Если бы я мог, то выколол себе глаза, чтобы больше никогда тебя не слышать. Если бы я мог, то залил себе уши воском, чтобы больше никогда тебя не видеть. Я бы выжег твое имя каленым железом из моей памяти. Я бы выцарапал твое имя ногтями на своей груди, чтобы забыть его. Я бы вырвал свое сердце и кинул его в бездну, чтобы оно замолчало. Георг сказал, что теперь знает, как звучит боль. Говорит, я кричал. Пронзительно. Дико. Кричал и никак не мог остановиться. Всё кричал… Кричал… Потом выл. Георг хватал меня за руки, пытался что-то сказать. Я не помню. Я кричал. Хотя сначала я не поверил. Даже усмехнулся и послал голос к черту. Потому что такого не может быть. Голос настаивал. Сказал, что похож… описание… вещи… Я не помню. Георг сказал, что я закричал, и он сразу всё понял…

Он занимался всем. Позвонил Густаву, и тот сразу же приехал. Сорвался из отпуска и первым же рейсом прилетел в Берлин. Я не помню. Я сидел в твоей спальне без единой мысли в голове, смотрел на твою фотографию на стене и задавался всего одним вопросом: «Как ты мог так подло поступить со мной? Ты же обещал… Всегда вместе…» Густав орал на меня. Спрашивал, как я мог так поступить с тобой? Почему ничего не сказал, не попросил помощи? Почему взвалил все на себя? Что я мог ответить? Что ты сходишь с ума от одиночества? Ненавидишь меня? Боишься выглядеть беспомощным? Что стесняешься и злишься? Что после визитов гостей на несколько дней впадаешь в депрессию и никого не хочешь видеть, в том числе меня? Кому понравится жалость к себе? От бессилия Густав даже ударил меня. Если бы ты был со мной, то мгновенно оказался бы рядом и врезал обидчику. Но рядом был только Георг, а я… Я смотрел на твою фотографию и пытался понять — ну почему же ты поступил со мной так подло? Они что-то хотели. Я не помню. Что-то говорили, что-то просили. А у меня в груди разливалась чудовищная пустота. Разливалась, сжимаясь в точку. Меня разрывало на части. На атомы… Помнишь, однажды в школе нам показывали фильм о вреде абортов? Помнишь, там вакуумной трубкой высасывали ребенка? Эта точка так же засасывала меня живьем, разрывая плоть и разум. Я хочу порвать свою кожу, чтобы не было так мучительно больно. Я хочу вопить на весь мир о своем горе. Я хочу, чтобы ты почувствовал хотя бы маленькую толику того, что сейчас чувствую я! Ненавижу тебя! Ненавижу всей душой! Ты не мог так со мной поступить! Вернись, умоляю, вернись! Тебя там нет. Это не ты. Меня обманули… Ты позвонишь, я знаю, ты обязательно позвонишь. Позвонишь и будешь смеяться. Ты красиво смеешься. Заливисто, солнечно. Вернись!!! Ну же, вернись!!! Вернись!!! — кричал я тебе, а Георг снова хватал меня за руки, потому что я рвался на улицу. Надо бежать. Надо найти. Надо спасти и защитить. Шутка затянулась, дурак! Вернись же, придурок сраный! Вернись, умоляю тебя… Спаси… Хотя бы позвони… Ну что тебе стоит? Набери мой номер, тварь! Защити… Георг сказал, что это нормально, я и так держался несколько часов. А потом я моргнул, и всё исчезло. Я не помню…

— Пора, — Густав протянул мой свитер.

Я отстраненно кивнул и лег на твою подушку. Она больше не пахла тобой.

Хотелось выйти.

В окно.

Мы всегда были вместе, плечо к плечу. С самого рождения. Задолго до рождения. Мы всегда поддерживали друг друга. Были сообщающимися сосудами. Когда тебе становилось плохо, я брал все на себя. Когда мне хотелось скрыться от всех, ты прятал меня от мира. Я не смогу, я не выживу без тебя. Мы же одна душа на двоих. На одной волне. Мы один человек, только в двух телах. Ты — это я. Я — это ты. Вернись, почувствуй, как мне плохо, вернись! Слышишь, вернись… Иначе я тоже умру. Умру тебе назло, придурок! И чтобы тебе было так же больно, как мне. Ну, пожалуйста, вернись, родной мой… Заклинаю, вернись…

— Давай, парень, соберись, — хлопнул меня по плечу Георг.

