Санкт-Петербург
“Амфора”
2001
Перевод с английского А. С. Яковлевой
Оформление Алексея Горбачева
По эскизу Вадима Назарова
Моему самому лучшему и верному другу — маме
По случаю открытия Лондонской Национальной оперы в зрительном зале собрались члены королевской семьи, пресса и законодатели мод. Просочились даже музыканты и почти полностью заняли последний ярус под самой крышей.
Давали «Гиганта» — новое музыкальное творение еще не известного композитора Бориса Гроена. В антракте слышались обрывки разговоров:
— Божественно, дорогой!
— Говорят, это просто... просто последний шик! Нарочито фальшиво. Надо читать Эйнштейна, чтобы понять...
— Да, милый, я всем скажу, что восхищена. Но, между нами, это такая головная боль!
— Почему нельзя открыть Английскую оперу исполнением приличного английского композитора? Все это русское шутовство! — горячился какой-то полковник.
— Вы совершенно правы, — кивал его спутник — Но, видите ли, английских композиторов нет. Печально, но это факт.
— Ерунда. Им просто не дают дороги, вот в чем дело. Кто этот Левины? Грязный иностранишко, еврей! И больше ничего!
Человек, чуть поодаль прислонившийся к стене и наполовину скрытый занавеской, позволил себе улыбнуться. Это был Себастиан Левины — единоличный владелец Национальной оперы, известный в определенных кругах как Величайший Постановщик. Он был высоким и, что называется, в теле. Желтое лицо ничего не выражало, черные глаза напоминали бусинки, а огромные оттопыренные уши были словно созданы для карикатур.
Волны разговоров катились мимо него:
— Декадентски болезненно... невротично... незрело, — мимо проплыли критики.
— Потрясающе... божественно... восхитительно, милочка, — проследовали женщины.
— Не более чем раздутая посредственность.
— Полагаю, надо ожидать поразительного эффекта от второй части, «Машины». Эта первая часть — «Камень» — только вступление. Говорят, старина Левинн совсем спятил. Никогда не было ничего подобного.
— Странная музыка, не правда ли?
— Полагаю, идея большевизма? «Оркестры шума», так, кажется, их называют?
Это говорили молодые люди — несколько более образованные, чем женщины, и менее предвзятые, чем критики.
— Не приживется. Эффектно, но не более того.
— И все же, не знаю, есть ощущение, напоминающее всех этих кубистов.
— Левинн — хитрая лиса.
— Да-да, нарочно швыряет деньги на ветер — но получает их обратно.
— А сколько?.. — Голоса замолкли, словно все проглотили языки, как только была названа сумма.
Себастиан Левинн улыбнулся. Это были люди его круга
Прозвенел звонок. Толпа медленно схлынула и поплыла на свои места. Недолгая пауза, заполненная гомоном и смехом, и огни медленно потухли. Дирижер проследовал на свое место.
Перед ним раскинулся необычный оркестр, раз в шесть превышающий любой другой в Ковент-Гардене. Среди инструментов бросались в глаза странные предметы из блестящего металла — некое подобие искореженных монстров. А в одном из углов оркестровой ямы сверкало что-то непонятное, похожее на хрусталь.
Дирижер вытянул руку с палочкой, резко опустил ее — и вслед за этим движением мгновенно раздался низкий звук, словно ритмичный бой молота о наковальню. Он прерывался, исчезал и прорывался снова — так напористо, как будто расталкивал другие звуки.
Поднялся занавес. В глубине ложи во втором ярусе стоял Себастиан Левинн. Он внимательно смотрел на сцену.
То, что он видел, нельзя было назвать оперой в традиционном понимании слова. Здесь не было фабулы и действующих лиц. Но по размаху происходящее можно было сопоставить с великим русским балетом. Захватывающие и таинственные световые эффекты являлись собственным изобретением Левинна. Его представления уже давно считались самыми сенсационными, а в это — будучи в душе больше артистом, чем продюсером — он вложил всю силу своего воображения и многолетний опыт.
Пролог являл собой олицетворение Камня — младенчества человека. Новая же часть — стержень произведения — служила живым воплощением Машины как таковой. Это было фантастическое воплощение, на грани ужасного. Электростанции, динамо-машины, химические заводы, подъемные краны сливались в единый поток. И люди — целые армии людей с неподвижными кубическими лицами — выстраивались в колонны.
Музыка нарастала, вздувалась водоворотом. Из выгнутого металлического горла непонятных инструментов шел клокочущий низкий рев. А надо всем этим беспокойно дрожала одна пронзительно-сладкая нота — хрустальным звоном тысячи подвесок...
Далее следовала «Сцена с Небоскребами» — перевернутый вверх ногами Нью-Йорк, словно увиденный на восходе солнца с высоты кружащего аэроплана.
Между тем странная дисгармония нарастала, ритм становился угрожающе монотонным. И вот наконец он достиг своего пика — гигантской монтажной сборки, — и тысячи людей со стальными лицами выстроились в Гигантского Коллективного Человека.
Затем сразу последовал эпилог. Антракта не было, свет не зажигали.
Теперь звучала лишь одна часть оркестра, рождая чистые, звенящие звуки, обозначаемые в духе времени современным словом «стекло». Занавес растворился и превратился в туман... туман разбился на брызги... внезапный блеск заставил зажмуриться...
Лед. Один лишь лед. Величественные айсберги и ледники. А на самой вершине ледяного пика — маленькая фигурка: спиной к залу, лицом к ослепительному свету, символизирующему восход солнца. Смешная тщедушная фигурка человека.
Сияние возросло и достигло белизны фотовспышки. Руки инстинктивно метнулись к глазам, словно от боли. Стекло еще раз прозвенело высоко и сладко — треснуло — и вдруг разбилось, разбилось в буквальном смысле, на тысячи звенящих осколков.
Занавес упал. Зажегся свет.
С непроницаемым лицом Себастиан Левинн выслушивал поздравления и принимал нападки.
— Итак, Левинн, на этот раз никаких полутонов, как вы и хотели?
— Чертовски удачное шоу, старина Хотя, видит Бог, я ничего не понял.
— Гигант, говорите? Верно. Все мы, так или иначе, живем в эпоху машин.
— Ах, мистер Левинн, страшно даже вслух произнести! Мне теперь сниться будет этот страшный стальной Гигант!
— Машина как Гигант, способный вас поглотить? Недалеко от истины, Левинн. Надо возвращаться к Природе. Кто этот Гроен? Русский?
— Да, кто он? В любом случае он гений. Теперь большевики могут похвалиться тем, что произвели на свет хотя бы одного композитора.
— Стыдно, Левинн! Вы становитесь большевиком. Коллективный человек. И коллективная музыка.
— Ну что ж, Левинн, желаю вам удачи. Не могу сказать, что мне понравилась эта чертова какофония, которую нынче называют музыкой, но это — отличное шоу.
В числе последних подошел невысокий пожилой человек и слегка поклонился. Одно плечо у него было немного выше другого.
— Предложите мне выпить, Себастиан? — спросил он с утвердительной интонацией.
Левинн кивнул. Пожилым человеком был Карл Бауэрманн, самый известный в Англии музыкальный критик. Вместе они проследовали в личный кабинет Левинна и расположились в креслах. Левинн принес гостю виски с содовой и вопросительно посмотрел на него. Ему не терпелось услышать приговор.
— Итак?
Бауэрманн помолчал минуту-другую. Затем медленно произнес:
— Я стар. Есть вещи, от которых я получаю удовольствие. Есть и другие, как, например, современная музыка, от которых я удовольствия не получаю. Но несмотря ни на что, я узнаю гения. Есть, есть шарлатаны — попиратели традиций, считающие, что подобным образом можно добиться успеха. Их сотни, но среди них один — настоящий творец, он идет в будущее смело и дерзко.
Бауэрманн сделал паузу, затем продолжал:
— Да, я узнаю гения при встрече. Он может мне не понравиться, но я не пропущу его. Гроен, кем бы он ни был, гений. Это музыка будущего...
Он снова замолчал. Левинн ждал, не перебивая.
— Я не знаю, будет ли ваша затея иметь успех. Думаю, что будет. Но произойдет это скорее благодаря вам, благодаря вашему дару заставить публику принять то, что вы хотите. Таков ваш талант. Вы сделали из Троена тайну — полагаю, это часть вашей рекламной кампании.
Он в упор посмотрел на Себастиана
— Я не хочу вмешиваться в ваши дела. Скажите мне одно — Гроен англичанин, я прав?
— Да. Как вы узнали?
— В музыке невозможно перепутать национальность. Да, он многое перенял от русской новаторской школы, однако, как я уже сказал, национальность невозможно перепутать. Были и до него пионеры, пытавшиеся в виде эксперимента создать то, что ему удалось завершить. У нас в Англии есть своя школа — Холст, Воэн-Уилльамс, Арнолд Бах. Во всем мире музыканты всегда стремились — и в последнее время им удалось приблизиться — к новому идеалу, к своего рода Музыкальному Абсолюту. Этот человек словно продолжил творчество того юноши, который был убит во время войны. Как его звали? Дейер. Вернон Дейер. Да, ему прочили большое будущее.
Бауэрманн вздохнул:
— Сколько же, интересно, мы потеряли из-за войны, Левинн?
— Трудно сказать, сэр.
— Невыносимо тяжело об этом думать... Невыносимо. — Бауэрманн поднялся. — Ну, не смею вас дольше задерживать. У вас и так много дел. — Он слегка улыбнулся. — Гигант!.. Представляю, как вы с Гроеном посмеиваетесь между собой. Ведь все принимают на веру то, что Гигант — Молох из деталей, Машина, и не видят того, что истинный Гигант — это ничтожная фигурка, человек. Индивидуалист, который выстаивает под напором камня и железа. Вокруг него рушатся и гибнут цивилизации, но даже если ему придется пережить еще один ледниковый период, он все равно достигнет той новой эры, о которой мы с вами и не мечтаем. — Его улыбка стала шире. — Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что нет на свете ничего трогательнее, смешнее, нелепее и в то же время прекраснее, чем Человек.
Бауэрманн взялся за ручку двери и остановился.
— Можно задаться вопросом, что пробуждает Гиганта к жизни? Как он рождается? Чем питается? Наследственность придает ему форму, окружающая среда полирует и обкатывает, влечение пробуждает... Но есть что-то еще. У него есть пища Помните —
— Да, Левинн, гений — это жестокий Гигант. Это чудовище, пожирающее плоть и кровь. Я ничего не знаю об этом Гроене, но уверяю вас — он вскормил своего Гиганта собственной плотью и кровью, а возможно, и не только собственной... Хлеб Гиганта замешан на костях. Я стар, Левинн. У меня есть свои капризы. Сегодня я видел финал и хотел бы узнать начало.
— Наследственность — окружение — влечение, — медленно произнес Левинн.
— Да, именно так. Не то чтобы я рассчитывал на то, что вы мне расскажете обо всем...
— Вы думаете, я знаю?
— Уверен, что знаете.
— Да, — в конце концов сказал Левинн. — Конечно, я знаю. Я рассказал бы вам все от начала до конца, если бы мог. Но я не могу. На то есть свои причины, — и медленно повторил: — Свои причины.
— Жаль. Было бы интересно.
— О да..
В мире Вернона жили трое: Няня, Бог и мистер Грин.
Конечно, были еще помощницы Няни. Сейчас это была Винни, а до нее Джейн, Энни, Сара и Глэдис. Этих Вернон еще мог вспомнить, но в действительности их было гораздо больше. Нянины помощницы не задерживались надолго из-за ее неуживчивого характера Так что вряд ли можно было сказать, что они принадлежат его миру.
Было еще двойное божество Мама-Папа, о котором надо было молиться и которое было как-то связано с тем, что надо спускаться к десерту. Красивые, восхитительные тени — особенно Мама, — но опять же не из его, Вернона, мира.
Мир Вернона был реален. Взять хотя бы половик в детской. Он был в зеленую и белую полоску, жесткий, когда стоишь на нем на коленях, а в уголке — дырка, которую Вернон тайком расширял, энергично работая пальцем. На стенах в детской были обои, на которых розовато-лиловые ирисы, убегая кверху, переплетались то в ромбики, то — если очень долго смотреть — в крестики. Это было очень интересно, почти волшебно.
Была лошадка-качалка у стены, но Вернон редко катался на ней. Еще был плетеный паровозик с плетеными платформами — с ними он играл часто. Был низкий шкафчик, набитый более-менее целыми игрушками. Там, на верхней полке, лежало то, с чем можно было играть только в дождливый день или если Няня вдруг оказывалась в непривычно хорошем настроении: коробочка с красками, кисточки из настоящего верблюжьего волоса и куча цветных картинок для вырезания. То, что Няня называла «непереносимой дрязготней». То, что было лучше всего на свете.
Но фигурой, которая царила надо всем этим, была сама Няня. Главная в Троице Вернона, необъятная, накрахмаленная и хрустящая. Всеведущая и всемогущая. Лучше нее никого не было и быть не могло. Она обо всем знала лучше, чем маленькие мальчики, она сама так говорила Всю жизнь она их воспитывала (и девочек тоже, но слушать про них было неинтересно), и за то, что они выросли, они были теперь в неоплатном долгу перед ней. Вернон ей верил. Он не сомневался, что тоже вырастет и будет в неоплатном долгу, хотя иногда это казалось невероятным. Было в Няне что-то, что внушало благоговейный трепет, но в то же время беспредельно успокаивало.
Она могла ответить на любой вопрос. Когда Вернон спросил однажды про ромбики и крестики на обоях, она сказала: «На все можно посмотреть с двух сторон. Ты ведь слышал об этом раньше?» И так как он и вправду слышал, как она однажды говорила то же самое Винни, он остался доволен ответом. А Няня добавила, что к любому вопросу можно подойти с двух сторон. И в дальнейшем Вернон всегда представлял вопрос зрительно — в виде буквы «А», по одной стороне которой поднимаются крестики, а по другой — спускаются ромбики.
Вторым после Няни был Бог. Бог тоже был вполне реален, главным образом потому, что Няня так много говорила о Нем. Если Няня знала почти все, что ты делаешь, то Бог знал вообще все, да еще, в отличие от Няни, имел свои исключительные особенности. Так, например, Его нельзя было увидеть, что давало Ему неоспоримое преимущество и вообще, по мнению Вернона, было нечестно, потому что Он-то всегда тебя видел. Даже в полной темноте. Иногда, когда Вернон ложился спать, у него мурашки бежали по коже при мысли о том, что вот сейчас, сквозь ночную мглу, на него сверху глядит Бог.
Но в целом, по сравнению с Няней, Бог был неосязаем, так что по большей части о Нем можно было не вспоминать. Вернон так и делал, пока однажды Няня не подтолкнула его к разговору. Было это так: Вернон решил взбунтоваться.
— Нянь, знаешь, что я сделаю, когда умру?
Няня, вязавшая в тот момент чулок, произнесла:
— Два, три, четыре — нет, три — нет, спустила петлю — нет, мастер Вернон, конечно, не знаю.
— Я попаду на небеса — на небеса — и пойду прямо к Богу — прямо, прямо к нему пойду — и скажу: «Ты страшный, я Тебя ненавижу!»
Пауза Все. Он это произнес. Невероятная, ни с чем не сравнимая дерзость. Что будет? Что за жуткая кара — земная или небесная — обрушится на него? Он ждал, затаив дыхание.
Няня подтянула петлю. Посмотрела на Вернона поверх очков — спокойно и невозмутимо.
— Вряд ли, — сказала она наконец, — Всевышний обратит внимание на то, что говорит какой-то непослушный мальчишка. Винни, будь добра, передай мне вон те ножницы.
Вернон был повержен. Все без толку. Няню невозможно одолеть. Так он и знал!
И был еще мистер Грин. Похожий на Бога тем, что его тоже нельзя было увидеть, но очень даже реальный для Вернона. Так, Вернон знал, как именно выглядит мистер Грин: среднего роста, довольно полный, немного похожий на деревенского бакалейщика, который неуверенным баритоном поет в деревенском хоре. У него румяные щеки с бакенбардами, а глаза — изумительного голубого цвета. Но самое главное то, что он — любитель поиграть. О какой бы игре ни подумал Вернон, это была та самая игра, которую больше всего любил мистер Грин.
У него было сто детей. И трое. Сто были так, для порядка, веселая толпа, бегущая вслед за Верноном и мистером Грином по тисовым дорожкам. А трое были особенные. Их звали самыми красивыми именами, какие только Вернон мог себе представить: Пудель, Белочка и Деревце.
Долгое время Вернон не мог решить, где живет мистер Грин. Но однажды его озарило, что, конечно же, он живет в лесу. Лес был для Вернона полон тайн. Парк одной огороженной стороной выходил к лесу. Вернон ползал вдоль зеленых бревен в надежде найти щелочку и заглянуть. Он слышал, как деревья шепчутся и вздыхают, словно разговаривая друге другом. Посередине ограды была калитка, но она всегда оказывалась заперта, так что Вернон все никак не мог посмотреть, как оно там, в лесу.
Няня, конечно, никогда его туда не водила. В этом смысле она походила на всех других нянь и предпочитала твердые тропинки вдоль дороги сырой земле и мокрым листьям. Так что в лес Вернона никогда не пускали. Это заставляло его стремиться туда и мечтать, как в один прекрасный день они устроят там чаепитие с мистером Грином. Пудель, Белочка и Деревце должны будут сшить себе новые костюмы по такому случаю.
Детская приелась Вернону. Она была слишком мала, он все в ней знал. Другое дело сад. Там было столько интересного, что дух захватывало! И каждая часть — разная. Длинные дорожки между подстриженными живыми изгородями с декоративными птицами; пруд с большими золотыми рыбками; фруктовый сад; дикий сад с миндальными деревьями, цветущими весной; небольшая роща с серебристыми березами, а под ними — колокольчики; и, наконец, самое любимое место — огороженные руины старого аббатства Вот где было бы хорошо остаться одному и все хорошенько обследовать! Но именно это ему никогда не разрешали. Другие же части сада были в его полном распоряжении, и так как они с Винни, направляясь на прогулку, по замечательному стечению обстоятельств все время сталкивались со вторым садовником, Вернон мог играть сам по себе, не слишком обремененный пристальным вниманием с ее стороны.
Мало-помалу его мир разрастался. Созвездие Мамы-Папы распалось на двух отчетливых людей. И хотя папа оставался еще несколько туманным, мама обрела вполне конкретные очертания. Она часто наносила визиты в детскую, чтобы поиграть «со своим милым малышом». Вернон переносил ее приходы стойко и вежливо, хотя это значило оставить игру, которой он с головой увлекся, и начать другую, куда как менее интересную.
Иногда с ней приходили другие дамы, и тогда она хватала его на руки (чего он терпеть не мог) и громко восклицала:
— Как это чудесно — быть матерью! К этому невозможно привыкнуть! Иметь собственного милого малыша!
Красный, Вернон высвобождался из ее объятий. Никакой он не малыш. Ему уже целых три года.
Однажды, после подобной сцены, он отвел глаза и у двери в детскую увидел отца. Тот стоял и с сардоническим выражением лица смотрел на сына. Их глаза встретились, и что-то промелькнуло между ними — взаимопонимание, родство душ.
Мамины подруги продолжали болтать:
— Какая жалость, Мира, что малыш не похож на тебя — ему бы твои волосы!
Но Вернон внезапно испытал чувство гордости. Он был похож на отца.
Вернон навсегда запомнил тот день, когда к ним в гости приехала одна американка, запомнил в первую очередь благодаря разъяснениям Няни, которая, как он понял много позже, перепутала Америку с Австралией.
Он спускался к десерту, дрожа от страха. Ведь если эта дама жила там, откуда приехала, то здесь она должна была ходить вверх ногами, с болтающейся вниз головой. Вполне достаточно, чтобы вытаращить глаза от испуга А потом еще оказалось, что она говорит о простых вещах какими-то нелепыми словами.
— Ах, какой он сладенький! Иди сюда, дорогуша, загляни в коробочку — что там такое? Конфетки там, да?! Давай-ка прикончи их!
Вернон робко приблизился, взял подарок. Конечно, она сама не понимает того, что говорит. Как можно назвать конфетками старый добрый Эдинбург Рок!2
С ней приехали еще двое мужчин, одним из которых был ее муж. Он наклонился и спросил:
— А тебе известно, как выглядят полкроны?
И, к величайшему удовольствию Вернона, полкроны перешли в его вечное пользование. В целом это был замечательный день. Раньше Вернон никогда не задумывался о размерах собственного дома Он знал, что его дом больше, чем домик священника, куда он иногда ходил на чай. Но так как с другими детьми он почти не играл, то и домов их тоже не видел. Теперь же он сделал открытие. Гостям показывали дом, и голос американки становился все громче.
— Боже, как здорово! Нет, вы видели что-нибудь подобное? Пятьсот лет?! Фрэнк, ты слышал? Генрих Восьмой — да это же пособие по истории! Аббатство еще старше?!
Они проследовали через бесконечную портретную галерею, где с полотен надменно и сдержанно взирали лица, странно похожие на Вернона — узкие лица с темными, близко посаженными глазами. Среди них были кроткие женщины в платьях с брыжами, с жемчугом в волосах — женщины, которые, выйдя замуж за бесстрашных и неукротимых лордов семейства Дейер, старались быть как можно мягче и смиреннее. Сейчас они оценивающе смотрели на проходящую мимо Миру Дейер, последнюю из них.
Из портретной галереи гости направились в Большой зал, а оттуда во флигель священника. Но Вернона задолго до этого увела Няня. Они снова встретились в саду, Вернон кормил рыбок. Отец пошел за ключами от аббатства, и гости остались одни.
— Боже, Фрэнк, — сказала американка, — как здорово! Столько лет, от отца к сыну. Романтика, говорю тебе, настоящая романтика! Столько лет, представь только! Как это им удается?
И вот тут заговорил второй мужчина. Он был не очень-то разговорчив, так что Вернон его до этого и не слышал. А сейчас он наконец разжал губы и произнес одно-единственное слово, но слово такое завораживающее и прекрасное, что Вернон запомнил его на всю жизнь.
— Провинция!
И прежде чем Вернон успел спросить, что значит это великолепное слово (он обязательно спросил бы), кое-что другое отвлекло его внимание.
Из дома вышла мама. Садилось солнце, словно на картине. И на этом красно-золотом фоне полыхающего заката Вернон вдруг увидел ее — нет, не маму, а прекрасную незнакомку с огненными волосами, словно сошедшую со страниц его сказок.
Незабываемая минута. Это была его мама. Она была красива. Он ее любил. Что-то сжалось у него внутри, как от боли — только это была не боль. Он слышал странный шум в голове, шум нарастал, подобно грому, и вдруг оборвался где-то высоко — словно трель — пронзительно-сладкой нотой. Волшебное мгновение, навсегда связанное с магическим словом «провинция».
Винни, помощница Няни, уезжала Все случилось внезапно. Слуги перешептывались, Винни плакала — плакала очень горько, а после того, как Няня устроила ей так называемую «взбучку», заплакала еще горше.
С Няней творилось что-то ужасное, она казалась огромной, и даже платье ее хрустело особенно. Вернон знал, что Винни уезжает из-за отца, и воспринял это без особого удивления и интереса — все Нянины помощницы уезжали из-за отца
Мама заперлась в комнате, она тоже плакала Вернон услышал это из-за двери: она за ним не посылала, а ему как-то в голову не пришло войти самому. Он даже испытал неосознанное облегчение, так как терпеть не мог звук плача, глотаемых слез, всхлипов и сопения — все это в самое ухо, потому что люди, которые плачут, обязательно крепко прижимают тебя к себе. Вернон ненавидел, когда кричат в ухо. И вообще больше всего на свете ненавидел громкие звуки. Одним из достоинств мистера Грина было то, что он никогда не шумел попусту.
Винни собирала вещи. Няня ей помогала и, постепенно успокаиваясь, превращалась в не такую уж страшную, почти нормальную Няню.
— Пусть это послужит тебе уроком, — говорила она. — Никакого легкомыслия на следующем месте.
Винни, всхлипнув, сказала, что не хотела ничего плохого.
— И с моими подопечными, надеюсь, больше не случится ничего такого, — продолжала Няня. — Вся беда в твоих рыжих волосах. Все рыженькие — вертихвостки, так еще моя мама говаривала Это не значит, что ты плохая, но вела ты себя так, как девушке не подобает. Вот все, что я могу тебе сказать.
После этой фразы, как уже раньше замечал Вернон, она еще много чего говорила. Но сейчас он не слушал, он весь ушел в размышления о выражении «не подобает». Он знал, что может быть подобающая случаю шляпа, но при чем здесь шляпа?
— Няня, что значит «не подобает»? — спросил он в тот же день.
Няня занималась выкройкой его льняного костюмчика. Вынув изо рта булавки, она ответила
— Это значит неприлично.
— А что значит «неприлично»?
— Маленькие дети продолжают задавать глупые вопросы, — вздохнула Няня, и в этом ответе звучал весь ее многолетний опыт.
Днем в детскую зашел отец. Он держался вызывающе небрежно, но был явно расстроен. Глаза Вернона расширились от любопытства. Под его пристальным взглядом отец почувствовал себя неуютно.
— Привет, Вернон.
— Привет, папа
— Я еду в Лондон. До встречи, приятель.
— Ты едешь в Лондон из-за того, что поцеловал Винни? — поинтересовался Вернон, на что отец произнес слово, которое, как знал Вернон, могли произносить только взрослые мужчины, но ни в коем случае не маленькие мальчики. Это придавало слову столько очарования, что у Вернона вошло в привычку засыпать, повторяя его в паре с другим, тоже запретным, словом — «корсет».
— Какого дьявола тебе об этом сказали?!
— Мне никто ничего не говорил, — сказал Вернон после минутного раздумья.
— Тогда откуда ты знаешь?
— Так не целовал?
Отец молча пересек комнату.
— Винни и меня иногда целует, — заметил Вернон. — Но мне это никогда не нравилось. Приходится тоже ее целовать. Садовник ее много целует — ему-то вроде нравится. Я думаю, целоваться глупо. Может, мне бы больше нравилось целоваться, если бы я был взрослым, а, пап?
— Думаю, что да, — сказал отец осторожно. — Знаешь, сыновья иногда вырастают очень похожими на отцов.
— Я бы хотел быть похожим на тебя, — согласился Вернон. — Ты славный наездник, так Сэм сказал. А еще он сказал, что никто на свете не разбирается в лошадях лучше, чем ты.
Последние слова Вернон произнес уже скороговоркой:
— Лучше я буду похож на тебя, чем на маму. После ее езды у лошади вся спина ободрана Так Сэм сказал.
Последовала пауза
— У мамы болит голова и она прилегла, — выдохнул Вернон.
— Я знаю.
— Ты не попрощался с ней?
— Нет.
— А собираешься? Надо бы быстрее, сейчас уже подадут экипаж.
— Боюсь, у меня нет времени.
Вернон понимающе кивнул.
— Правильно. Не люблю целовать, когда плачут. И когда мама целует, не люблю. Она обнимает слишком сильно и в ухо говорит. Лучше уж Винни поцеловать, правда?
То, как внезапно отец покинул комнату, озадачило Вернона За минуту до этого вошла Няня, она отступила на шаг, чтобы пропустить хозяина, а у Вернона вдруг возникло неясное чувство, что это из-за нее отец почувствовал себя неловко.
Вошла горничная Кэти и стала накрывать стол к чаю. Вернон сидел в углу и строил башню из кубиков. Добрая, давно знакомая атмосфера детской вновь окутала его.
Внезапно дверь распахнулась. Его мать стояла в проеме с распухшими от слез глазами, продолжая подносить к ним платок. Выглядела она театрально.
— Уехал, — воскликнула она, — ни слова не сказав, не попрощавшись! Бедное, бедное мое дитя!
Она стремительно пересекла комнату и сгребла Вернона в охапку. Башня, самая высокая из тех, что ему доводилось строить, мгновенно превратилась в руины. Голос матери — громкий, безумный — ворвался ему в ухо.
— Дитя мое, сын мой! Поклянись, что ты... ты никогда не оставишь меня! Поклянись! Поклянись!
Подоспела Няня.
— Ну-ну, мэм, послушайте, не надо так. Шли бы лучше в постель, Эдит принесет вам чашечку хорошего крепкого чаю.
Ее голос звучал повелительно и даже сурово. Мать продолжала всхлипывать и прижимать Вернона к себе. Он почувствовал, как тело начинает неметь. Он потерпит еще немножко, только немножко, а потом сделает все-все, что мамочка захочет, только бы она его отпустила!
— Ты должен, должен возместить мне страдания, причиненные твоим отцом! О Боже, что мне делать?!
Задним умом Вернон знал, что где-то рядом стоит Кэти и молча, с восторгом наблюдает за ними.
— Идемте, мэм, — сказала Няня. — Вы только расстраиваете ребенка
На этот раз повелительные нотки в ее голосе были настолько явными, что мать сдалась. Слабо опираясь на Нянину руку, она позволила увести себя из комнаты. Няня скоро вернулась, ее лицо пылало.
— Это ж надо, — сказала Кэти, — так убиваться! Все время истерики. Как бы она не сделала чего с собой! Эти ужасные пруды в парке... А хозяин-то, видели? Не желает терпеть ее выходки. Все эти сцены, «вспышки ярости»...
— Хватит, детка, — перебила Няня. — Можешь вернуться к работе. А заодно подумай о том, что в доме джентльмена слуги никогда не обсуждают подобные события, даже из самых лучших побуждений. Твоя мать, должно быть, плохо тебя учила
Вскинув голову, Кэти удалилась. Няня двигалась вокруг стола, попеременно переставляя чашки и блюдца Она не слышала звяканья посуды, лишь неслышно бормотала:
— Вбивать ребенку в голову всю эту чушь! Сил моих нет...
Появилась новая горничная — худенькая, беленькая и лупоглазая. Звали ее Изабель, но «для пристойности» все называли ее Сьюзан. Это сильно озадачило Вернона, и он обратился к Няне за разъяснением.
— Есть имена для господ, а есть имена для слуг, мастер Вернон, только и всего.
— Тогда почему ее настоящее имя — Изабель?
— Некоторые люди, когда крестят своих детей, обезьянничают, думая, что они смогут обмануть судьбу.
Слово «обезьянничают» привело Вернона в смятение. Обезьяны были в зоопарке. Разве детей крестят там?
— Я думал, детей крестят в церкви.
— Совершенно верно, мастер Вернон.
Очень запутанно. Почему же все так запутанно и запутывается все сильнее? Почему одни говорят одно, а другие — совсем противоположное?
— Няня, откуда берутся дети?
— Вы уже спрашивали меня об этом, мастер Вернон. Их приносят ангелочки ночью, через окно.
— Эта ам-ам-ам...
— Не заикайтесь, мастер Вернон.
— Эта американка, которая приезжала — она сказала, что меня нашли под кустом крыжовника
— Так появляются на свет американские дети, — спокойно сказала Няня.
У Вернона вырвался вздох облегчения. Ну конечно! Он ощутил прилив благодарности к Няне. Она всегда знала ответ. Она одна могла заставить неустойчивую, раскачивающуюся вселенную остановиться. И никогда не смеялась. Мама смеялась. Он слышал, как она говорила другим дамам:
— Он задает мне такие чудные вопросы! Вы только послушайте! Разве дети не забавны и не прелестны?!
Вернон совершенно не понимал, что в нем такого забавного или прелестного. Он просто хотел знать. Ты должен узнавать, это часть взросления. Когда ты взрослый, ты уже все знаешь и в кармане у тебя золотые соверены.
Мир продолжал расти. Оказалось, в нем есть дядюшки и тетушки.
Дядя Сидней приходился маме братом. Он был невысокого роста, полный, с очень красным лицом. У него имелась привычка напевать себе под нос какую-нибудь мелодию и позвякивать монетками в кармане брюк. Он любил пошутить, но Вернон не всегда находил его шутки такими уж забавными. .
— Предположим, — говорил дядя, — что я должен был бы надеть твою панамку! Что скажешь? Как бы я, по-твоему, выглядел?
Странно, какие вопросы иногда задают взрослые! Странно — и еще сложно, потому что если Няня что-то и внушала Вернону, так это то, что маленькие мальчики никогда не должны высказывать собственное мнение.
— Ну давай, — настаивал дядя Сидней, — скажи, как бы я выглядел? Смотри, — он схватил панамку и водрузил себе на макушку. — Как я выгляжу?
Что же, отвечать так отвечать.
— Я думаю, — сказал Вернон вежливо и немного вяло, — что вы выглядите довольно глупо.
— У этого ребенка нет чувства юмора, Мира, — сказал дядя Сидней маме. — Совершенно нет чувства юмора Жаль.
Совсем другой была сестра отца, Нина От нее исходил запах летнего сада, а голос был тихий, и это нравилось Вернону. Еще одним ее достоинством было то, что она не целовала тебя, если ты этого не хотел, и не заставляла шутить по любому поводу. Но она редко приезжала в «Могучие Братья».
— Должно быть, она очень смелая, — думал Вернон, потому что именно она первая открыла ему, что Зверя можно подчинить своей воле.
Зверь жил в большой гостиной. У него было четыре ноги и блестящее коричневое туловище. А еще длинный ряд зубов — так казалось Вернону, когда он был совсем маленьким. Зубы были крупными, желтыми и блестящими. Вернон, сколько себя помнил, был зачарован и напуган этим Зверем. Потому что, если его рассердить, он начинал издавать странные звуки — грозные раскаты или пронзительные стенания, — но все они каким-то образом ранили тебя больнее всего на свете, ранили в самую душу. Они заставляли тебя дрожать, чувствовать слабость, они щипали и жгли глаза, но зачаровывали и не давали уйти.
Когда Вернону читали сказки про драконов, он всегда представлял их в виде Зверя. И лучшими играми с мистером Грином были те, в которых они убивали Зверя, — Вернон вонзал шпагу в коричневое блестящее туловище, а сто детей у него за спиной победно кричали и пели.
Теперь, когда он стал большим мальчиком, он, конечно, знал, что Зверь—это Рояль, что осторожно трогать его зубы — значит «играть на рояле!» и что дамы делают это для джентльменов после ужина Но в самой глубине души Вернон продолжал бояться его и иногда видел во сне, будто Зверь бежит за ним вверх по лестнице в детскую — и тогда он с криком просыпался. В его снах Зверь жил в Лесу, он был дик и яростен, а звуки, которые зверь издавал, были невыносимо ужасны.
Мама иногда делала то, что называлось «играть на рояле», и это Вернон еще мог терпеть. Ему казалось, что маме никогда не удавалось по-настоящему разбудить Зверя. Но в тот день, когда села играть его тетя, все было иначе.
Вернон вел одну из своих воображаемых игр в уголке. Они с Белочкой и Пуделем были на пикнике и ели омаров и шоколадные эклеры.
Нина даже не заметила, что он в комнате. Она села на стул перед роялем и стала лениво перебирать клавиши.
Завороженный, Вернон подкрадывался все ближе и ближе. В конце концов Нина увидела его — он смотрел на нее в упор, по лицу катились слезы, а маленькое тело сотрясали рыдания. Она остановилась.
— Вернон, что случилось?
— Ненавижу это, — задыхаясь, проговорил Вернон, — нена... нена... ненавижу! Мне больно — вот здесь, — его руки сдавили живот.
В эту минуту в комнату вошла Мира. Она засмеялась.
— Разве не странно? Этот ребенок просто ненавидит музыку. Так необычно.
— Если это ненависть, то почему же он не уходит? — спросила Нина
— Я не могу, — всхлипнул Вернон.
— Ну разве не смешно? — сказала Мира
— Скорее интересно.
— Большинство детей любят побренчать на пианино. Я пыталась на днях показать Вернону «Собачий вальс», но его это нисколько не заинтересовало.
Нина продолжала задумчиво смотреть на своего племянника, еще такого маленького.
— С трудом верится, что мой ребенок может быть не музыкален, — сказала Мира огорченно. — Я в восемь лет играла весьма сложные пьесы.
— Видишь ли, — туманно ответила Нина, — музыкальным можно быть по-разному.
Это было, по мнению Миры, странно, как и все, что говорили Дейеры. Либо ты музыкален и играешь пьесы, либо нет. Совершенно ясно, что Вернон из второй категории.
Нянина мама заболела. Странная, ни с чем не сравнимая катастрофа для детской. Няня, раскрасневшаяся и решительная, собирала вещи с помощью Сьюзан-Изабель. Вернон — обеспокоенный, сочувствующий, но все же заинтригованный — стоял рядом и, не в силах сдержать интерес, задавал вопросы.
— Няня, а твоя мама очень старенькая? Сколько ей лет — сто?
— Конечно, нет, мастер Вернон. Скажете уж тоже — сто!
— Ты думаешь, она умрет? — Вернон старался проявить понимание и заботу.
Когда-то мама повара болела, а потом умерла Няня не ответила Вместо этого она резко сказала
— Сумки для ботинок из нижнего ящика, Сьюзан. Поторопись, детка
— Няня, твоя мама...
— У меня нет времени отвечать на вопросы, мастер Вернон.
Вернон сел в уголок на обитую ситцем оттоманку и предался размышлениям. Няня сказала, что ее маме нет ста лет, но тем не менее она, должно быть, очень старая. Саму Няню он считал ужасно старой. Сознание того, что был кто-то еще старше и умнее Няни, просто ошеломляло. Странное дело, но именно это приближало ее к простым смертным. Она больше не казалась самой главной после Господа Бога.
Вселенная пошатнулась — и ценности сместились. Няня, Бог, мистер Грин — все они отступали, становясь менее ясными, более размытыми. Мама, папа, даже тетушка Нина значили теперь больше. Особенно мама.
Она была как принцесса с длинными огненными волосами. Вернон хотел бы сразиться с драконом ради нее — с таким коричневым блестящим драконом, как Зверь.
Что там было за слово? «Провинция»!
Вот это слово — «провинция»! Волшебное слово! Принцесса Провинция! Эти слова он тайно и трепетно будет произносить ночью вместе со словами «дьявол» и «корсет».
Но никогда, никогда мама не должна этого услышать. Потому что он слишком хорошо знал, она будет смеяться — она всегда смеется — так, что от этого смеха внутри все сжимается и хочется провалиться. И она скажет что-нибудь, она всегда говорит что-нибудь — именно то, что ты ненавидишь. «Разве дети не забавны,?»
А Вернон знал, что он не забавный. И ничего забавного он не любил — дядя Сидней сам так сказал. Если бы только мама не...
Сидя сейчас на гладкой оттоманке, он вдруг растерялся и нахмурился. Перед ним внезапно промелькнуло незавершенное видение двух мам. Одна — принцесса, красавица мама, о которой он грезил, которая была связана для него с закатом, волшебством, победой над драконом, и другая — которая смеялась и говорила: «Разве дети не забавны?» Только, конечно, это был один и тот же человек...
Он заерзал и вздохнул. Няню это неожиданно отвлекло от попыток застегнуть чемодан, и она ласково повернулась к нему:
— Что случилось, мастер Вернон?
— Ничего, — ответил он.
Всегда надо отвечать: «Ничего». Можно ничего не говорить. Потому что если ничего не говорить, то никто никогда не узнает, что случилось.
После воцарения Сьюзан-Изабель детская совсем изменилась. Ты мог быть, и чаще всего был, непослушным. Сьюзан говорила тебе не делать чего-то, а ты продолжал делать! Сьюзан говорила; «Я все расскажу маме», но никогда не рассказывала.
Сьюзан поначалу понравились положение и авторитет, которые она приобрела в Нянино отсутствие. В действительности же, считал Вернон, ей бы и дальше это нравилось. Она любила посекретничать с Кэти, младшей горничной.
— Ей-богу, не понимаю, что это на него находит. Иногда он прямо-таки чертенок! А как хорошо себя вел с миссис Паскаль!
На что Кэти отвечала:
— Ну, так ведь она специалист! В ежовых рукавицах держит, так ведь?
И они начинали шептаться и хихикать.
Однажды Вернон спросил;
— А кто такая миссис Паскаль?
— Да что же вы, мастер Вернон? Разве вы не знаете, как зовут вашу собственную няню?
Итак, Няня была миссис Паскаль. Еще один шок. До этого она всегда была просто Няня. Все равно что услышать: «Бога зовут мистер Робинсон».
Миссис Паскаль! Няня! Чем больше он об этом думал, тем невероятнее это казалось. Миссис Паскаль, так же как мама — миссис Дейер, а папа — мистер Дейер. Странно, но Вернон никогда не предполагал возможности существования мистера Паскаля. (Не то чтобы существовал такой человек. Само слово «миссис» было негласным признанием Няниного положения и авторитета.) Няня стояла как бы в стороне, так же величественно, как мистер Грин, у которого, кроме ста детей (а также Пуделя, Белочки и Деревца), по мнению Вернона, не было никого, к кому можно было бы обратиться как к миссис Грин!
Мысли Вернона потекли в другом направлении:
— Сьюзан, а тебе нравится, что тебя называют Сьюзан? Тебе бы не хотелось, чтобы тебя называли Изабель?
Сьюзан (или Изабель), как обычно, хихикнула.
— Не важно, чего бы мне хотелось, мастер Вернон.
— Почему?
— Потому что в этом мире люди должны делать то, что им скажут.
Вернон притих. До последнего времени и он так же думал, но теперь начал понимать, что это не так. Не обязательно делать то, что скажут. Все зависит от того, кто скажет.
Дело было не в наказании. Сьюзан постоянно сажала его в кресло, ставила в угол и лишала конфет. А Няне, напротив, достаточно бывало лишь строго посмотреть на него поверх очков с определенным выражением лица — и немедленная капитуляция следовала сама собой.
Сьюзан не была от природы властной, и Вернон это знал. Он открыл для себя захватывающую радость неповиновения. Еще ему нравилось ее мучить. Чем больше она волновалась, суетилась и расстраивалась, тем большее удовольствие это ему доставляло. Он был, как и надлежит в его возрасте, все еще в каменном веке. Он смаковал ощущение собственной жестокости.
У Сьюзан вошло в привычку отпускать Вернона одного поиграть в саду. Она не была привлекательна, поэтому, в отличие от Винни, у нее не было причин любить эти прогулки. А кроме того, что с ним могло случиться?
— Вы ведь не пойдете к прудам, мастер Вернон?
— Нет, — сказал Вернон и тут же решил пойти.
— Будете играть с обручем, как хороший мальчик? -Да.
В детской воцарился покой. Сьюзан вздохнула с облегчением и достала из комода книгу. На бумажной обложке был заголовок: «Граф и молочница».
Ударяя обруч о землю, Вернон шел по фруктовому саду. Обруч выскользнул и ускакал именно на тот участок земли, который Хопкинс, старший садовник, пристально изучал. Хопкинс твердо и уверенно попросил Вернона уйти с этого места. Вернон повиновался. Хопкинса он уважал.
Бросив обруч, он взобрался на одно дерево, потом на другое, а значит, поднялся футов на шесть над землей, приняв все необходимые меры предосторожности. Утомленный этим опасным делом, он сел верхом на какую-то ветку и задумался, чем бы еще заняться.
В общем-то, он подумывал о прудах. Так как Сьюзан запретила к ним ходить, они представляли особый интерес. Да, пожалуй, он пойдет к прудам. Вернон приподнялся, но как только он это сделал, ему внезапно пришла в голову другая мысль, вызванная необычным зрелищем: калитка в лес была открыта!
Такого в жизни Вернона еще не случалось. Много раз он потихоньку пробовал открыть эту калитку — она была заперта всегда.
Вернон осторожно подкрался. Лес! Он начинался всего в нескольких шагах. Можно было тотчас погрузиться в его прохладную зеленую глубину. Сердце Вернона колотилось.
Он всегда хотел пойти в Лес. Сейчас ему выпадал такой шанс. Стоит только вернуться Няне, и ничего подобного уже не будет.
И все же он сомневался. Его останавливало не то, что он ослушается. Строго говоря, ему никогда и не запрещали ходить в Лес. Детская хитрость уже подготовила себе это оправдание.
Нет, это было что-то другое. Страх неизвестного — страх этой темной лиственной глубины. Его удерживал первобытный страх.
Он и хотел идти — и не хотел. Там мог кто-то быть, кто-то, подобный Зверю. Кто-то, кто подкрадывается сзади — и с криком гонится за тобой...
Он тяжело переминался с ноги на ногу.
Но ведь этот кто-то не может охотиться днем. К тому же в Лесу живет мистер Грин. Не то чтобы он был так же реален, как раньше. Но все же было бы так весело все исследовать и найти место, где якобы живет мистер Грин. У Пуделя, Белочки и Деревца были бы собственные домики — маленькие домики из листьев.
— Ну, Пудель, — обратился Вернон к невидимому спутнику. — Ты взял свой лук и стрелы? Хорошо. С Белочкой встретимся уже там.
Он бойко зашагал. Рядом, ясно видимый его внутреннему взору, шел Пудель. Он был одет, как Робинзон Крузо из книжки с картинками.
В Лесу — неясном, сумеречном, зеленом — было великолепно. Пели и перелетали с ветки на ветку птицы. Вернон продолжал разговаривать со своим другом вслух. Он не часто мог позволить себе такую роскошь, ведь кто-нибудь мог подслушать и сказать: «Ну разве он не забавен? Он играет в то, что с ним еще один маленький мальчик». Дома приходилось быть очень осторожным.
— Мы доберемся до Замка к обеду, Пудель. Будет жаркое из леопардов. А, привет, вот и Белочка! Как дела? Где Деревце?.. Вот что я вам скажу. Идти пешком очень утомительно. Пожалуй, мы поедем верхом.
Кони были привязаны к соседнему дереву. У Вернона конь был молочно-белый, у Пуделя — черный как смоль, а какой был у Белочки, он не решил...
Они поскакали вперед между деревьями. Через смертельно опасные места, через трясины. На них шипели змеи, набрасывались львы. Но верные кони во всем слушались своих седоков.
Как глупо было играть в саду — или вообще где бы то ни было не здесь! Он уже и позабыл, как это здорово — играть с мистером Грином, с Пуделем, Белочкой и Деревцем. Да и как можно не забыть, если тебе все время напоминают, что ты забавный малыш, который играет понарошку.
Вернон важно продвигался вперед — он то скакал, то маршировал с грозным видом. Он был велик, он был великолепен! Чего ему не хватало, хотя он об этом и не подозревал, так это тамтама, чтобы бить в него при пении хвалебных песен самому себе.
Лес! Вернон всегда знал, что он окажется таким, и не ошибся. Внезапно перед ним возникла осыпающаяся стена, покрытая мхом. Стена Замка! Могло ли быть что-нибудь чудеснее? Он начал взбираться.
Подъем оказался достаточно легким, хотя и был полон возможных угроз, невероятных и захватывающих. Вернон еще не решил, то ли это Замок мистера Грина, то ли Великана-людоеда. И то, и другое было увлекательно. В конце концов он остановился на последнем, так как находился в воинственном состоянии духа. С раскрасневшимся лицом он взобрался на вершину стены и заглянул на ту сторону.
Тут нужно сказать несколько слов о миссис Сомерс Уэст. Временами миссис Уэст любила романтическое уединение и в связи с этим приобрела «Лесную Хижину», которая стояла, по ее словам, «в прелестном удалении ото всех и вся и, представьте, в самом сердце леса — один на один с Природой». Миссис Уэст была не только артистична, но и музыкальна, и она велела сломать одну из стен дома, объединив две комнаты и освободив, таким образом, место для рояля.
В ту самую минуту, когда Вернон забрался на вершину стены, несколько человек, обливаясь потом и нетвердо ступая, медленно толкали вышеупомянутый рояль по направлению к окну, так как в дверь он не влезал. Сад вокруг Лесной Хижины представлял собой небольшие заросли — уголок дикой Природы, как называла его миссис Уэст. Первым делом Вернон заметил Зверя. Зверь, живой и решительный, медленно крадущийся к нему, злобный и мстительный!..
Минуту он стоял, пригвожденный к месту. И затем, издав дикий крик, побежал. Побежал по самому краю низкой осыпающейся стены. Зверь мчался сзади, преследуя его... Вернон знал, что он приближается, и бежал — бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Его нога зацепилась за сплетенный плющ. Он сорвался вниз и полетел... полетел...
Прошло много времени. Вернон проснулся и обнаружил, что он в постели. Конечно, было вполне естественно оказаться именно там, проснувшись. Но совсем не так естественно было увидеть прямо перед собой большущий бугор под одеялом. Вернон принялся его разглядывать, но в этот момент с ним кто-то заговорил. Это оказался доктор Коулз, которого Вернон хорошо знал.
— Так-так, — сказал доктор, — и как же мы себя чувствуем?
Вернон не знал, как чувствует себя доктор Коулз. Лично он чувствовал себя скверно, он так и сказал.
— Еще бы, еще бы, — протянул доктор.
— Я думаю, что я ударился, — сказал Вернон. — Сильно ударился.
— Еще бы, еще бы, — повторил доктор. Это звучало неутешительно.
— Может, станет лучше, если я встану? — предположил Вернон. — Мне можно встать?
— Боюсь, не так скоро, молодой человек. Не сейчас. Видите ли, дело в том, что вы упали.
— Да, за мной гнался Зверь.
— Зверь? Что за зверь?
— Ничего.
— Собака, я полагаю? Бросалась на стену и лаяла? Не надо бояться собак, мой мальчик.
— Я и не боюсь.
— И что это вы делали так далеко от дома? Ведь не было никакой необходимости так далеко забираться!
— Мне никто не запрещал.
— Хм, интересно. Ну, так или иначе, вы уже наказаны. Да будет вам известно, мой дорогой — вы сломали ногу.
— Правда? — Вернон пришел в неописуемый восторг. Он сломал.ногу! Он почувствовал себя таким важным!
— И вам придется полежать какое-то время, — продолжал доктор Коулз, — а потом немного походить на костылях. Вы знаете, что такое костыли?
Да-да, Вернон знал — у мистера Джоббера, отца Блэксмитов, были костыли. И у него, у Вернона, тоже теперь будут! Вот здорово!..
— Могу я попробовать прямо сейчас? — спросил он.
Доктор Коулз засмеялся.
— Так вы довольны? Отлично. Но с костылями пока придется подождать. Старайтесь вести себя хорошо, и тогда вы быстро поправитесь.
— Спасибо, — поблагодарил Вернон и вежливо добавил: — Но пока я еще не поправился, нельзя ли убрать из постели эту смешную штуковину? Думаю, без нее мне будет удобнее.
И тут оказалось, что это называется «шина», что убрать ее нельзя и нельзя поворачиваться в постели, потому что нога целиком привязана к деревянной доске, — короче, оказалось, что перелом — не так уж и здорово... Губы Вернона задрожали. Нет, он не собирался плакать. Он большой, а большие мальчики не плачут, так Няня говорит. Внезапно он почувствовал, как нужна она ему сейчас, просто невыносимо нужна! Нужно ее утешение, знание, хруст и шелест, весь ее величавый образ.
— Она скоро вернется, — заверил его доктор Коулз. — Скоро. А пока за вами будет присматривать сестра Фрэнсис.
Сестра Фрэнсис приблизилась, чтобы Вернон мог ее увидеть, и он молча принялся ее изучать. Она тоже была накрахмалена до хруста, это было хорошо. Но она не была такой большой, как Няня. Напротив, она была даже тоньше Мамы такая же стройная, как Нина. Он все еще не был уверен... И тут он встретился с ней глазами. Это были спокойные глаза, скорее зеленые, чем серые, и Вернон вдруг почувствовал, как и большинство людей, встречавших сестру Фрэнсис, что, пока она рядом, все будет хорошо. Она улыбнулась ему — улыбнулась не так, как это делали гости. Ее улыбка была дружелюбной, но сдержанной.
— Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь, — сказала она — Хочешь апельсинового сока?
Вернон подумал и ответил, что, пожалуй, хочет. Доктор Коулз покинул комнату, а сестра Фрэнсис принесла апельсиновый сок в самой смешной кружке, какую Вернону доводилось когда-либо видеть — в кружке с длинным носиком, из которого надо было пить. Вернон засмеялся, но от смеха ему стало больно. Он замолчал.
Сестра Фрэнсис предложила еще поспать. Вернон не хотел.
— Ну, тогда я тоже не буду спать, — миролюбиво согласилась она — А вот интересно, ты сможешь сосчитать, сколько ирисов нарисовано на этой стене? Давай ты начнешь справа, а я слева Ведь считать ты умеешь?
Вернон гордо заявил, что считает до ста
— Это очень много, — сказала сестра Фрэнсис. — Ирисов явно меньше. Я думаю, их семьдесят девять. А ты?
Вернон сказал, что пятьдесят, не больше. Он начал считать, но веки сами собой сомкнулись, и он уснул.
Шум... Шум и боль... Он мгновенно проснулся. Было жарко, очень жарко. Боль пронизывала всю левую часть тела А шум приближался. Его ни с чем невозможно было спутать, это был шум, неразрывно связанный с мамой.
Она ворвалась в комнату, подобно урагану, в непонятном одеянии, развевающемся за спиной. Сейчас она была похожа на огромную птицу, которая налетела на Вернона сверху:
— Вернон! Мамочкин любимый сыночек! Что они с тобой сделали? Какой ужас, какой кошмар! Дитя мое!
Она рыдала. Вернон тоже принялся плакать. Ему вдруг стало страшно. Мира причитала, поливая его слезами:
— Дитя мое! Единственный мой мальчик! Боже, не забирай его у меня! Не забирай его! Если он умрет, я тоже умру!
— Миссис Дейер...
— Вернон... Вернон... маленький мой...
— Миссис Дейер, пожалуйста, — в голосе сестры Фрэнсис звучал приказ, а не просьба, — не трогайте его. Вы делаете ребенку больно.
— Я делаю больно? Его мать?!
— Миссис Дейер, вы, похоже, не понимаете, у него сломана нога. Я вынуждена просить вас уйти.
— Вы что-то скрываете от меня! Скажите мне — скажите — ногу придется ампутировать?
Вернон ахнул. Он не имел ни малейшего представления о том, что значит «ампутировать», но это звучало страшно и больно. Он заплакал еще громче.
— Он умирает! — надрывалась Мира, — он умирает, а мне ничего не говорят. Но он умрет в моих объятиях!
— Миссис Дейер...
Сестре Фрэнсис чудом удалось втиснуться между матерью и кроваткой. Она схватила Миру за плечо, голос ее зазвучал, как голос Няни, когда та говорила с младшей горничной Кэти:
— Миссис Дейер, послушайте меня, вы должны взять себя в руки. Вы должны. — Она посмотрела поверх ее головы. В дверях стоял отец Вернона — Мистер Дейер, пожалуйста, уведите вашу жену. Я не могу допустить, чтобы больной перевозбуждался и расстраивался.
Отец кивнул вполне понимающе. Он лишь быстро взглянул на Вернона и произнес:
— Не повезло, дружище! Я как-то раз тоже сломал РУКУ.
И внезапно все перестало быть таким страшным. Другие тоже ломали руки и ноги. Отец взял маму под локоть и повел ее к двери, тихонько в чем-то убеждая. Она отговаривалась и спорила, ее голос срывался:
— Как ты можешь понять? Ты никогда не любил его так, как я! Ведь я мать — как я могу доверить своего ребенка незнакомке? Нужно, чтобы мать была рядом... Ты не понимаешь — я люблю его! А с материнской любовью ничто не сравнится — все это знают... Вернон, дорогой, — она вырвалась и кинулась к кроватке, — ты ведь хочешь, чтобы я осталась? Скажи, что хочешь, чтобы мамочка осталась с тобой!
— Нет, — всхлипнул Вернон, — хочу ту... ее...
Он имел в виду Няню, а не сестру Фрэнсис, но Мира не поняла
— Вот как, — воскликнула она, вся дрожа
— Идем, дорогая, — мягко сказал отец. — Идем отсюда
Мира оперлась на его руку, и они вместе вышли из комнаты. Последние слова долетели из коридора
— Мой собственный ребенок — и отвернулся от меня ради совершенно незнакомого человека!
Сестра Фрэнсис поправила простыни и предложила попить.
— Очень скоро Няня вернется, — сказала она — Мы сегодня же ей напишем, хорошо? Ты мне сам продиктуешь, что писать...
Странное, неизведанное чувство охватило Вернона — чувство необъяснимой благодарности. Подумать только, кто-то понял его без слов!
Позднее, когда Вернон оглядывался на свое детство, именно это время вспоминалось ему лучше всего. Словно это была целая эпоха — эпоха «Когда я сломал ногу». И, уже будучи взрослым, он вынужден был переосмыслить многочисленные случаи и происшествия, которые в то далекое время воспринимались спокойно.
Например, разговор доктора Коулза с матерью. Конечно, он происходил не в той комнате, где лежал больной Вернон, но громкий голос Миры прорывался сквозь двери. Вернон слышал негодующие возгласы:
— Я не понимаю, что значит «расстраиваю»? Я считаю, что должна заботиться о своем собственном ребенке. Естественно, я была встревожена — я не из тех, у кого нет сердца, у кого совершенно нет сердца! Вы только посмотрите на Вальтера — никогда ведь даже глазом не моргнет!
Было также множество столкновений, если не сказать сражений, между мамой и сестрой Фрэнсис. При этом сестра Фрэнсис, как правило, одерживала верх, но это давалось ей нелегко. Мира Дейер дико и яростно ревновала к той, которую называла «наемной прислугой». Она вынуждена была подчиняться требованиям доктора Коулза, но делала это неохотно, а порой и откровенно грубо. Сестра Фрэнсис, казалось, ничего не замечала
Годы стерли из памяти Вернона боль и скуку, которые он наверняка испытывал. Остались только счастливые дни, когда он наслаждался играми и беседами так, как никогда в жизни. В сестре Фрэнсис он нашел того взрослого, который не считал его «забавным» или «странным», который слушал и понимал, который задавал разумные вопросы и предлагал интересные вещи. С сестрой Фрэнсис он мог говорить о Пуделе, Белочке и Деревце, и о мистере Грине и ста детях, и вместо того, чтобы воскликнуть: «Какая смешная игра!», она интересовалась, были ли сто детей мальчиками или девочками. Сам Вернон никогда об этом не задумывался, но вместе они решили, что пятьдесят из них — мальчики, а пятьдесят — девочки, что было, по его мнению, вполне справедливо.
Если иногда, играя, он начинал громко разговаривать, сестра Фрэнсис никогда не обращала внимания и, казалось, не видела в этом ничего необычного. С ней было так же хорошо и спокойно, как с Няней, но присутствовало еще кое-что, самое важное для Вернона Сестра Фрэнсис обладала особым даром: она отвечала на вопросы правдиво, Вернон чувствовал это инстинктивно. Случалось, она говорила «Я и сама не знаю» или «Спроси у кого-нибудь еще, я не настолько умна, чтобы рассказать тебе об этом». В ней не было и намека на всеведение.
Иногда, после чая, она рассказывала Вернону разные истории. Они никогда не повторялись — сегодня про маленьких непослушных детей, завтра — про заколдованных принцесс. Последние нравились Вернону больше, особенно про живущую в башне золотоволосую принцессу и скитающегося принца в потертой зеленой шапочке. Эта история заканчивалась в лесу и, может быть, именно поэтому была его любимой.
Время от времени к ним присоединялся еще один слушатель. Если Мира обыкновенно приходила посидеть с Верноном днем, когда сестра Фрэнсис отдыхала, то отец наведывался после чая, как раз в начале очередного рассказа Постепенно это вошло у него в привычку. Вальтер Дейер садился в тени прямо за стулом сестры Фрэнсис и смотрел, смотрел не на сына, а на рассказчицу. Однажды Вернон увидел, как рука отца тихонько скользнула вперед и мягко накрыла запястье сестры Фрэнсис. И тут произошло нечто очень удивившее его. Сестра Фрэнсис встала со стула и спокойно сказала:
— Боюсь, сегодня нам придется попросить вас уйти, мистер Дейер. Мы с Верноном должны кое-что сделать.
Вернон был изумлен, он понятия не имел, что это они должны сделать. И еще больше его озадачило то, что отец тоже встал и чуть слышно произнес:
— Простите меня.
Сестра Фрэнсис слегка кивнула, но продолжала стоять. Ее глаза твердо встретили взгляд Вальтера Дейера.
— Поверьте, мне действительно очень жаль. Вы позволите мне прийти завтра? — робко спросил он.
После этого случая поведение отца неуловимо изменилось. Он уже не садился так близко к сестре Фрэнсис, больше разговаривал с Верноном и лишь изредка они все вместе играли. Обычно это была игра «Старая Дева», которую Вернон обожал. Все трое были счастливы и любили такие вечера
Один раз, когда сестры Фрэнсис не было в комнате, Вальтер Дейер вдруг быстро спросил:
— Вернон, тебе нравится сестра Фрэнсис?
— Сестра Фрэнсис? Очень нравится. А тебе?
— Да, — ответил Вальтер Дейер, — мне тоже.
Вернон почувствовал печаль в его голосе.
— Что-нибудь случилось?
— Да, в общем-то, нет. Этого не объяснишь. Лошадь, которая у самого финиша забирает влево, не может выиграть скачки. И тот факт, что она сама виновата, ничуть не упрощает дела Но это все слишком сложно для тебя, старина В любом случае, радуйся сестре Фрэнсис, пока она рядом. Таких, как она, редко встретишь.
Тут она вернулась в комнату, и они стали играть в «Охотников».
Но слова отца засели в голове Вернона, и на следующее же утро он забросал сестру Фрэнсис вопросами:
— Разве ты не всегда будешь со мной?
— Нет, только до тех пор, пока ты совсем не поправишься — ну или почти совсем.
— И ты не останешься навсегда? Я так хочу, чтобы ты осталась!
— Но, понимаешь, это была бы уже не моя работа. Я ведь ухаживаю за больными.
— И тебе это нравится?
— Да, Вернон, очень нравится.
— Почему?
— Видишь ли, у каждого человека есть работа, которая ему больше всего подходит и которую он больше всего любит выполнять.
— У моей мамы нет.
— Да нет же, есть. Ее работа — следить, чтобы в вашем большом доме все было в порядке, а еще — заботиться о тебе и о папе.
— Мой папа был солдатом. Он мне говорил, что, если когда-нибудь снова будет война, он опять пойдет воевать.
— Ты очень любишь папу?
— Я больше люблю, конечно, маму. Она говорит, маленькие дети всегда больше любят маму. Но я люблю быть с папой, это другое. Наверное, это потому, что он мужчина. А как ты думаешь, кем я буду, когда вырасту? Я бы хотел быть моряком.
— Возможно, ты будешь писать книги.
— Про что?
Сестра Фрэнсис слегка улыбнулась.
— Может, ты напишешь про мистера Грина и про Пуделя, Белочку и Деревце.
— Но ведь все будут думать, что это глупо!
— Только не маленькие мальчики. А кроме того, когда ты вырастешь, у тебя в голове будут уже другие люди — такие же, как мистер Грин и его дети, только взрослые. И тогда ты сможешь написать о них.
Вернон надолго задумался, затем покачал головой.
— Думаю, я буду солдатом, как папа. Конечно, для этого нужно быть очень храбрым, но я надеюсь, у меня хватит храбрости.
С минуту сестра Фрэнсис молчала. Она размышляла над словами, сказанными однажды Вальтером Дейером о своем сыне: «Он смелый парнишка, абсолютно бесстрашный. Он даже не представляет, что это такое — страх. Видели бы вы его верхом на пони!». Да, в каком-то смысле Вернон был бесстрашен. И вынослив — ведь боль и дискомфорт, связанные с переломом, он переносил необычайно стойко для своего возраста.
Но с другой стороны, страх тоже бывает разным. Через минуту-другую она осторожно попросила:
— Расскажи мне еще разок, как ты упал со стены.
Она уже знала про Зверя и еще при первом рассказе проявила чуткость и не рассмеялась. Сейчас она выслушала Вернона и, когда он закончил, сказала:
— Но ты ведь уже знал к тому времени, что это не настоящий Зверь? Что это просто инструмент из дерева и проволоки?
— Я знаю, — сказал Вернон, — но я же не мог представить его таким! И когда вдруг увидел в саду, как он идет на меня...
— Ты побежал. И это очень обидно, правда? Было бы намного лучше остаться и посмотреть. Тогда бы ты увидел людей и все понял. Всегда бывает лучше посмотреть. После этого, если тебе все еще будет хотеться убежать, ты сможешь это сделать. Но тебе вряд ли захочется. И знаешь, Вернон, я тебе скажу еще кое-что.
— Что?
— Запомни — то, что перед тобой, никогда не бывает таким же страшным, как то, что у тебя за спиной. Страшно, когда ты не можешь увидеть, что это там, сзади. Вот почему всегда лучше повернуться лицом, и тогда чаще всего оказывается, что там ничего нет.
Вернон задумчиво спросил:
— То есть если бы я обернулся, я бы не сломал ногу, да?
— Да.
Он вздохнул.
— Я не жалею, что сломал ногу. Ведь с тобой так интересно играть!
Ему показалось, что сестра Фрэнсис прошептала «бедняжка», но нет — с чего бы ей так говорить? — она только улыбнулась:
— Мне тоже интересно. Некоторые больные совсем не любят играть.
— Тебе правда это нравится, правда? — обрадовался Вернон, — как мистеру Грину?
И добавил немного скованно, потому что вдруг смутился:
— Не уезжай, пожалуйста.
Но вскоре после их разговора сестра Фрэнсис уехала Это произошло раньше, чем они ожидали, и совсем внезапно, как это обычно и бывало в жизни Вернона Началось все с пустяка Мира хотела кое-что сделать для сына, а он предпочел, чтобы это сделала сестра Фрэнсис. Он учился ходить на костылях, каждый день по чуть-чуть. Это было больно, но интересно, как все новое.
В тот день он, как обычно, быстро устал и уже готов был вернуться в постель. Мать вызвалась ему помочь, но он уже знал, в чем будет заключаться ее помощь. Эти большие белые руки были на удивление неуклюжи — желая помочь, они причиняли боль. Ему удалось увернуться. Он сказал, что лучше подождет сестру Фрэнсис, которая никогда не делает больно. Обидные слова были произнесены с детской непосредственностью, и в считаные минуты Мира раскалилась добела.
Когда пришла сестра Фрэнсис, на нее тут же хлынул поток обвинений. Настраивать ребенка против матери — как это жестоко, как бесчеловечно! Они все одинаковы, все против нее, у нее во всем мире нет никого, кроме Вернона, а теперь и он против!
Слова лились непрерывным потоком. Сестра Фрэнсис слушала терпеливо, без удивления и злобы. Она знала, что миссис Дейер принадлежит к числу тех женщин, для которых скандалы служат облегчением, и думала про себя с печальной иронией, что отвечать на ее слова значит ранить еще больнее. Этого сестра Фрэнсис не хотела Ей было жаль Миру Дейер, она понимала какое глубокое несчастье и какие страдания кроются за этими истеричными возгласами.
А в это время Вальтер Дейер, на свою беду, решил зайти в детскую. Сперва он стоял молча но вдруг покраснел:
— Мира мне стыдно за тебя! Ты сама не понимаешь, что говоришь.
Она обернулась к нему в ярости.
— Я прекрасно все понимаю и прекрасно вижу, что происходит. Таскаешься сюда каждый день — я собственными глазами видела! Лишь бы волочиться — не за одной юбкой, так за другой. Горничные, сиделки — ему все едино!
— Мира замолчи.
Теперь он действительно разозлился. Мира Дейер почувствовала прилив страха, но все же решила напоследок взять реванш:
— Вы, больничные сиделки, все одинаковы. Как вам не стыдно — строить глазки чужим мужьям, а невинным детям забивать голову! Но ты у меня вылетишь вон из дома, вылетишь прямо сейчас, а доктору Коулзу я выскажу все, что я о тебе думаю!
— Не желаешь ли продолжить эту сцену где-нибудь в другом месте? — голос мужа был опять холоден и насмешлив. Такой голос Мира больше всего ненавидела — Вряд ли разумно продолжать в присутствии «невинного ребенка», ты согласна? Сестра, приношу вам свои извинения за все, что наговорила здесь моя жена Идем, Мира
Та последовала за ним, начиная плакать, чувствуя слабость и испуг от всего, что только что натворила Как всегда, она сказала намного больше, чем собиралась.
— Ты злой, — всхлипывала она, — ты злой. Ты ненавидишь меня. Ты хочешь, чтобы я умерла!
Они вышли. Сестра Фрэнсис уложила Вернона в постель. Он о многом хотел спросить ее, но она стала рассказывать о большой собаке по кличке Святой Бернар, которая была у нее в детстве, и это было так интересно, что Вернон позабыл обо всем.
Поздно вечером отец пришел в детскую и встал у порога. Он был болезненно бледен. Сестра Фрэнсис подошла к нему.
— Я не знаю, что сказать... какими словами мне извиниться за жену...
Сестра Фрэнсис ответила ровным, будничным голосом:
— Ничего страшного. Я все понимаю. Но в любом случае мне лучше уехать как можно скорее. Мое присутствие плохо действует на миссис Дейер. Она расстраивается, нервничает...
— Если бы она знала, как далеки от истины ее дикие обвинения. Оскорбить вас...
Сестра Фрэнсис рассмеялась (правда, не очень убедительно) и бодро произнесла;
— Мне всегда кажется странным, когда люди жалуются на то, что их оскорбили. Такое высокопарное слово, вы не находите? Пожалуйста, не беспокойтесь и не думайте, будто я придаю этому значение. Но послушайте, мистер Дейер, ваша жена..
— Что?
Ее голос изменился. Теперь она говорила печально и серьезно:
— ...очень несчастна и одинока
— Вы полагаете, что это только моя вина? — спросил отец.
Повисло молчание. Сестра Фрэнсис открыто взглянула на него зелеными глазами и твердо сказала
— Да, ваша
Он тяжело вздохнул.
— Никто, кроме вас, не посмел бы мне это сказать. Вы... думаю, именно ваша смелость так восхищает меня — ваша абсолютная и бесстрашная честность. Жаль, что Вернону придется расстаться с вами раньше времени.
— А вот за это не надо себя винить, — сказала она — Я уезжаю не из-за вас.
— Фрэнсис! — нетерпеливо позвал Вернон, — я не хочу, чтобы ты уезжала Пожалуйста, не уезжай — только не сегодня!
— Конечно, не сегодня, — отозвалась сестра Фрэнсис. — Нам еще нужно поговорить об этом с доктором Коулзом.
Она уехала через три дня. Вернон горько плакал. Он потерял первого в своей жизни настоящего друга
Вернон смутно помнил, что происходило с ним с пяти до девяти лет. Все изменилось — но так постепенно, что не оставило отчетливого следа. Няня так и не вернулась. После удара ее мать была беспомощна, Няня вынуждена была остаться и ухаживать за ней.
Вместо Няни во главе детской была поставлена некая мисс Робинсон, существо столь бесцветное, что в дальнейшем Вернон с трудом мог вспомнить, как она выглядела. Должно быть, при ней он совсем отбился от рук, потому что был отправлен в школу, как только ему исполнилось восемь лет. Впервые приехав домой на каникулы, Вернон обнаружил в детской свою двоюродную сестру Джозефин.
Во время своих немногочисленных визитов в «Могучие Братья» Нина никогда не привозила с собой дочурку. Да и визиты эти становились все реже и реже. Вернону, который, подобно любому ребенку, все интуитивно понимал, было хорошо известно, что во-первых, отец не любит дядю Сиднея, но всегда безукоризненно вежлив с ним; во-вторых, что мама не любит Нину и не пытается это скрыть.
Иногда, когда Нина с Вальтером разговаривали, сидя в саду, Мира подходила к ним и, так как в разговоре всегда наступала пауза, говорила:
— Полагаю, мне лучше уйти. Вижу, я не вовремя.
И в ответ на неловкое протестующее бормотание добавляла:
— Нет, Вальтер, спасибо. Я прекрасно понимаю, что лишняя.
И она уходила со слезами в карих глазах, покусывая губы и гневно сжимая-разжимая пальцы. Брови Вальтера Дейера медленно ползли вверх.
Однажды Нина не выдержала;
— Нет, она невыносима! Я и десяти минут не могу с тобой поговорить так, чтобы она не устроила сцену. Как ты мог, Вальтер? Как ты мог?
Вернон помнил, что отец тогда посмотрел по сторонам, задержал взгляд на доме, потом перевел его на видневшиеся вдали руины старого аббатства и медленно произнес:
— Я любил это место. Полагаю, эта любовь передалась мне по наследству. Я не мог упустить «Могучие Братья».
Повисла пауза, затем Нина как-то странно засмеялась:
— Не очень-то мы преуспели в семейной жизни, Вальтер. Мы оба смешали разные понятия...
Они вновь замолчали. Потом отец спросил:
— Неужели все так плохо?
Нина горько вздохнула и кивнула:
— Весьма Не думаю, Вальтер, что так может продолжаться. Фред видеть меня не может. Да на людях мы ведем себя идеально, никому и в голову не приходит... Но когда мы одни... Боже мой!
— Я все понимаю, но, милая моя девочка..
Тут на какое-то время их голоса стали тише, Вернон ничего не мог разобрать. Казалось, отец спорит с Ниной. Постепенно он снова заговорил громко:
— Ты не можешь совершить этот безумный шаг! Даже если бы ты любила Энсти, а ты его не любишь.
— Думаю, ты прав. Но он — без ума от меня.
Отец произнес что-то похожее на «положение в обществе».
Нина вновь засмеялась:
— Что? Да нам обоим на это наплевать!
— Энсти в конце концов задумается об этом.
— Фред с радостью разведется со мной. Тогда и поженимся.
— И даже тогда..
— Вальтер на стороне социальных предрассудков! В этом есть что-то забавное.
— Не сравнивай мужчин и женщин.
— О, знаю-знаю! Но не может быть ничего хуже этого беспросветного отчаяния. Да, в глубине души я все еще люблю Фреда А он меня никогда не любил.
— Но у вас есть дочь. Не можешь же ты уйти и бросить ее?
— Не могу? Ты прекрасно знаешь, что меня вряд ли можно назвать хорошей матерью. Но на самом деле я просто заберу ее с собой. Фреду наплевать. Он ненавидит ее так же, как и меня.
На этот раз они замолчали надолго. В конце концов Нина медленно произнесла
— В какой же угол можно загнать самих себя!.. И ты, Вальтер, и я — мы сами во всем виноваты. Ничего не скажешь, хорошее семейство — мы всем приносим несчастья, и себе, и близким.
Вальтер Дейер поднялся. Рассеянно набил трубку и побрел прочь. Тут Нина впервые заметила Вернона
— Здравствуй, милый, — улыбнулась она. — Я и не заметила тебя. Ну что, много ты понял из того, что услышал?
— Не знаю, — сказал Вернон вяло, переминаясь с ноги на ногу.
Нина открыла сумочку на цепочке, извлекла из нее черепаховый портсигар, достала сигарету и стала прикуривать. Вернон смотрел на нее завороженно. Он еще никогда не видел, чтобы женщина курила
— В чем дело? — удивилась Нина
— Мама говорит, что порядочные женщины не курят, — сказал Вернон, — я слышал, как она говорила это мисс Робинсон.
— Вот как! — Нина выдохнула облачко дыма. — Я думаю, что она права. Видишь ли, Вернон, меня вряд ли можно назвать порядочной женщиной.
Вернон смотрел на нее с чувством смутного беспокойства.
— Ты очень красивая, — выдавил он смущенно.
Нина улыбнулась шире.
— Это не одно и то же. Иди-ка сюда, Вернон.
Он послушно приблизился. Нина взяла его за плечи и насмешливо осмотрела. Он не сопротивлялся. Ее прикосновение всегда было легким, не то что у мамы.
— Да, — заключила Нина, — похоже, ты настоящий Дейер. Не повезло Мире, но ничего не поделаешь.
— А что это значит?
— Значит, что ты в отца, а не в мать — тем хуже для тебя.
— Почему «тем хуже для меня»?
— Потому что Дейерам не дано быть счастливыми или добиться успеха в жизни. И им не дано делать счастливыми других.
Как забавно то, что она говорит! Да она и сама почти смеется. Может, она просто шутит? Но что-то в словах Нины (он и сам не понял что) испугало Вернона. Внезапно он спросил:
— А если бы я был как дядя Сидней, было бы лучше?
— Намного лучше, намного.
Вернон задумался.
— Но тогда, — медленно сказал он, — если бы я был как дядя Сидней...
Он остановился, пытаясь сформулировать свою мысль.
— Продолжай, я тебя слушаю.
— Если бы я был как дядя Сидней, я бы жил в «Лиственной Роще», а не здесь.
«Лиственной Рощей» называлась массивная кирпичная вилла рядом с Бирмингемом. Однажды Вернон гостил там у дядя Сиднея и тети Кэрри. К вилле примыкали три акра земли, розарий, пергола, пруд с золотыми рыбками, а еще на ней были две восхитительно оборудованные ванные комнаты.
— И что, тебе это не по душе? — спросила Нина, внимательно глядя на Вернона.
— Нет! — выдохнул Вернон так, что его грудь чуть не разорвало. — Я хочу жить здесь — всегда, всегда, всегда!
Вскоре после этого с Ниной что-то произошло. Заговорила об этом мама, но отец заставил ее замолчать, указав глазами на Вернона. Тот успел услышать лишь пару фраз:
— Мне только жаль бедное дитя! Достаточно один раз взглянуть на Нину, чтобы понять, что это за штучка!
Вернон понял, что «бедное дитя» — это двоюродная сестра Джозефин, которую он раньше никогда не видел, но которой регулярно посылал подарки на Рождество и аккуратно получал подарки в ответ. Он только не понял, почему мама ее жалела и называла бедной, а Нина была «штучкой», что бы там ни значило это слово. Он, конечно, спросил мисс Робинсон, но та лишь зарделась и ответила, что негоже говорить «такое». Какое «такое»? Нет, это было непонятно.
Как бы то ни было, он не слишком долго размышлял на эту тему, пока, спустя четыре месяца, разговор не возобновился. На этот раз никто не заметил присутствия Вернона — страсти слишком накалились. Был самый разгар спора Мама, как обычно, кричала и была возбуждена Отец, напротив, был крайне сдержан.
— Какой вздор! — восклицала Мира — Через три месяца после побега с одним уйти к другому! Вот она в своем истинном виде! Я всегда это знала Мужчины, одни мужчины на уме и ничего, кроме мужчин!
— Понимай как знаешь, Мира Не в этом дело. Я знал, что ты будешь потрясена
— И кто угодно будет, поверь! Я не понимаю тебя, Вальтер. Все время говоришь, что вы — древний род, а сами...
— Мы — древний род, — спокойно сказал отец.
— Я думала, тебя хоть немного беспокоит фамильная честь. Она же опозорила твое имя! Будь ты мужчиной, ты бы брезгливо отвернулся от нее, как она того и заслуживает!
— Типичная сцена из мелодрамы.
— Вечно смех и зубоскальство! Мораль для тебя — пустой звук, не более того!
— В данный момент, как я уже пытался тебе объяснить, речь идет не о морали, а о том, что моя сестра несчастна Я должен ехать в Монте-Карло и постараться помочь ей. И я надеялся, что кое-кто поймет это, невзирая на устроенную сцену.
— Спасибо. Не очень-то ты вежлив, как я погляжу. И кто же это, интересно, повинен в том, что она несчастна? У нее был прекрасный муж...
— Это не так.
— В любом случае, женился же он на ней.
На этот раз не выдержал отец. Очень тихо он сказал:
— Я не понимаю тебя, Мира Ты хороший человек —. добрый, честный, благородный, — а опускаешься до этих тошнотворных, низких колкостей.
— Так! Оскорбляй меня теперь! Давай, я привыкла. Не стесняйся в выражениях.
— Ты несправедлива. Я пытаюсь быть как можно вежливее.
— Вот именно. Отчасти за это я тебя и ненавижу — ты никогда не скажешь все начистоту. Снаружи вежлив, а про себя усмехаешься. Кому нужно все это лицемерие, ты можешь мне сказать? Да пусть хоть весь дом знает, что я чувствую!
— Не сомневаюсь, что знает. Голос у тебя для этого — что надо.
— Опять насмешки! Вот в этом ты весь! В любом случае, я рада, что высказала тебе все, что думаю о твоей драгоценной сестрице! Убегать с одним, уходить от него к другому — а другой-то почему ее не удержал, скажи на милость? Или она его быстро утомила?
— Я уже объяснял тебе, но ты не слушаешь. Он болен, у него скоротечная чахотка. Он был вынужден бросить работу и остался без средств к существованию.
— Ах вот как! На этот раз Нина просчиталась?
— Уж в чем-чем, а в корысти ее не обвинишь. Да, она дура, несчастная дура, что заварила эту кашу. Но всему виной ее чувства, идущие вразрез со здравым смыслом. Чертова путаница! Она ни копейки не возьмет у Фреда. Энсти собирается сделать ей предложение, а она и слышать об этом не хочет. И, извини меня, в этом я с ней согласен. Есть поступки, которые просто нельзя совершать. Но я, вне всякого сомнения, должен поехать туда и все увидеть своими глазами. Прости, если тебя это не устраивает, но ничего не поделаешь.
— Тебя ни о чем нельзя попросить! Ты ненавидишь меня! Все делаешь мне назло, чтобы я страдала! Но я тебе вот что скажу — до тех пор, пока я живу под этой крышей, даже не вздумай привозить ее сюда. Я не привыкла общаться с такого рода женщинами. Тебе понятно?
— Понятно. Хотя то, что ты сказала, звучит оскорбительно.
— Привезешь — я уеду назад в Бирмингем.
Что-то блеснуло в глубине глаз Вальтера Дейера, и внезапно Вернон осознал то, чего не понимала его мать. На протяжении всего разговора Вернон встречал мало знакомых слов, хотя и улавливал самое главное. Нина была где-то далеко, она то ли заболела, то ли с ней случилось несчастье, но маму это злило. И она сказала, что если Нина приедет в «Могучие Братья», то она, мама, вернется к дяде Сиднею в Бирмингем. Это была угроза с ее стороны — но Вернон почувствовал, что отец был бы только рад, поступи она так. В этом не было никакого сомнения. Мисс Робинсон тоже иногда наказывала Вернона получасовым молчанием, очевидно, думая, что это расстроит его, равно как и вечерний чай без варенья. К счастью, она и понятия не имела, что на самом деле это не наказание. Скорее наоборот.
Вальтер Дейер ходил по комнате взад-вперед. То, что в нем сейчас идет борьба, Вернон сознавал отчетливо. Он только не понимал, в чем смысл этой борьбы.
— Итак? — сказала Мира.
Она была прекрасна в эту минуту — высокая, восхитительно сложенная женщина с откинутой назад головой в ореоле пронизанных солнцем темно-золотых волос. Достойная жена древнего викинга.
— Я сделал тебя хозяйкой этого дома, Мира, — ответил Вальтер Дейер, — и если ты возражаешь против приезда моей сестры, она не приедет.
Он направился к двери, но остановился и еще раз взглянул на жену.
— Если Ливелен умрет, а случится это наверняка, Нине придется искать работу. Тогда встанет вопрос с ребенком. Против девочки ты тоже возражаешь?
— А ты думаешь, мне в доме нужна ее дочь, которая будет вести себя не лучше матери?
— Достаточно было просто ответить «да» или «нет», — спокойно сказал отец и вышел из комнаты.
Мира стояла, беспомощно глядя ему вслед. Медленно ее глаза наполнились слезами. Она заплакала. Вернон не выносил слез и направился было к двери, но не успел.
— Дорогой, подойди ко мне.
Пришлось повиноваться. Его заключили в объятия, сильно сжав и прерывисто повторяя в самое ухо:
— Ты будешь мне наградой за эти мучения — ты, мой сыночек... ты не будешь таким, как они — мерзкие, ехидные! Ты не предашь меня, никогда не предашь меня, правда ведь? Поклянись, поклянись мамочке!..
Все это Вернон знал наизусть. Он отвечал, где нужно — «да», а где нужно — «нет». Но как же он ненавидел этот плач прямо в ухо!
Вечером, после чая, Мира была уже совершенно в ином настроении и, когда Вернон вошел, писала письмо, сидя за столом. Она весело взглянула на него:
— Я пишу папе. Возможно, очень скоро к нам приедут погостить тетушка Нина и Джозефин. Это будет так мило, правда?
Но они не приехали. Мира сказала себе, что Вальтера невозможно понять. Мало ли что она наговорила; она же не имела это в виду...
Вернон же не удивился. Он и не думал, что они приедут.
Нина говорила, что не считает себя порядочной женщиной — но она была так красива..
Если бы Вернону пришлось описать одним словом несколько последующих лет, то он выбрал бы слово «скандалы». Постоянные, бесконечные скандалы. И странно — после них мама становилась как будто больше, а отец уменьшался. Выплеснув накопившиеся упреки и оскорбления, Мира словно оживала душой и телом. Гроза пролетала, оставляя ее посвежевшей и умиротворенной, преисполненной желания делать добро. Совсем иначе дело обстояло с Вальтером Дейером. Он уходил в себя, внутренне сжимаясь от скандалов. Мягкий сарказм, который был его единственным оружием, неминуемо приводил Миру в ярость. Спокойствие и выдержка мужа распаляли ее, как ничто другое.
Нельзя сказать, однако, что ее обиды были беспочвенны. Вальтер Дейер проводил все меньше времени в «Могучих Братьях», а когда возвращался, под глазами у него были мешки, а руки дрожали. Он почти не занимался Верноном, но тот его понимал и жалел.
Существовал как бы негласный закон, что Вальтер не вмешивается в воспитание ребенка. Право принимать решения было за матерью, и, если не считать уроков верховой езды, отец оставался в стороне. Нарушение этого закона повлекло бы за собой новые споры и обвинения, так что Вальтер признал, что Мира — сама добродетель, что она внимательная и заботливая мать.
Но случались моменты, когда ему казалось, что он может дать мальчику то, чего не может дать мать. Проблема заключалась в том, что оба — и отец, и сын — были стеснительны и не умели выражать свои чувства — непостижимое качество в глазах Миры. Они оставались вежливы и почтительны друг с другом.
Однако когда разгорался очередной скандал, Вернона переполняла жалость к отцу. Он прекрасно знал, что тот чувствует — знал, как больно бьет по голове, как врезается в уши этот немилосердно громкий голос. И даже понимая, что мама права (этот вопрос и вовсе не обсуждался), он подсознательно принимал сторону отца.
События развивались от плохого к худшему, и вот наступил кризис. Два дня мама не выходила из комнаты, слуги перешептывались с тайным восторгом. В конце концов на помощь прибыл дядя Сидней, который всегда положительно влиял на Миру.
Он ходил по комнате взад-вперед, привычно бренча мелочью в кармане, но казался более толстым и красным, чем когда бы то ни было.
Мира изливала душу.
— Знаю, девочка моя, знаю, — говорил дядя Сидней, еще громче звеня монетками, — и я не считаю, что тебе мало приходилось с этим мириться. Кому знать об этом, как не мне? Но надо учиться идти на компромисс. Взаимные уступки — суть семейной жизни.
Мира разразилась новым потоком обвинений.
— Я вовсе не защищаю Дейера, — успокаивал ее дядя Сидней, — вовсе нет. Я просто пытаюсь взглянуть на проблему со стороны. Женщины ведь укрыты от проблем внешнего мира, они многого не знают из того, что знают мужчины. И слава Богу! Ты порядочная женщина, Мира, и как порядочной женщине, тебе не понять некоторых вещей. С Кэрри та же самая история!
— А что, интересно, Кэрри должна понимать?! — взвилась Мира. — Ты не таскаешься по грязным женщинам! Ты не крутишь любовь с прислугой!
— Нет, конечно, нет. Я говорю в принципе, понимаешь? Мы с Кэрри тоже не идеальны. У нас тоже бывают свои стычки — думаешь, почему мы иногда по два дня не разговариваем? Но, боже мой, мы же миримся потом и живем дальше — порой даже лучше, чем до ссоры. После грозы воздух чище! Я, собственно, это имел в виду. Надо уметь находить компромисс. И никаких упреков, когда все уже позади. Ни один, даже самый прекрасный, мужчина не вынесет упреков.
— Я никогда его не упрекаю, — сказала Мира сквозь слезы. Сейчас она и сама в это верила. — Как ты смеешь обвинять меня?
— Ну-ну, старушка, не заводись. Я тебя не обвиняю. Я излагаю основные принципы. И потом, Дейеры не такие, как мы. Не забывай. Они ненадежные люди, избалованные неженки, заводятся по пустякам.
— Разве я не понимаю, — горько сказала Мира — Он невыносим. И зачем я только вышла за него?!
— Ну, сестренка, невозможно ведь угнаться за двумя зайцами сразу! Это была хорошая партия. Ей-богу, хорошая! Ты живешь здесь, в этом благословенном месте, общаешься со знатью, на короткой ноге с королевской семьей. Можешь поверить моему слову — будь наш отец жив, он гордился бы тобой. К чему я это говорю: в любом деле есть своя оборотная сторона Нельзя заработать ни гроша, пока тебя раз-другой не ткнут в спину. А все эти представители древних фамилий — они испорченные, нездоровые, ты должна это понять. Посмотри на создавшееся положение с деловой точки зрения: получается, что есть свои преимущества, а есть свои недостатки и несовершенства. Только так! Это твой единственный выход.
— Я вышла за него не ради выгоды, как ты говоришь, — ответила Мира — И место это я ненавижу.
Всегда ненавидела Он и женился только ради «Могучих Братьев», а не ради меня.
— Ерунда, сестренка Ты была такая веселая хорошенькая девчушка, ты и сейчас такая.
— Вальтер женился на мне ради «Могучих Братьев», — упрямо повторила Мира — Говорю тебе, это так!
— Ну-ну, брось, давай оставим прошлое, — успокаивал брат.
— На моем месте ты не был бы так спокоен и хладнокровен, — сказала Мира с горечью, — если бы ты жил с ним под одной крышей. Я из кожи вон лезу, чтобы ему было хорошо, а он только ухмыляется и относится ко мне вот так!
— Ты его пилишь, — сказал Сидней, — да-да, не отпирайся, ты пилишь его и ничего не можешь с этим поделать.
— Но если бы он хоть отвечал! Если бы произнес хоть слово себе в оправдание вместо того, чтобы просто сидеть и слушать!
— Я тебя понимаю. Но такой уж он человек! Ты же не ждешь, что все на свете будут соответствовать твоим требованиям! Мне этот тип тоже не совсем по душе — слишком манерный. Поставь его управлять предприятием, и он вмиг обанкротится. Но я должен признать, что по отношению ко мне он всегда безукоризненно вежлив. Истинный джентльмен. И тогда в Лондоне, когда мы случайно встретились, он сразу же повел меня в' этот свой шикарный клуб. Другое дело, что я чувствовал себя там неуютно, но это уже не его вина Так что у него есть свои достоинства
— Ты такой же, как все мужчины, — покачала головой Мира — Вот Кэрри поняла бы меня. Говорю тебе, он изменил мне! Изменил!
— Что поделаешь, — вздохнул дядя Сидней, изучая потолок и звеня мелочью в кармане, — мужчины есть мужчины.
— Но, Сид, ты же не...
— Нет, конечно, нет, — спохватился дядя Сидней. — Нет, Мира, я говорю в общем и целом, ты же понимаешь.
— Все кончено, — проронила она. — Ни одна женщина не вынесла бы того, что пришлось вынести мне. Но на этом я ставлю точку. Я не хочу его больше видеть.
— Вот как, — сказал дядя Сидней и придвинул свой стул к столу, приняв позу делового человека — Тогда давай внесем полную ясность. Итак, ты все решила Что ты собираешься делать дальше?
— Говорю тебе, я не хочу больше видеть Вальтера
— Да-да, мы это уже установили. Что дальше? Ты хочешь развода?
— О, — Мира, казалось, была озадачена, — я как-то не думала..
— Пойми, мы должны все обсудить с деловой точки зрения. Если речь идет о разводе, то ты его вряд ли получишь. На суде тебе придется доказать, что он грубо обращался с тобой, а ты вряд ли сможешь это сделать.
— Если бы ты только знал, сколько страданий я перенесла по его вине!
— Не сомневаюсь и не отрицаю. Но для того, чтобы отвечать перед законом, нужно нечто большее. Он же не бросал тебя. Если бы ты написала ему и попросила вернуться, он бы вернулся, так?
— Я же только что сказала, что не хочу его больше видеть.
— Да, да, да Но вы, женщины, зацикливаетесь на одном. Сейчас мы рассматриваем проблему с деловой точки зрения. Не думаю, что идея с разводом пройдет.
— Да я и не хочу развода
— Хорошо. Чего ты хочешь? Жить раздельно?
— Чтобы он уехал жить в Лондон с этой распущенной девицей? А что будет со мной, скажи на милость?
— Рядом с нашей виллой есть множество прекрасных домов. И ребенок большую часть времени будет с тобой, я полагаю.
— А Вальтер будет таскать прямо сюда этих мерзких тварей? Ну уж нет, слишком на руку ему все получается!
— Да боже мой, Мира, чего же ты тогда хочешь?!
— Я так несчастна, Сид, так несчастна! Если бы Вальтер был хоть чуточку другим!
— Понятно. Но он таков, каков есть, Мира, и другим никогда не будет. Ты должна смириться с этим. Да, ты вышла замуж за человека, в котором есть что-то от Дон Жуана. Но постарайся быть выше этого. Ты любишь его. Обнимитесь и забудьте, вот что я вам советую. Никто не совершенен. Надо искать компромисс, помни об этом. Компромисс! Семейная жизнь — это неравная игра, — продолжал рассуждать дядя Сидней, — женщины намного лучше нас, в этом нет никакого сомнения.
— А мне кажется, — сказала Мира со слезами в голосе, — что только одному в этой игре приходится все время прощать — снова и снова.
— В этом-то и проявляется сила духа, — загорелся дядя Сидней. — Ведь женщины — ангелы, а мужчины — нет. Вот почему женщины должны делать скидку, так всегда было и всегда будет.
Плач Миры стал тише. Теперь она видела себя в роли всепрощающего ангела
— Я и так делаю все, что в моих силах, — всхлипнула она. — Весь дом на мне, и никто не обвинит меня в том, что я плохая мать.
— Ты прекрасная мать, — заверил дядя Сидней. — И у тебя замечательный сын. Я мечтаю, чтобы у нас с Кэрри тоже родился мальчик. Четыре девочки — это уж слишком! В следующий раз желаю тебе большей удачи, старушка! — так я ей обычно говорю. Так что сейчас мы оба уверены, что будет мальчик.
Мира была ошеломлена.
— А я и не знала Когда?
— В июне.
— И как Кэрри?
— Немного мучается с ногами — отекают, сама знаешь. Но и носить ей приходится преизрядную тяжесть. А вот как раз и наш проказник! Что, мой мальчик, ты давно уже здесь?
— Давно, — ответил Вернон, — я уже был здесь, когда вы вошли.
— Ты такой тихоня, — сказал дядя с сожалением, — совсем не такой, как твои сестры. Порой они поднимают такой гвалт, что у меня уши закладывает. А что это у тебя в руках?
— Паровоз, — сказал Вернон.
— Да нет! Это молоковоз!
Вернон молчал.
— Ну же, — подзадоривал дядя Сидней, — скажи, разве это не молоковоз?
— Нет, — тихо сказал Вернон, — это паровоз.
— Ерунда, это молоковоз. Что, забавно? Ты говоришь — паровоз, а я — молоковоз. Кто же из нас прав, а?
Вернон знал, кто прав. Ему не хотелось отвечать.
— Что за мрачный ребенок, — обратился дядя Сидней к сестре, — никаких шуток не понимает. Знаешь, мой мальчик, придется тебе привыкать к тому, что в школе тебя будут дразнить.
— Почему? — удивился Вернон. Он не понимал, какое это имеет отношение к шуткам дяди Сиднея.
— В жизни может преуспеть только тот, кто умеет смеяться, когда его дразнят, — сказал дядя Сидней и, движимый подсознательными ассоциациями, забренчал мелочью в кармане брюк.
Вернон задумчиво смотрел на него.
— О чем задумался?
— Ни о чем.
— Дорогой, иди поиграй на террасе, — подала голос Мира.
Вернон послушно вышел из комнаты.
— Интересно, что мальчонка понял из нашего разговора?
— Полагаю, ничего. Он еще слишком маленький.
— Хм, не уверен, — протянул дядя Сидней. — Некоторые дети очень наблюдательны — моя Этель, например. И такая хитрюга!
— Не думаю, что Вернон наблюдателен. По-моему, он вообще ничего не замечает, — Мира вздохнула — И слава Богу!
— Мама, а что будет в июне? — спросил Вернон позже.
— В июне, милый?
— Да, вы еще с дядей Сиднеем говорили об этом.
— Ах, это, — Мира мгновенно встревожилась, — видишь ли, это пока секрет...
— И? — Вернон весь подался вперед.
— Дядя Сидней и тетя Кэрри надеются, что в июне у них появится маленький мальчик. У тебя будет двоюродный братик.
— А, — Вернон почувствовал разочарование. — И это все?
Он подождал.
— А почему у тети Кэрри отекают ноги?
— Ну, она.., видишь ли, она.., просто устает в последнее время.
Мира боялась, что он еще о чем-нибудь спросит. Она судорожно стала вспоминать, что они с Сиднеем говорили на самом деле.
— Мама?
— Да, дорогой.
— А дяде Сиднею и тете Кэрри нужен этот мальчик?
— Конечно нужен.
— Тогда почему надо ждать до июня? Почему нельзя получить его прямо сейчас?
— Потому что на все воля Божия, Вернон, и Богу угодно, чтобы они получили его в июне.
— Слишком долго ждать, — рассудил Вернон. — Вот я бы на месте Бога сразу давал людям то, о чем они просят.
— Это богохульство, милый, — мягко сказала Мира.
Вернон замолчал. Странно. Он не знал, что значит богохульство, но ему казалось, что это же слово произносила кухарка, рассказывая про своего брата. Она говорила, что он самый бого-какой-то человек и капли в рот не берет. Но она имела в виду вроде бы достойное поведение, а мама как раз наоборот.
В этот вечер Вернон к обычной своей молитве «Благослови, Господи, маму и папу и помоги мне быть послушным, аминь» добавил еще одну просьбу.
— Дорогой Бог, — сказал он, — пошли мне щеночка в июне! Или в июле, если Ты очень занят.
— Почему в июне? — поинтересовалась мисс Робинсон. — Ты и вправду забавный! Я думала, ты хочешь щенка прямо сейчас.
— Это было бы богохульством, — сказал Вернон и посмотрел на нее укоризненно.
И вдруг все вокруг стало так захватывающе интересно! Началась война — в Южной Африке, — и отец отправлялся воевать.
Все вокруг были возбуждены и встревожены. Впервые Вернон услышал о так называемых бурах, с которыми его отцу предстояло драться.
Вальтер Дейер приехал домой на несколько дней. Он выглядел помолодевшим, оживленным и бодрым. Их отношения с Мирой казались нормальными — никаких сцен и скандалов.
Раз-другой Вернону показалось, что отца передернуло от маминых слов. Однажды Вальтер даже не выдержал и сказал:
— Мира, ради бога, прекрати разговоры о храбрых воинах, отдающих жизнь за Отечество. Это становится невыносимо.
Но мама не рассердилась, а кротко ответила:
— Я понимаю, что тебе это не нравится, но это — правда.
Накануне отъезда отец предложил Вернону пойти прогуляться вдвоем. Сперва они шли молча, но вскоре Вернон достаточно осмелел для того, чтобы спросить:
— Пап, а ты рад, что идешь на войну?
— Очень рад.
— Это интересно?
— Не то чтобы -«интересно» в твоем понимании. Но в каком-то смысле — да. Это волнует, а кроме того, избавляет от многих проблем.
— Наверное, на войне нет женщин, — глубокомысленно произнес Вернон.
Вальтер Дейер испытующе посмотрел на своего маленького сына. По лицу отца скользнула улыбка. Поразительно, насколько мальчонка порой попадает в точку, сам того не сознавая.
— Это делается в мирных целях, — серьезно сказал он.
— Как ты думаешь, ты убьешь много врагов? — продолжал спрашивать Вернон.
Отец отвечал, что заранее никогда не знаешь.
— Надеюсь, много, — сказал Вернон, уже рисуя себе отца в сиянии боевой славы. — Надеюсь, добрую сотню!
— Спасибо, старина.
— Но ведь... — начал Вернон и осекся.
— Что?
— Ведь... иногда... людей и самих убивают?
Вальтер Дейер понял подтекст.
— Да, иногда.
— Ты ведь не думаешь, что тебя убьют?
— Не могу не думать. Дело-то нехитрое.
Вернон задумался над тем, что услышал. Он начал смутно понимать, что кроется за словами отца.
— Ты что, был бы не против?
— Это было бы решением всех проблем, — ответил Вальтер Дейер больше себе самому, чем ребенку.
— Все же я надеюсь, что тебя не убьют.
— Спасибо.
Отец вновь слегка улыбнулся. Пожелание Вернона звучало вежливо и не оригинально, но, в отличие от Миры, Вальтер не воспринял это как проявление бесчувственности.
Они приблизились к руинам аббатства. Садилось солнце. Отец и сын посмотрели вокруг, и Вальтер Дейер вдохнул воздух до боли глубоко — возможно, ему не суждено будет оказаться здесь вновь. «Как я все запутал», — подумал он про себя.
— Вернон?
— Что, папа?
— Ты ведь знаешь, что, если меня убьют, все это достанется тебе?
— Да.
Они вновь замолчали. Вальтер столько хотел сказать, но это было так непривычно! А кроме того, многое и не выразишь словами. Странно, как хорошо и свободно ему было с этим маленьким человечком, со своим сыном. Пожалуй, он допустил ошибку, не узнав его поближе. Они могли бы прекрасно проводить время вдвоем. Но он стеснялся ребенка, а ребенок стеснялся его. Однако между ними чувствовалась удивительная гармония. И оба не умели вовремя сказать нужное...
— Я люблю эти руины, — промолвил Вальтер Дейер. — Надеюсь, ты тоже полюбишь.
— Да.
— Подумать только — старые монахи, несущие рыбу... толстые такие, знаешь?., почему-то всегда представляю их именно такими... спокойными ребятами.
Они еще немного постояли. Наконец отец сказал:
— Ну что, нам пора идти. Уже поздно.
