Почти неделю за селом шли жестокие бои.

Седой генерал с простым лицом донецкого рабочего все время находился в окопах, среди бойцов. Глаза его были воспалены: он не спал уже много суток. Комдив переходил из подразделения в подразделение, и измученные нечеловеческим напряжением, тоже позабывшие о сне солдаты радостно встречали его.

— Как тут у вас, братцы? — спрашивал генерал. — Жарко?

— Жарко, товарищ генерал. Охлаждать фашиста — работка горячая. Снарядов вот только маловато…

— Выстоим?

— Конечно, товарищ генерал! Не впервой…

— Ну-ну, братцы! На нас смотрит Родина. А снаряды найдутся.

— Знаем, товарищ генерал.

Этой ночью генерал получил благодарность за выполнение трудного задания Верховного командования. Одновременно пришел приказ: немедленно, но незаметно для врага выйти из боя и отступить на новую линию обороны.

В эту ночь, как и в минувшую, Мишка, мальчик из прифронтового села, долго не мог заснуть. Он все прислушивался к приближавшемуся грохоту и только перед рассветом уснул крепким детским сном.

Но сон не был спокоен, а полон кошмаров и видений. На Мишку шел враг. Таким он видел его на плакате: на гадючьей голове торчала круглая высокая фуражка, из-под нее выбивался пучок растрепанных волос. Чудовище приближалось, гремя и рыкая. Мишка в ужасе закрыл глаза. Повеяло холодом смерти, до самых костей его пронизала дрожь. Песок, на котором лежал мальчик, стал холодным и сковал тело, как застывающий гипс. Подойдя вплотную, чудовище заревело еще исступленнее…

Жажда жизни внезапно подняла на ноги обессилевшего мальчика, и он метнулся вперед. Мишка уже начал взлетать в воздух и через минуту высоко парил бы могучей птицей… но в это мгновение он проснулся.

Голова его отяжелела. Мишка сначала никак не мог вспомнить, где он и что делается вокруг. Быстро поднявшись на ноги и осмотревшись, он сообразил, что в эту ночь лег спать на чердаке, на свежем, душистом сене.

До него донесся какой-то неясный шум, потом, как отдаленный удар грома, тяжелый взрыв. Мелькнула мысль: фронт уже возле села!

Он вспомнил, как вчера с Тимкой и Саввой уговаривался еще до восхода солнца идти удить рыбу. Нет, теперь, конечно, не придется. А уже немного осталось летних дней — скоро придет осень. Теперь так хорошо берут язи, красноперки, а позже вода становится холоднее и рыба уходит на дно. Не верилось, что придет сюда немец. Думалось, что вот-вот погонят его назад. Но враг приближался. Какая уж тут рыбная ловля!

Мишка ощупью полез к выходу. Подполз к краю чердака, нашел знакомую перекладину лестницы. Осторожно спустился в сени, залитые молочным утренним светом, пробивавшимся через широкие щели.

Он вышел во двор. Было уже совсем светло, хотя солнце еще не взошло. Восток пылал алыми красками, в глубокой синеве неба плыли легкие облачка. Не впервые Мишка просыпался так рано, не раз восход солнца заставал его уже на речке. Да не всегда было время смотреть на алое зарево, на безбрежное небо, на эти облачка, кудрявые и подвижные. Перед глазами, как живые, играли прозрачные волны, а по ним прыгал солнечным зайчиком поплавок из гусиного перышка. Где-то там, на дне реки, тоже синело небо, плыли облака, дрожали солнечные полоски, но разве до них было тогда Мишке! Он только и знал свой поплавок и не сводил с него глаз…

Ему казалось, что только теперь он впервые увидел окружающий мир во всей его необъятной красе: и эти горячие краски летнего утра, и это чудесное небо, и вербу, свесившую густые ветки на старые, покрытые зеленым мхом ворота, и исполинский осокорь, на котором каждое утро и каждый вечер переговаривались между собой важные аисты. Как все это прекрасно, как близко сердцу! И неужели не будет всего этого? Неужели разрушит, поглотит все это ненавистный враг? Нет, не может этого быть, не может!..

Грохнули пушки — где-то совсем близко, на краю села. У Мишки сжалось сердце.

Он услышал голос матери. Теперь только заметил ее скорбную фигуру возле забора, под развесистой калиной. Она обращалась к соседке через улицу:

— Идет наше горе, — говорила она. И слова эти звучали жалобой и болью.

— Идет… — эхом откликалась через улицу соседка. — Куда деваться?

— А может, убежим, Мотря, пока не поздно?

— Ой, соседушка, куда ж бежать! Все бросить? Хату, хозяйство? Пусть все врагу достанется?..

— Ой, Мотря, — говорила мать, — если бы знала, что он тут долго будет, ничего бы не пожалела! Подожгла бы хату — и в дорогу!

— Не будет он тут долго, соседушка! Выгонят его, как скаженного пса.

— И выгонят!

— Не годится свое добро оставлять врагу. Врет, не съест всех — подавится!

Мишка подошел к матери. Она глазами, полными тоски, посмотрела на сына, не сказала ласкового слова, как бывало раньше. Суровой и молчаливой была все эти дни мать.

— Мама! А может быть, их еще отгонят, не пустят сюда? А вы горюете…

Мать прижала к себе сына, погладила по голове шершавой рукой. Мишка всегда любил материнские ласки, всегда ждал их, как теплых солнечных лучей. Но теперь они ему показались неуместными и недозволенными. В нем поднялось недовольство и собой, и матерью, и всем окружающим. Он выскользнул из ее рук и поспешно вышел на улицу. Мать посмотрела вслед сыну сухими глазами. Потом, обращаясь к соседке, сказала:

— Помню ту войну. Маленькой еще была… Прошло все, как во сне.

— Ох, достанется, видно, и старым и малым! В могиле бы эти дни отлежаться — вот было бы счастье, — тяжело вздохнув, не ответила, а простонала соседка.

Мишка решил собственными глазами посмотреть, что делается там, за селом.

Мать увидела, что сын уже далеко. Она спохватилась.

— Мишка! Мишка! — крикнула она. — Куда ты в такое время? Вернись!..

Но Мишка уже свернул за угол. Тревожные крики матери растаяли в утреннем воздухе.

Шелестя кукурузными листьями, пригибаясь между подсолнечниками, через огороды спешили Тимка и Савва. Мишка увидел их только тогда, когда они вышли на улицу.

— А мы к тебе! — еще издали крикнул Тимка и побежал, а Савва и не подумал ускорить шаг: он шел спокойно, неторопливо.

Тимка и Савва — неразлучные друзья: вместе ходили в школу, вместе ловили рыбу; даже работу, порученную матерями, выполняли вместе. Их беседы были непрерывным спором. Тимка был вспыльчив, любил преувеличивать, а иногда и извращать до неузнаваемости события, вещи и явления. Савва же, наоборот, был рассудителен, больше молчал, чем говорил. Он всегда терпеливо выслушивал горячие фантазии своего приятеля, но чаще только для того, чтобы потом уверенно и немногословно разбить их.

— А дед Макар вчера поймал двухпудового линя, — говорил, например, Тимка. — Когда он нес его домой, хвост волочился аж по земле. Эх, Савка, если бы поймать такую рыбину! Одного жира пуд можно вытопить, правда?..

Савва спокойно смотрел большими сине-зелеными глазами на воду, стараясь не моргнуть, чтобы не прозевать, когда шевельнется поплавок. Ни единым движением Савва не выдавал своего отношения к сказанному, будто ничего не слышал и не видел, кроме своего поплавка.

И уже тогда, когда Тимка заканчивал одну сказку и собирался начинать новую, еще более неправдоподобную, Савва тихим, спокойным голосом спрашивал:

— Ты сам видел?

— Кого видел? — настораживался Тимка.

— Да линя же.

— Какого линя? — удивлялся тот.

— Которого дед Макар поймал.

— Было мне время смотреть! Люди говорили.

— Ну и наврали!

— Такой человек говорил, что правда, — упрямо защищался Тимка.

Но не менее упорным был теперь и Савва:

— Неправда! Двухпудовых линей не бывает.

Тимка понимает, что перегнул. Но он не был бы Тимкой, если бы так легко отступился от сказанного:

— Да разве ж линь? Со-ом! Знаешь, какие сомы?

— Все равно неправда.

— Скажешь, не бывает таких сомов?

— Сомы бывают и покрупнее, но пуд жира из сома все равно не вытопить.

Тимка видел, что не вывернуться.

— Да не будем спорить, — миролюбиво заявлял он наконец. — Идем в село, и тогда увидишь, чья правда.

Тимка искусно переводил разговор на что-нибудь другое. Спокойный и неумолимый Савва снова отвергал его забавные, но неправдоподобные выдумки.

Эту слабость Тимке легко прощал не только его задушевный друг Савва — прощали ее все. Тимку любили за остроумие, буйный полет фантазии, а главное, за то, что был он не только говорун, но и мастер на все руки: и стихотворения лучшего в классе никому не удавалось написать, и сказки лучшей никто не рассказывал, и планера никто не смастерит лучше, чем он…

Мишка очень обрадовался друзьям, зная, что они не меньше, чем он, взволнованы сегодняшними событиями.

— Слышишь? — спрашивал Тимка у Мишки, указывая глазами в ту сторону, где за селом рявкали орудия. И сам отвечал на вопрос: — Идет, гад!..

Мишка не спорил. Не спорил в этот раз и Савва. А взволнованный Тимка спрашивал друзей:

— Что же делать? — Не ожидая ответа, он сам сразу Же предложил план действий — Немедленно идти к красноармейцам и попросить оружие — пойдем бить фашиста! Чего ты смотришь? Думаешь, не умею стрелять? Мой дядька Михайла — он майор в Красной Армии, — когда приезжал в отпуск, давал мне стрелять. И из ружья-двустволки и из пистолета! Я еще дикую утку как стукнул — только перья посыпались!

— А утка полетела, — вставил Савва.

— Куда полетела? У меня полетела? Ну, брат, дудки! Мы с дядькой Михайлой ее домой принесли.

Мишка вспыхнул:

— Да что ты мне тут врешь про уток! Тут немец идет, а ты врешь… Дядька Михайла так бы и дал тебе стрелять — разве у него патроны дареные!

— А ну вас! Рассказывай… — недовольно насупился Тимка.

Он умолк и отвернулся, как человек, несправедливо обиженный в своих лучших чувствах.

С предложением выступил Савва.

— Если Гитлер и в самом деле придет, подадимся с нашими войсками, — сказал он.

У Мишки угольками вспыхнули глаза, но сразу же блеск этот погас, и он безнадежно проговорил:

— Не возьмут.

— Возьмут! — уверенно сказал Савва.

Тимка забыл о своей обиде:

— Честное слово, возьмут! Я видел в одной части мальчика еще меньше, чем мы. Лет десяти. В шинели, шапка со звездой и сабля маленькая… Да что там говорить — свои чтоб не взяли!

И Тимка стал горячо рисовать всю привлекательность жизни трех друзей в воинской части, на полных правах военнослужащих.

Его опять прервал Мишка, не любивший дослушивать до конца Тимкины россказни:

— Еще бабушка надвое гадала — удастся ли, а ты уж залетел неведомо куда! Еще упросить надо, чтобы взяли.

На этот раз Тимка не обиделся:

— Да возьмут же! Тот хлопец говорил, что его даже позвали…

Вмешался Савва:

— Чего там спорить! Идем за село, узнаем, что делается, а тогда видно будет…

Рысцой, словно впереди ожидала их веселая игра, ребята окольными дорожками побежали за село.

— А как же матери? Что с ними будет? — переводя дыхание после быстрого бега, спросил Тимка.

Но Мишка и Савва только насупили брови.

За селом, где-то на Днепре, гремели орудия, и тягучее, непрерывное эхо от выстрелов перекатывалось в утреннем воздухе.

С высокого холма было видно далеко. Взобравшись на его вершины, мальчики осмотрелись. Никаких перемен нигде они не заметили — все было так, как и всегда.

Артиллерийская канонада прекратилась; вокруг стало тихо и спокойно, как будто не было никакой войны, а только где-то стороной прошла сильная гроза.

Мальчики вглядывались в даль. Река, протекавшая под горой, подковой огибала село. Над рекой плыл туман, колыхался, золотился под солнцем, уже посылавшим из-за далекого горизонта щедрые лучи. Неоглядная даль напоминала бескрайнюю реку или, вернее, море с черными островами.

Ребятишки настороженно вслушивались в тишину, прощупывали глазами все островки в воображаемом море. Они озирали долину с любопытством и страхом.

Тимке привиделись среди тумана, который уже начал понемногу рассеиваться, какие-то причудливые фигуры, подвижные тени, и он упорно доказывал, что это фашисты. Савва молчал, а Мишка не хотел и слушать такие глупости.

За селом, из-за горизонта, рядом с черным остовом недвижного ветряка, медленно выплывало огненно-красное солнце. Безбрежное туманное море сразу зарделось, вспыхнуло, заиграло яркими переливами. Чем выше поднималось солнце, тем быстрее рассеивался туман. Он уже не напоминал море. Через его прозрачную завесу, как сквозь матовое стекло, пробивались зеленые приземистые кусты, полоски нескошенных лугов, истоптанных скотиной, тысячами человеческих ног и колес; вдали чернел большой лес. Знакомая речка была теперь как на ладони; она текла за селом тихо и спокойно, поблескивая цепью своих округлых озер, сообщавшихся одно с другим узенькими проливами.

С того места, где через речку протянулся деревянный мост, все время доносилось какое-то приглушенное, похожее на шум водопада гуденье, на которое мальчики сначала не обратили никакого внимания. Теперь они все поняли: под прикрытием тумана, тихо вызванивая по деревянному мосту сотнями лошадиных подков, непрерывной лентой двигалась воинская колонна.

Не сговариваясь, мальчики двинулись к мосту. В воздухе зарокотал мотор самолета, но самой машины еще не было видно.

— Фриц! — определил Тимка, и ему никто не возразил.

Он, конечно, не ошибся. За эти месяцы войны мальчики научились по звуку наверняка различать свои и вражеские самолеты. Сейчас они пристально вглядывались в небо, стараясь увидеть в вышине вражескую машину.

— Остановить движение! Маскируйся! — донеслась от моста команда.

На мосту засуетились люди. Они куда-то исчезали, словно проваливались сквозь мост или под землю. Конские упряжки заехали под раскидистые шатры придорожных верб. Через мгновение вокруг стало тихо и пусто. Где-то за рекой неумолчно стрекотала сорока да из села доносился собачий лай. Вверху, как назойливый шершень, гудел самолет.

Мальчики остановились в нерешительности: они хотели посоветоваться, как им быть и что делать дальше.

— Гей, вы там, орлы! — услышали они вдруг голос, прозвучавший откуда-то из зарослей ольхи. Окрик, безусловно, относился к ним. — Чего вы там торчите, как на выставке? Шатаетесь тут, только демаскируете местность!

Мальчики увидели солдата, маскировочный халат которого сливался с зелеными кустами.

— А к вам, дядя, можно? — первым нашелся Тимка.

— Идите, — позволил солдат.

Мальчики бегом бросились в кустарник.

— Да не бегать, чертенята! Идете, так идите по-людски. Видите — «рама». Увидит, подумает — паника.

В голосе солдата уже не было, как раньше, шутливых нот; тон его теперь стал резким и даже злым.

Услышав этот категорический окрик, ребята сразу же перешли на гусиный шаг. Солдат рассмеялся, увидев, как они затоптались на месте, вытягивая вперед шеи и закусив губы.

Низко, казалось прямо над головой, проплыл вражеский разведчик. Ребятишки от ужаса втянули головы в плечи, боясь поднять глаза. А что, если бросит бомбу?.. Но бомбы самолет не бросил, а, сделав еще один круг над селом и опустевшим мостом, исчез за горизонтом.

По мосту снова поспешно двинулись военные обозы и солдаты. Ездовые торопили лошадей.

Наши мальчики заговорили с солдатом, который оказался добродушным человеком.

— Что же вы будете у нас делать, такая мелкота? — спросил он, явно подсмеиваясь над необычными добровольцами.

— Да мы что угодно… в огонь и в воду!.. — пылко уверял Тимка.

— Разве что в огонь и в воду, а больше, по-моему, ни на что не пригодны. Коров у нас нет, чтоб им хвосты крутить…

— Мы и стрелять умеем! Вот спросите у моего дядьки Михайла, как я из двуствольного…

— О, ложкой из миски стреляли бы хорошо! — шутил солдат.

— Не смейтесь, товарищ красноармеец, — сказал Мишка. — Мы знаем, что вояки из нас плохие, но что же нам делать? Не бросите же вы нас фашистам!

Солдат перестал смеяться. Помрачнел, задумался. Он понимал переживания этих малышей и не шутил больше.

— Воевать вам еще рано: мало каши ели. Но в тыл… по-моему, вас можно отвезти… — И, как бы оправдываясь перед мальчиками, добавил — Но я тут младший чин, от меня это не зависит. Разве вот что… Поведу вас к старшему лейтенанту. Как он скажет, так и будет.

Дорогой он, как старый и добрый учитель, наставлял:

— Вы ему только по всей форме, чтобы без слез, значит, и прочего. Так, мол, и так, товарищ старший лейтенант, не хотим пропадать от фашиста проклятого! Он поймет. А главное — не плакать.

— Да мы…

— Тсс…

Мальчики увидели старшего лейтенанта. Он сидел под вербой на пне, а к нему подбегали бойцы, командиры и, козыряя, докладывали о чем-то. Ребята растерянно остановились неподалеку. Даже смелый и говорливый Тимка не знал, что теперь делать.

Ребят выручил солдат. Выбрав момент, когда возле командира никого не было, он отрапортовал:

— Добровольцы тут объявились, товарищ старший лейтенант.

Старший лейтенант повернул в их сторону утомленное лицо, удивленно посмотрел сухими, воспаленными глазами. От этого взгляда у мальчиков сильнее забились сердца. Старший лейтенант спросил:

— Опять добровольцы?

— Опять, товарищ лейтенант! — выпалил Тимка.

— Уже втроем? Был один, а теперь уже трое?

— Нет, эти сами по себе! — послышался звонкий голос со стороны кустов, и оттуда вышел мальчик небольшого роста.

— А, бригадир! — радостным возгласом встретил его старший лейтенант. На усталом лице командира заиграла улыбка, глаза стали теплыми и веселыми. — Ты, вижу, скоро приведешь в часть всю свою бригаду.

Мальчик вступил с командиром в деловой разговор. Это был Василий Иванович, пятнадцатилетний паренек, которому, правда, все давали с первого взгляда не больше двенадцати лет. Василек словно докладывал старшему лейтенанту:

— Ребята они хорошие, товарищ командир. И Мишка, и Тимка, и Савва были в прошлом году премированы за сбор колосков на поле. А в этом году, сами знаете, не собирали. Но они возили зерно на станцию, работали по-военному. Возьмите и их, товарищ командир, эти не подведут!

Мальчики росли в собственных глазах. Они были уверены: если уж за них просит бригадир, отказать им никто не посмеет. Командир улыбнулся:

— Да что ж я буду делать с твоей бригадой? Сам хорошо знаешь, что колосков мы не собираем. Тут головы люди кладут…

— Мы не боимся, товарищ командир! — заявил Тимка, пристально вглядываясь в лицо старшего лейтенанта.

Но тот, казалось, не услышал его слов.

— Нелегок труд солдата. Не под силу он вам, ребятки.

— Мы будем работать! Давайте какие угодно задания, — сказал Мишка, не поняв слов командира.

Старший лейтенант хотел еще что-то сказать, но вдруг словно застыл, к чему-то прислушиваясь. Насторожились и мальчики. Лицо старшего лейтенанта снова посуровело, исчезли следы оживления, навеянного разговором с ребятами. Он резко повернул голову в сторону колонны:

— В укрытие! По щелям!

Ничего не понимая, мальчики смотрели, как расползалась во все стороны колонна, как масса людей и обозов таяла на глазах. Командир строгим взором следил за тем, что делалось вокруг, совсем, казалось, забыв о ребятах. Они стояли и удивленно посматривали на него, как будто всю эту суматоху он поднял только для того, чтобы воочию показать им, как тяжел труд солдата.

Они поняли все, когда командир повернулся к ним. Глаза его вспыхнули гневом, и он набросился на оторопевших мальчиков так, словно они были тут во всем виноваты:

— Что вы здесь торчите? Ну-ка, марш в щели! Сейчас узнаете, что такое война. Вояки!

В этот миг донесся приглушенный рев многих моторов. С запада, поблескивая на солнце металлическими крыльями, летела стая самолетов.

Мальчики бросились к глубоким извилистым траншеям, только теперь поняв, зачем их копали.

Им вдогонку летели слова командира:

— Втискивайтесь в землю, ребята, в землю! Она одна теперь…

Что сказал он потом, они уже не слышали…

Начиналась жара. Солнце стояло высоко, туман рассеялся, в небе не было ни единого облачка. В такие дни даже птицы с утра прятались в лесной чаще, ожидал вечерней прохлады.

Но стальные стервятники не боялись жары. Целой стаей они налетели на переправу через полувысохшую речку, на небольшое украинское село.

Сделав круг над селом, вражеские самолеты пошли один за другим к мосту.

Ведущий, увеличивая скорость, ястребом ринулся вниз. Казалось, он потерял управление и теперь стремглав падал на землю. Еще мгновение — и от него останутся клубы дыма и груда обломков… Но вместо этого от черного туловища самолета оторвались бомбы. Они словно растворились в воздухе. Самолет выходил из пике, набирая высоту. За ним уже заходил на цель другой.

Земля дрожала и стонала от взрывов. Над рекой поднялись столбы дыма, глины и песка.

Поверхность речки покрылась серебряными пятнами убитой и оглушенной рыбы, мост закрыла черная завеса дыма и пыли, а обнаглевшие стервятники шныряли над землей, ревя моторами, со свистом разрывая воздух. Они распоясались потому, что на этой небольшой переправе не было зенитной артиллерии: она была сосредоточена где-то на Днепре, куда фашисты летали не очень охотно.

Разгрузившись на переправе, самолеты теперь низко носились над селом, густо поливая землю пулеметным огнем. Запылали и хаты. Черные столбы дыма потянулись к небу. Гром стих, но буря росла, бушевала. Туча над рекой медленно таяла, а над селом, наоборот, росла, разбухала.

Высушенные горячим летним солнцем солома и дерево вспыхивали, как порох; факелами пылали строения. Догорали одни, занимались другие. Все вокруг трещало и ревело. Люди даже не пытались гасить страшный пожар. Они поспешно бежали из села, испуганно оглядываясь на бушующее пламя. Прижимаясь к земле, гитлеровские самолеты торопливо уходили на запад.

Наши «добровольцы» долго не могли прийти в себя. Неподалеку от их блиндажа одна возле другой разорвались две тяжелые бомбы. Мальчиков забросало землей, оглушило взрывом. Вернул их к сознанию голос знакомого солдата.

— Ну, орлы, живы? Убитых, раненых нет? — пробасил он над головами мальчиков. — Вылезайте! Война окончилась.

Мальчики подняли головы. Они удивленно смотрели на солдата, словно не узнавая его: он был весь в пыли, только белки глаз и зубы блестели на грязном, потном лице.

Ребята вылезли из окопа. Они посмотрели вокруг и разом ахнули: там, где прежде росли вербы и густой орешник, лежали стволы разбитых деревьев, земля зияла глубокими ранами. Над селом стоял густой, застилающий небо дым. Было сумеречно, как во время солнечного затмения.

Когда ребята лежали в окопе, у них была только одна мысль: никто не останется в живых, весь мир гибнет. Хотелось только одного: чтобы все быстрее кончилось. Теперь они увидели, что вышли живыми из этого ада, что вокруг них уже зашевелились люди. В ушах у каждого стоял неумолчный звон. Казалось, в воздухе висят сотни самолетов и беспрерывно жужжат, как назойливые шершни.

Под уцелевшей вербой ребята увидели командира. Он как будто и не прятался никуда. К нему подбегали бойцы и командиры. Рядом стоял Василек. Мальчики хорошо помнили, как он вместе с ними прыгал в щель, но они даже не заметили, как он очутился раньше них здесь, наверху.

Знакомый ребятам солдат с товарищем нес из окопа тяжело раненого бойца. Когда мальчики увидели разорванное осколками снаряда тело, ноги у них ослабели, в лицах не осталось ни кровинки. Тимка не выдержал и сморщился.

— На войне не плачут! — услышали мальчики. К ним подходил старший лейтенант. — А еще воевать собрались! — пристыдил он их.

— Мы… ничего, — оправдывался Мишка.

— Это от дыма, — пробормотал сконфуженный Тимка. Он грязным кулачком растер на щеках слезы, отчего сразу стал похож на замазулю из детского букваря.

Командир улыбнулся. Он хотел еще что-то сказать, но к нему подбежал солдат и доложил, что за мостом осталось одно орудие, а лошади во время бомбардировки разбежались.

— Возьмите бойцов. Орудие немедленно переправить!

— Есть! — козырнул боец. — Как прикажете быть с лошадьми?

— Надо найти. — Командир повернулся к Васильку. — Ну, бригадир, выручай! Лошади у тебя есть?

— Всех отправили еще позавчера, — виновато потупил глаза в землю бригадир.

— Эх ты, начальник! — укорил его старший лейтенант.

Василек ожил. Его черные, как переспелые вишни, глаза вспыхнули радостью:

— Лошади сейчас будут, товарищ командир!

— Будут, говоришь? — недоверчиво переспросил командир. — Ну-ну, давай! Где ты их возьмешь?

— Мы сейчас… Под землей найдем ваших лошадей! Они далеко забежать не могли, а мы тут знаем каждый куст… Правда, ребята, найдем? — обратился он к друзьям.

— Живо найдем! — хором заявили те.

Мальчики двинулись на поиски.

— Только мигом! — приказал командир.

— Есть мигом! — выкрикнул уже на ходу Тимка и даже поднес руку к запыленной фуражке.

Командир слабо улыбнулся и невольно потянулся рукой к козырьку…

Как ни свирепствовали гитлеровские летчики, сколько бомб ни было сброшено, а мост остался цел и невредим. Только во многих местах он был так выщерблен осколками, словно по нему протащили большую борону с железными зубцами. Мальчики побежали через мост, весело улыбаясь бойцам, с большим напряжением выкатывавшим на этот берег тяжелое орудие.

Было уже за полдень. Мальчики утомились, а дело не шло на лад. Отойдя от моста довольно далеко, они минутку постояли, печально глядя на село: там горели родные жилища, может быть погибли матери, братья и сестры… Сердца ребят сжимались от горя, слезы навертывались на глаза. Ничего не поделаешь — война! Сегодня они встретились с нею лицом к лицу. Теперь они бойцы, и командир дал им важный приказ. Но все складывалось против них. Лошади маячили перед ними, как привидения: манили к себе, но в руки не давались.

Василек заметил их, как только отошел от села. Через полчаса цель была совсем близка. Сердца мальчиков радостно стучали; еще минута — и кони будут пойманы…

— Эх, что-то скажет командир! — уже мечтал вслух Тимка, забыв обо всем. — «Молодцы, — скажет, — ребята! Садитесь на тачанку или становитесь к орудию». А ты знаешь, Савва, как нужно ответить командиру?

Савва, видимо, не разделял Тимкиных восторгов и хмуро ответил:

— Лишь бы ты знал.

— А вот и знаю! «Служу трудовому народу!» — вот как нужно говорить.

— Ну и хорошо. Ты вот лучше заходи сбоку. Видишь, тот черт с лысиной испугался и волком смотрит.

Здоровенный, откормленный конь с лоснящейся шерстью на спине и большой белой лысиной на лбу, глухо храпя, косил зеленым глазом на незнакомых людей. Он повернул к ним голову и застыл, как изваяние. Василек совсем уж было приблизился к нему, но конь вдруг так ударил копытом, что земля с головы до ног осыпала Василька. Другой, гнедой конь тоже сорвался с места, и через мгновение розовые мечты Тимки растаяли, как дым.

Лошади бежали лугом по направлению к Соколиному бору. Увлеченные погоней, ребята забыли обо всем. Солнце уже уходило на запад, они сильно устали, а лошади и не собирались даваться им в руки.

Разумеется, о том, чтобы вернуться без лошадей, никто не смел и заикнуться. Савва подумал и сказал:

— Лошади — умные животные. Думаете, хорошая лошадь пойдет к незнакомому? Отец говорил, что военный конь только своего хозяина знает.

— И в цирке так… только хозяина, — вмешался Тимка. — Дядя Михайла…

— Да подожди ты со своим цирком! — осадил его Василек и обратился к Савве. — Ну, что там о военных лошадях? Давай!

— Военный конь не пойдет к тому, кто за ним не смотрит. Тут нужна какая-нибудь хитрость. Если бы была торба с овсом или кусочек хлеба — они это любят. Отец говорил, что у него конь был такой лакомка: сам из батькиного кармана хлеб доставал.

— Торбу можно сделать из рубашки, — вслух подумал Мишка.

Мысль понравилась, но где взять хлеба?

Перебрали все другие способы, и Василек нашел выход:

— Савва, сейчас же беги в село! Достань там веревку, хлеба и бегом назад. Не забудь сказать командиру, что коней нашли и скоро приведем.

Савва пустился во всю прыть.

— Ногами, ногами! — крикнул вслед ему Тимка.

Василек, Мишка и Тимка не спеша двинулись за лошадьми — пусть привыкают! — но совсем близко решили не подходить, чтобы не пугать.

Время тянулось необычайно медленно. Лошади спокойно переходили с места на место, пощипывая молодую травку. Мальчики лениво перебрасывались словами, думая каждый о своем. Они вспомнили, что с утра ничего еще не ели, и начали собирать молодые листья щавеля, жадно высасывая кислую, терпкую влагу. Вдруг Мишка указал рукой и воскликнул:

— Гляньте, гляньте! Что это с ним?

Ребята обернулись. С лысым творилось что-то неладное: он топтался на месте, как подстреленный, конвульсивно выбрасывая вперед одну ногу; другая была поднята почти на уровень головы.

— Запутался! Ногой заступил!.. — первый догадался Тимка.

Действительно, лысый передней ногой случайно попал в опустившиеся к земле короткие поводья и теперь бился, как зверь в капкане.

Через несколько минут лысый был в руках у Василька. Немного погодя и гнедой покорно шел под Мишкой. На гнедом, позади Мишки, пристроился и Тимка.

Утомленные, но счастливые, гордые собой, мальчики спешили к командиру.

…А Савва тем временем подходил к переправе. Он очень утомился. Ведь у него тоже с утра ничего во рту не было. Пережитая бомбардировка, неудачная охота за лошадьми заглушили голод. Только теперь, оставшись один, Савва почувствовал сосущую боль под ложечкой. Но все же, обливаясь потом и пошатываясь, он бежал не останавливаясь.

Как-то забылось все, что произошло сегодня. Казалось, все было обычным и не было войны. Вот он придет домой. Маленькая сестренка Верочка спросит о рыбе. А мать будет укорять за то, что он бродит не евши неведомо где. И дальше все пойдет по-старому, как всегда…

При мысли о матери и сестренке болезненно сжалось сердце. В сознании Саввы снова возникло сегодняшнее утро: сонная сестренка, мать с прижатыми к груди руками. «Не уходи из дому, не время!» уговаривала она Савву, когда он собирался…

Савва вышел из кустарника, и перед глазами встало село. Еще дымилось пожарище, осокори протягивали вверх черные, обгорелые ветви.

У Саввы подкосились ноги. Он сел на траву и горько заплакал.

Зачем он покинул в такое время мать и Верочку? Может быть, они лежат где-нибудь, убитые бомбой; может быть, сгорели в пламени пожара… А он им не помог, не спас от смерти!..

Отчаяние и горе снова подняли Савву на ноги.

— Мама! Верочка! Родненькие мои!.. — говорил он сквозь слезы.

Он снова побежал между кустами. Хотел рассказать своим, почему не мог остаться с ними, объяснить, что ни в чем не виноват. Не мог он иначе! Теперь он в Красной Армии, он будет бить фашистов!

Маленький?.. Что ж из того, что маленький!..

«Эх, если бы вы знали, мама, какое важное поручение я исполняю сейчас! Вы бы не думали, что Савва где-то баклуши бьет. «Молодец, Савва!» сказали бы вы…»

Он вспомнил, куда и зачем спешит.

«Думаете, один я, мама? — продолжал он свой немой разговор с матерью. — Кто со мной? И Тимка, и Мишка, и даже бригадир Василий Иванович. А знаете ли вы, мама, что мы делаем? Эх, если б вы только знали!»

Савва уже забыл, что село сгорело, что, может быть, матери и в живых нет. Сейчас он видел ее перед собой, как всегда озабоченную и ласковую. Вот сейчас он придет домой. На строгий, укоряющий взгляд матери он ответит весело, непринужденно, как тот солдат, что заходил однажды:

«Водички попить не дадите, хозяюшка? А-а, молочко! Спасибо, не откажусь и от молочка. Только не забудьте дать и хлеба, потому что и Тимка, и Мишка, да и Василий Иванович тоже голодны, как волки. И лошадей нам надо поймать. Нелегкая, знаете, мама, работа солдата… Какой из меня солдат? Это неважно, мама. Чтобы бить врага, все должны идти в бой! Разве вы забыли, что говорил товарищ Сталин? Все должны бить фашистов, чтобы земля под врагами горела. Не важно, что мне только двенадцать лет. Годы — это не главное, понимаете вы это, мама? А что главное? Главное — что я не хочу жить под оккупантами. Вы же сами не раз рассказывали, как повесил оккупант проклятый в восемнадцатом году вашего отца. Думаете, можно будет ходить в школу при немцах? Как бы не так! Очень нужно фашистам, чтобы ваш сын Савва учился! А вас, думаете, в сельсовет выберут, а отца в Москву пошлют? На панщину погонят! Разве вы не знаете, мама?..»

Савва забыл о голоде. Его сердце было полно гнева и ненависти к врагу.

Мальчик не заметил, как приблизился к селу. Еще немного — и переправа. Он вспомнил о командире, которому нужно было доложить о лошадях, и начал подбирать слова для рапорта старшему лейтенанту. Но нужные слова не находились. Вот Тимка — тот бы сразу!

На переправе суетились люди. От села кто-то нес деревянные брусья. Слышался звон топоров.

«Что там делают? — тревожно подумал Савва. — Неужели фашисты снова бомбили переправу?»

Савва хорошо помнил, что мост был цел, когда они уходили за лошадьми. Теперь вместо моста из воды торчали обгорелые сваи.

Ничего не понимая, мальчик приближался к переправе. К ней, треща и фыркая, подкатил мотоцикл. На нем сидел кто-то приземистый, в сплюснутой каске.

Страшная мысль обожгла мозг Саввы.

Он остановился. Присмотрелся. В тени искалеченных верб увидел ряд больших, укрытых брезентом автомашин.

Савва приглядывался к движению на переправе, не решаясь подойти ближе. И вдруг, скорее инстинктом, чем разумом, понял, что это враги. Вот один из них машет ему рукой, кричит что-то.

Как дикий зверек, проворно убегающий от охотника, Савва с новыми, неизвестно откуда взявшимися силами бросился в сторону. Он не чувствовал ни утомления, ни боли в ногах.

С переправы застрочил пулемет, за ним — второй. Вокруг Саввы запели пули. Он никогда еще не слышал их свиста, но сразу понял, что это такое.

Напрасно было кричать, звать на помощь. Савва припал к земле, но страх снова поднял его на ноги.

Как раз в это время Василек, Тимка и Мишка выехали из кустов. Услышав стрельбу, они остановились.

По лугу бежал мальчик. Они сразу узнали в нем Савву. Он тоже увидел их, замахал руками и вдруг, как срубленное топором деревцо, свалился на землю.

Больше Савва не поднялся.

— Не-емцы… — прошептал Василек.

Мишка и Тимка испуганно и недоверчиво посмотрели на товарища:

— Где?

— Да вы что? Не видите? Савву убили.

В это время пули засвистели у них над головами.

Василек повернул лысого в долину.

— За мной! — крикнул он. — Не отставать!

Мишка погнал коня за ним. Теперь он боялся отстать. За его плечи, обливаясь слезами, крепко держался Тимка. Бледные губы его шептали:

— Прощай, Савва!

Василек погнал коня к Соколиному бору. Лошади, будто чувствуя опасность, послушно бежали туда, куда их направляли мальчики.

Подъехали к лесу. Чтобы спрятаться в его чаще, нужно было переправиться через речку. Зная все броды, Василек выбрал место помельче и погнал лошадей к речке.

Лошади охотно вошли по колена в реку и начали жадно пить, медленно цедя воду. Мальчикам казалось, что они пьют чересчур долго. Через минуту всадники были уже на другом берегу и быстро скрылись среди дубов.

Глубокие овраги Соколиного бора, поросшие кустарником, из-за высокой стены дубов и грабов никогда не видели солнца. В густых зарослях всегда стояли сумерки, пахло прелыми листьями и травами. По большим уступам, как по ступеням, можно было спуститься к реке. За рекой — луга, ручейки и озера, а где-то там, вдали, — полноводный Днепр.

Василек, Мишка и Тимка переходили с места на место, обдирая себе кожу на руках и лице, и тянули за собой лошадей. Чаща казалась им недостаточно надежной, кустарник — недостаточно густым.

Наконец выбрали место, показавшееся им самым лучшим и самым густым во всем лесу, и остановились. Привязали лошадей к деревьям, подбросили им под ноги молодой лесной травы и сели отдохнуть.

Теперь Мишка и Тимка с надеждой смотрели на Василька. Ведь он был старше их, уже перешел в девятый класс и даже работал в колхозе помощником бригадира. Последний год Василек учился в городе, и это тоже в глазах ребят значило немало.

В городе жил дядя Василька. Он работал на заводе инженером и каждое лето приезжал в гости к своему брату. Дядя любил мальчика, как родного сына.

Когда Василек закончил в своем селе семь классов, дядя уговорил родителей отдать ему мальчика.

Отец Василька, не колеблясь, согласился, так как в их селе еще не было полной средней школы. Ее должны были открыть только через год, и Васильку пришлось бы или ходить учиться в соседнее село, или на год прервать ученье. Неполную среднюю школу он окончил на «отлично». Мальчик уехал в город вместе с дядей.

Последние три года Василек был председателем совета пионерского отряда. Какие интересные игры организовывали пионеры весной! Собравшись за селом, на опушке Соколиного бора, они разделялись на две группы, и начиналась захватывающая военная игра. «Противники» расходились в разные стороны, занимали боевые позиции, маскировались, старательно вели разведку, выслеживали «врага». Катилось тогда по лесу стоголосое эхо — это кипел «смертельный» бой.

Летом Василек любил рыбачить: ходил на рыбалку с братьями, когда те приезжали в отпуск, ходил с товарищами. Ему всегда везло: в его сети попадались караси и лини, на удочку наперебой цеплялись серебристые верховодки.

Когда же в колхозе начиналась уборка хлеба, Васильку было не до рыбы. Он созывал пионеров со всего села, и они с утра до вечера собирали в поле колоски.

Жаль было Васильку расставаться с товарищами, с речкой, с учителями, но еще больше хотелось учиться.

Отец Василька был в колхозе бригадиром. Его бригада всегда и во всем шла впереди. Он хорошо разбирался в агрономии, и его участок всегда находился в образцовом порядке.

Заботливо воспитывал отец своих детей. Все они получили высшее образование. Отец привил им глубокую любовь к труду, к советскому народу, к Отечеству.

Как бы шутя, отец называл Василька «Василием Ивановичем»; он подчеркивал этим свое уважение к человеку, который выходит на широкий жизненный путь.

Некоторые из соседей смеялись над этим чудачеством, но в душе завидовали отцу такого сына и часто ставили его в пример своим детям.

— Куда тебе, дубина, до бригадирского сына! — говорил кто-нибудь из родителей, отчитывая сына за очередную провинность. — Тот ростом с гриб, а глупостей не делает. Ты же у меня вырос под потолок, а в голове еще ветер гуляет!

Восьмой класс Василек закончил тоже на «отлично». В тот вечер, когда он вернулся домой, друзья торжественно повесили на стену его комнаты очередную похвальную грамоту.

Через несколько дней после этого началась война. Отец собирался на фронт. В хату зашел председатель колхоза. Он пожелал отцу боевой удачи, а потом обратился к матери:

— Что ж, Софья Петровна, придется тебе бригаду принять, раз такое дело. Теперь мои кадры — ваш брат, женщины.

Мать взволнованно ответила:

— Да уж как-то будет… Ничего не поделаешь, такое время.

Она глубоко вздохнула.

— Вася тебе все дела поведет, Софья, помогай только ему, — сказал отец.

— Так, так, — согласился председатель колхоза. — Ивановича назначаю тебе в помощники. Одна старая, другой малый — вот вместе и получится один взрослый.

Василек с головой окунулся в работу. Бригада его отца оставалась первой в колхозе. Колхозники любили и уважали молодого помощника бригадира, хотя и удивлялись на первых порах его сообразительности и недетскому подходу к каждому делу. А потом и удивляться перестали: Василий Иванович незаметно вошел в среду взрослых. Все колхозники звали его теперь по имени и отчеству; ровесники смотрели на — товарища с уважением, стараясь подражать ему во всем.

Бригада Василия Ивановича первой собрала и обмолотила хлеб, раньше всех вывезла его на станцию.

…Когда были эвакуированы колхозные фермы, в село приехал секретарь районного комитета партии товарищ Сидоренко. Он долго разговаривал с председателем колхоза, с колхозниками, потом вызвал к себе и Василька. Встретил его, как знакомого, хотя они виделись впервые.

— Так это ты бригадир! Здравствуй, здравствуй. Привет тебе от дяди Степана.

Василек очень обрадовался весточке от дяди и взволнованно проговорил:

— Спасибо. А где вы его видели?

— Звонил мне сегодня из города. Мы с ним давние друзья, учились когда-то вместе. Передал, чтобы ты немедленно ехал к нему. Их завод эвакуируется, и послезавтра он уезжает с заводом. Хочет забрать тебя с собой. Я обещал устроить тебя на машину.

Василий Иванович посмотрел на секретаря райкома. Он все время отгонял от себя мысль о том, что сюда могут притти немцы, и теперь его до глубины души поразили слова этого человека. За ними Василек почувствовал много такого, что не было сказано.

Секретарь как бы угадал его мысли:

— Нашу территорию, возможно, оккупирует враг. (Впервые тогда услышал мальчик эти страшные слова.) Может быть, сюда придут немцы. Тебе нужно эвакуироваться. Поедешь в глубь страны, будешь там учиться.

Сердце Василька больно сжалось. Он не нашел даже слов, чтобы сразу ответить секретарю.

— Живее собирайся, через полчаса едем, — сказал секретарь, поняв его молчание как согласие.

Василек словно проснулся. До сих пор он как-то ни разу не подумал о том, что придется бросать родное село. А теперь нужно было решить. Учиться? Когда все воюют? Нет, не может он учиться в такое время! Он будет воевать. Бригадиром сумел быть — сумеет стать и солдатом.

— Я не поеду, — твердо сказал он секретарю.

— Почему? — удивился тот.

— Пойду в армию.

— Надо уезжать. Мал ведь ты еще…

На этом их разговор закончился…

И вот сегодня утром он был на переправе, помогал солдатам и договорился, что его возьмут с собой.

Но не довелось Васильку уйти вместе с солдатами. Теперь он пришел с друзьями в Соколиный бор, и надо было думать о своем будущем.

Прошло больше двух часов, как ребята двинулись на поиски лошадей. Уже все подразделения перешли речушку, а «добровольцев» все не было.

Старший лейтенант волновался, беспокойно поглядывая на луг и густые кусты. В душе он сожалел, что согласился на эти поиски. Ему очень понравились боевые ребята и жаль было оставлять их одних.

Но делать было нечего. Война есть война! Командир получил распоряжение сжечь мост и отходить. К утру нужно было добраться до новой линии нашей обороны.

Мост в нескольких местах облили бензином, и он сразу же запылал, окутался густым дымом.

Еще четверть часа стоял старший лейтенант на берегу, наблюдая, как горит мост, и время от времени бросал взгляд на луг. Но на нем было безлюдно и тихо. Тогда командир вскочил на коня и рысью двинулся вслед за батальоном.

Через некоторое время к переправе осторожно подкатили немецкие мотоциклисты. Постояв минуту, они о чем-то посоветовались. Потом двое подбежали к сгоревшему мосту, а один повернул назад и быстро исчез из виду.

Вскоре по лугам к переправе двинулись танкетки и большие автомашины, набитые солдатами. За ними покачивалось несколько легковых автомобилей. Передние остановились, не доехав до берега. Из кузовов поспешно выскочили саперы и кинулись на берег, неся резиновые лодки, топоры и пилы.

Разгрузившись, машины отошли в укрытие.

Немцы начали шнырять на околице села. Заняв оборону, они принялись наводить переправу. Два ближайших к берегу хлева и дом, уцелевшие от пожара, были быстро разобраны, и бревна легли неровным помостом через притихшую реку.

Село стало неузнаваемым. На пожарищах дотлевали остовы построек. Легкий ветерок раздувал красные угли, разносил во все стороны пепел. Кое-где еще дымились остатки жилищ. Лишь в редких местах уцелели хаты, хозяйственные строения, которые стояли на отшибе.

Едва заметив немцев, люди бежали в лес. Только дед Макар, колхозный пасечник, остался в селе. С непокрытой головой стоял он посреди своего двора и глазами, полными гнева, смотрел на догорающую хату.

Колхозную пасеку эвакуировали, и в саду стояло только несколько его собственных ульев: не мог дед жить без пчел. Он озабоченно поглядывал на ульи, где, сбившись в один колючий клубок, вспугнутые дымом, тревожно гудели пчелы.

— Дед Макар! — крикнул кто-то с улицы. — Идем с нами!

Дед посмотрел выцветшими, старческими глазами и грустно покачал головой:

— Эх, детки, мне уже… Не боюсь я и самого дьявола! Идите… Я уж тут… буду село сторожить…

Но не один дед Макар, как думали все, остался в селе.

Когда над селом начали носиться самолеты и от свинцового дождя вспыхнули первые пожары, из хлева выскочил человек. Он, пригибаясь, перебежал двор и, как суслик, нырнул в укрытие. Это был Лукан.

В селе этот человек ничем не был приметен, разве что только своей пронырливостью и лукавством. Недаром прозвали его Хитрым.

Лукан Хитрый был человек средних лет, приземистый, крепкий, с глазами цвета желтой глины. Он не боялся немцев. Еще в самом начале войны он говорил соседям:

«Я немцев знаю. Пять лет пробыл у них».

С его слов всем было известно, что Лукан в дни империалистической войны находился якобы в германском плену.

«Крепкий народ, — продолжал Лукан. — Богатая страна, там все господа. Эти наведут порядок! Вот увидите, сосед».

Сосед искоса поглядывал на Лукана, а тот, не замечая, продолжал:

«Дурак я, что вернулся тогда из плена. Прилепился бы к богатой немке — паном был бы».

Сосед молча отходил от Лукана.

На призывной пункт Лукан явился аккуратно, пошел с командой в воинскую часть, а дней через пять уже был снова дома. Пробрался на свой двор, тихо постучал в окно… Потом спрятался в хлеву.

Его горластая жена причитала на все село:

«Что же это делается? Что это за власть? Мужиков забрали, осиротили детей, а ты тут сиди голодная! Забрали мужа — давайте хлеба, картошки! Чем я буду жить? Может быть, его косточки уже гниют в земле, а вы тут сидите, морды наедаете!»

Ее уговаривали, оказывали ей помощь, и никому в голову не приходило, что Лукан не в земле, а отлеживается в душистом сене…

Когда село опустело, Лукан вылез из своего убежища и пробрался на огород. Он смотрел на переправу. Там поблескивали топоры, слышен был стук, двигались людские фигуры.

Лукан стоял, затаив дыхание. Потом заметил движение машин и бегом бросился в укрытие:

— Все у тебя готово, старуха?

— Давно готово.

— Ну, выходите с богом.

К вечеру переправа была готова, и по свежему настилу пошли машины и танкетки.

Через пожарища с оружием наперевес шли зеленые фигуры. Главной улицей ползла колонна.

Навстречу немцам вышла группа людей в живописных костюмах. Впереди шагал помолодевший Лукан в расшитой петухами сорочке, широких синих штанах и порыжевшей серой шапке с кистью. Рядом шла его дочка — полногрудая девушка в пестрой кофте с широчайшими рукавами. С другой стороны, немного отставая от них, семенила сухопарая жена Лукана. Позади тащилась вся его родня.

На белом вышитом полотенце Лукан нес хлеб-соль. Мордастая дочка держала букетик цветов, а Луканиха — бутыль водки.

Встреча с немцами состоялась недалеко от двора деда Макара.

Дед Макар долго моргал красными от дыма глазами, а когда наконец узнал Лукана, что-то недовольно пробурчал и сплюнул.

Приблизившись к колонне, Лукан остановил свою родню, снял гайдамацкую шапку, поклонился и с широким жестом возгласил:

— Милости просим, господа!

Колонна остановилась. К Лукану подбежал унтер. Не обращая внимания на хлеб-соль, он спросил:

— Во польшевик? Во рус, рус?

— Далеко, ваше благородие, далеко! Удрал большевик! — прокричал Лукан, как глухому, и показал рукой вдаль.

Вперед вырвалась легковая машина. Дверца ее открылась, и оттуда выползла дебелая туша — фашистский майор с позолоченной сигареткой в зубах.

Лукан и вся его свита, как по команде, склонились и застыли в земном поклоне.

Майор, заложив одну руку за спину, а другую — за борт кителя, важно подошел к процессии.

— Ваше превосходительство! Примите хлеб-соль из рук счастливых жителей этого живописного села, на нашей матери Украине. Мы, настоящие украинцы, верой и правдой готовы служить новому порядку.

Майор, который уже не впервые был на Украине, отвечал на приветствие Лукана наполовину непонятным языком:

— Гут, гут! От имени велики фюрер их данке, то ист благодару работящи, смирни нарот нашой Украин. Ми свой штык принесем вам и слобода, ви — фатерлянд, хлеб, свиня, млеко. Союз наш будет благотворный. Мы устроим порядок.

Торжественным движением майор взял хлеб, поцеловал душистую корочку большого каравая, передал адъютанту; потом высокомерно подал Лукану руку в черной лайковой перчатке.

Схватив ее обеими руками, Лукан припал губами к распаренной коже. Потом он стал во фронт и отрапортовал:

— Имею честь доложить: ваш верный друг и слуга, казак Лукьян Лемишка, бывший воин «свободного казачества» и «государственной стражи» его светлости гетмана Украины Павла Скоропадского.

Мясистые губы майора скривились в мечтательной улыбке:

— О пан, то ист хорошо. Пан — стари союзник!

— И слуга покорный, — снова поклонился Лукан.

— О, Пауль Скоропадски! Их работал с Пауль Скоропадски в прошли война. Тяжели время Пауль быль в фатерлянд. Жил мой именно дача. Старательни быль дворник.

Лукан скосил глаз на дочь. Она поняла, в чем дело, и подошла к майору:

— От настоящих, благодарных вам, храбрым рыцарям, украинских казачек!

Она сунула ему букетик цветов и стояла раскрасневшаяся, не находя места рукам.

Майор потрепал ее по пухлой щеке:

— Данке, украиниш девушка. Гут, гут, добрая украинка!

Дед Макар наблюдал все это, и сердце его кипело гневом. Но он не досмотрел сцену встречи до конца, потому что как раз в это время заметил в своем саду непрошеных гостей.

Возле его ульев хозяйничали необычные пасечники. Дед бросился спасать своих пчел, но делать было уже нечего: «гости» сожгли целый сноп соломы и не только выкурили, но и умертвили пчел, а мед из ульев перешел в их алюминиевые котелки.

С востока послышался знакомый рев моторов. Дед Макар видел, как рванулась вперед машина майора. За нею галопом понесся Лукан, за Луканом, силясь опередить его, мчалась визжащая Луканова дочка, а позади бежала вся Луканова родня.

Дед поднял к небу глаза и увидел быстро мчащуюся пятерку краснозвездных самолетов. Он поднял руку и прошептал:

— Покарайте их, лиходеев, сыночки!

Три детские фигурки склонились над костром. Пламя освещало лица ребят, отбрасывало в чащу большие подвижные тени. Костер горел в глубокой впадине — возможно, ее кто-нибудь выкопал, а может быть, здесь разорвался тяжелый снаряд. Зарево от огня не расходилось в стороны, а только освещало верхушки деревьев, словно луч зенитного прожектора.

Была полночь. Над Соколиным бором сияло безоблачное, густо усеянное звездами небо. Они, как электрические лампочки на елке, мерцали между кронами больших деревьев, шелестевших над головами мальчиков.

Ребята долго не отваживались развести костер. Им казалось, что сотни незримых глаз следят за каждым их движением.

Еще вечером, несмотря на крайнее утомление, они пошли на ближайшее колхозное поле. Спотыкаясь о корни и сучья, вернулись с накопанной картошкой к этому заранее выбранному месту. Им очень хотелось спать, но голод и чувство опасности отгоняли сон. Ребята долго ворочались на сухих листьях, вздрагивая от уколов холодных стеблей травы, настороженно прислушиваясь к шорохам ночи, перебрасываясь время от времени несколькими словами. И все же на некоторое время они заснули.

Первым, весь дрожа от ночной прохлады, проснулся Мишка и разбудил товарищей.

На дне ямы, засыпанной перегнившими листьями и сухим хворостом, разожгли огонь.

У костра было тепло, в горячей золе пеклась картошка, а вокруг стояла тихая, тревожная ночь.

Между деревьями, словно распутывая узлы веток и листочков, плыл месяц. Он медленно садился за горизонт. Еще долго блуждали по лесу его холодные лучи, тускло освещая группу самых высоких деревьев. Кусты выступали из тьмы, словно неподвижно застывшие чудовища.

Но все страхи пуще прежнего надвинулись на мальчиков, когда, трепеща и потрескивая, вспыхнула на костре первая веточка хвои. Мишка и Тимка, не смея оторвать глаз от молчаливого леса, увидели, как задрожала и зашаталась черная стена, наваливаясь на их убежище, как раздвинулся непроглядный шатер ночи. Кусты, дубы и березы вокруг ожили и, взявшись за руки, то отступали, то наступали на яму, дрожали темно-зелеными листьями, с которых на мальчиков смотрели сотни блестящих глаз. Они мерцали, казалось — наливались кровью, гасли. А чуть дальше застыла неуклюжая, как вытесанная из камня, фигура какого-то великана. Расставив длинные узловатые руки, он словно наступал на мальчиков.

— Кто-то там… — побледнев, прикоснулся к плечу Василька Тимка.

— Где? — вздрогнул Василек.

Расширенными глазами он вглядывался сквозь красную завесу костра в темноту, куда показывал пальцем Тимка.

— Это, должно быть, куст… — прошептал Мишка.

— Да нет же! — настаивал Тимка, едва шевеля губами. — Кто-то там стоит.

— Ничего там нет, — строго сказал Василек и повернулся к огню.

Тимка не сдавался. И только когда Мишка вылез из ямы и, подойдя к чудовищу, взял его за одну из рук, отчего оно задрожало и превратилось в ветвистую грушу, Тимка убедился, что великан ему просто привиделся. Пристыженный, он тоже повернулся к огню, стараясь больше не смотреть вокруг.

Весело пылал костер. Запах картошки будил аппетит.

— Неужто наши их не выгонят? — снова и снова задавал вопрос Мишка.

Ему никто не ответил.

— А что мы будем делать с лошадьми? — спросил Мишка.

Василек удивленно посмотрел на него:

— Как «что будем делать»? Передадим Красной Армии. Что ж из того, что здесь немцы! Думаешь, они долго тут будут? Ого, как их наши погонят! Только перья полетят.

— А если наши далеко отступят? — поинтересовался Тимка.

— Отступят, а потом наступят. Правда, Василий Иванович? — спросил Мишка.

— Наверняка. Знаете, почему наши отступают?.. — И, как величайшую тайну, известную только ему одному, он шепотом поведал друзьям — Почему наши отступают? Думаете, не побили бы фашистов там, на границе? Побили бы! Но наши не хотят, чтобы свои люди напрасно погибали. Помните, как было у Кутузова? Там в одном Бородинском бою сколько людей погибло!.. А наши хотят заманить гитлеровцев как можно дальше, а потом зайти им в тыл, окружить и… всех до одного! Понимаете: их, гадов, нужно уничтожить всех до одного!

Мишка и Тимка были целиком согласны. И Тимка советовал:

— Не лучше ли нам догонять своих, пока не поздно?

— Увидим. Утро, как говорят, мудренее вечера, — уклонился от прямого ответа Василек. — Тут нужно подумать, разобраться, а не то, гляди, немцам в зубы попадешь.

Василек длинной палкой начал переворачивать картофелину. Ноздри друзей жадно ловили чудесный запах печеной картошки. Она пахла очень аппетитно — скоро уже ее можно будет есть.

— А я очень люблю печеную картошку, — заявил Тимка, глотая слюну. — Как-то мы с Саввой пекли картошку и… рыбу…

Мальчики тяжело вздохнули, вспомнив Савву. Перед глазами возникло такое знакомое лицо: большие синие с прозеленью глаза, всегда с интересом наблюдавшие все вокруг; рассеченная надвое черная широкая бровь — это жеребенок как-то брыкнул Савву на колхозной ферме…

Холодный ветерок пробежал по лесу. Зашелестели листья, на землю посыпались крупные капли росы. Где-то в чаще хищно крикнула сова, тягучее глухое эхо покатилось по лесу; вверху, над самыми головами мальчиков, видно спросонья, заворковала горлинка. Тимка еще больше втянул голову в плечи. Ему казалось, что кто-то стоит за его спиной и горячим взглядом сверлит его затылок. Это Савва! Большие глаза смотрят с упреком, из рассеченной брови льется кровь…

— Я боюсь мертвых, — жалобно сказал Тимка и ближе подвинулся к Мишке. — Когда умирала бабушка, меня ночью отвели к дяде Дмитрию.

— А я не боюсь, — сказал Мишка. — Подумаешь! Все умрем.

Сказал, а у самого от этих слов мороз пробежал по коже.

Василек, казалось, не слышал этого разговора. Обгоревшей палкой он начал выгребать из жарких углей печеную картошку. Мальчики теперь тоже забыли обо всем. Перед ними лежала обугленная картофелина. Они дружно потянулись к ней руками.

— Готова! — довольно объявил Мишка. Он разломил горячую картофелину пополам, поднес ко рту и жадно втянул в себя душистый пар.

Казалось, никогда в жизни не ели они такой вкусной картошки. Как это раньше никто из них не знал, что она так аппетитна! Даже подгоревшая кожица была очень приятной на вкус.

Тимка, по примеру Василька, мял каждую картофелину в ладонях, потом сдавливал и, придав ей вид оладьи, разламывал на две половинки.

— Как масло! — восхищался он.

От печеной картошки осталась одна шелуха.

Зарыли в угли оставшиеся сырые картофелины. Поев, почувствовали прилив тепла и сил.

Тимка стал живее, увереннее. Он разговорился:

— Если бы Соколиный бор был такой, как когда-то, нам бы нисколько не было страшно. Пусть бы все немцы пришли — не нашли бы ничего.

— А какой он был? — полюбопытствовал Мишка.

— Ого, какой! Знаете, какие дубы росли здесь? А грабы! Шестерым нужно было за руки взяться, чтобы обнять один граб. День нужно было на коне скакать, чтобы объехать лес кругом. А там, где наша речка, сам Днепр тогда протекал…

— Ну, это ты уж…

— Скажешь, неправда? А зверья сколько тут было! Медведи, дикие кабаны… А уж волков! Днем в село приходили, утаскивали свиней и даже волов. Если бы не знали люди такого слова, не было бы от волков житья. А то выйдет человек во двор, забьет в колоду топор по самое топорище, скажет такое заклятие — и дудки! Не подойти волкам к скотине.

— Откуда ты все это знаешь? — чуть насмешливо спросил Мишка.

— Да уж знаю! Дед Макар рассказывал. Он мне много разных историй рассказывал на пасеке. Один раз с ним было такое, что и вспомнить страшно. Пошел дед Макар маленьким в Соколиный бор за грибами. Забрался в чащу, а там не пролезть. Заблудился дед Макар. «Го-го-го! — крикнул он. — Помогите, люди добрые!» А в ответ только эхо стонет… Никто не услышал деда Макара, только волки серые. И двинулись они на него. Да что деду! Он прыг, как кошка, — и уже на дереве. Собралось волков больше сотни. Воют под деревом, подскакивают, щелкают зубами от голода, глаз с деда не сводят. А ему хоть бы что: сидит себе на дубе, усмехается… Сидит на дубе день, сидит ночь. Ему уже не до смеха. А волки и не думают уходить. Еще злее стали — только глаза блестят. Сидит он второй день и вторую ночь — они не уходят, уже начали дуб грызть. На счастье, лесом проходил лесник с ружьем — почуяли его волки и разбежались… А знаете, почему бор называется Соколиным?

— А ты знаешь?

— Мне дед Макар говорил… Из-за Сокола. — И Тимка с увлечением начал рассказывать. — Был тот Сокол крепостным у пана. Тяжело жилось тогда людям. Все земли принадлежали панам, не то что теперь. Пан один, а земли много. На земле люди работают, а он говорит: «И земля моя, и вы мои». Все забрал у людей пан, да еще и бил их крепко. А отца деда Макара где-то за тридевять земель променял на собаку… Так вот, задумал пан и того Сокола променять на сибирскую кошку другому пану. Позвал пан Сокола, — тот как раз в это время перевозил жито на панский ток, — да и говорит: «Вот я променял тебя, Сокол, этому пану на сибирскую кошку. Работай, — говорит, — на пана, слушайся его, а не то он шкуру с тебя спустит». А сам сидит, кошку поглаживает.

Крепко рассердился Сокол. Как держал в руках кнут, размахнулся и хлестнул одного пана по шее, а другого — по спине. «Караул! — завопили паны. — Спасите!..» А он их кнутовищем, кнутовищем! Хорошо отделал анафемов, да и скрылся. Пошел в лес. Собрал там добрых парней, да и начал панов бить. Проходу им не давал, повыгонял их из имений. Люто ненавидели паны Сокола, а бедные люди очень его любили.

Жил Сокол в этом бору. Тут он сделал подземные ходы, и шли, говорят, те ходы до самого Киева. И туда, говорят, ходил Сокол и там не давал панам покоя… Да убили все ж таки Сокола. Насыпали ему товарищи посреди бора высокую могилу. Дед Макар говорил, что когда был маленьким, ходил на ту могилу, а с нее была видна Киевская лавра. Это уже теперь ветер развеял и дожди размыли могилу. А то была…

В разговор вмешался Василек:

— А вот когда немцы в восемнадцатом году пришли на Украину, тут собирались партизаны. Мой отец тоже с ними был. Немцы боялись в наши села и нос показать — так их тут били. Говорил отец, что когда собрался в лесу целый батальон, пошли они к Щорсу. А в Соколиный бор пришли другие люди и снова били немцев… А потом, когда с белополяками воевали, в нашем лесу целый день стояла конница Буденного. Отец говорил, что тут сам Буденный бывал.

У Тимки загорелись глаза:

— Ребята! А знаете что… Давайте мы тут поселимся и будем фашистов бить. Как Буденный!

Мальчикам эта мысль очень понравилась.

— И в самом деле, Василий Иванович! Разве мы не сможем? — спросил Мишка.

Василек задумался.

— Да я ничего не боюсь, я утку убью смаху… — заговорил Тимка.

— Мало нас, — сказал наконец Василек.

— Думаешь, ребята не пойдут? Все будут тут! — заявил Мишка.

— Верно! — подтвердил Тимка.

— А оружие найдем, — уверенно сказал Мишка.

— Оружие — не главное. Главное — найти партизан.

— Только бы они были! Найдем.

В глазах Василька засветилось что-то новое:

— Если не догоним своих, не будем сидеть сложа руки.

Забытый мальчиками огонь начал угасать, черные стены ночи снова приблизились, а на дубе опять повисли мерцающие фонарики — звезды. В лесу просыпались птицы, время от времени пробегало легкое дыхание ветра.

Мальчики увлеклись своими планами. В момент наибольшего напряжения, когда Мишка и Тимка, затаив дыхание, забыв обо всем, слушали Василька, где-то в стороне треснула ветка, зашелестели влажные листья.

Мальчики одновременно подняли головы, и их глаза расширились от страха: возле их убежища стоял огромный, словно привидение, человек. Теперь уже не груша и не куст!..

«Привидение» несколько мгновений стояло неподвижно, потом наклонилось и удивленно заговорило:

— Это ты тут, бригадир?

К перепуганным ребятишкам спустился коренастый человек. В нем Василек сразу узнал секретаря райкома партии Ивана Павловича Сидоренко.

— Здравствуйте, товарищ Сидоренко! Это мы. А вы нас так испугали! — торопливо, захлебываясь от радости и волнения, заговорил Василек.

Из темноты вынырнуло еще несколько вооруженных людей. Они спустились к мальчикам и подсели к огню. Один остался наверху караулить. Секретарь подкинул в огонь несколько сухих веток, и через минуту они весело запылали.

Ребятам стало радостно и спокойно. С восторгом поглядывали они на этих людей, на их оружие, на туго набитые патронами подсумки, на зеленые гранаты.

Партизаны закурили.

— Так что же ты, Василий Иванович, не пошел в армию? — обратился секретарь к Васильку.

Тот виновато потупился:

— Кони подвели…

— Какие кони?

Василек рассказал, как условился со старшим лейтенантом о вступлении в армию, как бомбили гитлеровцы переправу, как убежали лошади и как трудно было их поймать.

Они не ловились… — не выдержал Тимка.

Василек посмотрел на него, как бы говоря: «Не вмешивайся, когда старшие беседуют», потом продолжал:

— Пока поймали лошадей, немцы вошли в село.

— И Савву убили… — снова не утерпел Тимка.

Секретарь райкома, должно быть, много ночей не спал, но рассказ Василька он слушал внимательно.

— Что же ты решил делать со своими орлами? — спросил он, взглянув на ребят.

— Да вот… ждем. И сами не знаем, что делать.

— Фашисты заняли район. Наши войска, по приказу Верховного командования, отошли. За один день мы очутились во вражеском тылу, — спокойно объяснил секретарь. — По нашей земле теперь ходит враг. И каждый советский человек, каждый ребенок должен теперь знать, как действовать, найти свое место в жизни и борьбе. Есть всякие люди. Таких, которые будут бороться с врагом, — большинство, а есть и такие, которые будут ему помогать…

— Таких, верно, не найдется, — сказал Василек.

— Будут. Мало их, но будут. Они для народа враги, и еще более страшные, чем фашисты.

— Дядя, а вы партизаны? — спросил вдруг Тимка.

— А ты откуда знаешь о партизанах?

— А товарищ Сталин сказал же, чтобы были партизаны.

— Правильно! Молодец, хлопче!

— А мы можем быть партизанами?

Секретарь райкома улыбнулся:

— Кто хорошо запомнил слова товарища Сталина, тот обязательно будет партизаном.

— Возьмите нас, дядя, в партизаны! — начал просить Тимка.

Василек и Мишка поддержали его.

Секретарь снова улыбнулся:

— Я вижу, вы горячие ребята.

— Мы не подкачаем! — поспешно уверил Мишка.

Секретарь подмигнул Васильку, как старому знакомому:

— Ребята у тебя орлы, бригадир!

— Как это хорошо, что вы набрели на нас! Мы уж не знали, что и делать. А теперь мы с вами, — сказал Василек, приняв дружеские слова секретаря за согласие включить их в отряд.

Но секретарь вдруг нахмурился и сказал:

— Вам, пожалуй, в партизаны еще рано.

Эти слова ошеломили мальчиков. Неудача за неудачей: старший лейтенант не хотел принимать, лошади совсем подвели, а теперь и партизаны не хотят брать с собой… По голосу секретаря они поняли, что все их мольбы будут напрасны. Нет, что ни говорите, а трудно жить на свете маленькому, хоть душа у него, как у взрослого!

— Что же нам делать? — спросил Василек.

— Ого, была бы охота! Дело найдется.

Глаза мальчиков загорелись надеждой. Но Тимка, еще не зная, что предложит им секретарь, уже смотрел на дело с недоверием.

— Какая там работа, — сказал он, — если у нас и оружия совсем нет.

— Оружие бывает разное, — многозначительно сказал секретарь райкома.

— Мы бы лучше с вами! Мы не помешаем, — попробовал еще раз Мишка.

— Когда весь народ поднимем на фашистов, тогда: возьмем и вас. Пока начинаем только мы, взрослые, а вы будете нам помогать в этой важной и трудной работе.

— Как?

— Очень просто. — Секретарь взял в руки какой-то сверток, до сих пор лежавший в его походном мешке. — Вот это нужно раздать народу.

— Листовки! — догадался Мишка.

— Их надо распространять среди народа, чтобы он поднимался на борьбу с оккупантами. Нужно, чтобы взрослые шли в отряды народных мстителей. А тогда уж и вы. Понятно?

— Понятно.

— А с нами вам еще рано. Нас пока мало, придется много ходить, вступать в бои, а вы хоть и хорошие, но еще дети. А впрочем… Вы хотите быть партизанами?

— Очень хотим!

— Мы вас принимаем. И даем задание работать здесь. Партизаны должны быть всюду.

Мальчики понимали, что этот умный человек говорит правду. К тому же, он дает им важное поручение: распространять листовки, поднимать народ против врага… О, это много значило!

— Вы нам дадите листовки? — спросил Василек.

— Конечно! — И в подтверждение своих слов секретарь райкома положил перед мальчиком две-пачки. — Но вы должны быть очень осторожны, вы должны стать настоящими подпольщиками. Знаете, как это — работать подпольно?

— Тайно, значит, — заметил Мишка, — чтобы никто не догадался.

— Правильно! Ни одна душа. Сделал дело — будто и не ты. Сиди себе, помалкивай. А делать надо так, чтоб и комар носа не подточил. Потому что фашисты, если поймают вас, знаете что сделают?

— Повесят!

— Повесят… И еще мучить будут, чтобы выдал товарищей, чтобы изменил великому делу. А так нельзя. Если уж попался — умри, но ни слова! Таков партизанский закон.

Мальчики затаили дыхание. Оказывается, все не так просто, как им это представлялось раньше.

Секретарь как будто угадал их мысли:

— Подумайте лучше. Если кто-нибудь из вас чувствует себя неспособным на такие дела, лучше и не браться.

Но мальчики не хотели и слышать об этом.

— Подпольная работа — опасная работа, — продолжал секретарь. — Кто может отважиться на нее? Только человек сильный, смелый. Ленин и Сталин, большевики тоже когда-то подпольно боролись против царя. Трудная это была борьба, но большевики, ленинцы, люди необыкновенной силы и характера, победили.

— А мы пионеры, — прошептал Тимка.

…На востоке заалела утренняя заря, а секретарь райкома все говорил с ребятами, и каждое его слово, как отборное зерно, падало на благодатную почву.

— Лошадей поберегите. Это вам тоже задание. Они нам будут нужны. Да и вообще не допускайте, чтобы нашим добром пользовался враг.

Мальчики были готовы выполнить любое задание.

Партизаны собрались в дорогу. Жаль было расставаться с ними, но теперь ребята были радостные, бодрые, так как знали, что им следует делать.

— Командиром вашей группы назначаю Василия Ивановича. Согласны?

— Согласны.

— Будьте здоровы, товарищи!

Партизаны пожимали мальчикам руки, как равным.

Секретарь говорил:

— Смотрите у меня: работайте аккуратно, с толком.

— Да мы… Ого, еще как будем работать!

Уже уходя, секретарь отвел Василька в сторону:

— Знаю тебя, Василь, как человека умного, делового. Крепко надеюсь на тебя. Со временем получишь еще более важное задание.

Василек от волнения не знал, что сказать. Он только смотрел благодарными глазами на утомленное лицо командира партизанского отряда, стараясь понять, чем этот человек напоминает ему отца.

— Город ты хорошо знаешь?

— Еще бы! Год там прожил.

— Вот я и думаю: из тебя еще хороший связной выйдет. Понимаешь? В городе остались наши люди. Взрослому с ними нелегко связаться, а ты маленький — кто на тебя подумает!..

Сердце мальчика замирало от радости и волнения. Значит, не напрасно он здесь остался!

— Я все хорошо сделаю, товарищ секретарь, — прошептал он, крепко пожимая руку командиру.

Эти искренние слова Василька прозвучали, как клятва.

Проснувшись на рассвете, мальчики накормили и напоили лошадей, спрятали в кустах листовки.

— Клад Соколиного бора, — сказал Мишка.

Потом мальчики двинулись в разведку. Выйдя на опушку, они встретили двух женщин, пришедших за грибами. Ребята узнали, что их матери очень горюют, думая, что сыновей уже нет в живых. Мишкина и Тимкина хаты сгорели, а хата Василька цела. В селе остался только дед Макар, а все колхозники стали лагерем в небольшой рощице за селом.

Мальчики вместе с женщинами пришли к колхозникам.

Это был настоящий лагерь. Роща была заполнена людьми. Коровы и телята, привязанные к деревьям, щипали листья, где-то кудахтали куры; даже собаки присмирели и не отходили от людей.

Первую встретили они мать Мишки. Со слезами бросилась она к сыну, прижала к себе и держала так, не выпуская, словно боясь, что его снова у нее заберут. И хоть велика была ее радость, не обошлось без неприятных для Мишки упреков:

— Говорила: «Не ходи, Мишка!» Не послушал мать, пошел. А ты тут сиди, плачь и думай! Еще хорошо, что живой вернулся, — теперь такое время…

Ей казалось, что когда сын возле нее, то ни ему, ни ей ничто больше не угрожает. Она успела спасти только одну сковородку, подушку и две кочерги. Остальное все сгорело. Но не это волновало мать;

— Разве ж не горят люди? Лет пять назад полсела молнией сожгло, а через год — смотри, как и не было пожара, только кое-где осталась обгоревшая ушула[1]… А теперь как быть? К родному пепелищу и подойти страшно…

Известие о том, что дети нашлись, быстро облетело лагерь. К Тимке подбежала заплаканная мать. Она не бросилась сразу обнимать сына, а начала сердито кричать на него, как будто он совершил какое-то непоправимое преступление:

— Когда только ты поумнеешь, дубина? А если бы тебя убило? Любуйся тогда тобой! Мало мне и так горя! Знал бы отец — он бы тебе… Говорила — не ходи из дому, так разве ж он послушает! Дети теперь такие стали… — жаловалась она соседям.

Только Василька встретила мать не так, как другие. Она удивленно подняла брови, как будто не ожидала увидеть его здесь, внимательно оглядела сына. За одни сутки он похудел, почернел, стал как будто старше, глаза блестели как-то по-новому. Незнаком был матери этот новый блеск.

— Ты здесь? — удивилась она. И, не дождавшись ответа, с болью прошептала. — Как же ты. Василек, а? Собирался уйти с нашими, а теперь…

— Ничего, мама, — успокаивал ее сын. — Что поделаешь, где-нибудь надо ж быть.

Он подробно рассказал матери о своих вчерашних приключениях, но о ночной встрече с партизанами не обмолвился ни единым словом. И хотя все для него сложилось так неудачно, мать не услышала в его голосе сожаления. Васильку как будто было все равно, что он остался в руках врага. Чуяло материнское сердце, что в сыне произошла какая-то перемена. Не было в нем прежней пылкости, что-то таилось в его сердце, непонятное и недоступное ей. Как будто за одну ночь ей подменили сына. Неужели он размяк, неужели не будет таким, каким она его считала? Чем объяснить все это? В ее сердце зашевелились смутные подозрения, но она сразу же прогнала их: разве можно матери думать плохо о любимом сыне, о своей родной кровиночке!

Василек не заметил смятения матери, не заметил и маленькой слезы, которая была горячее и тяжелее, чем целое море слез. Он жадно накинулся на еду, а взгляд его, задумчивый и неспокойный, был где-то далеко — должно быть, там, где и мысли.

Необычайный лагерь жил своей жизнью. Женщины доили коров и тут же поили детей молоком. Дети все время просили есть и с плачем требовали, чтобы их вели домой. У кого-то на сковородке шипело сало. Кто-то покрикивал на собак, которые путались под ногами, выискивая объедки, и всем надоели.

По лагерю шла мать Саввы с Верочкой на руках. Она искала кого-нибудь из мальчиков, чтобы расспросить о Савве. Но ей так и не пришлось узнать о судьбе своего сына: когда она увидела Мишку, над лагерем прозвучало с отчаянием брошенное кем-то страшное слово:

— Идут!

К роще подкатило несколько машин, из которых на ходу выскакивали зеленые фигуры.

— Рус, рус! — кричали они, рассыпаясь по полю. — Хенде хох![2]

Впереди шел кто-то, но это не был немец. Перекрикивая солдат, визгливым голосом он вопил:

— Выходите, люди добрые, не бойтесь! Идите в село.

По голосу Василек узнал этого человека: это был Лукан Хитрый. «Есть всякие люди…» вспомнил он слова секретаря райкома.

Делать было нечего: люди поднимались, ноги у них подкашивались, дрожали, как у тяжело больных. Нужно было идти, потому что немцы уже толкали тех, которые были поближе, прикладами в спину.

Люди двинулись, молчаливые, угрюмые. Казалось, в село направляется похоронная процессия. Но слез не было — глаза у всех были сухие. С ненавистью и презрением смотрели люди на конвоиров в куцых зеленых мундирах.

— Страшный суд!.. — шептала какая-то старушка.

«Попались!» думал Мишка. Ему хотелось немедленно повидаться с товарищами, но на это не было никакой надежды. Во-первых, мать так крепко держала его за руку, что даже больно было, а во-вторых, разве ж найдет он ребят в такой кутерьме…

Толпа угрюмо двигалась к селу.

Село встретило пленников неприветливо. Оно как будто не узнавало своих обитателей, как не узнавали и они его. В воздухе носился запах гари. Только кое-где стояли уцелевшие строения, полуобгоревшие деревья. Повсюду чернели задымленные печи, торчали пни, голые стволы деревьев, толстые, крепкие ушулы. Только они свидетельствовали о том, что здесь когда-то были теплые гнезда людей.

Чудом сохранился центр села: может, потому, что большинство домов здесь было покрыто железом или черепицей. Сюда, к старой школе, привели пленников.

Ждать пришлось долго. Каждая минута казалась часом. Люди сбились в толпу. Жалобно плакали дети, матери с досадой в голосе старались их угомонить. Соседи косо посматривали на маленьких крикунов: молчали бы уж лучше, как бы беды не накликать! По многим лицам текли слезы. Некоторые что-то шептали про себя. Все понимали: добра ждать нечего.

К Мишке протиснулся Василек. Мишке, руку которого мать не выпускала ни на мгновение, стало стыдно за свое малодушие. Он с досадой вырвал руку.

— Куда ты? — ужаснулась мать.

— Да что вы, мама! — нарочно громко заговорил Мишка. — Немца испугались, что ли?

— Тсс!.. — зашипели вокруг на мальчика.

А мать застыла, как парализованная; хотела что-то сказать, но губы ее окаменели. Она смотрела на сына так, как будто его убили на ее глазах.

— Расстреляют же… — шепнул кто-то из стоявших рядом.

— Ну и пусть! — угрюмо сказал Мишка: ему и в самом деле было не страшно. — Пусть стреляют!

Василек хотел что-то сказать, но так как все обратили на них внимание, он промолчал. Мишка понял и тоже умолк.

В толпе снова послышались всхлипывания.

— Вечером — туда! — сквозь зубы прошептал на ухо Мишке Василек.

Мишка понял и в знак согласия незаметно кивнул головой.

Самое страшное, что должно было притти и чего больше всего боялись, пришло: на крыльцо старой школы вышел солдат, за ним — еще несколько. Испуганные люди не сводили глаз с фашиста, вероятно самого главного, потому что и фуражка у него была выше, чем у других, и живот самый большой, и морда самая красная. Вытянув шею, он мгновение постоял, пожевал тонкими губами сигарету и выплюнул ее прямо перед собой.

Казалось, он сейчас заревет громовым голосом — такой у него был злой вид. Но, к общему удивлению, он, не проронив ни слова, полез назад, как грузный медведь в берлогу. За ним исчезли и остальные. Испуганные люди облегченно вздохнули, переглянулись между собой, но в глазах их по-прежнему светилась тревога. Все понимали, что дело не закончится этой бессмысленной демонстрацией.

Через минуту началось самое страшное. Из помещения вышли два фашиста, а с ними Лукан Хитрый. Он вертелся возле них, как пес, стараясь с одного взгляда угадать их желания и всячески избегая встречаться глазами с односельчанами.

«Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит», подумал, наверно, каждый из колхозников, увидев теперь Лукана. Пригрели змею возле сердца! Перед войной осудили было его за спекуляцию. Не хотел работать в колхозе — все легкого хлеба искал. Жена тогда бегала по селу, со слезами умоляла, чтобы за Лукана поручились. Сжалились — подписались. Выпустили Лукана, а, видно, лучше бы ему сгнить в тюрьме.

Вот ему что-то приказали. Он, как собака-ищейка, потянул носом воздух, насторожился и впервые за все время устремил желтые глаза на толпу. Потом начал пробираться между людьми. Фашисты двинулись за ним.

Из толпы быстро вытолкнули двух мужчин и женщину. Маленькая девочка, уцепившись за юбку матери, исподлобья испуганно смотрела на солдат, которые почему-то тащили ее маму. Но вдруг гитлеровец что-то крикнул и, схватив ребенка за худенькие плечи, отшвырнул его в сторону. Девочка с криком вскочила на ноги, подбежала к матери, прижалась к ней и спрятала искаженное плачем лицо в широких складках платья. Ее больше не трогали.

Не к добру вывели этих троих. Один из них, партизан гражданской войны, завхоз сельскохозяйственной артели, был старый честный человек. Все знали, что он и другой, молодой паренек-калека, выступали на суде свидетелями по делу Лукана. Женщина с девочкой — мать Саввы. Она была депутатом сельского совета и выступала на собраниях против жульничества Лукана.

На крыльцо вышел обер-ефрейтор, раскрыл бумаги. Он заговорил по-русски, путая и искажая слова, но речь его была совершенно понятна и подействовала на всех, как удар обуха.

— Германская армия принесла вам свободу. — Слова обер-ефрейтора прозвучали издевательской насмешкой. — Вот в этой бумаге, — он поднял руку с бумажкой, — написано все. Вы должны работать, подчиняться немецким властям, выполнять все распоряжения. За нарушение приказа — расстрел! Кто будет выходить из села — расстрел! Для примера сейчас эти трое, — он опять показал рукой, — будут публично повешены.

