Великое княжество Литовское (далее ВКЛ) во времена правления Ольгерда (1345–1377), Ягайлы (1377–1392), Витовта (1392–1430) выросло в гигантское по территориальным размерам государство. Северные границы его омывались суровыми водами Балтики, южные же достигали Черного моря. В XIV–XV веках Литовское государство включало в себя земли нынешних Беларуси, Украины, Литвы и значительную часть собственно русских земель.

Этот интереснейший временной отрезок нашей истории достаточно подробно освящен в трудах русских дореволюционных исследователей: Соловьёва С. М., Данилевича В. Е., Брянцева П. Д., Барбашева А. и др., но в художественной литературе героическая эпоха почти не отражена. Читатели увлеченно знакомились с историей Англии, Франции по произведениям А. Дюма, В. Скотта, М. Дрюона и даже не подозревали, что отечественная история может быть не менее занимательна, чем события Столетней войны.

Казалось бы, все вопросы по ВКЛ исчерпаны еще столетие назад. Однако в наши дни интерес к государству, сопоставимому с империей Карла Великого, неожиданно возрос. С распадом СССР историки стран, чьи территории входили в состав ВКЛ, принялись деятельно изучать, казалось бы, давно изученное. Естественно, они пытаются преувеличить роль собственных народов в жизнедеятельности древнего государства.

В результате множества публикаций историков нового направления, которое получило название фолк-хистори (folk-history), некоторые моменты истории Великого княжества Литовского стали выглядеть чрезвычайно запутанными. Но автор романа не стремился повторять фантастические новейшие теории. Вольное обращение с фактами ведет к утрате доверия к исторической науке в целом, а потому сегодняшний день ставит задачу: вернуть читателю историю такой, какой она была.

В романе нет главного героя. Вернее, их несколько: Ягайло, Дмитрий Донской, хан Мамай, Витовт… Их портреты нарисованы, по возможности, без личных симпатий и антипатий. В то же время герои романа — живые, реальные люди, с поступками логичными и не вполне разумными, которые тем не менее подтверждаются историческими документами. Историк времена побеждал писателя, но вместе с тем избранная форма позволяла наиболее полно и реально представить эпоху грандиозных перемен. События происходили настолько знаковые для Восточной Европы, что их невозможно обойти стороной, как невозможно и вместить в рамки традиционного романа.

В некоторых случаях, когда данные разных источников противоречили друг другу, приходилось выбирать оптимальный вариант, руководствуясь интуицией и логикой. Так, например, согласно русским летописям великий князь Литовский Ольгерд принял православие и перед смертью постригся в монахи. В немецких же хрониках утверждается, что Ольгерд умер язычником, и его тело было сожжено на костре вместе с боевыми лошадьми и прочими жертвоприношениями. Выход был найден, но об этом пусть читатель узнает на страницах книги.

Приверженность документализму не означает, что мы не будем подвергать сомнению спорные исторические моменты. Под влиянием новых публикаций в романе пересмотрено отношение к некоторым историческим личностям и событиям. Так, о рязанском князе Олеге бытовало единодушное мнение как о предателе земли русской. Однако, статья Шахмагонова Ф. «Секретная миссия рязанского князя», а также Надирова А. «Старым повесть, а молодым память», и последующее изучение источников, показали, что нет оснований характеризовать Олега Рязанского только с отрицательной стороны.

Во дворе ярко светило солнце. Весело чирикали неутомимые воробьи, занятые поисками пищи. Медленно катил тележку с бочкой водовоз. Его фигура, склоненная к земле, говорила о том, что бочка наполнена водой. Игривые белокурые девушки развешивали белье на пеньковые веревки. От многочисленных амбаров и поветей к замку и обратно сновали слуги, таская горшки, мешки и прочую утварь. Из крепостных ворот конюхи выводили на пастбище горячих княжеских жеребцов. Жизнь Виленского замка текла обычным руслом.

Косые лучи солнца уже давно проникли в почивальню князя Ягайлы Ольгердовича. Широкими и узкими полосами они пересекали комнату и княжеское ложе, словно подтверждая, что день вступил в свои права. Однако молодой князь не торопился вставать. Будучи человеком немного ленивым, к тому же не обремененным государственными заботами, он любил понежиться в постели из лебяжьего пуха, предаваясь сладостным мечтаниям, воспоминаниям об охоте, пирах и прочих забавах. Едва заметная улыбка, тронувшая уста князя, подтверждала наличие приятных мыслей в данный момент. Будто предчувствуя, что предстоит пережить неспокойный день, юноша не спешил расставаться со столь приятным местом для раздумий.

Но вот в запутанном клубке мыслей молодого князя возник образ отца. Воспоминание о нем согнало приятную улыбку с лица и заставило приподняться в постели. «Надо проведать старика, — подумал он. — Ведь я уже дней пять его не навещал».

Ягайло сбросил одеяло и опустил ноги на мягкую медвежью шкуру, постланную на дубовом полу.

— Богдан! — громко позвал Ягайло.

На звук голоса князя дверь отворилась, вошел человек лет пятидесяти, остановился у порога и низко склонил в почтении голову. Еще мальчиком он был захвачен литовцами во время набега на Волынскую землю и служил Ольгерду. А тот, впоследствии, подарил несчастного раба Ягайле.

— Мне надо умыться, Богдан. Принеси воды, но не слишком холодной.

Холоп получил приказание и поспешил удалиться, а Ягайло поднялся с постели и подошел к окну. Медленно потягиваясь, он раздвинул правой рукой занавесь и ослеп от яркого солнца. Понемногу привыкая к свету палящих лучей, Ягайло начал осматривать замковый двор. За этим занятием и застал его Богдан, вошедший с деревянным ушатом, на две трети наполненным водой. Он поставил ушат на скамью и обратился к господину:

— Вода подана, князь.

— Хорошо, Богдан, — проворчал Ягайло, наблюдавший в это время за девками.

Недовольством в голосе прикрывался конфуз: словно его застали за неблаговидным делом. Впрочем, долго конфузиться перед слугой князю не пристало, и хорошее настроение не замедлило вернуться.

Подойдя к ушату, он запустил туда длинные руки и, черпая ими воду, начал поливать лицо, шею и грудь, обильно орошая брызгами заодно пол, стены, подушку и своего слугу, терпеливо ждавшего новых распоряжений.

— Погода-то, какая, Богдан! — восхищенно воскликнул Ягайло, снимая полотенце с плеча слуги.

— Великолепная, князь, — послушно согласился Богдан.

— Накрой-ка мне завтрак во дворе под липой, ― выразил пожелание Ягайло. ― Да скажи конюшему заседлать коня. Ганко тоже поедет со мной — предупреди его.

— Далече собираешься, князь?

— Не твоего ума дело.

— Да я к тому: оружие и доспехи приготовить тебе или нет? — обиженно произнес слуга.

— Доспехи не надо. При такой жаре я в них к полудню сварюсь, как поросенок в котле. А меч, пожалуй, возьму, — подумав мгновенье добавил Ягайло. — Принеси тот, что полегче — миланской работы.

В следующий момент дверь почивальни распахнулась, и в комнату, тяжело дыша, влетел Войдылло. Лицо его было красным. Со лба, минуя брови, на горящие щеки стекали струйки пота.

Поскольку этот человек будет неоднократно встречаться в нашем повествовании, то следует дать некоторые пояснения. По происхождению Войдылло был холопом. Возможно, он так бы и состарился в этом звании, как Богдан, если бы волею случая или судьбы не попался на глаза великому князю литовскому Ольгерду. Смышленый, подвижный мальчишка понравился князю, и тот взял Войдыллу к себе в услужение.

На первых порах холоп стелил постель Ольгерду, подавал на стол, выполнял мелкие поручения, умея при этом угодить князю. Но, кроме услужливости, Войдылло отличался от прочих слуг глубоким умом и природной смекалкой. Любознательный юноша рано начал интересоваться жизнью княжеского двора и государственными делами. Со временем он стал в курсе всех событий в Литовском княжестве.

Проницательный Ольгерд, умеющий по достоинству оценить человека, увидел в молодом холопе тонкого дипломата, обладающего незаурядным чутьем. Он начал приглашать Войдылло за трапезный стол и спрашивать: как тот поступил бы в различных жизненных ситуациях. И, как правило, мнения по поводу взаимоотношений с друзьями и врагами Литовского государства у великого князя и холопа совпадали. Сначала князь делал это больше из любопытства, чтобы убедиться в правильности своих мыслей, но со временем он начал спрашивать совета у Войдыллы по более сложным вопросам политики, когда и сам затруднялся принять решение. И опять ответ слуги был верным, дельным, и, иногда, единственно приемлемым. Войдылло заменил Ольгерду и княжеский совет и многочисленных бояр, постоянно пытавшихся направить взор великого князя литовского в нужную им сторону.

Неожиданное возвышение холопа было явно не по душе именитым князьям государства, оставшимся не у дел. В ту пору в Литовском княжестве уже проходило время, когда люди добивались высокого звания благодаря глубокому уму и воинской доблести. И бояре неоднократно пытались опорочить слугу в глазах Ольгерда. Однако Ольгерд, прекрасно понимавший цену лживых доносов своих завистливых подданных, еще больше возвеличил Войдыллу. То ли назло боярам, то ли в знак привязанности к слуге, а может по своей прихоти, Ольгерд отдал Войдылле город Лиду.

Получив удел, Войдылло не покинул могущественного покровителя, а по-прежнему оставался верным его слугою. А город Лиду он поручил заботам старшего брата.

— Что случилось Войдылло? У тебя вид затравленного зайца, за которым гналась дюжина борзых, — удивился Ягайло, встревоженный внезапным появлением любимчика отца, успевшего стать и его другом.

— Беда князь, — с трудом выдавил Войдылло, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Что с отцом!? Умер?.. — теряясь в догадках, закричал Ягайло.

— Он жив. Хотелось бы тебя утешить, князь, но дела твоего отца и моего благодетеля совсем плохи. Видно, сегодняшнего дня он не переживет. Предчувствуя кончину, великий князь велел созвать в свою суровую обитель потомков Гедимина; всех, кто в данный момент находится в Вильно или его окрестностях. Ольгерд желает попрощаться и объявить последнюю волю.

Лицо Ягайлы застыло от такой речи княжеского любимца, зрачки глаз расширились, а руки судорожно сжали штаны, которые он собрался, было, одевать. Потом князь вдруг набросился на бедного Богдана, и без того стоявшего ни живым, ни мертвым:

— Что стоишь, скотина безмозглая!? Бегом найди Ганко. И чтоб, когда я выйду, оседланные лошади ждали под башней, а врата были распахнуты.

Немолодой холоп вылетел из комнаты со скоростью выпущенной из арбалета стрелы, а Ягайло вновь обратился к Войдылле:

— У кого из князей ты был?

— Ты первый, кому я передал повеление Ольгерда. Не знаю, как быть, — после недолгих раздумий произнес Войдылло. — Когда утром я скакал к нашему господину, мне повстречался князь Андрей Полоцкий со сворой борзых и толпой загонщиков. Наверное, он поехал охотиться к дальним озерам. Нелегко будет его найти.

— Действительно, мы его не найдем, — при этих словах князь многозначительно посмотрел на Войдыллу, продолжая натягивать на правую ногу короткий остроносый сапог с небольшим каблуком — новинку немецких ремесленников. — Послушай, Войдылло, а может, великий князь не так плох, как ты утверждаешь? Дней пять назад я видел его крепким стариком, и он вовсе не собирался умирать. Отец тогда еще встал и проводил меня до двери.

— Не обольщайся надеждами, Ягайло. Ты же знаешь: князь Ольгерд никогда не ошибается. И если он сказал, что умрет сегодня, значит, так оно и будет. Спеши князь, если хочешь успеть попрощаться с отцом и выслушать его последнюю волю.

— Да. Ты прав, Войдылло. Отец никогда не ошибался.

— Я с твоего позволения зайду к великой княгине и князю Кейстуту.

— Да-да, конечно. Ступай, друг мой.

Войдылло вышел, а следом за ним спустился по лестнице и Ягайло. На ходу он застегивал легкий кафтан. Распахнув со скрипом дверь, князь наткнулся на Богдана. Слуга держал в руках широкий пояс с узорчатой пряжкой. На червонном золоте ее играли кровавые рубины, разбуженные солнечным светом. Через определенный промежуток красивые каменья, вставленные в серебряные окна, слегка покрытые чернью, сопровождали пояс по всей длине. Над поясом высилась рукоять легкого меча, которая заканчивалась золотым изображением свирепого льва. Глаза льва светились драгоценными камнями редкой красоты.

Ягайло любил красивое, дорогое оружие, большей частью бесполезное в бою. Князь принялся застегивать пояс поверх кафтана, а слуга между тем поддерживал меч, прикрепленный к поясу серебряными цепями.

В это время тяжелая дверь вторично распахнулась. На выложенную камнем дорожку ступил богатырь в русской кольчуге из массивных колец. Несмотря на его гигантский рост и широкий размах плеч, лицо воина казалось совсем юным. По крайней мере, можно было с уверенностью сказать, что юноше не более двадцати лет.

— Ганко, зачем ты напялил это железо? — вместо приветствия спросил Ягайло.

Тяжелая кольчуга была одета явно не ко времени. Однако Ганко слишком долго копил на нее деньги и только вчера позволил себе дорогостоящую покупку. Как малый ребенок он искоса любовался своим приобретением, поглаживал руками и даже не замечал, что светит солнце, а кольчуга весит почти три пуда.

— Она мне милее, князь, чем рубашка, вышитая руками прекрасной Ружанки, — с улыбкой признался богатырь, еще ничего не ведавший о визите Войдыллы. Богдан умел хранить господские тайны, ибо знал, что за каждое лишнее слово придется платить исхлестанной плетью спиной, а возможно и головой.

Ганко довольно скоро понял, что князю не до шуток, и принялся молча одевать островерхий шлем с прикрепленной к нему бармицей из мелких круглопроволочных колец.

— Поехали, Ганко, — с этими словами Ягайло вскочил на гнедого жеребца.

Придерживая одной рукой меч, Ганко взобрался на рослого тяжеловоза, который при этом самопроизвольно подался вперед.

Под провожающий взгляд слуги Ягайло и Ганко выехали из крепости. Ведя на ходу беседу (это было видно по их повернутым друг к другу лицам), оба всадника начали спускаться к Нижнему городу.

Оставим молодых людей в пути, а сами перенесемся в конечную точку их путешествия.

Верстах в двадцати от столицы Литовского княжества, на берегу Вилии расположился монастырь. В нем и находился в монашеском сане бывший глава государства, князь Ольгерд — отец Ягайлы.

Чтобы яснее уразуметь ход нынешних событий, вернемся немного назад и кратко проследим жизненный путь этого человека, поскольку его имя неразрывно связано с историей Великого княжества Литовского.

От отца своего — великого князя Гедимина — Ольгерд получил во владение Крево. Вступив в брак с витебской княжной, у отца которой не было сыновей, он после смерти тестя стал еще и обладателем Витебского княжества. Тем временем, в 1341 году покинул суетный мир Гедимин, а великокняжеский стол перешел к его сыну Евнутию. Последний получил это место не по старшинству, так как был самым младшим из семерых сыновей Гедимина. В составлении завещания немалую роль сыграла его мать — третья жена Гедимина.

Такое положение вещей явно не устраивало остальных князей-Гедиминовичей, и, в особенности, деятельного Ольгерда. Он сговорился со своим братом, трокским князем Кейстутом, свергнуть с литовского трона маменькиного любимчика Евнутия.

В назначенный день Ольгерд не успел подвести войско к литовской столице. Князь Кейстут, видя, что их планы раскрыты и далее медлить нельзя, один решился на приступ Вильна. Сражение окончилось удачно для Кейстута, и город вместе с князем Евнутием оказался в его руках. Когда пришел Ольгерд, то Кейстут сказал ему: «Тебе следует быть великим князем в Вильно, ты старший брат, а я с тобой буду жить заодно». И посадил Ольгерда на великом княжении в Вильно, а все князья принесли ему клятву верности.

Ольгерд и Кейстут были сыновьями Гедимина от второй его жены — русской княжны Ольги. Они вместе росли, воспитывались и были лучшими друзьями. Детской дружбе они остались верны всю последующую жизнь. Братья совместно управляли Великим княжеством Литовским вплоть до смерти старшего из них — Ольгерда.

По-прежнему чутким слухом Ольгерд уловил стук копыт приближающихся лошадей. «Наверное, Ягайло спешит, — подумал старый князь. — Удалось Войдылле расшевелить ленивого отрока». Догадку подтвердил вошедший в келью монах:

— Князь Ягайло только что прошел врата обители.

— Хорошо, брат Арсений, проводи его ко мне немедля.

Монах вышел и, спустя некоторое время, молодой князь переступил порог кельи.

Ольгерд встретил сына ласковой улыбкой. Тяжелая болезнь не позволила старику в полной мере испытать радость от встречи с родным человеком. Вымученная улыбка придала лицу Ольгерда несколько жалкое выражение. Хотя слово «жалость» явно не подходило для того, кто заставлял дрожать население всех княжеств, граничащих с Литовским государством.

— Здравствуй, сын мой, — медленно произнес старый князь. — Давненько ты не заезжал ко мне. Никому не нужен жалкий, беспомощный старик, одной ногой стоящий в могиле.

— Отец!.. — вырвалось у Ягайлы. Он бросился к ложу Ольгерда, опустился перед ним на колени и припал щекой к отцовской груди.

— Ладно, сынок, не оправдывайся. Приехал сегодня, и хорошо. Мне легче будет умирать, попрощавшись с тобой… Я слышал стук копыт двух лошадей. Кто тебя сопровождал в пути? Слуга?

— Ганко прибыл со мной, ― пояснил Ягайло. ― Он остался во дворе.

— Брат Арсений, — негромко промолвил Ольгерд, и монах немедленно появился в келье. — Приведи ко мне, брат Арсений, того витязя, что приехал с сыном.

Монах вышел, а Ольгерд дрожащей рукой медленно, с любовью взъерошил волосы Ягайлы и предложил:

— Сядь на скамью, сынок. Ты, верно, устал с дороги.

Спустя немного времени дверь открылась, и в образовавшемся проеме показалось могучее тело Ганко. Голова богатыря осталась вне поля зрения находившихся в келье, так как ее скрывал дверной косяк.

— Входи, входи же, Ганко. Не надо церемоний сегодня, — произнес Ольгерд, видя его нерешительность.

Пригнувшись, Ганко боком протиснулся в келью. Глухой скрежет кольчуги о дерево сопровождал его появление. В левой руке, как игрушку, держал он тяжелый островерхий шлем. Богатырь смущенно поклонился бывшему повелителю и промолвил:

— Приветствую тебя, великий князь.

— Не называй меня, Ганко, великим князем. Пред тобой лежит смиренно ожидающий своей кончины монах — брат Алексей. Как я завидую твоей силе и молодости…, — подавив приступ глухого кашля, продолжал Ольгерд. — Все бы отдал: свое имя, литовский трон, принадлежащие мне земли за то, чтобы опять стать молодым, пусть даже простым воином. Как хорошо, Ганко, просто жить! Наверное, все осознают это по-настоящему лишь в свой смертный час.

Молодость, молодость! Она пролетела в походах и боях, как горячий арабский жеребец, не знающий седла. Кажется, еще вчера я и братья сидели за одним столом с отцом Гедимином, а ведь прошло три с половиной десятка лет, как он покинул этот мир. И братьев иных уж нет на этом свете. Как один день пролетела вся моя жизнь, вся осталась позади, а впереди черта, за которой смерть. Я иду к ней и не могу остановиться, впервые я так бессилен. Перед лицом смерти все равны: и великий князь, правящий многими народами; и смерд, всю жизнь ходивший за сохой; и ремесленник, делающий горшки. От нее невозможно откупиться золотом, против нее бессилен острый меч. Жаль, что ухожу из жизни, многое не успев довести до конца.

— Тебе ли жаловаться, князь, что мало успел совершить в этой жизни! — вдохновенно воскликнул Ганко. — Ты раздвинул границы Литвы до необозримых пределов…

В это время опять вошел монах и, бесцеремонно прервав речь богатыря, обратился к Ольгерду:

— Брат Алексей, к тебе гости: жена, брат и сын, а с ними Войдылло.

— Сын!? Который сын?

— Скиргайло.

— Проводи всех ко мне, брат Алексей.

Первой в келью вошла княгиня Ульяна, жена Ольгерда. На вид ей было лет шестьдесят. Глубокие морщины, избороздившие лицо матери Ягайлы, не сумели полностью уничтожить былую красоту.

За княгиней показался Кейстут. Правой рукой он опирался на трость, расписанную золотом, рукоятка которой была из красного сердолика. И хотя ему перевалило за седьмой десяток, трость старый князь носил больше для важности, чем по необходимости.

Вошедшие следом Скиргайло и Войдылло, несмотря на разность их происхождения, были схожи как братья. Их объединял, прежде всего, одинаковый возраст, да и одевался Войдылло по праву княжеского любимца у портного великих князей литовских.

Почтительно поприветствовав своего бывшего господина, все обступили ложе тесным полукругом. Ганко и Войдылло, соответственно своему положению, встали позади сиятельных гостей Ольгерда. В тесной келье, которую никогда прежде не посещало такое количество людей одновременно, воцарилось молчание. Все, пока еще неосознанно, ждали чего-то важного, что должно исходить из уст Ольгерда.

И старый князь не обманул ожиданий.

— Войдылло, — обратился он к слуге. — Где же мой старший сын, где Андрей Полоцкий? Ты нашел его?

— Господин! Он с рассветом отправился на охоту к дальним озерам. В лучшем случае его можно возвратить только к ночи. Если прикажешь, князь, я немедля приступлю к его поискам.

— Нет, Войдылло. Не надо искать. Боюсь, что ты приведешь Андрея слишком поздно, — в раздумье промолвил Ольгерд, а через мгновенье добавил. — Да и ни к чему искать. Может лучше, что Андрея нет среди вас в эту минуту. Да пошлет бог ему счастливой охоты…

Страшный приступ кашля заставил Ольгерда прекратить речь. Легкие его так зашипели и засвистели, что казалось, еще мгновенье, и они вырвутся из груди. Гости с ужасом и сочувствием глядели на мучения старика. К тому же они были поражены странными словами князя насчет старшего сына. Откашлявшись и отдохнув немного, Ольгерд продолжил речь.

— Как видите, дорогие родственники, смерть моя не за горами. Сегодня меня не будет среди живых, в этом я уверен. И сейчас я хочу вас попросить исполнить мою последнюю просьбу…

— Повелевай, господин наш, мы исполним твои слова в точности, — нетерпеливо прервал его Кейстут.

— Нет, дорогой мой брат, повелевать я не могу, я всего лишь выражаю последнюю просьбу. Ибо вы слышите речь умирающего монаха, и если бы я являлся главою Литовского государства, все равно мое желание должно утверждаться княжеским советом. От этой просьбы зависит, возможно, будущее нашего государства. Так вот… я прошу утвердить моим преемником и соправителем Кейстута одного из моих сыновей.

— Твое желание законно. Долгие годы мы с тобой делили власть, и могущество Литвы неизмеримо выросло за это время. Пусть сыновья продолжат великое дело. Кто твой избранник, Ольгерд?

— Ягайло…

— Супруг мой! Твоими устами говорит небо! — бросилась на колени перед мужем Ульяна и заплакала от радости. Она приложила немало усилий для того, чтобы Ольгерд принял такое решение. — Я так рада за нашего мальчика. Он будет твоим достойным преемником.

— Об этом говорить рано, Ульяна. Достоинство определяется по делам человека, а мы их еще не видели, — возразил Ольгерд жене. — А что думает Кейстут о моем выборе?

— Клянусь сделать все, чтобы желание твое исполнилось.

— Поддержит ли Скиргайло мою просьбу? — обратился Ольгерд к младшему сыну.

— Я сделаю все, отец, чтобы мой брат был избран на совете великим князем. А впредь обещаю повиноваться ему так же, как повиновался тебе.

— Я ждал от вас этих слов, — удовлетворенно произнес Ольгерд. — А сейчас я прошу покинуть меня наедине с Ягайлом. Брат Арсений позаботится, чтобы для моих самых дорогих гостей накрыли стол.

Понемногу страсти в келье Ольгерда начали утихать. Родственники покойного приходили в себя после известия, принесенного монахом. Благо, люди были мужественные. Только княгиня Ульяна продолжала тихонько всхлипывать, сидя на стуле у изголовья мужа. Первым решился заговорить Кейстут.

— Не плачь, Ульяна, — сказал он, — мы не вернем слезами Ольгерда и себя не утешим. Давайте подумаем о том, как отдать последние почести великому князю. Указывал ли Ольгерд кому-нибудь из присутствующих место своего погребенья?

Вопрос Кейстута остался без ответа. Великий князь позаботился обо всем, кроме клочка земли, на котором ему предстояло остаться навечно. Он не считал эту мелочь важной. Он, но не присутствующие здесь. Первым заговорил отец Феодосий, видимо боясь, что знатные гости решат вопрос о похоронах без его участия.

— С того дня как брат Алексей стал монахом, его тело и душа принадлежат богу. Предать земле брата Алексея следует на монастырском кладбище.

Речь монаха вызвала бурный протест Кейстута.

— Монах, ты хочешь закопать тело моего брата в землю? Ты хочешь, чтобы его там дырявили черви? Не бывать этому! Ольгерд будет погребен как воин, согласно обычаям наших предков.

— Похоронить по вашим обычаям — значит сжечь его тело на костре, — опять вступил в завязавшуюся перебранку отец Феодосий. — Уничтожив тело по вашим языческим обрядам, вы уничтожите и душу брата Алексея. Вы осудите ее на вечные муки в аду. Опомнитесь люди! Пред вами лежит тело христианина. Вы хотите нарушить, в конце концов, волю покойного. Ведь он отдал себя на веки веков богу и принадлежит ему как живой, так и мертвый.

— Ты ошибаешься, монах. Ольгерд всю жизнь принадлежал не твоему богу, а литовскому народу, литовской земле. Даже из этой кельи он продолжал править государством. Ольгерд изменил свое имя, но все остальное: и мысли, и дела, и поступки его — остались прежними. Никто не знает брата Алексея лучше, чем я — его родной брат. И я утверждаю, что у него всегда была душа не монаха, а воина; и летала она не где-то за облаками, а над полями сражений.

Долго продолжался спор между монахом и князем. Христианин и язычник ожесточенно боролись за обладание телом покойного, но ни к какому соглашению так и не пришли. Монах не хотел покориться главе государства, и на то были причины, заставлявшие отца Феодосия подавлять страх перед лицом могучего владыки. Во-первых, он чувствовал свою правоту. А, во-вторых, могила такого знаменитого человека, как Ольгерд, придала бы вес монастырю, привлекая паломников, шедших поклониться первейшему человеку княжества. А это, в результате, способствовало бы как росту авторитета монастыря, так и росту его доходов.

Спор велся между Кейстутом и отцом Феодосием. Остальные присутствующие оставались в стороне. Они не могли поддержать язычника Кейстута, так как были христианами, но и выступить против него не решались. Ведь Кейстут был главою государства, и свои претензии он предъявлял на основании древних обычаев, сохранившихся в Литве с незапамятных времен. Надо сказать, язычество и христианство мирно сосуществовали в литовском княжестве. Поклонявшиеся Христу и многочисленным богам жили, трудились и отдыхали бок о бок, не испытывая друг к другу ни злобы ни ненависти. И лучший тому пример — Ольгерд с Кейстутом. Нынешнее столкновение представителей двух религий поставило в недоумение всех присутствующих. Монах твердо стоял на своем. Кейстут, не знавший обычаев христианства, которое принял его покойный брат, хотя и начал сомневаться в своей правоте, но отступать не привык.

— Позволь, князь, высказать мысль насчет погребенья моего господина, — раздался голос Войдыллы, едва поутихла перебранка между Кейстутом и Феодосием.

— Слуга не может решать, где хоронить господина, — оборвал его Кейстут.

— Напрасно ты так говоришь, дядя. Мой отец прислушивался к мнению этого слуги. К тому же вы со святым отцом битый час толкуете, а проку от этого никакого, — вступил на защиту Войдыллы потерявший терпение Ягайло.

— Хорошо, пусть говорит слуга, если ты считаешь, что у нас не хватит ума решить это дело. Говори, Войдылло, — сдался, наконец, Кейстут.

— Слушая речи святого отца и великого князя, я пришел к выводу, что дело уладится, если вместо одного Ольгерда будет два. Тогда одного мы похороним как монаха, а второго как воина.

Все присутствующие в недоумении уставились на Войдылло. Решительно никто не понял, к чему клонит слуга.

— Что ты мелешь, Войдылло? — презрительно проворчал Кейстут, всегда недолюбливавший слугу. — Может быть, у тебя двоится от выпитого монастырского вина? Или ты хочешь разделить тело моего брата на две части?

— Поясни свою странную речь, Войдылло, — не выдержал и Ягайло.

— Нет, делить на части тело моего господина я не собираюсь, — продолжал Войдылло, собравшись с мыслями. — Я предлагаю вылепить из воска второе тело по подобию первого, На виленском торге я знаю ремесленника, делающего из воска фигурки людей, которые во всех чертах схожи с настоящими. Среди его изделий я видел и фигурку моего господина. Если вы согласны с моим предложением, то я берусь к заходу солнца доставить сюда мастера со всем инструментом и материалами, необходимыми для работы.

В келье воцарилось глубокое молчание. Членам великокняжеской семьи понадобилось некоторое количество времени, чтобы осмыслить сказанные слугою слова. Первым нарушил тишину Кейстут.

— Придумал ты хорошо, но не решил вопрос, а заменил его другим. Где будем хоронить настоящее тело Ольгерда?

— Похороним его в монастыре, Кейстут. Негоже тело православного христианина, к тому же еще, монаха, жечь на костре, — проговорила до сих пор молча плакавшая Ульяна.

Слова княгини заставили Кейстута отказаться от намерений продолжать спор, он еще раз усомнился в своей правоте.

— Ладно, — произнес старый князь, — будет так, как решат сыновья Ольгерда.

— Пусть будет так, как хочет мать, — твердо сказал Ягайло, — оставим тело отца в монастыре.

— Пусть будет так, как хочет мать, — повторил слова брата Скиргайло.

— Вот и решили. Монахи будут хоронить тело князя, а литовский народ — его чучело из воска, — сокрушенно промолвил Кейстут и удалился из кельи.

— Разреши ехать за мастером, князь, — обратился Войдылло к Ягайле.

— Да, скачи Войдылло, не теряй времени.

Через два дня после похорон Ольгерда Кейстут созвал совет. Он не любил откладывать решение важных дел на долгое время. Тем более что предстоящий совет должен рассмотреть завещание Ольгерда, а воля покойного брата для Кейстута была больше чем закон.

Обычно совет состоял из потомков Гедимина — основателя правящей династии. Иногда приглашались крупные магнаты из наиболее приближенных к великим князьям. Их присутствие требовалось для решения тех или иных вопросов, связанных с деятельностью приглашенных.

Сегодня совет состоял только из представителей великокняжеской семьи.

На сверкающем золотом широком и массивном троне восседал Кейстут. По всему видно, что трон предназначался для двоих человек, ибо Кейстут не занимал и половины его.

Женщины на совете не имели слова, однако, княгиня Ульяна с незапамятных времен являлась частой гостьей на подобных заседаниях. Возражать против таких визитов жене великого князя никто, конечно, не решался. Пришла княгиня и на этот раз.

Из двенадцати сыновей Ольгерда на совете присутствовало только четыре: Андрей Полоцкий, Дмитрий, Ягайло и Скиргайло. Первые два — старшие — были сыновьями Ольгерда от брака с витебской княжной Марией. Андрею в ту пору было пятьдесят два года, однако, выглядел он моложе прожитых лет. По-прежнему любимым увлечением этого человека была охота, сопровождаемая бешеной скачкой на лошади.

Неизвестно как попавший в Вильно, брянский князь Дмитрий был ненамного моложе Андрея. Держались старшие братья на совете вместе, и в то же время как бы отделившись от остальных родственников. Их опасное соседство таило в себе угрозу для Ягайлы. Это чувствовали все: и Кейстут, и Ульяна, и главный виновник нынешнего заседания.

Ягайло, в свою очередь, сидел рядом со своим младшим братом — двадцатитрехлетним Скиргайлом.

Присутствовали на совете и два сына Кейстута. Старший — Витовт — широкоплечий, невысокого роста, с суровым лицом, но не лишенным благородства сердцем, был во многом похож на отца. Недаром Кейстут любил говорить, что, глядя на Витовта, он видит себя в молодости.

Второй сын Кейстута — совсем еще юный Жигимонт — впервые был на великокняжеском совете. Это не мешало ему держаться с достоинством, соответствовавшим положению сына главы государства. Хладнокровно и бесстрашно скользил его взор по лицам Андрея и Дмитрия.

На совете имели право присутствовать и потомки других сыновей Гедимина — не только Ольгерда и Кейстута, но они, как правило, сидели в отцовских уделах, полученных от самого Гедимина, и не вмешивались в дела виленского двора.

Совет открыл Кейстут. Предварительно он встал, неторопливо бесцельно прошелся по залу и возвратился на место. Так делал Кейстут, когда напряженно думал, в движении у него рождались все великие мысли. Движения были медлительны или, лучше сказать, медлительно властны. Так мог держаться только тот, кто знал, что никто его не поторопит, не перебьет его молчания. И вот, наконец, Кейстут заговорил.

— Князья, сегодня мы собрались, чтобы утвердить последнюю волю Ольгерда. Перед своей кончиной он изъявил желание, чтобы Ягайло стал его наследником и принял половину Литовского княжества.

— Почему же Ягайло, а не старший сын его — Андрей? — спросил Дмитрий.

— Такова воля Ольгерда.

— Я не слышал изъявления подобной воли из уст отца. Или у вас есть письменное завещание? — язвительно спросил Андрей Полоцкий.

— Желание Ольгерда выражено им не далее как три дня назад. Это последние слова, которые я слышал от брата, перед тем как он покинул нас навсегда. Кроме меня, волю покойного слышали: княгиня Ульяна, Ягайло, Скиргайло, Войдылло и Ганко, бывшие у ложа Ольгерда в тот печальный день.

— Но этих слов отца не слышал я. Их не слышал Дмитрий. Почему мы должны верить какому-то Ганко? — не сдавался Андрей.

— Но мне ты веришь? Или у тебя есть повод сомневаться в моей честности? — спросил Кейстут.

Повода сомневаться в честности дяди у Андрея не было. Благородство и порядочность Кейстута ставились в пример даже за пределами княжества. Властителю Полоцка пришлось изменить тактику.

— Отец не имел права назначать наследника. Он отказался от власти. Монах не может вершить судьбу государства, — привел следующий довод Андрей, не ведая того, что повторяет предсмертные слова отца.

— Что ж, ты прав, Андрей. Ольгерд не имел права никого ни назначать, ни утверждать на трон Великого княжества Литовского. Он этого и не делал. Это сделаем мы, собравшиеся на княжеский совет. Твой отец только выразил желание, чтобы Ягайло стал наравне со мной главой государства. И я клянусь сделать все для того, чтобы желание покойного брата исполнилось. Ты говоришь, Андрей, что монах не может назначать правителя государства… Но ведь это, прежде всего, твой отец, и ты, как добрый сын, обязан уважать его просьбу. Тем более, она последняя.

— Решения отца всегда были для меня законом, их я принимал как должное. Но дело касается интересов всего государства, и родственные чувства придется оставить до лучших времен. Ягайло не создан управлять Великим княжеством Литовским. У него на уме только пиры, охота, игры да смазливые девки.

Последние слова Андрея вывели из себя Ягайлу, до сих пор молча слушавшего спор между Кейстутом и своим старшим братом. Казалось, он готов сорваться с места и вцепиться в глотку Андрею. Этого не произошло, Ягайло ограничился лишь ответным словесным оскорблением.

— А кому править литовским государством? Уж не тебе ли, Андрей Полоцкий? Ты забыл, что отец дал тебе имя Вингольт. Ты изменил не только имя, став христианином. Ты стал полочанином до мозга костей, забыл язык, на котором тебя учили говорить. И не тебе править нами, литовцами. Или ты хочешь и нас сделать русскими?

— Ты получил от отца самое богатое княжество, — поддержал брата Скиргайло. — Но тебе все мало. Теперь ты раскрыл рот на великокняжеский трон.

— Зачем ссориться, братья? — попытался унять племянников Кейстут. — Вы все — внуки великого Гедимина. Зачем же драться между собой, когда так много врагов? Не проходит и года, чтобы закованные в железо кони крестоносцев не топтали наши нивы. На востоке, Москва жаждет увеличить размеры своего княжества за счет наших земель; на западе, венгерские и польские магнаты считают своей вотчиной Волынскую землю, Подляшье и Галицкую землю. И в это трудное время вы, родные братья, деретесь между собой хуже поганых татар.

— Конечно, дядя, ты хочешь отдать Ягайлу верховную власть, минуя меня, старшего сына Ольгерда. И после этого требуешь, чтобы я был спокоен, чтобы я с ласковой улыбкой признал за братцем литовский трон, который по праву должен принадлежать мне. Ты хочешь угодить всем, но так не бывает, чтобы и волки были сыты и овцы целы.

— Я вижу, по доброму согласию мы ничего не решим до ночи. А в большом зале ждут лучшие мужи, дабы поклониться новому господину, — подвел итог Кейстут бурной перебранке. — Теперь каждый в отдельности скажет: кого он желает видеть на литовском троне. Говори, Витовт, первым, — обратился Кейстут к сыну.

— Почему твой сын должен делить наследство нашего отца? — спросил Андрей, чувствуя приближение конца своих честолюбивых планов.

— Он такой же, как и ты, потомок Гедимина. И имеет полное право участвовать в выборе главы государства. Говори, Витовт.

— Наш долг исполнить волю покойного Ольгерда. Это ему мы обязаны могуществом нашего княжества. Ягайло — глава государства.

По иному Витовт сказать и не мог. С детства он проводил с Ягайлом больше времени, чем со своими родными братьями. Вместе они купались в Вилии, жадно слушали рассказы княгини Ульяны о великом греческом воителе Александре Македонском, а потом оба в тайне мечтали завоевать весь мир, когда вырастут.

По лицу Кейстута было видно, что он с одобрением принял слова сына, хотя и заранее знал, что тот скажет.

— Теперь твое слово, Жигимонт, — обратился Кейстут к младшему сыну.

Юный Жигимонт, которому было решительно безразлично то, что происходило на совете, по примеру старшего брата изрек:

— Пусть будет Ягайло.

— Говори, Скиргайло.

— Я не скажу ничего нового. Великокняжеский венец Ягайле! — твердо произнес Скиргайло.

— Тебе слово, Дмитрий, — продолжал Кейстут ставший уже не нужным опрос.

Это понял и брянский князь. Поддерживать Андрея было теперь бесполезно, поддержать же Ягайлу, то есть признать себя вассалом младшего брата, он тоже не мог. Не позволяла гордость.

— Здесь и так все ясно, — уклончиво ответил Дмитрий. — Мое слово ничего не изменит.

