Леди Дженис Шервуд — та самая, старшая сестра которой отличалась ослепительной красотой, — ухитрилась, хоть и не совсем элегантно, прокружиться в буквальном смысле слова несколько сезонов в Лондоне, однако так и не нашла себе мужа. Каждому известно, как в таких случаях поступает добродетельная юная леди, оставшаяся невостребованной: удаляется в сельское поместье в надежде, что по ней станут скучать. И само собой разумеется, если у нее достанет ума, за время пребывания там постарается пустить в ход все свое магическое очарование — и, может быть, даже привлечь внимание подходящего местного джентльмена.

Шансы на то, что внук вдовствующей герцогини, сказочно привлекательный герцог Холси, вдруг без памяти влюбится в Дженис, когда та заявится погостить к его бабушке, стремились к нулю. Но родители Дженис, зная о том, что он в это время должен находиться в поместье, при своих призовых лошадях, надеялись на невозможное.

— Этому никогда не бывать! — заявила Дженис, покидая Лондон в то морозное утро. — Чтобы я вышла замуж за герцога?

На редкость смехотворная идея. Ради всего святого! Дженис согласилась отправиться в деревню просто для того, чтобы какое‑то время провести в тихой, спокойной обстановке.

— Если тебе суждено влюбиться, то почему бы и не в герцога? — совершенно серьезно сказала ее мать, а стоявший позади нее отец с важностью кивнул в знак согласия.

Они и в самом деле верили, что Дженис в ее униженном состоянии способна увлечь столь высокопоставленную персону. Что, конечно же, было в высшей степени трогательно, хотя и абсолютно несбыточно, как и все родительские надежды.

Скорее всего мечтам родителей о счастливом замужестве дочери не суждено осуществиться: в конце концов, три лучших поклонника бросили ее в прошлом сезоне, — но зато можно неплохо провести время. Поэтому когда у блестящей черной кареты лорда Брэди отвалилось колесо в самом начале длинной подъездной дороги, что вела к усадьбе герцога, Дженис отложила книгу и готова была пройти оставшуюся часть пути пешком. Оскар же категорически возразил: нет, ей следует оставаться на месте и ждать, когда он вернется с исправным экипажем из конюшен его светлости, «потому что дочери маркиза не пристало являться пешком к парадным дверям дома герцога, как и подъезжать в простой повозке».

Из всех кучеров Брэди только Оскар пользовался привилегией высказываться так свободно.

— Я думала, вы говорили, что в сельской местности с нами ничего не может случиться, миледи, — встревожилась ее камеристка Изобел.

О Господи! Наверное, Изобел тоже присвоила себе подобную привилегию.

— Ничего особенного не случилось, — заявила Дженис, надеясь, что уверенный тон придаст силы ее словам. Месяц, проведенный в деревне, позволит ей забыть невеселое время, когда она была неприметной серой мышкой, вклинившейся между блестящей красавицей Маршей и прелестной чаровницей Синтией, которой вскоре предстоял собственный дебют в свете. — Мы с тобой можем поиграть в карты, пока не вернется Оскар, разве нет?

— Хорошо, — согласилась служанка. — Но вы не слишком сильны в картах, миледи. Мне кажется, что вам больше повезет с герцогом, если мне позволено это сказать.

— Иззи!

— Неужели вы не хотите замуж? Каждая благородная юная леди мечтала бы о таком муже, если у нее имеется голова на плечах.

— Но я хочу выйти замуж только по любви!

К чему лукавить? Дженис не прочь выйти за герцога, но вряд ли на это можно надеяться при сложившихся обстоятельствах.

Изобел сдала карты и, высунув кончик языка, принялась их разглядывать, между прочим заметив:

— Должна сказать, полюбить герцога гораздо легче, чем кого‑либо еще.

— Вопрос в том, насколько готов герцог обратить внимание на такую, как я, — пробормотала Дженис. — И мы обе знаем ответ.

— Ну не надо относиться к себе слишком сурово, — возразила Изобел. — Вы очень милая и симпатичная, миледи. И у вас была куча ухажеров в Лондоне.

— Вот именно, была, — вздохнула Дженис.

Изобел громко рассмеялась:

— Возможно, вы были чересчур прижимистой, когда речь заходила о поцелуях…

Похоже, так оно и было. Дженис вытянула карту: опять черви! — и заявила:

— Все, больше думать о любви не желаю! Это слишком необъятный предмет. — К тому же целоваться ей вовсе не понравилось: скучно и глупо, — и это открытие явилось для нее тяжелым разочарованием. — А теперь давай играть в карты, пока Оскар не вернулся. Клянусь, на этот раз я тебя обыграю!

Но пятнадцать минут спустя, когда дверца кареты открылась, Дженис уже снова проиграла, а взору ее предстал вовсе не Оскар. Насколько она смогла рассмотреть сквозь завесу неожиданно повалившего снега, незнакомец был высок и широкоплеч, лет двадцати пяти. Видимо, один из грумов герцога, предположила она. На нем был отлично скроенный практичный сюртук и просто завязанный галстук. Его угольно‑черные волосы, спускаясь из‑под бобровой шапки, вились возле ушей, оттеняя гладко выбритый мужественный подбородок.

Неподалеку терпеливо стояла его лошадь.

Дженис резко выпрямилась и посмотрела незнакомцу в глаза, темно‑синие, совсем как сапфир в кольце ее отца, в окружении густых черных ресниц. А губы… ах его губы! Будто из‑под резца мастера: твердые, мужественные и такие же выразительные, как глаза, излучавшие глубокий ум, настроение и колоссальную неуемную энергию, свидетельствующую о независимости, несмотря на простое платье.

Чуть искривленная линия орлиного носа подтверждала, что его обладатель в схватке‑двух побывал, но притягательности совершенной мужской красоты незнакомца нисколько не уменьшала. В действительности его внешность просто потрясла Дженис, если учесть, что явился он вместо лопоухого Оскара.

Изобел тоже сочла незнакомца крайне привлекательным, судя по тому, как уткнулась подбородком в толстый фиолетовый шарф с помпонами, который связала для нее Дженис.

В глазах мужчины мелькнул явный интерес, когда он пристально рассматривал лица дам, отчего сердце Дженис забилось чаще. С чего бы это? Подумать только, ведь он просто слуга и ему не подобает так смотреть на леди.

— Судя по всему, с вами все в порядке, так что обойдемся без любезностей. — Голос у незнакомца оказался приятным, с легкой горчинкой, как у кофе, который очень нравился Дженис. Она часто незаметно убегала из дому, чтобы полакомиться им, когда мама была занята и не следила за дочерьми. — Изложите цель своего приезда, красотки, поскольку никто не прибывает по этой дороге с добрыми намерениями.

— Как раз у нас намерения самые добрые. — Слова незнакомца оскорбили Дженис до глубины души. — Но мы уже так долго путешествуем с этими добрыми намерениями, что хотелось бы уже выбраться из кареты и выпить чаю с его светлостью и вдовствующей герцогиней.

Сердце ее глухо стучало, как табун жеребцов, галопом пересекающих долину. Она была не вполне довольна своим внешним видом — скромная темно‑синяя накидка и соответствующая ей незатейливая шляпка. А волосы… она опрометчиво не потрудилась зачесать наверх несколько локонов, выбившихся из прически.

Странно, однако, но этот мужчина смотрел на нее так, словно видел перед собой самое обворожительное существо на свете. Это единственный мужчина, под взглядом которого она немедленно подумала о своем нижнем белье, вполне практичном, но со вставками тончайшего авиньонского кружева тут и там, сделанными мамой. Она же на каждой вещице вышила инициалы Дженис.

— Вы явно рассчитываете на большее, нежели чашка чаю с герцогом и вдовой. — Он улыбнулся, открыв взгляду крепкие белые зубы. — Мы не получали никаких известий о прибытии гостей, однако количество чемоданов говорит о том, что вы намерены остаться здесь на несколько недель.

— Вы непозволительно дерзки! — вспыхнула Дженис. — Но да, мы приехали не на чашку чаю, а собираемся пробыть здесь месяц.

Гордо выпрямившись на сиденье, Дженис, несмотря на раздражение, которое вызывал в ней этот нахал, вдруг ощутила безумное желание дотронуться до его лица, обхватить ладонью подбородок, просто чтобы удержать эту его улыбку и любоваться ею столько, сколько захочется. Все остальное в нем ее совершенно не трогало.

— Мы здесь по приглашению вдовствующей герцогини.

— Как такое могло случиться без ведома герцога? Она что, вообразила себя королевой?

Дженис буквально потрясли его слова.

— А что, только королевы приглашают гостей?

Брошенный скептический взгляд им вовсе не обескуражил ее.

— К вашему сведению, она все ясно и понятно изложила в своем письме. — Дженис произнесла это холодно, хотя внутри у нее все кипело: что значит — «возомнила себя королевой»? — Оно в моем чемодане, и я готова показать его ответственному лицу, но уж никак не вам. И вообще: кто вы такой, скажите на милость? Фермер‑арендатор? Или один из грумов герцога?

Мужчина надменно вздернул бровь и уже открыл рот, собираясь ответить, когда Изобел, ахнув, воскликнула:

— Да это же сам герцог!

— Иззи! — похолодела Дженис.

Губы незнакомца изогнулись в довольной усмешке.

— Я и в самом деле грум, однако мои обязанности не ограничиваются конюшней. Мне поручено охранять неприкосновенность этого поместья, поэтому не трудитесь выдумывать какую‑нибудь нелепую историю, почему вам просто‑таки необходимо здесь остаться. Я достаточно таких наслушался, уверяю вас.

Насмешливый блеск в его глазах необычайно нервировал Дженис. Что его так забавляло? И даже если была тому причина, как он смел смотреть на нее подобным образом? Она все‑таки дочь маркиза, и хотя ей нечасто доводилось бахвалиться этим фактом, разве она не вправе требовать к себе по меньшей мере чуточку уважения?

Она окинула его надменным взглядом:

— Но мы не сделали ничего дурного. Вдовствующая герцогиня действительно пригласила меня погостить, и я могу это доказать. А вы самый дерзкий, непочтительный, — «и обворожительный», — грум из всех, кого я когда‑либо встречала…

— Полагаю, ваш кучер ушел вперед с лошадьми, — спокойно перебил ее грум. — Эту дорогу содержат в безукоризненном порядке, так что здесь ней нет никаких рытвин или выбоин. Признавайтесь, которая из вас придумала этот трюк? Или это проделка вашего кучера? Письмо достаточно легко сбросить со счетов — кругом полно умельцев подделывать документы, — но сломанное колесо дает дополнительный шанс задержаться до тех пор, пока историю с письмом подвергают проверке. Замысловато‑усложненная уловка, леди.

— Здесь нет никакой уловки, — горячо возразила Дженис, но ей трудно было продолжать на него сердиться.

Его же глаза тем временем наполнились бурным восхищением. Или, возможно, он против собственной воли почувствовал к ней уважение, но уважение совсем не того рода, к которому она привыкла, не то формальное показное почтение, которое ей обычно оказывали поклонники, слуги и вообще окружающие как падчерице маркиза.

Его уважение больше походило на то, которое она заслужила в детстве у своего старого друга Дикона. Когда ей было восемь лет, а ему девять, она умела балансировать на одной ноге гораздо дольше, чем он. И этот мужчина смотрел на нее точно так же, как будто она обладала особым талантом, неким мастерством, неповторимой сноровкой.

Но ведь так оно и есть, подумала Дженис: у нее действительно множество всяческих талантов и достоинств.

Это была важная и чудесная мысль — такие не посещали ее уже очень давно, — и уверенность девушки в себе значительно окрепла.

— Хотелось бы понять, что за шутку вы затеяли, любезный. Я леди Дженис Шервуд, а это моя камеристка, мисс Изобел Дженкинз.

— Из бродячего цирка Дженкинзов, — вставила Иззи с гордостью.

Грум удивленно приподнял бровь, но Дженис даже не подумала объяснить. Изобел никогда не упускала возможности напомнить о своих родичах и их необычном образе жизни, и никто не смел упрекнуть ее за это.

— Вы глубоко заблуждаетесь, предполагая, что мы оказались здесь под вымышленным предлогом и заранее спланировали это небольшое происшествие, — обвинительным тоном заявила Дженис, а он лишь лениво оперся о дверцу кареты, по‑видимому, ничуть не тронутый ее гневными словами. — Не будь я так взволнована известием о недомогании вдовствующей герцогини, после того как мы едва не разбились в этой карете, обиделась бы еще больше. Кстати, вы до сих пор не представились.

— Люк Каллахан к вашим услугам. Спасибо, что поинтересовались. Вы первая из потаскушек, что набивались в гости к герцогу за те шесть недель, что я нахожусь здесь, кто пожелал узнать мое имя.

«О Господи! Эти глаза… Зрачки как маленькие черные бриллианты в окружении сапфиров радужной оболочки».

— Приятно познакомиться, мистер Каллахан… — Дженис вдруг судорожно сглотнула. — Минуточку, что вы сказали?

Она посмотрела на Иззи:

— Я не ослышалась — он назвал меня потаскушкой?

Изобел молча кивнула, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Готов взять свои слова обратно, — лениво проговорил Каллахан, в тоне его не было и намека на сожаление, — если вы прекратите ломать комедию. Отправлять вас обратно уже поздно: снегопад предоставил вам прекрасный повод остаться, даже лучший, чем сломанное колесо, — но вам придется вести себя прилично, пока вы здесь.

— Прилично? — едва ли не выкрикнула Дженис. Она и так ощущала себя ужасно чопорной, что случалось с ней только тогда, когда происходящее было выше ее понимания. — Я не знаю, что вы имеете в виду, но это лишено всякого смысла. Абсолютно. Боже мой! Раскройте глаза: что непристойного во мне вы увидели? Шляпку, накидку? Они вполне пристойны…

— Ну полно. — Он сочувственно улыбнулся. — Мы с вами прекрасно знаем, что даже самые скромные вещи не в состоянии скрыть вашу страстную натуру.

— Мою… что? — Она шумно втянула воздух. — Если вы не перестанете говорить глупости…

— Позвольте объяснить доходчивее. — И не успела Дженис ахнуть, как Каллахан без излишних церемоний схватил ее за руку и с силой потянул на себя.

Сердце Дженис бешено забилось.

— Что вы делаете, во имя всего святого? Подумать только, что вы себе позволяете!

Потрясение мгновенно переросло в гнев, гнев побудил к действию, и она изо всех сил вцепилась в дверцу кареты. Ему, однако, хватило одного резкого движения, чтобы оторвать ее от экипажа и заключить в объятия, где она и затрепыхалась, как муха в паутине.

Изобел пронзительно вскрикнула как раз в тот момент, когда он ногой захлопнул дверцу кареты и опустил Дженис на землю.

— А вы неплохо подготовились, — даже с некоторым одобрением произнес Каллахан, продолжая крепко прижимать ее к груди. — Мало кому известно, что вдова находится в поместье. А это колесо… должно быть, вы готовы любой ценой добиться освобождения. От чего только, хотелось бы знать? Почему такая горячая особа нуждается в спасении?

— Отпустите меня, — произнесла сквозь зубы Дженис, услышав, как за ее спиной Изобел открыла окошко кареты. — Я дочь маркиза.

— Все вы так говорите, — усмехнулся негодяй, заводя ее руку ей за спину. — Но должен вас предостеречь: если возлагаете какие‑то надежды на объяснение с герцогом, которого преследуете, то вас ждет разочарование. Если вы благоразумны, то уедете сразу же, как только очистится дорога. — Он умолк, но только для того, чтобы окинуть всю ее фигуру, от головы до пят, оценивающим взглядом.

Дженис не осталась в долгу и в свою очередь смерила его самым надменным, на какой оказалась способна, взглядом, вложив в него все имевшееся в ее распоряжении презрение. И тут случилось неожиданное: он вдруг впился в ее губы, да так сочно и непристойно, что она чуть не потеряла сознание.

В то же мгновение ее отношение к поцелуям чудесным образом изменилось. Поразительно, как превосходно ее губы слились с его губами за несколько кратких секунд, прежде чем к ней вернулась способность соображать и она попыталась ударить нахала коленом в промежность, но попала только в бедро.

— Какого дьявола? — Он отшатнулся и сердито уставился на нее, не выпуская ее рук, которые все еще удерживал, словно в тисках, у нее за спиной.

— Теперь вам понятно, — задыхаясь, произнесла Дженис, — что я здесь действительно только для того, чтобы повидать вдовствующую герцогиню, безрассудный негодяй?

Их разделял падающий снег, и у нее возникло странное ощущение, будто все происходит во сне. «Это он», — твердило сердце, ее глупое несмышленое сердце, хотя губы горели, горло сжимала слепящая ярость, а мозг мгновенно отнес его к разряду никудышных.

«Непохожий на остальных» — так сказала мама о мужчине, которого она когда‑нибудь отыщет. Кто, как уверяла ее так же и Марша, непременно встретится однажды на ее пути, несмотря на то что после прискорбного случая с Финном Латтимором, потрясшего ее до глубины души, она перестала доверять всем мужчинам без исключения.

Но Люк Каллахан — этот дерзкий грум — не мог быть этим мужчиной, ведь он даже не джентльмен. Ни в малейшей степени.

— Значит, я ошибся, — усмехнулся нахал.

— Определенно. — Она попыталась вырваться.

Он отпустил ее руки, но положил свои ладони ей на поясницу и, теснее прижав к себе, сказал в своей обычной развязной манере:

— Черт побери! Вы настолько соблазнительная ошибка, что я ни о чем не жалею. — Он внимательно вгляделся в ее лицо. — А вы жалеете? Вам бы хотелось, чтобы я с самого начала не усомнился в том, что вы благородная леди?

Дженис в растерянности заморгала и прошептала:

— Я не могу ответить. И с вашей стороны низко об этом спрашивать.

Он громко расхохотался:

— Вы мне нравитесь, леди Дженис. Вы и ваша служанка из цирка. Между прочим, она внимательно наблюдает за нами. Не будем обращать на нее внимания, верно? — И с озорным блеском в глазах Каллахан наклонился и снова поцеловал Дженис.

Что она делает?

Но он очень приятный… такой приятный! Если мужчину можно назвать приятным в том смысле, в каком она называла приятным теплый огонь, или чашку горячего шоколада, или… рот, который говорил с ней без слов, подобно его рту.

«Ты создана для любви».

«Ты соблазняешь меня».

«Я хочу тебя».

Безмолвные послания, пробуждавшие в ее теле ощущения, которых она не испытывала еще никогда в жизни. Дженис дрожала, как новорожденный ягненок, глаза ее были закрыты, но окружающий мир внезапно расцвел, как весенний луг.

Губы его нежно, но настойчиво льнули к ее губам, однако все ее мысли занимала лишь надежная твердость этого крепкого тела — мощной груди, и живота, и сильных бедер, со спокойной уверенностью прижимавшихся к ней.

«Бедра мистера Каллахана».

Дженис и вообразить не могла, что когда‑нибудь произнесет эти слова, даже мысленно.

Да уж, жизнь полна неожиданностей.

Через двадцать минут, когда они наконец прибыли в усадьбу Елизаветинской эпохи, принадлежащую герцогу Холси, губы Дженис все еще горели. Кружившиеся в воздухе снежинки практически вскипали в то самое мгновение, как касались их. Она не могла даже предположить, что страсть между мужчиной и женщиной может вспыхнуть так быстро, и где — на раскисшей слякоти на дороге, в снегопад, когда в холодном воздухе, наполненном запахом влажной шерсти и выделанной кожи, от дыхания образуются облачка.

Это поразительное открытие она готова была обдумывать дни напролет, недели, месяцы.

Вот почему она испытала немалое облегчение, увидев, что дом остался равнодушным к ее присутствию, как и любое аристократическое нагромождение камней в Англии. Достаточно ей сюрпризов на сегодня. Усадьба герцога станет отличным местом, чтобы скоротать время, а потом она внезапно опомнится и осознает, что целый месяц потратила на вышивание подушек, музицирование и скрашивание досуга старой больной женщины, в то время как бурная жизнь внешнего мира шла своим чередом, но мимо нее.

— Что с вами, миледи? — воскликнула Изобел, наморщив лоб. — У вас такой вид, будто вы того и гляди хлопнетесь в обморок.

Дженис, не спуская глаз с усадьбы, мрачно произнесла:

— Мне не нужен герцог.

— Конечно, не нужен, — согласилась Иззи. — Все, что вам нужно, — это забыть на время об остальном мире. Я права, миледи?

— Да, — печально вздохнула Дженис. — Я устала стараться оправдать всеобщие ожидания.

— И вы думаете, что лучшее место, чтобы забыть об этом, — объятия красавца грума.

— Пожалуйста, не напоминай о нем. — Сердце Дженис заныло от обескураживающей смеси гнева и страстного желания. — Я непрестанно думаю об этом. О нем. Чтоб ему пусто было, этому мистеру Каллахану. И тебе тоже, Иззи, за твою проницательность. Ты не должна никому ничего рассказывать. Смотри, если узнаю…

— Никому не скажу, обещаю. Хотя… — Служанка быстро оглянулась через плечо. — Должна вам сказать, та пощечина, которую вы ему влепили, была самым захватывающим зрелищем, какое мне довелось когда‑либо видеть. Все шло так хорошо до этого момента.

Дженис вздохнула:

— Мне бы хотелось, чтобы ты смотрела на это по‑другому.

— Интересно, как? Мне казалось, будто я смотрю спектакль и наблюдаю за свиданием двух идеальных влюбленных на сцене, если не принимать во внимание, что один из них необычайно красивый дерзкий грум, а другая — благородная леди. Вот это было совершенно неприлично. Противоречило всем правилам пристойности, а потому и выглядело еще более захватывающим. А затем вы…

— Я знаю: мне следовало его ударить. Он… Ох, не бери в голову. — А что «он»? Он тогда погладил ягодицы, и из ее горла, как ни странно, невольно вырвался громкий стон. Даже теперь, когда Дженис вспомнила об этом, ее бросило в жар, и она смущенно огляделась.

— Понимаю, миледи, — заверила Изобел. — Я собственными ушами слышала, как он рассмеялся, а затем сказал, чтобы вы отвесили пощечину также и герцогу, если он посмеет к вам прикоснуться.

Дженис почувствовала раздражение при одном воспоминании об этом.

— Сколько раз, по его словам, он получал пощечины прежде? Сто?

— Нет, миледи. Он сказал, эта была единственная. За все время. И ему ваша реакция понравилась. — Изобел захихикала.

— Он так сказал, чтобы позлить меня. Если бы он и вправду перецеловал по меньшей мере сотню женщин, наверняка нашлась бы хоть одна, которая поставила бы его на место.

— Ой ли? — игриво воскликнула Изобел. — Возможно, он так хорошо целуется, что им это и в голову не приходило. По правде говоря, я бы на этом не остановилась: вы застонали от удовольствия, а я так и вовсе лишилась бы чувств.

— Иззи! Побойся Бога, я вовсе не застонала, а… просто пыталась вырваться… вроде того… как только услышала грохот герцогской кареты…

Но служанка лишь бросила на нее недоверчивый взгляд и отвернулась в сторону позаимствованного из собственных конюшен герцога экипажа понаблюдать за Оскаром, который руководил разгрузкой их багажа. Это был обычный способ Изобел выразить несогласие с хозяйкой, не вступая в открытые пререкания.

Ну ладно, если быть честной, Дженис и вправду застонала и повисла у Каллахана на мускулистой шее, тесно прижимаясь к нему. И продолжалось это достаточно долго, пока колени ее подогнулись, а восхитительное покалывание между бедрами едва не лишило дыхания. Но она отнюдь не гордилась этим, поскольку вела себя как отчаявшаяся старая дева, в которую, как считала, быстро превращается.

Как она могла докатиться до этого?

Ее первый сезон прошел вполне успешно: она получила несколько достойных предложений, но отклонила, не желая торопиться, — зато второй сезон оказался совсем другим. Число поклонников стремительно уменьшалось, на балах мужчины не замечали ее, отдавая предпочтение юным дебютанткам.

Возможно, она сама была тому виной. После унизительного романа с никчемным Финном Латтимором она замкнулась, стала необщительной и подозрительной, развлечениям предпочитала книги. Ей казалось, что она оправилась от этого удара, но, видимо, тогда еще нет.

Сейчас же она точно знала, что оправилась, но продолжала оставаться неудачницей. Предполагалось, что этот визит в сельское поместье каким‑то образом поможет ей вернуть уверенность в себе и прежний блеск. Только Дженис тогда не представляла себе как, а теперь знала: нужно чаще целоваться с Люком Каллаханом. Сейчас она казалась себе серебряным чайником, который только что оттерли от копоти. И ей вовсе не хотелось снова потускнеть.

Тем временем предостережение мистера Каллахана насчет герцога не выходило у нее из головы, хотя она и пыталась отмахнуться от него: необходимо составить собственное мнение о его светлости. Дженис молила Бога, чтобы герцог оказался осведомлен о том, что она должна приехать, и очень надеялась, что в таком огромном доме не станет лишним бременем. Вряд ли, конечно, он обрадуется, в конце концов, у него масса более важных дел, требующих внимания, чем приезды и отъезды друзей его бабушки, — но в мечтах Дженис представляла, что он будет рад.

«Леди Дженис приедет в гости? — восклицал он в ее фантазиях. — Та самая леди Дженис, что обладает потрясающей сообразительностью и редкостным остроумием? Однажды она пролила на меня лимонад, и я этого никогда не забуду».

Потом он бросится к себе в спальню переодеться и сменить галстук, прежде чем принять ее, потому что будет слегка нервничать. А затем — рисовала она в воображении — проводит ее в роскошную библиотеку и скажет, что она может брать любую из этих книг, когда ей захочется, и будет наблюдать, какие книги она отберет…

Ох, пора прекратить тешить себя этими детскими фантазиями. Она уже не наивная простушка, чтобы упиваться ими.

Ни один герцог никогда не обратит на нее внимания.

Огромные французские окна были плотно занавешены красновато‑коричневыми бархатными шторами, но сквозь щелочку Дженис сумела разглядеть книжный шкаф, кресло, портрет. На мгновение мелькнуло лицо девушки, но тут же исчезло.

Дженис задумалась: какие комнаты занимает вдовствующая герцогиня? И снова ее охватил страх. Если бы мама знала, что вдова стала слаба на голову, коли вообразила себя королевой, то никогда не позволила бы Дженис отправиться под ее опеку.

Однако Дженис так не хотела возвращаться в Лондон, что была готова на все, чтобы остаться.

И надежно здесь закрепиться.

И… и может быть, снова поцеловаться с этим грумом. Если только ей удастся отыскать его. Он проводил их до дома, но сразу же скрылся, как только экипаж остановился перед парадным крыльцом. Без сомнения, он вернул собственного коня в огромные конюшни, где содержались одни из лучших лошадей Англии.

Снег снова повалил пышными хлопьями. Из труб вырывались причудливые завитки дыма и лениво уплывали в сторону. Дженис как раз считала их, когда в отдалении со стороны конюшен появился сам герцог Холси, окруженный сворой темно‑серых охотничьих собак, в компании еще двух мужчин. Во рту у него торчала сигара, под распахнутым теплым пальто Дженис заметила безукоризненно сшитый твидовый костюм. Его друзья были одеты не менее впечатляюще.

Едва мужчины приблизились, сердце ее забилось чаще.

Хоть герцог и не был самым высоким в этой компании, тело его бугрилось крепкими мускулами, придавая ему ореол мужественности, которой явно недоставало его спутникам. С его миндалевидными глазами, смуглым лицом и размашистой походкой он напомнил Дженис древнегреческого бога Пана, покровителя пастухов, горячего, неистового Пана. Она почти ожидала, что снег позади него растает там, где отпечатались следы его ног. Румянец опалил ее щеки, когда она припомнила виденные ею в книгах изображения этого получеловека‑полуживотного. На всех иллюстрациях он представал с неимоверно большим мужским достоинством, о чем сейчас ей совершенно не следовало думать.

Но Дженис ничего не могла с собой поделать: всего некоторое время назад она находилась в объятиях мужчины, который недвусмысленно дал ей понять, что она его возбуждает.

Пальцы на ногах свело, а живот скрутило спазмом при одной мысли о Люке Каллахане.

Герцог щелкнул пальцами, и собаки всей сворой сорвались с места и помчались к парадному крыльцу, где сгрудились, беспокойно кружась на месте, явно не желая опускаться на снег. Отбросив сигару небрежным жестом, говорившим о многом: ему не требовалось производить на кого‑либо впечатление — здесь никого, кроме нее, нет, все же приветствовал ее так, как подобает приветствовать леди.

«Старайся понравиться», — подумала Дженис, когда герцог склонился над ее рукой, бормоча учтивые слова приветствия, в то время как его друзья топтались неподалеку — бледные луны на его орбите. Дженис часто с легкостью отвергали: возможно, уже приближалось то время, когда ее окончательно спишут в архив, но награды за дружелюбие она, без сомнения, заслуживала.

Величественная персона, склонившаяся перед ней, снова выпрямилась, продолжая держать ее затянутую в перчатку руку. Оказывается, они почти одного роста, удивилась Дженис. Она этого не заметила, когда однажды встретила герцога на балу в Лондоне и умудрилась облить лимонадом.

Вблизи ей было видно, что губы у него пересохли и потрескались, щеки густо покраснели от мороза, а жесткие каштановые волосы всклокочены и напоминают лошадиную гриву. Он явно был не из тех, кто привык проводить время в четырех стенах. И Дженис подумала, что, пожалуй, он даст сто очков вперед своему слуге.

В Лондоне он выглядел истинным, до мозга костей, герцогом — его внешний вид был безукоризненно, безупречно опрятным. Но здесь…

Он выглядел Паном.

— Итак, леди Дженис. — Его глаза сверлили ее с холодным безразличием. — Вы из того самого плодовитого семейства Брэди.

— Да, ваша светлость, вторая из трех дочерей и четвертая по старшинству из шестерых детей.

И вероятно, замуж выйдет последней — если вообще выйдет. Она мысленно представила, как неверной походкой, с тростью ковыляет по дому, тайком таская сладости своим многочисленным племянникам и племянницам, пока их родители не видят.

— Как интересно, — неспешно произнес герцог ровным бесстрастным тоном, неоспоримо свидетельствовавшим о том, что перед ней обладатель кучи денег, древней родословной и оксфордского образования.

Дженис не сомневалась: он солгал — на самом деле она уже до смерти ему надоела. Да ей и самой не терпелось поскорее покинуть его, уйти в отведенную ей комнату и стать невидимкой.

— Вам нравится снег? — спросил герцог.

— Да, он очень красив, — коротко ответила девушка, хотя могла бы рассказать о том, как восхитительно покрывает он карнизы и скаты крыши дома, словно сахар, делая здание похожим на нечто загадочное, появившееся из волшебной сказки. Это была чистая правда, но Дженис так замерзла, что хотела поскорее уйти в помещение.

Герцог оглянулся через плечо на двух джентльменов, топтавшихся неподалеку.

— Такая погода замечательно прочищает легкие, не правда ли, друзья?

Чем больше Дженис слушала герцога, тем больше его речь казалась ей какой‑то искусственной, гнусавой, вычурной, и это ей совсем не нравилось.

— Конечно, ваша светлость, — ответил низкорослый пожилой мужчина, поморщившись, когда резкий порыв ветра заставил его ухватиться за шляпу.

— Правильно, — вмешался второй, гораздо моложе первого, и в голосе его слышалось деланое оживление.

Герцогу не противоречат. Разве не так?

Дженис посмеялась бы над явно мученическим выражением их лиц, если бы не укол сожаления. Судя по всему, эти люди не испытывали теплых чувств или привязанности к своему хозяину, тех прекрасных чувств, которые, по ее наблюдениям, связывали членов семьи и друзей.

Когда герцог представлял их: старшего как лорда Раунтри, а младшего — лорда Ярроу, — то был сама любезность, как и они оба. Но тем не менее было в герцоге Холси что‑то необычное. Под внешним слоем учтивой герцогской благовоспитанности в его поведении проглядывало что‑то странное. Дженис подумала: может, это потому, что он много путешествовал в дальних странах и испытал немало удивительного.

Темного и таинственного.

Дженис ощутила тревожное покалывание в затылке, и ее охватило дурное предчувствие, но она решила не принимать его в расчет. Наверняка причина кроется в мистере Каллахане. А может, подала голос ее собственная осмотрительность — вполне обоснованная после прискорбного случая с Финном.

В данный момент у нее страшно замерзли уши, жутко замерзло лицо. А что касается пальцев ног… ну они просто заледенели. Ей, конечно, крайне необходимо поговорить с его светлостью по поводу компаньонки, поскольку выяснилось, что вдовствующая герцогиня неважно себя чувствует и не может выполнять эту роль. Но лучше обсудить этот вопрос в тепле, в доме перед камином.

Если только они хоть когда‑нибудь туда доберутся.

— Я так понимаю, что вы приехали сюда по приглашению моей бабушки. — Герцог расставил ноги и скрестил руки на груди, словно собирался стоять тут до бесконечности.

— Да. — Дженис невольно вздрогнула, но Холси не выказал ни малейшего намерения двинуться в направлении дома. — Вдовствующая герцогиня написала моим родителям и пригласила меня погостить у нее месяц, но теперь я понимаю, что она не в себе.

— Она действительно больна. Кто вам сказал об этом?

Дженис охватила тревога.

— Грум, ваша светлость. — Наверняка он не рассердится на мистера Каллахана и не сочтет его рассказ о вдове за сплетню. — Он просто заботился о ваших интересах. А когда обнаружил нас на территории поместья и спросил, зачем пожаловали, я ответила, что меня пригласила погостить вдовствующая герцогиня. Тогда он и сказал, что это маловероятно, потому что она нездорова.

— Она возомнила себя королевой. — Его светлость произнес это с откровенной прямотой, придававшей его словам определенную горечь.

— Мне очень жаль. — Дженис обхватила себя руками в надежде, что он поймет намек. — Вы имели хоть малейшее представление, что я собираюсь навестить ее? Мне, право, очень неловко, если мой визит оказался для вас сюрпризом.

По его глазам она не смогла ничего определить.

— Я не всегда в курсе всех событий своего поместья, но, уверяю вас, ничто не происходит в Холси‑Хаусе без моей на то воли.

Дженис не понимала, как такое возможно: одно определенно противоречило второму, — но учтивые ответы зачастую бывают неоднозначными. Да и кто она такая, чтобы расспрашивать герцога?

— Мы рады видеть вас здесь, леди Дженис, — успокоил ее Холси, заметив сомнение на ее лице. — Ваше пребывание в этом доме определенно будет приятным, хотя я уверен, что вы захотите вернуться в Лондон, как только очистятся дороги.

«Вернуться в Лондон?»

Ничего, кроме глубокого горестного вздоха, не слетело с ее уст.

— Вы приехали сюда не для того, чтобы выполнять функции сиделки, — продолжал между тем герцог. — Но моей бабушке нужна именно такая компаньонка. — Его губы скривились в ухмылке. — Вам же следовало бы посещать светские приемы в столице, миледи, и развлекаться.

Да уж, точно. Развлекаться в столице. Дженис уже достаточно давно не думала о Люке Каллахане, чтобы вспомнить все, чего ей не хватало в Лондоне…

Не так уж и много. В этом‑то и состояло главное затруднение. Очевидно, его светлость понятия не имел, до какой степени она была непопулярна, и, в сущности, указывал ей на дверь, хотя и самым любезным образом.

Дженис почувствовала, что больше не вынесет.

— Мне… мне так жаль, ваша светлость. Да, конечно, как только снег сойдет, я отправлюсь домой, на Гросвенор‑сквер. — Она прикусила губу. Каким горьким разочарованием обернулась эта поездка. Родители будут страшно расстроены. — Боюсь, однако, что возникла еще одна сложность. Я скажу вам об этом в доме.

— О‑о? — Он сделал еще один глубокий очистительный вдох. — Зачем же откладывать? Мы можем обсудить это прямо сейчас.

Должно быть, он хочет… или нет?

— Хорошо. — Холодный порывистый ветер рвал и трепал подол ее юбки. — Я не привезла с собой компаньонку, мама думала, что меня будет сопровождать ее светлость.

— Понятное заблуждение. Ваша служанка с тем же успехом может быть и компаньонкой.

То, что предлагал герцог, было совершенно неприемлемо: несомненно, он должен был это понимать, — но ведь он согласился приютить ее и постарался помочь найти выход из создавшегося положения, разве не так? Дженис не хотела показаться неучтивой или чрезмерно требовательной: ведь фактически она оказалась незваной гостьей — полученное приглашение нельзя принимать в расчет, раз вдова была не в себе, когда его писала, — поэтому сказала:

— Да, моя служанка вполне подойдет.

На самом же деле Изобел совершенно не годилась в дуэньи. Они с Дженис были одного возраста — даже родились в один день, — но Иззи совершенно не походила на свою зрелую рассудительную хозяйку. Чего стоят ее экзотические манеры девицы, выросшей в бродячем цирке и в детстве регулярно ездившей верхом на слоне!

Но в данный момент Дженис была готова согласиться на что угодно и с тоской поглядывала на парадную дверь.

— Конечно, ваша служанка будет выполнять эту роль лишь до тех пор, пока я не найду для вас настоящую дуэнью, — пояснил герцог. — Мы не можем допустить, чтобы ваша матушка беспокоилась.

На его губах снова появилась эта загадочная полуулыбка, от которой ее сердце начинало чаще биться, наполняясь тревогой.

— Вы очень добры, ваша светлость, — с полупоклоном чуть присела Дженис. — Благодарю вас.

— У меня, кстати, есть на примете подходящая кандидатура, — вдруг оживился Холси. — Вдова, бывшая школьная учительница, переехала в поместье недавно. Ее зовут миссис Фрайди. Я немедленно пошлю кого‑нибудь за ней.

— Благодарю вас… — Порывом ледяного ветра сорвало с крыши пласт снега и швырнуло Дженис в лицо, отчего у бедняжки перехватило дыхание. Придя в себя, она пробормотала: — А вы… вы уверены, что она не станет… возражать, если ее оторвут от домашних дел?

— Она будет только рада сменить обстановку, не сомневайтесь! — Герцог щелкнул пальцами, к нему тотчас подбежал лакей, и отрывисто распорядился: — Пусть немедленно доставят сюда миссис Фрайди. Скажите, что я хорошо ей заплачу… — Один из его друзей после этих слов осторожно кашлянул, Дженис широко раскрыла глаза, а герцог как ни в чем не бывало закончил: — В особенности учитывая то, что мы не предупредили ее заранее.

Он снова повернулся к Дженис, казалось, даже не заметив, насколько возмутительно прозвучали его слова: герцоги не испытывают смущения из‑за подобных пустяков.

— Благодарю вас, ваша светлость. — А что еще она могла сказать? Дженис попыталась улыбнуться. — Я с нетерпением жду встречи с леди Холси. Возможно, я не гожусь в сиделки, но… — Она осеклась, все тело мгновенно охватил жар: к карете спокойно и решительно подошел Люк Каллахан и, положив руку на упряжь лошади, в упор посмотрел на Дженис. — …могу составить ей компанию.

Даже сквозь завесу падающего снега взгляд грума обжигал ее: дерзкий, непреклонный, он ясно давал понять: «Не забывайте, что я говорил о нем».

О герцоге, разумеется.

Но кто он такой, чтобы его слушать, этот мистер Каллахан? Разве он не согласился с ней, что и сам далеко не святой?

Дженис поспешно отвела от него взгляд. Вопреки раздражению, которое вызывал у нее грум, при виде его ее охватило какое‑то странное нелепое возбуждение.

Он поцеловал ее.

В самом деле поцеловал.

И она не сможет об этом забыть.

Никогда.

А ведь ей очень хотелось бы выкинуть все это из головы. Он просто никчемный негодяй, бездельник. И посмеялся над ней, вместо того чтобы дать волю гневу, получив пощечину, что много обиднее.

Собаки, завидев его, принялись скулить, яростно виляя хвостами, и это вынудило герцога и его друзей посмотреть в сторону кареты.

— А, это ты, грум… Очень вовремя. Подбери‑ка, — указал его светлость на все еще дымившуюся в снегу сигару.

Дженис внутренне содрогнулась, вдруг ощутив глубокую обиду за него: Каллахан не заслуживал столь пренебрежительного обращения, хотя в принципе не одобряла его поведение. Он не мальчик на побегушках, а умный, развитый и абсолютно зрелый мужчина. Это она знала по собственному опыту… очень интимному опыту.

На краткую долю секунды ее охватила слабость, в то время как грум оставил лошадь и твердой походкой бесстрашно направился в их сторону. Дженис с трудом, но все же удалось взять себя в руки, после того как она попыталась убедить свое глупое сердце: «Ради всего святого, он всего лишь грум».

Но это не помогло: с его приближением пульс опять пустился вскачь. Своими поцелуями он будто разбудил в ней некое существо, изнемогавшее от жажды удовольствий, и теперь оно не давало ей дышать. В простой одежде грума Каллахан словно бы излучал мощную внутреннюю энергию, нечто далеко выходящее за рамки его впечатляющей внешности. Это светилось в его глазах и придавало уверенность его походке.

Дженис стоило невероятных усилий сохранить выражение лица невозмутимым и снова напомнить себе то, что сказала Изобел в карете: в сельском поместье с ней ничего подобного не может случиться.

А он спокойно прошел мимо…

Девушка ощутила горькое разочарование, когда в нескольких футах от нее он остановился, наклонился, потушил сигару в снегу и поднял. Все это он проделал нарочито медленно и, выпрямившись, повернулся лицом к герцогу и к ней. На его лице не дрогнул ни один мускул, зато Дженис словно обожгло губы — так свежо еще было ощущение от его поцелуя.

— Мог и поторопиться — ведь я тебя зову, — проворчал герцог без раздражения, но с чувством неоспоримого превосходства.

— Виноват, ваша светлость, — из‑за непогоды старое ранение в ногу дает себя знать.

Это не было извинением, да и никаких признаков наличия ранения тоже не было. О нет! Крепкий, как скала, он ни разу не пошатнулся, пока они целовались, да и удар коленом с пощечиной не нанесли ему никакого ущерба.

— Как сказала леди Дженис, ты поставил ее в известность о состоянии здоровья герцогини Холси, моей горячо любимой бабушки… — В его тоне не слышалось обвинения, но что‑то все же было…

Едва сдерживаемая злоба. Вот что это было. Герцогу наверняка потребовалась вся его воля, чтобы не сорваться, он еле сдерживал себя, поняла Дженис и затаила дыхание.

— Да, ваша светлость, — спокойно ответил грум.

Дженис порадовалась за Люка Каллахана, будто тот достойно завершил партию в шахматы с не менее искусным, чем он, противником.

— Ты вообще не должен разговаривать с молодыми леди. — Холси оставался по‑прежнему холоден и сдержан, но напряженные складки вокруг рта противоречили его тону, заставляя сердце Дженис биться чаще.

— У их кареты отвалилось колесо, и кучеру понадобилась помощь. Естественно, я спросил, как они оказались в поместье и с какой целью пожаловали. Это был вопрос безопасности, заботу о которой вы сами вменили мне в обязанность.

«Да, так и было, — мысленно подтвердила Дженис. — Он сказал, что выполняет приказ герцога оберегать неприкосновенность поместья».

— Здесь решения принимаю я! — Выдержка, казалось, изменила герцогу. — Какая бы карета ни подъехала к этим воротам, ей надлежит дать возможность свободно проследовать к дому, а все расспросы предоставить мне. Ты что, и раньше допрашивал посетителей?

— Никогда, ваша светлость, — ответил грум.

Это была явная ложь, и Дженис удивленно моргнула. Он сам говорил, что делал это всегда, что это его работа.

Герцог смерил его надменным взглядом, но лицо Каллахана не выразило ни единой эмоции.

— Если позволишь еще раз нечто подобное, пристрелю. Я не сделал этого прямо сейчас, чтобы не огорчать леди. А теперь убирайся чистить лестницу от снега. И поживее. — Наконец‑то в его голосе просквозило раздражение.

— Как прикажете, ваша светлость. — Каллахан спокойно развернулся и отправился выполнять что велено.

Дженис пришла в замешательство.

Мистер Каллахан явно выиграл эту партию.

Это было полностью лишено смысла, но он каким‑то образом сумел обставить герцога в игре, которая никогда не могла состояться. Дженис даже не была уверена, что его светлость осознал свой проигрыш.

Ровный стук сапог по камню и четкая уверенность движений мистера Каллахана — ну разве не мог грум хотя бы притвориться, что у него болит нога? — только усилили возникшее у нее чувство, что он из любой ситуации выходит победителем.

И все же как слуга, выполняющий черную работу, может быть более привлекательным, чем герцог?

«Он всего лишь грум», — твердила себе как мантру Дженис, но тут же вспомнила, как, будучи подростком, сама помогала торговать в лавке.

«Так навсегда и останешься торговкой, дурочка, если не перестанешь глазеть на слугу», — в который раз мысленно пыталась себя образумить девушка.

Наконец настал момент, когда мистер Каллахан закончил работу и решительным шагом спустился с крыльца. Приняв свободную позу, даже без намека на недовольство или какое‑то другое чувство, он сказал:

— Все сделано, ваша светлость.

«Господи, он скала, а не человек!» — с отчаянием подумала Дженис и, помоги ей Бог… не могла отвести от него глаз.

И все‑таки пришлось, когда несколькими секундами позже она прошла мимо него. Хотя снег ледяными иглами впивался ей в щеки, девушка даже на расстоянии ощутила исходивший от грума жар, обжигающий взгляд. Смотреть на него было бы неприлично. Целовать — тоже было неприлично, но что сделано, то сделано. С этого момента она твердо вознамерилась вести себя надлежащим образом. Так, как подобает истинной леди.

Но когда Дженис осторожно поднималась по тщательно вычищенной лестнице к парадной двери — наконец‑то! — вместе с герцогом и его неприметными друзьями, следовавшими позади, как и его собаки, ее охватила странная тоска. Тем более странная, если учесть, что ей очень повезло находиться в обществе его светлости. Но ей почему‑то страшно хотелось, чтобы вместо герцога по лестнице ее сопровождал дерзкий непредсказуемый грум.

Что: изнеможение или безрассудство — породило в ее голове такие глупые мысли? Вряд ли в Лондоне найдется женщина, которая не захотела бы сейчас оказаться на ее месте. Герцог крепко держал ее за руку и устрашающе близко стоял. Из‑под теплого пальто были видны мощные икры его ног, плоский, как стиральная доска, живот… Мужчина в самом расцвете сил и… не женат.

Дженис оглянулась еще раз через правое плечо на мистера Каллахана, и ее сердце замерло, пропустив один удар. Грум стоял, гордо выпрямившись, и пристально наблюдал за ней. Губы его были сжаты: сурово, даже угрожающе, как будто он намеревался кого‑то жестоко поколотить и даже изувечить. И все же, когда их взгляды встретились, в глубине его глаз Дженис заметила еле скрытые смешливые искорки и страшно разозлилась. И этот мужчина жадно упивался ее губами, словно лакомился сладчайшим десертом? Бесстыдно обшаривал ее тело горячим знойным взглядом?

Да какое право имеет этот дикарь смеяться над ней?

Но телу не прикажешь: несмотря ни на что, Дженис желала его, этого невозможного мужчину.

Наконец‑то появился дворецкий и широко распахнул дверь, приглашая войти. Дженис никогда не была так счастлива, попадая с улицы в помещение. Герцог и его друзья вошли вслед за ней, а за ними собаки. Когда дверь наконец закрылась, оставив нахального грума снаружи, девушка вздохнула с облегчением. Теперь можно было сосредоточиться на цели этого визита, а заодно и на том, что он, к сожалению, будет более коротким, чем ей бы хотелось.

У нее сразу же испортилось настроение, и она знала причину: как только дороги очистятся, ее немедленно отошлют в Лондон.

Но по крайней мере сейчас ей тепло. И каким‑то образом разностильное внутреннее убранство дома, поблекшее, но все еще величественное — от рыцарских доспехов в углу до высоких напольных часов, размеренно тикающих у подножия лестницы, и старинной вешалки для шляп, — сказало ей о многом. Дом выглядел как родовое гнездо многих поколений герцогов в благороднейшем аристократическом смысле этого понятия. При создании его облика заботились явно не только о роскоши и великолепии, отдавая предпочтение сути и содержанию.

Возможно, таков и Холси — Дженис очень надеялась на это и готова была простить ему самомнение и чванство там, на снегу, как и очевидное безразличие к ней. Чему же герцог отдает предпочтение? Что касается отсутствия у него интереса к ней, наверное, он поступает мудро, стараясь сохранять дистанцию. По всему, что ему известно, она — как и все остальные женщины, появлявшиеся в Холси‑Хаусе, — просто охотница и если станет действовать согласно пожеланиям родителей, он окажется прав.

Смущенная одной только мыслью о том, чтобы хитростью завлечь мужчину, которого совсем не знает, в особенности герцога, Дженис посмотрела вверх, на стропила дома и великолепные потертые гобелены, свисавшие с его высоких стен. «Добро пожаловать! — казалось, говорили они. — У нас есть что тебе рассказать. И длинные истории, и короткие». Лучи света, проникавшие сквозь фрамугу над парадной дверью, падали на хрустальную вазу, стоявшую на массивном серванте, осыпая мелкими бриллиантами пол, вымощенный черными и белыми мраморными плитками.

Дженис, может, и не ирландка, как отец, но по‑своему тоже не лишена дара ясновидения. У нее возникло отчетливое впечатление, что было время, когда взрывы смеха эхом разносились по этому дому, когда огромные потоки любви обильно струились в этих стенах подобно вину на свадьбе.

Внезапно ей захотелось, чтобы одна из историй этого дома была о ней, но реальность тут же напомнила: «Не забивай себе голову глупыми фантазиями, ты уедешь, как только дороги очистятся, а колесо кареты починят. Самое большее через неделю».

Оно и к лучшему. Его светлость и его друзья явно не хотят, чтобы она оставалась здесь, и ясно дали это понять.

Дженис старалась не думать о том, как пылко ее целовал мистер Каллахан — так, будто очень сильно желал.

Откуда‑то издали, с другого этажа, доносились смех и женские голоса. Герцог недовольно окинул взглядом верхнюю площадку широкой лестницы и тут же приказал дворецкому немедленно отправить экономку в гостиную.

— Скажите ей, что, пока служанка леди Дженис занята или не прибудет миссис Фрайди, она будет компаньонкой леди. — Герцог посмотрел на девушку. — А я пока сообщу бабушке, что вы здесь. Увидимся через несколько минут. Вы же пока можете выпить чаю — он, должно быть, уже готов.

— Спасибо, ваша светлость.

Отца Дженис наверняка порадовало бы, что его светлость оказался столь ярым приверженцем соблюдения приличий.

Люк Каллахан — Дженис была уверена в этом — имел совершенно неправильное представление о герцоге, если позволял себе злословить в его адрес, но готова была простить ему и это. Она слишком хорошо знала, как непросто стерпеть, когда на тебя смотрят свысока. Слуги изо дня в день сталкиваются с вопиющей несправедливостью и грубостью по отношению к ним, и чувство обиды, естественно, накапливается и выливается в раздражение.

— Мои остальные гости должны появиться с минуты на минуту, — прежде чем покинуть гостиную, предупредил его светлость. — Я уверен: они сгорают от нетерпения познакомиться с вами.

И, не дав ей ничего ответить, герцог поклонился и стремительно вышел. Вообще‑то Дженис предпочла бы привести себя в порядок, распаковать вещи и немного отдохнуть, но как можно противоречить хозяину дома? Его манеры разительно отличались от тех, что ей доводилось наблюдать у других своих знакомых. Похоже, он никогда не ставил под сомнение собственные действия и предполагал, что все должны неукоснительно выполнять его распоряжения. И в этом отношении был ужасно неуступчив.

По правде говоря, Дженис было очень обидно и унизительно, что ее оставили одну с друзьями Холси, которые явно не испытывали к ней ни теплоты, ни доброжелательности. Кажется, теперь она понимала, почему герцог, такой завидный жених, вынужден постоянно быть настороже и держать оборону. Но эти двое?

Их поведение было ей совершенно непонятно, и, как ни ломала голову, объяснения ему Дженис не находила, однако пасовать в сложившейся неловкой ситуации не собиралась.

Лакей проводил их в просторное помещение, увешанное картинами, в основном с изображением лошадей. Здесь преобладали красные тона: в узорах тканей, росписи ваз и фарфоровых чашек, стоявших на чайном подносе. Перед камином лениво разлеглись собаки.

Это была чисто мужская гостиная, которой явно недоставало женской руки, Дженис об этом невольно подумала, пока усаживалась перед низким столиком, где стоял чайник, над которым поднимался пир. Она надеялась, что Изобел и Оскару тоже предложат перекусить, но пока скорее всего у них не было такой возможности: горничной предстояло разобрать чемоданы Дженис, а кучер, без сомнения, отправился в конюшню к лошадям.

Нужно признать, она надеялась также, что и мистеру Каллахану предложат чаю, хотя ей совершенно не следовало беспокоиться по этому поводу, как не следовало думать о его крепких ногах и широких плечах, а также о том, как он целовал ее, словно никак не мог насытиться. Дженис крайне необходимо было напомнить себе, что у нее имелись серьезные опасения на его счет, каким бы выдающимся образцом мужественности он ни был.

Экономка, пожилая женщина с необъятной грудью и добрым круглым лицом, неслышно вошла в комнату и тихо, едва ли не шепотом, сказала:

— Не обращайте на меня внимания, милорды и миледи.

— Благодарю вас. — У Дженис возникло чувство, будто своим приездом она нарушила порядок в хорошо налаженном хозяйстве.

Изобел любила разбирать вещи своей хозяйки не спеша, так что на нее как на компаньонку в ближайшие часы рассчитывать не приходилось, и до приезда миссис Фрайди бедной пожилой женщине придется пренебрегать своими повседневными обязанностями. Экономка уселась у окна и открыла маленькую книжку, которую достала из кармана фартука.

Лорд Ярроу, длиннолицый мужчина с крючковатым носом и черными как смоль волосами, устроился в кресле напротив Дженис и томно, вроде как от скуки, проговорил:

— Значит, вы падчерица Брэди, дочь его второй жены?

Дженис терпеть не могла этот модный тон, но собрала все свои эмоции в кулак и спокойно, как светская барышня, произнесла:

— Вы совершенно правы, сэр, хотя мои родители не делают различия между детьми. Мы все одна большая счастливая семья.

— Счастливая? Действительно? — Как и следовало ожидать, в голосе старшего из джентльменов, явного любителя выпить лорда Раунтри, с короткими седыми баками и двойным подбородком, не было и намека на то, что это его и вправду интересует. Откинув фалды своего фрака, он уселся на обитую красным шелком кушетку.

— Да, именно так. — Дженис протянула ему наполненную до краев чашку.