Они повернули к дому. Вальтер Дейер расправил плечи — нужно было одолеть церемонию прощания с Мирой, весьма эмоциональную церемонию, насколько он знал свою жену. И боялся. Но ничего, скоро все будет позади. Прощание всегда болезненно, было бы лучше не заострять на этом внимание, но Мире никогда подобного не понять. Бедняжка! Она поставила не на ту лошадку. Прелестное создание, но он действительно женился на ней ради «Могучих Братьев», а она вышла замуж по любви. Вот где источник всех проблем.
— Присмотри за мамой, — неожиданно попросил он Вернона. — Ты ведь понимаешь, что ты ей нужен.
Да, он надеялся, что не вернется. Так будет лучше. А у Вернона есть мать.
Но в глубине души Вальтер чувствовал себя предателем по отношению к сыну. Как будто он дезертировал...
— Вальтер, — крикнула Мира, — ты ведь даже не попрощался с Верноном!
Вальтер посмотрел в сторону, туда, где с широко распахнутыми глазами стоял его сын.
— До свидания, старина Не грусти.
— До свидания, папа
Вот и все. Мира была в шоке — он что, совсем не любит ребенка? Даже не поцеловал его! Какие все Дейеры странные! Какие поверхностные! И ведь как похоже кивнули они друг другу через комнату...
«Но Вернон, — сказала себе Мира, — не вырастет таким, как его отец».
Со стен на нее смотрели портреты Дейеров с сардоническими улыбками...
Через два месяца после того, как отец отплыл в Южную Африку, Вернон пошел в школу. Это была идея Вальтера Дейера, а любое его желание Мира в те дни исполняла, как закон. Он был ее солдатом, ее героем! Все остальное было не в счет. Для нее это был абсолютно счастливый период жизни. Она вязала носки для солдат, принимала активное участие в движении «Белое перо», общалась с другими женщинами, чьи мужья тоже ушли сражаться с этими отвратительными, неблагодарными бурами.
Расставание с Верноном причиняло ей острую боль. Как можно отпустить так далеко своего дорогого мальчика, своего маленького сыночка?! Что за жертвы приходится приносить! Но на то была воля его отца.
Бедняжечка, он сильнее всех будет тосковать по дому! Нет, она просто не могла об этом думать.
Но Вернон не тосковал по дому. У него не было глубокой привязанности к матери. Всю жизнь он любил ее намного больше, когда она была далеко, и сейчас, вырвавшись из-под тяжелого эмоционального гнета, он почувствовал облегчение.
У него был подходящий характер для школы. Он любил играть, держался со спокойным достоинством, а главное — был удивительно смел. После монотонной жизни в детской и общения с мисс Робинсон школа казалась ему приятнейшим новшеством. Как и все Дейеры, он легко находил общий язык с людьми и быстро завел друзей.
Но скрытность ребенка, которому слишком часто приходилось отвечать «Ничего», навсегда поселилась в нем. И на протяжении всей жизни Вернона эта скрытность распространялась на всех, за исключением одного-двух человек. Со школьными друзьями он делил время, но не мысли. Мысли он мог поведать только одному человеку, который вскоре вошел в его жизнь. В первые же каникулы он познакомился с Джозефин.
Мира встретила его бурным всплеском обожания. Он это мужественно перенес, хотя уже и стеснялся столь экзальтированного проявления чувств. Когда первый восторг схлынул, Мира сообщила:
— Тебя ждет приятный сюрприз, дорогой. Как ты думаешь, кто у нас? Твоя двоюродная сестричка Джозефин! Помнишь дочурку тетушки Нины? Она будет теперь с нами жить! Ну как, ты рад?
Этого Вернон еще не понял, надо было подумать. Чтобы выиграть время, он спросил:
— А почему она будет жить с нами?
— Потому что ее мама умерла. Это так тяжело для девочки! Вот почему мы должны быть с ней как можно ласковее, чтобы она поскорее оправилась.
— Нина умерла?
Он был очень расстроен. Такая красивая, с этим клубящимся сигаретным дымом...
— Да, но ты ее, конечно, уже не помнишь, дорогой.
Он не стал доказывать, что прекрасно помнит. Зачем пустые слова?
— Джозефин в детской. Иди познакомься с ней, дорогой, и постарайтесь подружиться.
Вернон направился в детскую. Он так и не понял, рад он или нет. Девчонка! Он был в том возрасте, когда девчонок презирают. С ними одно мучение! Но, с другой стороны, это так славно, что хоть кто-то будет рядом. Все зависит от того, что она за человек. Нельзя быть к ней строгим, если она только что потеряла мать.
Он открыл дверь и вошел. Джозефин сидела на подоконнике, раскачивая ногами. Она пристально посмотрела на Вернона, и доброе покровительственное выражение сошло с его лица.
Она была крепенькой девочкой примерно его возраста. Прямая челка цвета вороного крыла закрывала лоб. Чуть выступающая челюсть придавала лицу упрямое выражение. Огромные ресницы оттеняли необыкновенно белую кожу. И хотя она была на целых два месяца младше него, Вернону показалось, что она повидала и знает в два раза больше — таким усталым и одновременно вызывающим был ее взгляд,
— Привет, — сказала она
— Привет, — слабо откликнулся Вернон.
Они продолжали осторожно и недоверчиво изучать друг друга — так, как это обычно делают дети и собаки.
— Я так понимаю, ты моя двоюродная сестра Джозефин, — проронил наконец Вернон.
— Да, но лучше зови меня Джо. Меня так все зовут.
— Ладно.
Чтобы заполнить возникшую паузу, Вернон засвистел.
— Вообще-то здорово вернуться домой, — заметил он.
— Да, здесь ужасно здорово! — поддержала Джо.
— Правда? Тебе здесь нравится? — оживился Вернон.
— Ужасно нравится! Больше, чем где бы то ни было!
— А ты много где была?
— Да уж! Сперва в Кумбесе — там мы жили с папой, потом в Монте-Карло — с полковником Энсти, потом в Тулоне — с Артуром, ну а дальше разные места в Швейцарии, где он лечил легкие. А потом, когда он умер, меня отправили в монастырскую школу, потому что маму нельзя было беспокоить. Мне там не понравилось — эти монахини такие глупые! Они купали меня прямо в сорочке, представляешь? Ну а когда мама умерла, тетя Мира приехала и забрала меня.
— Я сочувствую тебе насчет твоей мамы, — неловко пробормотал Вернон.
— Да, ужасно в общем-то, — сказала Джо, — но для нее так было лучше.
— Вот как? — ошеломленно выдохнул Вернон.
— Ты только тете Мире не говори, — предупредила Джо. — Ее легко можно испугать, так же как монахинь. С ней вообще надо быть осторожнее в разговорах. Знаешь, маму все это не очень волновало. Она, конечно, была жутко добрая и все такое, но все время лила слезы из-за мужчин. Я слышала, как об этом говорили в одном отеле, и это была сущая правда. Конечно, она ничего не могла поделать, но мне не нравится так жить. Когда вырасту, ни за что не свяжусь ни с одним мужчиной!
— Да? — Вернон почувствовал себя маленьким и неловким рядом с этой потрясающей Джо.
— Мне нравился полковник Энсти, — продолжала вспоминать она, — но мама убежала с ним только ради того, чтобы избавиться от папы. Когда мы жили с полковником Энсти, мы останавливались в дорогих отелях. А Артур был беден. Если мне когда-нибудь и придется страдать из-за мужчины, то я по крайней мере заранее позабочусь о том, чтобы он был богат. Это так упрощает жизнь!
— А твой папа?
— Ой, папа был сущий дьявол, так мама говорила. Он нас обеих ненавидел.
— Но почему?
Джо озадаченно нахмурила прямые черные бровки:
— Да не знаю... Не знаю, но думаю, что это было как-то связано со мной, с моим появлением. Думаю, ему пришлось жениться на маме, потому что я должна была появиться на свет. Ну что-то в этом духе. Тогда-то он и разозлился.
Они смотрели друг на друга — серьезные и немного сбитые с толку.
— А дядя Вальтер в Южной Африке? — продолжила разговор Джо.
— Да Я получил от него три письма в школе. Ужасно милые письма!
— Дядя Вальтер славный. Я его люблю. Он приезжал к нам в Монте-Карло, ты в курсе?
Точно-точно, Вернон припоминал, что отец еще тогда хотел привезти Джо в «Могучие Братья».
— Это он устроил меня в монастырскую школу, — сообщила она. — Матушка настоятельница еще назвала его «истинным джентльменом и достойным представителем древнего рода»! Да-да, она именно так и выразилась!
Они оба посмеялись. Потом Вернон предложил:
— Давай пойдем в сад, а?
— Давай, — согласилась Джо, — идем, я покажу тебе целых четыре гнезда, правда, птицы из них куда-то подевались...
И они пошли в сад, дружно рассуждая про птичьи яйца
Мира не могла надивиться на Джо. У девочки были прекрасные манеры, она охотно и вежливо отвечала на вопросы и с благодарностью принимала ласки. Она была вполне самостоятельна, и ее горничной почти ничего не приходилось делать. Джо сама следила за своей одеждой, чтобы всегда быть чистой и опрятной без посторонней помощи. В целом это было видавшее виды дитя отелей, но Мира этого не понимала, потому что ей никогда не приходилось сталкиваться с такими детьми. Она пришла бы в ужас, если бы узнала, сколь глубоки на самом деле были познания Джо.
Но та была достаточно проницательна и сообразительна, она привыкла быстро составлять мнение о людях, с которыми ее сталкивала жизнь. Она тщательно следила за тем, чтобы не шокировать тетю Миру, и относилась к ней с добрым чувством, чуть-чуть напоминавшим презрение.
— Твоя мама очень хорошая, — сказала она как-то Вернону, — но она немного глуповата, ты не замечал?
— Она очень красивая, — горячо ответил Вернон.
— Очень, — согласилась Джо, — очень красивая, за исключением рук. А волосы просто изумительные! Я бы тоже хотела рыже-золотые волосы.
— Они у нее длинные — прямо по пояс! — поведал Вернон.
Джо стала для него настоящим другом, ее поведение никак не вязалось с тем, что он раньше вкладывал в слово «девчонки». Она терпеть не могла кукол, никогда не плакала, была едва ли не сильнее него и всегда готова к любым, даже самым опасным, играм. Вместе они залезали на деревья, катались на велосипедах, падали, разбивались, царапались, а однажды во время летних каникул даже унесли осиное гнездо — правда, больше благодаря счастливой случайности, нежели сноровке.
С Джо Вернон мог разговаривать обо всем, что и делал постоянно. Она открыла ему целый мир — мир, в котором люди сбегали с чужими женами и мужьями, мир танцев, азартных игр и цинизма Она нежно любила Нину и так стремилась ее защитить, что это чуть ли не меняло местами их роли матери и ребенка
— Она была слишком мягкой, — говорила Джо, — я не буду такой. Люди жестоки с тобой, если у тебя мягкий характер. И в любом случае все мужчины — звери, но если первой показать зубы, то они будут знать свое место. Да, они все звери.
— Да ну, глупости, Джо! Я тебе не верю.
— Это потому, что ты тоже вырастешь и будешь мужчиной.
— Нет, не поэтому. И кроме того, я не зверь.
— Конечно, нет. Но когда вырастешь — будешь.
— Но смотри, Джо, ты же выйдешь замуж когда-нибудь, а замуж за зверя ты не пойдешь?
— Да зачем мне замуж?
— Ну как зачем? Все девушки так делают. Ты же не хочешь быть старой девой, как мисс Грэбтри.
Джо замотала головой. Мисс Грэбтри действительно была старой девой, активно участвовала во всем, что происходило в деревне, и обожала «милых деток».
— Я не буду такой, как мисс Грэбтри, — запротестовала Джо. — Я буду... Точно! Я все время буду что-нибудь придумывать — играть на скрипке, или писать книги, или рисовать прекрасные картины...
— Только не играть на скрипке, — попросил Вернон.
— А я, наоборот, больше всего хочу именно этого. Почему ты так ненавидишь музыку, Вернон?
— Не знаю. Ненавижу и все. У меня от нее все внутри переворачивается.
— Занятно. А мне нравится, такое приятное ощущение... Что ты собираешься делать, когда вырастешь?
— Ну, не знаю пока. Я хотел бы жениться на какой-нибудь очень красивой девушке, жить в «Могучих Братьях», завести много собак и лошадей...
— Как скучно! — воскликнула Джо. — Ничего потрясающего!
— Я и не хочу потрясающего.
— А я хочу, — сказала Джо. — Чтобы все и всегда было потрясающе — да так, чтоб дух захватывало!
У Джо и Вернона было мало друзей, с которыми можно бы было поиграть. Семья священника, с детьми которого Вернон играл маленьким, уехала в другую деревню, а его преемник был не женат. Все семьи того же положения, что и Дейеры, жили слишком далеко, чтобы приезжать часто.
Исключение составляла Нелл Верекер. Ее отец, капитан Верекер, был представителем при лорде Кумберли. Капитан Верекер был высоким, сутулым человеком с очень светлыми голубыми глазами и робкими манерами. В общем-то, у него были хорошие связи, но он не умел ими пользоваться. Пользовалась ими его жена, все еще привлекательная, светловолосая и голубоглазая властная женщина Именно она протолкнула его на занимаемую должность, а сама старалась бывать в лучших домах. У нее было имя, но отсутствовали деньги.
И тем не менее она целенаправленно добивалась успеха в жизни.
И Джо, и Вернон невыносимо скучали в обществе Нелл Верекер. Это была худая, бледная девочка с прямыми всклокоченными волосами. Ее веки и кончик носа казались слегка подернуты розовым, словно они воспалены. Играть с ней было неинтересно. Она не бегала, не карабкалась на деревья и всегда появлялась в белом накрахмаленном муслиновом платье. Ее любимыми играми были кукольные чаепития.
Мире Нелл очень нравилась. «Настоящая маленькая леди», — называла она девочку. Джо и Вернон вели себя безукоризненно вежливо, когда миссис Верекер привозила Нелл на чай. Они старались придумывать игры, которые понравились бы ей, но как только Верекеры уезжали, сидя очень прямо во взятом напрокат экипаже, дети издавали вопль восторга.
В следующие после обнаружения осиного гнезда каникулы стали появляться первые слухи про «Оленьи Луга». Так называлось владение рядом с «Могучими Братьями», принадлежавшее старому сэру Чарлзу Алингтону. Друзья миссис Дейер, приехав на ленч, обсуждали новость.
— Я определенно знаю из надежного источника. Оно продано этим людям. Да-да, евреям... Еще бы — безумно богаты... Да, цена, полагаю, соответствующая... По фамилии Левинн, русские евреи, как мне сказали... Совершенно невозможно... Конечно, сэр Чарлз поступил некрасиво... Да, у него есть еще владения в Йоркшире, но я слышала, он потерял много денег в последнее время... Естественно, никто не будет приглашать...
Джо и Вернон были заинтригованы. Все пикантные новости тщательно собирались. Наконец незнакомцы приехали. Разговоров стало еще больше.
— Невероятно, миссис Дейер... Всё, как мы и думали... Они хоть сами понимают, что делают?. Чего они ожидают?.. Думаю, очень скоро они продадут имение и уедут. Да, это семья. Да, мальчик, примерно как Вернон...
— Интересно, как выглядят евреи, — поинтересовался Вернон у Джо. — Почему их все недолюбливают? В школе мы тоже думали, что один мальчик — еврей, но он ест ветчину на завтрак, так что, видимо, он не еврей.
Левинны были евреями-христианами. В воскресенье они пришли в церковь и заняли целую скамью. Вся паства смотрела на них, затаив дыхание. Мистер Левинн оказался тучным человеком с огромным носом и лоснящимся лицом, в пиджаке, застегнутом на все пуговицы. То, как выглядела миссис Левинн, всех потрясло. Высокие каблуки! Осиная талия! Россыпи алмазов! И огромная шляпа с перьями на туго закрученных локонах. Вместе с ними пришел их сын — выше Вернона, с вытянутым желтым лицом и оттопыренными ушами.
По окончании службы они сели в ожидавший их экипаж, запряженный парой гнедых, и укатили.
— Однако! — сказала мисс Грэбтри.
Люди собирались в группки, чтобы обсудить новость.
— Мне кажется, это мерзко, — сказала Джо.
Они с Верноном сидели в саду.
— Что мерзко?
— То, что все говорят.
— Про Левиннов?
— Да Почему все на них так ощетинились?
— Понимаешь, — Вернон старался быть беспристрастным, — они же действительно выглядели несколько странно.
— Я думаю, все люди — звери.
Вернон замолчал. Джо, которая была от природы бунтарем, всегда заставляла его по-новому взглянуть на происходящее.
— А этот мальчик, — продолжала Джо, — он просто ужасно милый, хоть и лопоухий, конечно.
— Интересно, — сказал Вернон. — Интересно было бы поиграть с кем-то еще. Кейт говорит, они там, в «Оленьих Лугах», строят бассейн.
— Наверное, они просто страшно богаты, — заявила Джо.
Это Вернону мало о чем говорило. Он никогда не задумывался о богатстве.
Долгое время семья Левиннов была самым частым предметом разговора — как они переделывают «Оленьи Луга», какую прислугу они выписали из Лондона
Однажды миссис Верекер привезла Нелл на чай. Как только дети оказались в саду, Нелл поведала им потрясающую новость.
— Они купили автомобиль!
— Автомобиль?!
Это было неслыханно. Автомобилей не было ни у кого в их краях. Вернона захлестнула волна зависти. Надо же — автомобиль!
— И автомобиль... и бассейн, — еле выговорил он. Это было слишком.
— Никакой не бассейн, а подводный сад, — авторитетно заявила Нелл.
— А Кейт говорит — бассейн!
— А наш садовник говорит — подводный сад!
— А что такое «подводный сад»?
— Не знаю, — призналась Нелл, — но он у них есть.
— Я не верю, — возмутилась Джо. — Зачем бы им понадобилась такая глупость, когда можно иметь бассейн?
— Но так сказал наш садовник.
— Понятно, — Джо недобро взглянула ей прямо в глаза. — Давай пойдем и посмотрим.
— Что?
— Пойдем и сами посмотрим, что у них там.
— Но нам же не разрешали! — воскликнула Нелл.
— Какая разница? Мы можем прокрасться со стороны леса
— Прекрасная мысль, — согласился Вернон. — Идем.
— Я не пойду, — испугалась Нелл. — Мама будет ругаться.
— Ох, Нелл, ну не будь ты занудой! Идем!
— Мама будет ругаться, — повторила Нелл.
— Ну ладно, жди тогда здесь. Мы скоро.
Глаза Нелл медленно наполнились слезами. Она терпеть не могла, когда ее бросали, поэтому стояла в растерянности и теребила платье.
— Мы скоро, — повторил Вернон, и они с Джо побежали.
Нелл почувствовала, что ей этого не вынести.
— Вернон!
— Ну что еще?
— Подождите, я с вами!
Сделав это заявление, она почувствовала прилив гордости. Но Джо с Верноном, казалось, не обратили на это внимания. Они ждали ее с явным нетерпением.
— С этого момента я за главного, — сказал Вернон. — Всем слушаться меня.
Они перебрались через забор в парке и оказались под покровом леса. Переговариваясь шепотом как можно тише, они пробирались между деревьями, подходя все ближе и ближе к дому. Наконец он показался справа, невдалеке.
— Нам нужно пройти еще немного вперед и подняться в гору, — сказал Вернон.
Девочки послушно следовали за ним. И вдруг откуда-то сзади, слева, раздался голос с акцентом:
— Вы нарушили границу чужих владений.
Они испуганно обернулись. Перед ними стоял желтолицый мальчик с большими ушами. Он держал руки в карманах и надменно взирал на непрошеных гостей.
— Вы нарушили границу чужих владений, — повторил он.
Что-то в его манере держаться пробуждало мгновенную неприязнь, и вместо того, чтобы сказать, как он и собирался: «Извините», Вернон лишь произнес:
— Вот как?
Оба мальчика смерили друг друга холодными взглядами, словно на дуэли.
— Мы живем рядом, — подала голос Джо.
— Правда? В таком случае, вам лучше вернуться туда, откуда вы пришли, — сказал мальчик. — Мои родители не желают видеть вас здесь.
Все это звучало невыносимо оскорбительно. Вернон, понимавший свою неправоту, грозно вспыхнул:
— Мог бы, по крайней мере, говорить повежливее.
— Зачем? — удивился мальчик.
Он обернулся на звук приближающихся шагов.
— Это ты, Сэм? — позвал он, глядя сквозь деревья. — Вышвырни этих детей, нарушивших границу, ладно?
Сторож, подойдя к нему, осклабился и коснулся лба в знак приветствия. Мальчик повернулся и спокойно пошел прочь, словно утратив всякий интерес к происходящему. Сторож повернулся к детям, направив на них свирепый взгляд.
— А ну-ка вон, маленькие шалопаи! Чтобы духу вашего здесь не было, не то спущу на вас собак!
— Мы не боимся собак, — заносчиво сказал Вернон и повернулся, чтобы уйти.
— Ах, не боитесь! Ну так на этот случай у меня есть носорог, сейчас я спущу его, — и он зашагал в сторону.
Нелл испуганно подтолкнула Вернона.
— Он сейчас спустит его! — закричала она — Бежим скорее!
Ее тревога передалась всем. Про Левиннов рассказывали столько невероятного, что угроза сторожа показалась детям вполне реальной. Как один, они рванули к дому. Они бежали напрямик, прокладывая себе дорогу через подлесок. Вернон и Джо вырвались вперед. Нелл жалобно вскрикнула
— Вернон... Вернон... подождите меня, я зацепилась...
Вечно с ней что-нибудь случается! Ни бегать не умеет, ничего! Вернон вернулся и изо всей силы дернул ее платье, отцепив его от куста ежевики, в котором запуталась Нелл. Нельзя сказать, что платье при этом не пострадало. Рывком Вернон поднял Нелл на ноги.
— Давай бежим!
— Я задыхаюсь. Я больше не могу бежать. Вернон, я боюсь, я так боюсь!
— Да давай же!
Схватив Нелл за руку, он потащил ее за собой. Они добрались до ограды и кое-как перелезли на другую сторону...
— Та-ак! — протянула Джо, обмахиваясь ужасно грязной панамкой. — Вот это действительно было приключение!
— Я порвала платье, — прошептала Нелл. — Что мне делать?
— Мне совсем не понравился этот мальчишка, — сказал Вернон. — Зверь какой-то.
— Самый зверский зверь, — согласилась Джо. — Давай объявим ему войну!
— Давай!
— Что мне делать с платьем?
— Плохо, что у них есть этот носорог, — задумчиво сказала Джо. — Как ты думаешь, если мы поднатаскаем Тома, они смогут сразиться?
— Я не хочу, чтобы Том пострадал, — возразил Вернон.
Том был псом при конюшне, Вернон его очень любил. Мама не разрешала ему завести домашнюю собаку, так что Том был ближе всего к понятию «мой собственный пес».
— Не представляю, что скажет мама про мое платье.
— Ты уже надоела со своим платьем, Нелл. В любом случае оно не подходит для игры в саду.
— Я скажу твоей маме, что это я его порвал, — нетерпеливо сказал Вернон. — И не будь так похожа на девчонку.
— Но я и есть девчонка, — тихо ответила Нелл.
— Джо тоже, но она не ведет себя так, как ты. С ней всегда хорошо, как будто она мальчишка
Нелл уже готова была заплакать, но в этот момент их позвали домой.
— Миссис Верекер, извините меня, — сказал Вернон, — боюсь, я порвал Нелл платье.
Последовали упреки Миры и заверения миссис Верекер в том, что нет ничего страшного. Когда Нелл с матерью уехали, Мира обратилась к Вернону:
— Дорогой, нельзя же быть таким грубым. Следует очень бережно относиться к маленькой гостье, приехавшей к тебе на чай.
— Зачем надо приглашать ее на чай? Она нам не нравится, она все портит!
— Вернон! Как ты можешь, Нелл такая замечательная девочка.
— Нет, мама, не замечательная. Она противная.
— Вернон!
— Да-да! И маму ее я тоже не люблю.
— Мне ее мама тоже не слишком нравится, — призналась Мира, — слишком жесткая. Но почему вам, детям, не нравится Нелл, я просто не понимаю. Миссис Верекер говорит, что она так предана тебе, Вернон!
— Я ее об этом не просил.
И они с Джо ушли.
— Итак, война, — сказал Вернон. — Именно так — война! Мне кажется, этот мальчишка Левинн — замаскированный бур. Надо разработать план кампании. Почему он считает, что может приехать и жить по соседству с нами, отравляя наше существование?
Последовавшая за этим партизанская война целиком поглотила Джо и Вернона, став их любимым развлечением. Они придумывали тысячи способов травли своего врага. Спрятавшись на деревьях, они кидались в него сверху каштанами. Они выслеживали его с игрушечными ружьями. Красной краской они нарисовали кулак на куске бумаги, печатными буквами выведя слово «месть»— и, прокравшись однажды в темноте к его дому, подложили под дверь.
Иногда враг наносил ответный удар. У него тоже было ружье, а однажды он осторожно подкараулил их, прихватив садовый шланг.
Вражда длилась уже десять дней, когда Вернон застал Джо сидящей на пне в подавленном настроении.
— Эй, что случилось? Мне казалось, ты собираешься закидать врага перезрелыми помидорами, которые дала нам кухарка?
— Собиралась. В смысле, закидала.
— Джо, что происходит?
— Я сидела на дереве, а он подошел и встал прямо подо мной. Я могла попасть в него, даже не целясь!
— И что, ты хочешь сказать, что не попала?
— Да.
— Но почему же?
Джо залилась краской и стала говорить очень быстро:
— Не смогла Понимаешь, он не знал, что я там, и выглядел таким — Вернон, ты бы видел! — выглядел таким одиноким, будто все это не доставляет ему ни малейшего удовольствия. Должно быть, ужасно, когда ты играешь в это один.
— Да, но...
Вернон замолчал, чтобы привести в порядок мысли.
— Помнишь, мы говорили, что все это мерзко, — продолжала Джо, — что люди так жестоки к Левиннам, а теперь мы поступаем точно так же.
— Да, но и он был не лучше.
— Может, он и не хотел.
— Ерунда.
— Нет, не ерунда Посмотри на собак — они могут укусить, если ты выглядишь подозрительно, если они тебя боятся. Вот и он просто подумал, что мы плохие, и решил первым нанести удар. Давай подружимся с ним.
— Нельзя подружиться в разгар войны.
— Можно. Мы соорудим белый флаг, ты пойдешь к нему с этим флагом и предложишь мирные переговоры. Тогда и посмотрим, сможете ли вы договориться о честных условиях мира.
— Что ж, я не против, — согласился Вернон. — В любом случае, это что-то новенькое. Из чего будем делать флаг? Можно взять либо мой носовой платок, либо твой фартук.
Маршировать под белым флагом было здорово! Потребовалось совсем немного времени, чтобы выйти на врага. Он уставился на них в изумлении.
— В чем дело?
— Мы предлагаем мирные переговоры, — заявил Вернон.
— Я согласен, — почти тут же ответил мальчик.
— Что мы хотим сказать, — подхватила Джо, — так это то, что если ты не против, давай будем дружить!
Все переглянулись.
— Почему вы хотите дружить? — с подозрением спросил мальчик.
— Просто как-то глупо жить рядом и не дружить, — ответил Вернон.
— Кто из вас первый об этом подумал?
— Я, — сказала Джо.
Она почувствовала, как глаза-бусинки прямо-таки сверлят ее, изучая. Что за странный мальчишка! И уши у него сегодня как-то особенно оттопырены.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я согласен.
С минуту они не знали, что бы еще сказать. Потом Джо спросила;
— Как тебя зовут?
— Себастиан.
Он немного шепелявил, почти незаметно.
— Забавное имя! Я — Джо, а это — Вернон. Он учится в школе, а ты?
— Я тоже, а потом поеду в Итон.
— И я, — сказал Вернон.
Слабая тень враждебности вновь мелькнула между ними — и исчезла навсегда
— Пойдемте, я покажу вам бассейн, — предложил Себастиан. — Он вам понравится.
Дружба с Себастианом Левинном расцветала. Особую остроту придавало ей то, что она держалась в секрете. Мама Вернона пришла бы в ужас, узнай она правду. Левинны, конечно, не пришли бы в ужас — но их радость могла привести к не менее пагубным последствиям.
Ежедневные занятия тянулись невыносимо долго для Джо. Если время как-то и пролетало, то на свинцовых крыльях Каждое утро к ней приходила гувернантка, которая немного осуждала свою прямолинейную и непокорную ученицу. Джо жила лишь ради каникул и свободных часов. Как только наступал конец занятий, они с Верноном мчались к секретному месту встреч, туда, где был удобный пролом в живой изгороди. Они придумали особый свист и множество других тайных сигналов, в которых на самом деле не было необходимости.
Иногда Себастиан уже ждал их, лежа на траве. Его желтое лицо и оттопыренные уши странным образом не соответствовали костюму с бриджами.
Они играли в разные игры, но чаще разговаривали. И как! Себастиан рассказывал им про Россию, они узнали о преследованиях евреев, которые назывались погромы. Сам Себастиан никогда не был в России, но он прожил много лет среди русских евреев, да и отец его чуть не лишился жизни во время такого погрома Иногда, чтобы доставить удовольствие Джо и Вернону, Себастиан говорил что-нибудь по-русски. Это было обворожительно!
— Нас здесь все ненавидят, — сказал он как-то, — но это не важно. Они не смогут без нас обойтись, потому что мой папа очень богат. За деньги можно купить все.
В нем определенно присутствовала эта странная надменность.
— Не все можно купить за деньги, — возразил Вернон, — вот сын Николь, например, вернулся с войны без ноги. Деньги не могут заставить его ногу вырасти снова
— Не могут, — признал Себастиан, — я не это имел в виду. Но, имея деньги, можно купить хороший протез и костыли последней модели.
— У меня однажды были костыли, — сказал Вернон, — это было забавно. А еще у меня была тогда ужасно милая сиделка
— Вот видишь! А если бы ты не был богат, ты бы не смог себе это позволить.
Он был богат? Наверное, да Он никогда об этом не задумывался.
— Хотела бы я быть богатой, — промолвила Джо.
— Ты можешь выйти за меня замуж, когда мы вырастем, — и тогда тоже будешь богата, — предложил Себастиан.
— Не очень-то будет хорошо для Джо, если никто не будет приезжать к ней в гости, — возразил Вернон.
— Я вовсе не против, — сказала Джо. — Мне плевать, что будет говорить тетя Мира и все остальные. Захочу выйти замуж за Себастиана — выйду.
— К тому времени все уже будут приезжать, — заверил Себастиан. — Ты не понимаешь. Евреи невероятно могущественны. Папа говорит, людям без них не обойтись. Вот почему сэр Алингтон продал нам «Оленьи Луга».
Вернон почувствовал внезапный холодок. У него возникло ощущение, что он разговаривает с представителем вражеского лагеря. Но он не испытывал вражды по отношению к Себастиану. Это осталось в прошлом.
Теперь они друзья, и Вернон был почему-то уверен, что они останутся друзьями навсегда
— Деньги, — продолжал Себастиан, — это не только возможность покупать. Это намного-намного больше. И дело даже не во власти над людьми. Деньги — это возможность собрать воедино множество прекрасного.
И он сделал странный, не свойственный англичанам, широкий жест руками.
— Что ты имеешь в виду?
Себастиан не знал, что он имел в виду. Слова только что пришли к нему.
— В любом случае, — констатировал Вернон, — все вокруг не так уж прекрасно.
— Нет, прекрасно! И «Оленьи Луга» прекрасны — хотя, конечно, не так, как «Могучие Братья».
— Когда «Могучие Братья» будут моими, ты сможешь приходить ко мне и гостить, сколько пожелаешь. Мы ведь всегда будем друзьями, правда? Что бы там ни говорили все вокруг?
— Мы всегда будем друзьями, — подтвердил Себастиан.
Мало-помалу дела у Левиннов пошли в гору. Церкви понадобился новый орган — мистер Левинн подарил его церкви. «Оленьи Луга» были всегда открыты для прогулок мальчиков из церковного хора, и клубника со сливками всегда ожидала их там. Кроме того, было сделано большое пожертвование Желтой Лиге. Куда ни повернись, всюду вы сталкивались с богатством и щедростью Левиннов.
Люди начинали говорить:
— Конечно, они непонятно кто — но миссис Левинн так добра.
Говорили еще:
— Да, конечно — евреи. Но, может быть, не стоит судить так предвзято. Многие очень хорошие люди были евреями.
Ходили даже слухи, будто священник в ответ на это добавил:
— Включая и Иисуса Христа.
Но в то, что священник так сказал, никто не верил. Конечно, он был не женат, что было необычно, и странно трактовал Священное писание, и иногда читал непонятные проповеди; но все же никто бы не подумал, что он может сказать что-то по-настоящему кощунственное.
Именно священник представил миссис Левинн Швейному кружку, который собирался два раза в неделю для оказания помощи «нашим храбрым солдатам» в Южной Африке. Встречаться с ней каждый раз и не общаться было, естественно, неловко. В конце концов леди Кумберли, смягченная огромным пожертвованием Желтой Лиге, решилась сделать первый шаг и пригласила миссис Левинн к себе. А так как именно она задавала тон в обществе, все последовали ее примеру.
Не то чтобы Левиннов признали за близких друзей, но они были официально приняты, и люди стали говорить:
— Она очень добрый человек, хоть и одевается не по-нашему.
Но и это со временем пришло. Миссис Левинн быстро освоилась, как и все представители ее народа Прошло совсем немного времени, и она уже ходила в самом что ни наесть твидовом костюме.
Джо и Вернон получили официальное приглашение на чай к Себастиану.
— Пожалуй, хоть раз придется сходить, — вздохнула Мира. — Главное, соблюдать дистанцию. И что за странный у них сын! Вернон, дорогой, не будь с ним груб, ладно?
Так дети торжественно познакомились с Себастианом. Это их очень позабавило.
Но Джо смекнула, что миссис Левинн знала об их дружбе гораздо больше, чем Мира. Миссис Левинн была не дура. Она была такая же, как Себастиан.
Вальтер Дейер был убит за несколько недель до окончания войны. Он погиб как герой. Пуля настигла его, когда он спасал раненого командира под беспрерывным обстрелом. Он был посмертно награжден Крестом Виктории. Письмо, которое командир прислал его жене, Мира хранила как самое драгоценное сокровище.
«Никогда, — писал полковник, — не встречал я никого более отважного. Его люди готовы были идти за ним куда угодно. Много раз он бесстрашно рисковал жизнью. Воистину, Вы можете им гордиться».
Мира вновь и вновь перечитывала это письмо. Она прочла его всем друзьям. Она отмела все мысли о том, что, умирая, он не оставил ей ни слова, ни строчки.
«Он ведь Дейер», — сказала она себе.
А между тем Вальтер Дейер оставил письмо на случай, если его убьют. Но адресовано оно было не Мире, и она никогда о нем не узнала. Она была убита горем, но одновременно счастлива В смерти муж принадлежал ей больше, чем в жизни, и, обладая сильным воображением, она начала создавать красивую историю своей необычайно счастливой семейной жизни.
Сложно сказать, как воспринял смерть отца Вернон. Он не чувствовал настоящего горя — его даже больше мучило желание матери пробудить в нем сильные эмоции. Он гордился отцом — гордился до боли, но в то же время понимал, что имела в виду Джо, когда говорила, что для ее матери было лучше умереть. Он отчетливо помнил ту вечернюю прогулку с отцом, помнил все, что тот говорил, помнил ощущение полного взаимопонимания.
Он знал, что на самом деле отец и не хотел возвращаться, и очень его жалел. Всегда жалел. Сам не зная почему.
Поэтому то, что он чувствовал, не было горем — скорее, это было пронзительным осознанием своего одиночества. Папа умер, Нина умерла Конечно, была еще мама, но это совсем другое.
Он не мог дать ей того, что она хотела Она обнимала его, плакала, говорила, что теперь они должны быть еще ближе друг другу. А он не мог, просто не мог сказать ей слова, которые она хотела услышать. Он даже обнять ее не мог.
Он мечтал, чтобы каникулы поскорее закончились. Эти красные от слез глаза, эта траурная одежда, эта вдовья густая вуаль... Мира и здесь переборщила.
Из Лондона прибыл мистер Флемминг, юрист. Из Бирмингема приехал дядя Сидней. Они гостили два дня. Ближе к концу их визита Вернона пригласили в библиотеку. Мужчины сидели за длинным столом, Мира полулежала в кресле у камина, прикладывая к глазам платок.
— Итак, мой мальчик, — начал дядя Сидней, — нам надо кое о чем поговорить. Как бы ты отнесся к тому, чтобы переехать в Бирмингем, поближе ко мне и тете Кэрри?
— Спасибо, — ответил Вернон, — но я бы лучше остался здесь.
— Мрачновато, тебе не кажется? — сказал дядя Сидней. — А у меня на примете есть приятнейший домик — не слишком большой, но в нем есть все, что нужно. И твои сестрички будут поблизости — тебе будет с кем поиграть во время каникул. По-моему, неплохая идея?
— Ничуть в этом не сомневаюсь, — Вернон старался быть предельно вежлив, — но я все же предпочитаю жить здесь, спасибо.
— Но... хм... — дядя Сидней почесал кончик носа и вопросительно взглянул на мистера Флемминга, который ответил слабым кивком.
— Видишь ли, приятель, все не так просто, — продолжил дядя Сидней. — Я думаю, ты уже достаточно взрослый и поймешь, если я тебе объясню. Теперь, когда твой отец ум... покинул нас, «Могучие Братья» принадлежат тебе.
— Знаю, — сказал Вернон.
— Правда? И откуда? Слуги донесли?
— Папа сказал мне об этом перед отъездом.
— Вот как, — дядя Сидней опешил. — Вот как, понятно... Ну так вот, как я уже сказал, «Могучие Братья» принадлежат тебе, но содержать это имение очень дорого, понимаешь? Надо платить налоги, а кроме того, существует еще так называемая наследственная пошлина — когда кто-то умирает, ты обязан выплатить правительству большую сумму... Ну, а твой папа не был богачом. Когда умер его отец и он приехал сюда, у него было очень мало денег, он уже собирался продать аббатство.
— Продать?! — Вернон не мог в это поверить.
— Да, это не заповедное имение3.
— Что значит «не заповедное»?
Мистер Флеминг подробно и ясно объяснил.
— Но вы... вы... не собираетесь же продать его сейчас?! — Вернон смотрел на него с мольбой и отчаянием.
— Конечно, нет, — успокоил его мистер Флеминг. — Это твоя собственность, и ничто не может быть предпринято, пока ты не достигнешь совершеннолетия — а это произойдет, когда тебе исполнится двадцать один год.
Вернон облегченно вздохнул.
— Но видишь ли, — продолжил дядя Сидней, — у вас мало денег, чтобы жить здесь сейчас. Как я уже сказал, твоему отцу пришлось бы продать имение, не встреть он маму. К счастью, у нее оказалось достаточно денег, чтобы содержать этот большой дом, как прежде. Но после смерти твой отец оставил множество... э-э... множество долгов, которые твоя мать хочет непременно выплатить.
Со стороны Миры послышался всхлип. Дядя Сидней смутился и заторопился.
— Так что с точки зрения здравого смысла было бы разумнее оставить пока «Могучие Братья» — до тех пор, пока тебе не будет двадцать один год. А к тому времени — кто знает? — все может измениться к лучшему. Но пока твоей маме, естественно, было бы легче жить поближе к родственникам. Ты должен подумать и о ней, мой мальчик, понимаешь?
— Да, понимаю, — ответил Вернон. — Папа тоже просил меня об этом.
— Ну так что, решено?
Как они жестоки, подумал Вернон. Спрашивать его — когда и ответить-то нечего. Все зависит только от них. И они собираются поступить так, как им удобно. Зачем было звать его сюда и притворяться?!
В «Могучих Братьях» будет жить неизвестно кто. Но ничего! Когда-нибудь ему исполнится двадцать один год!
— Милый, — вступила Мира, — я ведь делаю все это для тебя! Ведь без папочки здесь будет так уныло! — она протянула к нему руки, но Вернон сделал вид, что не заметил этого.
— Большое спасибо вам, дядя Сидней, что поставили меня в известность, — с трудом выдавил он и вышел из комнаты...
Он пошел в сад и бродил там до тех пор, пока не вышел к старому аббатству. Там он сел, уперев подбородок в ладони.
«А ведь мама могла бы, — думал он, — могла бы, если б хотела, остаться здесь. Но она хочет уехать и жить в ужасном кирпичном доме с трубой на крыше, таком же, как у дяди Сиднея. Она не любит „Могучие Братья" — никогда не любила! Но зачем притворяться, будто все это для меня? Ведь это неправда. Она говорит то, чего нет на самом деле. И всегда так...» — он весь кипел от негодования.
— Вернон!.. Вернон!.. Я тебя уже обыскалась, все на свете передумала! Что случилось? — Это была Джо.
Он все ей рассказал. Хорошо, когда есть кто-то, кто все поймет и посочувствует. Но Джо его поразила.
— А почему должно быть по-другому? Почему тетя Мира не может переехать в Бирмингем, если ей так будет лучше? Я считаю, что ты ведешь себя мерзко. Почему она должна продолжать жить здесь только для того, чтобы ты приезжал сюда на каникулы? Это ведь ее деньги. Почему она не может потратить их так, как нравится ей?
— Но Джо, ведь «Могучие Братья»...
— А что значат «Могучие Братья» для тети Миры? В глубине души она относится к этому имению так же, как ты — к дому дяди Сиднея в Бирмингеме. Почему она должна на всем экономить ради того, чтобы жить здесь, если она этого не хочет? Может, если бы твой отец сделал ее счастливой здесь, она бы захотела остаться — но ведь он этого не сделал. Мама мне об этом говорила. Не то чтобы я обожала тетю Миру — она, конечно, добрая и так далее, но хоть я ее не люблю — я тем не менее пытаюсь рассуждать справедливо. Это ее деньги! И ничего не поделаешь.
Вернон смотрел на Джо. Они не понимали друг друга. Каждый воспринимал произошедшее только со своей точки зрения. Оба были охвачены негодованием.
— Женщинам всегда труднее, — продолжала Джо, — и я на стороне тети Миры.
— Хорошо, — сказал Вернон, — будь на ее стороне. Не бери в голову!
Джо пошла прочь. Он остался сидеть на руинах старого аббатства Впервые он пытался заглянуть в будущее. Ни в чем нельзя быть уверенным. Кто знает, что может произойти?
Когда ему исполнится двадцать один год... Но никто не может дать никаких гарантий! Никто не может пообещать, что все будет хорошо!
Вспомнить хотя бы детство. Няня, Бог, мистер Грин — какими надежными они казались когда-то! И где они теперь?
Ладно, Бог остался, но и Он уже совершенно другой — совсем не такой, каким казался раньше.
И что может случиться к тому времени, когда ему исполнится двадцать один? Что может измениться (и эта мысль пугала больше всего) в нем самом'?
Он почувствовал себя таким одиноким! Папа, Нина — они умерли. Остались лишь мама и дядя Сидней — но они чужие. Вернон замер в замешательстве. Ведь есть еще Джо! Но она так странно рассуждает иногда..
Он стиснул зубы. Нет! Все будет хорошо!
Когда ему исполнится двадцать один год...
Комната плыла в сигаретном дыму, клубящемся и заволакивающем, словно туман. Из недр этого тумана доносились голоса, обсуждающие проблему совершенствования человечества и прогресса в искусстве — в особенности в искусстве, выходящем за рамки условностей. Себастиан Левинн, прислонившийся спиной к изысканному мраморному камину в особняке своей матери, наставительно говорил, жестикулируя длинной желтой рукой с сигаретой между пальцами. Он все так же немного шепелявил, но это было почти незаметно. Его желтое монголоидное лицо, его такие оттопыренные уши, будто он все время к чему-то удивленно прислушивался, почти не изменились с тех пор, как ему было одиннадцать лет. В двадцать два года он оставался все тем же Себастианом, уверенным в себе, восприимчивым, влюбленным в прекрасное и одновременно безошибочно знающим ему цену.
Напротив него в огромных кожаных креслах полулежали Вернон и Джо. Их лица были похожи, словно вырезаны по единому трафарету. Но, как и в прежние времена, Джо казалась более напористой личностью, энергичной, мятежной и горячей. Вернон, невероятно высокий, лениво развалился, положив длинные ноги на другое кресло. Он пускал колечки дыма и задумчиво улыбался сам себе, лишь изредка хмыкая или лениво произнося короткую фразу.
— Это не окупится, — решительно произнес Себастиан.
Как он и ожидал, Джо тут же ощетинилась:
— А кому нужно, чтобы это окупилось? Это... это так мерзко — то, что ты говоришь! Ненавижу, когда на все начинают смотреть с коммерческой точки зрения.
Себастиан мягко ответил:
— Это потому, что ты — неисправимый романтик. Ты считаешь, что поэт должен голодать и жить в мансарде, художник — творить в нищете и безвестности, скульптор — обретать посмертную славу...
— Но так оно и происходит. Всегда!
— Нет, не всегда Возможно, очень часто. Но это неправильно, таково мое мнение. Люди не любят ничего нового — но я утверждаю, что их можно заставить принять это новое. Можно, если взяться за дело с умом. Надо только знать, что они проглотят, а что нет.
— Это называется компромисс, — лениво вставил Вернон.
— Это называется здравый смысл! Почему я должен терять деньги, навязывая свое мнение?
— Ну, Себастиан! — воскликнула Джо, — ты... ты просто...
— Еврей, — спокойно подсказал Себастиан. — Ты ведь это хотела сказать? Но у евреев есть вкус — мы видим, когда вещь стоящая, а когда нет. Мы не гонимся за модой, мы отстаиваем свою точку зрения и оказываемся правы. Люди видят лишь денежную сторону этого процесса, но она не единственная.
Вернон хмыкнул. Себастиан продолжал:
— На все это можно смотреть с двух сторон. Можно искать новые пути для себя, менять то, что было раньше — иначе говоря, искать принципиально новый подход. Но тогда не останется шансов на успех, потому что люди боятся всего нового. Есть другой способ — давать публике то, что ей всегда нравилось. Так безопаснее и выгоднее. Но есть и третий способ — находить то новое, что действительно прекрасно, и делать на него ставку. Этим я и собираюсь заняться. У меня будет картинная галерея на Бондстрит — я вчера подписал контракты — и пара театров. Позже я обзаведусь своей еженедельной газетой, которая будет в корне отличаться от всех остальных. Но самое главное — я сделаю так, что все это будет приносить прибыли. На свете есть множество вещей, которые доставляют удовольствие мне и еще некоторым избранным. Я не собираюсь работать только на них. Все, чем я буду заниматься, получит массовое признание. Боже мой, Джо, неужели ты не понимаешь, что добрая половина удовольствия заключается именно в том, чтобы заставить то, что тебе нравится, приносить прибыль? Это все равно что оправдание успехом!
Джо отрицательно помотала головой.
— Ты действительно собираешься все это покупать? — спросил Вернон.
Кузены посмотрели на Себастиана с легкой завистью. Наверное, немного странно, но приятно оказаться в положении старины Себастиана. Несколько лет назад его отец умер, оставив двадцатидвухлетнему сыну такое состояние, что просто дух захватывало.
Дружба, возникшая между ними много лет назад в «Могучих Братьях», с годами выросла и окрепла. Дружба Себастиана и Вернона продолжалась сперва в Итоне, потом в Кембридже. Во время каникул все трое были неразлучны.
— А как насчет скульптуры? — внезапно спросила Джо. — Ею ты тоже интересуешься?
— Конечно. Ты все еще собираешься заняться ваянием?
— Естественно. Для меня сейчас нет ничего важнее.
Вернон издал ироничный смешок:
— Что нас ждет еще через год? Ты будешь неистовой поэтессой или что-то в этом роде?
— Нужно время, чтобы найти свое истинное призвание, — произнесла Джо с достоинством. — Но на этот раз я действительно настроена серьезно.
— Ты всегда настроена серьезно, — подтвердил Вернон. — Слава богу, что на этот раз ты хотя бы не увлеклась игрой на скрипке.
— Вернон, ну почему ты так ненавидишь музыку?
— Не знаю. Так было всегда
Джо снова обратилась к Себастиану. Ее голос невольно изменился. Теперь он звучал так, словно она говорила через силу:
— Что ты думаешь о работах Поля Ламарра? Мы с Верноном были в воскресенье у него в студии.
— Бессмысленно, — бросил Себастиан отрывисто.
Джо немного покраснела
— Это все потому, что ты не вник в суть его работ. Я считаю, что они восхитительны.
— Невыразительны, — Себастиан не был тронут словами Джо.
— Ты иногда совершенно несносен! Только потому, что Ламарр достаточно смел, чтобы уйти в сторону от стереотипов...
— Дело совсем не в этом, — сказал Себастиан. — Можно ломать стереотипы, даже высекая купающуюся нимфу из стилтонского сыра, но если это не убеждает зрителя, если это не производит на него неизгладимого впечатления, то оно и гроша ломаного не стоит. Быть гением не значит делать что-то не так, как другие. В девяти из десяти случаев ломка стереотипов — не что иное, как дешевый способ заставить о себе заговорить.
Открылась дверь, и в комнату заглянула миссис Левины. С широкой улыбкой, немного шепелявя, она позвала:
— Чай ждет вас, мои хорошие!
Черный янтарь блестел и переливался на ее роскошной груди. Огромная черная шляпа с перьями венчала изысканную прическу. Вся она словно казалась символом материального благополучия. Ее взгляд с обожанием остановился на Себастиане.
Молодые люди встали и последовали за миссис Левины.
— Послушай, ты ведь не сердишься на меня? — спросил Себастиан Джо.
Его голос зазвучал юно и проникновенно, умоляющие нотки выдавали неопытность и ранимость. Еще минуту назад он говорил уверенным тоном, не допускающим возражений.
— Почему я должна сердиться? — холодно осведомилась Джо и прошла в дверь, даже не взглянув на него.
Себастиан с тоской проводил ее взглядом.
Джо была красива той темной, завораживающей красотой, которая рано проявляется. Ее кожа казалась матово-белой, а ресницы такими густыми и черными, что отбрасывали тени на гладком лице. В ее движениях таилось что-то чарующее,томное и страстное, но все это проявлялось невольно, без ее ведома. Хотя она и была самой младшей из троих — ей только что исполнилось двадцать лет — казалось, что она, наоборот, старше. Для нее Вернон и Себастиан были мальчишками, а Джо презирала мальчишек. Странная собачья преданность Себастиана раздражала ее. Ей нравились опытные мужчины, которые умели говорить об интересных, непонятных вещах, и при воспоминании о Поле Ламарре она на секунду опустила глаза.
Гостиная миссис Левинн представляла собой любопытную смесь крикливой роскоши и строгой утонченности. Крикливой она была благодаря миссис Левинн, любившей бархатные гардины, обилие диванных подушек, мрамор и позолоту. А утонченной — благодаря Себастиану. Именно он снял со стен пестрые картины и повесил только две — на свой выбор. Миссис Левинн смирилась с их «простотой», когда узнала, каких баснословных денег они стоят. Старинная испанская кожаная ширма была подарком Себастиана матери, так же как и изысканная ваза-клуазонне4.