После слов брянского князя Андрей поднялся и быстрыми шагами покинул тронный зал. Видеть торжество родного брата, ставшего теперь заклятым врагом, было выше его сил.

Совет тем временем продолжался.

— Сядь подле меня, Ягайло. Отныне вторая половина трона принадлежит тебе — так решил совет, — обратился Кейстут к племяннику. Он подождал, пока последний займет место на троне, и вновь заговорил. — Чтобы избежать в дальнейшем недоразумений и ссор, подобных сегодняшним, я желаю сейчас объявить имя своего наследника. Мой сын Витовт займет место на троне рядом с Ягайлом после моей смерти.

Кандидатуру Витовта собственно некому было оспаривать. Из сыновей Кейстута, кроме объявленного наследника, на совете присутствовал лишь юный Жигимонт, который пока еще испытывал безразличие к вопросам власти. Остальные Гедиминовичи благосклонно приняли решение Кейстута, так как не могли ему наследовать.

В середине месяца березы (июнь) по литовскому календарю к воротам Верхнего замка подъехали два купца. Их сопровождало несколько слуг. Литовские стражники не проявили особой вежливости гостям, потревожившим их покой. Ближайший воин, сжимая правой рукой сулицу, лениво спросил:

— Что вам надобно?

Один из купцов — мужчина с седеющей, но густой бородой, слез с лошади и приблизился к стражникам. По всей видимости, он возглавлял эту кавалькаду. Слегка коверкая литовские слова, купец ответил стражнику:

— Мы послы Тевтонского ордена. Желаем встретиться с великим литовским князем Ягайлом.

Стражник бросил «купцам» «ждите» и исчез за воротами замка. Ждать пришлось довольно долго. Наконец ворота опять распахнулись, и во двор вышел Войдылло в сопровождении того же стражника.

— Князь Ягайло готов вас принять, — обрадовал купцов Войдылло. — Вам надлежит сдать все оружие, прежде чем войдете в покои великого князя. Воины проверят вашу честность.

Старший «купец» обратился на каком-то непонятном языке к своему спутнику, и тот отстегнул кинжал, передав его Войдылле. Любимец князя сделал знак рукой воинам, и они бросились щупать тела пришельцев. Старший «купец» хладнокровно воспринял процедуру обыска, его же спутник пытался, было, возмущаться. Однако несколько слов старшего товарища возымели свое действие. Иноземец покорился судьбе и дал воинам ощупать себя с ног до головы.

После унизительной процедуры Войдылло пригласил гостей в замок.

Седобородый привычным шагом следовал за провожатым; спутник же его то и дело с интересом озирался по сторонам, из-за своей любознательности гость неуклюже споткнулся на ступенях и едва не упал. Таким образом они добрались до комнаты, выбранной Ягайлом для приема гостей.

Великий князь уже поджидал послов. Когда они вошли, Ягайло сидел, удобно развалившись, в широком кресле. Так сидя, он и приветствовал послов могущественного соседнего государства, после чего и им были предложены кресла, более скромные, чем княжеское.

— Давайте знакомиться, купцы? — обратился Ягайло к гостям. — С чем ко мне прибыли?

— Мы не купцы, князь. Меня зовут Конрад фон Кросберг — посол Тевтонского ордена, — представился немец, не надеясь, что это сделали за него бестолковые литовские стражники. — До сих пор я находился при дворах польских князей, где выполнял поручения Ордена, заботящегося о мире между соседями. А вот в твоем краю я впервые, но надеюсь, наша встреча не будет последней. Представлю, великий князь, и моего спутника, так как его язык будет непонятен тебе. Зовут моего товарища Гюи де Виллардуэн, — услышав собственное имя, второй посол слегка склонил голову, а Кросберг тем временем продолжал. — Благородные предки Гюи, служа богу и кресту, покрыли себя вечной славой и доблестью. Один из них — Жоффруа де Виллардуэн, будучи маршалом Шампани, участвовал в Третьем крестовом походе. Он же был одним из предводителей крестоносцев во время Четвертого крестового похода.

— Не тот ли поход, который закончился разгромом Константинополя? — заметил Ягайло.

— Справедливая кара господня постигла град Константина, ибо церкви его отказались подчиниться римскому папе, — ответил Конрад фон Кросберг литовскому князю. На лице немца было написано удивление, вызванное осведомленностью Ягайлы.

— Ладно, дорогой посол, оставим в покое дела прошлые и займемся настоящими, — смирился Ягайло с разгромом далекого Константинополя. — Что привело столь знатных особ в наши края?

— Вести об избрании тебя великим князем литовским достигли Мальборка. Наш магистр, дабы приветствовать на литовском троне нового повелителя и пожелать ему долгих лет счастливого владычества, отправил нас в путь.

— Быстро же вы узнали о решении совета. Можно подумать, что вы отправились в тот день, когда я стал великим князем, — не скрыл своего удивления Ягайло.

— Бог видит все. А мы слуги бога, — уклончиво ответил немец.

— Почему же знаменитые мужи, родословной которых мог бы позавидовать и князь, прибыли в купеческом обличье? — обратился с язвительной улыбкой Ягайло к послам.

— Прости наш наряд, великий князь. Ненависть жителей твоего княжества к смиренным служителям бога так велика, что мы не можем прибыть к твоему двору в подобающем одеянии.

— Что ж, вы заслужили эту ненависть грабежами и разбоем, — заметил Ягайло.

— Благо, еще твои дед и отец покровительствовали купцам, не различая, к какому народу они принадлежат, — продолжал фон Кросберг, пропуская мимо ушей замечание Ягайлы. — Позволь князь внести дары, посланные великим магистром.

Гюи де Виллардуэн отправился за дарами, а Ягайло принялся изучать внешность Конрада фон Кросберга, обмениваясь при этом ничего не значащими фразами. Маленькие, колючие глазки немецкого посла постоянно находились в движении. Судя по их хитрому блеску, наряд купца Кросбергу более шел к лицу, чем доспехи воина. «Такой бы не проторговался», — подумал Ягайло.

Тем временем, слуги послов в сопровождении литовских воинов внесли дары великого магистра. Это было оружие работы лучших мастеров того времени: арбалет с тяжелыми стрелами, миланские доспехи, немецкий меч и арабская сабля. Все оружие, богато инкрустированное драгоценными металлами, поражало своим изяществом и великолепием.

Глаза Ягайлы при виде щедрого дара заблестели в восторге, как у ребенка, долго мечтавшего об игрушке и, наконец, ее получившего. Вероятно, собирая дары, крестоносцы знали о любви молодого князя к оружию. И они не ошиблись в расчетах. Вид подарков смягчил сердце Ягайлы и даже изменил его голос.

— Неплохие вещи. Передайте великому магистру, что мне понравились его дары, — сдержанно поблагодарил Ягайло, соблюдая достоинство главы княжества. — Все ли благополучно в вашем государстве? Здоров ли великий магистр?

— Господь бог отвращает от нашего государства все беды, посылая их на грешные головы врагов Ордена. Великий магистр здоров и не далее как десять дней назад участвовал в рыцарском турнире. Глава Ордена приветствует тебя на троне, и велел передать, что, в случае необходимости, ты можешь обратиться к нему за помощью, как к своему брату.

— Какую необходимость он имел в виду?

— Дорогой князь, главе государства, которого пока еще не признали родные братья, всегда может понадобиться помощь.

— Ваша осведомленность вызывает удивление, — озабоченно промолвил Ягайло. — О моих братьях вам тоже бог рассказал?

— Пути господни неисповедимы. Но можешь быть спокоен, князь, наша осведомленность не пойдет тебе во вред, — попытался унять тревогу Ягайлу Конрад фон Кросберг. — Если тебе понадобится помощь, можешь послать Войдыллу к Ганулу — он в Вильно старшина немецких купцов. В ответ, мы надеемся что, ты не откажешь нам в некоторых услугах.

— О какого рода услугах идет речь? — насторожился Ягайло.

— О, это дело будущего! — воскликнул немец. — Могу лишь сказать, что они тебе не будут стоить и медной гривны.

— Почему именно Войдыллу я должен послать?

— Во-первых, Войдылло предан тебе, как никто другой. Во-вторых, он умен и умеет держать язык за зубами. В твоей земле еще, к сожалению, ненавидят немцев. И наша дружба может повредить тебе, кроме того, пострадают ни в чем неповинные немецкие купцы.

Посвященность немецких послов в дела Великого княжества Литовского не на шутку пугала молодого господаря. Ведь, если немецкому послу известно, что он приблизил Войдылло к себе, значит, у немцев есть свои глаза и уши и в литовском государстве, и в Вильно, и в самом замке. Значит и то, что при желании крестоносцам ничего не стоит отравить его, Ягайлу. Или же избавиться иным способом…

— Наш Орден богат и могущественен. Тебе, князь, выгоднее иметь его своим другом, чем врагом, — продолжал посол, как бы уловив ход мысли Ягайло. — Мы будем благодарны, если сохранишь наш разговор в тайне от князя Кейстута. Всем известна его непонятная ненависть к скромным служителям Бога.

На этом, в общем-то, была закончена та часть беседы Ягайлы с послами, ради которой они прибыли. В дальнейшем разговоре они почти не касались отношений между своими державами. Причем, Ягайло по-прежнему задавал вопросы, а послы отвечали.

В разговоре принял участие и Гюи де Виллардуэн, фон Кросберг взялся выполнять обязанности переводчика при нем. Француз был страстным путешественником, и в Литву прибыл лишь для того, чтобы посмотреть невиданный, дикий, языческий край. Таким представляли Великое княжество Литовское у него на родине. Из-за заслуг предков и знатности рода Виллардуэна великий магистр исполнил его желание. Кроме того, через присутствие знатного француза, Орден хотел показать, что на его стороне сражаются народы всей Европы, то есть свою несокрушимость и могущество.

Затем, для дорогих гостей Ягайло распорядился накрыть стол, за который были приглашены и некоторые литовские бояре. Кейстут же, сколько ни просил его племянник принять участие в трапезе, наотрез отказался сесть за один стол с крестоносцами.

Ночевать послы остались в замке, а утром начали собираться в обратный путь. Перед отъездом Ягайло вручил немцам ответные дары для великого магистра. В большинстве своем это были изделия из дорогих мехов или просто выделанные шкуры куницы, бобра, белки, горностая. Присутствовали и немногочисленные ремесленные изделия работы русских мастеров: хрустальный кубок, оправленный в золото и осыпанный рубинами; большое зеркало, длиною в пять четвертей и шириною в локоть, в раме из черного дерева, покрытого толстыми, литыми из серебра листьями и рисунками. Зеркало это Ягайло обнаружил в числе отцовской добычи. Вероятно, его захватили во время одного из походов на русские земли, а так как это драгоценное творенье не стоило Ягайле ни гроша, он с легкостью с ним расстался. Русские меха ценились довольно дорого на Западе, и надо полагать, магистр останется доволен ответными дарами.

На дорогу каждому из послов было выделено по тридцать гривен серебра, а их слугам по пять. При всей бедности казны Ягайло проявил неслыханную щедрость. Три десятка литовских воинов по приказанию Ягайлы провожали послов до самой границы Ордена.

Ягайло тихо вошел в неплотно прикрытую дверь своей почивальни. Там, пышногрудая девка взбивала пуховую перину. Тело ее сладко подрагивало в такт ударам по постели. Ягайло, подкравшись незаметно сзади, с наслаждением хлопнул ладонью по месту, где спина уже заканчивается, но ноги еще не начинаются.

Служанка смешно подпрыгнула, точно ужаленная, и отскочила в сторону.

— Позови ко мне Войдыллу, — приказал Ягайло девке, видя, что та поглядывает на дверь с намерением покинуть комнату.

— Будет исполнено, князь, — пролепетала девка и, словно бабочка, выпорхнула в дверь. После нее в почивальне остался приятный аромат, вызванный употреблением настоя фиалки.

Вошедший Войдылло застал Ягайлу лежащим в постели.

— Ты звал меня, князь?

— Да, да. Садись, — указал Ягайло на стоящий у ложа стул. — Послушай, Войдылло, у меня из головы не выходят немецкие послы. Они знают о нас все. Более того, они знают положение дел в Великом княжестве Литовском лучше, чем я.

— В этом нет ничего удивительного. Я уверен, что каждый второй иноземный купец в нашем государстве является шпионом Тевтонского ордена.

— Так почему же мы их терпим, Войдылло? Почему бы нам не изгнать всех иноземцев из государства? Мы избавимся от шпионов, а заодно и пополним казну, отобрав у них товары.

— Нет, Ягайло, без купцов нельзя. Наши мастера не смогут из болотных руд выплавить столько металла, сколько необходимо государству. Без немецкого железа мы не сможем вооружить наши дружины. Без торговли угаснут города, а без городов погибнет и народ. Как ни могущественен народ, без городов у него нет будущего. Вспомни, князь, наших северных соседей — воинственных куршей. Теперь немцы собирают урожай с их нив. А половцы, некогда обитавшие в южных наших владениях и державшие в страхе Русь! Где они сейчас? От них остались только печальные каменные бабы, одиноко стоящие в степи. Еще раньше там жили скифы. От них остались разграбленные курганы, насыпанные над могилами царей и знатных воинов. И все потому, что жилищем для них служила кибитка на колесах. У кочевников не было купцов, их ремесленники больше воевали или пасли скот, чем занимались ремеслом. У скифов и половцев не для кого было строить города, и теперь об этих народах мы можем прочитать только в старых книгах.

— Откуда ты все знаешь? — удивленно спросил Ягайло.

— Я начал познавать мир вместе с тобой. Тайком я подслушивал рассказы княгини Ульяны, которые предназначались тебе. Прости за это… Когда у меня завелись деньги, я стал покупать книги у русских купцов. Многое прочитал в них и про историю нашего народа, и о твоем великом предке Гедимине.

— Что же написано в книгах о моем предке?

— Великий Гедимин всю свою жизнь покровительствовал ремеслу и торговле. В 1323 году он написал свои знаменитые письма, обращенные ко всем христианам и, прежде всего, к горожанам Любека, Штральзунда, Магдебурга, Бремена, Кельна, Ростока, Грейфсвальда, Штетина, Готланда. В них твой дед приглашает в Литву переселенцев из других стран, сохраняя за ними право верить в своего бога. Для гостей по распоряжению Гедимина были построены два храма римскому богу в Вильно и Новогородке. Гедимин открыл свободный доступ в свою страну, с правом покидать ее: рыцарям, воинам, купцам; а так же всякого рода ремесленникам: кузнецам, изготовителям баллист[5], плотникам, каменотесам, сапожникам, кожевникам, мельникам, пекарям, лекарям, мелким торговцам, солеварам, серебряникам, оружейникам.

Переселенцам великий князь обещал защиту в городах, местах и селах своей страны. «Скорее превратится железо в воск и вода в сталь, чем я возьму назад свое слово», — писал он в письме. И не случайно Вильно было избрано столицей государства Литовского. Город стоял на пересечении торговых путей, через него шел кратчайшая дорога с Днепра к Варяжскому морю[6]. От нашей столицы протянулись нити утоптанных трактов на Ковно, Ригу, Псков, Новгород, Москву и Краков. И теперь ты, Ягайло, хочешь оборвать эти нити ударом меча. Ты хочешь уничтожить многолетний труд своего отца. Ты хочешь изгнать всех иноземцев. Но ведь благодаря усилиям Гедимина и Ольгерда у нас в городе более половины купцов и ремесленников — иноземцы. Без них остановится жизнь в городе, шумную площадь торга распашут лошади земледельцев под посевы ржи и проса.

— Ты считаешь, Войдылло, что следует оставить все как есть? — нетерпеливо перебил Ягайло слугу.

— Именно так, князь. Лучше не трогать змею — она не ужалит, пока не наступишь на хвост. У купцов много золота, и всегда найдутся люди, готовые за деньги убить кого угодно. Кроме того, у немецких купцов и ремесленников сильный покровитель — Тевтонский орден. Так что, в нынешнем положении изгнание иноземцев из государства для тебя равносильно самоубийству. Вспомни также, князь, о своих соотечественниках, купцах в Риге, Динабурге, Мальборке и других владениях Ордена. Какая судьба их ждет после того, как ты расправишься с немцами в Литве?

— Хорошо, Войдылло, купцов трогать не будем, собственно, я этого делать не собирался. Я только хотел узнать твое мнение, — согласился Ягайло с доводами слуги. — А что ты думаешь, друг мой, насчет предложенной послами помощи? Стоит ей воспользоваться или нет?

— Зачем же отказываться от помощи, князь? — усмехнулся Войдылло.

— Так, то оно так… Но не потребует ли Орден слишком высокую плату за услуги? — засомневался Ягайло.

— Что тебе терять, князь? У тебя, по сути дела, ничего нет, кроме титула — великий князь литовский. Старшие братья не желают признавать тебя господарем. Сначала надо взять власть в своем доме, а уж потом договариваться с Орденом о цене. Чем прочнее будет твое положение в Литве, тем меньше будет заботить тебя Тевтонский орден. Отдавать долги заставляют слабых, сильным боятся даже напоминать о них.

— Так и быть, до осени подожду положенной мне от братьев дани. Воздержусь от действий против них не из страха, а во имя светлой памяти отца, — в следующий миг лицо Ягайлы приняло суровое выражение. — Но если к осени они не вспомнят о великом князе литовском, придется говорить с братьями языком меча.

— Как бы не опоздать. Если твои братья объединятся, тяжко будет с ними сладить, — заметил Войдылло.

— Помолчи, пока я не рассердился. Вечно ты лезешь со своими советами, — оборвал Ягайло размышления слуги. — Пойми, это же мои родные братья, и я дал слово умирающему отцу, что не пролью их крови. А ты, как всегда, торопишь меня. Хочешь, чтобы я стал братоубийцей?

Войдылло сконфуженно молчал, опустив глаза. Он понял свою ошибку. Собственно, ошибки никакой не было — торопиться следовало, пока братья Ягайлы не укрепились в своих княжествах и не объединили войска. Понимал это и Ягайло — понимал умом, но сердцем принять не мог. Родственные чувства на этот раз взяли верх.

— Иди спать, Войдылло, уже поздно, — сказал Ягайло слуге, который совсем был сбит с толку проявлением родственных чувств.

— Покойной ночи, князь, — пробормотал Войдылло и удалился из почивальни.

Ягайло задул последние две свечи у изголовья, и в комнате воцарился полный мрак. Но сон упорно не шел к Ягайле. Из головы не выходили проклятые немцы. Помимо разговора с Войдыллом, он беседовал с человеком, который говорил совсем другие слова.

Несколькими днями раньше в длинном замковом коридоре Ягайло лицом к лицу встретился с Кейстутом.

— Что хотели тевтонские послы от тебя, племянник? — с присущей ему прямотой спросил старик.

— Собственно, ничего. Приехали поздравить по случаю избрания меня великим князем и передали дары своего магистра.

— О чем же был у вас разговор? — попытался выяснить Кейстут.

— В общем-то, обо всем и ни о чем, ― неторопливо произнес Ягайло, на ходу обдумывая ответ. ― Говорили о здоровье магистра, послы хвастались могуществом Ордена, француз рассказывал о своей родине и предках.

— И больше ничего не просили, не предлагали?

— Нет, — коротко ответил Ягайло, решив утаить от дяди кое-какие подробности беседы с Кросбергом.

— Что-то не похоже на немцев. Просто так они и пальцем не пошевелят. Но если крестоносцам надо чего-нибудь добиться, они не пожалеют ни золота, ни дорогих подарков. Ты получил от них богатые дары, но ни мгновенья не верь лживым тевтонским псам. Помни, Ягайло, крестоносцы щедро заплатят за то, чтобы посеять вражду между литовскими князьями, а затем прибрать к рукам владения каждого поодиночке. Единственное, что им от нас нужно — земли нашего княжества, наши ремесленники и землепашцы, которые будут работать на Орден. Напрасно ты отпустил послов, следовало бы заковать в цепи эту немецкую заразу, чтобы другим неповадно было мутить воду в нашем княжестве.

Кейстута можно было понять: вся жизнь его прошла в жестоких схватках с крестоносцами. «Что же говорило в Кейстуте, — напряженно думал Ягайло, — голос разума или злоба, накопленная в многолетней борьбе?»

Пришла осень, а вместе с ней и время сбора традиционной дани виленскому двору — подданщины. Напрасно ждал ее Ягайло от старших братьев. Так и не получил он ни гривны серебра от Андрея Полоцкого, из Брянска от Дмитрия, из Киева от Владимира. Крупнейшие княжества Литовской Руси стали фактически независимыми. А если к этому добавить, что западная часть Великого княжества Литовского управлялась Кейстутом, то от наследства отца у Ягайлы почти ничего не осталось.

Лазутчики Ягайлы, которых разослал по непокорным княжествам предусмотрительный Войдылло, доносили, что Андрей Полоцкий один за другим шлет послов в Брянское и Киевское княжества, а на днях его боярин Алексей Селява отправился с дарами к великому князю московскому. Ягайло понял, что дальше ждать нельзя. Это твердил ему и Войдылло, описывая шаткость положения своего господаря.

И вот, в одно дождливое осеннее утро Ягайло преобразился, его вдруг охватила кипучая жажда деятельности. Никто не узнавал в решительном человеке былого беззаботного, ленивого юношу. Он твердо вознамерился силой оружия привести в повиновение старших братьев.

Наступили осенние холода. Ягайлу не остановило даже то обстоятельство, что военные походы начинались обычно весной или летом. Спешно создавалась дружина. Один за другим из ворот Верхнего замка выезжали на резвых конях гонцы, разнося призывный клич молодого князя по всем землям. Ягайло понимал, что для войны с тремя самыми крупными княжениями будет недостаточно рати, собранной в немногочисленных подвластных ему землях. Тогда он обратился за помощью к дяде. Кейстут одобрил намерения племянника и призвал дружины со своей половины княжества.

В стольный град начали прибывать вооруженные отряды из Апуоле, Гриеже, Медвигалис, Берзгайнис, Кернаве. По улицам Вильно, которые служили и продолжением трактов из Трок, Полоцка, Укмерге и прочих городов, непрерывным потоком шли одинокие воины и целые боярские или княжеские дружины. Опасаясь за свои владения, привели воинов князья из династии Рюриковичей: Мстиславский, Слуцкий, Клецкий, Кобринский. Даже из далекого Новгород-Северского прислал дружину брат Ягайлы — князь Корибут.

Более знатные ратники размещались на территории Верхнего замка. Остальные воины располагались в Нижнем и деревянном Кривом замке, что находился на горе Антария, состоящей из трех возвышенностей — Бекешей, Крестовой и Столовой. Но вышеперечисленные укрепления не могли вобрать в себя постоянно прибывающее количество народа. Вооруженные люди ломились в дома перепуганных местных жителей. Иногда дело оканчивалось кровавыми стычками. Владельцы посессий, обнесенных высокими каменными стенами и превращенных в крепости, давали решительный отпор пришельцам. Но осенние холода, а вслед за ними и первый снег упрямо гнали воинов под крышу. После нескольких неудачных штурмов богатых особняков, ратники довольствовались приютом в убогих домах беззащитного черного люда Литовской столицы.

День и ночь трудились немецкие перебежчики Иоанн Ланцеберг и Фридрих Миссенский, обучая воинскому искусству литовских ремесленников и крестьян. Немало усилий приходилось потратить им на то, чтобы мозолистые руки, всю жизнь державшие соху или лепившие горшки на гончарном круге, научились сносно владеть мечем и сулицей, щитом и луком.

Воины и их учителя-немцы старались изо всех сил, ибо за подготовкой следил великий князь, который помимо того, что мог наблюдать за ходом учения из окна замка, и сам был частым гостем на поле мнимых сражений. Сегодня, несмотря на мокрый снег, сменившийся к обеду мелким моросившим дождем, он с Войдыллом наблюдал, как его собственные подданные — жители Крева и Витебска — рубят мечами толстые дубовые столбы, принимая их за воображаемого противника.

Подъехал Витовт. После избрания Ягайлы великим князем двоюродные братья почти перестали видеться. Государственные дела целиком и полностью поглотили молодого господаря.

— Приветствую тебя, Ягайло, — добродушно произнес Витовт.

— Здравствуй, брат, — ответил ему Ягайло с дружеской улыбкой, которая говорила, что он рад видеть родственника.

— Прими в свою рать еще одного воина. Отец поручил мне возглавить жмудские дружины.

— Я рад, Витовт, что ты будешь со мной в этой горькой войне, — с благодарностью промолвил Ягайло.

— Не печалься, брат. Ты воюешь за правое дело. Единство нашей державы должно быть сохранено — это завет покойного Ольгерда.

Витовт удалился также неожиданно, как и появился — прискакал гонец и передал какое-то распоряжение отца. Ягайло с Войдыллом снова остались одни, если не считать дерущихся со столбами ратников.

Войдылло о чем-то напряженно думал, изредка бросая взгляды на Ягайлу.

— Что тебя тревожит, Войдылло? Ты хочешь о чем-то меня спросить? — догадался молодой князь.

— Воинов нечем кормить, Ягайло. Опустошены все хлебные и мясные лавки. В казне пусто. Если дело так пойдет и дальше, то в Вильно начнется голод. Сегодня к Верхнему замку приходил крестьянин, у которого воины отняли овец. Надо что-то делать, князь: или выступать в поход или искать деньги, корм для лошадей, еду для людей.

— Обрадовал ты меня Войдылло, — озадаченно промолвил великий князь. — И самое неприятное то, что я не вижу выхода. Ты же знаешь, старшие братья не прислали мне ни единой гривны. Выступать в поход рано. Еще не все дружины подошли к столице, а из воинов, что находятся здесь, половина не умеет толком держать меч. Придумай что-нибудь, Войдылло, ты же всегда находил выход из любого положения, — умоляющим голосом попросил Ягайло слугу.

— Не обратиться ли нам, князь, к немецким купцам. Помнишь обещание Конрада фон Кросберга? Заодно посмотрим, чего стоят посулы крестоносцев.

— В твоих словах есть смысл, — оживился Ягайло. Бедственное положение заставляло его цепляться и за соломинку. — Когда же ты съездишь к этому всемогущему купеческому старшине?

— Да прямо сейчас, князь, — ответил Войдылло, не любивший ничего откладывать на потом. Тем более, дело не терпело отлагательства.

Через мгновение лошадь несла княжеского любимца в направлении слободы немецких купцов и ремесленников, а изрядно промокший Ягайло направился к Верхнему замку. У ворот его встречал Богдан, молчаливо ожидавший приказаний господина.

— Приедет Войдылло — немедля проводи его ко мне, — бросил Ягайло слуге, устало слезая с лошади.

Отобедав, Ягайло прошел в почивальню и улегся в постель прямо в одежде, сняв лишь сапоги. Медленно потекло время в ожидании Войдыллы. Стремительные события последних дней не давали покоя молодому князю, но вскоре обильный обед и усталость сделали свое дело. Ягайлу начало клонить ко сну.

Проснулся князь от осторожного, но довольно громкого стука в дверь.

— Кто там? — спросонья спросил он.

Дверь отворилась, и порог почивальни переступил Войдылло. Обрадованный Ягайло встал и бросил взгляд за окно. На землю медленно опускались сумерки.

— Ну, наконец-то явился! — возбужденно заговорил он. — Ты что так долго ездил?

— Прости, князь, пришлось отобедать в обществе почтенных немецких купцов.

Его слегка порозовевшее лицо и приторно сладкая речь говорили о том, что обед не обошелся без основательной выпивки.

— Я здесь лежу, волнуюсь, жду, не дождусь, твоего возвращения, а ты в это время хлещешь немецкие вина, — отчитал Ягайло своего любимца.

— Прости еще раз, князь, но человек с человеком скорее договариваются за бутылкой доброго вина, нежели без нее. К тому же, я думаю, все твои волнения, господин, окончились сладким сном.

— Ладно, выкладывай, с чем вернулся. Довольно мне слушать пьяную болтовню, — нетерпеливо перебил речь слуги Ягайло.

— Приехал я ни с чем, а с кем. Меня сопровождает старшина немецких купцов — Ганул. Тебе, князь, придется договариваться с ним. Эта хитрая немецкая лиса даже спьяну не выболтает ни одной своей мысли, он хочет иметь дело только с тобой. Но думаю, мы получим требуемое золото.

— Почему ты его сразу не привел?

— Не поведу же я дорогого гостя к тебе в опочивальню смотреть, как среди бела дня спит великий князь литовский, — с веселыми искорками в глазах молвил Войдылло.

— Тоже верно, — согласился Ягайло. — Где же он?

— В комнате для приема гостей.

Ягайло слегка освежил лицо водой, привел себя в порядок, и друзья двинулись по замковому коридору в направлении указанной Войдыллом комнаты. Едва они переступили порог гостевой, как сидевший там человек поднялся со стула и склонил голову в приветственном поклоне.

Лицо немца при этом оставалось ровным и спокойным. В его поклоне не было ни благоговейного заискивающего трепета подданных, ни надменной самоуверенности властителей. Купец приветствовал великого князя литовского, как равный равного. Можно подумать, что немец ежедневно встречается с владыками государств. Было что-то в умных глазах его, пронзительном взгляде, чертах лица такое, что заставляло Ягайлу мысленно признать купеческого старшину равным себе.

— Ну, что ж, приступим к делу, — заговорил первым Ягайло, которому не терпелось поправить свое бедственное финансовое положение. — Можешь ли ты предоставить в долг деньги, о которых просил Войдылло?

— Отчего же, князь, конечно могу. Господь учит нас помогать ближнему, хотя люди в наше время часто забывают добрые дела…

— Так дай же это проклятое золото, — нетерпеливо перебил Ягайло нравоучительную речь, до боли в ушах напоминающую слова послов Тевтонского ордена.

— Деньги ты получишь, светлый князь, — все так же спокойно и уверенно продолжал купец. — Но в свою очередь, я осмелюсь просить тебя о двух сущих безделицах.

— Что же ты просишь, Ганул? — Ягайло впервые назвал купца по имени. Надо сказать, что мать при рождении дала купцу имя мало похожее на нынешнее. Ганулом его стали называть простодушные литвины, упростившие имя немца до неузнаваемости. Правда, и купеческий старшина ничего не имел против нового прозвища.

— Во-первых, светлый князь, прошу предоставить немецким купцам право торговать во всех твоих владениях, платя пошлину только при въезде в Великое княжество Литовское.

— Считай, что первое условие выполнено.

— Во-вторых, — продолжал Ганул, — твои воины не должны переступать границы Тевтонского и Ливонского орденов. Если же они придут на территорию, подвластную крестоносцам с целью грабежа, то должны быть наказаны твоей же рукою.

— Куда мне разевать рот на чужие территории. Как видишь, Ганул, я и в собственном княжестве не могу навести порядок.

— Мы, купцы, вынуждены думать о завтрашнем дне. В собственном доме порядок ты, можно сказать, навел. Собранного войска достаточно для того, чтобы привести в повиновение братьев. Если светлый князь согласен выполнить мои маленькие просьбы, то пусть подпишет эту грамоту. Здесь изложено все услышанное тобой, — с последними словами купец, словно волшебник, ловким движением выхватил из левого рукава пергаментный свиток.

Ягайло принял грамоту из рук купца, но подписывать не спешил. Забота купца о землях крестоносцев насторожила литовского князя. Он вопросительно посмотрел на Войдыллу, но тот утвердительно кивнул головой: «Соглашайся». Еще мгновение, и витиеватая роспись Ягайлы легла на пергамент. Едва просохли чернила, купец тут же отправил договор обратно в рукав.

— Сегодня вечером тебе привезут деньги, — сообщил он князю.

— Не пожелает ли дорогой гость отобедать, — вспомнил, наконец, Ягайло об обязанностях хозяина.

— Благодарю, князь, но я спешу. Сегодня нам завезли товары из Любека и Штральзунда, — отказался купец, видя, что приглашают его больше из вежливости, так как время было далеко не обеденным.

Купеческий старшина сдержал слово. Вечером во двор Верхнего замка въехала усиленно охраняемая воинами повозка, которая спасла войско Ягайлы от голода.

Слухи о военных приготовлениях Ягайлы дошли и до князя Андрея Полоцкого. Его лазутчики единодушно твердили о несметном количестве рати, собиравшейся в литовской столице. Ленивый братец снова опередил его.

Полоцкий князь не смог договориться с братьями о совместном походе на Вильно ― при всей своей нелюбви к Ягайле на открытый мятеж они не решились. С войском только Полоцкого княжества нечего было и надеяться на успех. Андрей понял, что, еще не вступив в битву, он проиграл ее. «Придется бежать, как собаке от палки», — с горечью в сердце подумал полоцкий князь.

Бежать князь Андрей решил в пределы Московского княжества. Выбор был не случаен. Неделей ранее в Полоцк приехал посол от великого князя московского Дмитрия Ивановича с предложением о помощи. Московский князь зорко следил за всем, что происходило в Литве. Он также понимал, что шансов у Андрея удержаться в своем княжестве почти нет, поэтому, «в случае горькой необходимости» Андрей Полоцкий приглашался на службу в Москву.

В это время в Москве служил двоюродный брат Андрея князь Дмитрий Михайлович, женатый на сестре Дмитрия Ивановича, а родная сестра Андрея Полоцкого — Елена была женой двоюродного брата великого князя московского — Владимира Андреевича, который сидел в Серпухове. Так что, властитель Полоцкого княжества состоял в близком родстве с московским двором и не без оснований надеялся с помощью Москвы не только возвратить Полоцк, но и стать великим князем литовским.

Пришла весна. Холодное тусклое зимнее солнце засияло ярким светом, ослепляя своими лучами прохожих и превращая потемневший снег в большие и малые лужи. Ночью зима пыталась вернуть свои владения, сковывая льдом растаявший снег, но утром с крыш домов снова падали сосульки, со звоном разбиваясь о ледяную корку. Вечно спешащие люди петляли между луж, кто помоложе, перепрыгивал через них.

Из ворот Виленского замка вышли два человека. Один из них, заглядевшись на суетившихся воробьев, не заметил, как ступил ногой на скользкий лед. Еще мгновение, и неосторожный шаг окончился падением в грязную лужу. Упавшим оказался великий князь литовский Ягайло, а в его спутнике без труда можно было узнать Войдыллу. Подавив улыбку, Войдылло помог барахтавшемуся князю выбраться из лужи, а затем оба двинулись обратно.

Через некоторое время молодой князь, уже в другой одежде, вторично покинул замок. На этот раз он был гораздо внимательнее. Далеко стороною обошел Ягайло злополучную лужу, бросив на нее уничтожающий взгляд. Неторопливой походкой друзья шли по кривым виленским улицам.

Неприятное падение вскоре было забыто, и лицо князя снова выражало блаженство, спокойствие и уверенность. И на то были причины: он стал полновластным хозяином земель, полученных в наследство от отца. Причем, его огромное, собранное со всех концов княжества, войско, столь долго обучаемое ратному искусству, так и не понадобилось. Старший брат Ягайлы — Андрей Полоцкий — бежал в Москву, а его братьям — брянскому князю Дмитрию и киевскому Владимиру — ничего не оставалось делать, как покориться новому господарю. Так они и поступили, прислав в Вильно подданщину с изъявлением преданности и покорности. Большая часть ратников вернулось к мирному труду, а Ягайло снова предался развлечениям.

Сегодня великий князь литовский вместе с Войдыллом направились к любимому месту горожан. Конечной целью путешествия стала рыночная площадь, расположившаяся в центре города на скрещении улиц и дорог, ведущих из других городов. Ягайло тоже любил посещать всегда многолюдный и шумный торг. Как в бурное море, окунался он в эту разноязыкую толпу, разделившуюся на продающих и покупающих, но независимо от этого, одинаково громко кричащих. Горластые купцы наперебой расхваливали свои товары. Покупатели изо всех сил старались найти в товарах изъяны, чтобы сбить цену.

Продираясь меж толп своих подданных, заполонивших рыночную площадь, Ягайло пошел вдоль торговых рядов, ухитряясь при этом рассматривать товары. От их обилия даже у великого князя разбегались глаза. Поражали красотой, и в то же время, пугали огромной ценой редкие византийские амфоры. Вокруг них собралось множество народа, но покупали люди, как правило, скромные глиняные кувшины. Бусы из сердолика, сделанные на далеком Востоке, соседствовали с украшениями из янтаря, одинаково привлекая и сводя с ума виленских женщин от желания их иметь. Бойко расходятся гребни из самшита, который произрастал в лесах Кавказа. Аккуратными отрезами и целыми трубами лежали фландрские и английские сукна, голландские и вестфальские полотна. Здесь же можно купить готовый наряд на любой вкус. К покупателям, приобретавшим отрезы материй, нередко тут же подходили виленские портные, предлагая свои услуги.

По запаху можно найти рыбные ряды. Здесь можно купить и привозную сельдь, и сушеную воблу, и просто свежую рыбу, еще вчера плававшую в многочисленных литовских озерах и реках. Заморское вино, пиво, крепкие меды манили к себе любителей основательно повеселиться. Рядом с сушеными грибами, черникой, орехами лежали малознакомые многим литвинам пряности: перец, имбирь, шафран.

Быстро находили своих хозяев необходимые в быту изделия кузнецов: косы, серпы, безмены, замки, конские путы, ножи. Почтенные отцы семейств не могут оттянуть своих детей от лавки, где продаются погремушки в виде птичек, свистульки, яйца-писанки, украшенные поливным узором. Неизменным спросом пользуется соль, которая употребляется не только в пищу насущную, но и идет для засолки рыбы, применяется в кожевенном деле.

Вовсю работала рыночная важница, где купцы взвешивали товары; постригальня, в которой приготавливались для продажи сукна и прочие материи. По краям площади раскинулось несколько крамниц и хлебных лавок. Неподалеку от торга расположились золотари, шорники, седляры, рукавичники, сыромятники, сапожники, гончары, меховщики, портные. Ягайло вспоминал, как в детстве они с Витовтом бегали сюда и подолгу, с интересом, наблюдали за работой ремесленников.

Обойдя рынок, великий князь вновь потянулся туда, куда больше всего влекло — в ряды, где продавалось оружие и боевые доспехи. Вот, он остановился у прилавка с кинжалами и залюбовался французскими мизерикордиями.

Хозяином товара был пожилой купец, однако, довольно крепкий на вид. По покрою одежды он не походил на жителей Великого княжества Литовского, да и манеры выдавали в нем иноземца. Во взгляде торговца не было ничего заискивающе-просящего, что присуще многим литовским и русским купцам. Спокойный и уверенный в добротности своего товара, торговец даже не пытался его расхваливать. Это было излишним: литовские бояре и служивые люди наперебой расхватывали его оружие.

Какая-то неведомая сила влекла Ягайлу к этому человеку, и он решился заговорить с ним.

— Как торг, купец? — обратился Ягайло с традиционным в таких случаях вопросом.

— Мой товар везде пользуется спросом, князь, — ответил купец.

— Кто тебе сказал, что я князь?

— Что ты князь, это видно по богатому наряду. Я знаю, что ты, кроме того, великий князь литовский.

— Ну, это уж ни на моем наряде, ни на лбу у меня не написано.

