С ночного неба лился бесконечный ледяной дождь. Вода хлестала по стенам домов, по мостовой, по кустам и деревьям и с противным хлюпаньем стекала в канализационные люки. Я сидел в своем кабинете с потушенным светом до тех пор, пока не закончилось виски и не пришлось бросить пустую бутылку в корзину для бумаг. Молния разорвала небо пополам, пророкотал глухой гром. Пора отправляться в какой-нибудь бар за новой порцией выпивки, вряд ли гроза могла быть мне помехой.

Я уже надел плащ и шляпу, когда случилось неожиданное: зазвонил телефон. Сняв трубку и услышав запинающийся женский голос: «Это Майкл Дайм, частный детектив?», я ответил утвердительно, ища глазами сигареты — такие клиентки случались и раньше, разговор обещал быть долгим и нудным. «У меня срочное дело, — продолжала лепетать она. — Боже, мне так нужна помощь!» Голос был низкий и неуверенный, она с трудом строила фразу, точно маленький ребенок, собирающий домик из кубиков.

— Слушаю, — сказал я решительно. — Мое рабочее время уже закончилось. Когда случаются достаточно большие неприятности, чтобы обратиться к частному детективу, то обычно начинают с рассказа о том, что случилось. Как вас зовут?

— Можете звать меня Нормой. Что-то случилось с Френком. Френк Саммерс — мой муж. Он сделал ужасное. Мне так страшно! — Она всхлипнула и икнула.

Да, такими темпами мы не скоро доберемся до сути дела. Я решил быть более грубым:

— Слушайте, леди! Я частный детектив с лицензией, не очень дорогой, но и не из самых дешевых. Если вы чего-то боитесь, позвоните в полицию. Они к вам приедут бесплатно, симпатичные добродушные парни выслушают вас и помогут. Со мной — другое дело. Манеры у меня не такие хорошие, и вообще я крутой парень, кроме того, мои услуги стоят денег. Однако, если у Френка такие серьезные проблемы, что он не хочет обсуждать их с полицией, я могу ему помочь, разумеется, в рамках закона. Вот и все, остальное обсудим при встрече.

Мой маневр увенчался успехом — дамочка успокоилась настолько, что в бурном потоке невразумительных благодарностей я смог вытянуть из нее адрес. Заверив ее, что скоро прибуду, я с облегчением повесил трубку.

Дом был новехонький, и апартаменты в нем — шикарные. Я припарковал свой паккард у дома на противоположной стороне улицы и вошел в вестибюль, уставленный какими-то гигантскими растениями, испускавшими странный, экзотический аромат. Если тут и был какой-нибудь привратник, то мне не удалось рассмотреть его за всеми этими листьями, поэтому я направился прямо к лифту и нажал на кнопку вызова.

Через несколько мгновений я стоял у дверей квартиры 1067. Капли дождя стекали мне за шиворот плаща, и вокруг моих ног быстро образовалась лужица. Я звонил и звонил в дверь из красного дерева, но никто не торопился открывать мне. Наконец послышался слабый голос — тот же самый, что по телефону:

— Кто там? Муж велел никому не открывать.

— Вы меня не узнаете? Я могу просунуть под дверь свою визитную карточку.

Она изучала мою визитку так долго, что я почти потерял терпение, но потом послышался лязг тяжелой дверной цепочки, и мне открыли.

Жене Френка Саммерса было за сорок, и выглядела она немного болезненно. Легкое домашнее одеяние густого зеленого цвета шло к ее рыжим волосам, которые когда-то, наверное, составляли предмет ее особой женской гордости, но сейчас поблекли и тускло мерцали сединой. Белое, смертельно бледное лицо хранило следы былой красоты, глаза окружали такие черные тени, что я не мог рассмотреть их цвет. Если бы она провела пару минут перед зеркалом, ей удалось бы скрыть разрушительные следы воздействия времени — и тонкие морщинки возле узких губ, и бледность скул, но только не страх, который она источала буквально каждой порой.

— Проходите, — произнесла она глухим голосом. — Устраивайтесь поудобнее. Снимайте плащ, я сейчас дам вам что-нибудь согреться.

Гостиная Нормы, казалось, сошла со страниц модного журнала «Красивый дом», точно предназначалась для проведения великосветских коктейлей, и выглядела так, будто гости покинули ее за пять минут до моего прихода — повсюду пепельницы, наполненные окурками, пустые бутылки, грязные стаканы и жирные пятна. В центре стоял огромный диван с обивкой из серого бархата, покрытый пятнами пролитого джина. Я снял с его спинки чей-то забытый чулок и сел. Миссис Саммерс пересекла комнату не очень уверенной походкой и остановилась у бара.

— Надо же, — послышалось ее горестное бормотание. — Только что тут стоял бокал с виски. Я специально оставила его для вас. Куда же он подевался?

Я ничего не ответил, только достал сигареты и закурил. Она пригладила рукой свои растрепанные волосы и заговорила.

— Нам было хорошо вдвоем, мне и Френку. Мы чудесно ладили. Сначала был такой успех, что голова шла кругом, — мои фотографии печатал «Вог» и другие модные журналы. С утра у моих дверей толпились фотографы, занимали очередь, чтобы снять меня хотя бы случайно… — Ее голос звучал глухо, но в нем не слышалось горечи или обиды. — Сегодня — помада для «Ревлона», завтра — туфельки модного дизайнера, послезавтра — еще что-нибудь. Я старалась, и у меня хорошо получалось. Мне было все равно, что моей красотой пользуются ради наживы. — Казалось, эту историю она рассказывала уже не раз за все годы медленного упадка ее славы. Возможно, чаще всего рассказывала ее себе самой, сидя, как сегодня, с зажженной сигаретой в одной руке и полупустым стаканом в другой, устремив пустой взгляд в пространство. — Потом все пошло не так, — монотонно продолжала миссис Саммерс. — Алкоголь, свобода… Я не понимала, кто виноват… Одним словом, вдруг мы с Френки оказались за бортом. Прекрасные времена закончились. А деньги… все стоит денег, вы об этом знаете? Но Френк оказался молодцом. Когда мое время закончилось, он взялся за дело сам. Нашел работу, потом дополнительную работу, чего только не делал, чтобы обеспечить мне тот уровень, к которому я привыкла… Бедняга! Ему приходилось много ездить… По пятницам он брал выходной, проводил его с друзьями в баре. Домой приходил навеселе, но я не сердилась, ведь он так уставал, да и что он видел, целыми днями носясь по городу в поисках приработка… Он ходил в «Три Сайкс» — элегантный бар, где отдыхает публика с деньгами. Домой возвращался в одно и то же время, если что-то его задерживало, обычно звонил. Вообще, ему не нравилось оставлять меня одну на всю ночь. — Она замолкла, потом вдруг выпалила: — Но эта сумка была не его!

И тут ее словно прорвало: слова мешались со стонами и всхлипываниями, невозможно было ничего понять. Похоже, она оплакивала и себя, и Френка, а я сидел и спрашивал себя, какого черта тут делаю. Конечно, сумка казалась многообещающей, если Норме Саммерс удастся рассказать мне всю историю более-менее связно. Наконец рыдания утихли, она высморкалась в платок и продолжила:

— В тот вечер Френк позвонил мне около восьми. Велел ни с кем не разговаривать по телефону и не подходить к двери. Потом я должна была записать адрес, взять такси и немедленно приехать к нему. Еще он сказал, что все наши беды позади, но мне стало страшно. Я взяла телефон и позвонила первому же частному детективу, которого нашла в справочнике.

— А что было в сумке? — спросил я.

— Доллары. Банкноты. Сто тысяч. Я прошу, мистер Как-вас-там, поезжайте в эту гостиницу и найдите Френка. Он не должен был красть эти деньги. Даже для меня, не должен был!

Проговорив это, миссис Саммерс сползла с дивана на ковер. Я встал, чтобы помочь ей, однако она уже храпела.

Я отправился осматривать квартиру и возле одного из телефонных аппаратов в спальне нашел клочок бумаги с адресом гостиницы. Стены комнаты украшали фотографии Нормы в качестве модели: она действительно рекламировала все — от норковых шуб до нижнего белья. Была и одна фотография с мистером Саммерсом — Френк обнимал Норму за плечи и улыбался широкой улыбкой честного человека. Значит, ради этой самой Нормы Френк где-то позаимствовал сумку со ста тысячами долларов. Чьи это были деньги? Я полагал, что об этом мне скажет сам Френк, и от души надеялся, что он еще не потерял способности улыбаться.

Записанный Нормой адрес принадлежал гостинице «Маагз». Что ж, у меня опять появилась работа, и это прибавило мне оптимизма.

Я проезжал по мосту Бенджамина Франклина, когда часы на Индепенденс Холл пробили два раза. На улицах еще мелькали прохожие, не так много, как в Нью-Йорке или Лас-Вегасе, но достаточно для такого старого консервативного города, как наша Филадельфия. Гостиницу я нашел неподалеку от пристани Кемден. Над входом красовалась надпись, извещавшая, что комнаты сдаются на ночь за доллар с оплатой вперед. Я проехал еще немного и припарковался у какого-то неопрятного дома, потом, зевая, вылез из машины и тщательно запер дверцы. Огромный одноглазый кот на мгновение оторвался от исследования помойки и поглядел на меня с такой ненавистью, что я испугался, как бы он не загрыз меня, и поторопился к «Маагз».

Пройдя мимо колоссальных размеров негра в тельняшке, который в дверях гостиницы обнимался с молодой толстушкой в рыжем парике, я устремился по грязному узкому коридору к стойке портье. За ней никого не было, и мне пришлось довольно долго звонить, пока откуда-то сбоку не послышался медленный хриплый старческий голос: «Напрасно вы так стараетесь. Звонок не работает и никогда не работал». Я оглянулся и в старом продавленном кресле без спинки увидел ворох старых тряпок, из которых сверкали два живых хитрых серых глаза, достал фотографию Френка и протянул старику:

— Ищу этого парня. Уверен, что он здесь останавливался. Скажите мне две вещи: в какой он комнате и один ли там.

Старик молчал, глаза его по-прежнему не отрывались от моего лица. Что ж, за информацию надо платить!

— Слушай, папаша! — продолжил я, доставая мелкую банкноту. — Можешь мне не верить, но когда я сержусь, то делаюсь хуже мангусты. Если ничего не скажешь, деньги тебе не дам.

Худая желтая рука с проворством высунулась из тряпья и уцепилась за бумажку.

— Комната 205. Второй этаж, налево по коридору. Он там один, насколько мне известно.

Я заторопился на второй этаж и осторожно приблизился к комнате номер 205. В коридоре было тихо и темно, мое появление вроде осталось никем не замеченным. На всякий случай я засунул руку в карман и нащупал рукоятку пистолета, потом большим пальцем снял его с предохранителя. Теперь можно стучаться к Френку.

— Френк, дружище, — произнес я тихо, но внушительно. — Не надо бояться. Я частный детектив, Майк Дайм, и меня прислала ваша жена.

Никто не отозвался, и я попробовал легонько постучать по двери пальцем. В этом не было никакой необходимости — дверь заскрипела на проржавленных петлях и лениво растворилась, впуская узкий конус тусклого света из коридора в дешевый неопрятный номер ценой доллар за ночь. В номере горела настенная лампа с разбитым плафоном и пахло плесенью; на столбике спинки деревянной кровати висела мужская шляпа, а на гвозде, вбитом в стену, — модный двубортный коричневый пиджак. Короче, ничего интересного, исключая самого Френка Саммерса, который совершенно неподвижно стоял на полу, прислонившись к стене. Я достал из кармана фотографию. Никаких сомнений — лысая голова, торчащие уши, длинный нос, усы. Обычное лицо. Такие сотнями встречаешь каждый день, увидишь и забудешь. Только теперь вряд ли будет легко забыть лицо Френка Саммерса: кто-то использовал его в качестве пепельницы — повсюду виднелись мелкие черные кружочки ожогов. И, конечно, Френк больше не улыбался. Рот разинут и обезображен криком боли. Из угла губ стекала почерневшая струнка крови. На шее, прямо над узлом галстука, торчал нож — какой-то мясник пригвоздил его к стене и сделал это очень умело и аккуратно. Нож не повредил ни одной крупной артерии или вены, прошел точно сквозь позвонок, так что Френк умер в одну секунду. Я потрогал его руку — она оказалась ледяной.

Прежде чем уйти, я проверил содержимое карманов Френка. Казалось, все на месте — бумажник, кредитные карточки, деньги. На пальце по-прежнему оставалось обручальное кольцо, на запястье — золотые часы, продолжавшие тикать после смерти владельца. Убийц Саммерса мелочи, как видно, не интересовали, и мне не стоило терять время на поиски сумки.

Внизу я спросил у портье, не видел ли он, чтобы кто-то выходил из 205 номера.

— Только вы, — ответил он, хитро сощурившись.

Да, дурацкий вопрос я задал.

Утреннее солнышко вставало на влажном небе. Дорожное движение было более интенсивным, чем обычно, владельцы магазинов открывали железные жалюзи витрин. Я ехал и раздумывал об этом деле. Френк Саммерс прихватил сумку с чужими деньгами. Ничего странного — каждый вечер масса народу теряет сумки, как и прочие вещи: ручки, зажигалки, своих жен и даже свои сбережения. Найденная же Френком сумка оказалась для него сущим ящиком Пандоры — владельцы нашли его и пригвоздили ножом к стене. Это означало, что содержимое сумки приобреталось не законным путем, и о деньгах Френку знать не следовало. Это также значило, что миссис Саммерс в опасности, и что я ввязался в довольно неприятную историю. Вероятно, Френк не рассказал жене всей правды, возможно, и она не сказала всего, что знала. Как бы то ни было, мне следовало сматываться побыстрее — предупредить Норму Саммерс о грозящей ей опасности и исчезнуть, пока делом не заинтересовалась полиция.

Раскаленный от жары вестибюль дома Нормы Саммерс не изменился с тех пор, как я посетил его последний раз, однако теперь тут обнаружился толстенный привратник с веселыми лазурно-голубыми глазами. Я протянул ему свою визитную карточку, которую он принялся рассматривать на свет, как банкноту.