— Ваша старшая сестра очень красива. — Лорд Ярроу уставился на нее с откровенным любопытством, будто надеялся, что она вспылит.

Только его ждет разочарование: Дженис давно привыкла слышать подобные комплименты в адрес сестры и вопреки ожиданиям окружающих очень гордилась родством с Маршей.

— Вы совершенно правы: Марша самая красивая женщина в Лондоне… после мамы, конечно.

Свои слова она сопроводила милой улыбкой, хотя далась она ей ой как нелегко. Дженис больше всего хотелось удалиться в отведенную ей комнату, помыться и забраться в постель с хорошей книгой, а не болтать о пустяках с этими уставшими от жизни джентльменами, на которых она не обратила бы внимания, даже будь они последними мужчинами на земле. Они определенно не выдерживали сравнения с герцогом… или с Люком Каллаханом.

О господи! Опять он… Дженис так разволновалась, что плюхнула в свою чашку аж два куска сахару. Его светлость — вот мужчина, о котором ей следует думать, строго сказала она себе. Да, выглядит он устрашающе, ему нет дела до остального мира, но действует так, как подобает герцогу.

И все же — к чему себя обманывать? — его поведение ни на йоту ее не впечатлило, чего не скажешь о груме, который поступил так, как следовало бы герцогу.

Мистер Каллахан повел себя неприлично и совершенно недопустимо, но тем так восхитительно!

Дженис глубоко вздохнула и, подняв взгляд от своей чашки с чаем, увидела, что лорд Раунтри сидит, закинув ногу на ногу. И в тот же миг зрелище других ног всплыло перед ее мысленным взором, а вслед за этим жар охватил то место, где соединялись ее собственные… Ощутив сильнейшее чувство вины, так что даже в висках застучало, Дженис отхлебнула глоток чаю, невольно задавшись вопросом, что сие значит: распутница ли она или просто любительница фантазировать?

Ее мать в любом случае была бы шокирована.

Дженис возблагодарила Господа, когда со стороны лестницы послышался женский смех и приглушенные звуки шагов. Мужчины прервали беседу, когда в комнату вошли три женщины, элегантно одетые, но, как показалось Дженис, собиравшиеся в спешке, даже как будто не вполне проснувшиеся, что довольно странно в этот час.

— Извините за опоздание, — проговорила с сильным американским акцентом одна из женщин: в бордово‑фиолетовом муслиновом платье, с копной черных локонов над прелестным лицом с тонкими чертами. — Мы легли далеко за полночь… читали романы. — Зевнув во весь рот, она плюхнулась на кушетку рядом с лордом Раунтри и протянула руку Дженис: — Я Лилит Бренсон из Бостона.

Несколько секунд та смотрела на нее, не зная, как быть, затем поставила чашку и тоже протянула руку. Мисс Бренсон крепко сжала ее ладонь и энергично встряхнула:

— Приятно познакомиться.

— Мне тоже. — Пусть Дженис и несколько шокировало поведение гостьи герцога, но так хотелось с кем‑нибудь познакомиться, что она решила не обращать внимания на такую ерунду. К тому же повстречать светскую даму из Америки, в особенности такую раскрепощенную, большая редкость. — Я леди Дженис Шервуд, дочь маркиза Брэди.

— Мне приходилось слышать о вашей сестре, леди Чедвик, — вступила в диалог юная леди с каштановыми волосами и ясными зелеными глазами, но в несколько старомодном желтом шелковом платье. — Я леди Опал, а это моя сестра, леди Роуз.

— Приятно познакомиться с вами обеими. — Дженис улыбнулась, порадовавшись за них, поскольку знала, как это здорово — иметь сестер, и внезапно почувствовав, как соскучилась по своим.

Роуз не была красавицей: лицо веснушчатое, волосы цвета соломы, да и одета не ахти. Дженис могла бы поклясться, что рукава ее нежно‑голубого платья изрядно потерты, хоть она и не старалась приглядываться.

Несмотря на то что туалеты сестер оставляли желать лучшего, девушки, казалось, совершенно не комплексовали по этому поводу. Они обе не были хорошенькими, так что ни одна не затмевала другую, но в то же время чем‑то привлекали. Ямочками на щеках, вздернутым носиком и губами в форме сердечка.

Дженис налила девушкам по чашке чаю и поинтересовалась:

— Вы здесь тоже по приглашению вдовствующей герцогини?

В ее тоне сквозило явное сочувствие. Возможно, они тоже оказались в неловкой ситуации, как и она, — тогда становилось понятным отсутствие у них компаньонок, которые определенно необходимы в таком возрасте.

Оба джентльмена явно забавлялись, наблюдая за их общением.

— О нет! — от души рассмеялась Лилит. — Я приехала самостоятельно, когда прочитала о лошадях герцога Холси. У меня дома есть собственная конюшня, вот я и подумала, что он не станет возражать против визита американской наследницы, хорошо разбирающейся в лошадях. — Подмигнув Дженис, девушка добавила: — Только об этом не должен узнать мой отец — для него я отправилась в Лондон, навестить школьную подругу.

Дженис была шокирована, но постаралась не показать этого.

— А мы остановились здесь по пути на север, в Манчестер, — объяснила леди Роуз с приветливой улыбкой, — к нашей тетушке.

— Покойная матушка была знакома с матерью герцога, — добавила леди Опал. — Вот мы и решили завернуть сюда с визитом вежливости.

— Понимаю, — проговорила Дженис, изо всех сил стараясь убедить себя, что так оно и есть, только ведь сестры тоже не упомянули о приглашении.

— Наша обычная компаньонка приболела, когда мы собрались ехать, — сказала леди Роуз, — но должна прибыть со дня на день. Как только она приедет, мы продолжим путь на север.

— Эта их компаньонка, должно быть, смертельно больна, — хмыкнула Лилит, повернувшись к Дженис. — Они здесь уже целый месяц.

Леди Роуз услышала ее замечание и, будто в раздумье, нахмурила лоб.

— А вы здесь уже… три недели, да?

— Именно так. — Лилит в ответ сердито посмотрела на нее и одним глотком осушила свою чашку, что дало повод мужчинам обменяться довольными взглядами. — Но если бы кто‑нибудь сказал, что я нуждаюсь в компаньонке, я бы послала его подальше: никто не смеет указывать мне, богатой американке.

«Боже милостивый, — подумала Дженис, — как, должно быть, замечательно быть такой свободной!»

Но в то же время не считаться с фактом, что гостьи выглядели в высшей степени сомнительно, она не могла. Ее матушка придет в ужас, если узнает, что Дженис была в их компании, что уж говорить о мужчинах с их дурными манерами… Об этом вообще не хотелось думать.

Ей доводилось видеть, как отец тоже порой отбивался от сомнительных посетителей: богатые и облеченные властью всегда притягивают к себе людей разного сорта. Конечно, будь герцог Холси женат, подобных неловких ситуаций наверняка не случалось бы. Хозяйка поместья следила бы за тем, чтобы дом содержался должным образом, а гости прибывали только по приглашению, исключительно с блестящей репутацией и с надлежащим сопровождением.

Бедный герцог! Ему необходимо жениться, и как можно скорее, только вот Дженис вряд ли станет кандидаткой на роль герцогини. Неделя — недостаточный срок, чтобы завоевать герцога, в особенности если он, судя по всему, только и ждет, когда она уедет.

Как бы то ни было, он ее абсолютно не привлекает, пришлось наконец признать Дженис, и стоило этой мысли промелькнуть в ее голове, как предмет ее размышлений величаво вошел в гостиную в полном блеске царственного величия, с сознанием своей непререкаемой власти.

— Бабуля потребовала королевские регалии, — вздохнул герцог. — Их я, конечно, предоставить не мог, поэтому ей пришлось довольствоваться чашечкой чаю.

— Вы столько делаете для нее, Холси, — вздохнул лорд Раунтри. — Какой заботливый внук!

— Да, это так, ваша светлость. — Леди Роуз игриво захлопала ресницами. — Любая женщина была бы счастлива выпить чашку чаю из ваших рук.

Его светлость отмахнулся от комплимента и, удостоверившись, что леди Дженис должным образом представлена всем присутствующим, уселся рядом и окинул гостью спокойным уверенным взглядом.

— Полагаю, вы играете на фортепиано.

В этой фразе не было даже намека на вопрос или предположение, но Дженис уже начала привыкать к его манере высказываться — словно ее ответы не имели значения и он лишь проявлял учтивость.

— Да, играю, и вполне сносно. — Вообще‑то она играла прекрасно, но очень волновалась выступать на публике, не перед членами своей семьи.

Его светлость взял чашку с чаем из рук Дженис.

— Думаю, что вы также и поете.

— Да, вы правы. — Дженис очень любила петь, и мама говорила, что у нее один из прекраснейших голосов, которые ей доводилось слышать, но никогда не пела ни перед кем, кроме ближайших родственников.

— В таком случае сегодня после ужина вы сыграете и споете нам, — тоном, не терпящим возражений, заявил хозяин дома, помешивая чай.

Опять не приглашение — приказ.

Дженис почувствовала дурноту: меньше всего ей хотелось развлекать эту публику, — но приказы герцога Холси не обсуждаются.

— Да, ваша светлость, конечно.

Несколько минут продолжался общий разговор, бесцельный и вполне пристойный, хотя Дженис и заметила некую напряженность. Но возможно, это из‑за нее: в конце концов, она новичок на этой необычной домашней вечеринке, а как еще можно назвать столь странное сборище?

Без предупреждения герцог поднялся:

— А сейчас я покажу вам дом, леди Дженис. Портретная галерея и оранжерея особенно стоят вашего внимания. Я не могу допустить, чтобы вы вернулись домой к родителям, не ознакомившись с особо примечательными местами, о которых сможете потом рассказать.

«Возвращаться домой».

Дженис обратила внимание, с каким небрежением он упомянул о необходимости ее возвращения домой.

Возможно, герцог предполагал, что ей будет лестно его внимание, но для Дженис было совершенно недопустимо расхаживать с ним по дому без компаньонки.

«Так же, впрочем, как целоваться с грумом», — прозвучало тоненько и противненько у нее в голове.

— Надеюсь… в‑ваши друзья будут сопровождать нас? — на всякий случай поинтересовалась Дженис.

— Я уже им все показал, — с легкостью ответил его светлость.

— Да, это была захватывающая экскурсия, — кивнул лорд Раунтри, да так, что его двойной подбородок заколыхался.

— Вы правы, — поддержала его мисс Бренсон. — Любопытно, какой из портретов больше всего понравится леди Дженис?

Дженис судорожно сглотнула и, улыбнувшись, подумала, что добром это не кончится. Родители, может, и хотели, чтобы она привлекла внимание герцога, но явно не имели в виду, что придется участвовать в чем‑либо неприемлемом. И тут ее осенило:

— Поверить не могу, как я могла об этом забыть. Теперь, когда напилась чаю и согрелась, я должна немедленно навестить вдовствующую герцогиню.

Она хотела также удалиться в отведенную ей комнату, освежиться и посетить туалет после долгого утомительного дня в карете, но никому, видимо, и в голову не приходило, что ей это может понадобиться.

— Вряд ли сейчас это возможно, — снисходительно заметил герцог. — Бабушка спит.

— Вот как… — Дженис выразительно посмотрела на помятый подол своего платья. — Но мне хотелось бы привести себя в порядок после поездки и смыть дорожную грязь.

— Вы можете сделать это после осмотра дома, — отрезал герцог. — Времени до ужина будет достаточно.

Дженис не знала, что сказать, к тому же заметила, что экономка куда‑то исчезла, а стало быть, на присутствие компаньонки рассчитывать не приходится. Ей не хотелось устраивать сцену и требовать, чтобы эту женщину немедленно отыскали и вернули назад, а также просить вызвать Изобел. Не решилась она и настаивать, что ей необходимо переодеться, дабы не показаться неучтивой перед герцогом, изо всех сил желавшим выглядеть гостеприимным хозяином.

— Итак, миледи?

Она взглянула в его настороженные янтарные глаза и решила, что ведет себя глупо: небольшая прогулка по дому… что может быть безобиднее? И было очевидно, что герцог гордится своим домом, подобно тому, как мальчик — оловянными солдатиками, которых поставил в строй.

Кроме того, герцог явно привык всегда добиваться своего, вне всякого сомнения.

— Д‑да, — произнесла она еле слышно, хотя внутренний голос буквально кричал: «Нет! Скажи ему «нет»!» — Да, вы правы. Нет ничего такого, что нельзя было бы отложить до окончания осмотра дома.

Что ж, если герцогу не претит водить по усадьбе замарашку — так тому и быть. А она постарается справиться без компаньонки.

Дженис уже шагнула к герцогу, намереваясь опереться на предложенную им руку, когда к двери подошел дворецкий и провозгласил:

— Записка для леди. Из конюшни.

Очень удивившись, Дженис подумала, что это Оскар. Скорее всего он вспомнил про фляжку папиного виски, что была спрятана у нее. Оскар служил у них в доме уже так долго, что стал почти членом семьи, поэтому мог спокойно обратиться к ней с подобной просьбой, если его собственная фляжка опустела.

Девушка почувствовала огромное облегчение, получив временную отсрочку — наиболее приемлемый выход из неловкой ситуации, — однако ей пришлось все же пережить несколько неприятных мгновений, когда под устремленными на нее взглядами проворно прошла мимо герцога и всей компании и взяла записку из руки дворецкого.

Развернув ее, она прочла написанные небрежным мужским почерком строчки:

Когда Дженис влетела в конюшню вместе со снегом и шквалистым ветром, закручивавшим пушистые хлопья в вихрь, Оскар и четверо работников герцога сидели вокруг угольной печки. За ней следом вошел мальчик‑грум по имени Эрон, который доставил в дом записку.

— Привет! — широко улыбнулась Дженис мужчинам.

Девушка была страшно рада, что удалось найти способ вырваться из дома; ее даже не смущало, что ушла без перчаток. Конюхи встали при ее появлении, однако мистера Каллахана среди них она не увидела.

— Леди Дженис, какого дьявола вы здесь делаете? — первым опомнился Оскар.

— Пришла проведать бродячую собаку, конечно, и посмотреть, не произвела ли она на свет щенков.

И тут из тени выступил мистер Каллахан.

Дженис обернулась, но не увидела в его глазах и намека на то, что когда‑то они обменялись долгим жарким поцелуем. Конечно, она почувствовала огромное облегчение и сменила улыбку на сдержанно‑официальное выражение лица.

— Собака вот здесь. — Тон его был учтивым, но отнюдь не почтительным. — И нет, щенки еще не появились. Пока нет.

— Тогда давайте на нее посмотрим, — решительно заявила Дженис. Это был приказ, не просьба, распоряжение, которое хорошо воспитанная хозяйка отдает груму.

Оскар остался рядом с ней — явно в нерешительности, — а остальные отошли назад к дальнему деннику, где висел зажженный фонарь, хотя день был в полном разгаре.

— Герцог знает, почему вы здесь, миледи? — спросил Оскар.

Дженис рассмеялась:

— Пришлось прибегнуть к маленькой невинной лжи. Я сказала, что ты занемог, но не настолько, чтобы обращаться к доктору. Достаточно вот этого домашнего средства. — Из кармана накидки она вытащила фляжку.

Кучер сердито посмотрел на нее:

— Не пристало вам заходить в конюшню. Кроме того, у меня есть собственная фляжка с виски лорда Брэди.

— Я знаю, — успокоила его Дженис. — Но не могла же я сказать, что мне нужно навестить бродячую собаку.

— И все равно вам не следовало приходить сюда, — настаивал Оскар.

— Какой вред от того, что я хочу увидеть бедняжку? — возразила Дженис, и тут ее взору предстала собака, распростершаяся на сене.

Зрелище так поразило ее, что она не смогла вымолвить ни слова и заплетающимися пальцами попыталась открыть дверцу денника.

— Позвольте мне. — Одним быстрым движением мускулистой руки и ловким поворотом пальцев Каллахан отворил дверцу.

— Благодарю вас, — вежливо сказала Дженис и, поскольку помнила, как эти пальцы зарывались ей в волосы, а руки крепко обнимали, постаралась держаться от него подальше, хотя и чувствовала странное радостное возбуждение от его близости.

Войдя в денник и ощутив аромат свежего сена, девушка присела на корточки возле бродяжки. Собака была небольшая, длинношерстая, черная с белым, неопределенной породы, и Дженис подумала, что она вполне может быть из овчарок, но, возможно, с некой примесью.

— Интересно, как ее зовут. — Погладив собаку по голове, она подняла взгляд на Каллахана. — Какое прекрасное ложе вы для нее соорудили.

— Да я почти ничего не делал.

Снова все было так, словно они встретились в первый раз, и Дженис была благодарна груму за благоразумие, хотя где‑то глубоко внутри маленькая скрытая часть ее существа была разочарована. Как жаль, что люди обречены играть отведенные им судьбой роли и не могут позволить себе делать то, что им хочется. Согласно положению ее родителей ей предстояло играть роль респектабельного члена высшего общества. Никогда прежде эта идея ее не беспокоила: благодаря отцу они спаслись от нищеты, — но сейчас ей определенно было не по себе.

Если бы мистер Каллахан носил одежду от Вестона, а сапоги от Хоуби, имел титул и состояние, то был бы подходящим поклонником, но в настоящий момент предполагалось, что она вообще не должна его замечать, кроме тех случаев, когда он выполняет свои обязанности грума — например, помогает забраться в седло, если понадобится.

Дженис перевела взгляд с него на собаку.

— Она обязательно должна иметь имя. Думаю, я назову ее Эсмеральда.

Оскар рассмеялся, а Каллахан в недоумении поинтересовался:

— Может быть, что‑то не столь изысканное…

— Нет, она заслужила, — безапелляционно заявила Дженис.

— Ну разумеется.

Она услышала легкий сарказм в голосе грума, но решила проигнорировать.

Эсмеральда вдруг забеспокоилась, поднялась, встряхнулась и, бросив на них полный боли взгляд, заскулила, затем легла и принялась сосредоточенно себя вылизывать.

— Думаю, время пришло, — констатировал Каллахан.

— Да, похоже, — согласился с ним Оскар, который стоял в отдалении и мял в своих широких ладонях шляпу.

— Удачи тебе, дорогая девочка, — прошептала Дженис и подошла к Оскару. И хоть почти все ее внимание было приковано к Эсмеральде, какая‑то часть ее постоянно ощущала присутствие грума — мистера Каллахана.

— Приходите утром, посмотрите на щенков, — попытался уговорить ее Оскар.

— Нет, — Дженис упрямо сжала губы, — я хочу посмотреть, как они рождаются.

— Это может длиться несколько часов, — поддержал Оскара и мистер Каллахан. — Герцог будет недоволен, если ему придется столько ждать.

— Да и в любом случае вам не пристало смотреть на это, — добавил Оскар.

— Ничего подобного, — тихо возразила девушка. — Это вполне естественный процесс.

И тут случилось то, чего все они ждали: в этот самый момент Эсмеральда ощенилась и проворно перегрызла пуповину, после чего принялась вылизывать детеныша.

Вскоре взору присутствующих предстало очаровательное чистенькое черно‑белое существо, которое тут же принялось водить носиком из стороны в сторону в поисках своей матери.

От умиления Дженис едва не разрыдалась, когда Эсмеральда со спокойной уверенностью подставила ему свой живот.

Извивающийся щенок искал свою мать, и Эсмеральда со спокойной уверенностью направляла его.

— Как это чудесно! Оскар, ну разве это не восхитительно? — Дженис обернулась и, увидев Оскара распростершимся на покрытом соломой полу, в ужасе закрыла лицо ладонями.

В чувство ее привел чей‑то смех. Опустившись на колени рядом с бесчувственным телом кучера, девушка поняла, что Оскар жив — во всяком случае, дышит. И цвет лица у него вполне приемлемый.

— Он что, упал в обморок? Поверить не могу.

Мистер Каллахан, все еще улыбаясь, опустился на колени рядом с ней — так близко, всего в нескольких дюймах…

— Да, так бывает: даже самые крепкие не выдерживают при виде подобных процессов.

Дженис каждой клеточкой тела ощущала его тепло, чистый запах мыла от кожи и полотна. И как, скажите на милость, сосредоточиться в такой ситуации на Оскаре, а не на груме, который в данный момент проверял пульс, приложив два пальца к шее пожилого кучера.

— Причин для беспокойства нет, — сказал Каллахан. — Он уже приходит в себя.

Тут Оскар открыл глаза и с недоумением огляделся вокруг:

— Какого дьявола?..

— Тебе стало… нехорошо, — ласково улыбнулась Дженис.

— То есть, попросту говоря, я грохнулся в обморок, как изнеженная дамочка, да? — Он судорожно сглотнул.

Дженис повернулась к Эсмеральде, словно за поддержкой, и ахнула:

— Смотрите, еще один!

Эсмеральда еще раз спокойно проделала все, что подсказывал ей инстинкт: вылизала извивающегося щенка и носом подтолкнула к первому, — а Оскар застонал и снова уронил голову на солому.

— Такое случается сплошь и рядом. Мало кому удается сохранить самообладание в подобных обстоятельствах, — как бы между прочим произнес Каллахан, Дженис мысленно поблагодарила его за это: гордость Оскара не пострадала. — Позвольте, я помогу вам подняться и провожу наверх.

Оскар, поморщившись, отвел взгляд:

— Да, думаю, так будет лучше…

Дженис коснулась ладонью его заросшей седой щетиной щеки:

— Думаю, глоток папиного виски из моей фляжки будет сейчас очень кстати, а как только ляжешь в постель, глотни из своей. Обещаешь?

— Как прикажете, миледи. — Несчастный даже глазом не моргнул, когда она влила немного обжигающей жидкости ему в рот, и проглотил, словно это был божественный эликсир.

Каллахан помог ему подняться, а Дженис с беспокойством спросила:

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Я здоров как бык. — В хриплом голосе Оскара явно слышалось раздражение, и Каллахан с Дженис переглянулись, едва сдерживая улыбку.

У двери денника появился Эрон и, заглянув внутрь, уставился на Эсмеральду и ее потомство.

— Вы только посмотрите! — в восторге воскликнул мальчик‑грум, повернувшись к Оскару, и тут же его лицо вытянулось. — Что случилось? Может, позвать доктора, мистер Камп?

— Не нужен мне никакой доктор, — нахмурив кустистые брови, проворчал Оскар и так посмотрел на мальчика, что тот даже попятился.

— Извините, я не хотел… — пробормотал Эрон.

— Да все в порядке! — Каллахан в нескольких словах объяснил младшему груму, что Оскара нужно проводить наверх: отдохнуть, — но с ним все в полном порядке.

— Здоров как бык, — повторил кучер.

Эрон взглянул на него с улыбкой:

— Позвольте мне помочь вам. Я справлюсь.

— Хорошо, — проворчал старик. — Пойдем, сынок.

— Его зовут Эрон, — уточнил Каллахан, затем повернулся к мальчику: — Напомни мистеру Кампу про его фляжку.

Эрон понимающе кивнул:

— Да, сэр.

— Ну вот и славно. — Оскар поморщился. — Пойдем… Эрон.

Дженис проводила парочку взглядом, а когда старик и мальчик отошли на достаточное расстояние, неожиданно расхохоталась. И хотя ей было неловко смеяться над Оскаром, она ничего не могла с собой поделать.

Отсмеявшись и смахнув выступившие слезы, она сказала:

— Я и понятия не имела, что Оскар настолько чувствителен: такого с ним никогда не случалось, — к тому же ужасный ворчун.

— Да кому же понравится, чтобы его увидели в минуту слабости? Вообще мужчины терпеть не могут, когда над ними суетятся женщины, — проговорил грум, жестом предлагая ей выйти из денника первой.

Оказавшись по другую сторону перегородки, Дженис заметила:

— Но женщины умеют действовать корректно, так, чтобы все чувствовали себя непринужденно.

— Вы в этом уверены? — Каллахан затворил за собой дверь.

— Да, — надменно заявила Дженис, вовсе не желая говорить таким тоном, но он ее к этому вынудил.

— Тогда почему я не чувствую себя непринужденно рядом с вами, леди Дженис? — Он смотрел на нее в упор — казалось, очень заинтересовавшись локоном, спускавшимся по ее щеке.

Дженис подумала, что, наверное, покраснела как свекла, потому что щеки буквально горели.

— Отчего бы это? — чопорно произнесла она в ответ, как случалось всегда, когда она не могла разобраться в ситуации. — Я вроде бы покладистая.

— Покладистая? — Он коротко рассмеялся. — Какое любопытное слово!

Опершись локтем о край денника, подперев кулаком подбородок, Каллахан посмотрел на нее так, словно мог бы любоваться ею часами. Дженис, не испытывавшая прежде столь пристального внимания со стороны мужчины, пришла в полное замешательство.

— Да, покладистая. Моя сестра Марша — непревзойденная красавица, Синтия — само очарование, ну а мой удел хорошо ладить со всеми, и я ничуть не возражаю.

— Не могу поверить! — Он рассмеялся. — Вы далеко не бесхарактерны, как мне хорошо известно, можете и самообладание утратить.

Дженис гордо вздернула подбородок:

— Я веду себя подобным образом только тогда, когда меня к этому вынуждают! Если меня пытаются загнать в угол, приходится обороняться. И пока вы первый мужчина, который вывел меня из равновесия.

— О‑о, в таком случае вам следует чаще давать волю своим эмоциям. — В его голосе явно слышалась усмешка.

Сердце Дженис забилось чаще, и она запальчиво произнесла:

— Вы ведете себя нелепо.

— Я так не думаю.

— Прошу вас, сменим тему! — едва ли не пискнула девушка.

Ей следовало просто повернуться и уйти, но…

Она не могла.

Она дорожила каждой секундой, которую проводила в его обществе.

Это было ужасно глупо, но она ничего не могла с собой поделать.

Казалось, он понимал ее лучше, чем она — себя. Выпрямившись и скрестив на груди мускулистые руки, Каллахан спросил:

— Что вы думаете о герцоге?

Дженис несколько раз моргнула, так ошеломленная его мужественным видом: едва ли кому‑то из ее братьев, Грегори, Питеру или Роберту, не говоря об отце, удалось бы свалить его с ног, — что едва не пропустила мимо ушей вопрос.

— Его светлость в высшей степени учтив и обходителен, хотя и несколько придирчив, а также не во всем придерживается общепринятых норм.

Господи, да какое ей дело до его светлости, если перед ней стоит мужчина с такими невозможными сапфирово‑синими глазами! Как она ревновала его к тем женщинам, которых он целовал! И молилась, чтобы он не догадался, о чем она думает.

— Я знаю, о чем вы думаете, — вдруг услышала она будто издалека.

Сердце гулко забилось и подскочило к самому горлу, и Дженис поспешила возразить:

— Вы не можете этого знать!

— Нет, знаю. — Он усмехнулся. — Вы хотите знать… как могло случиться, что этот мужчина, всего лишь грум, который живет в конюшнях, имеет такой успех у женщин?

От стыда и унижения Дженис бросило в жар.

— Вы… вы ошибаетесь.

— В самом деле? — небрежно произнес Каллахан, словно не имел ничего против ее любопытства. — Но мы говорили о герцоге… Чем он заслужил ваше неодобрение?

Дженис не могла понять, почему мистер Каллахан занимает эту заслуживающую уважения, но все же низкую должность. С его проницательностью и живым умом, умением держаться с такой уверенностью он вполне мог бы выучиться на сельского доктора или по меньшей мере стать фермером‑арендатором и управлять собственными землями.

Ей с трудом удалось вернуть разбегающиеся, подобно шаловливым неуправляемым детям, мысли к обсуждаемому вопросу.

— Его светлость предложил мне совершить экскурсию по дому с ним вдвоем, без всякого сопровождения.

Каллахан лишь небрежно пожал плечами:

— Меня это не удивляет. Я вас предупреждал: будьте с ним осторожны.

— Видимо, гордость за свои сокровища заставила его забыть о приличиях, — предположила Дженис. — Ничего непристойного. Кроме того, он сам предложил мне кандидатуру компаньонки.

— Чего не сделал для других леди, хотя им тоже необходимо было сопровождение.

Щеки Дженис ярко вспыхнули.

— Да. И мне непонятно, почему эти дамы все еще здесь.

— Вы действительно так наивны? Смотрите, потом винить будет некого…

И тут что‑то за ее спиной отвлекло его внимание. Он взял ее за изящные плечи — которые сразу же напряглись от его прикосновения — и развернул:

— Еще щенки.

— Два! — воскликнула Дженис, запоздало прикрыв рот ладошкой. — Но один почему‑то… коричневый.

— Должно быть, в папашу, — усмехнулся грум, увидев недоумение у нее на лице.

Дженис радостно рассмеялась:

— Это просто замечательно!

Они стояли молча, пока появлялся на свет очередной щенок, на этот раз белый, с большим черным пятном на боку. Эсмеральда принялась трудиться над ним, покусывая, вылизывая, подталкивая носом, но он вел себя не так, как остальные: не извивался, не сучил лапками в поисках тепла и корма. Не издавая ни звука, он неподвижно лежал в сене, но Эсмеральда не оставляла своих усилий, в то время как остальные щенки устроили копошащуюся кучу‑малу.

— Мистер Каллахан!.. — в тревоге воскликнула Дженис.

Но грум уже стремительно вошел в денник, опустился на колени и принялся массировать щенку животик, крошечную грудку, подул в мордочку, приговаривая при этом:

— Ну давай же, давай…

Но все оставалось по‑прежнему. Эсмеральда, явно встревоженная, принюхивалась и тыкалась носом в его ладони, а грум поднял тощий комочек с соломы и продолжил попытки вернуть его к жизни.

— Господи, пусть он очнется! — взмолилась Дженис. — Ну пожалуйста!

Никакого результата.

Ей больно было видеть это маленькое существо безжизненным, но она не могла позволить себе предаваться унынию, да и отвлекать мистера Каллахана не следовало.

А грум между тем нажал с двух сторон пальцами на крошечную пасть, так что вывалился розовый язычок, и принялся вдувать воздух в безжизненное тельце.

Ребрышки щенка раздулись и снова опали.

Еще одна попытка.

Нет, две.

И три. Почему бы нет? Дженис была страшно рада, что мистер Каллахан не собирался сдаваться.

Четыре.

Щенок вздрогнул. Пошевелился. Тихонько взвизгнул.

— Есть! — воскликнула Дженис. — О, пожалуйста, дыши!

С нетерпением Эсмеральда дождалась, когда Каллахан положит крошечное тельце к остальным щенкам, и ткнула носом.

— С ним все будет в порядке? — с надеждой спросила Дженис.

— Думаю, да, — удовлетворенно сказал Каллахан, наблюдая, как наравне с остальными копошится у мамаши под боком его подопечный.

— О, слава богу! — Дженис смахнула слезы и снова опустилась на сено рядом с Каллаханом.

Эсмеральда между тем пыталась хоть как‑то упорядочить копошение своих отпрысков, чтобы никто не остался голодным. Щенок, несколькими минутами ранее не подававший признаков жизни, теперь старался добраться до ее сосков с тем же энтузиазмом, что и остальные.

— Благодарю вас… Если бы не вы, он мог погибнуть, — тихо сказала Дженис.

— Я с радостью сделал это. — Они помолчали некоторое время, наблюдая за довольным семейством, затем он добавил: — Ради Эсмеральды.

Конечно, ради кого же еще? Уж не ради же Дженис… Он ясно дал это понять, но девушка была так благодарна ему за спасение щеночка, что не обратила внимания на это очевидное проявление неучтивости.

— А я уже придумала почти для всех клички: Пинки, Уолнат, Суити, Бини, — и не важно, мальчики они или девочки. А вот последнего я оставила вам как его спасителю.

Дженис осмелилась дотронуться до руки грума, и ее будто молнией пронзило: сразу ожил в памяти поцелуй на дороге. Она стремительно вскочила, прежде чем Каллахан успел прореагировать на ее жест.

— Минуточку! — Он тоже встал. — Я понятия не имею…

Дженис прервала его, захлопнув дверь денника и создав таким образом преграду между ними:

— Всего одного. А я всем расскажу, что вы его спасли и потому выбрали для него имя…

— Умоляю вас, не делайте этого! — Без тени раскаяния на лице он распахнул дверь денника и подошел к Дженис. — Я придумаю кличку для этого чертова отродья, только не говорите никому, что его спас я.

— Мистер Каллахан! — Его близость приводила ее в смятение. — Это не чертово отродье.

От ложа Эсмеральды доносились забавные попискивания, вначале еле слышные, затем все более настойчивые, почти неистовые — щенки стремились к материнскому теплу, — и эти нежные звуки согревали сердце Дженис.

Да и кто мог бы остаться безучастным?

Обернувшись к груму, она увидела, что и он тоже глубоко тронут.

— Щенячьи восторги, — тихо проговорил Каллахан, окидывая взглядом маленькое семейство. — Щенячьи восторги прекрасной женщины. Как бы мне хотелось услышать другие восторги, оставшись с ней наедине. Но и так сойдет… пока.

Пока? Неужели он надеется…

— Вы не можете… — Дженис почувствовала, как щеки охватило пламя, а сердце забухало молотом в груди. — Мы не можем оставаться наедине. Вы не должны говорить подобные вещи. Это недопустимо. Мне следует пожаловаться на вас, мистер Каллахан.

— Но вы ведь не станете этого делать, не правда ли? — Он обернулся и посмотрел на нее. И тогда это случилось снова — странное захватывающее ощущение неведомой связи словно луч невидимого света высветил только их одних.

— Нет. — Желание податься к нему, положить ладони на грудь и, подняв лицо, приоткрыть губы для поцелуя было столь сильным, что Дженис стоило немалого труда сдержаться.

Хотелось ли и ему поцеловать ее?

Наверняка хотелось — такие чувства, как правило, взаимны, — но разве это ей нужно? Ужасно глупо с ее стороны целоваться с грумом, и дело не только в том, что ее родители пришли бы в ужас: ни к чему хорошему это не приведет.

Но Дженис так этого хотелось! Нестерпимо хотелось!

Будто прочитав ее мысли, Каллахан с изрядной долей цинизма произнес:

— Вы заметили? Ко мне неудержимо тянет всех, кто нуждается в утешении. А таких женщин огромное количество, леди Дженис. Они повсюду, эти обиженные, страдающие женщины, которым необходимо, чтобы их успокоили, вернули им веру в себя, убедили, что жизнь не ограничивается только тем, чтобы содержать дом и растить детей, раскрашивать лица и задирать юбки, ублажая мужчин, которые им даже не нравятся и которые никогда не благодарят их за то, что делают. — Он умолк и пальцем приподнял подбородок Дженис. — Но вы не относитесь к числу таких женщин, и я вам не нужен.

— Конечно, нет. — «Только что делать, если никого другого я не хочу…»

Разумеется, этого она не могла ему сказать.

Его взгляд обжигал ее, сердце снова пустилось вскачь. Она вспомнила, как прижималась к его твердой груди, вспомнила упругость его требовательных губ.

Его губы чуть изогнулись в усмешке.

— Я по‑прежнему знаю, о чем вы думаете. — В его голосе прозвучали хрипотца и бархатистые нотки, отчего в животе у нее, казалось, запорхали бабочки, доставляя ей странное удовольствие. — Но вас уже ищет герцог.

Он отступил на шаг, и она остро ощутила пустоту разделившего их пространства.

«Помни, он всего лишь грум. Ты леди. Вам никогда не быть вместе».

Дженис оправила свою накидку.

— Да, мне пора, сэр, но если у вас возникнут какие‑либо опасения в отношении Эсмеральды и щенков — или случится что‑либо непредвиденное, — обязательно сообщите мне. Если будет слишком поздно, чтобы посылать записку, просто поставьте фонарь на подоконник вон того большого арочного окна, обращенного к дому.

Она не потрудилась даже сказать «пожалуйста»: это должно было прозвучать как приказ. Только так она могла защитить себя от него.

Он тоже это отлично понял и, не отводя от нее глаз слишком долго, чтобы это можно было счесть пристойным, медленно произнес:

— Как прикажете, миледи.

Дженис развернулась и поспешно направилась к выходу, гордо выпрямив спину. Выбившиеся локоны свободно развевались вокруг головы, уши горели, а пальцы рук непроизвольно сжимались в кулаки.

Почему она не может сохранять хладнокровие в его присутствии?

Он знал, что вывел ее из равновесия.

Снова.

— Леди Дженис! — послышалось у нее за спиной.

Она остановилась, но не оглянулась.

Звук его шагов по каменному полу стал ближе, и с каждым его шагом узел у нее в животе скручивался все туже. Когда он оказался прямо за ее спиной, Дженис почувствовала, как он поднял выбившийся локон с ее плеча. Рассматривал ли он его, взвешивая в своей ладони? Она не решилась обернуться, чтобы посмотреть.

— Я говорил вам, что наивысшим удовольствием для меня было бы время, проведенное с вами наедине, но вы не должны меня слушать, когда я говорю подобные вещи, как бы я ни был убедителен.

— Разумеется. Я и не собиралась. — Ладони у нее вспотели, ногти больно давили на кожу в сжатых кулаках. — К чему пополнять список завоеванных вами женщин?

— Отлично. — Он выпустил ее локон и прошептал на ухо: — Продолжайте сопротивляться, не уступайте мне ни дюйма, потому что я воспользуюсь этим. И на дюйме не остановлюсь. Я возьму все, миледи.

«Все? Что он хочет этим сказать?»

Стук сердца так громко отдавался в ушах, что Дженис судорожно сглотнула и сделала шаг вперед, подальше от него.

— Мне действительно нужно идти. — Голос ее звучал сдавленно, она это сознавала.

— Идите.

И, не произнося больше ни слова, она гордо удалилась, охваченная смятением и тревогой.

В сопровождении лакея Дженис вернулась в дом в страшной ярости на себя. Оказалось, что поцелуй с грумом и желание его повторить — якобы за спасение щенка — не поддавались разумному объяснению. Разобраться в этом было гораздо труднее, чем она могла себе представить. Все на свете удивительным образом усложнялось, когда дело касалось обаятельного Люка Каллахана. Он явно представлял собой угрозу, но Дженис не была уверена, что понимает какую.

«Думай о щенках!»

Она старалась — правда очень старалась, — но, вместо того чтобы сосредоточиться на крошечных влажных носиках и лапках‑царапках, упорно вспоминала о губах Люка Каллахана, крепкой спине и о том, как он присел на корточки в сене, явив ее взору мускулистые ноги, и бережно взял в руки обмякшее тельце щенка.

Дженис и вправду улыбнулась про себя, вспомнив, как он обрадовался, когда щенок подал первые признаки жизни. На краткий миг в глубине глаз Каллахана промелькнуло потрясение, но вместе с тем нежность.

Это не оставило безучастным сердце Дженис: оно тоскливо сжалось, как никогда прежде, — и ее охватило непреодолимое желание прикоснуться к этой нежности…

Прикоснуться к нему.

Он совершенно очаровал ее, хотя и ясно дал понять, что доверять ему не следует. Но что она могла поделать, если, несмотря ни на что, ее неудержимо тянуло к нему.

Он ей не лгал, не пытался обольстить, а честно предупредил о последствиях, за что, безусловно, заслуживал гораздо больше симпатии, чем если бы действовал коварно.

Но что можно в таком случае сказать о ней, если ее привлекает повеса, даже не пытающийся скрывать свои похождения?

Входя в Холси‑Хаус, Дженис все еще кипела от злости, пока дворецкий принимал у нее накидку и шляпку. Псы герцога обнюхали ее со всех сторон. От нее пахло собакой. И сеном.

Отогнав псов, дворецкий спокойно сообщил:

— Все удалились в бильярдную.

— В таком случае мне лучше сразу отправиться к герцогине. — И хотя желание освежиться уже превратилось в необходимость, настал момент повидать ее светлость — и чем скорее, тем лучше. Вдова наверняка сумеет отвлечь мысли Дженис от того, что случилось в конюшне.

— Ваша компаньонка, миссис Фрайди, уже распаковывает свои вещи, — сказал дворецкий. — Она спустится к ужину.

— О‑о, прекрасно. — Эта новость существенно улучшила настроение. Служанка провела Дженис вверх по огромной лестнице, затем по двум длинным коридорам, обогнув несколько углов, и, наконец, по галерее, опоясывающей бальный зал.

— Почти пришли, миледи.

— Боже мой, оказывается, герцогиня живет в полной изоляции. — Дженис почему‑то почувствовала себя очень неуютно, хотя и не понимала, что ее так взволновало: она знавала эксцентричных людей, в Лондоне полно таких.

— Она живет в собственном крыле, — сказала служанка.

— Почему?

— Герцог сказал, это для ее же блага. Он считает, что ей необходимы тишина и покой.

Полезно ли одиночество пожилой даме, которая не вполне в своем уме? Разве ей не нужно общение?

— Полагаю, это согласовано с докторами, — осторожно предположила Дженис.

— Не слышала, чтобы консультировались хоть с одним. — Служанка мрачно на нее посмотрела. — Герцог сказал, что это семейное дело, и приказал нам об этом помалкивать.

Дженис не собиралась потакать чьей‑либо прихоти. Да, сейчас она окунается в омут чужих секретов. Но кто может ее винить? Она приехала по приглашению вдовствующей герцогини, а значит, имеет полное право выяснить, что на самом деле здесь происходит.

Если состояние ее светлости настолько ужасно, не может быть, чтобы с доктором не проконсультировались. Внезапно Дженис почувствовала непреодолимое желание как можно скорее увидеть старушку. «Вот для чего я здесь, а вовсе не затем, чтобы покорить герцога. И уж точно не для того, чтобы мечтать о поцелуях с грумом».

Ее настроение значительно улучшилось. Возможно, сложности, с которыми здесь столкнулась, удастся быстро преодолеть, если она сумеет принести реальную пользу. Дженис не чувствовала себя по‑настоящему полезной хоть кому‑нибудь с тех самых пор, как ее мать, оставив свою швейную мастерскую, вышла замуж. Все, кто окружал Дженис теперь, были хорошо образованными и уверенно стоявшими на ногах людьми. Даже ее младшие брат и сестра, Роберт и Синтия, несмотря на склонность к шумным развлечениям, которые ее совсем не привлекали, отличались практичностью и деловой хваткой.

Служанка между тем остановилась перед внушительной дверью и, тихонько постучав, провозгласила:

— К вам леди Дженис Шервуд, ваше величество.

— Впустите, — произнес слабый голос высокомерным тоном.

Дженис робко вошла в комнату, которая оказалась маленькой и темной, совершенно непригодной для больной старушки.

Сиделка в углу складывала белье. На кровати, утопая в подушках, лежала миниатюрная пожилая леди с совершенно седыми волосами, гордо вздернув нос и подбородок, одетая в симпатичный розовато‑лиловый муслиновый халат.

— Я с нетерпением ждала вашего прибытия. — Прищурившись, она окинула гостью неодобрительным взглядом. — Разве вы не знаете, что недопустимо заставлять королеву ждать?

Дженис на мгновение испытала шок, но постаралась этого не показать и, без колебаний подойдя к кровати, уселась в рядом стоявшее кресло.

— Я так рада видеть вас… ваше величество.

Старушка протянула ей маленькую морщинистую руку, похожую на птичью лапку, на которой красовалось кольцо с огромным рубином.

Может, герцогиня и была слабой, но руку ухитрялась держать твердо. Очевидно, Дженис должна была поцеловать это кольцо. Девушка осторожно поднесла костлявые пальцы к лицу и прижалась губами к холодному красному камню, хотя чувствовала себя при этом ужасно глупо. Вдова потом сразу же убрала руку, поэтому девушка подумала, что все сделала правильно.

— Я пригласила вас не для того, чтобы наскучить до смерти воспоминаниями, — раздраженно проговорила герцогиня. — Поэтому не воображайте, что мы будем весь день сидеть здесь и напрасно убивать время. Я не инвалид. И мне многое нужно сделать. Много где побывать. Если бы только Холси выпустил меня отсюда.

— А он не выпускает? — Дженис не знала, что и думать.

— Нет. — В глазах вдовы вспыхнула довольно занятная смесь хвастовства и насмешки. — Как, по его мнению, сидя здесь, я смогу отыскать свои королевские регалии?

— Ох…

— Вы что, знаете, где они находятся? — В тоне ее явственно прозвучала подозрительность.

— П‑пока нет. — «Должно быть, ужасно так беспокоиться из‑за того, что существует только в твоей голове», — подумала Дженис. — Но я уверена: они обязательно найдутся.

Пожилая женщина нетерпеливо вздохнула.

— Возможно, их позаимствовала принцесса. В таком случае лучше бы ей их поскорее вернуть. Не знаете, дают ли где‑нибудь бал сегодня?

— Да, бал непременно будет.

Престарелая леди протянула ей вторую руку, уже без всяких украшений, будто просто хотела, чтобы кто‑нибудь ее поддержал. Дженис взяла ее ладошку в свои и почувствовала бесконечную нежность к старушке. Вся ее нервозность пропала. Вдовствующая герцогиня остро нуждалась в том, что девушка с легкостью могла ей дать: в любви и внимании.

— Ну и где будет происходить празднество? — с нетерпением спросила вдова, так крепко вцепившись в руку Дженис, будто не хотела вообще ее отпускать.

— Чуть дальше по улице. — Девушку поразило, как легко ей удавалось лгать. Но вдовствующая герцогиня в этом состоянии была подобна маленькой девочке, хотя и держалась крайне высокомерно, и Дженис очень хотелось ее порадовать. — В бальном зале со сверкающими огнями люстрами будет множество дам в ярких платьях и элегантных мужчин. Из всех окон станут бросать цветы…

— По какому адресу?

— Где‑то на Хафмун. — Дженис улыбнулась, вспомнив живописную фешенебельную улицу.

Вдовствующая герцогиня нахмурилась.

— Значит, у лорда и леди Фостер. Он слишком самоуверен, а она… ну, у нее глаза на мокром месте, плачет по малейшему поводу. Ничего удивительного, что у него не хватает терпения. — Старая леди вздохнула. — Я знаю, что могу доверять вам: вы ведь расскажете мне обо всем, что там творится?

— Конечно.

Вдовствующая герцогиня свободной рукой поднесла к носу огромный носовой платок и чихнула.

— Будьте здоровы. — Дженис заметила, как сиделка на мгновение оставила работу, а затем снова принялась складывать белье привычными уверенными движениями.

Вдова сжала платок в кулаке и подалась к Дженис, словно впервые увидела ее.

— Вы ведь леди Дженис, не правда ли? — Ее взгляд стал более мягким и дружелюбным.

— Да, ваше величество.

— Ваше величество? — Старушка снисходительно рассмеялась и махнула свободной рукой. — Вы, должно быть, сильно утомились в дороге, моя дорогая. Я всего лишь вдовствующая герцогиня Холси, а не королева.

«О господи! И что я должна теперь думать?» Дженис переглянулась с сиделкой, но та лишь пожала плечами и продолжила свое занятие.

— Прошу прощения, ваша светлость. — Оставалось только гадать, как долго у вдовы продлится момент просветления. — Конечно, я ошиблась.

— Все в порядке. — Старушка ласково смотрела на Дженис. — Я велела своему секретарю написать вам. Хотите знать почему?

— Догадаться я не смогла, но очень обрадовалась, ваше… ваша светлость.

Теплая улыбка расцвела на лице старой леди.

— Когда‑то ваша матушка была моей модисткой. Однажды она шила мне платье, а вы пришли вместе с ней на примерку и подобрали лоскуток бархата, оставшийся при крое, заявив при этом, что когда‑нибудь тоже станете герцогиней. И тогда никто не посмеет над вами насмехаться и колотить в дверь, требуя платы. Мне никогда этого не забыть. Ваша матушка страшно смутилась. Вы тогда были бледной маленькой девчушкой и обычно тихонько сидели в уголке с книжкой. Я вас почти не замечала.

Дженис покраснела.

— Мне очень хотелось бы припомнить этот случай, но, должно быть, я была слишком мала.

— Это не имеет значения: главное, что все прекрасно помню я. Я никогда не выпускала вашу матушку из виду. Она сшила много прекрасных платьев и мне, и моим подругам, пока не стала в конце концов самой модной портнихой, причем заслуженно — у нее величайший талант. Но в моей памяти навсегда сохранились вы, маленькая девочка, которая хотела стать герцогиней.

— Ваша светлость. — Дженис с трудом сдержала слезы. — Я так благодарна вам за великодушие к моей матери, поддержку.

— С великой радостью я узнала, что она встретила своего маркиза, поскольку понимала, что благодаря этому браку вы станете леди. Леди Дженис. А не торговкой в лавке.

— Да. — Девушка проглотила комок, подступивший к горлу. Каким‑то странным образом герцогиня оказалась причастна к успехам ее матери… и даже к встрече с ее отцом. Поистине жизнь полна неожиданностей.

Вдова снова чихнула, прикрыв нос своим гигантским платком.

Дженис заморгала.

— Простите, вы, вероятно, простужены.

Но когда старушка подняла на нее взгляд, глаза ее были уже другими, тон стал тем же высокомерным, что и при появлении Дженис:

— Довольно о простуде! Вы должны кое‑что сделать для Англии, юная леди.

Она снова превратилась в королеву!

— В самом деле? — На этот раз приступ умопомрачения старушки не застиг Дженис врасплох. И если бы не ее недомогание, девушка разговаривала бы с ней с огромным интересом. Сейчас же беседа оказалась трудным испытанием. — Что вы имеете в виду, ваше величество? Ну кроме поиска королевских регалий, конечно…

Герцогиня, с подозрением посмотрев на сиделку, жестом попросила Дженис придвинуться поближе и прошептала на ухо:

— У меня есть для вас задание. Вы мне по душе, девочка.

— Почему именно я? Вы ведь совсем меня не знаете.

— Я поняла по вашим глазам, что вы умны и талантливы, а также заметила в вас то же самое чувство неудовлетворенности, которое переполняло меня в вашем возрасте. У вас высокий боевой дух, но вы отвергаете возможность блистать. И все лишь потому, что слишком боитесь откровенно высказываться.

— Как вы могли узнать все это? Ведь мы только что познакомились.

— Я королева, — сказала вдовствующая герцогиня покровительственным тоном. — Вы думаете, я не знаю своих подданных? Холси, например, позарез нужна жена.

— П‑полагаю, вы правы, — тихо сказала Дженис. — Поскольку он герцог.

— Вот именно, — подтвердила вдова. — Но не просто жена, а вы, именно вы.

— О нет, ваше величество, — возразила Дженис. — Я совершенно не подхожу на роль герцогини.

— Очень даже подходите. — Старая леди сжала ладошки в кулачки. — Ему нужна жена, которая сумеет воспользоваться своей властью наилучшим образом.

— Я не стремлюсь к этому. Мне хочется читать, совершать прогулки и общаться с родными. Мне не нужна власть.

— Как это не нужна? Нужна! — безапелляционно заявила герцогиня. — И есть только один способ покорить герцога Холси.

— Наверное, вам лучше рассказать об этом леди Опал, или леди Роуз, или мисс Бренсон. — Дженис едва не рассмеялась при мысли, что одна из них станет следующей герцогиней Холси, но подумала, что это было бы крайне неучтиво с ее стороны.

— Ни в коем случае! Это государственная тайна, и только я ее знаю. Любая, кому я ее открою, сможет заполучить Холси: независимо от внешности, независимо от размеров приданого и даже независимо от происхождения. Ничто не будет иметь значения.

— Понимаю, — совершенно неуверенная в этом, проговорила девушка: разговор становился все более интересным, но в то же время странным. — Однако вам не следует открывать эту тайну мне. Я не могу стать женой герцога, потому что выйду замуж только по любви, а Холси я совсем не знаю. Не говоря уже о том, что я… обычная девушка, которая провела два сезона в Лондоне, но никого так и не заинтересовала.

— Вздор! — воскликнула вдова с лукавым блеском в глазах. — Он захочет вас, несомненно, как только я объясню вам, что надо делать.

— Нет, благодарю вас. — Дженис встала. — Правда. Вы слишком добры. Но я приехала в Суррей, только чтобы повидать вас, ваше величество.

— Разумеется. — Старушка сжала ее запястье, крепко удерживая на месте. — И еще чтобы скрыться ото всех этих лондонских сплетников, которым не терпится зачислить вас в старые девы. Так неужели вы намерены упустить столь блестящую возможность? Пришло время выступить в полном блеске. — Вдова подалась вперед. — Я знаю, вас должно безмерно огорчать, что вы не пользуетесь достаточным влиянием.

Дженис прижала свободную ладонь к сердцу.

— Почему вы все это говорите, ваше величество?

Вдова подтянула покрывало.

— Проницательный монарх всегда способен распознать скрытые амбиции.

Дженис устало вздохнула:

— Я не честолюбива.

— Чепуха! — Вдова насмешливо скривила губы. — Что с вами такое? Вы молоды! Вы должны стремиться достичь невозможного, дитя, а не притворяться из страха кого‑то обидеть. — Она выпятила свой морщинистый подбородок. — Я вам не верю. Вы обманываете меня и себя.

— Но существуют определенные правила, ваше величество. И девушка моего положения должна неукоснительно им следовать.

— Правильно все, что приносит пользу. Это только сдерживало вас до сих пор. Жизнь коротка. Нужно пользоваться ею, пока есть возможность.

— Я высоко ценю ваше мнение…

— О, прочь с глаз моих. — Вдовствующая герцогиня выбросила вперед руку. — Подхалимаж выводит меня из терпения. Если вам непременно хочется остаться старой девой, поступайте как вам угодно. Но в старости вы обязательно вспомните этот день. Вы вспомните, что могли бы стать герцогиней, но пренебрегли этой возможностью.

Дженис уже открыла рот, намереваясь ответить, но была так поражена горячностью вдовствующей герцогини и потрясена сделанным ею предложением, что слова застряли в горле.

Старушка схватила носовой платок и снова чихнула.

— Проклятие! Никак не могу избавиться от этого чиханья. — Она умолкла и бросила гневный взгляд на девушку поверх отделанного кружевом кусочка ткани. — Во всем виноват парламент.

— Ваше величество, — мягко сказала Дженис, — пожалуйста, не расстраивайтесь.

Старая леди, продолжая что‑то бормотать, снова откинулась на подушки и закрыла глаза. Уже через несколько секунд по комнате разнесся ее храп.

Дженис в смущении прикусила нижнюю губу. Что же, по крайней мере ей все стало ясно. Вдовствующая герцогиня страдала раздвоением личности, и ее воображаемая личность — королева — задалась целью выдать ее замуж за герцога Холси!

— Как долго она в таком состоянии? — спросила девушка сиделку.

— Говорят, уже нес‑с‑сколько лет. — Из‑за щели между передними зубами сиделка при каждом звуке «с» присвистывала. — Я при ней только с‑с‑с тех пор, как она переехала сюда из вдовьего дома[1] в прошлом году.

