Следуя закону всеобщей подлости, великие мировые катастрофы вредят человечеству в целом, но приносят неоспоримую пользу отдельным его представителям. Всемирный потоп породил синоптиков и внушил благоговение перед ними на долгие тысячелетия. Гибель Атлантиды вскормила поколения фантазеров, историков и водолазов. Ну а кому могло сыграть на руку разрушение Вавилонской башни? Qui, c’est са! Translator, Traductor, Interprete[1]…

Язык, язык! Штудируешь пять лет и диву даешься, сколько дел вершится в ротовой полости с гортанью. Катаклизм за катаклизмом! Издерганные голосовые связки, не проведя в союзе и дня, то сходятся, то расходятся; придыхание рвется в бой за глухие смычные английского языка; а неведомые интриганы то поднимают, то задергивают небную занавеску. Дорсальность сменяется апикальностью, а та, в свою очередь, билабиальностью. В древнем Новгороде так и не проходит вторая палатализация согласных, зато в Беловежской пуще наступает распад Союза. Также наступает рыночная экономика и свободное самоопределение переводчиков, которых оказывается много больше, чем нерезаных московских дворняг.

Когда государство благословило тебя в путь пинком под зад, не хочется затягивать полет надолго. Мало помалу мы приземляемся, как кошки, на все четыре лапы в чисто вылизанных офисах, за компьютерами и столами переговоров. Если править экономикой на Русь призваны «варяги» из процветающих стран, то переводчик дает им иллюзию того, что разговор с туземцами ведется на одном языке.

Я еще ношу в себе то идолопоклонническое отношение к языку, которым жив мой факультет, и когда два носителя великого кастильского наречия (Педро Хименес-Пахареро и Надя Лейла Капдевила) поведут диалог чуть в стороне, думая, что их с успехом заглушает орущий рядом магнитофон, хочется плакать от умиления, сознавая, что за этими людьми стоит великая испано-латиноамериканская культура, что по рельсам языка катится их мышление, как говаривал со страниц монографии старина Гумбольдт, и что вот-вот между двумя разными сознаниями должен зародиться тот великий контакт, ради которого и дрожали от зубрежки стены моей alma mater.

— Сеньора, нашелся человек, который будет нам переводить…

— Нашелся?! Скорее неси контракт!

— Может быть, стоит ее проэкзаменовать?

— Ее устраивает наша зарплата? Значит она нам подходит!

— Но знание языка…

— Педро, если сотрудник видит, что прошел экзамен, у него появляется высокое мнение о своих способностях и зарплата перестает его удовлетворять. О том, что сотрудник работает хорошо, должно знать только руководство. Это один из принципов правильного управления людьми. А вот если сотрудник работает плохо, он должен узнать об этом обязательно. Чтобы понимать, за что его увольняют.

— А если здешние законы…

— (Горячим шепотом) Педро! В этой стране уже давно нет никаких законов, кроме налогового кодекса! И потом, как только ты выучишь русский, переводчицу все равно придется увольнять. Очень нерентабельно держать на фирме человека, который ничего не делает, а только говорит!

— Но сеньора, у меня нет способностей к языку. Мне так сказал преподаватель на курсах русского в Колумбии.

— У меня, Педро, нет способностей к управлению, мне так сказали на курсах менеджеров в Колумбии; но тем не менее, я не побоялась возглавить филиал фирмы в России, а руководство фирмы не побоялась доверить мне новое дело. Теперь я работаю, не задумываясь, есть у меня к этому способности или нет. Если и ты, Педро, научишься работать не задумываясь, ты добьешься многого.

А чего только нельзя добиться в новой неведомой стране! Вновь открыто мифическое Эльдорадо, и конкистадоры с горящими глазами высаживаются на поросший березками берег. Они достают колокольчики, чтобы выменивать на них золото и серебро, но почему-то совсем не берут в расчет, что некто, засевший в кустах с радиотелефоном, уже подает соратникам сигнал о круговой облаве.

По ту сторону двери завозились, потом прохрипели;

— Юль, открой, помоги!

Томка Тарасова заволокла в офис две вспученные хозяйственные сумки, упала на стул и уронила их между ног.

— Все! Бобик сдох!

Томка со слабым стоном начала обмахиваться бумагой для принтера.

— Ох, жара, сил нет! И по магазинам толком не походишь! Вот, разве что колбаски прикупила…

Томка выдрала из чрева сумки полбатона толстой колбасы со свежим росистым срезом. Колбаса распространяла запахи.

— М-м-м! Чесночная! — Томка с вожделением принюхалась.

Я ощущала себя подопытной собакой Павлова. Рефлекс слюноотделения работал безукоризненно.

Томка, обонявшая колбасный аромат, хихикнула:

— Мой-то меня все достает! «Ты бы, — говорит — хоть Гербалайфу попила, а то и в свой пятидесятый скоро не влезешь». Все сэкономить на мне хочет, хы-ы! На ужин банку порошка ставит; «Разводи, — говорит — кефиром, и чтоб через месяц была мне как Синди Кроуфорд!» Ричард Гир, блин, нашелся! Ничего, я колбаску майонезиком намажу — да на хлебушек свежий — и поехали! А Гербалайфом запиваю. Полбанки уже нет. Мой радуется, платье-стрейч мне собрался покупать. А мне этого стрейча и на половину попы не хватит, хы-ы!

Щедрая Томка накромсала мягкой булки с колбасой на себя и на меня, отвалилась на спинку стула и разместила ноги на процессоре.

— (Блаженно) Что-то шефья нас сегодня не трогают…

— Юля, тебя к руководству.

В роли коммутатора у нас использовалась Лена, личный секретарь генерального директора. Возвышаться над ней было трудно, поэтому, следуя за Леной к начальству, каждый сотрудник заранее ставился на свое место. Действенно и бесхитростно.

— Тебя — с вещами, — разворачиваясь для обратного пути, обронила Лена.

Я взяла наполовину переведенный факс из Барселоны. Процессия тронулась.

Шаг секретарши был неспешный. Она безмолвно покачивалась впереди на длинных ногах. Каблуки отстукивали по полу веско и с подобающей торжественностью. Мы приблизились к начальскому кабинету.

— (Холодно) Подожди, не входи!

— Меня же просили зайти!

— Платон Бежанович еще не вызывал тебя, он только велел, чтобы ты подошла.

В этот момент — голос из-за двери:

— Лена, Юля подошла?

— Да, Платон Бежанович.

— Пусть зайдет!

Поворот ко мне:

— Юля, иди!

Сезам открылся.

Думаю, что Николай Александрович Романов, покойный Государь Всея Руси, не променял бы такой кабинет даже на зал в своем скромном Ливадийском дворце. Тариэл Давидович Геворкадзе и Платон Бежанович Каретели тоже не делали ничего подобного: их все время отвлекали текущие дела.

— Садитесь, Юля!

Платон Бежанович сделал по-королевски широкий жест. Он не предлагал мне сесть на стул, он бросал к моим ногам все стулья земного шара.

Тариэл Давидович глядел строго и сдержанно.

Обе части моего руководства находились между собой примерно в том же соотношении, что и секретарши Томка и Лена. Более низкой ступенью иерархической лестницы был Платон Бежанович. Он превосходил Тариэла Давидовича тремя размерами одежды, теснил в обе стороны занимаемое кресло и, надень ему на голову белый колпак, отлично сыграл бы повара в незатейливой комедии.

Тариэл Давидович вполне годился на роль красавца-террориста, но не имел склонности к лицедейству; даже лишней мимики при обращении к подчиненным он себе не позволял.

Перед Тариэлом Давидовичем медленно курилась чашка кофе, из которой необходимо было делать глотки. Говорить предоставлялось Платону Бежановичу.

— Юля, у вас есть загранпаспорт? Приносите его завтра. На следующей неделе очень советую вам быть в хорошей рабочей форме и не заболеть.

Глаз Платона Бежановича против воли блестел хитрецой. Тариэл Давидович переворачивал вверх и вниз толстый «Монблан» с золотым пером. Он выдерживал паузу.

Выдержал.

— Юля, как следует подготовьтесь к этой поездке. Мы летим в Барселону на переговоры с фирмой «Naranja de Oro»[10].

И Генеральный директор величественно откинулся в кресле. На меня он смотрел благодетелем. Радуйся, переводчик! Господа берут тебя с собой! Ананасы, пальмы, баобабы! Шестисотые «мерседесы» и пятизвездочные «ХИЛТОНЫ», ночные рестораны и головная боль поутру, дебри терминологии и отнимающийся язык… А куда вы денетесь без моего языка, господа?

Пока Барселона была еще за горами, я вернулась в секретариат. Там красила ногти Томка Тарасова.

— Юль, ты говорят, за кордон едешь?

— Доеду, если не сглазишь.

— На Кипр, небось, на какой-нибудь?

— В Барселону.

— Это че, Италия?

— Испания.

— Тоже ничего, тепло, — Томка сосредоточенно дула на сохнущий лак. — Эта Барселона — не самая провинция?

— Не самая.

— М-м-м… Прибарахлись там.

С утра произошла передача документов.

— Почему мне? Лене! Все всегда отдавай сначала Лене! Она сидит без дела, как генеральный директор, а бумаги носят мне! Почему?!

Должно быть, я сильно обидела Тариэла Давидовича, вручив паспорт ему лично без посредства секретарши.

— Лене все отдай, да! И напомни ей, чтоб не забыла потом положить мне на стол!

Тариэл Давидович разнервничался и закурил.

Личный секретарь генерального директора сегодня, однако, задерживалась. Лишь тогда, когда прошли все джентельменские нормы опоздания, она медленно и несколько тяжеловато вступила в офис. Для человека, приближенного к начальству, у Лены в это утро были чересчур невменяемые глаза, глядевшие с полным непониманием того, чего же я от нее хочу. Несколько раз она сухо сглотнула и с похмельной хриплостью выдавила:

— Давай.

Тариэл Давидович выскочил на этот звук из кабинета, как черт из табакерки:

— Кофе мне, быстро! Что, хорошо погуляла?

Томка Тарасова, бывавшая при Лене на всех увеселениях, тоже погуляла неплохо. Во время работы она то и дело принималась повизгивать от хохота и падать лицом на клавиатуру компьютера. В платежных поручениях мелькали сверхъестественные суммы.

— Ох, как шашлычков-то мы вчера поели! Водочки целый ящик уговорили. Он уговорился как-то сам-собой, подлец; «Распутин», одно слово, хы-ы! Пивом пришлось догоняться. Вчера же Троица была; святое дело — отметить! Мы и через костер прыгали — все, как положено, по-православному. Я прыгнула — и ничего не помню, думаю: сгорела. А утром — ничего, живенькая, мужики в электричку сажают. А мы с Ленкой едем и не понимаем, зачем нам в Москву?

Томку опять переломил пополам хохот.

— Я когда покрестилась, еще не то было! Гуляли месяц, а потом той же компанией по диспансерам месяц ходили. А когда вылечились, двое из наших повенчаться решили. И как живут теперь хорошо! У них уже дети, а в ЗАГС до сих пор не сходят — нам, говорят, Божьего благословения достаточно. Верующие, блин!

Томка выбила на клавиатуре ликующую дробь.

— Вот выходные скоро будут… Прикупим с ребятами всего побольше — «Кремлевской», закусочек — и в ле-ес… Гулять…

Томкины глаза блаженно закатились.

В дверь просунулась нервная бухгалтерша:

— Тома, платежки!

В изъятых из принтера платежных поручениях фирме «Кондор» предлагалось перевести на счет получателя сумму, равную, вероятно, всему годовому обороту фирмы. В графе «Получатель» вместо «Инкомбанк» четко значилось: «И в кабак».

Когда прозрачный майский вечер согревает множество свечей, полыхающих на каштанах, и даже городская пыль, отдавая цветочным ароматом, становится похожей на пыльцу, то до смешного легко ощутить вокруг Париж.

Случись апрельскому утру посереть и стать однообразно моросящим, мне видится затуманенный Whitehall, чайки над Темзой и хочется сердито ворчать: «It’s drizzling»![20]

В тот момент, когда волны смога окутывают меня летом на московских перекрестках, в памяти навязчиво всплывают белоснежные манжеты и крахмальный воротничок сорочки — рядом со мной вновь появляются Кристин и Джордж.

— Юля, есть пара французов, нужно с ними поработать — съездить туда-сюда на переговоры.

— Pour qua бы не pa! — реагирую я по старой переводческой привычке, с интересом прикидывая, смогу ли я объясниться по-французски разнообразными комбинациями из «merci», «bonjour» и «а la guerre comme а la guerre»?[21]

— Все нормально — они говорят по-английски. Кстати, один из этих французов — англичанин.

Оговорка была в духе Фрейда — символическая.

Англия и Франция… Всю жизнь обе эти страны причудливым образом переплетаются в сознании, порождая единый могучий образ европейской культуры. Их романтический, а порой и трагический союз нанес на полотно истории ярчайшие краски, подарив ей нормандца Вильгельма-Завоевателя и доброго йомена Робин Гуда, потрошившего нормандскую знать. Вырасти француженкой во Франции, сложила голову шотландской королевой Мария Стюарт; и англичане рыцарственно проиграли Столетнюю войну, дав просиять недолговечной звезде Жанны д’Арк.

На меня продолжает веять прекрасными легендами даже тогда, когда я со своими подопечными англо-французами оказываюсь на Курском вокзале с твердым намерением продвигаться в дебри непредсказуемой страны России и находить недостроенные заводы, перспективные для финансирования.

— Джулия, вы уверены, что это наш поезд?

Ужас в голосе Кристин был вполне нормален. Вагон, как говорится, отбили еще у Наполеона в 1812 году. Впрочем, даже в ту голодную и морозную зиму Наполеон едва ли решился бы отступать из Москвы в таком сооружении из ржавчины и сажи.

Созерцая вагон, Джордж продавливает улыбку сквозь очевидную нервозность на лице:

— Надеюсь, это будет наше самое страшное испытание в России! Когда мы вернемся домой, этот вагон станет прекрасной темой для рассказов друзьям. Твой чемодан, Кристин! Ваш чемодан, Джулия! Вперед! — джентельменство одержало в стойком британце победу над страхом.

Кристин юркнула в закопченную дверь и с облегчением перевела дух — ее серо-голубая шифоновая блузка осталась незапятнанной.

Джорджу было труднее подниматься с двумя чемоданами и его собственной спортивной сумкой. Однако в вагон он прошел почти победоносно лишь легонько чиркнув белоснежным манжетом по саже. Лицо Кристин было исполнено сострадания. Лицо Джорджа, исказившись вначале, приняло стоическое выражение.

Последней зашла я, символически закрывая для иностранцев путь к отступлению. Оказавшись в без пяти минут «столыпинском» вагоне, они были просто обречены проследовать на химический комбинат в город с многообещающим названием Дзержинск.

Часа через два страсти по вагону более-менее улеглись, и мы сели пить чай. Джордж кое-как застирал свой несчастный манжет, умудрившись не изгваздаться напрочь в туалете. Кристин же, зайдя в купе, молниеносно оказалась на нижней полке с поджатыми ногами, заранее обезопасив себя от всей нечистоты русского поезда. Думаю, что если бы проводница не соблазнила их на запоздалый файв-о-клок дымящимися, запотевшими стаканами с чаем, они и проехали бы всю дорогу в одной позе: Джордж — хмуро разглядывающим свой манжет, а Кристин — нервно поджимающей ноги. Однако во имя чаепития оба отошли и даже, приличия ради, заставили себя держаться непринужденно.

Кристин аккуратно, не снимая фольги, разломила плитку шоколада и положила на трясущийся столик для всеобщего угощения. В качестве ответной любезности я предложила пачку печенья.

— Нет-нет! — Кристин сделала очаровательную улыбку. — Я никогда не ем печенье в дороге — крошки незаметно забиваются в одежду.

Джордж прежде всего потянулся за салфеткой и со скромным достоинством прикрыл колени.

Кристин оторвала кусочек фольги, искусно прихватила ею дольку шоколада и стала понемногу откусывать. На пальцах ее ни на секунду не появились сладкие коричневые разводы. Трудно было представить, что к этой воплощенной французской утонченности вообще способна пристать хоть какая-нибудь соринка.

Оба они были очень чистые — и Кристин, и Джордж.

Если бы потребовалось охарактеризовать моих европейцев одним веским словом, я произнесла бы именно это. Можно было перебрать все их качества одно за другим, отмечая вежливость, сдержанность, воспитанность, а также вполне очевидные целеустремленность и уверенность в себе, но на язык просилось одно: «чистые»! Ярлык был повешен раз и навсегда.

Джордж аккуратно прихлебывал чай из стакана с подстаканником — чистая экзотика! Он уже приобрел характерный для пьющего горячее человека малиновый цвет лица, и вот-вот должен был последовать момент когда англичанин произнесет классическое «уфф», ослабит галстук и расстегнет рубашку. Момент не последовал. Бедняга Джордж был уже не на шутку красным, а шелковый узел незыблемо сидел между сахарно-белыми крыльями воротничка, удерживая хозяина в рамках этикета.

В рамках того же этикета Джордж не преминул завести светскую беседу:

— Знаете, Джулия, нам с Кристин недавно пришлось побывать в Индии, где мы тоже ездили по стране. К чести ваших поездов хочу сказать, что они лучше индийских — те намного грязнее.

— Вы знаете тот город, куда мы едем, Джулия? — интересовалась Кристин.

Я никогда не бывала в Дзержинске, но знала, что он стоит на Оке.

Стоило только вспомнить Мещеру Паустовского — и получился вдохновенный портрет городка в объятиях пушистых сосновых лап, и излучины величественной реки, теряющиеся в лесных просторах.

— Я имею в виду гостиницы и прочие удобства, — пояснила Кристин быстро растянув губы для улыбки, — вы сами знаете, как трудно бывает с этим в России.

Поезд громыхал и трясся во всю мочь — он спешил к заветной цели.

Мои иностранцы окончательно пришли в себя после первых дорожных впечатлений. Теперь они с полным достоинством представляли Европу на медвежьих просторах России: изысканная Кристин в волнах невесомой голубоватой ткани и безупречно отутюженный Джордж, чья голова увенчивала воротничок сорочки как монумент английскому аристократизму.

Был уже вечер, и оба заинтересованно выглядывали в окно, собирая последние за сегодняшний день впечатления от незнакомой страны.