Наверное, он хотел услышать хоть какой-то ответ. А я смотрел в пустоту перед собой, отмечая, что она уже добралась и до моего тела. Раздувает его. И я с интересом ждал, когда же моя никчемная оболочка все-таки лопнет.

Густав наклонился к моему уху и очень тихо, одними губами прошептал:

— Я верю в него. А ты? Билл, ты же всегда его чувствовал. У вас же это… ментальная связь… Близнецы… и все дела… Ты… Лично ты, что чувствуешь?

Не важно… Ничего неважно… Тебя нет, и не важно…

— Я знаю, это тяжело. Я знаю, как сильно ты привязан к брату,

Не знаешь.

— понимаю, что ты чувствуешь,

Не понимаешь.

— но ты должен быть сильным,

Я никому ничего не должен.

— чтобы пережить это.

Зачем?

— К тому же,

Я хочу к Тому…

— ну, сам подумай,

Я хочу к Тому.

— как он мог попасть туда?

Я. Хочу. К. Тому.

— В конце концов,

Я хочу к Тому!

— Тому это не понравилось бы.

— Я ХОЧУ К ТОМУ!!!

— Тссс… — Густав прижал меня к себе, пока я вырывался и кричал.

Я так хочу к Тому…

На асфальте валялось грязное небо. Я стоял на нем ногами и тушил об него бычки. Тушил и тут же закуривал новую сигарету… Густав неловко перекладывал зонт из руки в руку, пытаясь одновременно закурить, поговорить по телефону и отдать мне пачку сигарет. Георг скрылся в глубине старого желтого здания. Он просил подождать. Я не спешил. Я курил… курил… курил… Я состоял из дыма и горечи. И ни одной мысли… Не помню.

Кузнечик настороженно замер на широком листе старого лопуха. Длинные толстые усы напряженно шевельнулись, ощупывая окружающий мир. Вроде бы мир никакой враждебности не проявлял. Кузнечик едва заметно шевельнул коленцами и вновь запел. Билл улыбнулся. Он боялся, что неловким движением секунду назад спугнул насекомое, однако оно вновь застрекотало. Парень закусил кончик ручки и закрыл глаза. В голове начали вспыхивать слова. Они выпуклыми серебристыми буквами летели из темноты, и он почти видел их, осязал, мог даже разобрать и сложить в незамысловатые рифмы. Но в какой-то момент буквы превращались в непонятную вязь, и он терял нить песни.

Он обвел взглядом ликующий зал. Софиты слепят. Билл видит, как в воздухе летает пыль, но совершенно не видит людей в партере. Прислонил к мокрому лбу ладонь, сложенную козырьком. Все равно ничего не видно. В темноте трибун то и дело вспыхивают многочисленные вспышки-звездочки, превращая зал в бесконечный космос. От криков и визга закладывает уши. Из черноты в него летят мягкие игрушки, светящиеся палочки, лифчики и трусы. Не навернуться бы на глазах двадцати двух тысяч истерящих девушек. Неожиданно прожектора осветили зал. И он увидел стадион во всей красе. Тысячи, десятки тысяч человек отдавались ему — тоненькому и невесомому подростку — полностью, без остатка. Они тянули к нему руки и визжали! Море рук! Океан рук! Все внимание приковано только к нему. Билл наслаждался сумасшествием поклонников. Лучшая музыка для его слуха. Лучшая картинка для его взгляда. Он кайфовал. Гордо глянул в зал, словно бог, величественно и снисходительно. А потом недоуменно закусил губу. Он был счастлив. И он до сих пор не верил, что все эти люди пришли сюда только ради него.

— Дайте мне услышать вас! Громче! — радостно закричал в микрофон.

