, эдакий… «повелитель драконов». Если, мол, и укорить его, то по-семейному, не перебарщивая, в манере некоего Лю из танской новеллы:

«Вы не думаете о гибели, когда караете несправедливость, и не дорожите жизнью ради тех, кого любите. Это и есть величие настоящего мужа! Почему же в то время, когда играет музыка и у хозяина и у гостя хорошее настроение, вы, позабыв приличия, пытаетесь навязать мне свою волю, вопреки моей совести? Этого я никак не ожидал! Встреть я вас среди разбушевавшихся волн или в мрачных горах, с развевающимися усами, окутанного облаками и дождем, я принял бы вас за дикого зверя. Но сейчас на вас одежда и шапка, вы рассуждаете о высокой нравственности и высказываете глубокое понимание человеческого естества и людских путей. Вы можете быть учтивее многих достойных людей, живущих на земле, не говоря уже о чудищах вод. Несмотря на это, вы хотите воспользоваться своей силой и буйным нравом и принудить меня согласиться на ваше предложение…» – именно так по тексту танской новеллы «Дочь повелителя драконов».

Вот-вот. Дочь. Отношение «муж – жена», но и отношение «отец – дочь». Перед выбором ставить Инну?

Так что сделай вид: все в порядке, и Валя Дробязго достойный мужик, и ты сам – тоже ничего, было да прошло, а что именно было, об этом и не вспомнишь теперь и не поделишься ни с кем, да и не было, по сути, не было! Разве что изредка произноси другую цитату, не из танских новелл:

«Я почувствовал себя глупо. Было что-то унизительное в этом детерминизме, обрекавшем меня, самостоятельного человека со свободой воли, на совершенно определенные, не зависящие от меня дела и поступки»… – но произноси мысленно, не вслух. А то ненароком тесть переспросит глубокомысленно, мол, о чем это ты, Юра, о чем, о чем?! ну… это уже совсем-совсем другая история!

Так бы оно и было. Останься Инна жива.

А ты не задумывался, Валя, что ее не стало, может быть, и потому: превысил меру Зла, и Зло отразится, если не на тебе, то на потомке твоем?

Но и этого Колчин Валентину Палычу не скажет. Неча бисер метать… (Интересно, какие байки рассказывал папашка дочери, прикованной к постели все эти полгода, по поводу зятя, по поводу Колчина. Убедительные, должно быть, байки, если Инна не обеспокоилась: где муж? почему не приходит? что с ним?! С ним все нормально, Инь. Он все знает, очень переживает. Звонил тут мне из Берлина, передавал всяческие приветы. Нет, до него дозвониться никак. Он сам приедет. Скоро. Как только – так сразу. Байки…).

А ты не задумывался, Валя, что недолго быть тебе, Валя, счастливым дедом? Что как только пацаненка можно будет забрать из клиники, Колчин так и поступит. И будешь ты, Валя, не счастливым, а несчастным дедом. Потому что никогда больше внука не увидишь. Аура здесь для сына Колчина неподходящая. Пусть уж сын у другого деда растет, воспитывается. У деда, который Дмитрий Иваныч. Тибетская медицина опять же. И физически, и духовно – нормальным вырастет человеком, Зло не настигнет…

Но и этого Колчин Валентину Палычу не скажет. Зачем растравлять душу новоявленному деду раньше времени. – Пусть пока тешится: «Как сына (внука) назовем, Юра?!». Не знает Колчин, пока не решил. Подумать надо. Целый месяц еще есть. Надо подумать.

Однако что-что, но не Валей – в честь деда, не Валей, Валя…

А ты не задумывался, Валя, что «Книга черных умений», которую Инна все-таки нашла, а твои клевреты утащили из подвала вместе с твоей дочерью (пусть и ненароком, пусть Инна ее к себе прижимала, пальцы свело судорогой), – книга эта предназначена для других рук, чистых, помыслов других… И если ты, Валя, хранишь «Книгу черных умений» у себя в Доме- На-Набережной (да-да, конечно же – память о дочери и все такое, да-да!), то ничем ты не лучше некоего Кублановского, который, помнится, тоже позарился. Не говоря уж о четверке бедолаг, которые (ты этого не знаешь, да, Валя? Тебя это ни в коей мере не интересует, да, Валя?) бесследно исчезли. За что? За то только, что книжки из библиотеки поперли? А ты сам- то, Валя? Цена «Книги черных умений» подороже будет, чем все вместе взятое кублановцами в памятную декабрьскую ночь. А если иметь в виду не рыночную цену, иную цену – то и подавно!