— Послушайте, дружище, можете мне помочь немного?

— Ну, я не знаю, — нерешительно ответил он неожиданно высоким и тонким, как у женщины, голосом. — С вами, детективами, потом хлопот не оберешься. Не успеешь заметить, как навредишь кому-нибудь, и вот ты уже по уши в проблемах.

— Да нет, — успокоил я его. — Я только хочу знать, не видели ли вы тут посторонних. Любопытных. Странных типов и так далее.

Он наморщился от усилий и наконец ответил:

— Никого такого не было. Правда, я только час как пришел. Спросите лучше у ночного привратника Такера.

Через несколько секунд я был возле двери Нормы Саммерс. В коридоре царила тяжелая тишина, как видно, все местные толстосумы еще спали. Когда я позвонил, послышался вялый голос Нормы: «Входите, открыто». Я вошел и остановился в изумлении. Гостиная Нормы выглядела, как после стихийного бедствия, — мебель перевернута, все ящики выпотрошены и их содержимое вывалено на пол, ковер порезан, стекла в элегантном серванте разбиты.

Худой молодой коротышка в дорогом голубом костюме приглашающе позвал:

— Заходите, мон ами. Мы вас как раз дожидаемся.

Тут я совершил ошибку, потянувшись за пистолетом, лежавшим в наплечной кобуре, и сразу же получил сзади чем-то тяжелым по затылку. Я уткнулся носом в ковер и почувствовал, как чьи-то грубые ручищи ощупывают меня и вытаскивают пистолет.

— Только пистолет, Француз, — проревел голос, напоминавший корабельную сирену.

— Хорошо, подними его, — ответил молодой франт.

Меня подняли и, точно тряпичную куклу, швырнули в разбитое кресло, как раз в то самое, где я сидел накануне вечером.

— Перед тобой стоит Хог, — послышался участливый голос Француза. — Этот тип — псих, каких мало. Настоящий ублюдок. Если б я ему разрешил, он оторвал бы тебе руки и ноги. Компрене?

Да, я понял. Машина для убийств под названием Хог более или менее прорисовывалась перед моим взором. Он был без пиджака — таких размеров просто не бывает в природе, к тому же шерсть, которая покрывала его тело, вполне могла согреть и без пальто. Длинные руки свисали вдоль коротких ног, низкий лоб порос рыжеватым пухом, под низкими надбровьями, там, где у гомо сапиенса обычно располагаются глаза, сверкали две темные дырки, плоский нос терялся среди высоких скул, изборожденных шрамами. В мощной ладони лежал пистолет 45 калибра, но для такого типа он смотрелся как ненужная игрушка, — казалось, стоит Хогу чихнуть, и тебя разнесет вдребезги. Потом я заметил миссис Саммерс. Она лежала на диване и была по-прежнему в пеньюаре, но выглядела постаревшей лет на сто. Наверное, уже знает про Френка, подумал я.

— Тре бон, — продолжал Француз, усевшись в кресло напротив меня, и аккуратно развернул пластинку жвачки. — Теперь, когда мы поняли друг друга, давай поболтаем.

Моя голова все еще болела после удара, но я решил быть благоразумным и не нервировать Хога.

— Мы нашли старину Саммерса, — сказал Француз, ритмично двигая челюстями. — Симпатичный такой парень, но память у него оказалась ни к черту. — Он положил ногу на ногу и обхватил коленку тонкими женственными пальцами. Пальцами шулера. — Мы знаем, что и ты ходил навестить его.

— И что?

— Слушай, у нас мало времени, мон ами. И не забывай, что случилось с мистером Саммерсом, когда он не захотел нам помочь.

Норма Саммерс вдруг застонала. Это был слабый, едва слышный стон, но я понял, что она по-настоящему раздавлена.

— Вчера мы с Хогом проделали работенку для одного очень важного человека, — продолжал Француз. — Кто он, тебя не касается. Потом Хогу захотелось промочить горло, и мы отправились в «Три Сайкс», где всегда есть холодное пиво.

— Слушай, я сейчас засну, — прервал я его. — Почему бы тебе не перейти прямо к делу?

— Не умничай, мон ами. Короче, Хог был в сортире, когда случилась неприятность. Ты не поверишь, но у бедняги Саммерса сумка оказалась точь-в-точь, как наша. Катастрофа! Как только мы заметили, что произошло, то обратились к нужным ребятам и быстро нашли нашу сумочку в гостинице «Маагз».

Миссис Саммерс снова застонала, но Француз даже не взглянул в ее сторону. Конечно, с этим красавчиком я расправился бы быстрее, чем с воробьем, но Хог представлял собой серьезную проблему, поэтому я сидел и слушал.

— Мы нашли мистера Саммерса в его номере и объяснили нашу проблему, — рассказывал Француз. — Его сумку вернуть ему не могли, потому что Хог разорвал ее на части, когда обнаружил подмену. Он псих, я тебе говорил. Но нашу сумку мы хотели забрать немедленно. Бедняга Френк! Он, дескать, не слышал ни о какой сумке и понять не мог, о чем вообще речь. Мы постарались помочь ему вспомнить, поискали сумку в номере, но ее там не было.

Тут проблема, мон ами. Здесь мы тоже все обыскали и теперь знаем, что у миссис Саммерс сумки нет. Но тот факт, что и ты навестил Френки, говорит о том, что ты можешь знать кое-что, чего не знаем мы. Давай, рассказывай. И не забудь интересные подробности. — Француз встал и аккуратно надел шляпу, после чего кивнул Хогу. Тот пристально уставился на меня, словно стараясь понять, как мои руки-ноги крепятся к телу.

— Я видел Френка Саммерса первый и последний раз в гостинице, когда он был уже мертв, — сказал я. — Поэтому ничего не знаю. Возможно, он пожертвовал ее в Общество защиты животных. Во всяком случае, если бы сумка была у меня, я бы вам ее с радостью отдал.

Я не понял реакции Француза на мое заявление — раздался шум. Это миссис Саммерс внезапно вскочила с дивана, вереща во весь голос. Ее пеньюар раздувался, как паруса каперского судна, и так, на полных парах, она подлетела к окну и ринулась в него головой вперед. Оконное стекло лопнуло на миллион осколков, пропуская вдову Френка Саммерса. Когда она пролетела все тридцать два этажа до мостовой, крик ее замер. В течение нескольких секунд, показавшихся часом, мы трое сидели, разинув рот и остолбенело разглядывая разбитое окно, на котором ярко блестели капли крови. Наконец Француз с шумом проглотил слюну:

— Мон дье! Вот это да! Хог, ублюдок, быстренько выруби этого придурка!

И Хог, конечно, поступил, как ему было сказано.

Сознание медленно возвращалось ко мне, как постепенно выступающий при отливе берег. Я чувствовал запах бензина и кожи, слышал проворный шелест шин по мокрому асфальту. Инстинкт подсказывал оставаться неподвижным и держать глаза закрытыми. Мои руки были связаны за спиной, ноги — нет, поэтому я начал осторожно двигать ими и прислушивался. Работали «дворники», а рядом справа ощущалось присутствие чьего-то тела. Пахло лавандой и лимоном, значит, за рулем сидел Хог.

Теперь я уже полностью пришел в себя. В бок мне упиралось твердое дуло. Время шло. Машина не тормозила и не ускоряла ход, по всей видимости, мы ехали по большой автостраде. Затем послышался голос Француза:

— Включи радио. Ненавижу ехать за город. Эти деревья сводят меня с ума.

Раздался щелчок, и послышался голос комментатора, рассказывавшего о выборах в штате Огайо.

Так прошел, наверное, почти час. Я не торопился и знал, что не могу ошибиться с выбором момента для начала действий. Сигналом послужил голос Француза:

— Вот черт! Я оставил сигареты у этой Саммерс. Дай мне твои.

Упиравшееся мне в ребра дуло пистолета слегка отодвинулось, пока Француз наклонялся вперед, к водительскому сиденью, чтобы взять сигарету. Я быстро открыл глаза, сконцентрировал всю тяжесть своих 76 килограммов в затылке и устремил голову прямо в изумленное лицо Француза. Прицелился я не очень точно, однако ударил его в нос, и он заскулил, как раненый щенок, выронив пистолет на сидение. Правда, Француз оказался крепче, чем я думал, и не отключился совсем, напротив, приготовился к атаке. Хог не мог поучаствовать в сражении, так как вел машину на довольно большой скорости по трехполосной автостраде, зажатый другими машинами. Ему не оставалось ничего другого, как мчаться дальше вперед.

На заднем сиденье я остервенело боролся с Французом за пистолет и в конце концов победил. Француз оказался на сиденье подо мной, в луже собственной крови, а я упирался в него пистолетом. Времени на раздумья у меня не было, так как силы таяли, а Хог уже вырулил из автомобильной пробки. Пошел сильный дождь, многие водители предпочитали не рисковать, и дорога на глазах становилась пустой. Мы ехали на бьюике, а бензобак у него, как я хорошо помнил, был где-то как раз на линии моего прицела.

Я повернул руку и выстрелил четыре раза. Глухие выстрелы из оружия большого калибра заставили машину задрожать и наполнили салон едким дымом. Француз вопил прямо мне в ухо. Две пули застряли у него в ноге, одна ушла в неизвестном направлении, но четвертая достигла цели. Пробив Бог знает сколько сантиметров обивки, кожи и черного лака, она прошла сквозь заднюю шину, превратив ее в обрывки резины. Бьюик потерял управление. На переднем сиденье Хог отчаянно жал на педаль тормоза и дергал руль, но напрасно — две тонны металла теперь жили собственной жизнью. Несколько раз вильнув из стороны в сторону, бьюик резко пошел по диагонали. Мы пересекли автостраду, вылетели с асфальтированной полосы, унося с собой десяток дорожных знаков и вздымая тучу из гравия, и покатились под откос сквозь невысокие кусты. Я свалился на пол под сиденье и прижал колени к подбородку. Наконец, пролетев метров четыреста, мы остановились, окутанные клубами дыма и пыли. Я услышал какое-то странное тиканье и щелканье, затем наступила долгая тишина.

Я лежал на спине, разглядывая небо в дырку, образовавшуюся на месте крыши бьюика. Легкий дождик окроплял мой лоб и стекал по щекам. Я попробовал пошевелиться, но ощутил страшную боль. То немногое, что не болело, оказалось или парализовано, или окровавлено, руки были по-прежнему связаны. Я пополз к свисавшей на одной петле дверце, продираясь сквозь острые осколки стекол, и в конце этого мучительного пути сумел сесть. Только теперь я увидел Хога. Его огромная голова лежала на сиденье рядом с туловищем, ручищи по-прежнему сжимали руль. Меня затошнило, и я поспешил выползти из машины на влажную холодную землю. Когда бьюик вылетел с автострады, стальная оградительная полоса разрезала машину пополам, снеся крышу и заодно голову Хога, как гильотина. Француза вообще нигде не было видно. Я медленно встал на ноги и огляделся в поисках чего-нибудь острого, чтобы разрезать собственный галстук, которым мне связали руки. Кое-как нагнувшись, подобрал с земли кусок бампера и принялся пилить им свой лучший и единственный галстук.

Когда удалось перерезать волокна и освободиться, я подумал, что было бы неплохо покурить, но сигареты в моем кармане промокли. Пришлось отправиться к приборной доске бьюика. Потом я вспомнил, что мой пистолет исчез. Хорошая пушка, 38 калибра, пристрелянная, которую я очень любил и которая меня не раз выручала. Я попробовал включить фары, и в их ярком свете увидел очертания тела. Маленький человечек, с головой, повернутой под странным углом, напоминал нелепого спящего паяца. Но Француз больше никогда не проснется. Я нашел свой 38 калибр у него под мышкой, в кобуре, предназначенной для пистолета более мелкого калибра, и не устоял перед искушением проверить карманы Француза.

В его сафьяновом бумажнике я обнаружил кучу денег, квитанции из гостиниц, счета и фотографию, на обороте которой карандашом был записан номер телефона. На ней, на фоне пальм и бассейна, сидел крупный мужчина лет пятидесяти пяти в плавках, с полотенцем, переброшенным через плечо. Его черные гладкие волосы влажно блестели, как если бы он только что вышел из воды; он не успел принять подобающую позу для съемки, потому что лицо было наполовину прикрыто полотенцем, однако глаза видны хорошо — темные, жестокие глаза, вряд ли бы изменившие свое выражение, как бы ни улыбался рот. Рядом на шезлонге возлежала красивая блондинка в бикини со стаканом в правой руке. Она не смотрела в объектив, а мрачно улыбалась мужчине. Наверное, именно такая убийственная улыбка и нравилась в ней этому типу больше всего. Я положил фотографию себе в карман, взял доллар в счет оплаты моего погибшего галстука и выкинул бумажник Француза. «О ревуар, мон ами», — попрощался я с ним. Как ни паршиво все складывалось, кому-то всегда достается больше, чем тебе.

Слегка покачиваясь на дрожащих ногах, я выбрался на автостраду и поднял руку. Два светящихся огонька стремительно приближались ко мне, неся спасение. Это был антрацитовый кадиллак, за рулем сидела женщина. «Вам куда?» — спросила она. Голос был теплым и одновременно решительным, как мед с ложкой лимонного сока. Она включила свет в салоне, и я с изумлением увидел потрясающую красотку: еще никогда в жизни не встречал таких огромных миндалевидных глаз, такой белой бархатистой кожи. Полные губы немного опущены вниз, что придавало им угрожающий вид, но их выражение смягчала очаровательная ямочка на подбородке. Одним словом, олицетворение красотки, заставляющей мужчин плясать под свою дудку и делать кучу глупостей.

Так я стоял и смотрел на нее с разинутым ртом, пока она вопросительно не приподняла безукоризненные полукружия бровей над яркими глазами:

— Так что же? Вас подвезти или нет? Я еду в Филадельфию. В район Фейермонт-парк.

Я пытался вспомнить какие-нибудь слова, которые знал раньше, но не преуспел в этом и просто кивнул.