И зал ответил ему взрывом эмоций! Казалось, от визга крыша взлетит, а стены рухнут. От зала шла волна всеобщего обожания. Настолько она сильная, такая она мощная. И он — бог этой энергии.

Билл состроил недовольную гримасску, изогнул бровь. Пальцы сделали несколько волнообразных движений: «Ну, так себе…Фиговенько…»

— Громче!!

Зал отозвался еще громче. Но юного бога это не убедило. Он хотел не просто криков, он хотел большего. Он хотел, чтобы мир принадлежал только ему.

— Еще громче! Кричите, как можно громче!!!

Зал отдавался ему с отчаяньем, бился в экстазе. На мгновение Билл испугался, что мир лопнет, как стекло, и рассыплется мелкой крошкой у его ног. Он царственно одарил поклонниц взглядом, а в душе все так же билась маленькая бабочка удивления — неужели это я вас так завел?

Билл прощебетал, как счастлив быть сегодня в этом прекрасном городе (название которого он так и не вспомнил), как он ему понравился (хотя они все проснулись за пять минут до выхода из турбуса и умывались уже в гримерке), и объявил следующую песню. Повернулся к зрителям спиной, начал ногой выстукивать такт. Густав самозабвенно играл на барабанах. Георг вальяжно прогуливался по краю сцены, словно кот, попавший в молочную лавку. Билл видел, как друг с хитрой ухмылкой разглядывает первые ряды — на том конце сцены тому активно показывают сиськи. Ох… Билл покосился на Тома. Брат весь концерт категорически избегал контакта с ним. Все-таки злится, гаденыш.

Билл второй день жил от кресла до кресла. Или до диванчика, если очень повезет. Но больше всего он полюбил свою полку в автобусе, на которой можно размазаться и забыться. Он старался держаться и даже пытался улыбаться на людях, втайне мечтая превратиться в пиксель и раствориться в ряби окружающего мира, чтобы никто и никогда не нашел. Правда, с превращениями были проблемы, окружающий мир бесил, злили копошащиеся в его нутре журналисты, что пятнадцать минут назад доставали его тупыми вопросами, на которые он отвечал миллион раз. Раздражали друзья, смеющиеся слишком громко. Нервировал слишком яркий свет в гримерке. Слишком громко елозят ножки стула по полу, противно скребутся вилки по пластиковым тарелкам… Слишком звонко капли дождя стучат в окно. Слишком… Он задержал дыхание и медленно выдохнул. Все слишком, и от этого хотелось превратиться в тот злосчастный пиксель… Билл сжался в кресле, пытаясь согреть ледяные руки о чашку с чаем. Сама мысль, что надо что-то проглотить, вызывала боль в горле. Кадык дернулся. Он сморщился. Больно. Вчера он еще мог говорить. Сегодня после концерта Билл хрипел и царапающе кашлял. Нет, он мог говорить, и даже не шептать, а полноценно орать, но горло драло так, словно он всю ночь глотал гвозди и пропихивал их металлическим ершиком.

Одиннадцать вечера. Можно считать, что уже наступил выходной. Тур-менеджер только что просветил, где они остановятся и какие у группы планы на ближайшие двадцать четыре часа. Билл не слушал. Он пытался свернуться калачиком в кресле, подобно большому коту, который пристраивается на маленькой табуретке для куклы. Ноги мешали. Том подхватил их сумки, посмотрел пристально, указал взглядом на дверь. Билл скуксился, жалобно сложив брови домиком.

— Помочь? — несколько равнодушно спросил брат.

Он улыбнулся так, будто у него болят все зубы разом, качнул головой. Нехотя встал. Надо сейчас пройти сотню шагов до выхода. В дверях нацепить маску счастья… В последнее время он и сам не замечает, как на губах возникает идеальная голливудская улыбка, как он машет кому-то из уже знакомых фотографов, как все-таки расписывается на сунутой кем-то бумажке — его фото, сделанное пару лет назад, рассеяно пожимает руку какой-то девчонке, которая едва не падает от этого в обморок. В голове крутится мысль, что все его улыбки — это осколки, которые он склеивает по утрам, а потом привычным движением лепит на губы. Его улыбка стала холодной и страшной, как у манекенов в витринах. Как же все лживо. Как все неправильно. Но об этом он подумает потом. Сейчас главное забраться в машину и снова сжаться в пиксель. Черт, Шульц же обещал, что этот чудо-препарат будет действовать дольше, чем два часа, отчего же сейчас так плохо?