— Теперь понятно, почему она не бывала в Лондоне. А как часто происходят эти ее… превращения из герцогини в королеву и обратно?

— За день множество раз‑с‑с.

Боже, как же этот свист действует на нервы!

— Как вы с‑с‑сами могли заметить, — продолжала сиделка, и Дженис стоило немалого труда не поморщиться, — это с‑с‑случается каждый раз, как она чихнет.

— Как странно. Доктор заходил, чтобы осмотреть ее?

— Конечно. Он рекомендовал отдых и полную изоляцию.

Значит, доктор все же посещал старушку, слава богу, но его предписания показались Дженис по меньшей мере странными: как может изоляция принести хоть какую‑то пользу?

— Все это очень печально, — медленно произнесла девушка, глядя на спящую герцогиню.

— Может быть, но это меня не кас‑с‑сается, — пожала плечами сиделка.

— Похоже, вы ее недолюбливаете, — заметила Дженис, которой гнев придал смелости.

— Я не обязана ее любить, — с раздражением ответила женщина.

— Наоборот. Она ваша подопечная, и совершенно очевидно, что нуждается в любви и понимании.

— Мне платят с‑с‑совс‑с‑сем не за это, — рассердилась сиделка. — В мои обязанности входит уборка комнаты, кормление, купание и одевание герцогини.

— Все это, безусловно, необходимо, — возразила Дженис, — но пожилому человеку, инвалиду, требуется гораздо больше.

— Вы с‑с‑слышали: она не с‑считает себя инвалидом. Ей хочется выйти отс‑сюда. Но куда она может пойти, ес‑сли говорит подобные глупос‑с‑сти?

Девушку удивило, что подобные суждения позволяет себе обычная сиделка.

— Неужели вы не позволяете ей даже прогуляться в саду?

Женщина отрицательно покачала головой:

— Она никогда не покидает эту комнату. Рас‑споряжение доктора.

— Это недопустимо. Я обязательно поговорю об этом с герцогом.

— Бог в помощь. Его с‑светлость с‑считает, что доктор прав. Он не хочет, чтобы она поранилась.

— И все равно я намерена поговорить с ним. А как насчет секретаря ее светлости? Он имеет здесь какое‑нибудь влияние? Кто отправил по почте письмо моей матери в Лондон?

— Ее с‑секретарь, — коротко рассмеялась сиделка, — это торговец рыбой, который приходит раз‑с‑с в неделю. Она платит ему, чтобы он отправлял ее пис‑сьма.

— Он приходит прямо сюда?

— Да. Ее с‑светлость заявляет герцогу, что ей необходимо время от времени обс‑с‑суждать рыбалку с‑со знающим человеком, и его с‑светлость разрешает, иначе ее с‑светлость начинает с‑сильно нервничать и поднимать шум. Она пос‑стоянно напоминает внуку, что рыбалка — излюбленное с‑семейное развлечение. Что его с‑собственный отец — ее с‑сын Рас‑с‑ссел — очень любил ловить рыбу, как и его с‑старший брат Эверетт. По нес‑скольку час‑сов в день они проводили в весельной лодке на пруду поместья. Она каждый раз‑с‑с повторяет эту ис‑сторию торговцу, но он только кивает, а затем забирает ее пис‑сьма и относит на почту. Но меня это с‑совершенно не касс‑с‑сается, это не мое дело.

— Очень хорошо, что вы так считаете, иначе она не смогла бы отправить письмо мне. Как вас зовут?

— Марта. Мисс‑с‑сис Марта Пул.

— Ну что ж, миссис Пул, если вы не пообещаете мне прямо сейчас, что станете сердечнее относиться к этой женщине, я немедленно отправлюсь к герцогу и потребую заменить вас. Более того: если вы не способны вызвать в своей душе хоть каплю теплых чувств к ее светлости, надеюсь, хотя бы сумеете сделать вид, что способны. И лучше бы вам проявить себя хорошей актрисой. Понятно?

Глаза сиделки широко раскрылись.

— Кто вы такая, чтобы разговаривать с‑со мной подобным образом?

— Я леди Дженис Шервуд, как вам отлично известно.

Миссис Пул сердито на нее посмотрела, но возражать не посмела.

Дженис окинула сиделку взглядом, полным холодной угрозы: так мама смотрела на всякое отребье, которое пыталось отпускать в их адрес сальные шуточки или еще как‑то задеть в ту пору, когда они были еще бедны. Таким же взглядом мама, уже будучи маркизой, ставила на место непокорных слуг, бестактных гостей или собственных детей.

— Миледи… — Миссис Пул отлично поняла, как следует себя вести.

— Благодарю вас, миссис Пул, — уже любезнее сказала Дженис. — Продолжайте в том же духе.

По дороге в красную гостиную Дженис заблудилась. Ей казалось, что коридор, по которому она шла, ведет к лестнице, но вместо этого очутилась в просторном зале — портретной галерее. И тут же ее внимание привлек потрясающий портрет. Это было изображение прекрасной леди с совершенно необыкновенными глазами — они так сияли, что казались живыми.

«Она наверняка влюблена», — подумала Дженис. Такой же взгляд, полный любви и света, она видела у Марши. И у мамы.

Девушка задумалась: может, это портрет вдовствующей герцогини в молодости? Платье вроде бы примерно тех времен.

Дженис повернула назад с твердым намерением отыскать путь к лестнице — просто, видимо, пропустила нужный поворот, — как вдруг обнаружила восхитительную маленькую гостиную с огромными окнами, перед которыми располагались три мягких кресла с подголовниками. Обогнув кресла, девушка подошла вплотную к окну, и ее обдало волной холодного воздуха, когда взглянула на засыпанный снегом сад.

Она еще раз порадовалась за Эсмеральду, которой больше не придется трястись от холода там, снаружи, да еще и со щенками.

«И это все благодаря мистеру Каллахану», — невольно подумалось Дженис, и она попыталась представить себе, чем он сейчас занимается: беседует с Оскаром, присматривает за Эсмеральдой или… вспоминает о ней?

Нет. Следует держать в узде свое слишком живое воображение. Этот грум ей даже не нравится. Да и как может нравиться мужчина, который предупреждает, что следует держаться от него подальше? И она ему тоже совсем не понравилась: он ясно дал это понять, — а Эсмеральде помог вовсе не ради Дженис. Разве необходимо лишний раз говорить об этом?

Нет. И это доказывает, что ему совершенно на нее наплевать: просто нравится с ней целоваться. Как и ей с ним.

Подумав так, Дженис решила, что потрясающий в своей первозданности пейзаж за окном заслуживает ее внимания гораздо больше, чем мистер Каллахан, поэтому задержалась возле окна еще на некоторое время. Погрузившись в среднее кресло, она подобрала под себя ноги, подперла подбородок ладонью и устремила взгляд в окно, за которым заходящее солнце окрашивало вершины деревьев в оранжевый цвет. Закрыв на несколько секунд глаза, девушка позволила себе мысленно перенестись…

Прямо в объятия Люка Каллахана.

— Я уверена, что оставила их здесь.

Услышав голос, Дженис тут же открыла глаза и на мгновение смутилась, словно ее поймали на чем‑то недозволенном. Но конечно же, никто не мог заметить ее голову за спинкой кресла. Как и вообще увидеть ее, пока не подойдет к окну.

Это была одна из сестер — скорее леди Опал, как решила Дженис: у нее такой, более мягкий, голос.

Послышался шелест юбок.

— Ты такая рассеянная, — ответил ей второй голос — видимо, леди Роуз. — Вон они, на столе.

— О‑о. — Снова шелест. — Даже не запылились.

Очки, должно быть. Дженис, сказать по правде, следовало дать понять сестрам, что они не одни, но в кресле так уютно. Они наверняка уйдут с минуты на минуту, и она сможет урвать еще несколько секунд для греховных мечтаний о мистере Каллахане и сегодняшнем поцелуе, прежде чем спуститься в гостиную. Дженис не горела желанием пытаться быть любезной со всеми за ужином, после которого ей предстояло петь и играть на фортепиано, чего она до смерти боялась.

— Сегодня мы узнаем, охотится ли она за ним, — сказала леди Роуз.

Сердце Дженис тревожно замерло. У нее возникло тошнотворное ощущение, будто сестры говорят о ней.

— Интересно, как она оденется к ужину, — добавила леди Опал.

— Разгадать ее намерения сегодня за чаем мне не удалось, — заметила леди Роуз. — Возможно, она действительно приехала повидать вдову.

Силы небесные! Они и вправду говорят о ней!

— Только в это трудно поверить. — В тоне леди Опал ясно слышалась презрительная насмешка. — Видишь ли, наверняка родители отправили ее сюда, чтобы обратила на себя внимание герцога.

Дженис крепко зажмурилась. Так и было — ее послали сюда именно с этой целью!

— Я слышала, она не выдерживает сравнения со своей старшей сестрой, — сказала леди Роуз.

— В таком случае ее старшая сестра, должно быть, непревзойденная красавица, — заметила леди Опал. — Ведь леди Дженис очень красива.

Вероятно, Дженис следовало чувствовать себя польщенной, но вместо этого она ощутила легкую дурноту, слушая, с каким безразличием они обсуждают ее, и мысленно взмолилась: «Пожалуйста, уходите».

— Что будем делать, если придется все‑таки уехать? — спросила леди Роуз.

Дженис услышала вздох.

— Ну тогда попытаем удачи в Шотландии. Там немало лэрдов, жаждущих женского общества.

Эти слова неприятно поразили Дженис, и она снова открыла глаза.

Что именно имела в виду леди Опал? Ее заявление можно было истолковать по‑разному.

— В такую‑то погоду? — Голос леди Роуз звучал безрадостно. — Думаю, в ближайшее время нам не стоит беспокоиться об отъезде.

— Надеюсь, что так.

Воцарилось гнетущее молчание, которое нарушила леди Опал:

— Не стоит жалеть себя. Нам был дарован один восхитительный сезон, так что мы имели возможность попытать счастья. Теперь придется как‑то выкручиваться.

— Если бы только ты ответила «да» лорду Арчибалду… — начала леди Роуз.

— Если бы только ты поощряла сэра Кевина вместо лорда Боксвуда, который не имел серьезных намерений. Я ведь тебе говорила, — с горечью произнесла леди Опал.

— О, успокойся, пожалуйста.

— Леди Дженис наверняка не окажется в нашем положении, — заметила ее сестра. — Семья никогда не отторгнет ее.

— Это в некотором роде ее собственное несчастье — переезжать от родственника к родственнику, — возразила леди Роуз. — И ты ошибаешься: она очень похожа на нас. Я увидела это по ее лицу.

— Что ты имеешь в виду? — спросила леди Опал.

— У нее такой вид, будто она боится бороться за свое счастье.

У Дженис скрутило живот.

— Как и мы, — добавила леди Роуз. — Почему мы никогда не думали, что заслуживаем счастья?

— Возможно, потому, что родители не слишком любили нас.

Леди Роуз горестно вздохнула:

— У нее нет подобных причин. Она из большой дружной семьи, ее наверняка любят.

— Вполне возможно, и у нее есть не менее веские оправдания, чем у нас.

От слов леди Опал Дженис вспыхнула: нет у нее никаких оправданий.

— Ну, как бы там ни было, она слишком застенчива, чтобы завлечь герцога, — продолжила леди Роуз. — И если как следует поразмыслить, наверняка ее родители прекрасно это знают. Может, они и вправду послали ее повидаться с вдовствующей герцогиней: с глаз долой, так сказать. У нее была возможность найти себе достойную пару. Наверное, им стыдно, что она не сумела воспользоваться ею.

Дженис пришла в ужас. Неужели родители стыдятся ее? О том, что жалеют, она знала, но стыд — это совсем другое!

— Ты полагаешь, она им в тягость? — удивилась леди Опал.

— А кому понравится жить бок о бок с неудачницей? — самодовольно заявила леди Роуз, будто сама не потерпела фиаско. — Чувствительный удар по престижу, в особенности для власть имущих.

Дженис судорожно сглотнула: нет, ее родители не такие, не могут быть такими и любят ее, — но затем вспомнила о тех важных событиях, в которых ей не пришлось участвовать из‑за отъезда сюда. Вспомнила, что мама лишь возражала из‑за этого против поездки, но отмахивалась от нее, как, впрочем, и папа. А как она уезжала? Да они практически затолкали ее в карету!

Неужели они и вправду не хотели видеть ее на грандиозном празднике, что собиралась устраивать мама? Или на званых обедах в честь Грегори и Пиппы? Неужели ее присутствие им действительно стало в тягость?

— Я припоминаю, у нее была какая‑то нелицеприятная история, что‑то связанное с мужчиной…

От слов леди Опал Дженис чуть не лишилась чувств.

— И не с каким‑нибудь, а с Финнианом Латтимором. — Леди Роуз произнесла это совершенно спокойно. — Роскошный мужчина. Только не говори, что не помнишь подробностей.

Дженис прижала ладонь к груди в надежде хоть немного успокоить сердцебиение.

— Что ты имеешь в виду?

— Да разное говорят… — уклончиво заметила леди Роуз.

— Но почему я ничего не знаю?

— Должно быть, это произошло в те злополучные шесть месяцев, когда ты была прикована к постели. Ты была смертельно больна, и я старалась оградить тебя от слухов. А потом как‑то не представилось случая.

— И что это за история? Ну говори же, а то я умру от любопытства.

— Ходили сплетни, что она ему отдалась. Уже давно. В Ирландии. На какой‑то свадьбе. А потом их вроде бы застали… ты не поверишь — в Воксхолле.

Нет!

Дженис едва не выкрикнула это и в который раз порадовалась, что сидит. Они все перепутали! Это Маршу Финн соблазнил в Ирландии и бросил… Не ее!

Дженис едва не стало дурно от услышанного.

На сестру она не сердилась: бедняжке немало пришлось пережить, но случившееся оказало на саму Дженис разрушительное влияние.

Ну как теперь она сможет защитить себя? Ей до конца своих дней не опровергнуть эти слухи, да и как можно оправдаться, не затронув репутацию любимой сестры? Значит, придется терпеть и улыбаться: делать вид, что никаких сплетен не слышала. И вообще ее это не касается. Мама всегда убеждала их с сестрами игнорировать сплетни, ни в коем случае не пытаться оправдываться или кому‑то что‑то объяснять.

Но следовало признать, Дженис знала, что слухи не возникают на пустом месте: они с Финном действительно побывали на нескольких приемах в Лондоне, — но тогда она и представления не имела об их с Маршей прошлом.

А уж что касается… никогда!

Да, они целовались в Воксхолле, но ничего больше: обменялись несколькими поцелуями на темной тропинке, вдали от света фонарей. И все. Не стоит и вспоминать, что даже этот вполне невинный флирт угнетал ее и заставлял испытывать чувство вины. Она понимала, что вела себя безрассудно, но не думала, что кому‑то этим навредит.

И вот пожалуйста… Мама всегда говорила, что слухи способны убить: от них страдают ни в чем не повинные люди, — а потому следует вести себя пристойно, дабы не давать повода для сплетен.

Дженис не могла прийти в себя от ужаса, унижения и ярости.

Будь проклят этот чертов Финниан Латтимор, разрушивший — и все еще продолжавший разрушать — их жизнь!

Но еще больше она злилась на саму себя, оттого что поддалась его фальшивому обаянию.

— Откуда тебе все это известно? — продолжала между тем леди Опал.

— От миссис Баррет, жены доктора, а та, в свою очередь, узнала эту историю в Лондоне от одной из своих близких подруг.

— Но это не может быть правдой: его вынудили бы жениться на леди Дженис.

— Вот именно. Или вызвали бы на дуэль мужчины ее семьи: братья, отец. Такой скандал не оставили бы без отмщения.

— Но он потом куда‑то исчез, — задумчиво проговорила леди Опал. — Может, его выслали?

— Его брат женат на ее сестре, так что…

Раздался смех.

— Ты права. Но слухи столь деликатного свойства живут годами.

— До тех пор пока леди Дженис не выйдет замуж скорее всего.

— Ну, с такой‑то репутацией — и замуж?

— Возможно, поэтому семья и вмешалась… Всем известна честность и порядочность Шервудов. У старшей сестры леди Дженис безупречная репутация, так что всякий, прежде чем передать эту сплетню, дважды подумает…

— Почему же тогда миссис Баррет рассказала об этом тебе, а ее подруга в Лондоне, в свою очередь, ей?

— Сын миссис Баррет, художник — у него своя студия в Мейфэре, — всегда очень интересовался леди Дженис. Вот подруга миссис Баррет и сочла необходимым поведать ей эту историю. А еще раньше и ее сын мечтал жениться на леди Дженис.

— И кто же эта подруга?

— Леди Коркоран.

Дженис закрыла глаза ладонями. Сын леди Коркоран, Маркус, был самым серьезным ее поклонником, и она никак не могла понять, почему он внезапно… исчез.

Теперь поняла.

— И миссис Баррет сообщила все это тебе… Почему?

— Потому что застала не в лучшем расположении духа, — сказала леди Роуз. — Вся в слезах, я сетовала, что у меня нет поклонников. Видимо, чтобы успокоить, она рассказала об одной девушке — леди Дженис, — которой еще хуже, чем мне, и посоветовала вспоминать о ней всякий раз, когда мне захочется себя пожалеть. Еще она предупредила, чтобы я никому не говорила об этом.

Боже милостивый! Дженис стоило огромного труда терпеть этот кошмар, на нее накатывала дурнота.

— Значит, и в самом деле не было никаких пагубных последствий, поскольку все члены ее семьи желанные гости в каждом доме, а в школу леди Чедвик очередь. И вот пожалуйста: леди Дженис приглашена в дом герцога.

— Его чокнутой бабулей, — усмехнулась леди Роуз. — Пока она здесь, мы умрем от скуки. Независимо от того, верны слухи или нет, она изо всех сил будет стараться показать себя с лучшей стороны.

— Какое тяжкое испытание для всех нас! И тем не менее она меня очень заинтересовала.

— Придется терпеть ее присутствие какое‑то время. Мужчинам тоже не очень‑то комфортно с ней. Не думаю, что они слышали эту сплетню, иначе по крайней мере поприветствовали бы ее более любезно.

Женщины рассмеялись, и этого оказалось достаточно, чтобы Дженис практически перестала дышать.

— Она и в самом деле похожа на нас, — отсмеявшись, сказала леди Роуз. — Прежних.

— Да, когда мы думали, что у нас есть выбор.

— Хотя его нет ни у кого, и нечего было зря тратить время.

В комнате повисла тишина.

— Может, предупредить ее?.. — нарушил молчание голос леди Роуз.

— Была нужда заботиться о ней! — отрезала леди Опал. — Своих проблем невпроворот. А у нее прекрасная семья: есть к кому обратиться за помощью.

Затем раздалось шуршание юбок, хлопнула дверь.

Они ушли.

Теперь все казалось иным, и сама Дженис была другой. Помимо двух леди‑неудачниц, кто еще из присутствующих может знать о слухах насчет ее и Финна? И как к ним относятся?

Дженис по привычке начала было ломать голову над этими вопросами, но потом вспомнила о своем решении не обращать внимания на сплетни и успокоилась.

Пусть она и не подозревала, что стала жертвой сплетни, грязной выдуманной истории, доброе имя семьи спасло ее от позора, но теперь Дженис намерена сама активно бороться за свое будущее.

Окинув взглядом присутствующих, она обратила внимание на молодую, лет двадцати пяти, симпатичную женщину, которая сидела в углу возле камина и спокойно вышивала. На ней было скромное бледно‑лиловое муслиновое платье и в тон ему шерстяная шаль, украшенная орнаментом. Цвета легкого траура. Но одежда не могла скрыть ее роскошных волос — густого каштанового цвета с красным отливом — или великолепного кремового с розовым цвета лица.

Остальные гости расположились на своих обычных местах за низким столом.

При появлении Дженис мужчины встали.

— Полагаю, вы удобно устроились? — спросил герцог исключительно из учтивости.

— Да, очень хорошо, благодарю вас.

Леди у камина приветливо улыбнулась, и Дженис отметила, какие у нее ясные умные глаза, и вместе с тем мгновенно почувствовала, что по крайней мере эта женщина рада ее видеть.

Холси познакомил их:

— Это миссис Фрайди, вдова, бывшая школьная учительница, а теперь ваша компаньонка. Она недавно переехала к своей сестре, которая замужем за одним из наших фермеров.

— Спасибо, что согласились приехать, — поблагодарила ее Дженис. — И примите мои соболезнования.

— Прошло уже больше года, — с милой полуулыбкой ответила миссис Фрайди. — И кроме того, я с радостью приехала сюда, чтобы просто побыть в спокойной обстановке. Дело в том, что у моей сестры трое сыновей. Они замечательные, в семье все хорошо, только вот очень шумно.

— Надеюсь, ваша сестра сумеет управиться без вас. — Дженис улыбнулась. — У меня трое братьев, так что я отлично представляю себе, какой беспорядок они могут учинить.

Миссис Фрайди рассмеялась:

— Прекрасно управится, уверяю вас! Мальчики заверили меня, что будут ей во всем помогать.

С робкой надеждой в душе, что приобрела не только компаньонку, но и подругу, Дженис уселась за стол рядом с мисс Бренсон. Когда мужчины снова сели, она даже не попыталась угадать, о чем они думают, однако утверждение леди Роуз, что все с нетерпением ждут ее отъезда, дало ей повод вздернуть подбородок на дюйм выше обычного.

— Добрый вечер, — с вальяжностью герцогини обратилась она ко всей компании.

Они и представления не имели, чего стоила Дженис выбранная манера поведения, только вот страх перед тем, что собиралась сделать, едва не лишил ее дара речи напрочь.

Герцог Холси оказался большим любителем поговорить. Лорд Ярроу и лорд Раунтри отпускали время от времени банальные замечания, укрепляя впечатление Дженис, что сами ничего собой не представляют, как и дамы сомнительного положения — леди Опал, леди Роуз и мисс Бренсон, — которые тоже вставляли иногда довольно странные комментарии.

Но задавал тон и направлял ход беседы герцог. Дженис же почти все время молчала или бормотала что‑нибудь в знак согласия, и ситуацию необходимо было изменить. Сейчас же. Она набрала полную грудь воздуха, надеясь в глубине души, что хотя бы миссис Фрайди одобрит то, что она собиралась сказать.

— Ваша светлость… — При звуке ее голоса миссис Фрайди подняла взгляд от вышивки и посмотрела на нее с теплой ободряющей улыбкой, что придало Дженис уверенности, и она продолжила: — Мне удалось встретиться с вашей бабушкой. Вдовствующая герцогиня меня настолько очаровала, что я решила воспользоваться ее предложением остаться здесь на месяц… если, конечно, миссис Фрайди готова составить мне компанию.

— Разумеется, с удовольствием! — с неожиданным энтузиазмом отозвалась та.

Герцог на долю секунды опешил, но тут же заявил:

— О, в этом нет никакой необходимости. Вы очень добры, леди Дженис, но у нас в поместье достаточно народу, чтобы составить компанию моей бабушке.

— Да? По словам сиделки ее светлости, никто, кроме вас, не навещает ее. — Дженис оглядела остальных гостей. — Поскольку некоторые из ваших гостей находятся здесь уже достаточно продолжительное время, могу предположить, что давно навестили бы ее, если бы имели такое намерение.

Воцарилось короткое молчание.

— Да я бы с радостью… — пробормотала мисс Бренсон. — Просто как‑то вылетело из головы. А кроме того, мы с ней незнакомы.

Дженис с трудом сдержала улыбку: мисс Бренсон говорила много, быстро и… совершенно неубедительно.

— Мы только следуем рекомендациям доктора, — поспешил объясниться герцог, дабы высказывание американки не было понято превратно. — Моей бабушке необходим покой, хотя, мне кажется, не слишком частые посещения не принесут особого вреда.

— Что ж, в таком случае я с радостью познакомлюсь с леди Холси, — вызвалась леди Опал. — Уверена, мы найдем, о чем поговорить.

— Мы пойдем вместе, правда? — поддержала ее сестра, но так, будто они собираются в логово тигра, а не в спальню старой женщины.

Дженис и хотела бы порадоваться их энтузиазму, но понимала, что все это делается лишь для того, чтобы ускорить ее отъезд в Лондон. Ей также было ясно, что никто из этой компании не собирается покидать дом герцога — во всяком случае, в ближайшее время.

— Я уверена, что леди Холси будет приятно увидеть и друзей вашей светлости, лорда Раунтри и лорда Ярроу. — Дженис обратила свой взор в сторону джентльменов.

Лорд Раунтри откашлялся, прочищая горло.

— Я… я с радостью.

— Как и я, — добавил лорд Ярроу.

— Прекрасно. — Дженис едва не рассмеялась, глядя на каменные лица джентльменов. — Общение с вами пойдет ей на пользу.

— Совершенно верно, миледи, — заметил герцог. — А это означает, что, как только дороги очистятся, вы сможете спокойно вернуться домой, не беспокоясь о моей бабушке.

Дженис не знала, плакать ей или смеяться: герцог явно давал понять, что ему не терпится избавиться от нее, но решила не обращать на это внимания, а сосредоточиться на своем плане: заставить его пожелать, чтобы она осталась.

— Нет, ваша светлость, — беспечно, но твердо сказала Дженис. — Однако благодарю вас за столь любезное предложение. Я намерена сдержать свое обещание вдовствующей герцогине погостить здесь месяц.

Она смотрела на герцога с благосклонной улыбкой, как и учила мама. В течение нескольких секунд в гостиной было слышно только потрескивание дров в камине и тиканье часов на каминной полке.

— Леди Дженис, — решительно начал герцог, — безусловно, желание выполнить обещание остаться делает вам честь, но я вынужден настаивать на вашем отъезде. Бабушке не следовало писать вам. Все это прискорбная ошибка, и вы вовсе не обязаны расплачиваться за это упущение. Нам следовало уделять леди Холси больше внимания. Возвращайтесь в Лондон, насладитесь коротким сезоном, повеселитесь. Девушке вашего возраста не следует обременять себя заботой о старой больной женщине.

Дженис сделала вид, что не заметила его раздражения.

— Благодарю за заботу, ваша светлость, но не стоит думать, будто мне это в тягость. Для меня радость общаться с вдовствующей герцогиней, у которой я в гостях. Так что согласно ее желанию я остаюсь на месяц.

Дженис буквально физически ощутила на себе тяжесть взглядов всех присутствующих, за исключением миссис Фрайди, смотревшей на нее с интересом и даже с симпатией.

— Ну что ж. — Герцог надменно вскинул голову со своей обычной полуулыбкой, не затронувшей глаз. — Оставайтесь. Бабушка, не сомневаюсь, будет довольна.

В отличие от него, дал он ясно понять.

Туше́.

Она готова уступить ему эту незначительную победу.

Герцог еще не знает, что скоро будет умолять ее остаться.

Их взгляды встретились, и хотя ничего как будто бы не произошло, Дженис заметила проблеск интереса — подлинного интереса — в глубине его глаз. И каким бы холодным он ни был, тот интерес, это все же лучше, чем его прежнее безразличие.

Женщины обменялись смущенными взглядами, лорд Ярроу хмыкнул, поглаживая подбородок, а губы лорда Раунтри скривились в презрительной усмешке.

«Очко в твою пользу, так что вперед, — сказала себе Дженис. — Это игра. Большая игра».

И она твердо намерена победить.

— Насколько мне известно, — обратилась она к герцогу, — в ваших конюшнях есть первоклассные скакуны.

Не слишком удачно, но кое‑что.

— Да, вы правы. — У него была несколько медлительная, но жесткая манера говорить так, чтобы собеседник почувствовал, что беседует с человеком, облеченным властью, каким герцог, конечно, и был. — Кстати: как ваш конюх?

— С ним случился обморок, но ему уже лучше, благодарю вас. Думаю проведать его чуть позже, дабы удостовериться, что он окончательно пришел в себя.

— Очень хорошо. — Герцог небрежно скрестил ноги и отхлебнул глоток золотистого напитка из своего бокала. — А завтра можете пройтись по конюшням и выбрать себе лошадь для прогулок верхом, когда погода улучшится.

Не ожидая ее реакции на это заявление, он продолжил:

— Только попросите главного грума проводить вас.

Сам‑то он, конечно, не собирался сопровождать ее, поняла Дженис.

— Вы же хорошая наездница, я полагаю.

И снова это не был вопрос.

Дженис слегка пожала плечами.

— Если верить моим братьям, так и есть, ваша светлость. А они суровые критики.

— О… — Он снова отхлебнул из бокала. — Юные джентльмены из семьи Брэди. Я видел их на аукционе Таттерсоллз. Все превосходные наездники. — Его безразличный взгляд наткнулся на обрывок нитки на сапоге, и он стряхнул его указательным пальцем. — Когда погода улучшится, мы съездим вместе во вдовий дом. Однажды я провел там месяц. Вам непременно нужно увидеть теплицу, где растут экзотические цветы.

Как заманчиво это прозвучало! Но тут же, как струя холодной воды, ее отрезвил совет вдовствующей герцогини…

— Нет, благодарю вас, — любезно, но твердо заявила Дженис, хотя ее сердце так колотилось, что того и гляди выскочит из груди.

— В самом деле? — Герцог нахмурил брови. — Но почему нет?

Мысли лихорадочно метались в ее голове, пока взгляд перемещался от одного гостя к другому. Все с любопытством наблюдали за ней, включая миссис Фрайди.

— Я ничего не имею против верховой прогулки, но только не наедине с мужчиной, — изо всех сил стараясь выглядеть спокойной и сдержанной, сказала Дженис.

«Силы небесные! Что за бред она несет».

— Почему? — в недоумении спросил лорд Раунтри, угрюмо нахмурившись.

Дженис понятия не имела почему, но ведь надо же было что‑нибудь придумать, чтобы противостоять желаниям герцога.

— Дело в том, что меня непреодолимо тянет состязаться, если компанию мне составляет мужчина, но я выхожу из себя, когда проигрываю. — По правде сказать, так оно и было — в случае с братьями, — так что на сей раз она не солгала. — Видите ли, я становлюсь настоящей мегерой.

Дженис улыбнулась и пожала плечами: пусть думают что угодно. Она покончила со своей покладистостью раз и навсегда.

— Вы? Мегерой? — изумился лорд Ярроу.

— Так говорят мои братья.

— И что, вам нравится выходить из себя? — спросила леди Опал.

Дженис ненадолго задумалась.

— Я никогда не размышляла над этим до сих пор. Но — да. Думаю, да. Только это случается довольно редко. Возможно, следовало бы выходить из себя чаще.

Она сказала последнюю фразу в шутку, но в комнате снова воцарилась тишина. Герцог пристально наблюдал за ней, чуть скривив в недоумении губы.

— Как только наладится погода, я буду рада составить компанию леди в прогулке верхом, — продолжила между тем Дженис. — Как вам мое предложение?

Миссис Фрайди, до этого мгновения с завидной регулярностью протаскивавшая нить сквозь ткань, подняла голову и улыбнулась:

— С удовольствием.

На лицах остальных женщин не отразилось ничего, кроме отвращения — той или иной степени.

— Без мужчин? Верхом? Нет, это без меня, — сказала леди Опал.

— Нет, благодарю вас, — заявила и леди Роуз, глядя на Дженис как на умалишенную.

— Только через мой труп! — присоединилась к ним мисс Бренсон, презрительно фыркнув, и посмотрела на его светлость. — А я‑то думала, что это мы, американцы, слишком дерзкие.

— Какая жалость. — Дженис медленно отпила глоточек ратафии, удивляясь, что не чувствует себя законченной идиоткой, выдавая нелепую ложь о нежелании ехать на верховую прогулку вместе с мужчинами за подобие правды. Она действительно любила состязаться в скачке. — Наверное, тогда вам, леди, лучше отправиться с мужчинами, а я останусь дома, с миссис Фрайди и вдовствующей герцогиней.

Хотелось бы знать, что подумал герцог о ее столь возмутительном высказывании.

Он выпрямил ноги и наклонился вперед.

— Кажется, я нашел решение, леди Дженис. Как только землю покроет снег, мы отправимся на прогулку в санях. Таким образом, у вас не появится желания соревноваться с мужчинами, поскольку никто не поедет верхом. А потом можно устроить пикник с клубникой и шампанским.

Дженис была немного обескуражена, но ей удалось сохранить спокойную улыбку на губах.

Клубника? Шампанское? Да это просто волшебство!..

Неужели леди Холси права и говорить герцогу «нет» — верный способ покорить его?

— Это было бы замечательно, но… Прямо и не знаю, как сказать. Дело в том, что я не люблю клубнику, как, впрочем, и шампанское, и предпочла бы хлеб с сыром и лимонад.

Слава богу, у братьев она научилась сохранять невозмутимость, когда играла в карты.

Чего нельзя было сказать об остальных женщинах: у них буквально отвисли челюсти — у всех, кроме миссис Фрайди. Та лишь перестала вышивать и, глядя на Дженис, явно наслаждалась ситуацией. Лорд Ярроу жадно пожирал ее взглядом, словно видел перед собой необычный экспонат, а лорд Раунтри пристально наблюдал за ней с непроницаемым выражением лица, но Дженис чувствовала, что даже он выбит из колеи ее признанием. Костяшки его пальцев, крепко сжимавших бокал с вином, побелели.

Это было совершенно ново для нее: впервые в жизни Дженис оказалась в центре всеобщего внимания.

— Значит, не будет клубники и шампанского, — медленно проговорил герцог, понизив голос, и по его виду нельзя было определить, с каким настроением он это произнес.

— Благодарю вас, ваша светлость. — Дженис отхлебнула еще глоток ратафии и отвела взгляд, заставив себя думать о чем угодно, о любых пустяках — например, о том, что у ее новых лайковых перчаток уже оторвалась одна пуговица.

Дженис ужасно обращалась с пуговицами и постоянно их теряла, но, слава богу, Изобел ловко умела их отыскивать.

Спустя несколько секунд она снова украдкой взглянула на герцога и обнаружила, что он на нее смотрит, нахмурив лоб. В качестве небольшого эксперимента она заставила себя подумать: «Нет, нет, нет», — и в тот же миг в его глазах что‑то вспыхнуло — темное, испепеляющее.

Сердце вдруг бешено заколотилось в груди. Боже милостивый, она и представить себе не могла, как легко стать объектом восхищения. Знать бы об этом в Лондоне! Что касается данного момента, то, без сомнения, всех присутствующих буквально потрясло ее поведение.

Особенно герцога.

И Дженис продолжала успешно осуществлять свой план. Когда Холси попытался проводить ее к ужину, она сказала: «Нет, благодарю вас», — и объяснила это неким ирландским суеверием, о котором ей однажды якобы рассказал отец.

Дженис солгала не моргнув глазом.

— Не видать мне удачи, если я пойду впереди мужчины, не будучи замужем. Лорд Раунтри, не могли бы вы составить мне компанию и проводить к ужину?

Не дожидаясь ответа герцога — или согласия Раунтри, — она взяла графа под руку, а леди Опал ухватилась за него с другой стороны.

Леди Роуз ничего не оставалось, кроме как присоединиться к герцогу.

Миссис Фрайди шла, опершись на руку лорда Ярроу, как и мисс Бренсон, в раздражении глядя на Дженис с выпученными глазами и раздувшимися ноздрями. Когда миссис Фрайди одобрительно подмигнула ей, девушка поняла, что, очевидно, компаньонка осознала суть происходящего, и ее это не беспокоит.

Дженис эта женщина нравилась все больше.

Когда вся компания перешла в столовую, лицо герцога по‑прежнему оставалось бесстрастным, но в нем чувствовалась какая‑то внутренняя напряженность, которая могла бы серьезно напугать девицу с парой неудачных сезонов за плечами. Когда он отодвинул для Дженис стул рядом со своим во главе стола — явно почетное место, — она, как и прежде, ответила отказом.

— Еще один ирландский предрассудок? — растягивая слова, произнес его светлость.

Дженис почувствовала по его тону, что он едва сдерживает раздражение, и у нее мелькнула мысль, не выставят ли ее из дома за столь дерзкое поведение. Обдумывать такую возможность она не стала, заявив:

— Нет, ваша светлость. Никаких предрассудков.

Он продолжал смотреть на нее, очевидно, ожидая уточнений, но ей подумалось, что любое объяснение разозлит его еще больше. Ведь изыскание оправданий и предлогов в некотором смысле свидетельство слабости, не правда ли? Лучше предоставить ее побуждения воображению герцога.

Поэтому Дженис ничего не сказала, а просто заняла место за столом чуть дальше. Лорд Раунтри поспешил сесть слева от нее, а лорд Ярроу уселся напротив. Миссис Фрайди села в конце стола.

— Нет, Ярроу, — коротко сказал герцог. — Садитесь здесь, справа от меня, а вы, леди Опал, справа от него.

Так он указал каждому, где кому следует сесть, за исключением Дженис.

Она восприняла это как победу. Или она права, или теперь он занес ее в черный список и она потеряла всякую возможность привлечь его внимание. Это был риск, конечно, но жизнь в Лондоне уже так долго была до невозможности скучной.

Однако один только сегодняшний день был полон возмутительных, но необычайно волнующих событий, начиная с того дерзкого поцелуя Люка Каллахана.

Ах, этот поцелуй! А как он смотрел на нее! Так, будто она способна на дерзкие выходки. И умна. И желанна…

Дженис держала при себе это воспоминание — как броню — и продолжала свою кампанию по покорению герцога, отвечая на любое предложение «нет». В считаные минуты она отказалась опробовать телескоп его светлости после ужина. Ей далось это нелегко, потому что она очень любила смотреть на звезды. А здесь, в сельской местности, они, несомненно, выглядели гораздо ярче. Она также ответила ему отказом на просьбу рассказать историю любви ее родителей, которую, видимо, все сидевшие за столом жаждали услышать:

— Нет, боюсь, я не смогу. Это слишком личное. Разумеется, вы понимаете.

— Конечно, — ответил герцог, но в его тоне не чувствовалось уверенности.

Дженис также опровергла утверждение герцога, что Эдинбург не может сравниться с Парижем как центр культурного паломничества.

— Нет, я думаю, он стремительно опережает Париж, — сказала она, когда Холси спросил ее об этом.

Ее заявление не было совсем уж безосновательным. Многие высоко ценили Эдинбург в этом отношении. Дженис не была уверена, что он превосходит Париж, но, однажды побывав там, полюбила этот шотландский город.

Ответить на следующий вопрос оказалось гораздо сложнее. Когда Холси спросил, нравится ли ей опера «Севильский цирюльник», его любимая, и ее, кстати, тоже, она вынуждена была ответить:

— Нет, конечно.

— Но почему? — в недоумении воскликнула леди Опал. — Поднимите руки, кому эта опера нравится больше других.

Все, кто сидел за столом, подняли руки, кроме герцога.

Он, подперев подбородок ладонью, выпрямив указательный палец, так что едва не ткнул себя в глаз, поставил локоть на стол самым неподобающим образом и уставился на Дженис, словно она не от мира сего.

— Вот видите? — жестом указала на поднятые руки мисс Бренсон. — Как она может вам не нравиться?

— Легко. — Как ни в чем не бывало Дженис отрезала кусочек мяса на тарелке и, в упор глядя на герцога, отправила в рот. Живот у нее свело судорогой, ей совсем не хотелось есть, но она заставила себя проглотить еду и запила вином. Это был уже второй ее бокал обычного столового, и она всерьез пожалела, что отказалась от особого марочного, которое ранее рекомендовал герцог.

Теперь он подался вперед.

— Вам нравятся комедии Шекспира?

«О господи!» Отрицать это было труднее всего. Дженис положила вилку и опустила руки на колени, чтобы никто не увидел, как у нее дрожат пальцы.

— Нет, не нравятся.

Глаза герцога буквально пылали гневом.

— А трагедии?

— Нет.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

— А вообще из Шекспира хоть что‑нибудь нравится?

— Нет, ваша светлость. — Дженис почувствовала, как щеки ее охватил жар. Твердить все время «нет» по меньшей мере глупо, но, похоже, это возымело в некотором роде результат. Герцог залпом осушил свой бокал, не сводя с Дженис глаз, а лорд Ярроу, уткнувшись в ладони, застонал и произнес:

— Леди Дженис, не могу поверить, что никому в Лондоне не известно о ваших причудах. Вряд ли после общения с вами можно не испытать потрясения.

Дженис не могла понять, комплимент это или нет, поэтому просто улыбнулась, как Мона Лиза, с нетерпением ожидая конца ужина.

— Вы обещали нам, — напомнил ей герцог, когда два лакея подали сыр и фрукты, — сегодня спеть для нас под аккомпанемент фортепиано.

— Боюсь, я передумала, — тотчас же ответила она.

Герцог взял было кусочек сыру, но положил обратно.

Мисс Бренсон бросила на тарелку виноград.

— Хватит упрямиться, леди Дженис. Зачем вы здесь, если не желаете доставить удовольствие компании?

Дженис неспешно промокнула губы льняной салфеткой.

— Уверяю вас, что гораздо лучше принять мой отказ, чем слушать мое выступление.

— Неужели? — усомнилась мисс Бренсон.

— Именно так. — Дженис прекрасно себя чувствовала в кругу родных, но теряла уверенность перед посторонними, так что могла даже расплакаться, а то и вовсе упасть в обморок. Так зачем рисковать?

— Разве ваша сестра Марша не поет как птичка? — спросил лорд Ярроу.

— Да, она прекрасно поет, — спокойно ответила Дженис.

Как приятно говорить иногда «да» — только не герцогу, конечно.

— Большинство молодых леди никогда не признаются, что не сильны в пении и игре на фортепиано, — заметила леди Роуз. — Хвалю вас за честность, леди Дженис.

Она была искренне благодарна леди Роуз за понимание, хотя на самом деле не была честной.

Мисс Бренсон снова презрительно фыркнула.

— Я уверена, вы понимаете, что передумать не значит проявить слабость. — Дженис устремила взгляд на герцога. — Это означает только желание следовать зову своего сердца, а не подчиняться чьим‑либо прихотям, какими бы высокопоставленными ни были эти персоны.

— Браво! — воскликнул лорд Раунтри.

Герцог не спускал с нее проницательных, но в то же время загадочных глаз и ничего не говорил.

Под его взглядом Дженис бросило в жар, а по коже побежали мурашки. На несколько жутких секунд она горько пожалела, что прислушалась к совету вдовствующей герцогини. Пусть эта женщина и вообразила себя королевой, но что могла она в действительности знать о том, какие требуется приложить усилия, чтобы покорить ее внука?

Но что Дженис потеряет, если попытается?

Ничего. Совсем ничего.

Сестры Опал и Роуз были правы: дела обстояли совсем не так, будто Дженис возвратится к успешной жизни, когда покинет Холси‑Хаус, чтобы вернуться в Лондон.

Спустя несколько секунд, когда мужчины поднялись, чтобы перейти в библиотеку и выпить бренди, его светлость чуть задержался:

— Леди Дженис, вы упоминали, что хотели бы сегодня вечером посетить конюшни. Вместо вас можно послать лакея: он справится насчет вашего кучера и по возвращении доложит.

— Нет, благодарю вас. Я предпочитаю пойти сама.

— Но нет никакой необходимости выходить из дому в непогоду! — настаивал герцог, и глаза его буквально метали молнии в свете свечей.

— Я с удовольствием подышу свежим воздухом. — Дженис вежливо улыбнулась. — А лакей меня проводит.

— Нет, леди Дженис, вы останетесь, — последовал резкий ответ, но далеко не холодный.

И все же присутствующие почувствовали, будто ледяной холод мгновенно распространился по комнате. У Дженис руки покрылись мурашками. Она открыла было рот, чтобы возразить, но не смогла произнести ни звука.

Ей опять вспомнилось предостережение Люка Каллахана: «Остерегайтесь его».

Дженис вдруг поняла, что на сей раз не сможет ослушаться герцога. Посещение конюшни, чтобы повидать щенков, Оскара и грума, которого она не могла забыть, придется отложить до утра. Ей полагалось бы разозлиться на то, что нарушились ее планы, но все это ее лишь немного раздосадовало. Остальные гости, казалось, застыли от потрясения, словно, как и она, завороженные его непререкаемой властностью.

— Язык проглотили, миледи? — Что‑то темное мелькнуло на мгновение в глазах герцога и пропало.

— Нет, ваша светлость. — Слава богу, она все еще могла сказать ему «нет».

Он коротко рассмеялся, и чары рассеялись.

«Может, он совсем не злой, — думала она, когда он желал остальным дамам спокойной ночи. — Может, просто ведет себя так, как положено герцогу». В конце концов, кто не потеряет терпение, если ему противоречить весь вечер. А командовать — законное право герцога.

Но все же когда его светлость в сопровождении друзей покидал гостиную, она была несказанно рада.

Вид освещенных окон никогда не доставлял Люку удовольствия. Сразу всплывали в памяти те дома, мимо которых ему довелось пройти за эти годы, и люди, которых удалось мельком увидеть. Кто‑то ел или пил за столом… женщина шила… собака свернулась перед камином… играющие дети. Каждое освещенное окно служило напоминанием, что ему в тех домах нет места.

И вот теперь он здесь, в просторной конюшне, с фонарем в окне, ближе, чем когда‑либо, к дому, с тех пор как был вынужден покинуть сиротский приют в возрасте одиннадцати лет, в ожидании гостьи, леди Дженис.

Как странно ощущать себя хозяином. Наверное, правильнее было сказать, что он похож на паука, поджидающего муху, — пусть это сравнение и не слишком приятное.

Так лучше.

Он позволил себе немного потешиться воспоминанием об их встрече на дороге — о том, как поцеловал своевольную молодую леди, крепко прижимая к себе, как обожгло его желание погладить теплую плоть ее бедра… Он едва не обезумел, как от одурманивающего зелья. На один краткий миг он заглянул в ее глаза и вдруг понял, что узнал ее.

Откуда Люк мог знать ее?

Конечно, не мог, но… знал.

Ей не следовало приезжать в Холси‑Хаус, напомнил он себе, но она здесь.

И встреча с ней может стать самой большой его ошибкой в жизни.

Он уселся возле угольной печки и занялся своей последней деревянной поделкой — фигуркой скачущей лошади размером в половину ладони. У него уже собралась целая коллекция вырезанных из дерева животных, которую он хранил в коробке под кроватью. И пусть сейчас в этих игрушках больше не было необходимости: теперь ему не надо думать о куске хлеба, — привычка мастерить осталась.

Дверь отворилась, когда он начал выстругивать голову лошади. В дверном проеме стояла леди Дженис, раскрасневшаяся, с чуть приоткрытыми губами, словно бежала сюда сломя голову.

— Как щенки? — без предисловий выдохнула она и продолжила, не дождавшись ответа: — Герцог будет недоволен, что я посмела его ослушаться и пришла сюда.

Поднявшись со стула, Люк опустил деревянную поделку в холщовый мешок и спокойно ответил:

— Щенки в полном порядке.

Какую‑то часть его существа — самую неразумную, конечно, — охватил нелепый восторг при виде лица девушки.

Дженис затворила за собой дверь.

— А Эсмеральда?

— Измучена, но держится молодцом, как заботливая мамаша.

Дженис нахмурилась:

— Но ведь что‑то случилось? С Оскаром?

— Он благополучно оправился.

— Зачем же тогда… фонарь в окне?

Неожиданно Люк почувствовал неуверенность. Возможно, не следует говорить ей то, что собирался… Она такая милая. Невинная. Добрая. Зачем она ему? Будут и другие женщины: не она первая, не она последняя.

Или он обманывает сам себя?

Так как же поступить — положиться на случай или следовать тщательно разработанному плану?

Пожав плечами, Люк как мог спокойно сказал, хотя вовсе таким себя не чувствовал:

— Я придумал имя щенку.

Ничего он не придумал — это был лишь способ заманить ее сюда.

Лицо ее просияло.

— И как его зовут?

— Скажу, когда мы его увидим. — Он поднял фонарь и жестом предложил ей идти вперед.

Люк уже заходил в конюшню проведать Эсмеральду и посмотреть на щенков, так что знал: девушку порадует веселое семейство.

Леди Дженис бодро шагала впереди, а Люк освещал ей дорогу, пока они не миновали затихшие денники.

Его смущала собственная реакция на эту девушку: это было не просто вожделение, а что‑то еще, настолько захватывающее, что его обычная беспечность изменила ему — впервые, насколько он себя помнил.

Как только они завернули за угол и стал виден освещенный денник в конце ряда, Дженис ускорила шаг, оставив Люка позади. Она двигалась так легко, так стремительно, что он невольно залюбовался. Коса выбилась у нее из‑под шляпки и при каждом шаге подскакивала, ударяясь о спину.

Он с трудом заставил себя отвести взгляд от ее совершенного профиля, пока она возилась с дверцей. Девушка уже присела на корточки возле копошащегося семейства, когда он повесил фонарь на гвоздь в наружном ограждении денника и присоединился к ней.

Она улыбнулась ему, обернувшись через плечо:

— Эсмеральда их кормит. Поздновато, не находите?

Скрестив руки на груди, Люк просто смотрел на нее и молчал. Да она и не ожидала ответа, в бурном восторге от увиденного.

— А когда у них откроются глазки?

— Думаю, через неделю.

Она взяла в руки белого щенка, доставившего всем волнение и хлопоты.

— Так как вы его назвали?

— Тезей. — Люк ляпнул первое, что пришло в голову.

Дженис расхохоталась, прижимая щенка к груди:

— Эта кроха? Шутите?

Отсмеявшись, спросила:

— Значит, вы читали греческие мифы?

— Конечно. Я вообще много читаю, — спокойно объяснил Люк и уселся рядом с ней на сено, упершись ладонями в пол.

Она подняла на него смущенный взгляд:

— Простите, не хотела вас обидеть. Это хорошо, когда грум умеет читать. Мы с мамой и младшей сестрой тоже обучаем наших конюхов.

Он ничего не ответил, и она снова переключила внимание на извивающегося белого щенка. Люк просто наблюдал за ней и крошечным пушистым существом, и это зрелище ему очень нравилось.

— И все же, почему Тезей? Он вовсе не похож на героя, которому предначертано судьбой кого‑то спасать. Он такой маленький и забавный.

— Трудно знать наперед: может, и у собак есть свой Минотавр, — сказал Люк.

Дженис украдкой взглянула на него:

— Вы склонны в это верить, да?

— Просто считаю, что хорошая собака должна быть всегда начеку.

— Ну что ж, пусть будет Тезей. — Дженис положила щенка под бок Эсмеральде. — Он уже герой, хотя бы потому, что выжил — благодаря вам, конечно.

И снова Люк промолчал, выбирая удобный момент, чтобы сообщить ей наконец то, ради чего все и задумано. Ему ужасно не хотелось портить ей настроение, но он старался уверить себя, что медлит вовсе не потому, что рядом с этой девушкой что‑то темное и тягостное в его душе тает, исчезает без следа. И он чувствует себя…

Счастливым.

Если счастье заключено в этом мгновении, которое ему так страстно хотелось бы остановить.

Нет, он только откладывал неизбежное.

Люк знал, что нет ничего страшнее разгневанной женщины. А что касается леди Дженис, когда она разозлится, испытал на себе. И все‑таки как бы он хотел, чтобы она перестала драться как дикая кошка, а просто доверилась ему.

Сейчас она сидела лицом к нему, обхватив руками колени, а он просто на нее смотрел.

— Я рада, что вы подали сигнал. Сегодня был очень трудный день, столько всего произошло, что вряд ли удалось бы заснуть.

Только этого не хватало: она начала с ним откровенничать. Следовало немедленно прекратить эти глупости: какое ему дело до ее мелочных забот? — или не прекращать?

Люку все же хотелось узнать, что еще произошло в этот день, и потому он спросил, стараясь не выдать своих эмоций:

— Как вам его светлость?

— Как‑то вы не очень почтительны и дерзки для грума.

— Я не стремлюсь всем нравиться.

Она отвела взгляд в сторону.

— Герцог — темная лошадка, но заподозрить себя в безнравственности не подал ни малейшего повода.

Люк вскинул бровь, но промолчал.

Эсмеральда громко зевнула, один из щенков заскулил и завозился, в то время как остальные, насытившись, посапывали у матери под боком.

Дженис оторвала взгляд от трогательного зрелища и посмотрела на Люка:

— Мне кажется, он привык, чтобы ему беспрекословно подчинялись. И если не добивается своего, то приходит в ярость. Верно?

Он промолчал, и она продолжила:

— И меня очень удивило поэтому, что сегодня вечером со мной он проявил поразительную выдержку.

Она тяжело вздохнула.

— Только не спрашивайте о подробностях — вы бы не одобрили. Впрочем, я и не нуждаюсь в чьем‑либо одобрении.

Вскинув подбородок, Дженис с вызовом взглянула на него.

— Но ведь вам хочется мне рассказать, — мягко проговорил Люк. — В противном случае вы бы об этом не упомянули.

Они говорили шепотом, чтобы не нарушить покой собачьего семейства и не разбудить других работников конюшни.

Дженис залилась краской и, закрыв лицо руками, вздохнула.

— Хорошо. Я все же решила покорить герцога… Да, и не смейтесь. Я, девушка, которая не получила ни единого предложения в прошлом сезоне.

Только Люку было не до смеха: все в нем взбунтовалось против этого плана, — и он невольно подался вперед.

— Почему именно его?

Она опустила руки.

— Потому что я устала быть незаметной. Он герцог, а значит, облечен властью и влиянием. Став герцогиней, я наконец выйду из тени. — Она ненадолго умолкла, потом добавила: — Я знаю, вы подумали, что ради этого мы и прибыли, только все не так.

— Так почему вы приняли такое решение? Разве вам не достаточно благ в обществе как дочери маркиза? Почему вдруг захотелось большего?

Выражение ее лица стало отчужденным.

— Я не властна над собственной судьбой. А почему… Это я обсуждать не стану, скажу лишь, что случайно услышанное сегодня полностью все переменило. Я вдруг осознала, что должна взять свое будущее в собственные руки, поэтому и решила принять вызов.

— То есть уподобиться всем остальным? — с горькой иронией произнес Каллахан.

Она хоть и не выглядела слишком счастливой, все же гордо вскинула подбородок:

— А даже если и так, что из того?

И тут Люк вдруг осознал, как ошибался.

— Вы не такая, как другие. — Ему потребовались все душевные силы, чтобы произнести эти слова. Это было извинение. Но также и признание. В глубине души он понимал, что она отличается ото всех женщин, которых он когда‑либо знал. Она совершенно особенная. Для него.

Она устремила на него обвиняющий взгляд:

— Кто вы такой, чтобы судить? Если женщина идет на подобный шаг, то лишь потому, что пытается выжить.

Он знал это. Прекрасно знал. И ему жаль было тех несчастных, что побывали здесь до нее. Только говорить леди Дженис, что она права, он не собирался. Он высказал свое мнение. А уж принять его или отвергнуть, решать ей: он никогда не старался никому понравиться.