Сев рядом с массивным серебряным подносом, миссис Левинн завела разговор, одновременно разливая чай по чашкам:
— Как поживает ваша мамочка? Что-то она давно не бывала в городе. Передайте ей от меня, что так и состариться недолго, — миссис Левинн засмеялась хорошим грудным смехом. — Я никогда не жалею, что купила городской особняк, равно как и загородный дом. «Оленьи Луга» — это, конечно, прекрасно, но нельзя ведь и от жизни отставать. Да и Себастиан скоро будет жить дома — а у него столько разных идей! Он во многом похож на отца Тот тоже заключал сделки вопреки советам и удваивал капитал там, где другие прогорали. Умный был человек мой бедный Якоб.
Себастиан подумал:
«Лучше бы она этого не говорила. Джо ненавидит подобные комментарии. Она вообще в последнее время сама не своя».
Миссис Левинн продолжала:
— Я взяла билеты в ложу на «Королей в Аркадии» в среду вечером. Как вы смотрите на это, мои хорошие? Не пойти ли нам?
— Я прошу прощения, миссис Левинн, — ответил Вернон, — мы бы с удовольствием пошли, но мы уезжаем в Бирмингем.
— Что ты говоришь, так вы едете домой?!
— Да.
Почему он сам не сказал «едем домой»? Почему для него это звучало так неестественно? Потому что у него, конечно, был только один дом — «Могучие Братья». Дом! Интересное слово, ведь у него столько значений! Оно напомнило ему о смешной песенке, которую истошно пел один из молодых людей Джо (какая же это несносная вещь — музыка!), теребя воротничок и заглядывая ей в глаза: «Дом, любовь — вот где мое сердце... вот где оно может быть...»
Но тогда он должен был бы называть домом Бирмингем — то место, где жила мама. Он почувствовал легкое беспокойство — он всегда чувствовал его, думая о матери. Естественно, он очень любил ее. Конечно, матерям бесполезно объяснять что-то важное, они в этом смысле безнадежны и ничего не понимают, но тем не менее он любил ее. Было бы противоестественно, если бы это было не так. Ведь он — единственное, что у нее есть, она всегда это повторяет.
Внезапно словно чертенок запрыгнул к нему в голову и неожиданно произнес:
«Что за чушь ты несешь! У нее есть дом, есть слуги, с которыми можно поговорить и поругаться, есть друзья, с которыми можно посплетничать, рядом с ней живут люди ее круга По всему этому она скучала бы гораздо больше, чем по тебе. Она любит тебя, но радуется, когда ты снова уезжаешь в Кембридж — правда, радуется этому меньше, чем ты сам».
— Вернон! — это уже был голос Джо, громкий и раздраженный. — О чем ты там думаешь? Миссис Левинн спросила тебя про «Могучие Братья», все ли еще они сдаются внаем.
Как хорошо, что, когда люди спрашивают «о чем ты думаешь?», они не хотят узнать это на самом деле! Всегда можно сказать «ни о чем», так же как в детстве он говорил «ничего».
Он ответил на все вопросы миссис Левинн и пообещал все передать маме. Себастиан провод ил их до дверей, они попрощались и вышли на одну из лондонских улиц. Джо с восторгом потянула носом воздух.
— Как я люблю Лондон! Знаешь, Вернон, я приняла решение. Я буду учиться в Лондоне. Я намерена серьезно поговорить на эту тему с тетей Мирой. И еще я скажу, что не собираюсь жить с тетей Этель, я буду жить отдельно.
— Это невозможно, Джо. Девушки не живут отдельно.
— Живут. Я могу жить вместе с подругой или подругами. Но жить с тетей Этель, вечно спрашивающей, куда я иду и с кем — это невыносимо! В любом случае, ей не нравится то, что я суфражистка
Тетю Этель, у которой они в данный момент жили, они называли тетей только с ее любезного разрешения, на самом деле она была сестрой тети Кэрри.
— Ой, я в связи с этим как раз вспомнила, — продолжала Джо, — что хотела тебя кое о чем попросить, Вернон.
— О чем?
— Миссис Картрайт, в качестве особой услуги, пригласила меня завтра на этот Большой концерт.
— Прекрасно.
— Да нет, я совсем не хочу идти!
— Придумай какую-нибудь отговорку.
— Все не так просто. Лучше пусть тетя Этель считает, что я пошла на концерт. Не хочу, чтобы она вынюхивала, куда я пошла на самом деле.
Вернон присвистнул.
— Вот, значит, как? И куда же ты собралась? Кто на этот раз, Джо?
— Ламарр, если тебе угодно.
— Этот прохвост?
— Он не прохвост, он замечательный — ты даже не представляешь, какой он замечательный!
Вернон усмехнулся.
— Нет, не представляю. Я не люблю французов.
— Ты просто дикарь. Но это не имеет значения, нравится он тебе или нет. Он повезет меня на машине за город, в дом своего друга, там находится его шедевр. Я так хочу поехать, Вернон, а тетя Этель меня ни за что не отпустит, если я ей скажу!
— Тебе не следует колесить по окрестностям с подобным типом.
— Не будь занудой! Ты что, думаешь, я сама не знаю, что можно, а что нельзя?
— Ну а в чем моя-то роль будет заключаться?
— Понимаешь, — в голосе Джо послышалось беспокойство, — ты должен будешь пойти на концерт вместо меня.
— Нет. Я не смогу. Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу музыку.
— Вернон, ты должен! Это единственный выход. Если я скажу, что не пойду, она позвонит тете Этель и предложит пойти кому-нибудь из девочек, и тогда толстуха взбесится! Но если вместо меня просто придешь ты — мы договорились встретиться у Альберт-Холла — и принесешь за меня извинения, тогда все будет в порядке. Ты ей очень нравишься — с тобой ей будет намного лучше, чем со мной.
— Но я не выношу музыку!
— Знаю, но потерпи всего лишь один разочек! Полтора часа. Концерт не продлится дольше.
— Черт возьми, Джо, я не хочу!
Рука, на которую опиралась Джо, задрожала Девушка внимательно посмотрела на Вернона.
— Это смешно — то, как ты относишься к музыке, Вернон. Я никогда не встречала людей, которые бы так ее ненавидели. Большинство к ней просто равнодушны. Но я считаю, тебе стоит пойти — а ты знаешь, я плохого не посоветую.
— Хорошо, — внезапно согласился Вернон.
В этом не было ничего хорошего. Но это надо было сделать. Они с Джо всегда держались вместе. В конце концов, она права, это всего лишь полтора часа Почему же он чувствует себя так, словно принял поспешное решение? Его сердце словно налилось свинцом — вот-вот провалится в пятки. Он не хотел идти — о, как он не хотел идти!..
Пусть это будет как визит к зубному врачу — главное, не думать заранее. Он попытался переключиться на что-нибудь другое. Джо удивленно посмотрела на него снизу вверх, услышав, что он смеется.
— Ты о чем?
— Так, вспомнил, как ребенком ты уверяла меня, что никогда не свяжешься ни с одним мужчиной. А теперь только и делаешь, что встречаешься то с одним, то с другим. Ты влюбляешься и забываешь о своей любви примерно раз в месяц.
— Не будь таким противным, Вернон. Что вспоминать детские фантазии? Ламарр говорит, что, если у тебя есть темперамент, всегда так бывает. Но когда приходит настоящее чувство, все по-другому.
— Ну, так я тебе советую — не езди с Ламарром и не торопи настоящее чувство.
Джо не ответила Она ограничилась тем, что сказала
— Я не такая, как мама. Мама была такой... такой мягкой с мужчинами! Она отдавалась целиком — готова была сделать все, что угодно, для того, кого она любила Я не такая.
— Конечно, — согласился Вернон, подумав, — конечно, ты не такая. Ты не загонишь себя в тот же угол, как она Но ты можешь загнать себя в другой.
— В какой — другой?
— Сам не знаю. Например, выскочишь замуж за того, к кому будешь испытывать «настоящее чувство» только потому, что все остальные его не любят, и потом всю жизнь будешь его защищать. Или решишь просто жить с кем-то вместе только потому, что сочтешь свободную любовь отличной идеей.
— Так и есть.
— Да я и не отрицаю. Хотя для себя я считаю это формой отношений, губительной для общества Но ты неисправима. Если кто-то запрещает тебе что-то, ты всегда стремишься сделать наперекор, забывая при этом о том, чего .ты сама хочешь. Может, я не очень связно объяснил, но ты понимаешь, что я имею в виду.
— Чего я действительно хочу, так это делать что-нибудь! Быть великим скульптором...
— Это потому, что у тебя «чувство» к Ламарру...
— Нет, не из-за этого! Боже мой, Вернон, ну почему ты такой несносный?! Я всегда хотела что-нибудь делать — всегда, всегда! Я и в «Могучих Братьях» это говорила
— Забавно, — сказал Вернон. — Старина Себастиан тоже говорил тогда многое из того, что говорит сейчас. Возможно, мы не так уж меняемся, как нам кажется.
— А ты собирался жениться на красивой девушке и жить в «Могучих Братьях», — сказала Джо с легкой издевкой. — Теперь ты уже не считаешь это смыслом жизни, не так ли?
— Очевидно, с годами человек становится хуже.
— Ленивее — просто ленивее!
Джо смотрела на него, не скрывая раздражения. Они с Верноном так похожи, но в чем-то — совсем разные!
А Вернон думал: «„Могучие Братья"... Через год мне исполнится двадцать один».
Недалеко от них проходил митинг Армии спасения. Джо остановилась. Бледный худой юноша произносил речь, стоя на ящике. Его голос, высокий и пронзительный, донесся до них эхом:
— Почему вы не спасете себя? Почему? Христос призывает вас к этому! Вы нужны Ему!
Он делал особое ударение на слове «вы».
— Братья и сестры! Я скажу даже больше! Вам нужен Христос! Вы не признаётесь себе в этом, вы поворачиваетесь к Нему спиной, вы боитесь — да, все это так — но именно потому, что Он неотвратимо нужен вам! Вы и ищете Его, и отвергаете!
Он размахивал руками, его лицо восторженно светилось.
— Но вы поймете — вы поймете — есть вещи, от которых не убежишь!
Он заговорил медленно, почти угрожающе:
— В тот день призовет Господь твою душу и спросит...
Вернон отвернулся, передернув плечами. Где-то с краю толпы нервно всхлипнула женщина.
— Отвратительно, — сказала Джо, высоко подняв голову. — Непристойно и истерично! Лично я вообще не понимаю, как может разумный человек не быть атеистом.
Вернон улыбнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Год назад каждое утро Джо поднималась как можно раньше, чтобы успеть на службу, в пятницу демонстративно съедала вареное яйцо и завороженно слушала неинтересные, но поучительные проповеди красивого отца Кутберта в церкви Святого Варфоломея. Церковь эта имела такую добрую славу, что могла бы потягаться с самим Римом.
А вслух он сказал только:
— Интересно, как ощущает себя «спасенный»?
На следующий день Джо вернулась со своего тайного свидания в половине седьмого. Тетя Этель встретила ее в холле.
— Где Вернон? — сразу поинтересовалась Джо, чтобы ее не спросили про концерт.
— Он пришел примерно полчаса назад. Сказал, что ничего страшного, но мне почему-то кажется, что он не в себе.
— Боже мой! — воскликнула Джо. — Где он? В своей комнате? Я поднимусь к нему!,
— Поднимись, дорогая. Он действительно очень плохо выглядит.
Джо взлетела вверх по ступенькам, с силой толкнула дверь и вошла в комнату. Вернон сидел на кровати, и было в нем что-то, что испугало Джо. Таким она его еще никогда не видела
Вернон не отвечал на вопросы. У него был ошеломленный взгляд человека, пережившего глубокий транс. Как будто он находился слишком далеко, чтобы воспринимать обычные слова
— Вернон, — она потрясла его за плечо, — да что такое с тобой?!
На этот раз он ее услышал.
— Ничего.
— Не может быть, что ничего. Ты выглядишь так, как будто... как будто... — она так и не смогла подобрать слова, чтобы описать, как он выглядит, и оставила попытки.
— Ничего, — повторил он монотонно.
Джо присела на кровать рядом с ним.
— Скажи мне, — попросила она ласково, но настойчиво.
Вернон прерывисто вздохнул.
— Джо, ты помнишь вчерашнего юношу?
— Какого юношу?
— Из Армии спасения... эти его лицемерные фразы... И только одна., одна была хорошей, из Библии: «В тот день призовет Господь твою душу и спросит...» И потом, помнишь, я сказал — просто так, из праздного любопытства, — что интересно, как это — быть спасенным. Так вот, теперь я знаю.
Джо уставилась на него, не в силах что-либо произнести. Вернон. Нет, это просто невозможно.
— Ты хочешь сказать... ты имеешь в виду... — как же трудно подобрать слова! — Ты имеешь в виду, что «обрел веру» — вот так внезапно, как и рассказывают?
Ей стало смешно, уже когда она это говорила. Джо почувствовала облегчение, услышав такой же смех в ответ.
— Веру? Да нет, Боже мой, нет! Хотя, возможно, некоторые это так и называют... Нет, я имею в виду... — он заколебался, помедлил и в конце концов как бы нехотя произнес это слово вслух: — Музыку...
— Музыку? — она все еще не понимала.
— Да. Джо, ты помнишь сестру Фрэнсис?
— Сестру Фрэнсис? Нет, вроде бы не помню. Кто это?
— Конечно, откуда тебе ее помнить? Это было еще до твоего приезда — когда я сломал ногу. Я все время вспоминаю ее слова О том, что не надо торопиться убегать, не разглядев толком, от чего убегаешь. Это и произошло сегодня со мной. Я больше не мог убегать, я взглянул правде в глаза. Музыка — это самое прекрасное, что есть на свете...
— Но... но... ты же всегда говорил...
— Знаю. Вот почему я так потрясен. Не то чтобы музыка была прекрасна сейчас — но она могла бы стать прекрасной, если воссоздать ее такой, какой она должна быть. Ее разрозненные части уродливы. Слушать их — это все равно что смотреть на картину вблизи и видеть грязные мазки. Но отступи на должное расстояние — и увидишь, что эти мазки создают восхитительную тень. Надо видеть целое. Я продолжаю считать, что сама по себе скрипка отвратительна, фортепиано мерзко — хотя, полагаю, их можно использовать. Но — понимаешь, Джо?! — музыка могла бы быть так совершенна, я знаю это!
Джо молчала, озадаченная. Теперь она поняла, что Вернон имел в виду, когда начал говорить. Странное мечтательное выражение, застывшее на его лице, можно было легко принять за религиозный экстаз. И все же Джо испугалась за него. Это лицо обычно выражало так мало, думала она, а сейчас открывало слишком много. Теперь он выглядит то ли лучше, то ли хуже — все зависит лишь от того, как смотреть.
Вернон продолжал объяснять — больше самому себе, чем ей:
— Знаешь, там было девять оркестров. Никак не связанных между собой. А звуков должно быть много, чтобы выразить весь спектр — я не имею в виду громкость, тихие звуки могут сказать больше — но их должно быть достаточно. И они исполняли... я не знаю, что они исполняли. Полагаю, ничего стоящего. Только вот один... один...
Вернон взглянул на Джо этим новым горящим взглядом.
— Столько надо узнать, столькому научиться! Я не хочу учиться играть, ни за что! Но я хочу знать все обо всех инструментах. На что они способны, каковы границы их возможностей. И о нотах, о звуках тоже. Потому что, конечно, есть звуки, которые пока не используют, звуки, которые надо обязательно найти. Я уверен, что они есть. Знаешь, Джо, на что сейчас похожа музыка? На маленькие прочные норманские колонны в склепе под Глостерским собором. Она еще только зарождается, вот так.
Он замолчал, мечтательно подавшись вперед.
— Ну что ж, я полагаю, ты спятил, — сказала Джо нарочито равнодушно, пытаясь придать голосу будничный оттенок. Но помимо своей воли она была потрясена. Что за вдохновенная убежденность! А она-то считала Вернона лентяем — реакционным, с предвзятым мнением, лишенным воображения.
— Я должен начать учебу — как можно скорее, мне никогда еще так не хотелось учиться! Как ужасно, что я потерял целых двадцать лет...
— Ерунда, — сказала Джо. — Ты не мог начать учебу, лежа в колыбели.
Вернон улыбнулся в ответ. Он начал медленно выходить из транса.
— Ты думаешь, я сумасшедший? Наверное, все, что я говорю, звучит именно так. Но это неправда. И, Джо, если бы ты только знала, какое это облегчение! Как будто я притворялся все эти годы, а теперь притворяться не надо. Я ужасно боялся музыки — всегда... Но теперь...
Он сел прямо, расправив плечи.
— Я буду работать — работать как вол. Я буду знать об особенностях всех инструментов. Кстати, на свете, должно быть, гораздо больше инструментов, чем нам известно. Должен быть какой-то инструмент, умеющий плакать, я что-то слышал об этом. Их надо будет штук десять-пятнадцать. И около пятидесяти арф...
Он продолжал рассказывать о будущем произведении. Все это звучало для Джо полной бессмыслицей. В то же время было ясно, что внутренним взором Вернон видит вполне определенную форму.
— Ужин через десять минут, — робко напомнила Джо.
— Правда? Как некстати! Мне нужно побыть еще здесь, подумать, понять, что со мной происходит. Скажи тете Этель, что у меня разболелась голова или что я очень плохо себя чувствую. По правде говоря, мне что-то действительно не по себе.
И почему-то именно это убедило Джо, как ничто другое. Сказаться больным — это была знакомая семейная привычка Когда что-то слишком потрясло тебя, по-хорошему или наоборот, всегда было удобно сказаться больным. Она знала это по себе.
Джо нерешительно остановилась в дверях. Вернон снова впал в абстрактные рассуждения. Как необычно он выглядит сейчас — совсем не так, как раньше. Так, словно... словно... — Джо подыскивала слово — словно он вдруг ожил.
Ей стало немного страшно.
Кари Лодж — так назывался дом Миры примерно в восьми милях от Бирмингема.
Уже на подъезде к Кари Лодж Вернона всегда окутывала смутная тоска. Он ненавидел этот дом, ненавидел его незыблемый комфорт, мягкие ярко-красные ковры, холл с креслами, гравюры со сценами охоты, тщательно отобранные и развешанные на стенах в столовой, обилие безделушек в гостиной. Но так ли ненавидел он все эти вещи — или дело было в том, что стояло за ними?
Сейчас он спрашивал себя и впервые пытался честно ответить — не в том ли причина его ненависти, что мама чувствует себя здесь спокойно и безмятежно? Ему больше нравилось смотреть на нее в «Могучих Братьях» как на изгнанницу, потому что он сам чувствовал себя именно так. А она — нет! «Могучие Братья» были для нее как иностранное королевство, в которое она приехала супругой короля. Она чувствовала себя важной там, она была довольна собой. Королевство казалось новым и интересным. Но не было домом.
Мира встретила сына, как всегда, с чрезмерным восторгом. Сейчас это было ему еще неприятнее, чем всегда. На этот раз он не мог притворяться. Когда они были вдали друг от друга, он уверял себя, что любит мать и предан ей. Но стоило оказаться рядом, и эта уверенность испарялась.
Мира Дейер сильно изменилась со времени отъезда из «Могучих Братьев». Она заметно пополнела Ее прекрасные рыжевато-золотые волосы подернулись сединой. Выражение лица тоже стало другим — более сытым, более спокойным. Теперь она очень напоминала своего брата Сиднея.
— Хорошо было в Лондоне? Я так рада! Так чудесно, что мой милый, мой такой взрослый мальчик снова со мной! Я всем тут жаловалась, как я волнуюсь. Матери все такие глупые, правда?
Вернон подумал про себя: «Еще какая правда», но ему сразу же стало стыдно.
— Рад видеть тебя, мама, — пробормотал он.
— Вы в прекрасной форме, тетя Мира, — приветствовала ее Джо.
— Да нет, дорогая, я не очень хорошо себя чувствую. По-моему, доктор Грей не совсем понимает, что со мной. Но я слышала про нового врача, доктора Литтлворта, он только что перекупил практику доктора Армстронга. Говорят, он такой умница! Думаю, у меня шалит сердце, а доктор Грей все несет какую-то чушь про несварение желудка.
Мира оживилась. Тема здоровья всегда была у нее одной из самых любимых.
— Мэри уволена — горничная, помните? Она меня сильно разочаровала. Я сделала это для ее же блага.
Она продолжала в том же духе. Джо и Вернон слушали ее, особо не вникая в смысл сказанного. Они были преисполнены чувства внутреннего превосходства. Слава Богу, что они принадлежат к другому, просвещенному поколению, далекому от всех этих домашних дрязг. Для них открыты двери в новый, прекрасный мир. Они горько и глубоко сочувствовали глупому созданию, счастливо щебечущему перед ними.
Джо думала;
«Бедная, бедная тетя Мира! В ней столько однообразия! Ничего удивительного, что дядя Вальтер с ней скучал. И это не ее вина! Плохое образование, воспитание, убеждающее, что дом для женщины — это все. И вот результат: молодая женщина (ну, по крайней мере, еще не старая) сидит здесь, и все, что у нее осталось — это вести хозяйство, сплетничать, думать о слугах и жаловаться на здоровье. Родись она всего лишь двадцатью годами позже — и могла бы быть счастлива, свободна, независима всю свою жизнь!»
Но из искренней жалости к не ведающей своего несчастья тете Джо ласково отвечала на ее вопросы и изображала интерес, который в действительности, конечно, не испытывала.
А Вернон думал:
«Неужели мама всегда была такой? Она казалась мне совсем другой в „Могучих Братьях". Или я был еще слишком мал, чтобы это заметить? Как мерзко с моей стороны осуждать ее, ведь она всегда была так добра ко мне! Я только хотел бы, чтобы она перестала относиться ко мне так, будто мне все еще шесть лет. Хотя, полагаю, она в этом не виновата Вряд ли я когда-нибудь женюсь...»
Внезапно он дернулся, как от толчка, и, словно подгоняя сам себя, резко сказал:
— Мама, послушай, — я собираюсь пойти на музыкальное отделение в Кембридже.
Свершилось! Он произнес это!
Мира, которую он отвлек от подсчетов, во что обходится Армстронгу повар, рассеянно ответила
— Но, дорогой, ты всегда был так немузыкален! И относился к музыке даже с чрезмерным предубеждением!
— Знаю, — ответил Вернон холодно, — но человек имеет право изменить собственное мнение.
— Конечно, дорогой. Я очень рада за тебя. В твоем возрасте я виртуозно исполняла некоторые пьески. Но невозможно не изменять своим привычками, выйдя замуж.
— Я знаю. И это жестоко и досадно, — горячо подхватила Джо. — Я не собираюсь замуж, но если когда-нибудь и соберусь, то ни за что не буду жертвовать ради этого своей карьерой. И наш разговор, тетя Мира, напомнил мне о том, что я должна поехать в Лондон и продолжить учебу там, если я хочу чего-нибудь добиться как скульптор.
— Я уверена, что мистер Брэдфорд...
— К черту мистера Брэдфорда! Извините, тетя Мира, но вы меня неправильно поняли. Мне нужно учиться — по-настоящему. И я должна жить отдельно. Я могу делить жилье с кем-нибудь из подруг.
— Джо, дорогая, не говори глупостей, — засмеялась Мира. — Моя малышка Джо нужна мне здесь, рядом. Я ведь всегда относилась к тебе как к родной дочери, дорогая.
Джо попыталась увернуться.
— Я говорю серьезно, тетя Мира. В этом — вся моя жизнь.
Трагические нотки в ее голосе только еще больше рассмешили Миру.
— Девушки всегда так думают. Но давайте не будем портить ссорой сегодняшний счастливый вечер!
— Но вы обещаете мне, что серьезно подумаете об этом?
— Надо будет спросить у дяди Сиднея.
— Это не имеет никакого отношения к дяде Сиднею. Мне он не дядя. В конце концов, если я захочу, я могу взять те деньги, которые принадлежат мне...
— Вряд ли можно сказать, что они в полном смысле принадлежат тебе, Джо. Твой отец посылает мне денежное пособие на твое воспитание — хотя, конечно, я воспитывала бы тебя и без пособия — и рассчитывает, что я хорошо присматриваю за тобой и что ты в безопасности.
— Тогда, полагаю, мне лучше написать отцу.
Джо храбро произнесла это, но сердце у нее упало. Она видела отца всего лишь два раза за последние десять лет, старая вражда между ними не исчезла. Ее план был фактически обречен на провал. Сейчас, выплачивая несколько сотен в год, отец снимал с себя всю ответственность за дочь. Своих денег у Джо не было. И она сильно сомневалась, что он согласится выплачивать пособие непосредственно ей самой, если узнает, что она порвала с тетей Мирой и решила жить одна.
Вернон тихо сказал:
— Джо, не будь так страшно нетерпелива. Подожди, пока мне исполнится двадцать один.
Это ее приободрило. На Вернона всегда можно положиться.
Мира спросила Вернона про Левиннов — не полегче ли с астмой у миссис Левинн? Правда ли, что они теперь почти постоянно живут в Лондоне?
— Не совсем. Конечно, они не приезжают в «Оленьи Луга» зимой, но всю прошлую осень провели именно там. Будет весело жить с ними по соседству, когда мы вернемся в «Могучие Братья», правда?
Мать вздрогнула и взволнованно ответила:
— Да, конечно, это будет прекрасно.
И почти сразу добавила:
— Дядя Сидней придет к чаю. Он приведет Энид. Кстати, я теперь не ужинаю поздно вечером. Я поняла, что мне больше подходит ранний ужин часов в шесть.
— Вот как, — опешил Вернон.
У него было необъяснимое предубеждение против таких ужинов. Он не любил, когда на стол одновременно ставятся чай, яичница и сдобный сливовый пирог. Почему его мать не хочет ужинать как все нормальные люди? Конечно, у дяди Сиднея и тети Кэрри тоже ранний ужин с чаем. Черт бы побрал дядю Сиднея! Это все из-за него.
Он задержал эту мысль, спросив себя — что «все»? И не смог ответить. Он сам толком не знал. Но в любом случае, когда они с мамой вернутся в «Могучие Братья», все будет по-другому.
Вскоре приехал дядя Сидней — грубовато-добродушный и еще немного пополневший со времени их последней встречи. С ним приехала Энид, третья дочь. Две старшие были уже замужем, две младшие пока что не достигли совершеннолетия.
Дядя Сидней вовсю острил и веселился. Мира с восхищением смотрела на брата. Нет никого на свете лучше Сида! Он может расшевелить кого угодно!
Вернон из вежливости смеялся, но в глубине души считал дядины шутки тупыми и плоскими.
— Скажи-ка, а где вы в Кембридже покупаете табак? Ручаюсь, что у хорошеньких девушек! Ха-ха! Мира, смотри — он покраснел, покраснел!
«Старый дурак», — презрительно подумал Вернон.
— А где вы покупаете табак, дядя Сидней? — смело вступила в игру Джо.
— Ха-ха-ха! — взревел тот от восторга. — Ай да молодец! Соображаешь, Джо! Мы ведь не станем говорить тете Кэрри, что бы я мог ответить?
Энид почти все время молчала, но постоянно хихикала
— Написала бы двоюродному брату! — обратился к ней дядя Сидней. — Он был бы рад получить письмо от тебя, правда Вернон?
— Весьма — сказал тот.
— Вот видишь, я же говорил тебе, мисс? Девочка хотела написать тебе, Вернон, но стеснялась. Она часто вспоминает тебя. Но я не должен выдавать девичьи тайны, а Энид?
После обильного ужина дядя Сидней долго рассказывал Вернону о процветании своей фирмы:
— Растем, мой мальчик, растем на глазах!
И он пустился в подробный финансовый отчет — прибыль удвоилась, добавились новые помещения, и так далее, и так далее...
Вернону это было совершенно не интересно, но такой разговор устраивал его намного больше. Можно было уйти в себя и лишь изредка вставлять вежливое междометие в знак внимания.
А дядя Сидней все рассказывал и рассказывал, развивая тему грядущей славы фирмы Бентов — величайшей фирмы, существующей ныне, и присно, и во веки веков, аминь.
Вернон размышлял над книгой о музыкальных инструментах, которую он купил утром и прочел в поезде по дороге сюда. Надо было столькому научиться! Гобои.. пожалуй, он будет использовать гобои. И альты — да-да, обязательно альты!
Голос дяди Сиднея звучал приятным низким аккомпанементом. В настоящий момент он говорил, что ему, пожалуй, пора. Последовала еще одна шутка — не поцеловать ли Вернону Энид на прощание?
Какой идиотизм! Но ничего, скоро уже можно будет подняться в свою комнату.
Когда дверь за дядей закрылась, Мира улыбнулась.
— Боже мой, — прошептала она, — как бы я хотела, чтоб твой отец был сегодня с нами! Такой чудесный вечер! Ему бы понравилось...
— Вряд ли, — сказал Вернон. — Что-то я не припомню, чтобы отец и дядя Сидней хорошо ладили.
— Что ты? Да ты просто был маленьким и не помнишь. Они были очень хорошими друзьями, к тому же твой папа всегда был счастлив, когда была счастлива я. Ах, мой милый, как мы были счастливы вместе!
Она поднесла платок к глазам. Вернон внимательно смотрел на нее и думал:
«Что за возвышенные чувства! Подумать только, она и вправду во все это верит».
Мира продолжала тихо предаваться воспоминаниям:
— Ты никогда особо не любил отца, Вернон. Думаю, иногда это огорчало его. Но в то время ты был так привязан ко мне! Забавно!
В каком-то отчаянном порыве, словно защищая отца, Вернон вдруг выпалил:
— Да отец вел себя с тобой как скотина!
— Вернон, как тебе не стыдно? Твой отец был лучше всех на свете!
Она смотрела на него с вызовом. Он подумал:
«Ей сейчас кажется, что она смела и отважна. Что-нибудь типа „Как величественна женская любовь на защите своего погибшего возлюбленного!" Гадость какая... Ненавижу все это».
Он быстро что-то пробормотал, поцеловал мать и ушел к себе наверх.
Позже вечером к нему в дверь постучалась Джо. Ей было разрешено войти. Вернон сидел, развалясь в кресле. Рядом, на полу, лежала книга о музыкальных инструментах.
— Привет, Джо. Что за мерзкий вечер!
— Тебе так не понравилось?
— А тебе? Все так гадко, особенно дядя Сидней со своими идиотскими шутками! Примитив!
— Хм, — задумчиво промолвила Джо.
Она присела на кровать и закурила сигарету.
— Ты что, не согласна со мной?
— Согласна — по крайней мере, в каком-то смысле...
— Выкладывай, — сказал Вернон.
— Ну, я хотела сказать — они ведь счастливы.
— Кто?
— Тетя Мира. Дядя Сидней. Энид. Они — дружное счастливое семейство, в котором все довольны друг другом. Это мы какие-то неправильные, Вернон. Мы прожили бок о бок с ними все эти годы, но так и остались чужими. Вот почему нам надо выбраться отсюда
Вернон задумчиво кивнул.
— Да, Джо, ты права. Нам надо выбраться отсюда.
Он блаженно улыбнулся — путь был так ясен!
Двадцать один год... «Могучие Братья»... Музыка..
— Не могли бы вы еще раз повторить то, что вы сказали, мистер Флемминг?
— С удовольствием.
Четко, сухо слетали безрадостные слова с уст юриста. Их смысл был безошибочно ясен. Слишком ясен. Не оставалось ни тени сомнения.
Вернон внимательно слушал. Он был очень бледен, руки изо всех сил сжимали подлокотники кресла, в котором он сидел.
Не может быть, что это правда — просто не может быть! Но в то же время разве не это говорил мистер Флемминг много лет назад? Да, говорил, но тогда впереди его ждал волшебный рубеж — двадцать один год, тогда было, на что надеяться. В двадцать один год все проблемы должны были каким-то чудом разрешиться! А вместо этого он слышал:
— Помилуйте, положение дел сильно изменилось с момента смерти вашего отца, но все же не настолько, чтобы притворяться, будто все трудности остались позади. Закладная...
Что-что? Они ничего не говорили про то, что имение заложено! Ну конечно, а какой смысл был говорить об этом девятилетнему ребенку? Но теперь незачем петлять вокруг да около. Правда заключается в том, что он не может позволить себе жить в «Могучих Братьях».
Вернон подождал, пока мистер Флемминг закончит.
— А если мама...
— О, конечно, если бы миссис Дейер была готова.. — он не закончил фразу, помолчал, потом добавил: — Но, если вы позволите мне высказать свое мнение, за все последнее время, что я видел миссис Дейер, она выглядела вполне обустроенной и довольной жизнью. Полагаю, вы в курсе, что два года назад она приобрела Кари Лодж в полную собственность?
Вернон не знал, но прекрасно понял, что это значит. Почему мама ничего не сказала ему об этом? Или у нее просто духу не хватило? Он всегда считал само собой разумеющимся, что она переедет в «Могучие Братья» вместе с ним. Не то чтобы он очень этого хотел, но это было бы так естественно — ведь «Могучие Братья» были и ее домом.
Но нет, никогда «Могучие Братья» не были ее очагом в том смысле, в каком стал Кари Лодж
Конечно, можно было бы попросить ее о помощи. Умолять, объясняя, как это важно для него... Ни за что! Ни за что на свете! Нельзя просить о помощи тех, кого не любишь. А он чувствовал, что не любит мать. И вряд ли когда-либо любил. Немного страшно в этом признаваться, странно и грустно, но это правда.
Было бы ему страшно расстаться с ней и никогда больше не видеть? Нет. Он хотел бы знать, что у нее все в порядке, что она счастлива и о ней есть кому позаботиться. Но он не скучал бы, не чувствовал бы потребности в ее близком присутствии. Потому что он странным образом недолюбливал ее. Ему не нравились ее прикосновения, он каждый раз вынужден был преодолевать себя, целуя мать перед тем, как отправиться спать. Ей никогда нельзя было ни о чем рассказать — она не понимала ни его мыслей, ни его чувств. Она была хорошей матерью, она любила своего единственного ребенка — а он недолюбливал ее! Кто угодно скажет, что это дико...
Он спокойно обратился к мистеру Флеммингу:
— Вы совершенно правы. Полагаю, мама не захочет уезжать из Кари Лодж.
— Вы можете теперь пойти двумя путями, мистер Дейер. Майор Салмон, который снимал имение с обстановкой все эти годы, горит желанием купить его...
— Нет! — отрезал Вернон.
Мистер Флемминг улыбнулся:
— Я был уверен, что вы не согласитесь. И я, признаться, рад. Ваш род... э-э... Дейеров владел «Могучими Братьями» — дайте-ка вспомнить — около пятисот лет. Но несмотря ни на что, я должен обратить ваше внимание на то, что предложенная цена достаточно высока и что, если позже вы все же захотите продавать имение, вы уже вряд ли найдете такого хорошего покупателя.
— Это не обсуждается.
— Хорошо. В таком случае, лучшее, что можно сделать, это постараться снова сдать имение внаем. Майор Салмон определенно намерен купить собственный дом, так что нам придется найти другого съемщика, хотя вряд ли с этим возникнут проблемы. Другой вопрос, как надолго необходимо сдавать «Могучие Братья» на этот раз. Я бы не советовал снова заключать долгосрочный договор. Жизнь меняется. Кто знает, какой оборот примут ваши дела через год-другой? Возможно, все вообще в корне изменится, и вы сможете сами принять во владение свое имение.
«Так и будет, — подумал Вернон, — но не таким образом, как ты себе это представляешь, старый дурень. Это произойдет потому, что я сделаю себе имя в музыке, а не потому, что умрет мама. Надеюсь, она проживет лет до девяноста».
Он обменялся еще парой слов с мистером Флеммингом и поднялся.
— Мне жаль, что пришлось вас неприятно удивить, — сказал старый юрист, пожимая ему руку.
— Да, я был немного удивлен. Теперь я понимаю, что строил замки на песке.
— Полагаю, вы поедете к матери отмечать совершеннолетие?
— Да.
— Обсудите заодно ваше положение со своим дядей, мистером Бентом. Он настоящий бизнесмен. И у него вроде бы дочь вашего возраста?
— Да, Энид. Две старшие уже замужем, а младшие еще несовершеннолетние. Энид где-то на год моложе меня.
— Вот как! Должно быть, очень приятно, когда есть двоюродная сестра-ровесница? Уверен, вы будете часто видеться.
— Не думаю, — туманно ответил Вернон.
Почему он должен часто видеться с Энид? С ней скучно. Хотя мистер Флемминг, конечно, об этом не знает.
Забавный старик. И зачем напускать на себя такой лукавый и загадочный вид?
— Знаешь, мама, вряд ли меня можно назвать полноценным юным наследником.
— Дорогой, не расстраивайся. Все как-нибудь образуется! Тебе нужно хорошенько все обсудить с дядей Сиднеем.
Что за глупость! Какой смысл что-то обсуждать с дядей? К счастью, они больше не возвращались к этому разговору.
Невероятно, но Джо было разрешено поступать так, как она считает нужным. Она действительно переехала в Лондон, как и хотела, правда, в сопровождении компаньонки.
Мама постоянно о чем-то таинственно перешептывалась с подругами. Однажды Вернон застал ее, когда она говорила:
— Да, они были совершенно неразлучны... так что я решила, что будет лучше... было бы так жаль, если бы...
На что вторая «старая сплетница», как окрестил ее Вернон, сказала что-то вроде: «Когда первыми... двоюродные... так неразумно...» А мама внезапно высоким голосом, на повышенных тонах ответила-
— Не думаю, чтобы так было в каждом случае!
— О чем это вы говорили? — спросил Вернон. — Кто двоюродные? К чему вся эта таинственность?
— Таинственность, дорогой? Никакой таинственности.
— Вы замолчали, когда я вошел. Но мне интересно, кого вы обсуждали.
— Так, некоторых людей, которых ты не знаешь. Ничего интересного.
Мира покраснела и явно смутилась. Вернон не был любопытен, он не стал больше задавать вопросов.
Он тосковал по Джо. Без нее Кари Лодж казался мертвым. Прежде всего потому, что ему приходилось часто бывать с Энид — чаще, чем когда бы то ни было раньше. Она приезжала повидаться с Мирой, и Вернон странным образом оказывался втянутым то в катание на роликовых коньках, то в поход на какую-нибудь скучную вечеринку.
Как-то Мира сказала Вернону, что было бы очень любезно с его стороны пригласить Энид в Кембридж на Майскую неделю5. Она так настаивала, что он сдался. В конце концов, это не имело большого значения. Себастиан с Джо будут вместе, а ему самому было безразлично, с кем проводить время. Все равно танцы — это пустое. Все пустое, где музыка призвана лишь развлекать...
Вечером перед отъездом в Кари Лодж приехал дядя Сидней, и Мира прямо-таки впихнула Вернона в кабинет со словами:
— Дядя Сидней хочет немного поговорить с тобой.
Мистер Бент откашлялся, помычал и вдруг совершенно неожиданно перешел прямо к делу. Он никогда не нравился Вернону так, как в эту минуту. Вся его игривая манера вести беседу куда-то исчезла
— Я хочу прямо и без обиняков предложить тебе кое-что, мой мальчик, — только не перебивай меня и дослушай до конца, договорились?
— Хорошо, дядя Сидней.
— Мое предложение таково. Я хочу, чтобы ты вошел в компанию «Бентс». Помни, я просил не перебивать! Я знаю, что это никогда не приходило тебе в голову, и даже предполагаю, что сейчас мое предложение не кажется тебе привлекательным. Я прямой человек, я не закрываю глаза на очевидное. Если бы у тебя был хороший доход и ты мог бы позволить себе жить в «Могучих Братьях» как джентльмен, этот вопрос не возник бы. Я прекрасно вижу, что ты в отца, и считаюсь с этим. Но в то же время в тебе течет кровь Бентов, мой мальчик, и она тоже даст о себе знать.
У меня нет сыновей. Я хочу, если ты не против, относиться к тебе как к сыну. Девочки обеспечены, вполне обеспечены, я все предусмотрел. Кроме того, мое предложение не означает, что тебе придется работать всю жизнь. Я здраво оцениваю ситуацию и так же, как ты, прекрасно понимаю, чего ты достоин. Ты молод. Закончив Кембридж, ты войдешь в дело — войдешь, начиная с самой простой работы. Вначале скромная зарплата, потом быстро пойдешь в гору. Если захочешь уволиться до сорока лет — никаких проблем, решать тебе. К тому времени ты будешь богат и сможешь управлять «Могучими Братьями» так, как сочтешь нужным.
Ты женишься, надеюсь, будучи еще молодым. Ранние свадьбы — как это прекрасно! Твой старший сын унаследует имение, а младшие — первоклассный бизнес, в котором они смогут проявить себя. Я горжусь «Бентс», горжусь так же, как ты — «Могучими Братьями». Поэтому я понимаю тебя. И не хочу, чтобы ты продавал имение. Не хочу, чтобы его покинул древний род, которому оно принадлежало столько лет. Было бы очень жаль.
Вот, собственно, суть моего предложения.
— Это так мило с вашей стороны, дядя Сидней, — начал было Вернон, но дядя поднял большую широкую ладонь, останавливая его.
— Если позволишь, давай пока что на этом остановимся. Мне не нужен ответ прямо сейчас. Я даже не приму его. Вернешься из Кембриджа — тогда и поговорим.
Он поднялся.
— Спасибо, что пригласил Энид на Майскую неделю. Она в восторге от одного только предвкушения.
Если бы ты знал, какого она о тебе мнения, Вернон, ты бы зазнался. Ну да ладно, девушки есть девушки!
И, громко хохоча, он захлопнул за собой входную дверь.
Вернон, нахмурившись, остался стоять в холле. То, что предложил дядя Сидней, было в высшей степени достойно — в высшей степени. Но это не значит, что он примет предложение. Никакие деньги не смогут оторвать его от музыки...
И «Могучие Братья» у него тоже будут — пока не известно как, но будут.
Майская неделя!
Джо и Энид были в Кембридже. Вернону пришлось также пригласить тетю Этель в качестве компаньонки. Казалось, весь мир состоит из Бентов.
В первый момент Джо взорвалась:
— Ради Бога, скажи мне, для чего надо было приглашать Энид?
Он ответил:
— Мама настаивала, но какое это имеет значение?
Для Вернона действительно ничто не имело значения в последнее время, за исключением одного. Об этом Джо решила поговорить с Себастианом наедине.
— Как ты думаешь, Вернон действительно не шутит насчет музыки? Может, это просто временно — так, небольшое помутнение рассудка?
Но Себастиан отреагировал неожиданно серьезно.
— Это неординарно и очень интересно, — сказал он. — Насколько я могу судить, Вернон способен совершить переворот в мире музыки. Сейчас он работает, так сказать, над основными составляющими и делает это мастерски, на очень высоком уровне. Старый Коддингтон признает это, хотя, конечно, и фыркает насчет идей Вернона—либо будет фыркать, когда Вернон проболтается. Но вот кто действительно заинтересован, так это старина Джеффрис, математик! Он считает, что представление Вернона о музыке четырехмерно.
Я не знаю, удастся ли Вернону реализовать себя, или он останется безобидным лунатиком. Грань между тем и другим очень тонка. Старина Джеффрис полон оптимизма. Но не поддержки. Он совершенно верно указал на то, что попытка открыть нечто новое и дать это миру — неблагодарное занятие; что, вероятнее всего, та правда, которую Вернон обнажит, не будет востребована еще лет двести. Он странный старый чудак. Занимается тем, что обдумывает воображаемые пространственные изгибы — что-то в этом роде.
Но я понимаю смысл его слов. Вернон не создает новое — лишь открывает то, что уже существует. Он действует скорее как ученый. Джеффрис говорит, что детская нелюбовь Вернона к музыке вполне объяснима — для его уха она звучит незавершенно — так картина без четкого рисунка будет лишена перспективы. Музыка звучит для него так же, как для нас — примитивные звуки диких племен — нестерпимым диссонансом.
Джеффрис и сам полон странных идей. Заведи только с ним разговор о квадратах и кубах, геометрических фигурах и скорости света, как он становится невменяемым. Он переписывается с одним немцем, Эйнштейном. Занятно, он совершенно немузыкален, но видит — или по крайней мере говорит, что видит — очень четко то, к чему идет Вернон.
Джо глубоко задумалась.
— Знаешь, — наконец сказала она, — я не поняла ни слова из того, что ты тут говорил. Но звучало это так, будто Вернон может добиться большого успеха
Себастиан ее обескуражил:
— Я бы так не сказал. Возможно, Вернон гений. Но это не одно и то же. Гениев никто не любит. С другой стороны, он, возможно, просто тихо помешан. Иногда, когда он увлекается, его вполне можно принять за такового. Но все же почему-то у меня всегда остается ощущение, что он прав, что каким-то непостижимым образом он точно знает то, о чем говорит.
— Ты слышал, что предложил ему дядя Сидней?
— Да Кажется, Вернон отказывается с легким сердцем, а предложение-то, надо сказать, неплохое.
— Ты не будешь настаивать на том, чтобы он его принял? — вспыхнула Джо.
Себастиан оставался нарочито спокойным.
— Не знаю. Надо подумать. У Вернона могут быть великолепные музыкальные теории, но ничто пока не говорит о том, что он когда-нибудь сумеет применить их на практике.
— Ты сходишь с ума, — бросила Джо, отворачиваясь.
В последнее время Себастиан раздражал ее чрезмерным проявлением холодного аналитического ума Если у него и были увлечения, то он их тщательно скрывал.
А для Джо именно сейчас увлеченность, воодушевленность человека казались самыми важными качествами. Ее так и тянуло к безнадежным делам, к презираемому меньшинству. Она была страстным защитником слабых и притесняемых.
Ей казалось, что Себастиана интересует только то, что пользуется признанием. В глубине души она обвиняла его в том, что он обо всем и обо всех судит с денежной точки зрения. Большую часть времени, проводимого вместе, они непрестанно сражались и пререкались.
Вернон тоже, как ей казалось, отдалился. Он хотел говорить только о музыке, но в таком ракурсе и такими терминами, которые были ей незнакомы.
Он был полностью поглощен инструментами — диапазоном и силой их звука. Скрипка — единственный инструмент, на котором играла Джо, — интересовала его меньше всего. Джо не была достаточно компетентна, чтобы говорить о кларнетах, тромбонах и фаготах. А у Вернона словно целью жизни стало познакомиться с людьми, играющими на этих инструментах, познакомиться настолько близко, чтобы можно было получать еще и практические знания кроме теории.
— Ты никого не знаешь, кто бы играл на фаготе? — спросил он однажды.
Джо ответила, что не знает.
Вернон заметил, что она могла бы и помочь ему, поискав друзей среди музыкантов.
— Сойдет даже французский рожок, — разрешил он.
Он взял чашу для полоскания и, экспериментируя, стал водить пальцем по краю. Джо передернуло, она обеими руками заткнула уши. Звук стал громче. Вернон улыбался мечтательно и самозабвенно.
— Надо будет запомнить этот звук и научиться использовать. Интересно, как это можно сделать? Он такой приятный, округлый, слышите?
Себастиан отобрал у него чашу, и Вернон стал бродить по комнате, слегка ударяя по бокалам и слушая, какой получается звон.
— В этой комнате много хрусталя, — заметил он одобрительно.
— Вы оба идете ко дну, — прокомментировала Джо.
— Разве тебе не достаточно колоколов и треугольника? — спросил Себастиан. — И еще можно ударять в маленький гонг...
— Нет, — ответил Вернон. — Мне нужно стекло... Давайте возьмем одновременно венецианское и ватерфордское... Хорошо, Себастиан, что ты эстет. А есть у тебя простое стекло, которое можно разбить — на мелкие звонкие осколки? Что это за чудо — стекло!..
— Симфония бокалов, — съязвила Джо.
— А почему бы нет? Кто-то когда-то тоже провел по туго натянутой струне и обнаружил, что она издает пронзительный звук. А кто-то — подул в тростниковую трубочку, и ему это понравилось. Интересно, когда впервые стали делать инструменты из меди и металла? Наверное, где-нибудь об этом написано...
— Колумб и яйцо. Ты и бокалы Себастиана Почему бы не грифельная доска и карандаш?
— Если у тебя есть...
— Разве он не забавный? — хихикнула Энид, и это хотя бы на время прервало разговор.
Нет, Вернон не возражал против ее присутствия. Он был слишком поглощен своими мыслями, чтобы реагировать на шутки Энид и тети Этель. Пусть смеются на здоровье! Но его смутно беспокоил недостаток взаимопонимания между Джо и Себастианом. Они всегда были таким слаженным трио!
— Не думаю, что эта демонстративная жизнь «сама по себе» идет Джо на пользу, — поделился Вернон с другом. — Она стала как злая кошка. Не понимаю, почему мама согласилась на это. Полгода назад она и слышать об этом не желала. Понятия не имею, почему она передумала. А ты?
Желтое лицо Себастиана, всегда немного унылое, растянулось в улыбке.
— Есть догадки.
— Какие?
— Не скажу. Во-первых, я могу ошибаться, а во-вторых, я не хочу вмешиваться в естественный, возможно, ход событий.
— Это все твой извращенный русский ум!
— Пожалуй, так.
Вернон не настаивал. Он был слишком ленив для того, чтобы добиваться объяснений, которые ему не хотели давать.
День прошел хорошо. Они танцевали, завтракали, неслись в автомобиле за городом на предельно высокой скорости, сидели, курили и болтали у Вернона дома, снова танцевали. Не ложиться спать считалось модным. В пять утра они отправились кататься по реке.
У Вернона болела правая рука На нее весь день опиралась Энид, а она не была пушинкой. Ладно, ничего. Дядя Сидней вроде бы был доволен, а он славный малый. Как мило с его стороны сделать подобное предложение! Жаль только, что он, Вернон, больше совсем не Бент и уже почти не Дейер.
Смутное воспоминание промелькнуло в его сознании — кто-то говорил ему:
«Дейеры не могут быть счастливыми и не могут добиться успеха в жизни. И не могут делать счастливыми других...»
Кто говорил ему это? Это был женский голос, все происходило в саду... и клубился сигаретный дым.
Голос Себастиана произнес:
— Он засыпает. Просыпайся, ничтожество! Энид, запусти-ка в него шоколадкой.
Плитка просвистела мимо головы. Голос Энид произнес со смешком:
— Никогда не могу попасть в яблочко! — она снова захихикала, словно сказала что-то смешное.
Как она надоела этим своим дурацким смехом! И зубы у нее торчат, как у кролика.
Он тяжело перевернулся на бок и замер. Обычно он был не так уж восприимчив к красотам природы, но это утро поразило его своим совершенством. Река тускло мерцала; то здесь, то там вдоль берега виднелись цветущие деревья.
Лодка медленно скользила вниз по течению — молчаливо-завороженный, волшебный мир. Это потому, подумалось Вернону, что вокруг нет ни души. И еще подумалось, что именно люди своей болтовней и смехом замутняют волшебство природы, отвлекают от этой красоты, спрашивают, о чем ты сейчас думаешь. А ты просто хочешь побыть один.
Он знал это желание с детства. Если бы его оставили в покое! Он улыбнулся, вспомнив, какие смешные игры изобретал тогда. Мистер Грин! Вернон как сейчас помнил мистера Грина И троих друзей — как их звали?
Что за чудо — мир ребенка! Мир, в котором странно сосуществуют и драконы, и принцессы, и реальность... Кто-то рассказывал ему сказку про бродячего принца в зеленой шапочке и принцессу, живущую в башне. У нее были такие золотые волосы, что, когда она причесывалась, они освещали четыре королевства
Он приподнял голову, взглянул на берег. Где-то у дальних деревьев была привязана лодочка В ней виднелось четыре фигуры, но Вернон смотрел на одну из них. Она стояла под розовым цветущим деревом, девушка в розовом вечернем платье, и ее волосы были подобны золотому ливню.