— Плох тот купец, если не знает господина земли, на которой торгует. Прими в дар от меня, великий князь, эту мизерикордию, — купец протянул Ягайлу клинок, на лезвии которого лениво отсвечивало весеннее солнце.

— Вещь хорошая. И стоит дорого, — заметил Ягайло, принимая неожиданный подарок. — Не жалко расставаться, ничего за нее не получив?

— Для тебя не жалко, князь, — ответил купец. — Только за сегодняшний день торговли в твоей столице я получил доход гораздо больший, чем стоит эта мизерикордия. Так что, прими ее от чистого сердца.

— Что ж, благодарю тебя, купец, — сказал Ягайло и, будучи не в силах сдержать свое любопытства, продолжил завязавшуюся беседу. — Все никак не пойму: из каких краев ты будешь, торговый человек. Одежда и товар у тебя иноземные, а говоришь так, как будто родился в Вильно.

— Ты не ошибся, князь, я иноземец, но много лет торгую в здешних краях. Кроме родного языка, я понимаю речь пяти народов.

— Какой же твой родной язык?

— Немецкий. Я родом из города Висмара, который входит в торговый союз городов, именуемый Ганзой.

— Я слышал немного о таком государстве, но буду рад, если о нем расскажешь ты, — произнес Ягайло. Он не торопился уходить, и не только потому, что сделать это сразу после получения подарка было невежливо.

— У нас в Германии нет великих князей, подобных тебе, нет огромных княжеств, подобных твоему. Зато каждый князек, владеющий городом, или просто замком, считает себя независимым государем и беспрестанно воюет с соседями, чтобы отобрать у них деревеньку в несколько домов, или угнать крестьян. Больше всего от таких государей доставалось купцам. При переезде границ многочисленных княжеств, они должны платить подать каждому господину земли. Чтобы проехать с севера Германии на юг, купец был вынужден отдавать в счет уплаты различных пошлин почти весь свой товар. Но это еще полбеды. Каждый князь считал для себя особой доблестью ограбить купца до нитки, а иногда и убить, дабы скрыть преступление.

Вот тогда, чтобы оградить себя от притеснений вельмож и беззастенчивого грабежа, купцы Северной Германии объединились в союз. К середине нынешнего столетия этот союз, именуемый Ганзой, охватил почти все германские города, расположенные на берегах Бельта[7] и Северного моря, и ряд других, связанных речными путями с побережьем. Главными городами нашего союза стали Штральзунд, Росток, Висмар, Любек, Гамбург, Бремен. Торговые конторы Ганзы есть в Новгороде, Ковно, Бергене, Стокгольме, Брюгге, Лондоне и многих других городах. Через русские княжества мы ведем торговлю со странами далекого Востока.

Государством наш союз назвать трудно. Каждый город, состоящий членом Ганзы, ведет свои дела самостоятельно. У союза нет ни общего правителя, ни общей казны, ни общего флота. Главная цель его состоит в том, чтобы совместными усилиями добиваться для своих членов привилегий в районах немецкой торговли.

— Как же Ганза защищается от посягательств соседей? — спросил Ягайло, еще более заинтересовавшийся странным государством.

— Как и все другие народы — воюем. В 1367 году король Дании Вальдемар IV захватил остров Готланд с городом Висбю. Тогда Ганза в союзе со Швецией и герцогом Макленбургским начала войну с Данией. Три года тянулась тяжелая борьба, но мы одержали победу. По миру, заключенному в 1370 году Ганзой и Данией в городе Штральзунде, наш союз добился снижения таможенных пошлин и получил четыре крепости в Сконе. Более того, датский король теперь не имеет права короноваться без согласия Ганзы.

— А князья есть в вашем государстве? Что они делают?

— Есть у нас и князья, и рыцари. Они воюют за наши интересы, а мы, купцы, платим им за это деньги, — ответил торговец.

— Да, — подумал вслух Ягайло, — интересное государство. Князья у них служат купцам, а купцы правят государством, да еще, в придачу, назначают короля в соседнем.

Лицо великого князя литовского застыло в задумчивости, но через некоторое время собравшись с мыслями, он задал очередной вопрос.

— Как долго ты будешь торговать в Вильно? Куда потом лежит твой путь?

— В твоей столице я пробуду еще дней десять, к этому времени дороги должны просохнуть. Затем, присоединившись к купцам из других ганзейских городов, отправлюсь торговать в Золотую Орду.

— И до Золотой Орды добралась Ганза? — удивленно промолвил Ягайло.

Упоминание об этом государстве вызвало новую порцию вопросов. Великий князь разобрался с собственными мятежными подданными и теперь присматривался к соседям своих необъятных владений.

— В Золотой Орде мы частые гости. В основном, торг ведем в ее столице — Сарай Берке. В этом городе я был пять раз.

— И когда ты вернешься обратно? — спросил Ягайло, рассеянно пропустив мимо ушей ответ купца.

— Не скоро, князь. Когда листва, которая еще не распустилась на деревьях, уже начнет опадать.

— Да, действительно не скоро. Что ж, как говорится — торопись медленно, — о чем-то о своем продолжал думать Ягайло. — А кто теперь ханом в Орде? — неожиданно спросил он.

— Этого я не знаю, великий князь; часто не знают имя своего господина и татары. Улус Джучи переживает сейчас трудные времена. Ханы в Сарай Берке меняются, иногда не процарствовав и года. Чтобы завладеть ханским троном, сын убивает отца, брат брата. Но за всеми этими ханами стоит крымский эмир Мамай, который и правит страною в то время, как потомки Чингисхана выясняют родственные отношения с помощью отравленной стрелы или шелкового шнурка.

— Не мог бы ты выполнить маленькую просьбу? ― спросил Ягайло.

— Для тебя сделаю все, что в силах ничтожного немецкого купца.

— Сможешь ли ты передать мое послание этому самому Мамаю?

— Отчего же, смогу. Великий эмир покровительствует иноземным купцам. Он часто принимает оных у себя и подолгу ведет с ними беседы. Но моя жизнь повиснет на волоске, князь, если твое послание окажется черной вестью.

— Об этом не беспокойся. Я думаю, Мамай останется доволен свитком пергамента, который принесешь ему ты. Если согласен выполнить мое поручение, то приходи завтра утром в Верхний замок. Заодно рассчитаюсь с тобой за мизерикордию.

— Хорошо, великий князь, завтра утром я буду в Верхнем замке, — ответил купец все тем же ровным и спокойным голосом.

Попрощавшись с купцом и пожелав ему удачного торга, Ягайло с Войдыллом направились к выходу с торговой площади.

— Что ты думаешь о нашем разговоре с купцом? — спросил Ягайло спутника.

— Ты, князь, стал настоящим господарем. Ольгерд не ошибся в выборе преемника. Москва приютила Андрея Полоцкого, она берет под защиту всех бояр и князей, у нас нашкодивших. Следует ей отомстить, а лучшего союзника, чем Золотая Орда, тебе не найти. Она тоже недовольна Русью, которая присылает ханам с каждым годом все меньше и меньше дани. Еще отец твой искал союза с Ордой, чтобы разгромить Москву, но у него так ничего и не вышло.

— Ну, что ж, Войдылло, — подвел итог великий князь, — пойдем в замок и хорошенько подумаем, что написать этому всемогущему Мамаю.

Лето 1378 года прошло для Ягайлы незаметно в заботах о своем княжестве, в думах о том, как сохранить полученное от отца наследство и преумножить его. Власть оказалась не менее лакомым куском, чем пуховая постель, и Ягайло с удовольствием предался государственным делам. Лишь изредка молодой князь позволял себе развлечься охотой в бескрайних литовских лесах и пущах. Он не был страстным охотником, как его брат, Андрей Полоцкий, но так как охота считалась непременным атрибутом титула князя, то и Ягайло был вынужден соблюдать эти, неизвестно кем и когда установленные, традиции.

Тем временем наступила вторая осень его правления. Однажды, случайно взглянув в окно, Ягайло заметил, как по дороге, ведущей к Верхнему замку, с трудом преодолевая непривычный крутой подъем, движутся два всадника. Несколько поодаль тащилась повозка с привязанной сзади лошадью. Двое слуг помогали явно утомленным лошадям подниматься в гору, на вершине которой расположился величественный, гордый и неприступный Верхний замок.

Ягайло внимательнее присмотрелся к приближающимся гостям и вдруг радостно стукнул себя ладонью по затылку. Он позволил себе этот далеко не княжеский жест, когда узнал одного из путников: «Это же купец, который повез мою грамоту в Золотую Орду!» Действительно, из дальних странствий вернулся наш старый знакомый ганзейский торговец.

Ягайло перевел взгляд на второго всадника и принялся с интересом его рассматривать. А любопытство спутник купца вызывал немалое не только у великого князя. На нем был надет яркий халат, из-под распахиваемой ветром полы которого виднелись широкие шаровары, такие же необычные для Литвы, как и халат. Смуглое, с желтоватым отливом лицо и узкие глаза как бы дополняли невиданный наряд.

«Что за странное привидение? — Ягайло не мог оторвать взгляда от спутника ганзейского купца. — Интересно, кого ко мне тащит немец?»

Гости приблизились к замковым вратам, и Ягайло, наконец, покинул свой пост у окна — нужно было готовиться к встрече гостей. Он вышел из комнаты и громко крикнул:

— Войдылло!

Одна из дверей почти сразу распахнулась, и в коридоре показался тот, кого звал князь.

— Войдылло, — обратился Ягайло к фавориту, — сейчас к замку приближается немецкий купец с каким-то странным человеком. Купца немедленно проводи ко мне, а его спутника со слугами размести в комнате для гостей.

Спустя некоторое время в дверь комнаты Ягайлы вежливо постучали.

— Входи, дорогой друг, — с широкой улыбкой встретил князь немца, и сразу же забросал его вопросами. — Как съездил? Благополучен ли был путь? Выгодно ли продал товар?

— Благодаренье богу, светлый князь, поездка прошла успешно. Товар свой продал выгодно, а на вырученные деньги привез много редкостных вещей Востока, за которые надеюсь получить хорошие деньги.

— Не беспокоили тебя в пути лихие и разбойные люди?

— Бог миловал, князь. О моей безопасности на обратном пути позаботился сам великий татарский эмир Мамай. Для защиты меня и моих товаров он отправил десятка три свирепых всадников, а также выдал охранную грамоту.

С последними словами купец достал из кармана и развернул перед князем длинный и узкий лист пергамента. Вверху его пестрели какие-то непонятные знаки, а от половины, русский текст гласил:

Предвечного бога силою

великого хана благоденствием

указ наш.

Предписывается

хакимам и дарагам

и охранителям путей и перегонов

приходящим и уходящим и прочим

то, что прибытие его

дорогим и ценным считая,

по обычаю

уважение и предупредительность ему

уместные оказывая,

через участки пути и дороги,

которые опасными являются,

невредимо его проводя,

неудобств и препятствий ему

не причинять,

животных его, людей и товар

в качестве улага не захватывать,

сборщикам тамги

по поводу торгового налога

притеснений не производить,

попечение в делах его

обязательным считать,

непременным признавать.

— Значит, Мамай хорошо тебя принял? — то ли спросил, то ли подвел итог Ягайло. — Ну, а ответное послание он мне не передавал?

— Эмир вместе со мной прислал человека. Прикажи позвать его, и ты узнаешь все, что передал Мамай.

— Э нет, подожди, купец. Прежде чем принять посла Мамая, я хочу побеседовать с тобой о том, что ты слышал, видел в Золотой Орде, каково ее положение. Понимаешь, купец, я боюсь, как бы не проторговаться.

— Положение Орды неважное, князь. Ханы дерутся между собой, эмиры отдельных областей хотят отделиться от Золотой Орды. Народы, покоренные Чингисханом и Батыем, отказываются платить дань, или дают ее в меньших размерах. Вдобавок ко всему, военачальник Мамая Бегич 11 августа сего года потерпел сокрушительное поражение на реке Воже от войск Дмитрия Ивановича московского. Кстати, в битве участвовал и твой брат — Андрей Ольгердович.

— Старательно служит братец новому господину, — процедил сквозь зубы Ягайло. — Расскажи мне, купец, все, что знаешь об этой битве.

— С каждым годом слабеет власть Орды над русскими землями, а в ответ на грабительские набеги золотоордынцев русичи совершают походы на их территорию. Так, зимою 1377 года воевода московского князя Дмитрий Волынский-Боброк отправился в поход на Булгар, где разбил войско мамаевых эмиров Асана и Мухаммед Султана. Мамай понял, что если он не разгромит непокорную Русь, то навсегда потеряет власть над ней. И вот он, дабы наказать мятежный улус, посылает против Дмитрия Ивановича лучшего военачальника ― мурзу Бегича ― во главе пяти туменов.

— Тумен — это что такое? — спросил Ягайло.

— Так называется часть войска, состоящая из десяти тысяч воинов, — пояснил купец, и продолжил рассказ. — Едва Дмитрий Иванович узнал о продвижении рати Бегича, наспех собрал войско и двинулся ему навстречу. Почти одновременно подошли к Воже полки московского князя и тумены Бегича. Подошли, и остановились по разные стороны реки, не решаясь напасть друг на друга. Стояние это продолжалось несколько дней, а затем русские полки развернулись и принялись неторопливо отступать от реки.

Увидев, что противник отходит, Бегич отдал приказ своим темникам переправиться через реку и напасть на бегущего врага. Однако, едва первые два тумена оказались на другом берегу Вожи, как русские полки прекратили отступление и, в мгновенье ока, построились в боевые порядки. Такой оборот дела очень не понравился многоопытному Бегичу. На миг он заколебался: не повернуть ли переправившиеся тумены назад? Но было поздно. Русские, несомненно, напали бы на отступающие тумены и уничтожили их. После недолгих колебаний татарский военачальник бросил навстречу русским остальные войска.

Вот они со стремительной быстротой переправляются через Вожу и тут же разбираются на десятки, сотни, тысячи… Русские же, терпеливо ждут, пока противник подготовится к бою. Наконец тумены построились для атаки и застыли в ожидании приказа Бегича. А старый татарский военачальник тем временем занимался осмотром русских порядков. То, что он увидел, потрясло и испугало. Он понял, что излюбленный со времен Чингисхана фланговый обхват противника не удастся. С одной стороны русские полки прикрывала река, с другой густой лес. Возможен был лишь лобовой удар, но навстречу рати Бегича стоял непоколебимый строй пеших воинов. Закованный в железо, закрытый длинными щитами и ощетинившийся копьями, этот строй был не поражаем для татарских стрел и не досягаем для легкой конницы. «Это конец», — сказал старый татарский военачальник, правда, его подчиненные не поняли роковой смысл двух слов и отнесли их на счет русских. Лишь один Бегич видел всю безвыходность положения.

Единственным спасением было: разломить живую железную стену русичей. И Бегич решился на этот шаг, бросив на прорыв лучшие войска. Однако, всадники, еще не приблизившись на полет стрелы, сотнями полегли под ударами тяжелых стрел, выпущенных из арбалетов, или самострелов, как их называли на Руси. Те смельчаки, которые прорвались к русскому строю, пали вместе с лошадьми пронзенные копьями, не причинив ни малейшего вреда русским. Первая атака захлебнулась, вторую лавину воинов повел сам разъяренный Бегич.

Их постигла та же участь. Затем русские, все тем же сомкнутым строем, перешли в наступление и сбросили татар в реку. Жалкие остатки их спаслись бегством, на поле боя остался лежать Бегич и все пять темников. В руки Дмитрия Ивановича попал татарский лагерь вместе с обозом.

— А каковы потери русских? — спросил Ягайло.

— Очень малые. Я слышал имена двух знатных воинов в числе павших. Это белоозерский князь Дмитрий Монастырев и рязанский боярин Назар Кучков.

— Ты рассказал весь ход битвы так, как будто сам участвовал в ней.

— Битва меня заинтересовала, я беседовал со многими ее участниками, и поэтому так хорошо осведомлен. Из этого сражения можно сделать вывод, что Дмитрий Иванович московский достойный противник и отменный полководец. Тем более, многие утверждают, что русских на Воже было гораздо меньше татар.

— Ну что ж, купец, благодарю за оказанные мне услуги. Я их никогда не забуду и постараюсь отплатить тем же. Отныне, ты будешь беспошлинно торговать во всех городах Великого княжества Литовского, и получишь грамоту вроде той, что дал тебе Мамай. Вот теперь можно побеседовать с татарским послом.

— Благодарю, князь, за доброту твою, — поклонился немец. — Я рад, что оказался тебе полезным.

— Войдылло! — позвал князь и, когда тот явился, приказал. — Проводишь дорогого гостя в трапезную, а ко мне доставишь его смуглолицего спутника.

Старого Кейстута, как и многих людей его возраста, по ночам мучила бессонница. В эти часы князь, в ожидании почему-то не идущего к нему сна, бродил по спящему замку наедине со своими думами.

Так было и сегодня. Покинув почивальню, Кейстут начал медленно прогуливаться по длинному коридору. Вдруг, в ночной тиши, до его слуха донеслись приглушенные голоса. Кейстут без особого труда определил дверь, за которой происходил поздний разговор. Комната, привлекшая внимание Кейстута, оказалась почивальней Марии — сестры Ягайлы. «Кто бы мог быть у нее в столь неудобный час», — подумал Кейстут. Любопытство, конечно же, взяло верх над приличием — он остановился у двери и прислушался.

Разговор вели два человека. Один голос, женский, принадлежал Марии. Владельца второго, мужского, Кейстут долго не мог определить. Слова Марии, переполненные нежностью к собеседнику, отдельными обрывками долетали до старческого слуха князя: «Милый… разлучат… не смогу без тебя…» Мужской голос отвечал: «…будет хорошо… упаду перед князем…»

Наконец-то князь узнал второй голос — узнал, и весь зашелся от негодования. Кейстут с силой распахнул дверь почивальни — беспечные влюбленные не удосужились закрыть ее на задвижку. Взору князя открылось, при свете мерцающих свечей, невероятное: Мария лежала в постели, а Войдылло сидел около нее и нежно гладил распущенные волосы княжны.

Влюбленные испуганно обернулись на звук открывающейся двери и застыли от ужаса. Войдылло даже не смог отнять руку от прекрасных белокурых волос подруги. На пороге стоял Кейстут и трясся вне себя от гнева. Немая сцена продолжалась несколько мгновений. Нет сомнений, будь у Кейстута меч, он бы, не раздумывая, бросился на них и зарубил обоих. Наконец старик срывающимся голосом крикнул Войдылле:

— Холоп!.. Вон!

Войдыллу не надо было повторять дважды. Едва Кейстут произнес второе слово, как его и след простыл.

— Проклятая потаскуха, грязная потаскуха, — прохрипел Кейстут в адрес своей родственницы и, не закрывая двери, вышел из почивальни.

Всю ночь не сомкнул глаз старый князь, для него вопрос чести стоял выше самой жизни. Случившееся ночью, по мнению Кейстута, ложилось черным пятном позора на всю великокняжескую семью, и на него лично. Ведь Мария была его племянницей. Дождавшись утра, Кейстут в большом волнении явился к Ягайле и сообщил ему ужасную, как казалось старику, новость.

На племянника события прошедшей ночи произвели гораздо меньшее впечатление, чем ожидал Кейстут.

— Да, дядюшка, твоя бессонница причинила больше вреда несчастным влюбленным, чем тебе, — весело заметил Ягайло. — Наверное теперь Войдылло не находит себе места в ожидании наказания, а у моей сестры от слез опухли глазки.

— Не понимаю, почему ты так спокоен, — молвил Кейстут, озадаченный весельем племянника. — Твоя сестра опорочена. Неизвестно, как долго они встречаются и чем занимаются в опочивальне. Как мы будем смотреть в глаза ее будущему мужу? Что скажут о нас люди? Ты должен немедленно повесить этого наглеца Войдыллу, осмелившегося переступить порог почивальни княжны из рода Гедиминовичей.

— Если мы его повесим, то люди сразу догадаются, в чем дело, и честь моей сестры едва ли будет спасена. Войдылло нужен мне живым. Он умен, расторопен и незаменим в государственных делах. Если мы будем вешать таких людей из-за бабы, то кто же будет помогать управлять государством. Что касается будущего мужа Марии, то у меня есть кое-какие соображения по этому поводу. У нас имеется прекрасная возможность устроить так, что будущий муж не обвинит Марию в преждевременной потере невинности, если, конечно, таковое событие имело место. Мы выдадим сестру за того, с кем она коротала ночи.

— В своем ли ты уме, Ягайло? Ты хочешь выдать Марию замуж за Войдылло? Дочь княжеского рода за простого холопа?

— Не такой уж простой холоп Войдылло. Он действительно родился человеком подневольным. А теперь у него сотни своих холопов и город Лида, который подарил мой отец, Войдылло побогаче иных князей. Я уверен: был бы жив Ольгерд, он поступил бы так же, как предложил я.

— Ну, знаешь, племянничек…, — в сердцах бросил Кейстут и вышел из комнаты. Слова Ягайлы огорчили его не менее, чем увиденное ночью.

Ягайло же решил, не откладывая, совершить то, что высказал в разговоре с дядей. Богдану было отдано распоряжение немедленно разыскать Войдылло и Марию, а также пригласить княгиню Ульяну. Первым появился Войдылло.

— Доброе утро, князь.

— Доброе, да не для всех, — угрожающим тоном ответил Ягайло на приветствие слуги. — Так где ты повстречался с Кейстутом сегодня ночью?

После этих слов Войдылло окончательно понял: зачем его вызвал князь. Он молча обдумал свое положение и пришел к печальному выводу — выкрутиться на этот раз не удастся, даже несмотря на поразительную его способность выходить сухим из воды. «Будь, что будет, — решил Войдылло, — положусь на судьбу».

— Что молчишь, поганец? Князь Кейстут сказал, что застал тебя в почивальне моей сестры. Вот как ты платишь за мою доброту!

— Прости, князь, — упал на колени Войдылло.

В это время на пороге появилась Мария и тут же побледнела как полотно, увидев стоящего на коленях Войдыллу. Взгляды влюбленных встретились. «Ну, все, мы пропали. Прощай любимая», — говорили глаза Войдыллы.

— А вот и сестричка пришла, — с ехидной улыбкой молвил Ягайло. — Расскажи, Мария, как ты сегодня ночью чтила достоинство княжны рода Гедиминовичей. А впрочем, не надо — я все знаю от нашего дяди. Кстати, твоего любовника князь Кейстут хочет повесить на воротах Верхнего замка. А вот что с тобой делать — ума не приложу.

— Я люблю Войдылло. И если повесите его, то вешайте заодно и меня, — ледяным, но твердым голосом произнесла бледная Мария. — Так и знай, Ягайло, я умру вместе со своим любимым, мне без него не жить.

Такая перспектива явно не устраивала Ягайлу, он всегда с симпатией относился к сестре. Ягайло предполагал, что Мария будет просить у него прощение за содеянное. Но вопреки его предположениям, сестра не только не раскаивалась, но и выразила желание разделить судьбу своего любовника, какой бы горькой она не была.

— Что же ты хочешь, Мария? — спросил Ягайло.

— Одного, князь. Стать женой Войдыллы.

— Каково твое желание, Войдылло?

— Свое желание, князь, я не смею произнести вслух, — пролепетал стоящий на коленях слуга.

— Говори, не бойся. Тебе кроме головы нечего терять, — все с той же усмешкой милостиво разрешил Ягайло.

— Прошу руки твоей сестры, господарь, или смерти.

— Да, Войдылло, губа у тебя не дура. Интересно, что на это скажет мать Марии.

Не успел Ягайло произнести последнюю фразу, как дверь комнаты отворилась, и вошла княгиня Ульяна.

— Легка ты, мать, на помине, — удивился Ягайло.

— Зачем меня звал, сын?

— Чтобы ты решила судьбу своей дочери, — ответил Ягайло и кратко посвятил мать в события прошедшей ночи.

Княгиня отнеслась к этому известию гораздо спокойнее, чем ожидали все присутствующие.

— Ольгерд тоже любил Войдыллу, — сказала она после недолгого раздумья, — видно судьба ему породниться с нами. Если Мария согласна, то я не буду мешать вашему счастью, дети.

Вскоре в Виленском замке шумела пышная и многолюдная свадьба. Литовские бояре с завистью трепали языками в адрес нового родственника Гедиминовичей: «Ловок пройдоха, отхватил лакомый кусочек, теперь, чего доброго, этот холоп и нас загонит под свою пяту». Зависть ничуть не мешала знатным мужам Литовского княжества три дня гулять на свадьбе и пить до одури даровое великокняжеское вино. Лишь Кейстут был не в силах лицезреть торжественное соединение двух любящих сердец: своей племянницы и бывшего холопа. Неприязнь Кейстута к Войдылле переросла в жгучую ненависть, и лишь рука Ягайлы ограждала счастливого любимца великих князей от неминуемой смерти.

После самой обсуждаемой в Вильно свадьбы отношения Кейстута с Ягайлом настолько испортились, что они просто не могли видеть друг друга. Кейстут и ранее выказывал свое недовольство по поводу общения Ягайлы с немцами, он был против дружбы с Золотой Ордой в ущерб Москве. Старый князь считал, что Литва сможет победить крестоносцев только в союзе с Московским княжеством, Новгородом и Псковом.

Ягайло наоборот стремился к созданию антимосковского союза с участием Орды и Тевтонского ордена. А крестоносцы, тем временем, не прекращали грабить Литву, не обращая внимания ни на какие переговоры о дружбе. Впрочем, от набегов крестоносцев в основном страдали владения Кейстута, до территорий же, подвластных Ягайле, они доходили редко.

Большие и малые разногласия постепенно привели к открытой вражде между Кейстутом и Ягайлом. Женитьба холопа на сестре и племяннице великих князей была последней каплей, которая переполнила чашу терпения старика. Он покинул Литовскую столицу, удалившись со своей немногочисленной свитой в Троки.

По засыпанному снегом лесу движется отряд всадников. Вооружение их пестрело разнообразием: у многих в руках были сулицы, у некоторых с поясов свешивались мечи, а руки сжимали отменные арбалеты. У отдельных всадников под тулупами угадывались очертания доспехов. Кони под всадниками тяжело дышали, выпуская клубы белого пара при каждом выдохе. По тому, с каким трудом бедные уставшие животные преодолевали снежные завалы, можно было предположить, что отряд долгое время находится в пути.

Впереди ехал воин могучего телосложения и гигантского роста. Под стать ему был конь, прокладывающий дорогу своим товарищам.

Следующий за богатырем, всадник отличался от остальных богатой одеждой и вооружением, а также, горделивой осанкой. Это был великий князь литовский Ягайло.

Вся кавалькада двигалась в угрюмом молчании, сопровождаемым негромким позвякиванием конской упряжи и глухим топотом лошадей. Вдруг, впереди из-за куста выскочил олень, почувствовавший приближение людей. Еще мгновение, и богатырь, ехавший первым, выпустил вдогонку ему стрелу. Выстрел, казавшийся на первый взгляд удачным, и вызвавший ликование воинов, однако, не убил лесного красавца, а всего лишь ранил. Унося с собой стрелу, олень бросился в чащу леса. На белом снегу заалели пятна крови.

— Догоним, князь, — предложил богатырь и вопросительно посмотрел на Ягайлу. — Раненый далеко не убежит. Найдем по следу.

— Не стоит, Ганко, потеряем время. На наш век хватит оленей. Впереди ждет зверь покрупнее.

Повинуясь князю, отряд продолжил путь, оставляя умирать собственной смертью легкую добычу. Ганко недоумевал: «Потеряем время… А куда, собственно, спешить? Собрались на охоту, так надо охотиться. Это не дело ― оставлять раненную добычу. И о каком звере говорил князь? Что может быть прекраснее свежего оленьего мяса?» Однако, свои мысли молодой воин благоразумно оставил при себе.

Лес начал редеть, и вскоре отряд выехал на его опушку. Когда осталось миновать только несколько одиноких деревьев, Ганко резко потянул на себя поводья коня.

— Что там, Ганко? — спросил князь.

— Впереди какие-то люди на лошадях.

Остальные воины остановили коней и также начали присматриваться к маячившим на горизонте всадникам. Количество их было приблизительно равным литовскому отряду.

— Вперед! — скомандовал Ягайло и первым выехал из леса, обогнав Ганко.

Незнакомые всадники, также заметившие появление литовцев, неторопливо двинулись им навстречу. Проехав еще немного, они остановились. Один из всадников повернулся спиной, и Ганко своим удивительно острым зрением рассмотрел на плаще его красный крест.

— Крестоносцы! — с тревогой в голосе произнес он.

Появление служителей креста насторожило литовцев, один лишь Ягайло воспринял произнесенное витязем слово совершенно по-иному. Он усмехнулся, затем приказал отряду остановиться, а сам медленно поехал навстречу крестоносцам. От группы крестоносцев также отделился человек и поехал в направлении литовского князя. Приблизившись друг к другу, Ягайло и крестоносец, который оказался ливонским магистром Вильгельмом, поехали бок о бок, о чем-то оживленно переговариваясь. «Так вот почему ты оставил оленя со стрелой в боку, — наконец-то понял Ганко. — Интересно, о чем они будут говорить». Но этого Ганко так и не узнал.

Разговор предводителей отрядов тянулся довольно долго. Их воины устали ждать на декабрьском морозе и, чтобы согреться, начали прогуливаться взад вперед. Наконец великий князь с магистром в знак дружбы обменялись мечами и разъехались по своим отрядам.

— Трогай, — сказал Ягайло, подъехав к своим литовцам, и первым пустил коня в обратный путь по уже протоптанной дороге.

Вероятно, Ягайло остался доволен этой встречей, ибо лицо его, несмотря на зимний холод, выражало радость, а иногда на устах князя проскальзывала улыбка, казавшаяся посторонним беспричинной. Молодой князь еще не знал, что в Вильно его ждут новые огорчения. Пока он вел переговоры с магистром Ливонского ордена и строил козни против дяди, враг топтал поля Великого княжества Литовского.

Полоцкий князь Андрей Ольгердович, вынужденный бежать от младшего брата в Москву, долго там не задержался. Его опять согласились принять на княжение жители Пскова. (Первый раз он избирался князем псковским в 1342 году.)

Псковичи, памятуя предыдущее справедливое правление Андрея Ольгердовича, встретили его с почетом. Но, если ранее мысли Андрея были целиком заняты Псковом, то теперь князь думал лишь о том, как вернуть покинутое поневоле богатейшее Полоцкое княжество и захватить литовский трон. Делами Пскова Андрей почти не занимался, зато энергично искал себе союзников для борьбы за утраченные земли. Один за другим спешили его гонцы в Ливонию, Москву, Смоленск, Новгород. Тайком пробирались они в города, находящиеся под властью Ягайлы: Полоцк, Вильно, Брянск, Трубачевск. Едва появившись в Пскове, Андрей тут же начал собирать из своих новых подданных войско для похода на Литву.

Это не понравилось псковичам, и они вежливо, но настойчиво попросили Андрея Ольгердовича покинуть город. Возможно, к такому решению псковичей приложил руку и Ягайло. Как бы то ни было, Андрей опять остался князем без княжества.

И снова путь Андрея Ольгердовича лежит в Москву к своему другу и союзнику Дмитрию Ивановичу московскому. И снова просит войско у Москвы бывший князь полоцкий и псковский для похода на Ягайлу. Дмитрий Иванович и сам подумывал о вторжении в пределы Великого княжества Литовского. Тем более имелся подходящий повод — присутствие изгнанного полоцкого князя, но собраться с силами не давали татары. После победы на Воже, положение Москвы несколько упрочилось, но она продолжала жить под постоянной угрозой мести за разгром Бегичевой рати.

И вот, наконец, мечты Андрея Ольгердовича оказались близкими к исполнению. Московский князь снарядил для похода на владения Ягайлы большую рать под начальством Владимира Андреевича серпуховского и Дмитрия Михайловича волынского. В середине декабря московские войска отправились в путь.

Великий эмир Золотой Орды Мамай с утра рассылал гонцов во все концы необъятного ханства, принадлежавшего ему по праву сильнейшего. За этим занятием и застал его начальник дворцовой стражи, вошедший с каким-то человеком. Одежда гостя была сплошь покрыта пылью, грязью и имела довольно неприглядный вид. Был бы он одет несколько беднее, то вполне мог сойти за бездомного бродягу, но добротность наряда из дорогой материи предполагали в нем человека, проделавшего немалый путь.

— Кого ты привел ко мне, Темир? — спросил Мамай начальника стражи.

— Гонец из Кафы, — ответил тот.

— Очень хорошо, — обрадовался эмир вошедшему, который своим видом совершенно не вписывался в изысканную безупречную роскошь дворца. — Какие вести ты принес?

— Первая колонна генуэзской пехоты выступила из Кафы, — ответил гонец.

— Сколько человек в колонне?

— Пять тысяч.

— Что ж, неплохо.

Мамай щедро наградил серебром гонца, принесшего добрую весть, и велел позвать Тюляка — визиря главного дивана, ведавшего всеми доходами и расходами.

— Тюляк, все ли деньги уплачены Кафе за наемников? — спросил эмир вошедшего седобородого старца.

— Половина, великий эмир.

— Почему половина?

— Кафа задолжала нам налогами за два года. Что если, великий эмир, мы вычтем долг из платы за генуэзцев? — предложил визирь.

— Сегодня же вышли в Кафу остальные деньги целиком и полностью. Иначе не сносить тебе головы, — угрожающе предупредил эмир ревностного хранителя золотоордынской казны. — Долги свои будем собирать после победы над Москвой. А сейчас забудь, что Кафа не платила дань два года.

— Великий эмир, еще не выплатил дань Хаджи Тархан. С него тоже прикажешь не брать? — залепетал испуганный Тюляк.

— С Хаджи Тархана бери, с него все равно толку мало, — презрительно махнул рукой Мамай и тут же добавил. — Сегодня придешь ко мне и доложишь, что караван с платой за наемников отправлен в Кафу.

— Слушаюсь и повинуюсь, господин, — чужим голосом пробормотал дрожащий визирь и вышел исполнять приказание.

Вслед за Тюляком покинул дворец и Мамай. По пути к нему присоединились три здоровенных стражника, и великий эмир вышел на городскую улицу. Походка Мамая была неторопливой, вероятно, он просто решил прогуляться, вдохнуть свежего весеннего воздуха после многочисленных дел и забот. Около здания медресе эмир увидел изрядную толпу мужчин, закованных в колодки.

— Кто они? Преступники? — спросил Мамай.

— Не то, чтобы преступники, — замялся идущий рядом стражник. — Это должники. Они не в состоянии уплатить подать, и теперь ждут, пока за них уплатят родственники или друзья.

— А если за них не заплатят?

— Тогда они просто умрут от жажды и голода. Запрещено кормить и поить должников.

— Это не дело, чтобы здоровые мужчины гибли без пользы, — подвел итог беседы Мамай, и тут же распорядился. — Расковать по всему городу должников и направить их в войско. Налоги будут платить кровью.

Стражник бросился исполнять повеление, а Мамай с остальными двумя продолжил путь по многолюдному Сараю, кипящему своей жизнью. Побродив по городу, Мамай вернулся во дворец. Там его ожидал посол от правобережной Волжской Болгарии. Завидев великого эмира, посол упал перед ним и терпеливо ожидал своего часа.

— Встань и говори, — разрешил Мамай.

— Господин, ты приказал всем нашим мужчинам выступить в поход. Но кто же будет пахать землю, сеять хлеб? Ведь мы кормим хлебом не только свои семьи, но и твою столицу.

— Не волнуйся, с голоду не умрешь. Этот урожай хлеба мы будем собирать на Руси. А теперь иди и передай своему правителю, чтобы все его мужчины, эти земляные черви, способные поднять копье или лук, были в моем войске.

— Джувейни?! — удивленно воскликнул Ягайло, встречая старого знакомого.

— Я, князь, — ответил посол Золотой Орды, слегка склонив голову в приветствии.

— Какие вести ты принес на этот раз? Что заставило совершить столь неблизкий путь?

— Собственно, меня послал великий эмир задать один вопрос. Позволь мне это сделать, — и не дожидаясь разрешения, татарин спросил. — Почему твое войско здесь, а не у Оки, как это было уговорено?

— Так ведь сегодня только 31 августа. До назначенного срока я вполне успею добраться до Оки, — недоуменно пожал плечами Ягайло.

— Сколько же тебе надо времени, чтобы привести войско от Вильно до места соединения наших войск? День? Полдня?

— Ты шутишь, дорогой посол. Для этого необходимо дней пятнадцать.

— Но ведь завтра — 1 сентября — должны соединиться войска Золотой Орды, твои отряды и рязанская дружина.

— Погоди, дорогой Джувейни. Как завтра? — удивился Ягайло. — Ведь встреча назначена на 20 сентября.

— Кто тебе это сказал, светлейший князь?

— Посол рязанского князя Епифан Кореев.

— Проклятый русский, — в сердцах промолвил посол, — опять что-нибудь напутал. Ему ясно было сказано — 1 сентября у Одоева.

— Что же теперь делать? — в раздумье задал вопрос Ягайло, обращаясь больше к самому себе, чем к татарскому послу.

— Выступай, князь, как можно скорее.

На следующий день, ранним утром, литовская рать покинула Вильно. В пути к ней присоединились русские князья: Друцкие, Воловичи, Глебовичи, Юрий Слуцкий и другие. Сила собралась под знамена великого князя литовского Ягайлы немалая. И все же из-за бешеной спешки многие отряды не успели соединиться с войском.

Погожим летним днем к московскому князю Дмитрию Ивановичу вошел слуга и доложил:

— К тебе человек, князь. Желает немедленно видеть.

— Кто же этот нетерпеливый гость?

— Он отказался себя назвать. Просил только передать вот это.

Слуга протянул князю покрытый чернью простой серебряный перстень. Дмитрий взял его в руки и приблизил к глазам. На серебре перстня в обрамлении незатейливого узора было отчеканено одно слово — «Святослав».

— Веди этого человека ко мне, и побыстрее, — распорядился князь.

Дмитрий Иванович с выражением искренней радости на лице шагнул навстречу вошедшему человеку.

На вид гостю было лет сорок, лицо его наполовину закрыла густая черная борода, под стать бороде была такая же пышная шевелюра на голове. Широкие плечи, высокий рост, тяжелая неторопливая поступь его — с первого взгляда довершали впечатление о госте, как о человеке серьезном, солидном, уравновешенном, даже спокойном и медлительном. Вот только глаза вошедшего никак не увязывались с остальными чертами его внешности. Живые, подвижные, они блестели и светились как у озорного пятнадцатилетнего мальчишки.

Тем временем Дмитрий Иванович и вошедший человек сблизились. Московский князь заключил гостя в крепкие объятия: — Здравствуй, Олег!

— Здоров будь и ты, Дмитрий!

— Ох, и смел же ты, рязанский князь, не убоялся явиться к моему двору, — восхитился Дмитрий Иванович. — Отчего же слугу не послал?

— Дело важное, княже, не каждому доверишь. А чем меньше людей знает мои тайны, тем спокойнее я сплю, — ответил Олег и с улыбкой добавил: — Да ведь и ты, Дмитрий Иванович, чай не волк, не съешь меня.