— Ну так садитесь. А то я уже замерзаю. — Она наклонилась открыть дверцу и одарила меня улыбкой, сверкнув крупными белыми зубами.

В машине, пахнувшей, как парижская весна, я почувствовал себя вполне сносно — согрелся и успокоился.

— Давайте познакомимся, — произнесла женщина. — Меня зовут Элейн Дамоне.

Наступила пауза. Я должен был заполнить ее, назвав себя, — с Элейн Дамоне вся жизнь становилась практичной и определенной.

— Майк Дайм.

— Так что же с вами случилось, мистер Дайм? — Ее акцент был неуловимым, смесь среднего Запада, Нью-Йорка и Чикаго.

Я рассказал ей все, опуская кое-какие детали.

— Да, вам надо подкрепиться после такого, — сказала она и наманикюренным ногтем нажала кнопку на передней панели, под ней открылась дверца крохотного шкафчика, заставленного дорогими ликерами и хрустальными бокалами.

— Вы производите впечатление человека, который умеет открывать бутылки. Налейте себе. Мне не хочется.

Я налил себе коньяка Мартель Кордон Бле, того самого, который Наполеон предпочитал Жозефине.

— Мне кажется, что вы немножечко жулик, мистер Дайм. Не знаю, правду вы мне рассказали или нет, во всяком случае, не всю правду.

Я ничего не ответил. Меня охватывала сонливая истома, было все равно, с какой стати это дело интересует Элейн Дамоне. В любом случае, ей не удалось заставить меня разговориться, но и мне не удалось смутить ее уверенную безмятежность. Последние ночные часы мы проехали в абсолютном молчании, в котором, однако, отсутствовала враждебность. Просто я забылся на мягких, приглашающе-удобных подушках ее кадиллака.

Проснулся я с ощущением, что что-то не в порядке. В самом деле, когда последний раз спал на розовых шелковых простынях? Я сел на постели, вдыхая аромат туалетной воды Шанель. Все тело болело и ломило, голова кружилась. Новую попытку встать я предпринял не скоро, но на сей раз с большим успехом, и смог как следует осмотреть комнату. Позолоченная мебель в стиле какого-то из Людовиков, декадентски-изящные картины, живые цветы в бледно-розовых полупрозрачных вазах. Все обставлено со вкусом и роскошью. Потом я увидел напечатанную на машинку записку:

«Уверена, что вы хорошо выспались. Мне не оставалось ничего другого, кроме как уложить вас в постель. Ваша одежда в стирке, по крайней мере, та одежда, которая еще не превратилась в тряпки. У прислуги сегодня выходной до полудня, а у меня дела. Ценные вещи из ваших карманов в надежном месте, в верхнем ящике комода. На кухне найдете кофе и графин с водой. Будьте как у себя дома.»

Вот так. Ни тебе поцелуя на прощание, ни подписи. Я надел махровый халат и подошел к окну. Впечатление потрясающее! Квартира находилась в мансарде многоэтажки на окраине Фейермонт-парка. Вся Филадельфия простиралась передо мной, сверкая на солнце фиолетовыми и серыми крышами домов. Налюбовавшись этим грандиозным видом, я отправился на кухню, включил плиту и зажарил полдюжины яиц. После завтрака вернулся в спальню и в изнеможении рухнул в кресло. В этот момент зазвонил телефон.

Поскольку было еще далеко до полудня, на звонок пришлось ответить мне. На другом конце провода мягкий голос с калифорнийским акцентом спросил: «Элли?» Я отчетливо представил себе этого типа: с фальшивой и жестокой улыбкой, фальшивой бриллиантовой заколкой на галстуке, загорелым лицом человека, проводящего большую часть суток на яхте. «Элли? — снова позвал он. — Это ты?» Я уже собирался ответить, что дома никого, кроме меня, нет, но связь неожиданно прервалась. Почти в тот же момент негромко хлопнула дверь. Я положил трубку на место и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как дьявольски элегантная Элейн Дамоне входит в комнату с кучей свертков в руках.

— Вот, — сказала она радостно. — Рубашка, галстук, носки и костюм.

— Весьма признателен. Хотел бы еще узнать, кто раздел меня накануне.

Ее голос стал ледяным:

— Для этого существует прислуга. Вас пытались отмыть целый час. И если бы не традиции нашей семьи, в которой принято оказывать помощь тем, кто в ней нуждается, я выкинула бы вас из машины. Может, лучшего вы и не заслуживаете.

— Спокойно. Вы бледнеете от гнева, и ваш красивый загар теряет свою прелесть.

— Переодевайтесь, — приказала она, сверкнув своими убийственными очами восточной принцессы. — Мне надо поговорить с вами о важном личном деле. Я жду в гостиной.

Я оделся, разложил по карманам свои вещи, включая пистолет, и отправился в гостиную.

В гостиной целую стену занимали книжные шкафы с прекрасно подобранной библиотекой. Удобные кресла стратегически расставлены для проведения интеллектуальных бесед, а в центре располагался гигантский круглый стол со стеклянной столешницей.

Элейн сидела на диване у окна и читала газету. Увидев меня, она подняла голову и скрестила ноги, приготовившись к небольшой беседе.

— Итак, вы частный детектив. Знаете, я не привыкла говорить о своих проблемах с посторонними, и менее всего с кем-нибудь вроде вас. — Она помолчала, потом спросила: — Вы сейчас заняты каким-нибудь расследованием?

Я отрицательно покачал головой.

— Один член моей семьи попал в скверную историю и не может из нее выбраться, — продолжила Элейн. — Думаю, мне нужен совет и помощь квалифицированного специалиста, у меня нет никакого опыта по этой части. Полагаюсь на свой инстинкт, ведь то, что я выбрала вас, не имеет ника кого логического объяснения. Но сразу же хочу предупредить, что дело очень деликатное. Понимаете?

— Пойму не раньше, чем расскажете, в чем суть. И не раньше, чем перестанете относиться ко мне, как к вызванному из-за аварии слесарю. Конечно, вы очень гостеприимны, но я об этом не просил. Если у вас есть для меня работа — прекрасно. Первый день работаю в счет оплаты прачечной и нового костюма.

Сначала она немного растерялась, и ее глазищи округлились от изумления, потом поднялась и налила мне виски.

— Как вы могли заметить, я не стеснена в средствах. Моя семья разбогатела много лет назад на сахаре и золотых приисках. Потом Дамоне переселились на север. Повторяю, мы люди богатые и очень гордые. — Она тряхнула копной блестящих волос. — Член семьи Дамоне наследует от предков не только деньги, но и безукоризненное, незапятнанное имя. Это большая ответственность. У меня есть брат, в отличие от меня абсолютно лишенный способности себя контролировать. Я, например, удачно инвестирую свой капитал, а Стентон все промотал, потому что вел довольно веселую жизнь. Стентон, вообще-то, неплохой парень. Добрый, слишком даже добрый — достаточно ему выпить стакан-другой, как он начинает относиться к тебе, как к лучшему другу детства. Папа всегда оправдывает Стентона, что бы тот ни сделал, считает, что таковы типичные ошибки молодости. Стентон, конечно, дурачок, но вовсе не преступник. А в прошлом году он оказался замешан в одну действительно грязную историю. Если папа об этом узнает… с его больным сердцем! Поюсь, это может убить его. Знаете, мистер Дайм, мне тяжело рассказывать об этом постороннему.

— Такое всегда нелегко рассказывать, — согласился я. — Но потом все, как правило, ощущают сильное облегчение.

Элейн подошла к одной из висевших на стене картин, за которой был оборудован сейф, открыла его и достала конверт.

— Здесь сто долларов, и они ваши, что бы вы не решили насчет этого дела потом, когда я доскажу свою историю.

Она замерла в ожидании ответа, а я лениво покачал головой:

— Договорились. Но если у меня будут дополнительные расходы по ходу дела, вы оплачиваете их отдельно. Если не возьмусь за ваше дело, можете припрятать назад свою сотню. Я веду дела только на своих условиях.

— Понимаю. — Она подошла ко мне. — Год назад Стентон связался с группой подонков. За пару дней те дочиста подмели его деньги. Конечно, сначала я ему помогала — одолжила крупную сумму, но он приходил просить деньги снова и снова. Я понимала, что этому надо положить конец. Он устроил жуткую сцену, кричал, что покончит с собой, если я не дам ему двадцать тысяч, что он найдет деньги в другом месте… И нашел. Подделал в чеке на пятьдесят тысяч папину подпись. А потом чек попал в руки шантажиста. Конечно, можно было попробовать договориться с полицией не давать ход делу о подлоге, но для папы это смертельный удар — честь семьи и все такое. Как-никак Стентон наследник половины его состояния. Одним словом, я сама заплатила шантажисту. Вы, наверное, уже догадались, какая помощь мне от вас потребуется.

— Конечно, — бодро отозвался я. — Неверные супруги и шантажисты — самый надежный хлеб частных детективов, об этом можно узнать из любого романа.

— Насколько я понимаю, вы согласны узнать, кто этот вымогатель и где он живет?

— Так точно. И при этом постараюсь не особенно огорчать бедного милого Стентона. Но мне нужны некоторые детали.

— Сначала обещайте действовать только в соответствии с моими инструкциями. Я плачу вам сотню в день, плюс еще две тысячи в случае успеха.

— Никаких «в случае», мэм. За две тысячи я преподнесу вам шантажиста на блюдечке. Упрячем его за решетку как миленького.

— Нет, нет. Никакой полиции, это недопустимо. Сплетни в газетах, фотографии, вы что, не понимаете? Честь нашей семьи будет задета. Когда вы его найдете, просто сообщите, кто он и где находится. Это все.

— Потом делом займется какой-нибудь киллер?

— Вас не касается.

— Прекрасно. Но я вам все же посоветую запереть Стентона где-нибудь в надежном месте до окончания всей истории.

— Я обо всем позаботилась. В настоящий момент он находится посередине Атлантического океана на пути в Европу.

— Сколько выплат вы уже сделали вашему шантажисту?

— Три. И он все время увеличивает требования. Всякий раз выплата организуется по-разному. Будет нелегко выловить его, но если вы его отыщете, вам не придется жаловаться на мою неблагодарность. С точки зрения профессионала, что теперь следует предпринять?

— Подождать, пока он не объявится. — Я протянул ей две визитные карточки. — Вот телефон моего офиса, я там всегда, когда не ем и не сплю. А второй номер — бара Чарли, где я ем и там же сплю — на втором этаже. Чарли всегда может принять для меня сообщение.

Элейн кивнула в знак согласия, и мы улыбнулись друг другу. Она — потому, что нашла того, кого искала, а я — потому, что родился ищейкой.

Я вышел из роскошного холла дома Элейн и направился к единственному такси, скучавшему неподалеку, которое довезло меня до дома Нормы Саммерс. Прошли сутки, как она выбросилась из окна, но никаких следов трагедии не наблюдалось. Ни любопытных на тротуаре, ни полиции, точно ничего такого и не было. Заплатив таксисту, я сказал:

— У этой дамочки Дамоне есть и еще кое-что, что мне показалось странным. Среди фотографий на камине одна рамка стояла пустая. Понимаешь, амиго? Одна рамка для фотографии стояла без фото.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, ничего не ответил и умчался.

За щеткой моей машины красовался листок штрафа за стоянку в неположенном месте, к тому же кто-то снял с нее бампер. Все, как обычно. Я сел в машину и без особой спешки поехал в бар Чарли.

Во время ланча у Чарли всегда много народа, но сегодня мне пришлось прокладывать себе путь локтями. Свободных столиков не было, и я пристроился рядом со стариком, читавшим экономическую страницу «Филадельфии пост». Когда я потеснил его, старик неодобрительно посмотрел на меня поверх своих очков и заслонился своей газетой. Жуя обед, я машинально пробегал глазами заголовки. Обычные сплетни, отчеты о выборах, прогноз погоды, программа телевидения. И вдруг — сообщение:

— Может, хотите купить мою газету? — спросил старик. — Уступлю за пять центов.

В ответ я только улыбнулся и сосредоточился на своем фруктовом коктейле.

Мне следовало поразмыслить о событиях последних двух дней. В особенности об Элейн Дамоне, которая разъезжала на роскошной машине посреди ночи. История с братом была, конечно, довольно трогательной. Но что-то в ней не сходилось. Элейн не была дурочкой и понимала, что в таких случаях обращаются в крупные агентства типа Пинкертона. Там всего за сотню, притом, в мгновение ока и с соблюдением максимальной конфиденциальности, ей отыскали бы злополучного шантажиста. Что ж, я получил шанс хорошо заработать, только и всего.

Потом я вспомнил о миссис Саммерс, о ее убитом муже, и меня внезапно охватил ледяной озноб. Хог и Француз — просто обычные наемные убийцы. Тот, кто им платил, наверняка знал, как я поучаствовал в деле Саммерсов. В этом было мало приятного. Что ж, моя жизнь принимала волнующе острый характер — я должен был найти крупного вымогателя и при этом ускользнуть от когтей шефа гангстеров. Человеку с моим опытом бояться нечего. Надо только отрастить бороду и носить темные очки. В настоящий момент мой офис, может, уже битком набит убийцами вроде Хога… Я купил у Чарли бутылку «бурбона» и отважно отправился прямо в пасть к врагу.

В офисе никого не оказалось. Я подобрал под дверью три адресованных мне письма, прошел в свой кабинет и позвонил в отдел происшествий «Филадельфии пост», где работал журналист по имени Харви Хендерсон.

Редакция находилась на Брод-стрит, в красном кирпичном здании. Снова начал накрапывать дождик, темнело, в окнах зажигались огни. Я вошел, сказал швейцару, что у меня назначена встреча с Хендерсоном, и поднялся на пятый этаж.

— Я узнаю, может ли мистер Хендерсон принять вас, — заявила секретарша бесцветным голосом, изучив мой галстук, и принялась искать номер Хендерсона в списке внутренних телефонов, после чего мне было позволено пройти прямо по коридору.

«Не стучи, Дайм, открыто!» — послышался голос Хендерсона из-за двери, на которой красовалась его фамилия. Голос был веселым и полным энтузиазма, как и положено голосу редактора отдела происшествий. Я вошел и пережил крепкое рукопожатие крупного, почти двухметрового Харви, передвигавшегося по комнате с завидной легкостью.