Я почему-то вспомнила западную экранизацию «Анны Карениной». Поезд, везущий Анну из Москвы в Петербург, проносится через таежные леса; еловые лапы тянутся к окнам поезда, горизонт закрывают заснеженные горы. Что бы ни видели сейчас в окно Кристин и Джордж, виделось им, наверняка, подобие такого фильма.

Когда пейзаж окончательно ушел в темноту, Джордж по-английски непринужденно возобновил беседу:

— Говоря начистоту, Джулия, мы очень удачно выбрали момент для приезда в Россию. Ваша экономика сейчас напоминает… Видите ли, мы недавно были на импровизированном рынке рядом с огромным государственным супермаркетом.

— «ТСУМ», — подсказала Кристин.

— Да… Увы, это — не более, чем колоссальная полупустая коробка. Зато, на рынке — оживленнейшая торговля! Там страшный хаос, беспорядок, сумбур, — Джордж совершенно непроизвольно стал отряхивать от крошек печенья лацкан пиджака. — Когда вечером торговля прекращается, на месте рынка остаются горы мусора…

— Пуфф! Там просто море грязи — рваная бумага, раздавленные фрукты!

— И тот, кто рискнет войти в эту грязь первым, — энергично повел свою линию Джордж, — кто не побоится упорядочить это месиво, тот сделает хорошую игру.

В светлом облике Джорджа был минимум самодовольства и максимум деловитости. Он собирался добровольно взвалить на себя бремя белого человека.

В купе становилось все сумеречнее. Из темноты просвечивала решимость в глазах Кристин.

— Когда я увидела горы гнилых бананов на задворках прекрасного розового театра с колоннами, я сказала Джорджу; «За эту страну стоит только как следует взяться!» Стоит только расчистить место… Ай!

Поезд как-то особенно хорошо тряхнуло. Подразмякший внутри фольги шоколад не удержался в кончиках пальцев Кристин и выпал на светлую юбку.

Кристин повернулась ко мне с полным непониманием в глазах. Кажется, ей не до конца верилось в случившееся, иначе она сразу же смахнула бы с ткани «черную метку».

— На меня никогда раньше не падал шоколад, — медленно выговорила француженка.

«Лиха беда начало!» — совершенно бестактно захотелось сказать в ответ.

Дзержинское утро было донельзя приветливым и изо всех сил старалось угодить иностранным гостям. Солнце уже в самом начале дня пекло с усердием разогреваемой печки, небо сияло, и прямо к выходящим из вагона Кристин и Джорджу спешили пышные, как подносимый хлеб-соль, облака.

Иностранные визитеры синхронно прищурились и надели солнечные очки.

Меня уже одолевало множество суетных мыслей: сперва — такси, потом — не ошибиться с гостиницей (да забронированы ли места?), связаться с заводом лакокрасящих материалов, провести (пардон, перевести!) переговоры и даже, в какой-то мере, оказаться ответственной за их результат.

Но чудо, как по-дружески принимает нас город Дзержинск! Я еще только делаю шаг из вагона, а там уже распахивает объятия представитель завода.

— Вы — Юля из фирмы «Chemical Industries»? Это очень приятно, нас уже ждет машина. А ваши коллеги-иностранцы случайно не приехали?

Как же они могли не приехать в Россию в такой благоприятный исторический момент! Здесь они где-то, затерло толпой. Сейчас она схлынет, и гости из Европы сразу откроются нашему взору, как морские звезды на дне во время отлива. Я уверенно оборачиваюсь… а толпы уже нет, как нет ни Кристин, ни Джорджа. Еще пара минут — и мы с представителем фирмы стоим, как в чистом поле, и смотрим друг на друга в надежде увидеть хоть одного иностранца.

Затем мы совершаем приятный утренний моцион в виде пробежки по вокзалу. На следующем этапе ловим за руки всех проходящих, выпаливая вопрос про двух иностранцев. Под конец находится кто-то один, посочувствовавший нашим поискам.

— Иностранцы? А какие они?

«Как они выглядят?» — именно это имелось в виду. Но разве я сейчас в состоянии осмысливать вопросы? На спокойную голову я бы вспомнила и безупречно-деловую одежду, и невозможно правильную осанку, и чувство собственного достоинства, которое на их лицах однозначно было написано, но в экстремальной ситуации на язык бросается самое первое и самое яркое впечатление:

— Какие они? Чистые!

Человек уверенно машет рукой куда-то на простор путей. Возле колонки с водой неторопливо, как уточки в заводи, полощутся Кристин и Джордж. Они отмывают от первой Дзержинской грязи сумку и чемодан.

Мы уже проехали весь город, хотя машина и прошла всего лишь по его укороченному радиусу — от вокзала — в центр. Но Дзержинск уже успел предстать перед нами полностью, не утаив ни одного облупленного фасада и ни одного убаюканного тишиной двора. Город был сер и желт, и лишь немного скрашен пыльной зеленью сейчас, в середине июля. Будь он человеком, я сравнила бы его с приземистым, невзрачным, средних лет но плохо сохранившимся работягой, который бывает слегка одушевлен лишь в начале рабочего дня, а ко времени обеденного перерыва уже становится вял и безразличен ко всему. Те же труженики города Дзержинска, у которых к вечеру все-таки поднимается настроение, дружно погружаются в ресторан «Волна» на пустыре с вытоптанным газоном и парой отцветших яблонь.

Я почему-то очень хорошо представила себе вечерний образ жизни города; внутренность квартир озаряют телевизоры, женщины стоят по магазинам, где до последнего времени все было, а, может быть, и есть — по карточкам, а «Волна» дорастает до звания местного очага культуры. Плюс к «Волне» — парочка ободранных кинотеатров с пьяным гоготом во время сеансов. Вот и вся жизнь, до предела яркая и наполненная…

— Здравствуйте! Это вы из Москвы нам привезли такую хорошую погоду. А то до вас шли дожди. Погостите у нас подольше!

И администратор гостиницы протягивает мне паспорта с ключами от номеров. Пока Кристин и Джордж невозмутимо проходят к лифту, и их приветствует праздничная толпа розовой герани на подоконниках, я, в легком ошеломлении от такого приема, задерживаюсь возле регистрации. А там не могу не прочитать небольшой плакат-памятку для сотрудников:

КАК МЫ ОТНОСИМСЯ К НАШИМ КЛИЕНТАМ

К робким — ободряем.

К недовольным — выслушиваем со вниманием.

К резким — проявляем терпение.

Маленькие сокровища провинции, вроде редкой книги, случайно обнаруженной на полках магазина в глубинке. А казалось: что кроме вялости с раздражением способно процветать в такой глуши, тиши и долгой скуке?

Из окна гостиничного номера открывается превосходная панорама однообразных крыш. Кое-где они, правда, разбавлены стрижеными тополями и липками; и при ярком солнце все смотрится вполне ничего… А что сейчас поделывают Кристин и Джордж? Они должны точно так же окидывать пытливым взглядом незнакомый русский город — ту ниву, что им, не покладая рук, предстоит возделывать…

Секунду спустя становится ясным времяпрепровождение Кристин: мелко и часто, словно в ознобе, она колотит в мою дверь:

— Вы должны это видеть, Джулия, вы должны это видеть! Там, в моем туалете…

На бегу я даже не пытаюсь представить себе, насколько чудовищно состояние туалета Кристин. Прибежав, я должна буду увидеть что-то превосходящее понимание, вроде наполовину затонувшей в унитазе дохлой кошки.

Мы врываемся. Туалет бел и невозмутим, и ничем не выдает своей жуткой тайны.

— What’s it? Where?[22]

Кристин, застывшая на пороге, как статуя скорби, протягивает указующий перст. На внутренней поверхности унитаза стыдливо прячутся несколько не проглоченных им чаинок.

Теперь и я застываю в молчании, стараясь не оскорбить чувства Кристин каким-нибудь неуместным смешком. И тут в туалет врывается Джордж, обеспокоенный непонятным шумом. Он поступает по-мужски: отвернувшись, нашаривает спуск и препровождает чаинки в вечность. Затем он обнимает за плечи дрожащую Кристин — и сцена из рыцарского романа разыграна в XX веке от Рождества Христова: рыцарь, только что поразивший омерзительного дракона, утешает умирающую от страха и благодарности красавицу. Он говорит ей в духе жанра:

— Ce la vie, ma cherie![23]

А она отвечает на прерывающемся дыхании:

— Oh, George! We’ll have to get used to anything in this country![24]

Картина завтрака такова; Джордж долго, но с виду невозмутимо, инспектирует срез блинчика с мясом; Кристин же устремила взгляд на минеральную воду в попытке установить ее химическую формулу сквозь бутылку. Встречавший нас на вокзале заводчанин Миша бесхитростно радуется;

— Знаете, мы вас так ждали, что даже день приезда перепутали — еще вчера посылали человека на станцию — встречать.

— Простите, из чего сделано это? — спрашивает Джордж, приподнимая на вилке сегмент блинчика.

Миша, не придавая значения, шутит;

— Это? Ну, как у нас говорится — с котятами!

— Говядина! — предусмотрительно перевожу я.

— Вы не могли бы открыть мне минеральную воду? — решается Кристин.

— Силь ву пле, мадемуазель! — Миша делает лихое движение консервным ножом. — Вы уже видели наш город? Вам понравилось?

— О, нет! — охает Кристин; на крышке бутылки с боржоми заметна ржавчина.

В голосе Джорджа — джентельменский замороженный гнев:

— Пусть нам немедленно заменят это на сок!

— Только если он выжат из свежих фруктов! — еле различимо присоединяются требования Кристин.

Миша вздыхает, смачивает салфетку и протирает горлышко бутылки;

— Ни сока нет, ни фруктов нет, да и выжимать нечем. Вы у нас в магазинах еще не были? А-а! Так сходите, впечатлитесь, будет что рассказать в вашей Англии! — предлагает он с гордостью прокаженного, выставляющего напоказ свои язвы. — У нас в последние годы все государственные дотации только на завод и шли, а снабжение… Не до снабжения, в общем, было.

Джордж с ядовитым пониманием хмыкнул, провожая взглядом трещину, идущую вниз по ресторанной штукатурке.

— В прошлом году после путча мы обрадовались — думали, с новой властью достроимся. Но, сами видите…

Джордж кивнул: трещина на штукатурке разветвилась на множество мелких отростков и стала подобна молнии.

Миша вскинул голову, глядя вдохновенно, как юный революционер на сходке:

— Нам бы только подняться! Маховик раскрутим — и в сторону! А дело само пойдет! — в порыве созидания он сковырнул пробку со второй бутылки.

Кристин со спокойным презрением разглядывала застарелое пятно на скатерти.

— За сырьем дело не станет — оно у нас само из-под земли выпирает.

— Я вижу! — с отменной английской выдержкой согласился Джордж, указывая подбородком на вспученные плитки на полу.

— А уж завод — заглядение! — со страстью и тоской — как по возлюбленной, находящейся на смертном одре — договорил Миша.

От недостроенного химического комбината веет белой пылью и унынием. Пока мы странствуем по отведенной ему территории, я успеваю вспомнить все советские и антисоветские фильмы о последствиях третьей мировой войны — незаконченная стройка донельзя напоминает ядерную зиму в прогнозах. Печальные, заброшенные бетонные массивы; как поникшие крылья, шевелятся на ветру вороные полотнища толя; безо всякой видимой цели то здесь, то там функционируют механизмы. И отовсюду сплошной массой несет белую пыль, словно манну времен упадка. Еще какое-то время — и станет опасно так долго находиться в зараженной атмосфере; сопровождающий нас заводчанин из-под ладони оглядит руины и махнет рукой в сторону толстостенного бетонного бункера. Туда! К немногим оставшимся в живых!

— …А как вы живете, если уже полгода не получаете зарплаты? — вырвалось у Кристин на прошедших час назад переговорах.

— Ну вот… Живем!

— Не выгоднее ли было бы предприятию объявить себя банкротом, распродать имущество и обеспечить какое-то пособие своим работникам?

Этот вопрос настолько несуразен, что заводчане переглядываются с видимым возмущением. А завод? Их долголетняя, оставшаяся еще с социалистических времен надежда? Распродать ее и обеспечить себе хлеб насущный, не имея ничего светлого впереди? Вот он западный абсурд! Не зря даже прогнившее советское руководство топтало Кафку! И потом: для завода скоро найдутся инвесторы, он расцветет, а с ним и город будет процветать. А разве в это кто-то не верит?

— Джордж, Кристин, Юля! Все сюда! — с жаром кричит наш провожатый, топая по металлической лестнице вверх на бетонную башню. — Вы посмотрите всю панораму!

— Какой энтузиаст! — комментирует Джордж, демонстративно прислоняясь к башенной стене. — Он надеется так очаровать нас панорамой, что мы захотим проинвестировать это сумасшедшее начинание! Это мертворожденное дитя! В городе нет условий для жизни, обеспечение товарами — на нуле. Вместо того, чтобы поднимать завод, деньги фирмы польются в бездонную дыру. Нет! Все эти деньги уйдут на то, чтобы вывезти строительный мусор! Думаю, так и следует написать в нашем отчете — руководство оценит хороший юмор! Как ты считаешь, Кристин?

— Твоя рубашка, Джордж! — полумертвая от ужаса шевелит губами Кристин. — Ты прислонился к бетону!

— Очень жалко, что господа не хотят подняться, — опрометчиво помчавшийся наверх заводчанин спрыгивает с лестницы. — У нас тут такой размах, такие корпуса! Еще чуть-чуть бы денег — и мы развернулись бы вовсю! (шепотом) И на Запад плевали бы вот с такой колокольни!

Заводчанин радушно улыбается Кристин и Джорджу и показывает на вершину башни:

— Вы им переведите, только поточнее, что если они поднимутся, то оценят масштабы работ, а то в цифрах — не так впечатляет. Welcome, welcome, господа!

— Большое спасибо, но… — Кристин делает милый жест рукой к виску, — у меня кружится голова от высоты.

Территории, прилегающие к заводу, были очень некстати ограничены Окой, не то, похоже, они ушли бы за горизонт. Смотровая площадка над рекой олицетворяла для администрации последний форпост в их королевстве.

— А на том берегу, видите? Там, где склон крутой, зимой будет горнолыжная база.

— А? — говорит Кристин и с непониманием смотрит на собеседника.

— Ну когда завод построим, — бодро объясняет директор несостоявшегося предприятия, — тогда сразу на лыжах начнем кататься.

— А-а-а! — согласно кивает Джордж. Локтем он слегка подталкивает Кристин: «Не принимай всерьез. Дзержинский мечтатель!»

— Кому, знаете ли, в Альпы приходится тащиться из своего Парижу, — с легкой язвинкой подтрунивает директор, а нам и от завода далеко отходить не надо. — Оку переехал, на горку поднялся и ух!

Взметнувшаяся рука «Дзержинского мечтателя» стискивает невидимую лыжную палку. Такой порыв русской души не может не захватить: Кристин и Джордж непроизвольно утыкаются взглядами в темный от елей склон. А за их спинами уверенно вешает голос директора:

— А что вы думаете? Такую базу отгрохаем, что вы еще к нам оба проситься будете, по старой памяти!

Над Окой разливается чудесное безоблачное небо.

— А сейчас милости просим в машину! — широкий жест директорских рук — и перед иностранцами словно раскатана ковровая дорожка. — Поедем на нашу заводскую базу отдыха, скажите им — на виллу, чтобы было попонятнее; отметим приезд делегации европейских стран!

Путь был недолгим, но напряженным. Проселочная дорога то падала то поднималась и, раскиснув от прошедших дождей, не давала директору расслабляться за рулем и занимать гостей беседой. Гости же, взлетая на ухабах, ошалело молчали, видимо, осмысляя, какая дальняя дорога их теперь ждет, если забожается раз-другой прокатиться с ветерком на лыжах.

Только на самых подъездах к базе отдыха Кристин пробрал неврастенический смешок:

— Тем, кто поедет на эту виллу после нас, Джорджи, будет уже проще: машина соскребла всю грязь с дороги своим номерным знаком!

Застолье было бурное и продолжительное, как аплодисменты на съезде партии. Когда же с двух противоположных концов бескрайнего стола полились две разные песни, сливаясь как раз посередине, где восседали иностранные гости с переводчиком, стало ясно, что началась овация.

Благодаря обилию тостов, здравиц, шуток, баек и анекдотов, от которых гости валились то вправо, то влево, хрюкая и булькая смехом, застольная беседа превратилась в единую шумовую массу, не подлежащую переводу. Поэтому и Кристин, и Джордж адекватно воспринимали в течение вечера только одно — угощение.

Белая и нежная, окруженная сморщенными бусинками перца и пахучими листами лавра, чуть подернутая прозрачным слоем ухи, в сверкающей мисочке развалилась рыба стерлядка, добытая из самых недр могучей Оки. В наше поголовно загрязненное время — сказка да и только! Сразу приходит на память: молодецкие пиры и невиданные яства; реки, полные рыбы и леса, полные зверья. Нетронутый волшебный мир иванов-царевичей и василис прекрасных с незамысловатыми чудесами и ясностью превращений… А ведь именно им и обернулся для нас Дзержинск — милым и дремучим, ждущим мановения волшебной палочки тридевятым царством. Едва въезжаешь в него — и заскорузлая странноприимная избушка проворно разворачивается передом, а свирепая по определению Бабка-Ежка ласково привечает доброго молодца. Железобетонная же лягушка, сидящая в пыльном белом поле, только и ждет твоей спасительной стрелы, чтобы ухватиться за нее и воспрянуть красавицей…

— Что-то наши гости, по-моему, скучают, да и кушают они плохо! — озабоченно ревет мне в ухо директор, разогретый до положенного сорокового градуса. То, что гости едят ложками, а не мисками, видимо, говорит о плохом аппетите.

— А вот грибочков попробуйте солененьких! Здесь на Оке собирали.

Кристин, тряся головой, вжимается в спинку стула. Джордж окаменевает, не меняя позы.

— Кажется, в Европе из грибов переваривают только шампиньоны, — перевожу я.

— Кто знает, что растет у них в лесах после Чернобыля! — вышептывает Кристин, стискивая руку Джорджа.

Лишь испей водицы из речки Оки, козленочком станешь! Налево пойдешь — коня потеряешь; направо пойдешь — сам пропадешь; стоит только вступить в эту сказку…

Кристин припадает к моему уху — она хочет найти уборную.

Мы выходим из летнего домика прямо в светлый сосновый лес. Уже вечер; свежо и душисто. Я указываю француженке на симпатичный шалашик, заслоненный карими стволами. Кристин делает шаг по направлению к объекту и вдруг с мучительной надеждой оглядывается на меня. Я понимаю: так смотрели партизанки, уходя на задание.