— Не съем, не съем, — рассмеялся Дмитрий. — Я всегда рад тебя видеть. К тому же, ты приносишь такие вести, которых не в силах добыть и мои лучшие соглядатаи. Сегодня опять есть что-нибудь новенькое?

— Есть, князь, — признался Олег. — Не с добрыми вестями я к тебе спешил. Мамай назначил на 1 сентября у Оки сбор своих туменов, дружин Ягайлы и моих. Оттуда объединенное войско прямиком двинется на Москву.

— Откуда ты это знаешь?

— Мне сказал сам Мамай.

— Где же ты видел эмира?

— Мамай вызывал меня в ставку. Он сообщил место сбора и день, велев мне передать то же самое Ягайле. На обратном пути я заехал в Рязань, послал боярина Епифана в Вильно, и сразу к тебе.

— И ты послал человека к Ягайле?

— Ну да, — ровным голосом ответил Олег.

— Эх, черт…, — вырвалось у Дмитрия.

— Я точно передал литовскому князю место встречи, но саму встречу назначил на 20 сентября.

— Какой же ты молодец, Олег Иванович! — воскликнул благодарный Дмитрий.

— Так, то оно так, но тебе, Дмитрий, следует поторопиться. Сам понимаешь — мало ли что взбредет в голову Ягайле. Всякое может случиться.

— На этот случай я послал к границам Литвы двоюродного брата ― Владимира Андреевича. Его войско защитит Москву, если литовскому медведю вздумается выползти из берлоги. Но перед битвой полки Владимира должны соединиться с моими. Мне нужны его витязи.

— А если Ягайло нападет на Москву в то время, когда ты будешь биться с Мамаем? — спросил Олег Иванович.

— Ягайло ленив и трусоват, вряд ли он решится на жестокий бой, не будучи уверенным в победе. Но я хотел бы наверняка обезопасить город, и поэтому прошу тебя: посторожи Ягайлу на время битвы с Мамаем.

— Ты многого хочешь, Дмитрий, — задумчиво молвил рязанский князь. — Я согласен выполнить и эту просьбу, но и ты должен выполнить мою.

— Чем же я тебя отблагодарю? — Дмитрий вспомнил, наконец, что добрые дела должны вознаграждаться.

— После победы над Мамаем ты вернешь мне Лопасню, которая ранее принадлежала Рязани и была тобой захвачена.

Такая просьба не на шутку озадачила московского князя. Лопасня действительно была отнята Москвой у Рязани, но отдавать ее обратно в то время, когда столько сил приложено для собирания русских земель вокруг Москвы, Дмитрий явно не хотел. Отказать же рязанскому князю — значит потерять союзника накануне битвы, в которой, возможно, решится судьба Руси.

— Задал ты мне задачу, Олег Иванович, — осторожно начал речь Дмитрий. — Ты ведь знаешь, просто так отдать город я не могу. Нужно согласие бояр, и неизвестно как посмотрит на такие дары простой люд московский. А как бояре могут согласиться отдать город предателю и изменнику земли русской, каковым все тебя считают? Ведь свои добрые дела ты творишь втайне.

— Еще бы. Если Мамай узнает о нашем сговоре, Рязань первой же подвергнется нашествию татарских орд, и многие твои задумки расстроятся, — сказал Олег рязанский. — Но ты уж постарайся уговорить бояр отдать мне Лопасню.

— А если не получится их уговорить?

— Тогда я отниму силой город, исконно принадлежавший Рязани.

— Олег, Олег! Пойми же ты, наконец: рано или поздно все русские земли соединятся в одно государство. Все идет к этому. А ты со своей Рязанью хочешь отделиться от всего мира.

— Пусть будет так, как ты говоришь. Но пока я жив, будет существовать и Рязанское княжество.

— Странный ты человек, Олег Иванович. И нижегородские князья, и тверской Михаил даже во сне мечтают завладеть Владимирским великим княжением. Почему его не добиваешься ты?

— Зачем оно мне? — ответил Олег вопросом на вопрос.

— Не пойму я тебя, Олег, — признался московский князь и тут же добавил. — Наверное, за то и люб ты мне, что не могу постичь тебя.

Наступил последний месяц лета 1380 года. После целой полосы проливных дождей августовское солнце засияло с новой силой. Несмотря на невыносимую жару, в Москве царило непривычное для этой поры оживление. Улицы города были запружены толпами народа. Через московские ворота в обоих направлениях двигались одинокие всадники и целые отряды воинов, телеги, груженные провиантом, и пешие крестьяне с котомками. Невообразимый грохот, заглушавший все остальные звуки, стоял в Зарядье. Обливаясь потом, кузнецы ковали мечи, боевые топоры, булавы, наконечники копий и стрел, шлемы; из сотен мелких колец собирали кольчуги. Даже ночью не смолкал монотонный звон, производимый ударами молотка по наковальне. День и ночь трудились портные, обувщики и прочий работный люд Москвы.

Необычная суета наблюдалась и в великокняжеских палатах. С утра до позднего вечера Дмитрий Иванович проводил время в окружении ближайших советников: Владимира Андреевича серпуховского, Дмитрия Волынского-Боброка, Андрея Кобылы и прочих бояр.

Какие только люди не посещали великокняжеские хоромы в эти дни: купцы и бояре, князья и воины, крестьяне и монахи. Долгие беседы вел московский князь с гостями-сурожанами — купцами, торговавшими с южными странами и Ордой. Безотлагательно принимались и выслушивались священники из православной епископии в Сарае — столице Золотой Орды. Дмитрия Ивановича интересовало все, что происходило во владениях Мамая: какими слухами жила Золотая Орда, каково ее войско, города, население, и даже, какие цены на товары.

Здесь же сидели многоумные дьяки — одни записывали рассказы гостей, другие строчили ладным почерком призывные грамоты Дмитрия Ивановича. Сведущий в посольских делах Андрей Кобыла проверял написанное, навешивал на грамоты великокняжескую печать с изображением барса или воина с копьем. И спешили из ворот Москвы гонцы на быстрых конях по всем русским землям, разнося кому приказ, кому просьбу московского князя.

Иногда Дмитрий, узрев признаки озабоченности на челе боярина, ведавшего посольскими делами, спрашивал:

— Что там у тебя, Андрей?

— К тверскому князю слать гонца?

— Шли, теперь не только судьба Москвы решается, но всей земли русской. Присоединится наш давний соперник — хорошо, не присоединится — без него обойдемся.

В один из дней, заполненных ставшей уже привычной суетой, к московскому князю явился незваный гость — посол от Мамая. Слуга, доложивший Дмитрию Ивановичу о визите татарина, долго ждал его решения.

— Ладно, зови его сюда, — махнул рукой князь.

Вошел татарин. Вид его не выражал той уверенности, и даже наглости прежних золотоордынских послов на Руси. Вошел он, скорее даже, нерешительно.

— Что скажешь, посол? — встретил Дмитрий татарина вопросом.

— Великий эмир желает знать: намерен ли ты платить Орде дань, установленную для Руси во времена хана Узбека?

— А если я откажусь платить?

— Тогда великий эмир объявит тебе войну, — видя, что Дмитрий не торопится, посол нетерпеливо спросил: — Каков будет твой ответ, князь?

— Мне нужно подумать. Великий эмир получит ответ через моего посла. А ты отправляйся в обратный путь, все необходимое в дорогу получишь завтра.

Посол вышел, а Дмитрий тотчас кликнул слугу и приказал:

— Боярина Тютчева ко мне. Немедленно!

Боярин не замедлил явиться. Казалось, он, как впрочем и все остальные в Москве, только и ждал, что в любое мгновение может понадобиться Дмитрию Ивановичу.

— Здорово, Захарий, — поприветствовал великий князь вошедшего Тютчева. — Дело у меня к тебе важное. Приехал татарский посол…

— Видел его желтую рожу, — утвердительно кивнул головой Тютчев, и добавил, спохватившись: ― Здрав будь и ты, князь!

— Так вот, — продолжал Дмитрий. — Он привез ультиматум: или выплата ордынского выхода времен хана Узбека или война.

— И что ты ему ответил?

— Отвечать будешь ты, Захарий. Поедешь в ставку Мамая и скажешь, что Москва согласна платить дань по рублю со ста дворов, или даже двухсот. В общем, скажешь, как тебе захочется. Мамай все равно не согласится на такие условия. Но не это главное, это я мог передать и через татарского посла. Твоя задача — выведать все, что можно о рати Мамая: много ли в его войске тяжеловооруженных всадников, пеших воинов? Когда собирается выступать эмир, и в каком направлении? Дело трудное и опасное. Не убоишься, боярин?

— Когда выезжать? — спросил Тютчев, пропуская мимо ушей последний вопрос князя.

— Завтра. И постарайся скорее воротиться обратно.

К полудню туман начал спадать, и русские полки увидели, как на высокий холм в противоположном конце Куликова поля, словно черная грозовая туча, надвигается неприятельская рать. Перевалив через эту природную возвышенность, татарские войска начали спускаться в просторную долину. Только она и разделяла враждебные рати.

Вдруг движение мамаевой орды прекратилось. На вершине холма осталось лишь несколько десятков человек. То была ставка татарского войска вместе с телохранителями и во главе с великим эмиром Мамаем. Это он остановил орду и теперь внимательно смотрел на русское войско, расположившееся на высокой гряде между Смолкой и Нижним Дубиком.

Мамай, полководец искусный и многоопытный, понял преимущество позиции Дмитрия. Разум подсказывал ему отказаться от битвы, но в то же время Мамай понимал, что без победы ему не восстановить в Орде свой пошатнувшейся авторитет. Кроме того, велика была злоба на непокорную Русь, кочевники и наемники рвались вперед за богатой добычей в русском стане. Мамай надеялся на свое сильнейшее войско, каких не водили за собой ордынские ханы со времен Чингисхана и Батыя. Единственное, что смущало великого эмира — это продуманное до мелочей расположение русского войска. Мамай понял, что имеет дело с достойным противником. В этой позиции татарскому войску придется наступать снизу вверх, преодолевая тяжелые подъемы. Обойти русскую рать и по старой монгольской привычке ударить с тыла тоже не представлялось возможным, она была защищена естественными преградами.

Бросив на произвол судьбы разбитое войско, Мамай теперь стремился оказаться как можно дальше от проклятого поля битвы. Переправившись через Красивую Мечу, загнав до смерти двух лошадей и отмахав еще пару десятков верст, Мамай остановился. Держаться в седле не было больше физической возможности. Телохранители стащили с коня вконец обессилевшего эмира и уложили на войлоки.

Тем временем, на землю опустилась ночь, но Мамай, несмотря на смертельную усталость, до утра не сомкнул глаз. Из предосторожности великий эмир даже запретил разжигать костры — непременные атрибуты стоянок воинских отрядов. Впрочем, это было излишним — даже при огромном желании русские не смогли бы достичь стоянки Мамая на своих измученных лошадях. Самые отчаянные из них преследовали татар лишь до Красивой Мечи.

С первыми лучами солнца великого эмира неожиданно охватила жажда деятельности. Нужно было собрать воедино хотя бы то, что выжило после страшного разгрома. В поисках остатков разбитых туменов отряд Мамая рассеялся по огромному степному пространству. Гонцы великого эмира достигли Красивой Мечи, но перейти ее не решились. Здесь им открылась страшная картина: берега реки и отмели были усеяны сотнями трупов людей, лошадей, сломанным оружием. Здесь произошла последняя схватка с русскими, и поэтому, наиболее ожесточенная на всем пути преследования разбитых татар.

Самому Мамаю удалось наткнуться на отряд генуэзцев. Хотя русские не особенно препятствовали их отступлению, от знаменитой непобедимой фаланги осталась едва ли пятая часть. Остальные полегли в жестоком противоборстве с точно такой же русской фалангой. Мамай упрашивал генуэзцев присоединиться к его войску, обещая тройную плату. Но те лишь отмахивались от великого эмира, как от назойливой мухи: «Да пошел ты…» Наведенные арбалеты красноречиво убедили Мамая в бесплодности попыток уговорить генуэзцев. Несчастный эмир счел за лучшее предоставить мятежных наемников самим себе.

Два дня собирал Мамай по степи разрозненные отряды. Наконец, к исходу второго дня под бунчук великого эмира собралось некое подобие небольшого войска. Но о повторном сражении с ратью Дмитрия Ивановича не могло быть и речи. Эти жалкие, оборванные, голодные люди опять бы разбежались при одном только виде русской дружины.

День за днем уводил Мамай свое войско обратно на восток. И вот, наконец, они — родные кочевья. Здесь великий эмир наберет новых воинов и этой же осенью уничтожит строптивого Дмитрия московского. И снова полетели гонцы, призывая к новому походу.

На этот раз эмиры отказались подчиняться своему повелителю. Отовсюду гонцы возвращались с ответом, что войск нет, что всех воинов отдали на предыдущий поход. А кое-где посланцев Мамая вообще отказывались принимать. От неудачливого эмира-полководца отвернулась вся Орда. Приведенные с Куликова поля воины начали разбегаться по своим городам и стойбищам. А тем временем, пришло известие, что на правый берег Волги во главе огромного войска переправляется хан Тохтамыш. Еще раньше этот ак-ордынский хан покорил левобережное Поволжье, и долгое время готовился отнять у Мамая Золотую Орду. Терпеливо ожидал он результата столкновения Мамая с Дмитрием московским, и теперь, узнав о поражении татар на Дону, решился, наконец, извлечь пользу из беды соседа-соперника.

Мамай, проклиная всех и все на свете, забрал золотоордынскую казну и во главе поредевшего войска отправился в Крым. Правителем этой области Мамай начинал свою блестящую карьеру, теперь с Крымом он связывал последнюю надежду на возрождение былой власти. По пути великий эмир, иногда силой, иногда уговорами, присоединял к своему войску отряды кочевников, чтобы хоть как-то увеличить его численность.

Русь праздновала победу, Мамай нашел свой бесславный конец в Кафе, а что же делал Ягайло после битвы, в которой так и не сумел принять участие?

Вернувшись в Вильно, великий князь застал в замке Скиргайло.

— Ты почему не в Полоцке? — удивился Ягайло.

— Выгнали меня полочане, — покраснев, как мальчик, ответил Скиргайло.

— Как выгнали?

— Обыкновенно, взяли и вывели за городские ворота. Сказали, что не пустят управлять собой некрещеного князя.

— А что же ты не окрестился?

Скиргайло еще больше опустил голову и сосредоточенно молчал.

— Ладно, разберемся, — пообещал Ягайло. — Хорошо, что хоть литовское войско не распустил — пригодится.

Добравшись до Вильна, Ягайло отдохнул несколько дней и отправился в Троки навестить дядю. Недавняя услуга старика, которая помогла более менее достойно закончить конфликт с Полоцком, просто обязывала нанести визит вежливости.

Кейстут встретил племянника довольно холодно.

— Что скажешь, вояка? Всех врагов побил? Почти полгода с войском носишься по чужим и своим землям, а проку от этого на грош ломаный. Пора бы и образумиться.

— Вот ты бы, дядя, и помог образумиться. Мне так не хватает твоей мудрости и опыта.

— А часто, Ягайло, ты внимал моим советам? У меня сложилось впечатление, что ты все делаешь мне назло.

— Что ты, дядя, как мог подумать такое!? — на лице Ягайлы появилось выражение обиды. И вдруг он предложил: — Дядя, переезжай обратно в Вильно.

— Зачем я тебе понадобился в стольном граде?

— Да видишь ли, дядя Кейстут, нехорошо как-то, получается…, — смущенно замялся Ягайло. — По Великому княжеству Литовскому ходят слухи о нашем раздоре. Какой пример даем нашим подданным? Полоцк начал в открытую бунтовать. А что будет дальше? Едва Ольгерд закрыл грозные очи, как в Литве начались смуты. Прими мое предложение, князь Кейстут, ибо, только вместе мы сможем сохранить единым Великое княжество Литовское, Жемайтийское и Русское.

— А ты, племянник, я вижу, начал думать. Кто тебя научил этому занятию? Не Войдылло ли? До смерти не прощу, что княжну Марию отдал за холопа.

— Что же тут поделаешь, дядя? — виновато опустил голову Ягайло. — Чему суждено было свершиться, того обратно не вернешь.

— А зачем было с войском идти на Полоцк? Мало тебе врагов? Лучше бы с крестоносцами бился, если сил девать некуда. Немцы больше времени проводят в набегах на Литву, чем у себя в Ливонии, а ты с ними дружбу водишь, вместе с заклятыми врагами литовскими Полоцк воюешь.

— И здесь я виноват, — продолжал раскаиваться Ягайло. — Прости меня, дядя, если можешь.

— Можно и простить, ведь ты сын Ольгерда и мой племянник. Но ты обязан дать слово, что впредь не будешь знаться с немцами за моей спиной.

— Клянусь, что не перемолвлюсь с крестоносцами ни единым словом без твоего ведома, — воскликнул Ягайло и тут же с надеждой спросил: — Ты согласен переехать в Вильно, дядя?

— Хорошо, на следующей неделе приготовь мне комнаты в Верхнем замке.

В середине листопада по литовскому календарю (ноябрь) Кейстута вновь посетил гость из Пруссии. На этот раз пожаловал комтур Остерроды Куно фон Либштейн. Остерродский комтур был одним из немногих немцев, к которым Кейстут относился с уважением. Помимо того, что Куно был другом Кейстута, он приходился крестным отцом его дочери Анны-Дануты, бывшей в то время супругой польского князя Яноша мазовецкого.

Кейстут проводил дорогого гостя в свою комнату и предложил:

— Ты подожди немного, а я распоряжусь, чтобы накрыли стол в гостиной. Посмотришь на мое семейство. Жена будет рада тебя видеть, она как раз на днях о тебе вспоминала.

— Подожди, кум Кейстут, — остановил князя крестоносец. — Я буду рад увидеть твоих сыновей, жену, но только позже. А теперь давай вдвоем побеседуем в этой комнате. У меня есть важные вести, которыми хотелось поделиться только с тобой.

— К чему такая таинственность, комтур? А впрочем, как будет тебе угодно, — пожал плечами великий князь. — Накроем стол здесь.

Аппетит у Куно фон Либштейна после дальней дороги был такой, что он мог соперничать с волком в голодную зимнюю пору. Лишь выпив по кубку вина и очистив от мяса пару бараньих костей, сотрапезники начали беседу.

— Ты чем-то опечален, Кейстут? — спросил Остерродский комтур, доедая куриную ножку. — Или, может, не рад мне? О твоей ненависти к немцам в Пруссии ходят легенды.

— Вашего брата я и вправду не жалую, но тебе, кум, всегда рад. Хоть ты и крестоносец, но от своих собратьев отличаешься честностью и благородством, — успокоил гостя Кейстут. — Печалюсь я совсем по другим причинам.

— По каким же?

— Червь раздора поселился в Великом княжестве Литовском. Со смертью Ольгерда закончилось единство Литвы. Одни князья бегут к Дмитрию московскому, другие воюют друг с другом. Два месяца Ягайло вел осаду Полоцка, с помощью ваших рыцарей-братьев, кстати…

— Как ведет себя Ягайло после переговоров в Давыдышках? — внезапно спросил Куно.

— Именно его поведение и беспокоит меня больше всего. Если раньше с ним хоть как-то ладили, то после встречи с крестоносцами, Ягайло стал каким-то нелюдимым, избегает меня. Каждый день куда-то шлет гонцов, принимает у себя людей, которых я впервые вижу в Виленском замке. На все мои вопросы только отмахивается, как от назойливой мухи. Не понимаю, что с ним произошло?

— Пожалуй, я смогу объяснить поведение твоего племянника. Именно о Ягайле я и приехал кое-что рассказать. От рыцаря, приближенного к магистру, твой покорный слуга узнал, что Ягайло собирается уничтожить тебя и лишить твое потомство великокняжеского престола. Переговоры по этому поводу он вел с Тевтонским орденом через Войдыллу задолго до встречи в Давыдышках. А в прусском селении было подписано тайное соглашение, скрепленное печатями великого магистра и Ягайлы. Если ты хорошенько просмотришь бумаги племянника, думаю, найдешь нужную грамоту.

— Но как Ягайло собирался свершить черное дело? Ведь в Виленском замке у меня многочисленная и преданная стража. А во всей Литве найдется немного людей, которые дерзнут поднять меч на законного господаря.

— Ему поможет войско Тевтонского ордена. Иначе для чего было заключать договор? За оказанную помощь Ягайло обязуется отдать Ордену Жемайтию.

— Не может этого быть! Когда Ягайло предложил мне переехать в Вильно, он поклялся, что не будет заключать никаких договоров с крестоносцами без моего согласия.

— Дивлюсь, Кейстут, твоей наивности. Ведь Ягайло для того и заманил тебя в Вильно, чтобы легче было расправиться и единовластно править Литовским государством.

— Не могу в это поверить, сын Ольгерда не способен на такое. Но и тебе не доверять, у меня нет оснований, — услышанное повергло в смятение старика-князя. Иногда во время беседы ему казалось, что все это дурной сон. — Но почему же о тайных переговорах ни словом не обмолвился Витовт? Он же был вместе с Ягайлом в Давыдышках, — задумчиво спросил Кейстут.

— О, этот Ягайло хитрая бестия. Витовта он обвел вокруг пальца. Что сделать было не трудно, твой сын верит Ягайлу больше чем самому себе.

— Действительно, я и сам порой не пойму, почему сын с такой симпатией относится к Ягайлу.

— Только никому не рассказывай, кум Кейстут, о нашем разговоре, иначе мне не поздоровится. У нашего Ордена везде глаза и уши, и длинные руки.

— Хорошо, Куно, не беспокойся — я умею молчать.

— А как наша дочь? Есть от нее известия? — перевел разговор на другую тему остерродский комтур.

— С тех пор как Анна уехала в Мазовию[11], я ее не видел. Лишь изредка присылает гонца с письмом и подарками. А муж ее, Янош, часто напоминает о себе, вторгаясь с польскими рыцарями во владения Великого княжества Литовского. Вот и сейчас, Витовт ушел с войском защищать от зятя Дорогичин.

— Трудно тебе приходится, — посочувствовал старику Куно фон Либштейн. — Не хотел бы я быть великим князем литовским.

— Почему, Куно, ты это сделал?

— Что?

— Сообщил мне о заговоре. Ведь этим ты нанес вред Ордену, которому служишь.

— Я ненавижу подлость и предательство.

— Удивительно, как в этом рассаднике подлости смогло сохраниться твое благородное сердце.

— Ну вот, кажется, мы поговорили и поели, — подвел итог Куно фон Либштейн. — Спасибо за вкусный обед. Ты, кум, ничуть не изменился — любишь хорошо поесть и вкус у тебя отменный. В общем, держись, старина.

Княгиня Ульяна сидела у окна и листала пожелтевшие страницы книги. Внезапно дверь ее комнаты распахнулась, и на пороге возник Кейстут.

— Ульяна, у тебя есть ключи от комнаты Ягайлы? — спросил великий князь, не утруждая себя словами приветствия.

— Зачем тебе?

— Сначала ответь на мой вопрос, свои будешь задавать потом.

— Ключей нет, сын забрал их с собой, — ответила Ульяна, удивленная грубостью Кейстута.

— Где сейчас Ягайло?

— Не знаю.

Кейстут удалился столь же скоро, как и вошел. А спустя некоторое время княгиня услышала какую-то возню, а затем и грохот у двери соседней комнаты, которая служила Ягайлу кабинетом. Встревоженная Ульяна вышла на коридор и увидела, что вооруженные топорами стражники ломали дверь комнаты. Угрюмый Кейстут стоял позади и командовал бестолковыми стражниками, которые никак не могли разбить прочный немецкий замок и молотили топорами куда попадя.

— Ты что делаешь, ирод! — возмущенно закричала Ульяна.

— Замолчи, дура, — огрызнулся Кейстут.

Ульяна после слов родственника совсем лишилась дара речи. Она прислонилась к стене и тихонько плакала, ожидая дальнейшего развития событий.

Наконец дверь поддалась, и Кейстут, шурша по дубовым щепкам, отлетевшим от валявшейся в стороне двери, вошел в комнату. За ним потянулось несколько стражников, и последней через порог перешагнула княгиня Ульяна.

Кейстут принялся копаться в вещах Ягайлы, воины по его приказу ломали замки на сундуках, шкафах, шкатулках. Особый интерес старого князя вызывали бумаги — грамоты, письма, донесения — некоторые из них он со злорадной ухмылкой откладывал в сторону.

— Объясни, наконец, Кейстут, что ты ищешь? — взмолилась Ульяна.

Кейстут взял одну из отложенных бумаг и протянул княгине.

— Вот, что я искал. Возьми-ка, дорогая княгиня, прочти.

Ульяна пробежала глазами первые строки протянутой грамоты, и вдруг лицо ее окаменело.

— Этого не может быть, — прошептала Ульяна.

— Ну почему же, не может, — ухмыльнулся Кейстут. — Внизу грамоты стоит подпись твоего сына и печать. Так что, сейчас, Ульяна, пройди в свою комнату, и до возвращения Ягайлы я прошу не покидать ее. У твоих дверей будут стоять стражники. Если что-нибудь понадобится, обратись к ним.

— Ты заключаешь меня под стражу, Кейстут?

— Понимай, как знаешь.

Забрав целый ворох документов, великий князь удалился в свои апартаменты. В уединении Кейстут провел остаток дня. Лишь поздно вечером к нему вошел воин и доложил, что к Верхнему замку приближается Ягайло. Воин уже собрался уходить, но Кейстут остановил его.

— Судимантас.

— Да, князь.

— Сейчас мы с Ягайлом зайдем в комнату, а ты с воинами станешь у двери. Войдете ко мне, когда позвоню в колокольчик.

— Понял, князь.

Изгнанный из Вильна Ягайло выбрал своей резиденцией построенный еще отцом неприступный Кревский замок. От пребывания в более крупном Витебске он отказался, дабы не находиться вблизи ненавистного брата Андрея Полоцкого.

В тихом замке, окруженные немногочисленной челядью, Ягайло с матерью целыми днями скучали по шумному и пышному Виленскому двору. Низведенный до положения обычного удельного князя, он печалился об утратах; ранимую душу княгини Ульяны больно жгли нанесенные Кейстутом оскорбления, но на первых порах мать с сыном жили мирно и целиком отдавали себя полученным в управление землям.

Но однажды Кревский замок посетил далекий гость, и этот неожиданный визит опять ввергнул Ягайлу в пучину бесконечных интриг и заговоров. Едва воины привели к нему человека, обличьем походившего на восточного купца, Ягайло понял, что его мирной жизни пришел конец.

— Мой господин приветствует тебя и шлет в дар ярлык на управление Великим княжеством Литовским, — сказал смуглолицый гость, оказавшийся послом золотоордынского хана Тохтамыша.

— Чем обязан столь высокой милостью почтенного владыки? — спросил Ягайло, принимая пергаментный свиток.

Посол, объявивший волю своего хана, вел себя как владыка, по меньшей мере, полмира.

— На все вопросы, князь, я с твоего высочайшего позволения отвечу завтра утром. А сегодня от усталости валюсь с ног. Последние двое суток, проведенных в седле, помешают мне ясно и точно изложить некоторые предложения великого Тохтамыша. Я буду благодарен, если ты укажешь уставшему путнику место для отдыха.

— Конечно, конечно. Ты получишь все, в чем будешь нуждаться.

Купец ушел отдыхать, а Ягайло с матерью принялись изучать тохтамышеву грамоту.

— «Брат мой младший…». Ничего себе родственничка нажил. Оказывается, у меня еще есть старшие братья, мало Андрея Полоцкого, — ухмыльнулся Ягайло. — «Отдаю тебе во владение земли Литовские, Русские…». Интересно, как это он собирается мне их вернуть, разве что, на пергаменте.

— Прошу тебя, Ягайло, не гневи татарского владыку, — посоветовала более осмотрительная княгиня Ульяна. — Я боюсь, как бы после визита купца Тохтамыш сам не пожаловал к нам в гости с тысячами ста воинов. Говорят, он очень обидчивый. Давай послушаем, что скажет завтра этот посланник.

Наутро Ягайло, проснувшись раньше обычного, в нетерпении принялся мерить шагами свою комнату. А вчерашний гость, как назло, не торопился покидать пуховые перины. Ягайло хотел послать слугу, чтобы разбудить лежебоку-татарина, но мать воспротивилась этому.

— Не надо, Ягайло, тревожить гостя, пусть отдыхает человек с дороги. А чтобы быстрее прошло время, давай погуляем немного в саду. В последнее время ты почти не покидаешь стен замка. Наверное, потому твое лицо стало бледным, — Ульяна с материнской заботой погладила сына по щеке.

Ягайло с матерью уже возвращались с прогулки, когда навстречу им из ворот замка вышел вчерашний посланник. Ягайло предложил пройти в комнату для приема гостей, но купец на это возразил.

— Великий князь, даже стены имеют уши. То, о чем мы будем говорить, может стоить нам обоим головы, если подслушает третий. Поэтому прошу тебя остаться здесь или, если не возражаешь, расположиться на той зеленой лужайке. В отличие от гостиной нас там все будут видеть, но никто не услышит.

— Что ж, разумно, — согласился Ягайло. — Как провел ночь, дорогой посол?

— Благодарю, князь, нигде еще в чужих краях я не был окружен такой заботой как в твоем замке, — лестно отозвался татарин и тут же приступил к делу. — Ознакомился ли ты с посланием хана Тохтамыша?

— Ознакомиться, то я ознакомился, — вздохнул Ягайло, — но как получить во владение дарованные твоим повелителем земли. Ведь Кейстут оставил мне только наследие отца — Витебск и Крево.

— А ты хочешь опять стать господарем Великого княжества Литовского?

— Как же им стать? Кейстут никогда не вернет земли, которыми я правил до заточения в темницу Виленского замка. Взять силой — об этом бесполезно даже и думать. У Кейстута огромнейшее войско, его резиденции — Вильно и Троки неприступны, из-за частых набегов крестоносцев в этих городах воинов больше чем мирных жителей.

— А если Кейстут выведет войска из этих городов, оставив, скажем, лишь незначительные гарнизоны? Решишься ли ты, князь, снова поднять меч на своего дядю?

— Что может заставить Кейстута вывести из Вильна и Трок свои дружины? И куда вообще он их поведет?

— Об этом позаботится мой господин — хан Тохтамыш. Вскоре государству Кейстута возникнет угроза с юга. Твое дело только собирать войско, искать союзников и ждать момента, чтобы занять лишенные защитников резиденции дяди. Я уверен, тебе окажут помощь северные соседи. Так что, если Кейстут и возвратится из Новгород-Северского живым здоровым, тебе он не соперник.

— Чем я отблагодарю хана за такую услугу?

— Она тебе не будет стоить ни гроша. Просто, ты станешь другом моего господина. Кейстут связан близкими отношениями с Дмитрием Донским, а ты будешь другом хана Тохтамыша, когда сядешь на место дяди. Соответственно, друзья должны помогать друг другу.

— Заманчивое предложение, — размышлял Ягайло, — но если удача покинет и на этот раз, головы мне не сносить. А она у меня, как никак, одна.

— Кто не рискует, тот ничего не имеет, — резонно заметил купец.

— Пожалуй ты прав. Ради виленского трона можно рискнуть самым дорогим, что имею.

— Тогда жди вестей. Скоро настанет твой звездный час, Ягайло.

В ожидании событий, предсказанных татарским посланником, Ягайло принялся собирать войско со своих скромных владений. В это время подоспел гонец с письмом от Кейстута. «Дорогой племянник, — писал Кейстут, — вероятно по своей забывчивости ты не прислал в Вильно подданщину за прошлый год. Мне срочно понадобились деньги, поэтому прошу выслать причитающуюся с твоих владений дань не позднее конца этого месяца. Не заставляй меня самого ехать за сущей безделицей. Тем более, дороги к Витебску и Креву не отличаются добротностью, и мои воины будут очень недовольны, если им придется проделать этот путь. С нетерпением жду исполнения маленькой просьбы».

— И долго, сынок, мы будем терпеть бесчинства этого старика, — возмутилась княгиня Ульяна. — Мало того, забрал все твои земли, распоряжается ими как собственными, так еще требует отдать последнюю рубашку.

— Ничего не поделаешь, мать, у Кейстута нынче сила. Лучше отдадим все деньги, но сохраним за собой Витебск и Крево. Бог даст, вернем и серебро, и великокняжеский трон.

Только Ягайло отправил с трудом собранную подданнщину в Вильно, как через два дня опять явился гонец с письмом от дяди. «Князь Ягайло, — гласило на этот раз короткое послание, — извещаю тебя, что неблагодарный правитель Новгород-Северского князь Корибут отказался повиноваться нашей законной власти. Тебе, как верному вассалу, надлежит привести витебские и кревские дружины на первое число месяца березы (июнь) к городу Турову, где они соединятся с моим войском».

Помедлив несколько дней, Ягайло с помощью матери написал ответ. «Великий князь, пишет твой преданный слуга Ягайло. Извещаю тебя в том, что, получив послание, я тут же начал готовиться к походу. Но, при всем желании, я не смогу собрать войско и привести его на первое число месяца березы к городу Турову. В настоящее время войска у меня нет, так как, благодаря твоему мудрому правлению, не имел в оном надобности. При дворе моем состоит дружина всего лишь из тридцати человек, от которых будет мало проку. Но как только соберу достаточно войска, выступлю прямо к Новгород-Северскому, где и соединюсь с твоей непобедимой ратью, чтобы вместе наказать неблагодарного брата. Прошу тебя не гневаться за отсутствие витебского войска у города Турова. Заверяю тебя, великий князь, что мои воины первыми ворвутся в Новгород-Северский и повергнут к твоим стопам мятежного Корибута».

Кейстуту ничего не оставалось делать, как согласиться с доводами племянника и отправиться в поход без него.

Соглядатаи Ягайлы доносили о каждом шаге великокняжеского войска. Вот оно подошло к Лиде. Там, после неудачной попытки переворота Ягайлы, сидел его любимец Войдылло. Первое время после раскрытия заговора ловкий слуга буквально трясся от страха за свои многочисленные грехи. Шел месяц за месяцем, Войдыллу никто не трогал, и он успокоился.

То ли теперь Ягайло забыл, то ли не успел предупредить своего фаворита, но когда войско Кейстута подошло к Лиде, Войдылло беспечно потчевал себя обедом в обществе супруги — очаровательной княжны Марии.

Среди бела дня стремительные литовские конники влетели в Лидский замок, разграбили все, что можно унести, схватили Войдыллу и бросили его к ногам великого князя. Через мгновение слуга и любимец двух великих князей в неестественной позе повис на березе.

Узнав о случившемся, Ягайло в бессильной злобе выдавил сквозь зубы: «Проклятый старик, ты заплатишь мне за это жизнью».

Рать Кейстута переночевала в дочиста разграбленной Лиде и двинулась дальше на юг. Ягайло подождал еще несколько дней и тоже вывел в путь свое, давно томившееся от безделья, войско. Однако пошло оно по дороге, отнюдь не ведущей к Новгород-Северскому.

Спустя два дня войско Ягайлы приблизилось к литовской столице — городу Вильно. У стен его Ягайло остановил свои дружины и принялся рассылать гонцов. Откуда-то в его лагере появились крестоносцы. С помощью последних опальный князь обложил литовскую столицу плотным кольцом воинов.

— Откройте ворота! — приказал Ягайло высыпавшим на стены защитникам Вильна.

— Мы бы открыли, да лень со стен слезать, — бросил в ответ один из воинов. — Ты уж сам потрудись их открыть. Привратник у нас нынче заболел, что-то с животом у него.

Суровые лица защитников города осветились улыбками, а в адрес Ягайлы полетели выкрики один обиднее другого.

Ягайло и подошедшие военачальники тем временем приглядывались к укреплениям Вильна. Опытным ратникам первым делом бросилось в глаза, что воинов на стенах очень мало. Основную массу людей составляли, одетые и вооруженные как попало, горожане. Но и с учетом этих вояк, людей для защиты литовской столицы явно не хватало, ибо даже со стороны подхода войск Ягайлы промежутки между защитниками были непозволительно велики. Жители Вильна, привыкшие больше к молотку, шилу, гончарному кругу, чем к мечу, сбивались на укреплениях в толпы, беспечно покидали свои места ввиду неприятеля. Назначенные из простых воинов сотники и десятники выбивались из сил, расставляя их для обороны. Тем не менее, сдавать город Ягайле все это разношерстное воинство единодушно отказалось.

Близился к исходу второй день, как войско Ягайлы приблизилось к Вильно. За истекшие сутки оно заметно увеличилось. Это обстоятельство радовало властителя Крева и Витебска, но вместе с тем, радость омрачали тяжкие думы. Нет, это были не муки совести за очередное предательство, то был страх перед наказанием. Следовало спешить со штурмом города, пока об измене не узнал Кейстут и не повернул свою дружину обратно. А возможно, старому князю уже донесли о том, что племянник двинулся не на соединение с ним, к стольному граду. Как бы то ни было, брать Вильно следовало незамедлительно, а крестоносцы, пообещавшие малой кровью взять город, почему-то медлили. «Опять останусь в дураках из-за этих немцев, — думал про себя Ягайло. — Черт меня дернул с ними связаться».

Только успел Ягайло в мыслях нелестно отозваться о союзниках, как к нему подъехал крестоносец в плаще из дорогой материи, прикрывавшем доспехи, которые стоили, по меньшей мере, табун добрых лошадей. Над высоким гребнем его шлема плавно покачивались пестрые страусовые перья.

— Ну что, ландмаршал, скоро будем брать город? — нетерпеливо спросил Ягайло.

— У нас все готово, — спокойно произнес немец. — Завтра перед самым восходом солнца поднимешь свои дружины. Восход солнца будет знаком начала штурма.

— Что ж, посмотрим завтра утром, к чему привели ваши затянувшиеся приготовления.

— К победе, князь, к победе! — успокоил Ягайлу ландмаршал и отъехал к своим братьям по кресту.

Жаркое солнце палило нещадно. Стражники, охранявшие въездную башню гродненского замка, были заняты тем, что по очереди бегали с ведрами к наполненному водой рву у подножья крепостной стены и поливали друг друга.

Они так увлеклись этим делом, что не сразу заметили приближающуюся к городу повозку в сопровождении отряда воинов. Хотя эту кавалькаду трудно было не заметить, так как за ней на добрую версту тянулся плотный шлейф пыли. Лишь когда до башни оставалось менее полверсты, въездные ворота спешно захлопнулись, оставив за пределами замка двух воинов, набиравших воду изо рва. Тем ничего не оставалось, как дожидаться приближения неизвестных всадников.

— Ну-ка, полейте на меня, — попросил предводитель отряда, скакавший на коне рядом с повозкой.

Воины с ведрами, узнавшие Витовта, замялись в нерешительности.

— Веселее, веселее лейте! Или вам воды жалко для своего князя?

После этих слов воины, как по команде, вылили оба ведра на своего господина.

— Уф… Перестарались. Хватило бы и одного ведра, — Витовт убрал со лба волосы, с которых в глаза текла вода, смешанная с дорожной пылью.