— Ну, старина, что у тебя там случилось?

Я рассказал про Элейн и ее брата, про Хога и Француза, про несчастных Саммерсов и сумку с деньгами, объяснил, что за мной охотятся, и мне необходимо знать, кто именно. Когда я закончил, Хендерсон позвонил, попросил принести нам два кофе и сказал:

— О Хоге и его напарнике я кое-что могу тебе сообщить. Они здесь у нас недавно, ребята не очень опытные, но, конечно, и не деревенские воришки. Откуда происходят деньги из сумки? По-моему, тут и зарыта собака. Последнее время крупных краж не было, по крайней мере, о них не сообщалось. Конечно, у многих фирм случаются недостачи и некрасивые истории с налогами, но я сомневаюсь, чтобы они обратились к двум гангстерам наподобие Хога и Француза. Знаешь, дело, которым я сейчас занимаюсь, может пролить свет и на твою историю. — Он закурил трубку. — Читал о сотруднике страховой компании, который утонул? Мы сообщили о нем в утреннем выпуске.

— Читал. Некто Киркпатрик. Найден в реке.

— Полиция не знает, что думать. Жизненный путь бедняги был прям, как Аппиева дорога. То, что полиция не знает, — Киркпатрик уже восьмой страховой агент, умерший при довольно странных обстоятельствах.

— Страховые агенты тоже умирают, как и прочие люди.

Хендерсон поднялся, подошел к шкафу и достал из ящика голубую карточку:

— Вот список страховых агентов, внезапно скончавшихся за последние три года. Джек Прескотт, повесился в Колорадо. Джордж Черлсли в Фениксе, Аризона, упал с лестницы, когда чинил крышу. Виктор Голдмарк утонул в Нью-Йорке. И так далее. Есть одно обстоятельство, Дайм, которое соединяет все эти разрозненные факты несчастных случаев. Ты слышал о Мэнни Глюке? Был такой мелкий мошенник. Потом ему пришла в голову идея организовать гениальный трюк со страховками. Ему нужно было только найти страхового агента, готового немного округлить свое жалование, а таких, сам знаешь, предостаточно. Глюку даже не требовался большой базовый капитал, он просто предлагал долгосрочные страховые полисы и давал агенту пятьдесят процентов в совместном предприятии. Страховой агент продавал фальшивый полис, а взносы наличными переводил на счет Глюка. Потом страховое общество Мэнни аннулировалось и быстренько создавалось новое. Особого риска здесь не было, Мэнни только и требовалось, что найти подходящего агента, уставшего от тягот жизни и созревшего для мелкого мошенничества. Они работали под фальшивыми именами. Потом Глюк снабжал их поддельными документами, и они навсегда исчезали от американского правосудия где-нибудь в Мексике. Такова, по крайней мере, официальная версия.

— А по-твоему, Хендерсон, их следовало искать на дне залива или в местном морге?

— Вполне достаточно и самоубийства, не вызывающего подозрений у полиции, или хорошо организованного несчастного случая.

— Да, но если все так превосходно организовано, ты-то как докопался?

— Один страховой агент додумался до чего-то наподобие плана Мэнни, но ему не хватало размаха и смелости. Он согласился работать с Глюком, но в последний момент сдал его полиции и смылся с деньгами за границу.

— Агенты, которые записаны в карточке, были замешаны в нечто подобное?

— Голову даю на отсечение, что да. Киркпатрик тоже наверняка один из козлов отпущения. Вопрос в том, кто сейчас руководит операцией — некто, кто сам до всего додумался, или Мэнни оставил наследника? Узнай ответ, и ты поймешь, чьи деньги были в сумке. Но не забывай, что дело довольно опасное. Будь готов к неприятностям.

— Не переживай за меня. С того момента, как я родился, не прошло еще и дня, чтобы кто-нибудь не захотел со мной разделаться. Скажи еще одну вещь. Где Мэнни Глюк отбывал наказание?

— Штат Нью-Йорк, тюрьма Синг-Синг.

— Кстати, — спросил я, уходя. — Слышал о парне по имени Стентон Дамоне? Кто-то его шантажирует.

— Нет, и катись отсюда, Дайм. И так потерял из-за тебя уйму времени.

Открывая дверь офиса, я услышал телефонный звонок. Это была Элейн Дамоне.

— Где же вы пропадаете? — спросила она строго. — Я звоню по всем номерам, которые вы оставили, без малейшего успеха. Если помните, мистер Дайм, вы согласились работать на меня. Может, вас заинтересует сообщение, что шантажист Стентона объявился?

Я заверил ее, что по-прежнему горю желанием с ним расправиться, и она продолжала:

— Завтра он позвонит и скажет, где и каким образом я должна буду передать ему три тысячи. — Пока Элейн говорила все это, я слышал в трубке, как кто-то настойчиво звонит в ее дверь, однако она словно и не собиралась ее открывать, и прислуга тоже не торопилась сделать это.

— И еще раз вам повторяю, я не желаю, чтобы вы с ним расправлялись. Просто найдите его, и все.

Я решил, что пришло время поставить на место Элейн Дамоне.

— Слушайте, я на вас работаю, потому что мне нравится, как вы мне платите. Вы симпатичная, особенно когда улыбаетесь. И ваши простыни из розового шелка мне тоже очень полюбились. Однако мне не нравится выслушивать, как я должен работать. Моя профессия довольно сложна и опасна. Или вам захотелось, чтобы наши некрологи напечатали в «Пост»?

— Вы будете работать, как я скажу, — ответила она холодно, — или не будете работать вообще.

— О’кей. Не обращайте на меня внимания. Бывают дни, когда я не в духе.

Потом мы распрощались, и она повесила трубку. А я еще довольно долго держал свою в руках.

Потом я позвонил в полицейский участок и спросил, кто занимается делом Киркпатрика. Дежурный сержант ответил, что никто им не занимается, но, если я позвоню утром, то кто-нибудь сможет сказать, почему он решил утопиться. Я настаивал, потому что мне необходимо было срочно выяснить причину самоубийства, и наконец узнал, что Киркпатриком занимается инспектор Нунан и что он уже ушел домой. Затем я набрал номер секретариата Синг-Синга, и мне ответил некто, энергично жующий резинку: «Чем могу помочь, дружок?» Работники исправительных учреждений ненавидят частных сыщиков почти так же сильно, как и своих подопечных, возможно, ненависть вообще входит для них в профессиональный набор, как и бесплатная форма.

— Говорит инспектор Нунан, полиция Филадельфии, — ответил я, стараясь не казаться ни слишком умным, ни слишком любезным. — С кем я говорю? Кто у телефона, черт побери?

— Хм… Горси…

— Сэр! Добавляй «сэр», когда ко мне обращаешься, понял? А теперь послушай. Горси. Мне срочно нужна информация о заключенном Мэнни, или Эммануэле, Глюке. Передаю по буквам — ГЛЮК. Насколько мне известно, он умер в тюрьме до окончания своего срока отсидки. Теперь ты дашь мне список тех, кто сидел с ним в одной камере. Да, да, знаю, что поздно и что архив закрыт. Но ты должен помочь, Горси. Дело международной важности, и мы разберемся с ним сейчас или никогда. Все, кто работает над ним, все, до последнего сержанта, получат повышение. Понял? А теперь, давай, работай, сынок. Я тебе перезвоню.

Я достал из бумажника фотографию, которую нашел у Француза. По непонятной причине меня больше интересовал записанный на обороте телефонный номер — что-то в нем было смутно знакомым. Я набрал номер справочной и попросил дать адрес по этому телефонному номеру. Мне обещали перезвонить. Что ж, неплохо. Оставалось убить еще около часа, и от нечего делать я снова стал разглядывать фотографию.

Странно, что она оказалась у проходимца наподобие Француза. Девушка на фото была настоящей красоткой, не какой-нибудь дешевкой. Но больше я ничего не смог извлечь из снимка, за исключением отчетливого чувства, что предпочел бы никогда не встречаться с толстяком в плавках.

Когда я перезвонил в тюрьму, Горси уже ушел с дежурства, но оставил для меня список из десяти фамилий с домашними адресами заключенных. Только двое из них пережили Глюка, умершего в возрасте 67 лет и отсидевшего половину из положенного ему срока, — Анджело Мелински и Уоррен Ратеннер. Последний показался мне многообещающим — Ратеннер отсидел вместе с Глюком три года, и Мэнни умер, можно сказать, у него на руках. Срок Ратеннер получил за мелкое мошенничество и неуплату налогов, а пару лет назад освободился. Я позвонил в «Пост» и оставил сообщение для Хендерсона, после чего обвел фамилию Ратеннера жирным кружком и задумался. Не было особенной разницы, принадлежали эти деньги Ратеннеру или же королю Сиама, я все равно не понимал, почему до сих пор жив. Фамилия и адрес офиса значились в телефонном справочнике, и найти меня не составляло ни малейшего труда. Мои мысли перебил звонок из телефонной справочной — номер на фотографии Француза принадлежал Максу Слоувану, Порт-стрит. Да, я знал Макса.

Биллиардная Макса Слоувана располагалась в подвальном помещении мебельного склада. Максу было лет пятьдесят, или шестьдесят, может, и под семьдесят, — никто не знал в точности. В зале царила привычная тишина, ведь Макс считал, что игра — дело слишком серьезное. Сосредоточенные игроки ходили в полумраке вокруг столов, иногда склоняясь над зеленым сукном и совещаясь вполголоса, точно хирурги над операционным столом. Изредка слышались возгласы негодования или радости, или одобрительное гудение болельщиков после очередного удачного удара.

Я нашел Макса на скамье, где он, полуприкрыв глаза, наблюдал за перипетиями очередной партии и подпиливал себе ногти маникюрной пилкой.

— Сыграешь? — любезно осведомился Макс, словно врач, интересующийся здоровьем пациента. — Где-то у меня лежит твой кий, Майк. Жаль, что ты так редко заходишь.

Я улыбнулся, разглядывая его. Нет, за то время, что мы не виделись, ни лунообразное лицо Макса, ни иссиня-черные брови, ни густые волосы нисколько не изменились. Макс продолжал обыгрывать время. Я достал фотографию:

— Тебе здесь кто-нибудь знаком?

Он задумчиво потер подбородок, разглядывая снимок, и на его лоб легли резкие глубокие морщины, как будто я попросил его объяснить мне устройство вселенной.

— Сам знаешь, тут бывает уйма народа. Приходят, оставят пару долларов и уходят. Я запоминаю только тех, кто умеет играть. Играть по-настоящему. Девушку я точно никогда не видел. Спроси у того парня, что сидит в углу возле стола номер 17. У него вычислительная машина вместо головы — помнит каждую партию, каждый удар. В жизни такого не видел!

— Ладно, — сказал я. — Если мне повезет, у него такая же память на лица.

Молодой человек, на которого указал Макс, как раз изготовился для удара. Его тело неподвижно зависло над столом, рука с кием плавно скользила взад-вперед, прицеливаясь. Потом кий резко пошел вперед, ударив по белому шару.

— Хороший удар! — похвалил я его и протянул руку. — Меня зовут Майк Дайм.

— Я знаю. Мы встречались, еще когда вы были сержантом. Но вы-то меня, конечно, не помните. Я не бросаюсь в глаза, не то что вы. Мы встречались с вами во Франции, в 1945 году. Джоуи Позо.

И тут я вспомнил его, смешного маленького солдатика, лежавшего со мной в одном полевом госпитале. Он был нашпигован свинцом, и ему ампутировали обе ноги.

— То, что у меня нет ног, помогает лучше играть в бильярд, — сказал Джоуи без тени горечи в голосе. — Большинство игроков мажет, потому что не может удержать равновесие в момент удара, а я на своих протезах стою прочно, как бочка со свинцом. — И он с гордостью продемонстрировал мне свою устойчивость.

Я еще раз похвалил его удар, мы поболтали о том, о сем, и я показал ему фотографию. Как и Макс, он никогда не видел изображенных на ней мужчину и девушку, он также не слышал о Мелински или Ратеннере, но когда я описал, как познакомился с Хогом и Французом, его лицо вспыхнуло.

— О Французе могу рассказать кое-что: неделю назад я выиграл у него тридцать долларов. Он спрашивал, где лучшие игорные залы. Для такого болтуна и пижона Француз играл довольно прилично. Да, потом я видел его еще раз, в тот вечер, когда проходили выборы. Он разговаривал по телефону. Прибежал сюда, запыхавшись, и прямиком полетел к телефону, вон к тому, что у карточных столов. Речь шла о каком-то голландце, Ларри или Гарри, не знаю, не расслышал.

Это было все, чем он мог мне помочь. Мы попрощались, я оставил ему свою визитную карточку и пару долларов, а он обещал сообщить мне, если узнает что-нибудь достойное внимания. Я вышел на улицу и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Бар «Три Сайкс» находился рядом с бильярдной Макса — десять минут пешком. А если бегом, то и того меньше.

Определенной цели у меня не было, просто я решил, что в постоянном движении мне безопаснее, нежели дома или в конторе. Однако позднее время давало о себе знать сонливостью и усталостью. Я медленно ехал по Брод-стрит, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида, не преследует ли меня кто-нибудь. Проехал мимо больницы Святой Агнессы, повернул налево, на Уортон, потом доехал до Деланси-стрит и наконец оказался в квартале шикарных ресторанов. Шел четвертый час утра. Я поставил машину позади чьего-то «роллс-ройса» и вошел в бар на углу Пятой улицы и Фултон-стрит.

За стойкой бара сидели трое — двое мужчин и рыжеволосая красавица, они курили и пили черный кофе. Бармен с добродушным лицом с удовольствием принял и у меня заказ на кофе. Все вокруг дышало уютом и покоем. Сквозь огромные окна хорошо просматривалась пустынная улица.