Девушка вздохнула:

— Я понимаю, что таким образом вы попытались извиниться, мистер Каллахан, и принимаю ваши извинения.

Он горько усмехнулся. Интересно, приняла бы она извинения, если бы знала о его планах в отношении того самого человека, который, как она надеется, может решить все ее проблемы?

Люк едва удержался, чтобы не сказать ей прямо сейчас: «Беги отсюда! Откажись от своих намерений покорить хозяина Холси‑Хауса!» Потому что нынешний герцог Холси не кто иной, как… Грейсон Хильдебранд, двоюродный брат Люка по отцовской линии.

Люк — вернее, Люциус Сеймур Питер Джордж Хильдебранд — был законным седьмым герцогом Холси и твердо намеревался вернуть себе этот титул, даже если для этого придется проститься с жизнью. Этим он отомстит за всех женщин, загубленных Грейсоном или его отцом Расселом, и в первую очередь за собственную мать. Почти тридцать лет назад она была одной из отчаявшихся женщин, пребывавших в сиротском приюте Святого Мунго. Это был единственный дом, который Люк когда‑либо знал и где в безымянной могиле покоится его мать.

Но он не мог рассказать леди Дженис даже часть своей истории: это не только нарушило бы его планы, но и подвергло их жизнь серьезной опасности. Люк терпеть не мог чувствовать себя в ловушке — и вообще проигрывать, но сейчас был связан по рукам и ногам. Он знал, что брак с Холси обернется для девушки трагедией, но сказать ей об этом не мог — пока. Все, что ему оставалось, — это постараться внушить ей, что герцога следует опасаться.

— Вы полагаете, что, испытывая терпение герцога, сумеете завоевать его? Мне кажется, это маловероятно.

— Вдовствующая герцогиня сказала, что единственный способ вызвать его интерес — это говорить ему «нет». Видите ли, он слишком привык, что все лебезят перед ним.

— Значит, вы решили следовать ее совету.

Дженис утвердительно кивнула.

— Вам, наверное, не составит труда говорить «нет» кому угодно.

— Что вы имеете в виду? — тут же выпустила иголки Дженис.

— Это свойство вашей натуры — быть непокорной. Брыкаться. Давать пощечины. Набрасываться с кулаками. Я видел, как вы все это проделываете.

Он понимал, что поступает нечестно, но в нем вдруг разгорелось абсурдное желание ее позлить. Должно быть, дело в том, что ее слова вывели его из равновесия и задели гораздо больше, чем он готов был признать.

И если уж быть совсем откровенным, Люк… сгорал от ревности. Она здесь, рядом, так близко, что он ощущал запах ее волос, нежной кожи.

Каждой клеточкой тела он желал ее.

И не мог получить…

Она заслуживает мужа, который станет ей опорой и всегда будет рядом, а не такого, как он, изгоя, который никогда не сможет ничего ей дать.

Дженис выпрямилась, глаза ее сверкали от возмущения.

— Вы заслужили! По какому праву вы вели себя столь неподобающим образом: вытащили меня из кареты, начали целовать…

Люк сжал ее запястье и с улыбкой произнес:

— И с огромным удовольствием проделал бы это снова.

Она отшатнулась, но он держал крепко. Их взгляды встретились. Боже, как она хороша в гневе! У него даже дыхание перехватило.

— Скажу вам больше: это и есть настоящая причина, зачем я вызвал вас сюда.

Ее глаза широко раскрылись.

— А разве не из‑за щенка?

Люк отпустил ее руку.

— Это была лишь уловка, чтобы заманить вас сюда.

Она вскочила, скрестила руки на груди, прищурилась — того и гляди ринется в бой.

Люк с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться при виде ее тщетной попытки придать лицу угрожающее выражение. Но боже! Как же ему хотелось сорвать с нее накидку… и все остальное и жаркими поцелуями покрыть каждый дюйм тела, заставить забыть о прошлых обидах.

Эта мысль отрезвила его: он не хотел бы стать мужчиной, который причинит ей боль.

— Присядьте, леди Дженис, прошу вас.

Ее глаза все еще метали молнии.

— Садитесь, — повторил он настойчивее, — иначе мне придется сделать это. Обещайте, что выслушаете меня.

Она раздраженно вздохнула и опустилась на сено.

— Хорошо. Будь по‑вашему. Но не вздумайте угрожать мне снова. Вы всего лишь грум, и в моих силах сделать так, что вас выставят из этого поместья без рекомендаций.

— Да‑да, вы уже упоминали об этом. — И Люк лениво зевнул, зная, что это разозлит ее еще больше. — Но вы слишком добры, чтобы поступить со мной подобным образом, и на самом деле вовсе не хотите, чтобы я ушел.

— Смешно. — Взглянуть на него она не решалась. — Так зачем я вам все же понадобилась?

— В доме герцога есть одна вещь, которую мне крайне необходимо найти. И вы должны помочь мне в этом.

— Должна? — вконец разозлилась Дженис. — Если кому‑то нужна помощь, об этом следует вежливо просить. Не желаю ничего слушать, пока вы не станете соблюдать правила учтивости.

Он не смог удержаться и повернул ее за округлый подбородок так, что она снова смотрела прямо ему в лицо. В ее глазах полыхала ярость.

— Запомните: я никого ни о чем не прошу. Я приказываю. Здесь есть то, что принадлежит мне. И вы это найдете.

Она судорожно вздохнула:

— Вы грубиян. И к тому же, видимо, сошли с ума, если думаете, что можете мне приказывать.

— Конечно, могу, — возразил Люк. — Что и делаю сейчас. До конца недели — то есть через шесть дней — эта вещь должна быть у меня. А если вы не станете ее искать, я скажу Оскару, что вам грозит опасность, и преданный слуга сочтет необходимым немедленно отвезти вас домой.

Дженис потрясенно ахнула.

— Зачем вы это делаете? Почему бы просто не попросить меня помочь вам?

— Просить? С какой стати?

— Не могу поверить, что вы настолько высокомерны.

— И в любом случае вы бы мне отказали.

— Откуда вы знаете?

— Неужели согласились бы?

— Нет.

— Вот видите.

Она снова скрестила руки на груди, обжигая его сердитым взглядом.

— Значит, вы считаете, что наиболее приемлемое решение — принуждение?

Один из щенков завозился, и Эсмеральда, встревожившись, ткнула его носом.

— Почему нет? — Люк понизил голос, чтобы не беспокоить собаку. — Главное — результат.

— И не надейтесь, — прошептала Дженис, качая головой, причем с таким усердием, что ее коса раскачивалась от одного плеча к другому.

— Ну что ж, придется поговорить с Оскаром. И будьте уверены, он отыщет способ переправить вас в деревню, даже если для этого ему придется вас связать и взвалить на плечо.

— Не смейте!

— Вы ведь не хотите уезжать, не так ли?

— И вам это хорошо известно. — Она нахмурила брови. — Ладно. Говорите, что я должна искать.

— Дневник моей матери, Эмили Марч.

— Чей, простите?

— Моей матери. А что вас так поразило?

— Откуда ему взяться в Холси‑Хаусе?

Щенки опять завозились, начали тихонько поскуливать, и Дженис поймала на себе укоризненный взгляд Эсмеральды.

Люк придвинулся к девушке поближе и проговорил на ухо:

— Она прислуживала вдовствующей герцогине.

Дженис отшатнулась:

— В самом деле?

— Да. Это было еще до моего рождения. — Он не мог оторвать взгляд от небесной голубизны ее глаз, вглядываясь в их глубину в надежде разгадать секрет ее очарования. Это не поддавалось определению. И дело не в ее привлекательности: видывал он женщин и поярче, — однако ни одна из них не увлекала его так сильно, как эта.

Он спрашивал себя, уж не наваждение ли это, а может, какое‑нибудь одурманивающее зелье ему в чай подмешали…

— Перестаньте так на меня смотреть, — прошептала Дженис.

— Как?

— Как сейчас. — Она толкнула его в грудь. — И отодвиньтесь.

Он, будто и не слышал, прошипел:

— Тш‑ш. Вы всех разбудите. Посмотрите, Эсмеральда и так обеспокоена.

Дженис с трудом оторвала от него взгляд, чтобы посмотреть на собачье семейство. Люку так хотелось ее поцеловать, губы так и манили…

Интересно, она сразу влепит ему пощечину?.. Дженис снова обернулась к нему: выдержке Люка, сгоравшего от желания схватить ее в объятия и поцеловать, пришел конец.

— Почему бы вам просто не попросить у герцога этот дневник?

— Вряд ли Холси захочет отдать его добровольно.

— Почему?

— Вам это знать ни к чему.

— Тогда я отказываюсь помогать вам.

— Вы забыли, что это приказ?

Как же ему не хотелось ее принуждать! Но черт побери, у него нет выбора. Все эти шесть недель он пытался найти кого‑нибудь подходящего, но ничего не получалось. Ее он мог хотя бы заставить, пусть и с помощью шантажа.

Ему и в голову не приходило прибегнуть к услугам женщины, пока он не увидел леди Дженис.

Она встряхнула его за ворот его куртки, возвращая в реальность.

— Скажите, почему герцог не пожелает отдать вам дневник, мистер Каллахан, или… или я отплачу вам той же монетой.

— В самом деле? Каким образом? — Он отцепил ее пальцы от своего воротника.

— Пока не знаю: нужно поразмыслить над этим, — но, уверяю, вам не поздоровится.

Люка позабавили ее угрозы, но в то же время восхитила дерзкая отвага, поэтому он решил вознаградить ее, открыв небольшую часть правды.

— Возможно, с моей матерью здесь плохо обращались и она могла написать об этом в своем дневнике. Вот почему обитатели особняка могут не пожелать отдать его мне.

— А‑а, так вот в чем дело. Она что, говорила вам, будто с ней дурно обращались? — Казалось, его слова немного ее успокоили.

— Нет. Это сказали монахини из сиротского приюта Святого Мунго.

— Монахини? И при чем здесь сиротский приют?

— Мы с мамой жили в сиротском приюте, где работали монахини, в частности сестра Бриджет. Это длинная история, а я не люблю откровенничать.

Леди Дженис укоризненно покачала головой:

— Вам придется преодолеть свое предубеждение. Если хотите, чтобы я вам помогла, расскажите, почему оказались в приюте и что случилось с вашей матерью.

Каллахан покачал головой:

— Просто отыщите этот дневник. Конечно, вполне возможно, что его давно уже нет здесь. Возможно, его давно нашли и выбросили на помойку, но на смертном одре мама поведала сестре Бриджет, что она его спрятала и хочет, чтобы его нашли.

— Она не сказала, где именно спрятала?

— Нет, да она практически уже и не могла говорить связно. Кто знает: может, вся эта история была частью ее бреда, — но я должен это выяснить.

Ради торжества справедливости, и ради обитателей приюта Святого Мунго, и ради каждого, кому покалечил жизнь Грейсон или его отец.

Но леди Дженис ни к чему знать эту часть истории.

— Вы должны рассказать мне больше. — Голос леди Дженис дрожал от напряжения. — Я не смогу искать дневник, если хотя бы приблизительно не буду знать где.

— Сможете. Я вас заставлю.

Она в отчаянии закрыла глаза.

— У вас совершенно нет такта.

— Абсолютно. — Он коснулся ее косы большим пальцем. — Зачем он мне? Я простой грум.

Дженис перебросила косу на другое плечо.

— Так шесть дней?

— Именно. — Ему показалось, или она действительно смутилась? Возможно ли, что его близость тому виной? Сам Люк определенно был выбит из колеи. Дневник представлялся ему все менее и менее значимым. Коснуться леди Дженис, поцеловать — вот что казалось ему гораздо более важным в этот миг.

Мог ли он позволить себе целиком отдаться глупому порыву? Люк хорошо осознавал сложность ситуации, в самом деле, но прямо сейчас — рядом с Дженис — ему не хотелось думать об этом.

Хотя бы ненадолго…

— Если вы хотите, чтобы поиски увенчались успехом, — она отбросила с лица непослушный локон, — я должна знать об Эмили Марч все, должна хорошо ее понимать. Это связано с женской интуицией.

— Я восхищаюсь этим качеством.

— В самом деле? — почему‑то хрипловато прозвучал ее голос.

— Да. — Он хотел…

О господи! Просто хотел.

Ее.

Как все это глупо! Легкомысленно. Противоречит всем его принципам. Но вот она здесь, рядом, и своим сочувствием к женщине, совершенно ей незнакомой, которой давно уже нет в живых, в прах разбила все те правила, которым он следовал в жизни.

— У мужчин тоже есть внутреннее чутье, знаете ли. — Он взял ее за руку и пальцем принялся выписывать окружности на тыльной стороне ладони.

— Мистер Каллахан… — У нее перехватило горло, и слова с трудом вырывались наружу.

Он перестал чертить и с нарочитым недоумением посмотрел на нее:

— Прекратите!

— Что именно?

— Вот это…

Она отрицательно покачала головой.

Дженис попыталась вырвать руку, но он лишь крепче ее сжал, поднес к губам ладонью вверх и поцеловал в самый центр. Девушку бросило в жар, на коже выступили бисеринки пота.

Не в силах сдерживаться, Люк закрыл глаза, вдыхая ее сладостный аромат, и прижал ее ладонь к лицу.

— Нет… — раздался ее неуверенный шепот.

Люк открыл глаза.

— Разве вы не знаете, что «нет» означает «да»? Только на сегодня?

Напряжение чуть спало, и Дженис хихикнула:

— Вы ведете себя возмутительно, мистер Каллахан.

Так и есть, и отрицать это бессмысленно. Люк не только не отпустил ее, а, напротив, притянул к себе и наконец‑то сделал то, о чем мечтал с первой секунды их встречи: завладел этими сочными губами.

Воздух в конюшне, и без того насыщенный запахом сена и теплых щенков, казалось, сгустился от присутствия этого мужчины.

Когда Люк Каллахан обнял ее, притянул к себе и стал целовать, девушка поняла, что именно по этой причине, а вовсе не из‑за тревоги за новорожденных щенят, просила его выставить фонарь в окно: чтобы снова ощутить его крепкое, тесно прижимающееся к ней тело.

Нет, она, конечно, беспокоилась о Эсмеральде и щенках, но истина состояла в том, что ей страстно хотелось увидеть этого мужчину, так властно сейчас завладевшего ее губами.

Дженис не понимала, почему ее неудержимо влечет к нему, обыкновенному груму. Что в нем заставляет ее забывать о всякой благопристойности?

Додумать она не успела — последние мысли вылетели из головы, когда она почувствовала, что лежит на сене, а язык грума проникает ей в рот так глубоко, так требовательно, что не ответить ему было ну никак невозможно.

Он что‑то шептал ей на ушко, покрывая быстрыми легкими поцелуями веки, щеки, поглаживая через накидку бедра. Как и днем, на заснеженной подъездной дороге, Дженис почувствовала себя красавицей, достойной обожания. Охваченная этим пьянящим чувством, она запрокинула голову в колючее сено, чтобы ничто не мешало ему ласкать ее.

Он чуть прихватил зубами ее ушко, и ей пришлось открыть глаза.

Его взгляд был полон такой страсти, что ей сразу же захотелось снова опустить веки и наслаждаться его прикосновениями.

— Так не пойдет… — откуда‑то издалека донесся его голос.

Когда до нее дошел смысл сказанного, темная волна смущения захлестнула ее с головой.

— Вы правы, — еле слышно прошептала Дженис. — О чем я только думала?

Она приподнялась на локтях, попытавшись сесть, и он сразу же встал и протянул ей руку.

В его глазах она увидела… нет, не усмешку, а какое‑то детское озорство, когда поднималась на ноги.

Он с улыбкой вытащил сухие длинные травинки у нее из волос.

— О господи! Вы правы: нам действительно не следовало…

Договорить он ей не дал, припав к губам в долгом глубоком поцелуе.

К тому времени как поцелуй прервался, колени Дженис так ослабли, что она еле держалась на ногах и не способна была даже шевельнуть пальцем, когда он принялся расстегивать пуговицы ее накидки: просто стояла и смотрела, а когда закончил, позволила повернуть ее кругом, как куклу, и стянуть накидку с плеч.

И только увидев его потрясенное лицо, Дженис будто очнулась ото сна.

— Вы что, вышли из дому в ночном наряде?

— Мне и в голову не приходило, что придется снимать накидку, — голосом чопорной старой девы проговорила она, чтобы не выглядеть полной идиоткой.

Не сказав ни слова, Люк скинул куртку, бросил на сено и подступил к Дженис на шаг ближе. Ее охватила дрожь — от страха или предвкушения? И почему так горячо стало там… горячо и влажно?..

И это все он…

Глаза его были полузакрыты, когда он обхватил ее лицо ладонями. Ощущал ли он ту же тяжесть в теле, что и она? Он целовал снова и снова, и она ощущала его ладони на плечах, талии, пояснице… бедрах.

Ах какое это было блаженство!.. Абсолютное невыразимое блаженство.

В следующее мгновение она почувствовала, как его затвердевшее мужское естество уперлось ей в живот.

Неужели наслаждение может быть еще более острым?..

Она крепко прижалась к Люку, обхватив руками за шею, и застонала от восторга и удовольствия, касаясь губами его рта.

Он перехватил инициативу, и ее неловкие поцелуи сменились страстными, неистовыми. Его ладони лихорадочно блуждали по ее телу, и, когда пальцы обхватили грудь, Дженис едва не задохнулась от пронзившего ее удовольствия.

Он будто дразнил ее, каждый раз давая почувствовать чуть больше.

Здравомыслящая часть ее существа встревожилась: кто она для этого странного грума? Временный источник удовольствия, способный к тому же добыть ценный дневник?

А если так, что он может значить для нее?

— Перестань думать, — прервал ее размышления хриплый от страсти голос, и она ощутила мужскую руку на своих ягодицах. — Только чувствуй.

Она задохнулась от удовольствия, когда он большим пальцем потеребил ее сосок через муслин ночной рубашки, а затем осыпал страстными поцелуями шею.

Волны восторга, страсти, необузданного желания доставляли ей невероятное наслаждение.

— Но зачем… вам так срочно понадобился… этот дневник? — попыталась она вернуться к реальности.

В ответ он подхватил ее на руки и запечатал губы поцелуем, не дав возможности запротестовать.

На секунду оторвавшись от нее, Люк приказал:

— Толкните эту дверь — нам нужно более уединенное место.

Ничто в ее душе не дрогнуло при мысли, что он не ответил на ее вопрос и не спросил, хочет ли она продолжения.

— Наши вещи… — робко напомнила Дженис.

— Никто сюда не зайдет, так что заберем позже.

«Позже». А что они станут делать до этого «позже»? Дженис не знала, но предполагала, что, чем бы они ни занялись, это ей очень понравится.

— Почему вам понадобилась именно я? — прошептала она, упиваясь его близостью.

— Потому что вы первая выразили готовность подчиниться моим желаниям.

Его ответ был подобен ушату холодной воды, и Дженис вспылила:

— Это просто возмутительно! Я не собираюсь потакать вашим прихотям!

Он приостановился на секунду.

— В самом деле? А для чего, вы думаете, мы направляемся в каморку для хранения сбруи?

«Подчиниться его желаниям?»

При этой мысли жар разлился по животу Дженис. А затем Люк ее снова поцеловал, и вопреки своим убеждениям она ему ответила — со всем пылом, на который была способна, — тут же позабыв обо всем остальном.

Однако разумная часть ее существа продолжала вести войну с таившейся в темной глубине распутницей.

Повернув голову, чтобы глотнуть воздуха, Дженис спросила:

— Разве нельзя привлечь кого‑то из прислуги — кухарку или одного из лакеев?

— У меня нет аргументов заставить их потом держать язык за зубами, в то время как с вами…

Дженис залилась краской стыда и укоризненно вздохнула:

— Я имела в виду… неужели у вас совсем нет друзей?

— Я отлично справляюсь один, — улыбнулся Люк, сверкнув видной даже в полутьме белизной зубов, и скользнул ладонью по ее икре под сорочкой.

Дженис задрожала от удовольствия и была страшно разочарована, когда он остановился.

— Вы согласны со мной? Еще до того как признались, что решили соблазнить герцога, вы были готовы подчиниться моим желаниям. Ну а я… воспользовался этим и выставил в окно фонарь.

— Значит, я и вправду вам нужна лишь для дела, и ни для чего больше.

— Не стану отрицать: поначалу так и было.

На сей раз его ладонь добралась до кружевных панталон, проникнув пальцами за край.

«Еще, умоляю!» — подумала Дженис, когда его пальцы проникли под их край и остановились.

— Кроме того, я очень быстро понял, что вам совсем не хочется возвращаться в Лондон и вы сделаете все возможное, чтобы остаться.

— Вы правы. И вы решили этим воспользоваться…

Он не ответил, а лишь повторил:

— Поверните ручку этой двери.

— Вот видите? — сказала Дженис, когда они очутились в маленькой темной комнате. — Вас даже не волнует, согласна ли я выполнить ваши желания.

Он усмехнулся, поставил ее на пол и отошел. Она услышала, как он высекает огонь, а секундой позже увидела в тусклом пламени маленькой свечи его голову в ореоле сияния. Только это был вовсе не ангел, а сильный, уверенный в себе мужчина, лицо которого пряталось в тени.

Внезапно ее осенило:

— Так, может, вы и не грум вовсе? Может, просто взялись за эту работу, чтобы проникнуть сюда?

— У меня много обличий, — уклончиво ответил он и шагнул к ней.

Внезапно ее охватил страх.

— Пожалуйста. Не надо…

— Не надо… что? — Он крепко сжал ее локоть. — Не надо целовать вас? Не надо ласкать, чтобы доставить удовольствие?

— Н‑нет. То есть я имела в виду — да. — Она совсем запуталась. — Вы… вы слишком опасны.

— Не для вас. — Он принялся расплетать ее косу и распустил ей волосы.

Дженис закрыла глаза и прошептала:

— Я не могу… Я добропорядочная девушка, и мне не следовало приходить сюда. Не знаю, что на меня нашло.

— Тш‑ш. — Люк подвел ее к скамье. — Мы не станем ничего делать против вашего желания.

Дженис осторожно уселась, плотно зажав руки между коленями. По телу пробежала дрожь облегчения, но страх так и не покинул ее — она по‑прежнему боялась той стороны жизни, исследовать которую начала с этим невозможным мистером Каллаханом (краткий эпизод с Финном не в счет). С грумом она сама себя не узнавала: ей открылись такие глубины, о существовании которых в себе Дженис даже не подозревала.

— Почему вы не воспользовались услугами одной из гостий ранее?

— Потому что не мог доверить им столь деликатное дело. Если бы герцог о чем‑то догадался, меня бы тут же уволили.

— А как вы поняли, что на меня можно положиться?

— По вашему поцелую, конечно. А кроме того, я быстро понял, что вы очень находчивы, сообразительны и умеете хранить секреты.

— И как вам это удалось?

— Я заметил, как хорошо вы скрываете свою истинную натуру. С виду вы немного замкнуты, упрямы и подозрительны, но в душе авантюристка и дерзкая шалунья.

— И все это вы узнали за один день?

— О да, это было не сложно. — Он приподнял ее распущенные волосы и поцеловал в шею.

По телу Дженис побежали мурашки, и она ощутила острое желание прижаться к нему, крепко‑крепко… Забыть в его объятиях обо всех событиях этого дня, такого длинного.

— Я принесу вашу накидку, — нарушил столь благостное течение ее мыслей Люк, но она задержала его, положив ладонь на предплечье.

— Подождите.

Он вопросительно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

— Эти две сестрицы… — Дженис судорожно сглотнула. — Я случайно услышала, как они говорили обо мне ужасные вещи. И как вы понимаете, очень неосмотрительно с моей стороны оставаться здесь, с вами. Если нас застанут, эти грязные слухи посчитают правдой.

Люк нежно коснулся ее щеки, и Дженис, прижавшись к его ладони, закрыла глаза. Его мимолетная ласка вызвала у нее новый приступ желания, нестерпимо острый. Его рука была такой крепкой, такой надежной. Сильной и теплой.

Осмелев, девушка положила руку на его бедро — крепкое и мускулистое, — а затем, повернув голову, поцеловала ладонь, поглаживавшую ее щеку.

Дженис почувствовала, как он внезапно замер, и повторила ласку, только на этот раз лизнула солоноватую шероховатую кожу языком.

Прикосновение его пальцев неожиданно пробудило что‑то внутри ее, что‑то загадочное и неизведанное. Она не знала, что это, но оно взывало к ней — таинственная лихорадочная пульсация, начавшаяся в жилах и постепенно растекшаяся по всему телу, сосредоточившись в конце концов в таинственном местечке между ног.

А он продолжал бережно удерживать в ладонях ее лицо, и она вздыхала, уткнувшись в эти большие и такие теплые ладони.

Как бы Дженис хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно! Какое блаженство ощущать легкое поглаживание его пальцев по вискам. А когда он зарылся пальцами в ее волосы, тьму за сомкнутыми веками пронзили красные и синие молнии.

— Мм‑м, — пробормотала она, все еще упираясь ладонью ему в бедро.

Его большая ладонь теперь гладила ее по голове, лаская теми же неспешными уверенными движениями, которые Дженис наблюдала, когда он успокаивал Эсмеральду. Голова ее слегка покачивалась при этом. «Не останавливайся», — мысленно молила девушка, не замечая, что в такт этим движениям поглаживает его бедро.

До чего же приятно было вот так ласкать друг друга.

Дженис захотелось, чтобы он поцеловал ее, и она обернулась, подставив ему губы.

— Я не хочу уходить. Пока…

— Если вы сядете на скамью, как я, вам будет удобнее. — Люк усадил ее верхом, и они оказались лицом к лицу.

Прежде чем девушка успела хоть как‑то среагировать, он ухватил подол ее ночной рубашки и потянул вверх, так что грудь и руки обдало холодом. В следующий миг и эта преграда слетела через голову, а Дженис осталась на скамье в одних панталонах, раскрыв рот от изумления.

Люк, не отрывая от нее взгляда, принялся расстегивать рубашку, медленно, пуговица за пуговицей.

Томительная жажда под ее кружевными панталонами все возрастала, требовательная загадочная пульсация едва не срывала ее со скамьи. Дженис не могла отвести глаз от его груди, дюйм за дюймом открывавшейся ее восхищенному взгляду: от упругой загорелой кожи, покрытой вьющимися волосами.

А уж когда он скинул рубашку и ее взору предстали могучие плечи и твердый рельефный живот, Дженис уже едва могла дышать.

Ни слова не говоря, Люк крепко прижал девушку к себе, и прикосновение его ладоней к обнаженной спине заставило ее вскрикнуть.

А потом было только невыразимое наслаждение. Ее нежные груди тесно прижимались к его твердой. Их раздвинутые бедра соприкасались — ее, обнаженные, с его, обтянутыми грубой тканью брюк, — а языки сплетались. Его пальцы, неспешно проникнув сквозь барьер ее панталон, исследовали нежную плоть, ласкали чувствительную жемчужину в самом ее центре, вызывая у нее стоны и крики восторга, в то время как другая рука теребила соски. Ее сжигала необъяснимая жажда, и она вскидывала бедра навстречу его руке, страстно желая, чтобы его пальцы проникли глубже.

И наконец головокружительный полет к небесам, когда волны наслаждения накатывали одна за другой, а Люк, низко склонившись над ней, заглушал поцелуями ее гортанные возгласы восторга и изумления.

Когда страсть поутихла и к Дженис вернулась способность воспринимать окружающий мир, Люк натянул на нее ночную сорочку, поднял девушку на руки, задул свечу и снова вернулся в денник, где Эсмеральда спала, время от времени вздрагивая во сне, в окружении своего потомства. Все щенки сопели, прижавшись к ее теплому боку, кроме одного. Этот лежал в футе от остальных, мордочкой к ним, двум полуночникам, и тоже спал.

Тезей.

— Я знал, что он первый начнет ползать, — гордо заявил Люк, а Дженис рассмеялась:

— Похоже, Эсмеральде хлопот прибавится.

Спустя несколько секунд Люк почтительно, как и положено груму, провожал леди в дом.

— Если что, пришлите весточку. Вы приходили проведать Оскара и посмотреть на щенков, — напутствовал он Дженис. — Какой дверью вы хотите воспользоваться?

— Парадной, — не задумываясь ответила она, но неожиданно смутилась.

— Ну конечно, — усмехнулся Люк. — Как еще могла ответить будущая герцогиня?

В его тоне не слышалось обвинения, и ей не за что было извиняться: она, дочь богатого влиятельного маркиза, вполне подходила в жены герцогу, — но щеки ее все равно вспыхнули румянцем.

Грум повернулся, намереваясь уйти, но Дженис его приостановила:

— Мистер Каллахан… Вам не придется меня заставлять — я с радостью помогу с дневником. — Ей вспомнилось все, что делали с ней его волшебные пальцы, нежные требовательные губы.

Он пару секунд молча смотрел на нее, затем произнес:

— Я знаю. Но от старых привычек трудно избавиться.

Дженис смотрела, как он прокладывает новую тропинку в снегу, возвращаясь в конюшни, и горевала о мальчике, который стал грумом с несгибаемой спиной, грустными глазами и сердцем таким израненным, что он не знал иного способа получить помощь, чем принуждение.

Что за черт! Грейсон сел в своей огромной кровати — которую он однажды окрестил маленькой страной Карналией[2] — и с недоумением огляделся. Обычно он просыпался в компании по меньшей мере одной, а чаще двух‑трех женщин, распростершихся на герцогских простынях (не под — он этого не терпел), но этим утром оказался один.

Грейсон опустил взгляд на свое мужское естество, гордо восставшее, как обычно после пробуждения, и нахмурился. Неужели опять придется самому ублажать себя? У герцога давно не возникало такой необходимости: всегда было кому этим заняться.

Однако не только это не давало ему покоя. Грейсон поморщился, но дело было не в больной от слишком обильной выпивки голове.

В чем тогда, хотелось бы знать?

И тут он вспомнил… Чертова девица Шервуд, леди Дженис, своим появлением в Холси‑Хаусе все изменила. Грейсону наконец‑то удалось научить эту неумеху янки правильно двигать запястьем, охаживая его хлыстом по заднице. Так, чтобы боль доставляла удовольствие. А что касается двух сестричек, то с ними не жалко и расстаться. Грейсону надоели слезы и сопли младшей, когда он желал, чтобы его ублажали все три женщины одновременно. А старшая была недостаточно привлекательной, чтобы развлекаться с ней в постели при свете дня. Грейсон же предпочитал предаваться плотским утехам именно в дневное время суток.

Он давно отправил бы сестер паковать вещи, но пока не мог этого сделать: из‑за снегопада, конечно, но в основном потому, что боялся огласки. И дело вовсе не в его порочности: это он мог бы с легкостью отрицать, если придется, — а в том, что при возбуждении не мог прийти к логическому завершению без некоего бриллиантового ожерелья на шее, которое он купил в Венеции и которое предположительно принадлежало одной из прежних королевских любовниц.

От такой истории уже не отмахнешься: она слишком увлекательна и обстоятельна, чтобы выглядеть ложной. К тому же… совершенно правдива.

Грейсон с тоской взглянул на ожерелье, лежавшее на туалетном столике, которое он не надевал прошлой ночью. Слух об этом определенно не должен просочиться в Лондон, иначе герцог Холси станет всеобщим посмешищем.

Грейсон рассмеялся, поскольку и сам находил свой фетиш забавным. Может, он и был порочным, удовлетворяя свои плотские аппетиты не вполне обычными способами, но по крайней мере в отсутствии чувства юмора его не упрекнешь. Другим об этом знать вовсе не обязательно: Грейсону больше нравилось вызывать страх.

Как был в чем мать родила, он вылез из постели и крикнул:

— Прескотт!

В ту же секунду дверь спальни отворилась и появился его камердинер с широким шелковым халатом в руках.

— Где леди Дженис? — спросил Грейсон, позволяя слуге завернуть его в роскошный синий шелк.

— В малой столовой, ваша светлость.

— Сегодня она так же упряма и неуступчива, как вчера вечером?

Прескотт, избегая встретиться с хозяином взглядом, завязывал пояс халата замысловатым узлом.

— Если верить лакею, то, напротив, очень покладиста.

— Покладиста? Ха.

Выходит, только с ним она как колючка? Это было выше понимания Грейсона. Он подошел к зеркалу и тряхнул головой, откидывая волосы назад. Он был далеко не глуп и прекрасно знал, что женщины понимают, как порой мужчин привлекает недостижимое, поэтому и возводят преграды на каждом шагу. Но эта девица довела веками отточенную стратегию до абсурда. Ему большого труда стоило не рассмеяться прошлым вечером, когда она заявила, что терпеть не может все без исключения произведения Шекспира. Но как видно, больше никто не разгадал ее игру.

Ярроу и Раунтри — эти два идиота — попались на эту уловку и не просто увлеклись девчонкой, а возжелали ее.

Как и он сам, но лишь потому, что поверил, будто цель ее визита — повидать вдовствующую герцогиню и что, несмотря на все ее уловки, ей нет до него никакого дела.

И все же почему он ее не интересует?

Он красив, богат, влиятелен. Он герцог, в конце концов.

Грейсону очень не нравилось, когда кто‑то не жаждал добиться его благосклонности.

Сначала его раздражало, что своим появлением леди Дженис нарушила привычный порядок его жизни в поместье: скачки, шлюхи, выпивка, карты и снова шлюхи, — но эта девушка сумела так его заинтриговать, что он решил отказаться от своих обычных развлечений и целиком сосредоточиться на ней. Она не глупа: это он сразу понял, — если не брать во внимание ее дурацкую манеру постоянно твердить «нет» по любому поводу. Забавно было бы уложить ее в постель.

Но это, конечно, абсолютно исключено: маркиз Шервуд не потерпел бы, случись кому бы то ни было обесчестить ее, — если только речь не зайдет о свадьбе. Но о подобном исходе Грейсон не хотел даже думать.

Именно поэтому сегодня утром он все еще не решил, что предпринять: разве что еще немного понаблюдать за ней? Посмотреть на то, что можно увидеть, и, может быть, понять, почему он ее не привлекает.

— Сэр Майло Фолстафф здесь, — прервал размышления хозяина Прескотт, на секунду прервав свое занятие — бритье герцогских щек.

Грейсон открыл глаза.

— Приехал? Давно пора.

— Снегопад задержал его в деревне, но сегодня утром ему удалось добраться сюда верхом на его арабском скакуне. Сейчас он в конюшне.

— Ярроу и Раунтри уже проснулись?

— Да, ваша светлость. Правда, они только что вышли, чтобы увидеться с ним.

Грейсон терпеть не мог оставаться в стороне от происходящего. Это уходило корнями в детство, когда никто, казалось, совсем его не замечал, — во всяком случае, именно так было после смерти матери.

— Тогда поторопись, — приказал он камердинеру.

Не желая что‑нибудь упустить, Грейсон отказался от обычного завтрака: яиц всмятку и тостов — и уже через десять минут, на голодный желудок и в сопровождении своры псов, находился в конюшне со своими так называемыми друзьями — отъявленными подхалимами, которые, сказать по правде, порядком ему поднадоели. Он уже с трудом выносил притворную веселость отчаявшихся мужчин и женщин.

И все же Грейсон потворствовал им. Приятно было сознавать, что они просто игрушки в его руках и в любой момент он может разрушить любому из них жизнь. Он считал, что проявляет великодушие, не делая этого. Мать гордилась бы им или по меньшей мере была бы довольна — так он любил повторять себе.

Грум чистил щеткой вороного жеребца гостя, и Грейсон с завистью наблюдал, как бугрятся мышцы его мускулистой спины и бедер. Он представлял собой совершенный образец мужественности, этот слуга, тот самый, которого Грейсон отчитывал накануне перед леди Дженис. Странно, как это он не замечал его прежде. Должно быть, раньше грум не попадался ему на глаза в конюшнях.

Грейсон решил уволить его, как только сойдет снег. Никому в поместье не дозволено затмевать герцога, а потому он и не испытывал ни малейшего чувства вины. Титул требует почитания и уважения, а он просто вносил свою лепту.

Фолстафф тем временем рассказывал о какой‑то барменше из Брамблвуда, с которой расстался только нынешним утром и с большим сожалением.

Грейсон вытащил сигару и ткнул ею в сторону грума:

— Ну и чего ты ждешь?

Конюх прервал свое занятие, чтобы дать хозяину огня.

Так приятно было обладать властью!

«Смотри не потеряй ее», — тут же раздался в голове Грейсона отцовский голос, который он так ненавидел. Этот голос буквально преследовал его. Родитель его был настоящим чудовищем, и Грейсон испытывал огромное облегчение, когда тот лежал на смертном одре, но лишь до тех пор, пока не узнал, что истинный герцог Холси вовсе не он, что где‑то по земле бродит мерзкий ублюдок, избавиться от которого предстоит теперь Грейсону, поскольку отец не успел.

Нести это тягостное бремя изо дня в день было невыносимо.

Каким образом он сможет, интересно, исполнить этот наказ, даже если когда‑нибудь найдет истинного герцога? Грейсон не убийца, упаси бог! Он часто задавался вопросом, был ли его отец настолько безумен, чтобы убить ради титула и состояния, и порой думал, что скорее всего был.

Не очень приятная мысль, поэтому Грейсон предпочитал по возможности игнорировать эту проблему и лишь изредка к ней возвращаться — время от времени трепать нервы монахиням из сиротского приюта Святого Мунго, где много лет назад затерялся след законного наследника.

Ничего удивительного, что Грейсон беспрерывно пил и распутничал, когда приезжал в поместье, таким образом запугивая монахинь, ведь в любой момент он мог потерять все, если этот пропавший герцог объявится.

Сельское поместье было единственным местом, где Грейсон мог дать себе волю. В Лондоне ему надлежало изображать благородного рассудительного пэра королевства, и, конечно, его блистательная жизнь там могла бы стать довольно занимательной, не тяготей над ним эта дьявольская тайна.

В то время как псы Грейсона разбрелись по конюшне, грум повесил щетку на стену, поджег небольшой, туго скрученный пучок соломы в угольной печке и, решительным шагом приблизившись к хозяину, поднес пламя к концу его сигары.

Грейсон затянулся, очень довольный своей властью над работниками конюшни, и пробурчал, держа сигару в зубах:

— Некоторое время нам придется попридержать свои эмоции, дабы показать себя с наилучшей стороны.

Спустя несколько секунд конец сигары задымился, но прежде, чем грум успел отойти, Грейсон выпустил струю дыма ему в лицо.

Ярроу и Раунтри подобострастно рассмеялись, а конюх и глазом не моргнул, на его лице не дрогнул ни один мускул.

«Ублюдок! — подумал Грейсон, когда грум, обогнув его, загасил пучок соломы в ведре с водой. — Испортил все веселье».

— С какой это, интересно, стати мы должны себя ограничивать? — возмутился Майло.

Боже, какой вздорный тип этот баронет! Грейсон принимал его у себя лишь потому, что Майло Фолстафф был непревзойденным мастером выбирать лучших скакунов.

— Сейчас в доме гостит леди из порядочной семьи, которая приехала повидать вдовствующую герцогиню и намерена остаться на целый месяц.

Майло закатил глаза:

— Во имя всего святого, Холси! Вы и впрямь ожидаете, что мы станем вести себя как мальчики из церковного хора? Снегопад запер нас здесь, и что еще делать, если не есть, не пить и не веселиться? Неужели вы не можете отправить ее на санях во вдовий дом, и пусть она суетится там: наводит порядок в вашей библиотеке, например, или что‑нибудь в этом роде?

— Нет. — Грейсон хмуро посмотрел на него. — Она меня заинтересовала.

— Вот это новость! — Майло бросил недоуменный взгляд на Ярроу и Раунтри.

— Не в том смысле, — холодно сказал Грейсон. — Я не из тех, кто женится, но и укладывать ее в постель я также не собираюсь. Она из влиятельной семьи, так что всем нам придется вести себя пристойно. Я не желаю, чтобы кто‑то подпортил мне репутацию в обществе, выставляя себя перед ней не в лучшем свете. Надеюсь, всем все ясно.

— Но с каких пор вас стало волновать, кто что там подумает, Холси? — удивился Фолстафф. — Вы герцог и вправе делать все, что вам угодно, как наш король. Он распутник, и всем это известно.

Для человека, который не был даже пэром, Майло вел себя слишком развязно и никогда не умел вовремя заткнуться.

Грейсон сделал несколько шагов, ухватил нахала за лацканы сюртука и, резко притянув к себе, прошипел:

— Безнравственные поступки доставляют наивысшее удовольствие лишь тогда, когда совершаются тайно. И порочное наслаждение значительно обостряется, если грешник к тому же вызывает восхищение простушек и одобрение благопристойных джентльменов, как в моем случае. Вы не поставите все это под удар.

Герцог отпустил его, и баронет, пошатнувшись, отступил назад.

— Уверяю, вы это переживете без труда. Взгляните на ситуацию по‑другому: когда после краткого покаяния вы вернетесь к своему обычному своеволию, оно покажется вам слаще во сто крат.

На несколько мгновений в воздухе повисло гнетущее молчание — Грейсон был мастером нагнетать напряженность. Один лишь грум оставался безучастным: подняв левое заднее копыто арабского скакуна, внимательно его разглядывал.

— Ты еще не закончил? — Почему‑то конюх раздражал Грейсона, как заноза в пальце.

— Одну минутку, ваша светлость, — спокойно ответил тот, не поднимая глаз, но не из почтения, а оттого что старательно изучал копыто.

Еще один повод уволить нахала: чересчур уж дерзок.

— И кто эта надменная высокородная дама, что нарушила наши планы? — спросил Майло, полируя ногти о сюртук.

— Дочь маркиза Брэди, леди Дженис, — ответил Ярроу.

— Леди Дженис? — На угрюмом лице баронета промелькнуло удивление, что было странно.

Пульс Грейсона участился.

— Что вас так удивило? Вы что‑то о ней слышали? Никто из нас ничего не знает о ней.

— Кроме того, что она средняя дочь маркиза Брэди, — вставил Ярроу.

— Я знаю, кто она такая, — проворчал Майло. — Правда, больше наслышан о ее старшей сестре, леди Чедвик. Однако ходят слухи… — Он умолк и рассмеялся.

— Выкладывайте, — приказал Грейсон.

Майло задумчиво поскреб висок.

— Мейфэрские кумушки — и моя мать в том числе — утверждают, что брат лорда Чедвика, Финниан Латтимор, перед тем как покинуть Англию, разбил сердце леди Дженис.

— Я об этом не слышал, — заметил Раунтри.

— Я тоже, — добавил Грейсон, — хотя хорошо помню Латтимора. Красивый бездельник.

— Как и большинство джентльменов, мы не знали об этой истории, поскольку редко бываем в курсе сердечных дел женщин, не правда ли? В особенности таких, что не пользуются особым вниманием в свете. Раз брат Латтимора женился на сестре леди Дженис, кто бы мог заподозрить что‑нибудь фривольное? Но, — Фолстафф окинул компанию похотливым взглядом, — кое‑кто утверждает, что отношения между ними были гораздо пикантнее, чем думают многие.

— То есть речь идет о… — подмигнул Ярроу с неестественным блеском в глазах.

— Ну да, — подтвердил Майло. — Говорят, он лишил ее невинности перед отплытием.

Мужчины — кроме Грейсона — разразились громким хохотом, герцог же почувствовал холодное удовлетворение. Он не осознавал, что возвел леди Дженис на некоего рода пьедестал, оттого что она ему отказывала, но, очевидно, так оно и было, а потому ощутил огромное облегчение, узнав, что она ничем не лучше его.

— Хитрая маленькая плутовка. — Его улыбка была явно фальшивой. — Отказывала мне на каждом шагу, словно она герцогиня, а я пустое место.

— Какая наглость со стороны этой шлюшки, — покачал головой Ярроу.

— Не все так просто, — предостерегающе поднял руку Майло. — Общепринятое мнение — что ничего подобного не было. В противном случае маркиз ни за что не позволил бы Латтимору уехать и не дал согласия на брак Чедвика с сестрой леди Дженис.

— А всем известно, что леди Чедвик не только замечательная красавица, но и образец добродетели, — заметил Раунтри.

— Но вот слушок‑то насчет леди Дженис не утихает, — лукаво усмехнулся Майло. — Как и все пикантные истории.

— Значит, в ней много такого, чего не видно глазом. — Грейсон выпустил изо рта кольцо дыма и проследил, как оно поднялось и лениво зависло в воздухе. Позади него грум повел арабского скакуна в ближайший денник. — Мне нравятся такие серые мышки, опороченные или отвергнутые. Эти создания обычно признательны за малейшие знаки внимания. — Он пальцем разорвал кольцо, грубо продемонстрировав таким образом свои распутные намерения, отчего остальные мужчины сально заухмылялись. — В особенности если думают, что после этого на них женятся.

— В таком случае, — хмыкнул Ярроу, — леди Дженис избрала весьма необычный способ показать, что охотится за обручальным кольцом. Прошлым вечером она вела себя как настоящая мегера, отвергала все и вся, включая клубнику и шампанское, а затем и предложение посмотреть в ваш телескоп.

Майло рассмеялся:

— Возможно, она имела в виду телескоп… иного рода?

Грейсон презрительно скривил губы при взрыве хохота, последовавшем за фривольной шуточкой баронета, поскольку терпеть не мог, когда прохаживались на его счет, в особенности в ущерб его достоинству. Он не сомневался, что его «телескоп» посрамил бы их всех.

— Похоже, она и вас очаровала прошлым вечером, Ярроу.

— Как и всех нас в какой‑то степени, — заметил Раунтри. — Хотелось бы знать, почему никто не довел этот гнусный слушок до сведения маркиза или его сыновей. Наверняка к этому времени они уже отправили бы ее в монастырь.

— Латтимор давно уехал, — возразил Майло. — Зачем заводить подобные разговоры, рискуя получить пулю в сердце? Ее отец и братья превосходные стрелки.

— Она приехала сюда по приглашению моей бабушки. — Грейсон глубоко затянулся сигарой. — Во всяком случае, так она говорит.

— Видимо, так и есть, — заметил Ярроу. — Просто вы ей не нравитесь, Холси. Вот и все.

Грейсон молча хмуро смотрел на него несколько секунд, потом заявил:

— Вы кудахчете словно курица. Впору одеть вас в женское платье и отправить посплетничать к другим матронам.

Ярроу плотно сжал губы, а Раунтри заметил, пожимая плечами:

— Вынужден согласиться с нашим общим другом: леди Дженис не в восторге от вас. Прошу прощения, старина.

Грейсон усмехнулся:

— Вы думаете, меня это хоть в какой‑то степени волнует?

— Когда в последний раз вы встречали женщину, которая не строила бы планов на ваш счет, Холси? — спросил Майло.

— Никогда, — пожал плечами Грейсон.

— Господи, да будь я женщиной, непременно вышел бы за вас! — воскликнул Ярроу, как всегда, быстро оправившись от оскорблений герцога.

Громкий хохот встревожил ближайших лошадей, и те принялись ржать, пока не появился грум и не успокоил их. Псы Грейсона тут же стали обнюхивать его брюки, почуяв запах конского навоза, их любимый.

— Верен этот слух или нет, — заявил Грейсон, оглядев своих спутников, — я выясню сам. Думаю, это будет превосходное развлечение.

— Уверен, это не займет много времени, — заметил Раунтри. — Даже добродетельные девушки имеют амбиции.

— Ставлю сто фунтов, что все слухи верны! — воскликнул Майло.

Все заметно оживились.

— Принимаю пари, — ответил Ярроу.

В конце концов мнения разделились: Грейсон и Майло бились об заклад, что леди Дженис падшая женщина, а Ярроу и Раунтри держали пари, что она окажется девственницей, когда Холси уложит ее в постель.

Новые взрывы хохота огласили конюшню.

— Помоги вам Бог, если история дойдет до маркиза, — предупредил Ярроу Грейсона. — Брэди не посмотрит, что вы выше его рангом: убьет.

— До сих пор удача всегда была на моей стороне, разве нет? — Носком своего начищенного до блеска ботфорта Грейсон отшвырнул прочь кошку, имевшую неосторожность забрести в конюшню.

— Вы правы, — согласился Раунтри. — И если бы даже какая‑нибудь из тех девиц пожаловалась, что значат ее слова против свидетельства герцога?

— Да ее и слушать никто не станет, — заметил Майло. — Девушка, почти утратившая надежду, — жалкое создание и готова на все, даже сочинять басни, лишь бы привлечь к себе внимание.

Его слова потонули в очередном взрыве хохота.

— А если вдруг наградите ее ребенком, то сможете обвинить… — Ярроу огляделся вокруг. — Кого‑нибудь из этих, верно?

Он указал на младших конюхов, наполнявших денники сеном. Оба юноши выглядели крайне смущенными, когда джентльмены повернулись к ним и рассмеялись.

— А вы вообще собираетесь жениться, Холси? — продолжил Ярроу, обрадованный всеобщим вниманием.

— Сколько лет этой вашей племяннице? — вместо ответа раздраженно спросил Грейсон.

— Пятнадцать, — с готовностью ответил Ярроу, не почувствовав насмешки и презрения в голосе Грейсона. — Скоро ее дебют.

— Я скорее умру от оспы, нежели допущу, чтобы моя кровь смешалась с вашей посредством брака. — В обычно изысканном тоне герцога проскользнули свирепые нотки. — Не смейте больше даже заговаривать со мной о проклятой женитьбе. Все вы. Я женюсь, если — и когда — сочту нужным.

— В самом деле? — заметил Майло. — Я не так давно видел при дворе этого бездельника, Генри Гордона, и он, по обыкновению, справлялся о вашем здоровье.

— Он порядочная скотина, — разозлился Грейсон. — Я же сказал вам…

— Я ни слова не упомянул о женитьбе, ваша светлость, — беспечно промолвил Майло. — Однако если вы не обзаведетесь потомством, хотите — верьте, хотите — нет, многие полагают, что из вашего третьего кузена, с его кружевными манжетами и избытком колец, выйдет превосходный герцог Холси.

— Только через мой труп! — прорычал Грейсон, содрогнувшись.

— Совершенно верно. А теперь позвольте откланяться. Всего хорошего, джентльмены. Я уезжаю, поскольку делать здесь нечего.

— Вы не можете покинуть имение. — Грейсон недолюбливал баронета, но его втайне задевало, когда кто‑то пренебрегал его обществом.

— Почему же? Вернусь в Брамблвуд, к той озорнице барменше…

— Но снегопад снова возобновился, — возразил Раунтри.

— Ничего страшного. — Майло презрительно фыркнул. — Уж лучше застрять на несколько дней в деревне, чем торчать в этом унылом месте, пусть и с великолепным виски его светлости. Грум! Седлай Ормонда снова.

— Он уткнулся в мешок с овсом, — послышался спокойный голос.

Грейсон опять обратил свой взор на странного грума и, разглядывая его крепкий подбородок и благородный лоб, счел, что совершенно напрасно Всевышний наделил этого мужлана столь привлекательной внешностью.

— Ничего, я подожду, — вздохнул Майло и, обернувшись к Грейсону, спросил: — Вы не могли бы одолжить мне слугу?

— Категорически нет. Если вам нужен слуга, оставайтесь здесь. — Грейсон мог нагрубить, когда пребывал в дурном настроении, что случалось довольно часто. — Хотя… можете забрать этого грума.

— Прекрасно! — обрадовался Майло.

— Я не могу оставить конюшню, сэр, — спокойно возразил конюх.

— Почему же? Конечно, можешь. — Грейсон небрежно взмахнул рукой. — Мы ведь не выводим лошадей в такую погоду.

— Но, ваша светлость, я слежу, чтобы Плутарху ежедневно делали припарки на поврежденную ногу, — холодно проговорил грум.

Какого дьявола он о себе вообразил, если осмеливается противоречить герцогу?

— Этим займется кто‑нибудь другой. — Грейсон даже не потрудился взглянуть на нахала.

— И я контролирую график кормления новой кобылы, — твердил свое грум. — Она только‑только начала привыкать.

Грейсон раздраженно взглянул на конюха и резко выпалил:

— Я могу сию же минуту найти тебе замену. А теперь отправляйся.

— Вы так добры, Холси. — Майло хлопнул герцога по спине.

И Грейсон был убежден, что так оно и есть.

— Когда мы вернемся? — имел наглость спросить у баронета чертов грум.

— Ты спрашиваешь меня? — коротко рассмеялся Майло. — Какое тебе дело? Выполняй, что сказано.

— Я всего лишь хочу должным образом заботиться о лошадях. — Грум уперся кулаками в бедра. — Никто не знает их лучше меня.

Боже милостивый, до чего же он дерзок. Грейсон и хотел бы объяснить наглое неповиновение конюха тем, что тот просто тупой болван, но это явно не соответствовало действительности.

— Тебе больше не нужно возвращаться сюда. Ты уволен.

В глазах грума вспыхнуло удивление.

— Вы меня увольняете, ваша светлость?

— Да. — Грейсона поразило его спокойствие и невозмутимость. — Тебе что‑то непонятно?

Грум несколько секунд помолчал, затем произнес:

— Я бы не советовал вам этого делать.

Грейсон ждал, что грум добавит «ваша светлость», но с растущим удивлением понял, что ждать придется очень долго. Сказать по правде, эта неожиданная стычка его крайне раздражала.

— Ты весьма забавный тип. Я никогда не слышал, чтобы грум возражал хозяину. Так скажи все‑таки, почему я не должен тебя увольнять. С удовольствием расскажу об этом друзьям в «Уайтсе», когда в следующий раз буду в Лондоне.

Как Грейсон и ожидал, слова его были встречены смехом, но прозвучал он натянуто. Без сомнения, спутники его понимали, что грум ведет себя по меньшей мере странно.

— Так ты считаешь себя большим знатоком лошадей?

Губы конюха вытянулись в суровую линию.

— Да, я прекрасно разбираюсь в лошадях. А кроме того, обеспечиваю безопасность поместья, ваша светлость.

— Ты и безопасность. — Грейсон коротко рассмеялся. — Вчера ты уже упоминал об этом. Мне не нужно, чтобы какой‑то рядовой работник конюшни присматривал за моим поместьем. У меня имеется управляющий, а также главный конюх. Мои арендаторы.

— Очевидно, у него мания величия, — сухо заметил лорд Раунтри.

— Никакой мании. — Грум по очереди посмотрел на каждого из четверых. — Поместье нуждается в охране, и никто не сумеет защитить его лучше, чем я.

— От чего? — спросил Грейсон.

— От опасности, конечно, — спокойно ответил грум.

— От опасности? — Грейсон расхохотался, к нему присоединились и друзья. — Да ты и вправду свихнулся. Как моя бабуля, вообразившая себе королевой. Может, и ты объявишь себя его величеством и пойдешь войной на моего ближайшего соседа?