Наконец и стражники на стене узнали Витовта, а в пожилой женщине, сидевшей в простой дорожной повозке, признали его мать — княгиню Бируту. Ворота, скрипя ржавыми петлями, снова отворились и приняли усталый отряд всадников. Едва последний воин въехал в пределы замка, Витовт тут же приказал закрыть ворота.

С появлением Витовта жизнь Гродно утратила привычное спокойствие и размеренность. Городские улицы оживились: то и дело, по ним проносились всадники, шли вооруженные отряды, куда-то спешили люди с кирками и лопатами. С новой силой загремели кузницы, временами подмастерье выносили из них охапки мечей, связки наконечников копий и стрел. Несмотря на обилие производимого оружия, цены на него на гродненском торге заметно выросли, как впрочем, стал вдвое дороже и хлеб. По городу поползли слухи, что к Гродно приближается враг. «Неужели опять крестоносцы идут?», — шептались между собой горожане.

Немало способствовали распространению этих слухов и распоряжения Витовта. Первым делом князь приказал удвоить стражу въездной башни. Затем разослал гонцов ко всем вассалам с требованием немедленно вести дружины к Гродно. На следующий день Витовт в сопровождении воевод и именитых горожан осмотрел все пять башен гродненского замка и прочие укрепления.

Следуя указаниям воевод, горожане тут же приступили к работе. Одни углубляли ров перед крепостными стенами, другие укрепляли земляной вал, третьи занимались ремонтом башен и стен. По приказу Витовта заложили камнем и кирпичом все городские ворота, кроме тех, через которые он въехал в Гродно после бегства из Трок. Эти ворота защищались мощной башней, расположившейся в юго-восточном углу крепости и соединявшейся с городом подъемным деревянным мостом.

За военными приготовлениями и застал сына Кейстут, вернувшийся с войском из-под Новгород-Северского. Властитель последнего, Корибут, и не думал сражаться с войском великого князя. Зная доброту Кейстута, брат Ягайлы повинился перед ним и просил не наказывать строго за своеволие.

— Молодец, славно поработал, — похвалил сына Кейстут, осмотрев крепость. — Теперь вижу, что не только мечом владеешь отменно.

— Гродно мы с воеводами укрепили. Но что делать дальше, отец?

— Будем отвоевывать свои земли.

— Разбить войско Ягайлы нам не составит труда, но вместе с Ягайлом многочисленные отряды рыцарей из Ливонии и Пруссии, которые превосходят нас и числом и вооружением. С крестоносцами тягаться нам, отец, не под силу.

— И что же ты предлагаешь, Витовт? Идти к Ягайле и милостиво просить клочок земли?

— Зачем идти на поклон к этой неблагодарной скотине? Подождем здесь до осени, отец. Гродно они все равно не возьмут, даже с помощью немцев. За это время соберем рать в десять раз большую, а крестоносцы, может быть, уберутся, наконец, в свои замки.

— Нет, сын, с Ягайлом нужно воевать только сейчас, пока в его руках не много городов. Если мы не расправимся с беспокойным родственником сейчас — потом будет гораздо труднее, — принял решение Кейстут. — Что касается крестоносцев, то они никогда не уходили с нашей земли по доброй воле. Литва для них еще со времен князя Миндовга стала лакомым куском. Пока мы будем ждать осени, тевтоны настроят на наших землях замков, и тогда не сможем выбить их даже с войском в десять раз большим, чем имеем сегодня.

— Ты прав, отец. Но еще не привели к Гродно дружины русские князья и воеводы, к которым я послал гонцов.

— Мы сделаем так, Витовт. Я с литовцами пойду в Жемайтию собирать войско, а ты жди русских воевод. Через двенадцать дней мы встречаемся около города Ковно. Помни Витовт, через двенадцать дней, даже если не придут русские, ты должен быть у Ковно.

— А мать поедет с тобой или останется здесь?

— Ни то, и не другое. Борьба предстоит упорная и жестокая, и будет лучше, если Бирута переждет смутное время на окраине нашего государства. Отправим ее с десятком воинов в Берестье. В случае нашего поражения, княгиню защитит мой зять Янош. Я пошлю в Мазовию гонца с письмом.

Князь Кейстут изложил сыну план действий и теперь своей обычной неторопливой походкой в задумчивом молчании прохаживался по комнате. Витовт терпеливо стоял и ждал возможных распоряжений отца.

— Что же ты жителей Гродно напугал? — спросил Кейстут сына после довольно продолжительной паузы. — Начал укреплять замок, а не сказал, от кого собираешься обороняться. Горожане думают, что, чуть ли не конец света близко.

Витовт виновато опустил голову.

— Иди к народу, — продолжал Кейстут, — и скажи ему, с кем мы будем воевать и почему. Объясни так, чтобы наши с тобой враги стали врагами каждого твоего подданного. Не надо скрывать правду от людей, какой бы горькой она ни была. Если твои подданные будут знать правду, они будут верить тебе. Ведь ты собрался вести их на битву, на смерть, и воины должны знать, что свои жизни отдают за справедливое дело, а не во исполнение прихоти господина. За большое дело, Витовт, и умирать легче.

Междоусобной борьбой литовских князей не преминул воспользоваться князь Янош, властитель Мазовии. Лишь до него дошли вести о том, что Ягайло захватил Вильно, мазовецкий князь объявил в своих землях посполитое рушение[12]. Удалую польскую шляхту, которая всегда скучала без ратных дел, долго упрашивать не пришлось, и в короткие сроки князь Янош стал обладателем внушительного войска. Войско, в общем-то, довольно своенравного. С большим трудом Яношу удалось объединить гордых шляхтичей в хоругви и назначить им воевод, ибо воеводой хотел быть каждый, даже самый захудалый, шляхтич.

Спустя несколько дней мазовецкое войско вдруг объявилось на Берестейской земле и с ходу обложило Дорогичин. Польские паны жаждали подвигов и славы, но их предводитель, вместо того, чтобы начать штурм, вступил в переговоры с осажденными. К этому времени борьба за литовский трон достигла своего апогея, и бедные защитники Дорогичина не знали, кто у них нынче великий князь, к кому обратиться за помощью. Все это мудро учел Янош мазовецкий, и переговоры с дорогичинцами увенчались успехом.

Участь Дорогичина вскоре разделили Мельник, Сураж и Каменец. Та легкость, с которой под власть мазовецкого князя перешло западное пограничье Литвы, объяснялась, прежде всего, распрями в стане потомков Гедимина, кроме того, условия сдачи крепостей были приемлемыми для защитников. Янош запретил своей шляхте грабить и притеснять население тех городов и местечек, которые добровольно сложили оружие и открыли ворота перед его армией.

В захваченных городах Янош мазовецкий оставил гарнизоны, содержание которых возложил на плечи горожан. Это было единственной обязанностью побежденных. Окрыленный успехом, мазовецкий князь повел свое войско к главному городу Берестейской земли.

— Проклятый Ягайло, опять обманул нас, — с ненавистью молвил Кейстут. — Теперь пощады от него не жди. Я свою жизнь прожил, вот только тебя жаль, Витовт.

— Не все потеряно, отец. Осталось наше войско, у нас в плену Скиргайло.

— Ох, сын, сын, — горестно промолвил старик, — кто знает: что сталось с войском за время, проведенное нами в темнице.

Сомнения князя, как оказалось, подтвердились в худшем варианте. Скиргайло бежал из стана жемайтийцев в первую же ночь. Воины, не дождавшись своего князя, начали расходиться по домам. Последними ушли преданные жемайтийцы, поверив посланцам Ягайлы, которые убеждали, что между Кейстутом и Ягайлом отныне царят мир и согласие.

Однажды засов темницы глухо заскрежетал, и в дверях показался стражник.

— Выходи, Кейстут.

— А мне оставаться здесь? — забеспокоился Витовт. В душе молодого князя поселилось предчувствие, что с отцом он видится в последний раз.

— А ты сиди. Твой час отдать богу душу еще не настал.

У Кейстута с Витовтом похолодело в груди от слов стражника, однако вида оба не подали. Отец с сыном крепко обнялись, и Кейстут направился к двери. Уже стоя на пороге, старый князь обернулся и окинул прощальным взглядом Витовта.

Однако, нет — Кейстута вели не на казнь. Опасаясь, что жители Вильна освободят своего князя, Ягайло решил переправить Кейстута, от неприятностей подальше, в Крево. Неприступный замок с преданным гарнизоном, наследственное владение Ягайлы — Крево, как нельзя лучше, подходило для содержания опасного узника.

Расправившись с Кейстутом, Ягайло принялся за приближенных своего дяди. Вскоре после погребенья князя-мученика были колесованы родственники жены Кейстута — Видимонт и Бутрим. Ягайло с удовольствием приказал бы убить и Витовта, но останавливала боязнь, что смерть сына вслед за отцом может вызвать возмущение подданных. Даже близкие соратники Ягайлы, такие как Монивид, были недовольны его зверствами, и новое черное дело могли не простить. Требование даровать жизнь и свободу сыну Кейстута выражали посланцы Яноша мазовецкого и даже Тевтонского ордена, ― что совсем поставило Ягайлу в тупик. Тем не менее, отпускать на свободу потенциального врага Ягайло не собирался.

Витовт содержался в подземелье одной из башен Кревского замка. Предсмертный крик отца долетел и до него, правда, многократно приглушенный толстыми стенами. И, хотя этот крик более походил на рев смертельно раненого зверя, чем на голос человека, Витовта охватило, пока еще не осознанное, чувство беспокойства. Когда на следующий день ему сказали, что умер отец, Витовт сразу понял, кому принадлежал нечеловеческий вопль.

Вследствие потрясения, вызванного смертью отца, у Витовта началась нервная горячка. Он отказывался принимать пищу и своим поведением приводил в ужас стражников. Сын Кейстута мог часами лежать неподвижно, но иногда к нему возвращался предсмертный крик отца, и тогда диким зверем метался он по темнице, с пеной у рта ломал и крошил все, что попадалось под руку. Насмерть перепуганные стражники бежали к своему начальнику и клялись, что в Витовта вселился демон, который вскоре разрушит башню, а может и весь Кревский замок. Однажды, когда Витовт после очередного буйства несколько часов подряд лежал на сыром земляном полу, не подавая признаков жизни, к Ягайле подошел новый начальник стражи.

— Князь, что делать с Витовтом? — спросил он.

— А что такое?

— Витовт совсем плох, уже часов пять лежит неподвижно. Может быть, его перенести из темницы наверх. Знахарь говорил, что узнику нужен свежий воздух.

— Пусть сидит в темнице. Смотри за ним в оба. Говоришь, он сильно болен… что ж, я не удивлюсь, если Витовт отправится вслед за отцом, — с холодным равнодушием отверг Ягайло предложение начальника стражи и предупредил его: — А ты, если будешь совать нос не в свои дела, попадешь туда, где сейчас твой предшественник. Тоже мне, нашелся благодетель…

И все же Ягайлу пришлось облегчить участь двоюродного брата.

Однажды к Кревскому замку приблизились две женщины. Одна из них, судя по одежде, знатного происхождения, сказала, что желает видеть Ягайлу.

Это были: жена Витовта — Анна, и ее служанка — Елена. Еще в начале лета Анна отправилась погостить к своему отцу — смоленскому князю, но едва ее ушей достигли слухи о трагических событиях в Литве, жена Витовта отправилась в обратный путь. Не помогли ни уговоры отца, ни слезы матери — Анна твердо решила разделить участь мужа. Долгое время она скиталась по Литовскому государству в поисках Витовта, пока, наконец, людская молва не привела Анну в Кревский замок.

Ягайло даже обрадовался появлению в Крево жены узника, хотя трудно разобраться, когда этот человек действительно радуется, а когда притворяется. Возможно, Ягайлу действительно приятно было видеть столь очаровательных женщин, какими были Анна и Елена, но, скорее всего, он хотел использовать визит неожиданных гостий, чтобы иметь свидетелей своей непричастности к смерти Витовта. (Ягайло надеялся, что его двоюродный брат вскоре уйдет вслед за отцом без посторонней помощи.) Так или иначе, но встретил он Анну, едва ли, не с искренним восторгом и радостью.

Княжне не было дела до проявленного родственником искреннего или неискреннего восторга.

— Я хочу видеть мужа, — сурово и требовательно произнесла она.

— Анна, незачем огорчать себя понапрасну, твой муж одной ногой стоит в могиле. Господь отнял у него разум, похоже, вскоре отнимет и жизнь. Уже целую неделю Витовт отказывается принимать пищу. Удивительно, откуда у него берутся силы на буйство. Так что забудь о нем. Ты молодая, красивая…

— Довольно, князь, — перебила болтовню Ягайлы Анна. — Я хочу сейчас же видеть мужа, и если ты не выполнишь эту просьбу, будешь иметь дело с моим отцом.

Портить отношения со смоленским князем в нынешнем положении Ягайле совсем не хотелось, и потому он уступил его дочери.

— Что ж, сходи к мужу. Может, хоть ты его успокоишь, а то он сейчас так разбушевался, что распугал всех моих воинов.

В то время как Анна прилагала все усилия, чтобы спасти Витовта, другой беглец Кревского замка приближался к Москве.

Утром 23 августа 1382 года с московских крепостных стен воины заметили двигающийся по направлению к городу небольшой отряд всадников. Так как установить личности всадников не представлялось возможным, московиты принялись рассуждать между собой.

— На татар они не похожи — наверное, наш Дмитрий Иванович шлет вести.

— Что-то я не припомню на службе у московского князя таких бояр, — подал голос другой воин, когда всадники сократили расстояние между собой и городской стеной.

— Может это литовцы? — высказал догадку третий.

— Может и литовцы, — согласился первый, — только их что-то мало.

— Кажись, это разведка, — подвел итог старый воин.

А тем временем отряд подъехал к крепостным вратам.

— Московитяне, пустите к вашему князю! — крикнул один из всадников, доспехи и одеяние которого, выдавали в нем человека, наделенного властью и небедного.

— Зачем тебе наш князь понадобился?

— Еду на службу к нему наниматься.

— А кто ты такой?

— Князь Остей.

— Что-то не помним на русских землях такого князя, — отозвались воины на стене, предварительно переговорив между собой.

— Я из Литвы.

— Из Литвы? В Литве мы Ягайлу знаем, Ольгерда — с ним в былые времена славно повоевали…

— Я с Ольгердом три раза на Москву ходил, — признался гость.

— Вот поганец! А чего ж теперь едешь нашему князю служить?

— С нынешним господарем литовским не поладил.

Воины на стене получили всю информацию и замолчали.

— Так пустите вы к Дмитрию или нет? — потерял терпение Остей.

— Нет в Москве князя, мил человек. И князь, и митрополит, и бояре, и богатые гости сбежали от страха перед грозным татарским владыкой. Одни сирые да убогие в Москве и остались, потому что бежать им некуда.

— О каком татарском владыке вы говорите?

— Сам хан Тохтамыш ведет на нас неисчислимые рати.

— Так может, и я сгожусь для битвы, — предложил Остей. — Слава богу, повоевал на своем веку немало.

На стене опять начали совещаться:

— А что, давайте, впустим его в Москву. Какой никакой, а князь, — предложил старый воин.

— А если что, мы его враз успокоим. Народу при нем немного, — поддержал воина ремесленник, вооруженный увесистой дубиной.

Ворота распахнулись, и дружина Остея въехала в город, погруженный к этому времени в полный беспорядок.

После бегства виднейших бояр и митрополита с женой Дмитрия Донского княгиней Евдокией, черный московский люд принялся грабить дома богатых горожан. Всех, кто пытался бежать из города, избивали камнями и палками. Лишившись правителей, черные люди предались неистовому разгулу: «Все одно помирать! Хоть погуляем напоследок!» Буйные головы вытащили из погребов, не из своих, разумеется, все хмельное зелье, и народ принялся пить прямо на мостовых, закусывая содержимым купеческих лавок и складов. День и ночь продолжались пьянки и разбои. Напрасно пытались старые воины образумить толпу напоминаниями о предстоящей опасности — никакие уговоры на нее не действовали.

Приход Остея способствовал прекращению хаоса внутри города. Воины понимали, что пьяный разгул ни к чему хорошему не приведет, и потому, признали князя Остея своим воеводой. Они увидели в неожиданном госте опытного, искушенного в ратных делах воителя.

Самых буйных и непокорных Остей приказал связать, а некоторым всыпать палок для острастки. Волна беспорядков начала спадать и сама по себе, так как все запасы медов и вина были уничтожены.

Где силой, где уговорами успокоив жителей Москвы, князь Остей принялся готовить город для борьбы с татарами. По его приказу прямо на крепостных стенах развели множество костров, над которыми грелись огромные котлы с водой и смолой. Сюда же, тысячи людей тащили валуны, каменные глыбы, чтобы потом сбросить их на головы врагов. Благо, недавно построенные Дмитрием Донским кремлевские каменные стены, были неприступны и ремонта не требовали. За укрепления московские Остей был спокоен, не подвели бы только их защитники.

Многое было сделано Остеем за короткий срок его пребывания в Москве, но многое еще предстояло сделать для защиты города от врага. А уже после полудня того же 23 августа с напольной стороны города вновь появилась группа всадников. Это были, несомненно, татары. Махая кривыми саблями, на небольших подвижных лошаденках они начали приближаться к стенам города.

Из-за холма выезжали все новые и новые отряды золотоордынцев. Появившаяся на горизонте группа всадников начала стремительно расти вширь, и постепенно татары заняли всю равнину к востоку от Москвы. Словно саранча, слетающаяся на поле, покрытое сочной растительностью, татары устремились к Москве, гонимые жаждой крови и добычи. Человек семь отделилось от татарской рати, державшейся, все же, на почтительном расстоянии, и подъехало к стенам.

— Есть ли во граде князь Дмитрий? — спросил татарин по-русски. — Мы хотим говорить с ним.

— Нет его в Москве, — поспешили признаться молодые ратники.

Татары, отступив немного, поехали вокруг города, рассматривая подступы, ворота, бойницы и башни.

Идти на приступ немедленно татары не решились. День был на исходе, кроме того, люди и лошади измучены бешеной скачкой: никогда еще со времен Чингисхана ордынское войско не продвигалось с такой быстротой.

В этом походе хан Тохтамыш, учитывая печальный опыт Мамая, сделал ставку на стремительность и неожиданность. Свой замысел подчинения Руси Золотой Орде Тохтамыш начал осуществлять с того, что послал большой отряд в Булгар, где приказал перебить русских купцов, а их товары переслать в столицу. Таким образом, хан убил двух зайцев: лишил Русь сведений о золотоордынской жизни, которые она обычно получала через купцов, и завладел огромной добычей.

Покончив с русскими в Орде, Тохтамыш быстрым маршем повел войско к Москве. Ежедневно хан покрывал расстояние в десятки верст, останавливаясь на короткие привалы лишь ночью. Едва в степи появлялся человек, как его тут же настигали всадники из особых отрядов Тохтамыша и безжалостно убивали, не разбирая, кто он: русский или татарин. И все же нашелся человек, который предупредил Дмитрия Донского о предстоящей опасности. Это был союзник Тохтамыша князь Олег рязанский.

Дмитрий ушел собирать рать, едва узнал о приближении татарского войска. В неприступности московских стен князь настолько был уверен, что оставил в городе свою жену Евдокию с детьми, которым, правда, во время бунта удалось покинуть Москву.

Тохтамыш удивился, когда посланные к стенам Москвы мурзы доложили, что князя в городе нет. Затем он сделал вывод, что Дмитрия кто-то известил о приближении золотоордынцев. Следовало брать Москву немедленно или уходить ни с чем, пока московский князь не вернулся с войском. Но слишком много сил и времени потратил Тохтамыш, чтобы оказаться с огромным войском у стен Москвы. Убраться в Орду с пустыми руками для нового хана было равносильно жестокому поражению.

Утром 24 августа 1382 года Тохтамыш бросил свои тумены на штурм кремля. Со всех сторон навалились татары на город, посылая на ходу тучи стрел в сторону осажденных. Смертоносный дождь был настолько густым, что защитники Москвы не могли даже высунуть носа из-за каменных стен. Жертвы были огромными как на стенах города, так и внутри его от шальных стрел. Но вот железный дождь ослаб: это татары в некоторых местах добежали до крепостных стен и с помощью приставных лестниц и веревок с крючьями принялись карабкаться вверх. И тут на головы им полетели камни, полилась горящая смола и кипяток, замелькали дротики, защелкали самострелы. Словно гром с ясного неба загрохотали огромные тюфяки — так назывались пушки на Руси. Так, впервые на русской земле получило боевое крещение огнестрельное оружие.

Первый приступ отбит. Обожженные, изрядно поредевшие, татарские тумены отхлынули назад, а на смену им пришли новые. Во время разыгравшейся борьбы один из московитов, купец Адам, стрелой пущенной из самострела убил знатного мурзу — любимца Тохтамыша. В гневе Тохтамыш бросил на стены свои лучшие отряды, но и они не принесли успеха. Шел день за днем, приступ сменялся приступом, кровь лилась рекой с обеих сторон, но защитники Москвы по-прежнему держались стойко. Тогда Тохтамыш решил прибегнуть к хитрости.

Утром 26 августа вместо озверелых воинов к московским стенам приблизилась небольшая группа татар. Среди них многие москвичи с удивлением узнали Василия и Семена — сыновей князя Дмитрия Константиновича суздальско-нижегородского.

— Что вам надо, нижегородцы?! — закричали со стены.

— Татарский хан предлагает мир, — ответили снизу. — Тохтамыш не с вами воевать пришел, а с Дмитрием. Вы же достойны ханской милости, ибо храбро защищали свой город. Хан любит смелых да сильных людей. Ничего от вас татарский владыка не требует, только выйдите к нему навстречу с почестями и легкими дарами. Хан посмотрит ваш город и уедет к себе в Орду.

Защитники Москвы принялись совещаться. Наиболее храбрые из них нашли смерть от стрел и мечей татарских за время трехдневной осады. Оставшиеся со страхом взирали то на свои поредевшие ряды, то на бесчисленную рать противника, окружившую город. Во время бунта (накануне осады) все склады и лавки были разграблены, и в городе остро ощущалась нехватка съестных припасов.

Видя, что толпа начала склоняться к сдаче города, князь Остей и некоторые воины принялись уговаривать защитников не слушать лживых предателей нижегородских. «Скоро придет Дмитрий Донской с войском и прогонит татар в степи, — убеждал князь Остей москвичей. — Продержитесь еще день-два, и вы будете свободны. Подумайте сами, люди московские: если бы Тохтамыш желал вам добра, то давно увел бы свои рати обратно к Итилю[13]. Слишком дорого обошлись хану каждодневные штурмы Москвы, чтобы он простил вас и ушел ни с чем».

Патриотов никто не слушал. Уставшие от бессонных ночей и постоянного ожидания смерти, люди бросали оружие и покидали стены. Которые из защитников еще колебались, вновь обратились к нижегородским князьям.

— А чем докажете, нижегородцы, что татары нас не обманут?

— Сам Тохтамыш-хан поклялся, что сохранит жизни всем вышедшим из ворот города, — пообещал Семен.

— Целуйте крест, что слова ваши есть правда!.. — кричали москвичи.

Где-то нашли большой крест, и нижегородские князья по очереди к нему приложились.

Последняя клятва согнала со стен самых стойких, и спустя некоторое время кремлевские ворота распахнулись во всю ширь. И повалили из города толпы народа. Впереди шли архимандриты, игумены и попы с крестами, а за ними бояре и лучшие мужи, а уж потом простой народ и черные люди.

Московиты вышли в поле и принялись глазеть на обступивших их татар. Последние же спросили, кто так искусно руководил обороной города. В одном месте толпа раздвинулась, и в образовавшийся проход вышел князь Остей. Он был в доспехах, но без шлема, и редкие седые волосы развевались на ветру. Остей приблизился к татарским мурзам, и вдруг толпа ахнула и отхлынула назад. Это один из татар взмахнул кривой саблей, и отделившаяся от туловища голова литовского князя покатилась к ногам стоявших впереди толпы русских священнослужителей.

Убийство Остея послужило условным знаком для всеобщего избиения безоружных людей. Словно голодные звери набросились татары на толпу, неся смерть, не разбиравшую ни сословий, ни званий. Следом за литовским князем пали: Семен — архимандрит Спасский, архимандрит Иаков, многие игумены, попы, дьяконы, клирошане, чтецы церковные и певцы, чернецы и миряне, от юного и до старца, мужского и женского пола. И негде было обрести спасение, негде укрыться от беспощадного, разящего ордынского меча. Так дорого расплачивались московиты за свою, ничем не оправданную, доверчивость.

Обезумевшая толпа бросилась обратно к воротам, но ее успели окружить со всех сторон татары, и теперь методично сортировали попавшую в руки добычу. Стариков убивали, молодых уводили в сторону, чтобы потом продать в рабство в далекие страны, или использовать как мастеров в самой Золотой Орде.

Другая часть татар через распахнутые ворота ворвалась в кремль, и резня продолжалась в стенах города. И снова русская кровь обильно окропила деревянные московские мостовые. Многие пытались найти спасение в церквях, но, увы, их усилия были тщетны. Деревянные храмы татары сожгли вместе с защитниками, каменные же были взяты штурмом.

Накануне нашествия в московские соборы на хранение снесли из окрестных сел и со всего города множество книг: в иных церквях их было наложено от пола до самых стропил. И все погибло в огне, безвозвратно погибла бесценная память столетий. Были безжалостно разграблены алтари, похищены кресты, с чудотворных икон ободраны золото и серебро, жемчуг и драгоценные камни. Грабежу подверглись: великокняжеская казна, склады купцов, ремесленные мастерские и дома простых горожан. Ничем не брезговали завоеватели. Когда ничего не осталось брать, татары принялись сдирать одежду с пленных горожан, у кого она была получше.

Расправившись, таким образом, с московитами, не изъявившими своевременно покорности, Тохтамыш разделил свою рать на две части. Одна половина татарского войска взяла и разграбила Владимир — столицу великого княжества Владимирского. Такая же участь постигла и Переяславль, жителям которого, правда, удалось спастись в лодках на озере. Татары, весьма недовольные тем, что лишились живого товара, сожгли опустевший город дотла.

Другие татарские тумены взяли Юрьев, Звенигород, Можайск, Боровск, Рузу, огнем и мечом прошлись по многим селам и, наконец, приблизились к Волоку Ламскому. Здесь конница Тохтамыша напоролась на войско двоюродного брата Дмитрия Донского — Владимира Андреевича. В короткой сече татары потерпели сокрушительное поражение.

Едва вести о встрече с русским войском, во много крат преувеличенные, достигли ушей татарского владыки, он тотчас принялся собирать рассеянные по русской земле тумены. Памятуя о бесславной битве Мамая с Дмитрием на Куликовом поле, Тохтамыш поспешно повернул войско на восток. По пути он захватил Коломну и вступил на землю своего союзника — рязанского князя Олега.

Трудно провести хитроумного Тохтамыша, и расплатой за посланного в Москву гонца была сожженная Рязань. На том и закончился поход Тохтамыша. И, хотя обоз с добычей растянулся едва ли не на два десятка верст, хан не считал свое вторжение до конца удавшимся.

Дмитрий Донской возвратился в Москву через несколько дней после ухода татар. Трупы и головешки, испоганенные, поруганные соборы и груды обугленных бревен вперемешку с человеческими телами встречали своего князя. Увидев такое разорение, не сдержал слез суровый герой Куликовской битвы. Много ран на теле князя-воина, но самую глубокую рану получило сердце Дмитрия при встрече с родным городом.

Как ни тяжко сердцу, времени для переживаний не было. Нужно вновь возрождать стольный град, иначе не бывать Руси единой, а значит и свободной.

Для Дмитрия Донского дни осени 1382 года были самыми тяжелыми днями его жизни, ибо он видел в тот момент свое полное бессилие что-нибудь противопоставить Тохтамышу. И снова Москве пришлось платить унизительную и разорительную дань Орде.

А тем временем недобрые вести пришли с западных границ московского княжества. То было сообщение о смерти союзника Дмитрия — великого князя литовского Кейстута. Отныне в Литве безраздельно господствовал Ягайло, тот самый Ягайло, который два года назад вел войско к Куликову полю на помощь Мамаю. И неизвестно: решился бы Тохтамыш на этот набег, если бы литовский трон не захватил Ягайло? Со смертью Кейстута у Дмитрия московского оборвалась последняя надежда найти в Литовском государстве верного союзника для борьбы с Золотой Ордой.

Всю ночь скакали три всадника, не зная отдыха. Лес сменяли истоптанные скотом и утратившие яркую первозданную весеннюю свежесть долины. Изредка появлялись возделанные поля, на которых одиноко стояли обмолоченные скирды соломы, пугая в ночи наших путешественников. За полями, сохранившими следы человеческой деятельности, в темноте проглядывали контуры жилых строений, но всадники объезжали их стороною. И снова по краям узкой тропинки мелькали вековые дубы, ели, березы.

Рассвет путешественники встретили также в седле. Лишь к полудню, достигнув Слонима, они решились сделать первую остановку. Один из всадников, поменьше ростом, помог измученной даме покинуть седло, и они, с трудом переставляя отекшие после длительной скачки ноги, направились к харчевне. Второй мужчина остался при лошадях.

Время было полуденное, и в харчевне царило оживление. Народ здесь собрался разный: воины и бояре, следовавшие через Слоним по государственным или личным делам; местные ремесленники и крестьяне, которые не успели обзавестись женой, обладающей кулинарными способностями, или же их избранницы не умели готовить так вкусно как хозяйка этой харчевни. Многие просто пришли поболтать, обменяться новостями, а заодно и пропустить кружку холодного, прямо из погреба, пива.

Мужчина с женщиной прошли в самый дальний угол харчевни и сели за стол в ожидании обеда. Вскоре расторопная дочь хозяина принесла две тарелки ароматно пахнувшей свинины с печеной репой и пару ломтей душистого хлеба. Мужчина попросил еще кружку пива, и изголодавшиеся путники с жадностью набросились на еду.

Женщина первой утолила голод и, прислонившись к стене, начала дремать. Мужчина же, забыв обо всем на свете, продолжал уплетать за обе щеки принесенное блюдо. Лишь когда огромная тарелка опустела на три четверти, он начал, между делом, приглядываться к остальным посетителям харчевни.

Вдруг мужчине показалось, что два человека, переговаривающиеся между собой, внимательно смотрят на него. Он отвернулся, отправил в рот очередной кусок мяса и вновь взглянул на тех двоих. В свою очередь те отвернулись в сторону, несколько при этом смутившись. Путешественник понял, что разговор шел о нем. Он тихонько под столом наступил женщине на ногу, и когда та проснулась, указал глазами на дверь.

Мужчина бросил на стол несколько монет и в сопровождении спутницы направился к выходу. Захлопнув за собой дверь, они уже бегом бросились к лошадям. Благо, слуга лошадей не распрягал, и три всадника галопом полетели прочь из города.

Отъехав от Слонима верст на пять и, убедившись, что погони нет, они немного придержали лошадей, ибо последние вряд ли смогли бы выдержать бешеную скачку. Ночью на небольшой лесной поляне они сделали первый привал. Пока лошади щипали траву, путешественники позволили себе несколько часов поспать прямо на земле, подложив под головы седла. Но едва на востоке закраснелся небосвод, три всадника вновь мчались в направлении противоположном восходу солнца.

Делая в пути небольшие остановки, путешественники достигли Берестья. На ночлег они остановились на плохом постоялом дворе, расположившемся у самых въездных ворот. То ли о гостинице ходила дурная слава, то ли путешественники обходили ее по какой-либо другой причине, но наши странники оказались единственными жильцами.

Захудалый вид постоялого двора в некоторой степени компенсировался добродушием и желанием услужить его хозяина. Так как больше некому было уделять внимание, он беспрестанно спрашивал гостей: «Не угодно ли чего ясновельможным панам?» За ужином хозяин рассказывал местные новости и разные веселые истории. Видимо поняв, что путешественники хотят сохранить инкогнито, он тактично не задавал лишних вопросов, хотя постояльцы его заинтересовали.

Гости большей частью молчали, односложно отвечая на вопросы хозяина. Лишь когда хозяин начал рассказывать о последнем набеге Яноша мазовецкого, гости насторожились. Мужчина небольшого роста отодвинул в сторону недоеденную яичницу и спросил:

— Где сейчас княгиня Бирута?

— Известно где: в Мазовии у Яноша.

— А кто теперь управляет Берестьем?

— Живем сами по себе. Княгиня Бирута уехала в Польшу, а Ягайло еще не успел добраться до нас.

— А если придет Ягайло: сдадите ему город?

— Не знаю — я человек маленький. Княгиня велела не пускать в Берестье Ягайлу, но говорят, он всю Литву под себя забрал. Да и крестоносцы с ним…

После ужина гости изъявили желание отойти ко сну. Мужчина с женщиной выбрали угловую комнату, более половины которой занимала кровать. Их слуга разместился в соседней. Мужчина, несмотря на усталость, долгое время ворочался в постели. Наконец, женщина не выдержала:

— Ты что не спишь, Витовт?

— Да клопы здесь кусаются как собаки. Нигде не встречал таких злых клопов.

— А, по-моему, они ничем не отличаются от наших виленских.

Проснувшись утром, гости позавтракали и принялись собираться в дорогу. Хозяин постоялого двора был удивлен столь поспешными сборами и явно разочарован. Он надеялся, что гости поживут у него дольше, и теперь с сожалением лишался последних клиентов. Но так как заплатили ему щедро, хозяин сердечно попрощался с постояльцами. Напоследок он еще раз внимательно посмотрел на мужчину небольшого роста и промолвил:

— Уж больно похож, ясновельможный пан, на княгиню Бируту. Часом, не родственником ей приходишься?

Витовт промолчал.

— Ну, да ладно, это не мое дело, — смутился хозяин и пожелал гостям. — Да пошлет вам бог удачу!

В тот же день путешественники достигли Мазовии. Осведомившись у двух бредущих по дороге шляхтичей, где найти князя Яноша, беглецы направили лошадей к Черскому замку. Еще один переход, и всадники приблизились к жилищу мазовецкого князя.

Ворота замка оказались распахнутыми, и путешественники без препятствий въехали во двор. Не успели они оглядеться, как вдруг услышали женский возглас: — Витовт!

Князь повернул голову налево и увидел спешащую к нему мать. Он соскочил с коня и бросился навстречу княгине. Мать с сыном горячо обнялись.

— Сынок, дорогой, словно сердце чувствовало, что ты приедешь. От полудня сегодня хожу по двору, жду тебя.

— Как же ты могла знать, мама, что я приеду?

— Не знаю, сынок, но, как видишь, мои ожидания оказались не напрасными. Тебя Ягайло выпустил на волю? Говорили, он держал тебя в Кревском замке.

— Все правильно, был в Кревской темнице, только выпустил меня на свободу не Ягайло, а Анна. Это она спасла мне жизнь, — Витовт с любовью обнял свою спутницу за плечи.

— Невелика моя заслуга в том, что ты на свободе, — возразила Анна. — Витовт, дорогой, ты забыл о нашем добром ангеле по имени Елена?

— Что же мы стоим посреди двора? — опомнилась Бирута. — Вы, наверное, голодны и устали с дороги — проходите в дом, там и расскажете обо всем подробно.

Отряд из восьми всадников приближался к столице Тевтонского ордена.

В первых двух без труда можно было узнать Витовта с женою. Третьим всадником был слуга Витовта, который помогал ему бежать из Кревского замка. Присоединился к изгнаннику-князю и литовский боярин Судимантас. Большую часть жизни этот человек преданно служил Кейстуту, волей судьбы попав в Берестье, он уехал с княгиней Бирутой в Мазовию, и вот теперь, изъявил желание сопровождать сына Кейстута. Еще четыре человека были мазовецкими шляхтичами из деревень подаренных Витовту. Литовский князь пришелся им по нраву, и поляки в поисках приключений последовали с ним.

Пугающим величием и несокрушимой мощью встретило путешественников логово злейшего врага Литвы. Долгое время воинам Витовта пришлось дожидаться под высокими стенами, пронизанными двумя рядами бойниц, пока их, наконец, впустили в город. Но вскоре новое препятствие встало на пути путешественников. И снова потянулись томительные минуты ожидания под стенами еще более грозного и неприступного среднего замка.

Но вот массивные железные ворота распахнулись, и Витовт, подавляя в себе давно забытый внутренний трепет, направился к дворцу великого магистра.

У кабинета главы Ордена Витовта вновь остановили и предупредили, что магистр занят, но как только освободится, примет литовского князя. В ожидании аудиенции Витовт устроился на обитом атласом массивном стуле, поставленном специально для посетителей. Через некоторое время дверь кабинета отворилась, и в коридоре появился высокий широкоплечий мужчина в наряде, украшенном золотыми цепями и прочими орденскими регалиями.

— Кто это? — спросил Витовт стражника.

— Маршал Ордена Куно фон Хаттенштейн, — ответил рыцарь.

При упоминании этого имени Витовт вздрогнул. Нынешним летом войско Куно фон Хаттенштейна вторглось в Литву и помогло Ягайле захватить власть. Это от него Витовту пришлось бежать из резиденции отца в Гродно, а затем жестокие служители креста безжалостно расправились с защитниками Трок.

Из оцепенения Витовта вывел голос стражника: — Князь! Князь!

— Что такое? — встрепенулся Витовт.

— Великий магистр готов принять тебя.

Литовский князь быстрыми шагами направился к кабинету.

— Э, погоди, — преградил дорогу рыцарь, — сначала сдай оружие.

Новый магистр Тевтонского ордена хитрый и коварный Конрад Цольнер обрадовался Витовту не меньше, чем Янош мазовецкий. Казалось, если бы высокий пост главы Ордена не обязывал сдерживать чувства, великий магистр поспешил бы навстречу литовскому князю и расцеловал его в обе щеки.

— Приятно видеть у себя в гостях прославленного героя, — молвил Конрад Цольнер. — Благодаренье богу, ты снова на свободе. А ведь, едва Орден узнал, что Ягайло несправедливо заточил тебя в темницу, тотчас же отправил ему гневное послание.

— Знаю, великий магистр, вашу заботу обо мне. Потому и пришел в Мальборк с надеждой на помощь.

— Я рад, Витовт, что ты, наконец, разобрался, кто твои враги, кто друзья. Ты и твой отец причинили много вреда Ордену, но не будем ворошить прошлое, ибо наш бог учит не помнить зло. Мы поможем тебе вновь стать великим князем литовским.

На этом и закончилось первое свидание Витовта с великим магистром. Конрад Цольнер отдал литовскому князю и его небольшому отряду дом за пределами среднего замка и позаботился, чтобы гости получили все необходимое.

В ожидании обещанной помощи Витовту скучать не пришлось. Уже на следующий день к великому князю явились гости. Это был литовский боярин Живас с двумя могучими, как дубы, сыновьями.