Я заказал еще кофе и принялся раздумывать о сумке. Она определенно пропала где-то между бильярдной Макса и баром «Три Сайкс». Гостиница «Маагз», разумеется, кишела ворами, но Френк наверняка знал об этом и вряд ли стал бы прятать ее там или оставлять без присмотра. С другой стороны, когда он позвонил жене, то был сильно пьян и мог сразу же после звонка заснуть мертвецким сном. Обокрасть его — пара пустяков, но, когда я обнаружил его в гостиничном номере, и бумажник, и часы оказались при нем. Не сходилось.

Бросив на стойку мелочь за кофе, я вышел на улицу, чтобы продолжить ночную прогулку, и как раз садился в машину, когда в меня начали стрелять. Выстрелили три раза — первая пуля оцарапала кирпичную стену и осыпала меня пылью. Вторая устремилась за мной на тротуар, куда я упал, стараясь укрыться за колесами машины. Третья зазвенела о переднюю дверцу водительского места. К тому времени я надежно укрыл голову за колесом и решил поинтересоваться, откуда стреляют. Выстрелы доносились из темного переулка между итальянским баром и аптекой, но теперь, когда стрелявший уже не мог меня достать, он, как видно, плюнул на свою затею. Стрелять перестали.

Выждав какое-то время, я бросился к стене бара, достал свой пистолет и осторожно заглянул в переулок. Он походил на тупик, и ничего интересного, кроме мусорных баков, я там не увидел. Правда, была еще дверь служебного входа в бар, и как раз в тот момент, когда я подумал, что мирная картина этого закоулка приводит на память что-нибудь безобидное, вроде загородного пикника, рядом с дверью раздался выстрел. Пуля прошла так близко, что могла бы отстрелить мне ухо. Я инстинктивно нажал на курок. И тотчас же послышался стон.

Я двинулся вперед, прижимаясь к стене и прячась в тень. У двери никого не оказалось, а вот из-за нее, откуда-то из кухни бара или из подсобных помещений, не знаю, послышался шум и крики. Я взбежал по ступеням и рывком распахнул дверь. За ней оказался узкий темный коридор, заставленный картонными коробками с какими-то банками, пахло плесенью и кулинарным жиром. В глубине коридора виднелись деревянные створки двери на пружинах, которые вдруг бесшумно раздвинулись, пропуская крупную фигуру с нацеленным на меня пистолетом. Раздался пятый выстрел, и я рухнул за коробки, раскидывая во все стороны банки с фасолью и горошком. У стрелявшего был большой калибр, наверное, тридцать восьмой, как у меня. Я швырнул банку с фасолью вперед, в том направлении, где он стоял, и последняя пуля моего противника просвистела над коробками. Тогда я вскочил и выстрелил — пуля мягко вошла в деревянные створки. Когда я подбежал к двери, то увидел на полу темные пятна крови; как видно, мой первый выстрел в переулке попал в цель.

На кухне стояли, судорожно вцепившись в большую разделочную доску, два толстяка — один в поварском одеянии, другой — почти готовый, чтобы отправиться домой. Увидев меня, повар в полосатом переднике взмолился неожиданно тонким голосом;

— Прошу вас, не стреляйте. У меня жена и шестеро детей.

— Где человек с пистолетом? — закричал я. — Куда он делся?

Повар показал дрожащим пальцем на вторые двери и прошептал:

— Мамма миа… И этот еще!.. Мало нам одного психа с пушкой!

Цепочка кровавых следов вела в направлении, указанном поваром.

Я отправился туда и очутился в танцевальном зале, где за столиками у стен сидело несколько клиентов. На невысоком подиуме играл оркестрик, и певец заискивающе улыбался слушателям. Человека с пистолетом нигде не было видно, а кровавый след пересекал зал и вел на улицу. Там он заканчивался на бордюрном камне тротуара — кто-то на машине подобрал его.

Я вернулся в бар и протянул пять долларов девушке-гардеробщице:

— В меня только что стреляли на заднем дворе, но певец так орет, что вы тут наверняка ничего не слышали. Я не разглядел стрелявшего, могу только сказать, что он худой, с таким вот пистолетом, как у меня. Он был ранен в руку или в ногу. Ну так что? Видели, как он выходил?

Нахальная девица скомкала мою пятерку и быстро убрала ее в сумочку:

— Ты бы пил поменьше, дружок. Кто у вас там в кого стреляет, мне плевать, а ты, если чем-то недоволен, отправляйся в полицию. Понял?

Я вышел на улицу и отправился домой.

Светало. Но я решил не ложиться спать, потому что Элейн могла позвонить в любой момент, и просто прикорнул в кресле.

Разбудил меня тревожный звонок. Нестерпимо болела голова, во рту появился привкус странной горечи. Я положил руку на аппарат, но понял, что не смогу сказать ни слова, и швырнул его в ящик письменного стола. Телефон продолжал звонить, но теперь не так резко и неприятно.

Я отправился в ванную, чтобы принять душ. Лицо, увиденное в зеркале, уже напоминало человеческое, хотя все еще, наверное, могло бы испугать собаку. Сигарета помогла почувствовать себя еще увереннее. Я вернулся в комнату, достал из ящика трезвонивший телефон и поднял трубку. Телефонистка спросила, не я ли Майк Дайм, и объяснила, что со мной хотят поговорить. Потом раздалась целая серия щелчков. И послышался голос, точнее, какое-то странное шипение:

— Мистер Дайм, это Ратеннер. Нам с вами надо кое о чем поговорить. Дело достаточно важное. Запишите адрес и приезжайте. Прямо сейчас. Немедленно.

Я записал и сказал, что буду. После короткой паузы голос с усилием произнес:

— Только не делайте глупостей, Дайм. Не впутывайте полицию и не оставляйте записок для друзей. Не пытайтесь умничать, меня это только рассердит. Просто приезжайте и расскажите все, что я хочу знать. — Он бросил трубку, не дожидаясь моего ответа. Уоррен Ратеннер не нуждался в ответе.

Это было полуразвалившееся поместье, предназначенное к сносу, в паре миль от того места, где река Делавар поворачивает на восток. Большую часть построек рабочие уже превратили в пыльные руины, а в главном доме отсутствовали три стены. И обнаженные этажные перекрытия вызывали тоскливое чувство незащищенности, приводя на ум мысли о бренности материального мира. Те немногие рабочие, в основном, негры, которые находились на строительной площадке, лениво двигались, казалось, без всякой видимой цели. Наверное, было еще слишком рано. Два ярко-оранжевых бульдозера выделялись на фоне пыльных обломков, как два причудливых апельсина, а в самой середине площадки, подобно тотему двадцатого века, горделиво возвышался строительный кран.

Я припарковался у старой бензоколонки, тоже предназначенной к сносу, вышел из машины и зашел в склад. Здесь, похоже, жизнь уже давно остановилась. Помещение, огромное, как футбольное поле, то тут, то там украшали проржавленные остовы старых автомобилей довоенного выпуска. Поучительное и впечатляющее зрелище.

Я нащупал под мышкой свой пистолет, но его магазин был пуст со вчерашнего вечера. Меня, однако, это мало заботило — за мной следили с того самого момента, как я вышел из своей квартиры на Такер-стрит. Стояла тишина, но есть люди, которые не производят ни малейшего шума, даже когда дышат. Толкнув проржавленную дверь, я вошел в темное помещение. Передо мной находилась лестница, которая вела куда-то наверх. Сильно пахло пряностями — циннамоном, корицей, кориандром, гвоздикой, шафраном, запахами, которые вызывали в памяти образы восточного базара, шелковых подушек и томных знойных красавиц в покрывалах. Но в спину мне упиралось нечто очень знакомое и твердое.

— Поживей, дружок, — произнес чей-то голос. — Мистер Ратеннер ждет. Смотри прямо перед собой, не верти головой, и с тобой не случится ничего неприятного. Оставь свою пушку и спокойно двигай наверх по лестнице.

— Ты давно в Филадельфии? — спросил я своего провожатого где-то на середине пути. — Небось, в Чикаго сейчас стало жарковато?

— Слишком много треплешься. Я говорил мистеру Ратеннеру, надо было тебя сразу пришить, и все. Может, мистер Ратеннер все-таки разрешит мне сделать это.

Наконец мы остановились у полуоткрытой металлической двери.

— Давай, входи, — сказал мой сопровождающий. — Не слишком быстро, но и не медленно.

Я вошел и в темноте споткнулся, задев какой-то деревянный предмет. Это оказался стул — я не мог его рассмотреть, но почувствовал на ощупь.

После продолжительного молчания Ратеннер заговорил.

— Мальчики, усадите мистера Дайма. И не убивайте его до тех пор, пока я не скажу.

В комнате были и другие люди, глаза которых, по всей вероятности, уже привыкли к темноте. Один из них схватил меня за волосы и потянул наверх, другой ударил кулаком в живот. Я согнулся от боли пополам, и кто-то пододвинул мне под колени стул. Вспыхнула сильная лампа, и рука, державшая меня за волосы, удерживала меня перед ярким светом так, что я не мог отвернуться. Чтобы не ослепнуть, мне пришлось зажмуриться, чего, наверное, и добивался Ратеннер.

— Прекрасно, — сказал он и рассмеялся. — Теперь послушай как следует. Мне тяжело говорить, и я никогда не повторяю дважды. — Раздалось шуршание бумаги и шорох целлофана. — Пару вечеров назад мне позвонил один из моих ребят и сказал, что случилась неприятность с одной вещью. Он звонил из квартиры особы, чей муж замешан в этой истории. Мой человек сказал также, что к делу причастен частный детектив по фамилии Дайм, который мог бы пролить немного света на судьбу моей сумки. Потом мои ребята исчезли. Только сегодня утром, сидя у парикмахера, я открыл газету и увидел в ней снимок, на котором одного из них загружали в машину скорой помощи. Поэтому тебе и позвонил. У нас мало времени, а у тебя его еще меньше.

— У меня нет твоей сумки, — ответил я. — Полагаю, я тут из-за нее?

— Ты тут потому, что я так захотел, Дайм. У тебя мало времени, но я хочу сделать предложение — даю двадцать четыре часа. Принеси мою сумку. Если через сутки ее здесь не будет, мои ребята возьмутся за тебя. Вот и все. Мне плевать, у тебя сумка или нет, принеси мне ее.

— Вот как? Завернуть в подарочную бумагу, или сойдет и в газете?

— Ты меня разочаровываешь, Дайм.

— Да, я многих разочаровал с тех пор, как перестал носить короткие штанишки. Поищи кого-нибудь другого для своей грязной работы. Я сейчас занят расследованием одного дела, получаю сто долларов в день и не нуждаюсь в таких клиентах, как ты, Ратеннер.

Он выдохнул густой клуб дыма прямо мне в лицо.

— Симпатяга Дайм. Прямо Ричард Львиное Сердце. Не изображай из себя много, Дайм, иначе ты — покойник.

Я хотел ответить ему, но не смог. Перед моим внутренним взором возникло искаженное лицо Френка Саммерса, который держал в руках табличку с надписью: «Не забывай, что Ратеннер сделал со мной и с Нормой». Спасибо, дружище Френк, разве такое забудешь! Лучше подскажи, где может быть эта чертова сумка.

Заскрипел стул, и снова раздался голос Ратеннера:

— Не стоит раздумывать так долго, Дайм. Берись за дело. Все просто, как детская азбука. Ты мне приносишь сумку со всем ее содержимым до последнего цента через двадцать четыре часа. Если нет, попрощайся, с кем сам найдешь нужным. Я из-за тебя уже потерял двух славных парней. Теперь еще теряю с тобой время. Так что, пока. Начинай считать время — восемьдесят семь тысяч секунд в твоем распоряжении.

Когда Ратеннер договорил, что-то твердое ударило меня по голове. Белый яркий свет, похожий на вспышку блица, на миг возник передо мной, и я тотчас провалился в кромешную тьму.

Изящные часы с мраморной фигуркой балерины, стоявшие на столике, показывали четверть одиннадцатого. Горничная-китаянка проводила меня в гостиную и попросила обождать, пока она не доложит мисс Дамоне о неожиданном посетителе. Я выкурил почти половину сигареты, когда горничная появилась снова и сообщила, что хозяйка должна принять ванну, но до этого выйдет со мной поздороваться. Действительно, за крошечной изящной фигурой китаянки появилась Элейн.

— Можешь идти, Лили, — проговорила она. — Хотя нет, подожди. Принеси влажное полотенце для мистера Дайма.

— Мне бы не только умыться и вытереться, — нерешительно заметил я, ощупывая рану на голове. — Я бы еще и горло промочил с радостью.

Мисс Дамоне без слов направилась к буфету с напитками. На ней было очаровательное неглиже из лазурного шелка с глубоким треугольным декольте, смело открывавшем загорелое тело; копна непричесанных волос ниспадала на плечи, темные, как безлунная ночь, глаза не были накрашены.

— Насколько я понимаю, вы нарушили мои инструкции, — сухо заметила она. — Шантаж моего брата — дело достаточно серьезное. Вы один знаете об этом. Неужели не можете быть поосторожнее?

— Это длинная история, — ответил я. — Вообще-то она никак не связана ни с вашей семьей, ни с шантажом.

— Приятно слышать. Кстати, я не хотела бы показаться негостеприимной. Но что привело вас ко мне в столь ранний час?

Я постарался поделикатнее сообщить ей, что оказался замешан в историю с некой сумкой и что мне пришлось заключить что-то вроде джентльменского соглашения с одним человеком. Воспитанные женщины, как правило, всегда дают вам высказаться до конца, а Элейн, к тому же, слушала меня весьма внимательно. Когда я закончил, она подошла ко мне так близко, что я мог ощутить нежный запах мускуса очень дорогих духов.

— Лили поможет вам промыть рану. Можете также принять ванну, если хотите. Все-таки вы на меня работаете и не должны выглядеть Бог знает как. Я буду в спальне, мне надо написать кое-какие письма. Если вам что-нибудь понадобится, Лили позаботится о вас.

Ванную Элейн, должно быть, проектировал какой-то сумасшедший архитектор в приступе белой горячки. Огромная восьмиугольная комната, совершенно пустая, если не считать треугольной ванны, углубленной в пол, могла бы осчастливить целое стадо китов. Здесь царила атмосфера холодной интимности, которую так любят женщины, когда купаются. Искусственное освещение было столь мягким и ненавязчивым, что становилось невозможным обнаружить, где находились лампы. Стены представляли собой одно большое зеркало, инкрустированное головами каких-то языческих божеств.