Но в лице грума Грейсон увидел что‑то такое… от чего волосы у него на затылке встали дыбом. Между тем конюх бросил веревку, которую держал в руке, на пол и, не повышая голоса, произнес:

— Выбор за вами, ваша светлость. Раньше я был боксером, и мне пришлось научиться предвосхищать удары. И сейчас я вам говорю… решайте: игнорировать возможную опасность или оградить себя от нее. Я согласен остаться здесь и охранять поместье, но готов и уйти.

Их взгляды встретились, и каким‑то образом Грейсон ощутил незримую связь между ними — равенство, не имевшее смысла, уязвившее его чувства и все же казавшееся истинным.

Это случалось с ним крайне редко — чувствовать с кем‑то подлинную тесную связь.

— Его пылкое стремление защищать Холси‑Хаус достойно восхищения, ваша светлость, — заметил Майло. — Я бы на вашем месте его оставил… когда вернется, не раньше.

Грум между тем не сводил глаз с Грейсона.

— Можешь остаться, — важно произнес тот. — Но запомни: если что, выгоню.

— Да, ваша светлость.

И когда дерзкий грум ушел, Грейсон почувствовал, будто в сердце ему вонзили кинжал, — он чудом держался на ногах.

Жаль, что ему некому было рассказать об этом, поскольку никому он настолько не доверял.

Жизнь несправедлива.

Так всегда говорили Дженис родители.

Уже давным‑давно, с тех пор когда была бедной, она твердо усвоила эту истину и смирилась с ней. Так же считала и сейчас, став достаточно богатой. Если Марша необычайно прекрасна, как произведение искусства, то Дженис всего лишь хорошенькая, как детский рисунок. Синтия — превосходная поэтесса, а Дженис неплохо поет. Не всегда получаешь то, чего заслуживаешь, — как плохого, так и хорошего. Судьба так переменчива!

Так какой смысл к чему‑то стремиться?

Однако Дженис извлекла ценный урок, наблюдая за отношениями родителей и других членов семьи. Брэди делали все возможное на пути к цели и не теряли надежды. Никогда не сдавались.

Вот почему на следующее утро Дженис проснулась без настроения и долго лежала в постели, глядя на шелковый балдахин над кроватью и размышляя.

Что же ей теперь делать?

Вот уже несколько лет она усердно старалась привлечь к себе внимание представителей противоположного пола, чтобы выйти замуж, как поступали все богатые молодые леди из высшего общества, если не горели желанием уйти в монастырь или смириться с ролью компаньонки, а то и вовсе остаться в старых девах. Дженис пока не оставляла попыток, и герцог вполне подходил для ее цели. Она сама видела, что ему крайне необходимо жениться: он ведь обязан произвести на свет наследника, а Холси‑Хаусу требуется хозяйка. Даже вдовствующая герцогиня хочет, чтобы Дженис вышла замуж за ее внука.

И не только это. Есть и другая причина. Брак с герцогом положил бы конец всем гнусным слухам насчет нее и Финна раз и навсегда. Никто не осмелился бы повторять сплетни о влиятельной герцогине хотя бы потому, что ему могли отказать от дома, а потом и вовсе перестали бы хоть куда‑то приглашать. Если кто‑то и рискнет обсуждать эти слухи, ему скажут: «Да это полная ерунда! Герцог никогда не женился бы на женщине с подобной репутацией».

Поэтому Дженис не оставляла мысли выйти замуж и надеялась, что герцог Холси ей идеально подходит.

Но…

Если бы не одно «но».

Дженис укрылась одеялом с головой.

Она не испытывала к герцогу Холси никаких чувств. В глубине души девушка твердо знала, что единственный мужчина, которого она желает, это Люк Каллахан.

Не было минуты, чтобы он не занимал ее мысли.

Но он всего лишь грум…

Дженис еле сдерживала слезы отчаяния. Разумеется, она с радостью оставила нелегкую жизнь в нищете позади, но не знала тогда, от чего придется отказаться. Будь она по‑прежнему бедной девушкой из простой семьи, все оказалось бы намного проще. Только вот еще что: она‑то влюбилась, точно, а он?.. Как он относится к ней? Несмотря на то что бывал в основном молчалив, зачастую груб и вообще не терпел, когда ему возражают, прошлой ночью, когда он сжимал ее лицо ладонями, Дженис поняла, что он может быть другим. Совсем другим.

И ее отчаянно влекло к нему.

«Господи, — молилась она мысленно, — сделай так, чтобы я видела условный сигнал и сегодня ночью, и завтра, и каждую последующую ночь…»

— Миледи? — прервала ее размышления Изобел. — Вы в порядке? Как вы можете там дышать? Посмотрите в окно: снова пошел снег.

Дженис неспешно стянула с головы одеяло, и яркий свет напомнил ей, что ночь давно прошла. От горького разочарования скрутило спазмом живот, но затем она вспомнила, что есть повод наведаться в конюшню, якобы к щенкам, — мистер Каллахан наверняка будет там.

Дженис нарочито сладко зевнула и спустила ноги с кровати, сделав вид, что только‑только проснулась: зачем горничной знать, что ее сердце едва не выскочило из груди при мысли, что она увидится с грумом.

Изобел ухмыльнулась:

— Что‑то у вас слишком блестят глаза и щеки покраснели. Может, приболели?

— Нет. Я здорова. Правда.

— Тогда почему? Может, произошло что‑нибудь… необычное прошлой ночью?

— Произошло. — Дженис улыбнулась. — Мистер Каллахан дал имя последнему щеночку.

— И это все? — Изобел недоверчиво вскинула бровь. — Похоже, это был только предлог, а на самом деле…

— Нет. Все совсем не так! — пробормотала Дженис, залившись краской.

— Разве не для того, чтобы повидаться?

— Нет… — не вполне твердо повторила девушка. — По другой причине — и очень важной.

И Дженис рассказала о дневнике, взяв с Изобел клятву держать все в тайне.

Служанка отложила щетку в сторону.

— Ну и дела. Значит, мать этого грума была камеристкой ее светлости и с ней дурно обошлись?

— Видимо, так. Ты готова помочь мне в поисках?

— С огромным удовольствием, только вот где? Если это произошло тридцать лет назад…

— Первое, что мне пришло в голову, — это книжные полки — они в доме повсюду.

— Тогда я начну с подсобного помещения возле кухни, как только закончу ваш туалет.

— А я поищу в библиотеке герцога, — сказала Дженис. — Никого это не удивит, поскольку я всегда могу сослаться на то, что решила выбрать книгу для чтения.

— Конечно. — Изобел вернулась к своему занятию. — А что, если книги имеются и на чердаке? Как бы это узнать?

— Хороший вопрос. Попробую расспросить экономку. Скажу, например, что коллекционирую старинные книги.

— Хорошая идея. Нужно не забыть также посмотреть в секретерах и бюро.

— Но для этого придется заходить в комнаты, где нам бывать не положено. — Это обстоятельство несколько тревожило Дженис.

— Предоставьте это мне, — успокоила хозяйку Изобел. — Я умею быть незаметной, как мышка, если постараюсь.

Дженис с сомнением посмотрела на ярко‑рыжую голову служанки.

— Давай сделаем так: если меня поймают, я скажу, что искала запасное перо.

— А я скажу, что искала запасное перо для вас! — хихикнула Изобел.

Чтобы не рассмеяться, Дженис прикусила губу, затем сказала:

— Но если Эмили не хотела, чтобы дневник попал в чужие руки, то наверняка не стала бы оставлять его там, где его легко найти.

— Верно. — Изобел нахмурилась. — Но его могли обнаружить случайно — служанка или лакей, которые не умеют читать, — и положить на полку или сунуть в ящик стола.

Дженис стало ясно, что поиски дневника не обещают быть простыми, а значит, у нее не останется времени думать о Люке Каллахане, и, похоже, это вовсе не так уж плохо. Какое будущее у этого ее увлечения?

— Да, начнем с книжных полок и шкафов.

— Было бы неплохо разузнать, в какой комнате она спала, а потом умерла, — заметила Изобел.

— Но как спросить об этом, не возбуждая любопытства? — Дженис сокрушенно вздохнула.

— Нужно спрашивать как бы между прочим, не заостряя на этом внимания, занимаясь другими делами.

Все утро бушевала метель. Посещение вдовствующей герцогини навеяло на Дженис печаль, поэтому она потеплее оделась и отправилась в конюшню якобы проведать щенков и повидаться с Оскаром. Бедняга, он и представления не имел, каким немощным считали его обитатели Холси‑Хауса. Разумеется, причина была иной: увидеть мистера Каллахана Дженис хотелось не меньше, чем Оскара и щенков.

Нет, гораздо больше.

Признавшись себе в этом, она ощутила чувство вины, когда отворила дверь конюшни и вошла внутрь. Ее окутали знакомые умиротворяющие запахи сена и лошадей, наполнявшие теплое помещение. Эсмеральда приветливо завиляла хвостом, щенки, все еще слепые, ползали вокруг нее, забавно поводя носами и натыкаясь мордочками то на материнский бок, то на сухую травинку, а Эрон и Оскар потешались над ними.

— А где мистер Каллахан? — открыто спросила девушка, в полной уверенности, что ее вопрос никого не удивит: ведь именно грум принес Эсмеральду в конюшню.

— В Брамблвуде, — ответил Оскар. — Уехал с сэром Майло. Баронет заявил, что ему здесь скучно, и попросил у его светлости разрешения взять с собой Люка в качестве камердинера и грума.

Дженис, как могла, постаралась скрыть разочарование, но была страшно расстроена.

— Когда же он возвращается?

— А кто его знает? Может, через день, а может, через неделю… Когда сэр Майло отпустит.

Сердце у Дженис упало. Но, может, все складывается к лучшему? Ей надо забыть о груме. У них ничего не может быть общего. Так для чего о нем расспрашивать? Только напрасно себя мучить.

Вернувшись в гостиную Холси‑Хауса, Дженис решила заняться чтением в надежде, что это поможет ей забыть грума, и уселась рядом с миссис Фрайди, трудившейся над своим рукоделием. Вдова вышивала стихотворение о любви, в конце которого изобразила имя своего покойного супруга, переплетенное с ее собственным именем.

Поняв, что, глядя на это творение, вспоминает, как прошлой ночью они с Люком Каллаханом тоже сплетались на свой манер, Дженис принялась наблюдать, как герцог, лорд Раунтри и лорд Ярроу играют в карты. Остальные женщины, которые, казалось, постоянно ссорились между собой, маячили за спинами мужчин и мешали им, заглядывая через плечо и отпуская предположительно критические замечания по поводу карт, выпавших тому или иному игроку.

— Послушайте, дамы, займитесь чем‑нибудь! — резко оборвал их в конце концов Холси.

Женщины обиженно надули губы, но все же уселись за соседний стол играть в вист. Прошло несколько благословенных минут тишины — хотя Дженис они показались вечностью, потому что ей отчаянно хотелось увидеть мистера Каллахана, — а затем часы на каминной полке пробили половину третьего.

— Довольно. — Герцог бросил карты. — Игра слишком затянулась.

— Но партия еще не закончена, — запротестовал лорд Ярроу.

— Переживете, — отрезал его светлость. — Все равно мы не играем по‑крупному.

— Сегодня, может, и нет, но это дурной тон… — начал было Ярроу, но лорд Раунтри устремил на него предостерегающий взгляд.

— Леди Дженис, — раздался голос герцога. — Могу я поговорить с вами?

Девушка заметила, что тон его стал мягче: значительно мягче, чем вчера, при разговоре с ней, или сегодня — с другими женщинами. И не только это. Взгляд, обращенный на нее, стал… заинтересованным, полным обаяния. В сущности, к ней обращался совсем другой человек, в то время как для всех остальных это был все тот же высокомерный, нагоняющий страх герцог.

Дженис не могла поверить, что ее «нет» так повлияло на его светлость, что изменило до неузнаваемости.

— О чем же?

— По поводу экскурсии… Не хотите ли сейчас осмотреть дом, портретную галерею и оранжерею?

— Нет, благодарю вас. — Дженис как раз дошла до самого увлекательного эпизода в книге, которую читала, но использовать это в качестве отговорки показалось ей неудобным.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Могу я спросить почему? — Герцог склонился над ней и на мгновение снова стал… Паном, горячим неистовым Паном, страстную чувственную натуру которого не мог скрыть безупречно сшитый костюм.

О господи! Нужно было срочно придумать подходящий предлог, что было в высшей степени затруднительно. «Для него, не для тебя», — промелькнуло в голове. Кое‑чего она добилась, но что дальше?

— Миссис Фрайди приступила к самой сложной части вышивки — не хотелось бы ее прерывать.

— Ну что вы, леди Дженис! Я с радостью отложу работу, если вы готовы пойти…

Компаньонка лукаво взглянула на свою подопечную.

— Полагаю, надо пойти, — пришлось сказать Дженис. — Там есть один портрет, который меня особенно интересует.

— Давно пора, — проворчала мисс Бренсон себе под нос.

— Прекрасно. — Герцог не улыбнулся, но уголок его рта слегка приподнялся.

Он не выказал ни малейшего недовольства присутствием миссис Фрайди, когда несколькими минутами позже они направлялись по широким роскошным коридорам в оранжерею, оказавшуюся действительно чудесным местом.

— Как много стекла! — воскликнула миссис Фрайди.

— И какие восхитительные растения! — Дженис в изумлении огляделась вокруг. — Прогуливаться среди них, когда снаружи все завалено снегом, поистине дар небес.

— Я рад, что вам нравится, — заметил герцог. — Подождите; вы еще не видели теплицу во вдовьем доме. Орхидеи великолепны, но уход за ними обходится мне в кругленькую сумму. Что делать… Это увлечение бабушки.

Эти слова впервые заставили Дженис почувствовать искренний интерес к герцогу.

— Ее светлость когда‑нибудь видела их?

— Нет. — Он сорвал лавровый листок и положил в карман. — У нее есть кресло на колесиках, но она предпочитает оставаться в своей комнате. При случае я привезу ей орхидею в горшке.

— Я уверена, ей это понравится. — Дженис про себя одобрила его намерение, но не могла не задуматься, почему он сказал, что вдовствующая герцогиня предпочитает оставаться в своей комнате. Та ясно дала понять Дженис, что стремится вырваться оттуда. — Но… разве не лучше ей спуститься сюда, чтобы полюбоваться растениями?

— Нет. — Холси едва заметно пожал плечами. — Для нее это слишком волнительно. Если она утверждает иное, не стоит ей верить.

И хотя в его словах был определенный смысл, Дженис стало ужасно грустно.

И не ей одной: глаза миссис Фрайди тоже наполнились слезами.

— Мне очень жаль. — Хозяин имения прошелся пятерней по волосам и вздохнул. — Положение бабушки мучительно. Ей приходится очень нелегко… как и остальным.

— Мы понимаем, ваша светлость… — Миссис Фрайди, прикусив губу, принялась разглядывать апельсиновое дерево, без сомнения, чтобы дать герцогу время оправиться.

— Конечно, — отвернулась и Дженис, уставившись на то же дерево.

С минуту царило неловкое молчание, пока герцог не воскликнул:

— Но мы можем ее подбодрить!

Он так искренне старался поддержать старушку, но именно этим в большей степени заслужил одобрение Дженис, чем то, что делал до сих пор. Женщины обменялись сочувственными взглядами.

— Как только снегопад пойдет на убыль, — лицо герцога посерьезнело, — мы непременно предпримем санную поездку во вдовий дом, и я позволю вам выбрать лучший цветок для герцогини, миледи. Вы согласны?

— Нет, благодарю вас, ваша светлость. — Дженис невольно поморщилась, взглянув на миссис Фрайди. — Я не могу.

— Нет? — Герцог не сумел скрыть удивления.

Не зная даже, что задумала Дженис, миссис Фрайди беспечно заметила:

— Она сказала «нет», ваша светлость, только потому, что не отваживается сделать выбор. Разве не так, леди Дженис?

— Я ужасно нерешительна, когда приходится выбирать. — Дженис, бросив благодарный взгляд на подругу, обернулась к герцогу. — Я выберу три орхидеи, ваша светлость, и предоставлю окончательное решение вам.

— Очень хорошо, — ответил он, но теплоты в его глазах значительно поубавилось.

Значит, они оказались на шаг позади. Или все же продвинулись вперед? Дженис не могла определить. Ей хотелось бы прямо сейчас отправиться к вдовствующей герцогине и поговорить с ней в тот момент, когда она считает себя королевой. Девушка сказала бы ее величеству, что у нее появились серьезные сомнения в правильности предложенной ею стратегии покорить ее внука.

Но до тех пор, пока не поговорит со своей наставницей, Дженис решила продолжать говорить герцогу Холси, который, судя по всему, был вовсе не плохим человеком, если верить его репутации в Лондоне, «нет». Единственное, что ему нужно, — это обзавестись достойной женой, которая избавит его от прихлебателей и научит терпению.

Дженис вполне могла бы справиться с этим.

Спустя несколько минут, когда они вошли в портретную галерею, она направилась прямиком к заинтересовавшему ее портрету.

— Кто эта женщина? — Дженис не удержалась от улыбки. — Она вся так и сияет. У нее такое одухотворенное, умное лицо. И похоже, она безумно влюблена. Буквально светится от счастья.

— Это моя бабушка в молодости. — Холси казался очень удивленным.

— О‑о! — Дженис вздохнула. — Она была выдающейся женщиной.

— Да. Такой и осталась. Она очень любила моего деда.

Миссис Фрайди была так же очарована портретом, как и Дженис.

Они осмотрели всю галерею, и герцог держался с дамами так любезно и внимательно, что Дженис была потрясена. У нее сложилось совершенно новое, благоприятное, представление о нем: Холси показал себя истинным джентльменом.

— Благодарю вас, — сказала она, когда экскурсия подошла к концу.

— Я получил огромное удовольствие, — ответил он с легким поклоном.

До чего же приятно, когда тебе кланяется герцог!

Миссис Фрайди спускалась в парадный холл по широкой лестнице немного впереди них. Примерно на полпути Холси замедлил шаг, и Дженис последовала его примеру.

— Я хотел сказать вам, что сияние, которое вы отметили у моей бабушки…

Он помолчал, подыскивая нужные слова. Дженис терпеливо ждала.

— Вам оно тоже присуще. Я не мог не заметить его сегодня. Когда вы вошли в гостиную, от вас невозможно было отвести взгляд.

Дженис мгновенно бросило в жар: она была уверена, что жутко покраснела.

— Благодарю, ваша светлость…

Именно такие слова незамужняя юная леди хотела бы услышать от герцога.

Дженис спустилась еще на несколько ступенек. Герцог последовал за ней, по‑прежнему держась на почтительном расстоянии.

Смущенная щедростью его комплиментов, Дженис пыталась угадать, придумал ли герцог все это насчет нее или свидание с мистером Каллаханом прошлой ночью и вправду разительно изменило ее внешность.

Она припомнила слова Изобел, сказанные утром, а также высказывание миссис Фрайди за завтраком. Вряд ли ее раскрасневшиеся щеки и губы сохранили яркость к тому времени, когда она вошла в гостиную несколько часов спустя. К тому же она пребывала в подавленном настроении, потому что грум по имени Люк Каллахан покинул поместье.

Все это сбивало Дженис с толку — если только не признать, что тайная стратегия вдовствующей герцогини на все отвечать «нет» принесла свои плоды.

А почему нет?

Миссис Фрайди дошла до конца лестницы и, выжидающе посмотрев на них, рассмеялась:

— Я всегда любила быстро ходить.

Она восхитительна, эта женщина: всегда точно знает, когда и что следует сказать.

Достигнув подножия лестницы, Холси откланялся, но руки с перил не снял, готовый снова подняться наверх.

— Пришло время навестить бабушку.

— О, вы совершенно правы. — Дженис глубоко тронула его неизменная забота о старушке. — Пожалуйста, передайте ее светлости мои наилучшие пожелания.

— Непременно. — Он сначала поцеловал руку миссис Фрайди, затем — Дженис. — Увидимся за ужином.

И когда он повернулся к ним спиной и начал подниматься по лестнице, женщины переглянулись.

— Он просто чудо, — одними губами беззвучно произнесла миссис Фрайди.

Дженис понимающе улыбнулась в ответ и, подняв взгляд на удаляющуюся спину, приказала себе: «Влюбись в него, влюбись».

Но сердце ее подчиниться отказывалось.

Наступило следующее утро. И пока Люк Каллахан не вернулся в поместье, Дженис не могла ни о чем думать. Не могла есть. Не могла спать. И ее совершенно не волновало, как продвигаются дела с герцогом, хотя, по всей видимости, все шло довольно успешно.

Единственное, что она могла делать, пока грум отсутствовал, это продолжать говорить «нет». И весьма преуспела в этом. Изобретая замысловатые ответы, чтобы ненароком не оскорбить герцога, Дженис неожиданно осознала, что очень походит на свою мать, истинную королеву по части говорить «нет».

Но до приезда сюда, в Холси‑Хаус, она не замечала у нее эту черту. И если хорошенько подумать, Марша тоже с легкостью говорила «нет». Похоже, что они обе, ее мать и сестра, имели очень твердые убеждения и, будучи необычайно привлекательными, строго придерживались своих личных принципов.

Возможно, именно в этом и заключалась в действительности самая суть их очарования!

С другой стороны, Дженис всегда старалась всем угодить, была покладистой, но к чему в результате это приводило? Стоило ли дорожить улыбками и поклонами тех, кто понятия не имел о ее собственных чувствах? А если и знал, то недостаточно их ценил, чтобы защитить?

Возможно ли, что судьба привела ее в это сельское поместье именно для того, чтобы она научилась говорить «нет»?

Дженис долго ломала голову над этим…

Все утро у нее ушло на поиски дневника Эмили Марч на книжных полках в библиотеке герцога, но найти ничего не удалось. Изобел тоже его не обнаружила. Это означало, что очередь за секретерами. А что делать дальше, Дженис плохо себе представляла. Следовало бы осторожно порасспросить обитателей дома, и в первую очередь вдовствующую герцогиню.

Когда девушка вошла в спальню старушки, ее встретила властная королева. Трон из подушек поддерживал ее немощное тело.

Окинув Дженис строгим взглядом, она произнесла, растягивая слова:

— Снова вы.

— Да, ваше величество. — Дженис присела в глубоком реверансе. — Доброе утро.

Вдова жестом указала ей на кресло возле кровати, куда девушка охотно и опустилась. Ей до смерти хотелось рассказать герцогине, как ей понравился ее портрет, но она опасалась, что это может поставить старушку в тупик.

— Сегодня утром я хочу послушать пение, — заявила почтенная леди. — Я целую вечность не слышала песен.

— Пение? — Дженис очень удивилась.

— Вы что, плохо слышите? Или отказываетесь мне повиноваться? Двор стал довольно скучен.

Последнее замечание явно относилось к сиделке.

— Ну что ж, если у вас нет пожеланий…

— Не тяните! — резко оборвала ее вдова.

Дженис откашлялась, прочищая горло, и запела:

Герцог собственной персоной стоял у одного из окон, и, когда обернулся, лицо его не выражало ровным счетом ничего — но лишь до того мгновения, пока не пришло осознание, что перед ним в передвижном кресле вдовствующая герцогиня. Взгляд его тут же застыл, уподобившись ледяным сосулькам, свисавшим с карниза крыши, тело напряглось, как тетива лука.

В подобном состоянии Дженис видела его светлость два дня назад за ужином, когда попросила разрешения наведаться в конюшню и получила отказ. Но на этот раз все обстояло намного хуже. От страха ее бросило в пот, и, судя по судорожным вздохам миссис Пул, бедняге тоже явно было не по себе.

— Все в порядке, — заверила ее Дженис спокойным тоном, не спуская глаз с герцога. — Вся ответственность за то, что мы привезли ее светлость сюда, лежит на мне.

— Холси? — Голос герцогини был слаб, но полон надежды.

Герцог улыбнулся ей, однако глаза его по‑прежнему оставались холодными.

— Рад видеть вас в полном здравии, бабушка. — Широким шагом он пересек разделявшее их пространство и встал перед ней, сложив руки за спиной.

— Я не хочу оставаться здесь! — воскликнула вдруг старушка. — Отвезите меня обратно. Ведь говорила же ей…

Словно в порыве отчаяния, герцогиня подалась вперед.

— Прошу вас… Я хочу вернуться к себе в спальню.

Холси бросил на девушку обвиняющий взгляд, и та почувствовала себя чуть ли не чудовищем.

— Вам не следовало игнорировать пожелания леди.

— Но она постоянно твердила, что хочет вырваться из той комнаты, и просила помочь ей сбежать, — возразила Дженис. — Я всего лишь хотела устроить для нее маленький праздник. Если бы она могла полюбоваться видом из окна, то изменила бы свое мнение, я уверена. — И, немного помолчав, заявила: — А теперь прошу меня извинить: я подвезу ее светлость к окну.

Их взгляды схлестнулись, и Дженис снова вспомнила, как он ее встретил. Уже тогда она интуитивно почувствовала, что в доме творятся темные делишки…

Прошло несколько секунд. Она не дрогнула, но сердце так колотилось, что она едва устояла на ногах. Дженис прерывисто вдохнула и медленно выдохнула. Как долго продлится это их противостояние?

— Немедленно отвезите леди Холси в ее спальню, миссис Пул, — небрежно произнес герцог, не сводя глаз с Дженис. — На этот раз все обойдется без последствий. Я понимаю, что у леди Дженис сложилось собственное мнение о том, что полезно для вдовствующей герцогини, но доктор бы этого не одобрил.

Сиделка покорно поднялась и медленно двинулась к креслу. Но едва она протянула руку, чтобы взяться за него, как Дженис, глядя на герцога в упор, твердо сказала:

— Нет.

— Прошу прощения, миледи? — мягко произнес герцог.

— Вы меня слышали, ваша светлость. — Дженис не собиралась отступать. — Уж коль мы здесь, позвольте вдовствующей герцогине посмотреть в окно. Мы задержимся не более чем на полчаса.

Холси, не двинувшись с места, жестом указал влево, на дальнее окно, и произнес с ледяным спокойствием:

— Мой дядя Эверетт утонул в пруду вон за теми деревьями.

Сердце Дженис подскочило и замерло.

— Ч‑что?

— Он утонул, леди Дженис. — Его светлость говорил ровно, без всяких эмоций, даже когда герцогиня всхлипнула. — Теперь вы позволите миссис Пул увезти бабушку?

Дженис отступила в сторону и с дрожью в голосе прошептала:

— Простите меня.

Вдова ничего не ответила: склонив голову, уткнувшись взглядом в колени, она беззвучно плакала. Сквозь поредевшие седые волосы на затылке проглядывала бледная кожа.

Миссис Пул очень медленно и бесшумно, распространяя вокруг волны страха, взялась за ручку кресла.

— Отвезите ее светлость в ее прежнюю спальню, чуть дальше по коридору, третья дверь слева, — распорядился герцог. — Она пользовалась ею, когда жила здесь много лет назад. Только держите ее подальше от окон.

— С‑с‑слушаюсь, ваша с‑с‑светлость. — Свист сиделки поднялся до немыслимых высот. — Я так с‑с‑сожалею.

— Я не видел основания посвящать вас в печальные подробности из нашей семейной истории, о которых я только что поведал леди Дженис, — сказал ей Холси. — Всегда считал, что распоряжений доктора Ноулана — и моих — вполне достаточно, и ожидал беспрекословного подчинения.

Миссис Пул уныло понурила голову:

— Прос‑стите меня, ваша с‑светлос‑с‑сть.

— В том, что произошло, есть и моя вина: следовало быть более откровенным в отношении этого прискорбного семейного дела. В остальном вы превосходная сиделка, и я оставлю вас на этой работе.

— Благодарю вас‑с, ваша с‑с‑светлость. — Голос миссис Пул слегка дрожал.

Щеки Дженис пылали от стыда: это же надо так все испортить.

— Распорядитесь, кстати, насчет чая, — вполне миролюбиво добавил герцог.

Дженис почувствовала себя крайне неуютно, когда сиделка покинула комнату и они остались с его светлостью наедине. Ей отчаянно хотелось тоже поскорее уйти.

Герцог, похоже, почувствовал это, потому что сказал:

— Не нужно меня бояться, леди Дженис. Я хочу пролить свет на эту ситуацию. Для вашего же блага.

Дженис вцепилась в складки своей юбки, незаметно вытирая вспотевшие от страха ладони.

— Может, бабушка и повредилась в уме, но у нее сохранились воспоминания. Она не любит Холси‑Хаус: избегала заезжать сюда с давних пор, еще до моего рождения. Я перевез ее из вдовьего дома в прошлом году только потому, что она была не в себе и у меня не оставалось другого выхода. Она сама выбрала маленькую комнату в дальнем крыле. Доктор полностью поддержал ее решение. Как и я.

— Я и представить себе не могла… — Девушка готова была провалиться сквозь землю: это ж надо быть такой идиоткой.

— Я не держу на вас зла, — сказал герцог, будто прочитав ее мысли. — Знаю, что вы действовали с добрыми намерениями. Но теперь, когда видите полную картину, я уверен, поймете, почему бабушке не следует смотреть в окна. Или покидать свою комнату.

— Я понимаю, — пробормотала Дженис.

Все, что сказал герцог, имело смысл. Конечно же, они обязаны уважать желания герцогини. И несомненно, доктор Ноулан не хотел, чтобы ее мучили горькие воспоминания.

Но как насчет того, чтобы оставить горе в прошлом? Неужели герцогине придется прятаться до самой смерти? Разве нельзя дать ей возможность снова радоваться жизни?

— Ваша светлость… — Дженис судорожно сглотнула. — Я вот о чем подумала. Вид из окна прежней спальни герцогини не пробудит в ней печальных воспоминаний. Она расположена на другой стороне дома, и оттуда видна лишь дорога и в отдалении, за вершинами деревьев, шпиль деревенской церкви.

Герцог сокрушенно вздохнул.

— Вы не чувствуете, когда следует остановиться, не так ли?

Дженис прикусила губу.

— Я только хочу, чтобы ее светлость была счастлива. Обещаю, что не стану подвергать ее чувства испытаниям. Но… что, если она справится?

На минуту воцарилась полная тишина. Дженис ждала, раздумывая, как отнеслись бы родители к ее упорству — похвалили бы или пришли в ужас?

— Будь по‑вашему, — наконец произнес герцог. — Можете подвезти ее к окну в прежней спальне.

Это была маленькая, но победа, и Дженис радостно улыбнулась:

— Благодарю вас, ваша светлость.

— Не обольщайтесь, — тут же охладил ее пыл Холси. — Я позволил по одной простой причине: вы все равно поступили бы по‑своему. Не правда ли, миледи?

У нее не было выбора, и пришлось сказать правду, то есть «да».

Она произнесла это так тихо, что герцог рассмеялся:

— Вы такая забавная, леди Дженис.

Она ничего не ответила. Холси уже возле двери обернулся:

— Чтобы вам не пришлось поднимать кресло, я пришлю двух лакеев, которые будут прислуживать постоянно.

Быстрыми шагами герцог покинул комнату, а девушка отправилась в спальню по другую сторону коридора к миссис Пул.

Вскоре принесли чай, и некоторое время они посвятили привычному ритуалу: разливали, перемешивали и потягивали маленькими глотками горячий душистый напиток, чтобы успокоить разыгравшиеся нервы. Потрясение от встречи с герцогом и чувство вины — ведь они невольно огорчили вдовствующую герцогиню — выбило обеих женщин из колеи. Что касается ее светлости, то она была крайне подавлена и, казалось, почти не замечала их присутствия и светской беседы. Но в конце концов у нее пробудился аппетит и она с удовольствием съела два бисквита и выпила чашку чаю.

Наконец Дженис отставила чашку и поделилась с миссис Пул своими соображениями по поводу задуманного.

— Вы уверены? — Взгляд сиделки был полон сомнений, и Дженис принялась убеждать:

— Мы не можем упустить такую возможность. Что, если это порадует ее светлость? Вдруг она сможет вернуться к полноценной жизни.

Миссис Пул скептически хмыкнула, но, несмотря на это, Дженис подвезла кресло вдовствующей герцогини к окну в полной уверенности, что поступает правильно.

— Смотрите, ваша светлость, там за деревьями… шпиль брамблвудской церкви.

— О‑о!

Это слабое восклицание вызвало слезы на глазах Дженис.

— Она прекрасна, не правда ли?

— Да, — едва слышно произнесла вдова. — О да.

Дженис с улыбкой посмотрела на миссис Пул: та сидела в своем кресле с повлажневшими глазами, явно растроганная.

В следующие полчаса к ним присоединилась миссис Фрайди: слух об отважном поступке Дженис моментально разлетелся по всему дому.

Пока дамы обменивались впечатлениями и выражали друг другу восторги по поводу столь кардинальных изменений, вдовствующая герцогиня, сидя в своем кресле у окна, ни разу не чихнула. Она молча поклевывала кусочек бисквита, но все видели по ее глазам, как она счастлива и довольна.

Дженис вспомнила, что хотела расспросить ее светлость об Эмили Марч, но побоялась, что для одного дня это будет уже слишком. Еще не время.

— Надо убедить герцога позволить переселить ее светлость из той ужасной душной комнаты сюда, — тихо, чтобы не услышала герцогиня, сказала она. — И когда погода позволит, ее можно будет вывозить на прогулку по эту сторону дома. И кто знает, вдруг однажды она без боли посмотрит из окна маленькой гостиной или даже сможет посетить сад?

— Я тоже надеюсь, что такой день когда‑нибудь придет, — горячо поддержала ее миссис Фрайди.

Дженис повернулась к сиделке:

— Вы согласны, миссис Пул, что герцогиню нужно переселить?

Рука сиделки, подносившей чашку ко рту, застыла на полпути.

— Что я думаю, не имеет никакого значения.

— Очень даже имеет, — возразила Дженис. — Вы лучше знаете характер ее светлости.

Миссис Пул поставила чашку на блюдце.

— Жизнь вдовс‑ствующей герцогини в той с‑спальне дейс‑ствительно крайне ограниченна. Ес‑сли перес‑селить ее с‑светлость в это крыло… Я тоже буду рада переехать, ес‑сли герцог позволит.

— Вот и прекрасно. — Дженис передала по кругу тарелку с бисквитами. После всех неудач последнего часа она переживала счастливый момент: все‑таки чего‑то добилась.

Она жила, жила полной жизнью — здесь, в сельском поместье, — а вовсе не пряталась, как думала раньше и к чему прежде стремилась.

И сознавать это было очень приятно.

Когда пришли лакеи, чтобы помочь им вернуть вдовствующую герцогиню в ее спальню, Дженис уже знала, что ей предстоит еще одно крупное столкновение с герцогом, когда она предложит ему навсегда поселить ее светлость в главном крыле. Дженис не была хозяйкой Холси‑Хауса, и чтобы подготовить новую спальню, ей необходимо заручиться поддержкой экономки и служанок. И без сомнения, никто не станет ей помогать без одобрения их господина.

«Стратегия и тактика — залог успеха в сражении», — всегда говорил ей отец.

Поэтому сначала следовало приучить его светлость к регулярным визитам его бабушки в ее прежнюю спальню. Дженис намеревалась организовывать такие визиты ежедневно.

Один из лакеев покатил кресло вперед, и все присутствующие вышли вслед за ним в коридор. Вдовствующая герцогиня была несколько настороженна, но спокойна. И определенно пребывала в более приподнятом настроении, чем обычно. И тут появился герцог.

Пульс Дженис мгновенно участился. Она знала, что в присутствии его светлости страшно нервничает. Но может, пора уже перестать?

Приняв это решение, она вскинула подбородок и с гордо поднятой головой встретила его взгляд.

И в первый раз с момента прибытия ощутила, что кое‑чего стоит. Она начала понимать, что эта игра в «говори «нет» ниже ее достоинства. Она будет говорить «нет», когда действительно сочтет это необходимым. И точно так же будет говорить «да», когда захочет.

Она сумеет покорить герцога Холси на своих условиях — или не сумеет. Только вот хочет ли она его покорить?

«Мистер Каллахан — вот кого ты хочешь». Собственные мысли предавали ее. Но Дженис было отлично известно, что этот мужчина не для нее. Он простой грум. А она леди. Сумеет ли она наконец спуститься с небес на землю или так и погрязнет в пустых мечтах?

У нее не было выбора, и осознание этого пронзило ей сердце.

Но она не станет предаваться отчаянию. Члены семейства Брэди никогда себе этого не позволяют.

— Ваша светлость, решили проводить нас наверх?

— Нет. Мне нужно поговорить с вами, леди Дженис.

Он выглядел таким серьезным, что ей с трудом удалось подавить панику. С герцогом вообще довольно сложно: следовало всегда быть начеку и готовой ко всему.

Но она и была готова, напомнила себе Дженис. Она уже совершила подвиг, не спасовав перед его светлостью. Никто другой не осмеливался. Это о чем‑то говорило, не так ли? О нем тоже немало сказал тот факт, что в конце концов он повел себя разумно после визита его бабушки в маленькую гостиную. Дженис следовало отдать ему должное.

— Миссис Фрайди, конечно, может к нам присоединиться. — Герцог посмотрел на миссис Пул. — Думаю, вы обойдетесь без леди Дженис и сумеете безопасно доставить ее светлость в комнату?

— Да, ваша с‑светлость, — поклонилась сиделка.

Миссис Фрайди и Дженис настороженно переглянулись; герцогиня тоже казалась слегка обеспокоенной.

— Мы можем вернуться в гостиную? — обратился герцог к Дженис.

— Да, ваша светлость. — Она почувствовала огромное облегчение, оттого что может не говорить «нет».

Герцог, похоже, не заметил перемены — пока. Выражение его лица было задумчивым. Когда он открыл дверь в гостиную и пропустил женщин вперед, у Дженис возникло чувство, что он действительно потрясен. Он молчал, и необычайно прямая спина выдавала его напряжение. Но в глубине его глаз она заметила легкую неуверенность, что было ему совсем не свойственно.

Дженис не знала, как себя вести, чего ожидать. Они с миссис Фрайди уселись на жесткий диван, обитый золотистым шелком, и настороженно уставились на герцога. Тот же закрыл за собой дверь и расположился напротив них в удобном красном бархатном кресле. Их разделял низенький столик для чтения с лежащими на нем книгами.

— Ну что ж, — неестественно бодрым голосом заговорил Холси, — я пригласил вас, чтобы сообщить вам, леди Дженис, что написал вашим родителям. Как только прекратится снегопад, я отправлю письмо.

Дженис почувствовала, что бледнеет, и миссис Фрайди придвинулась к ней поближе.

— Но ваша светлость! — Дженис сжала руки на коленях. — Я не хочу уезжать. Может, сегодня все вышло и не слишком удачно, но мы все же добились успеха: вдовствующая герцогиня счастлива. Пожалуйста, не отсылайте меня домой.

И не желание скрываться от света стало причиной ее стремления остаться. Правда в том, что ей действительно хотелось быть здесь: ради ее светлости, из‑за дружбы с миссис Фрайди и обретенного взаимопонимания с миссис Пул. А еще щенки и Эсмеральда. Ее восхищал изумительный зимний ландшафт и, конечно же… Люк Каллахан.

Мужчина, которого следовало забыть… но никак не получалось, как бы упорно она ни старалась не предаваться унынию, а сохранять бравый вид, чтобы родители ею гордились.

Герцог уперся ладонями в бедра и наклонился вперед:

— Я не собираюсь отсылать вас домой.

— В самом деле? — У Дженис пересохло в горле. — Что же тогда?

Он откинулся на спинку кресла и холодно произнес:

— Я решил жениться на вас.

— Прошу прощения?..

— Я принял решение. — Он небрежно закинул ногу на ногу. — Вы должны стать моей женой, герцогиней Холси.

Дженис молча смотрела на него во все глаза. Должно быть, она переутомилась. Или что‑то в этом роде. Не может быть, чтобы герцог сделал ей предложение.

— Боже мой! — тихо сказала миссис Фрайди, приобняв подопечную за плечи. — Какая чудесная новость.

— Конечно, это не официальное предложение: его я сделаю с глазу на глаз. Аудиенция состоится после прибытия ваших родителей. Мы устроим бал по случаю нашей помолвки.

— Бал? — тупо переспросила Дженис, не в силах поверить в реальность происходящего.

— Да, бал. — Его тон предполагал, что ей следовало бы знать, как принято действовать при обручении.

Может, и правда следовало бы.

— Обручальное кольцо я выберу из фамильных драгоценностей, что хранятся у бабушки.

— Восхитительно! — воскликнула миссис Фрайди. — Поздравляю вас, дорогая.

Дженис не знала, что и сказать, не в силах оправиться от шока.

— Леди Дженис? — окликнул ее герцог. — С вами все в порядке?

Нет, не в порядке. Совсем не в порядке. И часть ее существа, пребывавшая не в порядке, пыталась понять, почему это так. Разве она не должна была почувствовать себя счастливейшей женщиной на земле в этот момент?

Дженис откашлялась, прочищая горло.

— Простите… Это так неожиданно, что я слегка… слегка ошеломлена.

Это было еще слабо сказано.

Миссис Фрайди чуть сжала ее плечо, и это помогло ей немного сосредоточиться. По меньшей мере четверть ее рассудка включилась в мыслительный процесс, но и этого было достаточно, чтобы мысленно устремиться в конюшню с паническим воплем: «Люк! Люк Каллахан! Где вы?»

Девушка заставила себя сосредоточиться и как можно спокойнее спросила:

— Ваша светлость, могу я поинтересоваться, что побудило вас к столь скоропалительному решению?

— С чего вы взяли, что оно скоропалительно?

— Но ведь я только приехала.

— К этому решению я шел много лет. Ни одна женщина, а я знавал многих, не пробуждала во мне желания предложить ей руку с намерением жениться — пока не встретил вас. Вы станете той герцогиней, которую я искал, леди Дженис.

Он встал: в безукоризненно сшитом костюме, уверенный в себе, прядь вьющихся каштановых волос спадает на высокий лоб и глаза.

Дженис тоже поднялась, чувствуя себя по сравнению с ним плохо одетой замарашкой. Она вспотела, сражаясь с креслом вдовствующей герцогини, и сильно помяла платье, прижимаясь к ступенькам переносной лестницы в библиотеке, когда открывала каждую книгу, не имевшую надписи на корешке, в попытке отыскать дневник Эмили Марч.

— Не скрою: я польщена, ваша светлость. — И это чистая правда. — Но вы говорите так, словно я уже ответила согласием, в то время как мне необходимо подумать.

По вспышке изумления в глазах герцога Дженис поняла, что в очередной раз его поразила.

— Понимаю, — медленно произнес он. — Вы предлагаете мне не спешить с письмом к вашим родителям?

— Да, ваша светлость. Мне нужно пару‑тройку дней, чтобы все обдумать.

Дженис очень хотелось бы знать, что думает по этому поводу миссис Фрайди. Неужели эту добрую леди шокировало, что она не ответила немедленно «да» на столь лестное предложение? Дженис не сомневалась, что сестры Опал и Роуз — дамы, лишенные выбора, — сочтут ее умалишенной.

Даже что уж там: она и сама удивлялась, как сразу не дала согласия на предложение герцога. Если бы она стала герцогиней Холси, это разом разрешило бы все ее проблемы. Все, кроме одной.

Он не Люк Каллахан…

Вот почему, когда его светлость поднес ее руку к губам и поцеловал, Дженис беззвучно молилась, чтобы Господь помог ей забыть грума и влюбиться в герцога.

И как можно скорее.

Люк пребывал в самом отвратительном настроении. Последние тридцать шесть часов он провел в Брамблвуде с подлой ничтожной крысой по имени Майло Фолстафф. У Люка аж руки чесались — так хотелось поколотить нового хозяина за распространение грязных слухов о леди Дженис, которые к тому же, как было отлично известно Люку, не соответствовали действительности. Как ни горячи были поцелуи леди Дженис в силу ее страстной натуры, он понял, что она совершенно невинна, еще там, на дороге. Ему не требовалось никаких доказательств две ночи назад, когда она согласилась пойти с ним в кладовку для сбруи. И он никогда бы не получил их, если бы не зашел так далеко. Не вызывало сомнений, что впервые в жизни ее интимных мест касался мужчина.

И даже окажись этот слух верен, его мнение о ней осталось бы неизменным. Люк знал, как искусны распутники в соблазнении юных девушек, — насмотрелся на братца и его папашу.

Люк кипел от ярости из‑за того, что вынужден был покинуть поместье, не успев предупредить леди Дженис о намерении Грейсона ее соблазнить. За то время, что нянчился с подвыпившим сэром Майло, Люк разработал план, как ночью сбежать из деревни и вернуться в поместье, пока несчастный пьяница спит, а к утру возвратиться в Брамблвуд. Но вместо этого ему пришлось всю ночь разгребать последствия разгрома, учиненного его хозяином в баре, принадлежавшем одной добросердечной супружеской паре, хорошо знавшей Люка. Он не мог оставить их без помощи. А с утра сэр Майло снова принялся пить — голова у него гудела.

Только ближе к вечеру пропойцу одолел хмельной сон, и Люку представилась возможность осуществить задуманное.

Всю дорогу до поместья он тешил себя надеждой, что Дженис не забудет его предостережений насчет Грейсона и прислушается к голосу собственного разума. Одна только мысль, что этот подонок оказывает ей знаки внимания — отодвигает для нее стул, низко склоняется к ней, хвалит волосы, — причиняла Люку почти физическую боль. В этот момент он даже забывал про дневник — главное, чтобы с ней ничего не случилось.

И вне всяких сомнений, как только позволит погода, она должна покинуть Холси‑Хаус.

Ему нестерпимо было даже думать об этом — он и не станет.

Идти по рыхлому снегу было трудно, и путь до подъездной дороги к Холси‑Хаусу занял почти час. Конюшни располагались в стороне справа. Люк посмотрел на небо и заключил, что время приближается к полночи.

Возможно ли, что леди Дженис еще не спит? И если так, то что делает?

Кстати, хотелось бы знать, что сейчас делает Грейсон.

Люк молился, чтобы их разделяло множество комнат, этажей и дверей, причем дверей запертых.

В конюшне Люк встретил единственного конюха и отправил спать, заверив, что сам запрет все двери на ночь, а затем поспешил выставить зажженный фонарь в южное окно.

День выдался на редкость долгим, Люк еле держался на ногах от усталости, но знал, что должен поговорить с леди Дженис. Непременно.

Она пришла гораздо быстрее, чем он мог надеяться. Неужели сидела, уже одетая, перед окном своей спальни в ожидании его сигнала? Она буквально влетела в дверь, к тому же без шляпки, так что коса болталась из стороны в сторону. Башмаки и подол накидки были в снегу и брызгах грязи — видно, бежала от дома до самой конюшни.

— Вас так долго не было, — сказала Дженис, едва отдышавшись.

Люк взял фонарь, и они направились в дальний конец конюшни, к Эсмеральде и ее щенкам.

— Как вы здесь? Что нового? — стараясь не выказывать особой заинтересованности, спросил Люк.

Дженис откинула косу назад.

— Полно событий. А у вас?

— Казалось, им не будет конца. — Потому что он не мог видеться с ней.

Они остановились перед денником, и Люк, как и прежде, повесил фонарь на гвоздь. Щенки стали еще активнее, и Эсмеральде, бедняжке, приходилось прилагать немало усилий, чтобы уследить за ними.

Дженис оперлась рукой о дверцу и рассмеялась:

— Ох, как же приятно их видеть!

— Вы не заходили к ним сегодня?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет, по правде говоря: не было времени — пыталась отыскать дневник вашей матери. Мне пришлось рассказать все служанке: может, она и кажется эксцентричной, но совершенно надежна и полностью заслуживает доверия. И кроме того, она может посещать такие места, куда я не имею доступа, а также поговорить с другими слугами.

— Я искренне надеюсь, что она проявит больше находчивости, чем это было в вашей карете.

— Совершенно в этом уверена. Но вернемся к моим дневным занятиям. После того как просмотрела каждую книжную полку в библиотеке герцога и ничего не нашла, я посетила ее светлость. Она была в образе королевы, а когда она в таком состоянии, то, видимо, не знает, кто есть кто. Позже она снова превратилась в дружелюбную вдовствующую герцогиню, но я подумала, что еще слишком рано спрашивать ее о вашей матери. Я понимаю, что вы дали мне всего неделю, чтобы отыскать этот дневник, но мне приходится действовать осторожно.

Она была так близко, что Люк никак не мог сосредоточиться.

— Что‑то вы сегодня молчаливы. То есть говорите столько же, сколько всегда, — съязвила Дженис, так и не дождавшись от него хоть какой‑то реакции на свои слова.

— Не случилось ли чего‑то еще в этот богатый событиями день? — наконец выдавил Люк.

Девушка глубоко вздохнула:

— Сказать по правде, случилось.

И она поведала, как отвезла ее светлость в малую гостиную и о драме, разыгравшейся вслед за этим. По крайней мере ту ее часть, когда герцог приказал ей развернуться и отвезти вдовствующую герцогиню в ее спальню.

— Вы так ему и сказали: чтобы не препятствовал вам? — Люк не мог в это поверить.

— В сущности, да. Я не могла допустить, чтобы герцогиня покинула эту гостиную, так и не взглянув на пейзаж, открывающийся из ее огромных окон. Но затем…

Дженис замолчала, и Люк мягко ее подтолкнул:

— Затем что?

— Герцог сказал, что его дядя Эверетт утонул в том самом пруду, который скрывают деревья, хорошо видные из того самого окна. А ее светлость заплакала…

Эверетт. Отец Люка.

Услышать, каким образом он умер, было подобно удару в солнечное сплетение.

Лицо Дженис вспыхнуло жарким румянцем.

— Я тогда почувствовала себя полной идиоткой. Ведь я старалась помочь.

Люк с трудом пришел в себя и попытался вникнуть в суть ее слов.

— Нет, вы не должны себя винить. Вы же хотели помочь…

Ее храбрость достойна восхищения. Если бы только она знала, с каким чудовищем вступила в единоборство. Но он не мог позволить себе сказать ей об этом.

— Значит, вы намерены убедить Холси переселить герцогиню в другое крыло?

— Да. Но нужно подумать как.

Люк ощутил укол сожаления, но тут же постарался о нем забыть. Она еще не знает, что у нее не осталось времени. Ей захочется немедленно собрать вещи и поскорее уехать, когда он расскажет о вероломстве герцога. И к этому Люку нужно было подготовиться.

— Теперь вы расскажите, как провели то время, что мы не виделись, — попросила Дженис.

Люк недоверчиво посмотрел на нее — никто никогда не интересовался его делами, — но девушка, похоже, действительно хотела услышать, чем он занимался.

— Сэр Майло, что прибыл в поместье вчера утром, здесь заскучал и потребовал, чтобы я сопровождал его назад в Брамблвуд. В местном баре он упился до бесчувствия и уснул, а я тем временем от него сбежал и возвращаться не собираюсь. Если он и пожалуется герцогу, то я скажу, что сэр Майло сам отослал меня домой. В любом случае он ничего не сможет вспомнить.

Она зажала ладошкой рот, но Люк услышал хихиканье. Справившись со смехом, Дженис прошептала:

— Извините. Как видно, и вам сегодня пришлось нелегко.

— Да, денек был еще тот.

— Вы спешили вернуться в поместье из‑за дневника?

«Чтобы поцеловать вас». Неужели она не понимает, что это влекло его сюда гораздо сильнее, чем что бы то ни было еще?

— Вы правы, — сказал он. — Но не только.

— Почему же еще?

Он пожал плечами:

— Этого я вам не могу сказать.

— Но я хочу знать! — Она упрямо вздернула подбородок.

Он ничего не ответил, и некоторое время они молча наблюдали за Эсмеральдой, которая усердно вылизывала свое потомство.

— Кто возьмет всех этих щенков? — задумчиво спросила Дженис. — У вас есть кто‑нибудь на примете?

— Месяца два они должны оставаться с Эсмеральдой.

«Вы уедете гораздо раньше», — с сожалением осознал Люк.

Опять наступило неловкое молчание. Эсмеральда закончила вылизывать последнего щенка, и все семейство улеглось спать.

Люк наконец решился спросить о том, что волновало его больше всего:

— А как герцог? Уже успел вас очаровать?

Дженис молча пожала плечами, и этого Люк вынести уже не мог: обхватив ее талию — в этой чертовой зимней накидке, — нагнулся и поцеловал.

Этот поцелуй ничуть не уменьшил сковывавшее его напряжение, но, подобно восхитительному закату в конце тяжелого трудового дня, внезапно заставил ощутить радость, несмотря на все остальные неприятности.

Крупные неприятности.

Сестра Бриджет выбивалась из сил. Каждую неделю кто‑нибудь еще отказывался помогать сиротскому приюту — торговец здесь, фермер там. Местный священник пытался объяснить Люку, почему приюту постоянно не хватает еды и ресурсов, почему становится все меньше семей, желающих принять к себе ребенка.

Увидев это, Люк испытал страх: вскоре никто уже не осмелится помогать сестре Бриджет, — и он знал, что все это дело рук Грейсона.

Люк чувствовал, что Дженис так же рада встрече, как и он, что и она нуждается в этой чувственной передышке. Он прижал ее голову к груди и снова крепко поцеловал. Поцеловал так, как рабочий, солдат или боксер — Люку довелось побывать в их шкуре — поцеловал бы свою женщину.

Дженис не была таковой — и никогда не станет, — но на несколько минут он мог вообразить, что она принадлежит ему.

С ее губ сорвался легкий стон, и он снова поцеловал ее, потянувшись к пуговицам ее накидки. И тогда девушка отстранилась и сама энергично расстегнула их, молча наблюдая за ним. Ее губы были сжаты, и всем своим видом она выражала решимость.

Когда она взяла его за руку, Люк понял, о чем она просит, взял фонарь и на этот раз позволил ей вести его в кладовку, где не было ничего, кроме скамьи. И пола.

Но там зато было тепло, так что они смогли сбросить верхнюю одежду.

Люк, скрестив ноги, сел на свою куртку и притянул Дженис к себе на колени. Обхватив лицо ладонями, она так страстно поцеловала его, что он чуть не задохнулся. Ее тело тесно прижималось к нему. Ее бедра сжимали его возбужденное естество. А затем она опустила руку и принялась поглаживать его затвердевший ствол через брюки.

Он отстранился, перехватив ее руку.

— Вы не знаете, что делаете.

— А зачем мне что‑то знать? Я хочу прикасаться к вам. Безумно. И буду.

— Это небезопасно.

— Мне это известно. Я хочу, чтобы вы были опасным со мной, мистер Каллахан.

— Люк.

— Люк, — тихо повторила она. — Вы можете называть меня Дженис?

— Нет. Вы для меня миледи. И все тут.

Она рассмеялась.

— Вот уж нет, когда мы в таком виде. — Она опустила взгляд на свою ночную сорочку, затем пробежалась пальцем по его шее до расстегнутого ворота рубашки.