Сердца у всех замерли. Что он сказал? Может быть, они не расслышали? Может быть, он только хочет припугнуть?.. Но другой фашист уже полез на крыльцо и прикреплял там веревочные петли.

— Командование назначает вашим старостой вот этого, — не назвав даже имени, указал немец рукой на Лукана.

Тот низко поклонился.

— Его права неограниченны. Кто не будет подчиняться старосте — расстрел! — добавил обер-ефрейтор.

Он повернулся спиной к толпе, зажег сигарету и начал следить за тем, как привязывают веревки.

Людей сковал страх. У всех были бледные, измученные лица. В глазах у многих вспыхивали искры гнева.

Петли, закрепленные опытной рукой, покачивались, как маятники гигантских часов. Два солдата подошли к Саввиной матери. Она стояла спокойная, плотно сжав губы, и дрожащей рукой гладила голову Верочки. Девочка смотрела перепуганными глазенками, не понимая, что тут делается (где же ей было это понять!), и только инстинктивно чувствовала, что произойдет что-то страшное. Ее вырвали из рук матери и бросили на землю. Верочка снова рванулась к ней.

Тогда вступил в свои обязанности Лукан. Тоном, не допускавшим возражений, он приказал:

— Возьмите девчонку! Ну, сполнять приказ!

Кто-то подхватил девочку на руки, отнес в толпу.

Лучше ей не видеть того, что здесь делается!

Женщину ввели на крыльцо. Она шла спокойно, как бы не понимая, куда и для чего ее ведут. Перед нею поставили стул. И, казалось, теперь только она проснулась, поняла все. Она посмотрела на людей.

— Люди добрые! — крикнула она звонким голосом. — Смотрите на мои муки! Не забудьте только: сегодня я, а завтра другие!..

Ее поставили на стул. Фашист кулаком ударил ее в лицо. Кровь залила губы, но она продолжала:

— Боритесь, иначе все погибнете!

— Мамочка, мама! — с плачем звала Верочка.

— Доченька моя! Сынок мой!.. Люди добрые! Не дайте пропасть моим деткам!..

Ее шею, как змея, обвила петля.

— Прощайте, детки! Прощайте, люди! Прощай, жизнь! Да здравствует…

Это были ее последние слова.

А над толпой, покрывая вздохи и слезы сотен людей, звучал вопль:

— Мама! Мамочка! Мама!..

Тимкин покойный дед был замечательным садоводом. Любил это дело и отец Тимки. В их саду росли еще дедом посаженные развесистые яблони, груши. Самые старые из них уже начали сохнуть. Но были и молоденькие яблоньки, груши, сливы. Да еще какие! На одном дереве — и яблоки и груши, или на одной ветке — мелкие райки, а на другой — здоровенные перистые шлапаки. Отец Тимки вырастил в колхозе большой плодовый сад.

Ни у кого в селе не было такого сада, как у Тимки.

Теперь Тимка не узнал бы родного двора. Дом и хлев сгорели, от сада остались почерневшие стволы. Деревья, не погибшие в огне, постигла другая, не менее печальная участь. Как будто страшный ураган прошел по саду: полегли на землю поломанные ветки, слезились свежими ранами молоденькие деревца. В глубине сада бегали, сбивая случайно уцелевшие плоды, фашисты. При этом они нещадно калечили деревья.

Ужасное зрелище казни совсем ошеломило мальчика. Перед глазами все время раскачивались повешенные. Они преследовали Тимку. Куда девался веселый, изобретательный и находчивый мальчик! Он покорно шел за матерью, механически переставляя ноги, бессильно опустив руки.

Когда немцы ушли из сада, он с матерью и сестрой Софьей направился к клетушке — единственному, что уцелело в усадьбе. В ней хранили яблоки. Еще дед построил эту клеть. В ней он всегда жил с ранней весны до поздней осени, в ней и умер.

Двери были выбиты, от яблок остался только приятный запах. Мать вошла внутрь, положила на солому уснувшую на ее руках Верочку. Девочка тотчас же свернулась клубочком, спрятала лицо в ладонях.

«И Саввы нет… И мать ее повесили… — горько думал Тимка. — Одна она осталась… Четыре года ей всего…»

В горле у него стояли слезы, но глаза были сухи.

Мать присела на дубовом пороге. Утомленным взглядом окинула она разрушенный двор и, как будто поняв наконец, что произошло, заломила руки и тяжело покачала головой. Губы ее беззвучно шептали что-то.

Тимка сидел притихший, низко опустив голову. Ему вдруг захотелось спать. Голова сама клонилась вниз. Мальчик прилег на вязанку соломы и впал в какое-то полузабытье. Он уже не слышал, как тяжело поднялась с порога мать, не видел ее печальной улыбки, когда она посмотрела на него и на Верочку, не слышал, как сказала она Софийке:

— Идем, дочка, хоть картошки накопаем и сварим деткам…

Спалось Тимке неспокойно. Перед глазами все время стояли немцы. Они гнались за ним, и он должен был бежать, хотя не мог сдвинуться с места… Тащили его на виселицу. Он сопротивлялся, грыз им руки, хотел кричать, звать на помощь… И не мог выговорить ни единого слова, не мог издать ни звука…

Из полузабытья его вывел чей-то плач. Подняв голову, он увидел Верочку. Она терла кулачками глаза, по розовым щечкам текли слезы.

— Я хочу к маме, — сказала она Тимке.

Тимка вспомнил посиневшее, налитое кровью лицо Саввиной матери. Он встал и прижал к себе девочку:

— Не нужно, не нужно, Верочка. Зачем тебе мама? Пусть она себе… а ты у нас…

— К маме!.. — плакала девочка.

— Нет у тебя мамы, — вдруг серьезно сказал Тимка. — Уже нет, понимаешь?

— Мама там… — Верочка показала кулачком на дверь.

— Гитлер убил твою маму. Мама умерла.

— Умерла? — переспросила девочка, оторвав кулачки от глаз и недоверчиво глядя на Тимку. — Маму в яму? — допытывалась она.

— В яму.

— Тогда я хочу к Савве!

У Тимки больно сжалось сердце. Имя Саввы вызвало тяжелые воспоминания. Он не в силах был сдержать слезы и громко, совсем по-детски, заплакал.

Теперь его утешала Верочка:

— Не плачь, Тимка, не плачь! Я буду с тобой. Хочешь, пойдем к Савве? Хочешь, Тимка?

Тимке вдруг стало стыдно своих слез, даже смешно, что его, такого большого, утешала маленькая девочка. Он поднял голову и попробовал улыбнуться сквозь слезы:

— А я и не плачу, Верочка. Это я тебя передразниваю.

— А слезки почему?

Она лукаво улыбнулась. На ее глазах больше не было слез, она снова была той Верочкой, с которой так любил играть Тимка. Он вытер покрасневшие глаза. Повеселевшая Верочка уже щебетала, как прежде:

— Давай в прятки играть, хочешь?

Она уже вскочила на стройные ножки. Тимка вспомнил, что еще недавно Савва, Верочка и он, веселые и беззаботные, играли на огороде в прятки и смеялись над тем, как забавно пряталась Верочка. Подлезет под куст картошки, закроет глаза руками и звонко кричит: «Уже! Ищите!»

Это воспоминание развеселило Тимку:

— Прячься, Верочка!

Девочка быстро побежала к двери, как белка перепрыгнула через высокий порог и исчезла.

— Подожди… Сейчас спрячусь… — звенел ее голосок.

Тимка зажмурил глаза, прикрыл ладонями лицо — точно так, как раньше, в счастливые дни. Хотелось забыть обо всем: о войне, о фашистах… Он отгонял от себя мысли о случившемся. Но это деланное, внешнее равнодушие к пережитому не принесло ему успокоения. До слуха доносился рев моторов: по главной улице села двигались вражеские колонны. Нет, нельзя забыть пережитое!

А Верочка молчала. Вероятно, уже спряталась. Тимка оторвал ладони от глаз, улыбнулся, представив себе Верочку с зажмуренными глазами где-нибудь под кустом смородины.

— Уже? — громко спросил он.

В ответ совсем близко от клети послышались всхлипыванья. Тимка выглянул в дверь. Верочка, беспомощно опустив руки, плакала.

— Что ты, Верочка? Почему не спряталась?

— Так где же мне спрятаться? — жалобно спросила она, подняв на Тимку глаза, полные слез.

Тимка обвел взглядом сад. Только теперь он рассмотрел его по-настоящему: сад был вытоптан, опустошен. Смятые колесами автомашин, лежали на земле роскошные кусты черной и красной смородины. Высокая трава была прибита сотнями ног. Сад просвечивал из конца в конец. На деревьях почти не осталось листьев. Спрятаться, действительно, было негде…

У Тимки защемило сердце. Но он не дал воли своим чувствам. Подняв Верочку на руки, он начал кружить ее.

Сильный порыв ветра рванул широко раскрытую дверь, холодом охватил детей. Большая туча, закрывшая полнеба, надвинулась на село. Над лугами стемнело: там уже, наверное, шел дождь. Ветер все настойчивее теребил на Верочке платье, а потом швырнул, как пшено, первые капли дождя.

Тимка и Верочка спрятались в клеть. Открыли дверь. Летний дождь, без молнии и грома, окутал село серой мглой.

Стоя на пороге, Верочка подставляла озябшие, посиневшие ручонки под холодные капли дождя и припевала:

А Тимку снова охватила грусть. Он смотрел на сад, наблюдая, как разливаются по земле лужи, как пенятся на воде дождевые пузыри. На огороде, как в тумане, заколыхались какие-то фигуры: то бежали мать и Софийка. А кто это, такой забавный, катится, как кочан, через сад, между изувеченными деревьями? Да это же Мишка в старом, потертом отцовском плаще-дождевике!

И Тимка сразу понял, что его так угнетало: отсутствие товарищей.

— Мишка! Мишка! Скорее, промокнешь!

Мишка перепрыгнул через порог клети. С плаща его ручейками сбегала вода. А Тимка искренне радовался приходу товарища. Он обнимал за плечи мокрого, как воробышек, Мишку и шептал:

— Я тут ошалел один. Какой ты молодец, что пришел!

К клети подходили мать и Софийка. Увидев их, Мишка прошептал Тимке:

— Вечером — в Соколиный. Василий Иванович приказал.

Отец Василька любил порядок. Его бригада во всем была первой: и в дисциплине и по урожаю. Но он не запускал и собственное хозяйство. Свою усадьбу он обнес высоким дощатым забором, на широком дворе выстроил рубленый хлев. Летом под окнами всегда цвели цветы, а под роскошной липой стоял большой стол, за которым любили работать отец, братья и особенно Василек.

Усадьба стояла на краю села и потому не сгорела во время пожара.

Василек и его мать, усталые, шли домой. Казалось, они возвращались с далекой дороги и не знали, каким найдут родное жилище.

Василек похудел, даже сгорбился и казался еще меньше ростом — так, мальчик лет одиннадцати. Мать, которая была раньше полнолицей и на диво долго не старилась, тоже за эти дни стала неузнаваемой. Ее бледное лицо пересекли глубокие морщины. Прекрасные черные глаза лихорадочно блестели из-под сурово нахмуренных бровей. Не поднимая головы, шла она за сыном.

Трех сыновей имела она и дочь, а теперь остался один только Василек. Двое старших — в армии, дочка эвакуировалась с институтом, муж тоже воюет…

Приблизившись к своему двору, мать и сын в удивлении остановились. Он это или не он? Сиротой стоял дом, растерянно жался к оголенным деревьям приземистый хлев. Изгородь была повалена, раскидана во все стороны. Только липа шумела листвой, как всегда могучая, гордая. Весь сад был забит большими крытыми машинами, которые своими металлическими боками поломали ветви деревьев. Во дворе хозяйничали немцы. Идти или нет?

— Идем! — решительно сказал Василек, и матери почему-то не понравилась эта решительность.

Фашисты громко смеялись, лопотали что-то по-своему. Они весело замахали пришедшим руками, приглашая:

— Рус! Ком, ком!

У матери задрожали руки, и она едва не выронила свои убогие пожитки.

— Идем, — тихо сказал Василек.

Мать покорно двинулась за ним. Они вошли во двор. Пустотой и чужим духом повеяло от родного жилища.

Василек с первого взгляда понял, что так смешило и забавляло немцев. На земле валялись беспорядочно брошенные вентери, с которыми он с братьями каждое лето рыбачил. Молодой солдат взял один из них в руки. Рот его расплылся в улыбке до самых ушей, и от этого лицо стало придурковатым и уродливым.

Василек неплохо знал немецкий язык. Он свободно разговаривал с учительницей, но теперь, слыша чужую речь из уст самих фашистов, улавливал только отдельные слова. Учительница говорила спокойно, а эти так спешили, что получалась какая-то мешанина. Несмотря на это, по отдельным словам он понимал, о чем у них идет разговор.

Один из них, прыщеватый и самодовольный, тыча пальцем в вентерь, спросил:

— Что есть?.. Вещь… куда?

От первого испуга у матери не осталось и следа. И когда она подняла на гитлеровца глаза, они смотрели на него с презрением, как на низшее, лишенное разума существо.

— «Вещь, вещь»!.. Не вещь, а вентерь для рыбы! — громко сказала она удивленным немцам и направилась в дом. — Идем, Василек! — бросила она сыну.

Немцы мгновение растерянно смотрели им вслед. Потом молодой, продолжавший нелепо улыбаться, вдруг опомнился, улыбка у него исчезла, и вместо нее в глазах появилось выражение недоумения и испуга. Догнав несколькими прыжками женщину, он вцепился в ее руку:

— Матка! Цурюк! Герр офицер…

Свободной рукой он показал ей на хлев: там, мол, будете жить.

Они пошли в хлев. Ни коровы, ни бычка, ни свиней, даже кур не осталось, как будто они никогда тут и не водились. Сено и солому тоже повытаскали непрошеные гости. Всплеснув руками, мать начала громко проклинать грабителей.

Василек вспомнил, что вечером нужно в Соколиный бор — накормить и напоить лошадей. А может быть, снова придут партизаны: они ведь обещали бывать часто. О, теперь он многое мог бы рассказать секретарю райкома: как вешали гитлеровцы жителей, о чем говорят в селе и какие машины идут на восток по главной улице.

Он прислушался к разговору немцев на дворе. Они снов» а ломали себе голову над назначением вентерей.

— Ганс, позови того звереныша, что сидит в хлеву, — надо добиться толку…

— Достань словарь, Фриц, без него ни черта не добьешься.

Дверь хлева распахнулась. В ней появилась улыбающаяся голова с растянутым до ушей ртом.

— Кнабе, ком, ком!.. — поманил Ганс.

Василек поднялся. Мать схватила его за руку.

— Не бойтесь, мама! Они о вентерях.

Он вышел во двор. Мать стала в дверях, готовая, если нужно будет, броситься на помощь сыну. Василек посмотрел на небо, с юга надвигалась туча.

Фашисты опять вертелись вокруг вентерей, листали словарь, ища нужные слова.

— Как это называется? — спросил наконец скуластый немец, размахивая перед глазами мальчика снастью.

— Вентерь, — спокойно объяснил Василек.

Немцы, повторяя один за другим «вентерь, вентерь», опять сунули носы в книжечку, но нужного слова там не было.

— Для чего это? — последовал новый вопрос.

— Рыбу ловить.

— Рипу?

— Рыбу.

Снова зашелестели страницы. И вдруг радостное восклицание:

— О, рипа! О, рипа!

Тот, что нашел слово «рыба», громко причмокнул языком, радостно рассмеялся.

— О, черт бери! — кричал немец с улыбкой до ушей. — Как хорошо было бы поесть фаршированной рыбы!

— Идея! — воскликнул другой. — Я вас всех сегодня накормлю настоящей фаршированной рыбой в томате, с морковкой и луком. Мы пошлем за рыбой этого звереныша… Рипа! Рипа! — закричал он Васильку на ухо, как глухому, и показал рукой в ту сторону, где должна была водиться заманчивая рыба.

Василек был доволен. Он понимал, что это поручение дает ему пропуск для свободного выхода из села. Солдаты долго со словарем объясняли мальчику задачу, а он притворялся, что ничего не понимает. Наконец, когда ему надоело забавляться, он сделал вид, что сообразил, чего от него хотят.

— Хорошо, — сказал он. — Только нужны документы, папир такой.

— А! Папир!..

Тот, что все время улыбался, достал из сумки блокнот, вырвал из него листок и написал несколько слов.

Василек собрал вентери.

— Мама, — сказал он, — идите к соседям, а я пошел рыбу ловить…

— Чтоб их передавило, анафемов! — только и сказала мать.

Василек не торопясь сложил снасть и сказал:

— Ну, я пошел, мама.

Сильный порыв ветра взвихрил песок во дворе.

Ночь была по-осеннему темна.

Еще днем тяжелые тучи затянули небо. Около часа шел буйный летний ливень, потом он незаметно превратился в осенний моросящий дождь. Именно в эти сумерки лето встретилось с осенью и, прослезившись последним теплым дождем, кончилось. Вступала в свои права долгая дождливая пора.

Мальчики зарылись в небольшой стог сена, принесенного для лошадей. Сено промокло насквозь, ребята тоже промокли до костей, но им было тепло: вода уже парила, грела.

В верхушках деревьев вел тихую беседу с листьями мелкий дождь. Он умывал каждый листочек, щедро поил целительной влагой все вокруг. В лесу было темно, как в подземелье, и так тихо, как бывает только осенней ночью, когда монотонный шум дождя заглушает все другие звуки…

По-разному добирались сюда мальчики.

Василек еще днем ушел из села. Он переждал ливень под чьим-то уцелевшим хлевом, а потом, спокойный и уверенный, пошел дальше. Несколько раз его останавливали фашисты, но он показывал им «папир», и его тотчас же отпускали.

Проходя мимо школы, он хотел не смотреть в ту сторону, но глаза сами скользнули по старой, почерневшей от дождей крыше. На покосившемся крыльце ветер раскачивал три тяжело обвисших, закостеневших трупа. По спине Василька пробежали мурашки, его сердце наполнилось болью и ненавистью.

«Они не первые, — подумал он, — и, верно, не последние…» И тучи стали тяжелее, и потемнело сразу все вокруг.

Василек чувствовал, что если даже самому придется повиснуть на веревке, как первым трем жертвам, то и это не испугает его. Он все равно будет бороться! Гибель советских людей взывала к мести.

Вдруг мальчик услышал чей-то хриплый голос:

— Эй! Ты куда, щенок?

Перед ним стоял Лукан Хитрый.

Василек небрежно бросил:

— Рыбачить.

— Вижу, что рыбачить. Рыбак! Верно, на виселицу захотел с набитым животом?

Мальчик блеснул черными глазами, и во взгляде этом было что-то жестокое, несвойственное Васильку:

— На виселице будет тот, кому там место.

— Вот, вот! — подхватил староста. — По тебе она и плачет. Слышал приказ: не уходить из села?

— Слышал.

На дороге появились два гитлеровских солдата. Они были еще далеко, но Лукан, сорвав с головы мокрую шапку и подставив дождю восковую лысину, уже застыл в поклоне.

Василек заблаговременно достал из-за пазухи бумажку. Солдат, удивленно подняв рыжие лохматые брови, взял ее и поднес к глазам. Мальчик торжествующе и злорадно посмотрел на старосту: ну что, мол? Тот стоял, раскрыв рот от удивления, беспокойными желтыми глазами смотрел на бумажку.

Прочитав, фашист бережно сложил бумажку вчетверо и вернул ее Васильку:

— Гут, гут! Марш, марш! — И объяснил Лукану. — Майор хочет рыбы.

Василек, поглядывая на старосту, насмешливо сказал:

— Меня сам генерал ихний посылает за рыбой, а вы, дядька, привязываетесь!

Плоское лицо Лукана расползлось в ласковой улыбке:

— Ну, иди, иди! Так, говоришь, генерал? Так бы и сказал сразу! — И когда мальчик уже двинулся, лицо Лукана сузилось, нос сморщился, глаза стали злыми. — Да смотри мне, чтобы рыба была первый сорт! А не то шкуру спущу!..

На утлой лодчонке, спрятанной в осоке. Василек уже под вечер выехал на речку. Глазом опытного рыбака он выбрал места, где лучше поставить вентери. Забыто было все остальное: в нем говорил теперь только заядлый рыбак. Он медленно вел лодку, вспенивая воду, рассекая веслом широкие зеленые листья водяных лилий.

По дороге к Соколиному бору Василек расставил все вентери, зорко оглядел речку. Потом украдкой, как бы боясь, чтобы кто-нибудь не заметил, перевел взгляд на окутанный сеткой дождя лес. Сейчас Василек не был больше рыбаком. Таинственно усмехнувшись, он сторожко огляделся и начал быстро грести…

Мишке с Тимкой было хуже. Выйти из села они могли только под прикрытием ночи, рискуя наткнуться на вражеский патруль. Самым же трудным было уйти от надзора матерей, не спускавших с мальчиков глаз.

Будь по-Тимкиному, они никуда не пошли бы. В нем нельзя было узнать прежнего неугомонного говоруна: он был угрюм, все время молчал, ни одной живой мысли не приходило ему в голову. Перед ним неотступно стояло школьное крыльцо и обезображенное лицо Саввиной матери. Серые умные глаза мальчика под воспаленными веками горели, как у малярика, лицо вытянулось и потемнело.

Мишка не так близко принял все к сердцу, может быть, потому, что, стиснутый между людьми, он не видел казни: идя с матерью, он даже не взглянул на страшное крыльцо. Может быть, еще и потому, что он был натурой спокойной и рассудительной.

Он думал об одном: о приказе Василия Ивановича, их командира. Авторитет Василька еще больше вырос в его глазах — ведь Василька лично знал старший среди партизан и назначил его командиром. Теперь Мишка готов был идти за Васильком в огонь и в воду.

Побывав у Тимки, Мишка заметил, в каком угнетенном состоянии тот находится. И если раньше в подобном случае он презирал бы мальчика, то теперь он проникся к нему сожалением. Мишка понимал: Тимке надо помочь.

Надвигался вечер, а Мишка ничего не мог придумать. Он не знал, под каким предлогом отпроситься у матери. Поселились они в погребнике. В погребе было сыро, холодно; но погребник, вкопанный на треть в землю, был просторный, сухой и теплый. Мать принесла соломы, настлала ее около сухой стены, и они устроились здесь жить.

С ними поселилась соседка — та самая, с которой еще вчера мать переговаривалась через дорогу. У соседки от дома не осталось ничего, негде было даже укрыться от дождя. Зато она заботливо сберегла горшки, большой чугунный котел, миски, ложки и даже деревянное корыто для стирки белья. Если добавить к этому большую торбу пшена, мешок гречневой муки и три куска старого, пожелтевшего сала, то по сравнению с Мишкиной матерью она казалась богачкой. Правда, на огороде у матери было тоже кое-что закопано (повылезли бы очи у немцев, чтобы не увидели!).

Теперь в погребнике было тесно, людно, потому что соседка поселилась не одна, а с двумя детьми и сестрой. Было тихо и жутко. Изредка перебрасывались словечком, да и то шепотом. Прислушивались к реву моторов, к дикому гиканью ездовых, а главное — вслушивались, не несет ли сюда этих чертяк… Дождю обрадовались: не станут грабители лазить по дворам в сырую погоду.

Но Мишка думал о другом. Уже вечер подошел, а он не знал, как вырваться из дому. Мать как будто догадывалась о его намерении и бдительно следила за мальчиком. Он старался казаться равнодушным, беззаботным. И уже когда наступил критический момент, появилась нужная мысль.

— Мама! А Верочка Саввина плачет, — сказал он таким тоном, словно только это его и интересовало.

— Бедный ребенок!

— Никак не хотела меня отпустить — обняла за шею: возьми и возьми! — Он пытливо глядел на мать.

Его слова попали в цель. Мать вытерла слезу, сердце ее разрывалось от жалости.

— Почему же ты, сынок, не взял ребенка?.. Она ведь так любит Мишку, сиротка! — повернулась мать к соседке.

— Пойди возьми, Мишка, девочку, — сказала добросердечная соседка. — Там, должно быть, и накормить ее нечем.

— Нечем.

— И в самом деле, возьми, сынок!

Мишке, собственно, только это и нужно было. Он встал с соломы, нехотя взял отцовский плащ, всем своим видом говоря: «Если б вы знали, как мне не хочется идти под дождь!»

— А если не отдадут? — остановился он в нерешительности на пороге.

— Иди домой.

— Наперед знаю, что Верочку не отпустят, — вздохнул он.

Мать, казалось, не слышала этих слов. Тогда Мишка небрежно, словно самому себе, сказал:

— Придется, верно, у Тимки ночевать.

Мать что-то говорила, но Мишка стукнул дверью и побежал, шлепая босыми ногами по мокрой земле…

Уже совсем стемнело, когда мальчики упросили Тимкину мать отпустить сына ночевать к Мишке.

— У нас просторно, тепло, мать галушки варит. Очень просила… — уговаривал Мишка.

Поглядев на исхудалое лицо сына, вспомнив о том, что и покормить его нечем, а тут мальчику подвертывались горячие галушки, мать тяжело вздохнула и отпустила Тимку.

Когда мальчики встретились с Васильком и снова очутились все вместе, на сердце у каждого стало веселее. Даже Тимка обрел равновесие. Опасная дорога успокоила: его уже не преследовали страшные призраки казненных. В лесной тьме рядом со своими друзьями он чувствовал себя спокойнее, чем среди бела дня на родном дворе.

Они терпеливо дожидались партизан.

— Придут, — уверял Мишка.

— А может быть, и нет. Дождь такой, темень… — сомневался Тимка.

— Вот еще! Побоялись бы они дождя!

— Увидим, — сказал Василек, в душе почему-то веря, что партизаны должны притти.

Говорили о разном.

— Неужели так будет все время? — вдруг спросил Тимка.

— Как?

— Да что немцев будет полное село.

— А бес их знает! — зевнул Василек.

— А как же с листовками? — вспомнил Тимка.

— Чего доброго, еще промокли, — забеспокоился Василек.

Листовки действительно промокли. Их перенесли под сено. Одну пачку Василек раскрыл, разделил на три части.

— Надо распространять, пусть там хоть сам черт будет, не то что фашисты! — сказал он.

Молчали. Каждый думал о своем. Мишка мысленно был на родном дворе, в теплом погребнике, где неспокойным сном спала мать, не ведая, где теперь ее сын. Там сухо, тепло, дождь не каплет за воротник, как здесь, в лесу… В голове блеснула новая мысль. Он горячо зашептал товарищам:

— А что я придумал!..

— Что?

— Сделать землянку! Ну, погреб такой. И листовки там будут и мы…

Но его уже хорошо поняли.

— Вот это да! — даже смеялся от радости Тимка.

— Правильно! — поддержал Мишкино предложение и Василек.

Для лошадей решили построить шалаш.

…Перед рассветом Василек отправил Мишку и Тимку домой.

— Мне еще нужно вентери посмотреть, — сказал он на прощанье, а у самого теплилась надежда, что, может быть, ближе к рассвету придут партизаны.

Но в тот день они так и не пришли.

Сохраняя при помощи весла равновесие, Василек вытаскивал из воды один за другим свои вентери. В лодчонку лилась вода, с отяжелевшей сети падали крупные капли, между густыми переплетами вентеря блестели, как в крошечных окнах, тоненькие водяные перепонки. Но ни в одном из вентерей рыбы не было. И только в двух последних Василек нашел линьков и небольшого карасика.

Неудача никогда не разочарует настоящего рыбака, ибо если б рыбаки разочаровывались при каждой неудаче, они давно уже перевелись бы на свете. Василек был настоящим рыбаком. Он осторожно поставил в воду последний вентерь и только тогда посмотрел на улов.

«Ну что ж, с таким уловом нельзя возвращаться в село, — подумал он. — Староста обещал шкуру спустить, но господин офицер со своими любителями рыбных блюд предупредит его!»

Приходилось ждать вечера: может быть, днем что-нибудь сдуру и влезет в вентерь. А спать так хотелось! Недолго думая Василек подвел лодку к берегу, втащил ее в высокую острую осоку, расстелил на дне челна мокрое сено и уже через несколько минут спал крепким сном.

А тем временем в селе произошли большие перемены. О, если бы хоть сорока на хвосте принесла Васильку в лодку эти вести!..

Много или мало спал Василек — сказать трудно: ложился — небо было в тучах, и проснулся — то же. Только тогда накрапывал мелкий дождь, а теперь он сеялся, как через густое сито.

Василек выехал на речку, медленно, словно играя, пустил лодку по течению и поплыл к селу. В прибрежной осоке гулял ветер и старательно расчесывал ее, пригибая к самой земле.

Село было как на ладони. Всматриваясь и вслушиваясь, Василек старался угадать, что там делается. Его тревожила участь матери. Что, если начнут донимать ее за то, что он не принес рыбы? Чего ждать от них хорошего!

В селе было тихо. Не слышно было шума моторов, не шли через мост обозы. Вот кто-то вышел из села, направился к речке; за плечами у него пулемет или ружье. Может быть, это его идут разыскивать? На всякий случай Василек пристал к берегу, втиснулся в осоку и начал наблюдать. Но это был какой-то запоздалый косарь. Он начал выкашивать траву над рекой. От него Василек узнал, что и господин офицер, и его молодой адъютант, и вся часть на рассвете ушли из села. Проселочная дорога была глухая, и фашистские обозы пошли соседним шоссе, километров за двадцать отсюда.

Единственной властью в селе остались Лукан и трое солдат из тыловой хозяйственной части.

Гроза прошла, оставив всюду противную осеннюю слякоть. И кто знает, может надолго… Но все же люди облегченно вздохнули: меньше слонялось по селу зеленых мундиров, некому было копаться на пожарищах…

Василек возвращался домой радостно возбужденный. Мать давно уже поджидала сына.

— Вынесло? — еще издали спросил ее Василек.

— Чтоб их ветром по свету, как пепел, разнесло! Одних чертей вынесло, а других принесло. Зимовать, наверно, будем в хлеву, как скотина.

Выяснилось, что в их доме остановилось трое гитлеровцев.

Узнав новость, Василек небрежно бросил:

— Вынесло тех, вынесет и этих.

Подойдя к дому. Василек столкнулся с человеком необычайного вида, как тыква выкатившимся из сеней. Разомлевшее от огня лицо, круглые, как у птицы, маленькие бесцветные глаза, большой круглый живот, круглые, одутловатые щеки, круглая жирная лысина — все в нем было круглое. Он неплохо для немца говорил по-русски. Выяснилось, что он был уже когда-то в России, в плену.

— А, молотой тшеловек! — Такими словами встретил он Василька, и не успел мальчик опомниться, как два линя и карасик уже были в руках у немца. — Слапый, слапый рипа! — укорял он и показывал руками, какой должна быть рыба — Нужно польшой! Во! — И добавил — Нужно много-много!

Так же быстро, как выкатился из дома, он вкатился обратно. А через минуту его засаленная нижняя рубашка и широкие пестрые подтяжки снова мелькнули в сенях. Немец остановился на пороге. В руках он держал топор и маленькое полено.

— Молотой тшеловек! — обратился он к Васильку. — Рупай тров. Такой нетлинный, коротки. Дойче плита. Быстро, быстро!

— Иди, сынок, наколи, — тихо посоветовала мать Васильку, увидев, как вспыхнули гневом глаза мальчика. — Чтоб им в пояснице день и ночь кололо! А то придет долговязый — не миновать беды…

В селе долго звучали редкие выстрелы. Потом они стихли, а через некоторое время явился и долговязый. Он был узкоплеч: маленькая голова его сидела на тонкой, длинной шее, как топор на топорище.

Весь обвешанный разного размера пистолетами, держа в обеих руках убитых кур, поблескивая зелеными змеиными глазами, он не обратил никакого внимания на мальчика и прошел в хату. Из сеней послышался его по-детски тонкий голос:

— Отто! Охота наславу!

А Отто уже звал мать:

— Матка! Куры, куры!

Скоро вернулся и третий. Это был большеголовый, широкоплечий атлет с одним глазом. На другом глазу чернела кожаная повязка. Уцелевший глаз смотрел на все так пронзительно, что, вероятно, вполне заменял оба. С туго набитым мешком за плечами немец прошел по двору, уколов незнакомого мальчика, как иглой, острым взглядом…

За те дни, пока эти трое жили в селе, Василек хорошо успел к ним присмотреться.

Отто был в Германии хозяином пивной. Он ни о чем, кроме кулинарного дела, не говорил и не мог говорить. Он подолгу рассказывал, какие вкусные и нежные блюда готовил он в своем заведении, как трудно стало перед этой войной, когда уже не о деликатесах, а о простых сосисках мечтали, как о самом лучшем блюде. Но теперь, слава богу, фюрер думает за всех! Закончится эта война, и опять будет немцам очень хорошо. Он снова откроет ресторан — в Москве или, в крайнем случае, в Киеве. О, он покажет, как надо приготовлять кушанья!

Долговязый Фриц в Германии держал тир, в котором гитлеровцы день и ночь учились стрелять. Фриц помешался на оружии. У него на поясе всегда висело не меньше пяти пистолетов и десятка два хранилось в ящике.

Одноглазый Адольф, который больше всего гордился своим именем, у себя дома занимался всем и ничем. Подобно фюреру, его знали как недоучку-живописца, который брал и малярные работы, и как любителя музыки, и как пособника полиции в делах розыска. Теперь он забыл все свои прежние профессии, кроме двух последних, которым придавал особое значение. Все его карманы были набиты губными гармониками разных типов и видов. А полицейский опыт он широко использовал для работы в украинских селах.

День у них начинался в восемь утра.

Отто растапливал плитку, привезенную из Нюрнберга, и начинал готовить завтрак. У него всегда что-то шипело на сковородках и в кастрюлях.

Адольф садился возле дома на завалинке и наслаждался звуками военных маршей.

Фриц становился под липу и воображал, что находится в тире. От ствола яблони отлетали куски коры, падали ветки.

Стрельба и музыка продолжались, пока Отто, как распорядитель бала, не оповещал камрадов, что завтрак готов.

Следя за тем, как Фриц прячет в ящик свои пистолеты, Адольф говорил:

— Фриц, будь приятелем, вот этот… — и дотрагивался до одного из пистолетов. — На память!

Фриц чувствовал себя, как при встрече с грабителем на большой дороге:

— Что ты, что ты! Это же бельгийский. Мне его…

Он быстро сгребал оружие в ящик, а Адольф убеждался, что подарка от приятеля не получит. Чтобы загладить неловкость, он спрашивал:

— Как думает господин Фриц: наши Москву взяли?

Господин Фриц безусловно ничего не думает. Ему и так хорошо. Довольно того, что за него думает фюрер.

Завтракали они долго и молча. Только и слышно было, как трещали куриные кости, будто там работала льнотрепалка.

В это время во двор входил Лукан. Останавливался у порога, как охотничья собака, делающая стойку.

Василек наблюдал за его жалкой фигурой, смеялся одними глазами и нетерпеливо ждал того, что совершалось каждое утро.

Появлялся Отто, и Лукан отвешивал земной поклон.

— А, господин бургомистер! — весело, как равного себе или старого друга, приветствовал Отто Лукана. — С добрым утром!

— С добрым утром, с добрым утром, господин офицер! — здоровался, низко кланяясь, Лукан.

Отто очень нравилось, что его называют господином офицером.

— Как спалось? — дружески спрашивал он Лукана и тыкал ему в руку сигарету.

Поспешно, задыхаясь от радости, Лукан благодарил за внимание, интересовался сном и здоровьем господина офицера и, хотя отродясь не курил, благоговейно прикладывался сигаретой к поднесенной гостеприимным Отто зажигалке. Он готов был не только курить — дым глотать, пусть только прикажет господин офицер!

Отто расспрашивал о здоровье жены и детей, не зная даже, есть ли они у Лукана, а потом начинал деловой разговор.

— Сколько вчера отправлено свиня? — спрашивал он, и глаза его становились круглыми и холодными.

Лукан бледнел, губы его дрожали:

— Десять, десять, как было приказано, ваше благородие!

Отто несколько минут смотрел на старосту, потом его короткая твердая рука удивительно быстро мелькала в воздухе, и на весь двор раздавалась звучная пощечина:

— Врешь, старая лиса, нужно двенадцать!

— Десять приказывали, ваше благородие, — пробовал защищаться староста.

В ответ звучала вторая пощечина, и у старосты загоралась другая щека.

— А коров?

— Тридцать, ваше превосходительство.

Отто был доволен.

— Кур? — спрашивал он дальше.

— Ох, с курами горе! Господину офицеру уже нечего стрелять. Всего по селу взято на учет пятьдесят четыре курицы. Я решил оставить их для вашего превосходительства.

Отто минуту думал, потом одобрительно кивал головой. Доставал из кармана широких, лягушечьего цвета брюк блокнот и карандаш, что-то быстро записывал и распоряжался:

— Сегодня — пятнадцать хороший свиня, сорок коров, триста пудов пшеницы.

— Будет исполнено, — кланялся Лукан.

Василек говорил матери:

— Ну и вояки!

Он уже смотрел на врагов без страха, с чувством отвращения и превосходства.

…Пришел наконец день, когда Отто объявил матери:

— Ну, хозяюшка, жаль расставаться, но ничего не поделаешь, нужно. Завтра выезжаем. Не скучайте по нас. Приказ фюрера!

— Езжайте, — только и прошептала мать, и у нее вырвался облегченный вздох.

Войдя в свои права, осень повела себя сперва сурово — все что-то хмурилась, а потом смягчилась. Небо очистилось от туч, в глубокой синеве появилось солнце. Оно не горело по-летнему, но зато золотило деревья, покрывая каждый листочек такими чудесными узорами, какие вряд ли удались бы самому искусному художнику.

Соколиный бор теперь золотился, пылал холодным пламенем, а осень каждое утро готовила всё новые и новые рисунки, добавляя горячие краски.

Однажды утром мальчики снова собрались в Соколином бору. В последнее время они многое успели сделать. В лесу у них было теперь свое убежище. За несколько дней и ночей они построили замечательную землянку. Это была настоящая комнатка, в которой могло поместиться до десяти человек. Ее крыша была вровень с землей и так замаскирована, что самый острый глаз не смог бы ее заметить. Прямо на крыше росли папоротник, ореховые кусты и колючая ежевика. Свежеразрытую землю укрыли сухими листьями, травами. Казалось, даже зверь не ступал здесь, и, уж конечно, никто не заподозрил бы, что здесь поработали человеческие руки. Вход в землянку устроили под большим ореховым кустом. Дверь сплели из лозы, обмазали глиной, украсили сухой травой и ботвой, а сверху еще и веток сухих набросали.

Мальчики очень любили теперь проводить время в землянке, вести разговоры, обдумывать, как они будут бороться с врагом.

Отец Мишки был пасечником. Пчел немцы уничтожили, но Мишка нашел в погребе несколько кругов воска и принес в землянку. Мальчики сделали из воска свечи, и теперь у них было светло. Очень нравилось им свое собственное жилище: стены оплетены лозой, пол устлан сухим сеном, потолок деревянный. Даже стол смастерили. Над столом повесили два маленьких портрета — Ленина и Сталина.

Собравшись утром, мальчики делились своими успехами. Мишка и Тимка сияли — они разбросали за ночь десятки листовок. Ни одно пожарище, ни один двор не остались без внимания. Только двор Василька обошли. А старосте Тимка набросал полный двор листовок: пусть читает, собака!

Отныне всю ненависть к врагу за Савву, за Саввину мать, за сиротку Верочку Тимка направил против Лукана. Теперь Тимка не даст ему житья! Мальчик придумывал для него самые фантастические наказания. Не расстрелять или повесить, а так допекать! Допекать, пока подохнет в страшных муках, с ума сойдет или повесится!..

Ребята с увлечением рассказывали, как они ходили в ночной тьме, оставляя за собой белых трепещущих мотыльков.

Но все их подвиги померкли после того, как Василек, приняв таинственно-важный вид, неторопливо вытащил из кармана черный, как воронье крыло, пистолет: это был один из пистолетов, составлявших богатство Фрица. Мальчики, не веря своим глазам, раскрыли рты, а Василек, к еще большему их удивлению, вынул несколько пачек патронов.

— Ну и штучка! — радовался Тимка, нежно поглаживая холодное тело пистолета, как будто это он был хозяином оружия. — И у дядьки Михайлы такого не было! — воскликнул он.

— Где ты его? — порывисто спросил Мишка. Глаза его горели завистью: почему не он добыл такую чудесную вещь?

Василек рассказал, как он достал этот пистолет.

— Теперь Фриц с ума сойдет или еще, чего доброго, застрелит Адольфа. Вот было бы хорошо!

Первый трофей разглядывали долго: ведь не каждому выпадает счастье прикоснуться своими руками к настоящему оружию! Единодушно решили подарить пистолет командиру партизан, как только он к ним придет.

Одно только волновало: почему он так долго не идет?

— Вообще мы должны собирать оружие, — наставлял своих друзей Василек. — Всё — винтовки, гранаты, патроны…

Мишке даже непонятно было, как же он до сих пор об этом не подумал. Ведь двоюродный брат Алеша, живший в соседнем селе, говорил однажды, что знает, где есть оружие, но Мишка даже внимания на это не обратил.

— Я обязательно достану! — пообещал Мишка.

Потом заговорили о своей тайне — о землянке в Соколином бору.

— Смотрите, ребята, о землянке никому ни слова! Даже родной матери, — снова напомнил Василек.

— Ну, ясно! — согласился Мишка.

Но Тимке этого показалось недостаточно.

— Надо поклясться, — предложил он.

Мишка пренебрежительно усмехнулся:

— Совесть нужно иметь — вот главное, а клясться — предрассудки.

Василек думал иначе.

— А верно, — сказал он. — Пионеры дают торжественное обещание, красноармейцы присягают Родине, а разве мы не бойцы? Нужно поклясться. Клянись, Тимка!

Тимка ожил:

— Пусть у меня язык отсохнет, пусть я родной матери и отца не увижу, если я где-нибудь, кому-нибудь, хоть и родной матери, скажу о нашей землянке! — выпалил он без передышки.

— Можно и так, — сразу согласился Мишка, пристыженный тем, что раньше сказал невпопад.

— Нет, не только так, — спокойно сказал Василек и задумался.

Мишка и Тимка впились в него глазами. Они лишь теперь заметили, как изменился за последнее время их старший товарищ., На лбу его появилась, как у взрослого, маленькая морщинка, щеки впали и уже не были детски округлыми, как раньше. Блестящие черные глаза с золотистыми зрачками стали задумчивыми. Темно-каштановые волосы, о которых в последнее время никто не заботился и не стриг их, придавали Васильку внушительный вид. Мальчик заметно вырос.

Пламя свечи колыхалось, искрилось в зрачках Василька, а он думал вслух:

— Не только в этом мы должны поклясться. Землянка — дело второстепенное. Можно землянок бестолку полный лес так, для забавы, накопать. Клясться нужно в том, чтобы врага бить!

Мишка с Тимкой боялись вздохнуть и сидели как завороженные.

— Мы, молодые граждане Советского Союза, комсомольцы и пионеры, клянемся быть верными Отчизне, быть верными большевистской партии…

Эти слова звучали в подземелье, где никогда не бывало дневного света, но они согревали детские сердца, как весеннее солнце.

Тимка не предвидел, как трудно будет сделать в эту ночь надпись. Уже темнело, когда он огородами пробрался к наполовину растащенной копне против двора Лукана и, зарывшись по шею в сено, стал ждать удобной минуты.

Началось это просто. Разбрасывая по селу листовки, Тимка остановился у двора Лукана. Он бросил во двор несколько листовок, но этого ему показалось мало. В следующий раз он принес в кармане кусок мела и сделал первую надпись.

Теперь каждый день Тимка подолгу думал над тем, какие донимающие, оскорбительные слова напишет он Лукану сегодня. Писать хотелось много, потому что ненависти Тимки не было границ: ворот и забора не хватило бы, но всего сразу не напишешь. И каждый раз на воротах появлялась только одна маленькая фраза, а иногда и всего только слово. Днем Тимка бросал взгляд на старательно вымытые ворота, замечал кислую мину и покрасневшие от бессонницы глаза Лукана и радовался: ага, значит, берет за живое!

Тимка понимал, что Лукан легко мог его подстеречь, поймать или застрелить из ружья. Он знал, что нужно быть осторожным. Об осторожности говорил им тогда и Иван Павлович. Но Тимка не маленький и за выдумкой в карман не полезет.

Каждый вечер, будто играя, он подкрадывался к стогу сена, нырял в заранее приготовленную и замаскированную ямку и начинал следить за двором Лукана.

Домой Лукан возвращался всегда в сумерки, осторожно оглядываясь. Сновал по двору, заглядывая во все углы, и только после этого шел в хату. Громко щелкал замок, гремели засовы. Через узенькие щели в ставнях едва пробивались желтоватые полоски света, потом и они исчезали.

Настороженно прислушиваясь, Тимка подползал к воротам…

Он надеялся, что так будет и в этот раз.

Уже стемнело, а Лукан все не возвращался. Тем временем Тимка думал о своем. Скоро вернется Красная Армия и приедет отец. Война окончится. Люди говорят, что через сорок дней от немца и следа не останется.

Опять все будет, как прежде. Только Саввы уже не будет никогда… Ох, как жаль Савву! Какой товарищ был! Все говорил, что станет путешественником, вокруг света объедет. И вот куда отправился!.. Проклятые, и малыша не пожалели! А что он им? Ну что? Вот был бы партизан боевой… Дед Макар и похоронил его рядом с солдатскими могилами. Нужно сегодня обязательно принести цветов на могилы, потому что прежние, должно быть, уже увяли. Интересно: кто это еще, кроме них, каждый день кладет на солдатские могилы цветы?.. И не страшно! До войны ох как страшно было ночью даже мимо кладбища проходить! А теперь ничего. Придут с Мишкой, положат цветы, скажут: «Спи, Савва!»— и в Соколиный… Хороший Мишка! Он ему теперь как Савва. Горячий только очень: все время берегись, чтоб не посмеялся или не обидел. Но это ничего. И в самом деле, он, Тимка, любит похвастать. Надо как-нибудь избавиться от этой привычки… Но почему нет так долго Лукана?.. Подожди, собака, вернутся наши, поставят тебя перед всем народом — как ты будешь людям в глаза смотреть, что скажешь? Будешь извиваться, как гад, будешь просить — ничего не поможет, все равно повесят! И тогда Тимке совсем не будет страшно; наоборот, только тогда он успокоится… Но, в самом деле, уже совсем темно. Разве сейчас написать?..

Тимка сжал в кулаке кусочек мела. Он уже хотел выскользнуть из своего убежища, но в конце улицы послышались голоса. Тимка насторожился: это возвращался Лукан. Но с кем он там разговаривает?

Тимка замер, прощупывая взглядом темноту. Скоро на улице замаячили две тени. Кто там с этим псом? За плечами винтовка. Ага, полицай!

У Тимки забилось сердце. Может быть, Лукан узнал о его тайнике и направляется с полицаем сюда?.. Мальчик едва сдержался, чтобы не выпрыгнуть из засады и не удрать. Фу! Отлегло немного от сердца. Проходят улицей. Вот остановились у двора. Вспыхнул огонек зажигалки, прикуривают.

— Тут и стой, — слышен голос Лукана.

— Хорошо, хорошо. Будьте уверены!

— Если что — стреляй. Кто бы там ни был.

— Будьте уверены!

Лукан вошел в дом. Полицай постоял минуту возле калитки, потом начал маршировать по улице.

Тимка сидел не шелохнувшись. «Чертов Лукан! Полицая поставил! Как же теперь написать? Этак ведь и листовок ему во двор нельзя бросить… Но врешь, поганый Лукан, все равно и напишу и брошу! Только как?..»

Его душила злоба, на глазах выступили слезы.

«Все равно — буду сидеть тут целую ночь, а свое сделаю!» решил он.

Тимка злился и ждал чего-то. А полицай торчал на улице, попыхивая папироской. И вдруг Тимка вспомнил, что его, вероятно, давно уже ждет Мишка. Нужно ведь в Соколиный и цветов Савве и бойцам!

«С Мишкой что-нибудь придумаем», решил он и тихо выполз из сена…

Мишка встретил его сердито:

— Не дождешься тебя! Уже давно были бы в Соколином. И на кой дьявол он тебе, твой Лукан! Того и гляди, в беду попадешь. Придет его время!

— По-твоему, так его и не потревожить? Так и побояться полицая? Пусть, по-твоему, живет и радуется, пес?

— Партизаны его все равно повесят.

— Когда еще повесят! Пусть пока помучится. Видел, как ворота вытирает? Значит, забирает!

Мишка больше не возражал. Но что же делать? Лезть под полицаевы пули?..

— Нужно как-нибудь обмануть полицая.

— Как ты его обманешь? — сомневался Мишка. — Если бы ружье или хоть пистолет, как тот, что у Василия Ивановича, да если бы стукнуть, чтоб перевернулся!

— Может быть, поговорить с Василём?

— Не согласится.

— Почему?

— Нет приказа от Ивана Павловича делать так.

— Зачем же тут приказ! Это ж полицай!

— А ты думал как? Дисциплина не нужна? Может быть, Иван Павлович что-нибудь другое против них замышляет, а мы только помешаем…

— Но листовки ведь нужны? Значит, написать тоже можно.

— Это можно. Приказ такой есть.

Тимка все время думал над тем, как все-таки обмануть полицая — отвлечь его хотя бы на несколько минут от Луканова двора. Мишка посоветовал:

— Завтра напишешь. Ведь не будет он стоять каждую ночь.

— Что там — завтра! Сегодня нужно: и полицай стоит, и надпись появится. Взбесится, собака!

Мишке тоже понравилась Тимкина мысль, и он даже увлекся ею:

— Ловко! И полицай стоял, и партизаны побывали. И написать ему, знаешь, такое… страшное! Ну, хотя бы так: «Собака собаку сторожит, а все же…» Нет, не так…

Тимка ожил:

— «Лукан, собака, не поможет тебе ни гитлеряка, ни полицаяка, а ждет тебя хорошая дубиняка!» И еще что-нибудь такое, чтобы обоих в холодный пот бросило. Это уж я придумаю!

Мишка даже позавидовал тому, как ловко и быстро сочиняет Тимка, но сказал:

— Это длинно. Можно короче. Вот так, например: «Все равно повесим!»

Они еще немного поспорили, что именно написать на заборе Лукана, пока не пришли к выводу: в конце концов, не важно, что написать. Главным все же оставался вопрос — как написать.

— Да чего там долго думать! Поджечь, и всё. Пусть сгорит, гад! — Мишка сказал это так твердо и решительно, что у Тимки даже мороз прошел по коже.

— Поджечь, говоришь? А он все равно удерет, — неуверенно сказал Тимка.

Это было неубедительно, но как мог Тимка отважиться на такое страшное дело — поджечь дом!

Однако Мишка быстро отказался от своего предложения:

— Нет, поджигать нельзя.

— Почему? — В голосе Тимки слышалось не только удивление, но и облегчение.

— Дом такой сгорит, а разве он его собственный? Это же колхозная аптека. Наши вернутся, а тогда что? Опять строить? И так все село сгорело…

Тимка был с этим согласен, но не мог примириться с мыслью об отступлении.

— Так как же, так и не написать? Дело твое. Если не хочешь, сам напишу. Думаешь, испугаюсь? Бойцы вот на фронте каждый день воюют и к врагу пробираются — и не боятся. И я не испугаюсь. Подкрадусь и перед носом у него все равно напишу…

— Так и напишешь!

— А, говорить с тобой!..

Тимка, решительный и гневный, уже удалялся.

— Да подожди ты! — крикнул Мишка. — Храбрый какой! Сейчас что-нибудь придумаем. Надо же листовки разбросать. Знаешь как?

Тимка нерешительно остановился:

— Как?

— Пробраться потихоньку во двор со стороны огорода и бросить листовки. Полицай с улицы не услышит.

Тимка мгновение думал:

— Не годится! Написать тоже нужно. И обязательно на заборе!

Мишка сердился:

— А зачем?

— Ты знаешь как? Я придумал!

Мишка слушал невнимательно — тоже там, придумал!

— Ты зайди с другого конца улицы и закричи по-гусиному или кукушкой. Полицай обязательно пойдет в ту сторону, а я тем временем канавой, к забору — и раз-раз! Я в один миг!

Мишка подумал:

— Можно и так. Но смотри…

Тихо-тихо полз Тимка канавой. Крапива обжигала руки, о какие-то черепки и стекла он порезал колени и пальцы. «Опять мать заругает!» мелькнула мысль. Он вздрагивал, когда производил хоть малейший шорох, и все время не спускал глаз с полицая. Тому, очевидно, надоело ходить, и он сел на скамейку у ворот.

Казалось, уже кончалась долгая осенняя ночь, когда Тимка подполз к забору.

Небо над селом было по-осеннему прозрачным и усеяно мерцающими звездами. Нигде ни облачка.

Тимка уже начинал сердиться на Мишку. Подвел, наверное! И не куковал по-кукушечьи и не гоготал по-гусиному… Ну, пусть знает! Все равно Тимка не уйдет отсюда, пока не сделает своего!

Неожиданно ночную тишину нарушили какие-то звуки. Сначала несмело, приглушенно, а потом так громко поднялся в дальнем конце улицы гусиный гогот, будто там взбудоражили целый табун гусей.

Полицай насторожился, потом вскочил на ноги. Старательно прячась в тени хлева, он пошел на звуки. Постоял немного на углу, прислушиваясь, потом, когда гогот повторился, исчез за хлевом.

Не раздумывая, Тимка перебросил в огород пачку листовок и припал к забору. Кусочек мела забегал по шероховатым доскам…

Через минуту он, пригибаясь, полз назад. Уже не гоготали гуси. Все отдаляясь, к нему доносилось печальное «ку-ку».

Тимке хотелось петь, и он повторял:

Над селом снова воцарилась тишина.

Уже не одну ночь Лукан спал тревожно. От кошмаров и загадочных снов он вдруг просыпался, весь облитый холодным потом. А проснувшись, долго, иногда до самого утра, не мог заснуть.

И чего бы, казалось, беспокоиться? Почему бы не спать и не набираться сил и здоровья? Ведь он достиг того, о чем мечтал: перешел на легкий господский хлеб, получил после отъезда Отто неограниченную власть над селом. Жил он теперь в доме, где до войны была сельская аптека. Аптека, как сказали немцы, была теперь селу не нужна, а потому все баночки и пузырьки с непонятными надписями жена и дочка Лукана свалили в корзины и вынесли на чердак. Бывшая аптека приобрела вид настоящей, хорошей квартиры. Остался только запах, от которого никак не удавалось избавиться. Может быть, этот запах отнимал у Лукана сон и покой?..

О нет. Не это, не это его тревожило. Вот уже на протяжении двух недель он был принужден рано вставать, брать мокрую тряпку и выходить на улицу. Каждый раз ему там хватало работы. Нужно было осмотреть двор и изгородь и собрать белевшие на земле и засунутые между досками забора и ворот листовки. Нужно было старательно вытереть надписи, сделанные мелом или обыкновенным углем. Мел и уголь глубоко въедались в шероховатые доски, и стереть надписи было трудно.

Лукан уже так старательно натер часть забора, что она блестела, как паркетный пол или школьная классная доска, но надписи появлялись каждый раз на новом месте, словно тот, кто писал, преследовал единственную цель — заставить Лукана натереть до блеска весь забор.

Содержание надписей было старосте крайне неприятно. В листовках речь шла об изменниках и ничего не говорилось о самом Лукане, а надписи относились целиком к его персоне. В стихах, написанных ровным и аккуратным почерком на воротах, слова «Лукан-хитрец» рифмовались со словами «подлец» и старосту просто называли «гадом косопузым», «продажной шкурой», «кровавым палачом». Можно себе представить, какое впечатление это производило на сельского «правителя»! Бессильный скрыть свой гнев, с кислой миной на лице, он каждое утро читал злые послания неведомых авторов.

Когда очередная надпись предупредила старосту, чтобы тот собирался на виселицу, потому что приближается день расплаты, Лукан совсем растерялся. Надо было принимать какие-то меры…

Он перебирал в памяти всех жителей, отмечая особенно неблагонадежных. Оказывалось, что неблагонадежными были все. Днем полиция уводила из села нескольких человек, а некоторые исчезали из села сами. В такие дни Лукан ждал утра с облегчением. А утром — вот беда! — снова листовки и снова надписи. И так каждый день.

Он попробовал поставить у ворот полицая. Но или тот проспал, или так чисто работали неведомые руки — во всяком случае, надписи появились снова и были еще более назойливы и дерзки. Подумать только: «Не поможет тебе, Лукан-собака, ни полиция, ни гитлеряка! Хоть круть, хоть верть, а ждет тебя, гада, смерть!» И с десяток восклицательных знаков в конце…

Мог ли староста спокойно спать после всего этого?

В эту ночь он лег поздно. Нарочно хотел утомить себя, чтобы поскорее заснуть. Но только закрыл глаза, только задремал, как услышал — кто-то царапает оконное стекло. Посмотрел в окно, а там чье-то страшное лицо и дуло пистолета, направленное прямо на него. Ужас сковал Лукана. Хотел спрятаться, но ноги окаменели и совсем не слушались… Смерть заглянула в глаза! Он дико закричал… и проснулся.

После этого он не мог уснуть до самого утра. Сидел на постели, тяжело опустив руки, ходил по комнате, кряхтел, подозрительно смотрел сквозь щель на освещенный прозрачным сиянием луны двор, беспрерывно курил. Его так и подбивало выйти за ворота, посмотреть, что там делается. Но он сразу же испугался этой мысли. В сотый раз проверял, стоит ли в углу возле двери ружье, осматривал все засовы и затворы.

«Только выйди, — думал он. — Увидишь кого или нет, а он, может быть, уже ждет твоего появления. Бахнет из-за ворот — и не опомнишься… Бес с ним!»

Его охватывал бессильный гнев. Он ненавидел всех, все село. Это, безусловно, они, его односельчане, все время становились ему поперек дороги! Не давали возможности развернуться раньше, смотрели, как на зачумленного. И теперь тоже не дают ему развернуться. Но теперь они ему не ровня. Они ничто, скотина, а он господин! Они обязаны быть с ним вежливыми, услужливыми, а на деле вон что: отворачиваются, когда встречают, словно и не видят; пишут на воротах такие угрозы, за которые следует вешать каждого десятого… Он подумал, не позвать ли для этого дела фашистов, но его снова объял страх. Лукан понимал: село мстит ему за тех трех и не простит вовек. И так нет жизни, а попробуй-ка, повтори?.. Разве так: расправиться, отомстить за все, а потом переехать куда-нибудь? Но куда же ехать, зачем искать журавля в небе, когда тут синица в руках? Жаль было расставаться с властью, а еще больше — с домом, так легко приобретенным.

И снова Лукан ломал себе голову над тем, кто решился ему угрожать. Перебирая мысленно дом за домом, он принимался опять, быть может в сотый раз, вспоминать всех своих подчиненных, присматриваться к ним со всех сторон.

«Никто другой, как детвора!» не впервые являлась у Лукана мысль. И чем больше он об этом думал, чем больше вспоминал содержание надписей, почерк, тем больше убеждался в правильности своей догадки. Думая о таком противнике, он вздыхал свободнее: хоть дети и шалят, но смертью это ему не грозит…

Лукану не терпелось выйти на улицу, засесть где-нибудь в углу, выследить, поймать преступника. Он бы уж нашел способ так его покарать, чтоб и десятому заказал! Но только он вспоминал об улице, как уверенность снова оставляла его: кто знает, в самом ли деле это дети?

Созвать разве всех детей из села и всыпать им как следует розог? Дело разумное и полезное, только как бы не влипнуть в еще большую беду… Вот, по примеру Отто, надавал пощечин нескольким женщинам, а уже слышал стороной, как все село клянет старосту.

Он понимал, что теперь нужно быть терпеливым и осторожным, иначе погибнешь и не узнаешь, откуда смерть пришла. Нет, розги не годятся! Когда Отто бил его, Лукан решил, что этого требуют дисциплина и настоящее благородное обращение. А как принять такие меры по отношению к крестьянам, которые не понимают этого и, наверное, не захотят понять? Тут ничего не поделаешь — не привыкли. Но постепенно привыкнут! Главное — разумно приучать к покорности. Провести собрание с детьми, пригрозить…

В глубине души Лукан сознавал, что это не поможет. Еще больше станут насмехаться бесенята, почуяв его слабость. А что, если…

Тем временем на дворе светало, восток розовел, незаметно начиналось утро.

Лукан поспешно схватил тряпку и побежал на улицу. Он ревностно следил за надписями, боясь, чтобы их не прочитал кто-нибудь посторонний и не узнал о таком позоре. Взгляд его скользнул, как по льду, вдоль старательно натертых досок, посоловевшие от бессонницы глаза впились в квадратный лист бумаги. Оскорбительные слова вызвали в нем приступ бешеного гнева. Сдержавшись, Лукан стал изучать бумажку. Листок из ученической тетради. Написано язвительно, но чисто по-детски. Попробовал сорвать листок и тут же понял, что такую попытку предусмотрели: листок был прилеплен, вероятно, столярным клеем, потому что бумага прикипела к дереву. Сорвать листок и сохранить как вещественное доказательство не было никакой возможности.

С помощью ножика, мокрой тряпки и ногтей Лукан старательно соскоблил бумажку. На заборе осталось только бурое пятно.

Именно в те минуты, когда староста так прилежно работал, в нем утвердилась мысль, что это детские выдумки, и он уже знал, как нужно поступить:

«Школу! Открыть школу! Там перевоспитать их по-своему!»

Эта мысль успокоила Лукана. Окончив работу, он вошел в дом и весело приказал, как давно уже не приказывал:

— Завтракать!

В тот день Лукан побывал в райуправе, получил разрешение открыть школу и, довольный, вернулся домой.

Вызвал учителей. В селе их оставалось двое; остальные были в армии или эвакуировались.

Первым в старостат пришел Афиноген Павлович.

Он казался очень старым. Сухое лицо его было иссечено густой сетью морщинок. Высокий желтый лоб; на висках и затылке белые, как крыло голубя, волосы. Глаза учителя, когда-то синие, как небо, за долгие годы выцвели. Зрение ухудшилось, и он постоянно носил одну или две пары очков. В классе он, в зависимости от того, куда нужно было смотреть — в книгу или на ученика с задней парты, менял свои очки, молниеносно передвигая их. Старик был высок ростом, осанист. Годы не согнули его фигуру. Он ходил мелкими шагами, никогда не расставаясь с потемневшей палкой.

Очень немногие, разве самые старые жители села, помнили, когда появился у них первый учитель. Давным-давно, еще во времена народничества, приехал он с женой-врачом и маленьким мальчиком Афиногеном. Отец мечтал облегчить положение трудового люда. Мечты учителя со временем рассеялись, но села он не оставил.

Его сын, Афиноген Павлович, закончив ученье, заменил отца. Жизнь у него сложилась несчастливо. Женился он тут же, в селе, на простой крестьянской девушке. Лет через десять она умерла, оставив ему трех сыновей. Афиноген Павлович не искал для них другой матери и сам вывел сыновей в люди: один стал врачом, другой — инженером, а самый старший — известным ученым. Иногда они приезжали погостить, и каждый просил отца переселиться к нему.

— А что я у вас буду делать? — спрашивал старый учитель. — На пенсию еще не хочу.

Школа была его жизнью. Он учил в селе уже третье поколение: в последние годы за партой сидели внуки его первых учеников. Иногда он говорил ленивому мальчонке:

— Твой дед Иван уделял больше внимания математике. Ты пошел в отца — тот тоже иногда поленивался. Ну, ничего! Я думаю, что мы с тобой перегоним деда и отца. Не в лености, разумеется…

И его выцветшие глаза смеялись через очки тепло и искренне.

Математика была любимым предметом учителя. Всю свою жизнь он учил этой мудрой науке.

С приходом гитлеровцев старый учитель, забившись в отцовском полуразрушенном домике, который, к счастью, случайно сохранился, грустил и томился от непривычного безделья. Эвакуироваться он не успел. Два сына были в армии, а третьего война застала в далекой научной командировке.

Почти одновременно с ним в старостат вошла молодая девушка. Стройная и крепкая, она дышала здоровьем и энергией. Две туго заплетенные черные косы падали на плечи, глаза смотрели немного удивленно и с явным любопытством. Во взгляде ее чувствовались настороженность и недоверие.

Это была Любовь Ивановна.

В селе она появилась недавно. Учительствовала где-то в другом районе, а в июле была переведена в это село. Кто она — никто толком и не знал. Поселилась учительница на квартире у колхозницы, редко показывалась в селе, была тиха, скромна, незаметна.

— Какая-то монашка, — таинственно шептала соседкам ее хозяйка, — слова от нее за неделю не услышишь. Иногда плачет, а раз — своими глазами видела — богу молилась!

Женщины терялись в догадках:

— Может, шпионка какая?..

Когда подходили фашисты, Любовь Ивановна была на диво спокойна, как будто это ее совсем не касалось.

Она что-то вышивала, быстро и сноровисто работая иголкой; иногда задумывалась, и ее большие умные глаза подолгу смотрели вдаль.

Когда село заняли немцы, ее как-то вызвал к себе Лукан:

— Человек вы никому здесь не известный. А я, как начальник, должен знать, кто у меня живет.

Он долго разглядывал ее паспорт, профессиональный билет. Документы были в порядке, выражение лица учительницы — спокойным. Учительница, и всё. Подумав, Лукан сказал:

— Пойдете в полицию, там посмотрят. Время теперь такое…

— Дело ваше, — равнодушно ответила Любовь Ивановна, хотя лицо ее сразу побледнело, а взгляд стал печальным.

Старосте показалось: что-то тут не так. Чтобы успокоить учительницу, он сказал:

— Но вы знаете: надо выполнять приказ.

Взгляд учительницы стал тверже:

— Я и не боюсь! Мне не впервые. И раньше всё проверяли, пусть и теперь.

— Кто вас проверял?

— Не знаете кто?..

Она достала какую-то бумажку и подала старосте:

— Отца раскулачили, а я виновата?

Прочитав справку, староста стал серьезным, вышел из-за стола и дружески похлопал девушку по плечу:

— Сразу бы сказали! Вижу теперь — свой человек.

В полицию Лукан ее не отправил, а привел к себе домой и познакомил с дочкой.

В тот день Любовь Ивановна должна была помогать жене и дочке старосты выносить на чердак аптечные банки и склянки. Бывшая студентка медицинского института, она выбрала тогда много ценных медикаментов и унесла с собой:

— Буду лечить людей. Может, заработаю что-нибудь.

Старостиха горячо поддержала это намерение и похвалила учительницу за деловитость…

Теперь Лукан принял учителей дружески, с радостью:

— Как ваше здоровье, Афиноген Павлович? По-прежнему бобылем живете? Ну, живите себе на здоровье!.. Любовь Ивановна, знакомьтесь, пожалуйста: это мой учитель. Учил меня когда-то уму-разуму. И теперь помню… — хихикал староста, широко раскрывая рот, в котором торчали редкие пни желтых зубов. Затем Лукан перешел непосредственно к делу — Должен вам, господа, — он сделал ударение на последнем слове, — сообщить важную и радостную новость. — Глазами цвета желтой глины он посмотрел на Афиногена Павловича, потом на учительницу и торжественно объявил — Завтра открываем школу!

Он ждал от своих слов особого эффекта, но они, как ему показалось, не произвели никакого впечатления. Афиноген Павлович будто совсем не услышал сказанного, а Любовь Ивановна смотрела грустными глазами куда-то в угол, поверх лысой головы старосты.

— Это большая радость для нас, а особенно для детворы, — добавил староста, очевидно не зная, что еще сказать.

— Да… — крякнул Афиноген Павлович и беспокойно завозился на стуле.

— Я прошу господ учителей приступить к работе.

Молчание было принято за согласие.

— Детей нужно учить, и особенно теперь! — Староста вспомнил неприятные надписи на воротах и добавил. — Чтобы не рождались в их головах безобразия! А наука, известно, не в лес ведет, а из лесу выводит. Нужно воспитывать богобоязненность, уважение к власти, к старшим, потому что без этого…

— Время, пожалуй, и на пенсию, — не слушая старосту, вслух подумал Афиноген Павлович.

— Я вас очень прошу, Афиноген Павлович! Математику. И, знаете, как прежде, помните? Я и сейчас как вспоминаю старые задачи, так сердце и встрепенется, слезы наворачиваются. Как там сказано: «Некто продал несколько штук черного сукна по 2 рубля 44 копейки…» Красота! Настоящая наука! Такие задачи за душу берут… Так что я вас очень прошу, Афиноген Павлович, — по-старому, как раньше… — И, не ожидая согласия старого учителя, Лукан обратился к Любови Ивановне: — А вы будете учить чтению и письму, немецкому языку — всему понемногу, чтобы дети не росли дурнями.

— Хорошо, — не раздумывая, согласилась учительница.

— Вот и чудесно! — обрадовался Лукан. Потом он снова стал серьезным, скрюченными пальцами обеих рук пригладил растрепанные пряди волос и как бы между прочим, значительно, с чувством собственного достоинства сказал: — А так как батюшки у нас нет, закону божьему, по старой памяти, буду учить я сам.

Взгляд старого учителя прояснился, и он с любопытством посмотрел на Лукана. А тот, не заметив этого взгляда, продолжал:

— Вот так, рядом-ладом, с божьей помощью и потрудимся для нашей же пользы.

В этот момент полицай втолкнул в комнату какую-то женщину. Старосту ожидали более важные дела, и он отпустил учителей:

— До свиданья! Значит, завтра начинаем… А вы, Афиноген Павлович, уж не откажите в моей просьбе!

Словно не слыша ничего, не сказав ни слова, старик направился к выходу.

На улице Афиноген Павлович взял учительницу под руку. Он долго не отваживался начать разговор. Наконец он решился:

— Простите, коллега, но как вы думаете… как думаете учить?

— Как?.. Разумеется, как учат в школе.

— А программы? Учебники?

— Буду учить так, как учили когда-то меня. — Любовь Ивановна заговорщически улыбнулась.

На лбу Афиногена Павловича появились две глубокие морщины — знак того, что учитель напряженно думает. Потом морщины разгладились, взгляд просветлел.

— Спасибо! — тихо прошептал старик. Он отпустил руку девушки и, забыв от волнения попрощаться, поспешил домой.

За несколько дней собрав в отряд людей, Иван Павлович стал лагерем далеко в лесах за Днепром и начал старательно вести разведку на одной из важных стратегических дорог. Он хотел скорее найти самое уязвимое место врага.

После тщательной разведки было определено выгодное для начала боевых действий место.

Шоссейная дорога, по которой безостановочно шли машины противника, двигались его обозы, пролегала через леса и заросли, боры и непролазные чащи.

На удобной позиции отряд устроил засаду.

Партизаны залегли в придорожных кустах. За спиной у них шумел сосновый лес, а впереди, в низине, как на ладони виднелась дорога.

Вместе с комиссаром отряда Иван Павлович обходил и еще раз проверял боевую расстановку и готовность бойцов. На флангах были выставлены «максимы», в окопах притаились партизаны с винтовками и ручными пулеметами Дегтярева. Сбоку у каждого на всякий случай лежали гранаты, а кое у кого и бутылки с горючим.

В отряде были опытные воины — партизаны гражданской войны, но большинство все же составляли молодые, еще не побывавшие под пулями. Они были возбуждены, переживая волнующие минуты, так знакомые каждому, кто впервые в своей жизни ожидал боя.

Командир приказал без его команды не стрелять. Он терпеливо ждал «большого зверя».

Засели партизаны еще ночью. До двенадцати часов дня мимо них одна за другой прошло десятка три машин. Ивану Павловичу, лежавшему на правом фланге, уже самому начинало надоедать долгое ожидание. Он решил подать сигнал к бою, как только появятся одновременно три-четыре машины. Прошло около получаса. Ни одной машины не показывалось. Командир уже начал упрекать себя в том, что упустил случай, но вдруг у него зародилась новая мысль, и он усмехнулся:

— Еще хватит на нашу долю машин и танков!

Он начал спокойно крутить папиросу, задумался.

Где-то вдали, в чаще, послышались протяжные звуки, едва различимый глухой шум.

Иван Павлович прислушался. Сразу он не мог догадаться, в чем дело, но был уверен, что давно ожидаемый «зверь» идет.

Командир осторожно подполз к дороге, выглянул из-за куста. Теперь отчетливо слышались глухой стук окованных железом колес, громкие покрикивания ездовых: вдали двигался большой обоз.

Иван Павлович вернулся и подмигнул пулеметчикам:

— Не горюйте, бородачи, сейчас будет работа!

— Скорее бы уж! — отозвался бородатый партизан, бывший когда-то пулеметчиком у Щорса. — Так и заснуть можно. А что там?

— Обоз.

— Люблю обозы! Смирная цель, — сказал бородатый и еще раз озабоченно осмотрел свой «максим».

Второй номер, молодой светловолосый парень, глядел то на командира, то на пулеметчика.

Стук колес приближался. Уже отчетливо доносились протяжные, надрывные выкрики: «Вйо-о!»

Спустя некоторое время показалась голова обоза. Впереди шла офицерская упряжка. Крупные гнедые кони лениво переставляли толстые ноги. На переднем сиденье, наклонившись вперед, застыл возница. Большой тарантас на рессорах и резиновых шинах мягко убаюкивал двух офицеров.

За передней подводой потянулись другие. Извиваясь, обоз медленно полз перед глазами партизан. На каждой из больших арб, нагруженных ящиками, мешками, тюками сена, лепились, как попугаи на ящике шарманщика, солдаты. Некоторые лениво плелись сбоку, перебрасываясь между собой отрывистыми фразами.

Партизаны чувствовали себя уверенно, но у всех учащенно бились сердца. Время тянулось немыслимо долго, и казалось — обозу не будет конца.

Из чащи к Ивану Павловичу пробрался дозорный и доложил, что сейчас колонна кончится. Он насчитал пятьдесят две подводы.

И действительно, не успел отойти дозорный, как показался хвост обоза. Иван Павлович уже поднял было руку, чтобы дать ракету, но в это время выползло еще две подводы, потом еще одна — последняя. На нее Иван Павлович обратил особое внимание. Лошадьми правил круглый, откормленный гитлеровец. Одной рукой он подергивал вожжи, а другой придерживал немецкую походную печку с плитой и духовкой. Рядом с ним, на груде мешков и ящиков, сидел короткошеий атлет с одним глазом и с силой дул в губную гармошку. Она сверчком пищала среди громкого стука колес на шоссе. Третий фашист, свесив маленькую головку на тонкой, длинной шее, дремал на задке телеги.

Иван Павлович улыбнулся и поднял руку с ракетницей.

Красная ракета повисла над дорогой. В тот же миг ударили пулеметы, винтовки. На дороге извивалась окровавленная гадина, которую разрывали на куски незримые удары… Через несколько минут с обозом было покончено. Партизаны высыпали на дорогу; перехватывая метавшихся от выстрелов лошадей, отводили их в лес, собирали трофеи…

Взяв все нужное и ценное: оружие, боеприпасы, продовольствие, партизаны подожгли остатки обоза и отошли в лес. Вечером трофеи были отправлены в тайный партизанский лагерь, скрытый в большом, глухом лесу. Там находились бойцы, занимавшиеся постройкой зимних землянок.

С группой боевых партизан Иван Павлович остался вблизи дороги.

На следующую ночь они, так же как и в первый раз, организовали засаду, но уже в другом месте.

Но, как говорят, пуганая ворона и куста боится. Враги очень быстро усвоили первый урок, данный партизанами. Ночью на дороге уже не было никакого движения, и снова пришлось ждать до утра.

Теперь машины двигались большими колоннами. Приблизившись, фашисты открывали по лесу ураганный огонь.

Днем движение по шоссе было непрерывным. Все колонны старались пройти лесную дорогу засветло.

На следующую ночь партизаны прошли километров пятнадцать по безлюдной дороге, и она вся покрылась железными колючими «жучками», разбросанными в шахматном порядке. Как ни брось такого «жучка», он все равно одним острием смотрит в небо… Утром на дороге одна за другой останавливались машины. Из пробитых «жучками» шин со свистом вырывался сжатый воздух…

Тогда против партизан бросили полицию, жандармов и какую-то потрепанную в боях часть. Преследователей было в несколько раз больше, чем партизан.

Каратели каждый день шныряли по лесу, и командир опасался, что они обнаружат партизанский лагерь. Посоветовавшись с комиссаром, он разделил отряд на небольшие боевые группы и разослал их в разные стороны, дав каждой задание: за пять дней выполнить одну боевую операцию.

Гитлеровцы бродили по лесу, но партизаны были неуловимы. Они передвигались гораздо быстрее немцев и не впустую: в одну ночь разгромят отряд полицаев, а в другую — километров за пятьдесят от места схватки подобьют немецкие машины. Каратели тщетно шныряли вокруг. В конце концов они оставили преследование и решили бдительно охранять дорогу.

Партизаны снова собрались вместе. Каждая из групп выросла вдвое-втрое. Всё новые и новые патриоты шли к партизанам.

Иван Павлович приказал минировать шоссе.

Но теперь гитлеровцы впереди колонн пускали солдат с миноискателями. Большая часть мин обезвреживалась. Надо было искать другие способы борьбы.

В одном месте шоссе, пересекая поле, проходило по узкому, но длинному и непролазному болоту. Здесь был железобетонный мост. Местность эта не охранялась, и подрывники ночью заминировали мост. От мины протянули длинный шнур, и партизаны, замаскировавшись в прибрежной осоке, ждали утра.

Днем мощный взрыв потряс землю. Мост вместе с проходившей в этот момент машиной с солдатами взлетел на воздух.

Но немцы не желали уходить с этой прямой, выгодной для передвижения дороги. Спешно вызванная команда саперов восстановила мост. Теперь он находился под усиленной охраной, и колонны снова двинулись по шоссе.

Неделю спустя Иван Павлович в открытом бою уничтожил охрану. Мост снова взлетел на воздух.

Путь по шоссе стал чересчур опасным для немцев, и они оставили его навсегда.

Иван Павлович радостно усмехнулся, потер руки и сказал:

— А теперь примемся за железную дорогу!

На ближайшую железную дорогу, где раньше действовала только одна группа партизан, теперь переключился весь отряд.

Осень отступала. Она уже сделала свое: косыми тонкими лучами солнца вызолотила листья, обильными дождями обмыла их, тихими ночами и в морозные утра посеребрила каждый листочек, покрыв его нежными узорами инея. Потом, наигравшись вволю, буйными ветрами, как незримой рукой, сняла с деревьев багряное убранство и устлала им землю, словно пестрым ковром.

Лес стоял тихий, спокойный, задумчивый. Он будто стыдился своей наготы.

Приближалась зима. Она притаилась неподалеку, в глубоких оврагах, в темных лесах за Днепром, прячась до времени от солнца.

Ночами по небу плыл месяц. Небо было глубокое, бездонное, усыпанное мириадами мерцающих звезд. В лунном свете колкий иней на деревьях переливался и сверкал блеском дорогих сокровищ.

А утром поднималось солнце и, пренебрежительно усмехнувшись, уничтожало все сокровища месяца. Месяц бледнел, печально окутывался небесной синевой, потом медленно, украдкой пробирался за горизонт.

По небу иногда проплывали запоздавшие перистые облачка, останавливались на мгновение, чтобы полюбоваться собой в спокойной речке, прихорашивались и снова плыли.

В землянке было тепло и уютно. В последнее время в ней стало теснее: в углу лежала груда винтовок, гранат, патронов.

Ребята были уже не одни. Мишка связался со своим двоюродным братом Алешей в соседнем селе. У него тоже были товарищи. Мишка носил им листовки, они распространяли их. Но главное было не в этом. Возле села, в котором жил Алеша, во время наступления немцев шел жестокий бой. Много бойцов полегло в этом бою. Колхозники сами хоронили советских воинов, бережно клали в землю их боевое оружие. Все это заметили пытливые детские глаза. Теперь Алеша и его товарищи отыскивали это оружие и передавали Мишке, понимая, что ребята готовятся к большому делу.

Тимка не сразу привлек к делу Софийку. Она была на два года старше его. Сначала он не доверял сестре, таился от нее. Не из-за того, что она могла выдать его, а потому, что так у них повелось: всё делали друг другу наперекор. Но как-то мать увидела, что Тимка утром возвращается не с той стороны, где жил Мишка. Она подумала, что сын совсем и не ночевал у Мишки, и собиралась при случае спросить об этом Мишкину мать, а пока решила прибрать сына к рукам. Тимка страдал: нужно было действовать, а мать следила за ним, как за двухлетним, и велела никуда не уходить из дому. Тимка сидел грустный, перебирая сотни способов избавиться от материнской опеки, чтобы разбросать листовки и, главное, «насолить» Лукану.

Характер у Тимки был добрый и жалостливый. С состраданием смотрел мальчик на оставшуюся сиротой Верочку. В его сердце все сильнее пылала ненависть к Лукану, виновнику смерти Верочкиной матери. Объявив войну Лукану, он стремился измотать врага. И сейчас голова его была полна планов, осуществлению которых мешала мать. Признаться ей? Да ни за что на свете!..

Тимка сидел мрачный.

Вечером, когда мать на минутку вышла из комнаты, к нему подсела Софийка и таинственно зашептала:

— Ты сегодня никуда не иди!

Тимка неприязненно посмотрел на сестру: чего, мол, тебе нужно?

А она еще горячее продолжала:

— Дай мне! Разбросаю еще лучше, чем ты.

— Что дать? — хмуро, с подозрением спросил Тимка.

— Да листовки же!

Тимка от испуга и удивления раскрыл рот.

— Думаешь, не знаю? От меня не спрячешь. Давай быстрее!

— Чепуху болтаешь! Ничего я не знаю, — насупился Тимка.

— Дурень! Думаешь, я меньше твоего ненавижу фашистов? Я бы их, гадов, руками… Все их ненавидят — и Галя и Марийка. Мы думаем идти в партизаны.

Тимка недоверчиво смотрел на Софийку. Наверное, шутит, как всегда, хочет показать себя…

Вошла мать. Софийка умолкла и, сделав равнодушное лицо, направилась в свой угол.

Тимка раздумывал. И в самом деле, почему только он имеет право бороться с врагом? Почему не все? И Софийка и мать? Вот было бы хорошо, если бы и мать! Вот Мишка — ведь доверил же он их тайну своему двоюродному брату. И Василий Иванович его похвалил. А Софийка — родная сестра. Хоть она всегда командовала, насмехалась, а все же он ее любил. И еще больше любил бы, если бы не важничала. Теперь он чувствовал свое превосходство над нею, потому что она не знала того, что знает Тимка, не делала того, что делал он.

Обдумал все, и стало совестно. Получалось так, что из-за мелкого самолюбия он отталкивал сестру от важного дела.