В отеле Шульц осмотрел его еще раз. Обработал горло, заставил выпить горсть таблеток, сделал укол. Билл безропотно глотал горькую гадость, давился, когда врач без предупреждения пшикал аэрозоль в самую глотку, и устало кивал, когда тот объяснял что и как, по какой схеме пить. Билл все равно не запомнит. Надо Тому сказать. Он умный.

Веки тяжелые и воспаленные, глаза режет, как будто его весь день возили мордой по песку. Холодно. Как же холодно. Тело мелко дрожит. Он понимает, что надо просто расслабиться. Всего лишь расслабиться. И на несколько секунд это получается. А потом все равно дрожит. Очень холодно. Надо попросить еще одно одеяло и включить кондиционер на максимальное тепло. Но для этого надо встать, вылезти из-под нагретого одеяла и добраться до пульта на столе.

Холодно.

Слабость.

Натянуть одеяло повыше.

Спрятаться под ним с головой, завернуться, как в кокон.

Как же болят глаза. Почему же температура не падает? Холодно… И кажется, что под кожей лед. Сама кожа горячая, а внутри холод. Черт, как бы еще раздеться? Не будет же он спать в спортивном костюме… Впрочем, почему нет? Он теплый. А там холодно. Наверное, его поселили в самый холодный номер отеля.

— Билл? Ты спишь? — тихо спросил Том, просачиваясь в номер. Билл не видел его. Чувствовал. Том всегда так приходит — тихо, как вор. — Черт… Жара, как в инкубаторе. Ты тут яйца что ли высиживаешь? — фыркнул.

Он ощутил, как брат осторожно подобрался к нему на четвереньках по большой кровати. Засунул руку под одеяло, без проблем нащупывая холодные пальцы. Недовольно вздохнул. Сел рядом.

— Говорил же тебе, не стой на сквозняке, — проворчал он. — Шульц сказал, что дал тебе сильное лекарство, за пару дней на ноги поставит. Ты давай, бери себя в руки, у нас же тур. Ты сможешь, я знаю.

Билл дернул плечом.

— Я знаю, — улыбнулся Том.

Он сидел молча. В коридоре слышались голоса, смех. У них горел ночник. Билл дрожал. Том погладил его по плечу, протяжно вздохнул.

— Хочешь чаю?

Покачал головой.

— Горло бы погрел. Сорвал ведь. Болит…

Опять качнул головой. Том шумно выдохнул. Еще раз погладил его по плечу.

— Я мед купил на заправке. Твой любимый. Луговой. Будешь?

Он не ответил.

— А что хочешь?

Билл чуть приспустил одеяло, так, чтобы было видно только глаза, и жалостливо посмотрел на брата. Ночью ребята хотели через служебный вход удрать из отеля и побродить по городу. Он слышал, как они обсуждали это перед концертом.

— Да куда я от тебя, больного, уйду? — страдальчески закатил глаза Том.

Билл посмотрел еще жалостливее. И идея с побегом принадлежала брату.

— Нет, у меня не было планов на вечер. Какие могут быть планы, когда ты болеешь?

Он изогнул вопросительно бровь.

— Ванна с пеной… — довольно протянул брат. — Сигарета и чуть-чуть виски.

Глаза улыбнулись и исчезли под одеялом.

Том задумчиво сполз с кровати. Рассеянно побродил по комнате, перекладывая с места на место вещи брата. Взгляд наткнулся на меню из местного ресторанчика. Поразмыслив, он заказал в номер чай с лимоном.

Билл вредничал. Том тщетно суетился около кровати, пытаясь заставить его выпить лимонно-чайный напиток. Брат лишь плотнее заворачивался в одеяло, категорически отказываясь вылезать наружу.