Он смотрел, смотрел и не мог оторваться.
— Вернон! — толкнула его Джо, возвращая к реальности. — Ты не спишь, у тебя глаза открыты. К тебе обращаются уже в четвертый раз!
— Извините. Я смотрел на эту компанию, вон там. Очень милая девушка, правда?
Он попытался сказать это спокойно, безразлично, в то время как внутри у него все кричало:
«Милая? Да она красавица! Она самая красивая девушка в мире! Я хочу с ней познакомиться, я должен. Я женюсь на ней...»
Джо приподнялась на локте, пригляделась и вдруг воскликнула:
— Да Боже мой! Это же... нет, подождите... Да, конечно — это Нелл Верекер!
Невероятно! Невозможно! Нелл Верекер? Бледная тощая девчонка, с этим ее розовым носом и нелепым накрахмаленным платьем? Конечно, невозможно. Неужели время способно на такие шутки? Если так, то ни в чем нельзя быть уверенным. Та Нелл из прошлого — и эта, из настоящего — совершенно разные люди!
Весь мир превратился в сон. Джо говорила:
— Если это и вправду Нелл, я должна поговорить с ней. Давайте подплывем поближе!
Потом послышались изумленные возгласы, приветствия, восклицания:
— Ой, да это же Джо Уэйт! И Вернон! Сколько же лет прошло?!
Какой у нее был приятный голос! Ее глаза улыбались, глядя на него чуть застенчиво. Прекрасна — прекрасна — даже еще прекраснее, чем он предполагал. Что он, онемел? Почему он не может сказать что-нибудь оригинальное, остроумное, интересное? Как светлы ее глаза под облаком длинных пушистых ресниц, тронутых позолотой! Словно цветок расцвел над ее головой — девственный, весенний...
Его пронзила острая боль. Она никогда не согласится выйти за него замуж — выйти замуж за это неуклюжее, проглотившее язык существо, каким он видел себя в ту минуту. Она говорит с ним — о Боже, надо как-то сосредоточиться, надо постараться отвечать достойно, произвести впечатление.
— Мы уехали вскоре после вас. Отец отказался от должности.
Эхом пронесся в голове, отголосок старой сплетни:
«Верекер уволен. Он был безнадежно некомпетентен — это могло вот-вот раскрыться...»
Она продолжала говорить — прелестный голос. Хотелось слушать голос, а не слова.
— Мы теперь живем в Лондоне. Отец умер пять лет назад.
Чувствуя себя идиотом, он пробормотал:
— Очень жаль, в смысле — я вам сочувствую!
— Я дам вам адрес. Вы обязательно должны прийти к нам в гости!
Он неловко выразил надежду увидеть ее вечером — куда она пойдет на танцы? Она ответила Полный провал. А завтра? Слава Богу, завтра они идут в одно и то же место. Он поспешил сказать:
— Послушайте! Вы должны оставить пару танцев для меня — я вас прошу — ведь мы не виделись столько лет!
— О, я... получится ли?. — в ее голосе прозвучало сомнение.
— Я что-нибудь придумаю. Предоставьте это мне.
Разговор закончился слишком быстро. Попрощались. Они снова плыли вниз по реке. Джо говорила невыносимо будничным тоном:
— Ну разве не странно? Кто бы мог подумать, что из Нелл выйдет что-то приличное? Интересно, она все такая же зануда, как раньше?
Какое кощунство! Его отбросило от Джо за тысячи морей. Она ничего не понимает!
Согласится ли Нелл когда-нибудь выйти за него? Согласится ли? Возможно, она никогда больше и не посмотрит в его сторону. Молодые люди всех возрастов и достоинств должны быть влюблены в нее.
Он почувствовал себя страшно несчастным. Его захлестнула волна отчаяния.
Он танцевал с ней. Он даже не представлял себе, что может быть так счастлив. Она была словно перышко, словно лепесток розы в его руках. Розовое платье, уже другое, облаком клубилось вокруг нее.
Если бы жизнь могла замереть вот так — навсегда, навсегда...
Но это было, конечно, невозможно. Вернону казалось, что прошла лишь секунда, а музыка уже смолкла Они сидели на стульях друг против друга.
Он столько хотел ей сказать — но не знал, с чего начать. Ее вот-вот унесет прочь волна нового танца Надо срочно что-то придумать, какой-нибудь план, чтобы увидеться вновь.
Она о чем-то говорила — ни к чему не обязывающий светский разговор между танцами. Лондон... сезон... Надо танцевать каждый вечер, иногда в трех разных местах... Внезапно Вернона парализовало. Она выйдет замуж за красивого, богатого, остроумного — ее уведут прямо у него из-под носа!
Он промямлил что-то насчет того, что будет в городе — Нелл назвала ему адрес. Мама будет очень рада его видеть. Он записал.
Музыка снова заиграла. В каком-то отчаянии он спросил:
— Нелл, послушай, я ведь могу называть тебя просто Нелл, правда?
— Ну конечно, — засмеялась она — Помнишь, как ты помогал мне перебраться через изгородь, когда мы думали, что за нами гонится носорог?
Да, и он тогда считал, что она зануда. Нелл! Зануда!
Она продолжала
— Я восхищалась тобой, Вернон.
Она восхищалась, она правда восхищалась? Но сей-час-то ей нечем восхищаться... Он снова впал в отчаяние.
— Я... Я был тогда ужасным сорванцом, — пробормотал он.
Ну почему у него никак не получается быть умным и интересным?
— Что ты, ты был душка! А Себастиан почти не изменился, правда?
Себастиан. Она назвала его по имени. Что ж, в этом нет ничего удивительного, его она тоже называет Верноном. Какое счастье, что Себастиану никто не нужен, кроме Джо! Себастиану — с его-то умом и деньгами! Интересно, а Нелл нравится Себастиан?
— Его всегда можно узнать по ушам! — продолжала она, смеясь.
Вернон сразу успокоился. Точно, он совсем забыл про уши Себастиана. Ни одна девушка, разглядев его уши, уже не влюбится в него. Бедный старина Себастиан — должно быть, тяжело жить с таким недостатком.
Показался партнер Нелл. Вернон выпалил на одном дыхании:
— Нелл, послушай, мне действительно было страшно приятно увидеться с тобой снова. Не забывай меня, слышишь? Я навещу вас, когда буду в городе. Был рад увидеться с тобой! (Черт, я же это уже говорил!) Я имел в виду — это было просто потрясающе! Ты не представляешь. Но ты ведь не забудешь меня, Нелл?
Она ушла Он видел, как она закружилась в танце с Бернардом. Он не мог ей понравиться, этот Бернард, он ведь такое ничтожество!
Через плечо партнера Нелл бросила взгляд на Вернона. Она улыбалась.
Вернон тут же вновь воспарил до небес. Она к нему неравнодушна — он чувствовал это, ведь она улыбалась ему...
Майская неделя была позади. Вернон сидел за столом и писал письмо дяде Сиднею:
Я обдумал Ваше предложение и готов работать в „Бентс“, если Вы не передумали. Боюсь, от меня будет не много проку, но я обещаю стараться изо всех сил. Спасибо Вам еще раз».
Он прервался. Себастиан безостановочно ходил по комнате взад-вперед, это отвлекало Вернона.
— Ради Бога, сядь наконец. Что это с тобой происходит?
— Ничего.
Себастиан неожиданно покорился и сел. Набил и раскурил трубку. И уже из-за завесы дыма проговорил:
— Вернон, я хочу тебе сказать кое-что. Вчера вечером я сделал Джо предложение. Она отказала.
— Не повезло, — Вернон постарался отвлечься от своих мыслей и проявить чуткость. — Может быть, она еще передумает? — рассеянно проговорил он. — Говорят, с девушками так бывает...
— Это все чертовы деньги! — зло выпалил Себастиан.
— Какие деньги?
— Мои! Джо всегда говорила, что выйдет за меня замуж, когда детьми мы играли вместе. Я нравлюсь ей — я в этом уверен. Но сейчас — что бы я ни сказал, что бы ни сделал — все не так! Если бы только я был гоним, непризнан, беден — она приняла бы мое предложение, не раздумывая. Но она всегда хочет быть на стороне обездоленных. Это в своем роде великолепное качество, но и его можно довести до абсурда. Джо именно так и поступает.
— Хм, — туманно заметил Вернон.
Сейчас его больше заботило собственное будущее. Ему казалось странным, что Себастиан придает такое значение отказу Джо. Вокруг столько девушек, среди которых можно выбрать более подходящую возлюбленную. Он перечитал свое письмо и добавил:
«Я буду работать как вол».
— Нам нужен другой жених, — сказала миссис Верекер.
Она нахмурилась, и ее брови, слегка подведенные, слились в одну линию.
— Этот юный Ватерилл уж больно надоедлив, он нам не подходит, — добавила она
Нелл кивнула с безразличием. Она еще не одевалась, распущенные волосы спадали золотым ручьем на бледно-розовое кимоно. Сидя сейчас на ручке кресла, она выглядела такой юной, такой прелестной и беззащитной.
Миссис Верекер за письменным столом нахмурилась еще больше и стала покусывать кончик пера С годами ее жесткость и целеустремленность укрепились и стали еще заметнее. Эта женщина привыкла смело и неустанно пробивать себе дорогу в жизни, а сейчас она вела настоящий бой. Она жила в доме, который не могла позволить себе снимать, покупала платья для дочери, которые не могла позволить себе покупать. Она все получала в кредит — не лестью и уговорами, а исключительно напористостью своей натуры. Там, где другие просили, она требовала
А в результате Нелл ходила туда же и делала то же, что и другие девушки, но при этом была одета еще лучше.
— Мадемуазель — красавица, — приговаривали портнихи, и в их взглядах, когда они мельком встречались глазами с миссис Верекер, чувствовалось понимание.
Девушка так красива, так воспитана, что, конечно, выйдет замуж в первый же свой сезон — ну, максимум, во второй. Вот там, глядишь, и соберем урожай. Они привыкли делать подобные ставки. Мадемуазель мила, мамаша — светская дама, которая, судя по всему, своего не упустит. Уж такая-то проследит, чтобы дочка нашла себе хорошую партию и не вышла замуж за кого попало.
Никто, кроме самой миссис Верекер, не осознавал всех подводных рифов, препятствий и горьких поражений, что встречались на ее пути.
— Есть еще юный Эрнесклифф, — задумчиво сказала она, — но он со странностями и не слишком богат.
Нелл разглядывала свои розовые блестящие ноготки.
— А Вернон Дейер? — предложила она. — Он написал, что приедет в город на выходные.
— Не сомневаюсь, — ответила миссис Верекер, испытующе глядя на дочь. — Нелл, ты... ты ведь не настолько глупа, чтобы увлечься этим молодым человеком? Что-то мы часто стали видеть его в последнее время.
— Он хорошо танцует, — ответила Нелл. — И он очень способный!
— Да, к сожалению.
— Почему «к сожалению»?
— Потому, что кроме способностей надо иметь еще кое-что. Если он хочет сохранить за собой «Могучие Братья», ему придется жениться на богатой. Имение заложено, вот так-то. Я это выяснила. Конечно, после смерти матери... Но его мать — из числа тех здоровых женщин, которые живут до девяноста лет. Да кроме того, она еще и сама может выйти замуж. Так что Вернона Дейера ни в коем случае нельзя считать хорошей партией. Бедный мальчик, он тоже влюблен в тебя.
— Ты так думаешь? — робко спросила Нелл.
— Да кто угодно тебе скажет! По нему же видно — в его возрасте молодые люди еще не умеют этого скрывать. Ладно, через юношеские увлечения тоже надо пройти, но ты, Нелл, не должна допускать глупостей.
— Что ты, мама, он всего лишь мальчик — очень милый, конечно, но все-таки мальчик.
— Красивый мальчик, — сухо поправила мать. — Я только хочу тебя предостеречь. Это очень больно — любить того, с кем не можешь позволить себе связать жизнь. А что еще хуже...
Она замолчала. Нелл прекрасно поняла, что она хотела сказать. Капитан Верекер тоже был когда-то голубоглазым, красивым, но бедным младшим офицером. Мама винила себя в том, что поддалась безумию и вышла замуж по любви. Всю жизнь она сожалела о том дне, когда решилась на это. Ее муж оказался слабым человеком, неудачником и пьяницей. По совести говоря, одно разочарование.
— Преданный поклонник — это всегда полезно, — продолжила миссис Верекер, вновь становясь прагматиком. — Но надо следить, чтобы он не испортил тебе игру с другими мужчинами. Правда, ты у меня умница и не дашь ему полностью завладеть своим вниманием в ущерб остальным кавалерам. Так что, пожалуй, напиши ему и пригласи приехать в Рейнлег отобедать с нами в следующее воскресенье.
Нелл кивнула Она встала и отправилась к себе в комнату, где сбросила развевающееся кимоно и принялась одеваться. Густой щеткой она тщательно расчесала длинные золотистые волосы, прежде чем обвить их вокруг хорошенькой головки.
Окно было распахнуто. Покрытый копотью лондонский воробей чирикал и пел с той особой заносчивостью, что свойственна здешним воробьям.
У Нелл защемило сердце. Ну почему все такое... такое...
Какое же? Она не знала — не могла выразить словами охватившее ее чувство. Почему жизнь не может быть радостной, а не трудной? Так было бы намного легче для Господа
Нелл не часто задумывалась о Боге, но, конечно, знала, что Он есть. Быть может, Он как-то сделает так, что все у нее будет хорошо...
Было что-то детское в чаяниях Нелл Верекер в это летнее лондонское утро.
Вернон был на седьмом небе. Утром ему уже улыбнулась удача — он встретил Нелл в парке, а теперь оказалось, что его ожидает еще и пьянящий, восхитительный вечер! Он был так счастлив, что даже воспылал любовью к миссис Верекер. Вместо того, чтобы говорить себе привычное: «Это Горгона, а не женщина», он думал: «Не такая уж она плохая, в конце концов. И она так заботится о Нелл!»
За обедом он изучал других приглашенных. Девушка в зеленом платье, явно ниже по положению, чем Нелл, и уж конечно не идущая с ней ни в какое сравнение; высокий смуглый мужчина, майор Какой-то там, чей смокинг выглядел безупречно. Он много рассказывал про Индию. Невыносимо самодовольный тип. Он не понравился Вернону — важничает, хвастается, рисуется! Вдруг ледяной обруч сковал ему сердце. Нелл выйдет замуж за это ничтожество и уедет в Индию.
Вернон знал, просто знал, что так и будет. Он не смог играть дальше отведенную ему роль за столом, чем усложнил задачу сидящей рядом девушке в зеленом, нехотя и односложно отвечая на ее вопросы.
Второй мужчина был старше — совсем старик, по мнению Вернона. Он сидел неподвижно и очень прямо. Седые волосы, голубые глаза, резко очерченное волевое лицо. Оказалось, что он американец, хотя это было совершенно незаметно из-за отсутствия акцента
Он говорил холодно и немного церемонно. Говорил как богатый человек. Он был бы подходящей партией для самой миссис Верекер, решил Вернон. Она бы даже могла выйти за него замуж — тогда, возможно, она отстанет от Нелл и ей уже не надо будет вести такую сумасшедшую жизнь.
Мистеру Четвинду, похоже, очень понравилась Нелл, что было, в общем-то, вполне естественно. Он даже произнес пару старомодных комплиментов. Его место находилось между матерью и дочерью.
— Вы обязательно должны привезти Нелл в Дайнар, миссис Верекер, — говорил он. — Всенепременно! Вы составите мне приятнейшую компанию, там так живописно!
— Это звучит так заманчиво, мистер Четвинд, но не знаю, сможем ли мы принять ваше приглашение. Мы обещали уже стольким людям...
— Я знаю, ваше общество пользуется таким спросом, что вам трудно выкроить время... Надеюсь, ваша дочь нас сейчас не слышит, поэтому хочу вас поздравить: вы — мать королевы красоты этого сезона
— Вот я и сказал груму... — продолжал свой рассказ майор Дакер.
Все Дейеры были военными. Почему же он не стал военным, подумал Вернон, вместо того, чтобы заниматься бизнесом в Бирмингеме? И тут же про себя рассмеялся. Смешно так ревновать. Что может быть хуже, чем нищий младший офицер, — тогда вообще не было бы никакой надежды на благосклонность Нелл.
Однако как американцы разговорчивы! Вернон начал уставать, слушая голос Четвинда. Скорее бы закончился обед! Скорее бы пойти с Нелл прогуляться под кронами деревьев!
Но прогулка оказалась не такой приятной. Миссис Верекер сбила ему все планы. Она стала расспрашивать его о матери и о Джо, не отпуская от себя ни на шаг. Он не был достойным противником по части светской тактики, поэтому вынужден был остаться с ней, отвечать на вопросы и делать вид, что все это ему очень интересно.
Оставалось только одно утешение — Нелл шла под руку со старикашкой, а не с Дакером.
Внезапно они встретили знакомых. Все остановились, чтобы поговорить. Это был его единственный шанс. Он подошел к Нелл:
— Идем со мной, скорее, давай!
Получилось! Он увел ее от остальных! Он шел так быстро, что Нелл приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним. Но она ничего не говорила — не возражала, не смеялась.
Голоса доносились все тише и тише. Теперь он слышал другой звук — прерывистое дыхание Нелл. Из-за того ли это, что она запыхалась? Почему-то он думал, что дело не в этом.
Он замедлил шаг. Теперь они были наедине — одни во всем мире. У Вернона мелькнула мысль, что даже на необитаемом острове они не могли бы чувствовать себя так далеко от людей.
Нужно срочно что-то сказать — что-то обычное и ни к чему не обязывающее, иначе она решит, что ей нужно вернуться к остальным. А он этого не вынесет!
Хорошо, что она не слышит, как бьется его сердце — мощными толчками где-то у самого горла.
Он отрывисто произнес:
— Знаешь, я решил работать у дяди.
— Да, знаю. Тебе этого хочется?
Спокойный, милый голос. Ни тени волнения.
— Не очень, но я думаю, со временем мне понравится.
— Может быть, тебе станет более интересно, когда ты во всем разберешься?
— Не представляю, как это может быть интересно. Знаешь, это производство по отливке пуговиц.
— Вот как? Да, тогда понимаю. Звучит не очень-то романтично.
Она замолчала, потом сказала — очень мягко:
— Вернон, ты так не хочешь этого делать?
— Боюсь, что нет.
— Извини меня. Я... я очень хорошо понимаю, что ты чувствуешь.
Когда кто-то понимает тебя, мир сразу становится другим. Нелл, прекрасная Нелл! Вернон нетвердо произнес:
— Спасибо. Это так... так ужасно мило с твоей стороны.
В разговоре возникла пауза — одна из тех пауз, которые до краев наполнены скрытым чувством. Нелл занервничала.
— Ты ведь вроде бы... в смысле, я думала., ты занимаешься музыкой? — спросила она поспешно.
— Занимался. Но я... я оставил это.
— Почему? Разве тебе не жалко?
— Конечно, жалко. Я хотел заниматься этим больше всего на свете. Но сейчас не могу. Мне нужны деньги...
Может ли он довериться ей? Пришло ли время сказать Нелл правду? Нет, он не может, он просто не может. Поэтому он поспешно продолжил:
— Понимаешь, «Могучие Братья» — помнишь наше имение?.
— Конечно помню, Вернон, мы же только позавчера говорили об этом...
— Извини. Что-то я все забываю сегодня. Ну так вот, я очень хочу когда-нибудь вернуться туда.
— Это же прекрасно!
— Что прекрасно?
— То, что ты сделал. Ты оставил все, что тебе нравилось, ради того, чтобы добиться своей цели, — это великолепно!
— Потрясающе, Нелл. Просто потрясающе то, что ты мне сейчас сказала Если бы ты только могла представить, насколько мне теперь легче!
— Правда? — тихо спросила она — Тогда я рада
Про себя она думала: «Мне пора возвращаться.
Я должна, должна вернуться. Мама страшно рассердится. Я должна вернуться и слушать, что будет говорить Джордж Четвинд, такой скучный! О Господи, сделай так, чтобы мама была не слишком сурова!»
Но она продолжала идти рядом с Верноном. Ей не хватало воздуха — да что же это с ней? Если бы Вернон хоть что-нибудь сказал! О чем он думает?
Чтобы поддержать разговор, Нелл спросила:
— Как Джо?
— В данный момент вся в искусстве. Я думал, вы встречаетесь, раз обе живете в городе?
— Я видела ее один раз, не более. — Она помолчала и очень робко добавила: — Думаю, я ей не нравлюсь.
— Ерунда. Конечно же нравишься.
— Да нет, она считает меня фривольной, думает, что мне нужны только светские развлечения — танцы, вечеринки.
— Никто, узнав тебя, не станет так считать.
— Не знаю. Я иногда чувствую себя такой... такой глупой.
— Ты? Глупой?
Это сомнение в его теплом голосе! Милый Вернон. Так он действительно относится к ней хорошо. Мама была права
Они подошли к мостику через небольшой ручей. Поднялись, постояли рядом, совсем близко друг к другу, перегнувшись через перила и глядя вниз на воду.
Сдавленно и нежно Вернон произнес:
— Как здесь чудесно!
— Да
Близится... Близится... Она не могла бы его определить, но оно нарастало, это чувство. Весь мир словно замер, наполнился до краев и вдруг безудержно хлынул наружу.
— Нелл...
Откуда эта слабость в ногах? Отчего ее голос доносится как будто издалека?
— Да..
Разве она произнесла это странное коротенькое «да»?
— Ах, Нелл...
Он должен ей сказать. Он просто должен.
— Я люблю тебя — я так люблю тебя!..
— Правда?
Не может быть, чтобы это говорила она Что за глупость спросить такое? «Правда?» И голос звучит так натянуто, так неестественно.
Он порывисто взял ее за руку. Его ладонь горела, ее — была ледяной, оба дрожали.
— Ты могла бы... Ты... Как ты думаешь, ты сможешь когда-нибудь меня полюбить?
Она ответила, сама не понимая, что говорит:
— Не знаю.
Они продолжали стоять, держась за руки, словно дети — изумленные и напуганные.
Что-то вот-вот произойдет. Они пока не знали что.
Из темноты вынырнули две фигуры. Раздался хриплый хохот, затем девичий смех.
— Так вот вы где! Что за романтичное местечко!
Зеленая девица и этот осел Дакер. Нелл ответила им — что-то совершенно беззаботное, — ответила с полным самообладанием — женщины неподражаемы! — и вышла на освещенное лунным светом место, спокойная, далекая, непринужденная. Они пошли все вместе, разговаривая, подшучивая друг над другом. На лужайке встретились с Джорджем Четвиндом и миссис Верекер. Вернону показалось, что Четвинд помрачнел.
Миссис Верекер не скрывала своего недовольства. А ее пожелание спокойной ночи прозвучало прямо-таки грубо.
Но Вернону не было до этого никакого дела. Все, о чем он сейчас мечтал — это уйти и самозабвенно предаться воспоминаниям.
Он сказал ей, он сказал ей. Он спросил, любит ли она его — да-да, он осмелился и спросил! А она не рассмеялась ему в лицо, нет, она сказала — «Яне знаю»!
А это значило... значило... Нет, этого не может быть! Не может быть, чтобы Нелл — волшебная, обворожительная, недосягаемая Нелл — любила его! Или, по крайней мере, хотела полюбить!
Он бродил бы и бродил — всю ночь напролет. Но вместо этого надо было садиться в поезд и ехать в Бирмингем. Черт! Если бы только можно было бродить до самого утра! В зеленой шапочке и с волшебной флейтой, как тот сказочный принц!
И вдруг он увидел все это в музыке — и высокую башню, и принцессу с ливнем золотых волос — и пронзительную, терзающую душу мелодию дудочки, на которой играл принц, умоляя принцессу выйти к нему.
Непостижимо, но эта музыка намного больше соответствовала общеизвестным канонам, чем первоначальная концепция Вернона Она вмещалась в уже существующие измерения, хотя его внутреннее видение оставалось неизменным.
Он слышал тему башни; партию драгоценностей принцессы — круглый, сферический звук; и задорный, дикий, безудержный призыв бродячего принца «Выйди, любовь моя, выйди ко мне!..»
Вернон шел через тускло освещенный, пустынный Лондон, словно сквозь заколдованный мир. Наконец впереди смутно показалась черная громада вокзала Педдингсон.
Он не спал в поезде. Он писал — на обороте конверта, микроскопическими буквами — «Труба», «Французский рожок», «Английский рожок» — и вслед за словами рисовал понятные только ему линии и значки, передававшие музыку звучавшего только ему оркестра
Он был счастлив...
— Мне стыдно за тебя. О чем ты только думала?
Миссис Верекер была страшно рассержена Нелл неподвижно стояла перед ней, молчаливая и прекрасная. Мать добавила еще несколько ядовитых и колких слов и покинула комнату, даже не пожелав спокойной ночи.
Но десять минут спустя, закончив приготовления ко сну, миссис Верекер неожиданно рассмеялась про себя — безжалостным смехом.
— Не стоило расстраивать девочку. Это послужит хорошим уроком Джорджу Четвинду и хотя бы немножко расшевелит его. Ему это не помешает.
Она погасила свет и, довольная собой, уснула.
Нелл не спала. Она вновь и вновь мысленно погружалась в прошедший вечер, стараясь воспроизвести каждое ощущение, каждое произнесенное слово.
Что сказал ей Вернон? Что она ему ответила? Странно, она как будто все забыла. Он спросил, любит ли она его, а она? Нет, она ничего не помнила.
Но в темноте вся сцена вновь встала у нее перед глазами — она чувствовала свою руку в его ладони, слышала его севший от волнения голос... Нелл закрыла глаза и погрузилась в дурманящий, сладкий сон.
Жизнь так прекрасна — так прекрасна..
— Значит, ты не можешь любить меня!
— Да нет же, Вернон, я люблю тебя! Если бы ты только постарался понять!
Они в отчаянии смотрели друг на друга, не зная, что делать с этой невесть откуда взявшейся трещиной в отношениях, с неожиданно возникшими трудностями. Еще минуту назад они были так близки, что казалось, даже мысли у них одинаковые — а теперь стояли чужие, сердитые, обиженные непониманием.
Нелл отвернулась и, безнадежно махнув рукой, опустилась в кресло.
Ну почему все не так? Почему все становится плохо именно тогда, когда ты решишь, что теперь всегда все будет хорошо? Что за вечер был тогда в Рейнлеге; что за ночь была после, когда она даже и не спала, а была окутана светлой дремой... Этой ночи было достаточно, чтобы осознать — она любима Даже мамины злые слова не могли огорчить ее, доносясь словно издалека, не разрывая сияющую паутинку счастья.
На следующее утро она проснулась в прекрасном настроении. Мама уже успокоилась и больше ничего не говорила Погруженная в свою тайну, Нелл провела весь день, привычно болтая с друзьями, гуляя в парке, обедая, ужиная, танцуя. И никто, никто — она была в этом уверена! — не заметил ничего особенного. А сама Нелл все время помнила о том главном, что было ведомо только ей и лежало на самом дне ее души. Иногда, разговаривая, она вдруг сбивалась и забывала, о чем говорила, потому что вдруг ясно слышала: «Я люблю тебя, Нелл... Как же я люблю тебя!..» И видела лунный свет на темной воде, и чувствовала его ладонь в своей... Потом слегка вздрагивала — и принималась вновь шутить и смеяться. Господи, какой же можно быть счастливой — как же она счастлива!
Потом ей пришло в голову, что, возможно, он ей напишет. Она стала следить, когда придет почтальон, и каждый раз, когда он стучал в дверь, ее сердце замирало. Письмо пришло через день. Она спрятала его под кипой других писем, не доставала, пока не легла в постель, и только там распечатала с сильно бьющимся сердцем.
Неужели все это было правдой? Я уже написал тебе три письма и все три порвал. Я так боюсь сказать что-нибудь, что могло бы рассердить тебя! Потому что вдруг я тебя неправильно понял? Но ведь я правильно понял, Нелл? Нелл, ты тате чудо, я так люблю тебя — люблю до умопомрачения! Я все время думаю о тебе, постоянно думаю. Я все время ошибаюсь на работе — а все потому, что постоянно думаю о тебе. Но, Нелл, я буду много-много работать. Я так страшно хочу тебя увидеть. Когда мне можно будет приехать в город? Мне надо увидеть тебя. Любимая моя, любимая моя, я столько должен тебе сказать, а в письме всего не скажешь, но, в любом случае, я боюсь, что только надоедаю тебе. Напиши мне, скажи мне, когда мы увидимся. Скорее, я очень тебя прошу. Я с ума сойду, если не увижу тебя в ближайшее время.
Она перечитала письмо еще раз, и еще; положила под подушку — и снова перечитала утром. Она была так счастлива, так умопомрачительно счастлива! Она даже не смогла подождать еще день и принялась писать ответ. Но когда перо оказалось в ее руке, она вдруг почувствовала себя скованно и неловко. Она не знала, что писать.
Разве не глупо? Может, лучше сказать: «Мой дорогой Вернон»? Нет, она не может, просто не может.
Нелл надолго задумалась. Покусывая кончик пера, она невидящим взглядом смотрела в стену напротив.
«В пятницу мы с друзьями собираемся на танцы к Говардам. Приезжай к нам обедать, а потом отправимся туда вместе. В восемь часов тебе будет удобно?»
Она опять задумалась. Надо бы еще что-то сказать, она очень хотела что-нибудь добавить. Она склонилась над письмом и поспешно приписала:
«Я тоже хочу увидеться с тобой — очень хочу.
Он ответил:
я с удовольствием приеду в пятницу. Огромное спасибо тебе за все.
Когда Нелл прочла это письмо, ее охватила паника. Может, она что-то сделала не так? Может, она чем-то обидела его? Может, он ждал чего-то большего от ее ответа? Счастья как не бывало. Она не спала, мучаясь сомнениями, не совершила ли ошибку.
Наконец наступил вечер пятницы. Как только она увидела Вернона, она поняла, что все в порядке. Стоя в противоположных концах комнаты, они посмотрели друг на друга, и мир снова переполнился необузданным блаженством.
Во время обеда они сидели далеко. Только во время третьего танца у Говардов у них наконец появилась возможность поговорить. Они двигались по кругу в огромном наполненном зале, вальсируя под сентиментальную музыку. Вернон прошептал:
— Я ведь не слишком много танцев занял у тебя?
— Нет.
Странно, рядом с ним она словно теряла дар речи. Когда музыка смолкла, он всего лишь на мгновение задержал Нелл в своих объятьях, слегка сжав ее пальцы. Она взглянула на него и улыбнулась. Оба были вне себя от счастья. Несколько минут спустя он уже кружился с другой девушкой, что-то непринужденно говоря ей на ухо; Нелл танцевала с Джорджем Четвиндом. Иногда Вернон встречался глазами с Нелл, и они незаметно улыбались друг другу. Их тайна была восхитительна!
Но уже во время следующего танца настроение Вернона изменилось.
— Нелл, милая, мы можем где-нибудь поговорить? Мне нужно сказать тебе кучу вещей! Что за дом — совершенно негде уединиться!
Они попробовали подняться по лестнице, которая уходила все выше и выше, как обычно бывает в лондонских домах, но нигде нельзя было укрыться от посторонних глаз. Вдруг они увидели крошечную железную лесенку, ведущую на крышу.
— Нелл, а давай поднимемся туда? Ты сможешь? Не испачкаешь платье?
— Мне нет никакого дела до платья.
Вернон поднялся первым, открутил болт люка, выбрался наверх и, стоя на коленях, протянул руку Нелл. Она легко поднялась к нему.
Они стояли одни, глядя сверху на Лондон. Потом бессознательно приблизились друг к другу, ладошка Нелл скользнула в руку Вернона.
— Нелл... любимая...
— Вернон...
Она могла говорить только шепотом.
— Это правда? Ты действительно любишь меня?
— Я действительно люблю тебя.
— Этого просто не может быть, так это прекрасно! Нелл, я так хочу поцеловать тебя.
Она повернулась к нему. Они поцеловались — неловко, робко.
— Твое лицо... оно такое нежное, такое прекрасное, — бормотал Вернон.
Забыв о грязи и копоти, они опустились на небольшой выступ. Его руки обвились вокруг нее, обнимая. Нелл подняла лицо навстречу поцелуям.
— Я так люблю тебя, Нелл — так люблю, что почти боюсь дотронуться.
Она не поняла — это звучало как-то странно. Она придвинулась ближе, и волшебство ночи утонуло в поцелуях.
Они с трудом очнулись от сладкого забытья.
— Боже мой, Вернон, мне кажется, что мы здесь уже целую вечность!
Опомнившись, они бросились к люку. На площадке Вернон тревожно осмотрел Нелл.
— Боюсь, ты сидела на чем-то очень грязном.
— Да? И правда, какой кошмар!
— Милая, это я во всем виноват. Но, Нелл, прости, оно ведь стоило того?
Нелл посмотрела на него снизу вверх, улыбаясь нежно и счастливо.
— Да, оно того стоило, — ласково ответила девушка
Когда они спускались вниз, Нелл обернулась и со смешком спросила
— Кстати, о чем ты хотел со мной поговорить? Помнится, тебе обо многом надо было сказать мне?
Они рассмеялись, поняв друг друга без слов. В зал вошли робко. Было пропущено целых шесть танцев.
Восхитительный вечер! Нелл отправилась спать, мечтая о новых поцелуях.
А потом, в субботу, Вернон позвонил.
— Мне надо с тобой поговорить. Можно мне приехать?
— Нет, Вернон, дорогой, это невозможно. У меня сейчас важная встреча, я не могу на нее не пойти.
— Почему?
— Я не знаю, как объяснить это маме.
— Ты что, ничего ей не сказала?
— Нет конечно!
Сила этого «нет» отрезвила Вернона. «Бедная моя, — подумал он, — ну конечно же, она ничего не сказала!» А вслух спросил:
— Мне стоит самому сказать, да? Я приеду прямо сейчас.
— Нет, Вернон, нет — хотя бы до тех пор, пока мы не поговорим!
— Хорошо, когда мы поговорим?
— Я не знаю. Мы идем на ленч, потом на дневной спектакль, а вечером — снова в театр. Если бы я только знала заранее, что ты приезжаешь на все выходные, я бы что-нибудь придумала.
— А завтра?
— Завтра мы идем в церковь...
— Годится! Скажи, что у тебя болит голова или еще что-нибудь, и не ходи. Я приеду. Мы поговорим, а когда вернется твоя мама, я с ней побеседую.
— Но, Вернон, не могу же я...
— Можешь. Я вешаю трубку, пока ты не придумала еще тысячу отговорок. Завтра в одиннадцать.
Он повесил трубку. Он даже не сказал, где остановился. Ей понравился такой мужественный поступок, хотя это и влекло за собой некоторые трудности. Она боялась, что он все испортит.
И вот теперь, здесь, они горячо спорили. Нелл умоляла Вернона ничего не говорить матери.
— Это будет конец. Нам больше ничего не позволят!
— Чего именно?
— Видеться! И вообще ничего!
— Но, Нелл, любимая моя, я хочу жениться на тебе. И ты этого хочешь, ведь правда? Я хочу жениться как можно скорее.
Тут Нелл впервые почувствовала раздражение. Он что, совсем ничего не понимает? Рассуждает как ребенок.
— Вернон, у нас же нет денег.
— Я знаю. Но я буду много, очень много работать! Ты ведь не боишься бедности, Нелл?
Она сказала, что не боится, но сказала это не от чистого сердца Быть бедной ужасно. Вернон даже не представляет себе, как это ужасно. Нелл вдруг почувствовала себя старше его на много лет, старше и опытнее. Вернон рассуждал как наивный мальчик, как романтик. Он и понятия не имел о том, какова жестокая реальность.
— Но, Вернон, разве мы не можем оставить пока все как есть? Мы так счастливы!
— Конечно счастливы. Но можем быть еще счастливее. Я мечтаю о настоящей помолвке, мечтаю о том, чтобы все знали — ты принадлежишь мне.
— Не понимаю, в чем тут разница
— Да ее практически и нет. Но я хочу иметь право видеть тебя, вместо того чтобы сходить с ума, когда ты общаешься с такими, как этот гнусный Дакер.
— Подожди, Вернон, ты же не ревнуешь?
— Я знаю, что не должен. Но ты даже не представляешь себе, как ты красива, Нелл! Все вокруг должны быть влюблены в тебя. Не удивлюсь, если даже этот надутый американец не исключение.
Нелл медленно залилась краской.
— Он точно все испортит, — пробормотала она
— Ты боишься, что твоя мама будет злиться? Мне ужасно жаль. Я объясню ей, что это я во всем виноват. В конце концов, рано или поздно она должна узнать. Я понимаю, она будет огорчена, потому что она, вероятно, хотела выдать тебя замуж за богатого. Это нормально. Но ведь это не сделало бы тебя счастливой, правда?
Нелл ответила неожиданно сдавленным голосом:
— Ты только говоришь, но ты не знаешь, что такое бедность.
Вернон, казалось, был сбит с толку.
— Но я беден!
— Нет, это не так Ты учился в хорошей школе, в университете, приезжал на каникулы к богатой мамочке. Ты совсем ничего не знаешь о бедности. Совсем ничего...
Она замолчала в отчаянии. Она не умела красиво говорить и не могла нарисовать ему так хорошо знакомую ей картину. Уловки, сражения, отговорки, отчаянная битва за то, чтобы держаться на уровне. Легкость, с которой бросают тебя друзья, если ты больше «не соответствуешь». Пренебрежение, оскорбления, а еще хуже — унизительное покровительство! И пока капитан Верекер был еще жив, и после его смерти — все оставалось именно так. Конечно, можно было уединиться в загородном доме, никого не видеть, ни с кем не встречаться, не выезжать на танцы, как другие девушки, не носить красивых платьев, жить в соответствии с доходом и медленно увядать! И тот и другой путь были достаточно грязны. Несправедливо! У человека должны быть деньги. И замужество всегда виделось выходом в подобной ситуации, на него возлагались такие надежды. Больше не надо будет пробиваться, унижаться, увиливать...
Это не значило выйти замуж по расчету. Нелл с безграничным оптимизмом, присущим юности, всегда представляла себе, что влюбится в хорошего и богатого человека. Но она влюбилась в Вернона Дейера. Она еще не задумывалась о замужестве с ним. Она была просто счастлива — восхитительно счастлива.
Сейчас она почти ненавидела Вернона за то, что он спустил ее на грешную землю с той высоты, на которой она парила. Ее возмущало, с какой легкостью он предлагал ей отказаться от всего ради него. Если бы это хотя бы прозвучало по-другому. Если бы он сказал: «Я не должен даже просить тебя об этом, но не могла бы ты отказаться от всего ради меня?» Что-нибудь в этом роде.
Тогда она чувствовала бы, что принесенная ею жертва оценена по достоинству. Потому как, что ни говори, это была жертва. Она не хотела быть бедной — ей просто плохо становилось при мысли об этом. Она боялась этого. Ее приводило в бешенство то, что Вернон витает в облаках и пренебрежительно относится к деньгам. Очень легко не думать о богатстве, недостатка в котором ты никогда не испытывал. А Вернон не испытывал — он не знал этого, но все было так. Он жил в достатке, довольстве и комфорте.
Сейчас он говорил ей — так застенчиво, так нежно:
— Нелл, ты правда не боишься бедности?
— Я была бедной, я знаю, что это такое.
Она чувствовала себя совершенно взрослой рядом с ним. Вернон был еще совсем ребенком — да что там, младенцем! Что он знал о том, как трудно получить деньги в кредит? О тех деньгах, которые они с матерью уже заняли? Нелл вдруг почувствовала себя ужасно одинокой и несчастной. Что толку от мужчин? Они говорят красивые слова, объясняются в любви, но что они могут понять? Вернон даже и не пытается. Он просто обвиняет ее, показывая тем самым, как она упала в его глазах.
— Если ты говоришь так, значит, ты меня не любишь!
Нелл беспомощно ответила:
— Ты просто не понимаешь...
Они безнадежно взглянули друг на друга. Что произошло между ними? Почему они вдруг стали такими далекими?
— Ты не любишь меня, — повторил Вернон зло.
— Вернон, милый, я люблю тебя, люблю...
И внезапно, как по волшебству, любовь вновь захлестнула их. Они бросились в объятья друг к другу, они целовались. Это был испокон века известный самообман влюбленных, что каким-то чудом все наладится само собой, что все должно наладиться, раз они так любят друг друга. Победа осталась за Верноном. Он продолжал настаивать на том, чтобы обо всем рассказать миссис Верекер. Нелл больше не возражала Она чувствовала его руки, обнимающие ее, его губы, целующие ее, она не в силах была больше спорить, когда можно было просто отдаться на волю чувств, повторяя: «Да, да, любовь моя... Я говорю „да“, если ты этого хочешь... Все, что ты хочешь...».
Однако, неведомое ей самой, спрятавшееся за любовью, в глубине души Нелл притаилось негодование.
Миссис Верекер была умной женщиной. Она удивилась, но не подала виду. Вместо этого она выбрала такую линию поведения, какой Вернон никак не мог ожидать. Она казалась приятно удивленной и лишь слегка ироничной.
— Итак, дети мои, вы влюблены, как вы полагаете. Прекрасно, прекрасно!
Она слушала Вернона с такой доброй насмешкой во взгляде, что он поневоле начал суетиться и запинаться. Когда он окончательно замолчал, она слегка вздохнула;
— Что значит быть молодым! Я завидую вам. Но теперь, мой мальчик, послушай меня. Я не собираюсь вставлять вам палки в колеса или заниматься другой сомнительной чепухой. Если Нелл действительно хочет выйти за тебя, вы поженитесь. Не скрою, что буду несколько разочарована, если она поступит именно так — она мой единственный ребенок. Я, естественно, хотела бы дать ей все самое лучшее и окружить ее роскошью и комфортом. По-моему, это нормальное желание.
Вернон был вынужден согласиться. Подобная рассудительность миссис Верекер совершенно не входила в его планы и была очень неожиданна
— Но, повторяю, я не собираюсь мешать вам и возражать против этого брака На чем я настаиваю, так это на том, чтобы Нелл была твердо уверена в принятом решении. Надеюсь, ты согласен с этим?
Вернон кивнул со смутным чувством, что его только что поймали в ловушку, из которой в ближайшее время он будет не в состоянии выбраться.
— Нелл молода Это ее первый сезон. Я хочу, чтобы она использовала все шансы, дабы убедиться в том, что ты нравишься ей больше, чем все другие мужчины. Если вы решите между собой, что вы помолвлены — это одно, но публичное объявление о помолвке — это уже совсем другое. На это я пойти не могу. Любое соглашение между вами должно держаться пока в секрете. Надеюсь, ты понимаешь, что так будет честнее в отношении Нелл. Моей дочери должен быть предоставлен выбор, и она должна иметь право передумать, если того пожелает.
— Она не передумает.
— Тогда тем более у тебя нет повода для беспокойства Как джентльмен, ты вряд ли можешь поступить иначе. Если ты согласен на мои условия, я не буду чинить препятствий вашим встречам.
— Но, миссис Верекер, я хочу жениться на Нелл как можно скорее!
— И что ты можешь предложить в обмен на ее руку и сердце?
Вернон назвал сумму, которую зарабатывал у дяди, и объяснил ситуацию с «Могучими Братьями». Когда он закончил, заговорила миссис Верекер. Она коротко обрисовала, сколько составит рента за дом, оплата прислуге, стоимость одежды; затем деликатно упомянула о возможном появлении пеленок; затем сравнила все это с нынешним положением Нелл. Вернон почувствовал себя, как царица Савская — морально уничтоженным. Он был подавлен беспощадной логикой изложенного. Страшная она женщина, мать Нелл, — непримиримая. Но он понял, чего она добивалась. Им с Нелл придется ждать. Он вынужден, по словам миссис
Верекер, оставить за Нелл право передумать. Не то чтобы она это сделала, да благословит Бог ее любящее сердце!
Он рискнул сделать еще одну попытку:
— Дядя должен повысить мне зарплату. Он много раз намекал мне на преимущества ранней женитьбы. Мне кажется, он в этом заинтересован.
— Даже так? — миссис Верекер на минуту задумалась. — А у него самого есть дочери?
— Да, пять. Две старшие уже замужем.
Миссис Верекер улыбнулась. Бесхитростный мальчик — даже не понял сути ее вопроса Но она-то выяснила для себя то, что хотела узнать.
— Оставим все как есть, — сказала она вслух.
Мудрая женщина!
Вернон вышел от них в беспокойном состоянии духа Ему срочно надо было поговорить с кем-нибудь, кто поймет его. Он подумал было о Джо, но сразу отбросил эту мысль. Они с Джо чуть не поссорились из-за Нелл. Джо считала Нелл, выражаясь ее словами, «типичной пустоголовой светской барышней». Это было несправедливо. Для того чтобы понравиться Джо, надо было носить короткую стрижку, одеваться как художник и жить в Челси6.
Получалось, что лучше всего обратиться к Себастиану. Он всегда готов тебя выслушать, а кроме того, иногда бывает необычайно полезно узнать его беспристрастное мнение, не лишенное здравого смысла Очень разумный человек Себастиан.
И богатый. Вот ведь как бывает! Если бы у Вернона были деньги Себастиана, он, пожалуй, мог бы завтра же жениться на Нелл. А тот, имея огромное состояние, не мог добиться девушки, которая была нужна ему. Жаль. Вернон от души желал, чтобы Джо вышла замуж за Себастиана, а не за какого-нибудь оборванца, считающего себя живописцем.
Но Себастиана, будь он неладен, не оказалось дома Вернона приняла миссис Левинн. И на этот раз Вернон находил какое-то странное утешение в ее громоздком присутствии. Забавная, толстая, уже совсем немолодая, миссис Левинн — с ее черным янтарем, бриллиантами, сальными темными волосами — поняла Вернона лучше его собственной матери.
— Что-то ты невесел, хороший мой, — заметила она — Я вижу. Это из-за девушки? Понимаю. С Себастианом происходит то же самое из-за Джо. Я ему говорю, что надо уметь ждать. Джо резвится пока. Но скоро она успокоится и тогда будет искать то, что ей действительно нужно.
— Было бы так здорово, если бы она вышла замуж за Себастиана Я очень этого хочу. Мы бы тогда не разлучались.
— Да Мне и самой очень нравится Джо. Не то чтобы я считала ее самой подходящей женой для Себастиана — они слишком разные, чтобы хорошо понимать друг друга. Я старомодна, мой милый. Я, конечно, предпочла бы, чтобы Себастиан выбрал кого-нибудь из нашего круга. Это обычно приносит хорошие плоды — общность интересов, гены, а кроме того, еврейки — прекрасные матери. Ладно, ладно, может, все так и будет, если Джо отказала ему всерьез. И с тобой, Вернон, происходит то же самое, что с Себастианом. Но поверь мне, есть в жизни вещи и похуже, чем женитьба на двоюродной сестре.
— Женитьба? На Джо?
Вернон уставился на нее в шоке. Миссис Левинн засмеялась — густым, добрым смехом, от которого затряслись все ее подбородки.
— На Джо? Нет, конечно же! Я говорю об Энид. Это ведь обсуждалось в Бирмингеме, разве не так?
— Нет... Да что вы... нет, я уверен...
Миссис Левинн снова рассмеялась.
— В любом случае, мне теперь ясно, что до сих пор ты об этом не задумывался. Но это было бы мудро, знаешь ли — если, конечно, у тебя не получится с той, другой девушкой. Деньги не ушли бы из семьи.
Когда Вернон вышел из дома Левиннов, голова у него гудела. Теперь все встало на свои места. Шутки и намеки дяди Сиднея. То, как навязывали ему общество Энид. Вот, собственно, на что намекала миссис Левинн. Они хотели, чтобы он женился на Энид. На Энид!
Еще одно воспоминание всплыло в его сознании. Мама со старыми друзьями шепталась о чем-то в гостиной. Что-то про первую кузину — он понял теперь, о чем они говорили, понял, почему Джо отпустили одну в Лондон! Мама боялась, что он и Джо могут...
Внезапно он рассмеялся. Он и Джо! Это еще раз показывало, как мало Мира его понимала. Ни при каких обстоятельствах он не мог бы влюбиться в Джо, он и представить такого не мог. Они были друг другу словно родные и всегда будут — братом и сестрой. У них одинаковое мировосприятие, одинаково резкие суждения и разногласия. Они сделаны из одного теста и напрочь лишены романтических чувств по отношению друг к другу.
Энид! Вот, значит, каков был план дяди Сиднея. Бедняга, придется его разочаровать. Но и ему не следовало выдумывать такую чепуху.
Хотя, может быть, ему просто подсунули такое решение. Может быть, дело было вовсе не в дяде Сиднее, а в маме. Женщины вечно прикидывают в уме, на ком бы тебя женить. В любом случае, скоро дядя Сидней узнает правду.
Разговор между Верноном и дядей Сиднеем не доставил удовольствия ни тому, ни другому. Дядя Сидней был одновременно встревожен и расстроен, хотя и пытался скрыть это от Вернона. Вначале он не знал толком, какую выбрать линию поведения, поэтому решил бросить пробный камень сразу в двух направлениях.
— Чушь, просто чушь какая-то, ты еще слишком молод, чтобы жениться.
Вернон напомнил дяде его собственные слова.
— Да ну, о чем ты? Я же не имел в виду подобную свадьбу! Эти девушки высшего света — знаю я их!
Вернон вспылил.
— Извини, извини, мой мальчик, я не хотел задеть твои чувства Но эти девушки выходят только за богатых. Ты ей тысячу лет не нужен!
— Я подумал, что может быть...
Вернон замолчал. Ему было стыдно и неловко.
— Что я немедленно обеспечу тебе хороший доход, а? Именно это предложила тебе твоя юная леди? А теперь я спрошу тебя, мой мальчик, считал бы ты меня после этого бизнесменом? Вижу, что ты понимаешь — нет.
— Да я в общем-то понимаю, что вы и так платите мне больше, чем я заслуживаю.
— Ладно, ладно... Этого я не сказал. Для начала ты справляешься совсем неплохо. Жаль, что сейчас так случилось — ты расстроен, но мой тебе совет — забудь! Это самое лучшее.
— Я не могу забыть, дядя Сидней.
— Ну, это уж не мое дело. Кстати, ты уже говорил об этом с мамой? Нет? Ну так поговори, приятель! Вряд ли она скажет тебе что-нибудь другое, держу пари, повторит все слово в слово то же, что и я. И помни старую пословицу — мама лучший друг, а?
Ну что же он все время говорит такие глупости? И всегда говорил, сколько Вернон себя помнил. А в то же время он считается умным и ловким бизнесменом. Ладно, все ясно. Придется взять себя в руки и ждать. Первый неуловимый восторг любви остался позади. Любовь может быть адом в той же мере, что и раем. А ему так нужна была Нелл, он так любил ее!
В письме он написал:
«Любимая, нам не остается ничего другого, как только терпеть и ждать. В любом случае, мы будем часто видеться. Твоя мама и так очень хорошо к нам отнеслась — намного достойнее, чем я от нее ожидал. Я осознаю правоту того, о чем она говорила. Будет вполне справедливо дать тебе возможность посмотреть и выбрать меня или кого-нибудь другого. Но ты ведь не выберешь другого, дорогая моя, правда? Знаю, что не выберешь. Мы всегда будем любить друг друга, всегда! И не важно, богаты мы или бедны... где угодно, лишь бы с тобой...».