Два десятка лет тому назад магистр Ливонского ордена Арнольд взял в плен семью Живаса и увел с собой. Лишившись всех родных, боярин в отчаянии последовал за войском магистра и был принят крестоносцами. Судьба долго бросала его по многочисленным владениям Ордена, но сердце старого боярина всегда оставалось с родиной. И вот теперь Живас решил отдать делу торжества справедливости самое дорогое. Оставляя Витовту двух сыновей, старый боярин надеялся таким образом заработать себе право возвращения на родину, где он был заклеймен как предатель.

Вести о появлении в Мальборке благородного потомка Кейстута мгновенно разнеслись по всей территории Тевтонского ордена, и почти ежедневно приходили к Витовту литовцы, оказавшиеся по какой-либо причине на чужбине. Вскоре начали прибывать воины даже из самой Жемайтии. Через две недели отряд Витовта представлял собой значительную силу. Воины сына Кейстута уже не вмещались в отведенном доме, и литовский князь собрался, было, к великому магистру просить дополнительный кров. Но Конрад Цольнер сам вызвал его.

— А ты, Витовт, не тратишь время зря, — все с той же приветливой улыбкой встретил литовского князя великий магистр. — Говорят, ты набрал целое войско.

— В Пруссии много моих соотечественников.

— Да, много, и как видишь, им здесь неплохо, — заметил магистр и, в упор глядя на Витовта, спросил. — Ты что же, собираешься своими силами отнять трон у Ягайлы?

— Нет, великий магистр, мой отряд — капля в безбрежном море. Без помощи храбрых тевтонских рыцарей я не смогу отвоевать у Ягайлы даже приграничной деревеньки. Но если с помощью твоих войск мы и возьмем Вильно, то без литовцев мне в нем не удержаться. Надо думать о будущем, великий магистр.

— Что ж, тоже правильно, Витовт. Тебе нужны союзники в Литве, и я, пожалуй, смогу помочь в этом деле, — на несколько мгновений великий магистр замолчал, но после недолгих колебаний вновь продолжил речь. — Сейчас мы пойдем к одному человеку, который, возможно, окажется тебе полезным. Думаю, ты еще не раз поблагодаришь меня за эту маленькую услугу.

Конрад Цольнер повел Витовта по длинному замковому коридору. Пройдя мимо обитых бархатом и атласом, украшенных серебром дверей, магистр остановился возле маленькой, едва заметной дверцы боковушки. Рыцарь два раза стукнул в нее костяшками пальцев, и тут же внутри комнаты послышались шаги. Протяжно заскрипел ржавый засов. Дверь открыл человек, по внешнему виду которого Витовт признал жителя одного из русских княжеств.

Затем взгляд литовского князя переместился вглубь комнаты: белые стены, небогато украшенные ликами святых, аккуратно заправленная кровать и огромное количество пергаментных свитков на столе. Вид книг сразу же расположил Витовта к хозяину комнаты. Сын Кейстута ценил людей, познавших буквенные истины, хотя сам в последнее время редко брал в руки книгу.

— Знакомьтесь: Владимир Селява — посол полоцкого князя, — представил хозяина комнаты великий магистр. — А это…

— Благородный рыцарь, — прервал речь немца полоцкий посол. — Не стоит представлять великого князя литовского.

— Будем считать, что знакомство состоялось, — подвел итог Конрад Цольнер и, подозрительно окинув взглядом литовца и полочанина, направился к двери. — Не буду вам мешать. Беседуйте.

После ухода великого магистра разговор между литовским князем и полоцким послом вновь оживился.

— Что привело тебя в Мальборк? — спросил Витовт.

— Буду говорить прямо, господарь, от тебя мне нечего скрывать. Князь Андрей Ольгердович просит Орден взять Полоцкое княжество под свое покровительство, — начал говорить Владимир Селява, немного приглушив голос. — Ты же знаешь, Витовт, как относился Ягайло к старшему брату. С тех пор как ушел из жизни твой великий отец, житья Полоцку не стало от Ягайлы. Дерет по три шкуры: и серебром, и товарами, и хлебом, а теперь, ходят слухи, опять задумал посадить в Полоцке нечестивого Скиргайлу вместо Андрея.

— А в чем будет заключаться покровительство Ордена?

— Мой князь отдает Полоцк и все принадлежащие ему земли во владение Тевтонскому ордену с условием, что город будет навечно пожалован Андрею и его потомкам в ленное владение, — пояснил Владимир Селява.

— Хорошо придумано! — воскликнул Витовт. — Получается, что Андрей ничего не теряет, поменяв господина. Он сохраняет владения и получает надежную защиту от посягательств Ягайлы.

— Позволь узнать, князь, что тебя привело в Мальборк? — полюбопытствовал в свою очередь полочанин.

— Пожалуй, и я тебе откроюсь, — решился Витовт. — Я тоже приехал искать покровительства Тевтонского ордена. Но мне за него предлагают заплатить куда большую цену. Помимо того, что я становлюсь вассалом великого магистра, под власть немцев должна перейти Жемайтия, которую, правда, уже пообещал Ягайло.

— А что же Янош мазовецкий? — спросил Владимир. — Ходили слухи, что он хотел выступить с войском против Ягайлы, чтобы помочь тебе.

— Янош-то…, — разочарованно махнул рукой Витовт. — Он тоже готов при первой возможности отхватить кусок Литвы, да и войска у него мало, чтобы тягаться с Ягайлом.

— Да, князь, хрен редьки не слаще, — посочувствовал полоцкий боярин.

— Вот то-то и оно. Жемайтию я отдать не могу, ибо этим оскверню память ее бывшего властителя — моего покойного отца, — задумался вслух Витовт. — А иного выхода я не вижу. Посоветуй что-нибудь, Владимир.

— Если немцам нужна Жемайтия — пообещай отдать. Все равно она, пока что, принадлежит Ягайле. Не жалей обещаний, князь, а там будет видно, — посоветовал боярин.

— Но ведь обещания надо выполнять, — заметил Витовт.

— Необязательно, князь. Немцы тоже хотят тебя обмануть, и обманывали не раз, а ты лишь в ответ на их происки, обведешь вокруг пальца врагов своего народа, — успокоил Витовта полоцкий посол. — И ты нисколько не погрешишь против своей совести. Все правители так делают в наш беспощадный век.

— Но мой отец всегда держал слово, данное даже врагу…, — с гордостью произнес Витовт.

— … и поплатился за свое благородство головою, — закончил мысль литовского князя Владимир. — Время твоего отца прошло. Выживают люди, идущие кривым извилистым путем, а кто шагает напрямик, попадает в капкан или волчью яму. Увы, князь, правитель без хитрости в наше время, что смерд без сохи.

Разговор между Витовтом и Владимиром к этому времени велся почти шепотом.

— Как думаешь, Владимир, поможет ли войском твой князь, если я выступлю против Ягайлы? — спросил литовец.

— Если крестоносцы будут с тобой, то отчего же не помочь. Ведь князь Андрей в скором времени станет вассалом Тевтонского ордена.

— Но официального договора между Орденом и Полоцком пока еще не заключалось, — заметил Витовт. — Да и неизвестно, как посмотрит полоцкое вече на нового сюзерена. Всем знаком свободолюбивый дух полочан и их ненависть к немцам.

— Договор — это дело решенное, — убежденно произнес Владимир. — А что касается полочан, то они верят своему князю, и пойдут за ним в огонь и в воду.

Витовт задумался. На его открытом лице можно было без труда прочитать происходившую во время обоюдного молчания душевную борьбу. Колебания Витовта, конечно же, заметил и Владимир.

— Говори, князь. Все, что ты скажешь, останется между нами двоими, — успокоил Витовта полоцкий посол.

— Допустим, Владимир, мне удастся победить Ягайлу и занять великокняжеский трон, — решился открыться Витовт. — Я должен буду отдать в уплату за помощь своему союзнику Жемайтию. Но отдать немцам владения покойного отца я не могу. Поможет ли Андрей Полоцкий сохранить Жемайтию за Литвой?

— Не знаю. А если бы и знал, то не имел бы права раскрывать перед тобой тайные помыслы Андрея Полоцкого без его согласия. Пойми меня правильно, благородный князь.

— Прости, Владимир, я хотел сразу очень многого, а ты ведь не полоцкий князь, — признался Витовт. — Но ты уж замолви словечко перед Андреем. А за оказанную мне помощь я освобожу Полоцк от всех податей, его купцам разрешу беспошлинно торговать во всех городах Великого княжества Литовского.

— Я непременно передам твое предложение князю Андрею и надеюсь на его согласие.

— Благодарю, Владимир, — Витовт обнял полоцкого посла. — А теперь мне пора идти. Прощай.

— Князь! — уже на пороге Витовта окликнул полочанин. — Я верю, что Литва будет свободной, и трон ее вернется к законному господарю.

— Великий магистр готов принять тебя, — сообщил стражник.

В который раз, подавляя внутренний трепет, Витовт прошел в кабинет главы Ордена. И, как всегда, с поистине неисчерпаемым радушием встретил Конрад Цольнер своего гостя.

— Договорился ли ты с послом полоцкого князя? — спросил магистр Витовта.

— Поможет мне Андрей Полоцкий или нет — это зависит от тебя, великий магистр. Ведь Полоцкое княжество будет вассалом могущественного Ордена, — заметил Витовт.

— В таком случае я дарую полную свободу Андрею Полоцкому в отношениях с тобой. Доволен ли князь моим решением?

— Благодарю за мудрое решение, великий магистр, — вежливо поклонился Витовт. — Я думаю, с полоцким князем мне удастся поладить.

— А теперь говори, Витовт: что привело тебя ко мне? — спросил глава Ордена. — Ведь ты пришел не только пожелать доброго утра.

— Верно, великий магистр, — согласился литовский князь. — Скорее даже наоборот: я пришел попрощаться.

— Вот как!? — удивился Конрад Цольнер. — И далеко лежит твой путь?

— Поеду в Жемайтию собирать войска.

— А как же созданная тобой дружина?

— С твоего позволения, я возьму ее с собой. Эта дружина станет ядром войска, которое сокрушит Ягайлу.

— Вот что, Витовт: со своим отрядом Вильна ты все равно не возьмешь, а в лесах и болотах Жемайтии он будет тебе обузой. Незачем таскаться с таким количеством необученных как следует воинов по неприятельской земле. Лучше пусть они займутся совершенствованием ратного искусства, — предложил магистр. — А ты возьми десятка полтора своих воинов, да я дам с десяток опытных кнехтов. Для поставленных тобой целей такого количества ратников вполне достаточно.

Витовт напряженно молчал. Видимо предложенный магистром план поездки не очень то удовлетворял литовского князя. Возражать давшему кров и хлеб благодетелю Витовт тоже не решался, тем более, тон голоса Цольнера не допускал каких-либо возражений.

— Долго в Литве не задерживайся, — продолжал Конрад Цольнер. — Во-первых, это не безопасно. Как только о тебе узнает Ягайло — сразу же постарается устроить свидание тебе с отцом в ином мире. Во-вторых, чем быстрее вернешься с войском в Пруссию, тем скорее мы нанесем удар по узурпатору, — и в заключение великий магистр произнес: — О своей жене не беспокойся, о ней позабочусь я лично.

— Анна поедет со мной, — заявил Витовт.

— Зачем прелестное создание брать с собой в трудное путешествие по заснеженным лесам и болотам? Поездка твоя не лишена опасностей.

— Моя жена за прошедший год ко всему привыкла.

— Нет, Витовт, ты воин, и тебе не привыкать скакать под стрелами и пушечными ядрами. Прочные миланские доспехи защитят тебя от вражеского меча, но платье лионских ткачей твоей супруги — плохая защита от железа.

Витовт понял, что настойчивая забота об Анне — это не только проявление вежливости великого магистра. И он, Витовт, был для немцев не только гостем, но и пленником, хотя и не простым пленником. Тевтонский орден использовал его, как орудие для распространения власти немцев на литовские земли. Витовт знал это, однако литовский князь даже не предполагал, что эта хитрая немецкая лиса — Конрад Цольнер — так быстро раскусит его замысел забрать власть у Ягайлы своими силами.

Как только Витовт покинул столицу Тевтонского ордена и направился в Жемайтию, вслед за ним из Мальборка выехал и великий магистр. Конрада Цольнера сопровождали два епископа, два комтура и десятка полтора отборных телохранителей. Такие отряды почти ежедневно покидали Мальборк или въезжали в город, поэтому на него никто не обратил внимания. Тем более, великий магистр не пожелал в своем наряде отразить полагающимися регалиями высокий сан, и вплоть до городских ворот ехал с опущенным забралом.

Дальнейший маршрут отряда Конрада Цольнера и Витовта совпадал на всем протяжении до литовско-прусской границы. Наконец, достигнув небольшого приграничного замка Христмеле, великий магистр остановился. Шел день за днем, а глава Ордена вместе со своей свитой продолжал оставаться в замке.

Что же заставило магистра променять великолепный Мальборк на небольшую захолустную крепость, пребывание в которой, помимо неудобств, было сопряжено с известной опасностью?

Все становится ясным, если учесть, что в десятке верст, только по ту сторону границы, в сторожевом замке-крепости обосновался Ягайло. Между городками, давшими приют главам двух государств, установилось оживленное движение. Туда-сюда носились на быстрых конях гонцы, развозя государям грамоты, зашитые в кафтаны, шапки, спрятанные в сапоги.

Однако нет! не получалось у великого магистра найти общий язык с Ягайлом за спиною Витовта. С каждым вновь доставленным посланием мрачнело лицо великого магистра, с каждой полученной грамотой все более озабоченным и взволнованным становился Ягайло. Государи заверяли друг друга в преданности и дружбе, а сами принимали дополнительные меры предосторожности для охраны своих персон. Один слал свои предложения уладить возникшие недоразумения, другой отвергал их и слал другие, заведомо неприемлемые противоположной стороной. Бессмысленная переписка тянулась около месяца, и конца ей не было видно.

Первым не выдержал великий магистр, отправив Ягайле гневное послание-ультиматум: «Князь Ягайло, все в этом мире имеет конец, настал конец и моему ангельскому терпению, — писал Конрад Цольнер. — Если в течение пяти дней не приедешь ко мне и не выполнишь свои обещания, то утром шестого дня Тевтонский орден объявит войну Великому княжеству Литовскому».

Воевать Ягайле не хотелось, но еще меньше было желание выполнять данные обещания, а тем более, ехать прямо в руки обманутого союзника. Ведь известно, что даже враг менее опасен, чем обманутый друг. Посоветовавшись с боярами, Ягайло на следующий день направил магистру ответ:

«Высокочтимый глава могущественного Ордена, прими искреннее изъявление преданности и дружбы от твоего младшего брата Ягайлы. Если чем провинился пред тобой, то прости и не держи зла, хотя я не понимаю, чем мог заслужить твой гнев. За что хочешь огнем и мечом покарать несчастную Литву? Чтобы уладить возникшие между нами недоразумения, я согласен встретиться с тобой, но только не в Христмеле. Я опасаюсь, что едва ступлю на землю Пруссии, меня пронзит из арбалета первый же воин креста, приняв за жемайтийского разбойника. Поэтому осмелюсь предложить великому магистру встретиться 15-го числа сего месяца в полдень на границе между нашими государствами. Наиболее подходящим местом для этого, является одинокий остров на реке Дубиссе. За свою безопасность можешь не волноваться, и в этом ты убедишься, осмотрев место встречи. За сим прощаюсь, и да пошлет тебе бог сто лет счастливого правления на благо и процветание Великого Ордена».

— Лицемер проклятый!.. — в сердцах вырвалось у магистра, едва он прочел грамоту Ягайлы.

Затем Конрад Цольнер принялся рвать послание прямо на глазах у гонца, доставившего его. Прочный пергамент плохо поддавался изнеженным рукам, и это еще больше разозлило великого магистра. Несчастный литовец стоял сам не свой от страха и мысленно прощался с жизнью. Наконец немец разорвал грамоту на четыре части, скомкал их и бросил в угол. Лишь после этого великий магистр немного успокоился и обратил внимание на терпеливо стоявшего у двери гонца.

— Ты что стоишь как идол? — спросил Конрад Цольнер.

— Жду ответа на послание моего господина.

— Ответа…, — недовольно буркнул великий магистр и принялся торопливо ходить по комнате. Понемногу гнев, вызванный письмом Ягайлы, начал проходить, и к магистру вернулась трезвость рассудка. — Передай Ягайле, что я буду на острове 15-го числа. Со мной приедет пять человек, столько же должно быть литовцев.

Накануне встречи великий магистр посетил берег Дубиссы, разделявшей владения Ордена и Литвы. Остров лежал точно на середине реки. По обоим берегам росли лишь небольшие кустики, за которыми не спрячешь не то что войска, но даже одного человека. По всему видно, магистр остался доволен местом будущих дипломатических переговоров.

На следующий день со стороны владений Тевтонского ордена к реке подъехало семь всадников во главе с Конрадом Цольнером. На острове уже грелись у костра пятеро литовцев. Шестой человек остался на противоположном берегу охранять оседланных лошадей. Немцы также спешились и направились к покрытой голубым льдом Дубиссе. Ступив на скользкую гладь, великий магистр остановился и начал о чем-то переговариваться со спутниками.

— Ягайло! — крикнул вдруг Конрад Цольнер.

— Да, великий магистр!

— Лед может не выдержать тяжелых доспехов моих воинов. Я пойду на остров один.

— Хорошо, магистр, я отошлю литовцев на берег.

Литовский князь встретил Конрада Цольнера упреком. Видимо, он решил, что лучший способ защиты — это нападение.

— Великий магистр, мы договорились, что с каждой стороны будет по пять воинов, а с тобой пришли семь.

— Двое лишних должны позаботиться о спасении души твоей, грешник.

— Вот как? — удивился Ягайло.

— Да, я взял с собой двух епископов. Ведь ты обещал креститься в нашу веру, а крестным отцом твоим стану я.

— Спасибо за честь, отец, — с плохо скрываемой насмешкой поблагодарил Ягайло, — но с крещением я, пожалуй, подожду. От князя-католика отвернутся и православные и язычники, а что я получу взамен?

— Ты уже получил литовский трон.

— Я его еще с большей легкостью потеряю, чем получил, если приму крест из твоих рук, великий магистр.

— Креститься ты не хочешь, — печально подвел итог Конрад Цольнер. — А как же быть с другими невыполненными обещаниями.

— О чем ты говоришь, дорогой магистр?

— В недавнем договоре ты обязался не вступать в войну ни с кем из соседей без нашего согласия. Почему же ты, не посоветовавшись с Орденом, напал на мазовецкого князя?

— Он укрыл в Черском замке моего пленника Витовта. И если бы литовцы не вошли в Мазовию с единственной целью — вернуть свои исконные владения, Янош с Витовтом непременно бы напали на Литву. В этой войне был дорог каждый день, поэтому я и не послал гонца в Мальборк.

— По какому праву Витовт твой пленник?

— Он хотел продаться Москве, а его мать отдала Яношу мазовецкому города, принадлежавшие Великому княжеству Литовскому.

— Витовт, прежде всего, великий князь литовский, и он имеет полное право распоряжаться половиной княжества. Поэтому ты должен вернуть Витовту хотя бы часть земель из наследия его отца.

— Отдать Витовту даже один город Литвы равносильно тому, чтобы выкопать своими руками себе могилу, — ухмыльнулся Ягайло.

— Признаться, меня мало волнуют твои отношения с Яношем мазовецким и даже с Витовтом, — смирился великий магистр. — Меня интересует другое: когда ты выполнишь первый пункт нашего договора?

Ягайло напряженно молчал.

— Или ты забыл, что в договоре написано твоей рукой? — сурово спросил Цольнер, сжигая собеседника пронизывающим взором.

— Нет, магистр, отчего же забыл… Помню, — признался Ягайло, отводя глаза в сторону.

— Помнишь, но, как я понял, и этот пункт нашего договора выполнять не собираешься. Вместо того чтобы отдать Жемайтию Тевтонскому ордену, ты продолжаешь укреплять пограничье. Едва ли ни через каждую милю наставил крепостей, уж не задумал ли ты каменной стеной отгородить Жемайтию от Пруссии?

— Если отдам тебе, великий магистр, Жемайтию, а Витовту земли его отца, то что же останется мне?

— Не прибедняйся, Ягайло. Законные земли, полученные от Ольгерда, останутся за тобой. Твоим будет Вильно…

— Будет, до тех пор, пока вы с Витовтом не раздавите меня с двух сторон, как только вам этого захочется.

— Хорошо, Ягайло, Витовту можешь ничего не давать, но Орден должен получить Жемайтию.

— Нет, дорогой магистр, о том, чтобы отдать Жемайтию Тевтонскому ордену сейчас, не может быть и речи. Такой щедрости не поймут мои подданные, а тем более жители несчастной Жемайтии. Нужно набраться терпения, великий магистр, и подождать немного, пока мое положение укрепится, и я, наконец, избавлюсь от Витовта.

— А как же быть с клятвенными обещаниями?

— Прости, великий магистр, сам не ведал, что творил.

— Господь тебя накажет за клятвоотступничество, — пообещал Конрад Цольнер. — Ты еще не раз пожалеешь о своем упрямстве. Не отдал Жемайтию — потеряешь большее.

Прибыв в Мальборк после неудачных переговоров с Ягайлом, великий магистр застал в своем замке Витовта.

— Давно здесь? Когда вернулся из Жемайтии? — спросил Конрад Цольнер.

— Вчера.

— И как твои успехи? Много литовцев решилось вручить свои мечи и сердца благородному наследнику Кейстута?

— Со мной пришло триста сорок воинов.

— Что ж, неплохо, — проронил великий магистр.

— Их будет намного больше, если мы начнем войну с Ягайлом, — пообещал Витовт.

— Не терпится поговорить на мечах с двоюродным братом?

— Да.

— Видишь ли, Витовт, теперь выступать в поход нет смысла. Начинается весенняя распутица, и мои рыцари не пройдут через литовские болота. Надо ждать, пока высохнут дороги и войдут в свои русла реки. А это произойдет, я думаю, не раньше чем через месяц.

— Хотелось бы поскорее, великий магистр.

— Весна…, — беспомощно развел руками Конрад Цольнер. — Нам остается только одно: молить бога, чтобы послал хорошее солнце и избавил нашу землю от дождей. Не грусти, Витовт, придет пора, и Ягайло упадет перед тобой на колени.

— Можно полюбопытствовать, сколько воинов Орден сможет выставить для похода на Ягайлу, — спросил Витовт.

— Число воинов ты узнаешь тогда, когда они будут выходить из Мальборка, но можешь не волноваться: их хватит для воплощения в жизнь наших замыслов, — успокоил Витовта великий магистр. — А вот имя храбреца, который поведет доблестных рыцарей, я, пожалуй, могу назвать, если это тебя интересует.

— Кто же он?

— Во главе сил, которые вернут тебе трон, встанет покоритель Трок, маршал Куно фон Хаттенштейн.

— Прости за откровенность, но этот человек не годится для воплощения в жизнь наших замыслов.

— Это почему же? — насторожился Конрад Цольнер. — Я уверен, едва маршал появится в Литве, воины Ягайлы разбегутся как трусливые зайцы. В их памяти еще не стерся последний поход Куно фон Хаттенштейна.

— Именно поэтому доблестный маршал не подходит для нынешней войны. Литовцы помнят, как он жестоко обошелся с пленными защитниками Трок, и теперь, поверь мне великий магистр, воины трокского замка будут защищаться до последней капли крови.

— Может ты и прав, Витовт, — заколебался великий магистр. — Я подумаю, кто из орденских маршалов может сгодиться на место Хаттенштейна.

— Я знаю такого человека, — сказал Витовт. — Позволь, великий магистр, назвать его имя.

— Говори.

— Правда, этот человек не смог дослужиться до маршала и занимает в вашем государстве скромный пост комтура небольшого городка. Его имя Куно фон Либштейн.

— Либштейн…, — задумчиво повторил Конрад Цольнер. — Если мне не изменяет память, это комтур Остерроды.

— Совершенно верно, великий магистр, — согласился Витовт.

— Почему именно он? В нашем государстве есть много людей гораздо более достойных, чем мало кому известный комтур.

— Его почти не знают в Тевтонском ордене, но не в Литве, — заметил Витовт. — Куно фон Либштейн был другом моего отца и крестил его дочь, которая теперь замужем за Яношем мазовецким. А друзей Кейстута всегда уважали литовцы.

— Впрочем, не столь важно, кто поведет войско. Кто бы он ни был, Хаттенштейн или Либштейн — мы проучим этого мерзавца Ягайлу, — глаза внешне спокойного Конрада Цольнера засветились огнем ярости.

«Откуда у него столько ненависти к Ягайле?» — удивился Витовт.

Витовт и Куно фон Либштейн сидели за ужином и вели беседу относительно направления дальнейшего похода. Вдруг они услышали громкие крики, доносившиеся со стороны ближайших городских ворот.

— Пойдем, глянем, что они не поделили, — предложил комтур.

От увиденного у обоих военачальников волосы встали дыбом. На площадке перед воротами происходило настоящее побоище между немецкими рыцарями и воинами Витовта. Человек сорок с обеих сторон дрались не на жизнь, а на смерть, и число дерущихся с каждым мгновением увеличивалось. Даже четыре мазовецких шляхтича приняли деятельное участие в потасовке, причем трое из них приняли сторону литовцев, один же сражался за немцев. Безучастными наблюдателями оставались лишь западные гости Ордена.

— Назад! Назад! — закричали Витовт и Куно фон Либштейн.

Им принялись помогать комтуры, рыцари и литовские бояре. Бегущих к месту побоища удалось остановить, большего труда составило растащить уже вступивших в драку. Наконец и их развели в противоположные стороны. На месте побоища остались лежать лишь те, кому не суждено подняться. Среди них было семь немецких кнехтов и двенадцать литовцев, еще больше было израненных и покалеченных. Некоторые, обессилевшие и истекавшие кровью, лежали, корчась прямо на мостовой; другие стояли в стороне, зажимая ладонями кровоточащие раны.

— Начальников стражи Восточных ворот ко мне, — приказал остерродский комтур.

Для охраны важнейших мест города выделялось по два отряда: один из литовцев, другой немецкий. Соответственно к комтуру подошло два человека.

— Фридрих, расскажи, как началась свалка у твоих ворот, — обратился Либштейн к начальнику немецкой стражи.

— Наши стояли на посту. Подошло несколько пьяных литовцев, и один из них, ни с того ни с сего, обозвал нас свиньями. Брат Иоганн не выдержал и ударил наглеца в зубы. Тот отлетел в сторону, но быстро поднялся и вонзил нож в горло несчастного Иоганна. Братья бросились на литовца, так и началась эта бойня.

— Как же ты не остановил Иоганна, не предотвратил кровопролития? — спросил Куно фон Либштейн.

— Прости, комтур, но все произошло очень быстро, — оправдывался Фридрих. — Я и глазом моргнуть не успел, как брат Иоганн упал с ножом в горле.

— Хорошо. Иди на свой пост.

— Мингайло, расскажи, как все было, — обратился Витовт к своему начальнику стражи.

— Все произошло, князь, в мгновенье ока. Подошел литовец, сказал какое-то слово по-немецки, немец ударил его кулаком, литовец обратно ножом. Все, что было потом, отдаленно напоминало снежный ком, скатывающийся с горы.

— Иди к воротам, Мингайло, — приказал Витовт, когда стражник замолчал.

На площади остались только Витовт и остерродский комтур. Оба довольно продолжительное время после ухода стражников хранили молчание, размышляя над случившимся. Оба понимали: надо что-то предпринять, иначе придет конец их планам.

— Что будем делать, князь? — подал голос Либштейн.

— Не знаю, Куно, — пожал плечами Витовт. — Может, для начала, наказать участников побоища и начальников стражи.

— Не стоит, Витовт, — отрицательно покачал головой комтур. — Во-первых, зачинщики драки уже мертвы, и, следовательно, наказаны без нас. Во-вторых, наказание вызовет еще большее недовольство, как немцев, так и литовцев. Пойдем-ка лучше спать, князь, может утром что-нибудь разумное придет в голову.

Утром Куно фон Либштейн вновь проснулся от криков и лязга доспехов.

— Проклятье! — вскричал комтур. — Что они еще надумали?!

На крик его никто не отозвался.

Либштейн подошел к окну и с удивлением обнаружил, что его доблестное войско выстраивалось в походные колонны. Комтур на скорую руку оделся и спустился на площадь, заполненную вооруженными крестоносцами. Из соседних улочек к городским воротам двигались обозные телеги с провиантом, оружием и снаряжением рыцарского войска. Всем движением руководил Энгельгардт фон Ротенштейн, то и дело направлявший гонцов в отдельные отряды тевтонских рыцарей.

— Что все это значит, Энгельгардт? — срывающимся от волнения голосом спросил остерродский комтур.

— Мы уходим, Куно, — ответил Ротенштейн.

— Куда?

— Домой. В Пруссию.

— А как же поход против Ягайлы? Как же приказ великого магистра вернуть Витовту трон?

— Поход против Ягайлы…, — передразнил своего собрата Энгельгардт фон Ротенштейн. — А тебе не кажется, что мы давно воюем не с Ягайлом, а с воинами Витовта. Во время вчерашней стычки погибло больше воинов, чем при взятии Трок.

— Такое больше не повторится, — заверил Куно фон Либштейн. — Сейчас мы пойдем к Витовту и все уладим.

— Поздно, Куно, — криво усмехнулся Энгельгардт. — Литовцам показалось мало вчерашнего побоища. Нынешней ночью они убили англичанина Генриха Уорнея. Проклятые язычники содрали с благородного иноземца доспехи, забрали оружие и бросили труп в канаву.

— Возможно, это сделали не литовцы? — засомневался Либштейн.

— Они. Если это была честная рыцарская ссора, то с побежденного не стали бы снимать одежду.

— Почему же ты, Энгельгардт, ничего не сказал мне о решении увести войско? — упрекнул собрата остерродский комтур. — Ведь великий магистр поставил меня во главе орденских рыцарей.

— Довольно твоего руководства — оно ни к чему хорошему не привело. Вспомни, Либштейн, сколько могильных крестов мы поставили над головами тевтонов в лесах Жемайтии. Да, мы взяли Троки почти без крови, но вчера она обильно полила мостовую города без всякой на то причины. Все это время я предоставлял тебе возможность единолично вести войска Ордена, куда заблагорассудится твоей голове. Но сегодня пришла пора вспомнить, что Конрад Цольнер нас двоих поставил во главе рыцарей Креста. Так вот, сегодня я воспользуюсь своим законным правом и уведу воинов из этой проклятой богом страны.

— Мне понятно твое возмущение, Энгельгардт, и я не буду возражать против ухода орденского войска, — смирился остерродский комтур. — Но зачем ты уводишь с собой обоз? Оставь Витовту хотя бы оружие и продовольствие.

— А чем я буду кормить воинов в пути?

— Продовольствия запасено на два месяца, и если ты оставишь половину Витовту, воины Креста ни в чем не будут нуждаться до самого Мальборка.

— Литовцы не получат ни куска ржаного хлеба, — упрямо молвил Энгельгардт фон Ротенштейн.

— Тогда мне не о чем с тобой говорить, — обронил Куно и повернулся спиной к военачальнику. — Прощай.

— Как прощай? — удивился Энгельгардт. — Ты не уходишь с войском?

— Нет, я остаюсь в Троках.

— Один?

— Почему же один? С Витовтом и его литовцами.

С уходом немцев беды Витовта не окончились. Неожиданно для него Троки покинула наиболее дисциплинированная часть литовцев, из тех, которые по разным причинам обосновались в Пруссии под опекой Ордена.

Впрочем, их можно было понять: несмотря на попытки Витовта установить мир в рядах своего войска, жемайтийцы относились к перебежчикам с плохо скрываемым презрением. Не предвещала ничего хорошего и встреча с Ягайлом, которому многие из них успели изрядно насолить задолго до этого похода. Шансы на победу после ухода немцев настолько уменьшились, что прусские литовцы вновь предпочли добровольное изгнание смерти. Благо, эти люди были с головой на плечах и умели выбирать из двух зол меньшее.

После перечисленных выше неприятностей в одной из башен замка состоялось некое подобие воинского совета. Помимо Витовта, на нем присутствовали боярин Судимантас и остерродский комтур Куно фон Либштейн.

— Друзья, — начал Витовт, — для нас настали тяжелые времена: Троки покинули наши бывшие союзники — крестоносцы и рыцари из прочих стран. Ушли и те литовцы, которые одними из первых стали под стяг нашей справедливой борьбы. В этот роковой час я обращаюсь к вам за советом: как хотя бы сохранить то, что уже достигнуто.

— Проще всего, да и разумнее, покинуть Троки и уйти в Пруссию, — подал голос комтур.

— Об этом не может быть и речи, — оборвал комтура литовский князь. — Если бы кто-то другой сказал эти слова, я назвал бы его предателем. Но тебя, Куно, я знаю много лет, и поэтому прошу еще раз совета: как защитить замок, а не покинуть его.

— Я знал, князь, что ты не оставишь Троки без боя, — сказал Либштейн, — и поэтому перейдем к делу. Что касается укреплений города, то они прочны и неприступны, правда, маловато осталось защитников. Но меня больше беспокоят запасы продовольствия для людей и корм для лошадей. Немцы, несмотря на мои просьбы, ничего не оставили.

— Более того, — добавил Судимантас, — достопочтенный Энгельгардт фон Ротенштейн увез почти весь хлеб, который нам удалось собрать в литовских селениях. Теперь лошадям корм вряд ли понадобится, ибо через неделю воины их съедят за неимением другой пищи.

— Судимантас, — обратился Витовт к боярину, — сейчас же пошлешь воинов в ближайшие селения заготавливать хлеб, мясо, овес и сено. Предупреди начальников отрядов, чтобы не обижали крестьян, ничего не отнимали у них силой. Для оплаты провианта отдай все серебро и золото, которое мы захватили в замке.

— Если мы получим продовольствие, то сможем некоторое время удерживать Троки, — сказал Куно фон Либштейн. — Но сидя за глубоким рвом и каменными стенами, ты, Витовт, не заставишь Ягайлу отречься от трона. Для победы нужны тысячи воинов, иначе бессмысленно пытаться удержать город.

— Мы разошлем гонцов по всей Жемайтии, — предложил боярин. — Я уверен, литовцы пойдут за нами.

— Правильно, Судимантас, — согласился Витовт, не допускавший даже мысли о том, чтобы оставить Троки. Потомок Кейстута решил использовать малейшую возможность для продолжения борьбы. — А еще я отправлю грамоту полоцкому князю.

Выслушав план литовцев, остерродский комтур тяжело вздохнул.

— Что такое, Куно? Наш план тебе не нравится? — спросил Витовт.

— Нет, все правильно. Только это следовало сделать раньше. А теперь, я боюсь, мы упустили время, и отрядам жемайтийцев, которые придут к нам на помощь, останется лишь похоронить наши тела. Ягайло все это время не спал, и ему уже известно о последних событиях в Троках.

— Может ты и прав, Куно, но Троки я все равно не оставлю, — упрямо стоял на своем Витовт.

— Тогда за дело, — встал со скамьи комтур. — Рассылайте гонцов, и займемся подготовкой города к обороне. Людей у нас немного, и нужно каждому воину указать его бойницу, чтобы не было: в одном месте пусто, в другом густо.

— Монивид! — окликнул Ягайло шедшего по коридору человека.

— Да, князь.

— Зайди ко мне, вместе поужинаем.

— Я только что малость поел, — замялся боярин.

— Малость — это не считается, о своем животе надо основательно беспокоиться, — поучительно заметил Ягайло и тут же добавил. — Отказывать князю тоже не годится.

Монивиду ничего не оставалось, как принять предложение Ягайлы. Оба прошли в кабинет великого князя, и почти вслед за ними Богдан подал на серебряном подносе ужин.

Перекидываясь незначительными фразами, князь и боярин принялись за дело. Лениво ковыряясь в мясе, Ягайло с любопытством наблюдал, как в рот Монивида, словно в бездонную бочку, отправляется кусок за куском. Изредка его челюсти прекращали жевательные движения, но лишь для того, чтобы запить мясо глотком доброго французского вина.

— Здоров ты, боярин, за столом работать! — не удержался Ягайло. — А еще говорил: поел малость.

— Следую твоим советам, князь, — справедливо заметил Монивид, откладывая в сторону объеденную кость.

Общими усилиями с яствами покончили, и только теперь Монивид спросил:

— А почему, князь, мы ужинаем у тебя в кабинете?

— Здесь нам никто не помешает.

— Не помешает ужинать? — удивился Монивид.

— Ты уж прости, боярин, но я пригласил тебя не только разделить трапезу. Мне нужен совет друга, — признался Ягайло. — Только наш край покинули крестоносцы, а сегодня пришло известие, что Андрей Полоцкий вновь отправил посольство в Москву. Какую-то игру братец затеял…

— Понимаю, — многозначительно протянул Монивид.

— И что ты можешь посоветовать?

— Женись, князь.

— Тьфу ты, — плюнул Ягайло. — Я у тебя спрашиваю, как уберечь государство, а ты с глупостями лезешь.

— Ничуть не глупости, князь, и напрасно ты злишься. У Дмитрия Донского старшая дочь, Софья, на выданье. Почему бы тебе не послать сватов в Москву?

На некоторое время в комнате воцарилось молчание — Ягайло обдумывал неожиданное предложение Монивида.

— После того, как я вступил в союз с Мамаем, Дмитрий вряд ли согласится отдать Софью, — сделал неутешительный вывод Ягайло.

— Почему ты так думаешь? Положение Дмитрия Ивановича сейчас незавидное: на великое княжение Владимирское давно точат зубы князья нижегородские и тверские. Тохтамыш тоже не дает расслабиться, кроме того, в Орде заложником находится его сын Василий. Так что Дмитрию Ивановичу сейчас нужны союзники не меньше чем тебе.

— А как дочь у Дмитрия, ничего хоть? — вдруг спросил Ягайло.

— Говорят, писаная красавица, — ответил Монивид. — Но есть у меня на примете еще одна невеста.

— Кто она? — заинтересовался Ягайло.

— Королева Польши, Ядвига.

— А тебе известно, боярин, что из-за ее руки в Польше паны не первый месяц рубятся на саблях и мечах.

— И пусть бьются, на то они и поляки. Это такой народ: хлебом не корми их, дай между собой подраться. А когда много претендентов на краковский трон, в короли приглашают чужеземца, дабы никому не было обидно. Последним у них был Людовик венгерский — отец Ядвиги. Так что, у тебя есть шансы на успех.

— Пожалуй ты прав, Монивид, пора мне жениться, — согласился Ягайло. — Вот только на ком?

— Это ты хорошенько обдумай, — сказал боярин. — Но мой совет: немедленно посылай сватов к Дмитрию Донскому. Женишься, не женишься — не столь важно, а замыслы Андрея Полоцкого спутаешь…

Вдруг в дверь боязливо постучали, и на пороге появился слуга Ягайлы Богдан.

— Ну что еще? — недовольно спросил Ягайло.

— Приехал Скиргайло, — сообщил слуга.

— Зови немедленно!

Покрытый пылью наряд Скиргайлы говорил о том, что покоритель Трок так спешил, что не успел переодеться.

— Чем порадуешь, брат?