Но и этого Колчин Валентину Палычу не скажет. Зачем?..

А ты не задумывался, Валя, что бесследное, «чистое», исчезновение некоего Кублановского – отнюдь не гарантия безоблачного будущего для, так сказать, заразы популярного лидера из Питера – не сейчас, так через год. А ну как придет беда откуда не ждали? Алабышева-Дробязго взбрыкнет, к примеру. Особенно когда до нее дойдет, что не просто «у меня нет дочери!», а действительно – у нее нет дочери. Комсомолка-дворянка такую истерику закатит – да не в стенах узилища на Скобелевском, в прессе. Нынче весьма популярны сумасшедшенькие лидерши с уклоном в комсомольство-дворянство. А уж ежели лидерши вопият о конкретных виновниках всех бед, еще и пальцем тычут: «вот он! вот он!», то – зеленая им, лидершам, дорога. Сами по себе никуда, разумеется, не пробьются, но навредить навредят, ой как навредят. Необратимо… «Он черный человек! В костюме черном! И помыслы его черны! Он не яркий! Он – черный!».

Благо за такую фигуру есть много охотников ухватиться, попользовать…

Но и этого Колчин Валентину Палычу не скажет. Зачем предвещать еще не происшедшее. Колчин все- таки не махапуруша какой-нибудь…

Кстати, о необратимом! Необратима только смерть. Инны нет. И ее не вернуть. Да…

Но с какой такой стати, Валя, ты так уверен, что некий Кублановский нигде никогда не объявится? Не мельтеши ты, Валя, «Зайчиком»! Версия «Зайчика», конечно, устраивает всех, и тебя в первую очередь. Тебя (я не утверждаю, я только предполагаю, Валя!), инспирировавшего этого самого «Зайчика», – ибо удобная версия, никого не подставляющая под удар, никого, Колчина в том числе. Но мы-то с вами зна-а-аем… Что мы с вами зна-а-аем, Валя?! Неотвратима только смерть, знаешь ли.

Да. Знает Валентин Палыч про необратимость смерти. Ну? А… а разве Кублановский… ну… не это самое? Как же так, Юра?! Как же так?!

Видишь ли, Валя…

Вот это он, ЮК, пожалуй, Вале скажет: «Видишь ли, Валя…».

Нет, ну в самом-то деле! Разве разумно уничтожать врага, владеющего знанием о том о сём?! О том, в частности, кто такой – этот анонимный киллер, который вывез Инну из подвала в ночь «кражи века». Неразумно. Сначала бы поспрошать надо врага-то. Вывезти за Кольцевую, заточить, скажем, в каменном гараже (отнюдь не в «ракушке» у подъезда на Шаболовке, а в надежно-звуконепроницаемом гараже, – есть такой у ЮК, есть, отцовский, Дмитрия Иваныча Колчина…) – и поспрошать его, врага, с пристрастием. А он, враг, ни о каком киллере понятия не имеет. Ни о какой Инне понятия не имеет. И самого ЮК первый раз в жизни видит, а раньше только слышал. (А когда про Япончика в «Крестах» говорил, то, само собой, имел в виду Иванькова, не Колчина, нет! С чего бы вдруг ему, Кублановскому, иметь в виду Колчина?!) А, Валя?!

Погоди, Юра! Ты шутишь, Юра? Ты ведь это так мне говоришь… чтобы я… Юра?!!

Не знаю, не знаю, Валя. Все может быть на этом свете.

… Вот это, пожалуй, ЮК завтра Валентину Палычу скажет. Завтра. Никто не должен сдернуть-вызвать Валю Дробязго завтра. Он, Валя Дробязго, с нетерпением будет ждать Юрия Дмитриевича Колчина – что- то зять тестю скажет?!

Никакой, Валя, тебе Колчин не зять. И ты ему не тесть. И не Юра. Юрий Дмитриевич. Инны нет. Ее нет..

А что касается всех ваших игр на верхних этажах, всяческих рецептов спасения Отечества, всяческих синевато-логических построений, всяческих комбинаций и жертв фигур типа Кублановского, – это помимо Колчина, это не для ЮК, не для Ко-Цин…

Это как раз для тебя и таких, как ты, Валя. Дэ-Ло- Би-Цзи-Го ты наш!

– Дэ-Ло-Би – Цзи-Го. Пять иероглифов… Ой, папка бы обалдел! Давай ему не скажем?

– Да я его и вижу-mo раз в сто лет! Стоп! Но ведь ты тоже – Дробязго. Как? Как, Инн?

– Я – Колчина.

– Нет, а все-таки?

– Я – Колчина…

Апрель – август 1995.