Возвращаясь, Кристин ступает медленно, однако не с осторожностью а с полным безразличием к тому, куда опустится ее нога. Видно, что она перенесла тяжелое потрясение, от которого отходят не сразу.

— Кристин! Боже мой, что случилось?!

Француженка поднимает опустошенный взгляд:

— Я никогда не думала, что такое бывает… (помолчав и собравшись с силами) Эта ladies’ room[25] — просто дыра в земле!

Провожая нас, директор завода приносит к поезду корзину яблок с собственной дачи. Это белый налив, и мякоть их полупрозрачна, словно наполовину растворена в светло-желтом соке. Уже привычно вспоминается сказка про лягушку: именно такое яблочко должно катиться впереди тебя по дороге, указывая верный путь.

Я с грустью и неловкостью беру корзину, стараясь как можно теплее выразить стандартную благодарность за прекрасный прием. Кристин и Джордж уже прочно стоят на площадке вагона. Для них поезд, определенно, тронулся.

— Когда вы сообщите нам о решении вашего руководства? — успевает докричаться до них директор.

Обязательная улыбка.

— Мы постараемся это сделать как можно скорее.

Вагон резко отрывается от платформы города Дзержинска.

Вечерний (а скорее — ночной) чай был радостен и умиротворяющ.

Поскольку солнце уже закатилось, даже тень Дзержинска не могла более омрачить европейские души. Кристин и Джордж обсуждали лето и отпуск; я узнала, что их обоих роднит любовь к подводному плаванью.

— Я предпочитаю остров Кос, — блестя глазами, делилась с нами Кристин, — там всегда такая чистая вода!

Мы отъехали от Дзержинска достаточно далеко, чтобы солнечные лучи уже начали пронизывать волны Эгейского моря.

Джордж с некоторой задумчивостью смотрел за окно в пространство ночи.

— Вы бывали в Великобритании, Джулия? — спросил он, повернув ко мне лицо, но плечи держа в пол-оборота, как аристократы на старинных полотнах. — Думаю, если бы вы там были, то по дороге на эту… виллу, вы бы вспомнили, как прекрасно ухаживают в нашей стране за тропами для пеших туристов. Каждый участок такой тропы проходит через землю какого-нибудь фермера, и он заботится о ней, как о коридоре собственного дома. Когда мне в следующий раз случится гулять над морем в Корнуэлле, я буду восхищаться не только цветущим вереском и меловыми скалами, но и тем, что тропа не превращается в болото после каждого дождя.

Кристин привольно расправила плечи на вдохе — ей в ноздри давно уже бил стерильный морской воздух. Я понимала: после того, как ты выкарабкался из дыры в земле, хочется надышаться всласть.

Кристин посмотрела в темное оконное стекло и поправила прическу.

— Сегодня пятница, вечер… Париж всегда так оживлен в это время, просто сказка!

Километрах в сорока за нашими спинами под гул ресторана «Волна» отходила ко сну другая сказка, та, где в дремучем быту бродили, не выходя на распутье, сладкие мечты и большие ожидания.

Джордж аккуратно съел дзержинское яблоко, отрезая от него кусочки складным ножом.

— Боюсь, что я могу заранее сказать, что ответит наше руководство заводу относительно финансирования. Но, может быть, не стоит сообщать об этом сразу? В конце концов слишком спешить с отрицательным ответом не совсем удобно; как никак, на нас возлагались надежды… Лучше немного повременить. Как ты считаешь, Кристин?

Марк Собрий Тестис проснулся на самой заре Истории и с умилением подумал о том, сколько еще великих событий ждет своего часа. Сабинянки не похищены, не разрушен Карфаген и не написано бессмертное «Ars amandi». Собрий уже всерьез намеревался звать раба и организовывать свой подъем с постели, но не смог преодолеть утреннюю сонливость и соблазн оказаться первым гуманистом в Истории. Пусть раб доспит свое! Собрий счастливо смежил веки и вернулся в объятия Морфея.

Следующее пробуждение произошло ближе к полудню, однако. История все еще была на заре.

— Вставайте, господин, вас ждут великие дела, — монотонно приговаривал раб Гумус, потряхивая хозяина за плечо.

Хозяин сам учредил ритуал побудки, но Морфей каждый раз так панически бежал от него, пугаясь произносящего заклинание Гумуса, что просыпавшийся в раздражении Собрий обычно швырял в раба всем, что попадется под руку. Гумус равнодушно увернулся от навощенной дощечки, дал ей врезаться в противоположную стену и, подобрав затем с пола, передал хозяину. Первая строфа бессмертного «Ars amandi» вернулась к автору размазанной об урну с прахом какого-то предка.

— А-а-а! — захлебнулся Собрий собственным отчаяньем. — А-а-а!

Однако, не успев прийти в ярость, он трезво рассчитал, что стихи рано или поздно восстановит, и временная утрата не помешает им войти в Историю. Собрий использовал момент, чтобы породить крылатую фразу;

— С моей точки зрения, ты достоин самой страшной кары, — сказал он бесстрастно глядящему рабу, — но с точки зрения вечности — «Sub specie aeternitatis» — ты предоставил мне возможность создать нечто более великое; поэтому, я предпочитаю тебя простить.

«А мог бы стать первым поэтом-убийцей в Истории», — сладко прикинул Собрий про себя.

Он дал слегка подвить себе волосы, наложить на лицо маску из пивного сусла, привести в порядок ногти и, наконец умывшись, вышел в атриум. Там роились голодные клиенты и особняком стоял юный Ромул. Надменной осанкой он подчеркивал, что к толпе попрошаек отношения не имеет. Однако, увидев Собрия, Ромул бросился к нему, как мальчишка.

— Собрий, сабинянки!

Собрий Тестис поглядел на него ласково («Милый волчонок!») и снисходительности не выдал:

— Да, капля, камень, знаю, — вежливо и нетерпеливо повторил Ромул, — но сабинянки?! Ты же обещал возглавить отряд! Сам-то я целый день кручусь на крепостной стене, и пока она не будет построена. Сенат не даст мне добро на сабинянок.

Ромул тяжко вздохнул:

— Поди объясни старичью, что демографическая ситуация куда важнее политической!

Собрий положил ему руку на плечо, желая сообщить Ромулу хоть немного собственного благоразумия:

— Помни, Ромул, что если и стоит за чем-то гнаться сломя голову, то лишь за зверем на охоте. Все остальное, тем более, женщина, придет само. Да заберет меня Плутон, если сегодня же сабинянки не будут в Риме!

«А кому я нужен там у Плутона? Мы столько воюем, что в Тартаре и яблоку негде упасть…»

Никуда не торопящийся Собрий Тестис и поминутно забегающий вперед Ромул вышли на яркое солнце. Блаженно щурясь, Тестис изрек:

— Достойнейшим из дней считаю тот, что начат не на форуме, а в термах.

Ромул в общем согласился, но отстал по дороге. А Собрий, проявивший постоянство, всего через пару часов успел не только искупаться в теплом бассейне, но и съесть почти весь виноград из огромной вазы, поднесенной банщиком к его ложу. Последние ягоды давались уже с трудом и, когда у Собрия стало перехватывать дыхание, он отвалился от вазы на безопасное расстояние и прислушался к жалкому, худому и носатому поэту, который неподалеку бубнил о горячих ласках, подрагивая от холода. Он стоял на полу босиком, смотрел голодными глазами и, естественно, мечтал о приглашении на ужин в какой-нибудь богатый дом. Собрий посчитал, что такая возможность волнует беднягу куда больше, нежели высокая оценка его стихов, но решил начать с высоких материй. Он подозвал поэта к своему ложу, протянул остатки винограда и милостиво заметил:

— Последняя элегия была недурна. Мне понравилось, как… знойный полдень… и… покрывало — на пол… Я и сам пишу стихи… — распираемый желудок не давал речи никакого простора. — Собираюсь написать поэму об искусстве любви…

Поэт проглотил последнюю виноградину и смотрел не мигая: он ждал продолжения. Собрий вздохнул с разочарованием:

— Приходи сегодня вечером на Авентин, в дом Собрия Тестиса…

Вырвалась отрыжка, Собрий замял ее и сипло продолжил:

— Мы поговорим об искусстве любви… то есть, об искусстве поэзии! Кстати, как твое имя?

— Назон[26], — словно в насмешку над собой, ответил носатый.

К тому времени, когда Собрий вынес из терм свое распаренное, умащенное тело и двинулся на форум, солнце уже катилось вниз в том же направлении. Собрий остановился, нахмурившись, но вспомнил, что с точки зрения вечности даже тысяча лет — всего лишь один миг. Правда, сабинянки еще не похищены, но Собрий продолжал считать, что это не горит. Неприятно вклинилась мысль о Карфагене, но разрешилась еще проще: разрушить — не построить; работа — не волк, в лес не убежит; солдат спит, а служба идет…

На форуме Собрий зашел в базилику, чтобы не печься на солнце, и начал участвовать в разговорах. Он поговорил и там, и здесь, однако, все беседы так или иначе сводились к Карфагену, так же, как и все дороги неминуемо вели в Рим. Карфаген, конечно, должен быть разрушен, но как на это выбить средства у сената?

— Стенобитной машиной! — воскликнул Собрий и сам в общем смехе скромненько похихикал.

Но все-таки, как?

— Пусть жрецы об этом спросят у статуи Юпитера. Если она промолчит, то это — знак согласия!

Вокруг смеялись и пересказывали шутки вновь подошедшим. Собрий поднатужился и дал еще совет:

— Или на каждом заседании Сената нужно вставать и говорить одну и ту же фразу: Карфаген должен быть разрушен!

Из теснящейся толпы выбрался жилистый смуглый угрюмого вида человек и отправился прочь быстрыми шагами.

— Вот Катон Старший уже бежит в Сенат! — поспешил состроумничать кто-то и перетянул народное внимание на себя.

Марк Собрий Тестис шел по улицам вечного города в прекрасные закатные часы. Впрочем, для Истории продолжала гореть рассветная заря. Карфаген еще не был разрушен, оставалось ненаписанным бессмертное «Ars amandi», и сабинянки продолжали резвиться на свободе.

А Собрий приближался к тому месту, где рабы закладывали фундамент большого цирка. На жаре они работали вяло и, возможно, даже мрачно прикидывали, кого же из них впоследствии тут растерзают некормленые львы, но История неумолимо двигалась вперед. Неподалеку от будущего архитектурного шедевра остановила свою колесницу весталка Фульгория; она подъехала поглядеть на продвижение работ.

— Привет тебе, Фульгория! — воскликнул подошедший Собрий и решил сегодня быть остроумным до конца. — Ты, верно, думаешь о том, какой огромный огонь Весты можно было бы развести на этой арене?

— Я думаю о том, — холодно ответила Фульгория, — что великая Веста отвернется от жителей Рима, если они не отведут ее жрицам лучшие места на трибунах.

Один из застоявшихся коней принялся было рыть копытом землю, но вовремя понял, что уподобляется рабам и прекратил начатое. Фульгория вскинула голову, разобрала поводья и свысока бросила;

— Vale, Собрий!

— Когда я смотрю на тебя, Фульгория, — сладко проговорил Собрий, — я думаю: почему ты служишь Весте, а не Венере! Скольким согражданам ты приносила бы радость!

«А соблазнил бы ее, мог бы и в Историю войти… У нее рождается ребенок, подкидываем его волчице, или медведице, разнообразия ради… Мальчик растет, мужает, основывает новый город, называет его в папину честь…» И все дороги тут же покорно начали идти уже не в Рим, а в Тестум, и волчонок Ромул с жалким своим отрядишком, скрежеща зубами, топтался под новой, величественной и неприступной, как весталка Фульгория, крепостной стеной…

— …И ради этих носителей разврата, — возник вдалеке от его мечтаний негодующий голос Фульгории, — ради этих предвестников порнокультуры я, не покладая рук, жгу священный огонь Весты?!!

Мимо Собрия, ошалело колотя копытами, проносились лошади, победно хохотал волчонок Ромул, его дружки подвывали и улюлюкали. Одна за другой мелькали попки перекинутых через седло сабинянок и их молотящие по конским ребрам ноги.

— Несчастные девушки! — воскликнула им вслед Фульгория. — А что если они хотели стать весталками?!

Собрий ощущал непонятное, но совершенно очевидное раздражение.

— Ничего, — буркнул он, — стерпится — слюбится!

Ему как-то разом все стало не мило и он неприязненно оглядел подурневшую от гнева Фульгорию: ишь, ощерилась. Капитолийская волчица! Он повернулся спиною и к ней, и к мечте о вечном городе под названием Тестум.

К своему летнему дому на холме Марк Собрий Тестис приближался, под грустными закатными лучами. Он не сказал бы, что день прожит зря: довелось быть свидетелем исторического похищения сабинянок, удалось невзначай бросить фразу, которая в конечном итоге разрушит Карфаген… А Карфаген будет разрушен во что бы то ни стало; тот, решительный смуглый, над кем пошутили между делом, не оставит от города камня на камне. Он это сделает столь же дерзко и упрямо, как и на Форуме, вырвавшись из толпы. Да, так и произойдет… Собрий, не будучи прорицателем, видел грядущее с полной ясностью и полным отчаяньем. Карфаген незаметно уплыл из рук, а сабинянки умчались, переброшенные через конские спины. И величайший в мире город, так безумно и так уверенно зародившийся в его мечтах, никогда не будет построен; Фульгория проведет свои дни, засыхая у священного огня Весты; а Марк Собрий Тестис будет перебирать седые волоски в бороде и проклинать свою молодость за то, что она не сбылась.

Впрочем, у него все еще оставалось «Ars amandi», а оно заранее было обречено на бессмертие. И ужин, поданный ему в этот вечер был изысканней, чем Собрий мог ожидать от своего повара. Тестис в раздумиях наблюдал, как разбавляют водою излишне густое и терпкое вино в его чаше, и когда оно, наконец, приобрело загадочный аметистовый оттенок, он пришел к выводу, что в действительности будущее — это не открытая ни для кого тайна, и не так все безнадежно и предопределено, как он успел себя убедить. Собрий кликнул вялого к вечеру Гумуса, велел ему вынести столик для письма в розарий подле дома и туда же подать стилос и восковую дощечку с прославленным заглавием.

Он долго ждал, обрывая с кисти виноград, пока небо у края земли не стало убийственно пурпурным, а чуть повыше не начало мертвенно зеленеть. Марк Собрий Тестис почему-то никак не мог приняться за первую строку, введущую его в Историю, и с тоскою надеялся, что вот-вот в освещенном дверном проеме за развевающимися прозрачными занавесями неловко появится носатый поэт, который будет босо переминаться с ноги на ногу, не вполне уверенный, что в богатом доме его продолжают ждать. Но когда поэт придет, когда спустится в сад (Собрий уже ощущал, как радостно он дрогнет и обернется на несмелое приветствие), когда подсядет за стол, то разговор у них польется сам-собой, проливая на искусство стихосложения новый, неожиданный свет и вызывая к жизни долгожданную первую строчку, да и все последующие.

— Гумус! — тоскливо крикнул Собрий, когда солнце принялось окончательно гаснуть.

Раб появился на ступенях безо всякого выражения на лице:

— Слушаю, господин.

— Гумус, Назон еще не приходил? — жалко волнуясь, задал вопрос хозяин.

— Кто? — равнодушно переспросил раб, — носатый? Так их тут много ходит.

— Нет, Назон, — медленно выговорил Тестис и обреченно добавил, — Публий Овидий.

Муля въехала в любкину квартиру очень скромно и почти без вещей. На ней были только ошейник с поводком.

— Люб, не посмотришь за собакой недельку, а? Хоть убей, оставить не с кем: у мамы на нее аллергия, а у свекрови — срывы на нервной почве…

Муля уже весело оглядывала новую жилплощадь. Глаза у нее бегали шустро, как жучки с блестящими черными спинками.

— Да я это… собак никогда не держала… Как за ней смотреть-то надо?

Мулина хозяйка быстро шагнула через порог и с готовностью зачастила:

— Ой, Люб, да за ней и смотреть нечего; с утра пойдешь почту разносить — и ее погулять захватишь, а потом наваришь ей овсянки — и она сыта на целый день; а я через неделю, как штык, обратно буду, веришь? Чего тебе хорошего из Польши привезти?

— Пока всю Польшу не вывезут, не успокоятся! — сказал генерал, который вышел на лестницу выносить ведро.

— Если бы я в Польшу съездила на танке, как Альберт Петрович, — громко сказала мулина хозяйка, оборачиваясь к лестнице, — мне бы с одного раза на всю жизнь хватило!

Генерал с достоинством пронес пустое ведро обратно.

— Ну что, Люба, берешь?

— Давай… И деньги на кормежку!

Муля сошла с хозяйкиных рук и побежала по комнатам с инспекцией. Любка получила собачье приданое и послала старшего сына в гастроном за «Белым аистом».

Муля разочарованно вышла с балкона. Кроме этого загончика, куда был выставлен ребенок в коляске, помещения с унитазом и отсека с плитой, занимаемого тараканами, она нашла только одну жилую конуру. Вторую закрыли на ключ соседи, отъехавшие на дачу. Муля пару раз взмахнула хвостом, отгоняя тоску, и прилегла на коврик. Спустя полчаса она заинтересованно вскинула голову и навострила уши: в дверь позвонили.

— Привет, — сказал Артем, студент-медик с третьего этажа, — Люба, ко мне тут ребята пришли к пересдаче готовиться; у тебя пары стульев не найдется? И стаканов штуки три?

— Сейчас посмотрю.

Любка ушла, а Муля вышла представиться, выставляя белоснежную манишку, словно декольте.

— Ух ты! Вот это зверь! Это откуда же у нас такое чудо природы?

Муля, умильно растягивая губы, подставляла шею для поглаживания и косилась на приоткрытую дверь.

Люба вытащила в коридор пару табуреток.

— Такие пойдут?

— Конечно, спасибо! Оставь, оставь, я сам их вынесу!

Артем пошел к табуреткам. Новая хозяйка отправилась за стаканами. Муля, уже наполовину прошедшая в дверь, оглянулась и быстро зацокала коготками по лестничной клетке.

Любка вернулась с тремя емкостями.

— А животина где?

Дыша с хрипотцой, толстая Муля тяжело переваливалась со ступеньки на ступеньку, но упорно стремилась вниз.