Когда мать снова вышла, он уже сам передал Софийке листовки, рассказал, как «насолить» старосте. Софийка дружелюбно кивнула ему, как равному и даже старшему. В эту ночь Тимка спал под родной крышей…

У Василька не было возможности ни распространять листовки, ни добывать оружие. Он все время находился в Соколином бору и даже домой показывался редко. Он истомился, ожидая партизан. Но их все не было. Однако Василек верил, что они придут. В село, как волны по воде, докатывались слухи о том, что где-то за Днепром партизаны разогнали полицию, в другом месте разбили обоз, подрывают машины на шоссе… Мальчик ждал.

Его группа выросла. Василек был доволен этим, но строго наказал Мишке и Тимке хранить тайну Соколиного бора…

Утром Мишка и Тимка пошли в Соколиный как будто за дровами. Матери против этого не возражали: надвигалась зима, а дров не было ни полена. Мальчики каждое утро охотно отправлялись за дровами, а вечером возвращались домой.

Василька они застали в землянке. Он уже давно проверил вентери, накормил лошадей и теперь сочинял листовку.

Листовки, оставленные партизанами, были разбросаны. Некоторое время ребята распространяли аккуратно переписанные от руки листовки с таким же текстом. Теперь Василек решил написать новую.

— Готово? — спросили в один голос Мишка и Тимка, влезая в землянку.

— Написал. Не знаю только — так ли?

— Читай!

Василек, посмотрев на друзей красными от бессонницы глазами, прочитал:

Такой текст всем очень понравился, но Тимка стал требовать, чтобы в листовке было что-нибудь приписано о старосте Лукане.

После долгого спора решили написать еще одну листовку, а эту уже не переделывать.

В землянке наступила тишина. Слышно было только скрипенье перьев и ровное глубокое дыхание Василька, решившего наконец немного поспать. Мальчики писали листовки, старательно выводя каждую букву.

— А у меня лучше! — прошептал Тимка, взглянув на работу Мишки.

— Ты настоящий печатник, — сказал Мишка. В его голосе не слышалось ни пренебрежения, ни зависти.

Зашелестели новые листки. Тимке показалось, что он опять вернулся в школу.

— А кем ты, Мишка, будешь, когда закончится война? — шепотом спросил Тимка.

— Как — кем?

— Ну, на кого будешь учиться?

— Разобьем немцев, тогда увижу. Раньше нужно школу кончить.

Василек поднял голову, некоторое время прислушивался к разговору, потом встал, просмотрел листовки.

— Ты, Тимка, лучше сначала научись, где точки ставить. Видишь, пропустил.

Пристыженный Тимка начал искать, где следует поставить точку. Разговор прервался.

Уже выходя из землянки, Василек повернулся к товарищам и сказал:

— А я буду учиться на агронома. Интересная профессия!

Долго бродил он по лесу. Ходил в шалаш, к лошадям. Гладил их, а они доверчиво терлись о его плечо своими красивыми головами. Он смотрел на них грустными глазами и думал: «Что с вами делать?» А лошади, словно понимая грусть своего спасителя, нетерпеливо били копытами.

Василек вышел на опушку леса, оглядел долину.

Тяжелые облака клубились над гладью реки; спокойная вода блестела, как стекло.

«Неужели никогда не придет секретарь райкома? Неужели все то, что сказано, были только слова?..»

Василек вышел на просеку. И вдруг сердце его забилось, глаза расширились. Радость и страх охватили мальчика. Он быстро сошел с дороги.

Кто там был? Кто эти трое с оружием? Что, если полиция?.. Или партизаны?.. Василек не знал, что делать. Идти навстречу? А если это полицаи? Тогда все пропало! А что, если партизаны? Они пройдут мимо и уйдут. А может быть, это и сам секретарь его ищет?..

Сердце Василька бешено стучало. Мелкая дрожь прошла по телу, голова горела, на глазах выступили слезы.

«Что делать?..»

Он не мог двинуться с места.

Эх, пропадать так пропадать!.. Если это полицаи — что делать, такова его доля. А если свои…

Василек снова осторожно вышел на просеку. Он изумился. На мгновение закрыл глаза, снова раскрыл их, но на просеке никого не было.

Может быть, просто привиделось? Ведь ходил по лесу, как во сне, все время думая об одном.

Сердце словно оборвалось, тело обессилело, отяжелело. Удрученный, Василек побрел наугад просекой.

Где-то треснула ветка. Он насторожился, всматриваясь в лесную чащу.

— Василий Иванович! Бригадир ты мой! — услышал он голос позади себя.

Василек быстро обернулся и увидел секретаря райкома, выходившего к нему из зарослей молодых сосен.

Василек быстро подбежал к секретарю и повис у него на шее, как у родного отца, целуя его обветренное, заросшее густой бородой лицо. Как туча, наполненная влагой до краев, разражается дождем, так Василек, измученный тяжелыми переживаниями, истомленный долгим ожиданием, залился слезами радости.

Они пошли в землянку.

Мишка с Тимкой обрадовались не меньше Василька. От радости они не знали, что сказать, и только с восторгом смотрели в мужественное лицо партизанского командира, словно желая убедиться, что это он, а не привидение. Потом заговорили наперебой.

— Молодцы! Какие молодцы! — все время повторял командир и взгляд его был ясен, а добрая улыбка не сходила с губ. — Да вы настоящие партизаны! — воскликнул он, увидев оружие.

Тут ребята вспомнили о своем подарке. Не скрывая своего торжества, они вручили Ивану Павловичу бельгийский пистолет.

— Вот за это вам, ребята, наше партизанское спасибо! Побольше собирайте оружия — партизаны в долгу не останутся. Каждая винтовка убьет не меньше десяти врагов. А я лично за такой трофей — сто обещаю.

Он крепко жал ребятам руки и весело смотрел на их счастливые лица. Каждый из мальчиков чувствовал себя так, как будто к нему вернулся родной отец.

— Лошадей и оружие мы заберем сегодня же, — сказал Иван Павлович.

— Мы еще достанем! — отозвался Тимка.

Василек и Мишка вторили ему.

Прочитав листовку, составленную Васильком, командир снова похвалил ребят. Потом раскрыл мешок и вынул из него несколько пачек листовок.

— А знаете новость? — спросил он с таинственным выражением на лице.

— Нет… — Ребята насторожились, понимая, что речь пойдет о событиях войны.

— Наши остановили немцев под Москвой! — сказал командир.

Сердца ребят переполнились радостью, которую они не смогли бы выразить словами. Лишь спустя несколько мгновений Василек сказал:

— Если уж остановили, то скоро и назад погонят!..

— И погонят! — дружно поддержали его Тимка и Мишка.

В сырую землянку вошла великая радость — двойная радость для юных партизан.

Тимку в школу привело, конечно, не только одно любопытство. Может, и хотелось узнать, чему там будут учить, но прежде всего интересовали его тетради, которые так нужны были для листовок.

Несмотря на все усилия Лукана, ребята в школу шли неохотно, и родители посылали их только затем, чтобы избежать неприятностей.

Дети — всегда дети. Прошло лишь несколько месяцев с тех пор, как ни живы ни мертвы стояли они с матерями перед покосившимся крыльцом школы; до сих пор многим снились повешенные на этом крыльце. А сейчас ребята кричали, бегали вокруг школы, играли на крыльце.

И вдруг раздался крик:

— Иже еси идет!

Как стайка вспугнутых воробьев, метнулись дети в класс.

«Иже еси» было новым прозвищем Лукана. Закону божьему Лукан учил не случайно. Его отец был человеком благочестивым и придерживался старой поговорки: «Без бога ни до порога». Со временем он стал церковным старостой, и церковь для него явилась дойной коровой, сделала его богатым. Он прочил сына в священники: пусть будет не просто Луканом, а отцом Лукианом. Но через пять лет Лукана, как неспособного, выгнали из семинарии. Остались у него от годов ученья иссеченная розгами спина и горькие воспоминания. Теперь семинарская «наука» пригодилась Лукану.

В класс он вошел важно, как настоящий учитель. Еще на пороге снял шапку, поздоровался. Достал из-за голенища крепкую розгу, положил на столе перед собой.

Дети замерли. Испуганными глазами смотрели они то на учителя, то на розгу.

Обеими руками Лукан разгладил клочки выцветших волос на голове, дернул себя за коротенькую бородку, глазами цвета желтой глины стал прощупывать класс.

— Кто новенькие? — спросил он.

Стукнув крышкой парты, поднялся один паренек, за ним встал Тимка.

— Чей? — Лукан вытаращил глаза и сморщил красный мясистый нос.

Тимка сказал.

— Смотри мне, оболтус, не будешь учиться — на воздусях высеку! — пообещал Лукан.

После этого, деловито потерев руки, он приказал:

— На молитву становись!

Застучали крышки парт, зашаркали ноги, и дети вышли в проход между партами.

— На колени!.. Тебе, балбес, отдельную команду подавать? — заорал Лукан на Тимку, который топтался на месте, не зная, как быть.

Еще раз оглядев из-под нахмуренных бровей свое «стадо», учитель закона божьего отошел в сторону. Повернувшись к классу спиной, но так, чтобы одним глазом видеть всех, тяжело опустился на колени. Он набожно поднял хитрые глаза к деревянной темной иконе, на которой трудно было различить Иисуса, и широко перекрестился. Дети неумело, без всякой охоты, с чувством стыда и смущения стали креститься вслед за ним.

Желтый глаз Лукана, устремленный на икону, все-таки успел заметить, что белокурый мальчик слева крестится небрежно.

— Что ж ты левой рукой, левша чертова! — выкрикнул разгневанный учитель, и его розга больно опустилась на худенькое плечо.

Дикий крик огласил комнату.

— В угол! — спокойно приказал Лукан.

Тимка побледнел, как полотно. Неужели ему это не привиделось?

А Лукан уже снова размашисто крестился.

— Отче наш, иже еси… — затянул он гнусаво и тоскливо.

Невпопад повторяли дети слова молитвы, особенно напирая на ненавистное «иже еси». Протянув особенно долго и звучно «аминь», Лукан поднялся. Дети боялись подняться на ноги.

— А ну, ты, левша! — обратился Лукан к мальчику, который стоял в углу.

Опустив голову, тот вышел на середину класса.

— Становись на колени! Клади крест. А все повторяйте вот так! — Лукан показал, как нужно правильно креститься.

Грозный учитель, закусив губу, шел по классу, и розга впивалась в спину какого-нибудь неисправимого грешника.

— Ослы! Распустили вас в школе, безбожников! Перекрестить лба не умеете. Я вас научу, как уважать святое писание!

«Ну, — думал Тимка, — подожди, я тебе такое «иже еси» устрою, что и сам черт не выдумает!»

— Сейчас повторим молитву, — сказал Лукан, и плечи у учеников начали дрожать, как в лихорадке. — А ну, ты, оболтус, давай «Отче наш»! — обратился он к круглолицему мальчику.

Не успел мальчик повторить первые слова, как удар розгой оборвал молитву.

— В угол! — свирепствовал учитель. — Разве так богу молятся?.. Ну-ка, ты, ворона! — обратился он к смуглому низкорослому мальчику, который действительно чем-то напоминал вороненка.

Минут через двадцать половина класса стояла в углу.

Очередь дошла до Тимки:

— Ну ты, остолоп!

— Я не учил этого, — уныло сказал Тимка.

— Как не учил? — удивился Лукан. — А урок слушал? А мать тебя учила?

— Не учила.

— Ну, так я тебя поучу!

Лукан неторопливо направился между партами к Тимке. Но не успел он занести розгу, как Тимка уже стоял в другом конце класса.

— А, ты так! — прошипел обозленный Лукан и, изгибаясь, пошел на мальчика.

Тимка бросился к двери. За ним — кто в окно, кто в дверь — высыпали все остальные.

На этом урок закона божьего закончился.

Тимка остановился за воротами школы. Кто-то громко плакал. Протиснувшись через толпу ребят, Тимка увидел, что на земле сидит мальчик, которого Лукан назвал «вороной». Мальчик обеими руками держал ногу, из которой сочилась кровь, и жалобно плакал.

— Кто это его? — спросил Тимка.

— В окно прыгнул. На стекло! — пояснил круглолицый мальчик.

— Кто плачет? В чем дело?

Ученики обернулись на этот голос. К толпе подходила Любовь Ивановна, спокойная, улыбающаяся, как всегда.

Учительница открыла свой портфель, достала оттуда какие-то баночки, вату, бинт.

— До свадьбы заживет, — пошутила она, перевязав мальчику рану.

Он встал на ноги и заковылял к дому. Издали мальчик в темной материнской кофте действительно напоминал вороненка, которому подбили крыло.

Из школы вышел Лукан, важный и спокойный, как будто ничего не произошло. Ученики подозрительно смотрели на его руки, сторонились. Но, очевидно, Лукан пока не собирался применять розгу. Он вежливо поздоровался с учительницей и совсем мирно дал ученикам «домашнее задание»:

— «Отче наш» на завтра чтоб знали назубок!

Но уже на уроке Любови Ивановны ученики забыли обо всем. Тимка не сводил глаз с учительницы, чувствуя себя опять в настоящей школе. Тихим голосом она читала рассказ.

…Опустошенный французский город. Наступают немцы. В городе — голодные, испуганные люди. Два француза-рыбака пробираются на речку.

Тимке вспомнились те дни, когда он с Саввой и Мишкой в тихие летние утра ходил на речку, как прыгали гусиные поплавки на мелкой утренней зыби, как извивалась серебристая рыба, пойманная на крючок.

…Двух рыбаков задержали немцы. Испуганные и смущенные, они стояли перед немецким офицером; в их сачках билась пойманная рыба. Раздались выстрелы, и невинные рыбаки упали, как подкошенные…

Тимка видит — бежит по лугу и падает, как подкошенный, Савва, видит Саввину мать на виселице. Глаза Тимки наполняются слезами.

— Ребята, это рассказ из французской жизни писателя Мопассана. Кто перескажет содержание? — обратилась Любовь Ивановна к классу.

Ребята молчали.

— Не поняли, должно быть?

Поднялся круглолицый.

— Как тебя зовут?

— Николай.

— Хорошо. Ты хочешь пересказать нам содержание?

— Я могу… Но хочу спросить…

— Что тебе, Николай?

— Победили ли тогда немцы французов?

Учительница на мгновение задумалась, казалось — растерялась. Десятки пытливых детских глаз впились в нее.

— Сначала да. Но потом их оттуда выгнали, — говорит учительница. Потом добавляет. — Но мы с вами политикой не интересуемся. Мы просто учимся… Пересказывай, Николай, содержание!

В глазах Тимки учительница выросла до небес. «Так это же своя, советская! — думал он. — Политикой не интересуется, а читает вон какие рассказы!»

— Захватчиков всегда били! Зарвутся, а потом их же и бьют, — прошептал Тимка.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Николай.

— Из истории, — сказал Тимка.

На уроке письма Любовь Ивановна раздала ученикам по листку бумаги и вызвала одного к доске. Он писал под ее диктовку:

— «Приближается великий праздник…»

Николай задвигался на парте, прошептал Тимке:

— Через пять дней Октябрьские праздники.

Тимка был уверен, что не о подлежащих и сказуемых напоминала Любовь Ивановна ученикам, а именно об этом, самом важном…

Афиноген Павлович без всякого вступления велел решить несколько примеров. Задал из старинного сборника задачу: кто-то кому-то продал из своего магазина оптом несколько штук сукна, много аршин ситца и впридачу столько-то пудов и фунтов чая…

Перед глазами Тимки эти «кто-то», старые и покрытые плесенью, перебрасывались аршинами, шелестели ситцем, принюхивались к пачкам чая, который зацвел на темных полках. Тимка сладко зевнул.

Но вот учитель положил сборник на стол. Он диктовал задачу по памяти:

— «В одном селе было пятьсот шестьдесят дворов. Кто-то сжег четыреста двадцать дворов. Нужно узнать, какой процент дворов уцелел в этом селе».

Теперь этот «кто-то» не был старым и заплесневевшим. Живым и ощутимым вышел он на школьное крыльцо, в высокой фуражке, с красным лицом и оловянными глазами, тупо посмотрел на Тимку, пожевал сухими губами сигарету и плюнул прямо перед собой. Это был тот, кто сжег Тимкино село.

Уроки Любови Ивановны и Афиногена Павловича стерли в памяти ребят следы от урока закона божьего.

На товарной станции стоял крик и шум. Со всех сторон сгоняли сюда скотину: коров, свиней, овец, в больших ящиках везли кур. Ревели коровы, визжали свиньи, блеяли овцы. И над всем этим гамом раздавались отрывистые выкрики гитлеровцев, громкие голоса полицаев.

Василек, приехавший сюда с людьми, которым староста поручил сдать на станции скот, долго наблюдал за этой суматохой. Мрачным взглядом проводил он в вагоны сивых быков и коров. Потом неторопливо направился в город.

Он проходил по знакомым улицам и не узнавал их. Город стал неприветливым, грустным и малолюдным. Василек нарочно пошел по той улице, где стояла средняя школа, в которой он учился. Еще издали он увидел, что у подъезда школы сновали фашисты.

Василек перешел на другую сторону.

Ему было не по себе: казалось, что все взгляды прикованы к нему, что уже все догадываются, кто он и зачем пришел сюда. Он чувствовал чей-то взгляд на своем затылке, будто кто-то шел за ним следом. Василек делал усилия, чтобы не оглянуться, но все же время от времени инстинктивно поворачивал голову назад. Ничего подозрительного не было.

Немцы уже успели дать центральной улице свое название. Здесь было оживленнее: прохаживались чванливые офицеры, залихватски козыряли полицаи, ловко выгибаясь перед хозяевами. Мальчики, сидевшие на земле, подобрав ноги, наперебой зазывали прохожих почистить обувь:

— Чистим, чистим, натираем!..

— Черный и желтый крем, вакса высшего сорта!..

— Сапоги натер до блеска — жизнь становится чудесной!..

Василек прожил в городе целый год, но никогда не слышал подобных выкриков, не видел ребят за таким занятием. Он присматривался к мальчишкам, которые ловко перебрасывали в руках щетки, ругались друг с дружкой. Один из них показался Васильку знакомым. Это был низкорослый паренек с черными, как сажа, руками, с пятнами ваксы на лице. Когда Василек поравнялся с ним и паренек поднял глаза, они узнали друг друга. Василек поспешно отвел взгляд в сторону, но тот громко позвал:

— Васька! Ты что же загордился? Старых друзей не узнаешь? Здорово!

Василек остановился:

— Здорово, Сергей!

Чистильщик сапог уже поднялся на ноги, подошел к Васильку. На Сергее была не по росту большая, засаленная фуфайка, огромные солдатские сапоги и ученический помятый картузик. Они учились вместе. Сергей был самым младшим в классе, но самым задиристым.

— Ты откуда, деревенщина, взялся? — спросил Сергей, пожимая Васильку руку.

— А что? Только тебе быть в городе? — добродушно ответил Василек.

— Пускай он провалится, этот город! Это гроб! Жрать, браток, совсем нечего. День чистишь — кусок хлеба из проса не купишь. У вас там, в селе, наверное, рай?

— Приходи, посмотришь. У нас булки с маслом…

— Эх, булки!.. — вздохнул Сергей. — Эти черти пузатые едят булки.

Он искоса взглянул на фашистов, которые важно прохаживались по тротуару. Василек вопросительно посмотрел на Сергея: выпытывает он или притворяется? Но в глазах Сергея, ярко блестевших на худом грязном лице, сверкали искорки настоящей, неподдельной ненависти.

— Ну, как ты живешь? — спросил снова Сергей. — Привыкаешь к новым порядкам?

— Привык, — вздохнул Василек. — А ты что же, в школу не ходишь?

— А ты не видел школы? — оживился Сергей. — Жандармерия там. Парты побили, библиотеку сожгли…

— Ты что же, сапоги фрицам чистишь? — спросил Василек.

Сергей уловил в этих словах пренебрежительную нотку, но нисколько не обиделся:

— Чищу! Мать, брат, больна. С голоду сдохнешь. Хоть волком вой! На моем месте каждый бы чистил.

И в этих словах Василек почувствовал жалобу и упрек себе.

Помолчали.

— Ну, я пойду, — заспешил Василек, вспомнив, что не время бить баклуши, хоть и встретился со старым товарищем.

— Уже идешь? — жалобно спросил Сергей. Он даже руку протянул Васильку, как будто хотел задержать его хоть на минутку.

Васильку стало жаль товарища. Теперь только он по-настоящему рассмотрел его измученное лицо, беспокойный взгляд и вспомнил прежнего, веселого и неугомонного Сергея. Захотелось чем-нибудь помочь ему. Впоследствии он может быть хорошим другом в борьбе. А может, уже сейчас борется! Вон какими глазами смотрит на немцев… Но как ему скажешь об этом? В таком деле лучше помолчать, присмотреться.

— Приходи в село! Теперь многие ходят, зажигалки продают. Поможем…

Сергей вздохнул:

— Эх, если бы мать поднялась на ноги, то я б…

Заметив, что Василек собирается идти, он торопливо сказал:

— Подожди, я провожу тебя немножко.

Он сложил принадлежности для чистки в ящик, поручил приглянуть за ними соседу и догнал Василька.

— Чистим, — сказал он и хитро прищурил глаза.

Василек понял, что Сергея что-то мучило. Товарищ хотел сказать о чем-то и, видно, не решался, а только смотрел таким виноватым взглядом, как будто совершил какой-то проступок.

— Ну что же, если нужно… — сказал Василек без осуждения.

Но глаза у Сергея гневно вспыхнули:

— Нужно?! Ты думаешь, что Сергей продался, фашистам сапоги лижет? Вижу, что ты так думаешь… — И, оглядываясь, прошептал: — Так знай же, как мы чистим, — только смотри, не будь шкурой.

— Да ты что? Думаешь, я… — возмутился Василек.

— Ничего я не думаю, только держи язык за зубами! Так знаешь, как мы чистим? Наши руки знают. Почистим сапоги, а они через два-три дня полопаются, станут как печеные. Если бы все так чистили, у Гитлера не хватило бы сапог для солдат.

Василек с восхищением смотрел на друга:

— И не боитесь?

— Чего?

— А если немцы узнают?

— Мы знаем, кому как чистить. Тем, которые в городе, чистим по-настоящему, черт с ними!.. А тем, которые проездом…

— А откуда вы знаете, что проездом?

Сергей хитро прищурил глаза:

— Ну, брат! Знаем мы, чем каждый из них дышит!

«Обязательно расскажу о Сережке секретарю райкома», подумал Василек.

Расстались они, как близкие друзья.

— Ты им там тоже житья не давай. Василек! — посоветовал на прощанье Сергей.

— Да у нас там и немцев нет, — наивно ответил Василек, ни единым словом не намекнув на свою тайну. Прощаясь, он пообещал — Я у тебя, Сергей, обязательно буду! Принесу чего-нибудь поесть.

Пройдя еще несколько кварталов. Василек остановился перед входом в магазин, на двери которого была яркая вывеска: «Музыкальные инструменты. Комиссионный магазин господина Кузьменко И. Д.».

Сердце забилось, кровь бросилась в лицо. Он схватился за дверь, чтобы не упасть от волнения. Здесь решалась судьба его первого задания.

В магазин Василек вошел спокойно. На него никто не обратил внимания. Мальчик начал осматривать инструменты, выставленные для продажи. На полках лежали большие и маленькие баяны, аккордеоны разных марок, скрипки, гитары, балалайки, даже губные гармошки. На каждом инструменте была бирка с такой ценой, от которой можно было остолбенеть.

За прилавком стояли двое: круглый человечек в старомодной жилетке, с цепочкой через весь живот и в пенсне с золотой оправой; второй был высокий, чернобородый, лет пятидесяти.

Василек облегченно вздохнул: все было так, как говорил ему секретарь. Обращаться нужно было к кругленькому человечку.

Выждав момент, когда он приблизился, Василек, беспокойно посматривая на баян, глухо спросил:

— Дядя, сколько стоит этот баян?

— Разве ты, мальчик, не умеешь читать?

— А снижения цен не предвидится? — сдерживая дыхание и всматриваясь в лицо продавца, спросил мальчик.

Глаза за стеклами пенсне сузились; продавец пристально посмотрел на Василька, потом украдкой покосился на покупателей. Наконец проговорил:

— Пока еще приказа нет. — Потом громко спросил: — Какой вы, молодой человек, желаете баян?

— Мне отец дал десять тысяч марок на костюм, а мне очень хочется быть музыкантом.

— А играть, молодой человек, умеете?

— Дядя Николай хорошо играет.

Человек в пенсне был вполне удовлетворен:.

— Тогда будет играть и племянник. Но, к сожалению, нет у нас на такую цену баянов. Приходите завтра, я принесу из мастерской.

Василек уже овладел собой. Разговор велся именно так, как это предвидел секретарь еще в Соколином бору. Уверенно и спокойно Василек сказал:

— Я не могу завтра, я из села. Если бы сегодня…

Продавец задумался:

— Не знаю, что с вами и делать… Антон Иванович! — позвал он чернобородого. — Проводите, пожалуйста, молодого человека в мастерскую. Покажите ему баян за десять тысяч.

— Хорошо!

Бородатый молча вышел из-за прилавка. Василек едва поспевал за ним. За всю дорогу они не перекинулись и словом.

Наконец бородач повернул в какой-то подъезд. Потом они пересекли грязный двор и вошли в дом, почерневший от времени. На одном из этажей бородатый остановился. Здесь было темно и сыро, как в подвале, пахло плесенью. Бородатый осторожно постучал в дверь три раза, потом через секунду еще раз. За дверью послышались шаги, и старческий голос спросил, кто пришел.

Дверь открылась. На пороге стояла старушка. Она удивленно взглянула на мальчика, сдержанно ответила на его робкое приветствие.

Они вошли. Старуха и бородач куда-то исчезли. Василек остался один.

Все было так таинственно и необычайно, что он даже начал беспокоиться. Стоя посреди полутемной комнаты, заставленной иконами разных размеров, он прислушивался к приглушенным голосам за дверью. Ему становилось не по себе.

В дверях появился бодрый старичок с веселыми искорками в глазах. На нем был простой рабочий костюм, вытертый на локтях и коленях.

— Здравствуй, сынок! Ну-с, каким ветром принесло?.. Голос у деда был теплый, ласковый.

— Северным ветром, дедушка! — весело ответил Василек.

Дед пожал ему руку, попросил сесть.

— Ну-с, как там Иван Павлович, наш секретарь?

— Воюет. Привет передает вам.

— Спасибо. Долго не было слышно. Письмо где?

Василек только теперь вспомнил, зачем пришел. Он быстро достал ножик, распорол полу своего пиджака и извлек записку. Листок бумаги был покрыт какими-то цифрами. Василек вручил записку дедушке.

— А на словах Иван Павлович передал: нужны батареи для радио.

— Хорошо.

Дед поднялся.

— Посиди здесь, отдохни… Петровна! — позвал он.

На пороге стояла старушка, которая будто дежурила здесь, за дверью.

— Побалуй чем-нибудь сынка, — велел дед и вышел. Старушка молча поставила перед Васильком стакан остывшего прозрачного чая, положила кусок хлеба.

Только спустя час явился дед и передал Васильку записку. Помогая зашивать ее в пиджак, он поучал:

— Придешь в другой раз, зайди в магазин к Антону Ивановичу. Ни слова не говори. Он сам выйдет и пойдет вперед, а ты следом за ним. За батареями придешь через неделю.

Прощаясь, старик пожал Васильку руку и посоветовал:

— Главное, будь осторожен и — язык за зубами! Через минуту счастливый Василек вышел на улицу.

День выдался ветреный. Утром ярко светило солнце, а потом оно зашло за тучи и только иногда проглядывало, как сквозь матовое стекло.

Был день Великого Октября.

В Соколином бору собрались все ребята. Кроме Василька, Мишки и Тимки, здесь были Софинка с Марийкой, школьный приятель Тимки Николай, двоюродный брат Мишки Алеша со своими товарищами — всего человек двенадцать.

Дети решили по-настоящему отметить этот день. Праздновать тайно им очень нравилось. Они вспоминали рассказы о том, как когда-то, до революции, собирались на маевки подпольщики и рабочие, как их разгоняла и хватала полиция, как их ссылали в Сибирь, бросали в тюрьмы. Дети были горды тем, что они поступают так, как когда-то поступали большевики.

Митинг решили провести в лесу. Как ни уважали мальчики своих друзей, тайну землянки они никому не открывали.

Выбрали лужайку, откуда были видны речка и широкие луга.

Ребята чувствовали себя особенно торжественно. С завистью смотрели они на Мишку и Тимку, которые пришли на праздник в пионерских галстуках. Только Софийка не завидовала. Она смеялась карими глазами, словно у нее была своя тайна. И только тогда, когда все устроились на промерзшей земле, она достала из-за пазухи сверток. Это был ее красный головной платок. Когда же ветер развернул полотнище, перед глазами удивленных ребят вспыхнули слова:

«Смерть немецким оккупантам!»

Софийка сразу выросла в глазах всех юных подпольщиков.

— Вот это да!

— Вот молодец!

— Ну и Софийка!

Со всех сторон слышались восторженные восклицания, а Алеша уже срезал тонкую березку, чтоб обстругать древко для знамени.

У Василька был торжественный вид. Он был одет в новый серый костюмчик и аккуратно подстрижен. Фуражку он снял. Черные глаза горели, как звезды, на смуглых щеках играл румянец, на гладком лбу едва выделялись две морщинки.

— Товарищи! — сказал он волнуясь. — Дорогие товарищи, партизаны и партизанки! — повторил он торжественно. — В этом году мы встречаем великий праздник не так, как встречали когда-то. Враг топчет своим сапогом нашу землю, разрушает наши города и села, расстреливает и вешает наших людей…

Долго и горячо говорил Василек. И каждое его слово тревожило и волновало, глубоко западало в юные сердца, хотя все сказанное Васильком было хорошо известно каждому из слушателей.

— …Мы — молодые граждане Советского Союза. Нам дорога наша Родина, мы тоже должны бороться за ее честь и свободу. И мы уже боремся. Мы можем сказать Красной Армии и родному товарищу Сталину, что мы тоже воины…

Он горячо призывал еще решительнее мстить врагу, еще лучше помогать своим старшим товарищам — партизанам.

— …Нас никогда не забудет товарищ Сталин. Он вызволит нас из страшной неволи!

После Василька выступил Алеша и заявил, что он и его товарищи соберут еще больше оружия, и очень просил познакомить их с настоящими партизанами.

Потом начал говорить Тимка. Но не успел он сказать и трех слов, как все настороженно повернулись в одну сторону.

Лугами, минуя озера, по направлению к лесу бежали, иногда падая на землю и отстреливаясь, двое людей. У Василька сжалось сердце. Сомнений не было: это гитлеровцы гнались за партизанами.

— Спокойно! Спрячьте знамя.

Он приказал всем, кроме Мишки и Тимки, поодиночке выходить из леса. Софийка вздумала было остаться, но Василек так на нее посмотрел, что она сразу же, не договорив фразы, обиженно сжала красные, как спелые вишни, губы и исчезла в зарослях.

— Жаль, что нет у нас оружия! — сказал Василек, вспомнив, что все оружие они отдали партизанам.

Сдерживая дыхание, друзья следили за беглецами, которые направлялись к лесу: только тут они могли спастись. Партизаны напрягали все свои силы, но и погоня не отставала. Вот один из беглецов сбросил с себя какую-то одежду — плащ или пальто.

— Ой, один упал! — испуганно прошептал Тимка.

— Будет отстреливаться, — сказал Мишка, не веря в то, что человек не может подняться.

— Он не двигается.

— Убили, гады! — с болью прошептал Василек.

— Смотрите, смотрите, второй вернулся…

Бежавший склонился над товарищем. Перевернул его.

Взял винтовку убитого. Выпрямился, сделал несколько выстрелов и снова двинулся вперед.

— Он хромает, — заметил Мишка.

Партизан шел теперь, тяжело опираясь на вторую винтовку.

Фашисты и полицейские уже не стреляли. Они, подавая знаки руками, стали растягиваться полукругом, прижимая беглеца к речке.

— Хотят взять живым, — догадался Василек. — А может быть, этот партизан — Иван Павлович, который шел к нам?

«Спасти! Во что бы то ни стало спасти!» думал Василек.

— Лодка! — воскликнул он, вспомнив, что поблизости, в прибрежной осоке, стоял его рыбачий челн.

Царапая лица и руки о колючую ежевику, ребята стремглав мчались по склону горы.

Они были уже на половине пути, когда Василек увидел, как партизан остановился перед рекой, которая явилась неожиданным препятствием.

Враги приближались тесным полукольцом.

«Скорее!» чуть не крикнул Василек, но в это время партизан, видимо решившись, бросился в холодную реку.

На месте его падения поднялся столб воды.

Под прикрытием кустов дубняка ребята подбежали к берегу.

С противоположного берега послышался частый треск винтовок, и в лесу запели пули. Фашисты и полицаи, конечно, не видели ребят и стреляли наугад.

Вблизи зашелестели кусты, треснула ветка, послышался тихий стон. Раненый был уже на этом берегу.

Василек вышел на опушку. Он увидел гитлеровцев и полицаев, которые размахивали руками и показывали то на лес, то на речку. Никто из них не отважился войти в ледяную воду. Чем дальше они отходили, тем спокойнее становилось на сердце у Василька. «Пошли, наверное, в обход», подумал он.

Снова послышался сдержанный стон где-то совсем близко. Сделав мальчикам знак, чтобы они сидели тихо, Василек пополз, стараясь не шуметь сухими листьями и не хрустеть ветками. Он был осторожен, ибо понимал, что партизан может принять его за полицая и будет стрелять. Василек мягко раздвинул листву и увидел руку с пистолетом. Она бессильно лежала на земле. Лицом раненый уткнулся в траву. Волосы на голове слиплись и блестели.

Василек робко позвал:

— Дядя…

Неизвестный, очевидно, не слышал.

— Дядя! — уже громче повторил Василек.

Раненый вздрогнул и с усилием поднял голову. Он, наверное, подумал, что ему послышалось.

Сдерживая биение сердца. Василек заговорил:

— Не бойтесь, дядя, я свой — партизан.

Раненый взглянул на него мутными глазами.

— Ты кто? — наконец проговорил он.

— Я Василек… партизан. Тут со мной еще Мишка и Тимка — пионеры. Мы праздновали день Октября и видели, как вас фашисты и полицаи…

— Где фашисты? — простонал раненый.

— За речкой. Пошли, наверное, в обход.

Из-за кустов появились Мишка и Тимка — их пионерские галстуки алели, как кисти спелой калины. Глаза раненого стали влажными:

— Выручайте, пионеры!

Весь мокрый он лежал в высокой траве. По ноге текла кровь, расплываясь красным пятном на земле.

— Ногу перевязать… Воды бы… — шептал раненый, доверчиво глядя на своих новых друзей.

— Сейчас, сейчас!

Но перевязать рану было нечем: ни бинта, ни ваты. Не задумываясь. Василек снял свою праздничную сорочку, разорвал ее на длинные полосы. Раненый перевернулся, чтобы ребята могли наложить жгут и забинтовать рану.

Беглец дрожал. Он потерял много крови; от купанья в ледяной воде лицо его посинело. Стиснув зубы, чтобы не застонать, он с трудом поднялся и сел.

— Жаль, винтовки остались в воде, — сказал он.

— Ничего, дядя, мы достанем, — заверил его Василек.

— А вы партизан? — спросил Тимка.

— Вы от нашего командира, Ивана Павловича? — поинтересовался Василек.

— А вы его знаете? — удивился раненый.

— Ивана Павловича? Да мы ж его партизаны!

— Я не от него, а к нему! — В глазах партизана блеснула искра надежды.

— А как вас зовут?

— Павел. Павел Сидорович.

— Павел Сидорович, тут оставаться опасно! Полиция будет искать вас. А у нас в лесу землянка. Мы вас перенесем туда. Там будет безопасно, тепло, вы обогреетесь и… быстро выздоровеете.

Павел Сидорович едва заметно улыбнулся:

— Я у вас гость, ребята.

Поддерживая со всех сторон, они переправили раненого в землянку. Положили на мягком сене, накормили хлебом и сушеной рыбой.

Теперь раненый понял, что он спасен. Он согрелся и скоро уснул беспокойным сном.

Ребята собрались на совет.

— Нужны бинты, вата, йод. Но где их достанешь? — волновался Василек.

Перед глазами Тимки встала картина: Любовь Ивановна перевязывает ногу мальчишке, которого Лукан назвал «вороной».

— Я достану, — уверенно пообещал Тимка.

Народная поговорка гласит: «В семье не без урода». И это можно было сказать про семью старого Ткача. Отец был труженик, всеми уважаемый человек, и сыновья почти все стали настоящими людьми; только Микола был не такой, как другие.

— Как будто кто-то подбросил, — жаловался отец.

В школе Микола учился плохо. Голова у него была, что обух у топора: никакая наука в нее не лезла. Зато был он таким забиякой, что все дети плакали от него и боялись, как огня. Подрос — начал воровать, хулиганить. В конце концов он так надоел отцу, что тот однажды сказал; «Или ты уходи, или я пойду, чтобы добрым людям на глаза не попадаться».

Микола еще немного повертелся в селе, попался в какой-то краже, уже должен был пойти под суд, но внезапно исчез.

Два года о нем не было и слуху. Но только немцы вошли в село, Микола тут и объявился… И сразу же пошел в полицию, да еще старшим.

Участок был в соседнем селе, и полицаи приезжали лишь изредка. С тех пор как Микола Ткач увидел учительницу, он стал бывать в селе чаще.

Сегодня тоже, снарядив полицаев в Соколиный бор на розыски партизана, он зашел к учительнице.

Он все время курил немецкие сигареты и важно, словно на самом деле был большой персоной, разглагольствовал:

— Заметил их еще издали. Я и не расчухал, что это партизаны. Может, рыбаки на озере. «А ну-ка, — говорю полицаям, — проверить, и рыбу сюда!» Немцы и мы — на озеро. А они — стрелять. Эге, думаю, тут что-то не то. «За мной!» скомандовал я тогда. Догнал одного — бац! Перевернулся. Другой — удирать. Я припираю его к речке. Загнал, как зайца. Он стал над водой — и руки вверх. Я сгоряча — бац! Он — в воду. Спорол горячку: надо было живым в гебит представить — большая награда была бы! За партизан не скупятся. Ну и так пуд соли будет, а может, и в чине повысят… Что вы задумались, Любовь Ивановна?

— Я думаю: как можно быть таким жестоким?

— Где жестоким?

— Вы убили двух людей.

— Ха, разве только двоих! Дай бог каждому!.. Вот этой рукой… — Ткач поднял вверх огромный, весь в рыжих веснушках кулак. — Эта рука отправила на тот свет не считал сколько!.. И не страшно.

Любовь Ивановна прикрыла глаза руками.

— Знаете, Любовь Ивановна, это ведь все равно что муху. Наставил леворвер, нажал на спуск — бац! — и нет. Меня, когда нужно, даже приглашают.

— Извините, но я не могу это слушать. Это… невыносимо!

— Ничего. Послужили бы в полиции. — привыкли б.

Наступал вечер. В комнате темнело, а он все сидел.

Любовь Ивановна нетерпеливо посматривала на окна. Потом встала:

— Извините, но у меня еще работа.

— Какая там работа? Вот у нас работа! Так и то я ради вас, так сказать…

— У меня завтра уроки, я должна еще готовиться…

— И не надоела вам еще эта школа? Такой, как вы, не в школе б надо…

— Привычка. Учитель без школы, как рыба без воды.

— Все собираюсь поговорить с вами серьезно. Да что-то не того… боюсь, что вы, может быть, того… Да за меня теперь каждая пойдет, это тебе не когда-то…

Любовь Ивановна подняла на него глаза, и в них были любопытство и гнев. Но он ничего не приметил.

— Пора уже, знаете, Люба… Ивановна, пристать к своему берегу. Года у меня уже такие, я сейчас обеспеченный, заметный; может быть, еще и дальше по чину пойду. Пора уже и о детишках подумать. Я хочу вам сказать насквозь. Много я видел разных… ну, одним словом, но чтобы любить кого-нибудь… Да что там, выходите за меня замуж — будете как вареник в масле купаться!

— Что вы, что вы! — ужаснулась Любовь Ивановна. — Я с вами по-дружески, а вы…

— Вы ответьте мне откровенно, потому что я говорю это серьезно. Давайте ударим по рукам — и конец.

Он поднялся и стал против побледневшей и разгневанной девушки.

— Идите. Я должна к урокам…

— Ну что, по рукам?

— Потом, потом… Вы меня еще не знаете, я вас тоже не… не совсем…

— Мне не нужно знать. Я вижу. Вы мне по нраву — и всё! Больше ни на ком не женюсь!

— Вы такое говорите!.. Должно быть, всем говорите то же самое. — Она даже заставила себя улыбнуться.

— Вы не верите? Так знайте же, мое слово — закон. Я уйду, но приду еще. Если я уж решил жениться, то женюсь. А выйдете за меня, Люба, не пропадете — как вареник в масле будете купаться…

Кое-как учительница выпроводила его. Села за стол и закрыла лицо руками.

С тех пор как появился здесь Ткач, даже ее хозяйка стала неузнаваемой. Она смотрела на Любовь Ивановну такими глазами, как будто учительница была с Ткачом заодно. Хозяйка не раз намекала, что и хата у нее тесна и холодно будет зимой; давала всячески понять, что пора убираться учительнице из ее честного дома.

Скрипнула дверь. Может, хозяйка вернулась? Любовь Ивановна подняла голову.

— Добрый вечер!

На пороге стоял мальчуган, смущенно теребивший в руках шапку.

— Добрый вечер!

Ей стало легче на сердце.

— Ты что хочешь? — Она никак не могла вспомнить имени этого ученика. — Как тебя зовут?

— Тимка.

Он мялся, не зная, с чего начать. Любовь Ивановна поймала его растерянный взгляд:

— Подойди ближе. В чем дело?

— Мать, — начал Тимка запинаясь, — разрубила ногу. Рубила дрова и… Она очень просит у вас йод, бинт и вату.

Разговоры Ткача тяжелым камнем легли на душу Любови Ивановны, и она рада была случаю побыть среди людей:

— Я пойду с тобой.

Тимка растерялся.

— Идем! — сказала она, быстро одевшись и взяв в руки сумку.

— Но мы… У нас нет хаты… — не двигался с места Тимка.

— Так что же? Нет ничего удивительного. Пойдем, пока еще не так поздно.

Мальчик весь похолодел.

— Если бы вы дали… я б уж сам…

— Тоже, доктор нашелся! Пошли!

— Ой, извините, но я сказал не то. Не матери все это нужно… Я немножко обманул. Это для одного человека…

— Кому?

— Я не могу сказать.

Любовь Ивановна вопросительно взглянула на него:

— Что же с этим человеком?

— Его ранили.

— Фашисты?

— Да.

— Так чего же ты стоишь? Идем быстрее!

Она вспомнила болтовню Ткача, и у нее появилась уверенность, что приход мальчика имеет какую-то связь с недавней «охотой» на людей.

Тимку бросило в жар. Он теперь жалел, что пришел к ней, а еще больше досадовал на себя за то, что обронил неосторожное слово.

— Я ничего не знаю, — уныло сказал он.

— Ты меня боишься?

Он с вызовом поднял голову:

— Не боюсь. Но это большая тайна.

— Так ты же ее открыл.

— Ну и что же? — В его глазах загорелся злой огонек, как будто учительница была виновата в том, что он так глупо проговорился.

— Как «что»? Я могу сделать всё.

— Ничего не сделаете! На куски меня режьте — больше ничего не знаю… и… не скажу.

За окном послышались шаги. В дверь ввалился старший полицай. Кого угодно мог ждать Тимка, только не его.

— Так я зашел напомнить: уговор дороже денег… — начал полицай.

Тимка попятился к двери.

— Подожди, подожди! — растерялась Любовь Ивановна. И, когда Ткач подошел к столу, шепнула мальчику: — Бери мою сумку, Тимка, я сейчас иду за тобой.

Тимка стрелой вылетел из хаты…

Убитый горем, сидел он в землянке и, громко всхлипывая, рассказывал о происшедшем.

— Я думал — она своя, советская. Книжки такие читала, а к ней полицай…

— Дурак ты! Еще первому встречному стал бы болтать, — укорял приятеля Мишка.

Мальчики так дружно и горячо напали на несчастного Тимку, что не заметили, как проснулся Павел Сидорович.

— Как ее зовут? — спросил он хриплым голосом.

— Любовь Ивановна.

— Из какого села?

Василек сказал.

— Немедленно… скорее ее сюда! — прохрипел раненый и без чувств повалился на сено.

С утра было морозно, на небе — ни тучки. Земля, оголенные деревья, крыши строений за ночь покрылись серебристым инеем. А днем надвинулись тяжелые снежные тучи, пошел снег — сначала мелкими круглыми снежинками, а потом большими хлопьями.

Уже около часа за селом, под старой вербой, Тимка ожидал Любовь Ивановну. Вечерело, а ее не было.

«А что, если она… — думал Тимка. — Нет, не может быть! — отгонял он от себя сомнения. — Павел Сидорович приказал привести ее прямо в землянку. Значит, она своя…»

Но его все-таки беспокоило ее знакомство с Ткачом.

«А что, если Павел Сидорович сказал это в горячке? Он ведь раненый… А может, она была своя, а теперь…»

И все же мальчику не хотелось верить этому.

А что, если она сейчас явится с полицией?.. Ну и пускай! Тогда все равно он ничего не скажет. Стерпит все, не проронит ни звука: самые жестокие пытки не вырвут у него ни слова… Он умирает… И жаль себя, и горд он, что так жил на свете…

Кажется, кто-то идет… Действительно, какая-то тень двигалась за снеговой завесой, приближаясь и увеличиваясь. А может, это полицай?

Еще мгновение — и Тимка вздохнул свободно и радостно: он узнал учительницу. Все сомнения, опасения исчезли. Он весь проникся доверием: если б была не своя, то и не учила бы так в школе!

Любовь Ивановна спешила. Она раскраснелась, глаза ее сияли.

— Извини, Тимка! Опять тот рыжий черт… Едва выпроводила. Ну, пусть ждет, полицай несчастный! — сказала она с гневом.

— А я ничего… стою себе под вербой, время прошло незаметно, — говорил Тимка, забыв о своих недавних переживаниях.

— Пошли! — сказала учительница, и они направились к лесу.

…Павел Сидорович уже не спал. Болела неумело перевязанная рана, во сне его беспокоили кошмарные видения: он кричал, ругался, часто просыпался и просил воды. Его лихорадило.

Василек молча исполнял все желания раненого, с тоской глядя на человека, ставшего сразу родным. С нетерпением ожидал он прихода учительницы. Казалось, прошла целая вечность…

Наконец они пришли. Сначала в землянку проскользнул красный от мороза Тимка, а за ним — удивленная Любовь Ивановна.

Павел Сидорович приподнялся на локте:

— Люба!

— Кто это?

На Любовь Ивановну смотрели лихорадочно блестевшие глаза. Лицо было ей незнакомо; заострившийся нос, щеки, заросшие до самых глаз черной бородой.

— Не узнаешь?.. — Больной улыбнулся одними глазами. Что-то очень знакомое было в этой усмешке.

Любовь Ивановна приблизилась к раненому и чуть не вскрикнула от радости.

— Павел Сидорович! Что с вами? — Она порывисто обняла раненого за шею и поцеловала в бледный лоб.

— Ничего, ничего особенного… — Он тоже поцеловал девушку. — Жива?

— Все хорошо, Павел Сидорович. Но что с вами? Столько ждала — и наконец такая встреча…

— На живой кости мясо нарастет. Ранили, гады! Если бы не ребята, пропал бы.

Павел Сидорович с нежностью взглянул на мальчиков, которые наблюдали за этой сценой.

— Молодцы у вас хлопцы! — похвалил он.

— Я даже не думала, что у меня такие соседи… — Она спохватилась — Но об этом потом. Показывайте рану. Температура есть?

Она принялась за раненого, как опытный врач.

— Дождалась все-таки!.. Если бы вы знали, Павел Сидорович, какое это мучение — быть без своих! Школой занялась.

— Ребята рассказывали.

Он заскрежетал зубами от боли, когда Любовь Ивановна отделила тряпку, прилипшую к ране.

— Терпите, родной, терпите… — ласково говорила Любовь Ивановна.

— Ничего, — хрипел сквозь зубы раненый. — Не привыкать. Делай, Люба, свое дело… Так ты говоришь, тебя не заподозрили?

Чтобы заглушить боль, Павел Сидорович нарочно заговорил о другом.

— Староста вызывал. Хотел в полицию отправить. Но когда прочитал документы, отошел. А теперь уже совсем считают своей. Старший полицай даже свататься стал, — добавила она тише.

— Ой!

— Больно? Потерпите, потерпите, я сейчас…

— Ничего. Прозевал он невесту!

Руки ее замерли, и она вопросительно посмотрела ему в глаза:

— Неужели больше туда не возвращаться?

— Нет необходимости. Любовь Ивановна Зарецкая свою роль исполнила и отныне снова становится Любовью Ивановной Иванчук.

— Как я рада! — прошептала девушка.

— Сидоренко был?

— Присылал человека. Несколько раз… Беспокоился очень. Скоро будет здесь.

Василек догадался, о чем шла речь. Он теперь понял, что учительница была связной.

Любовь Ивановна перевязала рану и дала Павлу Сидоровичу какие-то порошки:

— Теперь будет легче.

— Спасибо! Меня не берет, а вот… товарища… — В голосе раненого зазвучали нотки скорби.

— Как там наши? Николай Петрович?

— Отрядом командует.

— А обком?

— Подпольный обком тоже там.

— Почему так долго не было никого? Как Иванов?

— Потому так долго и не было. Месяц назад пошли с Ивановым и… на засаду нарвались. Это я уж, как видишь, дошел, да около села чуть не погиб. А Боярчука убили… здесь, за лесом.

Любовь Ивановна вздохнула.

Каждый думал о своем.

Василек снял нагар со свечи, которая начала чадить и часто мигала. Тимка подпер кулаками подбородок и влюбленными глазами смотрел то на Павла Сидоровича, то на Любовь Ивановну. Он ловил каждое их слово, переживая все сказанное.

Сверху послышались шаги.

— Должно быть, Мишка, — тихо промолвил Василек, хотя сам был уверен, что это партизаны.

Предчувствие не обмануло его. В землянку ввалился весь обсыпанный снегом Иван Павлович. Он прищурился, внимательно всматриваясь в лицо учительницы.

— Не ждал, — сказал он поздоровавшись. — Вы как попали сюда, товарищ Иванчук? Не выдержали?

Любовь Ивановна пожала ему руку:

— Все в порядке, товарищ Сидоренко.

Иван Павлович заметил в углу землянки человека, лежащего на сене.

Павел Сидорович пошевелился.

— Не узнали, товарищ Сидоренко? — довольно усмехаясь, спросила Любовь Ивановна.

Иван Павлович приблизился к раненому.

— Журляк! Павел! — крикнул он.

Они по-братски расцеловались.

— Наконец-то!.. Заждались! — сказал Иван Павлович.

— Плохо встречают в твоих краях, товарищ Сидоренко.

— Ранили?

Только сейчас Иван Павлович заметил болезненную бледность Павла Сидоровича.

— А Боярчука помнишь, в облземотделе работал? Убили… Если бы не твои орлы…

— Выручили? — Иван Павлович с любовью посмотрел на мальчиков. — Они у меня действительно орлы!

Ребята, раскрасневшиеся от этой похвалы, не знали, что сказать.

…Была уже полночь, когда в землянку ворвался Мишка, весь мокрый, утомленный. Ему было и невыразимо радостно, и досада сжимала сердце. Такой неповторимый момент, исключительный случай, а его именно в это время и не было! Но чувство досады скоро прошло. Здесь все сидели, мирно разговаривая при тусклом мерцании свечи, а он ночью делал свое дело.

— Товарищ командир! Ну-ка, посмотрите, не пригодится ли вам это?

Мишка развязал сумку. Командир взял в руки плитку, похожую на кусок желтоватого мыла.

— Тол! Павел Сидорович, смотри, настоящий тол! — обратился Иван Павлович к представителю подпольного обкома. — Видел этих орлов! Ведь это же на вес золота! Ты знаешь, что ты принес, Мишка?

— Я еще могу! — гордо заявил Мишка.

— Давай побольше, сынок! После войны за тол я тебе золотом возвращу. Пуд за пуд.

— Ого! Не хватит золота, — фыркнул Тимка.

— Где это ты раздобыл? — спросил Иван Павлович.

— Это ребята… Алеша… У них стояли солдаты и много такого оставили. Целый ящик. Алеша и спрятал. Хозяйки сначала думали, что мыло; попробовали белье стирать, а оно не мылится.

— Это мыло, чтоб фашистов мылить! — смеялся командир. — Нам оно нужно дозарезу. Патроны где-нибудь найдете, тоже давайте. Это все нужно, как воздух.

— Найдем! — за всех пообещал Василек.

Ивана Павловича, командира партизанского отряда, не было около недели. В Соколином бору остались только четверо партизан для охраны Павла Сидоровича и Любови Ивановны.

Павел Сидорович быстро выздоравливал. Спал теперь спокойно, пробовал уже опираться на раненую ногу. В солнечные дни его выводили из землянки. Он ложился на сухое сено, приподнимался на локтях и радостно щурил глаза от солнца. Он похудел, лицо вытянулось, позеленело, щеки запали. Только красивые серые глаза стали глубже и еще больше закурчавилась борода.

Дружески усмехаясь ребятам, Павел Сидорович спрашивал:

— Как дела, Мишка?

— Ничего.

— Весь тол перетаскал? — допытывался Павел Сидорович.

— Весь.

Мишка, всегда разговорчивый и особенно любивший побеседовать с Павлом Сидоровичем, отвечал сейчас не очень охотно. Все его внимание было направлено на другое. Мишка не сводил глаз с рук молодого партизана: Леня Устюжанин мастерил мину из того самого тола, который принес Мишка из села.

Мишка всегда очень любил технику. Когда в колхозе приобрели автомашину, он целыми днями вертелся около нее и внимательно следил за тем, что делал шофер. Слышал он и про чудодейственную силу мин. Представить себе только: наскакивает на мину танк или машина — и летит в воздух!

Мины казались Мишке чем-то непостижимым и уж вовсе не произведением рук человеческих. А оказывается, очень просто: Леня сам быстро и искусно делал настоящую мину.

Он смастерил из березовой коры небольшой ящик, наполнил его плитками тола, туго перевязал проволокой. Потом вставил в ящик металлическую трубочку, которую Мишка принял было за автоматическую ручку, и объявил, что мина готова.

Мишка недоверчиво посмотрел на Леню:

— И она взорвется?

— Ого! — засмеялся тот в ответ.

Мишка опять с изумлением взглянул на Леню:

— А как вы ее… где ставите?

— Можно на дороге, можно на железнодорожном пути. Везде можно, только осторожно! Сапер ошибается один раз в жизни, — произнес партизан слова, которые когда-то говорили ему самому.

Но Мишке нравилась эта опасная профессия, и он решил во что бы то ни стало стать минером.

Леня словно прочел его мысли:

— Здесь, Мишка, надо действовать спокойно, осторожно. Нужно тебе, например, взорвать автомашину. Выходишь на дорогу. Роешь ямку там, где колеса проходят. Ставишь мину. Но вот тут-то и весь секрет: мину надо зарядить. Ошибешься — машину не подорвешь, а сам загремишь. А делается это так…

— А разминировать потом можно? — спросил Мишка.

— Все можно, только осторожно.

Леня начал рассказывать, как он, будучи еще в армии, разминировал с товарищами поля.

Мишка просиял:

— А Алешка знает такое поле. Туда никто не заходил. Зашла один раз чья-то корова — и на кусочки!

Устюжанин оживился:

— Обязательно разминируем. Это ведь клад для партизан.

— А меня научите?

— Лишь бы смекалка да желание были.

— Да я… — Мишка от волнения не знал, что сказать.

…В эти дни Василька не было дома: Иван Павлович снова послал его в город.

Теперь Василек отправился без страха и волнения. Он набрал в сумку картошки, сушеной рыбы, даже кусок сала выпросил у матери, взял несколько пригоршней пшена и двинулся в дорогу.

Ему посчастливилось — попутные подводы подвезли его почти до самого города. На дорогах и в городе без конца встречались мешочники: это горожане, забрав из дому последние пожитки, несли их в села менять на продукты. Поэтому на Василька никто не обратил внимания. Хотя он ничем не отличался от других, но тем не менее с замиранием сердца вступил в город. Кроме подарка Сергею, у него была зашита в рукаве записка; листовки он засунул за подкладку голенища. Иван Павлович советовал не брать с собой ничего лишнего. Но не взять листовки, где говорилось о выступлении товарища Сталина в день празднования годовщины Октября, о том, что гитлеровцы провалились со своим наступлением на Москву, Василек был не в силах. Ему казалось, что, кроме него, еще никто не знает об этой необычайно важной новости. Он хотел порадовать листовками Сергея.

Сергей очень обрадовался Васильку. Все дни он ждал его с нетерпением.

Мать Сергея не знала, как и благодарить мальчика. Она была совершенно истощена болезнью, голодом, горем. Долгими днями и бессонными ночами ее не оставляли тяжелые мысли. Только бы ей подняться на ноги, а там бы она нашла средство, как спасти единственного сына от голода!

На радостях она даже попробовала встать с постели, но мальчики сами приготовили ужин. Потом мать слышала, как они почти до утра о чем-то шептались.

Василек показал Сергею листовку.

— Нашел на дороге. Наши самолеты сбросили, — добавил он на всякий случай.

Сергей впитывал каждое слово, руки его дрожали, глаза горели. Кончив читать, он крепко обнял и поцеловал Василька:

— Ты молодец! Я, ты знаешь… ночами думал об этом. Мне даже снилось… — Он говорил язвительно и гневно: — Ага, чертова грабь-армия! Дают ей — и в хвост и в гриву!

Василек радовался, глядя на товарища.

— Ты знаешь, Васька, я вижу — ты настоящий друг. У нас тоже… мы тоже боремся. Правда, очень мало. Электросеть уже три раза замкнули. Горит свет, потом раз — и нет. А то воду перекроем.

— Но этого еще мало… — вздохнул Василек.

На другой день Василек в общем потоке мешочников вышел из города. За плечами был бесценный груз.

…Тимка в эти дни был занят хозяйственными делами — хлопотал о пище для раненого. Доставал свежие, неизвестно каким образом уцелевшие яблоки, морковь. Когда Любовь Ивановна обмолвилась, что раненому хорошо было бы сварить куриный бульон, он к утру принес в землянку шесть кур — последних, которые после фрицевской охоты остались у Лукана.

— Ему бы самому шею, как курице, свернуть, да не в силах я, — вздыхал Тимка, который не мог чувствовать себя счастливым, пока Лукан был еще жив.

…Школа тоже дышала на ладан. Любовь Ивановна исчезла из села. Афиноген Павлович через день заболел. Один Лукан продолжал свою службу, но, видимо, уже неохотно, так как в школу приходило всего лишь несколько учеников. Надписи на воротах больше не появлялись. Но Лукан был еще больше встревожен и напуган появлением двух партизан. Хотя один из них был убит, но и это не радовало.

…В этот вечер в Соколином бору появились партизанские подводы.

— Ну, как дела, Павел? — прежде всего поинтересовался Иван Павлович.

— Хоть гопака пляши! Заживает.

— Так сегодня поедем в лагерь?

— Поедем.

Василек передал командиру партизан записку. Мишка хвастал толом. Одному Тимке было до слез обидно. Чем ему гордиться? Курами? А между тем…

— Товарищ командир, а староста завтра отправляет немцам скот: четыре свиньи и пять телок. Жирные! — похвастал он своей осведомленностью.

— Хорошо. Вот и навестим старосту. Поведешь, Тимка?

У Тимки захватило дух. Наконец-то осуществится его мечта!

Но Лукан был хитер. После убийства партизана он больше не ночевал дома. Захватить его не пришлось.

Партизаны поехали за Днепр. В Соколином бору остался Леня Устюжанин вдвоем с товарищем. Иван Павлович приказал им осмотреть минное поле.

Леня Устюжанин, рослый партизан с молодым, почти девичьим лицом, синими глазами и мужественно очерченными губами, шагал впереди Мишки, твердо и бережно придерживая руками автомат. Через каждые полкилометра спрашивал:

— Еще далеко?

— Да сейчас, — отвечал Мишка, хотя им надо было идти еще долго. Он почему-то думал, что Леня может отказаться, если узнает, какой им предстоит далекий путь.

Но Леню совсем не пугал этот переход.

Сложной профессией минера он овладел еще до войны, в армии. Учили их долго, терпеливо. Целыми днями, а часто и ночами он ящерицей ползал по полю и зарывал мины в землю, чтобы потом собрать их, как арбузы с бахчи. Все существующие виды мин, отечественные и иностранные, он знал как свои пять пальцев.

С первых дней войны он ставил мины на пути врага, прокладывал дорогу среди минных заграждений нашим танкам и пехоте.

— Минер ошибается в жизни только раз, — любил говорить Леня.

Но разные случаи бывают и в жизни минера.

Как-то, проводив разведчиков, Леня возвращался через минные заграждения немцев. Вблизи, почти рядом с ним, внезапно вспыхнул и в ту же секунду погас свет…

Сколько он пролежал без чувств, Леня не знал. Помнит, что очнулся в окопе, а вокруг — ни души. Только неумолчный звон в ушах да красные и желтые круги в глазах. Он приподнялся и увидел, что лежит среди мин.

Шатаясь, как пьяный, боясь упасть и наткнуться на мину, Леня выбрался в безопасное место. Пересиливая боль, он пошел по направлению к селу. Одна была надежда — найти свою часть.

Но в селе уже были немцы. Его втолкнули в толпу таких же полуживых людей. Несколько дней их куда-то гнали, и наконец он очутился в зимнем загоне для скота. Раз в день пленным бросали кормовую свеклу. Конвойные выбрасывали свеклу прямо на грязный, покрытый навозом пол и смеялись над тем, как обезумевшие от голода и жажды раненые и контуженные люди набрасывались на еду, грызли зеленые стебли.

Леня решил бежать. Но для этого недоставало сил. Переждать день-два, собраться с силами — и тогда уж никакая изгородь и никакая стража его не удержат…

Но уже через сутки он с ужасом убедился, что не только не набирается сил, но теряет и последние. Он совсем ослабел от голода: как ни хотелось есть, он не прикасался к свекле.

К загону приходили каждый день женщины и девушки, за сало и «яйки» выкупали своих мужей, отцов, братьев и потом со слезами радости на глазах уводили с собой. Но кто мог притти к Устюжанину? Мать? Сестра? Их у него не было: он вырос, не зная своей семьи, воспитывался в детском доме на Урале.

Леня поднимался на ноги, желая проверить свои силы и потренироваться, но в голове стоял звон, глаза закрывал туман…

Придя в себя, он увидел, что лежит в навозе, и никак не мог вспомнить, как и когда упал.

«Пропала твоя, Ленька, буйная голова! Подохнешь с голоду, как собака…»

Тогда он стал жадно грызть свеклу, удивляясь, как это он раньше не знал, что она так вкусна. Он старался съесть побольше, чтобы поскорее вернуть себе силы. Но они по-прежнему таяли с каждым днем.

Вероятно, Леня умер бы в загоне для скота или где-нибудь на дороге его пристрелили бы гитлеровцы… Но оказалось, что и у него, уральца, здесь, на Украине, есть родня.

Стройная кареглазая девушка в тонкой кофточке смело подошла к часовому. Играя глазами, она, как старому знакомому, показала «яйки» в платочке.

Коротконогий фашист в первую минуту растерялся, потом его рот растянулся в улыбке.

Леня почти равнодушно смотрел на девушку. Она пришла за братом. Где-то он здесь лежит, ее брат. Сейчас она уведет его, и он будет спасен от позорной смерти. Вот только к нему никто не придет…

Лене становится нестерпимо больно. А девушка уже отходит от немца и направляется к загону. Леня хочет увидеть того счастливца, который лежит здесь рядом, так как она идет прямо к ним. Он видит ее сосредоточенное лицо, влажные глаза и поднимается на колени.

Девушка уже совсем близко, она протягивает руку навстречу брату. Лене, наверное, не увидеть счастливца: силы оставляют его. Он чувствует, что сейчас упадет… В это мгновение сильные руки обвивают его шею, горячий поцелуй обжигает пожелтевшее, как у мертвеца, лицо, а чьи-то губы шепчут искренне и радостно:

— Братик мой! Братик родной!

Слезы текут по его грязным, опухшим от голода щекам.

— Сестренка моя! — шепчет он, опираясь на сильное плечо девушки. Он всем существом своим верит, что эта девушка — его родная, незнакомая до сих пор сестра.

Обнявшись, они выходят за ворота загона. Он хочет обернуться к тем, кто остается, сказать им слово, но какой-то непонятный стыд за собственное счастье не позволяет ему сделать этого…

С каждым днем тело наливалось силой. Аленка и ее мать ухаживали за ним, как за братом и сыном. Он чувствовал себя действительно в родной семье. Люди, не знавшие своей семьи, всегда верят в то, что у них где-то есть родные и что они обязательно встретятся с ними. То, о чем Леня мечтал еще в детстве, пришло теперь.

Ежедневно Аленка приносила новую радостную весть:

— Еще девять хлопцев вырвали сегодня. А остальным передали поесть. Солдат такой дурной, говорит: «Для тебя, фрейлейн, я приготовил бы золотые горы. Ходи хоть каждый день». Где он и слова такие выучил? В гости все, дурак, напрашивается.

Гнев охватил Леню. Он чувствовал себя способным голыми руками разорвать фашиста.

Леня уже думал о том, что время собираться в дорогу, но что-то удерживало его.

«Завтра!» говорил он себе. Но день проходил, а он откладывал снова на завтра, не решаясь оставить свою семью.

Но если раньше он как-то оправдывался тем, что не окреп еще как следует, что ему по праву полагалось бы госпитальное лечение, то теперь, чувствуя себя здоровым, он не мог оставаться в положении малодушного.

«Завтра!» твердо сказал он себе. Он начал думать о том, как и куда двинется, чтобы прорваться к своим.

Аленка словно чувствовала, что беспокоит юношу:

— О чем ты задумался, Леня? Может, еще нездоров?

— Спасибо, здоров, Аленка.

— Так что же ты такой? — допытывалась она с тревогой в голосе.

— Пойду я завтра, Аленка, — решительно объявил Леня.

Увидев в глазах девушки удивление, он поспешил ее успокоить:

— Но я вернусь… Я тебя не забуду, Аленка… и маму. — И, как будто оправдываясь, добавил: — Ты понимаешь, Аленка, не могу больше… Война…

Аленка будто очнулась:

— Понимаю. Какой же ты хороший, Леня! — Она порывисто поцеловала его и отступила в сторону. — Куда же ты пойдешь?

Лицо ее было серьезным, но в глазах играла лукавая усмешка.

— Через фронт.

— Далеко!..

— Минер найдет дорогу.

Он готов был не идти — лететь через бесконечные просторы, лишь бы скорее вернуться обратно с победой.

— А другие уже пошли, — чуть прищурив глаза, сказала Аленка.

— Куда пошли?

— В партизаны.

Леня с удивлением посмотрел на девушку:

— Но где же их найти?

— А хочешь?

— Конечно, хочу!

— Сегодня ночью ты будешь у них, — тихо сказала Аленка, и они одновременно оглянулись на дверь…

Он попал в отряд Ивана Павловича и скоро стал здесь незаменимым человеком. Леня успел уже пустить под откос четыре эшелона и несколько машин… Нужно было добыть еще взрывчатку. Во всех движениях Лени проглядывало желание скорее осмотреть минное поле.

Мишка оставил Леню с товарищем за хлевом, а сам исчез в темноте. Он осторожно подошел к хате, припал к окну, окоченевшими руками нащупал тоненькую веревочку и с силой потянул ее к себе.

Прислушался. В хате кто-то вздохнул спросонья, повернулся на полу, и опять наступила тишина. Мишка снова дернул за веревку. Заскрипели доски пола, и к окну приблизилось чье-то бледное лицо: Алеша проснулся.

Чтобы не поднимать шума и, главное, не будить мать, они с Мишкой нашли хитроумный способ: ложась спать, Алеша привязывал к ноге веревку, а конец ее через окно пропускал на двор.

…На рассвете все четверо были уже в небольшом леске, за которым лежало минное поле.

С каждой минутой все больше выступали из темноты деревья.

Остановились на песчаном холме, поросшем молодыми сосенками и кустами. Холмы тянулись далеко, до самого Соколиного бора, и заканчивались высоким песчаным обрывом над Днепром.

Поле тянулось к большому болоту, по которому протекала илистая речушка. Зимой вода в ней не замерзала, и по утрам долина покрывалась туманом, который опускался инеем на камыши.

Через поле проходила широкая дорога. Она приобрела важное стратегическое значение: здесь должны были пройти войска противника, его танки и машины, рвавшиеся в широкие украинские степи. Не зря она была так старательно заминирована нашим саперным батальоном, когда сюда подошла линия фронта.

Поле ничем не выдавало себя. Казалось странным, что до такого позднего времени ничья рука не коснулась стеблей овса и гречихи, почерневших на корню, что никто не притронулся к кустам картофеля, ботва которого сгнила от дождей.

Люди обходили это поле стороной. У гитлеровцев не было времени его разминировать. Они проложили в нескольких метрах отсюда новую дорогу, обозначив ее указателями.

Рассвело. Леня Устюжанин, осторожно ступая и осматриваясь вокруг, вышел из леса.

Он шел медленно, как будто присматриваясь к чьим-то следам. Внезапно он остановился и словно прирос к земле. Он долго всматривался, как бы колеблясь — брать или не брать. Достал из-за пояса финку и начал ковырять промерзшую землю. Потом поднялся на ноги, держа в руках что-то похожее на плоский арбуз.

— Противотанковая, — объяснил он, повернувшись к ребятам. — Будет здесь работка! — добавил он, и им стало ясно, что эта работа ему очень по душе.

Вдвоем с товарищем Леня ушел в поле, приказав мальчикам наблюдать за местностью.

Где-то за рекой поднималось багровое зимнее солнце.

Мишка и Алеша внимательно следили за работой партизан, все время посматривая вокруг. Поле действительно напоминало бахчу, с которой убирают арбузы.

Потом партизаны осторожно перенесли мины в лес. Днем Алеша сходил в село — принес хлеба, вареной картошки и заступ, для чего-то понадобившийся Лене.

Так они работали несколько дней. Мишка постиг секрет разминирования и помогал партизанам. Они спрятали мины в искусно замаскированных ямах. Только после этого Леня пошел в село, раздобыл подводу и, нагрузив ее минами, выехал за Днепр.

Мать встретила Мишку с великим неудовольствием.

— Где ты пропадаешь целые дни? — упрекала она. — Совсем развинтился ты, парень, без отца!

Мишке было обидно и больно слушать эти упреки. Ему было совестно обманывать мать, а сказать правду он не мог.

— Да мы с Алешей дрова тетке на зиму заготавливали, — попытался он оправдаться, вспомнив, что они в эти дни действительно принесли Алешиной матери несколько вязанок дров.

— Дрова заготавливал! О доме не подумает! Живешь вот в подземелье…

— А мы на зиму перейдем к тетке. Она звала.

— Вишь какой хозяин — «к тетке»! А отцовский двор так бы и бросил?

— Так разве навсегда?

— Вечно у тетки жить не будем. Подожди, вот отец с войны вернется — все расскажу!

Мишку это совсем не пугало. При упоминании об отце на его губах заиграла улыбка. Пусть только поскорее приходит отец, прогонит этих проклятых фашистов! Ему Мишка тогда расскажет все: как бессонными ночами один мерил пустынные поля, как разряжал мины и помогал партизанам.

Он уже не слышит упреков матери, его мысли — с отцом. Что там мать говорит, на кого жалуется — разве это касается Мишки? Разве он заслужил эти нарекания?

Взглянув на сына и увидев его исхудавшее, но мужественное лицо, которое осветилось в эту минуту внутренним светом, мать поняла, что сыну не до нее, и замолчала. Она давно заметила, что в мальчике произошла перемена: он стал замкнутым и вел себя совсем как взрослый.

Один он у нее теперь остался, да еще тяжелые мысли с горем беспросветным. Тоска сжимает сердце. Как все изменилось! Недавнее счастье бесследно исчезло, как камень в глубоких водах. Лишь яркие воспоминания жгли и терзали душу. Сколько было солнца, счастья, а теперь все ушло далеко-далеко… Она твердо верила, что все вернется, и терпеливо ждала. Но иногда ее охватывала такая тоска, что она и сама не знала, куда деваться. Бросила бы все и пошла куда глаза глядят. Ведь где-то там, за линией фронта, ее муж и ушедшее счастье…

Но как можно было бросить то пожарище, где сгорел ведь не один только дом, кровный труд ее рук, но и минувшие дни, где в холодном пепле еще тлели надежды на счастье в будущем? Бросить все это — и тотчас поднимется здесь бурьян, навсегда зарастет дорога к светлому, радостному…

Гнев матери развеялся, как туман. Она поняла тоску сына, его трудное положение — ведь он уже не маленький! Сама она в детстве хлебнула горя, а Мишка вырос у нее, как цветок в саду. Она училась грамоте в ликбезе, а он уже семь классов окончил. Не сидеть же ему в этом подземелье день и ночь! Наверное, тоскует еще больше, чем она, — вот и вянет, как былинка.

Слезы жалости заливают ее лицо, рыдания разрывают грудь.

— Чего вы, мама? — спрашивает Мишка. В его голосе слышится отчаяние.

Мать плачет еще сильнее. Тогда и у него набегают на глаза слезы.

— Ну что я вам сделал? Чем я вам мешаю? Чего вы от меня хотите? — спрашивает он. — Чтобы я сидел здесь в норе, как крот? Не могу я, понимаете, мама, не могу!

Она утихает, вытирает слезы. Тяжело всхлипывает и говорит:

— Так разве я тебе что-нибудь говорю? Делай, что хочешь, уже не маленький. Смотри только!

— Так зачем же вы плачете? — В голосе его слышится и нежность и сердечность.

— На тебя не плачусь. На жизнь нашу тяжелую и злую. Счастье наше оплакиваю, — заговорила мать печальным, но спокойным, певучим голосом.

— За него нужно бороться!..

— Не понимали тогда всего в жизни. Иногда казалось — и это нехорошо и то не так. А теперь, как все это вспоминаешь, так и кажется: с неба сбросили тебя в болото.

Долго тужила мать. Вспоминала прошлые дни, горевала о них. Но ни одного упрека не бросила Мишке.

— К тебе Тимка прибегал. Раза три, — вспомнила она.

Мишка заторопился. Уже уходя, сказал матери:

— За меня не беспокойтесь. Ничего плохого я не делаю. Когда отец вернется, гневаться на меня не будет.

Мать внимательно посмотрела на сына. Перед ней стоял не прежний мальчик, ее маленький сын, а серьезный и умный юноша. «Боже мой, — подумала она, — как же быстро эти дети растут!» И только прошептала:

— Мать не забывай, сынок…

Тимку Мишка не застал дома. Софийки тоже не было. Мишка поиграл с Верочкой, стараясь не прислушиваться к словам Тимкиной матери. Она теперь только тем и занималась, что без передышки проклинала всех: проклинала Гитлера, суля ему тысячи болячек, проклинала всех фашистов, призывая смерть на их головы, проклинала паршивых собак — полицаев, Лукана, проклинала весь «новый порядок», не дававший ей жить.

Мишка не раз все это слышал. Да и говорила эта женщина не для него: то была теперь ее вечерняя молитва, провозглашаемая для себя, для успокоения собственного сердца.

Он слушал щебетанье Верочки, которая рассказывала, как ее папа, победив фашистов, придет домой, а потом вернет к жизни маму и Савву. Она уже представляла себе отца: он стоит на танке с огромным ружьем.

…Мишка встретил Тимку в селе. Встреча была такой радостной, словно они век не виделись.

— Ну как? — спросил Тимка.

— Порядок! — ответил Мишка, вспомнив любимое словечко Лени Устюжанина.

— А тут чертовы бобики разошлись, — пожаловался Тимка.

«Бобиками» окрестили полицейских. У одной учительницы была небольшая собачонка, которую звали Бобиком. Она ловко становилась на задние лапки, охотно танцевала ради конфетки, быстро находила различные вещи, где бы их ни прятали. Дайте только Бобику понюхать чью-нибудь шапку, спрячьте потом где хотите — непременно найдет. Покажите конфетку и на кого-нибудь натравите — Бобик уж ни за что не отвяжется.

Но учительница эвакуировалась, про Бобика все забыли.

После того как партизаны захватили приготовленный для немцев скот и начали охотиться за старостой, в село переехал полицейский пост. Полицаи расположились в школе, целый день «наводили порядок», а на следующий день встречали шефов-немцев. Перед ними они ходили, как Бобик, на задних лапках.

«Бобики!» неожиданно метко сказала про них Софийка. С ее легкой руки так и укрепилось за полицаями это прозвище…

Тимка рассказывал:

— Собрали вчера сход. Бобики ходили и сгоняли палками людей. Собрали. Старший бобик, тот рыжий Ткач, долго кричал перед народом, все ругал партизан, говорил, что всех их до последнего уничтожит. И не только их, а и тех, кто будет помогать партизанам. А люди молчат. «Что молчите?» кричит. Люди опять же молчат. «Вы все, — говорит, — здесь партизанским духом пропитаны». Тут дед Макар выступил. «Разве, — говорит, — мы вам не даем этих партизан ловить? Ловите. Мы не мешаем. Откуда нам знать, что это партизаны?»— «О-о, ты, старый пес, не знаешь!..» только и сказал тот рыжий. А потом Лукан говорил. Хотел, гад, чтобы девчата и хлопцы ехали в Германию добровольно. «Там, — говорит, — поучитесь, как хозяйство вести по-настоящему». Всё технику немецкую расхваливал. «Лежишь, — говорит, — а вареники сами тебе в рот прыгают».

Так что ты думаешь? — продолжал Тимка. — Все молчат. Никто не согласился ехать, только один Калуцкого дурень. «Я, — говорит, — поеду, надоело мне здесь мучиться. Поеду, хоть поживу по-человечески». — «Ну, езжай, — сказал дед Макар шепотом, — чтоб с тебя шкура слезла!» Лукан очень расхваливал Гришку Калуцкого, а всем сказал, что если добром ехать не захотят, то выпроводят силой: есть такой закон.

А вечером бобики по селу бегали. Жениться задумали, гады. Где красивая девушка, туда заходят и говорят: «Либо выходи за меня, либо в Германию загоню». Девушки им в глаза плюют, а они свое. Смех, да и только!..

— Ну, а ты? — спросил Мишка.

— Пригляделся. Дрова вчера для бобиков рубил и в школу заносил. Так что знаю всё.

— А листовки?

— Софийка с девчатами разбрасывает. Бобики бесятся. Повесить грозятся, когда поймают.

— Скажи Софийке, чтобы осторожно.

— Ого, она знает! — гордо заявил Тимка.

…Дома Мишка застал полицаев. Они переворошили всю солому, копали землю, искали в погребе.

У Мишки мороз пробежал по коже: «Неужели кто-то выдал?»

— Да нет у меня самогона! — сердито говорила мать пьяному полицаю. — Если б был, разве я бы пожалела?

У Мишки отлегло от сердца.

— Не может быть, чтоб не было, — твердил один полицай, пьяно шатаясь. — Должен быть! Я найду.

— Да ищите. Только напрасно.

Мишка исподлобья поглядывал на непрошенных гостей. Его душил гнев, но он молчал, словно все происходящее было ему глубоко безразлично.

Полицаи разрыли даже мышиные норы, но ничего не нашли.

— Так вот, — приказал бобик выходя, — назавтра чтоб был самогон! Я зайду. Обязательно. Не забуду… зайду… А не будет — и ты и он, — ткнул полицай пальцем в Мишку, — в Германию! Я научу вас свободу любить!..

Мишка вскочил, как ошпаренный. Выглянул в окно. Было еще совсем темно. Трудно было определить, ночь еще или уже утро. В сердцах толкнул в бок Алешу. Тот поднялся, сел на постели, протирая глаза кулаками.

Через некоторое время они вышли из дому.

Накануне выпал снег. На темно-синем небе мерцали звезды. Кругом было тихо. Мишка настаивал на том, чтобы не ложиться спать, а идти с вечера. Алеша же говорил, что это ни к чему: надо отдохнуть час-другой, а потом уже идти. И вот тебе — отдохнули! Кто знает, сколько времени прошло! Может быть, скоро уже утро?

Когда вышли в поле, Мишка начал упрекать брата:

— Спишь, как барсук! Не до сна теперь. Уже, наверное, утро.

— Да где же утро? Еще глухая ночь, — пробовал защищаться Алеша, но и сам с беспокойством поглядывал на восток. Чем дольше он смотрел, тем больше, казалось, светлело небо. В самом деле, они, видно, встали очень поздно. Ему и самому было теперь неприятно, он чувствовал себя виноватым.

Было тепло, а быстрый шаг еще больше согрел ребят. К ногам прилипал мокрый снег, а на проталинах, где его уже не было, раскисшая земля облепляла сапоги. Они стали такими тяжелыми, словно кто-то привязал к ногам гири.

Обогнув село, ребята вышли на тракт. Широкая дорога вела неизвестно куда. Пройдя несколько километров, они остановились. Впереди в темноте виднелись указатели.

Мишка оглянулся вокруг. Тишина мертвая. Ни одного живого существа.

Едва заметно розовел восток. Начинался день.

— Видишь, я же говорил, что успеем! — торжествовал Алеша.

— «Успеем»! — хмурился Мишка. — Хорошо, что успели, а что, если б уже день? — В его словах не слышалось раздражения, он ворчал только для порядка.

Они подошли к указателям. В темноте трудно было прочитать, что на них написано. Но Мишка и так очень хорошо знал эти слова. Дорогу преграждала колючая проволока, а посредине стоял столб с грозной надписью:

АХТУНГ! МИНЕН!

Внимание, мол, фриц, на мину напорешься!

Еще днем, изучая минное поле, Мишка хорошо присмотрелся ко всему. В его голове блеснула, словно молния, дерзкая мысль:

«А что, если… А что, если переставить все эти сигналы и указатели? Что, если направить вражеские машины прямо по грейдеру?..»

Он представил себе, как немецкая автоколонна полезет на дорогу и взлетит на воздух. От одной этой мысли у него захватило дыхание. Поэтому недаром он был так недоволен Алешей, когда, проснувшись, решил, что они проспали.