Я скользнул в воду, теплую, как ласки прекрасной женщины. И почувствовал себя композитором, создающим сложный контрапункт разных голосов.

Элейн Дамоне по-прежнему находилась в своей спальне. Она одевалась и делала это не торопясь. Многие женщины обожают проводить массу времени, вертясь перед зеркалом, а Элейн готовилась к выходу так тщательно, точно собиралась на голливудский прием. Правда, когда она наконец появилась, на ней была блузка в лимонный горошек и розовые брюки, зато пара не бросающихся в глаза старинных украшений могла подсказать знатоку светских условностей, что перед ним настоящая леди из общества.

— Можете позавтракать, — бросила она холодно. — Немного поздновато для завтрака, но все же.

— Разве чтобы заморить червячка, — согласился я добродушно. — Но сначала мне нужно позвонить. Один мой знакомый — завсегдатай бильярдной, где собирается много всякого народа, в том числе и кое-какие отбросы общества, думаю, он может быть мне очень полезен.

— Возможно, — заметила она без малейшего интереса. — Когда позвоните, приходите на кухню, вы знаете, где она.

Я набрал номер заведения Макса, намереваясь поговорить с Джоуи Позо, но ответил мне не Макс. Кто-то незнакомый попросил подождать, затем в трубке послышался глухой голос Макса Слоувана:

— Майк! У нас неприятности. Я пытался дозвониться тебе все утро. Приезжай немедленно, тут полно полицейских, и они хотят поговорить с тобой.

Я медленно положил трубку на рычаг аппарата и некоторое время сидел, уставясь прямо перед собой невидящим взглядом и с гулко бьющимся сердцем. Вернулась Элейн и что-то сказала мне, но звук ее голоса плохо доходил до меня.

— Извините, — говорила она, — но напоминаю, что вы выполняете для меня работу, за которую я вам плачу. Если намерены пренебрегать своими обязанностями, лучше нам расторгнуть наши отношения. Если уж вам так необходимо все время где-то пропадать, имейте любезность периодически звонить мне и узнавать новости. И прошу вас, ни слова горничной. О наших делах вы будете разговаривать лично со мной.

Я устало кивнул:

— Да, я позвоню. Детективное агентство Дайм никогда не дремлет. Иногда попадает впросак и дает прикончить своих клиентов, но не дремлет, это уж точно. Мой нюх подсказывает, что на сей раз нам повезет.

— Да, интуиция и все такое, знаю. Прошу только не забывать звонить мне, — отозвалась Элейн ледяным тоном.

Холодный сквозняк, насквозь продувавший бильярдную Макса, не понравился мне, но я уже заранее смирился со всем, что предстояло там увидеть, как только разглядел у входа две патрульные машины полиции и машину скорой помощи, дверцы которой как раз закрывал какой-то человек в белом халате. Из другой машины выходили фотографы с аппаратурой. Повсюду сновали деловитые полицейские агенты, а потом я заметил и судью Поссера.

Макс стоял у бильярдного стола. Бледный, как смерть, он никогда еще не казался мне таким старым. Дежурный полицейский осмотрел меня беспокойным и подозрительным взором, но когда Макс объяснил ему, что его шеф хотел поговорить со мной, пожал плечами. Я прошел мимо ряда темных и мрачных, как могильные плиты, игровых столов к тому из них, возле которого толпились полицейские и специалисты в штатском. Это был стол Джоуи Позо. На сукне мелом был обведен контур верхней половины человеческого тела, немного гротескный, с одной рукой, вытянутой вперед, и со странно оттопыренным указательным пальцем, посередине расплылось зловещее темное пятно, а вокруг в беспорядке лежали бильярдные шары.

Один из людей у стола представился как капитан Агло — он хотел задать мне ряд обычных вопросов, принятых в таких случаях. Толстячок-коротышка, одетый в строгий серый костюм с жилетом, Агло отвел меня в сторону, заботливо придерживая под руку, точно я был новичком-матросом в приступе морской болезни, и усадил на стул. Я машинально нашел сигарету, сунул ее в рот и закурил.

— Он был вашим другом? — участливо спросил капитан. Его приятный мягкий голос вызывал горячее желание исповедаться.

— Мы познакомились во Франции, в Нормандии. Он был в моем взводе. Радиотелеграфист.

— Макс Слоуван сказал, что вчера вы зашли сюда после очень долгого перерыва. По-моему, странное совпадение. Зашли поболтать со старым приятелем, и вот его застрелили.

Некоторое время мы пристально смотрели друг другу в глаза, потом он приподнялся на своем стуле, достал сигару и попросил прикурить. Затем вытащил из кармана маленький конверт.

— Это личные вещи потерпевшего. Ничего интересного. Невозможно понять, кто в него стрелял, за что и почему.

Он разложил на столе тощий бумажник, ветеранское удостоверение, пару мелков, мелочь, связку ключей и расписку на тридцать долларов с нечеткой подписью. Мне все это ни о чем не говорило.

— Как его убили? — спросил я.

— Одна пуля из оружия большого калибра. Похоже, тридцать восьмого, — ответил Агло и стал снова складывать содержимое в конверт.

— Когда?

— Примерно в полночь. Стреляли сзади. Ну и народ у нас в Филадельфии.

— Такой же, как и везде. А вы откуда к нам перевелись?

— Из Оклахома-сити. Фермеры выращивают зерно и коров. Умрешь со скуки, разве что какой-нибудь из них сойдет с ума и пристрелит кого-то.

Я слушал его рассеянно, глядя поверх плеча капитана на стол, за которым играл Джоуи, на разбросанные в беспорядке шары. Агло заметил, куда я смотрю, и с усилием, как и все толстяки, повернулся назад:

— Да, мне это тоже показалось странным. Профессиональные игроки обычно складывают шары в треугольник или размещают их у луз. — Он вновь повернулся ко мне и ответил на мой вопрос: — Меня сюда перевели, потому что в полиции не хватает сотрудников. Ну и я обрадовался — подумал, вот случится какое-нибудь занятное убийство, я смогу поймать крупного киллера и вернусь из Филадельфии не меньше, чем начальником полиции.

— Для начала вам надо сменить костюм, — заметил я.

Он усмехнулся:

— Вы, я вижу, за словом в карман не полезете. Расскажите, для чего вам вчера понадобилось встретиться с Позо. То есть, о чем вы беседовали, если не считать воспоминаний о военном прошлом?

— О моих личных делах, которые никого не касаются.

Агло небрежно смахнул сигарный пепел с костюма:

— Что ж, это ваше право. До тех пор, пока вам не предъявят ордер на арест, вы можете держать информацию при себе. Но запомните одно: может, я и не задержусь надолго в вашем городе, но найти подонка, который прикончил этого парня, — моя обязанность, и я не позволю никакому частному детективу устраивать тут вендетту.

— Вас обуревают благородные чувства, — пробормотал я. — Что до вендетты, то мне приходилось заниматься делами и похуже.

— Поберегите свое остроумие для тех, кто считает полицейских болванами, годными лишь на то, чтобы управлять транспортом на перекрестках. Вы, наверное, производите потрясающее впечатление на безмозглых дамочек. Они, кстати, наверняка ваши обычные клиентки. А вот ловить убийц — это занятие профессионалов, я хочу сказать, полицейских. Лучше выкладывайте, что знаете.

Наступило тяжелое молчание, потом я сдался:

— Ладно, капитан, пусть будет по-вашему. Одна моя клиентка заявила, что ее муж потерял сумку, которая ему не принадлежала. Я должен был найти ее, вот и все. Позо обещал помочь, и, возможно, его смерть как-то связана с этим. Может, и нет. Такое случается. Обещаю не мешать вам в расследовании, капитан. Но если вы не сможете найти убийцу Джоуи, то найти его станет делом моей жизни и чести.

— Ну, если вам никто не помешает сделать это. Жаль, что вы не попробовали себя в родео, мне кажется, когда вы разъяритесь, перед вами не устоит ни один бык.

— Да уж конечно.

Агло достал из жилетного кармашка старинные часы, посмотрел на них и вздохнул:

— Прощай, мой обед. Я тут с вами заболтался, а мне еще отчет печатать. Так и без ужина остаться можно! Поверьте, на голодный желудок работать совершенно бесполезно — теряешь чувство юмора.

Он встал и направился к дверям, а я остался сидеть, где был. Мои глаза не отрывались от нарисованного мелом контура тела, раскиданных шаров, от руки Джоуи, палец которой на них указывал.

Бильярдные шары обычно раскрашивают двумя способами: часть из них в полоску, а другие — в пятнышках. Всего их пятнадцать, включая шар номер восемь, который всегда черного цвета. Каждый шар имеет свой номер и покрашен в свой цвет. Я вытащил записную книжку и нарисовал, как лежали шары на столе, где умер Джоуи. В основной группе последовательно располагались шары 12. 9, 14, 3, 6, 7, 15, 1 и 4. Шары под номерами 3, 6 и 7, а также 1 и 4 лежали немного в стороне от прочих, примерно в пяти сантиметрах друг от друга. Что все это значило, я не знал, но, определенно, не существовало никакой игры, где бы использовалась такая комбинация.

Во второй половине дня небо, наконец-то, полностью очистилось, и засияло неяркое осеннее солнышко. Фейермонт-парк плавал в колоритах Тициана — золотисто-желтом и красном, но в моем офисе царила жуткая духота, и повсюду отчетливо обозначились слои пыли. Макс сказал, что Джоуи той ночью собирался сыграть партию, а для таких ночных игр игроки всегда тщательно отбирались, там практически не бывало случайных или незнакомых людей. Официально заведение Макса закрывалось в половине одиннадцатого, и именно в то время Макс позвонил, чтобы вызвать себе такси, и оставил запасные ключи от бильярдной Джоуи, который и должен был закрыть входные двери после игры. Когда Макс уходил, в зале не было никого, кроме Джоуи, в тот момент разговаривавшего по телефону. Когда на следующее утро Макс пришел на работу, он обнаружил двери бильярдной незапертыми, а ключи лежали в кармане Позо. Казалось, что ночная партия стала для Джоуи только предлогом для встречи с кем-то наедине и без свидетелей.

С пулей 38-го калибра в животе Джоуи, наверное, умирал долго и мучительно, он ничего не мог поделать, истекая кровью на биллиардном столе, ведь у него не было ног, чтобы попытаться дойти или доползти до телефона. Я уверен, что к смерти Позо, так же как и к ночной перестрелке возле итальянского дансинга, когда я ранил стрелявшего в меня человека, Ратеннер не имеет ни малейшего отношения. Еще я уверен, что Джоуи специально расположил бильярдные шары на столе определенным образом до того, как его ранили, — если бы он, умирающий, прикасался к ним после выстрела, на них обязательно остались бы следы крови.

Я поискал телефонный справочник, обнаружил, что его нет, и направился в соседний офис, где располагался Генрих Зофтиг, младший компаньон фирмы «Зофтиг и К⁰, бижутерия», достойный звания самого скупого человека на нашей планете. По дороге я заглянул в окно, чтобы проверить, чем занимаются парни Ратеннера, приставленные им следить за мной. Они сидели в своей машине с откидным верхом и грелись на солнышке.

Я постучал в двери старины Зофтига и, не дожидаясь ответа, быстро вошел. Несмотря на свою внешность, Зофтиг был вовсе не таким старым, не более пятидесяти пяти. Высокий и согнутый, как хоккейная клюшка, кости и кожа, с головой, лысой, как яйцо, и неприятно желтым лицом, он стоял возле старинного бюро красного дерева, и на лице его змеилась противная улыбка. У окна сидела его матушка, уменьшенная и более толстая копия сына.

— Фон отсюда, шертоф сын! — заорал Зофтиг, увидев меня. Он всегда волновался при моем появлении, с тех пор, как один из моих клиентов приревновал меня к своей жене и так разбушевался, что я был вынужден стрелять ему в ногу. — Фы опять пришель, штопы стрелять? Тут мой матушка!

— Генрих, Генрих! — прошептала старушка. — Твое больное сердце!

— Когда фы сдесь, фсекда неприятности, — не унимался Зофтиг. — Фон отсюда!

Миссис Зофтиг устало пожала плечами:

— Ему нужен телефонный справочник, Генрих. Дай ему, ум готтес виллен!

Дело было пустячное, но Зофтиг еще больше пожелтел от злости, пока искал для меня книгу:

— Фот. Фозьмите и уходите.

Солнце в моем кабинете уже не было таким ярким, и пыль теперь не так бросалась в глаза. Я сел за стол и на листке бумаги нарисовал бильярдные шары, как они лежали на столе рядом с Джоуи. Не могло быть сомнений, что он оставил для меня закодированное сообщение.

Самый простой код, который я знал, был буквенно-цифровой, а самое простое сообщение, которое мог оставить Позо, был номер телефона, и я решил начать с телефонной книги. Первый номер — 12, что соответствовало букве Л. Вторая цифра давала букву Н, третья — Г. В конце концов у меня получилось слово ЛИНГКФКОАДМ, и я понял, что не найду в телефонном справочнике абонента с такой фамилией, даже если нужный мне человек был родом откуда-нибудь из самой экзотической страны. В задумчивости я выпил немного виски и закурил, но тут в дверь моей конторы кто-то постучал. Я глянул на часы — четверть пятого.

Вошедший мужчина двигался с изяществом и небрежностью человека, привыкшего находиться в элегантном обществе. Загорелое квадратное лицо, копна волнистых, тщательно причесанных волос, блестящие карие глаза, тонкий изящный рот приятно улыбался.

— Меня зовут Тедди Холланд, — представился он и достал из бумажника визитную карточку. — Можно присесть?

На визитной карточке посетителя значилось только его имя и ничего больше.

— Прошу, мистер Холланд. Чем могу быть полезен?

Он еще раз приятно улыбнулся, сел на стул для посетителей и достал из кармана своего кашемирового пальто огромный портсигар. На левой руке Тедди Холланд носил крупный золотой перстень, и запонки на манжетах его рубашки также были большие и золотые.