— Да здесь он был, твой баскервилей…

Услыхав за спиной погоню, Муля ускорила спуск, но силы не рассчитала. Она сорвалась, проехала пару ступенек на брюхе и на лестничной площадке первого этажа оказалась прижатой к полу. Любка взяла ее на руки и обе тяжело задышали, с открытым ртом.

— Чего это она?

— Может, по хозяйке соскучилась?

— Хозяйка на восьмом живет.

— Значит, течка у нее, — профессионально констатировал Артем, — они в этот период очень беспокойные.

Муля поводила ушами и отчаянно тянула нос к входной двери.

— Теперь без пояса целомудрия на прогулку не выходите!

Любка поняла эти медицинские термины только в общих чертах. В лифте Артем объяснял:

— У них это продолжается где-то с неделю два раза в году. И забеременеть собака может только в это время. Но зато — наверняка.

— А рожает по скольку? — в панике спросила Любка.

— Ну… троих-четверых.

— Да у нас и десятерых готовы родить, лишь бы квартиру побыстрее дали! — едко вставил генерал, чистивший на лестнице ботинки и слышавший из подъезжающего лифта последнюю фразу. — Нет, чтоб потерпеть, подождать, пока у государства освободятся резервы!

— Правильно, Люба, — поддержал Артем, — вот товарищ генерал подождал до пятьдесят шестого года, а потом освободил себе замок на Дунае.

Любка заперла Мулю, поднялась наверх и позвонила ее хозяйке. Там не отвечали. Светлана, должно быть, уже дремала в автобусе и видела во сне польские рынки.

Любка мрачно вернулась домой и замахнулась кулаком на дверь комнаты, где Муля царапалась и скулила. Затем она прошагала на кухню, нагибаясь и собирая по всему коридору разбросанные детские игрушки, а потом раздраженно запихала все собранное в шкаф. Было яснее ясного, что мулино горячее желание размножаться повлечет за собой одни напасти и никаких социальных льгот.

Звонок слабо задребезжал.

— Здравствуй, Любонька, — прочирикала тетя Аня, соседка с пятого этажа, — ты кофеек еще не пила? А ты посиди, передохни, лапушка, и я с тобой посижу, покалякаю, чтоб не скучно было. Глоточек мне маленький налей, совсем чуть-чуть, чтоб и не видно было…

Любка поставила на стол поллитровую алюминиевую кружку. Из других тетя Аня пить отказывалась: она была бедной пенсионеркой и не могла себе позволить «распивать кофеи, как барыня» — из фарфора. Тетя Аня должна была обжигаться об алюминиевую ручку, вытирать слезы, долго дуть на кофе, а потом прихлебывать его молниеносно остывающим. Тогда она чувствовала себя на всей высоте положения честной бедности. Кофе шел с Любки, а тетя Аня приносила с собой карамельку и ей закусывала.

— Вот ведь до чего медицина у нас дошла, Любонька, — с мировой скорбью в голосе оповещала тетя Аня, — совсем уже нет ни внимания к людям, ни уважения. Прихожу я сейчас к студенту этому, к Артему, говорю: «Посмотри-ка, милый, что-то ноги у меня уже не те, что раньше». А он говорит: «Вечером, тетя Аня, обязательно зайду, посмотрю», будто некогда ему. А у самого — дым коромыслом; и ведь сидят все — будущие медики, и никому никакого дела до старого человека!

Жертва равнодушия трагически хрустнула карамелькой.

— Тетя Аня! Уж Артем-то вам всегда уколы делает и за бесплатно.

— А это — его прямой долг, милая, — сурово объявила бедная пенсионерка, прикладываясь к кофе, — он для этого клятву Гиппократа давал.

— Вы этой клятвой Гиппократа участкового попробуйте вызвать!

Старушка упрямо разглаживала блестящую карамельную фольгу.

— Нет у нас ни внимания к людям, ни уважения…

Чтобы не терять время, Любка начала мыть полы. Тетя Аня продолжала жаловаться на грядущий конец света и между делом замечала:

— А ты не ленись, милая, как надо делай! В углу прошлась бы тряпочкой! А то жалеют себя…

Тетя Аня ушла, и Любка поставила на плиту суп и начала прокручивать мясо на котлеты. Скоро — забирать из садика шестилетнюю Настю, а на балконе к тому времени проснется Антоша — третий ребенок в семье — залог получения отдельной квартиры. Первый из детей — Мишенька уже очень давно ушел за «Белым Аистом»…

Налегая на ручку мясорубки, Любка включила приемник:

— …Вся власть в стране переходит к Государственному комитету по чрезвычайным происшествиям, сокращенно ГКЧП. В программу действий Комитета входит прекращение экспансии иностранного капитала на территории СССР и восстановление Советского Союза в его прежних территориальных границах…

Как всегда с неуместной резвостью из территориальных границ вышел бульон. Залив плиту, он успокоился. Любка помянула бульон по матушке, принялась убавлять газ, доливать кастрюлю водой и озабоченно соображать, «что бы дать пожрать этой Светкиной проглотке». На кухне некуда было деться от громоподобной интонации диктора. Любка двинула по тумблеру, чтобы приемник заглох, но досталось переключателю радиоволн. Средние смолкли, но длинные безапелляционно заявили:

— …ГКЧП будет проводить решительную борьбу с процветающими в стране порнографией и падением нравов среди молодежи. Государственный комитет по чрезвычайным происшествиям считает своим долгом оздоровление общественно-политического климата в стране и неукоснительное следование ленинским традициям…

Любка в сердцах завертела колесиком, ища другую частоту. В какой-то момент сквозь политическое громогласие прорвалась приятная музыка из «Лебединого озера». Успокоившись на этом, Любка сварила овсянки, намешала туда сырого фарша и выпустила из комнаты Мулю.

Муля вошла со степенным и даже немного оскорбленным достоинством. Ощерив зубки, она выела из овсянки весь мясной фарш и, переваливаясь, затрусила к двери. Глаза у нее поблескивали, как от маслица.

Любка со вздохом поменяла рабочий халат на не очень замызганный, затянула на Муле ошейник и вышла с ней во двор. У подъезда стоял Артем сотоварищи и Валентин Сергеевич — сосед с четвертого этажа. Все курили.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — говорил один из эскулапов, когда Любка выходила из парадного.

— Подождите, Саша! — непонятно нервничая и отчаянно разминая сигарету перебивал Валентин Сергеевич. — Не стоит так сразу… Может быть, общая ситуация изменится к лучшему… Вот вы представьте себе; я кандидат наук, имею публикации, а зарабатываю меньше, чем какая-нибудь студентка, которая приходит ко мне на пересдачу. А она просто девочка на телефоне в кооперативе.

— Я не знаю, сколько вы теперь будете получать, Валентин Сергеевич, — со знанием дела ухмыльнулся медик, — но знаю, что будете преподавать.

— Ну как «что»? Я специалист по древнему миру.

— Вот-вот! «Рабовладельческий строй в Месопотамии как образчик развитого социализма».

— А мы пойдем защищать границы советской империи от полчищ империалистических гуннов, — глядя в небо, предрек Артем.

— Вы чего, ребята? — Любка растерянно стояла перед ними, не постигая происходящее.

— Да, собственно, ничего, Любаша… Были студенты, будем старшины.

— В лучшем случае, — оптимистически добавил Саша.

— Учиться надоело? — с надеждой спросила Любка, предчувствую что-то нехорошее.

— Это государству скоро надоест, что мы учимся… А ты что ничего не слышала, Люба? У нас коммунистический переворот.

— А? — успела удивиться Любка. Муля отвлекла ее от дальнейших расспросов; подрагивая и перебирая коготками, она отчаянно тянула поводок в сторону: на горизонте показался кобель.

— Тихо ты! К ноге!

Муля не отступила ни на шаг. Она подалась вперед и обмахивалась хвостом, точно кокотка — веером.

— Что, Люба, собачка не слушается? — весело гаркнул генерал, появляясь на ступеньках. Он был в парадном мундире, со всеми наградами и вещавшим о новой власти приемником в руке. Генерал подошел и возвысился над Мулей:

— Не для того мы Советскую власть восстанавливаем, чтобы всякая сука саботаж разводила!

Муля на мгновение презрительно скосила глаза наверх и стала смотреть в прежнем направлении. Генерал взревел, как заводящийся танк:

— Да если мы Чехословакию за неделю подмяли, неужели на тебя управы не найдем, потаскушка?!

С радостной злостью он обернулся к медикам:

— Ну что студенты? Вспомнили, сколько у вас было по истории КПСС? А ну покажите зачетки, я проверю!

Генерал довольно хохотал. Студенты, сбившись потеснее, стряхивали пепел с сигарет.

— А песню строевую спеть не хотите? «Мы красные кавалеристы, и про нас…»

Генерал маршировал на месте и в такт размахивал руками.

— Ну-ка, мальчик, иди сюда! — крикнул он, завидев Мишеньку, приближавшегося наконец-то к дому с «Белым аистом» в сумке. — Спой нам что-нибудь строевое!

Генерал поводил колесиком приемника и раздался «Танец маленьких лебедей».

радостно завопил Мишенька на знакомый мотив.

Ужинала Любка вместе с мужем и «Белым аистом». Олег так поздно вернулся из вечернего рейса, что детей уже пришлось уложить и они не услышали последних политических комментариев:

— На дорогах… (комментарий), одни пробки! Ни пройти, ни проехать, как с ума все посходили сегодня!

— Говорят, опять коммунисты у власти.

— Это правильно! — Олег одобрительно хлебнул щей. — Хоть порядок в стране будет.

Позвонили в дверь.

— Люба, привет, это опять я, — торопливо сказал Артем. — У тебя дождевика лишнего не найдется? А то мы с Сашком к «Белому Дому» идем, там, говорят, наши собираются.

— Что, дождь начался? — тоскливо крикнул с кухни Олег. — Вот зараза, я только машину помыл!

С утра, разнеся по участку почту, Любка вывела Мулю погулять. Та проявляла все признаки неблагонадежности. Теперь при виде каждого встречного кобеля она настоятельно повизгивала, а ушами и хвостом орудовала, точно флажками, которыми подают сигналы с кораблей. Любка взяла наперевес корявую хворостину и мрачно прикидывала, сколько же еще в их квартале наберется собачьих особей мужского пола. Не менее дюжины претендентов на Мулю заполонили абсолютно пустынный до этого скверик в считанные секунды и сейчас кружили рядом, как голодные акулы. Мелкие, крупные, поджарые, колченогие, со слезящимся затекшим глазом и хребтом, выпирающим из проплешин, безнадежно подволакивающие лапу, но с твердым намерением не упустить свой шанс. Кобели жадно дышали и, дрожа, принюхивались.

Мимо прошел генерал. Генеральский мундир был слегка запылен, словно его не снимали со вчерашнего дня.

— На парад идете, Альберт Петрович? — окликнула Любка.

— В киоск, за «Правдой», — бросил генерал вполоборота.

— А нам в отделение «Правду» не доставляли.

— Вот и разберемся, почему, — сказал генерал, ускоряя шаг.

В прямо противоположном генералу направлении — со стороны автобусной остановки — двигался Валентин Сергеевич. Вид у него был, как у полярника, снятого с дрейфующей льдины.

Валентин Сергеевич отрешенно погладил затрусившую к нему Мулю.

— Что, гуляешь, Му-Му? А Белый Дом не хочешь посторожить? Одну ночку? Под дождем?

Валентин Сергеевич распрямился и посмотрел в пространство левее любкиного лица.

— Знаете, я никогда не был сторонником народовольческого фанатизма… Те, кто остался, видимо считают, что это целесообразно — взрывать одной бомбой и себя и царя. Но весь парадокс в том, что именно царя-то взорвать и не удастся. Хорошо, что танки сегодня не пошли…

Следующими в параде планет были две сестрички-старшеклассницы с третьего этажа. Жили они прямо напротив Артема и частенько зазывали к себе «послушать музыку и помочь немножко по биологии». Сестрички выскочили из подъезда, допудриваясь и взбивая челки.

— Девки, вы куда с утра пораньше? — весело удивилась Любка.

— К мальчикам! — на бегу выкрикнула одна из сестер.

— На баррикады! — томно добавила вторая.

Отвлекаясь на разговор, Любка потеряла бдительность. Муля, изощрившись, выгнула шею, прижала уши, дернулась и осталась без ошейника. Рванула с места она молниеносно.

— Стой! Стой, паршивка!

Муля неслась, как мустанг по прерии, коготками взбивая пыль. За ней уже мчался нестройный табун кобелей. Любка бежала следом едва не с рыданиями, понимая, что безнадежно отстает. Хотя Муля и была собачкой упитанной, но силы ей придавал душевный порыв. Толстые окорочка мелькали в воздухе так, что можно было подумать, будто вся собачья свора гонится за зайцем. Однако, в отличие от заячьего полоумного бега, Муля улепетывала донельзя игриво; ее подскакивающие движения были так завлекательны, что у кобелей уже безумно горели глаза, а из пасти вываливались языки. Становилось ясно: как только Муля оторвется на безопасное от хозяйки расстояние, ее тут же захлестнет волна разврата.

Собачья свадьба уже почти достигла проезжей части. На другой стороне шоссе начинались пустыри с раскинувшейся на них стройкой. И вот там-то Муля будет уже вне досягаемости…

Любка только сейчас услышала натужный, смешанный со скрежетом рев. По пустынному с утра шоссе двигалась колонна танков. Шла она быстро и не признавала на своем пути никаких задержек, точно спешащее на водопой стадо слонов. Тяжелые гусеницы последовательно корежили асфальт, и прямо под них сейчас летели одержимые половыми инстинктами собаки.

В ужасе приседая, Любка заорала так, что кобелей разметало в разные стороны. Муля припала к асфальту метрах в пяти от адских машин. Любка подходила к ней уже совершенно обессиленно, едва переставляя ноги; она захлебывалась в собственных слезах.

— Сука, дрянь, — ревела Любка, — потаскуха… Убью сейчас! — завопила она, приблизившись к Муле вплотную и не зная, чем замахнуться: ногой или поводком.

Муля оценила обстановку и перевернулась на спину, беззащитно задирая лапы. Перед Любкой возникла картина, полная вселенского трагизма: танки идущие сеять смерть и маленькая собачка, обреченно лежащая брюшком кверху в страшной близости от огнедышащей колонны. Глаза собачки мученически устремлены в беспросветное небо. На какой-то момент Муля на фоне танков затмила верещагинские черепа в «Апофеозе войны».

Не решаясь дать пинка живому шедевру и яростно всхлипывая, Любка подобрала бессильно раскинувшуюся Мулю и с дрожью в руках потащила прочь.

На обочине шоссе она наткнулась на генерала. Тот стоял навытяжку и с непредусмотренным уставом сиянием на лице отдавал честь проходящим танкам. Впадая в транс, Любка решила, что не надо никак на это реагировать, а лучше двигаться домой.

У подъезда ей встретился Валентин Сергеевич. На этот раз у него был вид декабриста, добровольно идущего на Нерчинский рудник. Валентин Сергеевич тащил множество сумок.

— Я не знаю, к чему все идет, Люба… Не знаю, не знаю! Только что звонил Артем, он продолжает стоять у «Белого дома»… Вот ведь юношеский максимализм! Просил сделать, все от меня зависящее для защиты демократии… — Валентин Сергеевич нервно посмеялся, — вот несу ему термос, еды, пару свитеров…

Любка поднялась на пятый этаж к тете Ане. После пережитого ужаса она не могла оставаться одна. Ей нужно было сесть и выговориться.

У тети Ани, как всегда, оказалось не заперто: она была глуховата и часто не слышала звонки в дверь. «А что брать у бедной пенсионерки?» — вздыхала тетя Аня на вопрос, не боится ли она воров.

— Тетя Аня, это — я! — крикнула Любка, заходя.

Тетя Аня не слышала, разговаривая в соседней комнате по телефону:

— …Вы записываете, девушка? Я диктую: Коновалов Артем, квартира номер шестьдесят, в числе первых отправился к зданию Совета Федерации противостоять восстановлению законной власти. Следующий — Валентин Гнедко, еврей по матери, ранее неоднократно высказывавший диссидентские взгляды… Алло, девушка! — визгливо сорвалась тетя Аня, — девушка, не вешайте трубку!

Трубку, видимо, повесили, потому что тетя Аня злобно шлепнула своей о рычаг и вновь начала набирать номер. Любка тихо подступила ближе и пригляделась: 09.

— Алло, справочная? Примите от меня справку…

С кружащейся от обилия впечатлений головой Любка поднялась к себе, открыла дверь и уронила Мулю на пол. Та встала, отряхнулась, примирительно помахала хвостом и пошла на кухню посмотреть, не осталось ли еще еды. Любка села на коридорную тумбочку, приминая пепельницу и щетку для волос. Даже в ночном кошмаре ей не могло привидеться, чем бывает чревата течка у собак, начавшаяся в дни военного переворота.

Вечером Любка гладила, стоя перед телевизором. Новоиспеченный комендант Москвы — военный с неправдоподобно квадратным лицом — объявлял о наступлении комендантского часа.

— Слышала? К теще завтра не поедем! — довольно предупредил жену Олег.

В углу ссорились дети. Мишенька построил что-то из обувных коробок, и к нему упорно лезла Настя, грозя разрушить все сооружение.

— Настька, уйди! — сурово шипел ее брат. — Не видишь — приватизировано!

По телевизору началась пресс-конференция членов ГКЧП.

— А где Горбачев-то? — удивилась Любка, вглядываясь в лица за длинным столом.

— В Крыму, дура, под охраной.

— Че его охранять-то?

— Чтобы новый указ не издал.

— А эти не издадут? — боязливо спросила Любка.

Олег хохотнул:

— Что они себе враги, что ли?

Любка пригляделась к гкчпистам: уж скорее они напоминали врагов рода человеческого, чем своих собственных. Нового указа не предвиделось, и успокоенная Любка продолжала гладить.

— Муля, фас ее! — возмущенно кричал Мишенька, указывая на сестру. — Все на защиту частной собственности!

Муля демонстративно отвернула морду к стене. Она то сонно посапывала, то вскидывала мохнатые уши, заслышав какое-нибудь шевеление на лестнице. Находясь взаперти, Муля, тем не менее не теряла революционной бдительности. Любка замечала ее порывы и с тоскою прикидывала, что же может готовить грядущий день.

Наутро она затянула мулин ошейник так, что та принялась возмущенно корябать его лапой. Любка сурово дернула поводок. Муля с нарочитым смирением подалась вперед и пошла, энергично повиливая задом и размахивая хвостом во все стороны.