Не раздумывая долго, ребята приступили к работе. Налегли на столб, но он не подавался. Земля замерзла, столб, наверное, был вкопан глубоко, и, кроме того, он оказался не таким тонким, как это показалось сначала.

Тогда Мишка достал свою финку и начал рыть землю у основания столба. Пот заливал глаза, сердце глухо колотилось. Мишка опять начал сердиться на Алешу:

— Тут работы на всю ночь, а скоро утро. Вот тебе и отдохнули!

Алеша теперь молчал, только крепче налегал на столб плечом, словно этим мог искупить свою вину.

У Мишки дело пошло быстрее: чем глубже он подкапывал столб, тем мягче становилась земля…

Когда столб с надписью был поставлен на новое место, а стрелка своим острием повернулась прямо на грейдер, ребята, сняв колючую ограду, перенесли ее на объездную дорогу.

С запада подул свежий утренний ветер, гнавший стаи белоснежных туч. Багровая полоса, едва заметная на востоке, побледнела, словно отблеск угасающего пожара.

Светало.

Мишка и Алеша поспешили на другой конец этого участка дороги. Здесь были такие же указатели. За работой ребята не заметили, как пошел снег. Он закрыл все следы белым покровом.

Уже совсем рассвело.

— Вот и всё! — с довольным видом сказал Мишка, ощущая приятную усталость в теле.

Алеша был рад несказанно: все так хорошо обошлось!

Они отошли в лесок.

Привычным движением Мишка начал ломать ветви сосен так, как это делал Леня Устюжанин. Потом разгреб снег и покрыл землю сосновыми ветками. Сели. Решили подождать — посмотреть, что будет дальше. Мишка очень волновался: а если ничего не выйдет? Алеша же, напротив, был уверен в успехе.

Дул холодный влажный ветер. На восток неслись клубы тяжёлых туч. В поле курилась поземка, скрывавшая от глаз заснеженную даль. Время шло. На дороге не показывалась ни одна машина.

Мальчики молчали. Каждый думал о своем.

Мишка вспомнил рассказ Лени Устюжанина о его партизанском счете. Оказывается, каждый из партизан вел боевой учет. Убил фашиста — учел, пустил эшелон под откос — засчитал, подорвал машину — тоже на учет. Приклад Лёниного автомата был уже густо испещрен отметинами.

Мишке было неприятно: он считался партизаном, а на его боевом счету еще ничего не значилось. Самый богатый счет бывает у партизана-минера. И Мишка теперь мечтал об одном — стать подрывником. Тогда полетят под откос эшелоны, машины, гитлеровцы. «Кто сделал?» спросят. «Мишка». — «Молодец, Мишка!» Впрочем, ему вовсе и не нужна эта слава. Пускай даже никто не узнает, что это он. Велика беда! Пусть только гибнут фашисты. И чтоб командир взял в настоящие партизаны. А еще — чтоб быть таким, как Леня!

Вспоминаются прошедшие дни. Мало прожил Мишка. Век у него короче воробьиного носа, а сколько хорошего осталось позади! Словно после теплого, ясного дня бросили в темную бездну. И было у него только одно желание: бороться с врагом, и бороться до конца.

Он хотел сегодня открыть свой счет. Ему пошел пятнадцатый, он считал себя уже взрослым. «В четырнадцать лет я уже пахал так, что земля курилась, и косил так, что трава вяла», говорил когда-то отец. И Мишке хотелось не посрамить свой род.

— Вот гады! — бранился он. — Всегда так: когда не нужно, то их черти носят, а теперь, смотри, словно передохли.

Можно было подумать, что он ждет дорогих гостей, для которых накрыты столы.

— Будут, — не терял надежды Алеша. — Не было еще такого дня, чтобы не прошла колонна.

Мишка успокаивался и снова принимался мечтать.

— Едет! — крикнул вдруг Алеша.

Мишка вздрогнул. Он поднялся на колени, обвел взглядом дорогу, но ничего не увидел.

— Брешешь… — протянул он презрительно.

— Чтоб меня гром разразил! — клялся Алеша. — Несется по селу. Присмотрись лучше.

Село едва виднелось в лощине, и было удивительно, как Алеша мог заметить там машину. Но он не ошибся.

Мишка уже хотел обругать приятеля за такую шутку, но в это самое время на холме у околицы появилась долгожданная машина.

Она мчалась с большой скоростью. Но Мишке казалось, что она буксует на месте. Сердце ёкнуло: неужели догадались? Неужели труд оказался напрасным и счет так и останется неоткрытым?.. Ветер доносил рев мотора; было видно, как покачивался на ходу покрытый брезентом кузов. Машина неуклонно приближалась к гибельному месту.

«А если мины не взорвутся?» подумалось Мишке. От волнения он поднялся на ноги.

«Так и есть!» Мишка с напряжением смотрел на машину, а она ползла хоть бы что…

Но вдруг она подпрыгнула, завертелась и окуталась черной тучей земли и дыма. Громкий взрыв потряс воздух.

Ребята, заплясав от радости, расцеловались. Глаза у них блестели, счастливее их не было на свете.

— Есть! Открыли! — воскликнул Мишка, и голос его зазвенел.

Через полчаса с противоположной стороны минированного участка подошла целая автоколонна. Первую машину Мишка тоже записал на свой счет. Остальные повернули назад.

…Еще никогда мать не видела сына таким возбужденным и радостным. Он ел быстро, словно за воротник бросал; торопливо рассказывал: на минах подорвались две машины.

Мать догадывалась, что без Мишки там не обошлось. Но она отгоняла от себя эту мысль — разве он способен на такое? Она по старой привычке хотела опять пожурить его, однако на этот раз ограничилась только советом:

— Ты смотри, Мишка, будь осторожен!

Счастливый сын взглянул на мать глазами, в которых сияло выражение благодарности и признательности.

Дети, дети! Трудно с вами, маленькими, но вдвое труднее со взрослыми. Болит у маленького шалуна пальчик, а у матери — сердце. Взрослый ищет свои пути-дороги, изредка вспомнит о матери, а у нее он из головы нейдет, из-за него сердце сохнет, волосы седеют…

Полночь. Сидит мать у изголовья Василька, и блестят в темноте ее полные слез глаза.

Трое сыновей было — как соколы, и дочка — лебедушка, а теперь только один Василек с нею. Далеко где-то дети, но она всегда с ними: думает о них днем, видит их во сне ночью.

Василек спит крепко, дышит ровно, как человек, честным трудом заслуживший отдых.

Спи, Василек, спи! Мать оберегает твой сон, нежно поглаживает шершавой рукой непокорные волосы и думает. Такая уж доля матери: думать о маленьких, думать о взрослых — всю свою жизнь думать о детях.

Не спится на старости лет. Старость… Да разве она стара? Только эта осень так согнула плечи, наложила морщины на лоб, растворила румянец на щеках.

Война… Никому она не принесла столько горя, сколько ей. В четырнадцатом году только вышла замуж за Ивана, своего ровесника, — его сразу же на войну взяли. Одна, как былинка, осталась. Уже без него через полгода родился мальчик. Тяжело, ох как тяжко было одной в чужом селе!

Батрачила у кулака по соседству. На Ивана пальцем показывали, когда он женился на ней. Вся родня сбежалась: опомнись, мол, человече, что ты делаешь! Батрачку безродную берешь, без приданого.

С войны Иван не вернулся. Потом царя сбросили, пошли радостные вести — революция!.. Не понимала она всего этого, но люди говорили, что теперь муж вернется, и она не переставала прислушиваться к разговорам.

Только в двадцать первом пришел Иван. Батюшки! Вошел во двор буденновец — и не узнала. Уходил еще мальчиком — ну, может быть, чуть побольше Василька, — а вернулся высокий, статный, как дуб; еще и усы черные, буденновские. Ну, совсем картина! И не снился ей таким Иван.

Старшему, тоже Ивану, было почти семь лет. Долго сторонился отца — от мужиков отвык: «Дядька чужой», да и всё. А Иван смеялся: «Подрастешь, сынок, вместе на гулянье ходить будем».

Родились потом за три года Федор и Галинка. Через два года сравнялись. Кто не знал, все спрашивали: не близнецы ли?

Где они? Что с ними? В какой земле топчут стёжки-дорожки? Живы ли, здоровы ли? А может быть, где-то черный ворон в далеком поле тело белое рвет, карие очи ее сыновей выклевывает?

Ой, разве для того она их родила, ночей не спала — выходила, вырастила, в люди вывела, чтобы враг потом над кровью ее глумился, сыновей ее, орлов ее, убивал!

Текут жгучие слезы по увядшим щекам. Плачет мать тихо, беззвучно, но горько — так горько, как умеют плакать только матери…

Но вот высыхают слезы. Она шлет проклятия врагам: «Чтобы дорога под вами провалилась! Чтобы ослеп проклятый фашист!»

Она снова думает про Василька. Нежно гладит рукой жесткие волосы.

Всех детей любила она, а этого больше всего. Больше, чем дочку. Даже сама себе боялась признаться в этом.

«Для меня все одинаковы, все родные», говорила. И все ж Василек был самый любимый.

Она знала про все дела Василька. Он привык быть откровенным с матерью и не изменял этому правилу и теперь. Но тогда, в роще, мать почувствовала перемену в сыне и поняла это по-своему.

Потом Василек рассказал ей всю правду, и тихая радость согрела сердце матери, хотя тревога и беспокойство больше не покидали ее.

Она стала всем, чем могла, помогать сыну. Так в прошлом помогала и Ивану. Почти никогда она не входила в подробности дел сына. Когда он говорил, что ему куда-нибудь нужно идти, она собирала его в дорогу, целовала на прощанье, а потом ждала дни и ночи…

Мать подходит к окну, прикасается губами к стеклу, покрытому чудесным узором. Узор тает от дыхания, на стекле показывается черное круглое пятно. Кто знает, рано сейчас или поздно? Долго сидела она, а показалось, что одну минуту. Ой, нет, светает!

Она подходит к Васильку. Жалко будить сына, но уже время. Так он велел. В город снова пойдет зачем-то. Пуще всего боялась она теперь этого города.

— Василек! — шепчет она и целует его в горячий лоб. — Василек!..

Через несколько минут Василек стоит посреди комнаты одетый, заботливо повязанный стареньким шарфом, готовый в дорогу. За плечами — сумка, подарок Сергею. Он уже должен уходить, но ему хочется еще минутку побыть дома, с матерью.

— Можно и идти, — говорит он, а сам не двигается.

Мать тоже одевается: она всегда его провожает.

— Будь счастлив, сынок!

— Спасибо, мама. Берегите себя, — приказывает Василек, как настоящий хозяин.

— Себя береги, Василек.

— Хорошо. Я…

Он не договорил. Кто знает, чем может кончиться это его путешествие…

Он выходит из хаты. Предрассветная темнота так окутала землю, что в двух шагах ничего не видно.

— Идите домой, мама, простудитесь!

Мать молча провожает его за ворота.

Тут Василек останавливается:

— Возвращайтесь. Я пошел.

Мать целует его в свежую от утреннего холода щеку.

— Будь счастлив, сынок! Помоги тебе… — шепчут ее губы.

Василек идет, не оглядываясь, уверенный, что мать уже давно, послушавшись его, ушла домой. Да если бы и оглянулся, то разве увидел бы мать в темноте? Недвижная, словно тень, стоит она, прислонясь плечом к ушуле, и сухими глазами смотрит туда, куда ушел ее сын.

Теперь до утра будет стоять так, забыв о слезах, о морозе, будет думать о сыне.

Дверь открыла мать Сергея — она уже поднялась с постели. Василек очень порадовался за нее. Хотя у нее был измученный вид, мальчик все же заметил: силы у нее прибывают.

— Спасибо тебе, Василек, ты меня на ноги поднял, — поблагодарила мать Сергея. — Собиралась помирать…

— Ничего, тетя, мы еще своих дождемся.

— Если б это поскорее… — вздохнула женщина.

— Уже скоро, тетя! Наши разбили фашистов под Москвой. До самого Смоленска отогнали.

Щеки ее зарделись:

— Выдыхаются, видно, проклятые! Бегают всё — людей в Германию ловят. Работать, знать, некому.

Она гостеприимно предложила Васильку погреться у печки:

— Утомился в дороге, замерз?

— Да ничего, — бодро сказал мальчик, а самому так хотелось прилечь, вытянуть натруженные ноги.

Со времени первого знакомства с матерью Сергея Василек стал здесь своим человеком. Он теперь часто бывал у них.

Иван Павлович поручил ему держать тесную связь с городом. Василек приносил и получал бумажки, исписанные какими-то цифрами; уносил с собой батареи для радио. В прошлый раз вывел из города в Соколиный бор пятнадцать человек; их направил к Ивану Павловичу дедушка, с которым Василек познакомился, придя в город впервые. Дедушка посоветовал им тогда, как идти. Василек всю дорогу шел впереди. Когда стемнело, он, как было приказано, остановился. Через полчаса к нему подошли все. У кого был пистолет, у кого и два, у многих были гранаты. В Соколиный бор Василек привел вооруженный отряд.

Завтра у него тоже были очень важные дела. Но его больше всего волновало одно задание. Он рассказал Ивану Павловичу про Сергея и его товарищей. Командир был очень доволен.

Мать Сергея готовила еду для гостя, беспокоилась о сыне, который где-то замешкался, расспрашивала о жизни в селе.

— Посеяли там? — спрашивала она.

— А кто бы там сеял? Разве что так, каждый для себя. Не хотят сеять для фашистов.

— В селе еще ничего, а здесь умрем с голоду, — вздыхала женщина.

— А вы думаете, если б посеяли, то у людей был бы хлеб? Немцы всё себе вывезли бы.

— Да, вывезли бы… Чтоб их вывезло на тот свет!..

Словно ураган, влетел Сергей с каким-то мальчиком.

— А, Василь! Здорово, Васька! — шумно приветствовал он друга.

У порога стоял незнакомый паренек и, робко переступая с ноги на ногу, удивленными глазами разглядывал Василька.

Сергей, как и всегда, был в чудесном настроении.

— Слушай, Вася, ты его знаешь? — показал он на паренька.

Василек отрицательно покачал головой.

— Витьку Воронова не знаешь? Да он же в нашей школе учился, шестой кончил. Младший товарищ, так сказать. Ну, если не знаешь, то знакомьтесь.

— А я тебя припоминаю, — тихо сказал Витька, пожимая Васильку руку. — Ты один раз доклад делал… о происхождении жизни на Земле.

Через несколько минут вошли еще двое. Геннадия, который учился с ним в одном классе, Василек сразу узнал. Другой был ему незнаком.

— Это наш диверсант, Петро, — отрекомендовал Сергей незнакомца. — Он у нас настоящий герой.

Петро был низкорослый паренек с широкими, как у грузчика, плечами, непомерно большой головой и добрыми глазами. До войны он закончил школу ФЗО и стал квалифицированном слесарем. Теперь немцы заставили его работать в авторемонтной мастерской. О том, как Петро работал там, Сергей уже однажды рассказывал Васильку. Петро так умело портил детали для моторов, что машины месяцами не выходили из ремонта. Через Геннадия, с которым Петро жил в одном дворе, он связался с товарищами, и они раздобыли где-то огнепроводный шнур. В мастерской всегда стояла бочка с бензином для промывания запасных частей. Нужно было только выбрать время и умело приладить шнур.

— Вот это он самый, наш Петро! — вертел парня во все стороны возбужденный Сергей. — Помнишь мастерскую? Ее уже нет! Вот какой Петро!

Сергей начал восторженно рассказывать о подвиге товарища, а сам Петро только радостно улыбался, утвердительно кивая головой и время от времени поглядывая на Василька.

— Кончили работу — вышли все во двор, руки моют, а шнур уже горит. Один только шеф-немец там еще лазил, инструменты проверял. А бочка как ахнет! Будто из пушки выстрелили. Запылала вся мастерская. А Петро — как ни в чем не бывало. «Гасите!» кричит, а сам с ведром воды к огню лезет…

— Руки немного обжег, — виновато сказал Петро и показал не по-детски большую, обмотанную грязной тряпкой руку.

— Немцы устроили всем допрос, ну и допытались, что пьяный шеф сам случайно бочку поджег. На том дело и заглохло! — закончил рассказ Сергей.

Василек с интересом и уважением смотрел на Петра. Вот на что способен этот головастый мальчик! Способен и строить, способен и уничтожать, если нужно.

Сергей уже перешел на другое:

— Или вот Витя со своими пионерами. Ты знаешь, что они сделали? Позавчера на улице Ленина остановилась колонна, машин двадцать…

— Двадцать две, — поправил Витя и снова посмотрел на Василька широко раскрытыми глазами.

— …Фрицы кинулись в кафе погреться с холоду. А когда вышли, ехать уже было нельзя. До утра латали и клеили скаты.

— Вот это здорово! — хвалил ребят Василек.

Сергей с победоносным видом оглядел своих друзей.

Этот взгляд означал: вот, мол, что про нас говорят настоящие партизаны!

Потом он сказал:

— В нашей организации уже четырнадцать человек. Мы — это штаб.

Василек невольно приосанился. Он чувствовал себя здесь не просто гостем, а представителем командира. Понимали это и ребята. В нем они видели посланца того человека, о котором ходили легенды, от одного имени которого дрожали, как псы на морозе, фашисты.

— Будьте только осторожны. Смотрите, чтоб…

Сергей не дал Васильку договорить:

— Нет, хлопцы у нас проверенные. Мы так просто не берем.

— Правильно! — одобрил Василек. — К людям нужно приглядываться. Примете одного слабого духом, а он всю организацию провалит. И тогда…

Ребята слушали Василька и, может, впервые почувствовали, какая опасность каждую минуту угрожает им.

— Это правда, — прошептал Сергей.

— Наш командир передал вам привет и горячую благодарность за боевые дела, а также очень просил быть осторожными. А главное, поручил вам чаще портить немцам связь: телефон, телеграф.

— Это можно, — сказал Петро своим хриплым голосом. — Мой приятель, Вася Корячок, на подземной сети работает. Немцев страх как ненавидит!

— Это мы сможем, — заверил и Геннадий.

Василек пообещал ребятам:

— Я вас попробую связать с городскими подпольщиками.

— С подпольщиками!.. Это дело! — одним духом выпалил за всех Сергей и погрозился куда-то в пространство: — Держись тогда, фашисты!

Василек вспомнил о листовках и бережно достал их из-за подкладки сапога.

Друзья Сергея набросились на них, как голодные на еду. В листовках были напечатаны сводки Совинформбюро о событиях на фронтах и обращение партизан к народу.

Мать Сергея дрожащими руками взяла одну листовку. На глазах женщины выступили слезы.

В комнате стало так тихо, что казалось — здесь не было ни одной живой души… Тишину нарушила мать:

— Всем бы прочитать! Какая б это радость была для людей!

— Все и прочитают, — уверенно сказал Сергей, и его глаза сверкнули.

— Сегодня и расклеим, — отозвался Геннадий, словно это было давно решено. — Нужен только клей.

— Есть гуммиарабик! — Сергей пошарил под столом и достал оттуда целую бутылку.

Разлив клей в коробочки из-под ваксы, ребята собрались выходить.

— Клеить там, где немцы вывешивают свои объявления! — приказал Сергей. — Там не так быстро сорвут.

Ребята вышли.

…На другой день, проходя по улицам города, Василек видел в двух местах знакомые листки, наклеенные поверх гитлеровских извещений. Все время подходили новые и новые люди, быстро пробегали глазами листовки, бросали осторожные взгляды по сторонам и поспешно отходили с высоко поднятыми головами.

Василек довольно улыбался.

Когда Василек покончил со своими делами, был уже второй час. Он решил переночевать в ближайшем селе, у своих знакомых, а завтра уже добираться домой.

Все складывалось как нельзя лучше. Сумка, в которой среди различных тряпок лежало несколько батарей для радиоприемника и килограмма два типографского шрифта, казалась такой легкой, словно ее совсем не было за плечами.

Василек вспоминал встречу с дедушкой. Такой точно был у них сторож на колхозном баштане — добрый, суровый и требовательный. Василек понимал, что дедушка играет не последнюю, если не первую, роль и в этом подполье и в партизанском движении. Никогда не догадаться врагам, что этот смирный старичок — настоящий партизан.

Несколько раз уже встречался Василек с дедушкой. Кто он и как его зовут, не знал; даже не осмеливался спросить, так как понимал, что это тайна. Они всегда встречались на разных квартирах. И всюду дедушка чувствовал себя как дома.

— А, пташка из теплых стран! — каждый раз одними и теми же словами приветствовал дедушка мальчика и дружески, как взрослому, тряс ему руку. — Ну как? Еще не надоели путешествия? — И весело подмигивал через очки, будто говорил: «Ничего, потерпи, голубь! Скоро этому придет конец».

Дедушка долго расспрашивал о том, что делают партизаны. Особенно интересовало его, как относится к ним население.

— Значит, люди идут? — переспрашивал он мальчика и, не дожидаясь ответа, говорил: — Хорошо, очень хорошо! Быстро поднимается народ. Жарко фашистам на советской земле!

Взгляд дедушки становился твердым, острым. Глаза уже не искрились из-под очков улыбкой, а смотрели сурово и беспощадно.

Когда Василек рассказывал о действиях днепровских партизан, дедушка, пощипывая небольшую бородку, довольно говорил:

— Об этом и у нас слыхать. Только это и радует народ.

Узнав про Мишку, дедушка потер руки:

— Вот это партизан! Сразу видна наша, русская смекалка. Полк немецких солдат ни за что не додумался бы до этого.

Потом Василек подробно рассказал о делах Сергея и его товарищей.

— Так вот кто здесь партизанит! А мы с ног сбиваемся… Нужно их увидеть.

Дедушка познакомил Василька с дядей Ларионом. Вдвоем они пошли к Сергею.

Дяде Лариону на первый взгляд было за пятьдесят — так его старили большие сивые усы, бледность лица и болезненный блеск маленьких глаз. На самом деле он был гораздо моложе. В рабочей спецовке, с ящиком стекла подмышкой, он шел рядом с Васильком и во-всю расхваливал свою профессию:

— Что ни говори, молодой человек, а лучше профессии стекольщика не найдешь. Особенно теперь! В редком доме уцелели стекла. И думаю я, что скоро могут полететь и последние. Нет, что ни говори, для стекольщика война — мать родная. Работы хоть отбавляй! Если б еще хлеба было достаточно, можно сказать — жизнь была бы на все сто!

Он демонстративно хвалил свою профессию, проходя мимо фашистских солдат, а потом насмешливо косил маленькие глаза и тихо говорил:

— Тварь зеленая! На пути случаем перехватит и тянет домой окна застеклять. Стеклишь, а самого так и подмывает полоснуть гада ножом…

Когда Василек познакомил дядю Лариона с Сергеем, тот посмотрел на приятеля с явным недоверием. Взгляд Сергея, казалось, говорил: «Ты что же, смеешься? Разве он настоящий подпольщик, могучий, широкоплечий богатырь? Знакомишь меня с каким-то стекольщиком с базара!»

Василек в ответ только усмехнулся:

— Чудной ты, Сережка! Думаешь, подпольщик обязательно должен быть таким, каким он тебе снился? А он и есть такой — простенький, незаметный. Пройдешь мимо него — и не заподозришь. Будто он думает только о стекле да куске хлеба для внуков и своей старухи, а на самом деле…

Василек улыбается про себя, вспомнив, с каким восторгом говорил Сергей о дяде Ларионе после этого разговора.

Василек не заметил, как вышел на широкую улицу. Тут он насторожился. Случилось что-то необычайное: люди бежали по мостовой, испуганно оглядываясь назад. В конце улицы сбилось несколько подвод, и Василек, заметив их, невольно ускорил шаг. «Может быть, — подумал он, — подвезут по дороге». Но сейчас же остановился и растерянно посмотрел по сторонам. На подводах, разбрасывая сено, рылись гитлеровцы. Полицаи шарили по карманам и сумкам крестьян. Крепко, обеими руками обнял Василек свою сумку с драгоценным грузом. Мимо пробегала какая-то испуганная женщина.

— Тетя, что это такое? — спросил встревоженный Василек.

— Облава, — сказала женщина.

Это слово обожгло мальчика. Василек хорошо понимал его значение: его отец, братья, да и он сам слыли бывалыми охотниками. Но это была облава не на зверя, а на мирных советских людей. Ловили молодых парней и девушек, приводили на биржу, записывали фамилию и имя. Навешивали дощечку с номером. С этого момента человек становился вещью, должен был забыть свою семью, родину. «Номерами» набивали мрачные комнаты биржи. На стенах висели уродливые плакаты, на которых изображались торжественные проводы «добровольцев» в Германию. Потом людей гнали на станцию и в холодных вагонах везли на запад…

Василек словно окаменел: он не мог сдвинуться с места, не мог решить, что делать. Знал только одно: нужно скорее как-то спасаться, а то схватят. А если найдут батареи, шрифт?.. У Василька мороз пробежал по коже.

Нужно было бежать. Но куда? Вернуться к Сергею? По дороге непременно схватят. Спрятаться где-нибудь в подвале? Но он не знает здесь выходов — можно как раз попасть в лапы к врагу.

Только теперь Василек понял, какая опасность угрожает ему. Город велик, но не было места, где бы он, неприметный паренек, мог спастись. Облава приближалась.

Из боковой улицы высыпала толпа: парни и девушки, окруженные полицаями. Как ножом по сердцу, полоснуло чье-то тягучее причитание, словно по мертвому. Казалось, по улице движется похоронная процессия.

Около Василька оказался паренек его возраста, в полинялой фуфайке, в больших сапогах, гремевших на камнях мостовой. Он все оглядывался назад, показывал кому-то язык и злорадно усмехался.

Васильку словно кто-то подсказал, что ему надо держаться этого мальчика. А тот, подойдя, задорно, как будто обращаясь к совсем маленькому ребенку, проговорил:

— Что рот разинул — смотришь? Ждешь, пока петлю накинут? Ну, жди! Меня, брат, черта с два…

И он поспешно побежал дальше. Василек быстро догнал его:

— Слушай, как тебя…

— Господин Тарасенко, а не какой-нибудь… — рассмеялся мальчик, повернув голову в его сторону. — Как же! Теперь все господа…

Паренек чувствовал себя уверенно и свободно. Он сразу вызывал у каждого полное доверие и симпатию к себе.

— Господа задрипанные! — ругался Тарасенко. — Паны, паны, а людей ловят, как собак на базаре… Жизни при них, паразитах, нет!.. Ну, меня черта с два… А ты чего? — Внезапно остановившись, он смерил Василька взглядом с ног до головы. — Может быть, шпионишь? Так смотри, этого ты не пробовал?..

Мальчик нахохлился, как воробей, и показал Васильку свой крепко сжатый кулак.

Василек не ожидал этого.

— Да я из села… Не могу спрятаться. Помог бы мне! — виноватым голосом попросил Василек, глядя на «господина Тарасенко» так, словно тот лишал его последней надежды.

Тарасенко еще раз критически оглядел Василька и сказал:

— Пошли!

Пройдя несколько метров, ребята свернули в какой-то подъезд. Тарасенко заглянул во двор: там было безлюдно. Нагнувшись над металлическим кругом, Тарасенко подозвал Василька. Перед мальчиком открылась черная дыра.

Он минуту колебался — не ловушку ли готовит ему новый приятель? Тот понял его нерешительность:

— Чего испугался? Думаешь, я такой? Не знаешь ты, братишка, Васю Тарасенко. Смотри!

Он с молниеносной быстротой нырнул в черную бездну. Не колеблясь, за ним спустился в подземелье и Василек.

Низко пригибаясь в сырых катакомбах, они долго пробирались вперед. Казалось, не будет конца скользким, холодным стенам, этой беспросветной темноте. Но внезапно Вася Тарасенко остановился.

— Теперь можно и закурить, — прошептал он, а голос зазвучал так, будто кто-то кричал в рупор. — Как тебя звать?.. А, значит, тезка! Бери бумагу, вот табак…

Василек никогда не курил. Теперь же, чтобы не обидеть своего спутника, он покорно взял и бумагу и табак. В темноте никак не мог свернуть цигарку.

А Вася Тарасенко уже прикуривал от большой зажигалки, сделанной из крупнокалиберной гильзы. Она хорошо освещала и ребят и мокрые стены подземелья.

— Черта с два тут найдут! — хвастался Тарасенко.

Он снова вернулся к ранее начатому разговору, со злостью ругал фашистов и их прихлебателей:

— Тем паразитам, дело ясное, люди нужны, так они и ловят. А вот что этим гадам, полицаям, надо? Стараются, как гончие псы! В нашем дворе один живет. До войны шофером работал, а теперь в полиции. Убить его, гада!

Василек по голосу чувствовал, что говорит Тарасенко не просто для того, чтобы сказать. Такой парень слов на ветер бросать не будет.

— А где твой отец? — несмело спросил он.

— Был у собаки дом! — засмеялся Тарасенко. — Я беспризорный. Лет до десяти на базаре воспитывался, а потом в детском доме. Хорошо там было! Я на маляра учился. Пятый разряд имел. А для этих чертей работать не хочу. Резать их буду, мерзавцев! Я, знаешь, — таинственно прошептал Вася, — партизан.

— А где ж ты живешь?

— У одной бабушки. Вот в этом-то и дело! — вздохнул Тарасенко. — Ее жалко: умрет без меня с голоду. А она для меня как родная. А если б не она — давно бы в лес удрал. Там наших хлопцев много! И, наверное, все же не выдержу, скоро уйду.

В темноте Васильку показалось, что они сидели бесконечно долго.

— Может быть, уже пронесло? — предположил Тарасенко.

Они снова долго ползали в катакомбах, пока наконец Вася не поднял в одном месте крышку. В подземелье подуло холодом, посыпался снег.

— Порядок! — оказал он, взглянув в отверстие.

Они вышли на улицу. Погода изменилась. Все небо было плотно затянуто тяжелой завесой сизых туч, в воздухе кружились пушистые снежинки. Холодный, порывистый ветер бил в лицо.

Тарасенко подал Васильку руку:

— Будь здоров! Пойду, а то бабушка моя, наверное, волнуется. Не попадайся только им, чертям, на глаза, а то будет худо!

Василек поблагодарил за помощь, просил приходить в село.

— Хорошо. Может быть, когда-нибудь приду, — пообещал Вася, и его фигура быстро исчезла за снежной завесой.

Становилось темнее. Василек, не опомнившись еще после всего случившегося, быстро двинулся вперед. Только бы поскорей вырваться отсюда в степь, на волю!

Вьюга усиливалась. Все злее ревел и свистел резкий ветер. Тьма опустилась на покрытую снегом землю.

Василек шел окраиной города. Казалось, домишки были необитаемы. Все словно вымерло вокруг. Вот и эти домишки остались позади. И среди этого неистовства ветра, снега и тьмы, одинокий, словно в лодке, выброшенной с корабля в бушующее море, двигался Василек.

Колючий снег бьет по глазам, сыплется за воротник, режет уши. Ветер толкает в грудь, тянет в сторону, а он идет. Он уже не чувствует под ногами дороги, и даже звезды не могут указать ему путь. Василек старается ни о чем не думать. Все его силы, все желания направлены к одному — двигаться вперед. Главное — не упасть, не поддаться искушению отдохнуть. Он ведь не раз слышал о людях, которые блуждали в метель и, устав, присаживались на минутку. Больше они уже не поднимались.

Но Васильку совсем не хотелось умирать. Даже больше того — он не имел права умирать. Он нес документы, батареи для радио, которое принесет партизанам долгожданное слово Москвы; типографский шрифт, который со временем превратится в живое слово для народа.

Усталость, как невидимый враг, подкрадывается к мальчику. Она чугуном наливает ноги, тисками сжимает голову. А он идет и идет…

Ему все труднее. На его дороге вырастают снежные холмы. Василек утопает в сугробах, валится с ног, катится боком, поднимается и снова идет. «Сядь, отдохни минутку! — шепчет какой-то навязчивый голос. — Сядь, сядь!» — «Не садись!» отзывается другой сурово и повелительно.

И Василек идет.

«Эх ты, Василий Иванович! — упрекает сам себя мальчик. — Еще партизаном зовешься! Вот Павел Сидорович раненный от врагов ушел… Речку, в ледяной воде, переплыл, а ты…»

И открываются веки, ниже кажутся снежные горы, земля твердеет под ногами…

Сколько времени шел Василек, куда успел дойти — он не знал. Казалось, прошла целая вечность. Уже колени дрожали от усталости, а он шел, скрежеща зубами, кусая губы, часто падая и снова поднимаясь.

Что-то внезапно преградило ему путь и вцепилось в него острыми когтями. Он не сразу понял, что это.

«Проволока… колючая… вот ряд… второй… Нужно назад возвращаться!» проносится в голове.

Василек отрывается от проволочного заграждения и, не удержавшись на ногах, падает в снег. Кажется, больше не станет сил, чтобы подняться. Но он приказывает сам себе: «Надо идти!..».

Он становится сначала на колени, потом опирается на руки, поднимает тяжелую, налитую чугуном голову. Еще мгновение — и он поднимается на ноги. Но в эту минуту что-то тяжело падает ему на плечи и, обдав горячим дыханием, прижимает к земле.

…Воет вьюга… Холод… Боль…

Не ищи горя — оно само тебя найдет.

Василек его не искал: он обходил его стороной, лез в темные катакомбы, боролся со страшной вьюгой и, как нарочно, отдал себя сам в руки врагов.

— Совсем по-дурному… Совсем… — шепчет он, сидя на влажном цементе в темном подвале. Ему кажется, что он снова попал в канализационные ходы, темные и скользкие.

Но оттуда был выход на белый свет — к свободе, к жизни. Отсюда его не было. Он сидел, прислонившись спиной к холодной стене, разбитыми руками обняв натруженные колени, и беззвучно плакал. Слезы досады и обиды душили его. Он уже чувствовал дыхание смерти… Но не это его пугало. Ему было нестерпимо больно, что он так нелепо попал в руки врагов. А мог же счастливо, никем не замеченный (разве только черти гуляют по полю в такую погоду!) притти к Соколиному бору.

Перед глазами встал родной лес. Казалось, деревья шумели верхушками, запахло прелым дубовым листом.

За последние месяцы Соколиный бор стал ему родным домом. Василек мысленно перенесся в свою землянку.

Над столиком, освещенным мерцающим пламенем свечки, склонились две мальчишечьи головы: это Мишка с Тимкой пишут листовки. Они с тревогой и нетерпением ждут Василька. Нет, теперь им уж никогда не дождаться его!..

Горячие слезы заливают ему лицо, раздражают воспаленную кожу, но он не чувствует этого: боль в сердце сильнее всего.

— И как же попался по-дурному! — твердит Василек. Не может постигнуть и сейчас, как это случилось. Не может простить себе…

Из темноты на него взглянули чьи-то близкие, родные глаза. Добрые, умные серые глаза, окруженные густыми морщинами, смотрели на мальчика с выражением жалости и укора. «Как же это ты, бригадир?» словно спрашивали они.

«Глупо, совсем глупо, товарищ командир!» оправдывался жалобно Василек. Было до боли стыдно и тяжело, словно перед ним стоял живой Иван Павлович.

«Как же так, Василий Иванович? — спрашивал командир. — Тебе поручили важное задание: ты нес письмо из города, батареи, шрифт — все то, чего ждем с таким нетерпением. А ты, вместо того чтобы принести, попал в эту сырую конуру?»

Василек низко опускает голову. Рыдания разрывают ему грудь, сердцу тесно.

— Что подумают, что только подумают… — шепчет он, и голова его падает на колени.

Он вспоминает дедушку. «А-а, пташка из теплых стран!» говорит дед, и веселые глаза блестят сквозь очки, а ласковая улыбка расплывается под седыми усами. «Главное — язык за зубами!» внезапно приказывает он, и глаза становятся сердитыми.

Эти слова, сказанные дедушкой при первой встрече. Василек понял, может быть, только теперь. Ой, не это ли и имел в виду дедушка! Разве может Василек проговориться, выболтать о таком важном деле! Где бы ни был он, в какие бы сети ни попал, язык у него должен быть за зубами. Ведь одно неосторожное слово — и дедушка, и дядя Ларион, и те, кто в музыкальной лавке, да и Сергей с ребятами погибнут так же, как и он… Василек даже испугался этой мысли.

— Не бойтесь, товарищи, — тихо произносит он, как будто они стоят перед ним. — Умру, но не изменю ни вам, ни великому делу!..

Эти слова звучат, как повторение великой клятвы, данной им в Соколином бору.

Где-то далеко слышны тяжелые шаги, гулко отдаваясь в ушах мальчика. Василек забивается в угол, как затравленный зверек. Он не плачет. Весь он — как туго натянутая струна.

Шаги затихают.

Василек снова обнимает руками колени. Его, конечно, будут скоро допрашивать: где он взял батареи и шрифт? А может быть, и записка уже в их руках. Ведь он здесь без ватника, в который она была зашита… Только теперь пришло к нему сознание его собственной роли. Последнее его боевое задание: ни одним словом не выдать товарищей.

Но что он будет говорить? Ведь они спросят, кто он, откуда.

Скажет, что все это нашел случайно… Нет, не годится! А письмо в ватнике тоже нашел?!

Назовет себя каким-то другим именем, жителем какого-то села… А разве они не смогут проверить?..

Сказать свое настоящее имя?.. Василек пугается. Тогда заберут мать, схватят Мишку и Тимку. Нет, он ни словом об этом не обмолвится! Но что же говорить? Как обмануть?.. Говорить, что в голову взбредет, — пусть думают, что сумасшедший?.. Нет, только мучить будут дольше.

Ох, как было бы хорошо, чтобы никого не видеть, никому ничего не отвечать! Умереть сейчас же, замолчать — навеки…

Замолчать…

Да, молчать! Не проронить ни одного слова, быть немым, как эта стена.

Снова слышны тяжелые шаги. Они то приближаются, то отдаляются, наполняя звучным эхом тюремные коридоры. Чьи-то руки шарят по двери, скрипит в заржавленном замке ключ. Дверь растворяется настежь, луч фонарика белым пятном скользит по стене. В дверях — кто-то грузный и неуклюжий.

— Выходи! — скрипит его голос.

Ошеломленный Василек едва не поднялся на ноги, забыв на мгновение свое решение притвориться глухонемым. К счастью, тело его словно застыло, и он не смог даже пошевельнуться.

— Выходи! — скрипит голос так же лениво и неумолимо, как и в первый раз.

Василек успел уже опомниться.

Человек заходит в конуру, берет мальчика за воротник, бесцеремонно ставит на пол и толкает к выходу.

…Войдя в комнату, Василек жмурится от яркого света.

За столом сидят гитлеровцы. Их пятеро. Василек вздрагивает: один из них очень похож на Отто. Они курят вонючие сигары, с интересом, как какую-то диковинку, рассматривают ссутулившегося мальчика.

Они почти ласковы. Вот тот даже усмехается.

Чего же им не усмехаться! Ведь с ног сбились в поисках подпольщиков. Несколько раз нащупывали ниточку: схватят, потянут, а она и порвалась. Никак не могли дотянуться до самого клубочка. И вот теперь они уже нащупали клубок!

Один из немцев, видно старший, сладенько улыбаясь и показывая пухлой рукой на стул, приглашает:

— Садите, мальтшик…

Василек думает о том, что ему делать. Немец еще выразительнее показывает на стул, и тогда Василек пристраивается на краешек.

Старший открывает коробку шоколадных конфет:

— Кушайт, мальтшик. Хорош, хорош! Вкус…

Василек даже не глядит на коробку.

Спрятав улыбку, немец откидывается на стул и, напрягаясь, отчего его лицо становится похожим на печеное яблоко, говорит:

— Форнаме, мальтшик, — то есть имя, мальтшик?

Василек с удивлением рассматривает мундир другого немца, с белым черепом на рукаве, и, кажется, не слышит вопроса.

Старший с деланным недовольством роняет:

— Много русски мальтшик, но такой глюпый и невоспитани мальтшик не видель никогда.

Потом буркнул что-то другому, и тот заговорил по-русски:

— Ты должен быть умнее. Только поможешь себе. Ведь ты это не сам придумал. Скажи только, кто тебе все это дал, кто тебя научил этому. Скажешь правду — господин домой отпустит, к мамке. Не скажешь правды — сделает капут.

Василек хочет крикнуть им в лицо, что пусть десять раз сделают ему «капут», но он не скажет ни слова. «Почему же они не понимают, что я глухонемой?» думает он. Он так занят этой мыслью, что и действительно не слышит переводчика.

— Так вот начнем. Скажи нам: как твое имя и фамилия и откуда ты?

«Нашли дурака!» думает Василек и удивляется: как это он отгадал, о чем они его будут спрашивать? Невинными глазами, будто не слыша вопросов, он разглядывает старшего; тот утомленно опустил на руки голову, словно его совсем не касается то, что скажет Василек.

Внезапно старший отрывает руки от лица, злыми глазами сверлит Василька. Потом кричит:

— Может, мальтшик будет говорили, где браль это?

Он поднимает со стола газету, и Василек видит две батареи и рассыпанные палочки шрифта.

Все это так напоминает ему о другом мире, что он чуть не кричит: «Пустите меня, пустите! Я жить хочу, жить!..» Но сразу приходит в себя. Отводит глаза от этих дорогих сердцу предметов и смотрит в окно. Через головы допрашивающих видит синий кусочек неба.

«Какое оно хорошее, какое оно синее!» думает он, может быть впервые за свою недолгую жизнь заметив всю прелесть ясного неба. Он не видит, как от злости перекашивается лицо старшего, как разъяренный фашист швыряет коробку конфет.

— Развязать язык щенку! — хрипит он.

Василька хватают за руки, как ягненка, и волокут в другую комнату.

Солнце, большое и горячее, стоит низко над землей, палит нестерпимо. Василька словно кто-то жжет огнем. Ему хочется спрятаться в тень, но вокруг нет ни деревца. Хоть бы ветер дохнул долгожданной прохладой!.. Но нет и ветра. Во рту у него пересохло. Но ни речки, ни озера, ни даже маленькой лужи, из которой можно было бы утолить невыносимую жажду… Сухими глазами он оглядывается вокруг и стонет: огненные лучи солнца сейчас, кажется, выжгут ему очи.

Вдали появляется мать. Он узнает ее. Узнал бы безошибочно среди миллионов других! Видит ее печальное, все в глубоких морщинах лицо и удивляется, что она так быстро постарела. Добрые глаза с болью и сочувствием смотрят на сына. Она идет медленно, придерживая на плечах старое, почерневшее коромысло и уравновешивая тяжелые ведра. Прозрачная вода переливается через края, каплями падает на землю.

«Мама! — просит Василек. — Воды!» Мать вздрагивает и роняет ведра. Он припадает губами к земле, на которую только что пролилась вода, но она уже снова тверда и холодна, как лед…

Василек словно просыпается после тяжелого, болезненного сна. Вспоминает, где он, что с ним. Он пытается подняться, но отяжелевшее тело зудит нестерпимо, как одна сплошная рана. Жажда жжет внутренности. Один бы глоток, одну капельку! Но не для него теперь на свете такая чудесная вещь, как вода…

Хочется забыть обо всем. Но он не может не думать. Василек старается отогнать от себя воспоминание о страшной пытке.

Его мысли обращаются к прошлому. Еще раз, может быть последний, вспомнит все сначала, пройдет свою короткую жизнь!

…Василек видит себя еще совсем маленьким. Отец, как всегда, ласковый с детьми: держит его на коленях, рассказывает что-то очень страшное — сказку про Кащея Бессмертного, про бабу-ягу. Мать вышла из сеней, зовет ужинать. Но до ужина ли Васильку, если так интересно рассказывает отец! «Ой, мама, ужинайте сами или идите послушать! О, как интересно!»

Мать подходит и нежно гладит сына по голове.

…В новеньком костюмчике, с небольшим портфелем в руке он в первый раз идет в школу. Василек уже не раз бывал здесь с ребятами, но это такой замечательный день в жизни! Он крепко держится за отцовскую руку, словно боится, что один не найдет дороги.

Робко переступает он таинственный порог класса и оглядывается на отца. У отца тоже торжественное настроение, будто и он впервые пришел в школу. Дружески улыбаясь сыну, он не то серьезно, не то шутя бросает ему вслед: «Смотри мне, Василий Иванович, учись только на «отлично»!»

…Артек. Черное море. Золотой Крым. Чудесный пионерский лагерь. Василька послал сюда как отличника учебы колхоз. Здесь были ребята со всех концов Советского Союза. Познакомился он с испанскими детьми, с москвичами, с ленинградцами. Сколько писем получал он потом от своих друзей!

Невыразимое впечатление произвело на него море. Было раннее утро. Море было тихое, безмятежное и удивительно менялось каждую секунду. Василек подбежал к берегу, быстро разделся и прыгнул в море. Вода была прозрачная, как стекло, и он, забыв, что в море она соленая, набрал полный рот и глотнул…

Теперь бы этой водички! Пусть соленая, пусть невкусная — ведро бы выпил. Как же это она показалась ему тогда такой противной?..

…Колхозное поле. Конца-краю нет широким нивам. Желтыми рядами волнуется рожь, золотится на солнце пшеница, серебрится ячмень. По полю, как корабли в море, плывут комбайны, жатки, поблескивают на солнце косы. Жатва в самом разгаре.

Загорелые колхозницы вяжут тяжелые, тугие снопы, густо расставляют копны. Все поле покрылось ими, словно здесь, раскинув шатры, стало лагерем многотысячное войско.

Василек с пионерами в поле. Они рассыпались, звонко перекликаясь. Ни один колосок, ни одно зернышко не должны погибнуть!

Немилосердно жжет солнце, хочется пить. А вот и дед Макар. Словно кашевар с походной кухней, разъезжает он на старой кляче с бочкой холодной воды от звена к звену.

Дед подъезжает и к пионерам: «Эй, скворчата-гусенята! А ну, налетай!..»

«Эх, воды б, воды, хоть глоточек, хоть капельку!..»

…Луга над Днепром. Густые, по пояс травы, оплетенные горошком, переливаются цветами: белыми, красными, синими, желтыми, розовыми, голубыми. Звенят на лугу косы, кричит перепел, горланят коростели.

Больше всех работ любил Василек косьбу. Часами следил он за бригадой косарей, двигаясь за ними следом. Всматривался в однообразные движения десятков людей. Шумная песня кос очаровывала его. Мальчика часто окликали: «Василий Иванович, шмели! Иди-ка, мед будем брать».

Косили отец и двое братьев. В обеденный перерыв колхозники брали сети и шли на речку. Сердце Василька разрывалось. Хотелось быть там, где ловят рыбу. Но брат Иван брал ружье и шел на озера. Мог ли Василек удержаться, чтобы не пойти за братом!

Потом варили рыбу, жарили уток. Пообедав, купались в тихом озере. Вода в нем — кристальной чистоты…

«Хоть бы одну капельку!..»

…Москва. Отец три раза был участником Сельскохозяйственной выставки. Однажды он взял с собой сына. Это был волшебный сон. Василек никогда не мог и подумать, что существуют на свете такие чудеса.

Два дня осматривали они столицу.

«Есть ли на свете лучший город, чем Москва? — думал взволнованный Василек во время поездки в метро. — Нет, нет и не может быть!»

Долго ходили они вокруг Кремля. «Отец, здесь живет и работает товарищ Сталин?» — «Здесь». Это были неповторимые минуты. Василек стоял возле Кремля и, казалось, видел всю великую страну, сыном которой ему было дано родиться…

— Москва! — шепчут пересохшие уста Василька.

…Большая классная комната, залитая электрическим светом. Цветы, всюду цветы… Акация, розы, полевые и луговые цветы… Был выпускной вечер в школе. И сколько теплых речей, искренних пожеланий!

Они до утра сидели за столами с учителями и родителями, которые подняли бокалы за своих детей. И говорили, говорили… А потом катались на лодках, и звонкие песни звенели до утра. Кажется, только в ту ночь был такой яркий месяц, который словно смеялся и радовался вместе с ребятами. А вода синела, пенилась за бортами лодок, кипела и плескалась под ударами весел. Чудесная вода! Если бы хоть каплю ее…

…Мать, суровая, сосредоточенная, словно чем-то обиженная, складывает вещи Василька. Ей жаль расставаться с самым младшим. Четверо детей у нее, а всю зиму должна оставаться одна…

«Может быть, мальчик год погулял бы? — пробует она убедить мужа. — Через год и у нас ведь будет восьмой класс». Отец не хочет и слушать: «Не время теперь гулять! Пусть учится — человеком будет». Мать не протестовала, хоть и болело у нее сердце…

— Мама! — шепчут потрескавшиеся от жажды губы.

…Он мечтал, что будет учиться дальше. Двери всех институтов были открыты для Василька. Жалел, что не мог учиться во всех сразу…

Теперь для Василька должно было погибнуть все. Чем больше вспоминал пережитое, тем прекраснее оно ему казалось. Это он, простой крестьянский мальчик, жил такой чудесной жизнью…

О, если бы можно было вернуть хоть один такой день, чтобы полюбоваться и небом синим, необъятным, и солнцем горячим, веселым, чтобы надышаться чистым воздухом, чтобы еще раз почувствовать все величие жизни!

Василек знал, что он боролся с врагом, насколько хватило его сил и уменья. Если придется, он, как солдат, падет на поле боя. Но его смерть не будет поражением. Его силы и ненависть к врагу удесятерятся в сердцах тех, кто боролся рядом с ним. Он вспоминает Мишку, Тимку, Алешу, Софийку, Ивана Павловича, дедушку, Сергея, даже Васю Тарасенко… Его сила теперь перейдет к ним.

— Отомстите им, отомстите, дорогие товарищи! — горячо шепчут его пересохшие губы. — Я прошу вас, мстите и моей рукой!..

…Над головою вспыхивает жгучее солнце.

Волна облав перекинулась в села. Расчеты гитлеровцев на то, что люди без звука поедут в неволю, разбились о молчаливое упорство народа.

Целую ночь бегал Микола Ткач со своими подручными по селу. Вся молодежь, не успевшая спрятаться, встретила новый день в одной из комнат школы, под охраной.

На другой день составляли списки, пропуская всех через комедию медосмотра.

Над селом неслись причитания и плач, словно в каждой семье лежал на лавке покойник.

Схватили и Софийку, сестру Тимки. Ей было только пятнадцать лет, но она выглядела семнадцатилетней. Мать с плачем умоляла отпустить дочку — ведь она еще ребенок, но разве вырвешь у собаки кость изо рта?

Тимка знал, что здесь надо не просить, а действовать. Он побежал к Мишке, но его не было дома.

— Где-то у тетки, — сказала мать.

Открыв свой счет, Мишка теперь не мог успокоиться. Он думал об одном: как бы побольше бить фашистов, побольше взрывать машин! Ему посчастливилось. Он смастерил мину, точно такую, как Леня Устюжанин, и в прошлую ночь снова вышел на дорогу. Движение по ней возобновилось, только ездили осторожнее. На дороге стояли теперь не только столбы с грозными надписями — она была ограждена еще и большим рвом. Выбрав подходящее место, Мишка, как драгоценное зерно, воткнул в землю мину. На ней подорвалась немецкая автомашина. Мишкин счет рос.

Вот и сейчас он убежал из дому…

Раздумывать долго было некогда, и Тимка, положив в карман кусок черствого хлеба, пошел за Днепр, к партизанам. Только они могли теперь спасти Софийку и всю молодежь.

Но спасение пришло нежданно-негаданно.

…К толпе подошел дед Макар. Он выглядел, действительно, столетним. Все знали, что дед уже лет двадцать не меняется. Глаза его светились живым огнем.

Он стал сбоку, опершись руками на длинную палку. Положив подбородок на руки, дед попыхивал трубкой, прислушивался к разговорам. Вид, однако, у него был такой, будто он ничего не видит и не слышит.

— Дедушка, видели вы за свою жизнь такое издевательство? — спрашивали у него люди.

— Га?

— Слышали о таком, чтобы людей, как скот, ловили и в чужой край вывозили?

Дед Макар будто припоминает что-то и вынимает трубку изо рта:

— А ведь было такое. Давно, а было… Дед мой покойный рассказывал. Еще тогда турки-янычары и татары-басурманы налетали. Натерпелся ж тогда народ!

— Да ведь когда ж это было, дед! — говорит кто-то.

— А давно, давно, — соглашается дед и опять берет трубку в рот.

И снова он смотрит на все так спокойно и равнодушно, как будто ничего не случилось.

Над селом разносятся материнские проклятия, плач, горькие рыдания. Дед снова вынимает трубку изо рта.

— Получается, что не отпускают детей эти живодеры? — спрашивает он.

— Да где ж там, дед…

Дед Макар, словно он для этого и пришел, говорит:

— Не волнуйтесь, люди добрые! Выручу. Всех до одного.

Кое-кто горько усмехается, другие только головами качают. Старый — как маленький. Людям горе, а он такие шутки шутит!

Но дед Макар уже удаляется.

— Заговариваться начал дед Макар, не протянет уж долго, — говорят ему вслед.

— Ну, такой старый еще будет жить.

— А мудрый был старик! Бывало какое хочешь начальство вокруг пальца обведет. Помню, как даже урядник в дураках оставался, — вспоминает кто-то из дедов.

— Старость — не радость…

Дед Макар подходит к зданию полиции. Не обращая внимания на часового, хочет пройти в помещение, но его останавливают:

— Куда, старик?

Дед Макар, словно не слыша, нажимает дверную ручку.

— Вам кто нужен, дед?

— Да не ты, голубь.

— А кто же? — останавливается в остолбенении полицай.

— Самого старшего.

— Говорите, что нужно, я передам.

— Э, нет, голубь! Не верю я тебе. Теперь, знаешь, много народу испорченного.

Дед попадает прямо не в бровь, а в глаз.

— Так что же вы мне не верите? Разве я не человек?

— Может, ты и человек, а только хочу самого старшего.

Полицай зовет Миколу Ткача. Тот уже выпил, и лицо у него краснее веснушек и волос на голове.

— Кто тут зовет? — вопрошает он важно.

— Да вот дед.

— Что скажешь, дед?

Дед Макар поднимает на него свои орлиные глаза и отворачивается:

— Вовсе ты мне не нужен, голубь! Иди себе с богом.

Микола гневается:

— Ты что, дед, с огнем играешь?

— А разве ты, если рыжий, то и жжешь?

Ткач багровеет, как рак.

— Я… я не посмотрю, что ты старый! Ты у меня быстро поумнеешь, скотина! Посажу в холодную.

Дед Макар спокойно смотрит на разгневанного полицая:

— И что ты ко мне пристал, как репей к кожуху? Пристал к человеку да еще черт знает чего сердится! Совсем ты мне не нужен, отцепись, сатана! Мне нужен самый старший.

— Да я же и есть старший.

— Ты? — Дед недоверчиво скосил на него глаза.

— А что же?

— Не похоже. Совсем не похоже. Когда-то был старший в полиции — во! Нет, не поверю.

И дед Макар отступает, обиженно сжимая тонкие, сухие губы, как человек, над которым хотят посмеяться.

— Это же, дед, и есть наш самый старший, пан Ткач, — поясняет часовой.

— Ткач? Слышал про такого. Ну, если не врете, то, может быть, и правда.

Полицаи пересмеиваются, следя за разговором.

— Я должен, голубь, говорить с тобой в одиночку.

— Говори, дед.

— Так эти лоботрясы услышат.

— Ничего.

— Да нет, лучше одному.

Дед Макар старается говорить на ухо, но весь разговор слышат и полицаи. Они становятся белыми, как мел.

— За дровами я ходил в лесок… Видимо-невидимо… Говорят, партизаны… Орудие такое длинное, с такими круглыми тарелками сверху. А одно такое, как на тележках, с колесами… На село всё поглядывают… Тогда вы говорили, чтобы докладывать о партизанах. Я и сказал себе; пойду скажу старшему, чтобы ко мне потом не приставали.

Ткач не дослушал речи деда. Он уже хорошо понимал, что ему теперь не поздоровится.

— В ружье! — завопил он.

Полицаи выбегали на улицу, поспешно застегивая одежду, дрожащими руками заряжая винтовки.

— За мной! — скомандовал Ткач.

Полицаи рысью двинулись по направлению к районному центру. Глаза деда молодо смеялись.

— Не туда! Не туда, голубчики! — выкрикнул он. — Я их видел не там, а вот где! — Дед тыкал своей длинной палкой в направлении Соколиного бора.

Но они не слышали: уходили в район. Через несколько минут из своей избы выбежал Лукан и помчался галопом вдогонку.

Дед Макар довольно смеялся, идя к школе. Широко раскрыл двери:

— Выходите, дети! Сегодня отправки не будет.

…На другой день полицаи с позором вернулись в село.

Ткач бесился.

Но старика не нашли. Он исчез бесследно.

Тогда бросились по селу собирать тех, кто вчера сидел в полиции. Поищи-ка ветра в поле, а партизана — в лесу! Ни парней, ни девушек дома не было.

— Где?

— Да вы ж вчера забрали, — отвечала мать, и в голосе ее было не то удивление, не то скрытая насмешка.

Ткач и Лукан разводили руками.

За эти дни Мишка совсем извелся: глаза запали, щеки побледнели, и он еще больше похудел. Мало спал, забывал про еду. Все думал про свой счет. А тут несчастья, как снег на голову, посыпались одно за другим.

Дни шли, а Василек не возвращался. Что с ним? Неужели попался? Может быть, схватили где-нибудь?.. Ребята гнали прочь мысль о гибели Василька.

Мишка чуть не каждый день заходил к матери Василька. Она уже забыла, когда топила печь в последний раз. Так и сидела в холодной избе, которая сразу стала печальной и неприветливой. За эти дни она превратилась в седую старуху. Она все время слонялась из угла в угол. Бесцельно брала в руки все, что ни попадет, — переносила с места на место, не зная, для чего она это делает. Садилась иногда где-нибудь в углу и часами просиживала без движения, устремив взгляд в одну точку. Она боялась и думать, что с Васильком случилось что-то недоброе.

— Заболел, наверное, — говорила. — Сапожки у него плохонькие, а зима началась суровая. Свет не без добрых людей! Помогут Васильку, — утешала она себя.

С тяжелым сердцем выходил Мишка из хаты. Ему хотелось бы, чтоб надежды матери оправдались, но он так мало верил этому…

А тут случилось новое несчастье.

В тот день, когда в село вернулись полицаи, под вечер прибыли четыре гитлеровца. Они загнали народ в школу. Здесь теперь сидели отцы и матери беглецов. Их арестовали, как заложников. Предупредили, что будут держать, пока не вернутся сыновья и дочери. Не вернутся — родители будут расстреляны. Забрали и мать Мишки — Лукан решил отправить ее в рабство. Уже два дня сидели голодные люди, а беглецы не возвращались.

Повеселел Мишка лишь тогда, когда к нему забежал Тимка и сообщил, что в Соколиный бор пришли партизаны.

Мишка хотел немедленно бежать в Соколиный. Тимка остановил его: командир приказал быть здесь, следить за тем, что происходит в селе.

Одевшись как можно теплее, Мишка вышел на улицу. Зима вступила в свои права. Голубой снег покрыл поля, облепил деревья, замаскировал курени и землянки. Солнце играло на снегу. Жмурясь от сверкающего снега, Мишка пошел по улице. Село словно вымерло. Не вился над землянками дымок, не скрипели колодцы.

Он вышел на холм. Перед ним лежало село: старая школа, низенький, как черепаха, домик Афиногена Павловича, аптека… Над школой плыл дымок: это грелись фашисты и полицаи.

Мишка взглянул в сторону. К нему приближался какой-то паренек.

«Кто бы это мог быть?» спросил себя Мишка. Всех ребят знал, а этот незнаком. Одет как-то странно: фуфайка не по нем, шапка с облезлым мехом, большие солдатские ботинки… Мишка остановился и решил подождать, пока хлопчик приблизится. Мальчик подошел ближе, и Мишка убедился, что это чужой. «Наверное, из тех, что зажигалки на кусок хлеба меняют», подумал он и хотел идти дальше. Но хлопчик спросил:

— Слушай, парень: не скажешь ты, где тут живет Мишка Мирончук?

У Мишки оборвалось сердце. Он почувствовал, что сейчас услышит что-то страшное.

— А тебе зачем он? — спросил Мишка, сильно побледнев.

— Да нужен…

— Ну, так это я.

— Правда?

— Правда, я только один в селе.

— Тогда здравствуй! Смотри, как интересно: на тебя прямо и наскочил… Я Сергей.

— Из города? — воскликнул Мишка, и сердце его замерло. Не раз он слушал восторженные рассказы Василька о Сергее.

— Так.

— А где… — Мишка пристально смотрел в глаза Сергею, догадываясь уже, что ничего радостного не принёс этот гость из города.

— Василек?.. — произнес тот имя, которое не отважился промолвить Мишка.

— Что с ним?

Сергей опустил глаза в землю:

— Идем, расскажу.

«Значит, всё… Василька больше нет…»

Когда зашли в погребник, опечаленный Мишка спросил, ожидая услышать подтверждение своей догадке:

— Погиб?

— Может быть, — виновато сказал Сергей. И словно в оправдание добавил: — Я за него пришел. Послали.

— Как же это? Да не может этого быть! — Мишка больше не стыдился своих слез. — Что с ним?

— Попался.

Сергей рассказал все, что знал.

— Я думал, что он дома, и все ждал его у себя. Вдруг приходит дядя Ларион, печальный такой, и говорит: «Фрицы Василька поймали». Я помертвел. «Может, неправда?» говорю. «Правда, — сказал дядя Ларион. — Мы узнали». — «Что с ним?» — «Да что ж… Не знаешь, что они делают?..»

Мишка рыдал, как маленький. Сергей смахнул ладонью горячую слезу.

Мишка перестал плакать.

— Дождетесь, гады! Кровью заплатите за Василька! — погрозил он крепко сжатым кулаком.

Помолчав, Сергей начал снова:

— Я тебя искал. Мне Василек рассказывал, как ты машины подрывал. Дядя Ларион приказал идти в село. Я письмо командиру принес.

— Сегодня передашь.

Они говорили о разных делах, но с ними все время был Василек. О чем бы ни шла речь, он стоял рядом, живой, такой родной и близкий…

Тимка торжествовал. Наступил долгожданный день!

Не узнать Соколиного бора. На опушке, замаскировавшись зелеными сосновыми ветками, стояли часовые, внимательно глядя во все стороны. Вокруг землянки раскинулся партизанский лагерь. Загорелись костры на влажной, очищенной от снега земле. На ветках пахучей сосны сидели партизаны: кто курил, кто грелся или сушился у огня, кто старательно чистил и смазывал свое оружие. На самом большом костре закипал вместительный котел — это Софийка с двумя партизанками готовила обед.

Всюду слышались шутки и песни.

Тимка почти не выходил из землянки. Он держал себя как хозяин, принимающий гостей. Но гости мало обращали внимания на хозяина: они были слишком заняты своими делами, да и сама землянка уже не походила на прежнюю.

Здесь собрались командиры. Было тесно. Весело трепетало пламя свечки. Из землянки клубами валил пар.

Иван Павлович, склонившись над картой, чертил что-то красным карандашом. Тимке не терпелось хоть одним глазком взглянуть на эту карту и на пометки командира, но он подавлял в себе это желание. Мысленно он тоже принимал участие в выработке плана и был уверен, что и его спросят о том, как напасть на фашистов.

Командиры высказывались.

— Да что там думать! Двинуться, окружить село, да и баста! До вечера всё закончим, — советовал один из них, в высокой бараньей шапке, с пышной бородой и усами, отчего он был похож на степного чабана.

Иван Павлович не говорил ни слова, но Тимка, внимательно следивший за его глазами, знал, что думал командир отряда о каждом выступлении. Последнее ему, очевидно, совсем не понравилось.

— А на мой взгляд, — сказал другой, молодой парень в военной шинели и шапке-ушанке, — дождаться ночи, внезапно налететь, закидать гранатами, обстрелять из пулеметов — и точка! Не сдадутся — помещение сжечь.

— А люди? — спросил третий, тоже одетый в военную форму.

— Да разве они люди?

— Кто? Заложники?

— А-а… Да, я не подумал об этом.

— То-то же!

— Да что там говорить! Напасть, а там видно будет… — настаивал на своем командир в бараньей шапке. — Что, мы их не сломим? И не таких скручивали!..

Иван Павлович не дослушал его:

— А людей сколько потеряем?

— Ну, знаешь, Павлович, я тебе скажу: мы на войне, а не у тещи на именинах. Чего смерти бояться!

— Так-то оно так. Кто боится смерти, тот не партизан. Но для чего же гибнуть напрасно? Мы же советские люди. Знаете, что значит для нас каждый человек?

— Правильно, товарищ командир! — горячо поддержали все.

Но обладатель высокой бараньей шапки вспыхнул:

— «Правильно, правильно!» А разве я говорю, что неправильно? Так давайте сидеть в лесу. Может, они сами придут, скажут: «Бейте нас, жить надоело…»

— Не горячись, Бидуля! Тут хитрость нужна.

— Как ни хитри, а драться придется.

Иван Павлович начал излагать свой план. Он звучал, как боевой приказ. Тимка едва удерживался от восторженных восклицаний. Но он не забывал, на какой важный военный совет его допустили, и старался ничем не выдать своего присутствия.

Иван Павлович заключил:

— Сейчас обедать — и в дорогу!..

В школе все было, как и прежде. Четверо фашистов с капралом во главе закрылись в комнатке, на которой еще сохранилась табличка «Учительская». Рядом расположились полицаи. Через коридор, в двух больших классах, сидели заложники.

Немцы пили вонючий самогон, который им ежедневно доставлял Лукан. После охотничьих упражнений Фрица кур не осталось, и они закусывали свининой. Полицаи утром и вечером пили мутный, как помои, кофе без сахара, днем ели жидкий суп.

Капрал время от времени вызывал Ткача, громко возмущался, недвусмысленно намекая на то, что дела у него идут как нельзя хуже и господа полицаи зря переводят хлеб.

У полицаев в самом деле не было никакой работы, и они, сложив оружие в пирамиды, занимались кто чем хотел: одни дремали на складных кроватях, другие распевали, а третьи приплясывали под хриплые звуки гармошки, на которой играл их рябой приятель. Прикрыв глаза, он целый день упражнялся на отобранной у кого-то гармонике.

У Ткача же свободной минуты не было: он допрашивал арестованных.

Заключенных вызывали по очереди, прерывая допрос только в обеденное время.

Перед Ткачом стояла старая женщина.

— Где дочь?

— Да у меня сын.

— Ну, сын…

— Да что, он у меня — маленький? Что, я им руковожу? Может, куда на заработки пошел. Или он мне говорит? Вы у своей матери спрашивали, куда вам идти?

— Ты мне, старая, зубы не заговаривай! Если я спрашиваю, говори без всяких штучек. Привыкли к равноправию! Говори мне все начистоту, я ж тебя насквозь вижу! Что я, дурак какой?..

— Я же этого вам не сказала.

— Еще бы сказала! Ну, говори, где сын.

— Да кто ж его знает? Дома все равно есть нечего, так и пошел куда глаза глядят. А я что ж, виновата? Что вы меня здесь держите? — наступала женщина.

— Э, я вижу, ты, старая, в первый раз на допросе. Вишь, как разговаривает с начальством! — рассердился Ткач. — Пан Хапченко, — обратился он к полицейскому, — десять!

— За мной дело не станет.

Здоровенный, как медведь, Хапченко повалил женщину на скамью. Другой полицай схватил ее за моги. В руках Хапченко появилась упругая резиновая палка — достижение фашистской техники.

Старуха сжималась от ударов, стараясь не кричать, но не выдержала. Наконец она потеряла сознание, и ее поволокли из комнаты.

Перед Ткачом стоял уже кто-то другой…

Арестованным казалось, что этим мукам и пыткам не будет конца.

…Наслушавшись, как кричали люди под пытками, Мишка возвращался домой. Сердце его обливалось кровью. «Что же это делается на свете? — думал он. — Это ж по всей земле, где ступила нога фашиста, такие муки принимает народ, умирает, обливается кровью… И в городе Сережка такое же видел, и в Алешином селе… Когда же придет расплата за всю кровь и слезы народные?»

Солнце опускалось. Небо багровело, окрашивая поля в алый цвет, и вечерний закат напоминал о кровоточащих ранах…

Сергей, который прилег было отдохнуть, уже проснулся и с нетерпением ждал Мишку.

— Ну что?

— Пытают, — угрюмо сказал Мишка.

— Всюду одно и то же! — вздохнул Сергей.

Они быстро вышли на улицу и остановились в изумлении.

Прямо на них по безлюдной улице двигалась мрачная процессия. Никто не вышел из ворот, хотя сотни глаз следили сквозь отогретые дыханием круги в замерзших стеклах.

Вели пленных. Впереди ехала подвода, а на ней, развалясь, лежали двое. За ними шли молодые парни, девчата, окруженные тесным кольцом.

— Людоеды проклятые! — выругался Сергей. — Идем подальше от греха.

На миг Мишка остолбенел от ужаса. Он узнал среди пленных Софийку. Он узнал бы ее за километр по яркому платку! А позади — Тимка… Как же это их поймали?.. Ему стало жутко. Зачем дергает егоза руку этот паренек? Чем он теперь поможет товарищам? Вон и Леня Устюжанин тоже там… Но, постой-ка, почему он в черной полицейской форме?.. Предатель!.. А немец на передней подводе? Да это же Иван Павлович!..

Мишка радостно оборачивается к Сергею:

— Да это ж наши!

— Попались? — ужаснулся Сергей.

— Партизаны!

Сергей недоверчиво посмотрел на товарища. «Шутишь, хлопче! Или, может…» говорил его взор.

Мишка понял:

— Все они партизаны! А двое на подводе — это и есть командиры…

Процессия приблизилась. Иван Павлович, одетый в форму гитлеровского обер-лейтенанта (который был, вероятно, совсем щуплым, так как полы шинели едва сходились на крупной фигуре командира), спрыгнул с воза и подошел к ребятам:

— Что здесь, Михайло?

— Пытают. Кричат люди. Все фашисты и полицаи на месте, — доложил Мишка.

— Добре!

— Василия Ивановича в городе схватили…

— Ты откуда… знаешь?

— Да вот Сережка пришел…

Хотя они разговаривали вполголоса, а уже и среди «пленных» и среди «полицаев» пронесся шепот:

— Василька поймали!..

— У, гады!..

— Я вам письмо принес. Меня послали вместо Василька, — сказал Сергей.

— Хорошо. Потом. А сейчас становитесь, ребята!

И Иван Павлович, раздраженно прокричав какие-то слова по-немецки, стал загонять ребят в колонну. Ему помогали «полицаи». Мишка и Сергей попали в колонну «арестованных», которые засыпали их вопросами о Васильке.

Эту картину видели и из окон школы. Капрал смотрел в бинокль, а Ткач — на него, ожидая, что и ему дадут, как старшему, взглянуть хоть раз. Но капрал опустил бинокль и, видимо успокоившись, пошел допивать самогон.

Процессию возле школы встретили радостно, с раскрытыми объятиями. На крыльцо высыпали полицаи, сам Ткач встречал гостей. Только никто из немцев не вышел. Они не знали, что прибыл офицер в чине обер-лейтенанта; думали, что там только полицаи или немец из низших чинов. Так разве подобает капралу выходить ему навстречу?

— Ага, попались, голубчики! — тешились полицаи, оглядывая «пленных».

— А-а, да я вижу здесь знакомых! — воскликнул Ткач, узнав Софийку и еще кое-кого из тех, кто находился «под стражей».

— Место для них найдется? — весело кричал Леня, Устюжанин, который изображал, вероятно, начальника колонны.

— Найдется!..

«Обер-лейтенант» что-то буркнул переводчику, и тот громко приказал:

— По местам! Обер-лейтенант спрашивает коменданта!

Полицаи ушли в школу. За ними двинулся «полицай» в высокой бараньей шапке. «Обер-лейтенант», ни на кого не глядя, направился к «учительской».

Ткач остался принимать арестованных. Он подскочил к высокому парню.

— В партизаны тебе захотелось, сволочь! — закричал он и занес над ним кулак.

Но Леня оказался проворнее его. Могучим ударом он свалил Ткача с ног. Тот растянулся на земле.

В эту минуту на пороге комнаты, занятой полицаями, появился человек в бараньей шапке, следом за ним — другие. Он одно мгновение разглядывал полицаев, потом быстро поднял руку с зажатой в ней гранатой и скомандовал:

— Руки вверх, собачьи души! Ложись, а то кишки выпущу!

Гармошка поперхнулась в руках рябого, потом дико рявкнула и шмякнулась об пол. Вертевшиеся в танце полицаи так и замерли, держась за руки, раскрыв рты от неожиданности и страха…

Капрал растерялся, когда на пороге его комнаты вдруг возникла фигура «обер-лейтенанта». Поняв свою оплошность, он сразу пожалел, что не вышел ему навстречу. Капрал покосился на недопитую бутыль самогона, свидетельствовавшую о его «старательной» службе. Немцы вскочили на ноги, молодецки щелкнув каблуками, и вытянули руки в приветствии.

На фашистов в упор смотрели черные дула автоматов.

Капрал опомнился первым. Он потянулся к столу, где лежал его парабеллум…

Можно было думать, что для Лукана настали спокойные дни. Но это спокойствие было только внешним. Надписи на воротах не появлялись, но тревога все же не покидала его. Лучше уж эти надписи, чем грозное молчание, которое — предчувствовал Лукан — было затишьем перед бурей.

Рядом разместился полицейский пост. Однако и это не приносило утешения. Партизаны настигали везде, и такое соседство его даже не утешало. Он совсем перестал ночевать дома.

Не радовали его и немцы. Он с обидой думал, что теперь нужен им, как телеге пятое колесо. Только и слава, что староста, а власти у него никакой: никто его и слушать не хочет. Одна у него теперь работа — ежедневно доставать на селе самогон для немцев.

Лукан вернулся с работы и сел перекусить. Перед ним стояла полная бутыль самогона, — из которой он осторожно, чтобы не заметил капрал, налил и себе стаканчик. В последнее время его все больше тянуло к водке. Жена поставила перед ним миску холодного борща с сушеной рыбой.

Но ни выпить, ни поесть Лукану не пришлось. Только было потянулся к чарке — возле школы загремели выстрелы, застрочили, как швейная машина, автоматы.

Лукан без шапки, в одном ватнике выбежал из хаты. Он увидел, как один из немцев вывалился из разбитого окна и распластался на снегу. Раздумывать было некогда. Лукан побежал к лошади, на которой он ежедневно ездил за самогоном, и вывел ее на улицу. Но только вдел ногу в стремя — кто-то крикнул из-за хаты:

— Стой! Стрелять буду!

Лукан вскочил на лошадь и вихрем помчался по улице. Снег летел из-под конских копыт. Ветер трепал редкие волосы на голове, свистел в ушах. Рядом прожужжала пуля, но быстрый конек, как на крыльях, вынес Лукана из села.

Тимка мчался следом за старостой, словно мог его догнать и взять голыми руками. Но, увидев, что тот уже далеко, он вернулся.

— Сбежал, гад! — вздыхал он с сожалением.

Партизан, которого привел Тимка к дому старосты, смотрел, должно быть, иначе на эту потерю:

— Не уйдет, не горюй — попадется рано или поздно. На то он и староста!

Когда они вернулись к школе, здесь уже все было закончено.

В эту ночь никто не смыкал глаз. Люди собирались группами, живо обсуждали речь командира партизанского отряда, с которой он обратился вчера к народу.

— Правду сказал: как курам, поодиночке нам головы скрутят.

— Бороться нужно, иначе житья не будет от проклятых фашистов!..

Мало осталось после этой ночи в селе семей, которые не стали бы партизанскими. С отрядом ушло в леса более ста человек.

Оставшиеся со страхом ждали наступления нового дня.

В комнатушке Тимки было людно. Здесь были Мишкина мать, соседи.

— Если что — за Днепр пойдем, — решили они.

У Мишки и Тимки в эту ночь было немало работы. Они остались в селе, чтобы, когда понадобится, вывести в лес людей. Вместе с детьми и взрослыми они дежурили всю ночь, внимательно вглядываясь в снеговой простор и прислушиваясь к каждому звуку.

Фашисты появились как раз тогда, когда люди начали думать, что все обойдется хорошо.

Первыми увидели большую вражескую колонну дети, которые беспрерывно дежурили на уцелевшей пожарной вышке. Они начали колотить по куску рельса, висевшему на вышке. Пронзительный звук, нарушивший утреннюю тишину, иглой кольнул в сердце каждого, поставил всех на ноги.

Село закопошилось, как муравейник, которому угрожало наводнение. Мишка, запыхавшись, влетел в хату к матери Василька:

— Собирайтесь, тетя, идут!

Мать посмотрела на мальчика удивленно, словно он предлагал ей что-то невероятное, и отрицательно покачала головой:

— Никуда не пойду. Буду ждать Василька.

Лицо Мишки перекосилось болью. Он хотел сказать женщине всю правду, по было так жаль ее, что язык не поворачивался. Он умоляюще заглянул ей в глаза:

— Фрицы ж идут! Знаете, на что они способны?

— Не боюсь я их. А придет Василек…

— Не придет, тетенька! — отчаявшись, не сказал, а простонал Мишка.

В первое мгновение мать будто не расслышала его слов. Потом с трудом вдохнула в себя воздух, словно просыпаясь. Зрачки ее расширились. Она подняла голову и спросила тихим, свистящим шепотом:

— Как «не придет»?

— Его…

— Убили?

— Поймали.

Мишка закусил губу, чтобы не разрыдаться. Но предательские слезы сами брызнули из глаз.

Крепко сжав губы, мать тряхнула седой головой, словно отгоняя страшное горе, и медленно, как слепая, начала одеваться. Молча стала среди хаты, прощальным взглядом окинула стены. Потом она подошла к столу, собрала фотографии детей, завернула в платок и спрятала у сердца. Еще раз тяжелым взором обвела родное жилище и решительно направилась к выходу.

— Идем, сынок! Веди меня к ним… — прошептала она.

Когда они вышли за село, Мишка осмотрелся. На той стороне села стояли машины. Из них выскакивали зеленые фигуры, которые быстро разбегались по полю. Зайти в село с ходу фашисты побоялись.

К Соколиному бору группами и поодиночке спешили люди, словно птицы в теплый край. В одной группе Мишка заметил мать Тимки и свою, которая несла на руках Верочку.

…Гитлеровцев привел Лукан.

— Там все партизаны! — жаловался он в полиции. — В меня стреляли из окон. Не проучишь их — нельзя будет дальше управлять селом.

Теперь Лукан торжествовал.

Он ехал в первой машине и думал: хорошо, если бы все село увидело его сейчас! Тогда появились бы и страх и уважение. Но чем ближе они подъезжали, Лукану все больше начинало казаться, что из-за снежных сугробов вот-вот засвистят пули, полетят гранаты. С напряжением и страхом всматривался он в каждое пятно на снежной равнине.

Его ободрял только шум шедших за ними машин. Впереди фыркал и скрежетал броневик.

Окружив село с трех сторон, фашисты открыли стрельбу; броневик вступил на первую улицу. В селе, казалось, уже не было ни одной души.

Войдя в село, каратели, перебегая из хаты в хату, от землянки к землянке, выгоняли на снег и мороз полураздетых стариков и детей и в таком виде гнали их к школе. Поджигали хаты, подрывали землянки гранатами. Село окуталось дымом, все стонало от частых взрывов.

Лукан чувствовал себя именинником: он наводил порядок! Стариков и детей согнали в хату больного Афиногена Павловича. Затем больных собрали под стеной школы…

Вокруг землянки, расположение которой теперь уже не являлось тайной, молча стояли люди. На вершине дуба, как большая птица, сидел Тимка. Все вслушивались в шум, доносившийся из села. Хлопали выстрелы, слышались глухие разрывы гранат.

— Горит? — спрашивали снизу.

— Горит! — доносилось сверху.

— Всё село?

— Всё.

— И на Гребле?

— Горит.

— А Шрамов угол?

— Горит.

— А Бабаевка?

— Горит.

— А Шуляков?

— Всё горит.

Мишка достал из землянки почерневшую от ржавчины винтовку, надел через плечо пулеметную ленту с блестящими патронами. Люди поглядывали на мальчика с надеждой.

— Пойдем за Днепр, — сказал он.

— Теперь один путь, — поддержал кто-то.

— Горит?

— Горит! — слышалось сверху.

— Звери…

— Бесятся…

Наступило молчание. Это была минута, когда ни о чем не хочется говорить.

И внезапно сверху:

— Идут на Соколиный!

Испуг и растерянность появились на лицах людей.

Мишка выступил вперед.

— Слезай, Тимка! — крикнул он товарищу, который уже и сам спускался на землю. — Без паники, один за другим, цепочкой!.. Не бойтесь! Командир приказал нам с Тимкой провести вас в отряд.

Цепочка людей потянулась из Соколиного бора. Низинами, незаметно для глаз врага, шли люди через луга к Днепру.

Соколиный бор, как великан, прикованный к земле, протягивал за ними руки, будто просил не отдавать его в жертву, взять с собой. Дубы застыли, склонив могучие головы в белых снежных шапках, замерли, объятые тяжким предчувствием, со страхом ожидая вражеского удара.

Люди слышали, как внезапно застонал Соколиный бор. На его теле рвались мины, снаряды, нанося раны поникшим деревьям. То тут, то там вставали столбы снега, земли и дыма. Каждый взрыв отдавался гулким эхом, и казалось, что это не взрывы гремят в лесу, а стонет, истекая кровью, лес-великан.

Днепр. Широкий, могучий, неугомонный. Теперь он спит, скованный льдом, покрытый снегом. А за ним ведут свой нескончаемый разговор с ветрами, стонут в непогоду, плачут в дождь вековые леса.

Люди останавливаются на высоком берегу. Они с надеждой всматриваются в темные очертания заднепровских лесов, которые отныне станут их жилищем, их союзником в борьбе.

Черный, заметно поредевший столб дыма указывает на место, где проходили детские годы и жизнь этих людей. В тот день, когда появился враг, стоял над селом такой же дым.

— Стерли с лица земли… — вздыхает кто-то.

— Отстроим!

— Когда-то это будет?

— Будет!..

И снова молчание. Кто сухими, кто влажными глазами, но с одинаковой болью и печалью смотрят все на родное село. Одна только мать Василька стоит суровая, молчаливая. Крепко сомкнуты ее губы, мысли где-то далеко…

Мишка с Тимкой не отрывают глаз от Соколиного бора. Он был им родным, близким и свято берег их великую тайну. Теперь он был далеко.

Лес манил, звал к себе. Но напрасно. У тех, чью тайну он так честно берег до этого времени, выросли крылья, и они полетели на вольные просторы, на новые дела.

— Прощай, Соколиный! — шепчет Тимка.