— Я буду звать тебя моя гусеничка, — хохотал он, когда очередная попытка добраться до больного провалилась с треском. — А утром из этого кокона вылупится бабочка. Билл, как думаешь, ты на кого больше будешь похож — на махаона или бражника? Кстати, бражник еще и пищит, совсем как ты сегодня на концерте, — закатился от собственной шутки.

Из-под одеяла показался кулак. Том ухватился за него и отдернул одеяло. Билл недовольно сморщился.

— Надо погреть горло, — с улыбкой, очень ласково произнес Том.

Билл капризно выпятил нижнюю губу.

— И никаких возражений.

Он поил его с ложечки, как много лет назад поила мама, что-то говорил ласковое, сюсюкался, словно Биллу не двадцать, а от силы пару месяцев. И в этой трогательной заботе скрывалась вся их бесконечная любовь друг к другу, вся нежность, которую непринято показывать на людях. Билл растворялся в брате так же, как брат растворялся в нем. Они всегда были одним целым, всегда рядом, всегда вместе.

— Не переживай, завтра отдохнешь, отоспишься, и все опять будет хорошо. Это от переутомления, — гладил он его по плечу.

А потом Том лежал рядом и рассказывал, как парни звали в город, как в его номере они выбирали ночной клуб, как бегали и переодевались, спорили, решали брать или не брать с собой охрану. Билл изо всех сил боролся со сном, иногда кивал или вяло улыбался, уткнувшись носом ему в плечо. Голос брата действовал успокаивающе. Звуки становились гулкими и расплывчатыми. Ему вдруг показалось, что он под водой, что, как когда-то, от Тома его отделяет лишь тонкая пленка, которую он никак не может прорвать руками. Он чувствовал удары его сердца, ощущал легкие прикосновения. Сердце билось спокойно и медленно, словно прислушиваясь к другому сердцу. Слабость разливалась по телу, наполняя веки тяжестью. Мыслям лень шевелиться. Они как будто перетекают из одной ладони в другую, переливаются, и Билл даже мог дотронуться до них рукой, если бы захотел. Хотя нет, это не его мысли, это слова брата блестят перед глазами, как конфетти на их концерте. Хороший концерт был сегодня. Том постоянно крутился рядом. Георг и Густав подпевали на бэк-вокале, зал половину песен спел за него. Билл вздрогнул, когда сквозь полудрему ему показалось, что он споткнулся на сцене и рухнул в пугающую пустоту зала, в котором не было ни одного человека: пустой зал — его личный кошмар. Но чья-то сильная рука не дала упасть. Билл попытался подумать, кто бы это мог быть, но мысли путались, цеплялись друг за друга и растворялись, так и не родившись. Он что-то пробормотал, завозился и отодвинулся от слишком горячего брата. А Том так и лежал рядом, с мягкой улыбкой рассматривая бледного, словно призрак, близнеца. Он слишком хрупкий, будто соткан из тумана. Том осторожно дотронулся до его пальцев и сжал их. У братьев не принято показывать свою нежность при окружающих, не принято на глазах у посторонних заботиться друг о друге. Зато так хорошо побыть с братом наедине и поболтать ни о чем. Особенно, когда тот молчит. Он улыбнулся.

— Я — это ты, — прошептал с гордостью.

Пальцы Билла непроизвольно дернулись во сне.

Том поправил одеяло на брате и закрыл глаза:

— Я знаю.

— Пан Мадей, выслушайте меня! — мальчишка лет тринадцати взволнованно переминался с ноги на ногу и теребил лацкан клетчатого пиджака.

— Только быстро, Джон, я очень спешу. — Анджей посмотрел на часы и отметил, что уже опоздал.

— Я тут придумал мелодию, но мистер Леви говорит, что это полный отстой… ой… дерьмо… эм… черт… плохо в общем. — Он зажал рот и на мгновение потупился.

Дьявол… Анджей еще раз посмотрел на часы. Н-да… Это полный отстой… В смысле дерьмо… Короче, плохо. Его уже ждут.