— Я пришел по поручению одной вашей клиентки, Элейн Дамоне. Она бы сама вам позвонила, но ей пришлось неожиданно уехать по делам. Короче говоря, Дайм, что касается дела с ее братом, Стентоном, то необходимость в вашей помощи отпала. Элейн надеется, что вы не сочтете, будто ее решение вызвано сомнениями в вашей профессиональной состоятельности. Дело это решилось само собой. Надеюсь, вы поймете.

— Я не стану зря переживать или забивать себе голову ненужными мыслями.

— Вот и прекрасно. Кстати, Элли… я хочу сказать, Элейн, попросила меня передать вам это. — Холланд достал из кармана пальто конверт. — Тут пятьсот долларов за пару дней вашей работы и в возмещение ваших расходов. — Он бросил конверт на стол, и тот упал рядом с бумагой, где я записал цифры, оставленные Джоуи. — Элейн также полагает, что этой суммы достаточно, чтобы обеспечить конфиденциальность. Она надеется, что вы не станете пытаться увидеться с ней и забудете, что вообще с ней встречались.

Я открыл конверт, из него плавно вылетели стодолларовые банкноты.

— Я не люблю бросать дело на полдороге, мистер Холланд, — сказал я. — Это непрофессионально и деморализует человека. Дела мои не то чтобы блестящи, но все-таки идут потихоньку. Если станет известно, что я отказываюсь от расследований, могут возникнуть осложнения.

— Ладно. Сколько вы хотите, чтобы закрыть дело?

— Я хочу сказать, что ваше объяснение меня не удовлетворило. Может, мисс Дамоне и послала вас с таким поручением, но оно мне не по нраву, и я вам не верю. Шантажисты никогда так просто не отказываются от вымогательства и не сдаются, пока их не сотрешь в порошок. Ваши деньги мне не нужны, мистер Холланд.

Пока я говорил, он медленно подходил ко мне, сжимая кулаки.

— Держитесь подальше от Элейн. В этом случае вы, может, доживете до пенсии. Если будете ей надоедать, я с вами разберусь. Кстати, Дайм, Элейн сказала, что вы очень заняты каким-то другим расследованием. Может, вам следует уделять больше времени этому другому делу? Извините, если я показался вам агрессивным. Мы все стали немного нервными из-за шантажиста.

Взгляд Холланда задержался на моих заметках, и я повернул листок так, чтобы он мог их прочесть.

— Любите загадки, Холланд? Я работаю сейчас над одним делом. Эти цифры — какой-то шифр. Они что-то означают.

Он изумленно округлил глаза:

— Да? Мне это ничего не говорит.

— Мне пока тоже. Наверное, цифры надо сложить, а не пытаться их как-то сгруппировать.

— Полагаете, это какой-то код?

— Скорее всего. Его придумал один мой друг, с которым мы вместе воевали в Европе. Он был радистом.

— Очень интересно, — заметил Холланд.

— Ну, что же, — сказал я решительно. — Вы вроде бы спешили.

— Да, да. Рад, что мы с вами договорились. Рад из-за Элейн, ведь она такая восхитительная женщина.

Холланд попрощался и ушел, а я вернулся к столу и снова принялся за работу. Прежде всего взял деньги Элейн Дамоне, положил их в конверт, на котором написал адрес филадельфийской Ассоциации ветеранов и наклеил марку с портретом Рузвельта. Затем открыл телефонную книгу на адресе Экард-авеню, Абингтон.

Код Джоуи был довольно простым — надо лишь отделить первую цифру и сложить три цифры в середине. Получилось «Абингтон, М». «М» могло значить что угодно, но справочник давал мне два варианта — мотель и мясные поставки.

Я зарядил пистолет, на случай, если дела примут скверный оборот, взял плащ, на случай, если пойдет дождь, и, готовый, таким образом, ко всему, что только могло случиться, покинул свой офис.

Субботним вечером машин в городе мало, и я мог выжать из своего старенького «паккарда» все, на что только он способен. Уже почти совсем стемнело, когда я подъехал к металлическим воротам мотеля. Возможно, когда-то, лет тридцать назад, это было шикарное заведение, в котором останавливались состоятельные люди со вкусом, но теперь все казалось облезлым и разваливающимся. Подъездная дорожка, исчерченная следами шин и вся в масляных пятнах, подводила к квадратному зданию, от которого влево и вправо отходили два крыла с одинаковыми номерами для желающих тут остановиться.

Я повернул вправо и припарковал машину у разросшегося куста одичалой розы. Откуда-то доносилась тихая музыка. На случай внезапного вынужденного бегства я развернул «паккард» на выезд и оставил ключи в замке зажигания, потом вышел и направился к главному зданию. Пройдя мимо почти пустого бассейна, на дне которого сидели многочисленные лягушки, я добрался до входной двери, возле которой сидела женщина лет под пятьдесят с пустым стаканом в руке.

— А, красавчик! — приветствовала она меня голосом зычным, точно у циркового зазывалы. — Иди сюда, иди к Мейзи Уэбстер! Выпьешь пива? Или хочешь виски?

Комната, в которую она меня затащила, походила на Мейзи Уэбстер, как иногда собаки походят на своих хозяев. Нечто среднее между баром и лачугой. Она больше всего напоминала склад забытых и брошенных вещей. На старом граммофоне крутилась пыльная пластинка. Женщина усадила меня на диван среди массы линялых подушек и сказала:

— Не расслышала, как тебя зовут?

— Майк Дайм.

— Красивое имя. Налью тебе чего покрепче. Люблю музыку, завожусь от нее. — Она доковыляла до буфета, извлекла из него наполовину пустую бутылку бурбона и налила мне в свой бокал.

— Раньше я была балериной, — продолжала она. — Мое имя гремело повсюду, от Нью-Йорка до Гонолулу. В искусстве танца с Мейзи Уэбстер мало кто мог сравниться. Ну давай, пей, красавчик. Еще налью, ты мне нравишься.

— Я ищу одного человека, который мог здесь останавливаться. Это было не так давно.

— А ты из полиции! — фыркнула Мейзи Уэбстер.

— Я частный детектив. Человек, которого я ищу, скорее всего ранен. Может, даже опасно ранен. Он наверняка назвался фальшивым именем. Можно взглянуть на ваш регистрационный журнал?

— Эх, — ответила она, — такой симпатичный парень, и вдруг из полиции, надо же. Ты выпей еще, потом мы потанцуем. — Похоже, она оказалась орешком покрепче, чем я рассчитывал.

— Проблема в том, что у меня мало времени, — заметил я терпеливо.

— Что значит время в компании друзей! — воскликнула она и, обхватив мое лицо руками, запечатлела на нем пахнущий джином поцелуй. — Давай, снимай пиджак и потанцуем.

Мне следовало действовать быстро. Я легко толкнул ее, и она рухнула на диван лицом вниз, как узел с тряпьем. Руки и ноги ее безвольно повисли, и она мгновенно заснула. На всякий случай я стер свои отпечатки пальцев со стакана, поставил его на пол и направился к столу, пытаясь отыскать в этом бедламе журнал регистрации посетителей. Чудо, но я его нашел в одном из ящиков, набитых старыми газетами, фотографиями и прочим мусором.

Из регистрационного журнала мотеля Абингтон нельзя было извлечь много информации — как правило, тут останавливались на ночь пары по фамилии Смит или Джонс. За последние два дня появилось только двое новых постояльцев — отец Дули О’Ханран в восьмом номере и некто с неразборчивой фамилией в номере девятом. Остальные номера, похоже, пустовали.

Некоторое время я постоял возле бассейна, наблюдая за комнатами 8 и 9. В комнате священника было темно, в другой горел свет. Но это еще ничего не значило. Я осторожно подобрался к двери девятого номера, прислушался, но ничего не услышал. Тогда я решил заглянуть в окно — между шторой и подоконником имелось пространство в несколько сантиметров.

Единственное, что удалось разглядеть, — кровать, которая стояла как раз у окна. Но и это было не мало, поскольку на кровати лежал тот, кого я искал, и читал газету. Из-за газеты я не мог рассмотреть его лица, но зато хорошо видел забинтованное левое плечо.

Я осторожно достал пистолет, снял его с предохранителя и принялся ждать. Лежащий мужчина дочитал газету, потянулся за бутылкой. Но рана стесняла его движения, и ему пришлось отложить газету, чтобы налить себе.

Я не рассмотрел человека, которого ранил в итальянском дансинге. Но сейчас у меня появилась такая возможность. Я видел его в бильярдной Макса Слоувана, когда заходил поговорить с Джоуи. Это был мелкий мошенник и бездельник по имени Олли Кеппард. По-прежнему наблюдая за ним через окно, я протянул руку и постучал дулом своего пистолета в дверь его номера. Кеппард подскочил на постели и сунул руку под подушку, доставая из-под нее пистолет такого же калибра, что и мой.

— Одну минуту, — крикнул он. — Кто там?

— Отец О'Ханран, — сказал я самым сердечным тоном, старательно имитируя ирландский акцент.

— Кто? — удивился Кеппард.

— Священник из соседнего номера.

— Что вам нужно? Я занят.

— О, сущие пустяки. Всего лишь небольшое одолжение.

Я услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ, затем дверь слегка приоткрылась. Я высоко поднял левую ногу и толкнул дверь. Удар отшвырнул Кеппарда в противоположную сторону. Стукнувшись о стену, он выстрелил, но пуля попала в потолок, осыпав его штукатуркой. Я кинулся вперед и ударил Кеппарда ногой по руке, в которой было оружие. Он заскулил от боли и страха.

— Ты меня помнишь? — спросил я и ударил его в живот. — Майк Дайм, ищейка с Такер-стрит.

Кеппард повалился набок, упал на раненое плечо, из которого тотчас полилась кровь, быстро проступавшая сквозь бинты, обругал меня сукиным сыном и потерял сознание.

Я сел в кресло и стал ждать, когда он придет в себя. Наконец Кеппард пошевелился, застонал и открыл глаза. Я швырнул ему полотенце, и он расслабленными движениями столетнего старца попытался остановить кровотечение. Потом снова назвал меня сукиным сыном.

— Зачем надо было убивать Позо? — спросил я.

— Он слишком много знал, — ответил Кеппард, задыхаясь. — Это связано с сумкой Ратеннера.

— Выкладывай все, что знаешь, — посоветовал я и протянул ему зажженную сигарету.

Он поерзал, чтобы устроиться поудобнее, закурил и закашлялся, выплевывая кровь.

— Однажды вечером, несколько недель назад, я был у Слоувана, ко мне подошел этот тип и спросил, не хочу ли я, чтобы в моих карманах завелось кое-что кроме пыли и мусора. Ну, я ответил, что, конечно, хочу, и через день мне позвонили и велели спереть эту самую сумку. Дело казалось дурацким, но обещали хорошо заплатить.

Я должен был отправиться на вокзал в камеру хранения и забрать сумку. Потом позвонить по телефону и спросить, что делать дальше. Я позвонил, и мне описали двоих, за которыми я должен был следить. У меня своя система. Я вожу старое такси, с номером и лицензией, все как положено, это подарок от одного придурка из мэрии, который мне обязан за услугу. Так что я могу следить за кем угодно, а на меня никто не обращает внимания. План был такой — здоровый громила напился и все время бегал в туалет, поэтому я хотел стащить сумку. Но маленький сторожил ее, и я никак не мог к ней подобраться. Наконец в одном баре, «Три Сайкс», на меня нашло вдохновение. Сумку все время носил толстый, маленький ходил с пистолетом. Единственное место, где я мог подменить сумку, был туалет. Тут и появился этот тип.

Вы не поверите — три сумки, и все абсолютно одинаковые. Невероятно. Такое совпадение.

Кеппард замолчал и опять закашлялся, поэтому я сам продолжил рассказ:

— Ты видел, как Саммерс взял сумку, которую должен был взять ты. Ты подождал его у выхода, подъехал к нему на своем такси и предложил подвезти. Так получилось, что ты довез его до гостиницы «Маагз», подождал, пока он заснет, и украл сумку. Прекрасно. Но потом ты, заглянув в сумку, понял, что слишком мало получишь за свою работу. В отличие от бедняги Саммерса, озабоченного только своими денежными затруднениями, ты имел некоторое представление, откуда взялись эти деньги, и понимал, что они скверно пахнут. Поэтому и задумал двойную игру. Ты видел, что Джоуи играл в бильярд с Французом, может, видел, как тот тип, что предложил тебе работу, разговаривал с Французом. Как бы то ни было, ты позвонил боссу и начал угрожать ему. Прекрасно. Никакой полиции, ясное дело. Можно диктовать свои правила игры.

Лицо Кеппарда вдруг резко потемнело. Он что-то сказал, но я не расслышал, что именно, потому что в этот момент что-то разорвалось у моего уха. Еще несколько секунд мое сознание пыталось выплыть из охватывавшего меня мрака, но затем я почувствовал, что тону.

Я лежал на ковре с пистолетом в руке. Это был мой пистолет, и из него недавно стреляли. С трудом поднявшись, я доковылял до постели. И при виде того, что они сделали с Олли Кеппардом, меня охватила тошнота. Что ж, старый трюк, и сцена была разыграна прекрасно. Теперь любой полицейский, оказавшийся на месте преступления, немедленно отправит меня на скамью подсудимых, присяжным даже не нужно удаляться на совещание, доказательств моей вины хоть отбавляй. А полиция уже была поблизости — я слышал завывание сирен.

Пришлось спрятать пистолет и тихо выбраться из комнаты. Мейзи Уэбстер стояла возле бассейна со стаканом в руке и вглядывалась туда, где в темноте уже показались маячки первых полицейских машин, спешивших к месту убийства.

Я смотрел, как тяжелые полицейские машины, одна за другой, въезжали во двор мотеля, как из них выходили деловитые люди в форме, как размахивала руками Мейзи Уэбстер, приглашая их пройти и выпить с ней стаканчик. В моем распоряжении было минуты три, не больше, чтобы вбежать в номер священника.