— Вы всегда останетесь для меня госпожой, — решительно заявил он.

Но тело его не желало сдерживаться, оно жаждало завершения — полного слияния с ней. И никакие слова, никакие соображения не могли ему помешать.

Прежде чем Люк осознал это, Дженис оказалась под ним, с поднятыми над головой руками, а его пальцы сжимали ее запястья. Он страстно ее целовал. Она широко раскинула ноги, и он исступленно прижимался к ней со всем неистовством дикого оленя во время гона. Она обвила ногами его бедра, чтобы быть еще ближе. Ее груди, едва прикрытые ночной сорочкой, прижимались к его груди под расстегнутой рубашкой.

Это было слишком.

Но все же недостаточно.

Люк отстранился и посмотрел на ее приоткрытый рот, изумительно алый, подобный бутону розы. Она тяжело и учащенно дышала, и он увидел в ее глазах то же чувство, что и у него: неудовлетворенность.

И кто бы тут смог остановиться?

Он снова поцеловал ее. Она опустила ладонь на его промежность, исследуя туго натянувшуюся ткань. Он перекатился на бок, увлекая ее за собой. Теперь они лежали рядом, сгорая от желания, оба.

— Этого недостаточно, — прошептала она. Глаза ее стали огромными, зрачки расширились.

Он провел ладонью по ее лбу.

— Мы не можем позволить себе все, что бывает между мужчиной и женщиной.

— Я знаю, что от этого бывают дети, но разве всегда? В своих разговорах замужние женщины, когда не предполагали, что их могут услышать, порой обсуждали разные темы. А еще я видела картинку, в магазине, в книге, которая явно не предназначалась для моих глаз.

Люк позволил себе легкую усмешку.

— Не очень‑то вы любезны.

Дженис поняла, что продолжения не будет, и спросила:

— Что делают в Холси‑Хаусе все эти леди? Пожалуйста, будьте честны со мной. Вы упомянули о потаскушках, когда обнаружили мою карету на подъездной дороге. Но ясно, что эти дамы вовсе не такие. Так что они собой представляют? Леди Роуз вроде бы говорила, что они держат путь на север, искать себе мужей, а мисс Бренсон… ну, я не знаю, что она здесь делает.

— Ну что ж. — Он отвел упавшую ей на глаза прядку. — Сестрицы прибыли сюда в надежде обзавестись любовниками. Возможно, лорд Ярроу и лорд Раунтри увлекутся ими, поскольку сомневаюсь, что они рассчитывают на внимание герцога.

— О нет, все не может быть столь печально, — прошептала Дженис.

Люк ненадолго умолк, потом продолжил:

— Женщины делают то, что вынуждены. Вероятно, леди Опал и леди Роуз считают, что это их единственный выход.

— Да, я слышала их разговор. Они хотели выйти замуж… — Глаза ее были полны сочувствия.

Люк пожал плечами:

— Жизнь не всегда складывается так, как мы рассчитываем.

— А как насчет мисс Бренсон?

— Вполне возможно, что она платит мужчинам за их… хм, услуги.

Дженис изумленно ахнула.

— Это вовсе не что‑то неслыханное. Если у мужчины крупные карточные долги, а богатая наследница предлагает ему выход, почему он должен отказываться?

— А у герцога есть карточные долги…

— Он достаточно богат, чтобы оплатить их. У него обширные владения. Но вероятно, ему льстит ее внимание. И возможно, у нее… не вполне обычные склонности, что тоже их объединяет.

Лицо Дженис вытянулось.

— Я… я прихожу в ужас при одной только мысли о том, что герцог может быть вовлечен в подобные дела.

— Большинство мужчин не святые.

— Но если бы он был женат…

— Даже тогда. Вам следует знать, что многие джентльмены из вашего изысканного круга не считают неверность пороком. Брак между членами высшего общества скорее деловое соглашение, чем союз двух любящих.

— Значит, мои родители — исключение. А также Марша и Дункан, Грегори и Пиппа. Все они женились по любви.

Люк не стал ее разубеждать.

Она прижала ладонь к его щеке и бесхитростно попросила:

— Покажите мне что‑нибудь еще из того, что делают мужчины и женщины и что не приведет к появлению младенца.

— Кое‑что я уже вам показывал. Неужели не помните?

Даже при тусклом свете он увидел, как она покраснела, потом потянулась к нему и нежно поцеловала — сначала в губы, затем в шею…

— Вы не остановитесь, пока не добьетесь своего, правда?

В ответ она рассмеялась, и Люк сдался:

— Ну что ж, вы сами этого хотели. Только знайте: то, что мы здесь делаем, всего лишь урок любовной игры, и ничего больше.

— Так и должно быть, — быстро согласилась Дженис. — Вы простой грум, а я благородная леди.

— Совершенно верно.

Когда он спустил с ее плеч ночную сорочку и увидел в свете фонаря два молочно‑белых полушария, увенчанных розовыми сосками, то невольно с шумом втянул воздух. Они были восхитительны.

— С вас нужно писать картины, — заметил он.

Она улыбнулась и, стянув с него рубашку, потерлась грудями о его мускулистую, поросшую жесткими завитками грудь.

Когда она потянулась к его брюкам, он помог расстегнуть их, но предоставил стянуть до бедер самой.

Услышав ее восторженное «ах!», когда предстал перед ней в блеске своей наготы, Люк невольно улыбнулся.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и ему это было приятно.

— Выглядит довольно внушительно, — раздался ее шепот, и она судорожно сглотнула.

Он рассмеялся и притянул ее к себе, упиваясь нежной шелковистостью кожи.

— Со мной вы в полной безопасности. Сегодняшний урок ограничится только взглядами.

Она прижалась к нему теснее, и Люк добавил:

— Однако мы еще не закончили с вами.

Он обхватил ладонями ее талию, и все ее тело тут же напряглось в предвкушении.

— Я не сомневался, что обнаженная вы прекрасны. Так и есть.

Она прикусила губу.

— Мне… мне тоже нравится мое тело: ноги… форма груди.

— И живота, — добавил он, пробежавшись по нему ладонью. — Он безупречен. В вас все совершенно.

Она накрыла ладонями его пальцы на своей талии и слегка надавила, направляя вниз. Он подхватил ее движение и, опустившись на колени, принялся медленно стягивать с нее панталоны, покрывая поцелуями открывающиеся участки кожи. Панталоны упали к ее ногам, и она, переступив, освободилась от них. Прежде чем встать, он зарылся носом в островок шелковистых завитков, раздвинул ей ноги и провел языком по нежной жемчужине между лепестками плоти.

— Это восхитительно! — простонала она, склонившись к нему на плечо, стараясь выражать свой восторг не слишком шумно. — Именно… этим они занимаются в Холси‑Хаусе?

Он проник языком внутрь ее естества, затем поднял голову и посмотрел на нее. Ее лицо выражало такое потрясение, что он невольно рассмеялся.

— Если… если так, зачем вообще покидать спальню?

Он закинул ее ногу себе на плечи, поддерживая за ягодицы, принялся ласкать губами и языком нежную раковину и чувствительный бутон, пока она не забилась в его руках, тихо вскрикивая от наслаждения, снова и снова.

Когда она без сил повалилась на подстилку из одежды, он крепко обнял ее, безмерно удивленный, что отпускать не хочет.

Едва придя в себя, раскрасневшаяся, Дженис изумленно заметила:

— Теперь понимаю, почему мисс Бренсон готова за это платить. Хотя… вряд ли это доставило бы мне такое удовольствия с кем‑то другим, кроме вас, Люк.

Господи! Как она невинна. И наивна как ребенок.

— Благодарю за комплимент. — Он поцеловал тыльную сторону ее ладони. — Я должен вам кое‑что рассказать.

Она застыла и тихо произнесла:

— И я… я тоже.

— Тогда сначала вы.

— Ну что ж. — Она внезапно смутилась. — Герцог сделал мне предложение.

Люк напрягся всем телом.

— Вы шутите…

Она отрицательно покачала головой.

— Я не хочу сказать, что вы его недостойны. — Люк пробежался пятерней по волосам. — Напротив: вы слишком хороши для него.

Она тяжело вздохнула:

— Признаю, что когда он хочет показать свою власть, то может выглядеть устрашающе. У меня возникало мимолетное ощущение, будто что‑то не так. Но я думаю, мне это показалось. Со мной он вел себя крайне учтиво.

— Значит, вы хотите выйти за него замуж? — Люку необходимо было это знать.

Она прикусила губу.

— Какая‑то часть меня хочет. Когда‑то, очень давно, я была уверена, что герцоги и герцогини не знают никаких забот. Но это, конечно, глупо. Взять, к примеру, моего отца, маркиза, и мою мать, маркизу, — у них полно всяких проблем. Стать герцогиней Холси означало бы… Ну, всего день назад я думала, что буду счастлива. — Она вздохнула. — Но больше так не думаю.

— Так вы ответили ему «да»?

— Еще нет.

— Он целовал вас?

— Нет.

— А вам хочется, чтобы поцеловал?

— Нет.

Что‑то глубинное, примитивное в душе Люка испытало высшее удовлетворение при этом ответе.

Она провела ладонью по его волосам.

— Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы выйти за него замуж, передо мной всплывает ваше лицо. Это ужасное чувство. Как… как я буду чувствовать себя, если стану его женой?

«Будто весь мир развалился на кусочки».

— Вам не стоит переживать из‑за меня. — Он взял ее за руку.

— Я хочу понять. — Она сжала его ладонь в ответ.

Он отвел взгляд.

— Мы это уже обсуждали. Я гожусь лишь на то, чтобы подсадить вас в седло и принять у вас лошадь после поездки.

Люк посмотрел ей в глаза и увидел там боль. Но он должен был это сказать. Напомнить. И хотя они совершили роковую ошибку, с такой готовностью вступив в близкие отношения, пора было подвести черту, взглянуть в лицо реальности. Не важно, кто он: грум или наследник герцогства, — ему никогда не стать достойным ее.

Вот они и высказали друг другу горькую правду; пришло время сообщить ей о Холси.

— Не хочу вдаваться в подробности. — Они все еще держались за руки. — Но у меня скверные новости: это касается герцога и вас…

Он помолчал, давая ей время морально подготовиться.

— Продолжайте. — Ее ладонь была гладкой и холодной, но вмиг стала еще и влажной.

— Я слышал, как он заключил пари на сотню фунтов с другими мужчинами — включая сэра Майло, — что сумеет уложить вас в постель, не вступая в брак.

Казалось, она не верила своим ушам.

— Пари? На… меня?

Люку больно было видеть такую муку в ее глазах. Он снова усадил ее на колени, спиной к себе, обнял за талию и прижался подбородком к плечу, вдыхая запах ее нежной кожи.

— Я пытался сообщить вам об этом сразу, но мне не дали такой возможности, поэтому оставалось только надеяться на ваш здравый смысл.

Она крепко сжала его ладони.

— Если герцог обо мне столь низкого мнения, что заключил пари со своими презренными друзьями, значит, на самом деле он не собирался на мне жениться.

— Думаю, вы ошибаетесь. — Люк слегка сжал ее талию. — Холси считает себя всемогущим. Он ведь герцог, в конце концов, а значит, может сделать герцогиней трактирную шлюху, и никто не скажет ни слова.

Люк не мог сказать этого Дженис, но прекрасно понимал, почему Грейсон пожелал жениться на ней. Она была островком нежности и чистоты среди отбросов жизни.

Дженис печально вздохнула:

— Мы покончили с разоблачениями?

— Мне нечего больше сказать. — Если не считать, что он сходит по ней с ума и невозможность получить желаемое смертельно его ранит.

Она поерзала у него на коленях.

— А мне — есть.

Дженис обернулась к нему, одновременно скользнув рукой вниз, и обхватила ладонью его естество.

— Я хочу доставить вам такое же удовольствие, как вы доставили мне.

Хотелось бы ему иметь возможность сказать ей правду — что она уже сделала это.

Дженис, стараясь не шуметь, поднималась по главной лестнице Холси‑Хауса. Ее мутило при воспоминании о том, как любезен был герцог всего лишь прошлым вечером на этих самых ступеньках. Он сказал ей, что от нее исходит сияние.

Как же низко с его стороны льстить ей в лицо и строить козни у нее за спиной!

Лестницу этой ночью озаряло только сияние луны, проникавшее сквозь фрамугу над парадной дверью. Но этого было достаточно, чтобы девушка увидела, что часы в холле показывают половину третьего. Все кругом было тихо. Желудок скрутило спазмом, и она задумалась, удастся ли заснуть. А выспаться было необходимо — предстоял очень непростой день, когда ей понадобится вся ее сила духа.

Как она была наивна, когда переживала, что не любит его, как мечтала влюбиться… Он был так внимателен и предупредителен во время их прогулки в оранжерею и портретную галерею, а также необычайно добр со своей бабушкой. Он был, несомненно, умен — Дженис желала бы видеть своего спутника жизни именно таким наряду с приятной внешностью. К этому прилагался высокий титул и огромное состояние, вполне достаточное, чтобы избавить ее от сомнительного положения в свете и позволить родителям гордиться ею. Казалось бы, что еще желать? А она предпочла ему простого грума… И еще это непристойное пари…

На полпути вверх Дженис внезапно остановилась, ощутив покалывание в затылке. У нее возникло чувство, будто за ней наблюдают, и она взмолилась: если там действительно кто‑то есть, пусть это будет женщина. Теперь Дженис лучше понимала гостий герцога и сумела бы уговорить держать ее ночные прогулки в секрете.

Но Господь не услышал ее молитву. Оглянувшись, она увидела у подножия лестницы мужскую фигуру, и лунный свет не оставлял сомнений, что это сам герцог Холси. Сердце едва не выскочило у нее из груди, но она крепко вцепилась в перила, стараясь подавить панику.

— Добрый вечер, ваша светлость.

Он тихо рассмеялся.

— Спускайтесь, леди Дженис, и мы побеседуем о том, куда вы ходили. Хотя я уже знаю. — Он наклонился и поднял клочок сена с вымощенного мраморной плиткой пола. — В конюшню. В который уже раз.

Она спустилась на несколько ступенек.

— Да, вы правы: я навещала…

— Собаку и щенков?

— Откуда вы знаете?

Он скрестил руки на груди.

— Я хозяин поместья, миледи, и знаю обо всем, что здесь происходит. Я это уже говорил вам, как только вы приехали.

— Не совсем так, ваша светлость. Вы вообще не знали, что я должна была приехать.

— Ну почему вы такая неугомонная, дорогая? — Он коротко рассмеялся. — Знаете ли, это меня завораживает. В самом деле. Вы говорите «нет» только мне, в то время как всем остальным: миссис Фрайди, герцогине, другим моим гостям, — «да». И не думайте, что я ничего не знаю об этом груме. Вы ответили ему «да», леди Дженис?

Его тон был льстивым и вкрадчивым, словно ему и вправду хотелось, чтобы она признала, что вступила в скандальную связь с другим мужчиной.

Внезапно у нее подкосились ноги, и ей пришлось опуститься на ступеньки.

— Чего вы хотите от меня, ваша светлость? — Она прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце, и ощутила внезапную вспышку острой тоски по Люку.

— Я хочу, чтобы вы спустились сюда. Сейчас же. Мы закончим наш разговор в библиотеке.

— Нам не о чем разговаривать. Можете взять свои слова назад. Ваше предложение я не приму и замуж за вас не выйду. Мне известно о пари.

Наступила короткая пауза.

Герцог поставил носок сапога на ступеньку, опираясь рукой о перила.

— Значит, это грум вам сказал?

— Не знаю, какого грума вы имеете в виду. Мне сказал мой собственный кучер. — Она свободно могла сослаться на Оскара: уж его‑то герцог уволить не мог. — С вашей стороны это было очень низко.

Он не заслуживал, чтобы его называли «ваша светлость», и больше она никогда не станет. У нее совершенно расшатались нервы, к глазам подступили слезы.

— Не сомневаюсь, что услышать об этом вам было неприятно, — мягко сказал Холси, и его тон еще больше вывел ее из равновесия.

Он выпрямился.

— Пойдемте в библиотеку, и я налью вам немного бренди. Нам обоим не мешает выпить.

В первый раз за все время Дженис решила не возражать. Ей нужно было кое‑что прояснить. Она пробыла здесь всего несколько дней, а дела уже складывались не просто. Совсем не просто.

Она встала и спустилась по лестнице, гадая, не совершает ли огромнейшую ошибку. Но если бы она сейчас отправилась в постель, то все равно не смогла бы сомкнуть глаз. А так они смогут закончить разговор.

Герцог ждал ее внизу, но руку не предложил. И слава богу. Потому что она бы не приняла. Они прошли бок о бок по коридору, в котором становилось все темнее по мере удаления от холла, залитого лунным светом.

Когда они вошли в роскошную библиотеку — неотъемлемый атрибут цивилизованной жизни, — Дженис остановилась у входа, в то время как Холси зажег лампу и налил два бокала бренди. Когда он протянул ей один, их пальцы соприкоснулись, и она мгновенно почувствовала отвращение, хотя приложила все силы, чтобы этого не показать, иначе опустилась бы до его уровня.

— Итак, вы испытываете теперь ко мне куда большую неприязнь, как я вижу. — Он жестом указал ей на одно из кресел, предлагая сесть.

Ох, ну и ладно. Довольно скрывать свои чувства.

Дженис опустилась в изящное кресло в египетском стиле и отхлебнула изрядный глоток бренди. Уф! Крепкий напиток обжег горло. Но пожалуй, это было именно то, что нужно.

— Вы не можете ожидать от меня уважения или симпатии, после того что сделали.

Он оперся на край письменного стола.

— А как, по‑вашему, мне следует относиться к женщине, которая сказала, что обдумает мое предложение, и полночи проторчала в моей конюшне?

Ей нечего было возразить.

Дженис отхлебнула еще глоток янтарного напитка и на этот раз по достоинству оценила его вкус и бодрящее чувство, которое он пробуждал.

— Я намеревалась сказать вам завтра утром, что не могу принять ваше предложение.

— Разве вас не удивило, что я вообще сделал вам предложение?

— О, я и вправду была поражена. — Она кивнула, почувствовав себя свободнее — видимо, от бренди. — Мне и в голову не приходило, что вы, герцог, станете просить моей руки.

— И все равно отвечаете «нет».

— Верно.

Он встал и принялся ходить перед камином.

— Вот что я вам скажу, миледи. Сезон в Лондоне был для вас не слишком успешен. Старшая сестра, судя по всему, затмевала вас. И вот теперь я — пэр королевства с безукоризненной репутацией — обнаруживаю вас после полуночи, без сопровождения, возвращающейся бог знает откуда. — Он остановился, уставившись на нее в упор, и Дженис невольно покраснела. — К тому же за вами тянется скандальный слушок: все только и ждут, когда вы споткнетесь.

— Какой еще слушок? — прошептала Дженис.

— Я должен повторить это?

— Да. Позвольте мне услышать из ваших уст, о чем речь. — Она надеялась, что он почувствует себя подлецом, когда произнесет это.

— Будто бы молодой джентльмен по имени Финниан Латтимор обесчестил вас, — медленно произнес Холси, задумчиво разглядывал ее. — Кто‑то верит в это, кто‑то — нет, но так говорят.

— Это ложь, грязная ложь! — выдохнула Дженис.

Он остановился.

— Вот я и заключил это пари, чтобы определить, насколько верны эти слухи.

— Но это же мерзко: ухватиться за нелепую сплетню и воспользоваться ею для собственного развлечения. — Дженис вскочила с кресла, глаза ее метали молнии.

— Да, вы правы: пари было гнусным актом мести за ваше «нет». Мелким. Отвратительным.

— Если бы кто‑нибудь в Лондоне узнал…

— Но ведь никто не узнает? Потому что тогда вам пришлось бы рассказать о том, что известно далеко не всем, не так ли? Вероятно, в том числе и вашим родителям.

— Да. — Дженис крепко сжала бокал. — Они не могли это услышать. По крайней мере, я молилась, чтобы не услышали.

Он тем временем налил себе еще бренди.

— Так для чего я здесь? Я не собираюсь извиняться за то, что отклонила ваше предложение, и не считаю, что должна быть вам за него благодарна. Вот и все, что я могу сказать по этому поводу, потому что вы правы: я не могу одолеть герцога Холси, — да меня это и не интересует. Просто оставьте меня в покое. Но что собираетесь делать вы?

Он подошел к ней вплотную и сжал ладонью пальцы ее свободной руки. Дженис не хотела, чтобы он заметил, как ее передернуло от отвращения, но едва удержалась, чтобы не вырвать руку.

Его проницательные карие глаза пристально смотрели на нее.

— Даже сейчас я очарован вами, леди Дженис. Вы держитесь так, будто непорочны, как Дева Мария, однако проводите время на сене в моей конюшне. Вы отвергли мое предложение руки и сердца, хотя ваша репутация в серьезной опасности. Вы можете утратить ее навсегда.

— А вы вели себя так, словно испытываете ко мне искреннее уважение, — огрызнулась Дженис. — Хотя сами, подобно змее, притаившейся в траве, ждали подходящего момента, чтобы нанести удар. Вы поэтому так быстро сделали предложение? Чтобы завлечь меня в постель, а затем отменить предложение, как только погода позволит от меня избавиться?

Она отдернула руку и отошла в дальний конец комнаты, чтобы быть как можно дальше от него.

Он последовал за ней и распростерся в кресле чуть в стороне.

— Мое предложение было сделано от чистого сердца. И оно все еще в силе. Как я уже говорил, у меня множество раз была возможность жениться, но ни одна женщина не увлекала меня настолько, чтобы у меня хотя бы возникла подобная мысль, пока не появились вы. Признаю, я был покорен вашими дерзкими возражениями на все, что бы вам ни сказали. Никто никогда не отваживался разговаривать со мной подобным образом — ни женщина, ни мужчина. Но правда в том, леди Дженис, что ваше стремление противоречить и есть истинная причина, почему вы должны стать следующей герцогиней Холси.

Ее стремление противоречить…

Боже милостивый, совет вдовствующей герцогини привел прямо к цели, но теперь Дженис всем сердцем жалела, что вообще последовала ему. Она сделала это от страха. Потому что утратила веру в себя. Ей нужна была чья‑то поддержка…

Но это оказалось ошибкой.

Серьезной ошибкой.

У нее в достатке имеется, что предложить миру.

— Я хочу вас, потому что вы не хотите меня. — Он отхлебнул глоток бренди и пожал плечами.

— Но я играла с вами. Такая вот дурацкая игра. Всегда говорила вам «нет», просто чтобы привлечь внимание. И теперь сожалею, что так поступала.

Он коротко рассмеялся:

— Я знал, что вы любите Париж. И не сомневался, что обожаете Шекспира. Вам очень хотелось взглянуть на звезды в мой телескоп. И уверен, что вам нравится клубника и шампанское.

Дженис печально вздохнула:

— Нравится. Очень. Я вела себя глупо и неестественно. Мне отчаянно хотелось добиться одобрения, и я думала, что, выделившись из общей массы, его получу.

Она вспомнила вдовствующую герцогиню в образе королевы — какой целеустремленной она казалась. Но также и безрассудной. Она задела чувствительную струну в душе Дженис, которая в тот момент была страшно неуверенной. Больше всего на свете ей хотелось стать такой, какой ее хотели видеть близкие: успешной, — но в результате она превратилась в амбициозную особу дурного сорта.

— Вы думаете, я никогда не сталкивался ни с чем подобным? — Герцог рассмеялся. — Умные женщины знают, что мужчины любят азартную охоту. Вы не первая, кто старался чопорностью привлечь мое внимание. Но когда я наблюдал, как вы неуклюже следуете своей тактике — а по мере продвижения вы совершенствовались, должен признать, — то увидел нечто, чего вы и сами не замечали. Вы действительно не испытывали ко мне ни малейшего интереса. Никогда. С первого момента, как я увидел вас перед своим домом. И даже когда я пытался увлечь вас санной прогулкой, интересной беседой в оранжерее и заявлением о восхищении звездами, ваше внимание на самом деле было занято не мной. Это сияние… оно происходило из другого источника.

Дженис отлично знала, что это за источник: Люк Каллахан. После встречи с ним она буквально светилась.

— И будь я проклят, если это меня не расстраивало, — продолжил Грейсон. — Но игра закончилась, когда вы привезли герцогиню в ту гостиную. Вы готовы были сражаться со мной насмерть, чтобы оставить бабушку там. Не правда ли?

— Да. Действительно, вашу бабушку обязательно нужно переселить в то крыло. Чем быстрее, тем лучше.

— Вот почему я все еще хочу видеть вас своей женой, герцогиней. Вы противоречите мне на более глубоком уровне, чем подразумевает ваша дурацкая игра. И я нахожу это… мучительно интересным — настолько, что готов сражаться за вас.

— В ваших рассуждениях что‑то катастрофически не сходится. Разве вы не видите?

Он пожал плечами:

— Я такой, какой есть. И вы, откровенно говоря, тоже — не важно, невинны вы или нет. Тем не менее мое предложение остается в силе. Подумайте над этим, миледи, хорошенько подумайте.

— Не вижу в этом необходимости. Я не заинтересована в том, чтобы стать вашим трофеем. Вы не любите меня. Я вам даже не нравлюсь и не уверена, что вам вообще кто‑нибудь нравится.

Он не стал этого отрицать.

— Делайте с моей репутацией что угодно, — спокойно сказала она, — но мой ответ останется прежним — «нет».

В его глазах полыхнуло пламя: ей не удастся его одолеть, не так ли?

— Как только прекратится снегопад, я уеду, и не важно, исправно колесо моей кареты или нет. Полагаю, это станет возможным уже через несколько дней. Так что до тех пор, пожалуйста, держитесь от меня подальше. А я постараюсь не попадаться вам на глаза. Есть буду в своей спальне.

Она попыталась пройти мимо него к двери, но он схватил ее за руку.

— О‑о, леди Дженис.

Она судорожно сглотнула. Голос герцога звучал ровно, но сильно ее тревожил. Когда она подняла на него взгляд, то увидела то же ледяное выражение лица, какое уже дважды наводило на нее ужас прежде.

Она очень устала, ужасно хотела поскорее оказаться в постели, скучала по Люку. Пребывание здесь с герцогом превращалось в чудовищный ночной кошмар. Разве не предостерегал ее Люк?

— Я высоко ценю ваше стремление столь яростно отвечать «нет», — произнес Холси. — Но теперь, боюсь, вам придется принять мое предложение.

— Я уже сказала вам, — спокойно возразила Дженис, — что не приму. А если это вам не нравится, тем хуже. Меня не волнует, что и кому вы станете рассказывать обо мне. Просто оставьте меня в покое.

Герцог отпустил ее руку и встал. Хоть он и не был так высок, как Люк, но достаточно силен и атлетически сложен. Тотчас в ее мозгу всплыли предостережения Люка. Предостережения, выраженные достаточно крепкими словами…

Предостережения, которые она бездумно проигнорировала.

У нее внезапно мелькнула мысль, что, если она побежит, Холси легко догонит ее и силой подчинит своей воле. Только зачем ему это? Ведь он очень гордый, да.

Но не опасный.

Без сомнения.

— Вы примете мое предложение, — повторил он тем мягким, вкрадчивым тоном, от которого ей становилось дурно. — Вы очень заботливая юная леди. Такая заботливая, что даже не боитесь ходить с сеном в волосах и рисковать своей репутацией, если это означает свидание с вашим новым другом низкого происхождения, которым вы обзавелись в конюшне. Разве не жаль, если он неожиданно угодит в неприятности? Груму ведь совсем не сложно совершить ошибку. Вдруг пропадет сбруя. Или украдут лошадей. Не говоря уж о щенках, которые могут исчезнуть… Очень легко. — Он пожал плечами. — Да что там, даже молодая вдова может стать жертвой искусного обольщения.

Их взгляды схлестнулись.

— Вы не можете… — Сердце Дженис бешено колотилось.

— Я знаю о вашем маленьком собачьем семействе. И миссис Фрайди очень лакомый кусочек. Но я рад буду оставить их в покое, если вы согласитесь на мои условия.

— Я знала, что вы чрезмерно горды, — сказала Дженис, — но не предполагала, что вы способны на… на такое.

— Не понимаю, что вы имеете в виду. — Герцог откинул выбившийся локон с ее щеки. — Все любят меня, леди Дженис. А также глубоко уважают. И вам тоже придется. С этой минуты вам надлежит, моя дорогая, держаться подальше от вашего смазливого грума. И если вы попытаетесь послать ему сообщение через кого‑либо из ваших друзей, они за это ответят, когда я об этом узнаю — а я непременно узнаю. Ваш отец поймет мою озабоченность, я уверен, даже если вы не поймете.

Холси улыбнулся, и горький комок подступил к ее горлу.

— Итак, — произнес он, — вы выйдете за меня замуж?

Она ничего не сказала. Как ей выпутаться из сложившейся ситуации? Как?

— Леди Дженис, спрашиваю еще раз: вы выйдете за меня замуж?

— А вы как думаете, ваша светлость? — Она несколько секунд смотрела на него в упор, но в глубине его глаз не увидела ни теплоты, ни тени великодушия. Никакой искренней заинтересованности. Центр его интересов был сосредоточен внутри. И был мелким. Очень мелким.

Дженис обогнула его, будто он излучал зловоние, и, выходя из библиотеки, подумала, как все круто изменилось за день. Разыскивая утром дневник Эмили Марч в этой самой комнате, она и представить себе не могла, что у нее с этой женщиной когда‑либо будет что‑то общее.

Но их судьбы оказались схожи. Во многих отношениях.

— Я получу специальную лицензию! — крикнул Холси ей вслед.

Она ничего не ответила.

«Ох уж эта ирония судьбы!» Грейсон рассмеялся на следующее утро, когда выяснил, что грум, о котором донесли ему осведомители из конюшни, был тот же самый, что охранял поместье. Он так и подумал еще до того, как доносчик — один из старых работников конюшни, ленивый бездельник, — описал мужчину, ожидавшего леди Дженис накануне вечером с зажженным фонарем в окне.

Они тайно встречались.

Грейсон сразу понял, что это, должно быть, и был тот отчаянно дерзкий грум. Такой мужчина способен вскружить голову любой женщине.

Леди Дженис определенно вскружил.

По требованию секретаря Грейсона этот человек появился в дверях библиотеки, когда герцог читал лондонскую газету недельной давности. Раунтри сидел в кресле перед камином, тоскливо глядя на пламя. Накануне он, как обычно, слишком много выпил и теперь скучал, мечтал снова вздремнуть, как и собаки, растянувшиеся на полу позади него. Ярроу, этот идиот, отсутствовал — вероятно, все еще спал.

— Доброе утро, ваша светлость, — сказал грум.

Его звали Люк Каллахан, как доложил осведомитель.

Грейсон окинул его безразличным взглядом, хотя был далеко не безразличен: ревновал безумно.

— Почему ты покинул Брамблвуд? Разве тебя не нанял сэр Майло?

— Я всего лишь выполнил его приказ.

Герцога удивило абсолютное спокойствие конюха.

— В самом деле? — Грейсон подпер подбородок ладонью и задумчиво уставился на Каллахана. — То есть он отправил тебя сюда… Почему же?

— Понятия не имею. — Грум пожал плечами, и Холси не мог не заметить их ширину. Этот конюх походил на Атланта, удерживавшего на своих плечах небесный свод, если верить древним грекам.

Его хладнокровию можно было позавидовать.

— Может, все дело в картах?

— Конечно же, нет, ваша светлость.

Герцог вопросительно изогнул бровь:

— И как давно ты здесь работаешь?

— Около шести недель.

— Не слишком долго.

— Да, ваша светлость.

Холси встал.

— И ты полагаешь, что способен обеспечить безопасность поместья.

— Уверен, ваша светлость. — Люк Каллахан стоял перед хозяином как солдат, слегка расставив ноги.

Герцогу стоило неимоверных усилий не сказать, что ему известно о том, что грум валялся в сене с молодой леди, его подопечной.

— Сегодня днем я повезу будущую жену и остальных моих гостей посмотреть на орхидеи во вдовьем доме. Приготовь двое саней для восьми человек. Мы выезжаем в половине третьего.

— Будет сделано, ваша светлость.

Грейсон пристально наблюдал за грумом, но не заметил, чтобы хоть какие‑то эмоции отразились на его лице.

— Будешь править моими санями. Полагаю, ты умеешь обращаться с поводьями?

— Да, ваша светлость.

Неужели парень действительно стиснул зубы? Грейсон очень надеялся, что не ошибся.

— Убирайся. — Небрежным взмахом руки он отослал грума прочь.

Но он с ним еще не закончил. Пока нет.

Дженис отчаянно хотелось поговорить с Люком, но не получалось: Грейсон следил за каждым ее шагом, словно ястреб. Когда Люк, подавая руку, спросил, все ли с ней в порядке, она с трудом смогла это вынести. Ей хотелось сказать: «Нет. Не в порядке. Но я ничего не могу с этим поделать. Если попытаюсь, то подвергну вас опасности!»

Она ни на секунду не забывала об этом, снова и снова прокручивая мысли в своей голове в поисках выхода, но так и не сумела ничего придумать. Самая лучшая из всех ее идей — сбежать отсюда, добраться до Лондона и просить помощи у семьи. Ей придется сообщить им всю правду, они, конечно, страшно расстроятся сделанным ею выбором, но силой за герцога не выдадут.

Возможно, ее отец каким‑то образом добьется, чтобы Холси не причинил вреда Люку, но сумеет ли реально защитить? Герцог Холси по положению значительно выше ирландского маркиза Брэди и если захочет причинить Люку вред, ему это удастся.

Дженис пришлось даже рассмотреть самый ужасный вариант развития событий: Холси скажет ее отцу, что Люк соблазнил ее, и тот — упаси бог — поверит и тоже захочет с ним поквитаться.

Так стоит ли вовлекать семью? Да и в любом случае Дженис сейчас как в ловушке — не вырваться.

— Сначала мы осмотрим дом, а затем посетим теплицу, где выращивают орхидеи, — сказал его светлость и крепко сжал руку Дженис.

Краем глаза она заметила Люка, занимавшегося лошадьми, но как подобраться к нему поближе, чтобы перекинуться хоть парой слов, представления не имела. Можно было бы оставить записку в санях, но у нее ничего не было, кроме теплого шарфа, чтобы якобы случайно обронить.

Пока они осматривали дом — кстати сказать, восхитительный, — она не находила себе покоя: то и дело украдкой выглядывала из окон на северной стороне, выходивших на теплицу и маленькую конюшню, в надежде увидеть Люка — и в результате упустила большую часть того, что рассказывала экономка и о самом доме, и о заведенных здесь порядках.

Угощаясь в парадной гостиной клубникой и шампанским — за что следовало поблагодарить герцога, — Дженис воочию убедилась, что вдовий дом ни в коей мере не принижал статус вдовствующей герцогини, поскольку был красив, уютен и содержался в образцовом порядке.

И все‑таки Холси почему‑то приказал перевезти ее светлость в поместье и поселить в темной комнате, без компании, где его сомнительные приятели получали больше внимания, чем она.

— Вам нравится клубника? — Герцог придвинулся к Дженис едва ли не вплотную.

Отвращение к герцогу перешло и на поданное по его распоряжению, но пришлось притвориться, что она в восторге, чтобы не вызвать его гнев.

— Восхитительно! — Она быстро надкусила ягодку, чтобы иметь предлог не продолжать разговор.

Герцог выглядел спокойным и удовлетворенным, но теперь, когда знала, насколько он проницателен, Дженис не была уверена, что ей удается успешно скрывать свои душевные страдания.

И тут взгляд ее упал на картину с изображением ирландского домика.

Сердце Дженис едва не разорвалось от тоски по дому. Как же ей захотелось прямо сейчас оказаться в Баллибруке, в лоне семьи, где ее любят! Девушка залпом осушила бокал шампанского, чтобы не расплакаться от жалости к себе и прогнать мысли о том, как ей одиноко, и твердо решила сразу по возвращении в Холси‑Хаус отправиться выпить чаю с Изобел и посплетничать.

Только верная служанка знала правду о помолвке Дженис и тайных свиданиях с Люком, но у нее хватало ума не расспрашивать хозяйку о подробностях. Что касается отношений Дженис с герцогом, Изобел испытывала не меньшее отчаяние.

Только нынешним утром между ними состоялся разговор по поводу сложившейся ситуации, и обе выразили опасения, что подлый герцог не остановится ни перед чем, если Дженис не примет его предложение. Он готов даже обвинить Люка в преступлении и отправить в тюрьму. Был во всем этом и положительный момент: у них появилось время на поиски дневника.

— Теперь можно отправляться в теплицу, — прервал ее размышления голос герцога.

Конечно, она пойдет. Она будет делать все, что он пожелает. Дженис оперлась на его руку и встала. Медленно закипающая в душе ярость начала вытеснять ее жалость к себе.

Мисс Бренсон еще не допила свое шампанское. Лорд Раунтри не успел сделать ни глотка чаю, который только что принесли, а рука миссис Фрайди застыла с ягодой на полпути ко рту.

Но никто не посмел возразить всемогущему Холси: все безропотно встали и двинулись за ним.

Дженис сделала глубокий медленный вдох через нос, раздумывая над тем, сколько времени ей понадобится, чтобы привыкнуть быть герцогиней Холси. А сколько лет придется провести с этим устрашающим мужчиной без сердца? Будут ли они стариться вместе? А как насчет… детей?

Боже милостивый, конечно же, ей придется произвести на свет по меньшей мере одного наследника, а то и двух!

Она не заглядывала так далеко, но мысль о том, что Холси будет прикасаться к ней, как Люк, повергла ее в ужас.

Путь в теплицу не занял много времени: вымощенная камнем тропинка была очищена от снега. Дженис быстро огляделась в надежде увидеть Люка…

— Он на кухне, пьет чай, — сказал герцог.

Как, во имя всего святого, он узнал, о чем она думает? Он что, читает мысли? И откуда ему известно, где Люк?

Он никогда не успокоится, разве не так? Дженис чувствовала, что буквально задыхается, зная, что за ней столь пристально наблюдают. И, судя по всему, у герцога повсюду соглядатаи. Никто из приехавшей компании определенно не заглядывал по дороге на кухню, а стало быть, Холси сообщил о Люке слуга. А может, герцог просто солгал, чтобы держать ее в напряжении. От него вполне можно было этого ожидать.

Но и она способна лгать.

— Не знаю, кого вы имеете в виду.

Он рассмеялся. И если его не знать, то вполне можно счесть мужчиной, приятным во всех отношениях. Но Дженис уловила нотки, внушающие ужас. Любой, кто осмелится пойти герцогу наперекор, получит по заслугам.

И в этот момент девушка осознала, что стала пленницей навсегда. Если она убежит, Холси навредит тем, кого она любит. Даже если она обратится за помощью к родителям, они не смогут защитить от него Люка. И Эрона. И миссис Фрайди.

Единственный выход для нее — если Холси умрет. Но Дженис не могла его убить. Она чувствовала себя страшно виноватой, даже просто думая об этом. Девушка прочитала короткую молитву, как раз когда они входили в теплицу.

Это было необычайно любопытное место.

В атмосфере теплого влажного воздуха Дженис мгновенно забыла о герцоге. Орхидеи выглядели так экзотично. Многие казались хрупкими, их стебельки и лепестки застыли причудливым образом. Другие блистали неописуемой красотой. Самые яркие, розовые и оранжевые, понравились Дженис больше всего. Она уже видела орхидеи в Лондоне и слышала, насколько это особенные цветы, но, прогуливаясь между рядами этих нежных растений, узнала от престарелого садовника, который присматривал за ними, как много труда требуется на то, чтобы их вырастить. И не было никакой гарантии, что труд этот окупится.

— Иногда получается, иногда нет, — сказал он в той простой манере, в которой привык изъясняться добрый сельский люд.

— Постоянно поддерживать огонь, видимо, нелегко: требуется неусыпное внимание. — Дженис восхитила его самоотверженность.

Было видно, что садовник очень любит свою работу и с нежностью относится к орхидеям. Должно быть, ему понравилась заинтересованность юной леди: он отвел ее в сторону, словно она его особая гостья, и показал несколько замечательных рисунков орхидей, которые сделал углем.

— Вы истинный художник! — воскликнула в восхищении Дженис.

— Благодарю вас. — Он радостно улыбнулся. — Я люблю, пока разгорается огонь, зарисовывать самые лучшие экземпляры. Пальцы‑то уже не такие ловкие — вот и рисую, чтобы подольше сохранять их гибкими.

Просматривая наброски, он объяснял, что ему нравится в той или иной орхидее, и время от времени говорил: «Эта долго не продержалась»; «Этой не хватило света»; «Вот эта самая любимая герцогини».

Дженис была ему очень благодарна за возможность хоть ненадолго отвлечься и расслабиться и искренне наслаждалась беседой.

— А еще есть? — спросила она, посмотрев последний рисунок.

— У меня целая коллекция вон там, — кивком указал он на небольшую покосившуюся полку, где стояло несколько глиняных горшков и лежала стопка переплетенных тетрадей.

— Я с огромным удовольствием просмотрю и эти! — воскликнула Дженис.

И тут же поняла, что вряд ли это ей удастся: оглянувшись через плечо, она увидела герцога, недовольно на них взиравшего с карманными часами в руке.

— Может, как‑нибудь в другой раз… Думаю, сейчас мы уже уходим.

Старик молча кивнул, и она поняла, что расстроила его и разочаровала.

— Но я еще вернусь, обещаю, — попыталась подбодрить его она.

— Вы невеста герцога, не правда ли? — улыбнулся садовник.

Дженис рассмеялась:

— Как быстро распространяются слухи!

Лицо садовника просияло, и он заговорщически прошептал:

— Очень хорошо. Потому что здесь нужны кое‑какие изменения. Самой большой радостью для ее светлости, когда она проживала во вдовьем доме, было заходить сюда каждый день полюбоваться орхидеями. Но его светлость неизменно против. Он считает, что все это пустая трата денег. Надеюсь, с появлением молодой хозяйки он изменит свое мнение.

Садовник ей подмигнул, и Дженис захлестнуло чувство вины, потому что она собиралась солгать этому чудесному старику.

— Я сделаю все, что смогу.

Улыбка ее выглядела жалкой и фальшивой: она знала, что не сможет ему помочь. Если Холси чего‑нибудь не хочет, он этого не допустит.

Садовник, должно быть, почувствовав ее беспокойство, закрыл тетрадь старческими заскорузлыми пальцами.

— Не тревожьтесь, миледи. Если не сможете ничего сделать, мы как‑нибудь выкрутимся.

Он улыбнулся, словно старался ее подбодрить. И Дженис так тронула его простодушная отвага, что она взяла его ладонь в свою и крепко пожала.

Солнце скрылось за облаками, и все кругом окуталось серой полумглой, но рубиновое ожерелье, казалось, горело своим собственным светом весь остаток пути домой. Внезапно в голове Дженис тоже загорелась идея, разожженная отчаянной яростью и разбитым сердцем.

Раз уж она не может поговорить с Люком и обречена на брак герцогом, значит, с этой минуты она станет вести себя как будущая герцогиня Холси.

Лорд Ярроу только что закончил — в своей высокопарной манере — обсуждение выставки античных скульптур в Британском музее с миссис Фрайди, которая никогда их не видела.

— Как может такое быть, что вы их не видели? — не потрудившись даже посмотреть на нее, вопросил он.

— Я не жила в Лондоне, к тому же всего год как овдовела, так что посетить выставку было как‑то недосуг.

Вряд ли он слышал ее ответ — да его и не интересовало то, что она скажет. Он отмахнулся от нее так, будто она полное ничтожество.

Дженис, возмущенная его поведением, не собиралась молчать.

— Я думаю, лорд Ярроу, если бы миссис Фрайди была дамой богатой и титулованной, вы говорили бы с ней более почтительно. На будущее имейте в виду: если хотите, чтобы вас принимали в Холси‑Хаусе, ведите себя учтиво. Напыщенность здесь не приветствуется.

Колокольчики на санях весело звенели, снег хрустел под полозьями, а в санях воцарилась мертвая тишина.

— Холси? — хрипло воскликнул лорд Ярроу и потянул за конец галстука, словно ему стало душно.

Дженис обернулась к герцогу и так холодно посмотрела на него, что сама была потрясена. Но ее душа и вправду заледенела, оттого что будущее казалось беспросветным.

— Вы будете вести себя так, как того хочет леди Дженис, Ярроу, — медленно проговорил Холси, не отрывая от нее взгляда.

Ха! Может, из этой игры в герцогиню и вправду выйдет что‑нибудь путное в конце концов.

Когда они подъехали к усадьбе, Люк остановил сани прямо перед домом. На этот раз их встречали несколько лакеев, но Дженис спрыгнула на землю без посторонней помощи и ни на кого не глядя — Люк, она знала, тоже упорно избегал смотреть в ее сторону, — стремительно прошла в дом. Поручив дворецкому сервировать чай для всей компании в гостиной, она потребовала прислать экономку, когда все будет готово.

— Да, миледи.

— Благодарю вас. — Она отдала ему накидку. — И проследите, чтобы приготовили свободную комнату возле кухни для собаки и щенков.

— Да, миледи.

Вскоре и остальные участники экскурсии появились в гостиной. А когда подали чай, Дженис наполнила чашку Холси последней и как бы между прочим сказала:

— Эсмеральду с щенками сегодня переселят в дом.

Его рука застыла в воздухе.

— Вы шутите?

— Нет. Им устроят постель в свободной комнате рядом с кухней. И каждый день, вплоть до отъезда в Лондон, я буду сама их выгуливать. Кроме того, я намерена обойти местных арендаторов и выяснить, кто мог бы взять себе щенка. Как вы думаете: может, стоит расширить поиски до Брамблвуда?

Герцог некоторое время хмуро смотрел на нее, и Дженис отвечала ему непреклонным взглядом. Уже напрактиковавшись отказывать — даже когда ей этого не хотелось, — просто чтобы привлечь его внимание, теперь она вознамерилась делать что хочет и когда хочет — то есть быть самой собой, раз уж ей приходится играть роль будущей герцогини, — не заботясь о том, что он подумает.

И получать от этого удовольствие.

— Если хорошенько подумать, лучше и вовсе оставить всех себе. Места хватит. Зачем без особой необходимости их разлучать с матерью?

Это было сказано с такой непосредственностью, что герцог не нашелся с ответом. Леди Опал, отставив свою чашку, медленно проговорила:

— Но Холси не интересуют собаки, если это не его охотничьи псы.

— Пожалуйста, не говорите за герцога, — заявила Дженис. — Он сам в состоянии принять решение.

— Но Опал права, — вмешалась леди Роуз, ошеломленно глядя на Дженис. — Охотничьи псы занимают особое место в сердце Холси.

— Итак, решено: собачье семейство будет жить в доме, — спокойно сказала Дженис обеим сестрам. — И раз уж вы так рьяно защищаете герцога, то, безусловно, готовы стойко принять то, что я скажу. Как только сойдет снег, вы покинете Холси‑Хаус, чтобы начать все сначала.

Сестры в полном недоумении воззрились на Дженис.

— Как видно, мне придется забрать свои слова обратно. — Мисс Бренсон ухмыльнулась. — Это я по поводу вашей бесхребетности, леди Дженис.

— Благодарю вас, мисс Бренсон. — Дженис была сама любезность. — Ваши замечания всегда очень бодрят. Но у меня и для вас есть кое‑что. Зачем платить за стол и проживание здесь, если можно продолжить ваши каникулы где‑нибудь в другом месте? Зачем отказывать остальной Англии в удовольствии познакомиться с вами?

— Да, пожалуй, вы правы… — Мисс Бренсон поморщилась и почесала голову. — Это мысль.

— Причем отличная, — пробормотала леди Опал, а леди Роуз захихикала.

— Возможно, вам будет веселее путешествовать втроем? — предложила Дженис.

Сестры тут же увяли.

Внезапно Дженис осенило:

— Я вот о чем подумала… Мисс Бренсон, дама состоятельная и любительница приключений, нуждается в компании — потому что путешествовать всегда лучше с компанией. И вы могли бы все поискать идеальное место для вашего бизнеса.

— Бизнеса? — Все трое казались ошарашенными.

— Да, — подтвердила Дженис. — Леди Опал превосходная кухарка. А вы, леди Роуз, имеете способности, чтобы стать хозяйкой гостиницы. С деньгами мисс Бренсон вы могли бы найти небольшой замок и превратить его в шикарный отель.

— Господь всемогущий, а ведь и правда! — воскликнула мисс Бренсон. — Я всегда хотела жить в замке. А их здесь пруд пруди.

Сестры взирали на происходящее с вытаращенными глазами и открытыми ртами.

— Да, идея чудесная… — первой пришла в себя леди Роуз.

— Согласна, — прошептала леди Опал. — Все, что нам нужно, — это деньги.

— Об этом не беспокойтесь, — заверила их мисс Бренсон. — Как только сойдет снег, отправляемся в путь.

— Вот и отлично! — воскликнула Дженис.

Пока дамы переговаривались, лорд Ярроу и лорд Раунтри чувствовали себя весьма неуверенно. Может, боялись, что их тоже выставят вон? Дженис очень надеялась на это. Судя по всему, они развлекались с этими дамами, поэтому когда женщины уедут, возможно, мужчины тоже не будут слишком возражать покинуть имение.

Дженис не озаботилась подумать, будет ли Холси скучать по женским милостям, — для нее это не имело значения. Все эти сомнительные гости вскоре отправятся восвояси. И больше всего ее радовало, что это произойдет потому, что на этом настояла она, будущая герцогиня Холси.

В гостиную вошла экономка.

— Вы хотели меня видеть, леди Дженис?

— Да. — Все, кроме герцога, смотрели на Дженис с некоторым трепетом, в то время как лицо его светлости, как обычно, сохраняло холодное выражение.

— Я хочу, чтобы вещи лорда Раунтри вынесли из его спальни и подготовили соседнюю для вдовствующей герцогини: она переезжает туда завтра. Лорду Раунтри вполне подойдет и маленькая, чуть дальше по коридору, если он решит задержаться.

— Да, миледи. — Экономка сделала реверанс и покинула комнату.

Лорд Раунтри, с громким клацаньем опустив чашку на блюдце, раздраженно возразил:

— Послушайте, юная леди, вы пока еще не герцогиня! Холси, вы почему позволяете ей вытворять такое? Мне казалось, доктор предписал держать вдовствующую герцогиню в изоляции.

Герцог молча поднес чашку к губам, наблюдая за Дженис поверх ободка.

«Не уступай ни дюйма! — твердила она себе, отвечая ему столь же непроницаемым взглядом. — Вдовствующая герцогиня заслуживает самого лучшего, а Раунтри, этот выскочка, должен уехать».

— Вы займете ту комнату, о которой говорила леди Дженис, Раунтри, — вынес вердикт герцог. — А что касается моей бабушки, это не ваше дело.

Женщины чуть слышно ахнули, а лорд Раунтри вскочил с места:

— Это просто нелепо! Никакой меньшей комнаты. Я собираю вещи и уезжаю сейчас же. Уж до Брамблвуда я добраться смогу.

Дженис не сказала ни слова, только подлила себе молока в чашку с чаем. Вдовствующая герцогиня переезжает — это главное!

Что еще можно сделать?

Пока — выпить чаю. Дженис устала делать исключительно то, что хочет, но это было так весело! Кроме того, следовало признать, у нее были великолепные замыслы. Тут же пришел на ум еще один.

— Лорд Раунтри, — сказала она, — как только прибудете в Брамблвуд, окажите любезность попросить викария заехать ко мне как можно скорее. Я хочу сделать крупное пожертвование в фонд здешнего прихода при условии, что оно будет поделено с сиротским приютом Святого Мунго, что в паре часов езды оттуда. Вы можете предвосхитить мой дар, пожертвовав существенную сумму от себя лично как приходу, так и сиротскому приюту, если не возражаете. Рассматривайте это как способ отплатить герцогу за его бесконечное гостеприимство, которым вы постоянно злоупотребляли.

— Что вы себе позволяете? — Лицо лорда Раунтри побагровело. — Как вы можете распоряжаться деньгами Холси, если даже пока не являетесь его невестой? И уж определенно не смеете требовать, чтобы я опустошил свои собственные карманы ради людей, которых я не знаю и на которых мне наплевать.

— Вы сами сделали выбор, милорд, — невозмутимо сказала Дженис. — Я увидела множество сходных черт у друзей его светлости. Главным образом это стремление пользоваться влиянием герцога к своей выгоде, поскольку собственного они не имеют.

— Да как вы смеете! — Глаза лорда Раунтри опасно сощурились.

— Скоро я стану членом семьи герцога. И тогда у него будут настоящие друзья, а не подхалимы и мошенники. Если вы так скупы и эгоистичны, что не хотите оказать мне эту маленькую любезность, не ждите, что его светлость будет по‑прежнему принимать вас где бы то ни было: здесь, или в Лондоне, или в любом из его владений.

Лорд Раунтри побледнел, губы его вытянулись в тонкую линию.

— Вы дьявольское наваждение, леди Дженис. — Он бросился к двери, ни на кого не глядя, но вдруг остановился и обернулся к ней: — Я сделаю, как вы просите… миледи.

И, не сказав больше ни слова, он вышел.

— Проклятие, леди Дженис! — в восторге воскликнула мисс Бренсон. — Вы рождены быть герцогиней.

Леди Опал согласно кивнула, леди Роуз в изумлении открыла рот.

Лорд Ярроу, взглянув на герцога, который сидел, сложив ладони перед собой, словно наслаждался представлением, нервно улыбнувшись, заявил:

— Пожалуй, я тоже сегодня уеду.

— Но снег, милорд… — напомнила Дженис. — Путь будет нелегким.

— Подумаешь, снег! Я никогда не был в Брамблвуде. Наверное, пришло время.

— Думаю, это превосходная идея, — подхватила Дженис. — И…

— О да, — прервал он ее. — Я намерен пожертвовать существенную сумму в пользу прихода и сиротского приюта Святого Мунго.

— Очень хорошо, сэр. — Она приветливо улыбнулась. — Но должна также просить вашей помощи привлечь сэра Майло к этому делу. Когда мы вернемся в Лондон, вы и лорд Раунтри в согласии с герцогом и со мной сообщите баронету эту новость: отныне он благотворитель брамблвудского прихода и сиротского приюта.

Лорд Ярроу недовольно поморщился:

— Хорошо, миледи.

— До свидания, милорд. — Она взмахнула рукой и подумала: «Миссия выполнена».

Дженис предстояло еще многое сделать как будущей герцогине Холси. Эти обязанности будут занимать все ее время, и она очень надеялась, что сумеет смириться с тем, что жизнь, о которой мечтала, ей недоступна…

Жизнь, основанная на любви к простому груму по имени Люк Каллахан.

Дженис вспомнила, как он держал ее на коленях, нежно целовал, и ее охватила такая тоска, что она едва не задохнулась.