— Окей, пойдем, посмотрим, что ты там насочинял.

Он толкнул дверь в ближайший кабинет. Джон суетливо заметался за его спиной, потом юркнул под рукой к столу, на котором лежала гитара. Анджей присел на край парты и сложил руки на груди, приготовившись слушать. Мальчик долго пристраивался на табурете, словно от этого что-то зависело. Потом глубоко вдохнул и ударил по струнам. Анджей поморщился. В целом, Клиффорд был прав, мелодия оказалась наредкость бездарной. Он зря тратит время.

Минут через пять, когда его сознание окончательно взбунтовалось, Анджей прервал юное дарование:

— Джон, давай вот что сделаем. Есть, конечно, недочеты, но не все так критично. — Хотя, если честно, все было гораздо хуже. Клиффорд прав тысячу раз. — Переложи музыку на ноты, как ты ее слышишь, и подойди ко мне попозже, попробуем разобраться, что тут не так и как это исправить. Я буду здесь до вечера. Постараюсь урвать для тебя полчасика, договорились?

— Спасибо, пан Мадей! — радостно подскочил мальчишка. — Я знал, что вам понравится.

Анджей вежливо улыбнулся и поспешил к себе в кабинет. В его музыкальной школе, между прочим одной из лучших частных музыкальных школ в Беверли Хиллс, обучалось всего пятьдесят детей. Каждого ученика он знал по имени, каждый мог обратиться к нему за помощью. Анджей не отказывал никому, хотя сам не играл совсем.

Походя мимо зеркала, замер ровно на секунду — пригладил рукой темно-русые волосы, чуть прикрывающие уши, поправил галстук и одернул темно-коричневый вельветовый пиджак. Ему всего двадцать семь. Странно Анджей никогда не замечал, что в этом пиджаке он похож на замшелый старый пень. Он надел на лицо великолепную улыбку. Если ты улыбаешься — ты успешен. Вздохнул, опустив уголки губ. Старый замшелый пень. Улыбайся, кретин.

Кроме школы Анджей владел ночным клубом. Тоже весьма популярном на этом побережье. Три года назад он очень агрессивно, не без связей, конечно, вошел на рынок развлечений, предложив звездным обитателям качественную и разнообразную музыку на любой вкус. Через полгода в клуб пана Мадея выстраивались очереди и бронировались столики за неделю. Лос-Анджелес — столица развлечений, город грез и исполнения надежд. Он предложил городу развлечение. Городу его идея пришлась по вкусу.

У дверей его встретила Ева — помощница, доверенное лицо и самый близкий друг. Как всегда безупречно одета в строгий серый костюм по фигуре, идеально накрашена и гладко причесана. Дома она становилась совершенно другой — носила дурацкие футболки с зайчиками и розовые шортики.

— Где ты ходишь? — проворчала она. И тут же обеспокоенно спросила, заметив бледный вид и потухший взгляд: — Ты хорошо себя чувствуешь? Анджей, может, домой поедешь? Тебе нельзя перенапрягаться.

Он устало вздохнул:

— Сделай мне кофе. — Нацепил на лицо улыбку. Он знает, что за дверью его ждет очередное юное дарование, которое будет объяснять, по какой причине достойно выступать в его клубе наравне со звездами. Анджей знал, что позволит ему это сделать, если тот будет достаточно убедителен и оригинален. Он всегда разрешал. Много лет назад в его группу точно так же поверили. Через четыре года у их ног был весь мир, четыре континента. По континенту в год. Улыбка стала мягкой и искренней. Анджей решительно переступил порог кабинета.

Спиной к нему в кресле сидело нечто худое, с высвеченными до белизны волосами, лежащими на макушке каким-то замысловатым начесом. Еще одна жертва дешевых парикмахеров с амбициями крутых стилистов.

— Простите, — доброжелательно произнес Анджей, садясь в мягкое кресло. — Дети… Они всегда требуют внимания.