В стенном шкафу я обнаружил круглый отложной воротник, носки, чистое белье и — о, счастье! — рясу. Она была размера на три больше, чем требовалось, но все же могла спасти меня. Полицейские кричали в громкоговоритель, что все должны выйти из дома с поднятыми руками, иначе они открывают огонь. В туалете, выходящем на задний двор, одним из ящиков письменного стола я разбил стекло окна, потом успел нахлобучить на голову шапочку отца О’Ханрана, после этого упал на пол и закричал:

— Не стреляйте, прошу вас! Я — отец О’Ханран. Ради Бога нашего. Иисуса Христа, не убивайте беззащитного священника! Какой-то сумасшедший взял меня в заложники, но теперь несчастный убежал через задний двор. Имейте сострадание ко мне ради спасения ваших бессмертных душ!

Выстрелы прекратились, и наступило продолжительное молчание. Как видно, полицейские удостоверились, что номер действительно занимает священник, потому что я услышал, как мегафон приказал каким-то Карнахаму, Вексу и Блютеру отправляться на задний двор для подкрепления.

— Святая Мария, мать Иисуса, — опять завопил я. — Опустите ваше оружие, прошу вас. Я сейчас выйду.

— Оставайтесь на месте, отец, — посоветовал мегафон. — Тут поблизости от вас псих-убийца. Не двигайтесь, пока мы его не схватим.

Я слышал возбужденные голоса, доносившиеся с заднего двора, потом раздался выстрел, и свирепо залаяла собака. Я подошел к двери и распахнул ее. В лицо мне ударил яркий луч света от полицейского прожектора.

— Я же вам сказал оставаться на месте! — закричал полицейский.

— Знаю, знаю. Но мой христианский долг — помочь несчастному, за которым вы охотитесь. Все мы грешники и все мы дети Божьи, все овцы стада его, сын мой.

Я медленно вышел, повторяя все банальности, которые только приходили мне в голову. Луч прожектора покинул мое лицо и теперь метался по кустам и деревьям, окружавшим мотель. Я осторожно двигался вдоль бассейна, приближаясь к своему «паккарду», и именно в этот момент натолкнулся на Мейзи Уэбстер.

— Эй, я вас где-то уже видела, — заявила она.

— Разумеется, я — отец О’Ханран и живу здесь, — бодро ответил я, стараясь побыстрее проскользнуть мимо.

— Никакой вы не отец О’Ханран, — сказала она, отпивая из стакана, с которым, похоже, вообще никогда не расставалась. — Но где-то я вас видела.

И вдруг по ее возбужденному лицу проскользнула тень воспоминания, рот распахнулся с выражением полного изумления, которое удвоилось, когда я с силой толкнул ее. Послышался звон разбитого стекла, глухой всплеск, и наступила полная тишина.

— Иисус милостивый! — завопил я. — Эта дама упала в бассейн. На помощь, дети мои. На помощь!

По-моему, полицейские все еще спорили, кому из них лезть в бассейн, чтобы выловить миссис Уэбстер, когда мой «паккард» въехал в город.

Над стройкой, где я за день до того встречался с Ратеннером, поднимался густой дым. Трое рабочих неподвижно сидели на корточках возле костра, в котором горели покрышки. В их испитых лицах оживления было не больше, чем в каменных лицах статуй, они покорно и равнодушно, точно запертые в клетках звери, грелись у дымящего костра. Я подошел к огню и тоже протянул руки, чтобы согреться. Когда мне захотелось закурить, я сунул руку в карман, где обычно держал зажигалку, но вместо нее нашел бумажник. Бумажник я обычно ношу в другом кармане, поэтому достал его, чтобы удостовериться, все ли на месте. На месте было все, кроме фотографии, которую я взял у Француза. Этого и следовало ожидать.

Пока я исследовал свои карманы, один из рабочих сунул в костер палку, и мы все прикурили от ее раскаленного конца. Я посмотрел на часы. Ровно восемь. Сутки, данные мне Ратеннером на поиски сумки, истекли. Сумки я не нашел, но у меня было кое-что получше, оставалось только получить ответ еще на один вопрос.

— Вы здесь давно, парни? — спросил я рабочих.

Последовало долгое молчание, потом один ответил:

— Мы тут всегда были.

Другой добавил:

— Целую вечность.

— И даже еще больше, — отозвался третий.

Ратеннер выглядел именно так, как я его себе представлял. Он сидел за столом на деревянном стуле возле лампы без абажура, в комнате на последнем этаже склада. На этот раз он был один — никаких парней с пистолетами. Я присел рядом и посмотрел ему в лицо. Безобразный шрам, пересекавший горло, — след от операции — не смог бы помешать мне узнать его, да и глаза были все те же, жесткие и злые. Правда, он похудел и как-то весь усох, но тем не менее Уоррен Ратеннер и без блондинки и без бассейна, несомненно, оставался человеком, изображенным на фото, найденном мной на теле Француза. Я о многом хотел бы поговорить с Ратеннером. Но он вряд ли бы мне ответил, по крайней мере я никогда еще не встречал человека, который бы мог разговаривать с такой дыркой в голове, какая виднелась на его виске. Края раны были слегка обугленными, это означало, что в него стреляли с близкого расстояния и, судя по размеру раны, из пистолета небольшого калибра. Поборов некоторое отвращение, я дотронулся до щеки Ратеннера. Она была ледяной, значит, прошло несколько часов, как он умер.

Я расстегнул пиджак убитого и достал его бумажник. Внимательное изучение содержимого не дало мне никакой новой информации, но в его карманах я обнаружил связку одинаковых новеньких ключей, которую взял себе. Потом я простился с Уорреном Ратеннером, погасил свет и ушел.

Если повезет, еще успею повидаться с Элейн Дамоне до того, как она покинет город.

Элейн была в своей очаровательной розовой спальне и аккуратно, но быстро складывала вещи в два больших и тоже розовых чемодана, лежавших на кровати. Мое появление ее изумило — прекрасные миндалевидные глаза Элейн вспыхнули, и она замерла.

— Уезжаем? — спросил я.

— Майк Дайм! — воскликнула она. — Какого черта вы тут делаете? И как вы сюда попали?

Я швырнул на постель ключи, найденные в кармане Ратеннера, ее взгляд следил за траекторией их полета, пока, легко звякнув, они не исчезли среди розовых простыней. Единственное кресло, стоявшее в спальне, было завалено платьями Элейн, но я уселся в него, не снимая всех этих модных и немыслимо красивых тряпок.

— И давно вы знаете? — спросила Элейн. В ее руках неизвестно откуда появился маленький «вальтер» тридцать второго калибра. Ствол пистолета немного почернел, возможно, после выстрела в Ратеннера. — Не пытайтесь достать оружие. Держите руки так, чтобы я могла их видеть.

Я послушался, но спросил:

— Можно приговоренному закурить последнюю сигарету?

Она подняла ствол «вальтера» и нацелилась мне прямо в глаз:

— Здесь еще пять пуль, и мне достаточно одной, чтобы убить вас. Можете покурить, если хотите. Но объясните кое-что, Дайм. Мне казалось, что мой план безукоризнен, но, похоже, я в чем-то просчиталась. Что вам удалось узнать?

Я медленно достал сигарету. Зажег ее и затянулся. Дым защекотал ноздри, но я не почувствовал себя от этого лучше. Вероятно, Элейн была задумана природой как женщина и имела все возможные женские прелести, но ее душа, или сердце, как бы это ни называлось, были чистый камень. Мои шансы выжить зависели теперь от ловкости языка и от того, насколько долго ей захочется слушать мою историю.

Элейн пододвинула ногой скамеечку, стоявшую у постели, и села напротив меня.

— Пустая рамка для фотографии в вашей гостиной навела меня на размышления, — начал я. — Это и была ваша единственная ошибка, потому что вы необыкновенная женщина, Элейн. Вас отличает удивительная и безумная безукоризненность. Трудно представить, что вы держали в гостиной рамку без фотографии. Тогда я не знал, почему фотографию вынули. Но ведь и вы, когда подобрали меня на шоссе после аварии, не могли в точности знать, что я тот самый детектив, с которым хотел поговорить Ратеннер. Однако когда вы обыскали мои вещи, прежде чем отправить их в прачечную, то нашли у меня фото вашего босса и блондинки. — Я поискал глазами пепельницу, чтобы стряхнуть дым с сигареты. Не нашел и стряхнул его на пол.

— Продолжайте, — сказала Элейн. — Мне очень интересно.

— Когда я сидел в вашей гостиной, то от нечего делать пролистал книгу, лежавшую на пианино, и нашел в ней ту фотографию, которую вы вынули из рамки и убрали с глаз долой. Я сразу понял, почему. Разумеется, она вас раздражала. Наверное, вам было противно, когда он до вас дотрагивался. Ко мне прикасались его парни, и мне тоже было тошно.

— Но в историю со Стентоном Дамоне вы поверили, не так ли?

— О Стентоне Дамоне мы поговорим позже. Сначала объясните, почему другая фотография Ратеннера оказалась у Француза.

— Вы простачок, Дайм. Симпатичный, но простачок. Блондинка — сестра Француза, Уоррен одно время думал, что влюблен в нее.

— Вы неплохо устроились в жизни, Элейн. У вас был Ратеннер, готовый тратить на вас огромные суммы, а в его отсутствие рядом находился очаровательный Тедди Холланд. Но у вас возникли грандиозные замыслы, нечто более великое, чем просто слоняться у бассейна и развлекать Ратеннера. Вы знали, что после каждой сделки состояние вашего босса удваивается, и вот наконец решили нанести удар. Вы уговорили Холланда впутаться в это дело, да он и рад был таскать для вас каштаны из огня. Холланд нанял мелкого жулика по имени Кеппард, чтобы он украл сумку с деньгами, оставшимися после ликвидации всей аферы и убийства страхового агента Киркпатрика. Но все пошло не так, как задумывалось. Кеппард не смог незаметно завладеть сумкой, а позже, когда он узнал о ее содержимом, то начал вас шантажировать. Тогда вы нашли меня.

История близилась к концу, но ничего такого, что могло спасти бы меня, не происходило. Я завидовал Шехерезаде, потому что и мне хотелось, чтобы мой рассказ продолжался тысячу и одну ночь, пока не подоспеет хоть какое-нибудь спасение.

— У Кеппарда аппетит рос не по дням, а по часам. Вы рассказали о шантаже, но жертвой его были вы сами, Элейн. Вашего брата Стентона вы придумали, так же, как придумали и себя самое. Нет никаких Дамоне. Нет ни в Бразилии, ни в Перу, ни в Сальвадоре.

— Да, но я-то существую, — заметила она. — Я вполне живая. А теперь мне пора.

— Я еще не закончил, — поспешил остановить ее я. — Ты послала ко мне Холланда, потому что решила, что мне не удастся отыскать сумку. Холланд оказался достаточно умен, чтобы заметить оставленный мне Джоуи Позо шифр, который я в тот момент разгадывал, и он отправился вслед за мной в мотель в Абингтон. Там он организовал мне неприятности. Ясно, что это был твой человек, а не кто-то из парней Ратеннера. Потом я подумал, что Холланд забрал сумку и смылся с ней из мотеля, а ты тем временем убивала Ратеннера. Когда сумка оказалась у тебя, ты прикончила и Холланда.

— Незаменимых людей нет, — сказала Элейн и вновь прицелилась в меня из своего «вальтера». — Кстати, это Тедди убил Ратеннера, а не я. Я всю ночь мирно, как младенец, спала в своей постели. Но, за исключением небольших деталей, все, что ты рассказал, правда. Черт бы тебя побрал, Майк Дайм, ты все-таки все разнюхал. В другой жизни, пожалуй, стоит познакомиться с тобой поближе. Твои умственные способности выше, чем я ожидала, и ты заслуживаешь больше, чем ранняя и нелепая смерть. Но такова уж, мистер Дайм, твоя судьба. — Она сняла предохранитель и нажала на курок.

В прекрасном розовом ковре Элейн Дамоне образовались две безобразные дырки. Если бы Элейн так не увлеклась своим монологом о судьбе, она бы наверняка услышала Тедди Холланда, который на четвереньках подползал к дверям спальни, пока она говорила. Но она услышала только выстрелы из пистолета Тедди, пули которого отбросили ее на середину комнаты, и она, все еще нажимая на курок своего «вальтера», чье дуло теперь было направлено в пол, буквально упала мне на грудь. Элейн умерла, изумленно глядя на меня своими удивительными черными глазами. Я притих, ожидая новых выстрелов, но Холланд уже больше никогда не смог бы стрелять в людей. Он лежал, вытянувшись на полу, вложив в последние выстрелы все остатки своей уходящей жизни. Элейн действительно считала, что незаменимых людей нет и что ей хватит одной пули, чтобы разделаться с любым из нас, но тут она просчиталась.

Я наклонился над Элейн и закрыл ей глаза. Возможно, я также поцеловал ее, не помню. Холланд подоспел вовремя. Когда я шел в спальню Элейн, то видел его в гостиной. Там, где Элейн выстрелила в него и оставила умирать. Он был еще жив, когда я проходил мимо, и его тридцать восьмой калибр лежал с ним рядом.

Я почувствовал, что устал. Было уже десять утра, так что можно побеспокоить полицейское управление. Набирая телефонный помер, я другой рукой перебирал вещи, которые Элейн успела сложить в чемодан, и увидел сумку, из-за которой началась вся эта история. Теперь она вызывала у меня странное чувство отвращения, мне даже не хотелось дотрагиваться до нее. Я вытащил из чемодана Элейн другой предмет — старую фотографию в массивной рамке: многочисленное крестьянское семейство, все облачены в черное и торжественно застыли, позируя фотографу. Одиннадцать детей стояли строго по росту, на первом плане. Среди них, где-то посередине, я рассмотрел ту, что лежала сейчас на полу у моих ног.

Телефон полицейского участка почему-то не отвечал, но меня это даже обрадовало. Я ни с кем не хотел разговаривать, разве что с какой-нибудь сердобольной женщиной, которая бы меня пожалела. Поэтому положил фотографию крестьянского семейства возле тела Элейн и вышел из ее квартиры, громко хлопнув дверью.