Мишка скорее догадывается, чем слышит слова друга. Может быть, в другой раз он посмеялся бы в душе над наивным Тимкой; теперь же он сам принимает это близко к сердцу и про себя повторяет: «Прощай!»

— Эх, знал бы Василий Иванович! — вздохнул Тимка.

— Что знал бы?

— Да вот, что мы уже в настоящие партизаны идем. И что село…

— Откуда ему знать?

— Вернется — узнает.

— Оттуда как раз вернется…

— А ты думаешь — нет? — загорелся Тимка. — Такой хлопец, как наш Василий Иванович, чтоб не вернулся? Да он их вокруг пальца обведет! Ведь никого не выдал? Эх, если б я был там вместо него, я б уж знал, как их обмануть! Наговорил бы им с три короба…

Тимка говорил без умолку, и у Мишки росла уверенность, что Василек действительно не погиб. И правда, почему он должен погибнуть? Разве на нем написано, что он партизан? Не сумеет он обмануть немцев?.. Выпустят! Или убежит. Да и Иван Павлович говорил, что о нем позаботится. Разве же они не смогут помочь Васильку вырваться оттуда? Ну конечно, смогут! Но чего вдруг так расхвастался этот Тимка?

— «Я, я!» «Я»— последняя буква алфавита, — обрывает он Тимку. — Нужны ему твои советы! Выберется как-нибудь и сам.

— Да ты же не веришь!

— Да ну тебя! С тобой говорить…

Мишка нахмурился и отошел.

Люди редко перебрасываются словами, но больше молчат, погруженные в свои мысли. Тимка идет к матери. Тепло закутанная Верочка тянется к нему ручками:

— Скоро уже придем?

— Скоро. А куда ты идешь, Верочка?

— В партизаны.

— А кто ты такая?

— Верочка-партизаночка, — отвечает она, как ее учили.

— А что ты будешь делать?

— С бабушкой фашистов бить.

Тимка доволен. На утомленных лицах появляются едва заметные улыбки. Мишка уже поднялся на ноги, чтобы дать команду о возобновлении движения, но в это время какая-то женщина испуганно крикнула:

— Бежит кто-то!..

Люди, как по сигналу, повернулись туда, куда показала женщина. Но там никого не было. Возможно, что ей привиделось… Наступил вечер, и солнце уже пряталось за горизонтом.

— Наверное, упал. Или спустился в долину…

— Может, показалось? — сомневается кто-то.

— Да своими ж глазами видела! — пылко уверяла женщина. — Да вот же он! — радостно восклицает она.

Человек вынырнул из лощины и, спотыкаясь, приближался к группе. Он качался, как пьяный, и иногда падал.

За сотню метров от них он свалился в снег и долго не мог встать. До слуха людей донесся слабый голос, звавший на помощь.

— Да помогите же ему! — сказал кто-то.

Когда упавшего подняли и привели, люди ахнули от ужаса и неожиданности. Это был колхозник Иван Карпенко, которого теперь было не узнать. Лицо его представляло собой одну сплошную рапу. Волосы смерзлись в окровавленный кусок льда.

Смирным человеком был Иван — его словно и не было в селе. Никто и никогда не слышал от него плохого слова.

У Ивана была больна жена. Он решил остаться в селе, смутно надеясь, что все обойдется благополучно. Ведь он никого не трогал, и его не тронут…

Люди окружили Ивана. Он обвел всех налитыми кровью глазами, словно заглянул каждому в душу, и похрипел:

— Видели?

— Да что с тобой, Иван?

Иван, казалось, не слышал этого вопроса:

— Видели, что они сделали со мной?

— Да где же? Да как же? — причитали женщины.

Иван будто и этого не слышал.

— А что они сделали с другими?

Чужим, хриплым голосом Иван рассказал о том, свидетелем чего он был:

— Стариков и детей загнали в хату Афиногена Павловича. Нас, хворых, положили под школой. Потом на наших глазах… У, гады! — простонал Иван. — На наших глазах подожгли хату. Мы смотрели на все это, слышали всё. Чья-то дочка из окна выскакивала, а они все время бросали ее назад, пока не сгорела… Уже после того, как обвалилась крыша…

Кто-то пронзительно вскрикнул и упал без чувств. Стон и плач, печальные причитания понеслись над Днепром. Люди рвали на себе волосы. Это ж их… их дети там, отцы, матери!..

А Иван продолжал:

— Нас отвели под гору, положили в ряд, как снопы на току. Человек сорок нас было. А потом… поверите, люди добрые… стреляли в нас, как капусту рубили… Всех побили. Я один остался. Видите, пулями, как ножом, исполосовали всего, а я жив. Когда они уже уходили, я хотел крикнуть: «Вернитесь, добейте! Ведь всех же перебили. И жинку с детьми спалили. Зачем же я жить буду, кому я нужен теперь?..» Да не хватило силы закричать. А потом уж передумал: может быть, это сама судьба меня оставила, чтобы я свидетелем был, — кто же про это расскажет? И вот пришел… Смотрите, люди добрые, на мое горе… и запоминайте.

Потом он повернулся к тем, кто, не слушая его, кричал от горя:

— Что плачете, люди добрые? Разве это можно смыть слезами? Не плакать надо! Вы знаете меня. Я мухи не обидел за всю мою жизнь. А теперь буду воевать. Не по годам это мне, а воевать буду. Я их… бить буду! Для того и иду.

Смолкли причитания, только иногда прорывались тяжелые всхлипывания и приглушенные стоны.

Иван поднялся на ноги, протянул руку вперед и сказал:

— Смотрите, люди добрые!

В ночной темноте над селом стояло зарево, другое виднелось справа, третье — слева, и еще одно где-то далеко занималось, едва заметное…

— Горит Украина…

— Погибает народ… — шепчет какая-то женщина.

— Народ не погибнет. Он борется!

Это твердо и спокойно сказала мать Василька, стоявшая в стороне, гордая, величественная.

— И победит! — поддержал звонкий голос Мишки.

— Победит!.. — хрипло шептал Иван.

Все поднимаются грозной стеной. В темноте ночи бушуют, колышутся малиновые зарева. Грозно шепчутся леса за Днепром.

Люди идут. Они идут, уверенно ступая по снегу, молчаливые, со сжатыми до боли зубами. Движется, колышется живая лента, и, кажется, нет ей ни конца, ни края.

Через заснеженное поле быстро неслось несколько упряжек. Покрытые инеем кони мчались галопом. Из-под копыт поднималась снежная пыль, летели комья снега.

Леня Устюжанин стоял в санях во весь рост. Одной рукой он держал вожжи; другой щелкал кнутом, ускоряя бег коней. И все покрикивал:

— Несите, соколики! Несите, родные!

Вдали в утренней мгле едва заметно вырисовывалась крылатая мельница, а от нее тянулся ряд осыпанных белым пухом придорожных верб.

На рассвете группа партизан въехала в степное село. Леня Устюжанин не собирался останавливаться здесь ни на минуту: он спешил добраться до леса.

Не прошло и часа, как Устюжанин со своими хлопцами пустил под откос поезд на ровной, безлесной местности. Немцы никак не ожидали, что партизаны посмеют на открытом участке пути совершить диверсию. Но Устюжанин на своих лошадях явился словно из-под земли и теперь, как вихрь, уходил от погони.

Хутор ожил. Над крышами прямой струей в небо тянулся дым, скрипели колодезные журавли.

— Немцев нет? — спросил Леня попавшегося им навстречу старика.

— Нет, нет! — покачал тот головой.

— А полицаи?

— Нет, нет!

Выехав на укатанную дорогу, кони понеслись еще быстрее. Люди выходили из хат и смотрели вслед необычному поезду. Узнав партизан, застегивая пуговицы на ходу, выбегала на улицу детвора.

Сани мчались по селу.

— Дяденька, дайте листовку! — кричали ребята.

Не останавливая лошадей, Леня вынул из кармана пачку листовок и бросил ее одному мальчику.

— Раздай всем! — крикнул он проезжая.

Ребята свалились в «кучу малу». Поднявшись, они собрались в кружок, а счастливый обладатель пачки наделял каждого трепещущими на ветру беленькими листками. К детям отовсюду подходили взрослые.

Уже выезжая из села, Леня заметил мальчика, который бежал через огороды. Он едва пробирался по глубокому снегу, доходившему ему чуть ли не до пояса, часто падал, проваливаясь с головой, но опять поднимался и снова бежал вперед.

«Спешит за листовкой», подумал Леня.

В одном месте улица круто поворачивала, и сани наскочили на ухаб. Толчок был так силен, что не ухватись Леня за сани, он наверняка вылетел бы в снег.

Четвертая подвода, отставшая на сотню метров и догонявшая галопом, со всего разгону налетела на ухаб. Сани перевернулись, и партизаны повалились в мягкий, пушистый снег.

Кони стали.

Партизаны, кто смеясь, а кто громко, но беззлобно поругивая ездового, вылезали из сугробов, очищали одежду и шапки, вытряхивали снег из-за воротников.

Если б не эта задержка, мальчику не догнать бы партизан. Фуражка то и дело сползала ему на глаза, но он бежал во весь дух. Увидев, что партизаны снова усаживаются в сани, мальчик закричал прерывающимся голосом:

— Дяденьки, родненькие! Подождите меня! Я сейчас… Я вот здесь…

Партизаны повернули головы. С усилием волоча по снегу ноги, к саням подходил паренек лет десяти-одиннадцати. На нем была залатанная, с чужого плеча фуфайка до колен; из-под нее виднелись плохонькая полотняная рубашка и такие же штанишки. Через дыры просвечивало худое, посиневшее от холода тело. Второпях мальчик потерял один валенок и теперь стоял полубосой на снегу. Но он, казалось, не замечал холода.

— Дяденька, возьмите меня в партизаны! Я-.

— А кто ты такой?

— Я вас давно ищу…

— Откуда же ты?

— Из Киева.

— А где твои родители?

— Отец мой — генерал, а мать — летчица. Она орденом Ленина награждена и Красной Звезды…

— Так почему ты не с ними?

— Они на фронте, а я…

Слезы покатились из глаз мальчика.

— Тоже допросчик нашелся! Не видишь — замерзает хлопчик! — рассердился на товарища другой партизан. Он снял с себя теплый кожух и закутал мальчика. — Поехали, парень! С нами не пропадешь.

Мальчик, завернутый поверх кожуха в шинель, оказался стиснутым в санях со всех сторон партизанами.

— Давай, гони!

— Да следи за дорогой, а то голову оторву! — предупредил кто-то ездового.

Лошади помчались вдогонку ушедшим вперед саням. Партизаны растирали руки мальчику, согревали их дыханием.

— Зовут тебя как?

— Ви-и-и-ктор.

— Замерз?

— Ни-че-го.

Он весь дрожал, как в лихорадке.

— Иван, у тебя ничего не осталось в фляжке?

— Как бы не так! — засмеялся кто-то из партизан.

— Чего смеешься? Как раз и осталось! — обиделся Иван.

— Дай сюда!.. Виктор, выпей вот, согреешься.

— Пионерам пить нельзя.

Партизаны засмеялись.

— На холоде можно.

— Нигде нель…

— Ты что же, хочешь воспалением легких заболеть? Какой же тогда из тебя партизан получится?

— А вы пьете?

— А как же на холоде не выпить? Такая, брат, у нас работа, у подрывников. Лежишь, лежишь в снегу, промерзнешь до костей, ну и если б…

— Да хватит тебе уж! Давай хлопцу побыстрей — видишь, посинел он.

Партизан отвинтил пробку, встряхнул флягу. На дне ее булькнула жидкость.

— Оставил, называется! — с укором взглянул он на Ивана и быстро поднес фляжку Виктору.

Тот не успел опомниться, как рот ему будто кипятком обожгло. Он глотнул раз, другой и поперхнулся. Долго откашливался, а потом жадно впился зубами в кусок промерзшего хлеба.

По телу разлилось приятное тепло, и Виктор заснул крепким сном.

Это был настоящий город, с узенькими тропинками-улицами, каждая из которых имела свое название, с жилыми домами и площадью, на которой проходили занятия по тактике и зачитывались приказы. Были здесь столовая и пекарня, швейные, обувные и оружейные мастерские, склады. «Город» этот возник осенью и рос с каждым днем.

Здесь жили партизаны. Днем и ночью над головой шумели гигантские сосны, молодые хвойные деревья и тонкие, гибкие березы. Вились и таяли сизые дымки над бараками.

Каждый день в отряд прибывали люди. Их временно селили в готовых домах, а уже на другой день где-нибудь в сторонке строился новый барак. К нему протаптывали узкую тропинку, а потом кто-нибудь давал ей название. Так в «городе» появлялись «улицы».

Окруженная густыми елями, на отшибе расположилась хозяйственная часть отряда.

Покрытые снегом возы ожидали весны, сани были поставлены, как по шнурку. В грубо сколоченных стойлах помещались лошади. Здесь же откармливали быков и свиней. Седобородые партизаны с винтовками на ремне и гранатами за поясом смотрели за скотом.

На дорогах и тропинках вокруг партизанского города стояли часовые. Секреты возле лагеря и на много километров от него были замаскированы.

Фашистам никак не удавалось обозначить на своих картах этот пункт. Они засылали разведчиков и шпионов. Но те, доходя свободно до партизанских застав, в «город» попадали с завязанными глазами и не возвращались.

Когда выпал снег, фашисты запретили населению ходить в лес. За нарушение приговаривали к смертной казни. Они рассчитывали на то, что теперь партизанские тропинки и дороги должны привести их в таинственный город.

Иван Павлович приказал запрячь не менее двухсот подвод и проложить дороги по всему лесу — ко всем ближайшим селам. И каждый раз после снегопада по нескольку дней и ночей кружили по лесу партизанские упряжки, прокладывая дороги и сплетая их в такой узел, который уже никто не мог распутать.

Партизанский город оставался невидимым и неприступным. Не был обозначен он и на партизанских картах. Но любой партизан находил свой лагерь. Так пчела находит свой улей, как бы далеко от него она ни залетала.

Партизанский город и действительно чем-то напоминал улей. Каждое утро сюда возвращались большие и маленькие группы людей; каждый вечер и каждую ночь выходили они отсюда, двигаясь цепочками. Приносили сведения разведчики, приходили с докладами минеры, являлись с боевых заданий взводы и роты.

На первый взгляд казалось, что здесь царит беспорядок, в котором трудно разобраться. И только хорошо присмотревшись, можно было понять, что каждый человек знает свое дело и точно выполняет его.

Кухарки варили в больших котлах партизанский борщ. В лесу звенели пилы и раздавался стук топора: строили новые дома и заготавливали дрова для кухни. Стучали молотки — сапожники чинили и шили новые сапоги; стрекотали швейные машины — швеи строчили белье и одежду.

Город жил… Командиры делали все, чтобы лагерь как можно дольше оставался неизвестным врагу.

Леня Устюжанин возвращался в партизанский лагерь перед рассветом.

Все время ехали лесом, и Виктор трепетно вслушивался в ночной шум, оглядывался по сторонам. Проснувшись поздно вечером, мальчик уже не мог заснуть. Ему казалось, что они едут не по земле, а плывут какой-то подземной рекой. Скрипели полозья, фыркали лошади, по сторонам что-то гудело, стонало, ревело. Холодный ветер бросал пригоршни колючего снега в разгоряченное лицо мальчика. Когда выезжали из-под густого переплетения деревьев, вокруг светлело. Лес стоял черной стеной; редкие кусты на поляне казались неуклюжими, странными тенями. Виктор, затаив дыхание, смотрел на них, не отрывая глаз. То ему мерещилось село, выделялись призрачные строения, в окнах которых, казалось, вспыхивали на мгновение синие огоньки; то все это сразу исчезало, и появлялись какие-то фигуры, надвигавшиеся грозно, неумолимо. Напуганный мальчик теснее прижимался к партизанам, дремавшим в санях, и на минуту закрывал глаза.

Он ехал вместе с Леней, который познакомился с ним и взял его к себе. Виктор согрелся под теплой шинелью.

— Дядя, уже скоро? — беспрерывно допытывался он.

— Скоро, — отвечал Леня.

Лошади устало переставляли ноги. Лесу не было ни конца, ни края. Одна просека переходила в другую, и казалось — дорога эта никогда не кончится.

— Скоро уже, дядя? — хныкал Виктор.

Устюжанину, вероятно, надоели эти вопросы. Сначала он терпел, но наконец не выдержал:

— Ты в партизаны пришел, хлопче, или нет? Партизаны никогда не спрашивают, близко или далеко. Их дело — итти и бить врага, где бы он им ни встретился.

Виктору стало стыдно, он покраснел, на глаза его набежали слезы. Но Леня в темноте не видел этого. Теперь мальчик следил за всем молча, и Устюжанин решил, что Виктор опять заснул.

Кони рванули и побежали быстрее, почуяв, вероятно, близость жилья, еды и заслуженного отдыха. Виктор мог уже различить деревья: стройные стволы и тяжелые белые шапки сосен, густые, как щетки, заиндевелые кусты.

— Пять! — донеслось откуда-то из-под ветвистой сосны.

— Москва! — откликнулся Леня.

Только теперь Виктор убедился в том, что первый оклик ему не послышался.

— Кто? — снова раздался голос из-под сосны.

— Устюжанин, ребята.

На дорогу вышел человек:

— Закурить у тебя найдется, товарищ Устюжанин?

— А как же!

Кони тяжело дышали, поднимая и опуская бока. Глухо шумел лес, гудел в верхушках деревьев ветер, еще больше подчеркивая тишину. Виктор прислушивался к разговору Устюжанина с незнакомцем и думал о том, что могла означать сказанная Лене цифра. Уже позже он узнал, что каждый день партизаны устанавливали новый пароль — какое-нибудь число. Часовой при чьем-либо приближении тихо называл цифру, говорил, например, «пять». Тот, кто подходил, должен был ответить «девять», потому что паролем была цифра «четырнадцать». Если кто-либо из партизан несколько дней не был в лагере и не знал пароля, он отвечал просто: «Москва». Часовой тогда спрашивал имя того, кто возвращался в лагерь.

— Как дела? — поинтересовался часовой прикурив. — Рванули?

— Рванули! — с достоинством ответил Устюжанин и в нескольких словах рассказал о дерзкой операции.

— Молодцы! А мы сторожим, — вздохнул часовой и попросил: — Махорочки не дашь? У ребят без курева уши пухнут.

— Почему же не дать… А что тут у вас? Командир дома?

— Командир выехал, а комиссар здесь.

Сани двинулись дальше. Виктор думал, что на этом их путь окончился, но время шло, светало, а мимо по-прежнему проплывали лес, поляны, кусты. Лошади едва плелись. Не дремали только ездовые; все остальные спали, как будто они находились не на двадцатиградусном морозе, а в хате, у горячей печки. Один Леня Устюжанин бодрствовал.

Через некоторое время они въехали во двор. Виктор очень удивился, увидев под ветвистыми соснами много саней и стойла, в которых рядами стояли лошади.

В отряде не спали. Конюхи быстро приняли коней. Бойцы неохотно вылезали из саней, сладко зевая и потягиваясь. По едва заметной тропинке они направились в лагерь. Леня, который за всю дорогу не прикорнул и на мгновение, хоть и не спал уже трое суток, шел пошатываясь. Он будто боялся, что не устоит перед искушением лечь тут же в снег и заснуть непробудным сном.

Узенькая, как нитка, дорожка вползала куда-то в непроходимую чащу. Хотя утренний туман уже разошелся и везде пробивался плотный молочный свет, Виктор не мог заметить ничего, кроме деревьев и снега.

— Десять!

— Четыре!

Протоптанная сотнями ног дорога стала шире и тверже. Перед глазами неожиданно возникло какое-то строение. Виктор заметил его не сразу — только тогда, когда на белом снегу стали отчетливо заметны доски и двери. Длинный низкий барак был весь занесен снегом. Откуда-то потянуло дымом, приятно запахло жильем. И как ни был Виктор поражен всем, что видел, он невольно зевнул, и глаза его на минуту закрылись.

Партизаны подошли к соседнему бараку. Из черной железной трубы густо валил дым.

Устюжанин остановился и обратился к своим товарищам:

— Немедленно спать! Через минуту вернусь — только доложу начальству. Виктора положите, хорошенько накройте шубой.

Вошли в темные сени. Кто-то зажег карманный фонарик, кто-то отдернул висевшее у входа одеяло, и на Виктора пахнуло теплом.

Это был барак партизан-подрывников. Они сами его построили, сколотили просторные нары для сна, сложили жаркую печь.

Виктор, как завороженный, оглядывал комнату. Спящие сладко храпели, и у него начали слипаться веки. Кто-то дал ему шубу с подкладкой из волчьего меха и указал место у печки. Мальчик упал на мягкую постель из душистого сена и сразу почувствовал себя совсем обессилевшим. Глаза Виктора закрылись, и теперь уже ничто не смогло бы его поднять на ноги.

«Я партизан!» мелькнула мысль, и сразу же над ним запел ветер, загудели сосны, тихо качнулись сани, а лошади бежали безостановочно, казалось — не вперед, а назад.

«Отчего это они едут назад, дядя?» хотел спросить Виктор, но язык совсем не слушался его, а тело сковал сон.

Проснувшись, Виктор с удивлением осмотрел незнакомое помещение и, вспомнив, куда он попал на рассвете, счастливо улыбнулся.

В небольшое окно пробивался бледный свет, но в бараке было почти темно. Ничего не разглядев, мальчик пополз к окну.

— Выспался, орел? — услышал он голос над собой.

Виктор поднял голову. На верхних нарах, свесив ноги, сидел Устюжанин.

— Выспался, дядя Леня!

Устюжанин спрыгнул вниз:

— Хорошо мы поспали, Виктор! Богатырским сном, семь часов подряд. А теперь умываться! У нас это делается просто: снежком. Не боишься?

Озноб охватил Виктора, когда он вспомнил, как вчера стоял на снегу босой. Но он храбро ответил:

— Ну, подумаешь, побоюсь я снега! Я на снегу и спать бы мог.

— Смотри, какой молодец! Тогда марш умываться! А потом пойдем в мастерскую. Я тебе, брат, такую шинель достану, офицерскую! Одна на весь отряд такая шинель будет. И сапоги тоже, и шапку…

— Мне бы буденновку!

— Можно и буденновку. И жить будешь с нами, подрывниками. У нас ребята, знаешь, первый сорт! Один смелее другого.

— А оружие вы мне дадите?

Устюжанин, набрав в руки снегу, задумался:

— Оружие?..

Покрасневшими руками он мял комок мягкого снега и не торопился с ответом.

— Ну, хоть небольшое… хоть самый маленький пистолетик! Я хочу фашистов бить.

— Ого-го! — захохотал Леня, с удовольствием растирая руки снегом:. — Да ты храбрый!

— А мне что? Стану у дороги, когда фашисты поедут, наведу на них пистолет и выстрелю. И не один раз, а выпущу все пули из пистолета, поубиваю всех, а сам убегу… Вы знаете, дядя, какой я быстрый!

Устюжанин чуть не падал со смеху. Виктор, маленький, коренастый, в широкой фуфайке, сопел носом, все время поправляя наползавшую на глаза непомерно большую фуражку. Леня увидел, что он даже и не думает умываться.

— Ты что же? Говорил, что и спать можешь на снегу, а сам и прикоснуться к нему боишься?

— Да как же быть? Видите, рукава какие!

Действительно, рукава фуфайки свисали чуть ли не до колен.

Вероятно, считая, что дал исчерпывающий ответ, мальчик снова спросил:

— Так как будет с пистолетом?

— Да как тебе его дать, если ты умываться не хочешь?

— Я не хочу?

Глаза мальчика сверкнули, он решительно сорвал с головы картуз, снял фуфайку и рубашку и, голый до пояса, стал рядом с Леней. Они оба фыркали, бросая друг в дружку снегом.

— Ну теперь я вижу, что ты парень хоть куда! — сказал Леня. — Останешься с нами. Когда мы пойдем на железную дорогу, будешь барак стеречь. Сделаем тебя завхозом.

— Не хочу я завхозом! Мне бы оружие…

Они вбежали в барак, и Леня стал растирать своего подопечного полотенцем.

В это время их позвали к комиссару.

По дороге к штабу Устюжанин на ходу поправлял ремни на груди. Он так спешил, что Виктор еле поспевал за ним.

— Смотри ж, по всей форме! — приказал Виктору Леня, на минутку остановившись у порога одной из землянок, и толкнул дверь.

— Разрешите, товарищ комиссар?

— Заходите.

— Командир диверсионно-подрывной группы старший сержант Устюжанин явился по вашему приказанию.

— Здравствуйте, товарищ Устюжанин!

— Здравия желаю!

Из-за широкой спины вытянувшегося перед комиссаром Устюжанина с любопытством выглядывал Виктор, мявший в руках свою большую фуражку.

Последние дни комиссар был болен. Возвращаясь после одной операции, он едва не утонул, и теперь его знобило. Он лежал в постели, закрытый одеялами и полушубками. Но и во время болезни он занимался делами отряда.

— Командир отряда вечером выехал в Соколиный бор. Берите свою группу и немедленно выступайте в этом же направлении. Там предвидится боевая операция, а у командира мало людей.

— Есть, товарищ комиссар!

— Не задерживайтесь ни минуты. До свиданья!

Устюжанин козырнул и направился к выходу, но потом, круто повернувшись, запросто обратился к комиссару:

— Вот этот хлопец, Михаил Платонович, орел! Отдайте его нам на воспитание.

— Хорошо, посмотрим.

Устюжанин быстро вышел из штаба, а «орел» проводил его таким взглядом, точно хотел полететь за ним.

Комиссар внимательно разглядывал нового партизана. Начальник штаба, оторвавшись от работы, тоже смотрел на мальчика. Виктор, красный от волнения и снежного душа, переступал с ноги на ногу, шмыгая носом и поглядывая своими синими глазенками то на начальника штаба, то на комиссара.

— Садись, Виктор. Так тебя, кажется, зовут?

— Так, — тихо ответил мальчик.

— Сколько тебе лет? Да ты садись, садись!

Виктор осторожно сел на круглый чурбан, заменявший стул.

— Я забыл, дядя, было мне уже одиннадцать или только будет. Но, наверное, уже было.

Комиссар на минуту умолк, внимательно вглядываясь в мальчика. Он напомнил ему сына, вот такой же синеглазый сорвиголова. И тому тоже должно было исполниться одиннадцать. Комиссар поймал себя на том, что он уже не помнит, сколько лет исполнится сыну в этом году. Его молчание Виктор понял по-своему.

«Сердитый какой! Лучше б уж отпустил… Леня куда веселее, тот свой парень», подумал он и перевел глаза на начальника штаба. Но и тот молчал. Виктор вздохнул.

— Как же ты к нам попал, Виктор? — наконец спросил комиссар. — Где твои родители?

Виктор шмыгнул носом и, часто моргая глазами, стал объяснять:

— Мой отец — большой генерал, на фронте, а мать — летчица. Она с Гризодубовой летает. И отец и мать в армии, а я в Киеве был, у бабушки. Бабушка умерла, а я тогда — в партизаны. Я долго искал…

— Вот как! — удивился комиссар. — А как твоя фамилия?

— Тимошенко Виктор, перешел в третий класс.

Комиссар улыбался одними глазами. Начальник штаба снял очки.

— Хорошие у тебя родители! — похвалил комиссар.

Виктор просиял:

— У моего отца орденов — на всю грудь. И у мамы два: Красная Звезда — еще во время революции ей дали, и орден Ленина.

Начальник штаба многозначительно взглянул на комиссара. Тот, откинув полу кожуха и приподнявшись на локте, внимательно смотрел на мальчика. Виктор не выдержал и опустил глаза.

— Здорово умеешь врать, Виктор, — наконец промолвил комиссар. — А еще, верно, пионер! Пионер ведь?

Виктор молчал.

— Почему же ты не отвечаешь?

— Пионер, — тихо отозвался Виктор и поднял глаза, полные слез.

— Очень это нехорошо получается, когда пионеры начинают говорить неправду.

Виктор со страхом взглянул на комиссара. Откуда он только знает, что Виктор говорит неправду? Все партизаны поверили, даже Леня Устюжанин, а этот сразу: «Врешь!» Да что он…

Откуда было знать Виктору, что комиссар, бывший учитель, воспитавший сотни ребят, даже по взгляду взрослого мог угадать, говорил человек от сердца или кривил душой.

Вытерев рукавом слезы, Виктор поднялся с чурбана и заговорил всхлипывая:

— Простите меня… Разве меня взяли бы в партизаны, если б я сказал правду?.. И отец мой совсем не генерал, и не Тимошенко я, а фамилия моя Гапунька. А если бы я сказал, что Гапунька, то разве вы взяли бы? Сейчас бы сказали, что нет такого генерала. И мать моя не летчица, а была стахановкой на заводе, а отец там — охранником. Теперь он воюет, а маму немцы забрали. Еще когда бабушка захворала, мать пошла на базар, хотела сахару купить, и ее схватили вместе со всеми. Соседка говорила, что маму на станции посадили в вагон и вывезли в Германию. А бабушка тогда и умерла… А я из города пошел прямо к вам. Разве взяли бы, если б узнали, кто я?..

Виктор стоял перед комиссаром притихший, как мышонок. Только синие, как васильки, глаза, налитые слезами, смотрели на комиссара с мольбой и надеждой.

Михаил Платонович видел, что мальчик не притворяется. На одно мгновение ему показалось, что перед ним стоит его сын. Семья комиссара эвакуировалась за несколько дней до оккупации. Ходили слухи о том, что последние группы отъезжавших попали в окружение. Где-нибудь могла погибнуть жена, а сын тоже, возможно, ищет партизан. И, может быть, тоже говорит: «Мой отец — генерал…»

Комиссар отер горячей ладонью пот с широкого лба и тяжело опустился на подушку.

— Нехорошо, Виктор, обманывать своих!

— Да я ж, дядя… Разве я хотел?.. Не взяли бы ведь!

— Всех честных советских людей мы принимаем.

— Эге, а детей? — В глазах мальчика засветились лукавые огоньки.

— А разве детей, да еще пионеров, учили когда-нибудь говорить неправду?

— Я уже больше никогда, никогда не буду! Это только один раз.

— А кто тебя научил так говорить?

— Никто не учил, я сам думал и придумал. Ведь разве ж взяли бы просто так?

— Взяли бы! А теперь не знаю, что с тобой делать. Придется назад отправить. У нас люди честные, открытые. А иначе какие же это партизаны?

Виктор испуганно посмотрел на комиссара.

«И почему этот человек здесь самый старший? Почему не Леня?..» мелькнула мысль. Он опустил голову и заплакал.

— Еще чего не хватало — плакать! Тоже, в партизаны собрался!

— Так вы ж не принимаете! Если бы приняли, то я бы не врал и не плакал.

Начальник штаба надел очки. Он хотел что-то сказать, но потом снова склонился над картой.

— Дядя комиссар, — умоляюще заговорил Виктор, — простите меня! Больше никогда ни о генерале, ни о летчице…

— Ну хорошо, увидим… Свиридов! Отведите его в хозяйственную часть — пусть помоют, оденут, накормят, а потом передайте в распоряжение товарища Иванчук.

Адъютант комиссара Свиридов вынырнул из-за ширмы. Улыбаясь, он подошел к Виктору:

— Ну-с, генеральский сын, пошли экипироваться.

Виктор остригся, помылся в партизанской бане, надел смену чистого белья. Партизанские портные сшили ему роскошные галифе и френчик. Из новой серой шинели, которую Леня Устюжанин как-то прожег во время сна у костра, получилась настоящая офицерская шинелька. Мальчик стал неузнаваем. Задержка была за сапогами, которые шил знаменитый партизанский сапожник дядя Яков. Он обещал сделать их только к вечеру.

И вот теперь, одевшись во все новое, Виктор спешил из швейной мастерской к сапожникам.

На мастерских не было вывесок, но Виктор уже знал партизанский город не хуже, чем кварталы Печерска в Киеве. Обувную мастерскую, правда, можно было найти легче всего. Около дверей мастерской на высоком пне стоял громадный соломенный сапог. В одном бою партизаны разгромили немецкий гарнизон и среди других трофеев нашли много соломенных сапог, в которых гитлеровские солдаты спасались от холода. Несколько таких «трофеев» кто-то из партизан привез в лагерь. Со временем все сапоги пошли на растопку печек, а этот поставили возле обувной мастерской.

Зайдя к сапожникам, Виктор гордо прошелся по бараку, чтобы привлечь к себе внимание. Его обмундирование должно было у всех вызвать удивление и восхищение.

— Теперь и действительно… как генеральский сын, — сказал кто-то.

Виктор покраснел. Его историю уже знали все партизаны, и теперь мальчику было неприятно слышать эти намеки. Он съежился и подсел к дяде Якову. Перед Яковом лежали сапоги, и Виктор схватил один из них, чтобы надеть.

— Не спеши! — строго сказал дядя Яков. — Еще успеешь. Не видишь — подметка не прибита?

Он взял в руки сапог, и теперь Виктор заметил, что вся подошва проткнута в два ряда шилом.

— Эх, и сапоги будут! Сами пойдут. Только свататься в таких сапогах!

Дядя Яков спрятал усмешку в рыжеватой бородке, а Виктор покраснел и громко шмыгнул носом.

Сапожник быстро забивал шпильки, на подошве ложилась белая дорожка, и Виктор не мог отвести от нее глаз. В мастерской дробно стучали молотки, но дядя Яков работал быстрее и сноровистее, чем другие. Скоро один сапог был готов.

Не выпуская из зубов кусочка дратвы, дядя Яков взглянул на Виктора:

— Может, сделать тебе еще и подковки?

У Виктора заблестели глаза:

— Набейте! Чтоб были настоящие военные сапоги.

Достав связку подковок, Яков под внимательным взглядом мальчика выбирал подходящие. Но все подковки были велики, и только одна пара подошла, как будто специально была выкована для сапог Виктора.

— Вот эти прилажу. Хоть они и женские, а носить будешь очень долго.

Виктору немного не понравилось, что на его сапогах будет какая-то часть женской обуви, но, понимая, что другого выхода нет, он не протестовал.

— А почему они, дядя, женские? Разве на них написано? Они железные. Правда? А какая же разница, к каким сапогам их прибить? Если невысокий мужчина и к его сапогам прибить, то будут мужские, а если к женским сапогам — то будут женские. А теперь они партизанские. Правда же, дядя?

Яков охотно согласился с доводами Виктора:

— Это правда, не написано. Были женские — станут детские.

Но такой ответ не удовлетворил Виктора. Он считал, что согласиться с этим — значит уронить свое достоинство бойца.

— А какая разница, дядя? С какими подковками ни ходить, лишь бы фашистов бить хорошо было.

Сапожник Яков удовлетворенно улыбнулся. Виктор смотрел, как увеличивалась двойная белая дорожка на подошве второго сапога, и начал мечтать вслух:

— А мне, дядя, дадут такое небольшое оружие. Ну, пистолетик такой — его иначе называют маузер. Маленький такой, а стреляет, дядя, ого-го как! Да разве вы не знаете?.. А вы, дядя, из чего стреляете? Из пулемета?

Яков поморщился. А Виктор продолжал:

— Выйду я на дорогу, по которой фашисты ездят, сяду за кустом — и бац, бац! Всех перебью, сколько будет. Мне что, маленькому, — разве они меня заметят! А если и заметят, то разве подумают, что я партизан?

На озабоченном лице сапожника заиграла улыбка, но она тотчас же исчезла, когда Виктор спросил:

— Дядя, а вы много фашистов убили?

Яков взглянул на него вдруг погрустневшими глазами, пожевал черными от смолы зубами дратву и, ничего не сказав, еще энергичнее стал заколачивать шпильки.

Виктор не знал истории дяди Якова и его подмастерьев.

Сам Яков, знаменитый в окрестностях сапожник, жил раньше в селе далеко от партизанского лагеря. В армию его не взяли, потому что он был хром на левую ногу. Идти к партизанам Яков не решался, хоть и много слышал о них.

Однажды, когда выпал снег и установилась дорога, дядя Яков поехал в лес за дровами. Хорошо укатанная дорога вела куда-то в глубь леса. Там-то наверняка были сухие дрова, незачем рубить сырое дерево на опушке. Дядя Яков, по неделям не вылезавший из хаты, замерз, проехав несколько километров. Он вспомнил, что жена положила ему в сумку хлеб и лук, а чтобы согреться — еще и фляжку водки. Не останавливая коня, проголодавшийся сапожник выпил и съел свои запасы.

Согревшись, он продолжал ехать все вперед и забрался в самую чащу леса. Вдруг из-за густых сосен выскочили вооруженные люди. Они окружили сани, начали расспрашивать, кто он и зачем едет в лес. Потом, произнеся страшное слово «шпион», завязали ему глаза и повели куда-то.

Якова привели в штаб. Здесь его долго допрашивали и, не имея особых оснований верить его рассказу, наконец заявили: «Будешь жить до весны у нас».

Не один он был здесь в таком положении — еще кое-кто попал случайно в партизанские владения. Все они здесь работали. Кто дрова рубил для кухни, кто сапоги тачал, кто одежду шил, некоторые мастерили сани, и каждый подумывал: «А не пора ли попросить для себя оружие? Что мы, пленные, что ли? Душа у нас партизанская».

Поэтому вопрос Виктора больно задел сапожника и его подмастерьев. Никто не ответил Виктору, да он на этом и не настаивал, потому что дядя Яков как раз кончил подковывать второй сапог и начал вынимать колодку.

Через некоторое время в руках Виктора были новенькие, мастерски сделанные сапожки.

— Вот это сапоги! — с восторгом сказал Виктор.

— Говорю же — только свататься, — улыбнулся дядя Яков.

— Да что вы, дядя, свататься да свататься! Здесь нужно фашистов бить, а вы такое говорите…

Синие глазенки Виктора смеялись радостно и лукаво. Кряхтя, он натягивал сапоги. Когда один сапог был уже на ноге, он осмотрел его со всех сторон, явно любуясь, и заявил:

— В таких сапогах до самого Берлина дойти можно. Ведь дойдем же, дядя? Леня мне рассказывал…

Один из помощников Якова, сердито отшвырнув сапог, заговорил:

— Хватит, к черту эту работу! До каких пор мы будем здесь небо коптить? Что мы, всю войну так просидим? Даже дети оружие просят, а тут сиди, долби молотком, сучи дратву… Я говорю вам: бросаем эту глупую работу!

Виктор насторожился. О чем они говорят? Бросить? Бежать из отряда?.. Эге, хоть он и маленький, а тоже видит, к чему это клонится…

Виктор молча натянул другой сапог, сдержанно поблагодарил и молнией вылетел из мастерской. Через минуту он стоял перед дверью штаба. Прислушавшись к учащенному биению сердца, Виктор решительно постучался.

— Войдите!

Он переступил порог.

Комиссар, едва почувствовав себя лучше, уже встал с постели.

— Разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Боец Гапунька явился.

— Но я, кажется, его не вызывал.

— Так я сам явился.

Комиссар засмеялся. Начальник штаба тоже спрятал улыбку в усах.

— Ну говори, что у тебя, Виктор.

Виктор прошептал:

— Дядя комиссар, я был у сапожников… Ну, у дяди Якова… Я слышал, как они балакали… Они собираются убегать из отряда!

— Что, что?

— Один из них, тот белобрысый, говорит: «Бросаем к черту эту работу! Что мы, калеки? Дети собираются воевать, а мы молотком стучим да дратву сучим». А дядя Яков говорит: «Подожди, пойдем и мы». Так я…

Комиссар опять громко рассмеялся и взглянул на начальника штаба. «Ну, что я тебе говорил?» означал этот взгляд.

В это время в землянку вбежал Свиридов и радостно доложил:

— Товарищ комиссар, командир вернулся! Разбили немцев и полицию. Убитых и раненых среди наших нет. Освободили заложников. В отряд прибыло больше сотни человек.

Он еще не успел закончить свой доклад, как отворилась дверь и в клубах пара на пороге показался сам командир отряда Иван Павлович Сидоренко.

Когда на другой день Тимка проснулся, Мишки уже не было в бараке. Тимка одевался, злясь на самого себя («Проспал!»), а еще больше на товарища, который куда-то исчез.

Важно шествуя по лагерю, Тимка спрашивал встречных партизан, где сейчас находится учительница Любовь Ивановна. Он хотел представиться ей, как бывший ученик и как старый приятель.

…В партизанский лагерь они попали прошлой ночью. Перейдя Днепр, колхозники углубились в лес и шли всю ночь. Только утром остановились в каком-то селе. Здесь они и встретили группу партизан, направлявшихся на выполнение задания. Командир группы выделил проводника и направил колхозников в лагерь…

Тимка с удивлением разглядывал партизанский город, хоть и старался не выказывать своих чувств. Если бы посмотреть со стороны, можно было подумать, что именно он, Тимка, был основателем лагеря. И действительно: разве он не видел всего этого в своих снах, разве не думал об этом каждый день?.. Тимка наблюдал, как спешили по узким улицам-дорожкам вооруженные люди, и ему казалось, что партизан здесь десятки тысяч. Он радовался при мысли, что отныне является частицей этой грозной силы.

«Теперь уж недолго будут держаться фашисты, — думал он, — скоро их погонят отсюда. И опять все будет хорошо! Я буду учиться в школе, Мишка тоже. Только жаль, что Василия Ивановича нет…»

Вдруг Тимка замер на месте. Из-за барака вышел синеглазый мальчик в новенькой шинели с золотыми пуговицами, в легких и добротных хромовых сапогах.

Незнакомец тоже, наверное, немало удивился, встретив в лагере своего ровесника. На минутку он задержался, а потом презрительно шмыгнул носом, сунул руки в карманы шинели и двинулся мимо.

Тимку не так поразила военная форма Виктора, как то, что вся фигура и даже глаза мальчугана показались ему очень знакомыми. Но кто именно был этот незнакомец, Тимка вспомнить не мог. И уже когда Виктор стал удаляться, Тимку осенило: да это же тот мальчик, которого он видел среди военных во время отступления частей Красной Армии! Только маленькую саблю он где-то, наверное, потерял… И Тимка крикнул вдогонку Виктору:

— Здорово, малец!

Виктор обернулся и презрительно хмыкнул;

— Подумаешь, взрослый! И вообще, кто тебя, скажи, трогает?

— Да ты что, меня не узнал?

Лицо Виктора выразило удивление:

— Что-то не помню таких знакомых.

Тимка, придвинувшись к нему, заговорил убеждающе:

— А помнишь, когда вы через наше село проезжали, за Днепром… Мы с Саввой еще тогда полную корзину яблок вам вынесли. Ты был с саблей и сидел рядом с командиром. Мы тебя спрашивали, как в армию попал, а ты ответил, что тебя позвали… Савва еще сказал тебе, что врешь ты… А этого Савву, знаешь… убили, и маму его…

Виктор внимательно слушал и обдумывал: признать это знакомство или не признавать? Никогда, нигде, ни в какой армии он не был и сабли не носил. Этот мальчик, очевидно, принял его за кого-то другого. Но было очень соблазнительно сказать, что именно он и был там. Ого! И в армии повоевал, а теперь пришел в партизаны. Лопнул бы от зависти этот длинноногий!

Виктор уже принял было горделивую позу и свысока взглянул на Тимку, но сразу вспомнил проницательный взгляд комиссара и услышал его тихий голос: «Вот как нехорошо получается, когда пионеры начинают говорить неправду». Неожиданно для самого себя Виктор рассердился:

— Да что ты мелешь? Нигде я тебя не видел и никакой сабли у меня не было. Я партизан.

Теперь Тимка с удивлением смотрел на Виктора: неужели ошибся? Да, так оно и есть! Тот же был черненький, и глаза не такие синие, и ростом выше, хоть и тоньше. А этот кочан какой-то… Тимка понял, что его ввела в заблуждение одежда мальчика, и в нем поднялось чувство досады.

— А ты что кричишь? — в свою очередь, поднял он голос. — Кнопка такая, а кричит! Теперь сам вижу — разве взяли бы в армию такого забияку!..

Ребята стояли друг против друга в воинственных позах: Виктор — низенький, коренастый; Тимка — стройный, жилистый.

Однако Тимка сразу остыл. Что не понравилось ему в этом вспыльчивом мальчугане?.. Забавный какой! Хоть и помоложе его, Тимки, но подружиться с ним, наверное, можно…

— Чего пристаешь ко мне? — спрашивал Виктор, сердито сузив глаза и сжимая в карманах кулаки. — Кто тебя трогает? И кто ты здесь такой?

Тимка усмехнулся:

— Кто я такой? Меня здесь все знают. А вот ты кто?

— Я партизан! — гордо заявил Виктор.

— Что-то не слыхал я о тебе, — неуверенно проговорил Тимка. Он действительно не ожидал, что в партизанском лагере может оказаться кто-нибудь из ребят. Кому-кому, а ему, Тимке, уж сказала бы об этом Софийка!

— Не слыхал, так услышишь! — хвастал Виктор. — Мне вот дядя Леня обещал маузер дать. Я фашистов бить буду. Я их, гадов…

Тимке сразу стало обидно. Что же это получается? Леня дает этому мальцу маузер, завел с ним дружбу, а о них с Мишкой совсем забыл?..

А Виктор продолжал хвастать:

— Видишь мою шинель? А галифе? Это все дядя Леня для меня сделал. Мы с ним, ого, какие друзья! И эшелоны на железных дорогах взрывать будем вместе. Мы уже один как стукнули!..

Тимка почувствовал себя глубоко оскорбленным: «Как же так? Здесь, в отряде, были ребята еще поменьше меня, а нас тогда отказались принять…» Он сказал запальчиво:

— И мы с Мишкой тоже взрывали машины!..

— Только не ври! Не люблю, когда врут. Ты пионер?

— Ну, пионер, — ответил Тимка.

— Нехорошо, когда пионеры говорят неправду. Нам в отряде нужны люди честные. А лгунов не принимаем.

Тимка растерялся, покраснел. Значит, этот здесь уже давно, раз он все знает.

Виктор с видом превосходства взглянул на Тимку и заговорил назидательно:

— Думаешь, врать хорошо? Подожди, вот комиссар с тобой побеседует… Еще не успел в отряд попасть, а уже про машины…

— А ты думаешь, Мишка сумел бы сам?.. Ему и Алеша и я…

— Какой Мишка?

— Да наш же, партизан! Он вместе со мной поступал в отряд. И Василий Иванович…

— Да что ты несешь? Никакого Мишки я не знаю. Уж сколько времени в отряде, а нигде не встречал. Тебя вот первого такого вижу, растяпу.

— Так мы же только ночью пришли.

— Вот видишь! — с торжеством заявил Виктор. — А я уже пятый день в партизанах.

— Пятый день, говоришь? А раньше где был?

— Я киевский. У меня отец… — Виктор во-время опомнился, покраснел и упавшим голосом закончил: — …воюет, а маму немцы забрали. Тогда…

Тимка презрительно хмыкнул:

— Тоже мне!.. А еще хвастает, туман в глаза пускает! Пять дней… Партизан… Маузер ему дадут… Хвастун ты, вот кто! Еще подожди, пока дадут!

— Раньше, чем тебе!

— Увидим! Мы в партизанах с первого дня… Нас сам Иван Павлович записал! Он, думаешь, только командир? Нет, он еще и секретарь подпольного райкома партии!..

Виктор не знал, верить или нет. Может, этот хлопчик и в самом деле взрывал машины и вступил в отряд с первых дней? А если врет?..

Тимка меж тем насмехался:

— Что ж ты будешь делать с маузером? Ты и пяти километров не пройдешь, завязнешь в снегу. А шинель и галифе, наверное, выплакал…

Виктора это оскорбило до глубины души:

— Кто выплакал? В снегу завязну? Да ты знаешь, как я быстро бегаю? Я даже снегом умывался!..

— Наверное, завяз в снегу и умылся носом!

— Ты у меня смотри, а то как дам тебе!..

— Ты? Не дорос еще! Щуплый очень.

Виктор решительно подступил к Тимке:

— Ты чего задираешь? Очень я тебя боюсь! Давай бороться — на лопатки положу.

Тимка только теперь увидел, что Виктор моложе его на два-три года. Но его рассмешила воинственность этого мальца. Захотелось поиграть с ним, подразнить. И он охотно согласился:

— Ну, давай. Думаешь, я струсил? Смотри только, как бы тебе опять не умыться снегом!

Через минуту новые знакомые, сцепившись в тесный клубок, катались по снегу.

Из барака вышло несколько партизан, а с ними и секретарь комсомольской организации Любовь Ивановна Иванчук. Она первая заметила, что в снегу среди берез что-то шевелится: попеременно показывались то серая шинелька, то вылинявший желтый полушубок. Сначала она ничего не могла понять. Потом шинелька исчезла под полушубком.

— Будешь еще лезть? Говори, будешь? — допытывался Тимка.

— Пусти! Пусти, говорю! — кричал весь облепленный снегом Виктор.

Тимка встал на ноги. За ним поднялся и Виктор. Любовь Ивановна рассмеялась:

— Молодые партизаны знакомятся!

Виктор стал отряхивать снег с шинели и заметил, что на ней недостает одной пуговицы.

— Что ты наделал? Ты у меня золотую пуговицу оторвал! — завопил он.

Вне себя от гнева он бросился к Тимке и схватил его за ворот полушубка.

— А ну, хватит, вояки! — сурово прикрикнула Любовь Ивановна. — Что это вы сцепились, как петухи?

Ребята испуганно оглянулись. Тимка смущенно подошел к учительнице:

— Да я ничего… Добрый день, Любовь Ивановна! А он говорит: «Давай бороться». А я говорю: «Все равно поборю». А он и полез…

— Так ведь мы не договаривались пуговицы отрывать! Нет ведь? Я говорю: «Давай честно поборемся». А он — пуговицу…

— Жалеешь пуговицы — не лезь бороться. Не я же первый полез?

Золотую пуговицу они быстро нашли. Ребята, насупившись, стояли перед учительницей, а та их отчитывала:

— Чтоб больше этого не было! Жить нужно мирно. Уважать и любить друг друга…

«Черт его принес! — думал Тимка с досадой. — Такая неприятность… Разве так я думал встретиться с Любовью Ивановной? А оно, видишь, как получилось…»

— Вы же партизаны, — продолжала Любовь Ивановна. — Как же вы будете воевать против фашистов, если между собой поладить, не умеете?

Ребята слушали с виноватым видом.

— Помиритесь, будьте друзьями. Это новый партизан Виктор, а это наш старый, заслуженный партизан Тимка.

Ребята исподлобья посмотрели друг на друга, а потом улыбнулись и обменялись рукопожатием.

В это время подошли Леня Устюжанин и Мишка.

— А я в подрывники иду! — весело сообщил Мишка.

Виктор сразу забыл и о золотой пуговице и о случайном столкновении. Он с восторгом смотрел на своих новых друзей.

Василек вздрогнул и побледнел, когда его снова вызвали на допрос. Его долго не трогали; из одиночки перевели в камеру, где сидело человек пятнадцать. Он чувствовал себя немного лучше, хотя вся спина его почернела, покрылась коркой и очень чесалась. Васильку говорили, что это заживают раны.

Среди заключенных Василек чувствовал себя бодрее. Особенно подружился он с Калачовым, которого все звали здесь просто Калачом.

Еще в первые дни войны Федор Калачов был ранен на пограничной заставе. Его укрыли крестьяне. Выздоровев, он хотел перейти линию фронта, но был схвачен полицией и отправлен в город.

Калачова жестоко били. Все тело его превратилось в сплошную рану, но никто не слышал от него жалоб. Обычно он безостановочно ходил из конца в конец камеры. По тому, как он посматривал на решетчатое окно, как вспыхивали его глаза, Василек догадывался, что задумал этот человек. И если Федор мечтает о побеге, так почему бы и ему, Васильку, не убежать?

Надежда снова обрести свободу ободрила Василька. Он ожил. Сердце билось сильнее, по ночам ему снилось, что он бежит из тюрьмы. Вот он взобрался на крышу, а оттуда перелез на высокую стену. Страшно прыгать с такой высоты, голова даже кругом идет. А за стеной — поле. Колосится спелая рожь, вьется едва заметная тропинка. Она ведет далеко-далеко, за горизонт, где синеет в золотых лучах солнца Соколиный бор. Васильку хочется полететь птицей, чтобы скорее попасть туда. Решившись, он прыгает со стены и… просыпается.

До утра не может заснуть Василек, лежит с открытыми глазами и думает. Он представляет себе тысячи способов побега. Все они очень привлекательны и, на первый взгляд, вполне осуществимы. Но, продумав каждый из них до конца, Василек глубоко вздыхает. Нет, так ему отсюда не удрать! Но бежать нужно. Перед ним возникает образ Павки Корчагина — любимого героя. Его жизнь всегда была примером для Василька. Павка спас коммуниста Жухрая. А разве Василек не сделал бы этого? Об этом он думает и теперь. А Калачов наверняка партийный. И они подружатся. Они обязательно убегут вместе — Калачов и Василек, — а с таким товарищем ему ничего не страшно.

Постепенно Василек сблизился с Калачовым. Все в камере любили мальчика, а Калачов стал ему вторым отцом.

На всех допросах Василек молчал. Заговорил он только в камере, так как не мог больше сдерживаться. Как он был рад человеческой речи! Теперь Василек понял, что значит в трудную минуту живое слово товарища. Чувство уверенности и надежды, свойственное Калачову, передавалось и Васильку. Когда он рассказал Калачову кое-что о себе, тот сочувственно произнес:

— Зря молчал, нужно было отпираться.

Идя на новый допрос, Василек дрожал всем телом при мысли об ожидающих его пытках, но решил молчать по-прежнему.

Переступив порог, он взглянул на находившихся в комнате фашистов. Один из них был уже знакомый Васильку краснощекий, похожий на Отто; другого мальчик видел впервые.

Этот фашист был, очевидно, в больших чинах: немец, похожий на Отто, раньше сидевший развалясь за столом, теперь стоял навытяжку.

Василек разглядывал незнакомого немца. Он был уже совсем седой. Редкие длинные волосы, тщательно зачесанные, плохо прикрывали большую желтую лысину. У него был тонкий нос с горбинкой; рыжеватые брови нависли над неприятно острыми серыми глазами. На узкой груди блестели кресты.

Фашист долго смотрел на Василька. Во взгляде его было что-то завораживающее — так смотрит змея на свою жертву. Глаза его будто говорили: «Вижу тебя, мальчик, насквозь. Напрасно ты молчишь». Василек заставил себя отвести взгляд в сторону и похолодел при мысли, что, может быть, этот гитлеровец знает все.

Седой заговорил глухо, медленно подбирая нужные слова. Русский язык он знал неплохо.

— Так, так, мальчик. Ну-ка, покажи язык!

Василек покраснел.

— Напрасно ты выдаешь себя за дурака. Или ты от испуга онемел?

Гитлеровец откинулся на спинку стула. Глаза его смеялись. Василек почувствовал прилив гнева.

— Ничего не боюсь! — твердо и звучно сказал он.

Фашист, похожий на Отто, вытаращил глаза и благоговейно посмотрел на старшего.

— Так, так… Я вижу, что ты храбрый мальчик, — удовлетворенно отметил тот.

Василек уже жалел, что проговорился. Но делать было нечего.

— Кто ты? — спросил седой.

— Я жил здесь в городе. Наш дом разбило бомбой. Маму убило, и я ходил в села просить хлеба.

Гитлеровец внимательно слушал и курил сигару.

— Где ты взял шрифт, батареи?

— Какие батареи? — «искренне» удивился Василек.

— Ах, ты не знаешь, какие батареи? Чудесно, чудесно… А те самые, которые были у тебя в сумке! А?..

— Я не видел никаких батарей. А сумку я нашел.

— Где ты ее нашел?

— Когда была облава, одна женщина убегала и бросила. Я подобрал, а там был хлеб и еще что-то. Я не досмотрел, потому что как раз началась вьюга.

— Кто дал тебе эту сумку? — снова спросил гитлеровец, словно не слыша, что ему рассказывал Василек.

— Говорю же — нашел.

— Тебя мало били!

Василек молчал.

— Почему ты молчал раньше?

— Потому что били. А когда бьют, я молчу.

— Вот как! А кого ты знаешь в городе?

— Никого не знаю.

— А в селе?

— Тоже никого.

— Где ж ты жил?

— Где придется. Кто же меня возьмет?

Гитлеровец опустил голову и углубился в какие-то бумаги. Он, казалось, совсем забыл о Васильке. Потом заговорил с другим фашистом. Тот вытянулся еще больше.

— Этого недостаточно, полковник, — разобрал Василек. — От таких ничего не узнаешь. Давайте другого.

И он больше не взглянул на Василька.

— С этим что прикажете? — спросил двойник Отто. Седой махнул рукой. У Василька замерло сердце, он понял этот жест.

— Отправить? — переспросил полковник.

— Да, да!

Последнее, что услышал Василек, выходя из комнаты, был гневный выкрик:

— Всех в Освенцим!

Василек не ошибся. Гитлеровец, который допрашивал его, действительно был генералом с большим опытом разведчика. Его звали Вильгельм-Фридрих-Отто фон-Фрейлих.

Фон-Фрейлих должен был ликвидировать партизанское движение в области, где вместе с другими отрядами действовал и партизанский отряд Сидоренко.

С приездом фон-Фрейлиха в городе все перевернулось. Несколько дней генерал знакомился с делами. Он побывал в тюрьме, в лагерях. И хотя замечал во многом беспорядок, но был спокоен и уверен в себе. Когда он видел голодных, замученных людей, вокруг его запавших серых глаз густо собирались мелкие морщины, а губы кривила довольная усмешка.

Потом начались приемы, совещания. Фон-Фрейлиху докладывали всё, что было известно о партизанах, о подполье. Генерал остался недоволен, грубо разносил дрожавшее от страха городское начальство.

— Такими методами не раскрыть подполья, — самоуверенно заявлял фон-Фрейлих. — У вас только голые факты. По вашим данным, против нас действуют десятки тысяч партизан, весь народ. Откуда вам это известно? Фюрер поручил мне покончить с партизанами в нашем тылу. Приказ фюрера для меня закон. И я оправдаю его доверие. Партизанское движение будет ликвидировано! Я приказываю: во-первых, немедленно разгромить подполье, найти те нити, которые связывают его с лесами. Для этого надо самых подозрительных арестовать или взять под особое наблюдение. Во-вторых, немедленно образовать специальный штат разведчиков, любой ценой добиться, чтобы они проникли в подполье и в партизанские отряды…

Фон-Фрейлиха слушали внимательно. Теперь с партизанами, с подпольщиками будет покончено, больше не будут сниться кошмарные сны, не страшно будет ходить по завоеванной земле…

А фон-Фрейлих выдвигал новые требования:

— …Нужно послать в леса хорошо подготовленную и надежную агентуру. Необходимо блокировать партизанские районы, отрезать их от населения! В каждом селе должен быть наш гарнизон…

У многих, кто слушал генерала, мороз пробегал по коже: неужто придется оставить город, вести разведку боем, блокировать партизан?

— …Нужно организовать свои отряды, — поучал далее фон-Фрейлих, — из проверенных друзей райха. Мы должны вызвать у населения ненависть к партизанам…

В заключение фон-Фрейлих приказал высылать арестованных в концлагеря:

— Туземцев нужно уничтожать и получать при этом всю возможную прибыль. Мы должны оставить только покорных, бессловесных.

И поэтому, допрашивая арестованных, он все чаще цедил сквозь зубы свое излюбленное слово: «Освенцим».

Мишка поселился у подрывников. На его счету было уже три автомашины, несколько убитых фашистов. Вся группа Устюжанина считала его опытным партизаном.

Мишка еще больше подрос, окреп. Это был уже не мальчик, а юноша — еще не сформировавшийся, нескладный, но уже по-взрослому, серьезно смотревший на мир. По лагерю он ходил степенно, но так и казалось, что вот-вот он сбросит с себя напускную важность и весело, по-мальчишески побежит между деревьями.

Сегодня он вместе с другими подрывниками старательно готовился в дорогу. Леня Устюжанин получил от Ивана Павловича важное задание. Группа шла на длительный срок в один из степных районов, чтобы там парализовать движение на железнодорожной магистрали.

Когда Леня сообщил об этом своим минерам, Мишка затаил дыхание: возьмут его или нет? Если Устюжанин не захочет взять его, Мишка пойдет к самому Ивану Павловичу, и тот уж не откажет! Неужели никто не поймет, что Мишка настоящий подрывник?..

Но все его переживания и волнения оказались напрасными: Леня торжественно заявил, что пойдет вся группа.

Для Тимки нашлась другая работа. С самого утра он сидел в штабной землянке. Большими глазами следил он за всем, что здесь делалось, побаиваясь, как бы его отсюда не попросили. Больше всего интересовался он штабной пишущей машинкой. Очень хотелось разглядеть ее поближе и попробовать самому что-нибудь напечатать. Разве он не сумел бы так, как этот бородатый дядя, начальник штаба? Смотрит, смотрит на круглые клавиши с буквами, а потом, как ворона клювом, ударяет пальцем. Тимка наблюдал за всем этим только издали. Очень уж суровым казался ему начальник штаба!

Когда в штабе бывал сам Иван Павлович, Тимка чувствовал себя свободнее. Что ни говори, а они старые друзья! Ведь это он принимал Ивана Павловича в своей землянке в Соколином бору, и командир не забыл этого, потому что всегда по-дружески обращался с мальчиком. Тимка не сводил с Ивана Павловича влюбленных глаз. Такие отношения были у Тимки когда-то с отцом. Отец делает что-нибудь, а сын вертится поблизости. Когда отцу нужно что-либо, он зовет Тимку, а тот уж тут как тут и сразу же бросается выполнять поручение…

— Вызовите Устюжанина! — приказывал командир.

Пока ординарец командира поднимался с места, Тимка успевал опередить его:

— Есть, товарищ командир, вызвать Устюжанина! — и быстро вылетал из землянки.

Скользя по утоптанной, твердой, как лед, дорожке, спотыкаясь на кочках и врезываясь в снег на поворотах, он мчался к подрывникам. Запыхавшись, снова влетал в штаб и рапортовал:

— Товарищ командир, ваше задание выполнено! Леня сейчас будет здесь.

Так, незаметно, Тимка стал связным командира. Позже Иван Павлович обращался уже прямо к нему:

— Тимка, позови ко мне командира второй роты товарища Бидулю.

— Есть, товарищ командир! — лихо козырял Тимка, вспоминая, что Бидуля — это тот самый партизан в высокой бараньей шапке.

Уже по дороге он расспрашивал встречных:

— Где вторая рота?

— А вон по тропинке налево.

— Командира Бидулю не видели?

— Пошел, кажется, на кухню.

— Да нет, не на кухню, а на конный двор…

Как ветер, мчался Тимка сначала на кухню, потом на конный двор и, столкнувшись где-нибудь с Бидулей, козырял:

— Товарищ командир роты, вас вызывает командир отряда!

— Ишь ты, какой прыткий! — обращался Бидуля к своим спутникам. — Самого еле видно, а смотри, как козыряет. Что же из него выйдет, когда вырастет?

Добрая улыбка появлялась на его толстых губах, глаза совсем скрывались в набухших веках.

А Тимка уже летел докладывать командиру отряда…

Как-то под вечер Иван Павлович пошел во второй батальон, расположенный на расстоянии полукилометра от штаба. Туда вела узкая тропинка. Она вилась между стволами желтобурых сосен, исчезала под разлапистыми ветвями деревьев, покрытыми пухлыми подушками ослепительно белого снега.

Тимка сопровождал командира. Гордый и счастливый, он шел впереди. Ему очень хотелось, чтобы и Мишка, и Виктор, и другие ребята видели его сейчас. Столько партизан в отряде, а Иван Павлович пошел с ним, потому что доверяет Тимке. Вот что значит старая дружба!

— Не скучаешь у нас, Тимка? — спросил командир.

— А чего мне скучать? — удивился Тимка.

— Не страшно в лесу?

— Ну, почему же мне будет страшно? Я по Соколиному ночью ходил один. А здесь столько партизан — не пойдут сюда фашисты.

— Всяко бывает. Поживешь — узнаешь, — заметил Иван Павлович. — А быть связным тебе нравится?

— Я еще в колхозе два раза дежурил. — И, подумав, Тимка добавил: — Очень хвалил меня наш председатель. «Ты, — говорил, — как Ахиллес».

— А ты знаешь, кто это Ахиллес?

— Василий Иванович говорил, что давно-давно был такой человек в Греции. По сорок километров в час пробегал! Но, наверное, этот Ахиллес был конем. Разве сорок километров человек пробежит?

— Погоди немного. Перекурим, — остановился, задыхаясь от смеха, Иван Павлович и передал Тимке автомат.

Тимка взял его в руки бережно, как ребенка. Сердце его остановилось, у него перехватило дыхание. Никому Иван Павлович так не доверяет, как ему, Тимке… Эх, да за такого командира с радостью можно умереть!..

Иван Павлович скрутил цыгарку, а Тимка, крепко сжав в руках автомат, внимательно поглядывал во все стороны. Пусть выскочили бы сейчас вот с той поляны фашисты, он всех положил бы на месте! Он сражался бы до тех пор, пока Иван Павлович не привел бы партизан на помощь. Вот только нужно научиться стрелять из этого автомата… Может быть, спросить у командира? Нет, неудобно как-то. Еще подумает, что Тимка ничего не умеет! Лучше, когда командир будет отдыхать, расспросить Леню. Тот покажет и научит стрелять.

Тимка чувствовал себя как в чудесном сне. Он был готов на небывалые подвиги — ведь он охраняет командира! Заметив, что Иван Павлович поглядывает по сторонам, Тимка насторожился: неужели командир считает, что он, Тимка, может прозевать и не заметить врага?.. Ему стало обидно. Хотел он промолчать, но не удержался и выпалил:

— Товарищ командир, вы не беспокойтесь…

Иван Павлович, думавший о чем-то своем и, вероятно, забывший о мальчике, посмотрел на него удивленно и спросил:

— О чем ты?

— Я говорю: не волнуйтесь. Пока я с вами, можете ничего не бояться. Я отвечаю за вашу жизнь.

Иван Павлович не мог удержаться и добродушно рассмеялся.

Тимка сначала огорчился, но потом и сам заразился веселым настроением командира и начал улыбаться, стараясь все же сохранить солидность.

…В Викторе в последние дни произошла перемена. Он либо сидел нахмурившись, либо бродил по лагерю, уныло склонив голову, ни на кого не глядя.

Мальчик чувствовал себя обиженным. «Маленький?.. А Тимка разве большой? — думал он. — Что поборол он меня на снегу? Эге, поборол бы, если бы не новая шинель! Стал бы я напрягаться… Чтоб новая шинель порвалась? И так уж пуговица отлетела! А если бы я взялся как следует, не так легко было бы меня побороть… Хитрый же этот Тимка! Сразу пристроился к командиру, и уже адъютант. И как это я не додумался до чего-нибудь такого!..»

Виктор на мгновение вообразил себя связным командира — и только вздохнул.

«Да и Леня тоже хорош! Когда вез в лагерь, обещал, что и в подрывники возьмет и пистолет даст. А теперь говорит — завхозом. А Мишку берет с собой на железную дорогу! Ну, это не беда, что Мишку берут. Он уже здоровенный парень, и немцев поубивал много, и машины взрывал, а вот Тимка… Разве что пойти к комиссару, стать у него адъютантом? Да только он не возьмет… Сердится, что я заврался тогда…»

Виктор не заметил, как вышел далеко за лагерь и свернул с тропинки. Снег в эту зиму выпал глубокий. На его пушистой поверхности лежали синеватые тени ветвистых деревьев. Виктору нравилось бродить по снегу. Забыв обиду, он ухватился руками за низко опущенную ветку и с силой потряс ее. Как большие комки ваты, полетели хлопья снега, и мальчик на минуту исчез под ними, засыпанный с головы до ног. Снег попал ему за воротник, обжег холодом лицо и шею.

Выбив о ствол дерева снег из шапки, Виктор повернул назад.

«А может быть, пойти к комиссару?.. Он как будто и строгий, а на самом деле добрый. Разговаривает сердито, а глаза смеются. Но как сказать ему? Или посоветоваться с Тимкой?..»

Издалека послышались какие-то звуки. Они донеслись из-за лагеря — оттуда, где была расположена хозяйственная рота. Долетело приглушенное, но отчетливо слышное «ура». Что же там? Бой?.. Но почему кричат, а не стреляют?

Виктор стремглав помчался туда, откуда раздавались голоса. Еще не добежав, он понял, в чем дело: это ребята играли в снежки.

Детей в лагере было немало. Они прибыли сюда с родителями-партизанами. Сначала многих пугал лес, его таинственный шепот, дикий вой по ночам; другие никак не могли забыть о том, что едва живыми вырвались из рук фашистов. Но со временем забылись все страхи, дети привыкли к лесу, он заменил им родной угол. Главное, здесь не было немцев. И, быстро перезнакомившись, детвора начала искать развлечений. Сначала играли тихо, боясь громких выкриков. А сегодня начали настоящую войну. Разделившись на две группы, ребята атаковали друг друга, до хрипоты кричали «ура», бросали снежки.

Виктор остановился. Ему тоже захотелось пойти в наступление. Здесь бы он показал себя!

Но его удерживало многое. Во-первых, было жаль шинели, во-вторых, нужно было думать о том, как найти себе подходящую работу, а в-третьих — и это главное, — не хотелось связываться с детворой. Что у них в голове? Снежки, игры… Разве они пришли сюда воевать? Живут возле матерей в хозяйственной роте. Маменькины сыночки! Разве они думают об оружии? Им бы только есть да дурака валять. Вот подружись с ними — сразу комендант переведет в хозяйственную роту. И будешь там сидеть, и оружия никакого не получишь, и ни одного врага не убьешь… Нет, он не может в кого-нибудь бросить снежком, натереть кому-нибудь ухо снегом…

А бой был в самом разгаре. Одна группа победила своих врагов и погнала их прямо на Виктора. Но и теперь он не вступил в драку. Заложив руки в карманы, он сердито закричал:

— Вы чего раскричались?

Ребята перестали шуметь. Запыхавшиеся, возбужденные, они подошли к Виктору, с уважением глядя на этого мальчика с золотыми пуговицами на шинели. Думая, что он прислан из штаба, дети струхнули.

— А что такое? — спросил Ваня Семенец. — Разве нельзя поиграть?

— Шум такой подняли… А если немец услышит?

Увидев, как все смутились и с каким уважением встретили его, Виктор начал распекать храбрых воинов:

— Нашли чем заниматься! Вот подождите: услышит комиссар — сразу выгонит из партизан. Ого, еще как может попасть за это!

Дети виновато опустили глаза.

— А что же здесь делать? Я вот пионер, Митька — пионер, Сашка — пионер, а работы нет…

Виктор задумался.

— Все пионеры? — спросил он.

— Все.

— Вот только Федька не пионер.

— А меня обязательно приняли бы в этом году…

Ничего не сказав им, Виктор круто повернулся и пошел к штабу. Он спешил, так как твердо решил поговорить с комиссаром.

Растерявшиеся ребята хмуро глядели ему вслед.

— Вот так поиграли! — сказал наконец Ваня. — А еще пионеры!

В это утро комиссар отряда Михаил Платонович Горский почувствовал себя лучше. Его уже не знобило, не болела голова; только усталость все еще не проходила.

«Разнежился! — подумал он. — Нужно размяться, выйти на свежий воздух».

— Где Журляк? — спросил комиссар Свиридова одеваясь.

— Во второй роте политзанятия проводит.

Ничего не сказав, комиссар вышел из штабной землянки. Свиридов бросился было за своим начальником, но Горский сказал, что он идет прогуляться и сопровождать его не нужно. Он приказал адъютанту оставаться в штабе.

От резкого морозного ветра зашумело в голове. Михаил Платонович даже на минутку остановился, боясь упасть.

«Черт возьми, как меня скрутило!» подумал он, но скоро почувствовал себя гораздо бодрее: свежий ветер будто влил в него новые силы.

Комиссар не отличался большой физической силой, но был человек достаточно крепкий. За свои сорок лет ему не приходилось хворать серьезно. До войны он работал учителем, потом секретарем партбюро МТС. Весной и осенью, в снега и морозы бывал Горский в тракторных бригадах, не раз ночевал под дождем. И хоть бы что — никакая болезнь не брала его.

Комиссар вспомнил о причине своего заболевания, улыбнулся, а по коже пробежал легкий холодок.

Получив срочный вызов, он со своим прежним адъютантом Николаем пошел за Десну, к одному учителю, который был связным отряда. На обратном пути они встретились с немцами и, переправляясь по льду через реку, попали в полынью. Михаилу Платоновичу удалось выбраться на берег, а Николай погиб…

«Дешево отделался», подумал Горский. Легкая улыбка еще блуждала по его бледному лицу, но сразу погасла, когда он вспомнил о Николае. «Жаль парня, хороший был боец!»

Комиссар медленно шел по лагерю. Мороз крепчал. В клубах густого пара замерли белые, словно вылепленные из ваты, неуклюжие молодые сосны; длинные, покрытые инеем ветки берез свисали вниз серебряными нитями серпантина. Сквозь морозный туман едва просвечивал маленький, бледный диск солнца. Дул холодный ветер, неся мелкую снежную пыль.

Встречая комиссара, партизаны радостно приветствовали его. С каждым шагом он ступал тверже, чувствуя, как снова наливается силой его тело. Подойдя к месту, где тропинка разветвлялась, он остановился. Куда пойти? Вспомнив, что Павел Сидорович, секретарь партбюро отряда, проводит во второй роте политзанятия, он направился туда.

Но до второй роты комиссар не дошел. Из-за заснеженных деревьев появился Павел Сидорович, который уже возвращался в штаб.

— А, Платоныч! Вышел в рейд? Здорово! Ну, как себя чувствуешь? Не рано ли еще?

— Чувствую себя чудесно.

— Знаю, как чудесно, — сам плавал в такой купели.

— Провел политзанятия?

— Провел. Рассказывал о партизанах восемьсот двенадцатого года. Интересовались Давыдовым, его стихами. А я, к сожалению, ни одного не помню.

— Спроси Любу, она знаток литературы…

Закурив, они, повернули обратно. По дороге совещались о том, какой вопрос поставить на заседании партбюро. Внезапно они оборвали разговор и остановились прислушиваясь. Откуда-то сбоку донеслось громкое, восторженное «ура».

— Воюет детвора, — улыбнулся комиссар.

— Это, наверное, Тимка их военизирует. Боевой парнишка! Утащил у старосты из хаты кур, а потом все беспокоился, не сочтут ли это кражей. Забавный!

— Нет, Тимка — ни на шаг от Ивана Павловича. Это, наверное, тот, «генеральский сынок». Видно, горячий хлопец.

При воспоминании о Викторе комиссар почувствовал, как что-то радостное, теплое подступило к сердцу. Вспомнил о нем, а перед глазами опять стоял сын.

— Шум они подняли. Это не годится, — сказал Павел Сидорович.

— А ну, идем к ним! Интересно. Не могу я, Павло, равнодушно относиться к этим беспокойным молодым гражданам. Так, кажется, и поиграл бы с ними в снежки!

С трудом шагая по глубокому снегу, пригибаясь под низко нависшими ветками деревьев, они пошли туда, откуда доносились голоса. Снег, срываясь с сосен, покрывал их плечи, попадал за шею, набивался в густой мех шапок и воротников. Освобожденные от груза сосны кивали им вслед своими ветками.

Подойдя к поляне, Михаил Платонович и Павел Сидорович остановились за деревьями. По глубокому снегу носились ребята, летели снежки, мелькали раскрасневшиеся, счастливые лица. Михаил Платонович тоже заулыбался, в глазах его зажглись веселые огоньки. Журляк видел, что комиссара очень интересует, на чьей стороне будет победа.

Вот одна группа одолела другую. Побежденные начали отступать, чуть не наткнувшись на комиссара и парторга. В эту минуту откуда-то донеслись слова: «Вы чего раскричались?»

Михаил Платонович с улыбкой посмотрел на Журляка:

— Слышишь, Виктор призывает к порядку. А я, грешным делом, подумал, что он здесь и есть главный заводила.

Они с интересом прислушивались к дальнейшему разговору.

— Молодец! — похвалил Виктора Павел Сидорович. — Понимает дело.

После того как Виктор отошел, ребята начали спорить.

— Слышишь? Пионеры… Помнят, значит. А вопрос этот обязательно нужно поставить на бюро.

— О снежках? — улыбнулся Журляк.

— Не о снежках, а о пионерском отряде. Дети жалуются, что у них нет пионерского отряда, и они не знают, что делать.

— Пионеров нужно поручить Любе — пусть организует их. Ведь она и учительница и секретарь комсомольской организации.

Они повернули назад по проложенной ими тропке в снегу.

Комиссар остановился между двумя высокими соснами:

— Вот такой же, как этот Виктор, у меня сын. Озорник страшный, но сметлив. Даже играет всегда серьезно, по-деловому. А младших тоже наставляет на путь истины… Не знаю только, как он теперь там…

Павел Сидорович еще никогда не видел, чтобы комиссар так мечтательно и нежно улыбался. Незаметно заразившись его настроением, Журляк вспомнил о своем сыне:

— Мой уже воюет. Лейтенант.

До самого штаба они шли молча. Каждый углубился в свои мысли и воспоминания.

Лукан вышел из кабинета фон-Фрейлиха радостно взволнованный. Вынул из кармана черного полицейского мундира большой клетчатый платок, вытер пот на лысине. Дрожащими руками достал сигарету, закурил.

В ушах у него до сих пор звучали слова фон-Фрейлиха;

— Вас не забудут фюрер и командование. Уничтожение партизан — наше общее дело. Ваши заслуги нам известны. Мы ценим их очень высоко. Закончится война, и вы, господин Лемишко, будете достойно вознаграждены. А сейчас нужно действовать и действовать!

Лукан с замиранием сердца слушал этот голос. Он одновременно и радовался и страшился. Он боялся спросить о главном: какая же работа его ожидает?

— Вам придется стать партизаном, — спокойно закончил фон-Фрейлих.

Лукан с трудом понимал, что хочет сказать генерал. Представить себя, «партизаном»?.. Пришел в лес, а там его сразу узнали… Холодный пот выступил у него на лбу.

— Вы возьмете с собой человек двадцать полицаев, надежных людей. С вами будет шеф, господин Штирке.

Фон-Фрейлих кивнул головой в сторону обер-лейтенанта, присутствовавшего при беседе. Обер-лейтенант молча поклонился.

У Лукана отлегло от сердца.

— Не забывайте: за ваши труды вы получите награду. Остальное сообщит вам обер-лейтенант, которого вы в дальнейшем будете называть просто Иваном Рыжковым. Выехать нужно сегодня же!

Фон-Фрейлих склонился над бумагами, давая понять, что беседа окончена. Штирке и Лукан, откозыряв, направились к выходу. Фон-Фрейлих приказал Штирке остаться.

Лукан шагал по коридору, ожидая своего шефа. Тот вышел не скоро. Дружески улыбаясь, он заговорил с Луканом по-русски:

— Итак, господин… то есть товарищ командир, придется нам с вами поработать. Я у вас буду начальником штаба… — Он весело скалил большие желтые зубы. — Голова этот фон-Фрейлих, ох, голова! Это вам не полковник Блох…

Лукан и Штирке вышли на улицу. Ночью выпал снег. Он покрыл крыши домов, казавшихся необитаемыми, большими шапками. Ветер переносил с места на место сугробы, бросал снег в лицо. Уже давно никто не чистил тротуаров, и идти было трудно. Редкие прохожие пробирались по узеньким дорожкам.

— Придется нам, командир, побродить в лесах, Надеюсь на ваш опыт и осведомленность…

— Ничего, все будет хорошо. Не в первый раз!

Они зашли в здание полиции. Здесь в отдельной комнате собралось человек двадцать. Лукан выпучил глаза: очень уж необычно были они одеты! Кое-кто успел нарядиться в добротные валенки, теплые штаны и кожухи, а другие еще только натягивали на себя толстые шерстяные рубахи. У некоторых на голове красовались теплые ушанки с красной партизанской лентой. Увидев обер-лейтенанта, все вытянулись в струнку.

— Здорово, партизаны! — весело закричал Штирке, и в ответ ему прозвучал довольный смех. — Как одежда, теплая?

— Теплая.

— Так вот, господа, то есть товарищи, познакомьтесь со своим командиром. Это товарищ Лютый. А я у вас начальником штаба. Понятно?

— Понятно.

— Собирайтесь, через час выезжаем.

Лукан и Штирке вышли. Обер-лейтенант подошел к телефону, долго разговаривал с кем-то, что-то кричал, но Лукан ничего не понял. Сердито бросив трубку, Штирке заговорил по-русски:

— Черт бы их побрал! За город мы должны выехать в закрытой машине. Нас никто не должен здесь видеть. А шеф приказал куда-то вывозить арестованных… Пойдемте, а то он долго будет там возиться.

Настроение у Лукана было приподнятое. Хоть он и понимал, что во всем зависит от своего «начальника штаба», но ему понравилось, что тот все время будто советуется с ним. И Лукан вырастал в собственных глазах.

В дверях они столкнулись с человеком, одетым довольно странно. Платье на нем было немецкое, только на шапке красовался такой знакомый Лукану значок — серебряный трезубец. Незнакомец весело поздоровался со Штирке. Они поговорили недолго, и Лукан разобрал только слова, сказанные по-украински: «Теперь, почтенный Штирке, я буду представлять великую Украину. Ха-ха-ха!..»

На улице Штирке сказал Лукану:

— Голова этот фон-Фрейлих, ох, голова! Мой приятель, обер-лейтенант Гульбах, тоже идет в лес. Это группа украинских «партизан». Они должны сражаться против партизан, «против» фюрера и нас с тобой, командир. В лесу мы, надеюсь, встретимся. Нам с ним придется поддерживать связь. Вот какие дела!

Лукан удивлялся: действительно, как умен этот генерал Фрейлих! Смотрите-ка, какой сетью он оплетает партизан! Как паук муху. Ну, бог даст, теперь быстро настанут на земле покой и порядок!

Они зашли во двор тюрьмы. Там стояла «душегубка»— большая, окованная железом машина, в которой обреченных возили на казнь. Около нее вертелось двое немцев. Один пошел им навстречу и заговорил со Штирке.

Лукан, не знавший немецкого языка, считал излишним напрягать слух. Он оглядел широкий двор тюрьмы, скользнул взглядом по окнам с решетками, из которых валил густой пар. Из главного корпуса вывели толпу бледных, замученных людей. Их подвели к машине и начали прикладами загонять внутрь «душегубки». Лукан знал, что этих людей везут на казнь, но не чувствовал к ним жалости, а смотрел на них с холодным злорадством.