Нечто скрывало глаза под большими очками. Анджей быстро скользнул взглядом по шее и плоской груди — парень. Каких только фриков к нему не заносила судьба… Что поделать — на сцене его рок-клуба хочется выступить многим. У нечто были пухлые губы и идеально-ровный, словно очерченный по линейке, нос. Искусственный от и до. Анджей не любил пластмассовых людей. Они напоминали ему кладбищенские цветы. Он едва заметно поморщился.

— Я понимаю, — ответило нечто по-немецки.

По коже волной пробежала дрожь. Затем холодок спустился с шеи до самого копчика. Ладони стали влажными, а над губой выступил бисер пота. Он вцепился в гостя взглядом. Тот улыбнулся робко и снял очки. Сердце подпрыгнуло, душа сжалась в точку.

— Я искал тебя, Анджей Мадей. Искал пять лет. Каждый день. Я вспоминал о тебе пять лет. Каждую ночь. Я нашел тебя, Анджей Мадей. Пан Мадей.

Анджей сделал вдох только тогда, когда почувствовал — задыхается. Сглотнул, глядя в широко распахнутые, влажно-блестящие глаза, в которых отражалось столько всего — от детского восторга до панического испуга. Анджей кое-как удержал кривую улыбку на лице. Откинулся на спинку, закурил. Судорожно сжатые пальцы гостя, которыми тот вцепился в подлокотники. Дрожащие руки Анджея. Дернувшийся кадык и резко сузившиеся глаза. Его застали врасплох. Он не готов. Он не может.

Гость рассматривал его. Медленно скользил взглядом по лицу, словно пытаясь увидеть в каждой черточке что-то родное и нежно любимое, по плечам, по воротнику кипельно-белой рубашки и идеальному узлу галстука. Остановился на руках.

— Мог не утруждаться, — с трудом разлепил Анджей губы, чувствуя усиливающийся холод в груди. В голосе зазвучала прежняя обида, которая, казалось, давно умерла. По крайней мере, он думал, что она умерла, что переболело, прошло, отвалилось, как кровавая корка с зажившей раны, пусть и очень глубокой, но затянувшейся, покрывшейся нежной розовой кожицей.

Человек напротив хмыкнул, опуская голову и кусая губы. Анджей заметил, как у гостя сорвались с деревянного подлокотника пальцы и задрожали руки. И он тут же их переплел на груди таким привычным и до боли знакомым движением. Потом резко вскинул подбородок и широко улыбнулся. И это движение Анджею тоже хорошо знакомо — фальшивый оскал все в угоду публике. Он чувствовал, что незваный гость держится из последних сил. У самого-то в горле стоит комок, колючий, холодный, с которым ничего невозможно сделать, а ладони болят и покалывают, сердце в ушах мешает мозгу думать.

— Не мог, — наконец-то пробормотал парень сквозь зубы, уставившись в сторону, нервно подергивая коленкой.

— Что тебе надо? — тихо спросил Анджей. Рана кровоточила и ужасно болела. Казалось, что вот-вот и на белоснежной сорочке проступят ярко-красные пятна. Из-за этого хотелось разорвать ее на груди. А еще хотелось выплюнуть сердце на пол, разорвать кожу, выпустить боль наружу, лишь бы она уже оставила в покое его тело и не терзала больше сознание. И кричать. Кричать так, чтобы стекла полопались, а люстра оборвалась и упала, рассыпавшись хрустальными кристаллами по паркету, чтобы птицы тревожно взметнулись в небо, а люди на улицах закрутили головами.

— Я пришел за тобой. — Ему тяжело говорить. Голос срывается, дрожит, затихает на полуслове. Нервозно выдранная сигарета, щелчок зажигалки. Жадный вдох сигаретного дыма, закрытые на секунду глаза. Лихорадочное состояние, которое невозможно унять…

— Ты зря проделал этот путь. — Анджей запрокинул голову назад и закрыл глаза, выдыхая тонкой струйкой сизый дым, пряча стоящие пеленой слезы. Пусть он уйдет, пусть оставит его. Он настолько привык быть один, что не потерпит больше чужих в своем малюсеньком черном мирке.