— Троки наши, великий князь.

— Где Витовт? — угрюмо спросил Ягайло.

— Ему удалось уйти.

— Лучше бы ты города не взял, а привел на цепи Витовта, — со злостью вымолвил Ягайло. — Как же ты с таким огромным войском умудрился его упустить? Это ж надо иметь какие-то особенные способности.

— Да воины наши — сущие бараны — бросились штурмовать южную стену, а в это время Витовт вышел через Северные ворота, — оправдывался Скиргайло. — Пока наши опомнились, враги успели пробиться к лесу.

— И что же, его не преследовали?

— Видишь ли, великий князь, Витовт вырвался на узкую лесную дорогу, можно даже сказать, тропу. Сбоку на эту дорогу конным не выедешь — кустарник кругом да дремучий лес, а на дороге остались прикрывать отход человек двадцать здоровенных жемайтийцев во главе с одетым в железо немцем. Пока с ним расправились, Витовта и след простыл.

— О каком немце ты говоришь, ведь крестоносцы раньше ушли в Пруссию.

— Крестоносцы ушли, но один остался. Это давний друг Кейстута — остерродский комтур Куно фон Либштейн.

— И его вы тоже упустили?

— Нет, он мертв. Дрался комтур как раненый волк. Десятка полтора наших уложил, пока, наконец, его достала литовская сулица.

— Туда ему и дорога, — зловеще улыбнулся Ягайло. — Теперь меня интересует только одно: куда направился Витовт?

— Опять под крылышко великого магистра. Куда ему больше деваться? — вступил в разговор Монивид.

— Хорошо бы поссорить Витовта с Конрадом Цольнером, — подумал вслух Ягайло.

— Хорошо бы, — согласился Монивид, — но как это сделать? Они обманывают друг друга, но, тем не менее, Витовт нужен Конраду Цольнеру, чтобы получить на законных основаниях Жемайтию, а потом и всю Литву; великий магистр необходим Витовту, чтобы получить помощь для войны с тобой, Ягайло. И этот союз сохранится, несмотря на то, что его участники ненавидят друг друга. Вот где главная опасность для тебя.

— А может Витовту рассказать о том, что магистр пытался договориться со мной за его спиной, — предложил Ягайло.

— Вряд ли эти вести изменят что-либо в отношениях Витовта с крестоносцами, тем более, они знают, что обманывают друг друга, — разочаровал Монивид своего господина. — Когда крестоносцы помогут Витовту утвердиться в Литве, он сам пошлет их ко всем чертям. Но сейчас Витовт будет преданно служить Ордену, ибо у него нет иного пути к власти.

— Тогда давай, брат, пообещаем Витовту часть владений его отца, если покинет Пруссию, — предложил Скиргайло.

— Что на это скажешь, боярин? — спросил великий князь.

— Пообещать, конечно, не трудно, но вы столько раз обманывали Витовта, что он вряд ли поверит на этот раз. На его месте я бы старался вернуть земли отца с помощью немцев, а потом уже думал, как от них избавиться.

— Жалко, что рядом со мной нет Войдыллы. Он бы нашел выход из любого положения, — вздохнул Ягайло. — Впрочем, и в твоей голове, боярин, иногда появляются дельные мысли. Но, кажется, ужин затянулся, а тебе не терпится приласкать женушку.

— Что ты, князь, с тобой беседовать одно удовольствие. За нашим разговором я потерял счет времени и забыл о супруге, — отпустил комплимент Монивид, видимо в благодарность за изысканный ужин.

— Побереги любезности для жены, — посоветовал князь и добавил. — Ты свободен, боярин.

Монивид вышел, а вслед за ним Ягайло отпустил и брата:

— Иди, отдыхай, Скиргайло, ты сделал все что мог.

Оставшись один, великий князь несколько раз прошелся по комнате взад-вперед и вслед за гостями покинул кабинет. Ноги привели его в апартаменты княгини Ульяны.

— Я не помешал, матушка?

— Нет, нет, входи сынок, — обрадовалась мать. — Я как раз сидела, не зная чем себя занять: спать еще рано, а день уже закончился. Хотела книгу почитать, да глаза стали плохо видеть — буквы расплываются.

— Как ты посмотришь, матушка, если твой сын женится? — спросил вдруг Ягайло.

— Уж давно пора, да и мне хочется понянчить внуков, — одобрила намерения сыны княгиня. — И что же, есть невеста на примете?

— Хочу просить руки дочери московского князя — Софьи.

— Почти все князья из рода Гедимина брали жен в русской земле. Почему бы и тебе не жениться на московской княжне? — заметила Ульяна и тут же спросила. — Когда сватов собираешься отправлять в Москву?

— Да хоть завтра, — Ягайло проявил несвойственную ему поспешность. — Осталось только людей подходящих подыскать.

— Одного человека, пожалуй, я могу предложить.

— Кто же он, матушка?

— Это я.

— Ты!? — удивился Ягайло. — Но отношения Великого княжества Литовского с Московским княжением не самые хорошие, и я не могу подвергать опасности мать.

— Сынок, в моем возрасте мало думают об опасности, да и кому нужна старуха. Кто знает, может скоро господь призовет к себе, а напоследок хочется увидеть русскую землю. Когда мы сговоримся с московским князем, съезжу в родную Тверь, повидаюсь с братьями. Выпадет ли когда еще удобный случай побывать на родине?

— Зачем на твои плечи возлагать лишний груз? — недоуменно промолвил Ягайло. — Для посольства к московскому князю мы найдем других людей, а ты, если хочешь, съезди в Тверь, обогнув Москву стороной.

— Нет, Ягайло, сначала я поеду к Дмитрию Ивановичу. Кто лучше матери сможет устроить будущее сына? — стояла на своем Ульяна.

— Вижу тебя не отговорить, — сдался Ягайло. — Езжай в Москву, но только береги себя. К Дмитрию Донскому отправился мой брат Андрей: боюсь, худое против нас замыслил.

— Не волнуйся, Ягайло. Все будет хорошо, если будешь надеяться на лучшее, — успокоила сына княгиня.

День и ночь Витовт гнал коня по непроходимым жемайтийским пущам. Едва поспевал за своим предводителем немногочисленный отряд воинов. Изредка бешеной скачки не выдерживали даже славящиеся необычайной выносливостью низкорослые жемайтийские лошади, а запасных коней в отряде не было. Воин, потерявший скакуна, на ходу прощался с товарищами и оставался один посреди бескрайнего леса, в котором даже в яркий день всегда царил полумрак, ибо настолько густы кроны деревьев. На коротких привалах беглецы быстро утоляли голод хлебом или сухарями и страстно молили о помощи бога Альгиса[14].

В сентябре измученный, в изорванной сучьями одежде, голодный отряд Витовта приблизился к городу Рагнета, что на нижнем Немане.

— Что вам нужно, оборванцы? — спросил немец, стоявший на воротах.

— Скажи комтуру, что у ворот стоит союзник Тевтонского ордена великий князь литовский Витовт, — ответил Судимантас.

Виганд, комтур Рагнеты, был человеком незнатного происхождения и высокого положения в Орденском государстве добился лишь благодаря смелости и уму. Но даже сейчас Виганд сохранил не страх, но внутреннее почтение перед отпрысками потомственной аристократии и представителями знаменитых родов. Неоднократно ему приходилось встречаться в бою с Кейстутом, но рагнетский комтур не держал зла на своего противника, а тем более, его сына. Немец внимательно выслушал злоключения Витовта и проявил живейшее участие в его судьбе.

Литовский отряд получил кров и пищу, а с князем-Гедиминовичем обращались не иначе как с главой государства. Две недели Витовт беззаботно отдыхал после изнурительных воинских приключений, вновь полной грудью радуясь жизни. Его можно понять: еще недавно потомок Кейстута находился на краю гибели и только чудом остался жив. Но вот радость нового чудесного спасения прошла. Осталась горечь жестокого поражения, печаль о напрасно погибших товарищах, и мысли Витовта вернулись к безрадостному настоящему.

— Ты что ходишь, князь, словно в воду опущенный? — спросил однажды литовца комтур. — Иль тебе не угодил кто из челяди, либо из братьев? Скажи, и наглец будет наказан.

— Благодарю, Виганд, но таким почетом и вниманием я был окружен только в Литве, когда ей правил мой отец.

— Так в чем же дело, Витовт? Я не могу смотреть, как скучает мой гость.

— Видишь ли, комтур, жизнь изгнанника не может быть радостной, — признался Витовт. — Мне хорошо в Рагнете, но не могу я здесь оставаться бесконечно долго.

— Ты будешь жить в Рагнете ровно столько, сколько пожелаешь.

— Еще раз благодарю, Виганд, что дал приют князю без княжества, но, пожалуй, я у тебя засиделся. Надо увидеться с женой, она бедная, наверное, думает после возвращения крестоносцев, что стала вдовой.

— А где сейчас Анна? — участливо спросил немец.

— Когда я уходил в поход, осталась в Мальборке, — ответил Витовт и добавил, — дочь где-то в Смоленске у отца Анны, мать живет в Мазовии, а я в пограничном немецком замке. Проклятый Ягайло…, сколько бед из-за него свалилось на нашу семью, — на лице литовского князя одновременно отразились глубокая печаль и ненависть.

— Не переживай, Витовт. Съездишь в Мальборк, увидишься с женой, а там, глядишь, договоришься с великим магистром о новом походе.

— После того, что произошло между крестоносцами и литовцами в Троках, Конрад Цольнер вряд ли окажет мне помощь.

— Напрасно так думаешь, князь, — обнадежил литовца комтур. — В том, что случилось в Троках, нет твоей вины, да и вновь завоевать благосклонность нашего магистра не составит труда.

— Но как это сделать?

— Прими католическую веру, и тебе обеспечена поддержка не только великого магистра, но и папы римского.

Витовт задумался, но, не потому что он считал себя глубоко религиозным человеком, и перемена веры означала для него новое душевное потрясение. Нет. Князь пытался предугадать, как отнесутся к этому шагу литовцы. С незапамятных времен в Великом княжестве Литовском бок о бок жили православные и язычники. Иногда между ними происходили ссоры и драки, но никогда их причиной не становилось различие веры. Никто не мешал в княжестве жить и молиться по-своему евреям и католикам, но князя, принявшего веру из рук врагов-крестоносцев могли не понять и язычники, и православные. Вот чего опасался Витовт.

— Пожалуй, на досуге поразмыслю над твоими словами, — Витовт отложил принятие решения на некоторое время.

— Подумай, конечно, — согласился Виганд. — К слову, дня через три я отправляюсь в Мальборк. Если хочешь, можешь поехать со мной.

Следующие два дня литовский князь провел за изучением канонов веры, которую решился принять после проведенной в раздумьях ночи. Витовт оказался прилежным учеником, и к концу второго дня он уже знал наизусть «Отче наш» и «Десять заповедей божьих», кроме того, Виганд познакомил гостя с содержанием священных книг, рассказал о житии некоторых святых. Комтур Рагнеты был неутомим в своей миссионерской деятельности. Ведь предстояло обратить в истинную веру не простого смертного, а великого князя литовского, правда, пока что изгнанника.

В середине октября потомок Кейстута и комтур покинули Рагнету и направились в сторону Мальборка. Виганд не спешил, и в пути они часто останавливались в городках или просто рыцарских замках, разбросанных по всей Пруссии. Комтур был человеком общительным и поездку к великому магистру он использовал для посещения своих друзей, знакомых по ратным делам.

Немцы по-разному встречали Витовта: одни с плохо скрываемым презрением, другие с интересом, третьи проявляли равнодушие, и, наконец, четвертые, более менее посвященные в жизнь Виленского двора, с уважением и сочувствием.

Витовта же больше интересовали укрепления городков, толщина стен, вооружение, количество защитников замков. Литовский князь с любопытством смотрел на новые мощные пушки в бойницах, как невесту гладил рукой миланскую броню в рыцарских залах, пробовал на вес массивные двуручные мечи.

Сочетая таким образом приятное с полезным, литовец и немец достигли города Таняве, который расположился недалеко от Кенигсберга. Устроившись на ночлег в замке тамошнего комтура, Виганд неожиданно предложил:

— Князь, а что если ты примешь нашу веру прямо в Таняве? Я думаю, великий магистр будет более благожелательным, если въедешь в Мальборк добрым католиком.

— Если считаешь, что это необходимо, я хоть завтра готов сменить веру, — с поистине христианским смирением произнес Витовт.

— Кого желает великий князь взять в крестные отцы? — спросил немец.

— Я прошу стать моим отцом во Христе комтура Рагнеты Виганда.

— Благодарю за честь, князь, — сказал польщенный комтур. — Теперь осталось выбрать новое имя, ибо, отрекаясь от прежней веры, ты должен отказаться и от старого имени.

— Пусть моим новым именем будет Виганд, — после недолгого раздумья произнес Витовт. — Оно будет напоминать мне о крестном отце, да и по звучанию схоже со старым. Я думаю, в скором времени к нему привыкну.

Комтур не был тщеславным человеком, но короткий разговор с Витовтом так растрогал его, что бедняга смог сомкнуть глаза лишь далеко за полночь.

Утром 21 октября 1383 года протяжно зазвенели колокола городского костела, приглашая горожан на воскресную обедню.

— Пора, князь! — произнес Виганд, и оба направились к храму.

Костел поразил Витовта своим величием. Он видел, конечно, храмы и побольше танявского, но этот на фоне невысоких жилых зданий, казалось, господствовал над городом, как король на троне в окружении коленопреклоненных подданных. У Витовта даже закружилась голова, когда он смотрел на кресты храма, отливающие золотом в лучах небогатого осеннего солнца.

Переступив порог костела, Виганд обмакнул кончики пальцев в чашу со святой водой, и, преклонив колено, перекрестился. Витовт последовал его примеру. Исполнив обязательный ритуал, немец с литовцем проследовали вглубь храма.

Богослужение уже началось: с алтаря, ярко освященного мерцающими восковыми свечами и светильниками, читал проповедь священник. Его, затаив дыхание, слушала паства, которая, несмотря на внушительные размеры костела, заполнила почти все пространство.

Витовт прислушался, пытаясь разобрать речь, звучавшую с главного помоста, но, несмотря на все усилия, князь понял лишь то, что говорили не по-немецки. Первое время литовец, словно завороженный, смотрел на сверкающий золотом и серебром алтарь и боялся даже пошевелиться от волнения. Но постепенно он освоился и переместил взгляд на стены и своды храма.

Такого обилия картин Витовту доводилось видеть не часто: в позолоченных, посеребренных или просто черного дерева рамах сидели, стояли, лежали мужчины и невинные девушки, женщины с младенцами и старики с посохами. Расположенные в разных концах зала, все они, казалось Витовту, смотрели на него. Своды храмов были расписаны нагими белокурыми мальчиками, у которых почему-то за плечами росли крылья. Чуть пониже были изображены сцены из жизни людей, борьба добра со злом, причем Витовт безошибочно определял, где добро, а где зло.

Тем временем священник окончил проповедь и покинул алтарь. В храме распространился благовонный фимиам кадил, тотчас же мягкими волнами окутавший все помещение. Витовт почувствовал, как у него закружилась голова, тело стало удивительно легким, и вместе с тем беспомощным. Верующие затянули какую-то протяжную песню, и литовскому князю захотелось к ним присоединиться. Он даже раскрыл рот, но в последний момент с сожалением вспомнил, что не знает слов. Из состояния оцепенения Витовта вывел легкий толчок в бок.

— Пойдем, князь, — шепнул на ухо Виганд.

Повинуясь спутнику, литовский князь проследовал в боковушку в углу храма. Человек в красной сутане и с некоторым подобием бус в руке, заканчивающихся крестом, встретил Витовта вопросом: желает ли он принять крещение? Получив утвердительный ответ, священник приступил к исполнению своих обязанностей…

Очутившись вновь на улице, Витовту показалось, что он покинул какой-то таинственный, потусторонний мир. Долгое время он шел молча, пропуская мимо ушей разъяснения комтура по поводу состоявшегося крещения. Глаза князя смотрели под ноги, однако это не помешало ему споткнуться о камень и едва не упасть.

Виганд не на шутку встревожился: — Князь, что с тобой?

— Все хорошо, Виганд, не беспокойся, — ответил новоиспеченный католик. — Просто я немного задумался.

— О чем же? — поинтересовался немец.

— Ваша религия учит не обижать слабых, не убивать, не красть, не обманывать ближнего — все это очень хорошо. Но почему среди христиан встречается столько людей, покрывших себя всеми смертными грехами?

— Человек — слабое существо, и ему трудно устоять перед сотнями дьявольских соблазнов. Совсем безгрешных людей очень и очень мало, как правило, все они становятся святыми. Остальных же, ждет чистилище и божий суд. На одну чашу весов лягут грехи человека, на другую — добрые дела. Если перевесит первая чаша — попадет грешник в ад, где будет страдать и не будет конца его страданиям. Когда же перевесит вторая чаша, то окажется человек в раю, где ждет его вечное блаженство.

— Если верить тебе, то в ад попадут в первую очередь короли, князья, бароны и графы, — заметил Витовт. — Или им полагается какое-то снисхождение?

— Пред божьим судом все равны: король и нищий, воин и ремесленник, — отрезал Виганд. — Каждый получит то, что заслужил.

— Не ожидал тебя снова увидеть, — встретил Витовта великий магистр далеко не так приветливо, как в прежние времена.

Литовский князь промолчал.

— Где же твои хваленые жемайтийцы, что же они не помогли? Или они только и умеют, что исподтишка убивать доблестных воинов Креста?

— Жемайтийцы не успели помочь, слишком быстро Ягайло обложил Троки, — угрюмо ответил Витовт.

— А где же комтур Куно фон Либштейн? — продолжал допытываться Цольнер. — Мне сказали, что он изъявил желание остаться в Троках, но среди людей, пришедших с тобой, доблестного комтура я не вижу.

— О судьбе Куно фон Либштейна нет известий с тех пор, как он остался у Трок прикрывать наш отход.

— Похоже, его мы не увидим среди живых, — без тени сожаления заметил великий магистр.

В это время на площади начали раздаваться непонятные удары железа о железо и громкие крики. Витовт подошел к окну и увидел, что на мостовой дрались на мечах два всадника. Их подбадривала толпа воинов и монахов: одни болели за рыцаря со львом, выбитым на накидке, прочие за лилию, вышитую на плаще другого участника поединка.

Увидев заинтересованный взгляд литовца, великий магистр пояснил:

— Это англичанин с французом спорят: чья дама сердца красивее. Словно дети малые, — презрительно улыбнулся Конрад Цольнер. — Впрочем, англичане с французами, сколько я помню, живут как кот с собакой.

Вдруг у рыцаря со львом лопнула подпруга, и он вместе с седлом грохнулся на землю. Француз отъехал в сторону и с помощью оруженосцев слез с лошади. В это время английские оруженосцы помогли встать своему хозяину. Он вновь поднял меч, показывая этим жестом, что готов продолжить бой.

— Не сдается англичанин, — отметил Витовт, наблюдавший за поединком, забыв про все на свете, — но после такого падения вряд ли ему удастся одолеть противника.

— Посмотрим дальше, князь, — сказал магистр, явно не разделявший выводов Витовта.

И снова зазвенели мечи. Бой был упорным и долгим, настолько долгим, что даже Витовт отвел взор от дерущихся и прошел вглубь комнаты. Он почувствовал, что необходимо уделить внимание магистру, коль находится у него в кабинете. Намерения Витовта были напрасными, так как правитель Ордена сам увлекся поединком. Громкие крики толпы заставили литовского князя вновь приблизиться к окну. Французский рыцарь лежал на каменной мостовой, а англичанин держал меч у поднятого забрала соперника.

— Все-таки победил лев лилию, — услышал Витовт за спиной голос магистра. — Немного развлекли гости, но вернемся, князь, к нашим делам.

— Каким делам? — спросил Витовт.

— Для начала скажи, что ты собираешься предпринять в ближайшее время.

— Буду собирать новое войско для войны с Ягайлом.

— Похвальное упорство. А знаешь, Витовт, ты чем-то сродни англичанину: тоже падаешь, но не сдаешься. Посмотрим, закончится ли твой бой победой.

— Победа или смерть, — решительно произнес литовский князь. — Пока в груди бьется сердце, Ягайлу в покое я не оставлю.

— И когда начнешь готовиться к новому походу?

— Завтра нельзя — воскресенье. Пойду в храм помолюсь перед богоугодным делом, а с понедельника начну собирать воинов.

— С каких это пор ты стал молиться богу? — удивился великий магистр.

— Да ведь я уже вторую неделю как принял крещение.

— И кто тебя наставил на путь истинный?

— Мое недавнее поражение и комтур Рагнеты. Он и стал моим крестным отцом.

— Так у тебя должно быть новое имя, — заметил Конрад Цольнер.

— Да. Меня зовут Виганд.

— Рад. Очень рад за тебя, брат во Христе.

Слова великого магистра часто расходились с истинными чувствами и мыслями, но теперь, вне всякого сомнения, он говорил то, что думал.

— Теперь можешь не сомневаться: Тевтонский орден не оставит в беде христианского князя.

Витовт молчал, в душе предполагая, во что обойдется очередная помощь крестоносцев.

— О том, что мы сможем сделать для тебя, поговорим позже, — продолжал речь Конрад Цольнер. — А пока у меня есть приятные новости о твоих родственниках.

Витовт насторожился.

— Нашлись твои братья: Товтивил и Жигимонт.

— Где они? — срывающимся от волнения голосом спросил Витовт.

— В домике, в котором ты жил перед походом.

— Дозволь, великий магистр, повидаться с братьями.

— Иди, иди, Виганд, — разрешил Конрад Цольнер, видя нетерпение новоявленного христианина. — Побеседуй с братьями и постарайся уговорить их последовать твоему примеру.

Два человека медленно прогуливаются по заснеженному Мальборку, ведя на ходу беседу. Причем, один из них оживленно жестикулировал, силясь что-то доказать, второй же, в холодной задумчивости лишь изредка открывал рот. Несмотря на темпераментность, первый тут же смолкал, едва вблизи появлялся прохожий. Но вот мимо них прошли два кнехта, и прерванная беседа возобновилась.

— Так что передать моему князю, Витовт?

Собеседник продолжал хранить молчание.

— Дорого каждое мгновенье, меня могут узнать и вздернуть на пеньковой веревке. Я прошу, Витовт, дай мне ответ.

— Передай Ягайле, что я ему не верю. И мой тебе совет, боярин, скачи во весь опор к этому предателю, иначе …

— Почему, князь, ты отвергаешь мир? Разве не понимаешь, что помощь немцев грозит Литве ужасной бедой? Она может разделить участь Пруссии. Разве не видишь, что крестоносцам нужен не ты, и не Ягайло, а земли Великого княжества Литовского? И если их войско поможет победить Ягайлу, ты вскоре окажешься рабом надменных тевтонов.

— Я понимаю все не хуже тебя, но Ягайло причинил слишком много боли, чтобы я его простил. Иди боярин, и не тревожь мне душу, иначе прикажу тебя схватить.

Посланник Ягайлы понял, что ничего на сей раз не получится, но, уловив колебания в голосе Витовта, бросил на прощание:

— Подумай, князь, я скоро найду тебя еще раз, и ты дашь окончательный ответ.

— Мой ответ будет прежним. Прощай!

Литовский князь свернул в боковую улочку и направился ко двору великого магистра. Он беспрепятственно миновал порядочное количество ворот и дверей, охраняемых кнехтами, и, наконец, приблизился к комнате, за порогом которой Конрад Цольнер вершил судьбами народов.

— Доложи обо мне! — бросил Витовт стоящему на посту широкоплечему гиганту.

— Входи, — разрешил рыцарь, — великий магистр приказал пропустить тебя, как только появишься.

Витовт переступил порог и тотчас почувствовал на себе сверлящий, пронизывающий насквозь взор главы Ордена.

— А ты, Виганд, сегодня не торопишься ко мне. Еще немного, и я приказал бы заняться поисками тебя.

— Прости, великий магистр. Захотелось прогуляться по городу, и забыл о времени.

— Понимаю, понимаю, — закивал головой Цольнер. — Тебе предстоит принять важное решение, причем далеко не из приятных, и перед этим захотелось основательно подумать?

— Совершенно верно, — согласился Витовт.

— И теперь ты готов приступить к обсуждению нашего договора?

— Да.

— В таком случае, признаешь ли ты за Орденом право на владение Жемайтией и оговоренными русскими землями?

— Да, признаю.

— Очень хорошо, — удовлетворенно произнес Конрад Цольнер. — Затем ты, Виганд, должен помогать Ордену во всех его делах, оказывать военную и, любую другую помощь по первому требованию со стороны Тевтонского ордена.

— Обещаю.

— Кроме того, — магистр взял в руки пергамент и начал читать. Видимо он боялся запутаться, ибо следующий пункт договора был не из легких, — постановляется, что после смерти Виганда, при отсутствии наследников, его земли переходят к Ордену. Если же останется дочь, то она сама и земли ее будут находиться под опекой великого магистра и Ордена, и он должен позаботиться выдать ее замуж. Если она, выйдя замуж, умрет, не оставив детей, то ее земли отходят к Ордену, и муж не имеет на них никакого права. Если Жигимонт, брат Виганда, примет христианскую веру, то в случае бездетности Виганда, он может наследовать его земли на тех правах и условиях, какие заключил Виганд с Орденом.

— Великий магистр, я поражаюсь твоей проницательности, — воскликнул Витовт. — Ты предусмотрел всю мою жизнь до мельчайших подробностей.

— Не возражаешь ли ты, Виганд, против этого пункта договора? — невозмутимо продолжил речь Конрад Цольнер, которому не терпелось довести важное дело до конца.

— Против твоей мудрости могу ли я, ничтожный, возражать?

— И ты с легкостью соглашаешься отдать Великое княжество Литовское под власть Ордена в перечисленных выше случаях? — спросил магистр, подозрительно посмотрев на собеседника.

— Во-первых, великий магистр, я надеюсь, что господь дарует моей дочери долгие лета жизни и многочисленное потомство. Во-вторых, я не настолько стар, чтобы перестать надеяться на рождение сына. Ну а если уж не суждено сбыться моим надеждам, то кому, как ни великому ордену, моему благодетелю, владеть литовскими землями, наставляя их жителей на путь истинный.

— Похвальное смирение. Ты, Виганд, и впрямь стал настоящим христианином, — заметил магистр. — Остается только скрепить печатями сей пергаментный свиток.

— Изволь, высокочтимый магистр, я готов, — с этими словами Витовт скрепил договор маленькой печатью с изображением всадника, занесшего над головой меч.

Конрад Цольнер приложил большую орденскую печать и произнес:

— Твои обязательства принимаются Орденом, и теперь мы займемся выполнением своих.

— Когда же двинутся на Ягайлу бесстрашные рыцари Ордена? — полюбопытствовал Витовт.

— Как только земля освободится от снега, а на реках закончится ледоход.

Ночь крестоносцы провели на месте побоища в наспех укрепленном лагере. Их тревожные опасения не оправдались: литовцы не осмелились возобновить сражение. Им немало досталось, главным образом, от губительных стрел дальнобойных арбалетов пехоты. Потери крестоносцев были также чувствительными. Рыцарское войско лишилось половины лошадей, включая и запасных. Часть их увели литовцы, остальные погибли во время битвы, или были покалечены настолько, что бедных животных пришлось добить.

Пиррова победа[16] отнюдь не обрадовала Куно фон Хаттенштейна. В довершение ко всему, пять судов село на мель. Если четыре удалось снять, то пятое — самое крупное — точно вросло в дно. Испробовав все способы спасти корабль, маршал, скрепя сердце, приказал его сжечь.

Хаттенштейн предал земле погибших собратьев и повел крестоносцев к предполагаемому месту высадки. На сей раз, пехота шла берегом вместе с конницей, а на судах плыли лишь гребцы, да несколько десятков раненных воинов. Поравнявшись с разрушенным городом, корабли причалили к берегу. Воины тут же приступили к их разгрузке, а через два дня Хаттенштейн отослал суда в Пруссию за подкреплением.

В первый же день мастеровые и кнехты приступили к строительству крепости на месте разрушенного Ковна. Спустя шесть недель поднялись стены нового замка, но теперь он носил чуждое название ― Риттерсвердер.

К этому времени из Пруссии пришло первых пять судов с подкреплением, провиантом, строительным материалом, и немцы приступили к возведению двух новых замков вблизи Риттерсвердера. На строительстве одного из них трудился Витовт со своими жемайтийцами.

Вначале соратники Витовта не сильно утруждали себя на строительстве крепости, а многие попросту отлынивали от работы. Но однажды вечером литовский князь собрал своих людей на опушке леса и долго с ними беседовал. О чем шла речь, одному богу известно, но работа по возведению замка закипела совсем по-другому. Вскоре даже Куно фон Хаттенштейн начал ставить в пример немецким мастеровым и кнехтам трудолюбие жемайтийцев.

Строительство замка было закончено людьми Витовта, когда соседний едва довели до бойниц. Маршал и комтуры осмотрели сооружение и остались вполне им довольны.

— Стены сложены отменно. Не ожидал, честно признаться, такого мастерства от литовцев, — произнес Хаттенштейн, обычно скупой на похвалы.

— А вот ров перед замком надо еще расширить и углубить, — заметил Энгельгардт фон Ротенштейн. — Иначе даже небольших бревен достаточно, чтобы перекрыть его и приблизиться к стенам.

— Завтра этим и займемся, — пообещал Витовт.

— Как думаешь, князь, назвать детище? — спросил Хаттенштейн.

— Если мне дано такое право, то пусть будет Новое Гродно, — после некоторого раздумья предложил литовец.

— Не возражаю, — согласился маршал.

— А кто будет защищать Новое Гродно?

— Литовцы его построили, ты, князь, окрестил, ты и будешь защищать со своими воинами, — рассудил маршал. — А чтобы новый замок стал неприступным, в помощь литовцам я дам десятка три храбрых кнехтов.

— Это, пожалуй, лишнее, достопочтимый маршал, — заметил Витовт. — Мои воины выдержат любую осаду, и в скором времени ты убедишься в их храбрости.

— Что ж, посмотрим, но немецкий гарнизон ты все-таки прими в свои стены.

На следующий день в Новом Гродно появилось три с половиной десятка немцев. Даже не испросив позволенья у Витовта, они заняли самую лучшую башню замка. Жемайтийцы возмутились бесцеремонностью пришельцев и хотели, было, вышвырнуть их оттуда, но князь запретил трогать немцев. В довершение Куно фон Хаттенштейн попросил Витовта снабжать «гостей» продовольствием и всем необходимым. Немцы ели за троих, то и дело, требуя доставить то вина, то мяса, то какое-нибудь изысканное блюдо. Проклиная в душе свою долю, их обслуживал целый отряд литовцев.

Добывать пропитание становилось все труднее и труднее, потому что ежедневно к войску Витовта присоединялись все новые и новые воины, приходившие поодиночке, группами, а порой даже целыми отрядами. Соответственно запасы хлеба в близлежащих селениях быстро истощились. В лагере Витовта росло всеобщее недовольство присутствием союзников, и только приказ князя сдерживал жемайтийцев от расправы. Но в скором времени произошло событие, которое, к общей радости литовцев, способствовало избавлению их от малоприятных обязанностей по обслуживанию кнехтов.

Однажды вечером братья Витовта — Монивид с Жигимонтом — услышали из-за груды строительного мусора сдавленный женский крик, зовущий на помощь. Они бросились туда, и сцена, открывшаяся взору братьев, привела их в ярость.

Между крепостной стеной и кучей бревен, неиспользованных камней два немца положили на землю девушку и начали ее раздевать. Один из них левой рукой зажал рот своей жертвы, а правой принялся обнажать грудь. Из-под разорванного платья показался небольшой, по-детски розовый, сосок, и кнехт, охваченный животной страстью, припал лицом к обнаженной плоти.

Второй немец всей своей тяжестью навалился на хрупкие девичьи ноги и, преодолевая сопротивление, медленно поднимал платье. Упругие, не тронутые загаром, белоснежные ножки заворожили немца, и он на миг расслабился. Этим воспользовалась девушка. Она вцепилась освободившейся рукой в лицо насильника, который взвыл от боли и опрокинулся навзничь. Литовка, изловчившись, укусила руку, зажимавшую рот, и успела крикнуть: «Помогите!» В следующий момент немцы оправились от неожиданного нападения жертвы и с новой силой навалились на тело, от которого любой ценой стремились получить блаженство. Кнехты так увлеклись борьбой, что даже не заметили, как в пяти шагах от них появились два могучих литовца.

— Оставьте девушку! — властным голосом произнес один из них на немецком языке.

Немцы прекратили раздевать девушку, однако выпускать из рук добычу явно не собирались.

— Пошли к дьяволу, литовские свиньи! — услышали ответ братья Витовта.

Горячий Жигимонт выхватил меч и с недвусмысленными намерениями направился к наглецу. Тот поднялся и тоже обнажил меч, а Товтивил тем временем вступил в бой со вторым кнехтом. Схватка длилась недолго, оба немца упали сраженные тяжелыми мечами богатырей.

Девушка сбежала еще в начале боя, в спешке даже забыв поблагодарить спасителей, а среди груды мусора остались только два трупа, да удрученные произошедшим Товтивил с Жигимонтом.

— Натворили мы дел, брат, — тяжело вздохнул Товтивил.

— Как же нам быть?

— Не знаю, Жигимонт, — беспомощно развел руками старший брат. — Пойдем-ка скорее к Витовту и расскажем обо всем, что случилось. За пропажу двух немцев отвечать перед маршалом придется ему.

Товтивил с Жигимонтом покинули место поединка и сделали это вовремя, ибо сюда уже спешила толпа жемайтийцев во главе с Витовтом.

— Что за шум здесь был, братья? — спросил князь.

— Ничего особенного, — ответил Товтивил. — Решили с Жигимонтом немного размяться на мечах, а то без битв рука совсем отвыкнет от оружия.

Разочарованная толпа воинов повернула обратно, оставив братьев наедине.

— Ничего себе размялись: у Жигимонта вся рука в крови, — заметил Витовт.

— Это чужая кровь.

— Вот как!? — удивился потомок Кейстута.

Братья вкратце рассказали о происшедшем и виновато опустили головы, ожидая наказания. Вопреки их ожиданию, Витовт не только не рассердился за смерть немцев, а, похоже, наоборот обрадовался такому повороту событий.

— Убили и правильно сделали. Честь литовской девушки стоит дороже жизни двух насильников. И вообще, пришла пора напомнить немцам, что на этой земле они не хозяева, а гости.

— Позволь, брат, похоронить их трупы, как стемнеет, — обратился к Витовту Товтивил.

— Как хотите, но это ничего не изменит. Все равно утром двоих кнехтов недосчитаются, и Куно фон Хаттенштейн поймет: куда они исчезли, и кто в этом виноват.

— Что же делать? — спросил Жигимонт.

— Готовьте жемайтийские дружины к бою. Сегодня ночью мы проучим заносчивых тевтонов.

— Наконец-то, — с облегчением вздохнули Товтивил с Жигимонтом.

— Только поспешайте: если к утру не расправимся с немцами, то, боюсь, нам придется худо. Сторожа донесла, что из Пруссии к ним идет большая подмога.

Утро этого дня ничем не отличалось от предыдущего. Солнце, поднимавшееся над безоблачным небом, вновь обещало нещадно палить все живое и неживое не земле. «Надо будет после полудня искупаться в реке», — подумал великий маршал, но теперь решил довольствоваться медным тазом с водой.

Пока всемогущий Куно фон Хаттенштейн смывал с тела остатки ночной неги, слуга накрывал на стол завтрак. Покончив с утренним туалетом, маршал подошел к столу. Он неторопливо провел носом над принесенными блюдами и, судя по выражению лица, остался доволен ароматом яств. Затем Хаттенштейн подцепил вилкой самый большой кусок мяса, но не отправил его в рот, а бросил в сторону лениво растянувшегося у порога огромного пса. Второй кусок последовал за первым. Затем немец минуты две внимательно наблюдал за поведением четвероногого друга.

Пес же в мгновенье ока расправился с подачкой и радостно завилял хвостом, глядя на своего господина. Умоляющее выражение острой мордочки просило не ограничивать свою милость уже данным. Хаттенштейн бросил к порогу еще одну богатую мясом кость и сказал:

— Ну все, дружок, довольно с тебя.

Пес понял, что ничего больше не получит, и улегся на прежнем месте у порога, а его хозяин со спокойной душой принялся заботиться о своем желудке. Едва он сделал пару движений вилкой, как дверь распахнулась, и на пороге показался встревоженный Энгельгардт фон Ротенштейн.

— Чего тебе? — недовольно спросил маршал.

— Литовцы приближаются к замку! — выпалил комтур.

— Кто такие? Может жемайтийцы из отряда Витовта?

— Не похоже. Они окружают наш замок со всех сторон, а войску нашего союзника незачем это делать.

— Дьявол разберет, этих литовцев! Они и сами не знают, что может взбрести им в голову через день.

— Так что же делать, маршал?

— Брат Энгельгардт, не пытайся казаться глупее, чем есть на самом деле. Разве ты вчера родился, и не знаешь, что делать, если к городу приближается враг? — злобно промолвил маршал и сорвался на крик. — Дадут мне, в конце концов, сегодня позавтракать!?

Верный пес, видя, что его хозяин злится, решил его поддержать. Он повернул мордочку в сторону пришельца и угрожающе зарычал.

— Так я пойду готовить замок к обороне, — принял решение Энгельгардт фон Ротенштейн.

— Иди, — произнес маршал и добавил примирительно. — Через четверть часа я тоже выйду на стены.

«Пропади ты пропадом со своим проклятым псом», — выругался про себя комтур, едва вышел из комнаты.

Великий маршал неторопливо продолжил трапезу. Несмотря на хладнокровие, визит Ротенштейна его взволновал и, соответственно, безнадежно испортил аппетит в это утро.

Во главе приближающегося войска на коне ехал ни кто иной, как Ягайло. Вскоре обе армии соединились, и долина огласилась радостными криками. С войском Ягайлы пришло много жемайтийцев, прослышавших о приходе на их многострадальную землю благородного потомка Кейстута. В едином порыве они бросились к Витовту, подхватили его на руки, несмотря на возражения последнего, и понесли перед войском. А все войско Ягайлы кричало здравицы в честь его недавнего врага.

Люди находили своих знакомых, друзей, родных, и всюду слышались диалоги примерно такого содержания: «Судимантас, старина, рад видеть тебя живым!» «Наримантас! И ты на старости лет решил повоевать?» «Э, Судимантас, я ни одного похода Кейстута против немцев не пропустил, и Витовту надеюсь послужить еще не раз».

Обнимались жемайтийцы с жителями Аукштайтии, русские с жемайтийцами. Глядя на это всеобщее торжество, Ягайле стало как-то не по себе. Наконец военачальники обеих армий оказались друг против друга. На мгновенье взгляды их встретились, и Ягайло виновато опустил глаза. Братья, окруженные тысячами воинов, сдержанно поприветствовали друг друга.