Позади всех шел мальчик. У двери машины он поднял голову, взглянул почему-то вверх, а потом в сторону. Лукану показалось, что глаза мальчика вдруг широко раскрылись и дольше, чем следовало, задержались на нем. Лукан заметил в них злой, враждебный огонек. Мальчик отвернулся. Через мгновение он был уже в машине. Полицай закрыл металлическую дверь и повернул ключ в замке.

«Где я видел этого мальчишку? — ломал себе голову Лукан. — Что-то знакомое…» Ему не давали покою полные гнева глаза мальчика.

Машина заревела, выпустила клуб черного дыма и поползла к воротам. Прощаясь, Штирке подал немцу руку. Потом он объяснил своему «командиру»:

— Сейчас отвезут этих, и машина вернется за нами. Хороша машинка? Ничего не поделаешь, придется сегодня и нам в ней прокатиться.

Слушая Штирке, Лукан все пытался вспомнить, где он видел того мальчишку. Вдруг его осенило: да это же Василий… Василий Иванович!

Он остановился:

— Куда их повезли? В овраг?

— О нет, на станцию, в Освенцим, — ответил Штирке.

— Их будут держать в лагере до конца войны?

— О нет! Освенцим — это фабрика. Там делается много интересного. Медицинские опыты, эксперименты… И, главное, у господина фон-Фрейлиха там завод… Он их быстро переработает!

С немецкой точностью, ровно через час, во двор полиции вползла «душегубка».

Как раз в это время к переодетому Штирке вошел Лукан. В широком черном кожухе он выглядел толстым и неповоротливым. Из-под большой ушанки смотрели желтые глаза, над смушковым воротником торчал клок рыжей бороды, на груди скрестились ремни, на боку висела желтая кобура, в руках был немецкий автомат.

В глазах Лукана появилось какое-то новое, властное выражение. Он больше не ждал приказаний своего «начальника штаба», а решительной и твердой походкой вошел в комнату к «партизанам» и скомандовал:

— Стройся!

…Уже смеркалось, когда «душегубка» остановилась за городом, в безлюдном поле, и из нее вылез Лукан со своей бандой.

Люди с красными лентами на шапках топтались на снегу. Лукан и Штирке вместе с двумя из приехавших отошли в сторону. Один был в легком городском пальто, в желтых ботинках и в шапке какого-то неопределенного цвета. У другого, бородатого, в одежде рабочего, были живые, беспокойные глаза.

— Запомните, — в последний раз инструктировал их Штирке — ведите себя спокойно, уверенно. Вы — рабочий, а вы — кадровый командир, которого он спас. Войдите в доверие. Проявите свою храбрость. А главное, разведывайте всё: местоположение, количество партизан, вооружение. Постарайтесь предупреждать наши гарнизоны об их намерениях.

Они молча пожали друг другу руку. Двое поспешно отошли на боковую дорогу.

На землю спускалась ночь.

Поезд то мчался на всех парах — так, что дребезжали вагоны, то едва полз, как бы не находя сил, чтобы набрать скорость. Иногда он подолгу стоял в пути.

Вагон, в котором находились Василек и его товарищи, был, вероятно, недавно приспособлен для перевозки арестованных: боковая дверь наглухо забита и окована железом, небольшое оконце перекрещено крепкими решетками. Морозный воздух, как густая белая жидкость, вливался в вагон. На стенах и на потолке возникли, как грибы на старом дереве, сизые наросты инея. От стен тянуло холодом, сквозь щели в полу дуло, и все же воздух был очень тяжелым.

Люди, чтобы согреться, прижимались друг к другу, хотя и без этого в вагоне было так тесно, что даже спать приходилось сидя.

Внутри было совсем темно. Только когда поезд проходил через какую-нибудь станцию, в вагон вползал тонкий ручеек света и двигался по стене. Да еще время от времени вагон освещался ярким лучом карманного фонаря. Тогда люди поднимали голову, на мгновение открывали глаза.

В конце вагона был небольшой тамбур. В двери зияло отверстие, как в сделанных наспех кассах. Через него раз в день подавали заключенным по кружке воды и по куску какого-то мерзкого месива, которое называли хлебом. Через это же отверстие часовой иногда заглядывал в вагон, освещая его фонарем. В тамбуре тускло горела электролампочка, оплетенная густой проволочной сеткой.

Часовой никогда не покидал своего поста. Он или ходил по тамбуру, насвистывая, или сидел на стуле, и тогда заключенные видели верх его шапки. Изредка он дремал, прислонившись к стенке.

Василек сидел возле тамбура, рядом с Федором Калачовым, ставшим его защитником и наставником.

…Когда их вывели во двор тюрьмы и подвели к большой черной машине, все поняли, что это конец. Василек почувствовал это, стоя перед черной дверью, которая, как зверь, глотала людей. Он взглянул вверх, чтобы еще раз увидеть небо, попрощаться с ним, но сразу же забыл обо всем, заметив желтые глаза Лукана. Он испугался. Мет, не за себя, а за мать и своих друзей, которых Лукан может отдать в руки врага. Его же, Василька, все равно через несколько минут ожидает смерть… До него даже не дошли брошенные кем-то в темноту слова:

— Вот и всё, товарищи! Наш последний путь…

Он мысленно проклинал продавшегося фашистам Лукана, который обязательно арестует мать, схватит Мишку и Тимку. А с ними погибнет большое дело…

Василек тяжело вздыхал, плечи его дрожали, по запавшим щекам текли слезы.

— Ты что, Василек, раскис? Не бойся: два раза не умирают.

— Да я не боюсь, — ответил Калачову Василек.

— Так что же?

— Я Лукана видел.

— Ну и черт с ним!

И Калачов обратился ко всем:

— Товарищи! Бежим! Бросимся во все стороны. Те, кому удастся спастись, пусть мстят за всех!

Об этом уже думал каждый, и люди вздохнули свободнее, почувствовав, что даже в таком тяжелом положении можно найти какой-то выход.

…Их привезли на станцию и из «душегубки» перегнали в вагон. Василек вспомнил, что немецкий генерал обещал отправить его в Освенцим.

— Федор Иванович, — обратился он к Калачову, — а может, и действительно в Освенцим?

Вместо Калачова ответил кто-то другой, из угла вагона:

— Хрен редьки не слаще. Ты знаешь, парень, что такое Освенцим?.. Ну то-то ж! А я из самой Польши бежал, и мне поляки рассказывали. Освенцим — это лагерь смерти. Оттуда еще никто живым не выходил.

— Но Освенцим еще далеко, — сквозь зубы сказал Калачов, и все поняли его.

— Далеко? Да ты посмотри, какие стены — разве их зубами прогрызешь?

Разговор прервался, но каждый невольно щупал руками стены и пол. И правда, голыми руками ничего не сделаешь. Если бы хоть небольшой топор, хоть какой-нибудь нож!..

Люди были заняты только мыслями о побеге. Предлагали множество планов. Одни советовали сорвать решетку на окне, другие — попробовать разобрать пол вагона. Но Калачов видел, что все это не годится. Однако он не терял надежды.

Василек все время наблюдал за часовым. Это был невзрачный, белобрысый человечек. На маленьком сморщенном и желтом, как тыква, лице — лохматые белые брови, красный курносый нос, круглые, как у рыбы, глаза навыкате. У него была привычка часто-часто моргать белесыми ресницами. Одежда на нем висела, как на чучеле. Он все время топтался в тамбуре, что-то мурлыча себе под нос, или подходил к окошку и подолгу смотрел в вагон. Тогда его глаза становились еще более круглыми, реже моргали и в них появлялось что-то похожее на любопытство, смешанное с угрозой. Он все время шевелил тонкими бескровными губами, шепча что-то про себя, иногда же неестественно вытягивал шею, и Василек видел, какая она тонкая и жилистая.

Ему пришла в голову мысль: сжать эту шею — часовой и не пикнул, бы… Но как дотянуться до нее руками?

А Калачов уже обдумывал новый план. Он измерял глазами отверстие в двери тамбура и ширину плеч Василька. Взрослый не пролезет, но голова Василька, да и он сам должны были бы пройти… Немец не закрывал окошка даже тогда, когда дремал, опустившись на стул. А что, если?.. И эта мысль уже не оставляла Калачова. Он понял, что единственный путь на свободу идет через это небольшое отверстие в двери. Больше ничего нельзя было придумать.

Калачов никому не сказал ни слова, но уже жил этим планом, обдумывал его и волновался. То он представлял себе, что Василек осторожно пролез через отверстие и обезоружил, часового, — и сердце тогда замирало от радости; то казалось, что все его расчеты напрасны и из этого ничего не получится. Тогда дрожь пробегала по спине, хотелось вскочить, забегать по вагону, бить кулаками в стену — все равно ведь лагерь… Лагерь смерти! Но эту страшную мысль снова сменяла надежда, и Калачов опять ждал наступления ночи.

…Поезд мчался быстро. За стенами вагона завывал ветер, в оконце через решетку влетал снег. Снаружи уже давно было темно. Через отверстие в двери тамбура пробивался желтоватый свет. Часового не было слышно: он, вероятно, опять задремал.

Калачов встал и осторожно пробрался к двери; он едва не наступил на чью-то руку или ногу.

— Какого черта! Куда лезешь? — раздалась тихая брань.

— Тише! — прошептал Калачов. — Ну-ка, отодвинься!

Те, кто устроился возле двери, очевидно, поняли, что Калачов неспроста гуляет по вагону, и отодвинулись. Кое-кто поднялся на ноги, и все обратили свои взоры на Калачова.

Калачов измерил пальцами ширину отверстия в двери тамбура. Потом потянул к себе Василька. Тот ничего не понимал и дивился, зачем Калачов ощупывает его голову и плечи. Но и это не удовлетворило Калачова, и он топотом приказал Васильку попробовать, пролезет ли голова мальчика в отверстие.

У Василька сильно забилось сердце: он сразу понял мысль Федора Ивановича. Василек был готов на все: он пролезет и через эту дыру, вцепится руками в тонкую шею немца и будет давить изо всех сил, пока не задушит! Он начал осторожно просовывать голову в отверстие… Вот уже просунул до половины — и увидел немца, который дремал, сидя на стуле, убаюканный стуком колес. Но в эту минуту паровоз затормозил, загремели вагоны, потом их резко рвануло. Часовой поднял голову и выругался. Все, как по команде, опустились на пол. В отверстии вспыхнул луч карманного фонарика и, обежав весь вагон, погас.

Василек дрожал, как в лихорадке. Еще несколько секунд — и он навалился бы на немца, схватился бы с ним не на жизнь, а на смерть… Василек ясно представлял себе согнутую фигуру часового, его опущенную вниз голову, тонкую, морщинистую шею. Ударить бы по ней топором или полоснуть ножом!

В голове мальчика промелькнула мысль: а что, если на эту шею накинуть петлю?.. Он зашептал на ухо Калачову.

Федор ответил не сразу, и Васильку сначала показалось, что Калачов не слыхал его. Но потом он крепко прижал к себе мальчика и горячо прошептал:

— Молодец! Настоящий молодец!

Через некоторое время в руках Калачова оказалась длинная веревка, скрученная из разорванного в ленты белья, с петлей на конце. Никто в вагоне не спал. Люди были на ногах, глаза у всех горели надеждой. Место возле двери освободили. Калачов осторожно заглянул в отверстие. Часовой снова дремал, качая головой из стороны в сторону, в такт движению поезда.

Затаив дыхание, Калачов подсадил Василька. Тот осторожно протиснулся в отверстие.

Затем все произошло с молниеносной быстротой.

Заарканенного часового потянули к двери. Его автомат стукнулся об пол. Все, кто был поблизости и мог достать рукой веревку, тянули за нее, да так, что Калачову пришлось сдерживать их, чтобы не оборвали. Через несколько минут Василек свалился в тамбур на задушенного часового и нетерпеливо стал искать задвижку в наружной двери.

В вагон ворвался холод. Люди полной грудью вдыхали свежий воздух. Двери были открыты не в ночь и холод, а в жизнь, на свободу!

Первым выпрыгнул из вагона Калачов, вооруженный немецким пистолетом и автоматом, за ним в холодный снег свалился Василек…

Аленка появилась неожиданно. Она была бледна, и Иван Павлович сразу понял, что девушка пришла с плохими вестями.

Командир ценил и уважал Аленку, которая была у них лучшей связной с начала существования отряда. До войны Аленка закончила восьмой класс. Когда началась война, она пришла в военкомат с просьбой послать ее на фронт. Здесь ее и увидел Иван Павлович, который в то время сколачивал свой отряд и подбирал надежных связных. Ему понравилась решительность Аленки. Он видел: такая будет отважно бороться с врагом. Он долго говорил с девушкой, а когда предложил ей остаться в тылу у врага и быть связной в партизанском отряде, она недоверчиво посмотрела ему в глаза:

— Не подведете?

Иван Павлович удивился:

— Как же я могу подвести тебя?

— А так, что в армию не пойду и здесь буду… без дела!

Секретарь райкома улыбнулся:

— Думаешь, что оставим, а сами уйдем? Нет, нас здесь оставляет партия. Это приказ товарища Сталина.

— Я согласна, — тихо промолвила девушка и крепко пожала руку Ивану Павловичу.

Юная комсомолка была неутомима. Она передавала командиру отряда важные сведения о врагах, вербовала в отряд надежных людей. И о ней с благодарностью и любовью вспоминал не один только Леня Устюжанин…

— Что случилось, Аленка? — встревоженным голосом спросил командир поздоровавшись.

— Сейчас… расскажу. Воды бы…

Ей подали кружку чаю. Аленка взяла ее в руки, поднесла было ко рту, а потом, раздумав, поставила на стол и обняла ладонями.

Тимка, сидевший в ожидании распоряжений командира у выхода, с интересом разглядывал девушку. Он не видел ее глаз, обращенных к Ивану Павловичу, но видел тонкую, высоко поднятую бровь, длинные ресницы, короткий нос, густые светлые волосы. Аленка почувствовала на себе внимательный взгляд мальчика и обернулась. Посмотрев на Тимку лучистыми серыми глазами, девушка улыбнулась и снова обратила лицо к командиру.

«Красивая! — подумал Тимка. — Очень красивая».

Аленка спросила Ивана Павловича:

— Вы слышали, что в наших лесах объявился какой-то отряд.

— Отряд? — переспросил Сидоренко.

— Человек двадцать пять. Говорят, десант.

Иван Павлович поднялся с места:

— Десант, говоришь? Ну-ну, интересно… Что ты об этом знаешь?

— Сама видела.

Аленка рассказывала, забыв о чае:

— Под вечер зашли в село. Одеты в хорошие кожухи, на шапках — красные ленты. Автоматы немецкие, винтовки наши. Есть и пулеметы Дегтярева. Командиру лет за сорок… Люди бросились встречать, полсела собралось. Ведь каждый хочет знать, что происходит на Родине! Выступил их командир. Он мне с первого взгляда не понравился: видно, хитрющий такой, глаза какие-то желтые, противные и бегают, как у вора, и все время бородку пощипывает. «Прислали нас сюда немцев бить», заявляет, и начал всех ругать. «Вы знаете, — кричит, — в каком положении наша Красная Армия? Разбитая, голодная… Воины умирают на поле боя, а немцы уже окружили Москву, взяли Ленинград и подбираются к Уралу. Вся надежда на вас! Кто может, собирайтесь и идите на немца, бейте его — иначе погибнет Россия. Не надейтесь, — говорит, — на Красную Армию. Надейтесь на свои собственные силы».

Иван Павлович переглянулся с комиссаром. Аленка продолжала:

— Люди видят — здесь что-то не так. А кое-кто, слышу из разговоров, упал духом: «Довоевались! Пропали…» Я сразу поняла: это не партизаны.

Комиссар обратился к Ивану Павловичу:

— Нам Москва ни о каком десанте не сообщала?

— Абсолютно ничего. Нужно немедленно запросить. Тимка, позови радиста!

Тимка бросился пулей. Ему ужасно хотелось услышать, что будет рассказывать эта девушка дальше… Прибежав в палатку радиста, он передал приказ командира и быстро вернулся назад. Доложив о выполнении приказа, он снова застыл у порога, весь обратившись в слух.

Аленка продолжала:

— …Отобрали одиннадцать стариков и подростков. «Пойдете, — спрашивают, — с нами?» Ну, люди не уверены, да и я шепнула: «Не верьте!» — «Мы подумаем», говорят. «Ах, так? Россия погибает, а вы — в кусты? Расстрелять изменников!» И… расстреляли.

— Расстреляли?

— Вывели на огороды и… всех.

В землянку вошел радист. В штабе царило молчание.

— Провокация! Безусловно, провокация! — сказал комиссар.

Командир передал радисту радиограмму:

— Срочно! — и потом обернулся к комиссару: — Конечно, провокация.

В это время Свиридов доложил, что в отряд прибыли двое из города, просят принять их в партизаны.

Окончив разговор с Аленкой, Иван Павлович велел Тимке позвать новоприбывших. Прием был обычным делом: каждый день в отряд являлись десятки людей. Шли колхозники, рабочие из городов…

— Я из Житомира, — говорил, осматриваясь вокруг, высокий человек в летнем пальто. — Был рабочим. А это мой товарищ, политрук Красной Армии Швачко. Я его раненного скрывал, а потом увидел, что схватят нас, ну и… обязанность, так сказать, каждого патриота… Долго мы бродили, а все же нашли вас. Так что принимайте, будем воевать, как сумеем. Вот мои документы.

Он поднял полу своего поношенного пальто и, распоров подкладку, вынул паспорт и трудовую книжку.

— А у меня ничего не осталось, — заговорил его спутник, низенький, толстый человек с набухшими веками. — Только первый листочек партбилета сохранил. А характеристику, думаю, получу уже у вас.

Из-под подкладки пиджака он вытащил какой-то кусочек бумаги и подал командиру.

Иван Павлович внимательно просмотрел документы и молча передал комиссару.

— Что ж, товарищи, у нас нет оснований не верить вам. Воюйте… Свиридов, проводи в третью роту!

Тимка видел, как радостно заблестели глаза у новоприбывших. «Боевые, наверное, дядьки будут», подумал он.

Потом, услышав разговор командира с начальником особого отдела, Тимка удивился.

— Документы в нашем деле не всегда говорят правду, — сказал командир. — И с документами придет — не верь, и без документов — тоже не верь. Возможно, и люди неплохие, а нужно внимательно проверить. Что-то не очень нравятся они мне. Организуй наблюдение за ними: пусть каждый их шаг будет нам известен. А еще займись этим новым «отрядом». Безусловно, это трюк врага. Необходимо как можно быстрее разоблачить и уничтожить эту банду, иначе она может немало нам навредить.

Тимка с любовью смотрел на командира. «Он все знает… Немцам никогда не перехитрить его!»

Василек не чувствовал холода. Мороз и ветер были даже приятны. Ему нравилось смотреть, как пар, вырвавшись изо рта, оседает инеем на воротник. Ноги его были тепло обуты — он по праву получил одежду, снятую с часового во время побега из вагона.

Мальчик напряженно всматривался в темноту ночи, прислушивался.

Над лесом стояла полная луна. На темном небе неподвижно застыли легкие облака, посеребренные ее лучами. В лунном свете переливались и сверкали заснеженные верхушки деревьев, между стволами лежали черные тени.

В лесу царила мертвая тишина.

Рядом, в сторожке, спали товарищи Василька…

После побега собралось их больше двадцати человек, остальные рассеялись в ночной тьме.

В непроглядной темноте, борясь со злой метелью, шли они тогда по неизвестной земле, держась друг друга. Впереди шел Калачов. У него был автомат, но все сознавали, что вожак обладает оружием несравненно сильнейшим: волей к победе.

Люди валились с ног от голода и усталости, но шли — радость освобождения придавала им силы. И каждый знал: не смогут идти дальше — будут ползти на восток, к своим. А кто знает, куда их завезли? Может быть, они уже на немецкой земле…

Рассвет застал беглецов в поле. Люди забеспокоились — они были на виду. Но Калачов, как всегда, был спокоен.

Спустились в овраг. Здесь снег был им до пояса.

— Привал! — скомандовал Калачов.

Люди повалились прямо на снег.

— Нужно идти, добираться до леса, — подал кто-то совет.

— День проведем здесь! — повелительным тоном сказал Калачов.

— Могут найти… Местность-то открытая…

— Мы в лощине. Какой черт будет бродить по полю в такую погоду?

— А если пойдут по следу?

— Следы замело.

Действительно, ветер сровнял, замел снегом тропинку, по которой только что прошли беглецы. Возражать было нечего: Калачов, несомненно, прав.

— Расчистить снег, собраться вместе — так теплее будет, — уверенно командовал он.

На холмике под кустом залег часовой.

День прошел в тревоге, но как-то незаметно. Погода установилась, выглянуло солнце. Вдали, на северо-востоке, чернел лес; на западе, всего в нескольких километрах, вырисовывались дома какого-то селения, блестела крыша высокого костела.

— Мы в Польше или в Западной Украине, — сказал Калачов.

— Ишь, куда загнали нас, гады! — удивился кто-то.

— Скажи спасибо, что не в печь Освенцима.

Когда стемнело, люди двинулись дальше. За день отдохнули, даже поспали, но все сильнее их мучил нестерпимый голод. Уходили последние силы. Только Калачов, казалось, был неутомим. Твердой поступью шагая впереди всех, он расчищал товарищам путь. За ним шел Василек. Он совсем отощал и обессилел, но не терял надежды. Как бы долго ни пришлось идти, глотая только снег, он все равно придет к своим, встретится с матерью, найдет друзей из Соколиного бора, Ивана Павловича…

Когда они входили в лес, Василек вспомнил родные места. «Что, если бы это был Соколиный!..» подумал он и улыбнулся.

В старом сосновом лесу было теплее, а главное — на душе у всех стало спокойнее. Пройдя несколько километров, они остановились на отдых.

— Здесь должны быть шишки, — сказал Калачов.

Начали разрывать руками снег; кое-кто, подпрыгнув, хватался за ветки и ощупывал их. Шишки действительно нашлись. Целый час в лесу раздавался хруст: это проголодавшиеся люди застывшими пальцами и зубами разрывали и дробили сухие, промерзшие шишки в поисках питательных зерен.

Всю ночь они шли и только утром остановились отдохнуть.

Калачов отошел в сторону, чтобы осмотреть местность.

— По всему видно, что мы в большом лесу, — решил кто-то. — Это очень хорошо.

— Может, встретим партизан, — с надеждой сказал Василек.

— В таком лесу встретишь?

— Не встретим, так будем партизанить. Я ведь из партизан.

— Ишь ты! А на допросах говорил что?

Все засмеялись.

— А ты, Макаренко, кто? Говорил: бедный сапожник. А сам лейтенант. Ха-ха-ха!

— Что же, правду им говорить?

У всех поднялось настроение. Каждый почувствовал себя бодрее и увереннее.

— Добудем оружие…

— Автомат и пистолет для начала уже есть.

Отойдя в сторону, Калачов услышал в кустах какой-то шум. Он прижался к дереву, поднял автомат и замер. Несколько минут было тихо. Потом снова раздался шорох и что-то мелькнуло среди заснеженных ветвей.

Это была дикая коза. Она оглядывалась, высоко подняв красивую голову. Из ее ноздрей вылетали белые струйки пара. Она учуяла опасность.

Сначала Калачов боялся стрелять, хотя и понимал, что пища сама идет в руки: выстрел мог выдать их. Но тут же пришла другая мысль: если здесь водятся козы, значит лес очень глухой; людей поблизости не должно быть, и выстрела никто не услышит.

Автоматная очередь разорвала лесную тишину, отозвалась эхом. Коза упала и забилась, поднимая снежную пыль.

Никогда в жизни не ел Василек ничего вкуснее! Следуя примеру других, он совал в пламя костра кусочки красного мяса, насаженные на заостренную палочку, а потом жадно глотал их почти сырыми. Подкрепившись, люди воспрянули духом.

— На свободе не пропадешь! — весело сказал кто-то.

— А ты что думал?..

И снова брели они по снегу, пригибаясь под деревьями, внимательно прислушиваясь к каждому шороху. Всё надеялись встретить еще какого-нибудь зверя, но, кроме следов зайцев и лисиц, не нашли ничего.

Ночью они наткнулись на одинокую лесную сторожку. Они не заметили бы ее, закрытую деревьями и заваленную снегом, если бы не залаяла собака.

Калачов двинулся к сторожке. Представлялся очень удобный случай определить свое местопребывание. Хорошо было бы также согреться и отдохнуть.

Небольшая собачонка, похожая на лисицу, встретила пришельцев сначала атакой, а затем, видно сообразив, что лучше уйти подальше от беды, забилась куда-то и смолкла.

На стук долго никто не откликался. Потом заскрипели двери, раздался громкий кашель и чей-то голос. Василек не понял ни одного слова; он только догадался, что голос принадлежит старику.

— Отоприте, — попросил Калачов.

— То кто будет? — спросили по-польски.

— Свои…

Спустя мгновение звякнула щеколда, загремел засов.

— Проше пана.

На Василька пахнуло теплом, приятным запахом жилья и пищи. Он сразу почувствовал слабость и даже пошатнулся на пороге. Когда зажгли свет. Василек увидел высокого сгорбленного старика с бритым морщинистым лицом, на котором выделялись смелые глаза и орлиный нос.

— Цо паны хтят? — спросил старик.

Калачов стал беседовать со старым поляком. Тот на все вопросы отвечал уверенно, с чувством собственного достоинства. Василек понял, что они находятся в Польше, на Холмщине. Отсюда до советской границы более пятидесяти километров. Места здесь глухие, и немцев старик никогда не видел. Узнав, что его собеседники из России, старик начал вставлять в свою речь много русских слов. Ответив на все вопросы Калачова, он спросил, показывая на стол:

— То паны есть голодны?

— Голодны, — ответил Калачов.

— Юзя! — позвал кого-то старик.

Из-за цветной занавески вышла молодая женщина. Она на ходу поправляла растрепавшиеся волосы. За ее спиной Василек заметил чьи-то глаза, с любопытством смотревшие на пришельцев.

— Моя дочка, — пояснил дед. — В селе жила, за двадцать километров отсюда. А теперь — у меня. Мужа ее герман казнил, вот я и взял ее с внуком. И веселее и спокойнее.

Поздоровавшись, Юзя быстро и уверенно начала готовить ужин. Она, казалось, не замечала людей, заполнивших всю комнату, и делала все неторопливо, степенно, как будто такие ночные гости были у них не в первый раз.

— Это вся семья пана лесника? — спросил Калачов.

— Сына еще имею, — ответил старик.

Калачов полюбопытствовал, где сейчас этот сын, но старик притворился, что не расслышал вопроса.

Юзя положила на стол буханку пахучего, мягкого хлеба, внесла квашеной капусты и огурцов. А старик добавил еще большой кусок сала.

— Веприка[3] подстрелил. Ешьте на здоровье, — сказал он.

Ели молча.

Старик, попыхивая своей трубкой, оценивающим взглядом смотрел на людей, старался догадаться, кто они. А после ужина спросил:

— Если это не тайна, то, может, паны скажут, как они попали из далекой России в наши чащи?

Никто не выбирал Калачова командиром, но все с самого начала признавали его старшим. Поэтому теперь молчали, ожидая, что скажет он. Калачов начал рассказывать обо всем, что с ними случилось. Старый поляк сочувственно кивал головой. Юзя, задумавшись, стояла возле печки. Василек увидел теперь и беловолосого глазастого мальчика, который внимательно следил за ними, высунув лицо из-за цветной занавески.

Утомленные тяжелой дорогой и всем пережитым, люди расселись на полу, и когда Федор закончил свой рассказ, почти все уже спали. У Калачова тоже слипались глаза.

— Что теперь товарищи имеют делать? — спросил старик.

— Что же делать?.. Фашистов будем бить. К своим пробиваться.

— То есть хорошее дело. Герман никому жизни не дает. Пока он будет здесь, ни народу польскому, ни народу русскому жизни не будет хорошей. Герман всех уничтожает. Нужно товарищам знать, что людей польских он губит страшно. В тюрьмы берет, на работы тяжелые вывозит. Люди польские в леса идут — бьют германа.

Калачов кусал себе пальцы: он боялся, что сон одолеет его. А ему нельзя спать! Нужно дать отдохнуть всем — ведь завтра снова в дорогу. Но что говорит этот старик? Поляки идут в леса?.. Усилием воли Калачов подавил дремоту.

— Я очень прошу вас, помогите нам встретить польских партизан, — сказал он.

Старик опустил глаза.

— Нам необходима их помощь, иначе нас могут уничтожить. Нам нужно оружие, — настаивал Калачов.

Поляк внимательно посмотрел на него. Калачов заметил, что в старике боролись два чувства — желание говорить откровенно и какое-то недоверие.

В разговор внезапно вмешалась Юзя:

— Разве отец не видит, что то есть хорошие люди? Нех[4] подумает: нельзя ли, правда, помочь?

Глаза старика заблестели. Почему же он не должен доверять этим людям, которые так искренне рассказали ему обо всем?.. Через минуту он сказал:

— Нех будет так! Тревожные теперь дни настали, опасные. Не знаешь, где твой друг и где враг. Но русским я верю. Русские люди хорошие. То через панов жадных не было у державы Польской дружбы с державою Русскою. Я помогу вам. А если вы люди плохие, то что же… Пусть пан бог видит мою правду!

Поляк стал одеваться. Натянув полушубок, он обратился к Калачову:

— То нехорошо есть, что хлопцы твои безоружны. Когда товарищ хочет, я могу дать немного оружия. Нужно пойти в лес, а Юзя здесь посторожит.

…Перед рассветом старик, Калачов и Василек вернулись из лесу. Они привезли на санях пятнадцать польских винтовок, два ручных пулемета, несколько сабель, ящики с патронами.

Днем Калачов осмотрел местность. Глушь наемного километров; вокруг тянулись лишь леса и болота. Одинокая сторожка была обнесена высоким забором, а за ним шумели, стонали вековые сосны.

Отряд построился на небольшом дворе. Калачов не узнавал своих людей: они сразу ожили, помолодели, держались уверенно и смело. Днем беглецы брились, умывались, привели себя в порядок. Юзя беспрерывно грела воду в большом казане. Женщина принимала гостей из России, как родных, самых близких ей людей.

Теперь перед Калачовым стояли не замученные голодом и пытками люди, а сильная, боеспособная группа, готовая сразиться с врагом.

— Товарищи! — начал Калачов. — Дорогие товарищи!.. — Голос его задрожал, на глазах блеснули слезы, но он сдержал себя. — Мы — советские люди. Мы были на краю гибели, но вырвались, и теперь мы на свободе. Поклянемся же, что, не жалея сил и самой жизни, будем бороться против наших заклятых врагов — фашистских варваров, за свободу всех порабощенных народов!..

— Клянемся!

— Поклянемся матери Родине, что мы, ее сыны, заброшенные далеко от нее, останемся верны ей до своего последнего дыхания!

— Клянемся!

— Поклянемся товарищу Сталину, что мы готовы к бою, готовы выполнять его задания!

— Клянемся!

— Поклянемся народу польскому, на земле которого мы находимся и который встретил нас так хорошо, проявил заботу и настоящую братскую любовь, — поклянемся, товарищи, что будем бороться за счастье и свободу трудового польского народа!

— Клянемся!

Юзя вытирала слезы белым фартуком. Стась стоял возле нее, как зачарованный, а старый Януш растроганно говорил дочери:

— Вот, дочка, какие они, эти русские!.. Настоящие люди!

Василек во второй раз за свою боевую жизнь клялся в верности Родине. И ему казалось, что снова перед ним торжественные лица друзей в Соколином бору…

Калачов продолжал:

— Предлагаю оформить наш партизанский отряд и дать ему название: «За свободу народов».

— Правильно!

— Утверждаем!

— Да здравствует наш отряд!

— И еще предлагаю выбрать командира отряда.

— Калачова!

— Ка-ла-чо-ва!

Строй нарушился, партизаны подхватили своего командира и стали качать его…

Обо всем этом вспоминал Василек, стоя на посту.

Теперь ночь была совсем не страшна для него, так как он знал, что они не безоружны, что есть у них чудесный командир Федор Иванович, которого он полюбил так, как любил Ивана Павловича.

«Эх, если б встретиться с Иваном Павловичем… если б встретились два таких командира!.. А как удивились бы Мишка с Тимкой!.. А мать?.. Бедная, она теперь, наверное, глаза выплакала. А может быть…»

И перед ним снова возникла толстая фигура желтоглазого Лукана в черной одежде полицая.

«Пускай только… Все равно найду, собаку, на краю света найду и покараю!..»

Он чувствовал в себе достаточно сил для этого.

Хоть Василек и побывал в тюрьме, он за эту зиму заметно вырос и возмужал. Ему недавно исполнилось шестнадцать лет.

Василек погрузился в свои мысли, но продолжал следить за лесом. Вдруг ему показалось, что кто-то идет между деревьями. Присмотревшись внимательнее, он увидел, что по снегу осторожно пробираются две человеческие фигуры. Василек быстро вбежал во двор и постучал в окно. Через мгновение вышел Калачов.

За Калачовым появился, покашливая, старый Януш:

— Это Кастусь.

Партизаны уже знали, что сын Януша, Кастусь, — разведчик в польском партизанском отряде и вскоре должен побывать у отца. Его-то они с нетерпением ждали уже два дня.

Когда они вышли во двор, два лыжника остановились шагах в трехстах от них, на ярко освещенной поляне. Затем лыжники повернули к лесу.

Януш окликнул:

— Кастусь, ты?

— Я, отец.

— Иди смело.

— А кто там с тобою?

— Это добрые люди, сынок.

Один из лыжников подошел к ним, другой остался за дубом.

«Молодцы ребята! — подумал Калачов. — Осторожно действуют».

Некоторое время спустя разведчики польского партизанского отряда вели в теплой сторожке задушевный разговор с людьми Калачова. Сдерживая дыхание, слушали калачовцы рассказ Кастуся о событиях на фронте. Польские партизаны ежедневно принимали радиопередачи…

На другой день Калачов и его люди прибыли в расположение польского партизанского отряда имени Адама Мицкевича. Здесь их встретили, как братьев.

С помощью польских партизан отряд Калачова стал на лыжи, вооружился. Кастусь преподнес русским радиоприемник.

Калачов решил начать рейд. Отряд его должен пройти из Польши через всю Украину к самому фронту. К Калачову присоединилось еще человек сорок, бежавших из гитлеровских лагерей смерти.

Тепло прощались советские партизаны с польскими:

— До свиданья!

— До счастливой встречи в день победы!

— Смерть фашизму, свободу народам!

— Желаем боевой удачи!

Отряд пустился в дорогу. Сам Калачов еще долго шел позади, разговаривая с командиром польского отряда и с Кастусем. Попрощавшись с ними, он вышел вперед и повел свой отряд на восток. Чтобы заехать в лесную сторожку старого Януша, они отклонились на несколько километров вправо, еще раз попрощались с семьей лесника и поблагодарили его за братскую помощь.

— До свиданья! — просто сказал старый Януш, а Юзя и Стась проводили их со слезами на глазах.

Отряд продолжал свой путь.

Утро подкралось незаметно. Морозный туман расходился медленно. Все вокруг стало серым. Постепенно вырисовывались придорожные вербы над переездом. Вдали в утренней мгле виднелись домики и стройные тополя у разъезда.

Мишка сидел за молодыми деревьями, которые летом совсем закрывали невысокую насыпь и железнодорожную колею. Он вырыл себе в снегу довольно глубокую яму и устроился в ней, как заяц-беляк. Поверх теплой одежды на нем был еще и маскировочный халат. За спиной мальчика тянулась долина, переходившая в глубокий овраг. Овраг этот выводил к заливному лугу, на котором рос густой, высокий камыш. Камыш и служил хорошим укрытием для партизан.

От Мишкиной ямы к рельсам была протянута под снегом крепкая бечевка. Стоит только дернуть за нее — и на железнодорожном полотне взорвется мина большой силы. Метров за триста от Мишки, на склоне оврага, залегли остальные партизаны.

Мишка внимательно смотрел вперед и прислушивался. Вокруг было тихо, только над разъездом, чуя поживу, с криком кружило воронье.

Еще не прошло и месяца с тех пор, как группа Лени Устюжанина вышла к железной дороге. Она так разрослась, что теперь каждый из минеров сам стал руководителем отдельной подрывной команды. Даже Мишка уже был не просто Мишкой, а опытным подрывником, командиром: под его началом находилось четверо молодых партизан. Он полностью овладел мастерством минера и теперь с улыбкой вспоминал того Мишку, который так испугался бомбежки в то далекое летнее утро, на речной переправе.

Мишка очень вырос. В валенках, в теплом удобном полушубке и ватных штанах, он немногим отличался от других партизан. Во всяком случае, никто не сказал бы, что ему пошел только пятнадцатый год.

— А сколько тебе лет, товарищ командир? — спрашивал иногда кто-нибудь из новых друзей.

Мишка деловито хмурил брови:

— А сколько бы ты дал?

— Так, семнадцать, восемнадцатый.

— Так для чего же спрашивать?

И Мишка переводил разговор на другое.

Прежде партизаны редко навещали железную дорогу. Поезда ходили по ней и днем и ночью. Сначала минерам работать было легко. Но сразу после того, как взлетели на воздух первые эшелоны, движение поездов ночью прекратилось. Немцы усилили охрану, а утром каждый день проверяли, нет ли где-нибудь мин.

К Устюжанину шла молодежь. Из новичков он организовал семь групп: по пять-десять человек в каждой. Кроме того, он отправил многих в отряд к Ивану Павловичу.

Группы Устюжанина действовали теперь на двух соседних магистралях. Партизаны решили не пропускать ни одного важного эшелона. Когда у Лени кончилась взрывчатка, новички показали ему дорогу к вражеским артиллерийским складам, и вопрос был решен. Теперь вместо обычных мин на дороге закладывали заряды большой силы, которые не только рвали полотно, но и уничтожали паровоз и вагоны.

…Свой участок на железной дороге Мишка с товарищами занял еще вчера. Целый день они просидели в камышах, изучая движение поездов и отыскивая удобные подступы к насыпи. Ночью через овраг пробрались к железной дороге. В своих белых маскхалатах они свободно подошли к самой линии. У них было с собой тола на десять зарядов большой силы.

К полному удовлетворению подрывников, всюду на линии царила тишина. Даже ближний разъезд не подавал никаких признаков жизни.

Мишка заложил две тяжелые мины не под самый рельс, а сбоку, метрах в двух от шпал. Ничего не найдет теперь немец с миноискателями, а против собак-ищеек есть хорошее средство — табак или перец. Заложишь мину и жди. А когда подойдет нужный эшелон, надо только, чтобы рука не дрогнула.

От разведчиков Мишка узнал, что на линии ожидается эшелон с танками, горючим и боеприпасами. Уже около недели шел он от станции к станции под усиленной охраной, а теперь находился где-то поблизости. Все партизанские группы, в том числе и группа Устюжанина, приготовили для него ловушки. В какую же из них попадет эшелон?

Мишке очень хотелось уничтожить его самому. На его счету уже были два эшелона, но что значили они по сравнению с теми, которые пустил под откос сам Леня!

Погруженный в свои мысли, Мишка не заметил, как совсем рассвело. Он с тревогой спрашивал себя: почему же до сих пор нет никакого движения на линии? Из своего укрытия, находившегося метрах в полутораста от насыпи, он видел едва заметную тропку, которая вела к полотну. Это были следы подрывников, закладывавших мины. Ребята, посыпав тропку табаком, тщательно разровняли следы за собой, потом им на помощь пришел холодный ночной ветер, и теперь у постороннего человека не могла вызвать подозрений неглубокая выемка на снежной поверхности.

Прошел еще час, и тогда только железная дорога начала оживать. Где-то вдали пронзительно засвистел паровоз. Протяжное эхо разнеслось по полю. Возле разъезда Мишка заметил людей. Они двигались по насыпи вдоль линии. Вскоре к Мишкиному убежищу приблизилось около десятка немцев. Двое из них шли вдоль рельсов с миноискателями, третий вел собаку-овчарку. Мишка приник к земле, затаив дыхание.

Потом послышался шум движения, стук колес. Тяжело пыхтя, медленно прополз старый, ободранный паровоз, толкая перед собой две площадки, нагруженные песком. Мишка улыбнулся: немцы хитрили.

Когда замер стук колес и паровоз дал знать о себе протяжными гудками, где-то вдали послышался нарастающий грохот.

Мишка забеспокоился. Забыв об опасности, он высунул голову из-за снежного барьера и увидел быстро приближавшийся к нему эшелон. Взрывать или нет? Может быть, это обыкновенный эшелон?.. Если б здесь был Леня, он по стуку колес узнал бы, груженый эшелон или порожний. Он и Мишку учил, как распознавать их, но не так-то легко усвоить эту науку. Стучит-то он тяжело, но как знать?.. Тем временем паровоз приближался, посвистывал, выпуская белый пар, перекликаясь с первым паровозом.

Мишка так крепко сжал в руке бечевку, что даже ногти впились в ладонь. За паровозом тянулся ряд длинных грязно-желтых вагонов. Поезд уже подходил к мине, а Мишка все еще никак не мог решить, какой это эшелон. И, уже собираясь дернуть бечевку, увидел: за вагонами идут пустые площадки, да и вагоны тоже порожние. Он разжал посиневший от напряжения кулак.

«Порожняк! Едва не подорвал…»

Мишка был доволен собой. Значит, он тоже может быть таким выдержанным, как Леня Устюжанин. Леня все время учил, что выдержка — главное. Если представился удобный случай взорвать эшелон, то взрывать нужно самый ценный. Взорвешь порожняк — немцы будут только рады, потому что ценный груз тогда провезут неповрежденным.

Прошел еще один порожняк.

«Ишь, гады! Порожние вагоны водят. Под зерно, наверное. Ну, получите же!..»

За вторым эшелоном шел третий. Мишка инстинктивно почувствовал, что ему нужен именно этот эшелон. Поезд полз медленно, тяжело, и производимый им шум резко отличался от шума других эшелонов.

«А Леня правду говорит, — распознать можно! Только как бы угадать, тот ли это, который мне нужен?» размышлял Мишка.

Эшелон еще не был виден, а до слуха мальчика донеслись крики, раздались выстрелы. Мишка обмер. Неужели открыли партизан?

Он немного успокоился, когда увидел дрезину. Это фашисты, прощупывая путь, стреляли в воздух. Они внимательно разглядывали дорогу. Мишка был уверен, что за дрезиной и пойдет ценный эшелон; может быть, тот самый, о котором говорили разведчики.

Эшелон тащили два паровоза. На низеньких площадках стояли прикрытые брезентом танки, за ними были вагоны, потом цистерны с бензином и снова вагоны.

У Мишки захватило дыхание, зазвенело в ушах. Он был словно в полусне. Рука дрожала, и казалось, что не хватит сил потянуть за бечевку. Он стал обдумывать, когда лучше будет взорвать мину: под паровозами или под цистернами? Жалко, что цистерны далеко от паровоза! Если взорвать под ними, паровозы и танки могут остаться неповрежденными… А первый паровоз уже по-ровнялся с миной. Как же быть?

Вот уже и второй паровоз… Мишка с силой потянул за бечевку. Взрывной волной его отбросило на снег.

Сначала он не слышал ничего, кроме пронзительного свиста осколков и неимоверного грохота ломающихся вагонов. Открыв глаза и подняв голову, он увидел, что на линии творилось что-то невероятное. Паровозы слетели с рельсов; один из них свалился под насыпь, а другой перевернулся вверх колесами и лежал поперек колеи. Вагоны налетели друг на друга, пылала цистерна с бензином, и огонь перебрасывался с вагона на вагон. Со страшной силой взорвалась вторая цистерна, начали рваться снаряды.

Мишка осторожно отполз к оврагу, потом стал на лыжи и понесся в долину. Все вокруг почернело от дыма.

Через минуту вся Мишкина группа стремглав мчалась по дну глубокого оврага. Уже в камышах партизаны остановились и долго смотрели на дорогу. Там беспрерывно раздавались взрывы и высоко поднимались клубы дыма.

Мишка, счастливо улыбаясь, старательно вырезал ножиком на ложе своего автомата третий, большой четырехугольник.

У Любови Ивановны появилась новая забота — пионерский отряд. Уже на следующий день после того, как было вынесено решение партийного бюро, в котором ей предлагалось организовать работу среди детей, она рассказывала Михаилу Платоновичу о первом пионерском сборе:

— Вся детвора собралась. Даже маленькая Верочка, и та пришла. Я говорю: «Пионеры, поднимите руки!» Все подняли, и она тоже. Ребята засмеялись, а кто-то спросил: «Да какая же ты пионерка?» А она взглянула искоса и говорит: «Вот и пионерка!» И все время сидела серьезная, важная. Забавная девчушка!.. Записали всех пионеров, а остальные кричат: «И нас примите! Мы тоже будем пионерами». Долго спорили, как назвать отряд. Один говорит: «Назовем «Смерть Гитлеру»; другой предлагает: «Юный партизан»; третий кричит: «Имени Октябрьской революции». А Виктор под конец предложил: «Назовем наш отряд именем товарища Сталина», — «Правильно! — кричат. — Так и назовем». Председателем совета отряда избрали Виктора.

Михаил Платонович слушал с интересом. Он жалел, что сам не мог быть на сборе.

— Хорошо, — сказал он. — Я распорядился насчет книжек, тетрадей, карандашей. Будешь учить ребят, Люба, в свободное время. И в учебе они не отстанут и полезным делом будут заниматься.

Когда Любовь Ивановна вышла от комиссара, ее встретили члены совета отряда во главе с Виктором.

— Любовь Ивановна, — заговорил, волнуясь, Виктор, — мы разбились на четыре звена. Федькино звено взяло шефство над конным двором, а звено Толи будет патроны чистить… Какие патроны? А разве вы не видели? Они лежали в земле и покрылись зеленым налетом. Их много… Девочки будут ухаживать за больными и вязать рукавицы для партизан. А Верочка говорит, что она тоже хочет быть пионеркой, и пообещала помогать бабушке чистить картошку. А мы решили… — У Виктора заблестели глаза. Не отрываясь смотрел он на Любовь Ивановну, чтобы увидеть, какое впечатление произведут на нее его слова. — …Мы решили организовать кружок самодеятельности. Многие ребята знают стихи наизусть, поют песни. Колька играет на мандолине, а Ваня — на гитаре. А ведь у подрывников есть и мандолина и гитара. Правда же, это хорошо? Ведь у нас нет ни театра, ни кино, а разве партизаны не хотели бы послушать?..

— Очень хорошо, — сказала Любовь Ивановна, и в голове у нее мелькнуло: «Вот тебе и Виктор!..»

А он продолжал:

— И еще мы решили… Ведь скоро День Красной Армии. Правда же? До войны у нас в этот день обязательно был торжественный сбор. Мы решили провести сбор отряда и пригласить командира и комиссара.

— Правильно, пригласите. И художественную часть подготовьте.

— Мы подготовим! Но мы хотели просить вас, — Виктор опустил голову, — чтобы вы пригласили комиссара.

— Почему же я? Зайдите сами, он сейчас в штабе.

Виктор молчал. Ему не хотелось попадаться на глаза комиссару: снова назовет «генеральским сыном», будет смеяться… Эх, если б комиссар не был так сердит на него!..

— Ну как мы зайдем? А вдруг он выгонит?

Любовь Ивановна засмеялась:

— Выдумываешь! Ну, если так, пойдем вместе.

Комиссар удивленно поднял брови, когда снова увидел Любовь Ивановну, в сопровождении детей.

— А, пионеры! Заходите, заходите. Ну, садитесь, молодцы, рассказывайте.

Он остановил свои смеющиеся глаза на Викторе. Тот покраснел, но крепился, удерживая слезы. Только бы комиссар не начал смеяться над ним в присутствии членов совета отряда! Ведь это позор будет!

Но комиссар и словом не обмолвился о проступке Виктора. Он вызвал своего адъютанта:

— Свиридов, чаю! — А затем повернулся к пионерам: — Значит, теперь не будете играть в снежки и кричать «ура»?

Члены совета отряда виновато опустили головы. Только Виктор выдержал взгляд комиссара и твердо заявил:

— Не будем.

Такой ответ, видимо, понравился Михаилу Платоновичу. «Молодец! — подумал он. — Другой бы сказал, что он, мол, ни при чем, ведь сам не играл… А этот не оправдывается. Точно такой характер у моего Лени». И комиссару вдруг захотелось погладить мальчика по голове.

Виктор, увидев, что комиссар не напоминает о его грехах, заговорил, сначала запинаясь, а потом все смелее:

— Мы вас, товарищ комиссар… Мы пришли… просить от имени совета отряда… Скоро праздник Красной Армии…

Михаил Платонович многозначительно взглянул на Любовь Ивановну.

— Хорошо, хорошо. Обязательно придем.

Виктор был счастлив. Он уже забыл о неприятном разговоре с комиссаром. Значит, ошибся он! Думал, что это сухой и насмешливый человек, а на самом деле какой он хороший!..

Свиридов принес чай, разлил по большим алюминиевым кружкам. Потом он торжественно поставил на стол котелок с медом и положил большую булку:

— Ну, ребята, принимайтесь за чай! Полакомьтесь немного.

— Мы не хотим… Спасибо, — пробормотал Виктор.

— Потом будете благодарить.

Долго не решались ребята сесть за стол, но все же выпили по кружке чаю с медом.

Пришли начальник штаба и командиры. В землянке стало тесно, и Любовь Ивановна поспешила вывести пионеров.

Комиссар сказал им на прощанье:

— А в снежки… что ж, и в снежки тоже иногда можно поиграть.

…И вот сегодня пионеры собрались сюда к назначенному времени.

Глаза Виктора сияли. Горели ярко начищенные золотые пуговицы на его шинельке. Он стоял вытянувшись и, в отличие от других пионеров, держал руку не над головой, а под козырек, как делали это командиры и комиссар отряда. Он громче всех пел «Интернационал», исполнением которого начинался торжественный сбор пионерского отряда, посвященный Дню Красной Армии.

С победоносным видом Виктор поглядывал на Тимку: смотри, мол, как хорошо «Интернационал» поют, а сейчас запылает пионерский костер и сам командир будет рассказывать о Красной Армии.

Тимка чувствовал на себе взгляды Виктора и, очевидно, догадывался, о чем думает этот мальчишка в офицерской шинели. Ему было досадно, что в работе отряда нет доли его участия. Тимка утешался мыслью, что сегодня покажет себя на сборе. Пусть-ка посмотрят! А пока что он не поднимал головы и делал вид, что очень занят Верочкой, которая не отходила от него.

Торжественный сбор отряда открылся на той самой поляне, где ребята недавно играли в снежки.

Снег был расчищен и утоптан ребятами. На середине поляны лежала большая куча зеленой хвои. Здесь же стояла бутылка с бензином, которую Виктор с большим трудом выклянчил у командира хозяйственной роты.

Распоряжался всем Виктор. Он был горд тем, что выполняет поручение самой Любови Ивановны. Записав все на бумажку, он теперь незаметно заглядывал в нее, чтобы не нарушить порядок торжественного вечера.

Весело запылали ветки, длинные языки пламени потянулись в небо. Послышались радостные возгласы. Пламя костра освещало счастливые лица пионеров, их блестящие глаза. Ребята были в восторге — они стояли у настоящего пионерского костра!

Иван Павлович рассказывал о Красной Армии, о том, как она боролась за советскую власть, за счастье людей в годы революции и гражданской войны. О сильной и могучей Красной Армии, в рядах которой и Верочкин отец, и Тимкин, и отец Виктора сражаются с ненавистным врагом. А партизаны помогают родной армии — бьют захватчиков в их тылу. Весь народ стал армией. И все партизаны, и их командир Иван Павлович, и даже они, пионеры, — тоже воины Красной Армии, потому что партия и товарищ Сталин приказали им уничтожать врага.

Костер пылал. Начался концерт. Пионеры внимательно слушали девочку, которая читала стихи о Красной Армии. Хотя почти все ребята знали эти стихи наизусть, но сейчас они звучали как-то по-новому, каждое слово доходило до самого сердца.

Тимка пробрался к Виктору:

— Сейчас выступит Верочка.

— Какая Верочка? — насторожившись, спросил Виктор.

Почему Тимка вмешивается не в свое дело? Ведь здесь он, Виктор, распорядитель!

Тимка объяснил.

— Тоже придумал! Она ведь не пионерка… И что она знает?

— Услышишь.

— Так почему же ты не сказал раньше? Я бы ее записал…

В эту минуту громкие аплодисменты напомнили Виктору, что ему опять нужно выступить в роли ведущего. Он вошел в круг и предоставил слово Верочке. Видно было, однако, что Тимкино вмешательство в его дела сильно испортило ему настроение. Но когда, застенчиво поблескивая глазенками и не выпуская пальчика изо рта, выбежала к костру маленькая Верочка, Виктор забыл о своей обиде.

Верочка нашла глазами Тимку, тот ободряюще подмигнул ей и знаком показал, что нужно вынуть палец изо рта. Она послушно опустила руку, вскинула головку и посмотрела куда-то поверх бушующего костра.

певуче начала девочка, и вокруг водворилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают ветки.

Закончив чтение стихов, Верочка вобрала голову в плечи и бегом бросилась к Тимке, но ее подхватили чьи-то сильные руки, и она не успела опомниться, как уже очутилась в объятиях командира.

— Молодец, Верочка! Я и не знал, что ты такая смелая.

Она взглянула в ласковые глаза дяди-командира и неожиданно для самой себя похвасталась:

— А я еще знаю. Много-много! И петь умею.

— А ты спой.

— Так… стыдно.

Верочка колебалась. Если б Иван Павлович попросил ее еще раз, она обязательно спела бы. Но в эту минуту командира и комиссара вызвали в штаб.

Когда Тимка вслед за командиром вбежал в штаб, он был приятно поражен: здесь он увидел Сергея и с ним какого-то дедушку.

Это был дядя Ларион. Иван Павлович, узнав его, понял, что члена городского подпольного центра привели в отряд какие-то важные обстоятельства. Некоторое время отряд не имел связи с подпольем. Теперь, со слов дяди Лариона, стало известно о прибытии в город фон-Фрейлиха и о подлинных целях «отряда» Лукана.

Командир и комиссар задумались. Им действительно было о чем подумать.

К отряду Калачова в пути присоединялись всё новые и новые люди. Остановится Калачов где-нибудь на неделю, чтобы разведать дорогу, а когда двинется дальше, то оставляет на этом месте уже целый партизанский отряд.

Новые группы и отряды со временем увеличивались, множились, превращались в грозную боевую силу. Очень часто по дороге встречались большие и маленькие партизанские отряды. Калачовцы видели, что на земле, по которой ходили фашисты, нет ни одного уголка, где бы не боролись против них советские люди.

По пути на восток отряд Калачова неожиданно нападал на гитлеровские гарнизоны, на железнодорожные станции, нарушал связь, пускал под откос эшелоны, жег вражеские автомашины.

В первые же дни после создания отряда Василек стал лучшим помощником Калачова. У него хватало теперь энергии и на долгие переходы и на трудную разведку.

Он умело пользовался компасом и картой, свободно ориентировался на местности, а главное — умел все безошибочно подмечать. Василек был всегда готов к бою, но больше всего он отличился как разведчик; теперь он уже командовал разведывательной группой. Василек подобрал себе испытанных и опытных разведчиков. Он внимательно прислушивался к голосу товарищей. И они, хотя и были старше его, не думали о том, что ему еще не исполнилось семнадцати лет.

Не однажды Василек со своими разведчиками помогал отряду. Так случилось и в тот раз, когда им понадобилось более ста километров пройти по безлесной равнине. Оккупанты свободно разъезжали по дорогам и чувствовали себя здесь в безопасности. Калачов ломал голову над тем, как бы побыстрее проскочить с отрядом по этой местности.

Наблюдая за движением машин, которые поодиночке и группами шли с запада на восток, Василек также думал о том, что волновало Калачова. И вдруг у него появилась счастливая мысль. Оставив своих разведчиков, он поспешил к командиру.

Калачов красным карандашом провел на карте прямую линию. Она пересекла широкую ровную полосу шоссе, легла между квадратами сел и хуторов, задержалась в зеленом массиве смешанного леса и закончилась небольшим красным кружком. Василек знал, что кружок на карте — это новый лагерь, в котором отряд простоит несколько дней.

Он скользнул взглядом по прямой линии шоссе с запада на восток.

— А до этого леса далеко? — спросил он.

Калачов быстро ответил:

— Сто двенадцать километров.

— Три часа езды, — словно про себя проговорил Василек.

Калачов удивленно взглянул на него, но промолчал.

— А знаете, Федор Иванович, что я придумал?

— Говори.

— По шоссе ехать на машинах.

— На машинах, говоришь? — переспросил Калачов.

— Это очень быстро и, главное…

Калачов встал из-за стола и медленно зашагал по хате, рассуждая вслух:

— Захватить пять-шесть машин. Посадить людей… Так, так… Здорово, ей-ей, здорово! Голова у тебя, Иванович, просто генеральская!

Через час Калачов и Василек были уже вблизи шоссе…

На дороге стояло около десятка людей. Они топтались на месте, подпрыгивали; кое-кто бегал взад-вперед, пытаясь согреться. Донимал их не столько мороз, сколько холодный ветер, который забирался под одежду, пронизывая до костей.

В другом месте, километрах в двух, на дорогу вышла еще одна группа.

Скоро вдали появилась машина. Она двигалась совершенно бесшумно — ветер относил в сторону звук мотора. Когда она приблизилась, один из поджидавших вышел вперед и взмахнул флажком. Шофер затормозил, и машина остановилась.

Через минуту ефрейтору, сидевшему в кабине, пришлось перебраться в кузов, где на бочках и ящиках уже разместилось десятка три пассажиров, а в кабину сел молчаливый человек в форме обер-лейтенанта. Шофер-немец пробовал было завязать беседу, но, обнаружив, что офицер на редкость неразговорчив, растерянно замолчал. В конце концов, его дело — везти пассажиров…

Через какие-нибудь полчаса Калачов добыл несколько машин и посадил на них весь отряд. За рулем сидели шоферы-партизаны. Калачов сам вел колонну.

На дороге время от времени встречались вражеские машины. Калачов властным движением руки останавливал их. Фашистские солдаты, увидев офицера, безропотно подчинялись ему. Разговор заканчивался быстро, и отряд Калачова двигался дальше. Встречные машины оставались догорать на шоссе.

Большие села и какой-то город остался в стороне. Но километров через тридцать от места, с которого началось движение на машинах, на пути партизан попалось селение. Калачов пометил его себе на карте.

Вечерело. Вдали на холме глазу открылось живописное селение с красным зданием в центре — наверное, бывшим панским замком, — вынырнули верхушки двух церквей. Калачов знал, что, не доезжая селения, нужно будет переправиться через небольшую реку. На переправе, конечно, стоит патруль, проверяющий документы. Что ж, документы в порядке…

Когда первая машина въехала на мост, из будки на противоположном конце вышел часовой. Он жестом приказал остановиться. Поравнявшись с ним, шофер молча подал документы в полуоткрытое окно кабины. Калачов открыл дверцу и подошел к постовому.

Не успев отдать честь, тот свалился на дорогу, а Калачов был уже в будке, где прикончил второго часового.

У партизан на последней машине была взрывчатка. Калачов приказал заминировать мост.

Через несколько минут разведчики привели к Калачову встретившегося им старика.

— Кто будешь? — ласково спросил Калачов.

— Каменщик, прошу пана, обыкновенный каменщик.

— Что строишь?

— Что скажут, прошу пана. Но пусть пан обратит внимание: небольшие теперь заработки.

Калачов видел, что перед ним труженик.

— Где немцы?

— Что пан хочет? — не понял каменщик.

— Нам нужно знать, где располагаются немцы.

— А-а!.. В военном комиссариате, прошу пана. Там и комендатура и полиция рядом.

— Сколько их?

— Человек сто, прошу пана, может быть больше.

…Быстро наступила зимняя ночь. В местечке загорелись огни.

И внезапно завязался бой. Через полтора часа он завершился победой партизан. Отряд снова продолжал свой путь.

В лесу сняли с машин все необходимое, затем подожгли их. Снова стали на лыжи и двинулись вперед. Несколько километров прошли по шоссе, освещенному огнем пылающих машин, а потом свернули в сторону. Замаскировав следы от лыж, пошли через лес, все больше и больше удаляясь от зарева.

…Около десяти дней простоял отряд Калачова в этом лесу. После каждой разведки Василек и его товарищи с удовольствием рассказывали, что фашисты теперь боятся ездить по шоссе в одиночку. Они передвигаются только большими силами.

Через некоторое время отряд снова двинулся на восток.

Василек все время думал о том, что скоро увидит берега родного Днепра.

Всю ночь и все утро Тимка, Иван Павлович и комиссар принимали гостей. Вернее, принимали их командир с комиссаром, а Тимка присутствовал при этом.

Приезжали командиры других партизанских отрядов. Один из них приехал издалека — за двести километров отсюда. Тимка внимательно рассматривал приезжих, и каждый из командиров чем-нибудь нравился ему. Вот командир отряда имени Ворошилова — высокий, статный, затянутый ремнями, а конь под ним — не конь, а молния… Командир отряда имени Пархоменко — могучий, бородатый, с автоматом на груди и с пистолетом на поясе. Иван Павлович рассказывал, что этот командир воевал когда-то у самого Пархоменко.

Было еще много других. Тимка окидывал каждого оценивающим взглядом, словно боялся, как бы кто-нибудь из командиров не оказался лучше Ивана Павловича. Но вскоре он успокоился: ведь его командир все-таки лучше всех. Вот, смотри, как все уважают Ивана Павловича! Съехались именно к нему.

Тимка знал — будет важное совещание. Из разговоров он понял, что фашисты готовят наступление на партизан. Иван Павлович, как только узнал от дяди Лариона о прибытии фон-Фрейлиха, сразу отправил гонцов во все отряды и в подпольный обком. Теперь все собрались… Пусть не думают немцы, что они так легко захватят партизан! Ничего они не смогут сделать, если весь народ против захватчиков. Да еще из Москвы партизанам помогут. Иван Павлович самолеты вызывает, чтобы привезли побольше автоматов и патронов. Эх, жарко же будет, когда они прилетят! Тогда он уж обязательно увидит близко настоящий самолет. А может быть, еще и полетать удастся: это же свой, московский!.. Вот только где же здесь, в лесу, сядет этот самолет?

Обо всем этом Тимка раздумывал, прогуливаясь возле штаба, где сейчас происходило совещание. Ему очень хотелось быть там, внутри. Но он понимал, что это вряд ли возможно.

— Здоров, Тимка!

Виктор подошел так бесшумно, что Тимка даже вздрогнул и уставился на товарища испуганным взглядом. Но Виктор не заметил этого.

— Здорово, — овладев собой, ответил Тимка.

— Командир или комиссар здесь?

Тимка сразу вспомнил, что он и есть тот человек, который должен оберегать их покой.

— Здесь. А тебе что?

— У меня дело.

— Какое дело?

— Так я тебе и скажу!

— Если не скажешь, то так ты и увидишь их!

Виктор вспыхнул. Подумаешь, адъютант! Пусть попробует не пустить!

— Я и сам пойду.

— Так ты и пойдешь!

Виктор рванулся к двери штабной землянки, но Тимка схватил его за руку:

— Да ты с ума сошел! Совещание там… Понимаешь?

— Какое совещание?

Тимка, оглядевшись вокруг, прошептал:

— Чудак, не понимаешь… Все командиры съехались… Совещаются, как фашистов разбить.

— А-а-а! — медленно протянул Виктор, забыв свою обиду. И тоже зашептал: — Эх, если б и нам в бой!..

Минуту Тимка смотрел на Виктора с чувством собственного превосходства. Он хотел сказать что-то язвительное, а потом передумал и заговорил примиряюще, дружелюбно:

— А что же ты думал? Если полезут на нас немцы, придется и нам…

— Неужели полезут? — спросил Виктор, широко открыв глаза.

Тимка был доволен тем, что Виктор не сумел скрыть своего испуга. А он, Тимка, ничего не боится. Подумаешь! Не видел он фашистов, что ли?

— А что ж будем делать, когда полезут?

— Бить будем.

— А если их много?

— Подумаешь! Командиры знают, что делать. Для этого и совещаются. — И, многозначительно подмигнув Виктору, он добавил:— Партийное совещание, вот что.

Это сообщение полностью успокоило Виктора;

— А-а… Тогда так, если все партизаны вместе…

Разговор снова принимал нежелательный для Виктора оборот. Ему не нравилось, когда Тимка подчеркивал, что он, Виктор, далек от серьезных дел отряда. И он заговорил о другом;

— А я хотел, чтобы командир или комиссар посмотрели, как работают наши пионеры.

— Есть на что смотреть!

— А что же, не на что?

— Нам сейчас не до этого.

— Идем, сам увидишь. Хочешь?

Одно мгновение Тимка колебался; остаться здесь или, может быть, действительно пойти? Но он уже знал по опыту, что партийные совещания продолжаются долго, а ему очень хотелось пройтись по лагерю.

Прежде всего Виктор повел Тимку на конный двор. Здесь они встретили звено пионеров-шефов. Ребята старательно чистили партизанских лошадей. Дед Макар, который стал в партизанском лагере старшим конюхом, с довольным видом наблюдал за ними и иногда весело покрикивал:

— Эй, скворчата-гусенята, кончайте вашу работу!

Виктор спросил у деда;

— Дедушка, как наши ребята — хорошо работают?

Дед Макар удивленно посмотрел на мальчика, глаза его заулыбались, он вынул изо рта трубку;

— Ишь ты, генерал! «Работают!» Вот сам бы взял скребницу да и прошелся бы разок. А то, видишь, «хорошо ли работают»!..

— У меня другие дела, дедушка.

— Какие же у тебя дела? Ворон ловить?

— Я, дедушка, председатель пионерского отряда.

Дед Макар снова улыбнулся одними глазами:

— Ишь ты!.. Старший, значит, над ними? То-то я смотрю: отчего это они так за работу взялись?.. А это, значит, потому, что начальство увидели…

С конного двора Виктор с Тимкой зашли в оружейную мастерскую. Оружейники чинили винтовки, минометы.

Девочки и мальчики сидели над грудой патронов и старательно счищали зеленый налет. Возле каждого пионера лежала кучка патронов, таких блестящих, словно они были только сейчас получены с завода.

— А я больше всех вычистила! — встретила Виктора и Тимку одна из девочек. — У меня уже восемьдесят шесть!

— А у меня восемьдесят!

Они задержались на несколько минут, а затем пошли в санчасть. Пионеры давали концерт.

Палата партизанского госпиталя была невелика, но отличалась особенной чистотой. Стены ее были завешены шелком от парашютов. Больные лежали на нарах, застланных чистыми одеялами.

Посреди комнаты сидели два пионера: один играл на мандолине, другой — на гитаре. Раненые слушали их — кто сидя, кто лежа, опершись на локоть или просто повернувшись на бок, чтобы лучше видеть юных артистов.

К Тимке подбежала Верочка:

— Ой, Тимка, ты опоздал!.. Я стихотворения читала, даже три, и пела!

— Правда?

— Честное пионерское!..

Потом она приблизила губы к самому уху Тимки и радостно зашептала:

— Ох, и хлопали! Я даже два раза пела.

— Какую же песню, Верочка?

— О Сталине пела…

Наверное, никто в мире не был в эту минуту так счастлив, как маленькая Верочка.

— Хочешь, я еще спою?

Кто-то взял Тимку за плечо. В человеке, который радостно и вместе с тем болезненно улыбался ему, мальчик узнал Ивана Карпенко. Тимка вспомнил тот вечер, когда все они уходили за Днепр и встретили его, окровавленного, израненного. И вот сейчас ему бросились в глаза красно-синие шрамы на лице Ивана и затянутые красными жилками белки.

— Как дела, сынок?

Тимка хоть и обрадовался этой встрече, но смущенно посмотрел на раненого. Ему вспомнилось все то, что начал он постепенно забывать в отряде: смерть Саввы, расправа фашистов над колхозниками, дым и пламя над родным селом…

— Хорошо, дядя. А вы как? — поспешно спросил он.

— Ничего, зажило уже… Правый глаз еще побаливает немного, но я скоро выпишусь. Как твоя мама?

— Работает на кухне.

— А этого… Василия Ивановича нет?

При воспоминании о Васильке Тимка печально опустил голову:

— Погиб, наверно, Василек…

— Жаль хлопца! Умница был.

Тимка еще ниже опустил голову. Карпенко увидел, что его вопрос расстроил мальчика:

— Ничего не поделаешь… Сколько людей уничтожил проклятый фашист! Будет и на него погибель.

Тимка уже не слышал и не видел выступлений пионеров. Воспоминание о Васильке больно отозвалось в его сердце. Он незаметно вышел из палаты.

Начиналась вьюга. По небу низко плыли тяжелые тучи, сильные порывы ветра наметали снежные сугробы; пригибаясь к земле, стонали деревья.

Иван Павлович провожал гостей в дорогу. Тимка подошел к командиру и услышал его слова, обращенные к командиру отряда имени Пархоменко:

— Ежедневно будем поддерживать связь. Нельзя ждать, пока фон-Фрейлих начнет наступать. Мы должны быть готовы.

Заметив Тимку, Иван Павлович приказал:

— Тимка, командиров батальонов и рот немедленно ко мне!

— Есть!

Борясь с ветром, Тимка мчался от батальона к батальону, вызывая командиров на новое совещание.

После событий этих трех дней Тимка сразу почувствовал себя не только взрослым, но и воином. Он побывал в бою. В самом настоящем бою… А на поясе его блестела теперь небольшая кобура с пистолетом. Ого, пусть теперь Виктор попробует сравняться с ним! Все говорил: «Подумаешь, адъютант! Я, мол, председатель пионерского отряда, а если бы только захотел, тоже стал бы адъютантом у Михаила Платоновича…»

Возвращаясь в лагерь после боя, Тимка долго не мог заснуть. То он представлял себе, как встретят его теперь пионеры, то припоминал со всеми подробностями событие, которое сделало его настоящим партизаном.

Еще три дня тому назад он узнал, что командиры отряда решили разгромить гитлеровский гарнизон в большом селе.

Фашисты заняли каменное здание средней школы и чувствовали себя, казалось, в безопасности. Замуровав окна кирпичом, они превратили их в бойницы. На широком дворе проложили траншеи, а по краям усадьбы построили надежные укрепления. Попробуй до них добраться!.. Все это было хорошо известно Ивану Павловичу.

Он с начальником штаба сидел над картами, а Тимка волновался, боясь, что командир и в этот раз не возьмет его с собой.

Несколько раз пытался Тимка заговорить с Иваном Павловичем, попросить его, но все не мог выбрать подходящего момента. Командир то сидел над планами — и тогда нельзя было мешать ему думать, то разговаривал с начальником штаба, то кратко приказывал: «Тимка, позови такого-то» — и Тимка, как ветер, мчался по лагерю; то приходили к нему командиры… И так весь день. С мрачным видом сидел Тимка у порога и вздыхал.

Вот зашел командир роты Баранов. Он был одет по-военному: хотя его шинель (в ней он, вероятно, перенес немало невзгод и опасностей) вся обтерлась и износилась, Баранов не хотел с ней расставаться. Командир роты доложил, что рота его в полной боевой готовности и ждет приказания о выступлении для выполнения задания.

Командир отряда о чем-то расспрашивал Баранова, но Тимка не слышал их разговора. В ушах у него звенело, сердце сильно билось, а мозг сверлила одна мысль: «Не возьмет!..»

Как буря, влетел в землянку Кирпичов. Тимка и любил и побаивался его. Это был молодой донской казак с лихо закрученными светлыми усами и большим шрамом через все лицо. Из-под кубанки его выбивался такой же, как усы, светлый чуб, а глаза всегда смеялись.

На нем были широкие синие галифе с черными леями и короткий тулуп, обтянутый ремнями, на которых с одной стороны висела сабля, а с другой болталась большая кобура маузера. Любил пощеголять командир кавалерийского эскадрона!

Придет к нему бывало Тимка с приказом: «Товарищ командир кавэскадрона, вас вызывает командир», а он козырнет ему лихо — даже шпоры зазвенят колокольчиками, — да и ответит: «Слушаю, ваше высокородие, товарищ адъютант!» И все кавалеристы смеются. А Тимке не до смеху. Он никак не может понять, почему смеется над ним Кирпичов. Наверное, думает: «Тоже вояка — по лагерю бегает, приказы передает. А пошел бы он в бой, как мы, кавалеристы…»

Слушая, как Кирпичов докладывал командиру о готовности кавэскадрона, Тимка думал: «Эх, только бы взял командир в бой! Я бы ничего не побоялся — в самый огонь полез! Увидел бы тогда Кирпичов, что я умею…»

Иван Павлович приказал выводить группу из лагеря. Адъютант командира — Соловей — побежал запрягать тачанку. Тимка хоть и любил Соловья, но все же ревновал его к Ивану Павловичу и потому всегда спешил каждый приказ, данный адъютанту, перехватить и выполнить раньше. Но на этот раз Тимка даже не шевельнулся. Сдерживая дыхание, он выбирал минуту, чтобы обратиться к командиру. А тот, продолжая разговор с начальником штаба, торопливо вложил в свою сумку какие-то бумаги, повесил поверх полушубка бинокль, проверил, хорошо ли закреплены на руках компас и часы…

Вот сейчас он, наверное, двинется к выходу, и тогда… Эх, была не была! Тимка подойдет, лихо козырнет, посильнее стукнет каблуками и скажет: «Позвольте, товарищ командир, и мне в бой! Я не побоюсь».

Но это еще будет впереди, а сейчас Тимка, готовясь к этому разговору, только вздыхал. Вздыхал он очень громко, будто стонал.

Иван Павлович взглянул на него:

— Ты что, Тимка, болен?

Этот вопрос так поразил Тимку, что он даже не нашел слов и только отрицательно покачал головой.

— Жаль!.. А я думал взять тебя с собой. — Командир улыбнулся.

Тимка забыл, что нужно козырнуть; все правила воинского устава вылетели у него из головы. Подбежав к Ивану Павловичу, он взялся за его пояс, умоляюще заглянул в глаза — точно так, как он делал, когда просил чего-нибудь у отца:

— Товарищ командир… Не болен я… Это я оттого… что не берете… Я очень, очень хочу!

— А вздыхаешь, будто захворал.

— Потому я и вздыхал. Больше никогда не буду!

…Сидя на командирской тачанке, Тимка счастливыми глазами наблюдал, как шла кавалерия Кирпичова, как мчались по лесной дороге десятки саней, облепленных партизанами роты Баранова. Грозно торчали вверх дула винтовок, пулеметов, смотрел в небо миномет. И, самое главное, люди были отважные, смелые. С ними Тимка чувствовал себя совсем бесстрашным…

Тимка думал, что бой начнется сразу. По то, что происходило, его удивляло и казалось непонятным. Вместо того чтобы с ходу напасть на вражеский гарнизон. Иван Павлович остановил свой отряд в небольшом хуторе возле леса. Когда рассвело, партизаны увидели село, раскинувшееся в долине.

Время шло, а приказа начинать бой все не было. Партизаны беседовали с жителями, к командиру приходили люди по личным делам.

Особенно запомнилась Тимке одна сцена. К командиру пришли старик и старуха. Старуха подталкивала старика вперед, очевидно считая, что именно ему, как хозяину, следует вести разговор, но незаметно для себя рассказала обо всем сама:

— Нас только двое. Есть еще трое сыновей. Но те как пошли с нашей армией, так и до сих пор воюют.

— Истинно так, — поддакивал старик.

— Невестки живут отдельно, а Иванко, меньшой, при нас жил, да он еще не женился. Так что мы одни. И вся надежда на нее была, все хозяйство на ней держалось — на коровенке этой…

— Истинно так, — подтвердил старик.

— Хорошая коровушка была, да забрал этот пес! Старики, видите, обойдутся, а ему нужно… Как мы с дедом услышали, что своя власть вернулась, вот я и говорю: «Иди проси старшего, пусть корову нам хуторской староста вернет».

— Истинно просим… Потому что жить-то нечем…

Оказывается, теперь староста бежал в село, надеясь на защиту немецкого гарнизона.

Тимка с двумя партизанами помог старикам отвести свою корову домой. Тимке очень понравилось это поручение. Особенно был он доволен, когда старушка, угостив его вареником с капустой, спросила:

— Сколько же тебе лет, внучек, что тебя мобилизовали?

— А меня не мобилизовали. Я сам пошел, бабушка.

Старушка долго смотрела на него:

— Ишь ты, какой прыткий! «Сам пошел…» — А потом посоветовала: — Только под пули не лезь. Ведь они когда стреляют, то не смотрят — большой или маленький: убить могут или — сохрани и спаси! — калекой сделают. То-то горе будет матери!

К командиру пришли старики и юноши со всего хутора. Одни просили принять их в отряд, другие говорили:

— Если б нам на хуторе такой отряд образовать! Чтобы, значит, все были при оружии, и когда идет оккупант — бить его. И чтобы с вами связь поддерживать, когда нужно. Мы вам поможем, а если нам будет туго, тогда вы нас поддержите.

Так на хуторе была организована группа самообороны. В нее вошло человек сорок. У большинства нашлось и оружие: винтовки и даже ручной пулемет.

Тимка думал, что бой начнется с вечера. Но Иван Павлович послал двух женщин из хутора предупредить фашистов о том, что на них этой ночью нападут партизаны. Тимка ничего не понимал. Он удивленно смотрел на командира, которому верил беспредельно, и думал: «Что это с ним? Такое делает: идите, мол, предупредите… Да они же перебьют всех… Эх, Иван Павлович!..»

Командир, очевидно, не замечал, что за ним внимательно следит мальчик. Он спокойно сидел за столом, тщательно разглядывал карту, читал бумаги. Время от времени на его большом лбу собирались глубокие морщины, он сдвигал брови, и в углублении меж ними ложилась густая тень от света лампы. Тимка видел: командир чем-то недоволен. Сейчас он двумя пальцами правой руки покрутит ус и закусит губу. (В этом Тимка никогда не ошибался.) И действительно, Иван Павлович привычным движением закручивал ус и крепкими зубами прикусывал нижнюю губу.

Но когда в хату заходил кто-нибудь из разведчиков и докладывал о том, что во вражеском гарнизоне не спят, командир сразу становился иным: разглаживались морщинки на лбу, брови расходились в стороны, серые глаза довольно улыбались. «Хорошо! Очень хорошо!»

Тимке стало не по себе: «И чего он радуется?.. Те не спят, караулят, а он радуется! Эх, а я думал… Вот если б я был командиром…»

И Тимка начинал фантазировать. Он видел себя таким же высоким и статным, как Иван Павлович, он так же прищуривал глаза и хмурил лоб, даже так же двумя пальцами правой руки закручивал «ус» и прикусывал зубами нижнюю губу. Через плечо у него автомат, через другое — пистолет (нет, два пистолета!), бинокль на груди, а в руках… Ну, в руки можно взять и пулемет!.. Только он не так спокоен, как Иван Павлович. Вот он на коне подъехал к селу. Оглянулся, а за ним конницы сколько!.. Взмахнул он саблей: «За мной, вперед! За Родину! За Сталина! Ура!» И первым ворвался во вражеский лагерь…

…На него опять смотрели такие знакомые оловянные глаза. У врага толстые губы, во рту сигарета. Фуражка торчком, а на фуражке череп и две скрещенные кости. Потом он стал целиться в Тимку из автомата. Тимка ударил его саблей по голове, вздрогнул и… проснулся. На столе горела лампа. Ивана Павловича уже не было.

Тимка поспешно оделся и вышел из хаты. Он ходил по хутору и ко всему присматривался. Всюду были слышны шутки, смех, словно никого не беспокоило бездействие. Только в одном месте он услышал разговор, заинтересовавший его:

— Много так навоюем! Пришли и стоим. Почему мы не идем на немца, а ждем, когда он пойдет на нас?

— У нас разведка, — сказал кто-то.

— «Разведка»! Немец тоже не дурак. Командиры у нас…

Тимка присмотрелся к говорившему и узнал Швачко. Он вспомнил, что Иван Павлович приказал следить за каждым его движением. Не доверяют ему, а смотрите, как человек болеет за общее дело!..

А Швачко в это время ворчал:

— Командиры — чорт знает кто! Теперь такое время: думаешь, он свой, а он… Нет, что-то не нравится мне такая война…

Никто не ответил на это. В сердце Тимки шевельнулись злоба и обида. Теперь уже на этого… Швачко! Как может он так говорить о боевом командире? Разве Иван Павлович сам не знает? Но почему же он предупредил немцев?..

…Прошел еще день. И еще ночь. И снова день. Только на третий день вечером Иван Павлович дал приказ — оставить хутор и отойти в лес. Одному из стариков он велел пойти к гитлеровцам и сказать, что партизаны, кажется, испугались и ушли в лес.

Тимка был очень раздосадован. Думал побывать в бою, а получилось так, что постояли на хуторе, да и назад… Он лежал в тачанке, силясь заснуть. Уже сквозь сои он услышал, как кто-то докладывал командиру:

— Товарищ командир, Швачко исчез.

— Что такое?

— Следили за ним внимательно, а как только вошли в чащу, он пошел стороною и как в воду канул.

— Не поймали?

— Пошли по следу, но ведь тьма какая…

— Найдется! Немедленно пошлите в штаб человека, чтобы задержать того, который пришел вместе с Швачко.

…Ехали всю ночь. Тимка лежал, укрывшись с головой, и не мог ни — думать, ни спать. Обида и разочарование не оставляли его. Сквозь дремоту он услышал:

— До села полтора километра. Люди находятся на исходной позиции.

— Хорошо.

Тимка поднял голову. Они уже вышли из лесу. Вокруг расстилалось белое поле, колыхался предрассветный туман.

— Может, время начинать? — волнуясь, спросил Баранов.

— Подождем донесения.

Тимка еще ничего не успел разобрать толком, но понял, что сейчас будет бой. И не то испуг, не то утренний мороз, забравшийся под одежду, вызвали дрожь во всем теле.

На рассвете прибыл посланец от Кирпичова:

— Разведка видела, что немцы легли спать.

И только теперь Иван Павлович послал связных передать командирам приказ о наступлении.

Все случилось так, как и предвидел Иван Павлович. Трое суток гитлеровский гарнизон находился в напряженном ожидании. Немцев все время предупреждали об опасности.

Три дня и три ночи в траншеях никто не смог сомкнуть глаз. Ведь и сон не придет и кусок хлеба не полезет в горло, когда ожидаешь, что вот-вот обрушится на тебя град свинца. И фашисты, боясь внезапного нападения, не выползали из холодных, сырых траншей и блиндажей, внимательно всматривались в даль. Пусть только сунутся партизаны! О, комендант готовит им хорошую встречу — ни один — не выйдет из-под огня!