Поведение матери успокоило Нелл. Она боялась разоблачений и упреков. Грубые слова и скандалы всегда приводили ее в бессознательный трепет. Иногда она думала с горечью: «Я трусиха. Я совершенно не умею ничему противостоять».
Она очень боялась матери. Нелл всю жизнь, сколько помнила себя, была у нее под каблуком. У миссис Верекер был сильный, властный характер, подминающий под себя натуры более слабые. А Нелл подчинить было легче еще и потому, что она понимала, как мать ее любит — понимала, что именно из-за этой любви та стремится сделать Нелл счастливой, стремится научить ее брать от жизни то, чего она сама была лишена
Вот почему она испытала неимоверное облегчение, когда мать не стала упрекать ее, а просто заметила
— Если ты предпочитаешь быть глупой — пожалуйста, это твое право. У большинства девушек возникают небольшие любовные увлечения, которые в итоге ни к чему не приводят. У меня для всей этой сентиментальной чуши терпенья нет. Мальчик еще не один год будет не в состоянии жениться, и ты будешь несчастна Но решать все равно тебе.
Ее презрение невольно произвело впечатление на Нелл. Не признаваясь самой себе, она надеялась, что, возможно, дядя Вернона что-нибудь придумает. Письмо разбило ее надежды.
Они должны ждать, и ждать, вероятно, очень долго.
Тем временем миссис Верекер приняла свои меры. Как-то утром она предложила Нелл проведать старую подругу, вышедшую замуж несколько лет назад. Эмили Кинг была способной, яркой девушкой. Когда они учились вместе, Нелл ее боготворила. Эмили могла найти себе очень хорошую партию, но, ко всеобщему изумлению, вышла замуж за одного идейного борца и покинула свой веселый, безоблачный мир.
— Нехорошо бросать старых друзей, — сказала миссис Верекер. — Представляю, как обрадуется Эмили, если ты навестишь ее. Ты ведь свободна сегодня днем.
И Нелл послушно отправилась к миссис Гортон в Илинг, на Гленстер Гардене, 35.
День выдался жаркий. Нелл села в поезд на вокзале Дистинкт и доехала до станции «Илинг Бродвей». Там она спросила дорогу.
Оказалось, что Гленстер Гардене — это всего лишь маленькая улочка примерно в миле от вокзала, практически вся состоящая из скучных, однообразных домиков. Дверь под номером 35 открыла нечесаная горничная в грязном переднике, проводившая Нелл в маленькую гостиную. Там стояло несколько неплохих старинных предметов мебели, обитых кретоном, на окнах висели некогда добротные занавески с выцветшим узором. Было довольно грязно, повсюду лежали разбросанные детские игрушки, непарные детские вещи для починки. Пронзительный детский крик раздался в глубине дома, когда дверь открылась и вошла Эмили.
— Надо же, Нелл! Как мило, мы не виделись с тобой тысячу лет!
Посмотрев на нее, Нелл пришла в ужас. Неужели это та самая красивая холеная девушка? Ее фигура раздалась в ширину, бесформенная блузка была явно сшита самостоятельно, лицо казалось озабоченным и усталым — вся яркость и привлекательность исчезли.
Они присели и заговорили, но почти сразу же Эмили повела показывать Нелл детей. Это были мальчик и девочка, последняя — совсем еще крошка, в маленькой кроватке.
— Надо бы пойти с ними погулять, но я так устала сегодня, — пожаловалась Эмили. — Ты представить себе не можешь, как устаешь, толкая перед собой коляску все утро, пока ходишь по магазинам.
Мальчик был очень милым, а девочка показалась Нелл болезненной и капризной.
— Отчасти это из-за зубок, — пояснила Эмили. — Да и с пищеварением что-то неладно, как доктор сказал. Хоть бы по ночам она так не надрывалась! Это не дает спать Джеку, а ему так нужен сон после работы, он очень устает.
— У вас нет няни?
— Что ты, Нелл, мы не можем себе этого позволить. У нас есть горничная, которая работает неполный день; она и открыла тебе сегодня. Эта девушка—круглая дура, зато берет немного и выполняет самую необходимую работу, которую любая могла бы выполнить. Но нормальные горничные избегают семей, в которых есть дети.
Она крикнула:
— Мэри, приготовь нам чай!
Они вернулись в гостиную.
— Нелл, милая, ты не представляешь себе — я чуть ли не жалею, что ты пришла Ты так прекрасно, так молодо выглядишь — ты напоминаешь мне о том беззаботном времени, когда мы играли в теннис и гольф, танцевали и развлекались на вечеринках...
Нелл робко спросила-
— Но ты ведь счастлива?
— Да, конечно, это я уж так — люблю поворчать. Джек молодчина, у нас дети... Только, понимаешь, иногда хочется забыть про всех и вся — и отдать все, что у тебя есть, просто за удобную ванну, ароматическую соль для воды, служанку, которая расчешет тебе волосы, за шелковые простыни... А потом слышишь, как какой-нибудь богатый идиот рассуждает о том, что не в деньгах счастье. Какая глупость!
Они засмеялись.
— Ну как там, Нелл? Расскажи мне, что нового произошло за это время, я ведь практически ни с кем не общаюсь. Что толку пытаться поддерживать отношения со старыми знакомыми, когда у тебя самой нет денег? Вот и не вижусь ни с кем.
Они немного посплетничали — кто-то вышел замуж, кого-то видели катающейся на лодке, у кого-то родился еще один ребенок, а кто-то послужил причиной громкого скандала
Им принесли чай, не слишком элегантно сервировав стол нечищеным серебром и толстыми кусками хлеба с маслом. Когда они закончили, послышался звук вставляемого снаружи ключа Входная дверь открылась, и из холла послышался недовольный, рассерженный голос:
— Эмили, слышишь? Это просто безобразие! Я попросил тебя сделать всего лишь одно дело за весь день, но ты и это забыла! Ты же обещала отнести пакет Джонсам, а они говорят, что в глаза его не видели!
Эмили выбежала в холл. Оттуда послышался шепот двух голосов, затем, вдвоем, они вошли в гостиную. Джек поздоровался с Нелл. В это время из детской снова раздался плач.
— Я должна к ней подойти, — сказала Эмили и вышла из комнаты.
— Что за жизнь! — воскликнул Джек. Он был по-прежнему привлекателен, хотя одет весьма неважно. Его вещи потрепались, а в углах рта залегли складки. Сейчас он засмеялся, как будто сказал что-то смешное.
— Застали нас во время ссоры, мисс Верекер? Да, бывает... Ездить в такую погоду на поезде туда-сюда — это выматывает. Кажется, пришел домой — но и здесь нет покоя!
Он снова засмеялся, Нелл тоже улыбнулась из вежливости. Вернулась Эмили с ребенком на руках Нелл поднялась, они вместе дошли до двери, Эмили передала привет миссис Верекер и помахала на прощание рукой.
У ворот Нелл еще раз обернулась и успела заметить жадное, завистливое выражение на лице Эмили. Ее сердце екнуло. Неужели это неизбежно? Неужели бедность всегда убивает любовь?
Она вышла на главную дорогу и направилась к станции. Вдруг знакомый голос заставил ее остановиться. Она обернулась.
— Мисс Нелл, вот так сюрприз!
Огромный «роллс-ройс» подкатил к краю тротуара. За рулем восседал Джордж Четвинд собственной персоной и широко ей улыбался.
— Поверить не могу! Я решил было, что просто вижу девушку, очень похожую на вас, похожую со спины. Вот я и решил притормозить, чтобы взглянуть. А это и правда вы! Вы в город? Если да, то садитесь — я вас подвезу.
Нелл с удовольствием шагнула в салон и устроилась рядом. Машина мягко тронулась, набирая скорость. Божественно, подумала Нелл — вот так, легко и непринужденно!
— А что же вы делали в Илинге?
— Навещала друзей.
И в каком-то неосознанном порыве она вдруг подробно рассказала о своем визите к Эмили. Четвинд внимательно слушал, сочувственно кивая, но продолжая вести машину опытной рукой профессионального водителя.
— Да, ужасно, — согласился он. — Знаете, мне больно думать о судьбе этой бедной девушки. Женщины созданы для того, чтобы о них заботились, чтобы делали их жизнь прекрасной и легкой. Им должно быть дано все, что бы они ни пожелали.
Он ласково посмотрел на Нелл.
— Я вижу, вы расстроены. У вас доброе сердце, мисс Нелл!
Нелл посмотрела на Джорджа Четвинда и внезапно почувствовала прилив благодарности. Он нравился ей, очень нравился. В нем было что-то доброе, надежное, сильное. Ей нравились резкие черты его лица, нравились седые волосы, зачесанные у висков, нравилась его прямая манера сидеть, его твердые уверенные руки, ведущие машину. Казалось, к нему можно обратиться с любой просьбой — он все может, на него не страшно опереться. В любой момент любую ношу он возьмет на себя. Да, ей нравился Джордж Четвинд. Именно такого человека хочется случайно встретить в конце трудного дня.
— У меня съехал галстук? — внезапно спросил он, не поворачивая головы.
Нелл рассмеялась.
— Я так на вас уставилась? Извините.
— Я почувствовал ваш взгляд. Что вы делали — изучали меня?
— Думаю, да.
— И нашли у меня кучу недостатков?
— Да нет, что вы, совсем наоборот!
— Не делайте мне комплиментов, цену которым не знаете. Я могу неправильно вас понять и въехать в трамвай.
— Я всегда говорю только то, что думаю.
— Правда? Это интересно. — Его голос изменился. — Я давно хотел вам кое-что сказать. Это не самое подходящее место, но я все же рискну — именно здесь и сейчас. Вы выйдете за меня замуж, Нелл? Я безумно хочу, чтобы вы стали моей женой.
— Простите, — Нелл была потрясена, — простите, я не могу...
Он бросил на нее быстрый взгляд и вновь отвернулся, глядя на плотный ряд автомобилей на дороге, потом замедлил ход.
— Сейчас вы говорите правду? Я знаю, я стар для вас...
— Нет, вы нисколечко не... Я имею в виду, дело не в этом...
Его губы тронула легкая улыбка.
— Я по крайней мере на двадцать лет старше вас, Нелл. Это немало, я знаю. Но я честно заявляю вам — я смогу сделать вас счастливой. Может, это и звучит странно, но я в этом уверен.
Нелл не знала, что сказать. Она помолчала, потом пролепетала:
— Нет, правда, я не могу...
— Прекрасно! На этот раз вы говорите уже менее уверенно.
— Но...
— Я не буду вас больше мучить сейчас. Давайте остановимся на том, что на этот раз вы ответили «нет». Но знайте, Нелл, вы не всегда будете отвечать мне так. Я умею ждать, чтобы получить то, что мне нужно. И однажды вы обнаружите, что говорите «да».
— Нет, этого не будет.
— Будет, дорогая. Между нами ведь никого нет? Да я и сам знаю, что никого.
Нелл не ответила. Она не знала, что отвечать; она ведь обещала маме ничего не говорить о помолвке. Но в глубине души ей все же было стыдно...
А Джордж Четвинд легко переключился на общие темы.
Для Вернона август выдался сложный. Нелл с матерью были в Дайнаре. Они писали друг другу, но из писем Нелл Вернон не узнавал того, что хотел бы узнать. В целом, он понимал, что она прекрасно проводит время и всем довольна, хотя и скучает по нему.
Работа Вернона была настоящей рутиной. Она не требовала умственного напряжения. Надо было быть внимательным и точным, вот и все. Поэтому его свободный от работы внутренний мир погрузился в свою тайную любовь — музыку.
Он решил написать оперу, взяв за основу полузабытую сказку своего детства Эта сказка теперь прочно переплеталась для него с образом Нелл, и вся сила его любви хлынула безудержным потоком.
Он работал страстно. Слова Нелл о том, что он живет в комфорте и достатке у матери, не давали ему покоя, и он настоял на том, чтобы жить отдельно. Квартира, которую он подыскал, была дешевой, но предоставляла такую свободу, о которой раньше он и помыслить не мог. В Кари Лодж было невозможно сосредоточиться. Мама вечно суетилась вокруг него, торопила пораньше лечь спать. А здесь, на Артур-стрит, он мог, если хотел, бодрствовать хоть до утра, что чаще всего и делал.
Он похудел и выглядел изможденным. Мира, обеспокоенная его здоровьем, пыталась заставить сына принимать тонизирующие микстуры. Вернон заверил ее, что совершенно здоров, ни словом не упомянув о том, чем он занимается. Иногда он впадал в отчаяние по поводу проделанной работы, но порой им овладевало ощущение собственного могущества, когда даже незначительный фрагмент удавался.
Изредка он приезжал на выходные в город и проводил два дня с Себастианом; дважды Себастиан сам приезжал в Бирмингем. Общество друга Вернон ценил больше всего в этот период жизни. Себастиан был искренне заинтересован в его работе, причем эта заинтересованность носила двоякий характер — интерес друга и профессиональный интерес. Во всем, что касалось искусства, Вернон уважал мнение Себастиана как ничье другое. Он играл на рояле отрывки из оперы, комментируя по ходу игры, где какие инструменты будут звучать в оркестровой обработке. Себастиан внимательно слушал, медленно кивая и почти ни слова не произнося. И лишь в конце изрекал:
— Это будет сильно, Вернон. Продолжай в том же Духе.
Он ни разу не сделал ни одного критического замечания, так как понимал, насколько разрушительным для Вернона оно может оказаться. Вернону нужна была вера в свои силы и ничего больше.
Однажды Себастиан спросил:
— Это то, о чем ты говорил в Кембридже?
Вернон задумался.
— Нет, — ответил он в конце концов. — По крайней мере, не совсем. Ты имеешь в виду то, о чем я говорил после концерта? Нет, это ощущение снова ушло. Возможно, оно вернется когда-нибудь. То, что я пишу сейчас, не выходит за рамки уже известного, но я вкладываю в эти рамки и элементы того, о чем говорил в Кембридже.
— Понятно.
Но с Джо Себастиан был более откровенен.
— Вернон называет все это «уже известным», но это далеко не так. Это кое-что совершенно новое. Вся оркестровка выходит за рамки привычного. Но в то же время сделано это пока что любительски. Блестяще — но любительски.
— Ты так ему и сказал?
— Боже упаси! Одно слово может погубить его навсегда, он сломается и выбросит все свои творения в мусорную корзину. Я знаю этот тип людей. В настоящее время я кормлю его с ложечки своим несомненным восхищением. Садовые ножницы понадобятся позже. У меня путаются метафоры, но ты понимаешь, что я хочу сказать.
В начале сентября Себастиан давал вечер в честь приезда герра Радмагера, известного композитора Вернон и Джо были в числе приглашенных.
— Нас будет всего около двенадцати человек, — говорил Себастиан. — Анита Кворл (мне по душе, как она танцует — но при этом чертовка, маленькая чертовка); Джейн Хардинг — она вам понравится, она поет в Английской опере и подобных заведениях, хотя дорогу выбрала не совсем правильно — она скорее актриса, а не певица Вы с Верноном... Радмагер... Еще пара-тройка человек. Радмагера заинтересует Вернон — он расположен к подрастающему музыкальному поколению.
Джо и Вернон ликовали.
— Ты думаешь, у меня что-нибудь получится, Джо? — спрашивал он ее. — Я имею в виду, что-нибудь стоящее? — его голос звучал неуверенно.
— Да почему же нет? — спросила Джо ободряюще смело.
— Не знаю. Все, что я делаю в последнее время — такая чушь. Сперва было хорошо, но я вымотался. Джо, я устал, еще толком не успев начать.
— Думаю, это потому, что ты целый день на работе.
— Возможно.
Он помолчал. Потом сказал:
— Это будет прекрасно — познакомиться с Радмагером! Он один из тех немногих композиторов, кто действительно пишет музыку. Я очень хотел бы поговорить с ним о том, что я думаю по этому поводу, но это была бы такая наглость с моей стороны...
Вечер проходил неформально. У Себастиана была большая студия с помостом вроде сцены, с роялем и огромным количеством подушек, хаотично разбросанных по полу. В одном ее конце разместился наспех собранный столик на низких ножках, заполненный всевозможными яствами — на любой вкус. Подразумевалось, что гости набирают себе на тарелку все, чего душа желает, и устраиваются на подушках. Когда Джо с Верноном вошли, танцевала маленькая рыжеволосая девчушка с гибким, мускулистым телом. Танец казался одновременно отталкивающим и притягательным.
Она закончила под громкие аплодисменты и спрыгнула со сцены.
— Браво, Анита! — воскликнул Себастиан. — Итак, Вернон, Джо, у вас все есть? Хорошо. Советую вам устроиться здесь, вот так, элегантно, рядом с Джейн. Знакомьтесь.
Они опустились на подушки рядом с высокой женщиной. У нее была красивая фигура и копна низко заколотых темно-каштановых волос. Если бы не широковатые скулы и острый подбородок, ее можно было бы назвать красавицей. У нее были глубокие зеленые глаза Ей около тридцати, подумал Вернон. Она смутила его, но показалась привлекательной.
Джо немедленно начала беседу. В последнее время ее интерес к скульптуре немного угас, а так как она всегда обладала неплохим сопрано, то стала подумывать о том, чтобы стать оперной певицей.
Джейн слушала ее внимательно, лишь время от времени сопровождая речь Джо односложными восклицаниями. Наконец она сказала:
— Если захотите, можете навестить меня дома Я послушаю вас и тогда смогу быстро определить, для чего подходит ваш голос.
— Неужели? Боже мой, спасибо, это так мило с вашей стороны!
— Не стоит благодарности. Просто можете поверить, я скажу вам правду. Вряд ли это сделает кто-нибудь другой, кто зарабатывает на жизнь уроками пения.
Подошел Себастиан и поинтересовался:
— О чем ты, Джейн?
Она поднялась с пола — грациозное движение. Потом огляделась вокруг и коротко — тоном, больше похожим на команду собаке, позвала:
— Мистер Хилл!
Глистообразный человек невысокого роста поспешил ей навстречу, заискивающе виляя всем телом. Вместе они проследовали к сцене.
Джейн пела французскую песню, которую Вернон никогда раньше не слышал:
J’ai perdu mon amie — elle est morte
Tout s’en va cette fois pour jamais
Pour jamais, pour toujours elle emporte
Le dernier des amours que j’aimais.
Pauvres nous! Rien ne m’a crie l’heure
Оŭ li-bas se nouait son linceul
On m’a dit: «Elle est morte!» Et tout seul
Je repute: «Elle est morte!» Et je pleure...7
Как и большинство людей, впервые слушающих Джейн Хардинг, он был не в силах критиковать ее голос. Она создавала вокруг себя удивительно эмоциональную атмосферу, и голос был лишь способом ее создания. Чувство невосполнимой утраты, тяжкого горя и облегчения в слезах...
Раздались аплодисменты. Себастиан пробормотал:
— Грандиозная эмоциональная сила — вот что это такое.
Она запела снова. На этот раз — норвежскую песню о падающем снеге. Никаких эмоций не слышалось больше в ее голосе — он был подобен белым хлопьям — невесомый, чистый, нисходящий до полной тишины на последней ноте...
В ответ на аплодисменты она просто начала еще одну, третью песню.
Вернон внезапно весь подался вперед.
Я видел женщину, она была
Длинноволоса и лицом светла.
О, как же нежен был тот светлый лик,
Как плавны руки, как прозрачно-ласков
На волосах волшебный солнца блик...8
Словно магические чары окутали комнату, завораживая всех присутствующих. Лицо Джейн было центром притяжения, ее глаза смотрели так, как будто видели время насквозь — смотрели испуганно и зачарованно.
Когда она замолчала, по комнате пронесся вдох. Дородный, плотный мужчина с коротко стрижеными седыми волосами пробрался к Себастиану и воскликнул:
— Себастиан, дорогой, вот я и прибыл! И хочу познакомиться с этой юной леди — сейчас, немедленно!
Себастиан подвел его через комнату к Джейн. Герр Радмагер взял ее за обе руки и внимательно осмотрел.
— Да, вы в прекрасной физической форме, — заключил он. — Должен признать, что пищеварение и кровообращение у вас тоже в порядке. Дайте мне ваш адрес, я к вам заеду. Вы этого ждали?
Вернон подумал про себя:
— Они тут все сумасшедшие.
Но он обратил внимание, что Джейн Хардинг не была удивлена и восприняла все как должное. Она записала свой адрес Радмагеру, поговорила с ним еще немного, затем вернулась и присоединилась к Джо и Вернону.
— Себастиан настоящий друг, — сказала она. — Он знал, что герр Радмагер ищет исполнительницу партии Сольвейг в «Пер Гюнте», поэтому пригласил меня сегодня.
Джо поднялась и пошла поговорить с Себастианом. Вернон и Джейн Хардинг остались наедине.
— Скажите, — начал Вернон, слегка заикаясь, — эта песня, которую вы пели...
— «Белый снег»?
— Нет, последняя. Я... Я слышал ее когда-то, много лет назад... Я был тогда ребенком.
— Странно, я думала — это семейная тайна
— Это было, когда я сломал ногу. Мне пела ее сиделка Я так любил эту песню, но думал, что никогда больше ее не услышу.
Джейн Хардинг задумчиво произнесла
— Интересно... А не могла ли это быть моя тетя Фрэнсис?
— Да-да, ее звали Фрэнсис, сестра Фрэнсис! Так она была вашей тетей? А что с ней случилось?
— Она умерла много лет назад от дифтерии. Заразилась от пациента
— Мне жаль.
Вернон помолчал, сомневаясь, говорить или нет, и все же сказал:
— Я запомнил ее на всю жизнь. Она была.. Она была моим первым другом.
Он заметил, как Джейн посмотрела на него — внимательно, ободряюще, и внезапно понял, кого она ему напомнила в первый момент. Она была похожа на сестру Фрэнсис. Джейн тихо спросила:
— Вы пишете музыку? Себастиан рассказывал о вас.
— Да, пишу — по крайней мере, пытаюсь писать.
Он вновь засомневался и замолчал, подумав: «Она очень привлекательна. Она мне нравится? Почему я боюсь?»
И вдруг ощутил прилив сил и энергии. Он мог все — он вдруг понял, что может все...
— Вернон!
Его звал Себастиан. Он встал. Себастиан представил его Радмагеру. Великий композитор был настроен дружелюбно.
— Меня заинтересовало, — сказал он, — то, что мой юный друг рассказал мне о вашей работе. — Он положил руку на плечо Себастиана — А мой юный друг очень проницателен. Он редко ошибается, несмотря на свою молодость. Давайте договоримся с вами о встрече, и вы покажете мне то, над чем работаете.
Он проследовал дальше, оставив Вернона трепетать от восторга. Неужели это все правда? Он снова подошел к Джейн. Она улыбалась. Вернон присел рядом. На него внезапно навалилась тоска. Все без толку. Он связан по рукам и ногам дядей Сиднеем и работой в Бирмингеме. Нельзя писать музыку, не отдаваясь ей целиком — не отдавая души, времени, мыслей...
Он почувствовал себя неуверенно, ему вдруг так захотелось, чтобы кто-нибудь пожалел и понял его! Если б только Нелл была здесь! Милая Нелл, она всегда все понимает.
Он поднял глаза и обнаружил, что Джейн Хардинг смотрит на него.
— Что случилось? — спросила она.
— Лучше бы я умер, — горько прошептал Вернон.
Джейн слегка приподняла брови.
— В общем-то, — сказала она, — если вы выйдете на крышу этого дома и прыгнете вниз, именно это с вами и произойдет.
Вряд ли Вернон ожидал услышать подобный ответ. Он с негодованием посмотрел на нее, но вновь встретил спокойный, ободряющий взгляд и почувствовал себя обезоруженным.
— Мне лишь одно нужно в жизни, — страстно сказал он, — я хочу писать музыку! И я мог бы! А вместо этого вынужден заниматься делом, которое ненавижу, работать дни напролет. Это слишком!
— Зачем же вы делаете это, раз вам так не нравится?
— Потому что я вынужден.
— Нет, полагаю, вы находите в этом удовольствие — иначе вы не стали бы этим заниматься, — сказала Джейн бесстрастно.
— Я же сказал вам, что хочу писать музыку — больше всего на свете!
— Тогда почему вы этого не делаете?
— Да повторяю же вам, я не могу!
Он почувствовал раздражение. Она что, совсем ничего не понимает? Ей, наверное, кажется, что все в жизни обстоит так просто: хочешь что-то сделать — идешь и делаешь. И он начал объяснять. Он рассказал ей про «Могучие Братья», про концерт, про предложение дяди Сиднея, про Нелл...
Когда он закончил, Джейн сказала:
— Вы действительно считаете, что вся жизнь — это сказка?
— В каком смысле?
— В прямом. Вы хотите жить в доме своих предков, жениться на любимой девушке, невероятно разбогатеть и стать великим композитором. Но, поверьте, чтобы добиться только одной из этих желанных целей, надо отдать ей все силы. Вряд ли вы добьетесь всего сразу, потому что жизнь — не дешевый роман.
На долю секунды Вернону показалось, что он ее ненавидит. Но даже в это время что-то продолжало его притягивать к Джейн. Он вновь ощутил ту атмосферу эмоционального напряжения, которую она создавала вокруг, когда пела Он подумал про себя: «Это магнитное поле, вот как это называется». И еще: «Она мне не нравится. Я ее боюсь».
К ним подошел длинноволосый молодой человек и присел рядом. Он был шведом, но прекрасно говорил по-английски.
— Себастиан сказал мне, — обратился он к Вернону, — что вы пишете музыку будущего. У меня есть своя теория будущего. Время — всего лишь одно из измерений пространства. Вы можете перемещаться во времени вперед и назад так же, как можете двигаться вперед и назад в пространстве. Ваши мечты наполовину состоят из полузабытых воспоминаний о будущем. И от самого дорогого, что для вас существует, вас может отделять как пространство, расстояние, — так и время. В этом и состоит самая большая трагедия.
Было совершенно ясно, что это сумасшедший, поэтому Вернон не обратил на его слова никакого внимания. Его не увлекали теории пространства и времени. Джейн, напротив, слушала с большим интересом.
— Быть разделенными во времени, — повторила она. — Никогда раньше об этом не думала...
Поощренный ее вниманием, швед продолжал. Он снова заговорил о едином пространстве, о времени первом и времени втором. Вернон не понимал, интересно ли все это Джейн. Она смотрела в одну точку перед собой, и было непонятно, слушает она или нет. Швед перешел к рассуждениям о времени третьем, и Вернон ретировался.
Он присоединился к Джо и Себастиану. Джо была под впечатлением от знакомства с Джейн Хардинг.
— Я считаю, она великолепна, Вернон, а ты? Она пригласила меня к себе. Хотела бы я петь так же!
— Она актриса, а не певица, — сказал Себастиан. — Джейн необыкновенная женщина Ее жизнь трагична, она пять лет прожила с Борисом Андровым, скульптором.
Джо взглянула в сторону Джейн с еще большим интересом. Вернон внезапно почувствовал себя молодым и неопытным. Он все еще видел перед собой загадочные, чуть насмешливые зеленые глаза, слышал голос, спрашивающий удивленно, с иронией: «Вы действительно считаете, что вся жизнь — это сказка?» Черт возьми, его это ранило!
И в то же время он невероятно хотел увидеться с ней еще. Может, спросить, нельзя ли ему... Нет, он не может... Кроме того, он так редко бывает в городе...
Он услышал ее голос у себя за спиной — голос певицы, с характерной артистической хрипотцой:
— Доброй ночи, Себастиан. Спасибо за все.
Она двинулась к двери, потом слегка обернулась и бросила Вернону через плечо:
— Заходите как-нибудь ко мне, у вашей сестры есть адрес.
Квартира Джейн была расположена на верхнем этаже одного из тех домов в Челси, что выходят окнами на реку. Именно сюда на следующий день после вечеринки и пришел Себастиан Левинн.
— Джейн, я все устроил, — сказал он. — Радмагер придет к тебе завтра Кажется, он настроен решительно.
— «Скажи-ка мне, как ты живешь? — воскликнул он», — процитировала Джейн. — Что ж, я живу неплохо, вполне достойно и совершенно одна! Хочешь есть, Себастиан?
— А что ты можешь предложить?
— Яичницу с грибами, тосты с анчоусами и черный кофе — при условии, что ты тихо подождешь, пока я все это приготовлю.
Она придвинула ему пачку сигарет, спички — и вышла из комнаты. Через пятнадцать минут стол был накрыт.
— Мне нравится у тебя, — сказал Себастиан. — Ты, Джейн, не считаешь меня надутым еврейским мальчишкой, которому можно предлагать не меньше, чем обед в ресторане «Савой».
Джейн ничего не сказала, только улыбнулась.
— Мне понравилась твоя девушка, Себастиан.
— Джо?
— Да, Джо.
— Что... Что ты на самом деле о ней думаешь? — спросил Себастиан угрюмо.
Джейн снова задумалась, прежде чем ответить.
— Такая юная, — сказала она наконец. — Такая невыносимо юная...
Себастиан усмехнулся.
— Она бы ужасно разозлилась, если бы тебя услышала
— Возможно, — согласилась Джейн и, помолчав, спросила: — Ты сильно влюблен, Себастиан?
— Да Тебе не кажется порой странным, Джейн, как мало может значить все то, что мы имеем? У меня есть практически все, что мне нужно. Кроме Джо. А она — это единственное, что имеет значение. Я чувствую себя круглым дураком, но мне от этого не легче. И какая разница между Джо и сотней других девушек? Очень маленькая разница, Джейн. Но при всем при этом она — единственная, которая мне сейчас нужна
— Может, отчасти это вызвано тем, что ты не можешь ее завоевать?
— Отчасти. Но не совсем.
— Понимаю.
Они помолчали.
— А что ты думаешь о Верноне? — спросил Себастиан.
Джейн сменила позу, отвернувшись от полыхающего огня в камине.
— Он интересен, — сказала она медленно, — интересен, как мне кажется, своей непритязательностью в первую очередь.
— Ты считаешь, он непритязателен?
— Да, он хочет, чтобы все происходило само собой.
— Если это так, он ничего не добьется. Чтобы писать музыку, нужно обладать силой воли.
— Да, ты считаешь, что надо ей обладать. Но для него музыка может сама стать этой силой — и она будет обладать им.
Себастиан взглянул на нее благодарно, его лицо просветлело.
— А знаешь, Джейн, — сказал он, — пожалуй, ты права.
Она улыбнулась в ответ, но ничего не ответила
— Я не знаю, что делать с его помолвкой и этой девушкой, — сказал Себастиан.
— Какая она?
— Хорошенькая. Кто-то даже скажет — красивая, но не я. Она делает всё то же, что и все, но у нее это получается более мило. Она не кокетка. И я опасаюсь — да, я серьезно опасаюсь, что она и вправду влюблена в Вернона.
— Не стоит опасаться. Твой гений не собьется с пути и не увязнет в житейской прозе. С гениями такого не случается. Чем больше живу, тем больше убеждаюсь.
— Уж тебя-то точно никто не собьет с пути, Джейн. Правда, у тебя как раз есть сила воли.
— И тем не менее, Себастиан, мне следовало бы больше, нежели Вернону, опасаться «сбиться с пути». Я знаю, чего хочу, и добиваюсь этого. Он не знает, чего он хочет, и не знает, хочет ли именно этого — но это хочет его... И это — чем бы оно там ни было — свое получит. Не важно, какой ценой.
— Ценой для кого?
— Боже мой, хотела бы я знать...
Себастиан поднялся.
— Я должен идти. Спасибо, что накормила.
— Спасибо за Радмагера. Ты настоящий друг, Себастиан. Думаю, успех тебя не испортит.
— Успех!.. — он махнул рукой.
Джейн положила обе ладони ему на плечи и поцеловала.
— Милый Себастиан, я надеюсь, ты получишь свою Джо. Но даже если нет — у тебя будет все остальное!
Герр Радмагер не появлялся две недели. Он появился внезапно, без предупреждения, в половине десятого утра. Прошел в квартиру, не произнеся ни слова в свое оправдание, и принялся разглядывать стены в гостиной.
— Вы сами выбирали обстановку и обои? Я прав? -Да.
— Живете одна?
— Да.
— Но так было не всегда?
— Нет.
Радмагер неожиданно одобрил:
— Хорошо.
Затем скомандовал:
— Подойдите сюда.
Он взял ее за обе руки и придвинул ближе к окну, к свету. Затем осмотрел с ног до головы. Ущипнул за кисть, велел ей открыть рот, заглянул в горло. И напоследок обхватил своей большой рукой за талию.
— Вдохните — хорошо! Теперь выдох — резко!
Потом вынул из кармана сантиметр и заставил ее несколько раз повернуться, делая замеры, после чего убрал его обратно в карман. Казалось, ни он, ни Джейн не видят ничего странного в том, что происходит.
— Все в порядке, — подытожил Радмагер. — Грудная клетка великолепна, горло тоже в хорошем состоянии.» Вы умны — я делаю этот вывод из того, что вы не перебивали меня. Я мог бы найти много исполнительниц этой партии с голосом лучше вашего. Ваш голос правдив, красив, чист, как серебристый иней. Но стоит вам сорвать его — и он пропадет. Что тогда?
То, что вы поете сейчас — абсурд. Не будь вы так дьявольски упрямы, вы не стали бы исполнять эти партии. Тем не менее я уважаю вас как актрису.
Он помолчал, затем продолжил:
— Теперь послушайте меня. Моя музыка красива Она не повредит вашему голосу. Когда Ибсен создал образ Сольвейг, он отразил один из прекраснейших женских характеров. В моей опере все — и успех, и провал — зависит от Сольвейг. Дело тут не в певице. Есть Каваросси, Мари Вунтер, Джоан Дорта — все они мечтают исполнить эту партию. Но они мне не нужны. Кто они такие? Неразумные животные с прекрасными вокальными данными. А мне для воссоздания образа Сольвейг нужен идеальный инструмент, разумный инструмент. Вы молодая певица, еще не известная. В следующем году вы будете петь в Ковент-Гардене у меня в «Пер Гюнте». Теперь слушайте...
Он сел за фортепиано и начал играть — это была странная монотонная музыка...
— Это снег, вы слышите — северный снег. Таким должен быть ваш голос — снегом. Он бел, как дамасский шелк, и по нему идет узор. Но узор этот в музыке, не в вашем голосе.
Он продолжал играть. Монотонные, повторяющиеся звуки — но вот ухо уловило то, что переплеталось с ними — то, что он называл узором. Музыка оборвалась.
— Итак?
— Это будет сложно исполнить.
— Совершенно верно. Но у вас великолепный слух. Вы хотите партию Сольвейг?
— Конечно. Такой шанс выпадает раз в жизни. Если я подойду вам...
— Думаю, вы подойдете. — Он встал и положил руки ей на плечи. — Сколько вам лет?
— Тридцать три.
— И вы были несчастны. Это так?
— Да.
— Со сколькими мужчинами вы жили?
— С одним.
— Он был хорошим человеком?
Джейн ответила ровным голосом:
— Очень плохим.
— Понятно. Да, это именно то, что написано у вас на лице. Теперь послушайте меня: все, что вы выстрадали; все, чему вы радовались — все это вы вложите в мою музыку. И не с чувством потери, не с надрывом, а осмысленно и целенаправленно. Вы умны и смелы. Без смелости ничего в жизни не добьешься. Те, у кого ее нет, поворачиваются к жизни спиной. С вами этого никогда не случится. Что бы ни произошло, вы встретите это с гордо поднятой головой и открытыми глазами... Но я надеюсь, дитя мое, что вам не будет слишком больно.
Он отвернулся.
— Я пришлю партитуру. Вы ее изучите, — сказал он через плечо и вышел из комнаты. Дверь квартиры хлопнула.
Джейн опустилась в кресло. Она смотрела прямо на Стену перед собой невидящим взглядом. Сбылось. И очень тихо она пробормотала:
— Мне страшно.
Всю неделю Вернон спорил сам с собой, ловить ли ему Джейн на слове. Он мог поехать на выходные в город — но, возможно, ее там не будет. Он был смущен и ничего не мог с собой поделать, он стеснялся прийти к ней — а вдруг она уже забыла, что приглашала его?
Выходные так и прошли. Теперь уж точно она его забудет. Но потом он получил письмо от Джо, в котором та упоминала, что уже дважды виделась с Джейн. И Вернон принял решение. В следующую субботу, в шесть вечера, он позвонил в дверь квартиры Джейн.
Она открыла сама Ее глаза немного расширились при виде его, но ничем другим она не выказала удивления.
— Проходите, — пригласила она — Я заканчиваю занятия. Но вы не помешаете.
Он проследовал за ней в длинную комнату, выходящую окнами нареку. Комната казалась пустой. В ней стояли только рояль, диван, пара кресел, а на обоях цвел буйный узор из колокольчиков и желтых нарциссов. Только одна стена оставалась ровной, покрытой темно-зеленой краской, и на ней висела одна картина — странный этюд — стволы деревьев с облетевшими листьями. Что-то в этой картине напомнило Вернону его детские похождения в Лесу.
На стульчике перед роялем сидел тот самый глистообразный человек Джейн подтолкнула Вернону пачку сигарет, жестко скомандовала; «Вперед, мистер Хилл!» и принялась ходить взад-вперед по комнате.
Мистер Хилл склонился над инструментом. Его руки мастерски и неуловимо быстро запорхали над клавишами. Джейн запела. Она пела в основном sotto voce9, почти на одном дыхании. Иногда она брала несколько нот полным голосом, один или два раза останавливалась с восклицанием, похожим на проклятие — тогда мистер Хилл возвращался на пару аккордов назад.
Она оборвала занятие внезапно, хлопнув в ладоши. Пересекла комнату, подошла к камину и позвонила, а затем обернулась к мистеру Хиллу и впервые обратилась к нему по-человечески:
— Останетесь выпить с нами чаю, мистер Хилл?
Мистер Хилл ответил, что, к сожалению, не может.
Он встал, вильнув телом, и, извиняясь, бочком вышел из комнаты. Служанка принесла черный кофе и поджаренные тосты — оказалось, что именно это Джейн вкладывает в понятие «вечерний чай».
— Что вы сейчас пели?
— «Электра» — Рихард Штраус.
— Да? Мне понравилось. Похоже на собачью свору.
— Штраус был бы польщен. В любом случае, я вас поняла. Это агрессивная музыка.
Она протянула ему тост и добавила:
— Ваша сестра приходила дважды.
— Знаю, она писала мне об этом.
Он почувствовал себя неуклюжим и скованным. Он так хотел прийти сюда, а теперь не знал, о чем говорить. Что-то в Джейн его тревожило. Наконец он выпалил:
— Скажите честно, вы советовали бы мне бросить работу и посвятить себя музыке?
— Как я могу ответить? Я ведь не знаю, чего вы на самом деле хотите.
— Вы примерно то же самое сказали тогда вечером. Как будто все могут делать то, что им хочется.
— Так и есть. Не всегда, конечно — но почти всегда Если вы хотите кого-то убить, вас ничто не остановит. Но потом вас повесят, естественно.
— Я никого не хочу убивать.
— Конечно. Вы просто хотите, чтобы у вашей сказки был счастливый конец. Умирает дядя и оставляет вам все свое состояние. Вы женитесь на даме сердца и живете в этом вашем имении — не помню, как оно называется, — счастливо до конца своих дней.
Вернон гневно перебил:
— Я прошу вас не насмехаться надо мной.
Джейн на минуту смолкла, потом сказала уже другим тоном:
— Я не насмехаюсь над вами. Я делаю то, чего не должна делать — пытаюсь вмешаться.
— Что вы имеете в виду?
— Пытаюсь заставить вас здраво посмотреть на мир, забывая о том, что вы — на сколько? — на восемь лет меня младше и вам это еще рано.
Он вдруг подумал: «Я мог бы сказать ей все, совершенно все. Хотя она и не будет отвечать на мои вопросы так, как я хочу». А вслух произнес:
— Пожалуйста, продолжайте. Боюсь, это эгоистично с моей стороны вот так заставлять вас говорить обо мне, но я так встревожен и так несчастлив. Я хочу понять, что вы имели в виду тогда вечером, когда сказали, что из четырех вещей, которые мне нужны, я могу получить только что-то одно, но не все.
Джейн задумалась.
— Что я имела в виду? Ну, примерно следующее. Чтобы получить то, что хочешь, нужно за это платить либо рисковать — иногда и то, и другое. К примеру, я люблю музыку — определенную музыку. Мой голос создан для музыки совершенно иного рода. Это необыкновенно хороший концертный голос — не оперный, подходящий разве что для несложных партий. Но я исполняю Вагнера, Штрауса — короче, то, что мне нравится. Я не плачу в прямом смысле — но я страшно рискую. Мой голос может сорваться в любую минуту. Я это сознаю. Я посмотрела правде в глаза и решила, что игра стоит свеч.
Теперь о вас. Вы упомянули четыре желания. Что касается первого: я полагаю, если вы останетесь в деле вашего дяди, то через определенное количество лет разбогатеете без труда Это не очень интересно. Второе: вы хотите жить в своем имении — вы можете сделать это завтра же, женившись на девушке с хорошим приданым. Но тогда та девушка, которая вам нравится и на которой вы хотели бы жениться...
— Это я тоже мог бы сделать завтра же? — спросил Вернон с оттенком раздражения и иронии.
— Естественно, могли бы, и очень легко.
— Как?
— Продав имение. Оно ведь принадлежит вам? Вы можете его продать.
— Да, оно принадлежит мне... но я не могу... не могу...
Джейн откинулась в кресле и улыбнулась.
— Вы предпочитаете продолжать считать жизнь сказкой?
— Должен быть какой-то другой выход.
— Конечно, и он есть. И возможно, он самый легкий. Ничто не удерживает вас от того, чтобы отправиться в ближайшую регистрационную палату. Вы оба уже умеете ходить.
— Вы не понимаете. У нас на пути куча препятствий. Я не могу заставить Нелл жить в бедности. Она не хочет быть бедной.
— Возможно, она и не может.
— В каком смысле?
— В прямом. Некоторые люди просто не могут быть бедными, вот и все.
Вернон встал, прошелся по комнате. Затем вернулся, сел на коврик перед креслом Джейн и посмотрел на нее снизу вверх.
— А как насчет четвертого желания? Музыки? Вы считаете, я мог бы этим заниматься?
— Этого я сказать не могу. Одного желания здесь недостаточно. Но если именно оно возобладает, то сметет все остальные. Они просто отойдут на второй план — имение, деньги, девушка Дорогой мой, ваша жизнь вряд ли будет легкой. Оп! Что-то я заговорилась, а слово — не воробей... Теперь расскажите-ка мне об опере, которую вы, по словам Себастиана, пишете.
Когда он закончил рассказывать, было девять вечера Они оба всплеснули руками и отправились вместе в маленький ресторанчик. Когда прощались, к Вернону опять вернулась робость.
— Вы одна из... из самых замечательных людей, которых мне доводилось встречать. Можно мне будет снова прийти побеседовать с вами? Если, конечно, я не слишком вам надоел.
— Когда вам будет угодно. Доброй ночи.
Джо получила от Миры письмо:
Я очень беспокоюсь по поводу Вернона и этой женщины, которую он так часто посещает в городе. Это какая-то оперная певица или что-то в этом роде, намного лет старше него. Такие, как она, любят подчинять себе неопытных мальчиков, и это меня пугает. Я волнуюсь, я не знаю, что делать. Я пробовала поговорить с твоим дядей, но от него мало толку — он только сказал что-то вроде: мальчишки есть мальчишки. Но Вернон — мой мальчик, я не хочу, чтобы он совершал те же ошибки, что и остальные. Поэтому, милая Джо, посоветуй — может быть, мне стоит самой съездить к этой женщине и умолять ее оставить Вернона в покое? Мне кажется, даже падшая женщина должна услышать мольбу матери. Ведь Вернон еще слишком молод, чтобы пустить свою жизнь под откос. Я действительно не знаю, что предпринять. Вернон давно уже меня не слушается.
Джо показала письмо Себастиану.
— Думаю, она говорит о Джейн, — сказал Себастиан. — Хотел бы я посмотреть на их встречу. Честно говоря, я думаю, что Джейн это было бы приятно.
— Это слишком глупо, — горячо заявила Джо. — Я бы хотела, чтобы Вернон влюбился в Джейн. Так было бы лучше для него. Так было бы в тысячу раз лучше, чем вздыхать по этой дурочке Нелл.
— Ты не любишь Нелл, правда, Джо?
— Ты ее тоже не любишь.
— Да нет, она мне по-своему нравится. Нелл мне не интересна, это другое дело, но я хорошо вижу, что она привлекательна. Она даже красива в некотором роде.
— Да, в шоколадно-конфетном роде.
— Меня она не привлекает, потому что меня там нечему привлечь. Истинная личность Нелл еще не проявилась. А может, и не проявится. Полагаю, для некоторых людей это очень привлекательно именно тем, что открывает неограниченные возможности дальнейшего развития ее характера.
— Что же, я считаю, что Джейн стоит десятка таких Нелл! Чем скорее Вернон избавится от своей глупой, телячьей любви к Нелл и останется с Джейн, тем лучше.
Себастиан зажег сигарету и медленно произнес:
— Не уверен, что могу с тобой согласиться.
— Почему?
— Это не так легко объяснить. Видишь ли, Джейн — это личность, самобытная личность. Быть влюбленным в Джейн — это труд, который потребует полной самоотдачи. Мы уже решили, не так ли, что Вернон — гений? Так вот, я не думаю, что гений склонен жениться на полноценной личности. Ему нужен кто-то совсем незначительный — кто-то, чья личность не будет ему мешать. Это может прозвучать цинично, но именно это, вероятнее всего, произойдет, если Вернон женится на
Нелл. В данный момент она представляет собой — я не знаю точно, как это назвать — что там за строчка? «И яблоня, и пение, и злато...» Что-то в этом роде. Когда он женится на ней, это уйдет. Она будет просто хорошенькой, милой девушкой с прелестным характером, которая ему очень дорога. Но она не будет мешать — она никогда не встанет между ним и его работой. Силы ее личности будет недостаточно для этого. А вот Джейн может это сделать — невольно, но может. В Джейн привлекательна не ее красота, а внутренняя сущность. Любовь к ней может обернуться гибелью для Вернона.
— Все равно, — сказала Джо, — я с тобой не согласна Я считаю, что Нелл — глупая маленькая пустышка, и я не хочу, чтобы Вернон женился на ней... Я надеюсь, у них все сойдет на нет...
— Что, вероятнее всего, и произойдет, — заключил Себастиан.
Нелл вернулась в Лондон. Вернон приехал к ней на следующий день после возвращения. Она сразу заметила произошедшую в нем перемену. Он был изможден и взволнован и чуть ли не с порога заявил:
— Нелл, я собираюсь бросить работу в Бирмингеме.
— Что?
— Послушай...
Он говорил страстно, вдохновенно. Его музыка — он должен посвятить себя ей. Он рассказал ей об опере.
— Послушай, Нелл. Вот это ты — в твоей башне — твои волосы, ниспадающие и блестящие... сверкающие на солнце.
Он подошел к роялю и начал играть, объясняя на ходу...
— Скрипки — слышишь? — а вот это будут арфы... А вот это — округлые звуки драгоценностей...
Его игра казалась Нелл набором нестройных аккордов. Про себя она сочла все это отвратительным. Может, в исполнении оркестра все зазвучит иначе?
Но она любила его, и оттого, что она его любила, все, что он делал, становилось безупречно. Она улыбнулась и сказала:
— Это прекрасно, Вернон.
— Тебе правда нравится, Нелл? Дорогая моя, ты чудо! Ты всегда все понимаешь. Ты само совершенство.
Он пересек комнату, бросился перед ней на колени и зарылся лицом в ее платье.
— Я так люблю тебя... Я так люблю тебя...
Она погладила его темноволосую голову.
— Расскажи мне эту сказку.
— Тебе интересно? Ну, слушай.
В башне живет принцесса с золотыми волосами, и короли и рыцари со всего света приезжают туда в надежде завоевать ее сердце и жениться на ней. Но она слишком надменна, чтобы обратить внимание на кого-нибудь из них — так часто бывает в добрых старых сказках И вот однажды появляется юноша — похожий на цыгана — в потертой одежде и маленькой зеленой шапочке. У него есть инструмент вроде свирели, он играет на ней и поет о том, что его королевство больше всех, потому что оно — весь мир, и нет на свете чище алмазов, чем у него, ибо эти алмазы — капли росы. И все говорят, что он сумасшедший, и выгоняют его вон. Но ночью принцесса, лежа в постели, слышит, как он играет свою песню в саду перед замком, и принцесса слушает его.
Некий торговец, старый еврей, предлагает юноше золото и драгоценности, чтобы завоевать принцессу, но цыган смеется ему в ответ и спрашивает, что же он может дать взамен. Тогда старик отвечает — зеленую шапочку и свирель, но цыган говорит, что никогда не расстанется с этими вещами.
И каждую ночь он поет в саду перед замком: «Выйди, любовь моя, выйди ко мне!..» — и каждую ночь принцесса слушает его, лежа в постели с открытыми глазами. В замке есть еще старый бард, и он рассказывает принцессе о том, как сто лет назад принц королевства был очарован цыганкой и отправился за ней куда глаза глядят, и с тех пор его больше не видели. Принцесса слушает и однажды ночью поднимается с постели и подходит к окну. И юноша просит ее оставить все свои наряды и драгоценности и выйти к нему в простом белом платье. Но она думает, что нужно взять хоть что-то про запас, кладет жемчужину в подол платья и спускается к нему. Они уходят по освещенной лунным светом дорожке, юноша поет... Но жемчужина в платье принцессы тянет ее к земле, она начинает отставать... А он идет и идет вперед, не подозревая, что любимая осталась далеко позади...
Я плохо рассказываю, будто это и не сказка — но это только конец первого акта — он уходит при свете луны, а она остается и плачет. В опере будут три сцены: зал замка, рыночная площадь и сад под окном принцессы.
— А это не получится слишком дорого — я имею в виду декорации? — спросила Нелл.
— Не знаю — не думал еще — да ладно, надеюсь, это можно решить потом.
Вернона отвлекали эти прозаические уточнения.
— Второй акт начинается на рыночной площади. Там стоит девушка, которая чинит кукол; черные локоны обрамляют ее лицо. Подходит цыган и спрашивает ее, что она делает. Она отвечает, что штопает детские игрушки, что у нее лучшие в мире игла и нить. Он рассказывает ей все о принцессе и о том, как он вновь потерял ее, и говорит, что собирается продать торговцу-еврею свою шапочку и свирель. Она умоляет его не делать этого, но он отвечает, что должен.
Я хотел бы рассказать получше — но получается, что я излагаю лишь сюжет, а не детали, я их еще сам не знаю. У меня есть только музыка — а это уже немало — тяжелая пустынная музыка замка, шумная звонкая музыка рынка, и партия принцессы — как в том стихотворении — «ручей, поющий в тишине долины», и партия штопальщицы кукол, и тема деревьев в лесу — она похожа на то, как звучал Лес в «Могучих Братьях», знаешь, так завораживающе, волшебно и немного страшно... Думаю, для нее потребуются специальные инструменты... Ладно, не буду в это углубляться, это уже технические детали, они тебе не интересны.