— Я шел к тебе пять лет. — Руки дрожат. Сигарета ломается. Падает на джинсы, пробегая по ноге десятком искорок. Он не замечает всего этого.

— Это не мои проблемы. — Анджей нажал кнопку селектора. — Ева, проводи гостя, он уходит.

— Том… — тревожно подался он вперед.

Анджей недовольно сморщился.

— Том умер пять лет назад. Давай не будем.

— Том! Том! Том! Том! — упрямо выкрикнул гость, вскакивая. — Том! Я искал тебя пять лет. Я знаю, что обидел тебя. Я сорвался, устал и сорвался, это был нервный срыв. Думаешь, мне легко было видеть тебя беспомощного? Думаешь, мне легко было разговаривать с врачами и слышать, что всё бесполезно? Думаешь, мне было легко? — Его трясло. Руки, губы, тело. В глазах стояли слезы. — Прости меня… Мне нужен был небольшой тайм-аут. Всего несколько часов, чтобы привести себя в порядок… — Он резко отвернулся, шмыгнул носом. — Я купил тебе всего… что ты любишь… — произносил на выдохе в сторону. — Самое вкусное… Я принес тебе из французской кондитерской ягоды в их вкусном креме… Свежие… Как ты любишь… Эти дурацкие фисташковые макарони… Я сам выбрал каждую для тебя… Тридцать шесть штучек… Ты ведь никогда не мог ими наестся… А тебя нет… Я искал.

— Нашел? — перебил его Анджей.

— Нашел, — повернул мокрое лицо.

Анджей швырнул платок на стол.

— Молодец. Вытри сопли и уходи.

— Том, — тихо произнес он.

— Том умер, — зашипел Анджей.

Он упрямо поджал губы и настырно отчетливо повторил:

— Том. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, вернись домой. Если ты хотел наказать меня, то те пять лет ада я и врагу не пожелаю. Пожалуйста, вернись домой или позволь мне остаться рядом с тобой.

— Ты опоздал. У меня есть Ева. Я живу в маленьком домике, там нет места для чужих.

Он снисходительно улыбнулся:

— Для чужих?

— Для чужих, — раздраженно вскочил Анджей. — Уходи, иначе я вызову охрану.

Он сразу сник, ссутулился. Улыбка исчезла с лица. Подошел к нему вплотную, принялся любоваться, как будто гладя кончиками пальцев по щекам, скулам, подбородку, но не смея дотрагиваться.

— Знаешь, каково это разговаривать со своим отражением в зеркале? День за днем, — шептал он одними губами. Но каждое слово ударом молота отдавалась в голове Анджея, причиняя физическую боль. — Знаешь, каково это искать тебя взглядом в толпе и любоваться собственным отражением в витринах? День за днем. Знаешь, каково это просыпаться и думать, что вот сегодня-то у тебя совершенно точно все получится, а вечером засыпать и уговаривать себя потерпеть до завтра? Знаешь, что значит жить от рассвета до рассвета? Помнишь, я — это ты? Говоришь, Том умер пять лет назад?

Внезапно он крепко обнял его, уткнувшись носом в плечо, сжав так, что ребрам стало больно. Анджей замер от неожиданности. Лишь ноздри жадно втянули горьковатый запах дороги, неба, сигарет и парфюма. Тонкое тело дрожало, прижимаясь к нему. Он хотел отступить хотя бы на шаг, но руки не позволяли отодвинуться. Анджей почувствовал, как ноги подкашиваются, а грудь наполняется теплом. Сердце стучит так быстро, что, кажется, проломит ребра. Хотелось прижать его к себе, крепко обнять и больше не отпускать. Хотелось щекотать, дурачиться, как раньше. Но Том умер…

— Том умер… — отступил гость на шаг, глядя глаза в глаза. — Я жил только им эти пять лет. Только из-за него. — Улыбнулся кисло. Медленно пошел к двери, словно ожидая, что сейчас его остановят, спиной чувствуя взгляд.

Анджей вздрогнул, когда раздался хлопок закрывающейся двери. Устало потер глаза и помассировал виски. Хотелось умереть. Вяло улыбнулся. Том умер пять лет назад…