Но больше уже ничего не будет, печально напомнила она себе.

Никогда.

Она перехватила взгляд герцога. Легкая улыбка, игравшая на его губах, случайному наблюдателю могла бы показаться добродушной, но Дженис знала его гораздо лучше и внезапно поняла, почему он ей ни разу не возразил этим утром. Как бы ни старалась она самоутверждаться и отстаивать свои права, одного ей никогда не получить: Люка.

И пока мог заставить ее страдать, Холси чувствовал себя счастливым.

— Должна же быть и светлая сторона в вашем новом статусе, — заметила Изобел. — Не считая того, что вы станете богатой, сможете носить роскошные бальные платья и путешествовать по всему миру.

Они находились в спальне Дженис и писали письма своим близким в Лондоне. Наверняка снег скоро сойдет, и послания можно будет отправить.

Дженис отложила перо.

— И я твердо намерена отыскать эту светлую сторону. Сегодняшнее утро послужило добрым началом.

— Положение вдовствующей герцогини существенно улучшилось, да и о сомнительных гостях, слоняющихся по дому, вам больше не нужно беспокоиться, — добавила Изобел.

— Верно. И теперь, когда я позаботилась об этом, миссис Фрайди может оставаться моей компаньонкой так долго, как пожелает.

— Вы можете также подыскать ей мужа.

— Отличная мысль. Меня радует также, что Эсмеральда с щенками будет рядом.

— Кухарка их обожает. — Изобел засмеялась. — Эсмеральде нет‑нет да и подкинет сахарную косточку, а то щенки ее совсем доконали.

— Как будущая герцогиня, — продолжила Дженис, — я должна познакомиться со всеми арендаторами в поместьях Холси: хочу принимать участие в деревенской жизни.

— Я слышала, что в Брамблвуде прекрасный викарий, — заметила Изобел.

— А в Лондоне мне придется вести активную светскую жизнь, так что времени на сон вообще не останется.

— А там и дети пойдут, — напомнила Изобел.

— Верно… — сразу скисла Дженис.

Служанка наклонилась к ней и с видом заговорщицы произнесла:

— Я слышала, что мужчины, исполняя супружеский долг, говорят себе: «Думай о королеве». Так вот я бы предложила вам другую фразу: «Это он, самый прекрасный мужчина на свете».

Дженис уставилась на Изобел, явно не ожидая от нее ничего подобного.

— И о ком, по‑твоему, мне следует думать?

Изобел прикусила губу.

— Ну, например, о красавце груме… Вы ведь неравнодушны к нему, да?

Дженис утвердительно кивнула:

— Ты права. И дело не в том, чтобы научиться целоваться или удовлетворить любопытство созерцанием обнаженного тела.

— О господи! Час от часу не легче!

Изобел плюхнулась на кровать.

— Вы видели… его?..

— Предполагается, что ты девственница, знаешь ли, — укоризненно сказала Дженис, глядя на нее.

Иззи приподнялась на локтях.

— Миледи, вам так повезло…

— Но несомненно, новые заботы помогут мне отвлечься.

— От него? — нерешительно спросила Изобел.

— Да. — Дженис вздохнула. Горькая правда состояла в том, что она никогда не сможет быть с мужчиной, которого любит. — Подвинься, пожалуйста, Иззи, я тоже хочу сесть на кровать.

Но вместо того чтобы сесть, она упала на постель и, вцепившись в подушку, зарыдала:

— О, Марша, о, мама, вы же говорили, что меня ждет истинная любовь.

А что оказалось в действительности? Перспектива произвести на свет детей от нелюбимого мужчины. Как же это будет мучительно! Ей всегда придется скрывать правду — как от них, так и от всей своей семьи, даже от родителей… Никто никогда не должен узнать, на каких условиях заключен их с Холси брак.

Ложь. Дженис придется научиться лгать. Ей никогда больше уже не стать прежней…

Впереди у нее одни страдания.

Но она не станет предаваться отчаянию.

Дженис села на кровати, смахнула слезы и упрямо произнесла:

— Я из семейства Брэди! И пусть я буду первой, кто выйдет замуж без любви, я выдержу.

— Непременно, миледи! — поддержала ее Изобел.

— Если я не могу получить Люка, то помочь ему все еще могу.

— Кстати, о нашем деле. К сожалению, мне не повезло с остальными слугами. За обедом я обмолвилась, что у моей матери была знакомая по имени Эмили Марч, которая когда‑то работала в поместье, но никто из них ее не вспомнил. Дольше всех здесь служит дворецкий, но он заявил, что не может помнить всех служанок хозяйки.

— Тем больше причин у меня навестить вдовствующую герцогиню.

Изобел, как обычно перед ответственным делом, прошлась по волосам хозяйки гребнем больше ста раз — на удачу.

Неделя прошла как в аду. Он любит ее. Пропади все пропадом. Он любит Дженис. Это осознание пришло на обратном пути в Холси‑Хаус, в середине длинного дурацкого выступления Грейсона, когда он подарил ей нечто вроде собачьего ошейника, чтобы объявить ее своей собственностью.

Мало того, что возлюбленная, очевидно, больше не хотела его знать, избрав роль невесты Грейсона и не предпринимая никаких шагов, чтобы как‑то объясниться или поговорить о дневнике его матери, так еще Эрон и Оскар унесли щенков вместе с Эсмеральдой в дом. Люк был страшно недоволен собой, даже почувствовал острый приступ боли, когда увидел мохнатую голову Эсмеральды, глядевшей на него через плечо Эрона. Оскар следом унес корзинку со щенками.

Люк выругался, закатал рукава и почти целый час тузил кулаками мешок с овсом. Эта собака с щенками напоминала ему о Дженис. Он скучал по ним. Скучал по ней. Скучал по их милой болтовне о разных пустяках. С тоской Люк вспоминал, как она смотрела на него, когда он говорил, словно то, что он собирался сказать, имело значение; как его ладони скользили по ее обнаженной спине, прижимая крепче, еще крепче…

Он как идиот каждую ночь выставлял зажженный фонарь в окно, но она так ни разу и не пришла.

И каждый раз, гася фонарь, он понимал, что все больше становится тем одиноким отшельником, которым ему и следовало быть. С ее уходом он снова перестал общаться с кем бы то ни было, кроме парней, которых обучал боксировать. Что, как он вынужден был теперь признаться себе, доставляло ему немалое удовольствие.

Кроме того, он обнаружил, что стал прислушиваться к разговорам: шутка здесь, пара слов там, — но все так привыкли к его молчаливости, что говорили не слишком много.

С уходом Дженис каждый день казался однообразным до отупения. Люк почти жалел, что здесь не нашлось больше пьянчуг‑баронетов, за которыми требовалось бы приглядывать. Ну ладно, нет, это не слишком благородно с его стороны. Но он не прочь был снова увидеть двух бездельников‑лордов — самодовольного Раунтри и туповатого Ярроу, — которые в спешке покинули Холси‑Хаус в тот же день, как состоялась та злополучная поездка. Над ними хоть посмеяться можно было.

Женщины, гостившие в усадьбе, тоже уехали. И хоть дороги все еще оставались труднопроходимыми, поэтому леди Дженис уговаривала их задержаться с отъездом, мисс Бренсон, по словам Эрона, заявила, что американцы никогда ничего не откладывают на потом и ничего не боятся. Дженис, миссис Фрайди и Изобел махали отважной троице вслед носовыми платками, улыбаясь и желая удачи, когда она пустилась в путь.

А в конюшнях по‑прежнему не происходило ничего примечательного. Новых жеребцов не приобрели, и время жеребиться кобылам еще не настало. Эрон и другие младшие конюхи, вдохновленные примером страдавшего от безысходности Люка, каждый вечер вместе с ним колошматили мешки с овсом для укрепления своих мускулов и выносливости. Оскар сидел в сторонке и наблюдал. Он сам в юности занимался боксом и мог кое‑что подсказать молодежи…

Единственным заметным событием в рутинной жизни усадьбы, когда снег по большей части сошел, стал приезд в Холси‑Хаус брамблвудского викария. Люк, мельком заметив леди Дженис, встречавшую почетного гостя на парадной лестнице, тут же вспомнил день, когда чистил эту лестницу от снега для нее.

Как все могло чертовски измениться меньше чем за две недели!

— Викарий никогда прежде сюда не заявлялся, — заметил Эрон, вгрызаясь в сочную куриную ножку за обедом. — Какого дьявола ему здесь надо?

— Следи за своим языком! — прикрикнул Люк и одним глотком осушил кружку эля.

Эрон сделал недовольную гримасу.

— Это вы мне говорите? А сами ругаетесь всю неделю, как матрос.

— Делай, как я говорю, а не как делаю.

— И не только это. Вы в последнее время и пить больше стали, — не унимался юноша. — Лучше следите за собой, а то ваш плоский живот обрастет жиром.

— Будешь указывать мне, что делать? — взревел Люк, окинув его убийственным взглядом.

Глаза Эрона расширились, и он стремительно выскочил из‑за стола, не дожидаясь, когда Люк ухватит его за подол рубашки и надает по шее.

Уже издалека, с безопасного расстояния, Эрон крикнул:

— И не забудьте про собрание!

— Собрание? — спросил Люк. — Что за собрание? Кто приезжает на этот раз? Король?

— Нет! — рассмеялся Эрон. — Брэди прибывают через два дня.

Люку с трудом удалось скрыть досаду, и он посмотрел на Оскара.

— Да, почтовой каретой, — подтвердил кучер Дженис. — Его светлость сегодня днем получил уведомление.

Поняв, что Люку сейчас не до него, Эрон, раскрасневшись от возбуждения, заметил:

— Дворецкий сказал, что слышал, будто маркиз воздержался давать согласие на брак дочери, пока не встретится с герцогом лично и не поговорит с леди Дженис. И с ним прибывает почти вся семья.

— Боже милостивый, но ведь их так много, да? — Люк вопросительно посмотрел на Оскара.

— Совершенно верно.

— И мы должны произвести на них благоприятное впечатление. — Эрон ухмыльнулся. — Вот зачем нас собирают сегодня.

Оскар покачал головой:

— Маркизу и маркизе не понравится, что Холси уже подарил леди Дженис то роскошное рубиновое ожерелье.

Люку это тоже не понравилось, но вряд ли его мнение кому‑то интересно.

Когда Эрон ушел, за столом остались только Люк и Оскар. Старик откинулся на спинку стула и бросил куриную косточку на тарелку.

— Вы ее любите, верно?

— Кого? — раздраженно спросил Люк.

— О, вы прекрасно знаете кого. Леди Дженис. Вы всегда прибегаете к всевозможным уловкам, чтобы побольше разузнать о ней.

— А вы никогда ничего мне не говорите. — Люк скрестил руки на груди и уставился в окно на коричневые прогалины, проступившие по всему выгону.

— Я просто пытаюсь отвлечь вас и заставить думать о чем‑нибудь другом.

Люк обернулся:

— Это не помогает.

Кучер пожал плечами:

— Когда‑то, очень давно, я был влюблен в леди Брэди.

— Леди Брэди?

Люк казался таким ошарашенным, что Оскар заметил:

— Вот видите? Вы понимаете, насколько это неправдоподобно.

— Если вы думаете, будто мне нужно напоминать, что я не могу получить леди Дженис…

— Нет. Вы разумный человек, — перебил его Оскар. — Но если позволите, расскажу вам свою историю. Когда я в первый раз увидел леди Брэди в ее швейной мастерской, это была прелестная маленькая мисс с чудесной улыбкой, побуждавшей вас благодарить Господа Бога за то, что живете на свете. Я безумно влюбился. Одновременно с лордом Брэди. — Кучер покачал головой и невесело рассмеялся: — Хоть мы и не из господ, у нас есть сердце.

— Лорд Брэди знал?

— Конечно, знал! Только она‑то полюбила не меня, а его. И он вовсе не задирал нос, хотя и жалел меня.

Оскар умолк, и вспышка боли на его лице сказала Люку, что эта история не пустая выдумка.

— Он дал мне на то Рождество сорок фунтов. Жалованье за целых два года. И предложил, когда пожелаю, пользоваться его рыбачьим домиком в Баллибруке.

— Вам повезло.

Оскар рассмеялся:

— А затем он сказал, что я бесстыжий старик: леди Брэди была на добрых двадцать лет младше меня.

— Вы и есть бесстыжий старик. — Люк наклонился вперед, улыбка соскользнула с его губ. — Значит, можете дать мне совет? Только не говорите, что этого не должно было случиться: знаю не хуже вас.

— Не стоит так убиваться. Просто продолжайте жить, а время все расставит по своим местам. У меня получилось, так что жаловаться грех.

— Но вы так и не женились… — заметил Люк.

Оскар усмехнулся:

— Я был не из тех, кто женится. Мои чувства к леди Брэди не были такими глубокими, как у лорда Брэди. Это была скорее страсть, чем любовь. Даже если бы мы с ней были равными по положению, я не стал бы ее добиваться. Я люблю свою свободу…

Люк помолчал с минуту, прежде чем ответить.

— Раньше я тоже так думал.

Оскар ткнул в него пальцем:

— Тогда вопрос: если бы вы считали, что у вас есть шанс, то сделали бы ей предложение?

Люк чуть не подскочил.

— Не спрашивайте меня о подобных вещах!

— Вот видите? Ваша реакция — неопровержимое доказательство, что да, безусловно.

— Нет, ничего подобного.

— Вы уверены?

— Разумеется, — солгал Люк.

— Значит, вы пережили вспышку безрассудной страсти. — В глазах Оскара снова мелькнул лукавый огонек. — Истинная любовь приводит вас к краю обрыва и увлекает в пропасть. А раз этого не произошло, вам следовало бы почувствовать облегчение, как мне тогда. Я‑то уж начал вас жалеть: думал…

— Я не нуждаюсь ни в чьей жалости! — Люк кинул на него предостерегающий взгляд, хотя и старался изо всех сил держать себя в руках из уважения к пожилому человеку. В данный момент ему больше всего хотелось, чтобы его оставили в покое.

— Я знаю, что вам не терпится избавиться от меня. — Голос Оскара звучал теперь значительно мягче. — Но хочу, чтобы вы запомнили: даже простая страсть умирает медленно, поэтому дайте себе немного времени. И кто знает? Может, появится другая девушка, одного с вами положения, которую вы действительно полюбите.

— Я не хочу это слышать!

— Злитесь на меня? Это лучше, чем впадать в уныние. — Кучер подмигнул ему и затопал по лестнице вслед за мальчишкой.

Люк задумчиво провожал их взглядом. Разговор с Оскаром взволновал его куда сильнее, чем он готов был признать, да еще и солгал бессовестно… Конечно, он сделал бы это чертово предложение. Но что можно поделать сейчас?

Разве может мужчина, влюбленный не в ту женщину, поступать правильно?

Нет. Осознание этого хоть и обожгло, но в то же время расчистило местечко в его перепутанных мыслях. Чувства к Дженис подвергли опасности его миссию помочь сиротскому приюту Святого Мунго. Но еще не поздно все исправить.

Может, леди Дженис и сочла брак с его кузеном вполне приемлемым, но, если ей повезет найти тот дневник, она полностью изменит свои планы.

Люку необходимо было с ней поговорить. И уж коли она не реагирует на условный сигнал, придется передать ей с Эроном записку.

Если Дженис не суждено стать счастливой, то по крайней мере можно научиться быть довольной. Она в совершенстве постигла искусство избегать герцога. Никогда не ходила завтракать в одно с ним время и проводила большую часть дня с экономкой, очередным лакеем и миссис Пул, стараясь улучшить условия жизни вдовствующей герцогини. Когда была не с ними, Дженис часто навещала щенков в комнатке возле кухни, где обычно собиралась небольшая компания: миссис Фрайди, Изобел, Эрон и, конечно же, Оскар.

Этим утром переезд вдовствующей герцогини в светлую просторную спальню в главном крыле здания наконец завершился. Дженис и миссис Пул взволнованно суетились, как наседки. Сама герцогиня сидела у окна в передвижном кресле и жадно смотрела во двор, словно не могла поверить своему счастью.

— Я так давно не видела этот пейзаж, — произнесла ее светлость. — Раньше, бывало, каждый день смотрела на эти деревья, пока камеристка одевала меня по утрам. Дети обычно тоже здесь играли. Наблюдая за ними, я смеялась над их проделками и подзывала Лайама. Он обвивал меня руками сзади и веселился вместе со мной, глядя на шалунов через мое плечо.

Дженис ощутила острый приступ печали, вспомнив, как Люк обнимал ее именно таким образом, с той лишь разницей, что она сидела у него на коленях.

— Каждый вечер, — продолжала герцогиня, — мы вместе стояли здесь, глядя на луну и звезды. Как было тогда хорошо.

— И я рада, что вы можете рассказать нам об этом, — заметила Дженис.

Они с миссис Пул обменялись удовлетворенными взглядами, и сиделка предположила:

— Ваша с‑светлос‑сть, хотите, я уберу книги с‑с этой полки? Может, у вас‑с ес‑сть еще какие‑то пожелания?

Сказано это было совершенно непринужденным тоном: миссис Пул перестала придавать значение своему свисту, — но герцогиня вздрогнула.

— Книги? Какие книги?

— Вон те, там. — Миссис Пул указала на полку.

— Это по большей части труды по мифологии и истории, — пояснила Дженис, потому что уже просматривала их в поисках дневника Эмили Марч.

Герцогиня прижала ладонь ко лбу.

— Я… я не знаю. Книги? Здесь? Это уже слишком. Это уже чересчур.

Миссис Пул поспешила к ней и, покатив кресло к кровати, спокойно сказала:

— Пришло время укладываться в пос‑стель.

Дженис откинула покрывало.

— Все будет хорошо, ваша светлость.

Но прежде чем они успели уложить ее на простыни, вдова чихнула, уткнувшись в носовой платок.

«О господи». Дженис и миссис Пул тяжко вздохнули, приготовившись к неизбежному: с королевой иметь дело гораздо тяжелее, чем с вдовой.

И точно. Престарелая леди окинула миссис Пул высокомерным взглядом:

— Я думала, что навсегда избавилась от нее. Эта тетрадь…

«Тетрадь?» Сердце Дженис бешено заколотилось.

Сиделка удивленно подняла брови:

— От какой тетради, ваше величество?..

— Тш‑ш! — Старушка прижала палец к губам и мотнула головой в сторону Дженис. — Мы же не хотим, чтобы она узнала.

— Я… я выйду. — Дженис отошла на несколько шагов и жестом показала миссис Пул, что им нужно поговорить.

Та приблизилась, вокруг глаз у нее появились тревожные морщинки.

— Я знаю, ее нельзя расстраивать, — прошептала Дженис. — Но умоляю вас, порасспросите ее об этой тетради.

— Зачем?

— Помните, я спрашивала насчет Эмили Марч?

— Да, и я с‑сказала, что тогда здес‑сь не работала.

— Я знаю, но мне известно, что остался ее дневник.

Миссис Пул почесала макушку.

— Вс‑се это очень с‑странно.

Дженис заколебалась, не зная, как много можно ей сказать, но выбора не было: ей нужна помощь этой женщины.

— На самом деле ничего странного. Один из моих друзей узнал, что его мать, которую он никогда не видел, работала в этом поместье. Она умерла, но остался ее дневник. Он хотел бы его найти, потому что, возможно, там есть свидетельства, что с ней здесь дурно обошлись.

— Неужели? Вдовс‑ствующая герцогиня?

— Нет. Я уверена, что кто‑то другой.

— Понимаю. — Было видно, что миссис Пул чувствует себя неловко.

Дженис положила ладонь на ее руку.

— Мисс Марч давно умерла. Но если мы сможем найти ее дневник, то тот самый мой знакомый немного успокоится. Мне нужна ваша помощь, миссис Пул. Королева не станет разговаривать со мной. Пожалуйста.

Сиделка с важность кивнула:

— Я постараюсь.

Дженис благодарно улыбнулась и отошла в сторону, так чтобы кресло, обращенное к кровати, не позволяло королеве ее увидеть.

— А теперь, ваше величество, — миссис Пул взялась за кресло, — ус‑спокойтесь и расс‑скажите мне об этой тетради.

— Какой тетради? — сердито воскликнула королева.

Она уже успела о ней забыть.

Дженис прижала ладони к вискам и закрыла глаза, чтобы успокоиться. Удача была так близка…

Пять минут спустя королева лежала в постели, обложенная со всех сторон подушками.

Если бы только найти способ заставить ее снова вспомнить о тетради…

— Если хотите, я вам почитаю, — предложила Дженис. — Здесь так много книг! Мы пока поищем что‑нибудь подходящее, пока вы не захотите увидеть тетрадь.

Королева вскинула на нее подозрительный взгляд:

— Что за чушь вы несете! Достаньте карты. Будем играть.

Страшно разочарованная, Дженис послушно открыла секретер.

— Я не вижу карт, ваше величество. Миссис Пул, вы, случайно, не знаете, где карты?

— Не думаю, что у нас вообще здес‑сь есть. Ее величес‑ство никогда не интерес‑совали подобные забавы.

Это потому, что в верхней комнате, больше похожей на мрачную темницу, нельзя было ни играть, ни читать, ни писать.

Вдовствующая герцогиня снова возвращалась к жизни, и это было очень приятно видеть. Дженис решила сосредоточиться на этом и оставить мысли о дневнике.

— Я скоро вернусь. У меня в комнате есть колода: я держу ее в шляпной коробке. Мы часто играем со служанкой.

— В шляпной коробке? — Ее величество мгновенно выпрямилась в своих подушках. — Так моя шляпная коробка у вас?

— Нет, ваше величество. — Дженис в недоумении посмотрела на миссис Пул, но та сдержанно подняла ладони вверх и пожала плечами. — Это моя собственная.

— Я так и знала: вы что‑то замышляете. — Королева прищурила глаза. — Умные подданные порой слишком любопытны.

— Я сейчас принесу свою шляпную коробку, и вы увидите, что это не ваша.

Дженис торопливо направилась к двери, но королева, лукаво посмеиваясь, ее остановила:

— Не беспокойтесь. Вы опоздали. Я ее перепрятала.

— Перепрятали мою шляпную коробку? — решила прикинуться дурочкой Дженис.

— Нет. Тетрадь.

«О, слава богу! Она снова вспомнила о тетради!»

Дженис напряглась всем телом, но чтобы не выдать своей заинтересованности, оперлась о дверной косяк.

— Что это за тетрадь? Вы знаете, что в ней?

— Она положила ее в шляпную коробку, — произнесла королева назидательно, так, словно Дженис маленький ребенок. — И я нашла ее в этой самой комнате спустя годы, когда уже переехала во вдовий дом, а она ушла.

— Кто ушел? — уточнила миссис Пул.

— Эта девушка. Эмили.

«Эмили!»

У Дженис пересохло во рту, когда она подошла к кровати и тщательно укутала престарелую леди одеялом.

— Так что там насчет Эмили, ваше величество?

Королева оттолкнула ее руку.

— Я пробралась сюда однажды, когда Рассела не было дома. Никто не говорил, что я не могу навещать своего внука. Чтобы позабавить Грейсона, я решила надеть смешную шляпку, такую, что давно вышли из моды. Полезла в одну из шляпных коробок, хранившихся в этой комнате, и обнаружила эту тетрадь — вместе с моей любимой шляпкой из изумрудного шелка.

— И каким образом, на ваш взгляд, она там оказалась? — От возбуждения Дженис едва не пустилась в пляс.

— Полагаю, Эмили хотела, чтобы ее нашла именно я. Но на следующий день после исчезновения девушки мне пришлось спешно переселиться во вдовий дом. Я не успела даже собрать вещи и взяла с собой лишь небольшую сумку. Рассел был страшно возмущен, но мне не хотелось там оставаться, в особенности когда он…

— Он — что, ваше величество?

— Он был жесток… И единственная причина, почему я не отправила его в Тауэр, это жалость к нему, убогому. Хотя, наверное, и следовало. — Она подняла вверх палец. — Напомните мне в следующий раз не быть настолько милосердной.

— Хорошо, ваше величество, — сказала Дженис. — Значит… тетрадь лежала там, забытая, все эти годы?

— Да. — Старушка пожала плечами. — Пропадала без пользы со всеми этими старыми шляпками.

— А где она теперь, ваше величество? — Дженис затаила дыхание. Вот он наконец, тот момент, которого она так долго ждала.

— Уничтожена, — гордо заявила королева.

«Нет!»

От горького разочарования Дженис ощутила в груди пустоту.

— Я попросила моего садовника бросить ее в печь в теплице для орхидей. — Престарелая леди рассмеялась. — Это был самый жаркий огонь, который мне довелось видеть. Я знала, что она в считаные секунды обратится в пепел.

— Значит, ее больше нет, — протянула миссис Пул.

Королева удовлетворенно кивнула:

— И слава богу.

Глаза Дженис жгло от подступивших слез. Она и предположить не могла, что это известие так ее расстроит.

— Что случилось с Эмили Марч, ваше величество?

Королева сердито уставилась на нее.

— Что произошло? — упорствовала Дженис. — Кто‑то здесь дурно обошелся с ней? Почему она уехала? Если уж на то пошло, почему вы уехали на следующий же день?

— Леди Дженис‑с! — раздался предостерегающий возглас миссис Пул.

Королева открыла было рот, словно хотела ответить, но внезапно в глазах ее промелькнуло… Что? Смущение? Страх!

— Нет. Это государственная тайна. Вы не посвящены. Вся ответственность лежит на мне. Только на мне. Я должна была вызвать стражу. Должна была противостоять ему.

Дженис села к ней поближе и постаралась успокоить:

— Стражи не оказалось поблизости. И в этом нет вашей вины. И в чем бы ни состояла та тайна, все давным‑давно закончилось.

— Да что вы понимаете! — с презрением воскликнула ее величество. — Это никогда не закончится. Боль не утихает.

— Простите меня. — Дженис взяла ее за руку. — Если вы не хотите говорить об этом сейчас, я пойму, но если измените свое мнение, то готова вас выслушать. Хранить тайны нелегко. У нас в семье тоже были. И как только все открылись, жить стало гораздо лучше и проще.

Глаза миссис Пул наполнились тревогой.

— Давайте немного пос‑спим, ес‑сли не возражаете.

Королева глубоко вздохнула и, покачав головой, хрипло пробормотала:

— Он не помог… — Ее пальцы крепче вцепились в руку Дженис. — Этот предатель… его бросил.

Наступило непродолжительное молчание.

— Кто, ваше величество? — как можно спокойнее спросила Дженис в надежде узнать что‑нибудь об Эмили, но мысли вдовы порхали с места на место, как бабочки. — Кто кого оставил?

В печальных голубых глазах старушки блеснули слезы, но губы сжались в горькую линию:

— Рассел не помог Эверетту, и тот утонул в пруду. Родной брат…

Дженис и миссис Пул в страхе переглянулись.

Последние слова, произнесенные ее величеством — или это была вдовствующая герцогиня Холси? — навевали такой леденящий ужас, что, казалось, температура в комнате упала самое меньшее на десять градусов.

Престарелую леди начала бить дрожь.

— Попрошу‑ка я принес‑сти ей чаю, — тихо сказала миссис Пул. — Да и нам тоже не помешает выпить по чашечке…

Но к моменту, когда сиделка дернула за шнурок, вызывая прислугу, вдовствующая герцогиня задремала. Или это был обморок? Дженис точно не знала. Но поскольку цвет лица у нее был вполне приемлемым, девушка почувствовала облегчение.

— Мне так жаль! — Дженис отошла от кровати и посмотрела на миссис Пул. — Наверное, не стоило ее расспрашивать.

Миссис Пул печально вздохнула и, помолчав, заметила:

— Пус‑сть немного пос‑спит. Может, для нее даже лучше — рассказать наконец об этом страшном секрете.

Хоть комната была уютной и солнечной, атмосфера в ней словно бы изменилась. Казалось, в углах ее скрывались темные тайны. Несвязные высказывания лежавшей в постели женщины больше уже не позволяли так легко от них отмахнуться.

Ее боль была совершенно очевидной.

— Думаете, так и было? — повернулась Дженис к миссис Пул. — Ведь это наитягчайшее бремя, которое может выпасть на долю несчастной матери.

И равно тяжелое для ребенка. Дженис оставалось только гадать, слышал ли что‑нибудь об этом Грейсон, ведь Рассел его отец.

— Понятия не имею. — Сиделка заметно помрачнела. — Да и вообще лучше забыть об этой ис‑стории, раз оба брата уже умерли. Давайте больше не будем расс‑спрашивать ее с‑светлость ни о чем.

— Хорошо, — согласилась Дженис. — Хотя…

— Хотя что? — Миссис Пул, похоже, была настроена скептически.

— Если она снова заговорит об этом, я ее выслушать не откажусь. Вы сами сказали, что, может быть, для нее лучше высказаться.

— Ладно, — рассудительно произнесла миссис Пул. — Но мы не с‑станем изображать Скотленд‑Ярд.

Затем Дженис ушла, и когда проходила по коридору, ей казалось, будто все ее тело гудит, как после тяжелейшего напряжения.

Какие еще тайны скрывает этот дом?

И кому о них известно?

— Пойдем, Иззи. — Дженис подтолкнула служанку в сторону кухни.

— Но Эсмеральда?!

— Она сама найдет дорогу домой, или кто‑нибудь приведет ее назад. Нас не должны видеть с мистером Каллаханом.

— Ох, как же меня это бесит! — воскликнула Изобел.

— Все идет так, как должно быть.

В доме они как раз проходили по коридору, направляясь к парадному холлу, чтобы подняться наверх, когда неожиданно наткнулись на герцога Холси, который открывал дверь в библиотеку.

— А вот и вы. — Он всегда смотрел на Дженис так, словно он один знал, что она скверная девчонка, в то время как больше никто этого не замечал.

— Привет, Холси. — Ей вовсе не хотелось проявлять любезность, но ничего не поделаешь: это ее будущий муж.

Чтобы придать себе уверенности, Дженис надела на прогулку свое лучшее платье — из белого муслина с вишнево‑красной отделкой.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — медленно проговорил герцог, окинув ее оценивающим взглядом. — Я с нетерпением жду момента, когда смогу заказывать для вас туалеты из самого Парижа.

Дженис не понравились собственнические интонации в его голосе, и она позволила себе возразить:

— Благодарю вас, но я уверена, вам известно, что моя мать, до того как стать маркизой, была портнихой. Скорее всего она сама захочет подобрать мне приданое.

— В самом деле? В таком случае надеюсь, она привыкла учитывать требования мужчин. Я настаиваю, чтобы при выборе любого туалета непременно советовались со мной. В особенности это касается бальных платьев. Вы должны затмевать всех остальных женщин.

Дженис заметила похотливый блеск в его глазах, и ей едва не сделалось дурно, но, сумев справиться с эмоциями, она спокойно ответила:

— Я уверена, мама с радостью прислушается к вашему мнению. А теперь, если не возражаете, я хотела бы подняться к себе и немного отдохнуть.

— Разумеется. Но у меня для вас записка. — Он вытащил из кармана сюртука сложенный квадратом листок бумаги. — Один из младших конюхов принес ее прошлым вечером кухарке, а та должна была передать вашей служанке, но мне удалось перехватить.

Его слова привели Дженис в замешательство, и еле слышно она переспросила:

— Записка?

Он вроде бы собрался передать листок ей — она уже подалась вперед, намереваясь его схватить, — но вдруг отдернул руку и рассмеялся, как шкодливый школьник.

Дженис постаралась не показать, как разочарована. Она не станет участвовать в его играх. Жизнь ее научила, что безразличие — лучший выход в подобных ситуациях.

— Я только пошутил, миледи. — Он смилостивился и передал ей сложенный клочок бумаги. — Вы должны это знать.

Ее сердце бешено забилось, когда она увидела свое имя, написанное знакомым почерком. Записка была от Люка, и она немедленно вернула ее герцогу:

— Я не намерена это читать!

Дженис обошла его, намереваясь уйти, но Холси язвительно спросил:

— Вы уверены?

Ее лицо вспыхнуло, но все же через плечо она крикнула:

— Да, совершенно уверена!

Она слышала, как он засмеялся и захлопнул за собой дверь библиотеки.

Что было в той записке? Ей до смерти хотелось это знать. И читал ли ее Холси? Несомненно. Вероятно, к тому же злорадствовал.

Дженис была так расстроена, что не заметила дворецкого, открывавшего парадную дверь.

В дверях стоял Люк с Эсмеральдой на руках.

«Силы небесные!» От его близости Дженис застыла как изваяние, так что Изобел даже налетела на нее сзади.

— Что вы себе позволяете? С каких это пор слуги пользуются парадным входом? — проворчал дворецкий.

«Люк».

Сердце Дженис едва не разорвалось от тоски по нему.

— Спросите собаку, — усмехнулся грум, но смотрел на Дженис. — Она скреблась в эту дверь, вот я и постучал. Было бы глупо хватать ее в охапку и обходить весь дом кругом.

— Ну, тогда ладно, — кивнул дворецкий. — Только поскорее убирайся отсюда.

Люк осторожно опустил Эсмеральду на пол, она резво перескочила порог и стремглав бросилась было прямо к Дженис, но Изобел успела ее подхватить на руки.

— Пойду отнесу ее к щенкам.

«Слава богу!» Дженис страшно не хотелось покидать черную мраморную плитку, на которой она стояла в данный момент, и Изобел, без сомнения, это знала.

Люк оперся рукой о дверной косяк и повернулся к дворецкому:

— Я ухожу, но, может, вы объясните, почему дверь в погреб с восточной стороны дома никогда не заперта? С чего бы это?

— А какое вам до этого дело? И что вы там делали? — надменно поинтересовался тот. — В любом случае там нет ничего ценного. Мы пользуемся другим погребом, с южной стороны, и всегда его запираем.

«О господи! Как бы Холси не вышел из библиотеки! А может, и дворецкий один из его шпионов?» Дженис не могла просто стоять здесь и пялиться на грума, поэтому подошла к лестнице и начала медленно подниматься.

— Я там не был, — невозмутимо продолжил Люк. — Младший конюх сказал, что видел, как охотничьи псы его светлости тыкались мордой в дверь этого погреба. Двум из них удалось приподнять одну из створок примерно на дюйм, но она снова захлопнулась, не позволив им проникнуть внутрь. Его светлости вряд ли понравится, если какой‑то из его охотничьих псов покалечится.

— Хм‑м, а ведь вы дело говорите, — согласился дворецкий. — Завтра же пошлю кого‑нибудь запереть его.

Дворецкий начал было закрывать дверь, и Дженис захлестнула волна мучительного отчаяния, но снова раздался голос Люка:

— Одну минуту!

Сердце Дженис радостно встрепенулось, а дворецкий тяжело вздохнул:

— Что еще?

— Хочу вас также пригласить поиграть в карты к нам в конюшню сегодня ночью. Начинаем в полночь, а закончим часа в три. Нет желания к нам присоединиться?

— Конечно же, нет, — презрительно фыркнул дворецкий. — Ни один уважающий себя человек не согласится не спать до трех утра. Да и вам лучше бы поостеречься — герцог вряд ли это одобрит.

Дженис сочла необычайно странным, что Люк пригласил дворецкого играть в карты.

— Вам, как и большинству, кажется, что три утра — ужасно поздно? — усмехнулся Люк. — Вы знаете бытующее на этот счет поверье?

— Не знаю и знать не желаю.

Раздраженный тон дворецкого при других, менее драматических обстоятельствах заставил бы Дженис рассмеяться.

— О, но это так занимательно, — тем не менее продолжал Люк. — Человек глубокой ночью не может лгать. Задайте кому‑нибудь вопрос в три утра, и вам вынуждены будут дать честный ответ. Конечно, если еще будут бодрствовать.

— Или скорее какую‑нибудь глупость, — проворчал дворецкий.

Люк рассмеялся:

— Внимательнее следите за тем, что говорите. Я слышал, герцог частенько не спит в три утра.

— Последнее время этого не случается. Его друзья разъехались, так что у него нет причин не ложиться.

Дженис поспешно преодолела последние ступени, стараясь ступать бесшумно, и остановилась в тени.

— Верно, — бодро сказал Люк. — Так не забудьте насчет этого погреба.

Дворецкий огрызнулся и резко захлопнул дверь.

Дженис устремилась к себе в комнату по коридору, мысли бешено метались у нее в голове. Что удерживало ее здесь так долго? Разумеется, Люка ничуть не интересовала игра в карты ни с дворецким, ни с кем бы то ни было другим. И он был заранее уверен, что его приглашение будет отклонено. Все им сказанное предназначалось ей: погреб, в три часа утра.

Это был неимоверно трудный способ связаться, но он сумел, а она поняла.

И каким бы рискованным ни оказалось это предприятие: Холси мог все узнать, не говоря уже о том, что погреб не лучшее место для прогулок, — она непременно будет там.

Поняла ли его Дженис? Придет ли встретиться с ним?

Люк плотнее обернул плечи одеялом. Он пришел на целых полчаса раньше, чтобы подготовить не вполне подходящее для встречи место — принес тускло горящий фонарь и еще одно одеяло для нее.

Тот бред, с которым он привязался к дворецкому…

Люк ничего не планировал заранее, но, увидев широко открывшиеся от потрясения глаза Дженис, понял, что должен с ней поговорить во что бы то ни стало. И в голове мгновенно созрел этот безумный план. Он пытался не реагировать, когда она проигнорировала его записку, но ему это плохо удавалось. Напротив, его это очень сильно беспокоило. Настолько, что каждый шаг, каждое слово, обращенное к другим работникам конюшни, даже повседневные обязанности стали для него мукой.

По меньшей мере ему хотелось узнать причину столь резких изменений в ее поведении. Как только он увидел ее, потребовались все душевные силы, чтобы не ворваться в дом и не унести ее с собой, перекинув через плечо, в кладовку для сбруи — тайное место их встреч, — чтобы получить ответы на некоторые вопросы.

Теперь он с робкой надеждой прислушивался к глубокой тишине, которую нарушал лишь скрип балок над головой да шум ветра снаружи. Он понимал, что это чистое безумие — надеяться, что она придет в погреб в три часа утра, но после восхода солнца, приступив к своим обязанностям, дворецкий позаботится о том, чтобы дверь сюда была надежно заперта.

Если им суждено встретиться здесь, то это их последняя возможность.

Люк достал свои карманные часы. Они показывали ровно три часа.

Сердце в его груди болезненно сжалось.

Когда прошло еще десять минут, он уже разрывался между разочарованием (видно, она не поняла его скрытое послание), унынием (может, поняла, но проигнорировала) и страхом (вдруг попыталась прийти, но ее поймали).

При мысли, что она попалась, капли пота выступили на его висках.

Однако он ничего не слышал. Это был добрый знак. Конечно, дом очень большой, но ночью, когда все спят, здесь тихо, и он наверняка что‑нибудь бы да услышал.

В этот момент одна из створок двери слегка сдвинулась, и каждая клеточка его существа напряглась. «Пусть это будет она!»

Он перебрался поближе ко входу и принялся ждать. Конечно, все то, что он говорил дворецкому, было ложью: створки двери прилегали друг к другу плотно, и никакая собака не смогла бы сдвинуть их носом. Даже луч света из погреба не смог бы проникнуть наружу.

Но что, если Дженис и вправду поймали, а за ним прислали лакея, чтобы отволочь к Грейсону на расправу?

А что, если это пожаловал сам братец?

Единственным оружием Люка были собственные кулаки, и теперь они крепко сжались, готовые нанести удар любому, кто замыслит причинить ему — или Дженис — зло.

— Люк! — послышался слабый шепот.

Он почувствовал, будто тугой узел развязался у него в груди, и поспешил к двери, чтобы помочь ей войти.

Все его страхи вмиг улетучились: она не только его поняла, но и рискнула всем, чтобы увидеть. А что касается записки, она наверняка просто побоялась ее взять. Одетая только в ночную сорочку и закутанная в шаль, она протиснулась сквозь узкую щель в двери и плотно закрыла ее за собой. Когда она спускалась по ступенькам, Люк подхватил ее за талию, поднял и крепко поцеловал.

Ну вот, сказал он себе, он и наступил, этот момент. Наконец‑то. Момент, когда он почувствовал себя любимым и в полной безопасности.

— О, Люк, — снова прошептала она между жаркими поцелуями, которыми он осыпал ее губы, глаза, нос, щеки.

— Ты пришла, — выдохнул он.

— А ты сомневался? — нежно сказала она, касаясь его губ. — Все это время я не могла думать ни о чем другом, кроме встречи с тобой. Холси шантажом вынудил меня дать согласие на его предложение: сказал, что жестоко разделается с тобой, если я откажусь.

Люк мгновенно заледенел.

— Значит, он знает о нас?

Дженис печально кивнула:

— За мной наблюдали, а потом он сам подстерег меня, когда я возвращалась к себе.

Осознание того, что подверг Дженис опасности, больно поразило Люка. Он нежно обнял ее за плечи.

— И как он себя вел? Не пытался причинить тебе вред? Если что, я его…

— Нет‑нет. Я могу о себе позаботиться! — решительно перебила его девушка. — Но вынуждена признаться, похоже, я не способна из этого выпутаться. Мои родители и кое‑кто из членов семьи прибывают сегодня днем, чтобы сначала поближе познакомиться с герцогом, а затем благословить наш союз.

— В таком случае ты должна сказать «нет», — заявил Люк. — При отце и братьях тебе не страшен гнев Холси. Скажи родителям правду: он тебя принуждает к этому браку.

— Нет. — Дженис покачала головой и, невесело улыбнувшись, отбросила непокорную прядь с его лба. — Я не могу подвергнуть тебя риску.

Люк приподнял ей подбородок и, заглянув в глаза, сказал:

— Мне не страшны ничьи угрозы. С одиннадцати лет я привык сам заботиться о себе, поэтому ни увольнение, ни другие способы наказания меня не пугают.

Дженис рассмеялась:

— И твой нос очевидное тому подтверждение.

В ответ Люк крепче прижал ее к себе и, снова завладев губами, чуть приподнял ночную рубашку и легко пробежался пальцами по ноге.

Дженис, ни секунды не сомневаясь в его намерениях, оправила одежду.

— Вынуждена воззвать к твоему здравому смыслу. Он герцог, а значит, может сделать все, что захочет: арестовать тебя по ложному обвинению, депортировать из страны, даже убить. И все это сойдет ему с рук.

— Этого никогда не случится. — Он попытался обнадежить ее более убедительным способом: погладить плечи, коснуться груди, ощутить губами вкус ее кожи. — Постарайся хотя бы сегодня считать себя свободной.

— Нет, это невозможно, — возразила она.

— Да, — решительно заявил он. — Возвращайся с родителями в Лондон. С Холси ты никогда не будешь счастлива.

— Это меня волнует меньше всего. Я хочу только, чтобы ты был в безопасности.

— Но ведь я тоже могу уехать отсюда. И забыть все, что связано с герцогом Холси, как кошмарный сон.

Дженис уперлась кулачками ему в грудь, глаза ее наполнились болью.

— Ты так легко говоришь о моем отъезде?

— Ты прекрасно знаешь, что это единственный выход, хоть я и не представляю, как с тобой расстанусь.

— Ну что ж, значит, я останусь здесь. И можешь говорить что угодно. Я не могу подвергать тебя риску. А кроме того, как ты себе представляешь мою жизнь в Лондоне, если я не буду знать, что происходит с тобой. — Голос ее прервался, и она опустилась на колени. В глазах ее блестели непролитые слезы.

Пропади все пропадом! Ему нестерпимо было видеть ее в таком состоянии. И все по его вине. Он опустился на колени рядом с ней, взял за руки и мягко повторил:

— Ты должна уехать. Ты не можешь выйти замуж за герцога: он тебя погубит.

Она едва не задыхалась.

— Какая разница, где жить: в Лондоне или здесь, — если без тебя? Какое это имеет значение?

Она закрыла глаза, и из‑под ее ресниц выкатилась единственная слезинка. Он смахнул ее подушечкой большого пальца.

Сердце его обливалось кровью, когда он хрипло произнес:

— У тебя есть шанс найти свое счастье в Лондоне, так что уезжай.

Так будет лучше: для нее, не для него, — и он должен был это сказать.

— Ты ошибаешься. — В глазах ее горел упрямый огонь. — Я нигде не буду счастлива без тебя. Уж лучше я останусь здесь и выйду замуж за герцога. По крайней мере он дал мне слово, что не станет тебя преследовать. Это послужит мне утешением.

— Ему ни в чем нельзя верить, — вздохнул Люк.

Дженис покачала головой:

— Зачем все усложнять? Разве ты сможешь без меня?

Она подняла на него взгляд из‑под длинных влажных ресниц.

— Будешь ли ты скучать по мне, Люк Каллахан?

Будь он проклят за то, что открыл слишком много! Ей не станет легче, если она узнает, что он будет не просто скучать, а страдать.

Наступило продолжительное молчание, пока он раздумывал, что ей сказать. Заглянув в ее глаза, Люк увидел там всю свою надежду на счастье. Когда она уедет, эта надежда превратится в прах.

Как бы ему хотелось, чтобы она вообще никогда не пробуждала в нем этих чувств!

— Ты боишься признаться в этом, не правда ли? — Голос ее звучал почти торжествующе. — Но уже слишком поздно. Ты этого не сказал, но тоска в твоих глазах красноречивее слов говорит, что тебе без меня не будет жизни. Ты просто пытаешься меня защитить.

Он сердито посмотрел на нее. У него больше ничего не осталось, ни одного аргумента. Она забрала все. И вот его жизнь оказалась в ее руках. И внезапно его охватил гнев.

— Все было в порядке, пока не появилась ты! Ты разрушила все мои представления о том, как жить. — Стена, которой он окружил себя, обрушилась, превратившись в обломки, которые теперь лежали у его ног. — Ты думаешь, я смогу жить, зная, что ты отдалась подлецу?

— Тебе и не придется. — Она схватила его за руку. — Ты не рассматривал другую возможность. Я убегу вместе с тобой. Меня не волнует мой титул и состояние. Мне безразлично, что ты грум, а я леди. Давай убежим. Прямо сейчас. Я люблю тебя. И хоть ты не сказал этого прямо, я знаю, что тоже любишь меня.

Он отстранился от нее.

— Это безумие. — Она озвучила самую нелепую идею из всех, что ему когда‑либо доводилось слышать. И его возмутило, что она так легко и свободно играет со своей жизнью.

— Почему? Почему мы не можем убежать? — Лицо ее все еще светилось этой дурацкой надеждой.

Потому что он недостоин ее; потому что не заслуживает привилегии даже просто находиться рядом с таким ангелом, с этой нежной девушкой, в сердце которой так много любви, что она готова бросить все ради сомнительного будущего с обычным конюхом.

Она не хотела понимать это, но он ее погубит, поскольку не имеет понятия, как надо любить, не знает, как жить среди людей и давать им то, в чем они нуждаются. Так что это ходячее несчастье могло принести ей, кроме боли?

Люк судорожно сглотнул.

— Я не позволю губить тебе свою жизнь из‑за меня.

— Я и не собираюсь. Наоборот: буду заново строить! — воскликнула она с таким жаром, что едва не опалила ему душу.

Люк оставался непреклонен, и она в недоумении уставилась на него. Лицо ее побледнело.

Вот и отлично! Пусть лучше возненавидит его.

— И я не позволю тебе выйти замуж за Холси, — добавил он резко.

Дженис покачала головой:

— Попробуй меня остановить. Я выйду за него, непременно, черт тебя возьми! Раз ты не хочешь бежать со мной, я это сделаю.

В отчаянии она толкнула его в грудь.

— Дженис…

— Так что ты выбираешь? Мы с тобой вместе, как муж и жена, или я… выйду замуж за него?

— Ни то ни другое. Ты возвратишься в Лондон незамужней леди, а потом найдешь себе мужа, который станет обращаться с тобой так, как ты того заслуживаешь: с любовью и уважением.

Дженис коротко рассмеялась:

— Ты не настолько могуществен, Люк Каллахан. Может, ты и сумел растоптать мою любовь своим сапогом — потому что это она, любовь, — но заставить меня делать то, чего я делать не хочу, не можешь.

— Я могу поговорить с твоим отцом о Холси…

— Да, а я скажу, что ты крайне ненадежный источник информации: всего лишь грум из конюшни, недовольный хозяином.

В ярости от разочарования и неудовлетворенности Люк крепко сжал ей руку и едва ли не прошипел:

— Послушай меня: если я говорю, что, выйдя за Холси, ты подвергнешь себя опасности, значит, так оно и есть. И угроза исходит не только от него. Я собираюсь расправиться с ним и не хочу, чтобы пострадала и ты.

— Расправиться? — Дженис нервно хохотнула. — За что? Чем он тебе не угодил? Это как‑то связано с твоей матерью? Кстати, вынуждена с сожалением тебе сообщить, что тот дневник был уничтожен. Вдовствующая герцогиня приказала садовнику сжечь его в печи, обогревающей теплицу. Я хотела сообщить тебе об этом, но не имела возможности.

Ему пришлось напрячь все свои силы, чтобы сохранить выдержку. Стало быть, его миссия… провалилась: монахини по‑прежнему уязвимы; его мать и отец не отомщены.

Дженис, должно быть, почувствовав его боль, мягко сказала:

— Даже если бы дневник нашелся и в нем оказались свидетельства дурного обращения с твоей матерью, теперешний герцог не несет за это ответственности.

Но он будто ее не слышал и смотрел сквозь нее. Ей с трудом удалось заставить его сосредоточиться.

— Возможно, виноват в случившемся кто‑то другой, но, за исключением вдовы, все остальные члены семьи мертвы. — Дженис глубоко вдохнула. — Я узнала кое‑что интересное из прошлого этого семейства. Кое‑что важное. Но видимо, это не имеет отношения к твоей матери.

— Что?

— Насчет того утопленника… Вдовствующая герцогиня сказала, что отец Холси, Рассел, намеренно оставил своего брата Эверетта умирать.

Люк испытал новое чудовищное потрясение, услышав реальные подробности семейных событий, полную картину которых ему никак не удавалось сложить.

— У меня создалось впечатление, что смерть Эверетта была какой‑то нелепой, — заметила Дженис. — Рассел просто оказался вдали от пруда, в то время как его брат стал тонуть и попытался выбраться из воды. Вот и все, что мне удалось выведать у вдовствующей герцогини.

Люк сокрушенно покачал головой: ну и семейка! Столько зла. Столько жестокости. И оба его родителя, как оказалось, стали жертвами.

— Я понимаю, как трудно будет идти дальше, учитывая, что история твоей матери здесь, очевидно, была далеко не приятной, — между тем продолжала Дженис. — Но должна тебе напомнить: Холси — могущественный герцог, и никто не посмеет его обвинить за то, что с ней случилось, а ты всего лишь грум, которого и слушать‑то никто не станет.

— В самом деле? — Он крепко ее обнял. — А ты? Ты станешь?

Она попыталась отвернуться, но он повернул ее лицо к себе. Дженис ничего не сказала, но глаза ее полыхали яростью.

— Так вот: мне ты скажешь «да» прямо сейчас, а мерзавцу, который спит там, наверху, скажешь «нет» сегодня вечером, когда он сделает тебе официальное предложение. И запомни: ты никогда не будешь принадлежать ему, потому что ты моя. Ты заставила меня признать это, так что теперь отвечай за последствия.

Люк яростно, со всей страстью завладел ее ртом. Дженис попыталась воспротивиться, сопротивлялась, поскольку была страшно зла на него, а в следующую минуту шептала:

— Я ненавижу тебя, Люк Каллахан, за то, что делаешь со мной.

— Но тебе это нравится, — поддразнивал он, лаская ее груди. — Тебе хочется, чтобы я делал это снова и снова. Признайся наконец.

— Никогда.

В погребе было холодно, но от их тел распространялся жар. Тусклый свет фонаря отбрасывал их тени на стену погреба, и слабый запах земли напоминал Дженис, что это влечение, столь всепоглощающее и неистовое, она испытывает к простому рабочему, груму. По мнению света, он даже в глаза ей смотреть недостоин.

Но сейчас он смотрел. И смотрел так, словно был ей не только ровней, а и вовсе господином. Мужем.

— Сними ночную сорочку, — хриплым от страсти голосом приказал он.

Он явно не оставлял ей другого выбора.

Она некоторое время пристально смотрела на него, потом отступила на шаг и через голову скинула сорочку.

— Я соглашусь на твою игру. Но берегись: играть буду за себя.

Холодный воздух обжег обнаженное тело Дженис, словно ее окатили ведром ледяной воды, но от пылкого взгляда Люка тут же бросило в жар.

Он медленно подошел к ней и коснулся губами плеча, шеи, груди… не слишком нежно схватил за ягодицу и пробежался по ней шершавой ладонью.

— А эти кружевные панталончики… где они?

— Я их сняла, для тебя. Сегодня. — Она немного помолчала. — А могла бы каждую ночь. Каждый день.

— У вас нет мозгов, юная леди, — шепнул он ей на ухо, — если хотя бы на секунду вы допускали, что я позволю вам выйти замуж за жалкое подобие мужчины, что спит наверху.

Он раздвинул языком ее губы и принялся исследовать глубины рта с неистовой страстностью, как в самый первый день, когда они встретились, а затем его ладонь скользнула к ее груди, сомкнув пальцы вокруг напряженной вершинки.

«Еще!» — кричало ее тело.

Она выгнула спину, прижавшись обнаженным животом к его отвердевшему мужскому естеству, скрытому, к ее разочарованию, под бриджами. Когда он наклонился и втянул ее сосок в рот, острое удовольствие пронзило ее, подобно молнии, до самого центра женственности. И когда его ладонь проникла к ней между ног, а два пальца и вовсе погрузились внутрь, потирая ее скрытую жемчужину, Дженис судорожно вздохнула и застонала, подавшись вперед, навстречу его руке. Но ей этого было мало, и она взмолилась:

— Люк, я твоя. Возьми меня по‑настоящему… не мучай!

Но он не хотел торопиться. Уложив ее на одеяло, он опустился на колени. Земляной пол под спиной был твердым, но это неудобство скорее придавало ее ощущениям какую‑то особую сладостность. Ради Люка она готова была вынести все.

Все.

Он сбросил через голову рубашку, и ее взору предстали крепкая мускулистая грудь и плоский подтянутый живот. Дженис приподнялась, чтобы дотянуться до него, но легким прикосновением пальца он заставил ее снова лечь. Она подчинилась. Между ног у нее стало влажно от томительного ожидания его прикосновений, а он поднялся на ноги и принялся, не теряя самообладания и уверенности, расстегивать бриджи.

— Люк! — в нетерпении воскликнула Дженис. — Пожалуйста… позволь мне тебя коснуться.

— Слова ничего не стоят. — Его губы изогнулись в улыбке. — Покажи, чего ты хочешь от меня.