Итак, на чем я остановился? Ах да — он возвращается в замок, на этот раз великим королем, звеня шпагами, конским снаряжением и блестя драгоценностями. Принцесса в восторге, они собираются пожениться, все идет хорошо. Но день ото дня юноша становится все бледнее, все слабее и печальнее, а если его кто-нибудь спрашивает: «Что случилось?» — он отвечает: «Ничего».
— Так же, как ты в «Могучих Братьях», когда был маленьким? — спросила Нелл с улыбкой.
— Я так отвечал? Не помню. Ну так вот, за день до свадьбы он понимает, что не может больше этого вынести, и сбегает из замка на рыночную площадь, будит старого еврея и говорит, что готов вернуть ему все, что взял, только бы тот отдал обратно шапочку и свирель. Тогда еврей разражается хохотом и бросает юноше под ноги порванную шапочку и сломанную свирель.
Юноша подбирает их и бредет куда глаза глядят — его сердце разбито, земля уходит из-под ног. Он набредает на штопальщицу кукол — она сидит, поджав под себя ноги, и он рассказывает ей, что с ним случилось. Она предлагает ему прилечь отдохнуть, а когда наутро он просыпается, девушка протягивает ему целую шапочку и свирель. Она починила их так, что они стали как новые. Он смеется от радости, а она достает еще одну такую же шапочку и еще одну свирель, и они вместе идут по лесу. И когда над лесом встает солнце, он смотрит на нее и вдруг все вспоминает. И тогда восклицает: «Как же так, ведь это ради любви к тебе я оставил сто лет назад свой трон и свое королевство!» А она отвечает: «Да Но из-за того, что ты побоялся и все-таки спрятал немного золота в подкладке камзола, его сияние ослепило тебя, и мы потеряли друг друга. Но теперь весь мир — наш, и мы будем путешествовать по нему долго и счастливо...»
Вернон остановился. Он повернул вдохновенное лицо к Нелл.
— Конец сказки прекрасен... так прекрасен! Если б я только смог вложить в музыку все то, что я вижу и слышу... Эти двое, в одинаковых зеленых шапочках., играя на свирелях... и лес, и восход солнца..
На его лице замерло исступленно-мечтательное выражение. Казалось, он забыл про Нелл.
Саму Нелл захлестнули противоречивые чувства Ее пугал этот новый, восторженный Вернон. Он и раньше говорил с ней о музыке, но с такой страстностью — никогда. Она знала, что Себастиан Левинн считает, что Вернон способен добиться потрясающих результатов, но она вспомнила и то, что читала о жизни выдающихся музыкантов. Ей вдруг страшно захотелось, чтобы у Вернона не стало этого испепеляющего дара, захотелось, чтобы он вновь был таким, как раньше — ее страстным юным возлюбленным; чтобы их обоих захлестнула одна общая мечта.
Жены музыкантов были всегда несчастны, она когда-то читала об этом. Она не хотела, чтобы Вернон становился великим композитором. Она хотела, чтобы он побыстрее заработал денег и они смогли жить в «Могучих Братьях». Она мечтала о счастливой, спокойной, нормальной жизни. Любовь — и Вернон...
А это все — эта одержимость — опасно. Она была уверена, что это опасно.
Но она не могла разочаровать Вернона. Она слишком любила его для этого. Поэтому она сказала, пытаясь придать голосу оттенок внимания и заинтересованности:
— Какая необычная сказка! Ты что же, хочешь сказать, что помнишь ее с самого детства?
— Почти. Я вспоминал ее в то утро на реке, как раз перед тем, как увидел тебя, стоящую под деревом. Любимая, ты была так прекрасна — так прекрасна. Ты ведь навсегда останешься такой, правда? Я не вынесу, если нет. Что за ерунду я говорю! А потом, после того вечера в Рейнлеге, чудесного вечера, когда я признался тебе в любви, вся эта музыка хлынула на меня потоком. Я только сказку помнил еще нечетко — всего лишь про башню.
Но мне потрясающе повезло. Я встретил девушку — племянницу больничной сиделки, которая рассказывала мне эту историю. И оказалось, она прекрасно помнит сказку, она помогла мне восстановить ее в памяти. Бывает, что случаются просто сверхъестественные вещи, правда?
— Кто она, эта женщина?
— Она замечательный человек, по-моему. Ужасно милая и необыкновенно умная. Она певица — Джейн Хардинг. Она исполняет партии Электры, и Брунхильды, и Изольды в составе Новой Английской оперы, а на будущий год, возможно, будет петь в Ковент-Гардене. Я познакомился с ней на вечеринке у Себастиана. Я хотел бы и тебя познакомить с ней. Уверен, она тебе страшно понравится.
— Она молода? Сколько ей лет?
— Около тридцати, я думаю. Она производит такое странное впечатление — с одной стороны, она чуть ли не отталкивает тебя, а с другой, ты чувствуешь, что способен добиться в жизни всего. Она относится ко мне очень тепло.
— Надо думать.
Почему она так сказала? Почему она чувствует инстинктивное предубеждение против этой женщины — этой Джейн Хардинг?
Вернон смотрел на Нелл с недоумением.
— Что случилось, родная? Ты так странно это произнесла
— Не знаю, возможно. — Она попробовала засмеяться. — Просто заговорилась, а слово — не воробей.
— Смешно, — сказал Вернон, хмурясь, — где-то я уже слышал это совсем недавно.
— Да масса людей так говорит, — рассмеялась Нелл.
Она помолчала, затем добавила
— Я... Я очень хочу познакомиться с твоей новой подругой, Вернон.
— Я знаю. Я представлю тебя ей. Я ей много рассказывал о тебе.
— Лучше бы не рассказывал. Обо мне, я имею в виду. В конце концов, мы пообещали маме, что никто не должен знать.
— Никто из посторонних. Но Себастиан же знает. И Джо.
— Это другое дело. Ты знаком с ними всю жизнь.
— Да конечно. Прости меня. Я не подумал. Я не говорил, что мы помолвлены, не называл твоего имени и вообще... Нелл, дорогая моя, ты ведь не сердишься?
— Конечно нет.
Даже она услышала, что ее голос звучит неестественно. Почему все в жизни так ужасно сложно? Она боялась музыки. Ради нее Вернон уже бросил хорошую работу. Из-за музыки ли? Может, дело в Джейн Хардинг?
В отчаянии она подумала про себя:
«Лучше бы я никогда не встречала Вернона. Лучше бы я никогда не любила его. Лучше бы — о, Боже мой, лучше бы я не любила его так сильно! Мне страшно. Мне страшно...»
Свершилось! У него хватило духу сделать это! Были, конечно, и неприятные моменты. Дядя Сидней впал в бешенство — надо отметить, не без причины, признал Вернон. Была тягостная сцена с матерью — слезы, взаимные упреки. Несколько раз он был на грани того, чтобы отступить, но, так или иначе, не сделал этого.
У него все время было неясное чувство, что он что-то разрушает. Он был одинок в своем решении. Нелл согласилась со всеми его доводами, потому что любила его, но и здесь он с горечью осознал, что его решение расстроило и встревожило ее, а может быть, даже поколебало уверенность в их будущем. Себастиан считал решение преждевременным. На месте Вернона он предпочел бы пока совместить одно с другим. Не то чтобы он так и сказал. Себастиан никогда никому не давал советов. Обычно такая решительная, Джо сейчас сомневалась. Она понимала, что для Вернона оборвать отношения с «Бентс» — серьезный шаг, а у нее не было настоящей веры в его музыкальное будущее, что позволило бы ей всем сердцем принять его сторону.
Еще ни разу в жизни Вернону не приходилось выдерживать такой отпор. Когда же все наконец закончилось и он оказался в самой дешевой квартире, какую мог теперь позволить себе в Лондоне, он почувствовал себя как всякий, преодолевший непреодолимое. Тогда, и только тогда, он снова отправился к Джейн Хардинг.
Он по-мальчишески представлял себе предстоящий разговор:
— Я сделал все, как вы сказали.
— Молодчина! Я всегда верила в вашу смелость.
Он сдержан, она в восторге. Она поддерживает его во всем, он вдохновлен ее похвалами.
Реальность оказалась совершенно иной, как это всегда случалось в общении с Джейн. Он столько раз пытался представить заранее, каким будет их разговор, но в действительности все выходило иначе.
На этот раз, когда он объявил ей с надлежащей скромностью о том, что сделал, она восприняла это как нечто само собой разумеющееся и не увидела в его поступке ничего героического. Джейн сказала:
— Что ж, вам, должно быть, хотелось так поступить, иначе вы бы этого не сделали.
Он был сбит с толку, почти рассержен. В присутствии Джейн им вечно овладевало непонятное чувство скованности. Он столько готов был сказать — но сказать было сложно. Он немел, смущался. И вдруг словно облако проносилось — и оказывалось, что он уже говорит свободно и восторженно, рассказывая обо всем, что приходит в голову.
Он подумал: «Почему я так смущаюсь в ее присутствии? Она-то держится вполне естественно!»
Это беспокоило его... С первого мгновения их знакомства он чувствовал тревогу... страх. Он и отрицал то впечатление, которое она производила на него, и не мог не признать, насколько сильным оно было.
Попытка подружить их с Нелл провалилась. Вернон чувствовал, что за внешними проявлениями вежливости и светской любезности ничего не стояло.
Когда он спросил Нелл, что она думает о Джейн, Нелл ответила:
— Она мне очень понравилась. Я думаю, она очень интересный человек.
Он был более неуклюж, пытаясь спросить Джейн, но она сама ему помогла:
— Вы хотите узнать, что я думаю о вашей Нелл? Она красива — и очень мила.
Он спросил:
— И вы действительно считаете, что вы с ней будете подругами?
— Нет, конечно нет. Зачем?
— Но...
Он запнулся, озадаченный.
— Дружба это не треугольник с равными сторонами. Если А нравится Б и С, то Б и С — и так далее, и так далее... Между нами, вашей Нелл и мной нет ничего общего. Она, как и вы, считает, что жизнь — это сказка, и только еще начинает бояться, бедняжка, что это может оказаться не так. Она Спящая Красавица, проснувшаяся в лесу. Для нее любовь — это нечто прекрасное и восхитительное.
— А для вас это не так?
Она посмотрела на него с каменным лицом.
— Когда-нибудь — я скажу вам...
Он хотел крикнуть — скажите сейчас! Но не крикнул. Вместо этого он произнес:
— Скажите, Джейн, а что для вас жизнь?
Она задумалась и ответила:
— Трудное, опасное, но бесконечно интересное приключение.
Наконец-то он мог работать. Он начал понимать все преимущества свободы. Ничто не трепало ему нервы, не отнимало сил. Можно было целиком посвятить себя работе. Отвлекаться было не на что. Денег едва хватало на то, чтобы сводить концы с концами. «Могучие Братья» по-прежнему сдавались внаем...
Прошла осень и большая часть зимы. Они с Нелл виделись один-два раза в неделю, и эти встречи не приносили удовлетворения. Оба осознавали, что первый восторг прошел. Она подробно расспрашивала его об опере. Как идут дела? Когда он планирует закончить? Какова вероятность того, что ее поставят?
Вернон неясно представлял себе практическую сторону дела. Сейчас он был сосредоточен исключительно на творчестве. Опера медленно зарождалась, с бесчисленными подводными рифами и сложностями, с сотней исправлений, связанных с отсутствием опыта и знаний. Вернон встречался с музыкантами из разных оркестров. Нелл тоже посещала концерты, она любила музыку, но навряд ли могла отличить гобой от кларнета Ей всегда казалось, что обыкновенный рожок и французский рожок — это одно и то же.
Уровень профессиональных знаний, необходимый для написания партитуры, приводил ее в ужас. Безразличие Вернона к тому, как и когда опера будет поставлена, вызывало беспокойство.
Вряд ли он представлял себе, насколько его неопределенные ответы повергают Нелл в уныние, отдаляя от него. Поэтому он был напуган и озадачен, когда однажды она сказала — и даже не сказала, а взмолилась:
— Вернон, милый, не испытывай меня так! Мне трудно — мне так трудно... У меня должна быть хоть маленькая надежда Ты не понимаешь.
Он смотрел на нее изумленно.
— Но, Нелл, все же в порядке, правда. Это только вопрос терпения.
— Я знаю, Вернон. Мне не следовало говорить тебе, но, видишь ли...
Она остановилась.
— Мне будет намного сложнее, дорогая, — сказал Вернон, — если я буду знать, что ты несчастлива
— Да нет, я не... я счастлива
Но глубоко спрятанное чувство негодования снова дало о себе знать. Вернон не понимает, не хочет понять, как ей тяжело. Он даже представления не имеет о тех трудностях, с которыми ей приходится сталкиваться. Возможно, он назвал бы их глупыми и тривиальными, но взятые в целом, они составляют суть ее жизни. Вернон не видит и не сознает, что она борется — борется каждую минуту. У нее нет и минутки для отдыха Если бы он только осознал это, сказал бы хоть одно утешительное словечко, чтобы поддержать ее, чтобы у нее не было чувства, будто она бьется понапрасну. Но он не может этого.
Нелл захлестнула волна опустошающего одиночества Мужчины — все они таковы. Никогда не поймут и не помогут. Любовь, по их мнению, — это решение всех проблем. Но на самом-то деле любовь ничего не решает. В эту минуту она почти ненавидела Вернона Весь в своей работе, поглощен ею, а Нелл не хочет видеть несчастной только потому, что ему это тяжело...
И она подумала: «Вот женщина поняла бы меня».
И, движимая неясным чувством, сама отправилась к Джейн Хардинг.
Джейн была дома. Если она и удивилась, увидев Нелл, то не показала этого. Сперва они поговорили на общие темы, но у Нелл все время было смутное чувство, что Джейн ждет от нее чего-то, приглядывается к ней. Зачем она только пришла? Нелл теперь и сама не знала. Она боялась Джейн и не верила ей. Потому что Джейн — она внезапно осознала это! — Джейн была ее врагом. Но в то же время это мудрый враг, а мудрости ей сейчас недоставало. Джейн была, несомненно, умна, и Нелл призналась себе в этом. Может, это не мешает ей быть плохой — а Нелл была уверена в том, что Джейн нельзя назвать порядочной женщиной — но у нее есть чему поучиться.
И Нелл начала издалека. Считает ли Джейн, что музыка Вернона станет известной — в том смысле, что это произойдет скоро? Она тщетно пыталась заставить свой голос не дрожать. Холодные зеленые глаза Джейн пристально смотрели на нее.
— Все так сложно?
— Да, понимаете ли...
И она выпалила большую часть того, что накипело — про все препятствия и трудности, про молчаливое давление матери, про присутствие некоего Третьего Лица, не будем называть его имени, который все понимает, который заботлив и богат... Как же легко разговаривать с женщиной, даже с такой женщиной, как Джейн, хотя ей и неведомы все эти заботы. Женщины все понимают — они не считают это пустяком, не говорят, что все это не имеет значения.
Когда Нелл замолчала, Джейн произнесла;
— Вам трудно. Когда вы познакомились с Верноном, вы не знали ничего о его музыке.
— Я не думала, что все сложится вот так, — горько заметила Нелл.
— Ну и нет смысла возвращаться к тому, что вы думали, а что нет, не правда ли?
— Полагаю, да, — Нелл почувствовала легкую тревогу от того, как Джейн это произнесла. — Вот вы что считаете! Считаете, что все должны отступить, чтобы дать дорогу его музыке? — воскликнула она, — что он — гений, а я должна быть рада принести себя в жертву...
— Нет, — возразила Джейн. — Я не советую вам ничего из того, что вы сейчас перечислили. Я не знаю, что такое добрые гении, а равно и их произведения искусства. Некоторые люди рождаются с ощущением того, что они значат намного больше, чем кто-то другой, а некоторые люди — нет. Никто не знает, кто из них прав. Лучшим выходом для вас было бы уговорить Вернона продать свое имение, оставить музыку и жить с вами на деньги от продажи. Но я вас уверяю — у вас нет ни малейшего шанса убедить его оставить музыку. Гений, искусство — назовите это каким угодно словом — намного сильнее самого человека. Можете быть кем угодно, хоть феей морской. Вы не уведете Вернона в сторону от его призвания.
— Но что же мне делать? — спросила Нелл с надеждой.
— Либо выйти замуж за того человека, о котором вы говорили, и быть счастливой в разумных пределах, либо выйти замуж за Вернона и быть абсолютно несчастной за исключением редких минут.
Нелл взглянула на нее.
— А что бы сделали вы? — прошептала она.
— Я? Вышла бы замуж за Вернона и была несчастна, но ведь некоторые любят горькие удовольствия?
Нелл поднялась. Она дошла до дверей и остановилась в проеме. Джейн сидела не шелохнувшись. Она курила, полузакрыв глаза. Сейчас она напоминала то ли кошку, то ли китайского идола. Внезапная вспышка ненависти обожгла Нелл.
— Ненавижу вас! — закричала она. — Вы уводите Вернона у меня! Да — вы! Вы порочны — злы — я знаю, я чувствую это! Вы — порочная женщина!
— Вы ревнуете, — констатировала Джейн.
— Значит, вы признаете, что есть повод? Не то чтобы Вернон любил вас, это не так. И этого никогда не будет. Но сами вы хотите завладеть им!
Молчание. Пульсирующее молчание. И вдруг, не меняя позы, Джейн рассмеялась. Нелл выскочила из квартиры, с трудом понимая, что делает...
Себастиан часто заходил к Джейн в гости. Обычно он наведывался после обеда, предварительно позвонив и осведомившись, будет ли она дома Они оба находили неясное удовольствие в общении друг с другом. Джейн рассказывала Себастиану о том, как она бьется над партией Сольвейг, как сложна эта музыка, как трудно угодить Радмагеру, как еще сложнее угодить самой себе. Себастиан излагал Джейн свои амбициозные планы, проекты и едва зародившиеся идеи.
Однажды вечером, когда они оба устали от разговоров, Себастиан сказал:
— С тобой, Джейн, я могу говорить как ни с кем другим. Даже не знаю почему.
— Ну, в каком-то смысле мы с тобой принадлежим к одному типу личности, так ведь?
— Ты так считаешь?
— Да. Не снаружи, возможно, а внутри. Нам обоим нужна правда И я думаю, мы, насколько вообще можно сказать подобное о себе, видим вещи такими, каковы они есть.
— Думаешь, большинство людей не способны на это?
— Безусловно, нет. Например, Нелл Верекер. Она видит вещи такими, какими их ей показали, и надеется, что все так и есть.
— Раба предрассудков?
— Да, но это палка о двух концах. Джо, к примеру, гордится тем, что не имеет предрассудков, но это так же влечет за собой узость суждений и известную пристрастность.
— Вот именно, если ты встаешь на сторону признания только непризнанного. Джо такая. Она — бунтарь. Она никогда не оценивает вещи по достоинству. И это то, из-за чего я всегда буду в ее глазах безнадежен. Я преуспеваю, а она признает только неудачников. Я богат, так что она выиграет, если выйдет за меня замуж, а не проиграет. И даже то, что я еврей, не играет мне нынче на руку.
— Это даже модно, — засмеялась Джейн.
— Но странно, Джейн, у меня всегда было чувство, что, несмотря ни на что, я ей дорог.
— Возможно, так оно и есть. Она просто еще не доросла до тебя, Себастиан. Этот швед на твоей вечеринке сказал одну очень верную вещь — про то, что быть разделенными во времени еще страшнее, чем быть разделенными в пространстве. Нет ничего безнадежнее, чем опоздать или обогнать друг друга по возрасту. Можно быть созданными друг для друга, но родиться в неподходящее время. Звучит глупо? Думаю, когда ей будет лет тридцать пять, Джо полюбит тебя — такого, какой ты есть, — полюбит безумно. Надо быть женщиной, Себастиан, чтобы любить тебя — не девочкой.
Себастиан смотрел на огонь. Был холодный февральский день, длинные языки пламени лизали уголь. Джейн ненавидела газ.
— Джейн, а тебе не приходило в голову, почему мы с тобой не влюбились друг в друга? Платоническая дружба не всегда возможна И ты так привлекательна В тебе столько соблазна, завуалированного, но от этого не менее явного.
— Может, при нормальном положении вещей так бы и произошло.
— A y нас ненормальное? Подожди-ка, я понял, что ты хочешь сказать. «Черта подведена».
— Именно. Если бы ты не любил Джо...
— А ты не...
Он остановился.
— «Не» что?—спросила Джейн. — Ты ведь знаешь, да?
— Полагаю, что да. Ты не против, что я заговорил об этом?
— Нисколько. Если что-то уже произошло, какой смысл умалчивать об этом?
— Ты из тех людей, Джейн, кто верит, что, если очень сильно чего-то захотеть, это произойдет?
Джейн задумалась.
— Нет, вряд ли. Столько всего происходит по велению свыше, без твоего ведома, что нет надобности — как бы это сказать — искать самому. Скорее так — когда тебе уже предложено что-то, ты можешь выбрать это либо отказаться. Это судьба Но когда выбор сделан, нужно следовать ему, не оглядываясь.
— Это в духе греческой трагедии. Ты, Джейн, Электра до мозга костей.
Он взял книгу со стола
— Пер Гюнт? Я понял, ты погружаешься в образ Сольвейг.
— Да, это скорее ее опера, чем Пера. Знаешь, Себастиан, Сольвейг — замечательный образ. Она невозмутима, спокойна, но в то же время так непоколебимо уверена в том, что ее любовь к Перу — единственное, что имеет значение на земле и на небесах. Она знает, что нужна ему, хотя он об этом и не говорит. Он бросает ее, предает, а она делает так, что его предательство оборачивается самым веским доказательством его любви к ней. Кстати, этот фрагмент троицких песнопений10 у Радмагера просто великолепен. Знаешь — «Благослови того, кто жизнь мою благословил!» Показать, что любовь мужчины может превратить тебя в бесстрастную монахиню, — это чудесно, но трудно.
— Радмагер доволен тобой?
— Иногда А вчера, наоборот, послал меня к черту и тряс до тех пор, пока у меня чуть зубы не выскочили. Но он был прав, с другой стороны. Я пела все не так — как в дешевой мелодраме. А надо, чтобы звучало само чувство — сдержанно, — Сольвейг должна быть нежной и хрупкой, но в то же время очень сильной. Такой, как Радмагер описал ее в первый же день, — снег — и великолепный чистый узор его падения.
Она заговорила о работе Вернона
— Он почти закончил. Хочу, чтобы он показал ее Радмагеру.
— А он согласится?
— Надеюсь. Ты слышал?
— Только фрагменты.
— И что ты думаешь?
— Сперва я хочу услышать твое мнение, Джейн. Твое мнение не менее весомо, чем мое, во всем, что касается музыки.
— Необработанно. Слишком много всего — в том числе многообещающего. Он еще не научился обращаться с материалом — но материала много — тонны. Ты согласен?
Себастиан кивнул.
— Абсолютно. Я уверен, как никогда, что Вернон — как бы это сказать — революционизировал музыку. Но грядет нелегкое время. Ему придется столкнуться с тем, что все, что он написал, не является коммерческим проектом.
— Ты имеешь в виду, что это невозможно поставить?
— Вот именно.
— Это мог бы сделать ты.
— Из соображений дружбы?
— Вот именно.
Себастиан встал и принялся ходить взад-вперед.
— Я считаю, что это неэтично, — сказал он наконец.
— А еще ты не хочешь выбрасывать деньги на ветер.
— Чистая правда.
— Но ты мог бы позволить себе это, даже не заметив убытка
— Я всегда замечаю выброшенные на ветер деньги. Это задевает, так сказать, мою гордость.
Джейн кивнула.
— Я понимаю это. Но я не думаю, Себастиан, что это будут выброшенные деньги.
— Моя дорогая Джейн...
— Не спорь со мной, пока не услышишь, что я предлагаю. Ты хочешь сделать несколько «элитных» постановок в своем маленьком Холборнском театре этим летом, так? Очень хорошо, поставь в июле — скажем, недели на две, «Принцессу в башне». Не делай оперную постановку (кстати, не говори об этом Вернону, да ты и не скажешь, ты не идиот), поставь ее как мюзикл. Сделай необычные декорации, используй невероятные световые эффекты — это твой конек, я знаю. Русский балет — вот на что ты должен ориентироваться — это задаст тон спектаклю. Пригласи хороших исполнителей — привлекательных, чтобы на них было приятно смотреть. И теперь, отбросив ложную скромность, могу добавить вот еще что: успех тебе обеспечу я.
— Ты — в роли Принцессы?
— Нет, малыш, в роли штопальщицы кукол. Это таинственный, роковой образ — образ, который будет притягивать и гипнотизировать. Партия штопальщицы кукол — это самое лучшее, что создал Вернон. Себастиан, ты всегда говорил, что я умею играть. Именно потому, что я умею играть, я буду петь в Ковент-Гардене в следующем сезоне. Я обеспечу тебе сенсацию. Я знаю, что могу играть, а игра в опере дорогого стоит. Я смогу — я заворожу людей, — они смогут чувствовать. Опере Вернона не хватает драматизма Предоставь это мне. А что касается музыки, вы с Радмагером внесете свои предложения — если он к ним прислушается. Музыканты в этом смысле — дьяволы, всем известно. Так что постановка возможна, Себастиан.
Она подалась вперед, ее лицо было одухотворенно. Выражение лица Себастиана казалось, наоборот, бесстрастным, как всегда в те минуты, когда он напряженно думал. Он одобрительно посмотрел на Джейн, взвешивая все за и против. Он верил в Джейн, в силу ее таланта и магнетизма, в ее удивительную способность накалять эмоции на сцене.
— Я подумаю, — сказал он осторожно. — В том, что ты говоришь, кое-что есть.
Джейн вдруг рассмеялась.
— И ты задешево меня получишь, Себастиан, — сказала она
— На то и рассчитываю, — серьезно ответил он. — Мой еврейский инстинкт должен быть удовлетворен каким-то образом. Ты втравливаешь меня во все это, Джейн, — и не думай, будто я этого не замечаю.
Наконец «Принцесса в башне» была завершена Вернон мучился тем, какие безрадостные чувства его обуревали. Опера никуда не годилась, она была безнадежна Лучше было бы ее сжечь.
Одобрение и поддержка Нелл в эти дни были для него словно манна небесная. Она обладала удивительным чутьем нате единственные слова, которые Вернон хотел услышать. Хотя, как он повторял в последнее время, он давно дал ей повод для отчаяния.
Вернон мало виделся с Джейн в течение зимы. Большую часть времени она гастролировала с Английской оперой, но когда она пела Электру в Бирмингеме, он отправился в театр. Он был потрясен — и музыкой, и исполнением партии Электры... Создавалось ощущение, что она — дух, а не женщина И хотя он знал, что ее голос слишком слаб для этой партии, это почему-то не имело значения. Она была Электрой — этим фантастическим, феерическим духом безжалостной судьбы.
Вернон провел несколько дней с матерью — они показались ему тяжелыми и напряженными. Он съездил проведать дядю Сиднея и был принят холодно. Энид была помолвлена с каким-то адвокатом, и дядю это не радовало.
Нелл с матерью уехали на Рождество. Как только они вернулись, позвонил Вернон и сказал, что они должны срочно увидеться. Он появился чрезвычайно бледный, с горящими глазами.
— Нелл, знаешь, что я слышал? Все говорят, ты собираешься замуж за Джорджа Четвинда. Джорджа Четвинда!
— Кто тебе сказал?
— Да много кто. Говорят, ты повсюду ездишь с ним.
Нелл выглядела испуганной и несчастной.
— Лучше бы ты не верил всему, что говорят. И, Вернон, не надо меня обвинять. Это правда, что он делал мне предложение — дважды, если быть точной.
— Этот старик?
— Вернон, не смеши меня. Ему всего сорок один или сорок два
— Чуть ли не в два раза старше тебя. Надо же, а я думал, он хочет жениться на твоей матери.
Нелл невольно рассмеялась.
— Хотела бы я, милый, чтобы так оно и было. Мама и вправду еще очень красива.
— Я именно так и подумал тогда вечером в Рейнлеге. Мне и в голову не могло прийти — даже близко, — что это можешь быть ты! Или это началось позже?
— Нет, именно тогда это и началось, как ты выразился. Вот почему мама разозлилась, что я пошла гулять с тобой одна
— И я ни о чем не догадывался! Нелл, ты должна была мне сказать!
— Сказать тебе — о чем? Мне не о чем было говорить тебе — тогда!
— Надеюсь, что нет. Я просто идиот. Но я же знаю, что он чудовищно богат. Иногда мне становится страшно. Нелл, милая, это просто свинство — подозревать тебя, даже на секунду. Как будто тебе не было всегда наплевать на чье-то там богатство!
Нелл нетерпеливо сказала;
— Богат, богат, богат! Ты так на это напираешь! А то, что он очень добрый, очень милый?.
— О, безусловно.
— А это так, Вернон. Это действительно так.
— Это очень благородно с твоей стороны защищать его, любимая, но надо быть бесчувственным животным, чтобы продолжать ошиваться вокруг тебя после того, как ты дважды ему отказала
Нелл не ответила Она смотрела на него непонятным взглядом — что-то чувствовалось в этом странном взгляде умоляющее, жалкое, но в то же время вызывающее. Как будто она смотрела на него издалека — совсем издалека, с другой планеты.
Он сказал:
— Мне стыдно, Нелл. Но ты так прекрасна — все должны только и мечтать о тебе...
Внезапно она не выдержала и разрыдалась. Он был потрясен. Она продолжала плакать, уткнувшись ему в плечо.
— Я не знаю, что мне делать — я не знаю, что мне делать. Я так несчастна Если б только можно было поговорить с тобой!
— Но ты можешь поговорить со мной, любимая. Я здесь, я тебя слушаю.
— Нет, нет, нет... Я не могу с тобой говорить. Ты не понимаешь меня. Нет смысла..
Она продолжала плакать. Он целовал ее, успокаивал, говорил ей о своей любви...
Когда он ушел, мать вошла в комнату с распечатанным конвертом в руках. Казалось, она не заметила, что у Нелл заплаканы глаза
— Джордж Четвинд пишет, что отплывает в Америку тридцатого мая, — заметила она подходя к письменному столу.
— Мне нет никакого дела до того, когда он отплывает, — сказала Нелл решительно.
Миссис Верекер не отреагировала
В тот вечер Нелл особенно долго стояла на коленях около низкой белой постели.
— Господи, пожалуйста позволь мне выйти замуж за Вернона Я так хочу этого. Я так его люблю. Пожалуйста сделай так, чтобы все уладилось и мы поженились. Сделай что-нибудь... Пожалуйста, Господи...
В конце апреля «Могучие Братья» были сданы внаем. Вернон пришел к Нелл каким-то особенно взволнованным.
— Нелл, ты выйдешь за меня замуж прямо сейчас? Мы можем это сделать. «Могучие Братья» сняли — недорого, невыгодно для меня, но я вынужден был согласиться. Понимаешь, надо было выкупить закладную и оплатить все расходы за тот срок, пока имение не сдавалось. Я занял деньги для всего этого, а теперь пришлось их возвращать. Придется год-другой пожить очень скромно, но потом будет полегче...
Он продолжал говорить, объясняя положение дел.
— Я уже все представил себе, Нелл. Как все это будет. Мы сможем позволить себе небольшую комнатку, горничную и еще немного на развлечения. Нелл, милая, ты ведь не боишься бедности рядом со мной? Помнишь, ты сказала как-то, что я не знаю, что значит быть бедным, но теперь-то этого не скажешь. С тех пор как я приехал в Лондон, я живу очень бедно, и ничего!
Да, Нелл знала это. Это служило своего рода укором. Но тем не менее, хотя она и не могла это выразить словами, она чувствовала, что это не одно и то же, если речь идет о нем и о ней. Женщине намного сложнее быть веселой и привлекательной, интересно проводить время — у мужчин все иначе. Им не нужно бесконечно думать о нарядах — никто не обратит внимания, если их одежда поизносилась.
Но как объяснить все это Вернону? Этого не расскажешь. Он не Джордж Четвинд. Джордж такие вещи понимает.
— Нелл!
Она не могла решиться, Вернон обнимал ее за талию. Она должна решить. На нее разом нахлынули видения — Эмили... маленький душный домик, плачущие дети... Джордж Четвинд на машине... маленькая комнатушка — неопрятная неловкая служанка... танцы... наряды... Она вспомнила о деньгах, которые они задолжали портным... невыплаченная рента за дом в Лондоне... Она в Эскоте, улыбающаяся, оживленно разговаривающая, одетая в платье последней модели... и вдруг вновь она, но уже в Рейнлеге, на мосту, с Верноном...
Все таким же голосом, каким она говорила весь вечер, Нелл произнесла:
— Я не знаю. Вернон, я не знаю.
— Нелл, любимая, ты... ты...
Она высвободилась из его объятий и встала
— Вернон, прошу тебя... Я должна подумать... да, подумать. Я — я не могу, когда я с тобой.
Позже вечером она написала ему письмо:
Давай подождем еще немного — скажем, месяцев шесть. Я не готова сейчас выйти замуж. Кроме того, возможно, к тому времени у тебя что-нибудь прояснится с оперой. Ты думаешь, я боюсь бедности, но дело не только в этом. Я встречала людей, которые любили друг друга — но любовь уходила, столкнувшись с трудностями жизни и заботами. Я чувствую, что, если мы немного подождем и будем терпеливы, все уладится. Вернон, милый, я знаю, что так и случится! И тогда все будет хорошо. Если только мы подождем и будем терпеливы..>
Вернон разозлился, получив это письмо. Он не показал его Джейн, но разразился достаточно откровенной речью, давая ей понять, что к чему. Она ответила в своей обычной манере, мгновенно лишив его самообладания:
— А ты бесспорно считаешь себя подарком для любой девушки, не так ли, Вернон?
— В каком смысле?
— Как ты думаешь — это очень радостно для девушки, у которой есть все — и танцы, и приемы, и развлечения, и поклонники, оказаться в какой-нибудь дыре, где нет ничего, кроме тебя?
— Мы будем вместе.
— Ты не можешь любить ее двадцать четыре часа в сутки. Пока ты будешь работать, что будет делать она?
— А ты не допускаешь, что можно быть бедной, но счастливой?
— Можно, но при определенных условиях.
— Каких? Любовь и доверие?
— Нет, дурачок. Чувство юмора, толстокожесть и такое бесценное качество, как самодостаточность. Ты уверен, что рай в шалаше зависит только от того, насколько вы любите друг друга. На самом деле все намного сложнее. Тебе будет хорошо везде — и в Бекингемском дворце, и в пустыне Сахара — потому что у тебя есть занятие, у тебя есть музыка. А Нелл зависима от внешних обстоятельств. Если она выйдет за тебя замуж, она лишится прежних друзей и привычной жизни.
— Но почему?
— Да потому, что нет на свете ничего сложнее, чем продолжать дружбу, имея разный уровень жизни. Хотя, естественно, так поступают не все.
— Ты вечно сбиваешь меня, — разозлился Вернон. — Или, по крайней мере, пытаешься сбить.
— Я просто беспокоюсь за тебя. Я вижу, как ты возводишь себя на пьедестал и любуешься сам собой, в то время как любоваться особенно нечем, — мягко сказала Джейн. — Ты ждешь от Нелл того, что ради тебя она принесет в жертву своих друзей, свою жизнь, а сам не хочешь жертвовать ничем ради нее.
— Чем я должен пожертвовать ради нее? Я готов на все.
— Только не продать «Могучие Братья».
— Ты не понимаешь...
Джейн ласково посмотрела на него.
— А может, и понимаю. Да, мой дорогой, я понимаю очень хорошо. Но не надо демонстрировать знатность своего происхождения. Не выношу, когда люди начинают этим кичиться. Давай поговорим лучше о «Принцессе в башне». Я хочу, чтобы ты показал ее Радмагеру.
— Нет, Джейн, нет, она ужасна. Понимаешь, я сам не знал, насколько она ужасна, пока не закончил ее писать.
— Конечно, — сказала Джейн. — Так происходит со всеми. Никто этого не знает, пока не закончит, иначе ни один шедевр не был бы завершен. Покажи оперу Радмагеру, Вернон. То, что он скажет, в любом случае будет интересно услышать.
Вернон согласился с неохотой.
— Он решит, что я просто обнаглел!
— Не решит. Он очень высоко ставит мнение Себастиана, а Себастиан всегда в тебя верил. Радмагер считает, что Себастиан чрезвычайно компетентен для своего довольно юного возраста.
— Да, старина Себастиан — замечательный человек, — сказал Вернон тепло. — И к чему бы ни прикоснулся, все превращается в шекели. Боже, как я ему иногда завидую!
— Не стоит. Он не настолько счастлив, как кажется.
— Ты о Джо? Это ничего, у них все еще будет хорошо.
— Скажи мне, Вернон, а ты часто видишься с ней в последнее время?
— Достаточно. Не так часто, как раньше, но я не выношу эту странную среду художников, в которой она увязла — у них грязные волосы, они не моются, а когда разговаривают, несут редкостную чушь. Они совсем не похожи на то общество, где вращаешься ты — на людей, которые добиваются в жизни того, чего хотят.
— Мой круг — это те, кого Себастиан называет успешным коммерческим предприятием. Но так или иначе, я беспокоюсь за Джо. Боюсь, как бы она не наделала глупостей.
— С этим прохвостом Ламарром?
— Да, с этим прохвостом Ламарром. Он знает подход к женщинам, Вернон. У некоторых мужчин так бывает.
— Ты боишься, что она сбежит с ним или что-то в этом роде? Да, Джо, возможно, способна на такую глупость. — Он посмотрел на Джейн с любопытством. — Но я не думал, что ты будешь...
Он остановился и залился краской. Джейн слегка удивилась.
— Тебя смущает мой моральный облик?
— Не смущает. Я имею в виду — я всегда хотел спросить... Ты не представляешь себе, я столько хотел спросить...
Его голос совсем затих. Воцарилось молчание. Джейн сидела очень ровно, она не смотрела на Вернона. Ее взгляд был устремлен прямо перед собой. Потом она заговорила монотонным, бесцветным голосом. Ее рассказ был настолько лишен эмоций, как если бы она говорила о ком-то совершенно постороннем. Это была безликая, краткая летопись кошмара. И самым страшным казались ее бесстрастность и спокойствие. Словно хирург делал вскрытие.
Вернон закрыл лицо руками.
Повествование Джейн подошло к концу. Тихий голос умолк.
Дрожа, Вернон произнес:
— Ты пережила такое? Я... даже не знал, что так бывает.
Джейн спокойно ответила:
— Он был русским и довольно развращенным типом. Англосаксу трудно понять эту утонченно-жестокую страсть. Они знают, что такое грубость, не более того.
Чувствуя себя неопытным ребенком, Вернон спросил:
— Ты — ты так сильно его любила?
Она медленно покачала головой, начала было говорить, но остановилась.
— Зачем ворошить прошлое? Он оставил после себя неплохие работы. Одна из них — в Южном Кенсингтоне. Жутковатая — но стоящая.
И она снова заговорила о «Принцессе в башне».
Через два дня Вернон отправился в Южный Кенсингтон. Единственную работу Бориса Андрова он нашел достаточно легко. Это была статуя утопленницы. Лицо выглядело ужасно — большое, вздутое, разлагающееся, а тело — прекрасно. Красивое тело. И Вернон инстинктивно понял — это тело Джейн.
Он смотрел на обнаженную фигуру — руки широко раскинуты, длинные гладкие волосы скорбно разметались... Такое красивое тело... Тело Джейн. Андров лепил с нее эту обнаженную фигуру.
Впервые за много лет Вернон вспомнил Зверя. Ему стало страшно.
Он быстро повернулся и пошел, почти побежал прочь от великолепного бронзового изваяния.
Был вечер премьеры оперы Радмагера «Пер Гюнт». Вернон собирался на спектакль, а кроме того, был приглашен Радмагером на ужин в числе почетных гостей. Но до этого он обедал с Нелл и матерью у них дома. Нелл на оперу не собиралась.
К ее великому изумлению, Вернон не пришел к обеду. Они подождали немного, потом начали без него. Он появился только к десерту.
— Я прошу прощения, миссис Верекер. У меня просто нет слов. Но случилось кое-что непредвиденное. Я объясню вам позже.
Он был так бледен и так явно расстроен, что миссис Верекер забыла о своем раздражении. Она была светской женщиной и повела себя с должным тактом.
— Хорошо, — сказала она, — теперь ты здесь, Вернон, и вам с Нелл надо поговорить. Если ты идешь на оперу, у тебя мало времени.
И она вышла из комнаты. Нелл вопросительно посмотрела на Вернона Он ответил на ее взгляд:
— Джо уехала с Ламарром.
— Ох, Вернон! Не может быть!
— Может.
— Ты хочешь сказать, она сбежала с ним? Чтобы тайно выйти за него замуж?
Вернон мрачно ответил:
— Он не может на ней жениться. Он уже женат.
— Какой ужас, Вернон. Но как она могла?
— Джо всегда была безумной. Она будет потом жалеть — я знаю, что будет. Я не верю, что она любит его по-настоящему.
— А что Себастиан? Он, должно быть, ужасно переживает.
— Да, бедолага. Я только что был у него. Он совершенно разбит. Я и представить себе не мог, что он так любит Джо.
— Я знала, что он ее любит.
— Понимаешь, нас всегда было трое — всегда. Джо, я и Себастиан. Мы были неразлучны.
Нелл почувствовала болезненный укол ревности. Вернон продолжал:
— Нас было трое. И вдруг—такое. Не знаю, я чувствую себя виноватым, я мало виделся с Джо в последнее время. Бедная Джо — она всегда была такой преданной — лучше любой сестры. Мне больно вспоминать о том, что она говорила в детстве — что она никогда не будет связываться с мужчинами. А теперь села в такую лужу...
Нелл с ужасом сказала:
— Женатый мужчина! Вот что страшно. У него есть дети?
— Да что я могу знать о его поганых детях?
— Вернон — не будь так груб.
— Прости, Нелл. Я просто расстроен, вот и все.
— Как она могла так поступить? — недоумевала Нелл. Ее всегда сильно обижало презрение Джо, о котором она лишь догадывалась. И сейчас она не была бы женщиной, если бы не почувствовала некоторого превосходства Убежать с женатым мужчиной! Это ужасно!
— Ну, по крайней мере, у нее хватило смелости на это, — сказал Вернон.
Он вдруг ощутил страстное желание защитить Джо — Джо, которая была частью «Могучих Братьев», частью прошлой жизни.
— Смелости? — не поняла Нелл.
— Да, смелости! — воскликнул Вернон. — Во всяком случае, она не прикидывала, во что ей это выльется. Она бросила все на свете ради любви. Это больше, чем могут некоторые.
— Вернон!
Нелл поднялась, задыхаясь.
— Но это ведь правда! — все его скрытое негодование выплеснулось наружу. — Ты не хочешь даже немного потерпеть ради меня, Нелл. Ты все время говоришь: «Подождем» и «Давай будем осторожнее». Ты не можешь все бросить ради любви.
— Вернон, это жестоко... как это жестоко...
В ее глазах показались слезы, и он тут же почувствовал раскаяние.
— Нелл, любимая, я не хотел... Я не это имел в виду, родная моя...
Он обнял ее, притянул к себе. Она затихла Вернон посмотрел на часы.
— Извини, мне пора бежать. Спокойной ночи, Нелл, милая. Ты ведь любишь меня, правда?
— Да, конечно — конечно, люблю.
Он еще раз поцеловал ее и быстро ушел. Нелл опустилась за неубранный обеденный стол. Она сидела, погруженная в мысли...
Он приехал в Ковент-Гарден поздно. «Пер Гюнт» уже начался. Шла сцена свадьбы Ингрид, и Вернон подоспел как раз к первой встрече Пера и Сольвейг. Ему было интересно, волнуется ли Джейн. Она выглядела ослепительно молодой с косами. Движения стали робкими и невинными. Казалось, ей девятнадцать лет. Сцена заканчивалась тем, что Пер похищает Ингрид.
Вернон не столько был заинтересован музыкой, сколько самой Джейн. Сегодняшнее выступление являлось для нее испытанием. Ей суждено было либо подняться на вершину, либо сорваться в пропасть. Вернон знал, что, помимо всего прочего, ей было очень важно оправдать веру Радмагера в нее.
Но сейчас уже становилось ясно, что все идет как надо. Джейн была идеальной Сольвейг. Ее голос — хрустальный тембр, как говорил Радмагер, — пел чисто и правдиво, а игра казалась безукоризненной. Спокойная, непоколебимая личность Сольвейг доминировала в спектакле.
Впервые Вернон почувствовал интерес к истории слабого, гонимого всеми ветрами Пера — труса, убегающего от реальности. Музыка в ссоре Пера с Доврским дедом расшевелила в нем детские страхи, связанные со Зверем. Это был такой же бессознательный, вязкий детский страх. Но невидимый голос Сольвейг освободил его. Сцена в лесу, куда Сольвейг приходит, чтобы увидеться с Пером, была безгранично красива. Она заканчивалась тем, что Пер уходил за своей ношей, умоляя Сольвейг дождаться его. И она отвечала: «Постой, я помогу. Разделим ношу». А потом бегство Пера со словами:
Святой сегодня вечер. Ей навстречу
Идти таким, каков я — святотатство11.
Церковная музыка была тоже очень красива, в духе Радмагера, как показалось Вернону. Она вела и готовила слушателя к финалу: измученный Пер засыпает на коленях у Сольвейг, а она — с посеребренными волосами, в голубом одеянии Мадонны — сидит в центре сцены, и ее силуэт словно очерчен на фоне восходящего солнца И Сольвейг поет, отважно защищая возлюбленного от Пуговичника
Это был восхитительный дуэт — Каваранов, известный русский бас, чей голос опускался все ниже и ниже, и Джейн с ее хрустальным тембром, поднимающимся в самую высь — еще выше — пока не осталась лишь одна-единственная нота, самая высокая, самая чистая... И взошло солнце...
Чувствуя себя по-мальчишески важным, Вернон отправился за кулисы. Опера произвела фурор. Аплодировали долго, с энтузиазмом. Радмагер, держа Джейн за руку, целовал ее с артистическим пылом и вкусом.
— Вы ангел — вы восхитительны — да, восхитительны! Вы — настоящая актриса, да что там! — И он разразился речью на родном языке. Потом снова перешел на английский:
— Я отблагодарю вас — да-да, малышка, я отблагодарю вас. Я очень хорошо знаю, как это сделать. Я уговорю богача Себастиана Вместе мы...
— Тшш, — прервала его Джейн.
Вернон неловко приблизился и застенчиво произнес:
— Это было прекрасно!
Он сжал руку Джейн, и она одарила его короткой ослепительной улыбкой.
— А где же Себастиан? Где же он?
Себастиана нигде не было видно. Вернон вызвался найти его и доставить к ужину. Он туманно намекнул, что знает, где его искать. Джейн еще ничего не слышала о Джо, и он представления не имел, как можно ей об этом рассказать.
Вернон взял такси и отправился к Себастиану домой, но там его не было. Вернон подумал, что, возможно, Себастиан может быть у него на квартире, где они расстались ранее вечером. Он поехал прямо туда. Внезапно он ощутил прилив сил и восторг. Даже то, что произошло с Джо, перестало казаться важным на какое-то время. Он вдруг решил, что его работа прекрасна — или, по крайней мере, станет такой однажды. И что, так или иначе, с Нелл тоже все встанет на свои места Сегодня она прижалась к нему как-то по-особенному — как-то ближе, чем обычно, словно не могла допустить, чтобы он ушел... Да, он был уверен в этом. Все будет хорошо.
Вернон взлетел по лестнице в свою квартиру. В комнатах было темно. Значит, Себастиана здесь нет. Он включил свет — огляделся. На столе лежал конверт, надписанный от руки. Он взял его в руки. Почерк Нелл. Вернон надорвал край и достал письмо...
Долго стоял, потом осторожно взял стул, методичным движением придвинул его к столу, проверил, чтобы он стоял ровно, словно это имело большое значение, потом сел, не выпуская письма из рук. В десятый или одиннадцатый раз перечитал:
прости меня — пожалуйста, прости меня. Я выхожу замуж за Джорджа Четвинда. Я не люблю его так, как люблю тебя, но с ним я буду чувствовать себя в безопасности. Еще раз прости — очень тебя прошу.
Он повторил вслух:
— «С ним я буду чувствовать себя в безопасности».
Что она хотела этим сказать? Она была бы в безопасности со мной. «С ним я буду чувствовать себя в безопасности». Больно...
Он продолжал сидеть. Проходили минуты... Часы... Он продолжал сидеть, не двигаясь, почти не думая... Только один раз промелькнуло:
«Так вот, значит, как чувствовал себя Себастиан... Я не понимал...»
Услышав шум в дверях, Вернон не обернулся. Он увидел Джейн, только когда она появилась в поле его зрения и, обогнув стол, опустилась перед ним на колени.
— Вернон, мой хороший, что случилось? Я поняла, что что-то не так, когда ты не вернулся к ужину. Я решила заехать...
Он устало, автоматически отдал ей письмо. Джейн взяла его, прочла. Потом положила обратно на стол.
Бесцветным голосом он произнес:
— Ей не стоило этого говорить — что со мной она не будет чувствовать себя в безопасности. Я сумел бы позаботиться о ней...
— Вернон — хороший мой...
Ее руки коснулись его. Он вдруг приник к ней всем телом — как испуганный ребенок прижимается к матери. Из его груди вырвались рыдания. Он прижался лицом к ее шее, к ее белоснежной коже.
— Джейн!.. Джейн!..
Она прижала его еще крепче. Она гладила его волосы. Он пробормотал:
— Останься со мной... Останься со мной... Не оставляй меня одного...
Она ответила:
— Я не оставлю тебя. Все хорошо...
Ее голос был нежным — материнским. Что-то прорвалось в нем, как плотина, мысли судорожно понеслись. Вот отец целует Винни в «Могучих Братьях»... статуя в Южном Кенсингтоне... тело Джейн... красивое тело...
Он повторил хрипло:
— Останься со мной...
Ее руки обнимали его, губы касались его лба, она прошептала в ответ:
— Я останусь с тобой, мой хороший.
Словно мать ребенку.
Он вдруг вырвался.
— Нет, не так. Не так. Вот так.
Его губы впились в нее — страстно, жадно; руки сжали высокую грудь. Он всегда хотел ее — всегда, — он сейчас это понял. Он жаждал именно ее тела, этого прекрасного, стройного тела, так досконально изученного Борисом Андровым.
Он повторил еще раз:
— Останься со мной...
Повисла долгая тишина — ему показалось, что прошли минуты, часы, годы, прежде чем она ответила:
— Я останусь...
Июльским днем Себастиан Левинн шел вдоль набережной по направлению к дому Джейн. Этот день походил скорее на весенний, чем на летний. Порыв холодного ветра бросил пыль ему в лицо, заставив часто заморгать.
Себастиан заметно изменился. Он выглядел старше. В нем почти ничего не осталось от юноши — да он никогда им и не казался. Себастиан всегда выглядел взрослее, чем был — сказывалась наследственность. Сейчас, когда он шел, нахмурившись и о чем-то размышляя, ему легко можно было дать лет тридцать.
Джейн сама открыла ему дверь квартиры. Она говорила тихим, непривычно хриплым голосом.
— Вернон ушел. Он не дождался тебя. Ты сказал, что придешь в три, а сейчас уже больше четырех.
— Меня задержали. Может, это к лучшему. Я не знаю, как вести себя с Верноном, когда он взвинчен.