У подъезда пока что было пустынно. Любка напряженно высматривала, не подходят ли кобели, и Муля занималась тем же самым. Однако против всех ожиданий дверь жалостно скрипнула и на крылечке появилась тетя Аня. Она была с саквояжиком а la мадам Шапокляк.

— Му-уленька наша гуляет! — присюсюкивая умилилась тетя Аня. — На-ка вот, поди сюда!

Муля заинтересованно махнула хвостом и задрала морду.

Тетя Аня вытащила из саквояжика окаменелую от времени сушку и, заигрывая, потрясла над мулиным носом:

— Служи! Служи!

— Служу Советскому Союзу! — гаркнул шедший от газетного киоска генерал. В руках у него был ворох листовок, напечатанных на бумаге туалетного типа.

Муля села и зевнула. Тетя Аня поджала губы и бросила ей сушку. Муля попыталась ее разгрызть, но не преуспела в этом и выплюнула угощение на асфальт.

— До чего страну довели! — тетя Аня с ненавистью покачала головой. — Честные люди ничего, кроме хлеба не видят, а у «челноков» его даже собаки не едят.

— Ничего-ничего! — радостно сказал генерал. — Вернется эта Светка — и с челноком у ткацкого станка будет стоять; как ей и положено, лимите!

Тетя Аня повздыхала и раскрыла саквояжик;

— Посмотри-ка, Любонька, что вот здесь написано? Мне соседка записала адресочек, а я теперь и прочитать не могу.

— Первый Зачат… Зачатьевский… — Муля взволнованно завиляла хвостом, и Любке срочно надо было принять дисциплинарные меры, — Первый Зачатьевский, а дом не то один, не то четыре. А что там, тетя Аня?

— Пожертвования там принимают народные, — с достоинством сказала тетя Аня, — трудовые наши сбережения; а кто и последнюю копейку отдает!

Тетя Аня стала класть адресочек обратно и, потеряв бдительность, распахнула саквояж чересчур широко. На Любку завораживающе блеснуло золото; множество цепочек и несколько толстых браслетов, как змеи обвивавших вычурно-крупные, усаженные жемчугом броши. Тетя Аня быстро защелкнула ободранный сейф.

— Это на что же деньги собирают?! — еле выдохнув, выговорила Любка.

— На восстановление истинной власти! — сурово и скорбно объявила тетя Аня.

— Это какой?

Тетя Аня чуть прищурилась, на глаз прикидывая любкину политическую ориентацию.

— Настоящей власти, Любонька, настоящей! — заверила она и скромненько зашаркала по асфальту.

Чтобы прошло наваждение от тетианиного золота, Любка, вернувшись домой, стала стирать. Это была ее любимая домашняя работа: глажение требовало гораздо большей сосредоточенности и нервного напряжения, а готовка налагала повышенную ответственность за результат. Любка любила стирать, а еще заниматься уборкой. И пару часов она спокойно и добросовестно возилась с бельем, а Муля отравляла ей любимое занятие настолько, насколько могла. Треклятая потаскушка словно прилипла к входной двери, тыкалась в нее носом, принюхивалась и возбужденно повизгивала, если по лестнице в это время проходил с собакой кто-нибудь из жильцов. Незнакомцы за дверью всегда реагировали на мулины позывы адекватно: они начинали упираться, хрипеть на поводке, тянуть хозяев в сторону любкиной квартиры, душераздирающе скрести когтями по кафелю и под конец отчаянно лаять, когда хозяева, пересилив своих любимцев, все-таки утаскивали их в нужном направлении. Муля разочарованно опускала хвост, но не сходила с боевых позиций. Вскоре сцена повизгивания, скрежета и лая повторялась с небольшими изменениями.

Ближе к полудню Любка с трудом разогнулась над ванной, выжала последнюю детскую майку, зверея от усилившихся визгов, протерла пол и, взяв еще мокрую тряпку, пошла к двери вершить расправу.

Увидев надвигающуюся опасность, Муля попробовала невинно завилять хвостом. Затем прижала уши и быстро метнулась вдоль стены по коридору. Любка перегородила ей дорогу, неумолимая, как бронетранспортер. Она дошла до того состояния, при котором пускают пулеметную очередь по мирной демонстрации.

Муля втянула голову в плечи.

Телефон зазвонил в самый решительный момент:

— Алло! Люба? Как вы там? — тревожно говорила Светлана из Польши.

— Как мы там? Да хоть вешайся — сил уже нет, вот как мы там! — остервенело закричала Любка.

— Что уже? — тихо и обреченно спросила Светлана.

— Уже? Да с твоей собакой и за пять минут с ума сойдешь! Эта дрянь под танки бросается!

— Под танки? С гранатами? — почти без голоса переспросила мулина хозяйка.

— Была бы у меня граната, я бы давно в нее запустила! Ты знаешь, что тут началось, когда ты уехала?…

Минут пять Любка, срываясь на крик, рассказывала о мулиной половой невоздержанности. Вдруг Светлана как-то странно хрюкнула в трубку:

— Люб, ты подожди… Да шут с ними, со щенками… Кто в «Белом доме»? Коммунисты?

— А я почем знаю? Артем туда, вроде, пошел, и Валентин с четвертого.

— Ясно. А на улицах что? Бои?

— Еще какие! — ядовито уколола Любка. — Я с кобелями знаешь как воюю?

— По телевизору-то что говорят? — отчаянно добивалась Светлана.

— Танцы по телевизору! Балет! «Лебединое озеро»! Светка, если ты завтра не приедешь…

— Я вот и думаю… Не знаю, возвращаться ли теперь…

Любка едва не задохнулась.

— Светка! — заголосила она так, как от века голосили русские женщины. — Ты чего? Ты совсем? Что я тут с твоим барахлом буду делать?! У меня своих трое! А если она ощенится? Мне за собачий приплод никто квартиру досрочно не даст! Я тебе в Польшу щенков отправлю! Заказной бандеролью!

— Отправляй, отправляй! — раздраженно перебила Светлана. — Ты что хочешь, чтобы я сейчас за собакой вернулась? Так, может, больше уже не выпустят!

— Ты, Люба, меня пойми, пожалуйста, — уже помягче сказала она. — Ну течка, но ведь можно ее пережить? Это — еще дня на три, не больше, а коммунисты — это снова лет на семьдесят!

Любка молчала и яростно дышала в трубку.

— Ты Мулю маме отдай, если совсем допечет, — сказала Светлана чуть погодя медленным, потерянным голосом, — или — свекрови. Она, хоть и бывшая, но, может, возьмет, будет ей память обо мне…

— Свет! Ты умирать собралась, что ли? — с невольным состраданием спросила Любка.

— Да ведь если я остаюсь, то уже насовсем… Насовсем, понимаешь?! — прокричала она сквозь слезы. — Мы с тобой, может, последний раз разговариваем… А потом тебя за такой разговор — как за контакты с иностранцами…

Светлана уже вовсю всхлипывала. Она воочию видела перед собою стремительно падающий железный занавес.

— Давай, Люба… Всего тебе… И спасибо за все… Не обижай там мою Муленьку!..

На рыдающей ноте разговор прервался. Любка села на коридорную тумбочку в полной прострации. Муля осторожно высунула нос из комнаты и быстро попятилась обратно.

Чтобы прийти в себя, Любка решила раньше обычного сходить за дочкой в садик. На обратном пути Настя возбужденно размахивала куклой Барби во все стороны: в садике она наслушалась политических новостей.

— Мам, а Нина Владимировна говорит, что «челноков» теперь не будет.

— Ну не будет — и не будет…

— А как же тетя Света?

— Убить ее мало! — от души сказала Любка.

Настя притихла, осознавая мудрость государственной политики.

Любка усадила дочку обедать и включила телевизор. Там показывали что-то напоминающее американский боевик: несколько представительных людей, похожих на политиков и одетых в строгие костюмы, широким шагом подходили к самолету. Любка привычно ожидала, что сейчас по ним будут палить из автоматов или брать в заложники, но узнала усы Руцкого и догадалась, что это — не кино. Тут и диктор сообщил, что группа политических деятелей летит в Форос — освобождать томящегося у моря Горбачева. Потом пошли кадры, посвященные, надо понимать, последним двум с половиной дням; «Белый дом», окруженный кольцом добровольцев и хлещущий по ним проливной дождь; Ельцин с воззванием на броневике; пресс-конференция членов ГКЧП и подрагивающие на красном сукне пальцы Янаева; танки, ревущие на ночных улицах; собирающуюся вокруг чего-то толпу, кровь, текущую из-под ног у людей и тело с разможженной головой…

— Ешь, давай, остывает, а то телек выключу! — раздраженно прикрикнула Любка на Настю, оцепенело таращащуюся в телевизор. Сама она, чтобы не терять времени, намешивала для Мули в овсянку мясные обрезки.

После обеда Муля на законном основании запросилась гулять. При первых же требовательных поскуливаниях у Любки уже сработал внутренний переключатель, переводивший ее из демократически расслабленного домашнего режима в режим беспощадного подавления свободной воли.

День был теплый и благостный по контрасту с двумя дождливыми предыдущими. В такие дни пенсионеры обычно сидят на лавочке перед подъездом; и сейчас, в рамках традиции, там присутствовала тетя Аня. Тетя Аня беседовала с Валентином Сергеевичем, который возвращался домой, но был задержан для тетианиных излияний:

— …Вы подумайте, что за изверги! И как у них только рука поднялась! Трех мальчиков, таких молодых… когда их сегодня в гробу показывали, просто сердце кровью обливалось! Мало им того, что семьдесят лет страну терзали…

Валентин Сергеевич устало кивал.

— С возвращеньицем вас, Валентин Сергеевич, — обрадовалась Любка.

— Вот они, наши герои-то! — тетя Аня едва не всхлипнула в порыве патриотизма, — вот на ком демократия держится!

Валентин Сергеевич улыбнулся с некоторой натянутостью;

— Ну, это лишнее, Анна Трофимовна… я у «Белого дома» стоял только ночь… А вчера, откровенно говоря, надежды уже не было никакой. Я решил: поеду на кафедру, договорюсь как-нибудь с вахтером, закроюсь там на ночь и буду перечитывать все, что потом должны запретить. Чтоб хоть запомнить… Хоть пересказать!

Валентин Сергеевич поднял усталую голову и смотрел взглядом пассионария, осознавшего роль своей личности в истории.

Тетя Аня еще восторженно повздыхала, потом бережно, чтобы снова не раскрылся, подняла свой саквояжик и зашаркала домой.

Любке пришлось еще постоять на улице, потому что Муля никак не хотела отправлять естественные надобности. Она вроде бы ковыляла от кустика к кустику, принюхивалась и искала место, но в следующую секунду уже замирала, и ее мохнатое ухо вставало по стойке «смирно». Словно зов природы действительно носился в воздухе, и был таким же властным и непререкаемым, как призыв на митинге, выкрикнутый через мегафон.

Из подъезда вышел генерал. Он был уже не в мундире, а в обычной рубашке и брюках. Генерал ежедневно, презирая погодные условия, совершал длительные прогулки, и благодаря им, даже выйдя в отставку, оставался в форме. Шагал он бодро и четко, с обязательной отмашкой рук, и прохожие заглядывались на него, как на парад, проводимый одним единственным человеком. Маршрут генерала был около восьми километров протяженностью, и с тех пор, как впервые был пройден, изменился только раз — слегка укоротился, когда Альберту Петровичу стукнуло семьдесят.

Генерал встал на крыльце и опустил руку в карман. Казалось, сейчас он вытащит оттуда карту местности, развернет и отдаст громовой приказ.

Альберт Петрович достал тщательно отутюженный носовой платок и отер глаза.

— Альберт Петрович, правда, что теперь опять демократия? — крикнула Любка, не совсем разобравшаяся в телевизионных комментариях.

Генерал быстро сунул платок в карман и повернулся к Любке:

— Богадельня! Богадельня, а не армия! Покатались на танках по столице… — он глубоко глотнул воздух. — Не так мы в семьдесят девятом брали дворец Амина!

Он быстро зашагал прочь от подъезда.

За ужином Любке едва не пришлось выключить телевизор; пришедший с работы Олег был отчаянно зол на все политические режимы вместе взятые за целый рабочий день простоя. На каждое сообщение диктора с экрана он отвечал взрывом таких комментариев, что даже Мишенька, привыкший к папиной экспрессивной манере изъясняться, с интересом прислушивался. Потом со ступеней «Белого дома» начали транслировать концерт в честь победы демократии, и Олег угрюмо, но уже молча уставился на простирающую к людям руки Лайму Вайкуле.

Концерт показывали долго, и за ним прошел целый вечер. После вайкуле и кобзонов начались «ддт» с «алисами», и толпа уже ходила ходуном и отплясывала на всем пространстве от стен «Белого дома» до Москвы-реки. С высоты ступеней, которые еще с утра заслоняло живое (или чуть живое от усталости) кольцо, за народным ликованием наблюдали артисты. Они профессионально ярко улыбались и посылали немой привет, когда на них наводили объектив. Среди подпрыгивающей и притоптывающей толпы случайно промелькнула одна из сестер — подружек Артема. Она сидела на чьих-то плечах, по-фанатски махала руками и кричала оглушительное «ура» всем; любимой группе, освобожденному президенту, демократическому строю. Того, кто служил опорой фанатке демократии, не показали, выбрав одну девушку, оголтело и счастливо вопящую, выразительницей народного настроения.

— Люб, слышь? Да оторвись ты от телека! Собака просится.

Муля стояла в дверях комнаты и, не решаясь завилять, только взмахивала хвостом. В глазах ее светилась надежда.

С каким-то отупением и равнодушием Любка встала, надела на Мулю поводок, и обе зашагали к лифту.

Во дворе не было никого — ни людей, ни собак, и поддувал легкий, ласкающий ветерок. Любка простояла на улице даже дольше, чем требовалось, до того приятная была погода. Муля уже сделала все, для чего вышла на улицу, и теперь топталась без дела на расстоянии поводка от хозяйки, поджидая, когда ее уведут домой, или когда перед ней возникнет страстный ночной незнакомец.

— Люба, здравствуй! Ты никак нашу собачку усыновила?

Любка обернулась, увидела перед собой сожженного солнцем и опаленного горными ветрами альпиниста, прикрепленного к каменно-тяжелому рюкзаку, и поняла, что это бывший муж Светланы. Они продолжали жить в одной квартире, оставались в приятельских отношениях и развелись только потому, что с развитием перестройки не стало повода бывать вместе: Светлана челноком сновала через польскую границу, а Сергей убедился, что статья о тунеядстве бездействует, бросил свое КБ и, подрабатывая то там, то здесь программистом, все оставшееся время проводил в Крыму на тренировках и чемпионатах. Встречаясь иногда в Москве с женой, он радостно удивлялся, а Светлана оставляла ему кое-что из привезенного польского барахла, чтобы было в чем ходить подрабатывать.

Любка хмыкнула:

— Вашу собачку усыновить — надо себя не любить, — выдала она непроизвольный афоризм.

Муля приветливо виляла хвостом и ласкалась к знакомо пахнущему человеку, правда уже не помня, кто это такой. Сергей потрепал ее по мясистому, в складочках загривку.

— Ну-ка, Муля, расскажи, чем ты тете Любе не угодила!

— Щенков ей, видишь ли, завести приспичило, — сообщила Любка тоном народного судьи, — времени другого не нашла!

Сергей смеялся, еще сильнее тормоша счастливую Мулю. Потом он выпрямился.

— Кстати, Люба, что это на Садовом возле метро «Смоленская» весь парапет разворочен и венки лежат? Авария была крупная?

— Да нет, — объяснила Любка равнодушно, — переворот.

Мулин поводок подозрительно натянулся. Любка, молниеносно отреагировав, подтащила ее поближе и зорко вгляделась в темноту. Там, в непосредственной близости от них, возник очередной кобель. Он возбужденно принюхивался и делал боязливые шажки, но подступал все ближе. Муля переминалась с лапы на лапу и подбадривала его призывным повизгиванием.

— Вот, пожалуйста! — гневно выкрикнула Любка. — Нашла-таки кавалера! Да я тебя сейчас!..

Не выпуская из рук мулин поводок, она яростно пнула ногою воздух в сторону кобеля. Тот отскочил, но не ушел. Любка нагнулась и пошарила по земле в поисках оружия пролетариата.

— Ты погоди! — Сергей потянул ее за рукав. — Какой переворот? Что переворачивали?

— «Белый дом», вроде, — сказала Любка, разгибаясь и тяжело дыша.

— А кому он мешал? — недоуменно спросил Сергей.

— Да, что-то там коммунисты с демократами… Но ты не боись: все по-прежнему осталось.

Она швырнула в кобеля подобранным мелким камушком. Тот метнулся за угол. Любка отерла лоб, как после тяжелой работы, и между делом сообщила:

— Тут пару дней все на ушах стояли, а сегодня, кажись, утихомирились… Ты что, вообще не в курсе?

— Откуда? — Сергей улыбнулся улыбкой свободного и непричастного политике человека.

— А приемник ты в горы не носишь?

— Бог с тобой! Лишний груз.

— М-м-м…

Сергей сбросил рюкзак, поставил его на землю и расправил плечи. Любку всегда впечатляла непомерная тяжесть его снаряжения.

— Ты где лазил-то в этот раз?

— Все больше на Форосе.

— Ну?! — не поверила Любка. — А Горбачева там в заложниках держали.

— Отпустили? — без интереса осведомился Сергей.

— Ага.

Сергей закурил и отрешенно выпустил дымок в ночное небо:

— На Форосе и в заложниках не грех посидеть — такая красота! Там скала есть одинокая — точь-в-точь парус под ветром. Она и называется «Парус». К земле стоит под острым углом… не понимаешь? Ну это не так, а вот так! — он показал ладонью. — На этом Парусе я последнюю неделю и провисел…

Любка слушала вполуха, поминутно отклоняясь в сторону, потому что Муля изо всех своих слабых сил билась и дергала поводок, как рыба леску. Кобель появился опять.

— …Встанешь там на вершине, солнце слепит, вокруг ветер, и ничего тебе не надо: ни коммунистов, ни демократов…

— Мне тоже уже ничего не надо! — в сердцах выпалила Любка. — Только эту проклятую суку домой увести… А ну, пошли! — рывок поводка. — Пошли, я кому сказала!

Вдруг что-то громыхнуло, словно был дан артиллерийский залп. Любка в испуге замерла на месте. Сергей бросил сигарету.