Комендант гарнизона с непонятным для самого себя нетерпением ожидал нападения. Он знал, что партизаны часто налетали на гарнизоны и громили их, но разве там были такие опытные и мудрые коменданты, как он? Разве были там такие укрепления и такие вымуштрованные солдаты? Он все предусмотрел. Если партизаны нападут, они дорого заплатят за это. Пускай идут хоть тысячи, ему не страшно…

И, может, партизаны действительно побоялись, не пошли?..

«Вот как жалко!» горевал комендант.

Он не знал, что же написать начальству. Как же теперь быть? Разве доложить, что партизаны, не приняв боя, отступили?.. Так или иначе, надо было дать отдохнуть своим солдатам, а днем пойти и сжечь хутор, в котором располагались партизаны, расстрелять население и уже тогда сообщить о победе.

Хотя наступившая ночь должна была пройти спокойно, комендант приказал гарнизону не покидать укреплений и траншей. Только перед рассветом утомленные и окоченевшие от холода солдаты пошли отдыхать, а кое-кто остался в траншеях, проклиная свою собачью службу.

И в этот миг, как снег на голову, обрушились на них люди Ивана Павловича. Часовые не успели поднять тревогу, как партизаны уже были в траншеях. Спасительное кольцо траншей превратилось для немцев в затянутую петлю. Они открыли бешеный огонь из окон-бойниц, но это уже не могло спасти их. Гарнизон был окружен. По узким щелям бойниц полоснули партизанские пулеметы и автоматы.

Взошло солнце. Фашисты еще держались. Некоторым из них удалось выскочить во двор и залечь в яме перед входом в школу. Они-то и не давали партизанам прорваться в помещение.

Командир роты Баранов с пятью партизанами задержался на школьном дворе. Он бросал одну за другой гранаты, тщетно пытаясь попасть в яму, в которой сидели гитлеровцы. Вернуться без результата он не мог, а гранат больше не было.

Это видел Иван Павлович.

— Еще гранатами попробуйте! — кричал он.

— Передайте нам как-нибудь гранаты!

Иван Павлович задумался: как же передать?

Тимка, ни на шаг не отходивший от командира, предложил:

— Товарищ командир, я передам!

— Ну, ты храбрец! — улыбнулся командир, а сам подумал: «А ведь такой, пожалуй, может и пролезть».

— Я проползу… Так проползу, что и не заметят! — убеждал Тимка.

— Как же?

Тимка упал на снег, распластался на нем и быстро пополз, не поднимая головы. Полз он мастерски, и хотя Ивану Павловичу не хотелось рисковать жизнью мальчика, он все же велел принести белый маскхалат.

Тимка пробрался к Баранову по вытоптанной в снегу тропинке так ловко, что не только немцы, но и свои, партизаны, не заметили мальчика. Всем показалось, будто он прошел под снегом.

Второй гранатой Баранов попал в яму. Послышались крики и стоны. Вслед за тем из нее выскочил фашист с поднятыми руками.

Он вынес из ямы и отдал Баранову автоматы и пулемет.

Партизаны ворвались в школу. Из другого здания немцы бросились во двор, пытаясь выйти из окружения через огороды. Но далеко убежать им не удалось…

Партизаны подсчитывали трофеи. Иван Павлович допрашивал пленных. Он узнал от них что Швачко ночью пробрался к фашистам, рассказал о партизанах и остался здесь. Но среди убитых и пленных его не было. Это обеспокоило Ивана Павловича.

Тимка между тем чувствовал себя героем дня. Он охотно рассказывал партизанам о том, как пронес гранаты; не возражал, когда говорили, что без него так скоро не кончили бы боя.

Увидев на школьном дворе небольшой стог, Тимка решил набрать сена для командирских саней. Ведь Соловей не подумает позаботиться о том, чтобы командиру было мягко! Тимка с разбегу вцепился в пласт сена, но никак не мог вырвать его. Внезапно он почувствовал под руками что-то твердое и холодное, как тело змеи. Сначала он отскочил, испугавшись, а потом снял с плеча свою винтовку:

— Вылезай!

Стог зашевелился. Пласт сена поднялся, и из-под него показались чьи-то руки в черных кожаных перчатках.

Это был комендант гарнизона.

Партизаны, прибежавшие Тимке на помощь, быстро разбросали весь стог и вытащили оттуда еще троих, в том числе и Швачко.

…Вот почему, возвращаясь после боя в лагерь, Тимка чувствовал себя совсем взрослым бойцом. Вот почему он так часто похлопывал по холодной кобуре своего «вальтера». Ведь это же был пистолет фашистского коменданта, которого Тимка сам (понимаете, сам!) взял в плен!

В последнее время Виктор стал частым гостем в партизанском госпитале. Медсестрой здесь была Софийка — Тимкина сестра.

За эту зиму она выросла и очень похорошела. Белый халатик и повязка из марли на голове были ей очень к лицу. Тонкие черные брови изгибались дугой, темно-серые глаза как будто удивлялись чему-то.

К ней-то и зачастил Виктор. Придет и не отходит от Софийки. Она сидит, и он садится рядом с ней. Куда она идет — и он за нею. Как только Виктор появлялся, девчата вышучивали его.

А Виктор и в самом деле был влюблен. Только не в медсестру, а… в ее пистолет.

В госпитале лечился один из партизанских разведчиков. Покидая госпиталь, он в знак благодарности торжественно подарил Софийке пистолет системы Коровина, первый номер. В обойме остался только один патрон, но Софийка была очень довольна подарком. Она носила его сверху, на поясе халата, и ни на минуту не могла забыть о том, что обладает таким чудесным оружием.

Этот пистолет не давал Виктору жить спокойно. Он и разговаривал с Софийкой только о нем:

— Правда, тетя Соня, из этого пистолета так же можно убить фашиста, как и из винтовки?

Софья не могла опорочить свое оружие:

— Конечно, можно…

— …муху! — добавлял кто-нибудь из раненых.

Выйдя из госпиталя, Виктор бродил по лагерю и мечтал: «Эх, мне бы такой пистолет! И для чего он Софийке?» А его, Виктора, с таким пистолетом наверняка взяли бы в бой… «А что, если попросить у нее?»

При этой мысли Виктор даже остановился. Сердце его сжалось от волнения. Он уже видел пистолет в своих руках. И какой же из него председатель отряда, если он без оружия?

Когда в лагере появился Тимка со своими трофеями, Виктор окончательно лишился покоя. Что ж из того, что Тимка старше его, на сколько там… И уже в бою был… фашиста поймал… и пистолет… и винтовка у него! Эх, не везет!

Виктор чуть не плакал. Долго ходил он по лагерю и наконец пошел к Тимке. Тот встретил его с радостью, хотя Виктору и показалось, что Тимка хочет еще раз похвастать перед ним. Разве он не заметил, как засверкали Тимкины глаза и как потянулась его рука к пистолету!..

— И ты не струсил? — в который раз спрашивал Виктор, прислушиваясь, не дрогнет ли голос у товарища.

— Ну, струсил!.. Разве я в первый раз!

Вспомнив, как упустил он тогда Лукана, Тимка вздохнул. Виктор понял этот вздох по-своему: «Нет, не ври, Тимка, струсил ты! Ведь разве можно не бояться, когда в тебя стреляют?»

Но сам Виктор не выдержал и пожаловался:

— А как же они будут меня бояться, если у меня и оружия-то нет!

— И у меня тоже не было. А пошел в бой — и уже есть. И ты добудешь.

Тимка сочувственно посмотрел на Виктора. И тот даже удивился, что не знал раньше, какой хороший товарищ Тимка.

— Да разве меня возьмут? — спросил Виктор.

— Это правда, могут и не взять. Мал еще… — размышлял Тимка.

Виктора словно стегнули хлыстом по голым ногам:

— Да какой же я маленький? Я ж… партизан, а если лет еще мало, то каждому ведь было столько!..

Тимка вспомнил, что еще не так давно и его самого считали малышом. Ему стало жаль Виктора.

— А ты зайди к командиру или к комиссару.

— Мне бы такой, как у твоей Софийки, — намекнул Виктор.

Ребята бегом направились к госпиталю. Раньше Тимка и сам часто поглядывал на Софийкин пистолет, но не решался выпросить его и потому пренебрежительно цедил сквозь зубы: «Мухобой… Тоже мне, оружие!»

Выслушав ребят, Софийка рассмеялась:

— Да это же подарок! А дареное не дарят.

— Для чего же он тебе? — убеждал ее Тимка. — Такая большая — с детским пугачом! Я тебе, Соня, после боя еще лучший привезу. Отдай этот пистолет Виктору. А то и правда, как же ему?..

Софийка не знала, как отделаться от настойчивых просьб, и неохотно пообещала:

— Если командир… Если мне дадут лучший… то… я…

Через несколько минут друзья были уже в штабе.

Михаил Платонович и Любовь Ивановна прервали свою беседу.

Виктор весь пылал. Комиссар понял, что ребята пришли неспроста.

— Ну, Виктор, ты как? Тимка-то, видишь, каким молодцом оказался, — ласково обратился он к мальчику.

Тимка покраснел от удовольствия, а Виктор сразу же приступил к своему делу:

— Товарищ комиссар!.. Честное слово… я стараюсь… Пусть Любовь Ивановна скажет. Но какой же я председатель отряда, если у меня и оружия нет?

И он так жалобно взглянул на Михаила Платоновичу, что тот сочувственно кивнул.

— Ребята смеются надо мной, — решил приврать Виктор.

Михаил Платонович взглянул на Любовь Ивановну, и оба улыбнулись.

Комиссар спросил:

— Скажи, а какое же оружие ты хотел бы иметь?

— Может, дадим винтовку или карабин? — предложил командир.

— Исправную винтовку? — обрадовался Виктор.

— Зачем же исправную. Все исправные нужны бойцам.

— Не хочу!

— Так что ж тебе дать?

— Мне бы тот пистолет, что у Софийки, а ей дайте другой. Разве ей подходит такой пистолет!

Из штаба Виктор вышел успокоенным: Софийкин пистолет со временем обещали передать ему. Но это случилось гораздо раньше, чем мог предположить Виктор.

Ночью вернулся Леня Устюжанин, а с ним и Мишка. Они принесли несколько трофейных автоматов и пистолетов, да еще и пулемет. Мишка сразу побежал к Софийке и подарил ей точно такой «вальтер», какой был у Тимки.

Уже на другой день Виктор гордо расхаживал по лагерю: на его поясе висела небольшая кобура с пистолетом. Через каждые две-три минуты Виктор ощупывал кобуру, словно боясь, что у него могут отнять это сокровище.

Фон-Фрейлих предавался то ярости, то отчаянию, хоть и старался не показывать этого. Глаза его горели мрачным огнем. Его мучила бессонница. Все чаще приходилось искать успокоения в вине и на ночь принимать снотворное. Но и это не помогало. После приема порошков на час-два приходило забытье, а потом генерал пробуждался с ощущением физической и душевной слабости. Еще до наступления рассвета он поднимал своих подчиненных на ноги, зло и ядовито отчитывал их за неповоротливость, немилосердно гонял, добиваясь от них невозможного.

Фон-Фрейлих хотел опутать партизан и подпольщиков сетью шпионажа. Шпионов посылали в лес десятками, но возвращались они единицами; да и те не могли рассказать ничего определенного. То, что им все же удавалось узнать, вызывало недоверие и рождало страх. Ведь послушать их, так все, что есть живого на Украине, борется против фашистов. Разве могут быть у партизан пулеметы, минометы и артиллерия в таком количестве? Ему не нужны бредовые цифры; ему нужны, чорт побери, точные данные!

Но в душе фон-Фрейлих соглашался с тем, что у партизан могучие силы. Каждый день из какого-нибудь района, а иногда сразу из нескольких сообщали о нападении партизан на гарнизоны. Уже было разгромлено несколько больших и сильных гарнизонов, и главное — партизаны уничтожали всех солдат, где бы они ни встретились.

«Чорт возьми! — нервничал фон-Фрейлих, оставаясь наедине с собой. — Так может дойти до того, что в одну из ночей они налетят и на город».

Особым приказом город был объявлен на военном положении. Начались массовые аресты. Хватали всех, кого хоть чуть-чуть подозревали в сочувствии партизанам. Тысячи людей были отправлены в рабство. Но фон-Фрейлих все больше ощущал деятельность подпольщиков в городе, словно они были здесь, за стеной, настолько близко, что он, казалось, слышал их горячее дыхание. И… ничего не мог сделать!

В первый месяц фон-Фрейлих сколотил большой карательный отряд. Отряд ушел в лес, но скоро вернулся, потеряв больше половины своего состава. Узнав об этом, фон-Фрейлих поклялся собственноручно расстрелять майора, командовавшего операцией. Он непременно осуществил бы свое намерение, если бы майор за день до того не был убит партизанами…

Когда к фон-Фрейлиху явился обер-лейтенант Штирке, генерал встретил его почти радостно, надеясь получить от него точные данные о партизанах. Штирке заметно осунулся.

«Непременно будет просить, чтобы я освободил его от назначения», сразу же мелькнуло в голове фон-Фрейлиха, и недоброе чувство пробудилось в нем. Генерал знал: начинается приступ ярости, хотя для него, казалось, и не было причины.

«Нервы! — подумал фон-Фрейлих и криво усмехнулся. — Если не вернусь отсюда неврастеником, это будет чудом провидения».

Ироническое отношение к самому себе улучшило настроение генерала, и он возможно спокойней и ласковей пригласил Штирке сесть. Обер-лейтенант принял это как должное, важно уселся в кресло, попросил разрешения курить.

«Держит себя, как после совершения двенадцати подвигов», с неудовольствием отметил фон-Фрейлих и сухо попросил изложить данные о партизанах и действиях против них отряда Лукана.

Штирке рассказывал так, словно был в восторге от происходящего:

— О, движение огромное! Мой бог, я не поверил бы этому, если бы не видел все собственными глазами. Население настроено против нас… — Он, очевидно, подыскивал подходящее слово. Долго шевелил синими, потрескавшимися от мороза губами. — …совсем нежелательно. Каждый третий туземец имеет оружие. Даже ребятишки, и те воюют против нас…

Фон-Фрейлих дышал тяжело. Речь Штирке генералу не нравилась, и если бы тот не приехал на Украину вместе с ним и не считался одним из лучших его помощников, фон-Фрейлих, может быть, не стал бы его и слушать. Безусловно, обер-лейтенант Штирке преувеличивает, чтобы подчеркнуть свою храбрость. На железный крест нацеливается, бестия!

— А как этот?.. — спросил фон-Фрейлих, имея в виду Лукана.

— Огонь! Режет все. Ретивый! Не без моего руководства, разумеется…

Фон-Фрейлих внимательно посмотрел на обер-лейтенанта и, чтобы охладить своего подчиненного, похвалил Лукана:

— Таких… нужно поддерживать. Их у нас не так уж много. Надо беречь… Они еще послужат фатерлянду… да… — Генерал пожевал сухими губами. — Маскируйтесь, как вам удобнее. Это виднее на месте… э-э-э… маскируйтесь красными лентами, трезубцами, чем угодно, но действуйте! Входите в доверие. Перехватывайте их разведчиков. Сейчас мне нужны сведения, сведения…

Штирке поднялся на ноги, выпрямился. Он побледнел, язык его заплетался:

— Господин генерал, разрешите… я хотел… у меня большая просьба… в лесах… со здоровьем…

Фон-Фрейлих понял, чего хочет Штирке, но сделал вид, что ничего не понимает, и поспешил предупредить офицера:

— За вашу службу, господин обер-лейтенант, я представляю вас к награждению высшей наградой… э-э-э… орденом железного креста.

Кровь бросилась в лицо Штирке, и он ошеломленно гаркнул:

— Хайль Гитлер!

— Хайль! А этому передайте… э-э-э… что я наградил его медалью… э-э-э… медалью за храбрость, введенной для восточных союзников… и присваиваю ему военное звание ефрейтора.

Наблюдая за просиявшим обер-лейтенантом, фон-Фрейлих на минуту забыл о своих неудачах и сомнениях, почувствовал себя более уверенно. Он сделает, этот Штирке, то, что ему прикажут!

— Через месяц-два я успокою этот дикий край. Здесь не останется, если понадобится, ни одной живой души, не останется камня на камне. А сейчас мне нужны сведения и сведения, господин капитан…

— Простите, мой генерал, — робко поправил еще более оторопевший Штирке: — обер-лейтенант.

— Я говорю: господин капитан! Моя карта должна быть четкой и ясной. Я должен знать, с кем имею дело и какие мне нужны силы для борьбы с партизанами. И в первую очередь я надеюсь на вас, господин капитан.

Штирке совсем ошалел от милостей, которыми осыпал его генерал. Он клянется сделать все возможное, чтобы оправдать доверие своего благодетеля-генерала. Все это он бормочет, почти не понимая, о чем идет речь. Но по крайней мере сейчас, в кабинете фон-Фрейлиха, он уверен, что пойдет первым и проложит дорогу для славы генерала и своей славы, и никто не посмеет помешать ему.

Виктор ехал на операцию с радостью, а возвращался угрюмый и недовольный.

Получив пистолет, Виктор никак не мог усидеть в партизанском лагере. «Как это так? — думал он. — Тимка бьет фашистов, а я должен сидеть в лагере? Пусть еще тогда, когда был безоружным, а теперь, гляди, какой у меня пистолет!»

— Товарищ комиссар, — обратился Виктор к Михаилу Платоновичу, — разве есть такой приказ, чтобы боец с оружием все время сидел в лагере?

— Какой же боец будет сидеть в лагере? Сам видишь — у нас все воюют, — ответил комиссар, вероятно не понимая, куда клонит Виктор.

— А почему меня не берут в бой? Разве у меня нет оружия? Тимку ведь берут? Я тоже хочу в бой…

Глаза комиссара смеялись:

— Смотри, какой горячий. Что ж, специально для тебя бой устроить? Может быть, позвать сюда фашистов, чтобы ты повоевал?

— Я с ротой дядьки Бидули пойду.

Комиссар засмеялся:

— С Бидулей можно. Езжай, повоюй!

Виктору больше ничего и не нужно было. Он уже заранее сговорился с Бидулей. Тот шутил, как обычно, но пообещал: «Дадут разрешение — так уж и быть, возьму с собой. Проветришься немного».

Виктор помчался на хозяйственный двор. Группа Бидули уже собралась в дорогу. Подбежав к командиру, Виктор молодецки козырнул и доложил:

— Товарищ командир! Комиссар позволил.

— Что позволил? — переспросил Бидуля, забавляясь растерянностью мальчика.

— Да с вами же…

— Что с нами?

— Да разве ж вы не знаете?

— Эх ты, морока! Всё ему отгадай да догадайся… Ты докладывай мне по уставу. Ну, еще раз!

Виктор весело сморщился, быстро шмыгнул носом, отбежал шагов на десять назад и снова подлетел к Бидуле:

— Товарищ командир! Комиссар отряда приказал бойцу Гапуньке прибыть в ваше распоряжение и ехать на боевую операцию.

— Вот это другое дело! Прыгай в сани.

Довольный, Бидуля приказал трогаться в путь.

Виктор все время напряженно смотрел по сторонам.

Ему так и казалось, что вот-вот откуда-нибудь выскочат гитлеровцы и начнется бой. Но, так и не встретившись с врагом, они доехали до самого села.

Здесь навстречу им вышли партизаны.

На доме, около которого остановились подводы, трепыхался на ветру лоскуток с надписью: «Сельисполком». На крыльцо вышел бородатый партизан. Бидуля, стряхивая с одежды сено, крикнул ему:

— Здорово, председатель!

Председатель сельсовета с достоинством пожал Бидуле руку и гостеприимно протянул ему свой кисет с табаком. Они долго говорили о какой-то паровой мельнице, о муке, о пекарне, но Виктора все это очень мало занимало. Подумаешь, большое дело — открыть мельницу и намолоть муки партизанам! Вот если бы завязать бой с фашистами!..

Но скоро Виктор забыл об этом. Возле партизанских саней собралась большая группа его ровесников. Они внимательно разглядывали шинель с золотыми пуговицами и с особым почтением смотрели на кобуру с пистолетом. Это так понравилось маленькому партизану, что он некоторое время ходил вокруг подвод, делая вид, будто никого не замечает. Но вдруг ему пришло на ум, что с ребятами нужно обязательно поговорить. Еще узнает командир, скажет: «Тоже, пионерский организатор! Пистолетом расхвастался!» И Виктор решительно подошел к столпившимся у саней ребятам.

Те немедленно отступили назад и, в свою очередь, сделали вид, что ни Виктор, ни его шинель, ни даже его пистолет их совсем не интересуют;

— Фрицы у вас бывают? — деловито спросил Виктор.

— А что им тут делать? У нас все партизаны, — ответило несколько голосов.

— Наши ребята бывают? — гордый своей принадлежностью к отряду, спросил Виктор.

— И ваши и наши. У нас все село партизанское.

— Вы пионеры? А сборы у вас бывают?

Дети переглянулись. В самом деле, как же это так? И не подумали до сих пор о таком важном деле!

— Пионеры, — за всех ответила сероглазая девочка и задорно улыбнулась. — А что?

— А отряд у вас есть?

Ребята опустили головы.

— У нас вожатая эвакуировалась, — виновато сказала девочка.

— А вы что сами — маленькие? К секретарю комитета комсомола надо обратиться. Он должен дать вам вожатого. А то как же, пионеры — и без отряда!

Виктор был на высоте положения. Хоть и не пришлось ему самому биться против фашистов, но он сделает дело, о котором обязательно доложит комиссару.

— А это что за вояка? — услышал он вдруг над своей головой чей-то бас.

Обернувшись, Виктор увидел председателя сельсовета.

— Это у нас немалый чин, — отрекомендовал Бидуля Виктора. — И что только вырастет из этого архаровца! Огонь парнишка!

— Видно, что бравый вояка! Смотри, как пуговицы горят! — восклицал председатель, но в его восхищении Виктор уловил явно насмешливые нотки.

— Да, шинель у него в порядке. Это у нас пионерский руководитель. Огонь хлопец! — тоже не то серьезно, не то в шутку начал расхваливать Виктора Бидуля.

От этих похвал Виктору захотелось провалиться сквозь землю. Он стоял красный, как рак, чувствуя на себе десятки глаз. И опять услышал бас председателя сельсовета:

— Смотри-ка, он еще и при оружии!

— А как же! По косарю — ложка, по вояке — оружие, — объяснил Бидуля.

Председатель даже потрогал рукой пистолет Виктора.

— А стреляет оно? — спросил, подходя к мальчику, седой дед.

— Какая-то мухобойка, — определил председатель.

— Да, летом от мух вполне можно отбиваться, — подтвердил дед.

Эта шутка окончательно вывела Виктора из равновесия. Он улыбался, стараясь показать, что ему тоже смешно, но чувствовал, что вот-вот заплачет. А дед еще добавил:

— Маловато оружие, маловато! Казак бравый, а оружие, можно сказать, дамское.

Неизвестно, до чего бы довел Виктора этот разговор, если бы все, добродушно посмеявшись, не занялись своими делами.

Виктор вернулся в лагерь в угнетенном настроении.

Не говоря никому ни слова, он направился к дяде Якову. Ему он рассказал все. Как и ожидал Виктор, дядя Яков не смеялся. Он внимательно выслушал Виктора, достал большой кусок кожи и пообещал сделать ему новую кобуру, да такую, чтобы никто уже не смел насмехаться над юным партизаном.

— Вот сошью тебе кобуру — и шабаш! Пойду к командиру, и пусть дает мне оружие. Что ж я… Все воюют, а я словно пасынок в этой семье.

Виктор был вполне согласен с решением дяди Якова, но просил не торопиться, сшить кобуру на совесть и не пожалеть товара.

На следующий день на боку у Виктора болталась новая кобура, в которую можно было втиснуть, кроме «мухобоя», самое меньшее еще один пистолет. Виктор радовался, что теперь уж никто не посмеет сказать ему обидного слова.

Мишка не вышел, а вылетел от командира. У него было чувство, что он не идет, а плывет по воздуху, что перед ним расступаются безграничные просторы и никакая сила не может остановить его.

Иван Павлович пригласил к себе не только командира группы подрывников Леню Устюжанина, но и всех командиров подгрупп. Был здесь и Мишка. Иван Павлович так и обращался ко всем: «товарищи командиры». А потом огласил приказ о назначении всех вызванных командирами подрывных групп. Устюжанин был назначен старшим над ними.

Вторым приказом командир объявил всем благодарность и сказал, что представляет храбрых подрывников к награждению орденами. Да неужели такое может быть? Чтобы Мишке орден?.. Правда, во время финской войны председатель колхоза получил орден Красного Знамени. Но Мишка?.. Что такое три эшелона, мост? Разве уж так трудно было это сделать? Разве он уже и герой?

Кончится война, вернется Мишка в свое село, придет в школу, а у него орден… Все увидят, что Мишка воевал!.. Но этого, наверно, не будет…

Иван Павлович и Леня очень его хвалили. Но это, должно быть, потому, что маленький. Да разве ж он маленький? Пятнадцатый год еще когда пошел! Уже не пионер… Иван Павлович так и сказал: «А я полагал, ты, Мишка, уже в комсомоле». Да разве мало Мишка об этом думал? Ему только и снилось, как бы скорее подрасти и вступить в комсомол…

С такими мыслями Мишка шел к товарищам, чтобы пригласить всех молодых партизан на открытое комсомольское собрание.

…Оставшись один, Мишка достал карандаш и листок бумаги. Дрожащей рукой он вывел:

«Михаила Петровича… Кто это такой — Михаил Петрович?» Мишка довольно улыбнулся. Это же он, Мишка… комсомолец! Вот только как быть с годами? Написать пятнадцать или пятнадцатый? Нет, лучше не писать совсем — разве это главное? Главное, что он уже взрослый и знает, зачем вступает в комсомол.

И он коротко написал в заявлении то, о чем думал.

…Пригревало солнце, снег темнел, с деревьев падали отяжелевшие пласты снега. Мокрая снежная каша разлеталась из-под Мишкиных ног, облепляла его сапоги и полы шинели. Мишка ничего этого не замечал. Он только чувствовал, что идет весна и что весна не только вокруг, но и в его широко раскрытом сердце.

Когда Мишка вошел в барак, там уже было столько народу, что он едва протиснулся вперед.

Партизаны сидели на нарах, заполнили проходы. Даже старики, и те пришли на молодежное собрание и оживленно переговаривались друг с другом.

Любовь Ивановна стояла у окна и, постукивая карандашом по алюминиевой кружке, выжидательно смотрела на собравшихся. Увидев Мишку, она приветливо улыбнулась и рукой указала ему место перед столом президиума.

Раскрасневшийся, счастливый, Мишка сел рядом с Иваном Павловичем на краешке скамьи.

— Ну как? — спросил командир.

— Написал, — прошептал Мишка.

Он колебался: показать или не показывать командиру? А что, если написано не так, как нужно?.. Наконец он отважился. Иван Павлович быстро пробежал глазами листок и, одобрительно кивнув головой, положил его перед Любовью Ивановной.

В президиум избрали Ивана Павловича, Любовь Ивановну, Леню Устюжанина. Председательствовал Леня.

Любовь Ивановна начала читать Мишкино заявление.

Она читала приподнято и торжественно, и Мишка снова ощутил то волнение, с каким писал эти идущие от самого сердца слова. Он гордо поднял голову, глаза его горели. Но вдруг Любовь Ивановна посмотрела на него с беспокойством. Мишка побледнел. Что-то было не так! И действительно, Любовь Ивановна спросила:

— А рекомендации у тебя есть, товарищ Мирончук?

Мишка растерялся и покраснел. Его словно окунули в холодную воду. Вот это так! Заявление написал, а о рекомендациях и не подумал!..

Мишка повернул голову туда, куда теперь смотрели все. Иван Павлович, склонившись к столу, писал что-то. На мгновение стало тихо.

— Ручаюсь за Михаила Петровича Мирончука. Я уверен, что он будет настоящим комсомольцем и большевиком, — сказал командир, подавая секретарю листок бумаги.

— Я тоже рекомендую товарища Мирончука, — сказал председатель собрания Леня Устюжанин.

— И я рекомендую!

В бараке зазвучали десятки голосов. Мишка не мог удержать радостных слез и смущенно опустил голову.

— Товарищи, — заговорила Любовь Ивановна, — я вижу, рекомендаций у Мирончука достаточно. Но позвольте и мне дать ему рекомендацию. Мы с товарищем Мирончуком старые друзья. Я его знаю, наверное, не меньше, чем другие.

Теперь дали слово Мишке.

Ему никогда раньше не приходилось говорить на собраниях. Отчаянно робея, он встал. Биографию? Ну, какая у него биография!..

Но все смотрели на Мишку выжидательно, и, откашлявшись, он заговорил:

— Мне пятнадцать будет скоро. Отец мой воюет. Я учился в школе, но пришли немцы, и я, как пионер… С Василием Ивановичем и Тимкой… Мы помогали партизанам.

Он с минуту помолчал, стараясь овладеть собой и думая, что же еще сказать ребятам. О том, что было позади, говорить было нечего. Будущее звало его вперед. И Мишкин голос окреп, стал звонким и торжественным:

— Я этот день никогда не забуду!

Мишка повернулся к Ивану Павловичу. Казалось, он обращался только к нему:

— Спасибо вам, товарищ командир, что вы меня… ручаетесь за меня. Я оправдаю ваше доверие, товарищ командир!.. Я буду бить фашистов еще крепче и до тех пор, пока ни одного из них не останется на нашей земле! Я буду…

Громкие рукоплескания заглушили его голос. Какой-то обновленный и бесконечно счастливый, он сел на свое место. Теперь о нем говорил Леня Устюжанин. От его похвал Мишке стало неловко. Как будто Мишка все сам… Ведь он же, Леня, и научил его, а о себе ничего не говорит… Мишка почувствовал, что у него тянут из рук автомат. Вот Леня взял автомат, зарубки показывает… Да ведь Мишка на автомате еще и не столько зарубок сделает!..

Много было сказано о Мишке хорошего, а он сидел и думал: надо еще больше сделать — ведь он теперь комсомолец!

После всего пережитого Мишке очень захотелось увидеть Тимку и… Софийку.

Софийка выбежала к нему радостная, сияющая. Она не могла быть на комсомольском собрании, потому что дежурила в госпитале, но ей уже обо всем рассказали.

— Ой, Мишка, — сказала она, пожимая обеими руками его руку, — ты уже в комсомоле!.. А я все думала…

— А ты давно стала комсомолкой? — посмеиваясь, спросил Мишка, не в силах оторваться от темно-серых глаз Софийки.

— Меня на предыдущем собрании принимали… Крас-не-е-ла!..

И Софийка, растягивая слова, воркующим голоском стала рассказывать о том, что чувствовала она, когда ее принимали в комсомол.

— Теперь, Софийка, мы с тобой комсомольцы! — гордо сказал Мишка.

Он хотел еще что-то сказать, но Софийку позвали. Она успела спросить:

— Долго пробудешь в лагере?

— Вечером выходим, — важничая, ответил Мишка.

— Ой! Надолго?

— Не знаю…

— Ну, я пошла. Приходи…

Она тряхнула Мишкину руку и побежала в госпиталь. Уже у самой двери она повернулась к Мишке, озорно блеснула глазами и прощально махнула рукой.

«Какая…» подумал Мишка, но так и не смог определить, какая же Софийка. Он еще долго стоял на месте, словно размышляя над этим, потом пошел, медленно и солидно, положив обе руки на автомат, как это делал Леня Устюжанин.

Нет, что ни говори, сегодня Мишка был совсем не похож на Мишку вчерашнего.

Партизанский радист Федька влетел в штаб с криком:

— Товарищ командир! Принял три радиограммы. Вот одна. Остальные сейчас расшифрую.

Положив перед Иваном Павловичем листок бумаги, он спросил:

— Разрешите итти?

Иван Павлович не слышал вопроса: он читал. Комиссар через плечо командира тоже читал радиограмму.

— Идите и немедленно расшифруйте, — ответил за них начальник штаба.

Каждая радиограмма, полученная с Большой земли, из родной Москвы, вливала в партизан новые силы. Ведь все знали, что действуют они не как придется, а по общему плану Верховного командования. Каждый партизанский удар по врагу становился еще ощутительней потому, что был связан с ударами на фронтах, наносимыми врагу Красной Армией. Сознание, что они не одни в тылу врага, что за ними стоит великая Родина, воодушевляло их на новые славные дела.

Эта радиограмма особенно обрадовала командиров. В ней говорилось:

Взволнованный комиссар крупными шагами ходил по землянке. У Михаила Платоновича была привычка расхаживать по комнате, когда он радовался или думал о чем-нибудь особенно важном. Руки, заложенные за широкий командирский пояс, нервно мнут крепкий ремень, глаза радостно прищурены.

— Интересно, очень интересно! — увлекшись, повторял комиссар. — Теперь понятно, почему на фронтах не было существенных изменений. Значит, что-то уже готовится для гитлеровцев… Скоро придется им удирать на запад!..

— Вы думаете, скоро? — спросил начальник штаба.

— А зачем бы Верховное командование интересовалось такими сведениями? Эта радиограмма для нас историческая!.. Думай, командир! Нам нужно сделать все, чтобы поскорее иметь точные данные.

— Разведка наша работает. Сведения у нас есть! — не без гордости ответил начальник штаба.

Еще раз перечитав радиограмму, Иван Павлович положил ее на стол и зашагал рядом с комиссаром.

— Но этих данных нам недостаточно, — сказал он, остановившись перед начальником штаба. — Нам нужна разведка глубокая, не меньше чем на двести пятьдесят километров в указанных направлениях.

— Безусловно, — согласился комиссар.

А командир продолжал:

— Тут нужно сделать еще много… организовать разведку так, чтобы…

— Разрешите продумать и разработать этот вопрос, — сказал начальник штаба.

— Задача ясна. Будем думать вместе.

В это время к штабу подошел Виктор. Его встретил часовой Иван Карпенко, которого выписали из партизанского госпиталя и зачислили в комендантскую роту.

Виктор хорошо знал Карпенко. Он слышал о нем от Тимки и Софийки, не раз говорил с ним в госпитале. Он с сочувствием смотрел на его красно-синие шрамы на щеках и шее и был очень рад, что дядя Иван уже здоров и стоит на карауле у штаба.

— Здравствуйте, дядя! Вы уже совсем выздоровели?

— Совсем, Витя. Сам видишь — вояка хоть куда.

— А комиссар здесь?

— И комиссар здесь, и командир здесь.

— Як комиссару.

— Войди. Ох, и кобура же у тебя! Фриц умер бы, если бы увидел такого вояку!

Польщенный и полный благодарности Карпенко за ободряющие слова, Виктор открыл дверь штабной землянки:

— Разрешите войти?

Звук его голоса вывел командиров из задумчивости.

— Ну-ну, попробуй. Входи! — сказал Иван Павлович.

Виктор переступил порог и стал «смирно».

— Товарищ командир, разрешите обратиться к комиссару.

— Пожалуйста.

Начальник штаба занялся своими бумагами, командир подсел к нему, а Михаил Платонович приготовился слушать мальчика. Председатель совета пионерского отряда начал так:

— Товарищ комиссар, я хочу вас спросить.

— Что там у тебя?

— Скажите: я хорошо работаю?

Комиссар удивился. Иван Павлович тоже вопросительно взглянул на мальчика.

— Как это — хорошо? Как будто ничего…

— Почему же «ничего»? Звенья у меня работают? Работают. Пионеры дисциплинированы? Дисциплинированы. План работы выполнен? Выполнен.

— Ну, выполнен. Что же из этого? Новый нужно составить. Хорошо работаете, а нужно еще лучше!

— Да как же «еще лучше»? Я ведь, товарищ комиссар, вырос…

— Как «вырос»?

— Да так. Мне можно более серьезную работу поручать. Боевую.

Иван Павлович, который все время задумчиво смотрел на Виктора, улыбнулся:

— Вот тебе и раз! А отрядом кто будет руководить?

— Ваня справится. Я его научил, как работать. А меня переведите на другую…

— Если договоримся, почему бы нет.

— Честное пионерское, переведете?

Комиссар рассмеялся:

— Дай ему честное слово, а он тебе скажет: «Хочу быть комиссаром отряда». Что же мне тогда — итти председателем в пионерский отряд?

Виктор лукаво улыбается, громко шмыгает носом от удовольствия. Ему очень нравится разговор в таком тоне.

— Скажете, комиссаром! Разве ж я… Да мне обыкновенную, самую что ни на есть обыкновенную работу… Вот увидите!

Комиссару пришлось пообещать Виктору, что если его просьба будет разумной, он ее выполнит.

— Я хочу быть у вас адъютантом.

Тут уж и командир не выдержал. Вместе с комиссаром они громко рассмеялись. Даже начальник штаба поднял глаза от бумаг, снял с носа очки, хмуро улыбнулся и снова углубился в свою работу.

— Ах, чтоб тебя!.. Да ведь у меня есть адъютант!

— И. я буду тоже. Как Тимка у командира… И не просто адъютантом. Я охранять вас буду. Потому что ваш адъютант все мотается, а вы один остаетесь.

Виктор выжидательно смотрел на комиссара. С виду тот был доволен, но мальчика пугало то, что он только смеется и ничего не говорит. Что, если откажет?

Помощь пришла неожиданно.

— Что ж, Виктор, — сказал совсем серьезно Иван Павлович, — иди сдавай свои пионерские дела. Работу тебе найдем. Боевую, хорошую работу.

Виктор сначала удивленно посмотрел на командира, а затем, поняв, что одержал победу, лихо козырнул и, словно боясь, как бы командир не передумал, поспешно отчеканил:

— Есть сдавать пионерские дела! — и пулей вылетел из штаба.

Командир ходил по землянке, заложив руки за спину, и, видимо, обдумывал что-то, а комиссар еще долго не мог оторвать взгляда от двери, за которой исчез Виктор. Ему казалось, что здесь только что побывал его сын. Даже начальник штаба не смог сразу погасить под усами мечтательную улыбку.

— Бедовая детвора теперь пошла! — наконец проговорил он.

Слова начальника штаба вывели комиссара из задумчивости. Глаза его заискрились смехом, и он сказал, обращаясь к Ивану Павловичу:

— Начальники мы с тобой важные — по два адъютанта! Как у фельдмаршалов!

Иван Павлович, казалось, не слышал этой шутки. Шагая по землянке, он начал вслух вспоминать о своем детстве:

— Помню, враг укрепился в одном селе, неподалеку от Новгород-Северска. Щорс приказал нашему командиру Соколову во что бы то ни стало овладеть этим селом и вытеснить оккупантов. Нужно было быстро произвести разведку, побывать в селе, уточнить, где расположены огневые точки врага…

В землянку незаметно проскользнул Тимка и замер в углу, слушая командира. Иван Павлович продолжал:

— …Соколов позвал меня. «Ванька, — говорит, — в разведку пойти не побоишься?» А Ванька и не думает бояться — он и в огонь и в воду, только бы командир приказал. «Не побоюсь, — говорю, — посылайте». Объяснил мне Соколов, что нужно разведать, и я уже собрался было итти. «Подожди, — говорит Соколов, — это дело не простое». Позвал он нашего начпрода. «Ты, — спрашивает, — козу нашу еще не зарезал?» — «Никак нет, — отвечает начпрод. — Она у нас вроде молочного склада — молоко для раненых дает». — «Давай, — говорит Соколов, — свой молочный склад сюда. Его с собой в разведку возьмут». Эта коза охладила мой пыл. Стыдно было выходить в разведку с козой. Только позже я понял, как разумно поступил мой командир. Я побывал со своей козой в селе, на пастбище, познакомился с ребятишками, а они рассказали мне о всех вражеских огневых точках и даже показали их…

Комиссар всегда понимал своего командира с полуслова. Он еще слушал рассказ Ивана Павловича, а уже знал, к чему ведет командир. И когда тот умолк, комиссар сказал:

— Очень хорошая мысль! Наши орлы тоже могут быть прекрасными разведчиками.

Начальник штаба усмехнулся:

— Жаль только, что нет у нас козы.

Тимка слушал рассказ командира, как волшебную сказку. Он мгновенно понял, какие опасные, но заманчивые дела предстоят ему и его друзьям. Вот когда начнется для него настоящая боевая жизнь! И Тимка просительно заговорил:

— Товарищ командир! Посылайте меня в какую угодно разведку. Я даже без козы пройду где угодно. И ребята тоже пойдут. Вот Виктор, например… Он только и мечтает о том, чтобы пойти в разведку!

Иван Павлович остановился перед Тимкой:

— Ну, а я как же без тебя, Тимофей? Кто меня будет охранять?

Глаза его смеялись, и Тимка видел, что он шутит.

— Что там охрана!.. Я ведь знаю, что вам более важные дела нужны. Вы не думайте, что мы ничего не понимаем. Из нас тоже будут хорошие разведчики.

Командир притянул мальчика к себе:

— Молодец, Тимка! Понимаешь дело…

В это время в землянку снова явился радист. Не скрывая радостной улыбки, он подал командиру еще две радиограммы, и по выражению его лица все поняли, что он принес очень важные вести.

Действительно, в одной радиограмме партизанам предписывалось немедленно сообщить координаты и свои опознавательные знаки для самолетов, которые привезут груз, а в другой говорилось, что в отряд посылается представитель Красной Армии и центрального партизанского штаба.

— Живем, друзья! — не сдержав своей радости, воскликнул Иван Павлович. — Да это же знаете что такое?.. Тимка, пусть седлают коней!

— Есть, товарищ командир! — Тимка на минутку задержался. — Сапожник дядя Яков спрашивает, можно ли ему к вам.

— Пусть войдет.

Яков вошел смело и еще у двери снял шапку:

— Як вам, товарищ командир. Извините, что беспокою…

— Пожалуйста. Вы чего хотите?

— Да вот, видите, какое дело… Мне уже не с руки сидеть за сапогами…

— Я думаю, что сейчас у нас нет нужды держать вас в лагере. Село ваше партизанское… Как ты, Михаил Платонович?

— Вполне правильно. Можно и домой.

— Да мне уж говорили… Я сапоги все чинил, а это, говорю же, не с руки мне. Столько пробыл в отряде и… домой? Остаться хочу. Воевать.

Иван Павлович внимательно посмотрел на Якова. И опять представил себе, каким он был растерянным, испуганным и безвольным, когда его с завязанными глазами привели в лагерь. Теперь перед ним был совсем другой человек — решительный и уверенный в своих силах.

— Ну что ж, — сказал он, — хорошее дело, товарищ Онипко. Вполне правильно ориентируетесь.

— А почему ж бы и не ориентироваться? Я всегда… Еще с самого начала сказал жинке: «Не быть тут оккупантам!» А оно и выходит по-моему… Так в какую роту мне итти?

…Через полчаса командир и комиссар в сопровождении нескольких верховых выехали из лагеря, чтобы наметить место для приема самолетов.

Начальник штаба и заместитель командира по разведке при появлении Ивана Павловича стали «смирно» и крепким рукопожатием приветствовали его.

Из полутемного угла к Ивану Павловичу шагнула женщина в клетчатом теплом платке, с сумой за плечами. За ее спиной, лукаво поглядывая на командира, прятался синеглазый мальчуган.

— Здравствуйте, господин староста! — низко поклонилась женщина. — Я к вашей милости.

Иван Павлович, видимо, был доволен. Приняв необычный для него спесивый и сердито-снисходительный вид, с каким-то клокотаньем в горле он спросил:

— Откуда?

Женщина еще ниже поклонилась, поднесла к глазам кончик платка. Губы ее искривились, из глаз вот-вот брызнут слезы.

— Издалека мы, господин, издалека… В Полтаву пробираюсь. Муж мой в полицаях служил. Сам комендант не мог им нахвалиться. Поймали его партизаны — чтоб им добра не было! — и… убили…

Последнее слово женщина протянула совсем похоронным голосом и начала так старательно вытирать платком сухие глаза, что на них действительно появились настоящие слезы. Мальчик не выдержал и, фыркнув, спрятал лицо в широких складках ее юбки. Заместитель командира по разведке незаметно, но довольно чувствительно толкнул его в бок.

— Бумага есть? — лениво спросил Иван Павлович.

Женщина молча пошарила в складках платка и подала бумажку. Это была справка, выданная старостатом одного из сел, о том, что «госпожа подательница сего документа направляется в город Полтаву вместе со своим сыном, так как ее муж погиб в борьбе за новый порядок».

Пока Иван Павлович читал справку, мальчик, успевший овладеть собой, вспомнил о своей роли. Дернув женщину за полу, он тонко и протяжно заныл:

— Мам, а мам! Слышите? Есть хочу.

Женщина легонько стукнула его по голове и запричитала:

— Да замолчи ты, надоеда, не скули! Ой, горюшко мне с тобой, сиротой несчастным! Где я тебе возьму поесть? Придем вот к бабушке — накормит…

— А я сейчас… и спать хочу!

И так канючил мальчуган, так горестно морщил свой коротенький нос, что даже Ивану Павловичу, прекрасно знавшему, что этот парнишка совсем еще недавно был председателем совета пионерского отряда, на какой-то момент стало по-настоящему жаль его.

…Несколько дней они тренировались. Виктор переселился в барак к тете Шуре. Пришлось ему вместо шинели и великолепных галифе надеть теплое широкое пальто с рыжим воротником. Шинель и галифе — ладно, он о них не жалел, но с пистолетом долго не хотел расстаться и даже имел тайное намерение взять его с собой. «Если что, — думал он, — буду стрелять. Выхвачу пистолет и в фашиста — раз, в другого — раз, а потом бежать с тетей Шурой… Ой, нет, мамой!» спохватился он.

Все-таки пистолет пришлось оставить. Но он был за него спокоен: оружие взял на сохранение сам комиссар.

За эти дни Виктор еще больше сдружился с Тимкой. Он был очень доволен, когда узнал, что Тимка и мать Василька тоже пойдут в разведку. Жаль только, что не в одно место! Но это все равно. Главное, что теперь они с Тимкой будут выполнять одинаковую работу.

Они подолгу с увлечением говорили о том, как будут вести себя на виду у немцев.

— Я ничего не побоюсь, — говорил Виктор. — Он с тетей-мамой будет разговаривать, а я расплачусь. Знаешь, по-настоящему заплачу, я это умею. Что мне, слез жалко? А если буду плакать, разве он подумает, что я партизан? Ни черта не поймет!..

Сегодня тетю Шуру и Виктора вызвал Иван Павлович.

— Что ж, — обратился он к своему заместителю по разведке, — можно благословить. Сегодня ночью пойдете, Александра Ивановна. Документы у вас в порядке, в роль вы вошли. Смотрите только в оба! Сами понимаете.

— Ничего, вернемся. Сынок у меня не подкачает.

— Я знаю, что он молодец.

Виктор сиял.

Иван Павлович снова заговорил:

— Помните: записывать ничего нельзя. Нужно все запоминать и держать в голове. Неосторожный шаг, лишнее слово, бумажонка могут вызвать подозрение, и тогда… Сами знаете, на какое вы дело идете. Все нужно мотать на ус и помалкивать… Ты, Виктор, никаких разговоров ни с кем не заводи. Спрашивают о чем-нибудь, а ты сопи носом, как будто стесняешься. Это у тебя здорово получается… Не опаздывайте, — добавил Иван Павлович на прощанье. — Вы должны знать, Александра Ивановна, что мы… — голос его прозвучал взволнованно, — мы все эти дни будем с вами. Неотступно. На важное дело идете. Мы все будем думать о вас…

Он обеими руками крепко пожал широкую, в темных морщинках руку партизанки.

— Не беспокойтесь, товарищ командир, — тихо и растроганно ответила тетя Шура. — Мы сделаем всё. Вернемся вовремя… и расскажем, что нужно.

Командир подошел к Виктору. Мальчик не успел опомниться, как очутился в его крепких объятиях, а глаза командира, добрые и ласковые, заглянули ему прямо в сердце. И как это он раньше не заметил, что у командира такие хорошие, добрые глаза! Раньше командир казался ему суровым, Виктор боялся встречаться с ним, а гляди, какой он добрый — как отец…

— Ну, козаче, а ты как? Не боишься? Не подведешь «маму»?

Если б Виктор стоял на земле, он бы как следует ответил командиру. Но сейчас он только поболтал в воздухе ногами и прошептал:

— Нет… я… разве можно чего бояться?

— Молодец! Герой!

Иван Павлович крепко поцеловал мальчугана.

— Желаю вам успеха и счастливой дороги!

Виктор выходил от командира окрыленный. Ну как же не быть успеху, если о них так беспокоятся, так будут ждать их возвращения!

Возле штаба им встретилась мать Василька. Она шла с корзинкой в руке. Позади плелся Тимка в каком-то старом балахоне.

— Да иди же ты, чего голову повесил! — обернулась к нему «мать».

Тимка словно не слышал. Он только посмотрел на Виктора и вопросительно улыбнулся: «Ну, мол, как это у меня получается?»

Получалось, действительно, неплохо.

Еще засветло к широкой поляне, расположенной километрах в четырех от лагеря, двинулись пешком и на подводах партизаны. Хотя немцы были далеко, боевые заставы тесно окружили поляну. Для сигнализации и приема груза с самолетов были выделены вторая и третья роты первого батальона. Но и все свободные в эту ночь партизаны валом повалили на поляну. Даже дед Макар, и тот не выдержал:

— Сто лет, почитай, живу, а самолета живого не видел. А тут свой самолет, так сказать, — вещь такая, что и покататься перед смертью можно.

— Да они, дед, не сядут…

— Как не сядут? Выдумаешь такое! А ахтаматы на голову тебе будут бросать?

— Так и сбросят, дед…

— Ну, проходи, проходи, умник! Только у тебя голова на плечах! — Дед сердито нахмурился и прервал разговор, хотя никто и не думал подшучивать над ним.

Виктор и Тимка ехали на санях командира. Им сегодня особое уважение и внимание. Ночью, после того как будут приняты самолеты, быстрые кони вынесут их за пределы партизанской земли. А пока Иван Павлович, понимая, как хочется мальчикам увидеть советские самолеты, позволил им поехать на аэродром.

Место было выбрано удачно. Поляна вполне могла служить аэродромом. «Через неделю примем самолеты на посадку», услышал Тимка обращенные к комиссару слова командира.

— А может быть, и раньше, — ответил комиссар.

На мгновение Тимке захотелось остаться в лагере. Ведь все это совершится без него! Самолеты, советские люди… Но он сразу же вспомнил, что на него возложено такое серьезное дело, как разведка, и только вздохнул: что ж, мол, хорошо было бы и тут остаться, но там важнее. И, больше не думая об этом, он снова прислушался к разговору Ивана Павловича с комиссаром.

— Какие силы и ум надо иметь, какую веру в свое дело! Понимаешь, Михаил, ведь это Сталин обо всем заботится, Сталин!

Волнение охватило Тимку. Он знал, чувствовал, что и его, Тимки, работа, и дела Мишки и Алеши помогут выполнению великой задачи, что и он, Тимка, тоже боец, стоит твердо и непоколебимо в рядах воинов социалистической Родины.

Фон-Фрейлих долго стоял у окна. Казалось, он не замечал застывших в почтительных позах и ожидавших генеральских приказаний офицеров. Фон-Фрейлих любовался весной. По улицам бежали грязно-желтые ручейки, с крыш капала вода, деревья стали еще чернее, на каштанах набухали почки; все сверкало и звенело под теплым солнцем.

Оторвавшись от окна, фон-Фрейлих мерными шагами подошел к большой карте. Длинная отшлифованная указка, как жерло дальнобойной пушки, нацелилась в зеленые массивы лесов, опутанных синими жилами рек, на красные кружки, которыми были обозначены места сосредоточения партизанских отрядов.

— Вот здесь наш противник, — сказал фон-Фрейлих. На его лбу прорезались морщины, в углах рта застыла презрительная усмешка. — Раньше имел честь воевать с признанными европейскими генералами и даже фельдмаршалами, а тут приходится иметь дело с мужицкими полководцами… Хе-хе! Новоявленные стратеги!

Он пренебрежительно пожевал сухими губами, но по мутным глазам его было видно, что эти «новоявленные стратеги» доставляют ему очень много забот и беспокойства.

Генерал снова повернулся к карте.

— Как господам офицерам известно, главные силы партизан сосредоточились в речном районе. — Фон-Фрейлих направил палку в центр карты. — Их нужно зажать в железные клещи и не выпустить живыми. Нам в этом поможет сама природа. Наступление начнем одновременно со вскрытием рек.

С удовольствием слушая звуки собственного голоса, немножко рисуясь, он стал излагать свой план:

— Мы возьмем территорию в железное кольцо, рассечем ее на части и уничтожим всех. Если даже кому из партизан удастся вырваться из кольца, он не сумеет в ледоход перебраться через реку и погибнет.

Лица офицеров были непроницаемы. Фон-Фрейлих усмехнулся: господа офицеры думают, что обещанный приход военных частей — пустая болтовня, и боятся, что им самим придется расхлебывать кашу. Впрочем, чего ожидать от шефов полицейских отрядов, жандармерии и войск тыловой службы? Это не фронтовые офицеры.

Фон-Фрейлих внимательно посмотрел на стоявших перед ним навытяжку подчиненных. Ну, хватит! Достаточно он их напугал. Сейчас он сообщит им о действительной цели совещания. И генерал торжественно объявил:

— Сегодня из главной квартиры фюрера на мое имя получена телеграмма. В мое распоряжение посланы три дивизии с артиллерией и танками. На-днях прибудет авиаэскадрилья.

Он остался доволен: это сообщение произвело ожидаемый эффект. Он отпустил офицеров.

В кабинете остался только капитан Штирке. За последнее время синие круги, как очки, легли вокруг его воспаленных глаз, нос покраснел и еще больше облупился. Даже новый офицерский мундир сидел на нем неуклюже, как чужой.

Фон-Фрейлих и на этот раз сделал вид, что не слышал его жалоб. Улыбнувшись, он сказал:

— Ах, извините, капитан! Забыл вас порадовать: вы награждены орденом железного креста. Поздравляю, поздравляю, вы далеко пойдете, чорт возьми, господин капитан!

И вновь Штирке словно подменили: удивление, испуг, восторг сменялись на его лице. Он подтянулся, щеки его порозовели, исчезли следы усталости. Он снова стал прежним Штирке. Фон-Фрейлих приказал:

— Вы должны перейти в расположение партизанских отрядов. Когда начнется наше наступление, вы будете сигналами передавать направление их движения и места скопления. Наши разведчики все время будут в воздухе. Подробности узнаете у начальника штаба. Ну, всего лучшего! За успешное выполнение моего задания обещаю вам новый крест.

Вошел адъютант и положил перед генералом бумагу. Прочитав ее, фон-Фрейлих подошел к карте. Он был явно доволен.

— На ловца и зверь бежит, — так ведь говорят русские? А? Пусть собираются все вместе!

Красным карандашом он начертил на карте стрелу и закруглил ее у зеленого массива. Потом обратился к Штирке:

— Это недалеко от вашего расположения. Кстати, разведайте, что это за опасный отряд идет на восток. Как слышно, с самой Польши он вредит нам. Но, слава богу, он идет навстречу своей гибели! Мы уничтожим его.

Командованию партизанских отрядов было хорошо известно, что враг готовится к наступлению. Уже не раз фашисты окружали леса и бросали против партизан карательные отряды. Но разбегались вдребезги разбитые местные гарнизоны, а насмерть перепуганные каратели возвращались ни с чем.

Иван Павлович понимал по энергичной подготовке фашистских частей к наступлению коварные замыслы фон-Фрейлиха.

Было решено держать тесную связь с соседними партизанскими отрядами и подготовить к боям население окружающих сел.

Командиры разъехались по селам. Капитан Макаров вместе с Иваном Павловичем продвигался берегом Днепра.

Приближение опасности всегда делало Ивана Павловича еще более спокойным, твердым и уверенным в себе. Он не столько думал об опасности, сколько о людях, с которыми он должен преодолеть эту опасность. Собранный, немногословный, он целиком углублялся в свои мысли, все взвешивал, рассчитывал, стараясь предугадать.

Они ехали с Макаровым лесами, и Иван Павлович в каждом дереве видел своего союзника, источник своей силы. Ехали селами, и Иван Павлович в каждом доме видел своих помощников и единомышленников. Он думал только об одном: как обучить людей, где поставить каждого партизана в этой борьбе, чтобы он сумел лучше приложить свои силы.

В эти минуты он думал главным образом о том, как отвести возможный удар от женщин и детей. Ну, это придется поручить Любови Ивановне. Она справится. Умная и боевая девушка, хорошая комсомолка! А охрану надо поручить Бидуле…

Широко ступает командирский конь, покачивается в седле Иван Павлович…

Как только дозорные на пожарной вышке начинали бить в колокол, люди в селах бросали все и спешили на площадь. У большинства были винтовки или немецкие автоматы. Кое-кто тащил и пулеметы. Иван Павлович предупреждал об опасности, призывал народ к борьбе, давал наказ, как действовать, когда начнутся бои.

В одном месте они остановились и долго смотрели на реку. Лед был покрыт зеленоватой водой, по которой гуляла мелкая зыбь.

— Скоро ледоход. Вряд ли они начнут наступление до ледохода, — вслух думал Иван Павлович.

— Кто знает, может быть они как раз и ждут ледохода?

— И то возможно, — согласился командир, посмотрев на Макарова. — Во всяком случае, следует подумать.

— Нужно подготовить лодки, лес для плотов.

— Если будет нужно, построим мост.

— Это не простое дело.

— Не простое, но для партизан возможное.

С противоположного берега на лед спустилась подвода. Командиры, собравшиеся ехать дальше, остановились и стали ждать. Они хотели посмотреть, кто это в такое время отважился переправляться через Днепр — не разведчики ли? Уже когда подвода была посреди реки, командир узнал Леню Устюжанина.

— Враг подтягивается, — рассказывал Леня. — Из всех районов к Днепру движутся части, подходят эшелоны с солдатами. Один удалось пустить под откос…

Иван Павлович слушал внимательно, но не мог отвести глаз от реки. На Днепре потрескивал лед.

Уже под вечер по главной улице большого села шли двое — женщина и мальчик. Мальчик плелся за женщиной, недовольно сопел коротким носом. Однако бойкие глаза его зорко поглядывали во все стороны.

Это были Александра Ивановна и Виктор.

Далеко позади остались партизанские владения. Тут, в степи, захватчики чувствовали себя смелее.

Александра Ивановна была совершенно спокойна. Как и предвидел Иван Павлович, женщине с ребенком особых препятствий не чинили.

Теперь они шли в старостат. Улица была безлюдной, словно все это огромное село вымерло. Но вот вдали показались двое. Они шли, обнявшись, и хрипло горланили какую-то песню. Подойдя ближе, Александра Ивановна увидела, что это полицаи.

— Добрый вечер, господа хорошие, — поклонилась она, поравнявшись с ними.

— Здравствуй, молодуха!

— Скажите, пожалуйста, как мне пройти в старостат?

— А ты, что же, не здешняя?

— Нет, дальние мы. В Полтаву идем.

— Ну, так проваливай!

Полицаи снова заревели дикими голосами песню. Александра Ивановна двинулась дальше, но ее окликнули. Обернувшись, она увидела, что полицай машет ей рукой. Она смело подошла к нему.

— Ты откудова?

Александра Ивановна назвала село и район. Полицаи переглянулись между собой. Тот, что был потрезвее, сказал:

— Партизанщину разносишь? Все вы партизаны!..

К удивлению полицаев, женщина ответила утвердительно:

— Все, господа добрые. Все они там партизаны.

Полицай подошел вплотную, пристально глядя ей в глаза:

— А ты кто такая?

— Я бедная женщина. Осталась вот с сиротой. Мой тоже был, как вы. Убили его партизаны…

Заученным движением Александра Ивановна поднесла к глазам кончик платка, всхлипнула. Виктор дернул ее за юбку:

— Ну, мама, пойдемте. Я есть хочу.

— Убили, говоришь?

— Как же не убить, когда там все…

Один из полицаев яростно дернул головой, погрозил кулаком вдаль:

— Не горюй, молодуха! Немцев большая сила идет. Покончим с партизанами, а то нет от них нигде покоя.

Александра Ивановна, не подавая виду, что сообщение полицаев ее интересует, насторожилась. Уже в который раз слышит она от полицаев и старост, что против партизан готовится поход. Она отняла от глаз платок и безнадежно махнула рукой:

— Э-э, дорогие мои… возьмете вы их, партизан, как же!.. Уже не раз ходили и немцы и полицаи. И мой ходил, а назад привезли… Ой, горюшко мое, доля несчастная! Так и вы — пойдете, а потом останутся дети сиротами.

На трезвеющих полицаев слова ее произвели явно угнетающее впечатление. Оба задумались. Потом один из них, храбрясь, заявил:

— Нет, ничего с нами не случится. Нас будет много!

— Ходило уже много. Как шли в те леса — сердце радовалось. И мой так говорил: «Перебьем!» — а гляди… мало кто вернулся. Немца, самого старшего офицера, и того убили.

Второй, менее разговорчивый полицай тяжелым взглядом окинул все вокруг. На его лице застыли неуверенность и испуг.

— Черт возьми!.. — Он сплюнул. — Я же говорил тебе, Петро, туда зайдешь, а назад…

— Га? А черт с ним! Один раз мать родила, один раз и помирать.

— Раз-то раз, но какая охота? И за что?

— Но, но, но… Захныкал!.. Еще посмотрим!

Виктор видел, что хмель и воинственный пыл с полицаев как рукой сняло. Они стояли, уныло сгорбившись. Потом один из них обратился к Александре Ивановне:

— Пошли с нами, выпьем! Сегодня у нас, так сказать: «Последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья, а завтра…» Эх, завтра, черт возьми… Все равно жизнь поломалась…

— Спасибо. Пойду к старосте. Где он прикажет, там и буду ночевать.

— Га?.. А ну, как хочешь… Старостат — вон он. Так, говоришь, партизан там много?

— Видимо-невидимо! Целая армия, с пушками и танками. Там такое — не приведи, господи!

— Черт возьми! А я тебе, Петро, что говорил? Если бы там слабенькие сидели, их бы без нас с тобой выкурили. А то, видишь… и нас зовут. Эх, говорил я тебе.

Александра Ивановна потянула за собой Виктора. Полицаи уже без песен пошли своей дорогой. Александра Ивановна в последний раз услышала отчаянное:

— Черт возьми!.. Эх, и жизнь собачья…

«Собаки, это верно, — подумала она. — Самогон дуть — храбрецы, а услышали о партизанах — сразу хвосты поджали».

Они вошли в помещение старостата. На пороге им встретился человек с рыжей широкой бородой, в черном дубленом полушубке.

— Нам бы старосту…

— Ну, я староста… Чего нужно?

— Як вашей милости, господин староста. В Полтаву иду… Переночевать бы, если господин староста позволит.

— Айсванец есть?

Александра Ивановна вопросительно посмотрела на старосту:

— Ничего у меня такого…

Виктор нетерпеливо дергал ее за полу:

— Ну, мама… я есть… спать хочу…

Староста сердито сказал:

— Шляетесь тут без документов! Айсванец нужно иметь, а если нету — всех приказано отправлять в полицию.

— Да у меня ведь справка есть!

Александра Ивановна подала старосте удостоверение.

— Ну вот… А говорит — нету! — ворчал староста.

— Да я не разобрала, о чем вы спросили.

— Айсванец — это и есть по-немецки справка.

— А я и не поняла.

Староста вышел из полутемных сеней на крыльцо и поднес бумажку к подслеповатым глазам.

— Так, значит… к месту проживания матери… в Полтаву… так… помогать, как семье погибшего в боях с партизанами… Угу… с партизанами… Так, значит, печать и подпись есть… Угу, айсванец, значит, в порядке. Так, говоришь, муж погиб? — обратился он к женщине.

Александра Ивановна поднесла к глазам кончик платка.

— Скажи-ка! Ах ты, сердешная! — огорчился староста. — Да как же это его?

Александра Ивановна в сотый раз начала рассказывать о своем «горе». И столько тоски и жалобы на горькую долю было в ее рассказе, что староста размяк:

— Твой ребенок?

— Остался сиротой…

— Мама, я спать… ноги болят… — хныкал Виктор.

— Вы уж нас устройте куда-нибудь на ночь.

— Ишь ты, какая беда! — словно не слыша, продолжал староста. — Такая молодая… хоть бы без ребенка… Ну, пошли — для таких людей и у меня место найдется.

Жил староста в большом доме, крытом белым оцинкованным железом. Можно было догадаться, что раньше здесь было какое-то сельское учреждение — школа или больница.

Старостиха встретила гостей неприветливо. Шлепая большими валенками с загнутыми вверх носками, она тяжело носила по дому свое грузное тело и словно не слышала приказания мужа:

— Покорми! Люди с дороги.

Хлопоча около печи, она бурчала себе под нос:

— Всех и черт не накормит! Ему легко: этого накорми, того накорми… Какого черта где ни захватит, домой тащит… Корми, корми… Воротник скоро объедят!

Но Виктору не хотелось слушать ее ворчанье. Он дергал Александру Ивановну за рукав:

— Мама, вы слышите? Есть хочу!..

— А как они, партизаны то есть, со… старостами?

Услышав о партизанах, старостиха перестала шлепать валенками и начала прислушиваться к разговору.

— И-и, господин староста, от них никому нет пощады! Мой поехал с немцами — крепкий был, как дуб, а назад привезли. И в голову попало и в грудь… А старост тоже — и перестреляли и перевешали…

У старосты гневно шевельнулись брови:

— А куда же смотрят немцы и полицаи? Что, силы нет разбить партизан?

— Куда там — разбить! Их как листьев в лесу, да все с оружием… Ходили немцы, да мало кто назад вернулся.

— Говорила же тебе, старому дураку, — вдруг запричитала старостиха, — говорила же!.. На черта понадобилась тебе власть!.. Господин!.. Вот повесят на воротах — будешь знать, как властвовать. Ох-хо-хо, горюшко мое!

— Да замолчи, дуреха! — злобно прикрикнул на нее староста. — Не твоего ума дело!

— Да, не моего… всё не моего… Только по-моему всегда выходит!

Александра Ивановна долго еще рассказывала о партизанах, нагоняя страх на старосту и особенно на старостиху. А потом осторожно начала расспрашивать:

— Иду вот и боюсь — еще встретятся. Как у вас тут, не слышно о них?

— Где ж не слышно? — встрепенулась старостиха. — Вон в соседнем селе прошлой ночью староста в одном исподнем удрал… Ходят и тут!

— Может быть, у вас здесь хоть немцев и полиции много, так боятся все-таки. А у нас там никого не осталось — всех поубивали.

— У нас тут… Не знаю, о чем думают немцы: на такое село только десять полицаев, да и то такие — палкой разогнать можно. Вот в соседнем городе немцев с сотню наберется, только пользы от них никакой: окопались и ни о чем не беспокоятся. Черт знает что!..

— А как же мне идти, дорогой человек?

Староста начал рассказывать, в каких селах и городах немецкие гарнизоны, в каких их вовсе нет. Виктор даже забыл, что надо каждую минуту дергать мать за рукав. Он жадно ловил и запоминал каждое слово.

— Ясное дело, не дадут им воли, — приободрился под конец староста. — Вот вызывают всех полицаев в город. Говорят, и немцы идут. С партизанами покончат быстро.

Но старостиха тут же охладила его:

— «Покончат!» Пока твои полицаи будут ездить, тебя тут быстрее прикончат.

Староста нервно подергивал рыжую бороду. Виктор, вспомнив о своих обязанностях, заныл:

— Ну, теть-мама, я есть… спать хочу!

Александра Ивановна ахнула и с неподдельным гневом накинулась на забывшегося мальчика, так неосторожно выпалившего это «тетя».

— Да замолчи ты, мучитель мой!

Старостиха все-таки подала им ужин.

За весь вечер староста больше не проронил ни слова. Он задумчиво ходил по комнате, поглядывая на гостей. Александра Ивановна не на шутку встревожилась: не догадался ли о чем этот рыжий пес, когда Виктор назвал ее «тетей»?

Она никак не могла уснуть. Долго ворочался и Виктор, очень недовольный собой. Слышно было, как грузно ходил по комнатам староста, проверяя, плотно ли закрыты ставни, задвинуты ли крепкие засовы на дверях. Он зарядил и поставил возле двери винтовку и снова, покашливая, зашагал по дому. Из соседней комнаты слышны были вздохи и шопот старостихи: «О, боже наш, боже!..»

По-видимому, на старосту напала бессонница. Он не ложился до утра и не дал задремать и Александре Ивановне. Она боялась, что староста утром отправит их в жандармерию. Думала она и о том, что так встревожило ее в дороге: всюду только и говорили о большой облаве на партизан, подготовляемой немцами. Может быть, следует вернуться в лагерь, предупредить?..

Ночь тянулась долго, в комнате было темно и душно. Скрипели доски под грузными шагами старосты.

Только под утро его свалил сон. Но по комнатам снова зашаркала своими валенками старостиха. Александра Ивановна поднялась с постели, разбудила Виктора. Хоть она и не спала в эту тревожную ночь, но чувствовала себя бодрой.

— Так рано? Спали бы еще, пока я завтрак приготовлю, — забубнила старостиха.

— Спасибо на добром слове! Спешу очень.

Рассвет встретили они уже далеко за селом.

Тимка бродил вокруг лагеря грустный и задумчивый. Шумел лес. По небу плыли тяжелые облака; накрапывал мелкий и назойливый дождик. Снег таял, всюду образовались лужи. Вода в них была то желтоватой — если песчаное дно, то бледно-зеленой — на мшистых лужайках. Куда бы ни ступила нога — всюду чавкала жидкая грязь. Но Тимка не замечал ничего. Насквозь промокший, он плелся прямо по лужам, понурив голову.

Он никак не мог примириться с тем, что его не пустили в разведку. Только собрались они, только отъехали несколько сот метров, как их догнал Соловей и передал приказание командира: Тимке и Софье Петровне вернуться.

Тимка даже забыл попрощаться с Виктором. Спохватившись, он долго и печально провожал взглядом сани, на которых быстро удалялся товарищ.

— Что же, я хуже Виктора? А? — чуть не заплакал Тимка.

— Стало быть, хуже, — усмехнулся Соловей. — Видать, натворил чего-нибудь, вот и не пустили…

Тимка раздраженно взглянул на Соловья: поддразнивает, наверно? А может, и в самом деле дознались?..

Кровь бросилась ему в голову. При мысли, что его проделка уже всем известна, мелкая дрожь прошла по всему телу…

Возвратясь в лагерь, он хотел тотчас же поговорить с Иваном Павловичем. Но тому было не до Тимки. Командир отряда долго разговаривал с капитаном Макаровым, утром был митинг, а потом Иван Павлович и вовсе уехал из лагеря.

Тимка с завистью вспоминал о Викторе: ходит сейчас Виктор из села в село, делает важное дело, а он, Тимка, слоняется тут бестолку. И в разведку не пустили, и в адъютанты теперь путь заказан…

Он остановился под старой сосной. Крупные капли, срываясь с ветвей, звонко шлепались в воду, надоедливо барабанили по залубеневшему верху Тимкиной шапки. Где-то высоко среди ветвей что-то треснуло, на землю посыпались кусочки коры, упала шишка.

Тимка поднял голову. На него лукаво поглядывала белочка. Сидя на сучковатой ветке, она умывалась передними лапками и, время от времени склоняя голову в сторону Тимки, как бы говорила: «А я тебя не боюсь!..»

Тимка вздрогнул. Теперь он уже не только догадывался — нет, он был уверен, что в разведку его не взяли из-за… белочки. Ну конечно, только из-за нее, других причин не может быть…

Он сердито взглянул на зверюшку. Потом, порывисто наклонившись, поднял сухую ветку и швырнул ее в белку. В одно мгновение зверек спрятался в дупло старой сосны.

Тимка, ссутулившись, поплелся в лагерь. Все было ясно: командир знает о его проступке…

А случилось это так. За день до выезда в разведку Тимка точно так же, как и сейчас, гулял по лесу неподалеку от лагеря. Перед выездом он должен был сдать на сохранение свой пистолет. С оружием не хотелось расставаться даже на самое короткое время, и Тимка решил хоть вдоволь поиграть напоследок. Переползая от куста к кусту, он выслеживал невидимого врага, прицеливался в деревья, но не стрелял.

И вот точно так же увидел он тогда на дереве белочку. Может быть, даже эту самую… Забыл обо всем, прицелился и… выстрелил!

И тут же замер от ужаса… Только секунду спустя, когда эхо выстрела прокатилось по лесу, Тимка понял, что натворил. Как теперь быть?.. Поспешно спрятав пистолет в карман, он крадучись пробрался в лагерь, влез на нары, накрылся с головой и долго беззвучно плакал.

Между тем в лагере все поднялось на ноги. Партизаны обыскали лес. Целый день и вечером только и было разговоров о таинственном выстреле в лесу. Тимка прислушивался к этим разговорам и молчал. Он не знал, что делать. Пойти к Ивану Павловичу и рассказать обо всем? Но ведь стыд какой! Наверняка не пошлет в разведку и никогда не возвратит оружия… Промолчать? Значит, обмануть всех…

Эти мысли терзали Тимкино сердце. «Разве я хотел стрелять? — думал он. — Нечаянно вышло! Если б не белка, ни за что не выстрелил бы…»

И он продолжал молчать. Ему казалось, что никто так и не заподозрил его в преступлении.

А теперь оказывается, что все уже известно…

Все так же сутулясь, словно сгибаясь под тяжестью безрадостных мыслей, Тимка подошел к лагерю… и не узнал его. Лагерь обезлюдел. В почерневших, неприветливых бараках остались только женщины и дети. Комендантская рота Бидули после загадочного выстрела в полном составе вышла на охрану лагеря. Тщательно замаскировавшись, партизаны днем и ночью стояли на постах, в секретах и очень редко заглядывали в лагерь.

«Ну и натворил же я беды! — корил себя Тимка. — Вот Виктор и то не сделал бы такой глупости!»

Тимке почудилось, что его кто-то окликнул. Он обернулся и увидел Соловья. Сердце оборвалось: «Так и есть! К командиру…»

С видом человека, на плечи которого неожиданно свалилось тяжелое горе, Тимка зашагал к штабу.

— Где ты бродишь, разведчик? — беззлобно ворчал Соловей, идя рядом. — Не дозовешься тебя, не доищешься…

И в нотках голоса и в том, как было произнесено слово «разведчик», Тимка почувствовал: потешается Соловей над его горем…

Иван Павлович встретил Тимку обычным приветствием и усмехнулся. «Улыбается, — подумал Тимка. — А дальше что скажет?»

Он не сразу увидел в полутемном бараке Софью Петровну, а заметив ее, воспрянул духом: «А может, ничего и не знает командир?»

— Ну, как дела, Тимка? — обратился к мальчику Иван Павлович.

— Ничего… — Тимка опустил голову.

Иван Павлович несколько мгновений внимательно разглядывал его.

— В разведку итти не отпала охота?

Тимка, не веря своим ушам, вскинул на Ивана Павловича глаза, полные радостной надежды:

— Да я… хоть и сейчас!

— Вот и добре. Сейчас и пойдете.

У Тимки заколотилось сердце. Горло сдавили спазмы, слезы радости и волнения навернулись на глаза.

— О, да ты плачешь… В чем дело, хлопче? — ласково спросил Иван Павлович и обнял Тимку за плечи.

Тимка громко всхлипнул.

— Ну, что случилось, Тимофей? — с отеческой теплотой в голосе повторил свой вопрос Иван Павлович и заглянул Тимке в глаза.

— Да ничего… Я уже никогда не натворю такого!.. Сколько буду жить…

Лицо командира выразило недоумение.

— Если б не белка… я не стрелял бы… Простите меня, товарищ командир, это больше никогда не случится!

Выпалив эти слова залпом, Тимка почувствовал облегчение. Он вытер кулаком слезы и с покорностью стал ждать решения своей судьбы. Будь что будет, но он не мог утаить от Ивана Павловича правды!..

— Так это ты стрелял?

— Я…

Командир молчал. Тимка перестал всхлипывать. Ожидание приговора становилось нестерпимо томительным.

— Почему же ты не сознался сразу?.. — Иван Павлович опять сделал паузу. — А теперь я не знаю, как с тобой и поступить…

Медленно, заложив руки за спину, командир прошелся по бараку.

В эту минуту в комнату проник какой-то неясный шум, похожий на гул моторов. Иван Павлович приоткрыл дверь. Сомнений не могло быть: над лесом где-то стороной прошли самолеты. Когда их шум несколько затих, Иван Павлович плотно прикрыл дверь и, подойдя к Софье Петровне, спросил:

— А вы что об этом думаете, Софья Петровна?

Голос Софьи Петровны донесся как будто издалека.

Тимка не сразу уловил значение сказанных ею слов, но почувствовал теплоту и задушевность, прозвучавшую в них:

— Он уже никогда этого не сделает. Я ручаюсь.

Командир еще секунду хранил молчание, потом рассмеялся и обнял Тимку:

— Слыхал? Не будь Софьи Петровны — сидеть бы тебе здесь в лагере с Верочкой… Смотри же, не подведи в дороге!

— Да я…

Тимка счастливым, преданным взглядом посматривал то на Софью Петровну, то на командира.

Через час они выходили из лагеря. Им предстояло наладить связь с командиром отряда имени Пархоменко.

По небу, обгоняя друг дружку, плыли тяжелые облака. Шел дождь. Но на сердце у Тимки было легко и радостно. Ему казалось, что все вокруг облито сиянием солнечных лучей.

В штабе царила тишина. Комиссар отряда и Любовь Ивановна были в ротах и батальонах, ушедших навстречу врагу. Иван Павлович и Макаров, вернувшись ночью, работали молча, напряженно, изредка перебрасываясь одним-двумя словами: готовились к заседанию партийного бюро.

Из последних донесений знали, что уже во многих местах отдельные партизанские группы столкнулись с врагом. И хотя в каждом донесении говорилось о том, что враг разбит и отогнан, Иван Павлович хорошо понимал, что это только начало, а главное еще впереди.

Дверь штаба раскрылась. В землянку вошло несколько человек, насквозь промокших и посиневших от холода. Иван Павлович поднялся им навстречу.

— Сережка! Здоров, Сережка! — радостно приветствовал он Сергея.

Ожидали донесения из города, и Иван Павлович очень волновался, так как городские подпольщики уже длительное время не давали о себе знать. Должен был снова придти дядя Ларион, но его не было. Иван Павлович посмотрел на дверь, ожидая появления дяди Лариона, но Сергей сказал:

— Я один… с Васькой.

— Здравствуй, Вася! Как же тебя величать?

— Тарасенко, Василий Никитович. — Мальчик смотрел на всех смело и с любопытством. — Как у вас тут… хорошо! — сказал он, оглядев землянку.

Иван Павлович познакомил пришедших с капитаном Макаровым.

Сергей снял мокрый пиджак.

— Ножик бы — записку выпороть, — попросил он.

Начальник штаба начал распарывать шов.

— А дядя Ларион почему не пришел? — спросил командир.

— У нас там… беда, товарищ командир.

Иван Павлович вздрогнул, почувствовав, что случилось что-то недоброе. Сергей продолжал:

— Фашистов понаехало… С танками, пушками! Арестовывают людей. Кузьменкову лавку разбили и самого его убили… Отстреливался… А Антон Иванович скрылся… Может быть, к вам придет. Дядька Ларион ранен…

— Ранен?

— Если бы не Васька, пропал бы дядька Ларион.

Командир выжидательно взглянул на Тарасенко.

Это был крепкий паренек со смелым, задорным взглядом. Он озабоченно грел руки у печки, словно не слыша, что речь идет о нем. Начальник штаба вынул бумажку из подкладки пиджака Сергея и сел расшифровывать. Иван Павлович коротко объяснил Макарову, кто такой дядя Ларион.

— Как это случилось, Василий? Расскажи все подробно, — попросил командир.

— Да так… обыкновенно. Жаль, что раньше не знал вас. Я уже давно собирался, но бабушка… А теперь она умерла… А что дядька Ларион — партизан, я и не думал. Думал, так просто, стекольщик… В нашем доме полицай жил. Собака! Когда-то шофером был, а при немцах пошел в полицию. Ну, я его давно собирался прикончить, только не знал, куда потом идти. И вот заходит он к нам: «Иди, — говорит, — Тарасенко, двор чистить». Дал лом, чтобы я лед разбивал. Я разбиваю, а самому так и хочется двинуть его ломом. А тут во двор дед входит. Это и был дядька Ларион. Посмотрел он на полицая и испугался. Полицай к нему: «Ты что, старик, стекла вставляешь?» — «А что ж, — говорит дед, — можно и стекла». — «Подойди-ка сюда». Дед говорит: «Времени нет». Полицай к нему: «Стой, — говорит, — товарищ Майстренко! Не узнаешь, товарищ начальник, своего шофера?..»

Я и лед перестал бить… Ну, дед посмотрел на него, усмехнулся. «Как же, — говорит, — узнать тебя в таком наряде!..» А полицай ехидно спрашивает: «Не так, как у вас, одет?»

Я уже по голосу слышу, что деду несдобровать. И дед, верно понял это. Слышу, говорит полицаю: «Значит, фашисту теперь служишь?» — «Мое дело! А тебя мне сам бог послал. Давно ищу. Бороду, смотри-ка, отпустил, большевистский комиссар, чтоб не узнали!» Вижу, побледнел дедушка и сурово так сказал: «Предатель! Головой поплатишься».

Полицай — за пистолет, а дед… Я и глазом не успел моргнуть, как он выхватил из кармана нож — и полицая по глазам. Полицай одной рукой за глаза, а другой выстрелил деду в бок. Я как держал в руках лом, так и ударил сверху полицая. Он и пискнуть не успел. Я — пистолет в карман и еще раз его ломом…

А у деда бок прострелен, идти ему трудно, и оставаться нельзя — боимся, что немцы сбегутся на выстрел. Хорошо, что уже стемнело. Я с дядькой Ларионом добрался до знакомых, там ему рану перевязали, а на следующий день отвел его домой. Рана у него небольшая, царапнуло только, но ходить далеко не может. Вот мы с Сережкой и пришли без него… Я уж у вас и останусь. Оружие у меня есть…

— Молодец, Вася Тарасенко! Спасибо тебе от партизан за дядю Лариона.

— Я бы того гада все равно прикончил!

Ивана Павловича окликнул начальник штаба. Он уже расшифровал донесение. Командир приказал адъютанту позаботиться о ребятах и вместе с Макаровым склонился над столом.

Руководители подполья подтверждали прибытие гитлеровских воинских частей и подготовку наступления на партизанский край. В записке говорилось также и о посланных в леса шпионах с ракетницами для обозначения движения партизанских отрядов.

Прочитав донесение, командиры переглянулись. Иван Павлович зашагал из угла в угол, не замечая ребятишек, с аппетитом закусывавших после трудной и опасной дороги.