— Размещай войска, Ягайло, вечером зайду к тебе — обсудим план действий, — бросил Витовт и отвернулся от родственника, давая понять, что разговор окончен.

Когда Куно фон Хаттенштейн покинул почивальню, весь замок был в движении. Наверху, вдоль зубчатых стен, а также по узким винтовым лестницам и коридорам, ведущим к бойницам, раздавались тяжелые, торопливые шаги вооруженных кнехтов. Слышны были голоса рыцарей, воодушевлявших своих подчиненных и распоряжавшихся обороной. Их приказы заглушались звоном оружия и громкими криками тех, к кому они обращались, а также шумом за крепостными стенами.

Обороной руководил Энгельгардт фон Ротенштейн, обозревавший окрестности с верхней площадки донжона. «Крепко держит на меня обиду родственник магистра», — отметил про себя маршал. Затем Хаттенштейн перевел свой взор с надменного Энгельгардта в сторону наступавших. Что же он увидел?

Литовцы двигались с двух сторон — западной и южной. Как ни всматривался великий маршал, он не приметил ни Витовта, ни Ягайлы: западный отряд вел Товтивил, во главе южного шел Жигимонт. Каждый из них имел по одной осадной башне, которую лениво тащили быки. Остальные осадные орудия покоились в литовском лагере, и не было видно попыток привести их в движение. Так же, как и днем ранее, группа воинов продолжала штурмовать деревянную «крепость», не обращая особого внимания на Риттерсвердер.

Ознакомившись с обстановкой за крепостной стеной, Хаттенштейн направился на верхнюю площадку донжона.

— Замок готов к обороне, — сдержанно встретил своего начальника Ротенштейн.

— Ты славно поработал, — похвалил его маршал. — Только зачем надо было уводить воинов с северной и восточной стен?

— Чтобы усилить две остальных.

— В этом нет надобности. Лучше прикажи пятидесяти рыцарям заседлать коней, и мы отучим литовцев и этих предателей жемайтийцев дразнить доблестных воинов Креста.

Между тем, литовские отряды с обеих сторон подошли к замку на расстояние полета стрелы и принялись методично обстреливать защитников из самострелов. В ответ заговорили немецкие арбалеты, гулко рявкнули две пушки. Перестрелка продолжалась минут десять: за это время немцы потеряли двух человек убитыми, еще двое, получив по стреле в плечо и руку, покинули бойницы. Среди осаждающих потери были гораздо большими: десятка полтора уже лежало на земле, но остальные мужественно продолжали стрельбу.

Вдруг западные врата Риттерсвердера распахнулись, и из них, словно из пасти дракона, начали выезжать рыцари. Ни на миг не задерживаясь и не дожидаясь товарищей, они, во весь опор, понеслись в направлении отряда Товтивила. Литовцы попытались отразить нападение с помощью самострелов, но броня рыцарей, возглавлявших колонну и принявших на себя основной удар, оказалась непробиваемой. Потеряв всего лишь двух легковооруженных кнехтов, крестоносцы врубились в толпу литовцев, сея смерть на своем пути. Вдобавок ко всему, быки, тащившие подвижную башню, испугались топота тяжелой конницы, летящей прямо на них, и бросились в разные стороны. Штурмовое орудие не замедлило опрокинуться наземь, подмяв собой и несчастных животных и людей.

Истекая кровью, отряд Товтивила откатывался назад. Однако торжество немцев не могло длиться долго. На помощь избиваемым поспешил отряд Жигимонта, бросив на произвол судьбы ставшую ненужной осадную башню. В литовском лагере бояре, облаченные в русские, литовские, немецкие доспехи, уже взбирались на коней, грозя явить собой достойного противника рыцарям, если не уменьем, то количеством.

Оценив ситуацию на поле брани, великий маршал приказал трубить в рог. Сколь быстро крестоносцы вступили в битву, столь же стремительно они повернули коней и помчались в направлении распахнутых ворот. Литовцев, пытавшихся начать преследование, остановили дружные пушечные и арбалетные залпы со стен. Большинство же осаждавших были приведены в смятение неожиданным нападением и даже не пытались преследовать уходивших крестоносцев. Зато они принялись щедро осыпать немцев тяжелыми стрелами.

Последним в колонне немцев ехал тучный рагнетский комтур. Казалось, своей широченной спиной он закрывал весь отряд. Стрелы тучами летели в комтура: одни отскакивали от доспехов, другие застревали в латах, но немец не обращал на это никакого внимания. Перед ним пали замертво два кнехта, комтур пришпорил английского тяжеловоза и занял место убитых в колонне. Ворота захлопнулись мгновенно, ударив при этом по крупу коня последнего всадника.

— Идиоты! — прогремел комтур. — От страха совсем ослепли!

Оруженосцы с трудом сняли хозяина с лошади и принялись его раздевать. Белый плащ рыцаря был настолько изрешечен, что не годился даже в качестве половой тряпки. Вытащив со спины комтура с десяток стрел разного размера, оруженосцы начали снимать доспехи. Под измятыми, во многих местах продырявленными латами у рыцаря оказалась превосходная миланская броня. Она то и явилась причиной удивительной неуязвимости хозяина.

— Здорово мы литовцев потрепали, — удовлетворенно произнес мокрый от пота рагнетский комтур. — Теперь не скоро вылезут из своих берлог.

— Нам тоже немало досталось, — проронил подошедший Энгельгардт фон Ротенштейн. — Не у всех была двойная броня, как у тебя. Еще пару таких вылазок, и некому будет защищать стены.

Пророчеству рагнетского комтура не суждено было сбыться. Обстрел Риттерсвердера возобновился уже к вечеру. Ежедневно находились смельчаки, готовые с риском для жизни пустить пару стрел в сторону защитников замка. Иногда они достигали цели. Временами немцы предпринимали вылазки, нанося немалый урон литовцам. Однако кровавые стычки ослабляли и силы защитников, число которых было несравненно меньше, чем осаждающих. Положение еще больше ухудшилось, когда противник объявился и с четвертой стороны замка. На Немане, вблизи крепостной стены появилось огромное количество рыбачьих лодок. Последний путь к отступлению был отрезан, и крестоносцам осталось либо надеяться на помощь из Пруссии, либо погибнуть в битве с литовцами, либо умереть с голода.

Возвратившееся после удачного похода войско Ягайлы приветствовали жители Вильна, высыпавшие на улицы от мала до велика. Князь уделил им не больше внимания, чем копошащимся в пыли воробьям. Оставив дружину на попечение воевод, он в нетерпении погнал коня к воротам Верхнего замка.

За крепостной стеной его встречала княгиня Ульяна, уже прослышавшая о возвращении ратников. Бросив поводья всегда поспевающему вовремя услужить Богдану, Ягайло покинул седло и нетвердыми шагами направился к матери.

— С победой тебя, сынок! — радостно встретила Ульяна сына.

— Какая там победа, матушка, — сокрушенно махнул рукой Ягайло. — Один замок у немцев взяли, а отдать Витовту пришлось третью часть Великого княжества Литовского.

— Напрасно печалишься, Ягайло, — успокоила его княгиня. — Не отдай Витовту треть нашего княжества, ты бы лишился всех земель, трона, а может быть и жизни. Города, возвращенные двоюродному брату, должны принадлежать ему по праву наследия, а это значит, что ты, ровным счетом, ничего не потерял.

— Ты, как всегда, права, мать…

Беседуя на ходу, мать с сыном таким образом вошли в замок и проследовали в кабинет Ягайлы.

— А теперь, матушка, расскажи о своем странствии. Когда вернулась? Удалось ли повидаться с братьями? Как тебя принял Дмитрий московский? — посыпались вопросы из уст Ягайлы, словно из рога изобилия.

— Воротилась я вчера после полудня, — начала Ульяна по порядку отвечать на вопросы сына. — Выполнила твое поручение и на обратном пути заехала в Тверь. С братьями повидалась и три денька погостила у них. При дворе тверских князей встретила твоего давнего знакомого.

— Кого же? — насторожился Ягайло.

— Митрополита Киприана.

— Каким ветром занесло в Тверь духовного пастыря?

— После того как он бежал из Москвы от Тохтамыша, Дмитрий Донской отказался принять его. К тебе ехать митрополит тоже боится.

— И правильно делает, что боится. Изменнику не будет от меня пощады.

— Зачем ты так, Ягайло? Киприан человек образованный, умный…

— Даже слишком умный — не люблю таких.

— Оставим Киприана, — махнула рукой Ульяна. — Вижу, сынок, тебе не терпится узнать, как отнесся московский князь к сватовству.

— Это интересует меня, матушка, не в такой мере, как ты полагаешь. И все же, конечно, расскажи.

Княгиня Ульяна удивленно пожала плечами и приступила к изложению результатов своего посольства.

— Встретил меня великий князь московский честь по чести. Правда, держал себя горделиво, надменно, как будто я посланец государства, гораздо меньшего по силе московскому.

— Забыл москвитянин, как отец мой под стенами его города стоял, — злобно промолвил Ягайло.

— Дмитрий возгордился после победы над татарами. Теперь даже хан не в силах отнять у него ярлык на великое княжение Владимирское, — заметила Ульяна. — Хотя Тохтамыш и сжег Москву, но она быстро встала на пепелище, и теперь на русской земле нет города, равного ей по красоте и неприступности. Должно быть, известно Дмитрию и нынешнее положение Великого княжества Литовского, иначе говорил бы он более ласковым голосом.

— Бог даст, еще заставим Дмитрия говорить по-другому, — продолжал злиться сын.

— Однако дары победитель Мамая принял с благодарностью…

— Еще бы, кто же от даров отказывается!

— Что касается дочери, то Дмитрий сказал: дитя она еще малое, неразумное, и рано ей думать о замужестве. Вот через годик подрастет, тогда и обговорим это дело. Из речи я поняла: Дмитрий московский надеется видеть своего зятя в воли тестя.

— Как это?

— В лучшем случае ты, Ягайло, станешь покорным Москве, а в худшем, Дмитрий Донской надеется присоединить Великое княжество Литовское к своим владениям.

— Не бывать этому, — решительно отрезал Ягайло. — Пусть московский князь растит свою дочь, а мы постараемся в ожидании ее совершеннолетия употребить время с пользой для себя.

Не имея детей, польский король Казимир, из династии Пястов, заблаговременно позаботился о наследнике. Выбор пал на венгерского короля Людовика, который приходился Казимиру племянником по сестре.

В 1355 году польские вельможи направили в Венгрию депутацию с перечнем требований, которые надлежало выполнить Людовику в случае избрания его королем польским. Будущего наследника Казимира вынудили дать обещания: возвратить Польше отторгнутые земли, не назначать на государственные должности иностранцев, не увеличивать податей и т. д. К слову сказать, обязательствами со стороны Людовика была положена традиция выманивать уступки в пользу магнатов у каждого претендента на польский трон. Сие правило в будущем превратило польских королей в простую игрушку в руках влиятельных семейств.

Казимир умер в 1370 году, и короной Польши, согласно договорам, завладел Людовик венгерский. Новый король своими подданными почти не интересовался, и большую часть времени пребывал в Венгрии. Однако это не помешало появиться у него желанию оставить польский престол за своей старшей дочерью, хотя одна из статей договора 1355 года запрещала занятие польского трона дочерьми Людовика.

С неутомимой энергией венгерско-польский король принялся добиваться отмены злосчастной статьи. Людовик действовал золотом, обещаниями новых льгот и доходных мест, привлекая на свою сторону влиятельных польских вельмож. Получив согласие последних, Людовик довольно хитрым способом принялся склонять на свою сторону шляхту.

С давних пор в Польше существовала подать в пользу короля, именуемая кролевщизной. Первоначально ее размер составлял два гроша с лана земли. Однако, во времена правления Владислава Локетка и Казимира, она, постепенно возрастая, дошла до шести грошей. Чрезвычайное усиление налога вызвало всеобщее недовольство, и только авторитет Казимира, подкрепленный силой оружия, заставлял платить увеличенную подать.

Между тем, в первые годы правления Людовика в результате того, что он совершенно не интересовался делами Польши, а также самоуправства магнатов, междоусобиц, поляки не только перестали платить шестигрошовую подать, но даже с двухгрошовой кролевщизны Людовик не досчитался в своих сундуках половины причитающейся суммы.

Неожиданно для поляков в 1374 году королевские сборщики налогов стали требовать шестигрошовой подати с лана. Такой поворот событий поверг в шок доблестных шляхтичей, большинство из которых не в состоянии было уплатить требуемую сумму. А кто мог — платить также не хотел. Людовик изрядно напугал своих подданных, но через пару месяцев милостиво объявил, что будет довольствоваться двумя грошами, если поляки признают за его дочерьми право на польскую корону.

Какая разница, кто будет управлять, лишь бы меньше платить — решила шляхта и, не долго думая, послала к королю депутацию. Договор был заключен в Кошицах, причем поляки не только отменили злосчастную статью первого договора, но и согласились признать польской королевой ту из дочерей Людовика, которую назначит сам король или его супруга.

Король незамедлительно воспользовался своим новым правом и выбрал наследницей старшую дочь Екатерину. Здесь же, в Кошицах, польская шляхта с редким для нее единодушием принесла наследнице присягу на подданство.

Таким образом, на голове Екатерины должны были соединиться две короны: польская и венгерская. Однако юной принцессе не суждено было носить ни одной из них: помехой тому стала ее внезапная смерть.

Людовик, желая передать права безвременно почившей наследницы другой своей дочери Марии, снова созывает депутатов от польской шляхты и требует от них вторичной присяги. Неожиданно он натолкнулся на противодействие своих подданных. Против его воли встал Ян, архиепископ гнездинский, который пользовался большим влиянием среди шляхты. Почтенный старец во всеуслышание заявил, что Людовик желает превратить Польшу в провинцию Венгрии, и призвал отклонить требования короля. Его поддержали представители Малой Польши. Депутаты Великой Польши под предводительством канцлера Завиши, во многом обязанного Людовику своим положением, выступили в поддержку требований короля. Депутация поляков разделилась на две партии, и не было видно конца их жарким спорам.

Тогда король, опираясь на великополян во главе с Завишей, принял решительные меры. Он приказал запереть городские ворота Кошиц и не выпускать ни одного шляхтича, пока депутация не придет к единому мнению, ― естественно, угодному Людовику. Это распоряжение возымело действие, через три дня обе партии присягнули на верность Марии.

В 1380 году Мария вступила в брак с маркграфом бранденбургским Сигизмундом и снова потребовалась корректировка последнего договора с поляками. Людовик вновь созвал депутатов в Зволин, на этот раз венгерских и польских вместе, и потребовал от них присяги Сигизмунду, как будущему королю Венгрии и Польши. Желание Людовика было исполнено и оставалось в силе вплоть до смерти его в 1382 году.

Приехавший в Польшу сразу же после смерти Людовика Сигизмунд был встречен поляками, мягко говоря, неблагосклонно. Поляки наотрез отказались признать его королем, несмотря на недавние клятвы. Марии, уже дважды признанной в правах на трон, они поставили ряд условий, среди которых выражалось желание, чтобы она постоянно жила в Польше.

Однако Мария слишком была привязана к Венгрии, в которой родилась и выросла, и не пожелала променять ее на Польшу. Упорство дочери Людовика породило междоусобицы и смуты, в разных местах начали появляться национальные кандидаты на трон. При всей вражде и разнообразии мнений поляки были едины в одном: Марию следует лишить Краковского престола.

На Серадзком сейме, состоявшемся в марте 1383 года, Мария была объявлена низложенной. С тех пор польский трон был окончательно потерян для нее и, тем более, для Сигизмунда. Все попытки Сигизмунда поправить дело были тщетны: ни военное вмешательство, ни попытка утвердиться в Польше в качестве губернатора не имели ни малейшего успеха.

И, тем не менее, поляки были далеки от мысли: совсем отказаться от услуг представителей венгерской династии. На том же Серадзком сейме королевой Польши была избрана младшая дочь Людовика Ядвига, при условии, что она согласится постоянно проживать в Кракове. К Елизавете венгерской срочно отправилось именитое посольство, добившееся от венгерского двора признания решений сейма. Наконец-то поляки обрели королеву, избранную народом, а не навязанную угрозами и принуждением.

Новая королева не спешила к своим подданным, впрочем, поляки ее и не торопили. Они принялись подыскивать ей мужа, даже не испросив на это разрешения ни своей повелительницы, ни ее матери. Вероятно, добродушные поляки решили подготовить юной королеве приятный сюрприз.

Шляхетский сейм гудел, словно потревоженный пчелиный рой. Из этого размеренного многоголосого гула иногда вырывались голоса посильнее.

— Корону Польши — роду Пястов!

— Зимовита мазовецкого на трон!

— Хотим Сигизмунда!

— Не надо немца! Давай Зимовита!..

Подканцлер Завиша зазвенел в колокольчик, призывая успокоиться расшумевшихся соотечественников. В какой-то мере это ему удалось. Стукнув еще несколько раз ладонью по столу, Завиша начал речь.

— Ясновельможные паны! Если мы и дальше будем говорить, каждый свое, одновременно, то кончится тем, что все оглохнем. Цель нашего сейма заключается вовсе не в этом. Народ ждет от первых людей государства имени достойного короля.

Затем слово взял архиепископ Бодзента.

— Из ваших криков, сиятельные паны, я понял, что большинство желает иметь королем Зимовита мазовецкого…

Закончить речь духовному пастырю не дали. С места довольно резво вскочил тучный важный пан и возмутился:

— Зимовита мазовецкого?! Да он заложил половину своих владений Тевтонскому ордену. Станет королем — всю Польшу продаст проклятым немцам!

Претендент на трон также вскочил со скамьи и с раскрасневшимся лицом принялся доказывать обратное, но его голос потонул в захлестнувшем сейм гаме. Кричали как сторонники мазовецкого князя, так и его противники.

Подканцлер прибег к спасительному колокольчику — на сей раз это средство не помогло. Лишь минут через двадцать, когда самые отъявленные крикуны охрипли, шум начал стихать. Этим обстоятельством не преминул воспользоваться сумасбродный Владислав опольский.

— Сиятельные паны, у меня не меньше прав на Краковский престол, — заявил он. — Всем известно, что происхожу я из древнего рода Пястов, который испокон веков поставлял Польше королей.

— Ведь у тебя есть жена, — напомнил Завиша, — а мы решили, что королем Польши станет муж Ядвиги.

— Что ж, тогда поменяю жену.

Последние слова вызвали взрыв негодования благочестивой польской шляхты. К тому же, Опольчик пользовался дурной славой и многим из сидящих здесь успел насолить. Шляхтичи, большей частью из тех, кому он причинил обиды, устремились на незадачливого кандидата в короли с кулаками. Колокольчик подканцлера полностью утратил свою силу. Со стремительной быстротой сейм превращался в побоище, каковые часто бывали в Польше на государственных заседаниях.

Архиепископ Бодзента и Завиша обменялись несколькими словами, затем последний громко объявил:

— Первое заседание сейма закрыто. Следующее состоится через три дня.

Мудрое решение подканцлера поспешили повторить глашатаи, расставленные во всех концах огромного зала.

А в это время, рыча налево и направо угрозы, к выходу пробивался Владислав опольский. С помощью своих сторонников ему удалось, в конце концов, выбраться из помещения, но следом устремились недруги. Свалка продолжалась на улице еще добрых полчаса, привлекая внимание городских зевак.

Объявленному через три дня следующему заседанию не суждено было состояться. Потеряв надежду получить корону на сейме, Владислав опольский принялся сколачивать войско, привлекая шляхту под свои знамена золотом, обещаниями, а иногда, угрозами. Второй кандидат — Зимовит мазовецкий — также решил доказывать свои права силой оружия и последовал примеру соперника. Из Венгрии зорко следил за событиями в соседней стране Сигизмунд бранденбургский. Он еще не терял надежду присоединить к венгерской короне польскую.

Страну охватила междоусобная война. Пылали бедные крестьянские лачуги, реже рушились замки, безжалостно вытаптывались шляхетской конницей хлеба на корню, гибли люди. Впрочем, несмотря на то, что паны воевали за разных кандидатов, они все же щадили друг друга. Больше страдали крестьяне, и, когда их терпению приходил конец, в лесах появлялись новые и новые разбойничьи шайки.

Не остался в стороне и маркграф Сигизмунд. Он почему то решил, что настал его звездный час, и бросил в эту заваруху свои войска. Бесчинства чужеземцев не знали границ. Оставляя за собой пепелища и почерневшие от копыт конницы плодородные поля, венгры достигли Брест-куявского и обложили его.

Летом 1384 года вся Польша разделилась на партии, поддерживающие того или иного кандидата. Молчала лишь шляхта Малой Польши, но только потому, что ни один из соперничающих кандидатов не удовлетворял ее. Однако безвластие не шло на пользу и малопольским панам. Поэтому они созвали свой сейм, на котором решили отправить посольство в Венгрию с наказом не возвращаться обратно без королевы. В случае отказа Ядвиги прибыть в Краков, было решено лишить ее королевского венца.

Малопольские паны рассчитали правильно, с приездом Ядвиги кипящие страсти начали понемногу остывать. От Зимовита мазовецкого, предпринявшего неудачную попытку захватить королеву по пути в Краков, отвернулось большинство сторонников. Популярность Владислава опольского также значительно упала, и он, оставив свои претензии на трон и руку Ядвиги, вернулся к законной жене.

Тысячи поляков восторженно приветствовали свою повелительницу при въезде в Краков. Не откладывая надолго, магнаты и шляхта 15 октября 1384 года возложили на голову четырнадцатилетней Ядвиги королевскую корону. Празднества продолжались три дня, но и после этого со всей Польши, а также из других земель бесконечным потоком шли люди: одни, чтобы полюбоваться красотой юной королевы, другие похлопотать о продвижении по службе, третьи просто из любопытства.

Среди многочисленных посетителей Ядвиги подканцлер Завиша почему-то заинтересовался лишь одним. Высокий, стройный, белокурый юноша каждый вечер получал доступ в покои королевы и оставался там не менее получаса.

— Не скажет ли ваше величество, кто тот красивый юноша, которому вы уделяете столько внимания? — решился, наконец, Завиша удовлетворить свое любопытство.

— Не понимаю, подканцлер, о ком ты спрашиваешь? — удивилась Ядвига, при этом слегка покраснев.

— Я говорю о том высоком светловолосом красавце, который удостаивается счастья каждый вечер лицезреть ваше величество, причем его аудиенция гораздо дольше самых именитых князей и знатных шляхтичей.

Королева покраснела еще гуще и ответила:

— Вероятно, подканцлер имеет в виду друга моего детства эрцгерцога австрийского Вильгельма.

— Эрцгерцог Вильгельм …, — задумчиво повторил Завиша. — Помнится, в детстве ваше величество были обручены с ним.

— Да, — слегка встрепенулась королева.

— И намерены ли вы соблюсти обещание, данное вашим отцом отцу Вильгельма?

— Родительское слово для меня закон.

— Простите, ваше величество, я хотел спросить, желаете ли вы сами вступить в брак с эрцгерцогом австрийским?

— Да. Я этого хочу.

Завиша узнал у Ядвиги все, что ему требовалось. Он галантно поклонился и сказал на прощание:

— Всего доброго, королева.

Насвистывая веселую мелодию, к вратам королевского замка приблизился изысканно одетый молодой человек. Хотя до захода солнца оставалось много времени, ворота против обыкновения оказались запертыми. «Странно, — подумал гость, — неприятеля в городе как будто нет». Он постучал в дубовую доску и принялся ждать.

Ожидание затянулось, а молодому человеку не терпелось поскорее преодолеть неожиданно возникшую преграду. Он собрался снова ударить по воротам, как смотровое окно отворилось, и показалось бородатое лицо стражника.

— Пропусти к королеве, — обратился молодой человек к высунувшейся «бороде».

— Не велено, — коротко отрезал стражник.

— Может кого-то запретили пропускать в замок, но только не меня. Я эрцгерцог Вильгельм, — представился гость, надеясь этим внести ясность в беседу.

— Именно тебя пускать и не велели, — невозмутимо промолвил воин.

— Но ведь вчера вечером королева сама назначила мне встречу, — только и смог произнести ошарашенный Вильгельм, обращаясь больше к себе, чем к стражнику.

— Вчера, было вчера, — философски закончил разговор стражник и захлопнул дверцу перед самым носом Вильгельма.

Эрцгерцог с минуту стоял в растерянности, затем, не придумав ничего лучшего, принялся отчаянно колотить в дверь. Ответом ему было молчание.

Королева проявила верх изобретательности и безрассудства одновременно. Спустя час после тайного венчания, ее супруг был поднят в ивовой корзине в окно краковского замка и, на правах хозяина, расположился в почивальне Ядвиги.

Королева опустилась на кровать и облегченно вздохнула:

— Все неприятности позади, любимый. Теперь мы — муж и жена.

Вильгельм присел рядом с ней.

— А знаешь, Ядвига, мне кажется, что все это сон. Вот проснусь я на грязной кровати постоялого двора, и ты исчезнешь.

— Никуда от тебя не уйду, дорогой, — успокоила королева мужа, одаривая его самой нежной улыбкой.

— Все равно не верится, что небесам угодно послать мне такое счастье.

— Посмотрим, что ты скажешь лет через…

В это время громкий стук прервал речь королевы. Ядвига и Вильгельм одновременно взглянули на дверь. В душе оба осознали, что с этим стуком их мирной семейной идиллии пришел конец.

Новобрачные вопросительно посмотрели друг на друга, не зная, что предпринять. Стук в дверь повторился, теперь уже громче. И снова ему никто не ответил. Тогда ударили несколько раз, видимо кулаком или ногой, и грубый мужской голос произнес:

— Ваше величество, откройте, пожалуйста, дверь. Мы знаем, что вы находитесь в почивальне.

— Что тебе угодно, Завиша? Как ты смеешь среди ночи нарушать покой королевы!?

Подканцлер был не из тех, кто пугается одного лишь королевского голоса. До слуха влюбленных долетели обрывки разговора за стеной, и стало ясно, что Завиша пришел не один.

— Обстоятельства вынуждают побеспокоить ваше величество в столь поздний час.

— Так будь любезен изложить их мне.

— Для этого, ваше величество, извольте впустить меня в комнату. Через дверь беседовать не слишком удобно.

— Нет, уж ты назови причину визита, а я решу: впускать или нет.

— Дело вот в чем, королева… Один из придворных видел, как в вашу почивальню через окно проник мужчина.

— Какое тебе до этого дело?! — с несвойственной ей злобой промолвила Ядвига.

— Как это, какое? — удивился Завиша. — Чести, а возможно и жизни королевы угрожает опасность, а мы будем равнодушно взирать на это?

— В моей почивальне нет человека, который представлял бы для меня угрозу.

— Так откройте дверь, ваше величество. Мы убедимся в этом и уйдем, — стоял на своем подканцлер.

— В этом нет нужды, — не уступала королева. — Если меня что-нибудь или кто-нибудь побеспокоит, я тотчас же позову слуг.

— Боюсь, тогда будет поздно, — не думал сдаваться и Завиша. — В последний раз прошу: откройте дверь, или мы будем вынуждены взломать ее.

— Как вам будет угодно.

— Неужели они посмеют это сделать? — тихо произнесла Ядвига и еще крепче прижалась к Вильгельму.

В ответ раздались тяжелые методичные удары в хрупкую преграду, отделявшую королеву от подканцлера. Дверь рассыпалась еще быстрее, чем предполагали влюбленные, и в почивальню вошла целая толпа придворных.

— Ну вот, я же говорил, что у вас мужчина, — обрадовался подканцлер, что его предположения подтвердились.

Первое время влюбленные не могли прийти в себя от наглости бесцеремонных подданных. Наконец, Ядвига едва слышно произнесла:

— Этот мужчина — мой муж.

— Вот как! — удивился Завиша. — У нас появился король, а мы и не подозревали.

На лицах вельмож засияли подобострастные улыбки.

— И когда же этот юноша стал вашим супругом? — язвительно спросил Спытко мельштынский.

— Сегодня вечером, — ответила королева.

— Почему же ваше величество не посоветовались с нами в своем выборе?

— Я королева или нет?! — в гневе крикнула Ядвига.

— Королева, — согласился подканцлер.

— А если так, то я вольна делать все, что хочу.

— Имеете полное на это право, ваше величество, если только ваши действия не будут направлены во вред государству.

— Я хочу быть женой Вильгельма. Каким образом пострадали интересы Польши от того, что я вышла за него замуж?

— Вред этого брака очевиден, — без тени волнения, ровным ледяным голосом произнес Завиша. — Да будет известно вашему величеству, что сейчас в Кракове находятся послы Великого княжества Литовского. Они доставили предложение Ягайлы присоединить его государство к короне Польской. Одно ваше слово, и Польша станет вдвое, втрое сильнее и могущественнее.

— Они опоздали. Вот мой супруг перед людьми и перед богом, — указала Ядвига на Вильгельма.

— Нет ничего непоправимого, кроме смерти. Архиепископ Бодзента уладит это дело, и ваш супруг исчезнет как пыль после дождя.

Вильгельм, который до сих пор лишь молча скрежетал зубами, вдруг вскочил и бросился к изголовью кровати. Через мгновенье в руке его сверкнул меч.

— Исчезнет… Сейчас ты у меня исчезнешь, толстая свинья…, — вырвалась у эрцгерцога масса немецких ругательств, впрочем, понятных всем присутствующим.

Намерения юноши были недвусмысленными, и поэтому каштелян и Спытко мельштынский обнажили мечи. Двум искушенным в боях магнатам не составило труда обезоружить молодого человека. Каштелян и Спытко скрутили ему руки и в нерешительности посмотрели в сторону Завиши. Королева же, с криком бросилась на помощь мужу, но что может сделать хрупкая девушка.

— Отдайте его страже, — распорядился подканцлер.

Вильгельма передали в руки стоявшим за сломанной дверью воинам, и те куда-то его увели.

— Где Вильгельм? Что вы хотите с ним сделать? — беспомощно рыдала королева.

— Не беспокойтесь, ваше величество, с ним ничего не случится, — попытался успокоить ее Завиша. — А еще лучше: постарайтесь забыть о его существовании.

— Верните мне Вильгельма!

— Нет, королева, об этом не может быть и речи. Вы больше не увидите эрцгерцога.

В отчаянии королева бросилась к стоящей на туалетном столике горе флаконов и начала судорожно открывать один из них. Архиепископ Бодзента первым понял намерения королевы и в ужасе воскликнул:

— Не делай этого, дитя мое! Ты погубишь душу!

Вслед за этим, к Ядвиге бросились подканцлер и каштелян. Общими усилиями у королевы отняли флакон, а заодно вынесли из комнаты все склянки, даже не интересуясь их содержимым.

— Позвать сюда Гражину, — распорядился Завиша.

— Останешься с королевой, — приказал он явившейся девушке. — Не отходи от нее ни на шаг. Если что понадобится, стукнешь в дверь.

― Да здесь нет двери, ― заметила служанка.

― Скоро появится, ― пообещал Завиша.

Мужчины, по знаку подканцлера, покинули комнату, оставив Ядвигу наедине с Гражиной.

Вот уже без малого две недели Ягайло с дружиной бояр неутомимо скачет по бескрайним просторам Великого княжества Литовского. Начав охоту в предместьях Вильно, небольшой отряд к этому времени переместился в леса Черной Руси. Добыча была солидная: ежедневно в столицу отправляли по две-три телеги, доверху груженые мясом и шкурами.

Великий князь вошел во вкус этого занятия, и теперь ничто не могло его остановить.

Немного поубавив живности во владениях Витовта, Ягайло поспешил в направлении Витебского княжества. «У нас с двоюродным братом мир, но в своих лесах как-то спокойнее», — рассудил он.

Однажды, когда охотничья дружина расположилась на привал, к сидящим у костра подошел человек. Люди настолько были увлечены своими делами, что позволили ему приблизиться на несколько шагов.

— Альгимунт Гольшанский! — первым заметил гостя Монивид.

— Беспечно ведете себя, ваше величество, — заметил подошедший, оказавшись перед Ягайлом.

— Как он ко мне обратился? — спросил великий князь. — Это что-то новое, Монивид.

Боярин, видимо, сообразил, в чем тут дело и шепнул на ухо князю:

— Отойдем в сторону, там и выслушаем Гольшанского.

— Что, Альгимунт, не можешь отвыкнуть от общения с королевами? — ехидно спросил Ягайло. — Будь проще — я разрешаю.

— Как тут отвыкнешь, когда мой господин без пяти мгновений король.

— Альгимунт хочет сказать, что Елизавета венгерская согласилась отдать за тебя дочь, — высказал свою догадку Монивид.

— Не совсем так, — поправил его Гольшанский. — Елизавета отослала нас к Ядвиге в Краков, сказав, что не вольна распоряжаться судьбой королевы Польши. Впрочем, сама Елизавета встретила наши предложения благосклонно и обещала содействие в заключении брака.

— И вы поехали в Польшу?

— Да.

— Расскажи теперь подробнее, как вас приняла Ядвига, как она выглядит, хороша ли собой? — попросил великий князь.

— Помилуйте, ваше величество, мы и в глаза ее не видели, — взмолился Альгимунт.

— Так какого лешего вы с Ганулом делали в Польше?

— Выполняли твое поручение, князь, — обиделся посол. — И надо сказать, не без успеха.

— Интересно, кто же обещал отдать Ядвигу мне в жены, если вы утверждаете, что я без пяти мгновений король?

— Завиша.

— Кто такой Завиша? Родственник моей невесты?

— Нет. Это подканцлер Польши.

— И на его слово можно положиться?

— Более того, слово Завиши поляки воспринимают как закон.

— Так, когда же я получу в приданое Польшу? — загорелись желанием глаза Ягайлы.

— Это зависит от того, как ты сумеешь договориться с польскими послами.

— Где же они?

— Верстах в десяти отсюда. Они вместе с Ганулом остановились в домике ловчего.

— Так поспешим к ним! — призвал Ягайло.

— Подожди, князь, — остановил его Монивид. — Спешить не надо. Дадим полякам почувствовать, что не мы в них нуждаемся, а они в нас. И еще: такие дела не устраиваются в жалком охотничьем домике.

— Есть поблизости приличный замок, где можно принять польских послов?

— В верстах шестидесяти отсюда Крево, ваше величество, — ответил Монивид.

Последние слова магически подействовали на Ягайлу: он расправил плечи, на лице появилось выражение надменности и горделивости.

— Годится. Пошли кого-нибудь за матерью, Монивид, — распорядился претендент на корону Польши.

— И братьями?

— Их то, зачем?

— Вероятно, придется подписывать договор с поляками. Создадим видимость, что выражаем волю всего народа, — посоветовал боярин.

— Поступай, как знаешь, — махнул рукой Ягайло.

Переговоры в Кревском замке тянулись не одну неделю. Поляки, кроме предложения руки и сердца своей королевы, привезли еще массу пожеланий доброй польской шляхты и магнатов, которые будущему королю следовало исполнить. Первоначально аппетит поляков поверг в ужас Ягайлу и его окружение. После продолжительных споров было решено остановиться на следующем варианте договора, получившего впоследствии названия Кревской унии:

1. Польша и Великое княжество Литовское соединяются в одно государство.

2. Весь народ Литовского княжества принимает римскую веру.

3. Великокняжеская казна перевозится в Краков и употребляется одинаково на пользу Литвы и Польши.

4. Ягайло обязуется выплатить двести тысяч флоринов Вильгельму австрийскому за невозможность выполнения обещаний, данных последнему.

5. Ягайло обязуется возвратить всех пленных поляков из Литвы и заплатить выкуп за тех пленных, которые находятся в других странах.

6. Ягайло обязан вознаградить землевладельцев за все издержки, понесенные ими во время последних литовских походов.

7. Войско Великого княжества Литовского должно оказать Польше помощь в изгнании венгров с южных границ.

8. Ягайло обязуется возвратить Польше все земли, когда-либо и кем-либо отнятые у нее.

9. По избрании королем, Ягайло обязуется раздавать почести и должности во всех областях Польши только местным землевладельцам.

10. Замки, города и староства король обязуется раздавать только людям рыцарского звания и уроженцам королевства.

11. Король обязуется ограничиться податью в размере двух грошей с каждого оседлого лана.

12. Бракосочетание Ядвиги и Ягайлы состоится только после принятия им католического вероисповедания.

Спытко мельштынский, как представитель королевы Ядвиги, поставил число: 14 августа 1385 года. Затем поляк подвел черту под договором и размашисто расписался. Пергаментный свиток перешел в руки Ягайлы.

Великий князь вопросительно посмотрел на княгиню Ульяну, затем перевел взгляд на Монивида. «Подписывай, а там будет видно», — говорили глаза боярина.

Витиеватые крючки Ягайлы легли рядом с еще не просохшим автографом Спытки мельштынского. Следом за ним документ утвердили Витовт, Скиргайло и Корибут.

Уже вечером, когда Ягайло остался наедине с Монивидом, он задумчиво произнес:

— Не много ли я пообещал полякам?

— Много, князь, но пообещать, еще не значит выполнить.

— А моя невеста как из себя? — спросил вдруг Ягайло равнодушным голосом, словно речь шла о чем-то второстепенном.

— Говорят, красавица, — ответил боярин. — А впрочем, не все ли равно, ваше величество?

Жемайтия — западная часть Литвы. С 1260-х гг. вошла в состав Великого княжества Литовского.

Аукштайтия — центральная и восточная часть Литвы. Название происходит от литовского aukstulinis (верхний), в отличие от названия жемайтов, что живут на нижнем течении Немана.

Сулица — короткое метательное копье. В войске Великого княжества Литовского было на вооружении и конницы и пехоты. Употреблялось в 12 — 14 вв.

Перкунас — у литовцев верховное языческое божество, бог грома и молнии.

Баллиста — метательная машина. Обычно использовалась для разрушения крепостных стен. Баллисты метали тяжелые стрелы, камни, окованные железом бревна, бочки с горящей смолой.

Варяжское море — Балтийское море.

Бельт — Балтийское море.

Комтур — управляющий замком и прилегающей к нему территорией в Тевтонском и Ливонском орденах. Во время войны комтур командовал войском своего замкового округа.

Фохт (Vogt) — в средние века в Германии и Швейцарии чиновник, наместник императора, он же и судья. С XI в. должность фохта превращается в наследственный лен. Фохт — также вассал епископа, управитель церковных земель и судья.

Ландмаршал — командующий войском Ливонского ордена. Второе лицо после магистра в орденской иерархии.

Мазовия — восточная часть Польши.

Посполитое рушение — всеобщее ополчение.

Итиль — река Волга.

Альгис — бог пути у литовцев.

«Война эта длится десятки лет…» — 1337 — 1453 гг. — Столетняя война Англии с Францией.

Пиррова победа — Пирр (319 — 273 гг. до н. э.) — царь Эпира, крупнейший полководец эллинистической эпохи. В битве при Геракле в 280 г. до н. э. его наемное войско нанесло римлянам поражение, в 279 г. до н. э. при Аускуле Пирр вновь разбил римлян, но его армия понесла такие потери, что полководец воскликнул: «Еще одна такая победа и я останусь без войска!» Отсюда идет выражение: «Пиррова победа», что значит победу, равнозначную поражению.