А над домами рос и распускался огромный цветок салюта. Потом еще и еще один; залпы разрывали тусклое и беззвездное небо. Дома вокруг ожили — из окон и с балконов по традиции полетело «Ура!». Во всеобщее ликование врезался только один нестройный крик:

— Стой! Стой, потаскуха!

Сбросив путы, неуместные в этот победный день, Муля мчалась навстречу Свободе.

Василию Петровичу очень хотелось бы лечь с женой, хоть и временами он склонялся к теще. Та лежала в чистеньком, сухом месте (почва — почти песок, а сверху — приятно пахнущий можжевельник), жену же постоянно заливало на восьмое марта и на ноябрьские праздники. Каждый раз, когда приходилось навешать ее в это время, Василий Петрович вспоминал дорогу от бараков — на стройку в Комсомольске-на-Амуре и понимал, что пройти такое можно лишь однажды от большого желания строить коммунизм.

Однако у жены было гордое надгробие из черного гранита под белой березой, а у тещи — типовая бетонная плита, под которой земля уж точно пухом не покажется. К тому же на жениной плите уже были высечены фамилия, имя, отчество Василия Петровича и даже оформлено место для фотографии. Он сам занимался этим целый месяц год назад, когда жена слегла с параличом. Логичнее было бы высечь первым имя жены, но из деликатности Василий Петрович начал с себя, а чтобы дать жене понять, что он не торопится, добавил даже паспортные данные. Работая над женской половиной памятника он попутно объяснял не сводящей с него гамлетовского взгляда Полине Гавриловне, что увековечить свое имя самому гораздо надежнее (не говоря уже о дешевизне), что неизвестно будут ли этим заниматься наследники, а ведь может статься, что зажмут и плиту, и золоченые буквы, а имена покойных вырежут на березе за холмиком. Кроме того, Василию Петровичу хотелось бы напоследок вспомнить свое изначальное ремесло резчика по камню, потому что вспоминать, а тем более применять специальность работника по кадрам было несколько неуместно. Мозг Полины Гавриловны, не смотря на паралич, активно функционировал и трезво оценивал ситуацию: ни детей, ни внуков, ни даже родни, придется завешать квартиру за предсмертный уход, а такие «ухажеры» на радостях, что решился квартирный вопрос, могут закопать и под скамейкой в парке и даже не позаботиться, чтобы на ней значилось классическое: «Здесь были Вася и Поля». И Полина Гавриловна наблюдала за мужем со смешанным чувством. Вернее одним глазом она выражала непротивление насилию и понимание неизбежного, а другим, дальним по отношению к Василию Петровичу, — страстное желание вырвать у мужа инструмент и в ответ на заботу о будущем выбить у него на лбу что-нибудь из репертуара заборов и скамеек.

Оглядывая памятник, Василий Петрович неожиданно спохватился, что даты жизни и смерти Полины Гавриловны на нем не проставлены (ведь не мог же он их выбить заранее!) А кто и на какие деньги проставит дату его собственной кончины? Василий Петрович разволновался: даже за гробовой доской его ждали проблемы.

Затем он с облегчением вспомнил про Сергея и успокоился. Тот когда-то предлагал адекватное и современное решение проблемы с надписью. У Василия Петровича отложилось в памяти даже слово: пульверизатор.

Минздрав предупреждает; чтение этой книги вредит вашему зрению!

На экране — райский сад. Разъяренный Господь Бог трясет перед носом Адама покусанным яблоком. Ева прячется за адамову мускулистую спину. Змей, свисающий с ветки, от души скалит зубы. Архангел Михаил поигрывает огненным мечом и многообещающе смотрит на Адама.

В ответ на все Адам широко, по-голливудски улыбается. Неторопливым, раздолбайским шагом он подходит к Господу Богу и протягивает ему жвачку «Стиморол». Господь Бог начинает жевать, расцветает и забывает все адамовы грехи. Змей разочарованно плюется и уползает на дерево. Архангел Михаил швыряет меч в ножны и бормочет: «Вот Бога душу мать!..» А Адам берет Еву за руку, прихватывает пачку «Стиморола» и победно идет к выходу из рая, который теперь ему на фиг не нужен.

Голос за кадром; «Жевательная резинка «Стиморол» — почувствуйте себя у Христа за пазухой!»

Пещера. Шкуры. Мерцающий огонь. Женщины с первобытными прическами. В углу пещеры — вопли и причитания: хоронят неандертальца. В могилу к нему кладут предметы первой необходимости в загробном мире: каменные ножи, глиняные горшки, кусок мамонта, забитого им перед смертью и девушку, которую он чаше других уводил в лес. Все положено, и могилу уже хотят засыпать землей. В этот момент появляется некто в очках, белом халате и улыбке, натянутой на все тридцать два зуба. Не меняя выражения лица при виде мертвого тела, он опускает в могилу тюбик пасты «Бленда-мед» и зубную щетку.

Голос за кадром: «Не думайте, что хоть где-то вы сможете обойтись без продукции компании «Проктер энд Гэмбл»!»

Строительство пирамиды Хеопса. Сотни рабов, изнемогая, тащат плиты, свистят бичи, в отдалении, стоя на колеснице, фараон с умиротворением на лице наблюдает за ходом работ.

Голос за кадром: «Он думал, что предусмотрел все…»

Следующий кадр: много лет спустя, пирамида уже построена. Словно из-под земли в ней возникает ловкий вор, крадется вдоль стены и набивает мешок, сокровищами. Набив его до отказа, он вскидывает мешок на плечо и сочувствующе оборачивается к пожелтевшей мумии:

— Обокрали? Надо было ставить «Клиффорд!».

Первый век нашей эры. На экране — горящий Рим. Обеспамятев от страха, люди бегут, сломя голову. Сверху на них рушатся пылающие дома. Вопли, стоны, кровь — все, что положено в таком случае. На балконе своего дворца сидит Нерон, потягивает вино, гадко улыбается и поднимает фотоаппарат. Вспышка озаряет обожженные трупы.

Голос за кадром: «Теперь на память о приятном вечере о вас останется не только строчка в учебниках, но и снимок «Поляроид»!»

Средневековый город. Рыночная площадь кишмя кишит народом. Посреди площади на возвышении сложен костер. Палач в угрожающе красном одеянии зажигает факел. Из темницы выводят юную ведьму. Ведьма одета во все белое и на ходу пританцовывает. На полпути к эшафоту она останавливается и с шаловливой улыбкой говорит в камеру;

— Вы думаете я сошла с ума? Вовсе нет! Просто благодаря гигиеническим прокладкам «Олвиз» я чувствую себя комфортно даже в самые тяжелые дни!

На экране — полотно Леонардо да Винчи «Мадонна Литга». Камера движется по картине и та оживает: младенец тянется к материнской груди, но мадонна с улыбкой грозит ему пальцем и взамен протягивает йогурт «Эрманн».

Голос за кадром: «Мама лучше знает, что для тебя нужно, малыш!»

Следующий кадр; младенец Иисус на картине с аппетитом чавкает йогурт и превращается в статую Давида работы Микеланджело.

Конец XIX века. Россия. Имение «Ясная Поляна». Обеденное время. За столом прозаик всех времен и народов — граф Лев Николаевич Толстой. Софья Андреевна дрожащими руками подает на стол жареного поросенка. Толстой негодующе отодвигает блюдо и берет из крестьянской миски сырую репку.

Следующий кадр: Толстой собирается на выход. Софья Андреевна держит на вытянутых руках дорогой костюм. Толстой демонстративно проходит мимо, надевает крестьянскую рубаху, подпоясывается веревкой и, оставшись босым, выходит из усадьбы.

Выйдя за ворота, он останавливается, тайком вынимает из кармана широких крестьянских штанов бутылочку «Спрайта» и с облегчением к ней прикладывается.

Голос за кадром: «Имидж — ничто, жажда — все. Автор романа «Воскресенье» знает, как не дать себе засохнуть!»

XX век. Москва. Знаменитый первый субботник. Ленин с помощью трех красноармейцев несет на плече бревно. К нему подбегает корреспондент:

— Каждый субботник отнимает много сил. Что вы предпринимаете, чтобы решить эту проблему?

— Расслабьтесь, батенька! — дружелюбно советует Владимир Ильич, — я эту проблему уже решил!

Ленин снимает кепку, отирает лоб, подмигивает корреспонденту и достает из кармана «Сникерс».

Следующий кадр: Владимир Ильич в кремлевском кабинете. На столе стакан чая и все тот же «Сникерс». Перед Лениным — декрет «О ликвидации кулачества как класса». Владимир Ильич отпивает глоточек чая, откусывает кусочек «Сникерса» и ставит размашистую подпись.

Москву уныло заносит снегом. Но, в принципе, это не страшно. Знаешь, в общем-то это нормально, это не самая большая твоя проблема!

У дверей «Метелицы» безрадостно топчет снег охранник автостоянки. В ботинках — кладбищенский холод. Пуленепробиваемый жилет не греет душу. Погода не то озверела, не то просто охамела, а управы никакой. Он поднимает глаза; видит сияние чьей-то улыбки и думает о том, как приятно было бы разнести эту рожу из огнемета.

— Привет! Знаешь, я хотел спросить у тебя одну вещь: ты что-нибудь слышал об Иисусе? Слышал? Тогда это просто классно! Нет, что ты, он не авторитет! Вернее, конечно, авторитет, но смотря для кого! Он… понимаешь, он, в общем-то, умер за нас.

— А кто его убрал? — охранник проявляет легкий интерес.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — проповедник смеется тридцать секунд и смотрит на часы. Потом говорит серьезным тоном:

— Понимаешь, Иисус умер. Его распяли на кресте. Ему было больно! — страдальческая гримаса. — Очень больно! Ему в руки вбили гвозди! И в ноги тоже! Тебе когда-нибудь в руки вбивали гвозди?

— Ну… Бывали разборки, но не так же…

— Нет, парень, ты просто не понял! С Иисусом никто не устраивал разборок! Он умер за нас! Скажи пожалуйста: за тебя кто-нибудь когда-нибудь умирал?

— А кому за меня умирать? Я ж не подставляю никого…

— Иисуса тоже никто не подставлял! — проповедник радостно смотрит в глаза — Но, видишь ли, в чем дело: он захотел умереть, чтобы мы с тобой спаслись!

Проповедник убеждающе кивает головой и показывает охраннику большой и указательный пальцы, сложенные колечком:

— Смотри! Иисус хотел, чтобы у нас с тобой все было О’Кей, и здесь и там — палец тычет в небо, — представляешь?

Охранник взирает без признаков понимания.

Проповедник предпринимает новый бросок, но уже несколько торопливо:

— Все дело в том, что Иисус — это твое спасение. Тебя когда-нибудь кто-нибудь раньше спасал?

— Что-то грузишь ты не в тему…

— Отлично! Нет, это просто классно, что тебя спасли! Скажи пожалуйста, а тот, кто это сделал, потребовал от тебя благодарности?

— Не-а, на халяву попал, — абсолютно не укладываясь в схему, вдруг заявляет охранник.

— Как нет?

— Ну, это был АКМ[27], он не разговаривает.

На всякий случай проповедник сообщает:

— Просто я хочу, чтобы ты был в курсе: если тебя спасет Иисус, он не потребует за это ни цента благодарности. Подумай, где ты еще можешь найти такое спасение, которое не стоит ни цента?

Охранник отвечает зевком и похлопывает себя по кобуре.

Проповедник смотрит на часы:

— Короче, парень, ты хочешь спастись?

Охранник впервые реагирует со слабовыраженным чувством юмора:

— Вот включат мне счетчик — тогда подумаю.

Проповедник вспыхивает на прощание колгейтно-белыми зубами и энергично пожимает руку:

— Я очень рад, что мы с тобой познакомились! Если все-таки захочешь прийти к Иисусу, то вот тебе адрес.

Адрес, по которому ждет Иисус, закатан в прозрачный пластик. Охранник оценивает это и твердым пластиковым уголком начинает ковырять в зубах. Он полагает, что атака окончена…

— Привет! Меня зовут Владимир! А тебя? Олег? Это здорово! Это действительно здорово! Послушай, Олег, я хочу, чтобы ты посмотрел вот на эти фотографии!

По одной фотографии расплывается унылая толстуха, на другой кокетничает подтянутая фотомодель в красном бикини. Олег выходит из морозного оцепенения и тычет пальцем в пупок фотомодели:

— Во! Вот эта слева мне пойдет! Живьем покажешь?

Новый агитатор энергично кивает, но немного отодвигает фотоальбом:

— Видишь ли, все дело в том, что с тех пор, как эта женщина сбросила пятьдесят килограммов, она вошла в совет директоров компании «Гербачай» и сейчас живет и худеет в Лос-Анджелесе. Скажи, тебе хотелось бы так же похудеть? А поехать в Лос-Анджелес?

— В совет директоров? — охранник поковыривает зубы.

— Конечно! — по-детски радуется агитатор. — Знаешь, тебе нужно только стать дистрибьютором нашего продукта; а ты им станешь сразу, как только узнаешь, что это такое!

— В натуре?

Агитатор вдыхает полной грудью и становится на старт. Он распахивает другой альбом:

— Сначала я хочу тебе рассказать о китайских императорах. Как ты думаешь, они были умными людьми?

— Ну…

— Отлично, значит ты веришь в то, что они были умными людьми. Это классно, что ты это понимаешь! А как ты думаешь, они заботились о своем здоровье?

— Ну …

— Это просто замечательно, как ты все понимаешь! Знаешь, я думаю, ты быстро сделаешь свою карьеру в нашей компании! Ты правильно сказал — хлопок по плечу — китайские императоры очень заботились о своем здоровье, поэтому они придумали уникальные рецепты питания на основе трав, а потом передали эти рецепты президенту нашей компании. Я думаю, это действительно здорово, что теперь мы можем жить по рецепту китайских императоров!

Заметив, что соображаловка охранника мало-помалу глохнет на морозе, агитатор вовремя распахивает первый фотоальбом и тычет Олегу под самый нос женщину в бикини. Олег снова проявляет признаки интеллекта:

— О! Опять та самая!

— Конечно! И я думаю, ты сможешь легко с ней познакомиться! Сначала тебе надо стать дистрибьютором гербачая, потом супервайзером над другими дистрибьюторами, потом — менеджером группы супервайзеров, потом — генеральным директором московского офиса, и тогда ты приложишь еще совсем немного усилий и станешь членом совета директоров! И еще!!! Все это время ты не будешь есть ничего, кроме гербачая, ты похудеешь, ты пройдешь полный комплекс оздоровления, дела у тебя пойдут в гору, у тебя все будет О’Кей и на работе и с твоей девушкой, и это будет классно, вау!

Агитатор выбрасывает кулак вверх, как фанат на концерте.

Олег осмысливает, уставившись на истоптанный снег. Агитатор набирает обороты;

— Знаешь, просто многие люди думают, что гербачай — только еда, но это не так — агитатор подкрепляюще качает головой. — Скажи, пожалуйста, ты чем-нибудь болен?

— Да ты раньше сдохнешь, чем я заболею!

— Отлично! Дело в том, что если тебе правильно поставить диагноз и пить гербачай, то он вылечит тебя от этой болезни!

— А если неправильно поставить диагноз?

— Тогда он вылечит от другой болезни! (Сугубо доверительно) И понимаешь, на самом деле, для многих людей он является настоящим спасением.

— А Иисус?

— Что Иисус?

— Он тоже спасение?

Дистрибьютор начинает соображать:

— Ну, в общем, он тоже спасение, только не такое.

— Ваше почем?

— Сто пятьдесят долларов упаковка.

— А Иисус бесплатно!

Охранник издевательски ухмыляется.

Дистрибьютор торопливо обдумывает, чем бы возразить, потом просто сует охраннику бумажку с адресом и делает энергичную улыбку:

— В общем, если ты все-таки захочешь прийти к гербачаю, то вот адрес. Знаешь, я был действительно рад с тобой познакомиться!

Агитатор исчезает в метели.

Охранник пытается поковырять приглашением в зубах, но картон оказывается мягким.

Олег недоволен. Он пытается ногтем выцарапать то, что засело в кариесной дырке, и вдруг видит перед собой такую сверкающую белизну, которая, если верить, бывает только от употребления стирального порошка «Омо» или «туалетного утенка». Но оказывается, что перед ним просто-напросто улыбка фирмы «Колгейт».

— Добрый день! Одну минуту вашего внимания! Мы проводим небольшой социологический опрос. Скажите, пожалуйста, как вы расцениваете состояние окружающей среды?

— Ну… Хреново.

— Замечательно! А как вы расцениваете в целом здоровье общества?

— В целом? — тяжело соображает охранник. — В целом — СПИД.

— Отлично! — человек опроса по-фанатски взмахивает кулаком и делает пометку, что в целом — СПИД.

Охранник смотрит с хмурым интересом, не понимая, чему человек радуется.

— Скажите, пожалуйста, а сами вы считаете себя частью общества? Или, скорее, окружающей среды?

— Ну че тебе надо-то?! — страдальчески взвывает охранник, которого окружающая среда только что обдала ледяным порывом ветра. Он принимается отчаянно топтаться на месте.

У человека опроса синеют губы, но тем не менее он старается счастливо улыбаться.

— Я хочу, чтобы ты знал, что сейчас, когда все больны, тебе не обойтись без экологически-чистой косметики фирмы «Нью-Вошь».

Ветер взвивается с новой силой. Агитатор отчаянно обхватывает себя руками и выдавливает:

— Знаешь, просто все дело в том, чтобы ты понял, в чем действительно твое спасение на данный момент…

— Иисус, — огрызается уже просвещенный охранник, — Иисус и Гербачай, а с вошью можешь отвалить, даже если она экологически чистая.

— Как ты думаешь, — человек опроса шевелит отмороженными губами, инки Огненной Земли были умные люди?

— Да поумнее тебя, наверно!

— Отлично! Ты знаешь, инки Огненной Земли действительно понимали, что им нужно…

Будучи не в состоянии долее работать на морозе, агитатор леденеет в счастливой улыбке.

Охранник входит в положение и похлопывает агитатора по плечу:

— Ладно, хорош! Давай свой адрес, я уже понял, в чем действительно мое спасение.

Агитатор послушно кивает и скрюченными от холода пальцами протягивает адрес.

— На случай, если ты все-таки захочешь…

— Я понял! — Охранник делает фанатский жест рукой. — Знаешь, это действительно классно, что вы существуете и что вы поможете мне решить мои проблемы!

Человек опроса часто кивает и радостно светится сквозь пургу нежно-фиолетовым цветом. Охранник берет карточку и, найдя, что она достаточно твердая, с радостью доковыривает зуб.