В штаб вбежал связной комиссара. Он поспешно передал командиру пакет и вытер широкой ладонью потный лоб.

— Третий батальон, — доложил он, — в селе Ольховке принял бой. Фашистов видимо-невидимо… Есть танки.

Прочитав донесение, Иван Павлович передал его Макарову. Ребята насторожились. До штаба донесся далекий гул моторов.

— Самолет? — не то спросил, не то подтвердил свое предположение Макаров.

Все вышли из землянки. Теперь гул моторов над лесом слышался совершенно явственно. Он то затихал, то приближался. Один из самолетов пронесся где-то над самой головой партизан. В облаках Иван Павлович на мгновение увидел распластанные крылья.

Немецкие самолеты сбросили бомбы километрах в двух от партизанского лагеря, и гул моторов затих.

— Значит, о лагере уже знают, — сказал Иван Павлович. — Погода помешала, а то бы…

Он приказал начальнику штаба приготовиться к перенесению лагеря в другое место и передать всем членам партбюро, чтобы они прибыли завтра на заседание.

Черные, зловещие тучи еще сильнее обложили небо, ветер бил в лицо, крупными каплями падал дождь. Но Иван Павлович глубоко задумался и ничего не замечал.

Фон-Фрейлих рос в собственных глазах. Хотя он сдерживался и старался быть, как всегда, грозным в глазах подчиненных, выражение его лица было довольным и самонадеянным. Все получалось именно так, как того хотел генерал.

В его кабинете снова собрались генералы и офицеры.

Совещание было коротким. Фон-Фрейлих объявил приказ о наступлении. Его слушали с подобострастием, и фон-Фрейлиху было приятно смотреть, как тянулись перед ним два венгерских и один немецкий генерал и несколько полковников. Слова фон-Фрейлиха падали медленно, тяжело:

— Патронов не жалеть! Села сжигать!

Михаил Платонович, проверив готовность третьего партизанского батальона к обороне, давал командиру батальона Савченко последние приказания и советы. У порога избы стояли оседланные кони, и партизаны, сопровождавшие комиссара, крутили цыгарки, чтобы покурить перед дорогой. Они знали, что в дороге этого сделать не удастся.

Как раз в то время, когда Михаил Платонович и Савченко собирались выходить из избы, послышались тревожные удары по куску рельса на пожарной вышке. По дороге они встретили дозорного:

— Товарищ комиссар, со стороны Яхновки появились вражеские танки и машины.

Комиссар поднимался на вышку. За ним шел комбат.

— Дорога минирована? — коротко спросил комиссар.

— Минирована.

— Противотанковое ружье там?

— Там.

Когда комиссар поднялся на треть высоты вышки, он отчетливо увидел, как на дороге, поднимая пыль, появились, покачиваясь и буксуя на ходу, три немецких танка. За ними шли грузовые машины. Михаил Платонович поднес к глазам бинокль. На мгновение он увидел, что на машинах полно солдат, и сразу же что-то забарабанило над головой, а сверху посыпались щепки.

— Назад! — крикнул комбат. — Бьют из пулемета.

Комиссар не успел опомниться, как, схваченный сильной рукой связного, очутился на земле.

Просвистел снаряд и, тяжело шлепнувшись на огороде, разорвался с грохотом. Все отскочили от вышки. Второй снаряд накренил ее.

Михаил Платонович и Савченко выехали за село. Партизаны еще раньше заняли оборону на его окраине и теперь глубже закапывались в землю. Те, кто был вооружен противотанковыми ружьями, залегли в канавах вдоль дороги, по которой двигались танки.

С пригорка за селом комиссару была хорошо видна вражеская колонна. Она двигалась медленно, словно прощупывая каждый метр земли. Комроты Мигалов, находившийся возле комиссара, начал заметно нервничать:

— Что это? Танки — на заминированном месте и не рвутся?

Комиссар не отрывал от бинокля глаз. Танкисты открыли бешеный огонь по селу. Взметнулись столбы черного дыма, показались красные подвижные языки пламени. Вдруг передний танк окутался дымом, на мгновение словно повис в воздухе и свалился в канаву. Разматываясь и изгибаясь, заблестели в воздухе гусеницы. Глухой взрыв потряс землю.

— Есть! — радостно воскликнул комроты.

Танки и машины остановились. Из них выскакивали солдаты, метались по дороге, залегали в канавах. Потом, рассыпавшись и выровнявшись, тройной цепью двинулись по полю на партизан.

— Подпустить на сто метров и открыть огонь! — приказал комиссар, и командир роты бросился к бойцам.

…Фашисты шли в полный рост. Танкисты били из пулеметов и орудий.

Село пылало. Солнце постепенно совсем скрылось за дымом.

В ста шагах от села солдаты приложили к плечу автоматы и полили все вокруг горячим свинцом разрывных пуль. Им ответили партизанские пулеметы, винтовки и автоматы. Немцы залегли, ползая по земле и ища спасения. С флангов пошли вперед партизанские взводы. Немцы не выдержали и начали отходить, оставляя за собой трупы; потом поднялись и побежали. Партизанский взвод, забравшись в тыл, ударил по колонне автомашин, стоявшей на дороге. Машины запылали, и перепуганные шоферы бросились в стороны.

…Бой закончился в сумерки. Два немецких батальона были полностью разгромлены, три танка и несколько десятков автомашин уничтожены. В донесении комиссар писал, что атака врага отбита, потери — один убитый и четверо раненых и что батальон готов к дальнейшим боям. Но не успел он отправить донесение в штаб, как пришел приказ от Ивана Павловича. Комиссар спокойно положил донесение в карман и снова двинулся в дорогу.

Заседание партийного комитета партизанского отряда происходило в лесной сторожке.

Из сел партизаны ушли. Ушло оттуда и население: вражеские летчики непрерывно бомбили села и обстреливали все живое из пулеметов. С самолетов на лес бросали тяжелые бомбы, пустые бочки из-под бензина, железные плуги и даже бороны. Летя с большой высоты, тяжелые предметы ревели, пронзительно визжали в воздухе. Фашисты рассчитывали запугать партизан.

Когда дед Макар увидел на месте падения «бомбы» расплющенную борону, он искренне удивился:

— Конец, люди добрые! Вот попомните мое слово — скоро конец фрицу!.. Ох, не от хорошей жизни он боронами бросается!

Долго смеялись и шутили партизаны.

Но не только бороны бросали гитлеровские пилоты. Не оставалось ни одного села, на которое не были бы сброшены бомбы. Насколько мог охватить глаз, всюду вставали тяжелые столбы дыма и земля покрывалась непроницаемой завесой.

На карауле возле лесной сторожки, где шло заседание партийного комитета, стоял Иван Карпенко. Он чувствовал себя куда лучше. Иногда ныли не совсем зажившие раны, да часто при воспоминании о семье щемило сердце. И сейчас, стараясь думать о чем-нибудь другом, он расхаживал перед сторожкой.

Карпенко не тревожило то, что фашисты наступают. Если уж он, Карпенко, с автоматом охраняет самого командира и партийный комитет, пусть лучше враг не суется! Тут собрались люди партийные: районами руководили, колхозы строили, новую жизнь… Уж они-то знают, как разбить захватчиков! Ты, Иван, сколько прожил, а думал ли когда-нибудь о таком?.. У них и связь с Москвой есть, и самолеты прилетают, и капитан приехал… От самого Сталина, говорят люди! Хоть сам капитан об этом и не сказал прямо, но от народа не скроешь. Вот и его, Ивана, тоже не проведешь. Он за это время много узнал нового. Если бы все начать сначала! Не сидел бы тогда дома сложа руки, а пошел бы сразу со всеми. Живы были бы жена и дети…

И снова перед Иваном встает тот день: перепуганная жена, девочки-близнецы держатся за ее юбку, а сынок… «Ох, сынок, сынок!» даже зажмуривается Иван от боли. Все к отцу рвался, да фашист его по голове прикладом, прикладом…

Иван Карпенко старается отвлечься от воспоминаний. Он начинает думать о тех, кого он сейчас охраняет… Дело ясное — капитан Макаров приехал от Сталина. Узнал Иосиф Виссарионович, что на партизан собираются идти немцы, и прислал самолеты. И все он знает, товарищ Сталин! И на фронтах и тут… Большая сила — партия! Вон, смотри, заседает партийный комитет. Это же он обо всем думает. И о том, как отомстить за горе народное… Вот заседают, а тебе, Иван, поручили охранять. Значит, доверяют… хоть ты и беспартийный.

Но снова мысли о жене и сыне одолевают его. Клубок подкатывается Ивану к горлу, на глаза навертывается непрошеная слеза. Он вытирает ее рукавом, настороженно осматривается — не видел ли кто, и ему становится стыдно за себя:

«Слезу пустил… Вишь ты!.. Ты сильным должен быть, Иван! Тебе партия верит. И чудак же ты: не спросил — может быть, тебе тоже в партию записаться можно?..»

В партии все первые люди, что за свободу народа жизни своей не жалеют, всех людей за собой ведут. Но разве ж он не такой, разве не умирал за народное дело? Разве Иван не сделает всего того, что прикажет партийный комитет? Сделает! Так разве он не партийный?..

Иван Карпенко мысленно уже составляет заявление с просьбой о приеме его в партию. Он обязательно поговорит с командиром! Что малограмотный — это не беда… Главное, он уже не тот, каким был когда-то. Грамоте можно и подучиться…

К часовому подходят партизаны. В другое время он не заговорил бы ни с кем. Но сейчас он не может молчать.

— Заседают? — спрашивает кто-то.

— А ты как думал? — гордо отвечает Иван. — Решаем большие дела. То-то!

— А он, гад, лезет… В Горбках уже наши бои ведут!

— И в Калениковке…

— Ну, хватит!.. Идите, товарищи партизаны. Я на посту… Пусть полезут — ног не унесут!

И снова шагает Иван Карпенко вокруг сторожки, исполненный веры и новой силы.

Заседание партийного комитета продолжалось недолго.

Начальник штаба рассказал членам комитета, какие силы идут против партизан. Нужно было правильно расставить людей и определить тактику боевых действий.

Говорили коротко. Некоторые предлагали во что бы то ни стало удерживать позиции, чтобы не пропустить врага в глубину лесов. Другие советовали уклоняться от боев и выйти из кольца: тогда немцы, изнуренные напрасными поисками в лесах, уйдут ни с чем.

Свое мнение Иван Павлович высказал последним. Он предупредил, что говорит и от имени комиссара и от имени капитана Макарова, с которым советовался до заседания. Он предлагал употребить и использовать все способы борьбы: где можно и необходимо — вступать в бои, часть партизанских сил заслать в тыл фашистам и бить их в спину. Даст группа бой — и пусть отходит. Враг будет думать, что партизаны бегут, а они завлекут его на минированные дороги, на пути, где приготовлены засады.

Говорил Иван Павлович и о задачах партизанских минеров. Дороги, по которым немцы подтягивают свои резервы, надо минировать. Самую боеспособную группу, в которую войдут Леня Устюжанин и Мишка, необходимо послать к городу…

Разъехались немедленно. С Иваном Павловичем оставался только капитан Макаров. Он тоже хотел ехать на место боев, но командир не то серьезно, не то шутя заявил:

— Вам, товарищ капитан, придется быть при мне. Вы у нас представитель Центрального штаба и советник. И, кроме того, за вашу жизнь и благополучие на Малой земле отвечаю перед партией лично я. Так что с этого времени мы неразлучны.

Лукан, остановившись со своими головорезами в небольшом селе неподалеку от леса, ждал Штирке. Село было глухое, наполовину опустошенное, но они все же раздобыли самогон и кое-какую закуску.

Лукан был обижен. Уже дважды фон-Фрейлих вызывал Штирке. И хотя передавал через него, что и Лукан не обойден генеральскими милостями, но тот видел, как часть его заслуг присваивает себе Штирке.

Мысль об этом не давала покою. Иногда он представлял себя немецким лейтенантом. В такие минуты Лукан даже подумывал, как бы переделать свое имя на немецкий лад. Чаще всего он видел себя в мыслях всесильным бауэром…[5] Закончится война, дадут ему землицы, этак гектаров… И как раз тут возникали у Лукана сомнения. Сколько же ему дадут? Пятнадцать, двадцать гектаров? А может быть, и еще меньше?.. Вот если бы он был как следует отмечен фон-Фрейлихом, дали бы, может быть, пятьдесят или сто… Эх, чорт бы побрал этого Штирке! Глаза только мозолит… Одно знает — приказывать умеет. Когда же доходит до наград, то Штирке получает кресты и чины, Лукан же какую-то медаль. И к чему она ему?..

Лукан хмурит брови, желтые глаза его становятся сердитыми, смотрят угрюмо и злобно. Но через минуту лицо его снова проясняется. Пусть хоть десять или пятнадцать гектаров дадут! Все таки он будет жить господином — не так, как другие…

Когда Штирке уезжал, Лукан разрешал себе отдых. Он останавливался со своей бандой где-нибудь в глухом селе или хуторе и пил без просыпу самогон. Он все-таки до чортиков устал за эту зиму, шатаясь по лесам, маскируясь то ленточками, то трезубцами, чтобы избежать нападения со стороны партизан и населения…

В этот день ожидали возвращения Штирке. Лукан решительно отставил в сторону шестой стакан и приказал подать подводу. Хотя Лукан и был старшим, все же следовало выехать навстречу капитану. Разгневается Штирке — тогда не видать Лукану после войны собственного имения.

Софья Петровна и Тимка подходили к селу. На околице их остановили дозорные Лукана:

— Куда идешь, старая?

— В Озерки.

— Ага, в Озерки! Это что, возле шоссейки?

— Да-да.

— А откуда и зачем идешь?

Софья Петровна рассказывала нараспев:

— Из Подлесья я. А это внучек мой, дочерин сын. Дочка замужем в Озерках.

— А документы у тебя есть?

— Какие же теперь документы? — удивилась женщина. — У нас в Подлесье никакой власти нет. Да и для чего они мне, документы? Видно, какая женщина идет.

Тимка стоял, потупив глаза в землю и изредка поглядывая на дозорных. Ему очень хотелось знать: кто же они? И на полицаев не похожи, и не партизаны. А может быть, партизаны? Спросить разве?.. Но Тимка тут же вспомнил слова Ивана Павловича о том, что в этих краях бродит какая-то фашистская банда, которая выдает себя за партизанский отряд. И мальчик благоразумно промолчал.

Дозорные отпустили женщину с ребенком, ибо они не вызывали никаких подозрений: бабушка шла с внуком к родной дочери. Мало их разве ходит!

Медленно, усталым шагом они вошли в село. Возле первой хаты остановились, присели у колодца на скамью.

Солнце пригревало, было тепло даже в тени, а на пригорке возле колодца земля уже высохла. Так приятно было отдохнуть! К тому же им очень хотелось пить.

В селе стояла тишина. Тимка вошел во двор, чтобы попросить ведро, а Софья Петровна осталась сидеть на скамейке, прикрыв глаза от солнца, думая о своем.

…Была у нее семья, были муж, сыновья, дочь, а осталась к старости одна-одинешенька. Она знает, что старшие где-то воюют и скоро вернутся. Придет Иван, вернутся старшие сыновья… А Василька уже никогда с нею не будет! Не узнает она даже, где его могилка… ее самого младшего, самого любимого… Чтоб вы, людоеды проклятые, вовек детей своих не увидели!..

Софья Петровна не может сдержать слез… Так было и в отряде. На людях, при всех, спокойна, разговаривает с достоинством, уверенно работает, а только приляжет, останется одна со своими мыслями, так и льются из глаз слезы… и, вся в слезах, засыпает. И все снится ей Василек. И чаще всего так: стоит за речкой — такой, каким был, когда еще в школу не ходил, — протягивает к ней ручонки и зовет: «Мама, мама!..» А она не знает, как через речку перебраться к сыну… Кричит она во сне, зовет на помощь, но никто не слышит, никто не приходит. Так и просыпается старая мать в слезах и горе. Нет ни реки, ни Василька…

Стук колес оторвал Софью Петровну от горьких мыслей. Она подняла голову и увидела, что по улице мчится подвода с вооруженными людьми. Что за люди? Партизаны или враги?

Подвода приблизилась, и Софья Петровна уже могла разглядеть раскрасневшиеся лица сидевших на ней людей. Ее обдало холодом: один из них показался ей очень знакомым. И сразу чуть не лишилась чувств… Это был Лукан!

Она опустила голову в надежде, что Лукан ее не узнает и подвода промчится мимо. В голове была только одна мысль: хоть бы Тимка не вышел так скоро, хоть бы задержался! Как ему сказать? Пойти в хату?..

Не успела она подняться со скамьи, как подвода остановилась, и Софья Петровна услышала знакомый голос:

— Здорово, Иваниха! Далече, далече забрела…

Лукан стоял перед нею, раскорячив ноги, помахивая короткой плетью, и в его глазах играло злорадство.

— Значит, в разведчиках работаем, Иваниха? — спросил он так приветливо, как будто встретил кого-нибудь из родных.

Софья Петровна поднялась со скамьи, посмотрела Лукану прямо в глаза:

— Да, брожу по свету… Побираюсь, кусок хлеба выпрашиваю…

Глаза Лукана потемнели, лицо налилось кровью.

— Прикидываешься, сволочь! — крикнул он и стегнул женщину плетью.

Софья Петровна поняла, что встретилась со своей смертью. Она выпрямилась, словно не чувствуя боли, глаза ее вспыхнули гневом.

— Подлюга! Палач! — сказала она громко и плюнула Лукану в глаза.

Лукан вытер лицо рукавом и еще несколько раз хлестнул ее плетью.

— Ты так?.. Расстреляю… живою в огне сожгу!..

Тимка видел все это со двора через узенькую щелку в заборе. Он сразу понял, в чьи лапы они попали. В том, что Лукан будет мстить матери Василька, не было никаких сомнений. Нужно было действовать, и немедленно — пока его не схватили, потому что тогда обоим конец. Нужно спешить к своим!

Он осторожно отошел от забора, проскользнул за хату и садом пробрался на другую улицу, выходившую в поле. До леса было километра четыре. А там…

Он вышел на улицу. Нигде не было видно ни души. У соседней хаты стоял привязанный к воротам конь под седлом. Тимке было ясно, что в хате находится один из бандитов. Мальчик повернул на огороды, чтобы бежать дальше, но вдруг остановился. А что, если взять коня?..

Мысль была настолько заманчива, что не нашлось сил ей противиться. Тимка заглянул во двор, у ворот которого стоял конь. Там никого не было. Не колеблясь, Тимка отвязал поводья, сунул ногу в стремя, вскочил на коня и, припав к гриве, помчался в поле.

Да, умел Тимка ездить! Еще в колхозе Саввин отец позволял иной раз ему и Савве покататься верхом. Ездили они на лошадях и в Соколином бору… Только ветер свистел в ушах, да земля глухо гудела под копытами…

Его заметили. Кто-то из бандитов, стреляя, погнался за ним верхом. Но разве можно было догнать Тимку!..

Услышав выстрелы, Лукан побледнел и выбежал со двора на улицу.

— Утекает, утекает! — кричал один из бандитов, посылая Тимке вслед автоматные очереди.

— Догнать! — крикнул Лукан и яростно хлестнул нагайкой по голенищу собственного сапога. — Куда смотрите, раз-зини!

Софья Петровна догадывалась, что произошло. Радость за мальчика охватила ее. Ну и молодец же мальчуган! Пусть сама она погибнет, но Тимка… «Желаю тебе удачи, сыночек!»

— Ты с кем была, ведьма? — спросил разъяренный Лукан, снова подходя к ней.

— С кем была, того уже нет.

Лукан скрипнул зубами:

— Эй, послушай, Софья, не будь глупой… потому что я тебе такую жизнь придумаю… Расскажи лучше обо всем. Расскажешь о партизанах все по совести — помилую… Мы же из одного села.

— Из одного села, да не одного корня…

— Не дури, Софья! Или тебе жизнь не мила?

— Сжалился! Лучше о своей голове подумай.

Лукан, побагровев от ярости, снова замахнулся на Софью Петровну, но в это время один из бандитов сказал:

— Господин капитан идет.

Приказав отвести партизанку в штаб, Лукан побежал навстречу капитану.

Софью Петровну вели по улице. Она посмотрела в сторону поля. На взмыленных лошадях возвращались бандиты. Сердце ее радостно встрепенулось: значит, Тимка выбрался благополучно!

Ночью был небольшой мороз. Земля стала твердой, лужи покрылись тоненькой ледяной корочкой.

Это утро пришло уже так, как приходят все весенние утра. Рано на востоке зарделась заря, край неба все больше и больше покрывался багрянцем. Лесами и полями шел рассвет, гасил в безоблачном небе звезды, окутывал дымкой отблески далеких пожаров.

Иван Павлович и капитан Макаров в сопровождении партизан объезжали окрестные села, проверяли партизанские засады. Кони бежали весело, под копытами гулко трещали и позванивали ледяные корочки; от фырканья и топота лошадей неслось по лесу эхо.

Иван Павлович больше всего любил весну. И не ту, что отживала, переходила в лето, а именно такую: молодую, идущую по земле с морозами и последними мокрыми снеговеями. Он жадно вдыхал чистый воздух, прохладный и терпкий от запаха сосен и набухших под теплым солнцем почек дубов и берез, не мог оторвать глаз от леса. Сосны стояли какие-то новые, неузнаваемые, торжественные и помолодевшие; березы низко, до самой земли, опустили ветви — уже не сухие и безвольные, как зимой, а живые, налитые соком, набухшие; только дубы и грабы еще стояли черные, равнодушно спокойные, словно их совсем и не потревожила весна, словно и не ожили их корни, не пошли по стволам живые соки. Лес жил своей жизнью. Где-то вдали постукивал дятел; среди зеленого шатра сосен радостно вертелась белка. Ничто не нарушало лесной тиши.

Но вот покатилось по лесу эхо весеннего грома. Партизаны остановили лошадей, прислушались. Да, где-то гремело… Можно было подумать, что это действительно первый весенний гром.

«Гремит, наступает пора благодатная…» вспомнились Ивану Павловичу стихи. Но Соловей вернул его к действительности:

— Артиллерией обстреливает.

Не сговариваясь, партизаны пустили копей рысью. Лес сразу наполнился шумом, гулким треском ледяных корочек, цоканьем копыт, глухим храпом.

Село появилось неожиданно. Еще только что перед глазами был безграничный лес, а тут, сразу, за деревьями — хаты. У дороги — хлев, а из-за хлева:

— Стой! Кто идет?

Не успел никто из всадников ответить, как из засады выбежал юноша лет восемнадцати и доложил:

— Товарищ командир! В селе спокойно, самооборона возле сельсовета.

За юношей вышел и второй дозорный — бородач в потертой фуфайке, шапке-ушанке и таких огромных сапогах, что казалась странной та легкость, с какой он передвигался. Этот был словоохотливее своего товарища.

— Погромыхивает, товарищ командир, — кивнул бородач в сторону, откуда отчетливо доносилась артиллерийская канонада. — Гром на голое дерево! Это, скажу я вам, плохая для фрицев примета… И скажи ты — суется в наши леса! — продолжал он. — Это же без головы надо быть: мы ему такую трепку зададим, как в восемнадцатом году…

Иван Павлович и капитан Макаров долго говорили с колхозниками. В сельской боевой организации, называвшейся теперь ротой, было около двухсот человек — пожилые крестьяне, молодые парни, женщины и девушки. У каждого — винтовка, а у некоторых — даже автоматы. На всю роту был один пулемет, который называли «щукой». Его еще в сорок первом году вытащили из разбитого фашистского танка два ученика седьмого класса. Теперь эти парни и были пулеметчиками в своей роте.

— Большие силы вражеские идут на нас: с танками и орудиями.

— Мы им свою артиллерию покажем! — Крепкий, широкоплечий колхозник грозно потряс над головой кулаком.

Рота двинулась бодро, с песней. Она шла туда, где гремело. Иван Павлович долго смотрел вслед…

Подъезжая к следующему селу, на узкой лесной дороге командир и Макаров увидели группу людей, как будто чинивших мост. Блестели лопаты, люди на плечах носили к дороге бревна и доски… Крестьяне готовили ловушки для вражеских танков: вся дорога была изрыта. Ямы закрывали досками, присыпали землей, маскировали.

— На стального зверя, — объяснил старший группы. — Мы сами охотники, знаем, как ловить…

И действительно, пойдет танк по этой дороге и обязательно провалится, а из такой ямы его уже не вытащишь…

— Мы так на всех дорогах, — продолжал старик. — Проселочные дороги перекрыли ямами, а в больших лесах — завалами. Ни танк, ни машина не проберутся! А пехоту — не пропустим.

— Здорово! — торжествующе взглянул Иван Павлович на Макарова. — По всем лесным дорогам так. Да мин еще подбросим!

Чем дальше ехали командиры, тем крепче становилась их уверенность в своем превосходстве над врагом. В каждом селе люди или вышли на линию предстоящих сражений, или готовились встретить врага на месте.

Солнце уже стояло высоко в небе, когда усталые кони вынесли всадников на крутой берег Днепра. Река вскрылась. Перед партизанами развернулась величественная картина. Быстрое течение гнало, дробило лед; льдины налетали одна на другую, с шумом наползали на берега, с треском и скрежетом поднимались вверх, образуя высокие торосы.

Иван Павлович долго не мог отвести глаз от зрелища разбушевавшейся стихии. Ледоход почему-то напоминал ему картину боя: здесь льдина бьется с льдиной. Вольнолюбивая река освобождалась от оков. Целую зиму злые морозы сжимали, давили непокорную реку. Она стонала, бушевала под ледяной корой, размывала ее, а теперь, набравшись силы, гневно ломала и гнала прочь ставший рыхлым и податливым лед.

— Реки вскрылись! — только и сказал Иван Павлович.

Они не заметили, как к ним подскакал на взмыленном коне верховой.

— Товарищ командир! Четыре танка прорвались через нашу оборону и идут сюда.

— Идут? — почему-то переспросил Иван Павлович, весь во власти мыслей, навеянных ледоходом.

— Идут! Самооборона села Смолки готовится преградить им дорогу.

— Хорошо, — сказал командир.

Всадники помчались навстречу вражеским танкам.

Еще никогда Василек не собирался в разведку с таким волнением. Ведь он уже в родных краях! Каких-нибудь десять-пятнадцать километров — и он будет в Соколином бору…

Отряд Калачова, пройдя долгий и трудный путь, разросся, стал крупной боевой единицей. Громя врага, он подходил к районам, где действовал отряд Сидоренко.

Василек не мог спать, не мог усидеть на месте, забывал о еде. Это же… Ведь это же он дома! Как его встретят? Уже, наверно, похоронили все… Думают, что на свете нет Василя, а он — как снег на голову: «Здравствуйте, товарищи партизаны! Я Василий Иванович, начальник разведки отряда «За свободу народов». Не узнали?.. Иван Павлович, Мишка, Тимка, здравствуйте!..»

Но еще чаще он вспоминал о матери. Что с нею? Жива ли?..

Сегодня Василек выехал на разведку во главе тридцати верховых. Он пустил коня рысью. Добрый конь летел птицей, а Васильку все было мало. Ему хотелось лететь быстрее ветра.

По лесу шла весна. Раскрывали синие глаза подснежники. Но Василек ничего не замечал.

Вдруг на лесной дороге показался верховой. Он мчался, припав головой к конской гриве, и, казалось, не видел и не понимал, куда мчится. Василек поднял руку, и его разведчики мгновенно скрылись в зарослях. Сам Василек взялся за автомат, поставил коня между молодыми соснами.

Неизвестный всадник приближался. Уже видно было, что это не взрослый, а мальчик. Он ехал один. Василек подал своим разведчикам знак рукой. Те вылетели из-за деревьев и мигом окружили всадника. Увидев вооруженных конников, мальчик побледнел и едва не упал с седла. Но в это время на весь лес прозвучал радостный крик:

— Тимка!

Среди тысячеголосого хора узнал бы Тимка этот родной голос! Не веря себе, он поднял голову и широко открытыми глазами оглядел незнакомых людей. Его взгляд остановился на крепком юноше. В широком галифе, просторном френче, с пистолетом и саблей у пояса, юноша был совсем не похож на прежнего Василька. Даже лицо другое: удлинилось, стало строгим; подбородок был уже не детски округлым, а твердым, энергичным; верхняя губа покрылась заметным пушком.

Все это Тимка увидел с одного взгляда. Но глаза — Василька. И голос — Василька. И это сам Василек!

— Василь… Василь Иванович! — прошептал он дрогнувшими губами.

Василек уже был возле Тимки. Он едва сдерживал готовое прорваться рыдание. С волнением и радостью, едва веря в то, что это не сон, а действительность, он протянул к Тимке руки…

Он еще раз спросил:

— Это ты, Тимка?

— Я, — беззвучно прошептал Тимка.

Партизаны, наблюдая встречу двух старых друзей, стояли недвижимо, а Василек, их боевой командир, прижимая к груди заплаканного Тимку, сам едва удерживался от слез.

Василек засыпал друга вопросами:

— Ну как? Все живы? Иван Павлович? Мишка?..

Тимка утвердительно кивал головой. И Василек решился наконец спросить о том, что больше всего его волновало:

— А моя мама?

Тимка опустил голову:

— Твою маму… Лукан…

— Убил?

— Не знаю…

Василек побледнел. Партизаны потупили глаза.

— Арестовал?

— Да…

— Когда?

— Да только-только… вот в этом селе.

Волнуясь и сбиваясь, Тимка рассказал ему обо всем.

Василек обратился к разведчикам:

— Товарищи! Дорогие мои… там моя мать… Кто пойдет со мной?

Его остановил Андрей Майоров, заместитель Василька, опытный разведчик:

— Все пойдем. Но ведь там банда! Нужно немедленно известить командира.

Василек смутился. Как мог он не подумать об этом?.. Но никто даже в мыслях не упрекнул его, потому что все понимали, в каком состоянии был их командир.

Лукану было чем похвастать перед капитаном Штирке:

— Господин капитан, партизанку поймали! Нужно допросить ее. Она многое скажет. Я ее знаю…

Штирке был доволен. Но сейчас были дела поважнее, а с допросом можно было повременить.

Штирке приказал собрать всю банду, а Лукана повел в другую комнату на совещание.

— А может, не следует всех собирать? Один-то удрал…. Как бы он, упаси боже, не привел других… Хотя поблизости тут, кажется, нет партизан… — соображал Лукан вслух.

Штирке велел оставить посты на окраинах села. Затем он торжественно передал Лукану благодарность от самого генерала фон-Фрейлиха и перешел к инструкциям:

— Генерал приказал разделиться на группы по два-три человека. Нашить партизанские ленточки. Каждому дадим ракетницу и ракеты. На случай встречи со своими установлен пароль.

Лукан надеялся, что это последнее задание. С партизанами наконец будет покончено, и он снова заживет спокойно, по-пански.

Он представлял себе будущую сытую жизнь, его желтые глаза засветились надеждой. Он внимательно слушал Штирке и в знак согласия молча кивал головой.

— Так, говорите, войска пошли на партизан? — переспросил Лукан, когда Штирке кончил.

— Да. Теперь в лесах наступит покой. Только воронам и волкам будет раздолье.

— А как будет с нами? Какой будет приказ? — любопытствовал Лукан.

— О, после!.. В город, господин лейтенант, в город! Вас ждет высокая должность. Я вам завидую, черт возьми!.. А мне еще придется…

Капитан не успел договорить, так как в комнату влетел бандит с искаженным от страха лицом.

— Партизаны! — прохрипел он.

Штирке и Лукана словно окатили кипятком.

Софью Петровну, по приказанию Лукана, заперли в пустой комнате штаба. Там было темно, пахло плесенью и мышами. Несколько минут женщина стояла посреди клетушки, а потом, когда ее глаза привыкли к темноте, она огляделась. С потолка до самого пола тянулось тонкое кружево паутины. Внезапно сквозь щели проникли солнечные лучи, заиграли, заколыхались в столбах пыли.

Софья Петровна опустилась на пол. Глядя неподвижными глазами куда-то в угол, она погрузилась в свои мысли, в воспоминания.

Вот пришел и ее час! Может быть, где-то так замучили и ее Василька…

И горячие слезы полились из глаз матери. Ей не жалко было своей жизни. Она плакала, представив себе, какие страдания перенес ее любимый сын…

Придет победа. Возвратится из армии ее Иван, придут сыновья, дочь… А Василька не будет, и ее тоже… Даже знать не будут, где их могилы…

Мать видит своих сыновей, ласкает дочь, разговаривает с мужем: «Мало мы сделали, Иван, очень-очень мало! Василек ходил в разведку, а я в партизанском лагере занималась хозяйством. Один только раз пошла в разведку — в первый и в последний раз… Вот ведь, Иван, судьба какая: встретила душегуба Лукана!.. Мало я сделала, Иван, но ты уж прости… Еще бы сделала много…»

Высохли слезы на глазах. Софья Петровна знает, что Лукан сегодня жестоко отомстит ей. Но она умрет гордо: пусть не подумает эта продажная шкура, что она испугалась смерти! Она скажет ему все в глаза…

Неожиданно за стеной послышались чьи-то голоса, крики. Она вскочила на ноги. Кто-то тяжело затопал в сенях. Софья Петровна подошла к дверям. И вдруг она услышала:

— Партизаны!

Ее сердце радостно заколотилось.

Партизаны! Она отчетливо слышала это слово…

Софья Петровна слушала, прижавшись к дверям. А в сенях раздавался топот, слышались испуганные голоса.

— Где они? Где партизаны? — снова и снова растерянно спрашивал Лукан.

Уже когда бандиты выходили из хаты, кто-то из них спросил:

— А как быть с этой?

Софья Петровна поняла, что говорят о ней. Она обмерла.

— Стреляй! Сразу стреляй! — ответил Лукан.

Выскочив на улицу, Лукан увидел, что его «партизаны» через огороды и сады удирают в сторону шоссейной дороги, по которой часто проезжали немцы. Теперь только они могли бы спасти Лукана и его «партизан».

Лукан кричал, бранился, звал, но никто не остановился. Никто, оказывается, не мог сейчас сказать ему, где партизаны и сколько их…

Лукан поспешно кинулся к подводе, за ним помчался и Штирке.

— Бежим, господин капитан! — прошептал Лукан, словно боясь, что его кто-нибудь может подслушать.

— Всегда у вас так! — ругался Штирке. — Это черт знает что, а не война! Я не вижу, с кем воевать!.. А ваши трусы разбежались!.. Ну, погоняй!

Лошади рванулись, вынесли возок за село. Только теперь, окинув взглядом местность, Лукан понял все и помертвел от страха. На село с трех сторон лавиной мчалась партизанская конница. Вот она появилась на улицах, блеснули сабли…

Лукан бешено хлестал лошадей, они несли вперед… Когда подвода достигла вершины холма, Лукан увидел, что им наперерез мчатся партизаны. О своем автомате он вспомнил только тогда, когда за его спиной начал стрелять Штирке. Вздрогнув от неожиданности, Лукан схватился за оружие. Но с его автоматом что-то случилось. Тогда Лукан повернул лошадей прямо по направлению к шоссе и начал немилосердно стегать их: последняя надежда была на лошадей — может быть, вынесут?

Лукан увидел только, как коренной упал на землю, подвода налетела на убитого коня… А затем сам Лукан от удара вывалился под ноги пристяжному. Вокруг были слышны топот и выстрелы…

Лукан раскрыл глаза, поднял голову. Над ним стоял… мальчишка Ивана… Василек. Тот самый, которого вывезли в Освенцим!

Василек сразу узнал Лукана по большой лысине и желтым глазам.

— Где мать? — спросил он гневно.

— Жива, жива, Василий Иванович… Я с ней по-человечески… Сами спросите… Я…

Лукан был так мерзок и жалок, а в сердце Василька было столько отвращения и ненависти к этому выродку, что рука с обнаженной саблей, казалось, сама опустилась на его голову.

Так закончилась карьера Лукана.

Софья Петровна слышала, как кто-то приблизился к двери, тронул замок; загремели ключи в дрожащих руках. Она затаила дыхание. Было ей очень-очень грустно.

Не страшно, а только грустно… Ведь через несколько минут придут сюда партизаны, здесь будут свои, а ее уже не станет. И всего через несколько минут…

Мысль работала напряженно. И тут пришло решение: бороться! Неужели же так и погибнуть? Она глаза выцарапает этому бандиту, будет держать дверь…

А тот уже открывал замок… Софья Петровна шарила по двери, чтобы удержать, не дать ему войти. Она загоняла в руку занозы, но не чувствовала этого. Вдруг ее рука нащупала железную задвижку. Сердце радостно сжалось. Она едва успела задвинуть щеколду, как бандит уже потянул к себе дверь.

— Открывай! — злобно закричал он. — Стрелять буду!

Софья Петровна смеялась, а из глаз ее лились слезы.

Бешено выругавшись, бандит выбежал через сени.

Наступила тишина.

Софья Петровна, закрыв глаза, стояла, прислонившись к стене. Как во сне, слышала она приглушенные звуки выстрелов, крики. Она не знала, что ей делать: выходить или нет? А вдруг бандиты отобьются от партизан и возвратятся?.. Хотелось выйти, но что-то удерживало ее. А что, если бандит только притворился, что ушел, а сам притаился за порогом?..

А в это время Василек уже носился по всему селу. Матери нигде не было. Неужели он не найдет ее в живых?

Он подъехал к пленным. Те торопливо объяснили, что старая партизанка была посажена в комнатушку в той хате, где размещался штаб Лукана.

Софья Петровна вздрогнула: во дворе послышались голоса, кто-то вбежал в сени, дергает с силой дверь… Значит, опять вернулись те…

Она встрепенулась. Что же это? Неужели?.. Нет, это ей, наверное, показалось…

Она прижимает руки к груди, а сердце бьется так, что, должно быть, сейчас выскочит.

— Мама! — зовет ее кто-то из-за дверей.

— Сыночек… — дрожащими губами шепчет мать.

Откуда же?.. Откуда он мог появиться здесь?.. Но ведь это его голос! Ее Василька!..

Нет, она не спит, потому что кто-то бьет кулаками в дверь. Она видит, как дверь вздрагивает. И все время кто-то кричит в отчаянии:

— Мама! Мама!

И она открывает дверь. Перед нею — весь перепоясанный ремнями, с автоматом на груди, юноша. Нет, это не Василек… Но глаза… его глаза! Они полны слез, а руки протянуты к ней. Он! Да это же он!..

— Василек! — охает мать и бросается через порог к сыну.

Василек прижимает ее к груди, а она, теряя силы, опускается на пол. И только руки ее, натруженные, исхудавшие руки матери, крепко держат сына за плечи, обнимают, ласкают его.

Как жадная саранча, двинулись на партизанские леса фашистские войска. Они превращали в руины села, утюжили танками и уродовали снарядами советскую землю. Они готовы были уничтожить все живое, что встретится им по дороге.

Но как не смог бы лед снова сковать освободившуюся после ледохода реку, так не удалось фашистским убийцам уничтожить вольнолюбивый советский народ.

Партизаны приняли бой. И вражеские силы дробились и трещали под тяжестью их ударов.

Павел Сидорович был представителем партийной организации и командования в одном из батальонов, сражавшихся с оккупантами на север от партизанского края. Они действовали в болотистой местности, куда весной можно было пробраться только по длинной неширокой гати. Еще до начала наступления Павел Сидорович и командир батальона облюбовали эту гать и решили именно здесь организовать должную встречу оккупантам.

По обе стороны гати были установлены станковые и ручные пулеметы; бойцы залегли в воде, за мокрыми кустами. За километр от гати был выставлен взвод, который должен был начать бой, а потом разыграть беспорядочное бегство.

Все сложилось так, будто немцы сами захотели помочь партизанам в осуществлении их плана. Два батальона фашистов двигались за танками. Они шли уверенно; даже не задержались, когда партизанский взвод обстрелял их издалека. Когда же партизаны побежали через гать, танкисты увеличили скорость. Немцы старались поскорее проскочить болото и догнать бегущих.

Дико ревели моторы. Обстреливая гать и лес за нею, колонна танков и пехоты двинулась через болото. Партизаны не отвечали ни одним выстрелом. И только тогда, когда вся колонна вошла на гать, фашисты поняли, что их наступление закончилось.

Сигналом для партизан был взрыв под передним танком. Налетев на мину, он потерял обе гусеницы и свалился в болото. Пехота попала под пулеметный огонь, а два последних танка запылали, подожженные выстрелами из противотанковых ружей.

Через полчаса горела уже вся гать. Только отдельным солдатам удалось выбраться оттуда.

Хотя Любовь Ивановна и не протестовала на заседании партийного комитета против такого решения, но в глубине души она чувствовала досаду. Почему это задание поручено именно ей? Неужели считают, что она не вполне владеет оружием или дрогнет в бою? Почему же именно ей приказали оставаться в лагере, где были только женщины и пионеры?..

Но уже через несколько часов она забыла о своей обиде, так как поняла, что именно здесь, в лагере, и нужна была ее твердая рука. Все в лагере смотрели на нее с надеждой, обращались к ней с вопросами, и ее ответы успокаивали встревоженных женщин и детей.

Первое столкновение произошло у нее с командиром роты Бидулей. Он ходил по лагерю мрачный, низко надвинув на глаза свою баранью шапку. Была уже весна, солнце пригревало, а он, наверное, забыл об этом или нарочно не хотел разлучаться со своей шапкой. Любовь Ивановна заметила подавленное настроение командира и, зная его характер, повела с ним разговор по-своему:

— Весна, товарищ Бидуля?

— Ну да, весна, — буркнул он нехотя.

— Жаркие дни настают, товарищ командир.

— Как кому… Нам, как на курорте, в холодке…

— Что это у вас за настроение, командир?

Бидулю наконец прорвало:

— Да что ты мне, Люба, терзаешь сердце? Издеваешься? Будто сама не в таком же положении! Все сражаются… а мы с тобой тут. Тебе еще ничего, а меня за что же заставляют загорать в лагере?

Именно сейчас Любовь Ивановна поняла, что партбюро поручило ей совсем не легкий участок. Попробуй держать в руках хотя бы этого Бидулю! А ведь от него зависит жизнь сотен людей.

— Это вы напрасно, товарищ Бидуля! У нас с вами задание не легче. Немцы могут прорваться и сюда.

— Был бы я там, черта с два прорвались бы! А так, конечно…

А между тем немцы, действительно, прорывались все дальше, в самые глухие леса. Всюду партизаны встречали их огнем, устраивали им засады, подбивали и поджигали танки, уничтожали солдат. Но сил, чтобы остановить это нашествие, надо было больше, чем сейчас имелось у них. Иван Павлович приказал своим подразделениям не ввязываться в позиционные бои, которые могли привести к большим потерям, а постараться выйти в тыл врага, чтобы бить его по частям.

Вскоре к Бидуле примчались дозорные и сообщили, что около роты фашистов движется прямо к лагерю. Бидуля улыбнулся. Ведь больше всего он мучился при мысли, что ему не придется встретиться с врагом!

— Ага, идут, значит… Ну что же, милости просим!

Он сразу преобразился. С Любовью Ивановной он говорил теперь особенно ласково и вежливо. Движения его стали быстрыми, а шапка была сдвинута на макушку.

— Вот что, товарищ Иванчук: вы организуйте здесь патронат на всякий случай, выводите их из-под огня в надежное место… Я думаю, вам лучше перейти к болоту, километров за шесть отсюда. Вот дед Макар знает…

— Это Безводное?

— Оно самое… Безводное болото.

— Но какое же это болото, если оно безводное? — спросила Любовь Ивановна деда Макара.

— Ну, дочка, это так только говорится. А воды там хватит всех гитлеров утопить!.. Хорошо, сынок, я выведу, а ты здесь…

— Сейчас мы с ребятами устроим им маленький концерт.

Бидуля назначал бойцов в засаду, выбирал места для пулеметных точек, помогал связывать гранаты.

Иван Карпенко сделался пулеметчиком. Послушный «Дегтярев» работал у него исправно, как швейная машина. Вторым номером к Карпенко был приставлен сапожник Яков. По приказанию Бидули, они заняли очень удобную позицию: сами они находились в укрытии, а их огонь повсюду доставал врага. Готовясь к бою, они изредка перебрасывались словами.

Долго ждать немцев не пришлось. Фашистские танки двигались осторожно, но производили большой шум. Подпустив их к самой засаде, Бидуля первым открыл огонь.

Любовь Ивановна была среди женщин, по-прежнему смотревших на нее с доверием и надеждой. Еще перед боем она известила их о надвигающейся серьезной опасности. Женщины помоложе и старшие ребята вооружились винтовками.

Но Любовь Ивановна приказала всем собираться в дорогу.

Попасть в Безводное болото, окруженное густым кустарником, можно было по узкой открытой полянке. Любовь Ивановна выслала вперед разведку — двух бойцов взвода Бидули. Разведчики возвратились быстро и доложили, что лес, в котором они находятся, со всех сторон окружен немцами. Тогда Любовь Ивановна приказала всем вооруженным занять круговую оборону.

Внезапно налетели гитлеровские бомбардировщики и сбросили на лес бомбы. Столетние сосны с глухим шумом повалились на землю.

…Иван Павлович и капитан Макаров, разгромив немецкий батальон, отступали теперь на следующий рубеж, чтобы организовать там новую засаду. В это время у них в тылу разгорелся бой. Разведчики доложили, что фашисты большими силами окружили лагерь.

Одна рота второго батальона, который подошел к Ивану Павловичу, осталась в засаде, а остальных партизан командир спешно повел на помощь окруженным.

…Немцы готовились всю ночь, чтобы утром с новых позиций начать наступление на лагерь. На рассвете, когда у них все было готово к решающей атаке, на них налетели партизанская конница и тачанки с пулеметами. На небольшой поляне разгорелся ожесточенный бой. Закончился он быстро. Поляна покрылась сотнями трупов в фашистских мундирах. Кольцо окружения было прорвано.

Рота Бидули потеряла в кровопролитном бою более трех четвертей своего состава, но не отступила ни на шаг. Трижды раненый, в последний раз смертельно, Бидуля так и не ушел с поля боя.

Увидев командира, Бидуля попытался было улыбнуться и доложить, что врага он не пропустил, но сразу потерял сознание. Через несколько минут его не стало.

Пулемет Карпенко жил. Стрелял он как-то странно: то заливался сердитыми длинными очередями, то, словно умирая, посылал одиночные прощальные выстрелы. Когда Иван Павлович подошел к пулеметчикам, стрелял только Яков. Он стрелял с перерывами: кровь заливала ему глаза. Карпенко неподвижно лежал на дне окопа. Из кармана его почерневшей от крови рубахи виднелся листок бумаги. Ивам Павлович взял его в руки. Это было заявление: «Если я умру… считайте коммунистом».

Иван Павлович снял фуражку.

Ночью командир решил вывести свой батальон из леса. Но разведчики, действовавшие всю ночь, доложили утром, что выхода из окруженного врагом леса нет. Спасая людей, Иван Павлович и капитан Макаров сами попали в окружение.

Дорогу Лене и Аленке указывали пожарища.

Днем над землей стоял едкий дым; он висел траурным покрывалом над лесами и весенним Днепром. Изредка показывалось печальное солнце. Пылали украинские села, и некому было тушить пожары. Враги озверели. Морозными утрами гитлеровские солдаты грели свои озябшие руки на пепелищах. Отогреваясь в разрушенных селениях, они с нескрываемым страхом поглядывали на леса.

В леса шли и шли фашистские полки и батальоны. А обратно ползли забрызганные кровью машины, до самого верха нагруженные трупами и ранеными. В глазах солдат стоял страх. Здесь они видели трупов не меньше, чем на фронте.

…Леня Устюжанин упорно пробирался к городу. Он хорошо понял командира и так сроднился с этой мыслью, что ему временами казалось, будто он сам ее первый высказал. Гитлеровцы будут воевать в лесах, а здесь, возле города, на всех дорогах будут взлетать на воздух их машины, найдут свою могилу танки.

Идти было трудно. Днем по всем дорогам сновали машины, мчались мотоциклисты, а местность была открытая. Хотя и попадались рощицы, но весна еще не успела покрыть их листвою и они просвечивались из края в край.

Их было пять человек. Днем даже такой группой идти было опасно, поэтому передвигались только ночью. С рассветом партизаны прятались где-нибудь в глухом месте. И все же несколько раз на них чуть не наткнулись рыскавшие вокруг немецкие солдаты.

Вдали гремели пушки, мерно строчили пулеметы, и звуки эти то отдалялись и затихали, то раздавались где-то близко, и тогда были хорошо видны вспышки от разрывов снарядов.

Война не прекращалась и ночью. Партизанские группы рассыпались по всему лесу, и немцам сейчас трудно было определить, где фронт, а где тыл, потому что и днем и ночью можно было ждать нападения отовсюду.

Леня Устюжанин безошибочно вел свою группу по намеченному направлению. За время своих боевых походов он научился ходить бесшумно. У него выработался чрезвычайно тонкий слух, который он почему-то называл нюхом. «Я, — говорил он, — нюхом чую, где враг».

С ним шла и Аленка. Прибыв в отряд, она сразу же поселилась у подрывников и заявила, что тоже будет минером. Леня был очень рад ее приходу, но долго и безуспешно доказывал, что для нее слишком опасно ходить с минерами, что она будет очень утомляться, не выдержит далеких и трудных переходов.

Однако все эти доводы так и не убедили девушку.

— Мы еще увидим, кто будет самым выносливым, — заявила она.

Что тут было делать? Леня хмурился и притворялся недовольным, а в душе был рад и гордился тем, что нашел отважную и достойную подругу.

Алёнка действительно была неутомима. Она шла вместе со всеми и так же, как все, несла на плечах тяжелый груз — мины и тол. Кроме того, во время отдыха она всегда была настороже. Леня говорил, что она, наверное, родилась минером, и ему казалось, что всю жизнь они идут рядом друг с другом. Теперь он знал, что они действительно вместе пройдут всю жизнь.

Глухой тропинкой за Аленкой следовал Мишка, сгибаясь под тяжелой ношей, а за ним — еще два партизана.

Группа двигалась бесшумно, с большими предосторожностями. Леня шел по земле, которая называлась Украиной, но для него была такой же родной, как Урал. Он часто останавливался, и тогда останавливались все. Прислушавшись, он осторожно сворачивал в сторону. Он не оглядывался назад, но чувствовал, что за ним неотступно шагает его верная подруга, идут боевые товарищи. Он не спрашивал, не устали ли они, ибо хорошо знал, что они не знают усталости, и думал только о том, чтобы побольше пройти, пока ночь скрывает их от вражеских глаз.

Устюжанин чувствовал, что им уже осталось недалеко идти. Пересидят где-нибудь день, а на следующую ночь заминируют дороги. Эх, как хотелось бы ему сделать это уже сейчас, чтобы заложенные его рукой мины утром принесли смерть гитлеровцам здесь, под самым городом!

Леня должен был все время следить и прислушиваться к каждому шороху. Как ни следи и как ни вслушивайся, а мысли роятся в мозгу. Да и зачем отгонять их? Пускай плывут мысли и мечты, они не помешают ему быть бдительным. Разве мысль о том, что с ним будет после войны, помешает ему быть осторожным?

…Окончится война. Придет он с Аленкой к ее матери. Прежде всего они построят новую, светлую и просторную хату. Старую, наверное, сожгли немцы… Потом они с Аленкой поедут на Урал.

Мысленно он переносится к своим товарищам. Где они теперь? Какие бои ведут они сейчас? И кто из них уже полил своею кровью родную землю?..

Устюжанину не хотелось верить, даже думать о том, что с его друзьями может что-либо случиться. Они неуязвимы и бессмертны, так же как и он сам, потому что все они чистые люди, люди большого сердца…

Вдруг Леня остановился: он заметил впереди какие-то дома. Подал знак, и вся его группа припала к земле. Он стоял неподвижно. Теперь он видел не только здания, но заметил вокруг движение больших закрытых машин. Вспыхнул огонек: кто-то прикуривал от зажигалки.

Леня повернул назад. За ним отошла вся группа.

— Мы пришли. За этими домами — дорога, — шопотом предупредил он своих.

Устюжанин посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали, что до утра осталось полтора часа.

— Еще успеем, — произнес он уверенно.

Он приказал Мишке и двум партизанам идти влево, осторожно пройти за домами и, выбрав подходящее место, заложить несколько мин. Сам он с Аленкой двинулся правее.

Мишке не хотелось выпускать Лёнину руку. Он дольше обычного задержал ее в своей — эту широкую, горячую руку, которая так часто была для него опорой. Так не хотелось расставаться, словно Мишка боялся, что они видятся в последний раз. Но время было выступать. Мишка тихо вздохнул и двинулся в ночь. Теперь он шел впереди своих товарищей, а ему так хотелось бы видеть перед собой сильную, крепкую фигуру Лени! Но и у Мишки уже тоже был опыт. Он шел осторожно, бесшумно, всматриваясь в темноту широко открытыми глазами…

Чем ближе к дороге пробирался Леня, тем больше убеждался в том, что они попали в самую гущу вражеской части. Он понял, что эта часть направляется в леса. Необходимо было поставить преграду на ее пути.

Леня не колебался. Он уже видел, как взлетают в воздух вражеские машины… Конечно, все он не сумеет подорвать, но каждая мина, взорвавшись там, где этого совсем не ждали, вызовет страх в стане врага.

…Они вышли на дорогу. Вокруг было тихо, спокойно. Аленка стояла на страже. Она прислушивалась и всматривалась в темноту, а Леня продолжал свою работу.

Минировать здесь было трудно. Хотя танки и тягачи разбили и разрушили шоссе, все же нелегко было ставить мины на такой дороге. Он осторожно выворачивал камни коротким ломиком, выгребал лопаткой землю на плащ-палатку и уверенным движением вкладывал в землю мину. Сверху Леня прикрывал ее тонким слоем земли и закладывал камнями.

Незаметно подкрался рассвет. Сначала выступили ближние придорожные вербы и телеграфные столбы. Небо на востоке покрылось румянцем. Все вокруг ожило. Где-то совсем близко внезапно загудел мотор, поперхнулся и замолк. Послышались чьи-то отдаленные, но отчетливо слышные в утренней тишине голоса. Откуда-то сбоку отозвалась весенняя птичка: «цю-ринь, цю-ринь, ви-ить». Леня ушел с дороги. Ему было досадно, что он мало успел сделать, но все же не один и не два сюрприза он подсунул фашистам за такой короткий промежуток времени.

В утреннем тумане зашевелились какие-то тени. Леня и Аленка бросились бежать.

— Хальт! Хальт!

Они укрылись в придорожных кустах. Позади раздалось несколько выстрелов.

Леня и Аленка шли быстрым шагом. В темноте придорожные кусты казались густыми и надежными, а теперь Леня увидел, что это только неширокая полоса низкорослой красной лозы, которая не могла скрыть их от вражеских глаз. А на востоке все сильнее разгоралось розовое зарево; первые солнечные лучи позолотили высокие тучи.

Леня и Аленка бросились в поле.

Их окружили со всех сторон. Если сейчас о чем и жалел Леня, то лишь о том, что с ним была Аленка. И еще мелькнула мысль о Мишке: удалось ли ему выбраться?..

Они залегли в густом кустарнике, который был уже давно, наверное, изрыт неглубокими заброшенными окопами. В ответ нападающим первым заговорил ручной пулемет Устюжанина. Потом его поддержала Аленка. Немцы залегли. Но когда взошло солнце и рассеялся утренний туман, Леня увидел, что их окружило множество солдат.

— Партизан! Сдавайсь! — кричали фашисты.

Над ними пели пули, взрывали землю, секли ветви кустов, но подойти вплотную немцы боялись. А может быть, действительно хотели взять их живыми? Леня знал, что сделать этого им не удастся, но тут же понял, откуда им грозит гибель: у него кончались патроны. Устюжанин приказал Аленке стрелять одиночными выстрелами, но она ответила, что ей все равно скоро нечем будет стрелять.

«Вот и закончился наш путь, Аленка! — горько подумал Устюжанин. — И прошли мы его до конца вместе».

У него еще остались две гранаты…

— Партизан, сдавайсь!

— Партизаны не сдаются! — воскликнул Леня и швырнул в немцев гранату. В ту же секунду он почувствовал, как бессильно повисла рука и заныло плечо от удара.

На его стон подползла Аленка. Он заглянул ей в глаза. Лицо девушки было строгим и бледным. Она перевязывала ему плечо, а он смотрел на нее.

— Вот и всё, Аленка…

— Еще не всё, Леня.

— За Родину и за нас, Аленка!..

Гитлеровцы кричали:

— Сдавайсь!

Аленка отвлеклась от перевязки и выпустила короткую очередь. Автомат захлебнулся и осекся. Это были последние патроны.

Леня сложил вместе весь тол и мины. Аленка догадалась, что он задумал, и впервые в ее глазах отразился испуг, будто она только теперь поняла, что им придется умереть. Леня, заметив это, попробовал успокоить ее:

— Мы минеры!

— Да, Леня… умрем, как минеры.

Фашисты подползли ближе. Они были уже в кустах:

— Сдавайсь!

Леня вставил в мину капсюль.

— Вот только нажать… — прошептал он.

А голоса раздавались уже совсем близко.

Не чувствуя боли, он поднялся, левой рукой бросил последнюю гранату и, словно подкошенный, свалился на дно окопа. Граната разорвалась где-то рядом.

Аленка наклонилась к Лене. Он был мертв. Вражеская пуля пробила ему голову. Аленка в первый раз обняла юношу и стала покрывать лицо дорогого друга поцелуями.

Внезапно она услышала смех и подняла голову — вокруг нее собирались немцы. В одно мгновение она вспомнила о приготовленной мине, и ей снова послышался его шепот: «Только нажать»…

Мишка и его товарищи услышали оглушительные взрывы мин. Сначала такой сильный, что земля задрожала; потом еще два…

— Леня с немцами говорит! — с гордостью сказал Мишка товарищам.

Наступил третий день.

Фашисты думали, что они окружили главные силы партизан, и решили любой ценой уничтожить их. К лесу, где был окружен батальон Ивана Павловича, стягивались крупные силы противника. По приказу фон-Фрейлиха, сюда подошел резервный пехотный полк — тот самый, на который наткнулся под городом Леня Устюжанин. Сюда же подтянули тяжелую артиллерию и огромное количество минометов.

Двадцать минут — непрерывный огонь из всех видов оружия и десять минут — передышка… На эти десять минут замолкало все, и в лесу наступала тишина. Такая тишина, что слышно было, как плакали израненные деревья.

Затихала стрельба, и тогда со стороны фашистов раздавались крики;

— Партизаны! Выходите, а то всем будет конец!

Партизаны не отвечали. Уже три дня ни у кого не было и крошки во рту. Но не так мучил голод, как жажда. Хоть бы глоток воды, хоть бы смочить пересохшие губы, приложить мокрую тряпку к горячему лбу, к гудев: шей голове!..

Иван Павлович приказал строго беречь каждый патрон, стрелять только тогда, когда уверен, что пуля попадет во врага.

Немцы несколько раз кидались в атаку. Но атаковать было нелегко. Стоило только немцу высунуться из кустов — он падал, сраженный меткой пулей. И фашисты, не успев подобрать убитых, возвращались в свои траншеи. А потом снова начинался бешеный обстрел…

Иван Павлович знал, что стоит повести партизан на прорыв — и они выйдут из окружения. Но сколько может погибнуть во время прорыва? И, главное, враг не отстанет, увяжется вслед. А так — пусть фашист тратит боеприпасы, пусть бомбит и обстреливает! Главное, что у основных сил отряда руки остаются развязанными.

Иван Павлович ждал помощи от комиссара.

Каждый день он в сопровождении капитана Макарова обходил укрепленные позиции.

Партизаны радостно встречали командиров. Их глаза говорили: «Когда с нами наши командиры, нам ничего не страшно, всё выдержим, в любом бою выстоим», и для каждого у Ивана Павловича находилось нужное слово.

Увидев дядьку Якова, командир шутливо спросил:

— Ну как, товарищ Онипко, шить сапоги спокойнее?

Яков ответил в тон командиру:

— К чему привыкнешь… Из пулемета строчить тоже привыкаешь.

Они присели и, дружески разговаривая, скрутили цыгарки. Над головами густым роем жужжали пули, шелестели, перелетая, мины и снаряды. Прикуривая, Яков подмигнул:

— Как думаете, товарищ командир, надолго у них хватит боеприпасов?

Иван Павлович посмотрел на пулеметчиков и сказал:

— На сколько ни хватит, а нужно, чтобы у нас хватило на долгий срок.

…Теперь Верочка больше не отходила от Петрика. Прислушиваясь к шуму далекого боя, по-старушечьи скрестив ручонки, она сидела у постели мальчика и не спускала глаз с его бледного лица.

С Петриком, который был старше ее на год, Верочка особенно подружилась в лагере. Они помогали Тимкиной матери чистить на кухне картошку, вдвоем лепили снежных баб, играли, прячась за бараками. С наступлением весны, когда начал таять снег, они делали лодочки из березовой коры и следили за тем, как журчащий ручеек выносит утлое суденышко прямо на холодную поверхность собравшихся в озеро талых вод.

Сейчас Петрик не играл с Верочкой.

Он был тяжело ранен. Осколок, ударившись о дерево, отскочил рикошетом и, пробив мальчику грудь, застрял в спине. Петрик был без сознания. Его перенесли на островок, где расположились теперь женщины и дети. Бледный, с запавшими глазами и потрескавшимися губами, лежал он в шалаше, наспех сооруженном из ветвей и прошлогодней, почерневшей за зиму осоки. Очнувшись, мальчик тяжело стонал, и эти стоны разрывали сердце каждого. Любовь Ивановна давала Петрику лекарства, но ничем не могла облегчить его страданий. Нужна была операция.

Петрик время от времени открывал глаза, жалобно смотрел на Верочку и просил:

— Водички!

Верочка подносила к его запекшимся губам алюминиевую фляжку с желтоватой болотной водой. Мальчик делал несколько жадных глотков и снова закрывал глаза.

— Петрик, тебе уже не больно? — с надеждой спрашивала девочка.

— Больно, — шепотом отвечал Петрик, и новый стон вырывался из его груди.

— Поешь хлебца, — просила Верочка.

У изголовья Петрика — там, где безмолвно сидела его окаменевшая от горя мать — лежали два кусочка зачерствевшего хлеба. Петрик еще не успел прикоснуться к своему кусочку, а Верочка уже положила рядом и свой. Ей очень хотелось есть, но она отказалась от своей порции. «Пусть это будет Петрику, — говорила она. — Ему нужно, чтобы скорее выздороветь».

Мальчик пытался сдерживать стоны, но это ему не удавалось.

— Что тебе, сынок? Где у тебя болит? — склонялась над ним мать. Слезы ее капали прямо на пылавшее жаром лицо сына.

Так она сидела долго, не сводя глаз с Петрика. И он, точно просыпаясь, на миг открывал глаза и изменившимся голосом говорил:

— Я, мама, не буду кричать… Немец не услышит. Я тихонечко… Болит же как!.. Жжет…

Петрик знал: кричать нельзя. Неровен час, услышат фашисты, придут на этот островок, и тогда конец всем. Мальчик крепко стискивал зубы и молчал. Вскрикивал он лишь тогда, когда забывался в тяжелом бреду.

— Водицы… — все чаше шептал он.

Верочка снова поила его из фляжки. Потом она выползала из шалаша, тихонько пробиралась мимо вооруженных партизан к воде, наполняла фляжку и бегом возвращалась к Петрику.

— Тебе лучше? — спрашивала она.

Но Петрик все чаще и чаще отвечал на ее вопросы лишь тихим, жалобным стоном…

У Любови Ивановны сердце разрывалось на части. Она вслушивалась в яростную стрельбу, раздававшуюся неподалеку, и не знала, что делать. Если бы могла, она бы пташкой полетела на помощь окруженным. Она понимала, как трудно сейчас Ивану Павловичу, но ни на минуту не могла допустить, что гитлеровцы одолеют партизан.

Дед Макар нашел на Безводном болоте такое место, куда не пробрался бы никто. Женщины и дети укрылись на небольшом сухом островке, среди непроходимого болота. Вела сюда одному деду, наверное, известная тропинка. Женщины и пионеры не расставались с оружием. И каждый из них думал о том, как бы помочь окруженным. К Любови Ивановне приходили женщины, от имени пионеров говорил Ваня Семенец: «Ведите нас, Любовь Ивановна, на помощь нашим!» А ей самой разве не хотелось помочь? Но что могла сделать она с такой «командой»?..

Чтобы успокоить людей, Любовь Ивановна выслала в разведку деда Макара и Ваню. Просила их быть осторожными, но они, должно быть, не послушались. Вот уже минула ночь, наступило утро — время шло, а их все не было.

Между тем дед Макар и Ваня подошли к самым вражеским траншеям. Понимая, что со своими пионерами и женщинами они выручить окруженных не смогут, дед Макар решил отправиться на поиски партизан и привести их на помощь Ивану Павловичу.

К утру дед и Ваня были уже далеко от места боя. Утомленные, они присели отдохнуть и обсудить, как быть дальше. Увлекшись разговором, они не заметили, как около них появились какие-то люди. Старый Макар не растерялся. Он заранее научил Ивася, как вести себя, если им встретятся немцы или полицаи. Дед решил притвориться слепым, а Ваня должен был играть роль поводыря.

Но вдруг дед широко раскрыл глаза. Его звал чей-то знакомый голос:

— Дедушка Макар! Здравствуйте, дедушка Макар!.. Здоров, Ванька!

Это был Тимка, а с ним — незнакомые партизаны.

— Дедушка, а вот и Василь наш! Живой-здоровый!

Через несколько часов отряд Калачова болотной тропинкой прошел к островку, где расположилась Любовь Ивановна с женщинами и детьми.

Иван Павлович был уверен, что им помогут. И когда неожиданно по вражеским траншеям ударили партизанские автоматы и пулеметы, он понял, что помощь пришла. Торжественным голосом командир передал долгожданную команду:

— Приготовиться!

Атака началась с такой стремительной силой, как будто все эти дни партизаны не знали усталости и голода. Одним броском они ворвались во вражеские окопы. Гитлеровские солдаты спасались бегством. Партизаны били их наповал.

Иван Павлович шел в первых рядах наступавших. По всему лесу не стихала стрельба. Возбужденный горячим боем и преследованием, командир не сразу понял, что ранен. Только когда, доставая на ходу бинты, его остановил испуганный Соловей, Иван Павлович увидел окровавленный рукав своей рубахи…

Раненый командир сидел под деревом, не чувствуя никакой боли. Тревожная мысль не давала покою: где Макаров?

К ним приближалась группа партизан. Среди них Иван Павлович увидел Любовь Ивановну. Так, значит, это она привела партизан на помощь окруженным?!

С нею были какие-то незнакомые партизаны. Хоть и много было людей в отряде Ивана Павловича Сидоренко, но он знал всех, а этих никогда не видел. Только одно лицо показалось ему знакомым.

А Василек уже бежал навстречу своему командиру.

— Иван Павлович! Товарищ командир! — воскликнул он, прижимаясь к Сидоренко. — Вы ранены?

Иван Павлович здоровой рукой обнимал Василька, прижимал его к своей груди, целовал в голову:

— Василек! Орел мой!..

Любовь Ивановна заканчивала перевязку. Иван Павлович предоставил ее заботам раненую руку, а другой, здоровой, продолжал держать возле себя Василька:

— Жив, Василек? Рассказывай, как же ты?

Василек только теперь вспомнил, что должен сказать командиру:

— Мы пришли со своим отрядом. Отряд Калачова — «За свободу народов»… Встретили Любовь Ивановну и узнали о вас… А вот и наш командир.

К группе приближалось несколько человек.

— Федор Иванович! Встретились! Встретились! Это же Иван Павлович! — закричал Василек.

Сидоренко поднялся навстречу Калачову, подал ему здоровую руку, благодарно посмотрел в умные глаза нового друга.

Федор Калачов видел перед собой заросшего густой щетиной, измазанного высохшей землей человека. По рассказам Василька он представлял себе Ивана Павловича Сидоренко великаном-богатырем. А он был таким же простым и обыкновенным, как и сам Калачов.

— Так вот ты какой, товарищ Сидоренко! — радостно сказал он. — Спешили. Знали, что встретим. И, кажется, прибыли во-время?

— Вовремя, товарищ Калачов! Спасибо.

Они трижды поцеловались. Не выпуская руки Ивана Павловича, Федор Калачов торжественно заявил:

— Имею шестьсот штыков! Люди боевые, закаленные. Мы готовы выполнить любое ваше задание.

— Спасибо, товарищ Калачов!

В это время перестрелка, которая уже затихала, отдаляясь, вспыхнула с новой силой в той стороне, куда отходили фашисты.

На выручку командиру шел его комиссар.

Фон-Фрейлих в отчаянии хватался за голову. Он ничего не мог понять. Сначала он сердился, вымещал все неудачи на подчиненных, а потом притих, стал безразличен ко всему, часто выгонял всех и долго сидел в одиночестве.

Дела шли совсем не так успешно, как он рассчитывал. Уже десятый день боев, а результаты пока везде одинаковые: сотни убитых и раненых ежедневно. Вышли из строя почти все танки. Наступательный дух солдат и офицеров сошел на-нет.

Фон-Фрейлих вызвал обоих венгерских генералов, долго, как мальчишек, распекал их и приказал немедленно выехать на места военных действий. Через сутки один из генералов вернулся. Он походил на сумасшедшего и что-то бормотал о пережитых ужасах. Второго не довезли даже до города: он подорвался на мине.

Фон-Фрейлих ежедневно бывал на месте сражений. Ехать по дорогам он не отваживался и вылетал на самолете. Он пытался руководить боями, но из докладов офицеров и из того, что сам видел с самолета, он ничего не мог понять.

Из Берлина пришел строгий приказ: военные части, посланные в его распоряжение, немедленно отправить на фронт. Требовали также официального сообщения о полном уничтожении партизан. Это не на шутку взволновало фон-Фрейлиха. Он-то знал, что партизаны еще не разбиты! Он как раз намеревался просить еще две дивизии, и приказ этот был для него ударом обуха по голове. Промолчав о подкреплении, он умолял хоть на несколько дней отсрочить отправку на другой фронт приданных ему войск. Но на его просьбу ответили категорическим отказом. Он притворился, что не получил повторного приказа.

Сегодня на фон-Фрейлиха свалились новые неприятности. Авиаэскадрилья, даже не уведомив его, вылетела из города. Теперь фон-Фрейлиху не на чем было летать в район боев. К тому же он получил убийственное сообщение: не только не удалось разгромить главные силы противника, а, наоборот, окруженные партизаны, перейдя в наступление, уничтожили один из самых боеспособных полков фон-Фрейлиха.

— Проклятье! — кричал фон-Фрейлих, бегая по кабинету. — Генералы! Полковники! С мужиками не сумели расправиться!..

У него вдруг появилось воинственное намерение — самому выехать в район боев и повести своих солдат в атаку. Но, вспомнив о венгерском генерале, он несколько остыл, а немного погодя и совсем оставил мысль о выезде к войскам.

Покою не было. Из Берлина пришла новая телеграмма. В ней сухо приказывалось немедленно отправить на фронт задержанные им дивизии, а самому прибыть в Берлин с отчетом.

У фон-Фрейлиха поползли по спине мурашки. Черт возьми, воевал с генералами, фельдмаршалами, знаменитостями европейскими, гнал их, как стадо овец, брал в плен, а здесь… свет перевернулся вверх дном! Не может разбить толпу мужиков!

Фон-Фрейлих чувствовал, что тонет. Он понимал: спасти его может только одно — победа над партизанами. А для этого необходимы твердые, решительные меры. Но кто может проявить здесь твердость и решительность, кроме него самого?

Фон-Фрейлих приказал подать машину. Все офицеры обязаны выехать с ним в район боевых действий. Он решает взять с собой даже венгерского генерала. Потом он садится и пишет короткую радиограмму. Написав, долго смотрит на бумагу. Он доволен. Как удивятся и как поражены будут через несколько минут в Берлине! Как гром, оглушат их слова: «Партизаны разбиты. Через три дня после переформирования части отправляю на фронт».

Он вышел на улицу. И даже остановился от неожиданности: из-за дома резко подул холодный, пронизывающий ветер. Сразу померкло солнце, отступила весна. Его никогда, даже во сне, не беспокоили призраки сожженных в освенцимских печах, но на этот раз он вздрогнул, словно почуял за плечами холодное дыхание смерти. Он отогнал от себя неприятные мысли, поднял воротник и забрался в большую машину.

…Колонна была уже на окраине города. Автомобиль фон-Фрейлиха шел третьим.

По обе стороны дороги мелькали руины, полуразрушенные пустые домики. Вдали темнел лес. Над ним поднимались клубы дыма. Землю пригревало весеннее солнце, но оно казалось фон-Фрейлиху совсем не таким ярким и теплым, каким привык он его видеть в своем имении.

…Нужно ли было ему ехать? Разве спасет дело его присутствие? Если до сих пор войска ничего не смогли сделать, то что может сделать он, фон-Фрейлих? Может быть, отправить туда всех, а самому вернуться назад?..

Он невольно коснулся рукой плеча шофера, и тот, по опыту зная, что означает это движение, сбавил газ.

Тем временем фон-Фрейлих обдумывал, как объяснить причину своего возвращения в город. Ах да, он совсем забыл об одном важном деле… Пусть господа офицеры не беспокоятся… И он твердо взял шофера за плечо.

…В это утро Мишке удалось найти на окраине города надежное убежище в руинах большого дома вблизи дороги. Ночью он заложил на безлюдном шоссе несколько мин. Эти мины были рассчитаны не на первую проезжающую машину. Две, три, пять машин пройдут через каждую, и только какая-нибудь из следующих взлетит в воздух… Мишке хотелось собственными глазами увидеть результаты своей работы. Когда тянешь за шнур и видишь, как рвется мина, разнося на куски врага, тогда только ты совершенно уверен, что это твоя работа.

Старательно замаскировав мину, он протянул от нее шнурок до самого своего укрытия среди руин.

Он ждал. Уже прошло из лесу несколько машин с трупами и ранеными. Эти не интересовали Мишку — они уже и так отвоевались. Он ждал другой добычи. И когда увидел легковые автомобили, сразу понял, что надо действовать. Когда машины приблизились, ему в глаза бросилась третья. Через открытое окно этой машины он заметил высокую генеральскую фуражку. Мишка крепился, чтобы не потянуть шнур раньше времени.

Так встретились они — старый волк, опытный убийца Вильгельм-Фридрих-Отто фон-Фрейлих и украинский юноша, комсомолец Михаил Мирончук.

Мишка не вздрогнул и не испугался, увидев приближение генерала. Он знал: ему, Мишке, принадлежит будущее, жизнь; это ему по-весеннему ярко светит солнце. А фон-Фрейлих похолодел, словно почуяв за плечами смерть.

Машина пошла медленнее. Мишка, не переводя дыхания, выждал, пока она подойдет к назначенному месту, и с силой потянул шнур…

Первое мая!

В этот весенний солнечный день радовались не только партизаны, радовался с ними и Соколиный бор. Он буйно зазеленел и приветливо шелестел своими ветвями, приветствуя дорогих гостей.

…Ночью вернулись Александра Ивановна и Виктор. Не зная, что партизанский штаб и значительная часть отряда остановились в Соколином бору, они направились к Днепру. По дороге их встретили разведчики и проводили в штаб.

В боях не пришлось подумать о незаметной партизанке и синеглазом мальчике.

Иван Павлович встретил разведчиков мягким упреком:

— Где ж вы так задержались?.. Ну-ну, входите.

Он пошел им навстречу, крепко обнял Александру Ивановну, а Виктора подхватил и поднял на руки:

— Ну как, Виктор, не устал в дороге?

Александра Ивановна любовным взглядом смотрела на Виктора, ставшего ей родным сыном.

— О, он у меня молодец! — похвалила она мальчика. …Несколько позже они сидели за столом. Перед командиром лежала карта. Александра Ивановна и Виктор припоминали, через какие села и районы они шли, где что видели и слышали. При этом выяснилось, что Виктор не только выносливый и неутомимый, но и сообразительный разведчик. Он обязательно добавлял что-нибудь такое, чего не помнила Александра Ивановна, а потом снова внимательно слушал, громко посапывая своим коротким носом.

Когда Александра Ивановна в чем-нибудь ошибалась, Виктор энергично возражал:

— А вот и не так! Разве это было в Макаровке? В Макаровке совсем немцев нет. Это в Марковке было.

Александра Ивановна припоминала: да-да, Виктор говорит правду.

После того как Александра Ивановна и Виктор пошли отдыхать, Иван Павлович обратился к комиссару:

— Вот видишь, Михаил, как наши разведчики работают! Попробуй каким-нибудь другим путем добыть такие сведения.

Комиссар был вполне согласен с Иваном Павловичем. Подумав, он сказал:

— Придется послать в эти районы боевую группу.

— Обязательно пошлем, — сказал командир. — А сейчас все сведения нужно передать в Москву.

Василек, Мишка и Тимка снова были в своем Соколином бору. Только теперь уже не одни, а с партизанами.

Рассвело, когда партизаны вступили в Соколиный бор. Утомленные трудной переправой через Днепр и долгим переходом, люди, не теряя времени, легли отдыхать; только часовые похаживали по лагерю.

Нашим друзьям было не до сна. Они в Соколином бору! Сердца их бились радостно.

Соколиный бор гостеприимно принял их в тот день, когда к селу подошли фашистские захватчики и убили Савву; в Соколином бору встретились они с партизанами: Соколиный бор верно хранил их самую большую тайну — тайну подпольной землянки…

Сколько уж времени прошло с того дня, как мальчики впервые обосновались в лесу! Узнает ли их теперь Соколиный?.. Ведь теперь это не те неопытные ребятишки, которые в первую ночь боязливо разжигали костер.

Иным стал и Василек. Только по глазам разве можно его узнать. Трудную школу прошел Василек, вырос, окреп, научился настоящей военной мудрости… А Мишка? Разве это тот подросток, что был когда-то таким нетерпеливым и всегда возражал Тимке? Он теперь комсомолец, опытный минер. О, он сейчас не станет спорить попусту с Тимкой!.. Не потому, что Тимка остался таким, как прежде. Вырос и Тимка, но все же… не вышел еще из пионерского возраста. Ему и с Мишкой дружить хочется — и он старается быть серьезным, и с Виктором он не против подурачиться. А впрочем, Тимка тоже неплохой разведчик. Молодец! А через год-два подрастет — комсомольцем станет.

В то время как в лагере каждый только и думал о том, чтобы отдохнуть, неразлучные друзья шли по Соколиному бору. Соколиный выглядел не таким, каким они представляли его себе раньше. Если еще год назад он казался им непроходимым и огромным, то теперь он выглядел рощицей по сравнению с теми лесами, которые пришлось проходить друзьям, и особенно Васильку.

Но все же Соколиный бор был им дороже всех лесов. Они шли молча, и в памяти каждого вставали недавние дни. Сколько передумал о своем Соколином Василек в тюрьме! Казалось, уже никогда не придется побывать в нем, но вот снова идет он бором, приглядывается к каждой тропинке, к каждому дереву…

Казалось, страшная буря прошла над лесом. Перебитые деревья тянулись в небо своими полузасохшими стволами, слезились незажившие раны, но лес жил. С приходом весны снова все зазеленело, и земля опять покрывалась густой травой.

Друзья, не сговариваясь, направились к своей землянке.

Идти было трудно. Дорогу преграждали сваленные минами и снарядами деревья. Часто приходилось обходить глубокие воронки.

Вот знакомый дуб… Роскошный ореховый куст… Вверх тянется молодой папоротник. Под кустом — сухая трава, хитро, как на сорочьем гнезде, переплетенная ботва. Заметно примята старая трава.

Ребята остановились. Здесь была их землянка. Казалось, кто-то недавно был тут, чьи-то ноги протоптали сюда дорожку. Мальчики переглянулись между собой, и на мгновение им припомнилась та осень, когда они так же осторожно подходили к своей землянке.

Василек решительным движением откинул сплетенную из лозы дверцу. Из черной дыры потянуло знакомым запахом, как будто здесь кто-то недавно жег свечку.

Они спустились в землянку. Зажгли спичку. В землянке все было таким же, как прежде: тот же стол, на столе — огарок свечи. Когда зажгли свечу и тусклый огонек озарил землянку, мальчики увидели на стене портреты Ленина и Сталина.

И показалось ребятам, будто они впервые собрались в своей землянке после того, как построили ее.

Долго сидели они в торжественном молчании…

Партизаны строились на поляне. К знаменосцам, гордо держа в руках пионерское знамя, присоединился Виктор.

Из репродуктора доносился голос диктора, читавшего приказ вождя:

— «…Партизанам и партизанкам — поднимать советских людей на вооружённую борьбу против немцев, всемерно усиливать помощь наступающей Красной Армии, громить тылы и штабы врага, спасать советских людей от истребления и угона их на каторгу в Германию, беспощадно уничтожать немецко-фашистских мерзавцев!..»

Иван Павлович с любовью оглядывает ряды партизан. Тысячи людей стоят в первомайской колонне. Развеваются алые знамена, над ними сияет весеннее солнце, синеет неоглядная небесная лазурь. Вокруг тишина. Звучат в Соколином бору мудрые сталинские слова.

Нет среди партизан Лени Устюжанина, юной Аленки, неугомонного Бидули, Ивана Карпенко и еще многих товарищей, погибших смертью храбрых в последних боях. Но командир видит много новых людей — честных и открытых лиц, ясных глаз.

— «…Воины Красной Армии, партизаны и партизанки! Вперёд, за полный разгром немецко-фашистских захватчиков!..»— доносится из репродуктора.

«Ничего не пожалеем, дорогой товарищ Сталин! Даже жизни своей!» говорил, мысленно обращаясь к вождю, комиссар.

«Даже жизни своей!» думал каждый партизан, а перед глазами стояли дорогие образы Лени Устюжанина, Бидули, Карпенко…

— …Мы клянемся перед Отчизной и народом, перед вами, товарищ Сталин, что приказ выполним с честью! — от имени всех партизан произносил слова торжественной клятвы комиссар.

Ветер развевал алые знамена. Мимо трибуны проходили закаленные и возмужавшие в боях партизаны — сильные, загорелые, решительные.

Капитан Макаров стоял рядом с Иваном Павловичем. Сегодня он должен был ехать в другой партизанский отряд. Там тоже нужна была его помощь Так приказала Москва.

Ему жаль было расставаться с этими людьми. Он думал о том, что никогда не забудет их и встретится с ними в день Победы.

Мимо трибуны проходят Василек, Мишка, Тимка, Алеша, Виктор… Капитан Макаров любовно машет им рукой и громко кричит:

— До свиданья, друзья! До скорой встречи!