Она смутилась, но все же подняла руку к своей груди и, обхватив ладонью, прошептала:

— Вот. Я хочу, чтобы так ты сделал ртом.

От холодного воздуха ее сосок затвердел, но Люк не двинулся с места.

— И это все? — Он скрестил руки на груди. — Ты слишком утонченная леди. Мы не подходим друг другу, ты и я. Я не джентльмен и никогда им не стану. Слишком много ночей мне пришлось провести на улице — под деревьями, в тесных закоулках, на задворках. Я слышал, как люди распутничают в темных углах, и видел, как истекают кровью, заколотые ножом. Притворство для таких, как ты, для тех, кто может позволить себе откупиться от остального мира, чтобы он скрывал от вас свои болячки и бедствия. Я не хочу быть частью этого мира и притворяться не намерен. Я действительно бесконечно одинок. Вот каков я, миледи. — Он скользнул ладонью вверх и вниз по своему возбужденному естеству. — Человек незатейливых удовольствий. Мужчина, жаждущий увлечь тебя глубоко в пучину плотских наслаждений. Так глубоко, что ты поневоле сбросишь маску, за которой прячешь свой страх.

Она не могла отвести от него взгляд.

— Но я ведь предлагала тебе бежать!

— Ты готова бежать, для того чтобы спрятаться.

— Нет!

— Но ведь именно поэтому ты приехала сюда: не решилась противостоять миру, который уже хорошо знала, и отстаивать свое законное место в нем. Для меня не секрет, какова ты на самом деле, и я не собираюсь этого скрывать. Никогда.

— Ты ошибаешься, ох как ты ошибаешься! Может, я и боялась, но это было до того, как повстречала тебя. Позволь показать, какая я. — Она широко раздвинула ноги и коснулась рукой промежности. — Я женщина, которая хочет тебя. Которая жаждет ощутить тебя внутри. — Она тронула пальцем средоточие своего удовольствия, и поясница ее приподнялась от земли. — Я не какая‑то жеманная мисс. Я смелая. И вправе выражать свои желания.

— Тогда позволь мне увидеть это. Без смущения.

Не отрывая от него взгляда, Дженис принялась ласкать свою грудь, а пальцем другой руки проникла в свою скользкую сердцевину.

— Видишь? — Дыхание ее стало прерывистым и учащенным.

Он присел на корточки и хрипло прошептал:

— До конца. Сама. У тебя хватит сил воспротивиться герцогу сегодня?

— Да. — Она закрыла глаза и сосредоточилась на мыслях о Люке и его великолепном теле, воплощении мужской красоты.

— А как же семья? — спросил он, наблюдая за ней. — Они хотят тебя удачно выдать замуж. Герцог прекрасная партия.

— Нет… Я… хочу… тебя!..

Стон вырвался из ее горла, бедра взметнулись вверх. Дженис уже приближалась к разрядке, когда почувствовала, как его зубы коснулись ее соска и слегка прикусили его. Этот грубый собственнический поступок мгновенно перенес ее за грань, погрузив в накатывающие одна за другой волны неописуемого блаженства.

Она всхлипнула, без сил упав на одеяло, и Люк, оставив ее грудь, приник жадным горячим поцелуем к губам.

— Ты для этого создана. Создана для меня.

Она знала, что это правда, и чувствовала себя счастливой, оттого что принадлежит ему. С ним она могла дать себе волю — то есть перестать быть леди — и все же чувствовать себя обожаемой и защищенной.

— Мы еще не закончили, — напомнила она. — Я хочу ощутить тебя внутри.

— Нет. — Он пробежался ладонью вниз по ее животу и обратно. — Это невозможно.

— Ты упрям как бык! — рассердилась Дженис. — Я все равно тебя получу, прямо сейчас, ртом. И никаких «нет».

Люк усмехнулся, приподнял ее, обхватив под мышками — она все еще походила на обмякшую тряпичную куклу, — и скользнул под нее.

Она пришла в восторг, оказавшись у него на коленях, ощутив ягодицами твердость его естества.

— Я позволю тебе взять его в рот, — шепнул он ей на ухо, — при одном условии. Этот чувственный акт, хотя и необычайно приятный, все же несколько грубоват и неэлегантен, поэтому леди должна быть сверху, чтобы контролировать ситуацию.

— Предоставляешь командовать мне? А как же насчет того, что ты не джентльмен?

Люк лег на спину и повернул Дженис так, что ее бедра распростерлись над его лицом, а рот оказался над возбужденным клинком, восставшим в полной боевой готовности.

— Ты сверху вовсе не потому, что я джентльмен, — пробубнил Люк снизу. — Я руководствовался исключительно своекорыстными соображениями, уверяю тебя.

— Силы небесные! — Она захихикала. — Ты лежишь вверх тормашками. Это ужасно неэлегантно. Вряд ли я выгляжу как леди с того конца.

— Ты права: на мне лежит не леди, а настоящая очаровательная язычница. — И чтобы подтолкнуть ее в нужном направлении, он притянул ее изнывающие женские ножны ко рту и проник языком внутрь.

Она вскрикнула от неожиданности, и локти ее подогнулись, так что лицо оказалось всего в паре дюймов от его возбужденной плоти.

— Как удобно, — прошептала она и, упиваясь его ласками, обхватила губами головку его ствола.

Люк застонал — прямо под крошечным бугорком плоти, жаждущим его прикосновений, — и сладостная дрожь пронзила ее тело.

Несколько минут они так ласкали друг друга: полизывая, посасывая, покусывая. Дженис намеревалась первой привести Люка к вершинам блаженства, но ей не хватило выдержки. Его мастерство любовника было так велико, что она оказалась на грани нового воспарения к небесам, прежде чем поняла это.

Вдруг ни с того ни с сего он прервал свои ласки и сурово произнес:

— Обещай, что не выйдешь за него.

— Я не могу, — прошептала Дженис, и в голосе ее ясно прозвучали нотки раздражения: лоно болезненно пульсировало в ожидании разрядки. — Что, если он пригрозит убить тебя?

— Я уже говорил, что могу позаботиться о себе сам. Скажи сейчас же, что не выйдешь за него.

— Не выйду, — сказала она с твердым намерением сдержать обещание. — Лучше проживу в одиночестве остаток жизни с воспоминаниями о тебе.

Люк удовлетворенно рассмеялся и, немного помедлив, продолжил:

— Прекрасно. Но ты не должна оставаться одна. Обещай, что найдешь себе достойного мужа.

— Нет, — прошептала Дженис. — Кроме тебя, никто мне не нужен. И на этот раз, мистер Каллахан, я не уступлю. А теперь давай вернемся к тому, чем занимались.

Он вздохнул, уткнувшись ей в бедро.

— Ты должна передумать: выйти замуж, а меня забыть.

— Нет, ни за что в жизни!

Он ухватил ее за бедра и притянул ближе, и уже в считаные секунды она содрогалась в конвульсиях возле его губ, в то время как ее собственный язык стремительно вращался вокруг гладкой головки его естества.

Затем он извергся, бурно и неистово, и она все это время оставалась с ним, не отпуская ни на миг, пока он содрогался, со стонами удовлетворения выплескивая семя.

Дженис скатилась с него и обмякла, распластавшись на спине, широко раскинув ослабевшие руки и ноги.

— Если это не доказательство, что я не всегда леди…

Он потянулся к ней, погладил.

— Ты само совершенство.

Сердце ее переполнилось радостью: она сумела все‑таки заполучить его, пусть и ненадолго.

Люк.

— Когда наши пути разойдутся, — спокойно сказал возлюбленный, приподнявшись на локтях, — знай, что ты завладела не только моим телом, но и сердцем.

Эти слова принесли ей огромное удовлетворение.

— Но в мире, где мы живем, любовь моя, — между тем не переставая ее ласкать, продолжал Люк, — этого недостаточно. Тебе требуется защита. Обеспеченность. Общение.

— Ошибаешься! — Она села и отодвинулась от него. — Ты очень ошибаешься, Люк Каллахан. Но это не твоя вина. Ты никогда не знал любви. Да, монахини заботились о тебе, но истинной любви, бескорыстной, на глубинном уровне ты не знал.

Она вскочила на ноги и натянула ночную сорочку.

Люк тоже поднялся.

— Мне это известно. Неужели не понимаешь? Вот поэтому мы и не подходим друг другу. Мы мыслим совершенно по‑разному. Ты надеешься на лучшее. Я же всегда ожидаю самого худшего и готовлюсь к нему. Сейчас ты мне не веришь, но позже, когда расстанемся, поймешь, насколько мы неудачная пара. И когда ты это поймешь, то, оглянувшись назад, вспомнишь этот момент и будешь рада, что я не поддержал твою безумную идею убежать.

— А я скажу тебе другое: это ты, оглянувшись назад, горько пожалеешь о том, что отверг меня.

Она подошла к двери и оглянулась:

— Никогда не поздно передумать. Я буду ждать. Каждую ночь. До конца моей жизни, если придется.

Но он ничего не ответил. В глазах его застыла тоска, а взгляд был полон жалости и беспокойства.

Будто почувствовав это, Дженис добавила:

— И мне тебя жаль, потому что ты трус, Люк Каллахан, несмотря на всю твою силу и ум. Выживает тот, кто принимает мир таким, какой он есть, с его бедами, трудами и невзгодами. Другими словами — живет, а не просто существует, как ты.

Открывая дверь, она все еще надеялась, что он остановит ее, прижмет к себе и скажет: «Давай убежим! Прямо сейчас. Давай».

Но он этого не сделал, даже с места не тронулся.

Подступившие слезы нестерпимо жгли ей глаза, горло перехватило от обиды и разочарования, но Дженис постаралась скрыть свою боль и гнев на него.

Ни малейшего проблеска света от фонаря не проникало из погреба, когда она бесшумно закрыла за собой дверь. Она больше не ощущала запаха его кожи, соленого аромата пота и семени. Не могла больше видеть его глаза, коснуться лица.

Они расстались. Так решил Люк.

Это было самое глупое решение в его жизни.

Но она все равно его любила, любила отказавшегося от нее мужчину… несмотря ни на что.

Вскоре после полудня на подъездной дороге показались четыре блестящие кареты без гербов. Дженис — сердце которой было жестоко разбито после ночного свидания с Люком — почувствовала огромное облегчение, и глаза ее наполнились слезами.

Ее семья!

Она сможет все пережить, когда они рядом.

— Что‑то их очень много, не находите? — бестактно заявил Холси в своей обычной холодной манере.

За показным спокойствием Дженис уловила нотки волнения.

— Да, у нас большая семья.

Они стояли рядом перед большим окном гостиной. Миссис Фрайди сидела в другом конце комнаты и, как обычно, спокойно шила. Собаки герцога расположились вокруг нее, а одна даже примостила голову ей на туфлю.

— Они как муравьи, моя родня, — улыбнулась Дженис. — С каждым годом их все больше, но мне это нравится. Я, например, хотела бы иметь восемь детей.

Это она сказала просто так, из вредности, но безупречный лоб его светлости тут же прорезали морщины.

— Восемь?

— По меньшей мере! — воскликнула она беспечно, подумав при этом: «Но не от тебя».

Или от Люка, или вообще ни от кого.

Она могла бы сказать об этом Холси прямо сейчас, чтобы он имел возможность подумать, нужна ли ему такая жена. Едва ли было честно медлить с объяснением. Конечно, сам он никогда не поступал с ней справедливо, разве не так? Даже согласие на брак выманил шантажом, подлыми угрозами.

Но она не такая, как он, и поэтому скажет ему правду.

— Пойдемте встретим их, — предложил Холси.

— Еще есть время… Сначала я должна сказать вам кое‑что важное.

— Да? И что же это? — Он сложил руки за спиной и нахмурил брови.

Он больше не восхищался ее стремлением возражать ему и делать все наперекор. Теперь он желал полностью подчинить ее себе, заставить покориться. Он перестал скрывать свои истинные чувства — вернее, отсутствие таковых — за показным вниманием.

Дженис украдкой посмотрела на миссис Фрайди, но та, видимо, не замечала возникшей напряженности между ними, что было к лучшему: ей не хотелось ставить Холси в неловкое положение.

Собравшись с духом, Дженис едва слышно сказала:

— Как бы вы ни угрожали мне, я не выйду за вас. Завтра же я намерена отправиться домой вместе со своими родственниками.

Разлука с Люком разобьет ей сердце, но что поделаешь? Он не хочет иметь с ней общее будущее.

Выражение лица Холси не изменилось, но взгляд стал жестче.

— Выйдете. Если не образумитесь сами, вас заставит отец.

— Слава богу, его больше заботит мое счастье, нежели благоразумие.

Герцог насмешливо хмыкнул:

— Ох уж эти ирландцы!

Дженис едва не пнула его в голень.

— Если бы в ваших жилах имелась хоть капля ирландской крови, возможно, вы поняли бы, что принуждать женщину к браку жестоко и безнравственно. У вас каменное сердце.

Глаза его вспыхнули гневом:

— Пойдемте, мадам. А там посмотрим, что к чему.

Дженис поднялась на цыпочки и посмотрела из‑за его спины на компаньонку:

— Миссис Фрайди?

Та подняла взгляд от шитья: на лице ее читался непритворный интерес.

— Уже пора? Жду с нетерпением встречи с вашей семьей.

— И они вам понравятся, вот увидите. Они немного шумные, но не обращайте внимания.

Миссис Фрайди рассмеялась:

— Не беспокойтесь, я обязательно найду оправдание для каждого.

Герцог даже не пытался скрыть, что обижен. Он по‑прежнему выглядел величественным и властным, но по обеим сторонам его рта залегли глубокие складки. Только Дженис это больше не волновало: она сделала то, что считала правильным: предупредила его.

В холле она вспомнила, что Изобел тоже хотела бы поздороваться с семьей, да и Оскар тоже наверняка в конюшне уже с нетерпением ждет их прибытия. Дженис попросила дворецкого послать за Изобел в комнатку возле кухни, где та присматривала за Эсмеральдой и щенками.

С герцогом и миссис Фрайди они спустились к подножию парадной лестницы как раз в тот момент, когда кареты подкатили к дверям. К счастью, многочисленные лакеи уже ожидали снаружи, чтобы приветствовать гостей. Вездесущие охотничьи псы с лаем устремились было ко входу, но стоило герцогу щелкнуть пальцами, как они замолчали и уселись вокруг него, дрожа от возбуждения.

Дженис не хотела даже думать, что сейчас делает Люк: без сомнения, занят с лошадьми, — и если придет сюда помочь, а она даже не взглянет на него, будет сам виноват. Пусть задумается, от чего отказался.

И снова она почувствовала огромное облегчение, увидев, как ее родные выходят из экипажей. Прибыла большая часть ее семьи: мама и папа; Марша и Дункан вместе со своими тремя детьми; Джо, Каролина и Сюзанна, которым следовало бы сейчас находиться в Лондоне, а также братья Дженис, Питер и Роберт, и сестра Синтия. Грегори все еще оставался в Париже со своей Пиппой и их драгоценным Берти. Но ничего страшного: через несколько дней они вернутся в Лондон.

Дженис рада была увидеть, что Марша и Дункан привезли с собой также и особого гостя, герцога Бичампа, который стал практически членом семьи. Его румяное выразительное лицо озарилось таким восторгом при виде любимицы, что она громко рассмеялась. Никогда нельзя было заранее определить, в хорошем или дурном настроении он будет, но герцог своих чувств никогда не скрывал и даже в скверном расположении духа умудрялся выглядеть обаятельным.

Каждый всегда знал, как Бичамп к нему относится. Наверное, в этом и крылась одна из причин его притягательности. И еще в том, что его авторитет имел под собой более существенную основу, чем у Холси. Теперь Дженис отчетливо понимала это. Потому что у Бичампа было сердце — большое любящее сердце, — а не камень, как у Холси.

Продолжая мысленно проводить параллели, Дженис переключилась на Холси и Люка. Забавно, но они в некотором смысле похожи. Оба, как выяснилось, выросли без избытка любви. Холси рано лишился матери, а бессердечный отец лишил его и бабушки. Люк тоже вырос в приюте, под присмотром монахинь, но все же оказался способен на нежные чувства. Почему же Холси иной? Что могло сделать его таким черствым и жестким?

Что бы там ни было, она не станет его жалеть. И Люка, разумеется, тоже. Герцог жалости не заслуживает, а Люка она злит.

Наконец ее родственники покинули кареты и направились к дому, где их ожидали, как и положено по этикету, герцог и будущая герцогиня. Дженис не смогла и далее сохранять на лице выражение чопорной леди, когда мама раскрыла объятия.

Со всех ног она бросилась к ней, крепко прижалась, обхватила за шею руками, вдыхая такой родной нежный аромат.

— Как я рада, что вы здесь!

Леди Брэди слегка отстранилась и широко улыбнулась дочери.

— Дорогая, как быстро все изменилось! — Она оглядела Дженис с ног до головы и поцеловала в щеку. — Передо мной влюбленная женщина! Я вижу это по твоим глазам, сокровище мое.

Сердце Дженис рассыпалось на мелкие осколки после этих слов. Да, она действительно влюблена — в мужчину, который ее отверг.

— Мама, нам нужно о многом поговорить, но это позже, а пока познакомься с миссис Фрайди, моей компаньонкой.

— Так герцог и сообщил нам в своем письме. А что же вдовствующая герцогиня?

Дженис покачала головой, и леди Брэди широко раскрыла глаза:

— Что‑то случилось?

— Она… немного не в себе, что‑то вроде раздвоения личности. Временами воображает себя королевой.

— Силы небесные! Герцог не упоминал об этом.

— Когда она осознает себя в реальном мире, с ней очень приятно общаться, — поспешила заверить ее Дженис.

К леди Брэди вернулась ее обычная бодрость.

— Ну что ж, с нетерпением жду, когда ты посвятишь меня во все детали.

Наконец дошла очередь и до маркиза. Он тоже заключил Дженис в жаркие объятия, словно не видел целую вечность, а не несколько недель, и шепнул:

— Прежде чем дам согласие на брак, я должен удостовериться, что ты этого действительно хочешь. Но уже сейчас готов спорить на что угодно, что предмет твоих помыслов вовсе не герцог.

— Но мне казалось, что вам с мамой очень хотелось видеть меня влиятельной и обеспеченной.

Дженис оглянулась, не слышат ли их, но вокруг стоял такой гомон, что необходимости перешептываться не было.

— О, дорогая девочка, родители иногда излишне амбициозны в своих ожиданиях, — сказал маркиз. — Ты же знаешь, мы хотим, чтобы ты была счастлива.

Казалось, он заглянул ей прямо в душу своими большими ирландскими глазами. Дженис не собиралась ничего ему говорить, пока они не останутся наедине, но все же не выдержала и, всхлипнув, прошептала:

— Я не хочу этого брака, папа. Помоги мне избавиться от герцога. Пожалуйста.

Отец погладил ее по голове.

— Считай, что дело сделано. Поговорим, когда все это закончится.

— Я люблю тебя, папа! — удалось ей сказать, прежде чем Роберт и Синтия оттащили ее в сторону.

Под глазом младшего братца красовался живописный фингал, который он заработал на аукционе Таттерсоллз, когда поспорил с другим юным джентльменом, обвинившим его в том, что он плохо разбирается в лошадях.

— Роберт, когда же ты повзрослеешь? — пожурила его Дженис, хотя мысли были еще там, с отцом.

Синтия закатила глаза:

— Все мужчины невоспитанные варвары.

Дженис тут же вспомнила, как Люк тренировал младших конюхов, и сердце ее сжалось от тоски.

— Что‑то не так? — встревожился Роберт.

К нему тут же присоединилась Синтия.

Смахнув непрошеные слезы, Дженис пожала плечами и, натянув на лицо улыбку, отправилась приветствовать остальных родственников.

Никто ни словом не обмолвился о предстоящей помолвке: все знали, что маркиз должен сначала побеседовать с Дженис, а затем с герцогом Холси.

После взаимных приветствий и объятий Изобел наконец увела детвору наверх пить чай. Оскар, примчавшийся поприветствовать родителей Дженис и остальных членов семьи, которую он давно считал своей, возвратился в конюшню, очень довольный, что в поездке обошлось без происшествий.

Дженис, разумеется, заметила с тяжелым сердцем, что Люк ни разу не показался перед домом, чтобы забрать лошадей, хотя другие конюхи были здесь и помогали Оскару.

Но она не станет думать о нем. Просто не станет, и все, хотя давалось это ей с трудом: забыть о том, чем они занимались в погребе, не давали нывшая спина, набухшие соски, саднившее местечко между ног.

Для всех остальных чай сервировали в парадной гостиной, дополнив его изысканным угощением: тонкими ломтиками хлеба с маслом, жареной говядиной и превосходными сырами. Подали также восхитительные глазированные пирожные, клубнику, виноград и шампанское. Холси был в ударе, отметила Дженис. Держался официально, но учтиво, блистал остроумием при случае и даже иногда проявлял сердечность. При общении с маркизой и герцогом Бичампом не выказывал ни малейшего раздражения, хотя оба говорили излишне громко.

Миссис Фрайди тоже, как видно, чувствовала себя непринужденно, и Дженис была очень рада этому.

— А как поживает ее светлость? — спросила леди Брэди, как только разговоры немного затихли и компания приступила к чаепитию.

Дженис понимала, что мама очень хотела бы услышать ее, но ответил герцог:

— Благодарю вас, хорошо… насколько можно ожидать от особы ее возраста.

Его холодный тон не допускал даже возможности расспросить о деталях, и всем хватило учтивости это понять.

Дженис поспешила вмешаться:

— Она теперь живет в своей прежней спальне — мы переселили ее. Я чувствовала, что ей некомфортно наверху…

— Это было ее собственное решение, конечно, — перебил ее Холси. — Ваша дочь, леди Брэди, напомнила ее светлости, что за пределами комнаты существует целый мир, за что я ей очень благодарен.

Маркиза выглядела чрезвычайно довольной, а герцог тем временем продолжал:

— Мужчина не всегда замечает подобные вещи. Я склонен пропадать в библиотеке, или на охоте, или проводить время в конюшнях. Кстати, приглашаю вас туда на экскурсию: без ложной скромности заявляю, что там есть на что посмотреть.

— Прекрасная идея! — воодушевился маркиз, но Дженис заметила, что он внимательно изучает хозяина поместья.

Рядом с отцом девушка почти физически ощущала, что он готов защитить ее. Это было его любимейшее занятие: приглядывать за членами семьи, — и, надо сказать, он в этом преуспел.

— Как идут дела в поместье? — обратился к Холси герцог Бичамп.

— Вполне сносно. С удовольствием покажу вам территорию, тем более что мы произвели некоторые улучшения.

— Это хорошо, — заметил Дункан с дружеской улыбкой. — Обмен опытом всегда полезен.

— Но начать все же лучше с конюшни, — сказал Питер, который был одержим лошадьми, как все добрые ирландцы.

Оглядев присутствующих, Дженис порядком встревожилась: похоже, Холси на всех произвел впечатление: Марша и Синтия широко улыбались ему, словно он уже стал их новым зятем. Боже милостивый, да все, кроме папы, ему лучезарно улыбались, не только сестры.

Холси принимал все как должное, словно ничего другого и не ожидал.

Хорошо, что Дженис успела переговорить с отцом: это придало ей уверенности, — иначе как бы она стала объясняться со всеми этими людьми, ожиданий которых не оправдала?

— В письме вы упомянули об орхидеях вашей бабушки, — обратилась леди Брэди к Холси. — Можем ли мы увидеть их сегодня?

— Мама ни о чем другом не могла думать, — вмешалась Марша. — И должна признаться, мне тоже очень хочется на них посмотреть.

— Мы с Питером предпочли бы осмотреть конюшни, — сказал Роберт. — Ты не возражаешь, мама?

— Ничуть. Действительно, давайте разделимся. Женщины отправятся любоваться орхидеями, а мужчины — осматривать лошадей герцога.

Холси согласился, что это блестящая идея, но Бичамп заявил, что сначала следует навестить вдовствующую герцогиню. Снова поднялся страшный гвалт: все заговорили одновременно.

— Нам нужно найти время, чтобы поговорить, — донесся до слуха Дженис голос Холси, обращенный к маркизу.

— Непременно, — ответил тот.

Дженис очень надеялась, что Холси проявит благоразумие и конфликта удастся избежать, но, зная герцога, ни в чем нельзя быть уверенной. Только ведь и маркиз своего не уступит, если что‑то важное поставлено на карту.

И это что‑то — счастье Дженис, как он ее заверил.

Она может полностью довериться отцовской мудрости и жизненному опыту.

А пока ей следует подумать, как преподнести не особенно благоприятные новости маме и сестрам. Дженис до смерти боялась, что во время экскурсии в теплицу возникнут вопросы о причинах ее столь стремительного решения выйти замуж, а потом — не менее стремительного отказа.

Беспокоилась она напрасно. Всю дорогу дамы болтали о милых пустяках: Синтия рассказала о своих последних походах за покупками в Лондоне; Марша описала мельчайшие подробности предстоящего празднования Рождества в Ок‑Холле, к которому они начали готовиться заблаговременно, за несколько месяцев; даже мама поделилась историей о некой служанке, которая вышла замуж за лакея из соседнего дома.

Все было очень весело и приятно.

Когда карета проезжала мимо восточной беседки и Синтия начала чрезмерно восхищаться ею, Дженис в первый раз испытала неловкость: воспоминания, связанные с этой беседкой, были далеко не радостными.

Тем не менее девушке удавалось все это время делать вид, что ей весело, как и всем остальным. А когда компания прибыла во вдовий дом и была тепло встречена слугами, и притворяться не пришлось. Предложение выпить чаю дамы вежливо отклонили и сразу отправились по вымощенной камнем дорожке — сейчас очищенной даже от следов снега — в теплицу, где их радушно встретил престарелый садовник, как всегда, пребывавший в прекрасном расположении духа.

Гости представились, и старик, радостно потирая руки, сказал:

— Вы выбрали удачный момент. Я как раз пересаживаю настоящую красавицу.

— Покажете ее нам? — попросила леди Брэди, а Дженис добавила:

— Вряд ли кто‑нибудь еще способен так восхищаться орхидеями, как моя мама.

Марша и Синтия тем временем с изумлением и восторгом осматривали теплицу, восклицаниями выказывая свое одобрение.

Потом дамы внимательно выслушали рассказ садовника о той разновидности орхидеи, которую он собирался пересаживать в горшок.

— Трудное это было дело. Хотите взглянуть, какой она была всего месяц назад?

— Как это возможно? — удивилась леди Брэди.

— Я их зарисовываю. — Садовник подошел к полке и взял толстую тетрадь, ту самую, что показывал Дженис.

— Он прекрасно рисует, — заметила девушка.

Все сгрудились вокруг, рассматривая рисунки, а леди Брэди не могла оторвать взгляд от одной разновидности орхидеи, которой уже не было в теплице.

— Она погибла, — пояснил садовник, — несмотря на все мои усилия. Орхидеи капризны: здесь не их естественная среда, поэтому зачастую не приживаются. У меня есть и другие наброски этой разновидности. Если желаете, покажу.

Леди Брэди обрадовалась, и дамы стали терпеливо ждать, пока старик принесет нужную тетрадь. Когда он перелистывал страницы, а все восхищенно охали и ахали над его рисунками, Дженис обратила внимание на цифры с правой стороны листа. Похоже, садовник использовал учетную книгу.

— Это ведь учетная книга, да? — спросила она.

Старик улыбнулся:

— Ну да. Меня с детства приучили к экономии. Его светлость знал, что я рисую, и позволил секретарю отдавать мне использованные учетные книги, после того как перепишет их начисто для отчета. Новые‑то дороги…

Сердце Дженис гулко забилось.

— А еще кто‑нибудь давал вам наполовину использованные тетради?

— Хм‑м… вроде бы нет. Хотя вдовствующая герцогиня дала однажды, да викарий из Брамблвуда подарил совершенно новую по доброте сердца.

— А где та тетрадь, которую вам дала герцогиня? Вы ее сожгли? — с дрожью в голосе спросила девушка.

— Конечно, нет. Я никогда этого не делаю. Зачем? — Он окинул взглядом присутствующих, словно хотел услышать их одобрение. — Ее светлость пришла сюда в бреду, воображая себя королевой, и потребовала немедленно отправить эту тетрадь прямиком в топку. Я подождал, пока она уйдет, и положил ее на полку, к остальным.

Марша и Синтия ошеломленно переглянулись, не понимая, что происходит с сестрой, а Дженис, хоть и понимала, что выглядит навязчивой, воскликнула:

— Мне очень нужна эта тетрадь! Отыщите ее, пожалуйста, сэр.

— Да не волнуйтесь вы так, — неспешно сказал садовник. — Сейчас достану.

Дженис больше не могла сдерживаться и неожиданно всхлипнула.

— Господи, да что с тобой? — Леди Брэди взяла ладонь дочери в свою и крепко сжала. — Ты меня пугаешь.

— Да, — поддержала ее Марша, и глаза ее наполнились тревогой. — Дженис, ты бледна как привидение.

— И плачешь… — Синтия всегда имела привычку подчеркивать очевидное.

— Может, воды? — предложила маркиза.

— Нет, спасибо. — Дженис сделала глубокий вдох. — Я все объясню через минуту. Сначала…

Садовник был уже возле них с бледно‑голубой тетрадью в руке.

— Вот она, миледи.

— Благодарю вас! — Дженис схватила тетрадь дрожащими руками. — Мне и в голову не приходило спросить у вас. Вдовствующая герцогиня убеждала меня, что она уничтожена. Я не могла даже вообразить, что вы не выполните ее указание.

— Только не говорите ее величеству, — рассмеялся старик, — иначе мне отрубят голову.

Сестры вопросительно взглянули на Дженис, требуя объяснений, но она отмахнулась: нет времени, все объяснит позже. Пока она перелистывала страницы, пальцы ее дрожали все сильнее и сильнее.

Наспех нацарапанные женским почерком строчки плотно заполняли все страницы первой половины тетради. Вторая половина содержала рисунки орхидей.

Пока Дженис лихорадочно пробегала глазами написанное, в теплице царила тишина, которую никто не смел нарушить. Родственницы даже тихо отошли в сторонку вместе с садовником, понимая важность происходящего.

По мере чтения перед Дженис складывалась целостная картина.

Шокирующая. Ужасающая.

История Эмили Марч растрогала Дженис до слез, но больше всего ее потрясло, что, оказывается, Люк — ее Люк — по праву является законным герцогом Холси. Теперь дрожали не только ее пальцы — ее всю трясло.

Она успела лишь вскрикнуть, прежде чем черная пелена опустилась перед ее глазами и она потеряла сознание.

Дженис знала, что удача не может сопутствовать ей долго. Поездка в карете назад в Холси‑Хаус разительно отличалась от безмятежного путешествия к вдовьему дому.

Маркиза укоризненно покачала головой:

— Ты хочешь сказать, что влюблена в грума?

Дженис утвердительно кивнула:

— Но на самом деле он герцог. И я не знаю, известно ли ему это. Боже милостивый, я сама ничего не знала, пока не прочла эту тетрадь.

Марша взяла ее за руку:

— Как это ни странно или возмутительно, но теперешний герцог Холси далеко не первый, кто завладел титулом, на который не имел права. Хотелось бы знать, что ему известно обо всем этом деле.

— Мне бы тоже хотелось, — призналась Дженис. — Люк многое недоговаривал. Сказал только, что с его матерью, возможно, обошлись дурно и ему хотелось бы узнать больше. Но может, на самом деле он искал его для того, чтобы доказать свои права на титул?

— Ты должна спросить об этом у него сама.

Мрачные сомнения всколыхнулись в душе Дженис.

— Я… я почти боюсь задавать ему этот вопрос. Потому что если он знал и умышленно не сказал мне, значит, я не могу ему доверять.

Марша сокрушенно вздохнула:

— Мужчины такие странные! Скрывая что‑то от нас, они думают, что поступают правильно, защищают нас от волнений. Не будь с ним слишком жестока, если дело в этом.

— Синтия, зажми уши, — приказала леди Брэди и обратилась к Дженис: — Ты называешь его «Люк». Следовательно, как могу предположить, у вас была возможность проводить время наедине.

— Да, мама, у нас была такая возможность, но беспокоиться не о чем.

Маркиза оглядела всех трех дочерей:

— Как вам хорошо известно, браки заключаются на небесах, однако в светском обществе бытует иное мнение. Я считаю, что главное в браке — любовь, а одним из лучших проявлений любви является то, что происходит между вами в уединении спальни.

— И не только, — беспечно вмешалась Марша.

Лоб леди Брэди прорезала морщинка, но тут же разгладилась. Маркиза не могла долго сердиться, когда все три ее дочери были рядом и ласково улыбались ей.

— Я считаю, что если любишь мужчину настолько, чтобы желать близости с ним, то нужно сделать все возможное, чтобы его завоевать. Порой мужчины бывают несколько, скажем так, слепы и не замечают очевидного.

Марша энергично закивала:

— В сущности, они довольно милы, но им требуется время от времени напоминать, как им повезло, что вы появились в их жизни.

— Да, — согласилась маркиза. — Но не следует этого делать слишком часто. Он должен добиваться вашего внимания, а не наоборот.

Сердце Дженис упало при этих словах.

— Разве он не добивается твоего внимания? — Очаровательная головка Синтии с любопытством склонилась к плечу.

Дженис печально покачала головой, а леди Брэди и Марша озабоченно переглянулись.

— Но это лишь потому, что он грум, — пояснила Дженис. — Леди из высшего общества не может выйти замуж за грума.

— Ты хочешь сказать, как маркиз не может жениться на модистке? — холодно спросила мать.

Синтия ахнула:

— Но, мама, ты ведь была модисткой. А теперь взгляни на себя!

Леди Брэди похлопала ее по колену:

— Да, я знаю, дорогая. Это мой случай.

Все громко рассмеялись.

— Прости, я ляпнула не подумав, — сказала Дженис матери.

— Все в порядке. Но если это любовь — настоящая любовь, а не простое увлечение, — тогда этого достаточно.

— Я знаю, что такое увлечение, пережила с Финном. Он был красив, остроумен и с трепетом ловил каждое мое слово.

— Только посмотрите на меня и вашего отца, — сказала леди Брэди. — Кто бы мог подумать, что простая модистка завладеет его очерствевшим ирландским сердцем? Или что во мне дремала маркиза, только и ожидавшая случая выбраться на свет?

Они долго смеялись, так что Марше пришлось вытирать слезы.

— В тебе она была всегда, мама, — заметила старшая дочь. — Иногда я забываю, что ты не была рождена и воспитана для своего нынешнего положения.

— Как и ты. Тебя тоже не готовили к роли жены графа или директрисы престижной школы для девочек.

— Но любовь меняет все! — воскликнула Синтия. — Пиппа повторяет это все время. Так ей сказал ее дядя Берти.

— Ну что ж, дядя Берти был совершенно прав. — Леди Брэди похлопала Синтию по руке.

Дженис печально вздохнула:

— Как бы я хотела, чтобы и Люк так считал, но он мне не верит. Он не рос в семье, а значит, не имел возможности наблюдать, как даже самую безвыходную ситуацию можно изменить к лучшему. Монахини в сиротском приюте всегда были очень заняты и не могли уделять ему достаточно внимания, а кроме того, им все время приходилось бороться за выживание. Он не видел ничего постоянного, надежного. А потом и вовсе убежал.

Марша серьезно посмотрела на сестру:

— Думаешь, он тебя любит?

— Я знаю, что любит. — Дженис уткнулась взглядом в колени и вспомнила их последнее свидание в погребе. — Он признался в этом, хотя и невольно.

— Он боялся, — заметила леди Брэди.

Дженис подняла на нее взгляд:

— Именно так я ему и сказала.

Несколько минут в карете царила тишина.

— Что мы станем делать, когда вернемся? — спросила Синтия. — Дженис, ты не можешь теперь выйти замуж за герцога Холси. Ой, я имела в виду самозванца.

Маркиза тяжело вздохнула:

— Дорогая, мы не должны называть его самозванцем. Возможно, он ничего не знает об истории своей семьи. Нельзя обвинять в чем‑то человека, если нет доказательств. Надо во всем разобраться.

Синтия положила голову матери на плечо и задумчиво проговорила:

— Кто мог подумать, что ты выйдешь замуж? Я уже начала сомневаться. Все поклонники так стремительно разбежались от тебя в прошлом сезоне, как будто ты заразилась чумой.

— Синтия! — прикрикнула Марша.

Леди Брэди тоже посмотрела на нее сердито.

— Прошу прощения. Я не хотела тебя обидеть. Просто все выглядело полной бессмыслицей. Дженис, ты оставалась все такой же красивой и милой, а они…

— Все в порядке, сестренка, — успокоила ее Дженис. Теперь она могла обсуждать этот щекотливый вопрос совершенно спокойно. — Я знаю, что поклонники меня оставили. И одна из причин заключалась в том, что я боялась быть самой собой: пряталась, стараясь не привлекать к себе внимания, до такой степени, что стала невидимой и… сама перестала понимать, чего хочу от жизни. Но не волнуйтесь: теперь я в порядке.

Она никогда не назовет им другую причину — грязную сплетню о ее связи с Финном. И теперь Дженис удивлялась, какое сильное влияние в действительности оказал этот слух. По‑видимому, она казалась легкой мишенью.

Но с этого самого времени она создаст совершенно новое представление о себе. И начнет с пения. Оно существенная часть ее жизни, и она больше не хотела это игнорировать.

Люк тоже существенная часть ее жизни.

Если бы только он тоже мог это понять.

— Я не могу дождаться момента, когда покажу ему этот дневник, — сказала она матери и сестрам. — Но хотела бы сначала поговорить с ним наедине, если не возражаете.

— Конечно. Мы все выйдем из кареты, как будто ничего не знаем. Это очень деликатный вопрос. И я верю, Дженис, что ты все сделаешь правильно. — Мать обняла ее.

— Да, я постараюсь. Кстати, папа уже знает, что я не хочу принимать предложение Холси.

— Как тебе это удалось? — удивилась маркиза.

— Я сказала ему еще перед тем, как вы вошли в дом.

— Еще до того, как ты узнала, что Люк герцог? — спросила Синтия.

— Конечно. Мне все равно, кто он. Если бы меня интересовал титул, то вышла бы за теперешнего герцога.

Леди Брэди оглядела дочерей:

— Мы должны верить в то, во что верили всегда: любовь способна творить чудеса, даже если все ужасно запутанно.

— Любви всегда сопутствует чудо, — задумчиво проговорила Марша.

Дженис выглянула в окошко и поняла, что они подъезжают к поместью. Сердце ее бешено забилось, когда она представила, как передаст дневник Люку.

А затем она вспомнила о вдовствующей герцогине. Что старушка подумает, услышав о своем новом внуке?

Конечно, обрадуется. И теперь девушка поняла, что имела в виду герцогиня, когда в недоумении спросила, за которого из внуков Дженис собралась замуж. Видимо, все это время ее светлость хранила где‑то глубоко в памяти, что у нее была невестка и еще один внук.

Она ведь действительно знала…

Это заставило Дженис задуматься: может, вдова потеряла след Люка после сиротского приюта?

— Там что‑то случилось. Смотрите: мужчины кого‑то окружили, и вид у них весьма воинственный, — заметила Марша, вытянув шею.

— Да, ты права, — с тревогой согласилась леди Брэди.

— Нас ждут, — сказала Дженис.

И оказалась права. Холси махнул рукой, и карета, вместо того чтобы ехать прямо к парадному входу, свернула к конюшням и резко остановилась. Наверное, кучера взволновало то, что предстало его взору.

Дженис взглянула на окна второго этажа конюшни и, конечно же, увидела там круглую физиономию Оскара. Эрон и пять остальных конюхов тоже выглядывали из открытых окон…

И чего‑то ждали.

Наблюдал ли кто‑нибудь за происходящим из дома? Дженис подумала, что это, возможно, Изобел, миссис Фрайди, миссис Пул и даже вдовствующая герцогиня и герцог Бичамп. Силы небесные! Вероятно, все в доме прилипли к окнам.

— Вот дневник. — Марша поцеловала сестру в щеку. — Не похоже, что тебе дадут сначала с ним поговорить. Желаю удачи.

Дженис, моля Бога, чтобы не оставил ее своей милостью, первой вышла из экипажа, но подождала, пока мать и сестры к ней присоединятся.

Взгляды собравшихся мужчин были угрюмы, губы сжаты в строгую линию — у всех, кроме Роберта: юноша не мог сдержать озорного блеска в глазах и легкой усмешки на губах, поскольку не знал, что сейчас произойдет. Но мальчик есть мальчик, и Дженис не могла его за это винить.

Она с усилием проглотила твердый комок, подкативший к горлу. Тошнотворный спазм в желудке заставил ее оглянуться через плечо на мать и сестер. «Ты справишься», — сказал ей теплый родной взгляд.

«Справлюсь с чем?» Дженис не знала.

Ей нужен был Люк.

Девушка повернула голову и, когда увидела его, сразу немного успокоилась. Она так нервничала, когда вылезала из кареты, что даже не отыскала его глазами. Но он был там — такой приметный со своим чуть искривленным носом, делавшим его лицо еще более привлекательным.

Он выглядел таким мужественным.

И нежным.

Люк улыбнулся ей, и мгновенно горячие слезы подступили к ее глазам.

У нее в душе затеплилась надежда, и на этот раз давал ее он. Давал, а не наоборот.

— Ты больше не должен жить отшельником, Люк Каллахан, — громко сказала она. — Люди оценят тебя. И ты дорог мне.

Ее голос эхом отдавался от стены конюшни.

Холси выступил вперед и устремил взгляд на маркиза:

— Что я вам говорил? Дурацкие фантазии слепят ей глаза.

— Да, это верно, — сдержанно произнес тот и больше не сказал ни слова — казалось, тоже чего‑то ждал.

Люк выступил вперед:

— Я скажу это здесь, перед всем миром. Я люблю тебя, леди Дженис Шервуд, и буду бороться за тебя до последнего вздоха.

Любит? Будет бороться за нее?

Все окружающие предметы потеряли четкость, лица расплывались, пока она не вытерла глаза.

— Но кое‑что нам необходимо обсудить. Все в этой тетради. — И она протянула ему заветный дневник.

— Что бы там ни было, это ничего не изменит, — сказал Люк. — Мы созданы друг для друга. И отныне и навсегда твоя история станет моей, а моя — твоей.

Их взгляды встретились, и она увидела в его глазах совсем иную отвагу, не имевшую ничего общего с напряжением перед боем: он не был устрашающим, руки не сжимались в кулаки. Глаза его, всегда полные печали, теперь были ясными и блестящими.

— Безрассудные слова грума ничего не значат, — сказал Холси, одетый в роскошный твидовый костюм для верховой езды. — Я уже доказал вам, миледи, что не придаю значения вашим жалким суждениям. Это ваш последний шанс, леди Дженис. Вы ответите «да» герцогу? Мужчине, который может дать вам все, чего бы вы ни пожелали? Или вы все это отвергнете, — он окинул Люка высокомерным взглядом, — ради него?

Наступило длительное молчание. Сердце Дженис бешено колотилось, колени подгибались, но она отлично знала, какой даст ответ.

— Дженис, — окликнул маркиз. — Что скажешь?

Она расправила плечи, выпрямилась во весь рост и посмотрела на отца:

— Я скажу «да» герцогу.

Снова наступило молчание, вслед за которым отовсюду начал подниматься ропот. На втором этаже конюшни послышались разговоры о схватке, которая непременно последует. Охотничьи псы герцога начали носиться кругами вокруг толпы. Питер и Роберт принялись громко обсуждать потрясающее боксерское мастерство Люка, которым теперь, к сожалению, им не удастся овладеть в семье. Дункан неоднократно просил их заткнуться, но безуспешно. Тогда он схватил их за руки и что‑то потихоньку прошептал, после чего юнцы успокоились.

Холси поддел ногой камень и со смехом швырнул в сторону Люка:

— Проваливай, кретин. Мне следовало бы отправить тебя к мировому судье за злостное неповиновение. Сейчас же убирайся, пока я не передумал.

Люк не обратил на него внимания, и Дженис заметила, что его озадачило ее заявление, но не встревожило — во всяком случае, пока.

Ее отец ничего не сказал, но хмуро обозревал все, на что устремлялся взгляд его сверкающих голубых ирландских глаз. Развитие событий его явно не радовало — совершенно не радовало. А всем на свете известно: Майкл Шервуд, маркиз Брэди, не из тех, кто старается скрыть свои чувства.

Мать и сестры собрались вокруг Дженис.

Леди Брэди сокрушенно вздохнула:

— Ты мучаешь своего отца, девочка.

— Я знаю, но не могла удержаться. Его ирландская натура оценит иронию, когда все закончится.

Марша удовлетворенно вздохнула:

— По правде говоря, я рада, что папа расстроен. Это должно означать, что ему нравится Люк. Он всегда так хмурится, когда бывает разочарован.

— Не могу поверить, что ты выбрала Холси, — расстроенно произнесла Синтия, положив ладонь на руку Дженис. — Пожалуйста, передумай. Посмотри, как одиноко выглядит Люк. И он гораздо красивее герцога. У его светлости такой вид, что хочется столкнуть его в грязную лужу, чтобы немного пообмять.

— Имей терпение, — прошептала Дженис, забавляясь огорченным видом младшей сестры, которая не поняла, что она затевает. — Скоро все увидишь.

Дженис подняла вверх руку, и шум постепенно затих.

— Подробности позже. — Она посмотрела на Грейсона: — Я сказала «да» герцогу, но вас, Холси, я отвергаю. На вашем месте я бы уповала на любовь вашей бабушки. Скоро она вам потребуется. Вы будете в ней крайне нуждаться.

— Какого дьявола вы все это городите? — Выдержка Холси явно дала трещину, великолепная прядь, падавшая на глаза, прилипла к потному лбу.

— Да, о чем это ты, юная леди? — вскинул бровь маркиз.

Дункан и братья также выглядели озадаченными.

Дженис снова подняла вверх тетрадь:

— На этих страницах изложен рассказ очевидца о происхождении Люка Каллахана, рожденного от матери и отца, разлученных страшной трагедией, в семье с темными тайнами. В вашей семье, Холси.

— Это смехотворно, — отозвался Грейсон, но лицо его побелело.

— Позже будет достаточно времени, чтобы рассказать всю историю, — сказала Дженис удивленным мужчинам, стоявшим перед ней. Даже Люк потрясенно застыл на месте при ее словах. — Но герцог, которому я сказала «да», приняв его брачное предложение, — это мистер Каллахан. Он законный кузен Холси — причем старше его на два года — и по праву является истинным герцогом Холси.

Люк уставился на тетрадь, затем устремил взгляд на Дженис, и выражение его лица колебалось между недоверием и надеждой.

— Это действительно так?

Дженис утвердительно кивнула:

— Церковь, дата — все.

Лицо Холси помрачнело.

— Ты бастард, — сказал он Люку.

— Вне всяких сомнений, нет, — возразил тот. — Я говорил вам, что забочусь о безопасности поместья, и это правда: защищаю его от вас и ваших эгоистичных побуждений. Ваш отец знал, что я где‑то поблизости, и переложил свои заботы на вас. С чего бы еще вы постоянно угрожали монахиням, опекающим сиротский приют, что в двух часах езды отсюда, и притесняли их? — Он склонился к лицу Холси и ткнул его пальцем в грудь. — Держитесь подальше от приюта Святого Мунго. Теперь сироты под моей защитой. Не важно, сколько недель, месяцев или лет займет вся эта волокита с законниками, но с этого момента вы прекратите свои преследования.

— В этом мы вас поддержим, Каллахан, — сказал Дункан. — Посмейте только причинить хоть какие‑нибудь неприятности обитателям приюта, и члены семейств Брэди и Чедвик разыщут вас и заставят жестоко заплатить за это. Обещаю.

— Полностью поддерживаю, — добавил маркиз.

— И мы тоже, — заявил Питер, обняв за плечи Роберта.

Холси мрачно оглядел всех присутствующих.

— Я этого не допущу. Довожу до вашего сведения, что буду упорно бороться с вами. — Он указал на Холси‑Хаус: — Сейчас я возвращаюсь туда. И никому не позволю меня оттуда выгнать. Ясно?

— Конечно, вы останетесь. — Голос Люка был совершенно спокоен. — Это ваш дом. Мы и не ожидали, что вы уедете. И никто здесь не хочет ничего подобного. Если вы сами желаете, то ваше дело. Со своей стороны, хочу сказать, что вы обрели кузена, а вскоре обретете и новую сестру. Это уже не говоря о ее многочисленной семье. И я обещаю вам, Холси, что вы останетесь здесь до тех пор, пока свет не признает перемену наших обстоятельств.

Герцог, который не был герцогом, смотрел на него с неприкрытой злобой.

— Я скорее соглашусь быть сброшенным в море, чем признать кровное родство с тобой.

Люк пожал плечами:

— Как вам будет угодно.

И все начали одновременно говорить в обычной для Брэди манере.

Дженис невольно рассмеялась. То, что Холси говорил или делал, больше не имело никакого значения. Его ждало жестокое пробуждение, и если бы он был достаточно умен, то ухватился бы не только за свою бабушку, но и за оливковую ветвь, которую ему только что предложил Люк.

Но он так стремительно умчался в дом, что фалды сюртука хлопали на ветру; псы не отставали от него.

— Я замерзла, — внезапно сказала Марша. — Мы все замерзли. Давайте последуем за Холси в дом и выпьем чаю. Возможно, нам удастся убедить его присоединиться к нам. Если мужчинам хочется чего‑нибудь покрепче, у нас есть папино виски. По правде говоря… каждому из нас не помешает хлебнуть по глоточку. Это было большим потрясением для всех, разве нет? — Она говорила тем твердым уверенным тоном директрисы, которым Дженис, без сомнения, никогда не удастся овладеть. Но ее это больше не беспокоило.

Дженис не знала, каким образом сумела привлечь к себе внимание, но, несомненно, ей это удалось. Предложение от двух герцогов менее чем за три недели! Она совершенно обессилела, откровенно говоря.

Но самое главное — одного из них она горячо любит, всем сердцем.

Изобел будет на седьмом небе от радости. Как и вдовствующая герцогиня. Дженис очень надеялась на это. И ее новая подруга, миссис Фрайди, тоже будет рада.

Дженис призывно взглянула на Люка. Неужели он так никогда и не подойдет к ней? Она не хотела, чтобы ее мать и Марша сделали в своей обычной манере замечание относительно того, как мужчине следует ухаживать за женщиной.

Должно быть, Люк угадал ее мысли, потому что именно в этот момент послал ей теплую улыбку, которая согрела ее всю, вплоть до кончика носа, который к этому времени совершенно замерз.

«Подойди ко мне», — кричало ее сердце. Он поступал так многие годы в ее мечтах. А сейчас…

Сейчас ей хотелось, чтобы это случилось здесь, перед всей ее семьей.

— Как сказала леди Чедвик, это день великих потрясений, — напомнил Люк всей компании и с кривой усмешкой оглядел свою запыленную куртку грума, но затем его лицо посерьезнело. — Я герцог, но потребуется немало усилий, чтобы убедить правовую систему признать мои права на титул, как вам всем хорошо известно. И кроме того, потребуется время, чтобы освоить эту новую для меня роль. Но я намерен превзойти всеобщие ожидания — в особенности мои собственные, — а это возможно лишь при одном условии.

Он поймал взгляд Дженис, и сердце ее бешено заколотилось. Она едва могла дышать, видя, как ее единственная истинная любовь прокладывает дорогу к ней сквозь толпу ее родственников.

Наконец он оказался рядом и мягко произнес:

— Я смогу быть герцогом только в том случае, если ты станешь моей герцогиней.

— Я уже ответила герцогу «да», — сказала она с улыбкой на дрожащих губах. — Но я также говорю «да» груму, боксеру, бывшему солдату и спасителю испуганных собак.

Он усмехнулся и обхватил ее талию своими сильными ладонями.

Дженис взглянула вверх, где в окне второго этажа Эрон, счастливый и довольный, махал ей рукой.

— И я говорю «да» мужчине, который научит наших детей, что все те достоинства, которые стоит взращивать в себе, рождаются в сердце.

— Ты слишком многого хочешь от такого неотесанного мужлана, как я. Но я способен справиться с трудностями. Еще что‑нибудь?

Она задумчиво посмотрела на него:

— Как насчет «да» мужчине, который научится любить одинокую старую женщину с дурным характером?

— Это будет рискованным приключением. А как насчет этого? — Он склонился ближе к ее уху: — Ты скажешь «да» мужчине, который постучится в дверь твоей спальни сегодня ночью, ровно в два часа?

Он страстно поцеловал ее в губы, и по всему ее телу разлился восхитительный жар.

— Но, Люк… Изобел спит в маленькой каморке, смежной с моей комнатой. К тому же комната родителей находится чуть дальше по коридору.

Он немного подумал.

— Тогда как насчет «да» незамедлительному бегству в Шотландию?

— Замечательная идея! Но только если вся моя семья сможет отправиться с нами. Ты согласен?

— Конечно.

Дженис громко рассмеялась, представив себе, как все эти кареты направляются в Гретна‑Грин, а затем вспомнила…

— Ты не против подождать Грегори и Пиппу? Они со дня на день должны прибыть в Лондон из Парижа. Я не могу дождаться, когда ты познакомишься с малышом Берти. Ох, и еще Элис. В Ирландии. Если она пропустит венчание, нам придется возвращаться в Ирландию сразу же после свадьбы, чтобы повидаться с ней. Иначе она нас никогда не простит.

Люк рассмеялся:

— Вижу, что вынужден буду сказать «да» всему многочисленному семейству Брэди.

— Ты так хорошо меня понимаешь. — Дженис поцеловала его с таким рвением, что едва не забыла главное. Вынув из кармана накидки ключ, она вложила его в ладонь Люка.

— Что это?

— Он подходит к новому замку в погребе. Я стащила его из буфетной. Пришлось перепробовать семнадцать различных ключей.

— О‑о, отличная работа. — Люк прижал ее к себе крепче и заглянул в глаза с такой любовью, что Дженис мысленно вернулась к их самому первому поцелую. — Сможем мы улизнуть сразу после чая?

Они улыбнулись друг другу, затем их губы слились в восторженном предвкушении приближающейся свадьбы.

Так Дженис и Люк сказали «да»…

Любви.

— Прочитай мне все это снова, — раздался голос вдовствующей герцогини из своего передвижного кресла. — Кажется, будто я разговариваю с самой Эмили Марч.

Они втроем сидели в спальне герцогини — она, Дженис и Люк — через два дня после прибытия семьи Дженис в Холси‑Хаус.

Дженис открыла старую тетрадь, откашлялась, прочищая горло, и начала:

Дом, куда переселяется знатная дама после смерти мужа; как правило, неподалеку от его усадьбы. — Примеч. пер.

От лат. «caro» — «плоть». Зд.: место для плотских утех. — Примеч. ред.