— Извините пожалуйста, разрешите задать вам один вопрос!

Охранник неторопливо оборачивается. Нет, новый агитатор — совсем никуда! Никакой напористости, зато интеллигентская гнильца так и прет наружу.

— Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к Иисусу Христу?

— У меня даже адрес есть.

— Дело в том, — агитатор вздрагивает от холода всем телом и проникновенно улыбается, показывая глазами на небо, — дело в том, что Иисус, он здесь!

Из ресторана в это время выходит посетитель и направляется к своей машине модели «Бронетанковый джип». Открывает и проносит ногу внутрь салона. В этот момент охранник наклоняется к его уху:

— Слушай, мужик, тебе цирк в дорогу не нужен?

Хозяин машины размышляет с занесенной ногой:

— Цирк? Никулинский?

— Нет, местный. Но со спецэффектами.

— Со спецэффектами — давай!

— Тогда подожди садиться — установим сначала.

Хозяин машины послушно выносит ногу обратно на холод и освобождает плацдарм для установки цирка. Охранник широким жестом предлагает новому дистрибьютору занять место в машине. Тот ныряет в салон, не раздумывая. Хозяин джипа в замешательстве пытается открыть рот, но быстрее его открывает мгновенно отогревшийся агитатор:

— Дело в том, что Иисус…

Машина кинематографично взрывается.

Охранник хлопает по плечу владельца горящих обломков и показывает стволом автомата на небо:

— Иисус, он там! Хочешь к Иисусу?

Хозяин покойного джипа в ужасе мотает головой. Охранник добродушно поясняет:

— А чувак хотел. Пусть порадуется!

— Уважаемые пассажиры! Наша (хи-хи) с трудом управляемая машина, совершающая рейс Москва — Адлер, находится на высоте трех тысяч метров над уровнем моря. Если у вас еще не кружится голова от высоты, пусть она закружится от качества нашего обслуживания!

В салон выходят стюардессы, покачивая бедрами на уровне глаз уважаемых пассажиров. На недосягаемо высоком уровне цен мимо проносятся горячительные напитки. В знак протеста пассажиры открывают бумажные пакеты и начинают со знанием дела туда тошнить. Один из пассажиров встает и с видом человека, грядущего в заслуженную нирвану, отправляется к туалетам в носовой части.

Микрофон откашливается и сообщает приятным, хотя и чуть прокуренным баритоном:

— Уважаемые пассажиры! Говорит командир авиалайнера. Если у кого-то будет желание забить козла или расписать пульку, то милости просим! Нашим лайнером уже управляет автопилот.

Человек, направлявшийся в нирвану, то бишь к унитазу, в раздумий останавливается в носовой части, достает некое огнестрельное оружие и устало, но внятно произносит:

— Так, спокойно, без лишних движений! Самолет летит в Стамбул.

Пассажиры незамедлительно начинают реагировать. Слышны выкрики;

— Водитель, откройте двери! Пусть мужчина сойдет, не мешает движению!

— Таки в Москве не достать билетов на Стамбул?

— А в Анталию завернуть нельзя?

— Молодой человек, вам заложницы не нужны? Безропотные!

Дамы приглушенно обсуждают размеры огнестрельного оружия.

От недостатка животного страха у пассажиров террорист слегка звереет. Он ловит пробегающую мимо стюардессу и утыкает ей в живот автомат. Та недовольно отряхивает блузку:

— После вас никаким «Тайдом» не отстираешь, а ведь я — лицо компании, мне всегда надо быть на высоте.

— Когда мы начнем поворачивать на Стамбул?

— На какой Стамбул? Вы смеетесь? До Стамбула штурман отыграться успеет.

Террорист демонстративно устанавливает на своем оружии оптический прицел и громко спрашивает, кто из пассажиров успел застраховаться. Пассажиры ахают и наводят на террориста видеокамеры.

— Мужчина, не стойте в проходе! Вы шли в туалет — так и идите в туалет, а другие кушать хотят!

Это стюардессы начинают разносить обед. Одна из них силой опускает террориста в свободное кресло, раскрывает перед ним столик и швыряет на него горячую упаковку.

Террорист разъярен не меньше, чем приведение, в которое не верят. Поскольку встать из-за столика он не может, боясь опрокинуть на себя дымящийся обед, то выпускает короткую очередь по стюардессам. У одной из них пуля, пройдя под юбкой и не разорвав колготок «Сан Пелигрино», оцарапывает бедро. Стюардесса сразу с готовностью падает.

В самолете появляется профессионально свирепый омоновец. Он перешагивает через стюардессу, ковыряет дубинкой рану и констатирует:

— Имуществу компании нанесен ущерб. Гражданин, пройдемте!

Террорист начинает нервно есть, не снимая с обеда фольги. Омоновец пытается отобрать у него упаковку, но террорист плачет, давится и стреляет во все стороны. Стюардессы морщатся. Они подозревают, что у террориста уже началось непроизвольное мочеиспускание: ведь он так и не успел дойти до туалета.

Вдруг с кресла в хвостовой части поднимается невысокий щуплый человек с профессионально незапоминающейся внешностью и неторопливо идет к театру боевых действий. Обстановка там уже успела накалиться: террорист намертво пристегнулся к креслу, и никто не вправе его отстегивать, потому что самолет вошел в зону высокой турбулентности. Омоновец тужится, пытаясь оторвать от пола не только террориста, но и кресло.

Щуплый человек становится напротив террориста и пристально на него смотрит. Взгляд его прожигает, как сигарета, упавшая на ковер и ставшая причиной пожара. Террористу становится не по себе, и он уже готов вернуть компании съеденный обед.

— Сегодня — первое апреля, — говорит щуплый человек, — но не советую шутить… с налоговой полицией. Предъявите вашу декларацию!

Террорист успевает поднять обе руки и в обмороке сползает с кресла. В салоне не слышно ни одного облегченного вздоха: каждый думает, что следующим будет он.

Радуется один омоновец. Он поднимает оружие террориста и от избытка чувств палит в воздух, как советский солдат на развалинах Рейхстага.

Налоговый инспектор проверяет у террориста пульс и спокойно констатирует:

— Налоги платить будет!

Салон болезненно вздыхает.

Инспектор гневно оборачивается на вздохи и видит, что за спиной уже выросла целая очередь заискивающих улыбок.

— Скажите, пожалуйста, мы не учились с Вами вместе на бухгалтерских курсах?

— Ой, мужчина, это не Вы с такой беленькой собачкой у гастронома гуляете? Я помню хозяин, прям как Вы, такой интеллигентный…

— Слюшай, ара! Ты в сухумском обезьяннике не биваль? В третьей вольере? Не биваль? А я тебя помню, слюшай! Как живой!

— Мужик! Мы не с тобой в девяносто шестом срок мотали? Ну да, в Лефортово! Ты еще под амнистию попал…

Налоговый инспектор тепло улыбается.

— Помнит ведь, гад!

В салон выходят довольный командир авиалайнера и проигравшийся штурман и усаживаются в свободных креслах, чтобы не мешать автопилоту. Командир открывает роман Достоевского «Игрок» и углубляется в чтение. Штурман открывает роман Достоевского «Идиот».

Налоговый инспектор видит это и мертвяще ухмыляется. Смакуя каждый шаг, он подходит к пилоту и каменеет над ним, как статуя Командора. Пилот недовольно отрывается от Федора Михайловича:

— Мужчина, к туалетам и стюардессам — дальше по коридору.

Инспектор убийственно легким движением извлекает из кармана удостоверение и вывешивает перед пилотским носом. Апокалиптическим голосом он оповещает:

— Вы не продекларировали доходы от частного извоза. И, кстати, не получили на него лицензию.

Начинается всеобщее смятение чувств: пилот лихорадочно клянется, что никого он частным образом не извозил, разве что Брюс Уиллис какой-нибудь за крыло уцепился; пассажиры бунтарски шепчутся, что, мол, какая дикость: на западе последний дикарь в амазонской сельве и то на такие вопросы отвечает с адвокатом. Налоговый инспектор вносит в дискуссию свою изюминку:

— Кстати о дикарях: уж они-то декларируют каждый снятый скальп. Это считается почетным.

Наступает минута молчания. В тишине откуда-то из багажного отделения виновато выпрыгивает существо внеземного происхождения и смущенно опускает верхушку скафандра. Командир авиалайнера поспешно оправдывается:

— Это не частный извоз, а международная солидарность!

Ближе подходит почуявший свой гешефт омоновец.

— У него, небось, и прописки нет, и регистрации…

Внеземное существо мучительно ощущает отсутствие между пальцами зеленой хрустящей бумажки.

Налоговый инспектор окидывает существо наметанным взглядом и пожимает омоновцу руку:

— С уловом тебя!

— Взаимно!

У бывшего сокамерника налогового инспектора сдают нервы. Он хватает оружие террориста и, пуская предупредительные очереди поверх голов, орет на все воздушное пространство:

— Кто тут автопилот?! Автопилот кто?! А ну пригнись!!!

…Сегодня в два часа дня объединенными усилиями ОМОН и налоговой полиции в воздухе был задержан авиалайнер, совершавший рейс Москва — Адлер.

Причиной задержки стало отсутствие у летного и пассажирского состава налоговых деклараций и присутствие на борту двух террористов, в ходе операции наполовину обезвреженных.

В результате несогласованных действий противоборствующих сторон, хвостовая часть самолета оказалась отстреленной вместе с находившимися там пассажирами, что, однако, не освобождает их от своевременной уплаты налогов по прибытии на землю.

Оставшаяся территория пассажирского салона преимущественно контролируется силами ОМОН и налоговой полиции с периодическим смешением акцентов в сторону террористической группировки. Пленных не берет никто.

Вспыхнувшая на борту паника заставила летный состав воспользоваться огнетушителями, что привело к межнациональному конфликту с представителем внеземной цивилизации. Причина конфликта была устранена вместе с представителем цивилизации. Редакция программы «Вести» выражает свои соболезнования покойному.

Силы налоговой полиции сообщают, что обстановка на борту в целом благоприятная для сбора налогов. По мере их уплаты пассажиры с чистой совестью покидают салон.

Хроника дня…

Действующие лица:

Врач-психотерапевт

Миссис Биготски

Муж (мистер Биготски)

Холодильник (женского пола)

Сцена представляет собой кабинет психотерапевта со всеми вытекающими отсюда подробностями реквизита. На стенах висят красочные плакаты с изречениями;

Прямо над столом врача располагается следующий плакат;

За столом сидит сам хозяин кабинета, закатывающий по локоть рукава халата и по-доброму улыбающийся публике.

Входит молодая дама. Одета безвкусно в американском стиле. На ней — яркие в цветочек лосины, армейские ботинки и бесформенная майка с надписью «Феминизм — это молодость мира». На голове — черт-те что — на усмотрение гримера.

Врач: (с широким радушным жестом) Проходите, миссис Биготски, присаживайтесь, чувствуйте себя как дома…

Дама на глазах звереет, хватает со стола скальпель и замахивается на врача. Врач прыгает на стул и ласково кричит: «Чувствуйте себя в гостях!» Дама сразу успокаивается и становится милой и жалкой. Она достает носовой платок с цветами американского флага и начинает плакать.

Врач: Ну-ну! Ну-ну! (издает сюсюкающие звуки) Пусть моя деточка успокоится! (материнским жестом гладит ее по голове) Пусть моя деточка выпьет водички и успокоится!

Врач предлагает даме стакан с водой. Дама выпивает залпом. Врач поднимает брови и наливает в стакан медицинского спирту. Дама выпивает залпом. Врач еще раз поднимает брови и пробует стакан нашатырного спирту. Дама выпивает залпом и продолжает рыдать. Врач теребит нижнюю губу, затем достает откуда-то огромную соску с молоком и дает даме. Та сразу успокаивается и начинает сосать. Врач одобрительно гладит ее по голове и надевает на даму подгузник.

Врач: Теперь вы можете расслабиться, миссис Биготски, вспомнить ваши первичные рефлексы и отключить все сдерживающие центры, не стесняйтесь. Что привело вас в мой кабинет?

Врач радушно разводит руками, привлекая внимание к кабинету. На заднем плане лязгает челюстью стоящий в углу скелет. Меркнет свет. Раздаются звуки, характерные для ужастика, когда человек превращается в оборотня. Проносятся летучие мыши. Врач отгоняет мышей и снова тридцатитрехзубо улыбается:

Врач: Итак?..

Дама, зажав зубами соску, начинает неописуемо жестикулировать. Она рисует руками нечто вроде высокого прямоугольника, а затем яростно бьет в него кулаком. Врач делает успокаивающие движения руками.

Врач: Понимаю, понимаю! Это ваш муж, миссис Биготски, у него появилась другая женщина…

Дама, не выпуская соски, в отчаянии трясет головой.

Врач: У вас появился другой мужчина?

Дама трясет головой.

Врач: У вашего мужа появился другой мужчина? У вас появилась другая женщина?

Дама продолжает трясти головой.

Врач: (деловитой скроговоркой) У вашего любовника появилась другая женщина, у вашей партнерши появился другой мужчина, у любовницы вашего мужа появилась другая женщина, у любовника вашего мужа появился другой мужчина…

Дама чуть не воет от недопонимания.

Врач пробует прикинуть на пальцах еще какие-либо возможные комбинации и приходит к выводу, что их больше нет. Он оборачивается к публике и разводит руками.

Миссис Биготски: (наконец-то выпустив соску изо рта, рыдающим голосом) Доктор, это Аманда!

Миссис Биготски со всхлипом вынимает из-под себя памперс и протягивает доктору:

Миссис Биготски: Вот… Спасибо… Я все…

Врач: (сосредоточенно вспоминая и держа памперс на отлете) Аманда, Аманда… Это ваша мать? Мать вашего мужа? Психотерапевт вашего мужа? Психотерапевт матери вашего мужа?

Миссис Биготски: Это наш холодильник!

Врач: «Аманда»… Не помню такой марки.

Миссис Биготски: Это не марка, это он его… ее так называет.

Врач: Кто?

Миссис Биготски; Мой муж.

Врач: (размышляя) Ваш муж — Аманда?

Миссис Биготски: (в истерике): Мой муж — холодильник! (снова всхлипывая) Господи, что я говорю!!? Мой муж называет Амандой наш холодильник!

Врач: (смакуя) Аманда, Аманда… Красивое имя, между прочим!

Миссис Биготски: (не обращая на него внимания, приступает к рассказу) Доктор, когда мы только переехали на новую квартиру, там был старый холодильник фирмы «Дженерал Электрике», пузатый, потрепанный, в нем не было ровным счетом ничего привлекательного… Как прекрасно мы жили весь этот месяц! (Миссис Биготски горестно сморкается) Муж выполнял все условия брачного контракта без напоминаний с моей стороны. Он даже ласкал меня только так, как это записано в нашем договоре; в нотариально заверенной последовательности…

Врач понимающе кивает и поддакивает.

Миссис Биготски: А потом мы купили этот проклятый новый холодильник! Поначалу он мне даже самой понравился — такой приятный, гладкий, кремовый…

Врач аппетитно облизывает губы и делает недвусмысленные движения бровями.

Миссис Биготски: Поначалу муж не делал ничего странного; только, заходя на кухню, он все время похлопывал холодильник по боку. Мне это казалось даже забавным… А потом я заметила, что он толстеет. Знаете, он постоянно лазил в холодильник; то колбасы возьмет кусок, то банку пива, то фисташки…

Врач: Фисташки? Вы что, их держите в холодильнике?

Миссис Биготски: Ах, доктор, он ведь начал туда класть все, что ни попадя, чтобы только лишний раз был повод залезть в свою треклятую Аманду! Он и сигареты там стал держать, и порнографические журналы, и даже нижнее белье… Все, кроме носков.

Врач: (делая пометки в блокноте) Действительно очень интересно! Скажите, пожалуйста, а когда ваш муж стал называть холодильник Амандой.

Миссис Биготски: (стыдливо) Когда он впервые положил туда презерватив. Тогда он погладил его по дверце и в щель между морозилкой и общей камерой прошептал «Амандушка».

Врач: (расслабленно) А Аманда как называет вашего мужа?

Миссис Биготски: (с ненавистью) Она урчит. Нечленораздельно.

Врач: (игриво) Я бы на вашем месте прислушался! (профессиональным тоном) Миссис Биготски, я бы не стал принимать никаких решительных мер. Подыгрывайте мужу, не принимайте его увлечение холодильником всерьез. В конце концов можете и свое нижнее белье держать в морозилке.

Миссис Биготски: Доктор, это ведь еще не все! Он ее размораживает!

Врач: (чуть саркастически) Как часто?

Миссис Биготски: Каждый день!

Врач: Да ну?

Миссис Биготски: Каждый день, говорю я вам! Там и лед нарасти не успевает! Но мужу-то нравится процесс, а не результат!

Врач: Знаете, это почти как с детьми.

Миссис Биготски: Разморозит его и часа по два моет, гладит, то там, то здесь тряпочкой подсушивает… И главное — внутри его протирает… так, знаете ли, нежно!

Врач: Ну, не паникуйте, миссис Биготски! На вашем месте большинство женщин было бы просто счастливо, если бы их мужья столько времени уделяли хозяйству.

Миссис Биготски: Это-то он и сделал своей основной отговоркой, доктор! Понимаете, в нашем брачном контракте записано, что муж должен проводить со мной не меньше сорока часов своего свободного времени в неделю; и когда я последний раз пригрозила, что подам в суд за нарушение условий контракта, он нагло посмеялся и ответил, что ни один суд не признает выполнение домашних обязанностей свободным временем.

Врач: (задумчиво) И ведь не признает…

Миссис Биготски: А в последнее время, доктор, началось такое, что у меня осталось только два выхода: или отправиться к вам, или сразу в сумасшедший дом. (интимно наклоняясь к врачу, шепотом) Я выбрала вас!

Врач: (про себя) Людям свойственно ошибаться.

Миссис Биготски: Я перестала покупать продукты, которые нужно держать в холодильнике. Теперь мы едим только консервы и макароны. Это очень трудно, но я терплю ради того, чтобы сохранить нашу семью. Да что семью! Жизнь моего мужа!

Врач: Вот как? Вы думаете, он не вынесет совместной жизни с холодильником?

Миссис Биготски: Нет, он повесится, если выплатит те алименты, которые положены мне при разводе.

Врач: (рассудительно) А похороны нынче — штука дорогая, так что алименты на них и уйдут.

Миссис Биготски безрадостно кивает.

Миссис Биготски: Так вот: я перестала покупать то, что нужно держать в холодильнике. Он теперь совершенно пуст. И вот как-то вечером я замечаю, что муж крадется к своей Аманде, ласково гладит ее, что-то шепчет и достает бутылку пива.

Врач: (скучая) Ну, ничего удивительного: придя с работы, он сам положил в холодильник пиво.

Миссис Биготски: В том-то и дело, что нет! (заговорщически) Я за ним следила. И когда он достал из Аманды бутылку, я сразу пробралась и посмотрела, не стоит ли в холодильнике арсенал пива…

Врач: (заинтригованно) И что?

Миссис Биготски: Он был пуст! Но дальше — больше! Я начинаю следить опять. Муж опять на цыпочках подбирается к Аманде, опять гладит, шепчет, целует и достает копченую рыбу на закуску.

Врач: (взволнованно, записывая в историю болезни) Как долго это продолжается.

Миссис Биготски: (начиная снова плакать) Уже неделю! Он перенес на кухню стереосистему, и теперь по вечерам они с Амандой в обнимку поют дуэтом. Знаете арию герцога из «Иоланты»? «Кто может сравниться с Амандой моей!..»

Врач: Там вообще-то «с Матильдой»… Простите, миссис Биготски, я не хотел сыпать соль на ваши раны. Кстати, а как холодильник реагирует на музыку?

Миссис Биготски: (обреченно) Она урчит. Но, по-моему, в такт, (публике) В отличие от мужа.

Врач: (решительно вставая из-за стола) Крайне интересный случай, миссис Биготски! Я приложу все силы к тому, чтобы правильно подобрать курс лечения. Но сначала я должен обязательно побывать у вас дома, посмотреть на вашего мужа, на Аманду. Пощупать, знаете ли, ситуацию своими руками! Идемте прямо сейчас! (подмигивая залу) Пока я не остыл!

Кухня в доме Биготски. Чисто, красиво. Плита и раковина соседствуют с маленьким диванчиком, стереосистемой и уютной лампой. Играет тихая, нежная музыка. На диванчике блаженствует муж миссис Биготски с бутылкой пива и эротическим журналом. На самом видном месте стоит холодильник. На дверце холодильника нарисовано огромное красное сердце, пронзенное стрелой. Над холодильником — плакат с изречением:

Врываются Миссис Биготски и врач. Миссис Биготски шагает, как солдат, идущий в атаку, врач старается двигаться более интеллигентно.

Миссис Биготски: (свистит в свисток) Подъем!

Муж поднимается, как сомнамбула, и пытается улизнуть с театра военных действий.

Миссис Биготски: (второй свисток) Кругом!

Муж поворачивается точно по команде и идет к врачу с заранее протянутой рукой и идиотски покорной улыбкой.

Миссис Биготски: Познакомьтесь, доктор Клистиринг. Это — вы сами видите, кто!

Муж: (пожимая врачу руку) Очень приятно, доктор. Я — сами видите, кто!

Муж пожимает врачу руку и забирается под стол.

Миссис Биготски: (яростно) Джеймс! Команды укрыться в убежище еще не было!

Врач: (успокаивая) Это по Фрейду, миссис Биготски; знаете ли, возвращение в материнскую утробу!

Врач недвусмысленно играет бровями и вращает ладонью в районе живота Миссис Биготски, не решаясь погладить.

Миссис Биготски: (с наигранной приветливостью) Проходите, доктор, присаживайтесь! (мужу, рычащим тоном) Почему я не вижу на столе обеда?

Муж: (из-под стола) Я идеалист, я полагаю, что материя вторична.

Миссис Биготски: (хватает с полки кипу бумаг и, нагибаясь, трясет перед носом мужа) Первичен наш договор.

Врач: (дружелюбно, пытаясь примирить) А что у нас в договоре по поводу еды? (смотрит на миссис Биготски и облизывает губы).

Миссис Биготски: (с пеной у рта) Два раза в неделю готовлю я, два раза в неделю готовит он, два раза мы ходим в кафе…

Муж: А один день у нас — разгрузочный. Как раз сегодня.

Миссис Биготски издает звук, характерный для жителя джунглей, бьет себя в грудь жестом Кинг-Конга, хватает кухонный нож и идет на холодильник. Муж мгновенно вылетает из своего убежища, хватает со стола скатерть и закрывает ею холодильник, принимая позицию тореодора.

Муж: (голосом трагического актера) Прочь! Высохни рука, занесшая кинжал!

Миссис Биготски: (трясясь от злобы и после каждого слова делая глубокий вдох) Я… хочу… отрезать… кусок… сыра!

Муж: (прежним декламирующим тоном) В ней сыра нету, нет и колбасы, она чиста (со всхлипом) чиста и непорочна!

Врач: (сюсюкающим тоном) Пусть моя деточка примет немножко брому и успокоится! (Садится на стул, перекидывает к себе на колени миссис Биготски, достает из кармана шприц, делает ей укол в ягодицу и начинает нежно массировать место укола.) Пусть наш мистер Биготски будет хорошим мальчиком и покажет, что у нас в холодильнике!

Играет арабская музыка. Из-за скатерти, которой муж закрывает холодильник выходит в танце восточная красавица. Она так соблазнительно вращает животом и бедрами, что врач вскакивает, забывая про миссис Биготски, и бросается к красавице. Миссис Биготски падает на пол в самой нелепой позе. Восточная красавица исчезает за скатертью.

Миссис Биготски рычит и по пластунски ползет к холодильнику.

Миссис Биготски: я знала, я знала!!!

Муж с саркастической улыбкой отходит от холодильника и убирает скатерть. Миссис Биготски подползает совсем близко, выхватывает из-за голенища армейского ботинка пистолет и распахивает холодильник. Врач в ужасе закрывает лицо руками. Холодильник пуст.

Миссис Биготски: (свирепея) Где она?!!

Врач: (потирая руки и играя бровями) Да, где же она? (ходит по сцене и зовет) Снегурочка, Снегурочка!

Муж: (издевательски) А это была галлюцинация! (ложится на диван)

Миссис Биготски в бешенстве вскакивает и мчится в другую комнату. Через минуту она появляется в костюме для восточных единоборств и становится в позу бойца.

Муж: (с дивана, бесстрастно) Нет, я не собираюсь драться со слабой женщиной!

Миссис Биготски: (дрожащим от негодования голосом, но говоря так, словно она читает лекцию) Ты — воинствующий самец! Все твои действия направлены на то, чтобы унизить во мне представителя противоположного пола. Если ты не хочешь, чтобы я подала в суд за поругание моего человеческого достоинства (всхлип) словом «слабая женщина», ты должен немедленно принять мой вызов. Я докажу тебе, что между мужчиной и женщиной нет никаких различий! (делает несколько каратистских движений)

При последних словах миссис Биготски врач и муж поворачиваются к залу и ошарашенно поднимают брови.

Врач: Миссис Биготски, я рекомендую вам немедленный сеанс гипноза!

Врач подхватывает миссис Биготски на руки и уносит ее из кухни. По дороге он всячески пытается обернуться к мужу и глазами указать ему на холодильник. Муж делает вид, что не понимает.

Оставшись наедине с холодильником, муж падает перед ним на колени и обнимает, насколько позволяют руки.

Холодильник: Любимый! Забудь! Расслабься!

Муж нарочито громко всхлипывает.

Холодильник: Ты был неподражаем! Настоящий тореодор!

Муж: (кокетливо) Что, правда — тореодор?

Холодильник: (вдохновенно) Ты был как настоящий Шварценеггер, Сильвестр Сталлоне, Чак Норрис…

Муж одобрительно кивает.

Холодильник: (продолжая страстный монолог) Роберт де Ниро, Денни де Вито, Бенни Хилл, Мистер Бин…

Муж: (с гордым всхлипом, кивая) Так оно и есть!

Холодильник: Выпей! Я приготовила твой любимый коктейль.

Муж запускает руку в холодильник и достает коктейль, явно сделанный с добавлением томатного сока.

Муж: (капризно) И икорки! Красненькой!

Холодильник: Для тебя — все, что угодно!

Вбегает врач.

Врач: (сам не свой от возбуждения) Ну, где она?!!

Муж: (подчеркнуто холодно) Она — моя!

Врач: Твою я загипнотизировал. (Видно, как миссис Биготски на цыпочках подкрадывается к дверям кухни) Где эта?

Врач совершает необузданные движения руками, воссоздавая формы восточной красавицы.

Холодильник: (насмешливо) Могу порекомендовать сеанс морозотерапии. От галлюцинаций.

Врач бросается к холодильнику, распахивает, видит пустоту, кидается посмотреть за холодильником, там тоже ничего не находит и останавливается с совершенно опущенным видом. Затем тыкает пальцем в холодильник.

Врач: Значит все-таки ты?

Холодильник: (заигрывая) А я вам не нравлюсь, молодой человек?

Врач: (пытаясь улыбаться) Да нет, ничего! Хотя…

Врач вспоминает восточную красавицу и чертит руками контуры, соответствующие ее фигуре. Затем машет рукой.

Муж: (нежно обнимая холодильник) Да Аманда стоит целого гарема! Я за ней, как за берлинской стеной!

Муж прыгает в холодильник и время от времени высовывает голову с криками «Ку-ку! Ку-ку!»

Врач, ошалев от всего происходящего, падает на стул.

Холодильник: Ну не переживайте, выпейте-ка лучше коктейль со льдом!

Врач механически открывает холодильник, муж подает ему такой же, как у себя, коктейль. Врач залпом его выпивает.

Врач: (безэмоционально) Кровавая Мэри?

Холодильник: Да, в честь миссис Биготски.

Врач: (поперхнувшись) Она так любит кровь?

Холодильник: Она заставляет Джеймса быть добровольным донором…

Врач: (качая головой) Граф Дракула!

Холодильник: (продолжая свою мысль) …каждый месяц, три дня подряд.

Врач: Но чего ради?!!

Муж: Ради мужского и женского равноправия. Чтобы я почувствовал себя в дамской шкуре.

Врач: (нервно шутя) Она еще не настаивала на вашей беременности?

Холодильник начинает яростно шуметь, затем его дверца приоткрывается, оттуда вылетает кулак, грозит воображаемой миссис Биготски и снова прячется в холодильник.

Холодильник: Вот наш ответ Чемберлену!

Муж: (вытирая слезы благодарности) Она за меня постоит!

Холодильник: Никакой оголтелой стерве не отдам моего котика!

Миссис Биготски за дверью ахает. Врач это замечает и решает использовать последующий монолог в профилактических целях.

Врач: (проникновенно, кладя мужу руку на плечо и подводя поближе к двери, за которой стоит миссис Биготски) Знаете, Джеймс, я вам в чем-то завидую. Спокойное уравновешенное существо, всегда вас готово побаловать чем-нибудь вкусненьким без оглядки на диеты; ни в чем никогда не упрекнет, не одернет, всему довольно, не имеет никаких претензий. (Шутливо.) И, кстати, не имеет возможности подать на вас в суд, поскольку не является физическим лицом…

Холодильник: (громко) На заметку крючкотворам!

Миссис Биготски еле сдерживается, чтобы не ворваться в кухню. Яростно топает на месте ногами.

Врач: …и алиментов, конечно же, не потребует. Ей можно спокойно излить душу, не опасаясь, что тебя назовут олухом или недотепой, с ней можно спеть любимую арию, и тебя никто не поднимет на смех за отсутствие слуха…

Муж: (растроганно жмет врачу руку) Спасибо, доктор, вы ее оценили!

Врач: (научным тоном) Хотя у вас произошла неадекватная трансформация процесса восприятия. Вы сейчас положительно реагируете исключительно на то, что проистекает из холодильника, я прав?

Муж, не переставая, кивает.

Врач: (как бы шутя) Может статься, если ваша жена когда-нибудь выйдет к вам из холодильника, вы и ее воспримите положительно?

Муж: (сбитый с толку) Ну… чем черт ни шутит…

Миссис Биготски за дверью скрежещет зубами.

Врач: (делая широкий жест) Джеймс, я решил, что не буду брать с вашей жены деньги за эту консультацию. Не так часто, в конце концов, встречаешься с настоящей любовью.

Муж: (смущенно, обнимая холодильник) Спасибо, доктор, я вам так благодарен…

Врач: Пойдемте-ка в бар, выпьем за ваше счастье!

(Делает выразительные движения глазами в сторону миссис Биготски, та в ответ послушно кивает.)

Врач и муж в обнимку выходят из кухни, и в нее заходит миссис Биготски. Несколько секунд она с ненавистью смотрит на холодильник. В холодильнике раздается недоброе урчание. Затем миссис Биготски встряхивается, была — не была, открывает дверцу и заходит в холодильник. В холодильнике раздаются невообразимые звуки: свист, скрежет, вой, улюлюканье.

Картина 3 Никому не доверяйтесь!

Декорации 2-й картины. Слышно, как муж и врач заходят в прихожую и раздеваются. Они переговариваются веселыми дружескими голосами. Муж входит в кухню со словами:

Муж: Ну-ка, рванем еще по пивку!

Муж распахивает холодильник и отшатывается.

Звучит песня «Будет все, как ты захочешь». Из холодильника появляется миссис Биготски. Она одета в платье восточной женщины, на голове — шаловливые кудряшки, ярко накрашена, чарующе улыбается. В руках она держит блюдо с вином и фруктами. Муж ошарашенно пятится.

Миссис Биготски: (сладчайшим голосом) Любимый! Сегодня будет все, как ты захочешь! В это блюдо я вложила все мое чувство к тебе. Вот (поднимает из груды фруктов) — киви, вот — папайя, вот — маракуйя, вот — манго, вот — «Манго-Манго», вот — «На-На»…

Муж: (сходя с ума от происходящего): А как насчет «Spice Girls»?

Миссис Биготски: (интимно) Рядом с таким пикантным мужчиной, как ты, я буду самой лучшей приправой! (Ставит блюдо на стол и целует мужа.)

Муж: (ошалело) Дык! Дык! Ну, елы-палы!..

Миссис Биготски опускается к ногам мужа, открывает бутылку и разливает по бокалам вино.

Миссис Биготски: (страстным шепотом, протягивая мужу бокал) За жизнь в любви!

Муж: (слабым голосом) Я щас… выбегает из кухни.

Миссис Биготски сидит с застывшей улыбкой и бокалом вина, глядя прямо в зал.

На пороге кухни появляются врач и муж. Муж безмолвно тычет пальцем в свою жену и делает схватывающие движения руками. Врач возбужденно кивает. Он надвигает на глаза шляпу, запахивает на себе плащ и шагами романтического героя приближается к миссис Биготски Муж, спрятавшись за дверью, говорит низким голосом.

Муж: Мэри, сегодня я буду с тобой совсем другим, я буду страстным незнакомцем!

Миссис Биготски расцветает улыбкой, но не оборачивается, чтобы не испортить момент игры. Врач набрасывает на нее плащ, закутывает, завязывает сзади концы плаща, превращая его в смирительную рубашку. Миссис Биготски не сопротивляется. Из плаща звучит голос:

Миссис Биготски: (сладким голосом) Дорогой! Больше всего на свете мне хотелось бы сейчас применить парочку приемов у-шу, чтобы вернуть в норму твое извращенное чувство юмора. Но я этого не сделаю, потому что для сохранения душевного равновесия врач рекомендовал мне относиться к тебе по-доброму.

При последних словах на лице у врача выступает ядовитая ухмылка, он закидывает на плечо черный сверток, посылает мужу воздушный поцелуй и уносит сверток за кулисы. Муж счастливо машет рукой ему вслед.

Звучит песня «Счастье вдруг в тишине…» Муж улюлюкает, подпрыгивает, как фанат на стадионе, кричит что-то вроде «э-эх!», обнимает холодильник и начинает танцевать. Холодильник пытается приплясывать на месте, а затем из-за него появляется рука с платочком, и холодильник машет платочком и ходит по кругу. Муж пляшет вокруг него вприсядку.

Появляется врач, снова одетый в плащ. Под плащом у него явно кто-то прячется. Музыка обрывается. Муж в ужасе показывает пальцем на плащ, затем посылает врачу отчаянные запросы глазами, затем начинает прятаться в холодильник. Врач успокаивающе машет рукой. Он распахивает полу плаща и достает оттуда пылесос. Муж счастливо обнимает сначала врача, потом пылесос.

Голос за кадром: С тех пор они жили долго и счастливо…

Под музыку мелькают картины счастливой жизни: врач стетоскопом прослушивает холодильник; муж пылесосит сначала холодильник, потом врача и т. д. Под ту же музыку к идиллии присоединяется миссис Биготски. Она одета в обтягивающее блестящее платье, вызывающе накрашена. Лицо недоброе. Одна рука у нее спрятана за спиной. Она делает несколько угрожающих шагов в сторону врача и мужа. Музыка замирает. Звучит тихая барабанная дробь. Муж начинает прятаться в холодильнике, а врач заслоняется пылесосом. Но вот миссис Биготски расплывается в улыбке. Из-за спины она вынимает фен фрейдистской формы, целует и прижимает его к груди. Муж и врач с облегчением переводят дух. Музыка возобновляется, но уже другая. Муж, врач и миссис Биготски посредине встают в один ряд и начинают танцевать канкан. Над их головами летает фен, вокруг по полу кружит пылесос, а за спиной у всех по-доброму урчит холодильник.

Занавес.

Да, это так! (франц.) Переводчик, (англ., исп., франц.)

Доброе утро, сеньора! (исп.)

Добрый вечер, Хулия! (исп.)

Вот-вот, пожалуйста. (исп.)

Крестные отцы. Плохие ребята (исп.)

Слава Богу! (исп.)

Прекр-расно (исп.)

Добрый день, господа, (исп.)

Бог мой! Какое счастье! (исп.)

«Золотой апельсин» (исп.)

«В Каталонию — с каталанским языком!» (катал.)

«Волшебная» (катал.)

«Святое семейство» (исп.)

Окончание деятельности, (исп.)

«Четыре кота» (исп.)

«Английский двор» (исп.)

Этот костюм тоже очень красивый, сеньор! (исп.)

«Колумб», «Голубка» (исп.)

Это «Белые бриллианты» — любимые духи Элизабет Тейлор. (исп.)

Моросит (англ.)

«Спасибо», «здравствуйте», «на войне — как на войне» (франц.)

Что это? Где? (англ.)

Такова жизнь, моя дорогая! (франц.)

Ах, Джордж, к чему нам только не придется привыкнуть в этой стране! (англ.)

Туалет, букв. «Дамская комната» (англ.)

Носатый. (лат.)

Автомат Калашникова модернизированный