— Не говори мне, что еще что-нибудь стряслось. Я этого не вынесу.
— Ничего, ты скоро привыкнешь. Я привык. Что с твоим голосом, Джейн?
— Простуда Горло болит. Да все в порядке, я лечусь.
— Боже мой! А «Принцесса в башне» уже завтра Ты же не сможешь петь.
— Нет, я буду петь. Не волнуйся. Просто не обращай внимания, я буду пока говорить шепотом. Хочу поберечь голос, насколько это возможно.
— Конечно. Ты обращалась к кому-нибудь?
— К своему постоянному врачу на Харли-стрит.
— И что он сказал?
— То же, что и обычно.
— И он не запретил тебе петь завтра?
— Нет, что ты.
— Ты считаешь себя непревзойденной лгуньей, да, Джейн?
— Я думала, так лучше. Мне следовало помнить, что с тобой это не пройдет. Хорошо, скажу честно. Он предупредил меня, сказал, что я годами перегружаю голос, что петь завтра — чистое безумие, но мне наплевать.
— Моя милая Джейн, я не собираюсь рисковать твоим голосом.
— Занимайся своим делом, Себастиан. Мой голос — моя забота Я в твои дела не лезу, не лезь и ты в мои.
Себастиан усмехнулся.
— Пантера не дремлет, — проговорил он. — Но все равно, Джейн, ты не должна этого делать. Вернон знает?
— Конечно, нет. Что ты себе вообразил? И ты ему не скажешь, Себастиан, слышишь?
— Я не вмешиваюсь, — сказал Себастиан. — Никогда Но Джейн, дорогая, было бы страшно жаль! Опера того не стоит. И Вернон не стоит. Можешь злиться, но это — мое мнение.
— Почему я должна на тебя злиться? Это правда, и я это знаю. Можешь считать меня самоуверенной эгоисткой, но без меня «Принцесса в башне» не будет иметь успеха Я принесла успех Изольде и произвела фурор в роли Сольвейг. Сейчас — мой звездный час. И он будет звездным часом для Вернона тоже. Могу я хотя бы это для него сделать?
Он понял, какой смысл вложила она безотчетно в это «хотя бы», но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он только еще раз нежно повторил:
— Он не стоит этого. Иди своей дорогой. Это единственно возможный способ. Ты состоялась. Вернон еще нет, и может быть, никогда не состоится.
— Я знаю. Знаю. Никто, как ты выражаешься, «не стоит» этого — кроме одного человека
— Кого?
— Тебя, Себастиан Левинн. Ты этого стоишь — но все же я делаю это не для тебя!
Себастиан был удивлен и тронут. Внезапная пелена застлала ему глаза Он подался вперед и взял Джейн за руку. Так они посидели молча минуту-другую.
— Это было очень мило с твоей стороны, Джейн, — сказал он наконец.
— Что ж, это правда Ты стоишь десятка таких, как Вернон. У тебя есть голова на плечах, куча идей, сила воли...
Ее хриплый голос замолк. Еще через несколько минут он спросил ласково:
— Как дела? Как обычно?
— В общем-то, да Ты знаешь, миссис Дейер приезжала ко мне.
— Я не знал. Чего она хотела?
— Она приезжала просить меня оставить в покое ее мальчика Объяснила мне, что я разрушаю его жизнь, что порядочные женщины так не поступают. И так далее. Можешь сам догадаться.
— И что ты ей ответила? — поинтересовался Себастиан.
Джейн передернула плечами.
— А что я могла ответить? Что для Вернона все равно — одна ли шлюха или другая.
— Дорогая моя, — ласково сказал Себастиан, — неужели все настолько плохо?
Джейн встала, прикурила сигарету и принялась ходить по комнате. Себастиан заметил, как она осунулась.
— Он в порядке более или менее? — рискнул спросить он.
— Слишком много пьет, — бросила она
— И ты не можешь ему запретить?
— Нет, не могу.
— Странно. Мне почему-то казалось, ты всегда сможешь повлиять на Вернона
— А я не могу. Не сейчас. — Она помолчала и добавила: — Нелл выходит замуж осенью, да?
— Да. Думаешь, потом будет полегче?
— Не имею ни малейшего представления.
— Хотел бы я, чтоб он остановился, Джейн, — сказал Себастиан. — Если ты не можешь удержать его, то и никто не сможет. Еще бы — это у него в крови.
Она подошла к нему и снова села.
— Расскажи мне — расскажи мне все, что ты знаешь. Обо всей его родне — о матери, об отце.
Себастиан вкратце рассказал ей о Дейерах. Джейн внимательно слушала.
— Мать его ты видела, — заключил он. — Странно, не правда ли, что Вернон ни черточки не унаследовал от нее? Он Дейер до мозга костей. Они все артистичны — музыкальны — слабовольны, потакают своим желаниям и нравятся женщинам. Наследственность — занятная штука.
— Я не совсем с тобой согласна, — сказала Джейн. — Вернон не похож на свою мать, но кое-что он все же унаследовал от нее.
— Что?
— Жизнестойкость. Она прекрасное животное — ты не думал о ней в таком смысле? Так вот, Вернон унаследовал кое-что в этом роде. Без этого он не стал бы композитором. Если бы он был Дейером в чистом виде, он бы только занимался музыкой. Именно движущая сила Бентов дает ему возможность творить самому. Ты сказал, что его дед самостоятельно зародил дело Бентов? Вот то же самое делает и Вернон.
— Интересно, насколько ты права?
— Я уверена, что права.
Себастиан размышлял какое-то время.
— Дело только в выпивке? — спросил он наконец. — Или... как бы это сказать... есть еще кое-какие увлечения?
— О, масса!
— И ты не возражаешь?
— Возражаю? Возражаю? Естественно, я возражаю. Из чего я, по-твоему, сделана, Себастиан? Я возражаю до потери сознания... Но что я могу поделать? Устраивать сцены? Разражаться тирадами, неистовствовать и изводить его до тех пор, пока он меня не бросит?
Ее прекрасный хриплый голос сорвался с шепота. Себастиан сделал быстрый жест рукой, она замолчала.
— Ты прав. Я должна быть осторожна.
— Не могу этого понять, — проворчал Себастиан. — Даже музыка, мне кажется, ничего не значит теперь для Вернона. Он принимает все предложения Радмагера покорно, как овца. Это противоестественно!
— Мы должны подождать. Все вернется. Это реакция, повышенное возбуждение. И Нелл, конечно. Я не могу избавиться от мысли, что, если «Принцесса в башне» будет иметь успех, он сможет собраться с силами. Он должен будет почувствовать гордость за свое достижение.
— Надеюсь, — горько сказал Себастиан. — Но меня беспокоит будущее.
— В каком смысле? Чего ты боишься?
— Войны.
Джейн ошарашенно смотрела на него. Она не верила своим ушам. Она решила, что неправильно расслышала
— Войны?
— Да Последствий того, что произошло в Сараево.
Все это продолжало казаться Джейн нелепым и смешным.
— Войны с кем?
— С Германией — главным образом.
— Да брось, Себастиан. Это было так... так давно.
— Повод не имеет значения, — нетерпеливо сказал Себастиан. — Все дело в том, как ведут себя деньги. Деньги умеют говорить. У меня есть капитал — у наших родственников в России есть капитал. По тому, как ведут себя деньги в последнее время, можно догадаться, откуда ветер дует. Война приближается, Джейн.
Джейн взглянула на него и передумала. Себастиан говорил серьезно, а Себастиан всегда знал то, о чем говорил. И если он считал, что война приближается, значит — как бы нереально это ни казалось — она начнется.
Себастиан сидел неподвижно, весь уйдя в свои мысли. Деньги, вклады, всевозможные займы, финансовая ответственность, будущее его театров, политика, которой стоит придерживаться его еженедельнику. Далее, конечно, сражения. Он сын человека, принявшего английское подданство. Он нисколько не хотел идти воевать, но сомневался, что может быть иначе. Все мужчины до определенного возраста будут призваны — это само собой разумеется. Его пугала не опасность, а волнения, связанные с тем, чтобы оставить свои дела под присмотром кого-то чужого. «Они все приведут в беспорядок», — думал он с горечью. Себастиан воспринимал войну как долгую работу — на два года — может, больше. Он не удивится, если в конце в войну вступит Америка.
Правительство будет производить займы. Военный заем будет неплохим вложением средств. Никаких элитных постановок в театрах — солдатам в увольнении захочется ходить на легкие комедии, смотреть на хорошеньких женщин, любоваться ножками, танцами. Он все это тщательно обдумал. Хорошо иметь возможность подумать, когда тебя не перебивают. Быть рядом с Джейн было так же удобно, как одному. Она всегда знала, когда тебя лучше не отвлекать разговорами.
Он взглянул на нее. Она тоже о чем-то думала Интересно о чем — Джейн никогда не поймешь. В этом они с Верноном похожи — никогда не выдают своих мыслей. Возможно, она думает о Верноне. Что, если он пойдет на войну и его убьют?! Нет, этого не должно случиться. Душа Себастиана взбунтовалась. Вернона не должны убить.
Постановка «Принцессы в башне» была почти забыта Все произошло не вовремя, война разразилась через три недели после премьеры.
Она была, что называется, «хорошо принята». Иные критики саркастически прошлись насчет «новой школы юных музыкантов», которые считают себя в состоянии опрокинуть существующие нормы. Другие искренне оценили оперу как многообещающий дебют, хоть и незрелый. Но все в один голос говорили о несомненной красоте и художественных достоинствах постановки. Все «отправились в Холборн» — «так далеко, дорогуша, но оно того стоило», — чтобы посмотреть захватывающую фантастическую драму и послушать «эту замечательную новую певицу Джейн Хардинг. Ее лицо, дорогуша, просто прекрасно — в нем есть что-то средневековое. Без нее все было бы иначе!» Для Джейн это был триумф, хотя и недолговечный. На пятый день она была вынуждена покинуть труппу.
Себастиан был приглашен по телефону на тот час, когда Вернона не будет дома. Джейн встретила его такой лучезарной улыбкой, что в первый момент он подумал, будто его страхи были напрасны.
— Плохие новости, Себастиан. За меня придется продолжать Мэри Ллойд. Она в общем-то вполне подходит. Признаться, голос у нее получше моего, и она вполне миловидна.
— Хм, я боялся, что Хершаль даст именно такое заключение. Я хочу сам встретиться с ним.
— Да, он тоже хотел бы тебя видеть. Правда, я боюсь, что вряд ли можно что-либо изменить.
— Что ты имеешь в виду? Что значит «вряд ли можно что-либо изменить»?
— Голос пропал, мой милый. Пропал навсегда. Хершаль был слишком честен, чтобы обнадеживать понапрасну. Может, он вернется после небольшого отдыха, и т. д. и т. п., говорил он, а потом я посмотрела на него и рассмеялась — и тогда он устыдился и сник. Думаю, ему стало легче, когда он увидел, как я это восприняла.
— Но Джейн, дорогая Джейн...
— Не надо, не расстраивайся так, Себастиан. Пожалуйста, не надо. Будет намного легче, если ты не станешь расстраиваться. Это было с самого начала рискованное предприятие — мой голос никогда не был достаточно силен. Я рисковала — и до последнего времени выигрывала, — теперь я проиграла. Ну вот! Надо быть хорошим игроком и не позволять руке дрогнуть — так, кажется, говорят в Монте-Карло?
— Вернон знает?
— Да, он ужасно расстроен. Он любил мой голос. Он действительно страдает из-за этого.
— Но он не знает, что...
— Что если бы я подождала пару дней и не стала петь на премьере его оперы, все было бы в порядке? Нет, об этом он не знает. И если я для тебя хоть что-нибудь значу, Себастиан, то никогда не узнает.
— Я не могу давать таких обещаний. Я считаю, он должен знать.
— Нет. Потому что то, что я сделала, нечестно! Я сделала его обязанным себе без его ведома. Так не поступают. Это несправедливо. Если бы я пошла тогда к Вернону и передала то, что мне сказал доктор Хершаль, неужели ты думаешь, он позволил бы мне петь? Он бы насильно мне запретил. Было бы жестоко и низко пойти сейчас к Вернону и сказать: «Видишь, что я сделала ради тебя!», распуская нюни и черпая сочувствие и благодарность полной ложкой.
Себастиан молчал.
— Ну же, милый, соглашайся.
— Ладно, — сказал Себастиан. — Ты права. То, что ты сделала, было неэтично. Ты сделала это без ведома Вернона, и пока это должно оставаться в тайне. Но, Джейн, дорогая, зачем ты это сделала? Неужели музыка Вернона достойна этого?
— Она будет достойна — когда-нибудь.
— Поэтому ты сделала это?
Джейн покачала головой.
— Тогда я об этом не думала
Последовала пауза Себастиан спросил:
— И что ты будешь делать теперь, Джейн?
— Возможно, преподавать. Возможно, стану актрисой. Я не знаю. Если дела будут совсем плохи, буду все время стряпать.
Оба рассмеялись, но Джейн готова была заплакать.
Она посмотрела через стол на Себастиана, затем вдруг поднялась, подошла и села рядом с ним, положив голову ему на плечо. Он обвил ее руками.
— Себастиан... Если бы ты знал, Себастиан...
— Бедная моя Джейн.
— Я притворяюсь, будто я не против — но я против... я против... я любила петь. Я любила это, любила это, любила это... Эта божественная партия Сольвейг. Я никогда не спою ее больше.
— Я знаю. Почему ты так сглупила, Джейн?
— Не понимаю. Такой идиотизм.
— Если бы у тебя снова был выбор...
— Я все сделала бы точно так же...
Молчание. Джейн подняла голову и сказала:
— Помнишь, Себастиан, ты сказал как-то про мою силу воли? Про то, что ничто не собьет меня с пути? А я ответила, что меня легче сбить с пути, чем ты думаешь. И что из нас двоих — Вернона и меня — я первая могу оступиться.
Себастиан сказал:
— Случаются странные вещи.
Джейн опустилась на пол рядом с ним, не отнимая рук.
— Можно быть умным, — сказал Себастиан, нарушив молчание. — Можно уметь предвидеть события, уметь планировать то, что произойдет, и иметь силы, чтобы добиться успеха. Но будь ты даже умнее всех на свете, ты не сможешь избежать страданий. И в этом весь парадокс. Я знаю, что у меня есть голова на плечах; знаю, что смогу добиться наилучшего результата во всем, за что бы я ни брался. Я не такой, как Вернон. Вернон станет либо гением, посланным свыше, либо праздным распутным человеком. Если у него что-то и есть, так это его талант. У меня есть возможности. Но будь у меня хоть все возможности мира, я все равно не смогу защитить себя от боли.
— И никто не сможет.
— Кто-то, может быть, и сможет, если посвятит этому всю жизнь. Если выбираешь безопасность и комфорт, то ничем не рискуешь, кроме подрезанных крыльев. Можно выстроить прочную гладкую стену и спрятаться за ней от мира.
— О ком ты говоришь?
— Просто представил себе будущую миссис Джордж Четвинд, если тебе угодно.
— Нелл? Ты действительно считаешь, что у Нелл хватит сил спрятаться от жизни?
— О, Нелл обладает колоссальной способностью подстраивать действительность под себя. Некоторым это дано. — Он помолчал и затем спросил: — Джейн, ты виделась с Джо?
— Да, мой дорогой, дважды.
— Что она говорила?
— Мало что. Сказала, что все прекрасно, что она довольна И как хорошо чувствует себя человек, поправший условности. — Джейн помедлила — Она несчастлива, Себастиан.
— Думаешь, нет?
— Я в этом уверена
Последовало долгое молчание. Джейн и Себастиан грустно смотрели на погасший камин. За окном гудели машины, проезжая по набережной. Жизнь шла своим чередом...
Было девятое августа Нелл Верекер вышла из здания Педдингтонского вокзала и медленно пошла по направлению к парку. Мимо нее проезжали на извозчиках пожилые леди. Все они везли свиные окорока На каждом углу висели броские плакаты. В магазинах стояли очереди.
Нелл много раз говорила себе: «Началась война — это правда, началась война», — и не могла в это поверить. Сегодня она впервые это осознала. В билетной кассе ей не смогли разменять пятифунтовую купюру, и в этот момент что-то переменилось. Забавно, но именно это ее убедило.
Мимо проезжало такси, Нелл его остановила Она села в машину и дала адрес Джейн в Челси. Она взглянула на часы. Было всего половина десятого утра Вероятнее всего, Джейн окажется дома
Нелл поднялась на лифте и, позвонив в дверь, принялась ждать. Ее сердце колотилось. Через минуту откроется дверь... Ее личико побледнело и вытянулось. Ну вот, дверь открывается! Они с Джейн оказались лицом к лицу.
Нелл показалось, что Джейн слегка вздрогнула, только и всего.
— Вот как, — сказала она. — Это вы.
— Да, — ответила Нелл. — Можно войти?
Джейн с минуту колебалась, затем сделала шаг назад, пропуская Нелл в прихожую. Джейн пересекла холл, закрыла дверь в дальнем конце, распахнула дверь в гостиную и предложила Нелл войти. Нелл прикрыла за собой входную дверь и последовала за Джейн.
— Итак?
— Джейн, я пришла спросить вас, не знаете ли вы, где Вернон?
— Вернон?
— Да. Вчера я была у него на квартире — он съехал. Хозяйка не знает, куда он отправился. Она сказала, что переправляет его почту вам. Вернувшись домой, я написала вам письмо, в котором просила сообщить мне его адрес. Но потом я испугалась, что вы мне, возможно, не ответите, и тогда решила приехать сама...
— Понятно.
Ее голос был холоден и не обещал ничего хорошего. Нелл заторопилась.
— Я была уверена, что вы знаете, где он. Вы ведь знаете, правда?
— Да, я знаю.
Как медленно она отвечает, подумала Нелл. Слишком медленно. Может, она знает, а может, и нет.
— И?
Снова пауза. Наконец Джейн спросила:
— Зачем вам нужно увидеть Вернона, Нелл?
Нелл вскинула голову, ее лицо было бледно.
— Я поступила с ним по-свински. Да, именно так! Теперь я понимаю это — теперь, когда началась эта ужасная война Я была такой жалкой трусихой — я ненавижу себя за это — просто ненавижу себя. Только из-за того, что Джордж хороший и добрый, и, да, богатый! Джейн, как же вы должны меня презирать! Но эта война многое изменила — вы не находите?
— Не совсем. Войны случались раньше и будут случаться впредь. Они не меняют людей изнутри, знаете ли.
Нелл ее не слушала
— Это подло — не выйти замуж за того, кого ты любишь. Я люблю Вернона. Я всегда знала, что люблю его, но у меня просто не хватало смелости... Джейн, как вы думаете, уже слишком поздно? Возможно, так. Возможно, он уже не захочет принять меня назад. Но я должна увидеться с ним. Даже если я ему больше не нужна, я должна ему сказать...
Она с мольбой смотрела на Джейн снизу вверх Поможет ли ей Джейн? Если нет, придется просить Себастиана — но Нелл его боялась. Он может просто отказаться что-нибудь сделать для нее.
— Я могу позвонить ему от вашего имени, — медленно проговорила Джейн через несколько минут.
— Спасибо вам, Джейн. И еще — скажите мне — война для него...
— Его призвали — если вас это интересует.
— Да. Боже мой, это ужасно — что, если его убьют? Но это не продлится долго — война закончится к Рождеству, все так говорят.
— Себастиан говорит, война продлится два года
— Но Себастиан не может этого знать. Он даже не англичанин. Он русский.
Джейн покачала головой. Потом сказала
— Я выйду... позвонить. Ждите здесь.
Она ушла, закрыв за собой дверь. Прошла по коридору в спальню. Вернон поднял всклокоченную голову с подушки.
— Поднимайся, — коротко бросила Джейн. — Прими душ, помойся, побрейся и постарайся привести себя в божеский вид. Здесь Нелл, она хочет видеть тебя.
— Нелл. Но...
— Она думает, что я пошла тебе звонить. Когда будешь готов, выйди за дверь и позвони — и да поможет Бог нам обоим.
— Но, Джейн, подожди... Нелл — что она хочет?
— Если ты все еще хочешь жениться на ней, Вернон, это твой шанс.
— Но я должен буду ей рассказать...
— О чем? О том, что вел разгульную жизнь, что ты «одичал»? И так далее в этом духе! Она и не ждет от тебя ничего другого и будет признательна, если ты не станешь заострять на этом внимание. Но попробуй рассказать ей о нас с тобой — и ты перейдешь тем самым от общих слов к реальному примеру, чем ввергнешь крошку в сущий ад. Поэтому смири свою благородную честность и подумай о Нелл!
Вернон медленно встал с постели.
— Я не понимаю тебя, Джейн.
— Да И возможно, никогда не поймешь.
Он спросил:
— Нелл бросила Джорджа Четвинда?
— Я не расспрашивала ее о подробностях. А теперь я возвращаюсь к ней. Поторопись.
Она ушла. Вернон подумал:
«Я никогда не понимал Джейн и никогда не пойму. Вечно она приводит меня в замешательство. Ну что ж, полагаю, я был для нее лишь мимолетным увлечением. Нет, это неблагодарно с моей стороны. Она была так добра ко мне. Никто не мог бы быть так добр, как Джейн. Но Нелл этого не поймет. Она решит, что Джейн чудовище...»
Пока Вернон торопливо брился и умывался, он думал: «В любом случае, все решено. Мы с Нелл никогда не сможем снова быть вместе. Да, это совершенно ясно. Она, вероятно, приехала лишь д ля того, чтобы попросить у меня прощения, чтобы не мучиться угрызениями совести, если меня убьют в этой кровавой бойне. Любая девушка на ее месте поступила бы так. Да я и не люблю ее больше».
Но другой голос, более глубокий, иронично заметил: «Нет-нет, все совсем не так. Иначе с чего бы твоему сердцу так биться, а рукам дрожать? Чертов дурак, конечно, ты все еще любишь ее!»
Наконец он был готов. Он вышел за дверь — позвонил. Дешевый прием — подлый, — ему стало стыдно. Джейн открыла
— Сюда, пожалуйста, — сказала она, словно служанка, и махнула рукой в направлении гостиной.
Он вошел, закрыв за собой дверь.
Нелл поднялась ему навстречу. Она стояла, сжав руки у груди. Когда она заговорила, ее голос звучал тихо и жалобно, как у провинившегося ребенка.
— Вернон...
Время отступило. Он снова был в лодке в Кембридже... на мосту в Рейнлеге. Он забыл о Джейн, забыл обо всем. Он и Нелл были одни на всем белом свете.
— Нелл.
Они припали друг к другу, задохнувшись, словно от долгого бега. Слова срывались с губ Нелл:
— Вернон — если ты хочешь — я так люблю тебя — это правда... Я выйду за тебя замуж, когда угодно — сразу — сегодня. Мне безразлично, что я буду бедной, мне безразлично все!..
Он приподнял ее над полом, он целовал ее глаза, волосы, губы...
— Любимая — любимая моя. Давай не будем терять ни минуты — ни минуты. Я не знаю, что надо для того, чтобы пожениться. Я никогда об этом не думал. Но давай выясним. Отправимся к архиепископу Кентерберийскому — так ведь делают? — и получим специальное разрешение. Как же, черт возьми, можно пожениться?
— Мы можем спросить юриста?
— Или есть еще регистрационная палата. Точно!
— Не думаю, что нам стоит обращаться в регистрационную палату. Я буду чувствовать себя словно кухарка или горничная после помолвки.
— Не думаю, что это так, дорогая. Но если ты хочешь венчаться в церкви, давай сделаем именно это. В Лондоне тысячи церквей, все они сейчас свободны. Уверен, что в одной из них нам окажут эту услугу.
Они ушли, смеясь от счастья. Вернон забыл обо всем — об угрызениях совести, о Джейн...
В тот же день, в половине второго, Вернон Дейер и Элеонор Верекер обвенчались в церкви Святого Вознесения в Челси.
Шесть месяцев спустя Себастиан Левины получил письмо от Джо.
Я приехала на несколько дней в Англию. Была бы очень рада увидеться с тобой.
Себастиан несколько раз пробежал глазами короткую записку. Он прибыл в увольнение на несколько дней и остановился в доме матери. Так что письмо попало к нему незамедлительно. Напротив него за утренним столом сидела миссис Левинн, она наблюдала за сыном, и Себастиан в который раз подивился материнскому чутью. Она поняла по его лицу (которое многие люди считали непроницаемым) все, что было в записке, так же ясно, как если бы читала ее сама
Когда она заговорила, ее голос звучал как обычно:
— Еще желе, милый?
— Нет, спасибо, мама, — ответил он сперва на заданный вопрос, а потом тот, который не был произнесен вслух, но являлся не менее явным: — Это от Джо.
— Джо, — повторила миссис Левины. Ее голос ничего не выражал.
— Она в Лондоне.
Повисло молчание.
— Понятно, — сказала миссис Левины.
Ее голос по-прежнему ничего не выражал. Но Себастиан читал ее мысли так же явственно, как если бы она закричала;
«Сыночек мой, сыночек мой! Ведь ты только-только начал ее забывать! Зачем она вернулась? Почему она не может оставить тебя в покое? Эта девушка, у которой нет ничего общего ни с нами, ни с нашим народом? Эта девушка, которая никогда не будет тебе хорошей женой?»
Себастиан поднялся.
— Думаю, я должен увидеться с ней.
Мать ответила все тем же голосом:
— Полагаю, да.
Больше они ни слова не сказали. Они поняли друг друга. Каждый уважал мнение другого.
Пока Себастиан шел по улице, ему вдруг пришло в голову, что Джо не оставила ему никакой подсказки, кого спросить в отеле, под каким именем она остановилась. Как ее теперь зовут — миссис Уайт или мадам Ламарр? Конечно, это не так уж важно, но это одна из тех глупых светских нелепостей, из-за которых чувствуешь себя неловко. Он спросит ее либо под одним именем, либо под другим. Но как же это похоже на Джо — упустить самое главное!
Однако оказалось, что ничего спрашивать не надо, потому что первым же человеком, которого он встретил в дверях отеля, была сама Джо. Она радостно вскрикнула, увидев его.
— Себастиан! Мне и в голову не могло прийти, что ты получишь мое письмо так скоро!
Она направилась в дальний конец вестибюля, он последовал за ней.
В первый момент ему показалось, что Джо сильно изменилась — она стала такой далекой, почти чужой. Отчасти, подумал он, это из-за одежды. Джо была одета очень по-французски — в спокойные, теплые тона, скромно, но абсолютно не так, как одевались в Англии. Она была тщательно накрашена: матовая бледность кожи подчеркнута с помощью пудры, губы неестественно яркие и что-то сделано с уголками глаз.
Себастиан подумал:
«Это иностранка — но в то же время это Джо! Это та же самая Джо, просто она уже так далеко — так далеко, что с ней даже не встретиться».
Но они легко разговорились, правда, каждый словно выставлял усики, подобно насекомому, проверяя расстояние, отделяющее их друг от друга И вдруг расстояние само по себе сократилось, и из далекой парижанки выглянула истинная Джо.
Они заговорили о Верноне. Где он? Он ни разу не писал и не давал о себе знать.
— Он на равнине Солсбери — рядом с Вилтсбери. Его могут отправить во Францию в любую минуту.
— А Нелл все-таки вышла за него замуж! Себастиан, я чувствую себя виноватой перед Нелл. Я не думала, что она на такое способна И я не думаю, что это проявилось бы в ней, если б не война Себастиан, разве эта война не прекрасна? В том смысле, что она преображает людей!
Себастиан сухо ответил, что эта война такая же, как и любая другая. Джо яростно набросилась на него:
— Не такая! Не такая! Вот в этом-то ты и не прав. Мир станет другим после этой войны. Люди уже начинают понимать, что к чему — понимать то, чего они не понимали раньше. Всю жестокость, весь ужас, все потери, связанные с войной. И они поднимутся все вместе, чтобы такое больше никогда не повторилось.
Ее лицо горело от возбуждения. Для себя Себастиан объяснил это тем, что война «захватила» Джо. Иногда такое случалось — война захватывала людей. Они уже обсуждали это с Джейн и горевали по этому поводу. Его тошнило от того, что печаталось и говорилось о войне. «Планета — героям», «Война за окончание войн», «Битва за демократию». А на самом деле это была все та же кровавая бойня, что и всегда. Почему люди не хотят говорить правду?
Джейн с ним не согласилась. Она настаивала на том, что вздор, который пишут о войне (с тем, что это вздор, она была, однако, согласна), неизбежен и является сопутствующим войне феноменом, неотделимым от нее. Это естественная реакция — защитить себя, спрятавшись за стеной иллюзий и лжи, и выстоять таким образом перед лицом голых фактов. С ее точки зрения, это было трогательно и почти красиво — то, во что так хочется верить и что люди внушают самим себе с таким лицемерием.
Себастиан ответил тогда:
— Пожалуй, так. Но потом это сыграет злую шутку с народом.
Себастиан был опечален и даже подавлен пламенным энтузиазмом Джо. Но в конце концов, это было так характерно для нее. Ее энтузиазм всегда был неистовым. Просто Себастиан встретился с ней в разгар этой сопутствующей войне пошлости, вот и все. Она с тем же успехом могла бы стать горячей пацифисткой, пылко принимающей мученичество.
Сейчас она обвиняла Себастиана:
— Ты не согласен! Ты считаешь, что все останется так, как было.
— Войны происходили всегда, но никогда ничего существенно не меняли.
— Да, но сейчас все иначе.
Он улыбнулся. Он не смог удержаться.
— Моя дорогая Джо, все, что происходит с нами лично, воспринимается иначе.
— Нет, у меня просто сил нет спорить с тобой! Именно такие, как ты...
Она остановилась.
— Да, — подбодрил ее Себастиан, — именно такие, как я...
— Ты не был таким раньше. У тебя было столько идей. А сейчас...
— Сейчас, — серьезно сказал Себастиан, — я утонул в деньгах. Я капиталист. А всем известно, каким заевшимся типом является капиталист.
— Не надо все доводить до абсурда Но все-таки я считаю, что деньги душат человека
— Правильно, — согласился Себастиан, — но не стоит обобщать. Я соглашусь с тобой в том, что бедность — блаженное состояние. Для искусства бедность так же необходима, как удобрение для сада Но глупо считать, что из-за моего богатства я не могу предвидеть будущее, особенно послевоенное будущее. Ведь именно потому, что у меня есть деньги, я могу здраво судить о положении вещей. Деньги и война сильно взаимосвязаны.
— Да, но именно потому, что ты обо всем судишь с точки зрения денег, ты считаешь, что войны будут всегда.
— Ни в коем случае. Я не говорил ничего подобного. Напротив, я считаю, что в конце концов войны прекратятся — это займет, по моим подсчетам, лет двести.
— Вот! Значит, ты признаёшь, что к тому времени наши идеалы будут чище!
— Не думаю, что это будет как-то связано с идеалами. Скорее, это будет связано с транспортом. Однажды люди начнут летать на самолетах, чтобы наладить деловые контакты, тогда страны сольются воедино. Рейсы в Сахару — по средам и субботам. Что-то в этом роде. Страны смешаются и будут сотрудничать. Торговля шагнет вперед. Для собственного же удобства мир станет меньше. Его сократят во времени перемещения из одной точки в другую до размеров одной страны с маленькими графствами. И это будет не то, что принято называть братством народов, которое должно возникнуть как следствие великих идей. Скорее, это будет просто результатом здравого смысла.
— Себастиан!
— Я действую тебе на нервы, дорогая Джо. Извини меня.
— Ты ни во что не веришь.
— Вообще-то, из нас двоих это ты — атеист. Хотя на самом деле это слово вышло из моды. Сегодня мы говорим, что верим в Нечто! Лично меня вполне устраивает Иегова Но я понял, что ты имела в виду, и ты не права Я верю в Красоту, в Творение, в то, чему сродни музыка Вернона. Во всем этом нет никакого экономического смысла, но тем не менее я абсолютно уверен, что нет на свете ничего более важного. И порой я готов даже пустить деньги на ветер ради этого. А для еврея это немало!
Джо невольно рассмеялась. Потом спросила:
— Как все прошло с «Принцессой в башне», Себастиан? Только честно.
— Это напоминало гигантские первые шаги — не слишком уверенно, но совершенно иначе, чем это происходило раньше.
— Ты полагаешь, что однажды...
— Я уверен. Я ни в чем не уверен больше, чем в этом. Если только его не убьют в этой кровавой войне.
Джо передернуло.
— Это так ужасно, — пробормотала она. — Я работала в больнице в Париже. Там иногда такое увидишь!
— Знаю. Если его только заденет — это не страшно. Он не скрипач, чья карьера закончится, если он лишится правой руки. С его телом можно делать все, что угодно, лишь бы мозг не был затронут. Звучит цинично, но ты понимаешь...
— Понимаю. Но иногда — пусть даже...
Она замолчала, потом начала с новой интонацией в голосе:
— Себастиан, я вышла замуж.
Если в нем что-то и дрогнуло, он не подал виду.
— Неужели? Ламарр получил развод?
— Нет, я его бросила Это было животное — животное, Себастиан!
— Могу себе представить.
— Не то чтобы я жалела о чем-то. Каждый должен прожить свою жизнь, приобретя собственный опыт. Это лучше, чем дрожать и бояться жизни, чего не понимают люди, подобные тете Мире. Я не еду в Бирмингем. Мне не в чем каяться и нечего стыдиться.
Она вызывающе взглянула на него, и Себастиан вдруг перенесся мысленно в то время, когда они играли детьми в «Могучих Братьях». Он подумал: «Она все та же. Ни на кого не похожая, мятежная, прекрасная. Еще тогда было понятно, что она станет вот такой». Он сказал ласково:
— Мне просто очень жаль, что тебе пришлось страдать. Потому что тебе ведь пришлось страдать, я прав?
— И еще как. Но теперь я нашла свою дорогу в жизни. К нам в больницу привезли юношу с очень серьезным ранением. Ему давали морфий. Сейчас он уже вне опасности, хоть и не пригоден больше для службы. Но морфий — к нему он пристрастился. Вот почему мы поженились. Две недели назад. Мы будем бороться вместе.
Себастиан не нашелся, что ответить. Джо во всей своей красе. Ну почему, скажите Бога ради, ей необходимо обременять себя чьей-то физической немощью? Морфий. Грязное дело.
Внезапно его пронзила острая боль. Он почувствовал, что навсегда теряет ее. Их дороги лежат в разных направлениях — Джо среди несчастных людей и больных собак, он — на пути к вершинам. Конечно, возможно, что его убьют на войне, но он каким-то странным образом был уверен, что останется жив. Более того, он знал, что даже не будет серьезно ранен. Он не сомневался, что вернется с войны целым и невредимым, с какой-нибудь скромной наградой, что снова займется премьерами, организацией и реорганизацией, что добьется успеха — громкого успеха — в мире, где нет места неудачникам. И чем выше он будет подниматься по этому пути, тем дальше будут они с Джо друг от друга.
С горечью он подумал: «Всегда найдется женщина, которая вытащит тебя из ямы, но ни одна не поднимется с тобой на вершину, а ведь именно там так дьявольски одиноко!»
Он не знал толком, что бы сказать Джо. Какой смысл расстраивать ее, бедное дитя? Он едва слышно произнес:
— И как теперь тебя зовут?
— Валньер. Я надеюсь, ты познакомишься с Франсуа. Сейчас я приехала, только чтобы уладить кое-какие дела У меня отец умер около месяца назад.
Себастиан кивнул. Он вспомнил, что слышал о смерти полковника Уайта
Джо продолжала
— Я хочу повидаться с Джейн. И навестить Вернона с Нелл.
Они договорились, что завтра он отвезет ее на машине в Уилтсбери.
Нелл и Вернон снимали комнаты в небольшом домике примерно в одной миле от Уилтсбери. Вернон, похорошевший и загорелый, обрушился на Джо и сгреб ее в объятия.
Все вместе они прошли в комнату, обильно украшенную салфеточками, и выгрузили вареную баранину и соус с каперсами.
— Вернон, ты прекрасно выглядишь! Почти красавец, правда, Нелл?
— Это из-за военной формы, — скромно ответила Нелл.
А ведь она изменилась, подумал Себастиан. Они не виделись со дня свадьбы, состоявшейся четыре месяца назад. Нелл всегда казалась Себастиану просто милой девушкой, каких много. Но сейчас он увидел в ней индивидуальность, словно настоящая Нелл из куколки превратилась в бабочку. Она словно светилась изнутри. Спокойная — не такая, как раньше — Нелл излучала тепло. Они с Верноном были счастливы вместе. Никто, посмотрев на них, не усомнился бы в этом. Они почти не смотрели друг на друга, но уж если их глаза встречались... Между ними пролегало что-то — нежное, мимолетное, что ни с чем не спутаешь.
Это был счастливый вечер. Они говорили о старых добрых временах, о «Могучих Братьях».
— Вот наконец мы опять все вместе — все вчетвером, — сказала Джо.
Нелл почувствовала, как потеплело у нее на сердце. Джо не забыла о ней. Нелл была одна из четверых, так сказала Джо. А Вернон однажды говорил про «троих», и это было так обидно! Но теперь все позади. Теперь Нелл — одна из них. И это — ее награда Из тех многих наград, которыми была теперь полна ее жизнь.
Нелл была счастлива. Так невероятно счастлива — а ведь она могла лишить себя этого счастья! Она могла и вправду выйти замуж за Джорджа, если бы не война. Как можно было быть такой глупой и считать, что хоть что-то имеет значение, кроме того, чтобы выйти замуж за Вернона. Он оказался прав, говоря, что бедность не страшна. Они были так счастливы!
И не только они. Множество девушек поступали так же — бросали все, — выходя замуж за тех, кого они любили, не обращая внимания на бедность. Когда война закончится, все будет иначе. Так думали все. А за этим стоял ужасный тайный страх, что никто не застрахован от беды и с близким человеком может случиться самое ужасное. Решались только говорить: «Не важно, что произойдет, но кое-что от жизни мы все же получили».
Нелл думала: «Мир меняется. Сейчас уже все по-другому. И так будет всегда. Мы уже не вернемся назад...»
Она посмотрела через стол на Джо. Джо изменилась, она выглядела странно. То, что до войны назвали бы «не соответствующе». Что же Джо сделала с собой? Этот грязный мужчина, Ламарр... Нет, лучше об этом не думать. Сегодня это ничего не значит.
Джо была так благожелательно настроена по отношению к Нелл, совсем не так, как раньше, когда Нелл чувствовала себя неуютно от ее презрения. Возможно, у Джо имелся д ля этого повод. Нелл действительно была тогда порядочной трусихой.
Конечно, война ужасна, но она так все упрощала! Ее мама, например, почти сразу изменила свое мнение. Конечно, она расстроилась из-за несостоявшегося брака с Джорджем Четвиндом (бедный Джордж, он и вправду был милым, а она обошлась с ним так отвратительно), но миссис Верекер ко всему умела отнестись с восхитительным здравым смыслом.
— Эти военные свадьбы!
Она повторяла эту фразу, едва заметно передергивая плечами.
— Бедные дети — их ни в чем нельзя винить. Возможно, это глупо — но что значит мудрость в такое время?
Миссис Верекер потребовался весь ее опыт и находчивость, чтобы договориться с кредиторами, но она вышла сухой из воды. Кое-кто ей даже сочувствовал.
Если они с Верноном и недолюбливали друг друга, то не показывали этого и вели себя достойно. На самом деле после свадьбы они виделись только один раз. Все оказалось так просто.
Возможно, если ты смел и решителен, так всегда и случается. Возможно, в этом и заключается главная загадка жизни.
Нелл задумалась, потом, словно очнувшись, снова вступила в разговор.
Себастиан как раз говорил:
— Мы собираемся повидать Джейн, когда будем в городе. Тысячу лет ничего о ней не слышал. А ты, Вернон?
Вернон помотал головой.
— Нет, — сказал он. — Я тоже.
Он постарался произнести это непринужденно, но у него плохо получилось.
— Она очень милая, — сказала Нелл. — Но — как бы выразиться — очень непростая, правда? Я имею в виду, что никогда не знаешь, о чем она думает.
— Она умеет выбить почву из-под ног, — согласился Себастиан.
— Джейн — ангел, — горячо возразила Джо.
Нелл наблюдала за Верноном. Она думала: «Хоть бы он сказал что-нибудь... все, что угодно... Я боюсь Джейн. Всегда боялась. Она — дьявол...»
— А вдруг, — предположил Себастиан, — она уехала в Россию, или в Тимбукту, или в Мозамбик. Вряд ли это удивило бы кого-то, кто знает Джейн.
— Когда ты видел ее в последний раз? — спросила Джо.
— В последний раз? Три недели назад.
— Всего-то? Я думала, ты действительно имел в виду много лет!
— Мне кажется, что именно так и есть, — сказал Себастиан.
Они заговорили о больнице, в которой Джо работала в Париже. Потом вспомнили о Мире и дяде Сиднее. У Миры все было хорошо, она занималась изготовлением медицинских повязок и тампонов, а также дежурила в столовой два раза в неделю. Дядя Сидней собирался преуспеть еще в одной сфере — заняться изготовлением взрывчатых веществ.
— Он вовремя смекнул, куда нужно вкладывать деньги, — одобрительно заметил Себастиан. — Эта война продлится еще не меньше трех лет.
Они заспорили. Времена, когда кто-то еще оптимистично говорил о «шести месяцах», закончились. Но и три года казались слишком мрачным предсказанием. Себастиан рассуждал о взрывчатых веществах, о русском государстве, о продовольствии и подводных лодках. Он несколько упорствовал в своей правоте, ибо был в ней уверен.
В пять часов Себастиан с Джо сели в машину и укатили обратно в Лондон. Вернон и Нелл стояли у дороги и махали им вслед.
— Ну вот и все, — сказала Нелл и ласково взяла Вернона под руку. — Хорошо, что у тебя сегодня выходной. Джо ужасно расстроилась бы, если б тебя не застала.
— Тебе не кажется, что она изменилась?
— Немного. А тебе?
Они шли вдоль дороги и свернули на повороте.
— Да, — вздохнул Вернон, — полагаю, это было неизбежно.
— Я рада, что она вышла замуж. Это так мило с ее стороны, правда?
— Да, очень. Джо всегда была отзывчивой и доброй, храни ее Бог.
Он говорил как-то отвлеченно. Нелл внимательно посмотрела на него. Теперь она вспомнила, что весь день он был непривычно молчалив. Говорили в основном другие.
— Я рада, что они приехали, — снова сказала она.
Вернон не ответил. Она сжала его руку и почувствовала ответное пожатие. Но он продолжал молчать.
Смеркалось, воздух постепенно становился холоднее, подул ветер. Но они не повернули назад, а продолжали молча идти вперед. Они и раньше так гуляли — счастливые и молчаливые. Но сегодняшнее молчание было другим. Тяжелым и угрожающим.
И вдруг Нелл поняла...
— Вернон! Пришло время, да? Тебя забирают?
Он еще крепче сжал ее руку, но не ответил.
— Вернон... когда?
— В следующий четверг.
— Уже?
Она застыла, словно громом пораженная. Вот и свершилось. Она знала, что это должно произойти, но все равно не представляла, как чувствуешь себя в такой момент.
— Нелл. Нелл... Не принимай это так близко к сердцу — пожалуйста, прошу тебя.
Теперь слова посыпались одно за другим.
— Все будет хорошо. Я знаю, что все будет хорошо. Я не собираюсь умирать. Я просто не могу - теперь, когда ты меня любишь, когда мы счастливы вместе. Бывает, уходя на войну, кто-то чувствует, что час пробил. А я — нет. Я чувствую уверенность, что пройду ее целым и невредимым. И я хочу, чтобы ты тоже поверила в это.
Ее словно сковал лед. Так вот, значит, что такое война. Она выдирает сердце из груди, останавливает кровь в венах. Нелл, всхлипнув, припала к Вернону. Он прижал ее к себе.
— Все в порядке, Нелл. Мы же знали, что когда-нибудь этот момент наступит. И мне не терпится отправиться на фронт, все было бы замечательно, если б не разлука с тобой. Но ты же не хочешь, чтобы всю войну я охранял какой-нибудь мост в Англии, правда? К тому же нам будут давать увольнения, мы будем ждать их и весело проводить вместе — очень весело! На это выделяют жалованье — мы спустим с тобой все деньги! Нелл, родная моя, да я просто знаю, что со мной ничего не может случиться теперь, когда ты меня любишь.
И она согласилась с этим.
— Не может случиться... не может... Бог не будет таким жестоким...
Но ей вдруг пришло в голову, что Бог допускает многое из того, что жестоко. Проглотив слезы, она храбро сказала:
— Все будет хорошо, милый. Я тоже в это верю.
— Но даже — даже если не будет — ты должна помнить — как прекрасно все было... Любимая, ты ведь была счастлива, правда?
Она прижалась губами к его губам. Они обнялись и замерли в безмолвии и муке... Тень первой разлуки нависла над ними.
Сколько они так простояли, они сами не знали.
Они непринужденно болтали о повседневных вещах, возвращаясь домой. Только один раз Вернон коснулся будущего.
— Нелл, а когда я уеду, ты переедешь к матери? Что ты будешь делать?
— Нет. Я лучше останусь здесь. В Уилтсбери много мест, где может понадобиться помощь — больница, столовая.
— Но я не хочу, чтобы ты работала Ты могла бы проводить время в Лондоне, театры будут открыты и еще что-нибудь.
— Нет, Вернон, я должна что-то делать, должна работать.
— Ну, если ты хочешь работать, можешь вязать мне носки. Не нравится мне вся эта работа в госпиталях. Наверное, она необходима, но мне она не по душе. А в Бирмингем ты не хочешь поехать?
Но Нелл решительно ответила, что она не хочет в Бирмингем.
Расставание вышло не таким болезненным, как они ожидали. На прощание Вернон легко прикоснулся к Нелл губами.
— Ну что ж, до скорого! Выше нос! Все будет хорошо. Я буду писать обо всем, о чем смогу, но не уверен, что нам разрешат написать о том, что действительно того стоит. Нелл, любимая, береги себя.
Он еще раз быстро притянул ее к себе, потом почти оттолкнул и вышел.
Ну вот и все. Нелл подумала:
«Я не усну сегодня ночью... Ни за что не усну...»
Но она уснула Это был глубокий и крепкий сон, она провалилась в него, как в яму. Ей снились кошмары — дурные предчувствия преследовали ее, доводя до изнеможения. Она проснулась с камнем на сердце и подумала: «Вернон ушел на войну. Я должна чем-то заняться».
Нелл отправилась к миссис Куртис, которая возглавляла Красный Крест. Она приняла Нелл ласково и приветливо. Миссис Куртис нравилась занимаемая должность и ее положение, она считала себя прирожденным организатором. В действительности ей это плохо удавалось. Но все признавали, что у нее прекрасные манеры. Она любезно обратилась к Нелл:
— Давайте посмотрим, миссис — да — миссис Дейер. Итак, у вас есть сертификат медсестры?
— Да.
— Но вы не закреплены ни за одним из местных подразделений?
Какое-то время они обсуждали, куда можно направить Нелл.
— Что ж, посмотрим, что мы можем для вас сделать, — сказала наконец миссис Куртис. — В данный момент все госпитали обеспечены медсестрами. Но кто-то, безусловно, постоянно выбывает. Через два дня после первого поступления раненых уволилось семнадцать человек. Это женщины средних лет, и им не понравилось, как сестры с ними разговаривали. Я лично считаю, что сестры, возможно, и были несколько грубы, но так они выражают свое ревностное служение Красному Кресту. А уволившиеся были состоятельными женщинами, которые не привыкли к тому, что с ними разговаривают «не так». Вы не будете столь же ранимы в этом смысле, миссис Дейер?
Нелл ответила, что ей ничего не страшно.
— Это называется силой духа, — одобрительно кивнула миссис Куртис. — Лично я, — продолжила она, — ценю силу духа и дисциплину в первую очередь. Что бы стало со всеми нами, не будь у нас дисциплины?
В голове у Нелл промелькнуло, что миссис Куртис никогда и не приходилось иметь дело с отсутствием дисциплины, что лишало ее заявление смысла, но она продолжала делать вид, что очень заинтересована и внимательно слушает.
— У меня есть резервный список, — говорила миссис Куртис, — я внесу вас туда Два раза в неделю вы будете посещать амбулаторное отделение городской больницы, наберетесь опыта. У них там не хватает рук, они всегда рады нашей помощи. Далее, вы и — дайте-ка я взгляну — и мисс Карднер — да, мисс Карднер — будете вместе с районной медсестрой совершать обходы по вторникам и пятницам. У вас ведь есть форма? Тогда все в порядке.
Мэри Карднер оказалась милой толстушкой, дочерью бывшего мясника. Она отнеслась к Нелл очень дружелюбно, объяснив ей, что обходы совершаются по средам и субботам, а не по вторникам и пятницам, но «старушка Куртис всегда что-нибудь путает», а также рассказала, что районная медсестра просто прелесть, никогда не набрасывается с руганью, а вот сестра Маргарет из госпиталя — сущий кошмар.
В следующую среду Нелл отправилась совершать свой первый обход с районной медсестрой, маленькой суетливой женщиной, совершенно измотанной работой. В конце дня она ласково потрепала Нелл по плечу.
— Я рада, дорогая, что у вас есть голова на плечах. Честное слово, некоторые девушки, которые к нам приходят, кажутся мне слабоумными, да так оно и есть. Такие милые — никто бы и не подумал. Я, конечно, имею в виду не природное слабоумие. Но они получают поверхностное образование и считают, что в обязанности медсестры входит лишь поправлять пациентам подушки и кормить их виноградом. А вам не потребуется много времени, чтобы всему научиться.
Ободренная этими словами, Нелл пришла в назначенное время на амбулаторное отделение без особого страха Ее встретила высокая сухопарая медсестра с довольно злыми глазами.
— Еще одна недоучка, — проворчала она — Полагаю, тебя прислала миссис Куртис? Как она мне надоела! Лучше все делать самой, чем учить тупых девчонок, которые сюда приходят.
— Мне очень жаль, — кротко отозвалась Нелл.
— Получат пару сертификатов, походят на лекции и считают, что они уже все знают, — едко заметила сестра Маргарет. — Вот уже пациенты идут. Не мешайся, я сама скажу, если понадобится помощь.
Пришли типичные посетители амбулаторного отделения — юноша с язвами на ногах, обожженный ребенок, опрокинувший на себя кипящий чайник, девочка с иголкой в пальце и другие больные, которые жаловались на уши, ноги, руки...
Сестра Маргарет резко обратилась к Нелл:
— Умеешь промывать ухо? Думаю, что нет. Смотри.
Нелл смотрела.
— В следующий раз будешь промывать сама Теперь сними бинты с пальца этого мальчика, и пускай он подержит палец в теплом растворе борной кислоты, пока я не освобожусь.
Нелл занервничала, почувствовала себя неловкой. Присутствие сестры Маргарет делало ее движения скованными. Заметив это, та моментально выросла перед ней.
— У нас нет времени долго возиться, — произнесла она — Так, я сама это сделаю. У тебя ничего не получается. Размочи лучше бинты теплой водой вон у того ребенка на ноге.
Нелл набрала в таз теплой воды и опустилась на колени перед трехлетней девочкой. Ее крошечные ножки были страшно обожжены, бинты прилипли. Нелл стала промокать их водой, стараясь едва дотрагиваться, но девочка закричала Это был пронзительный крик боли и ужаса, и он буквально парализовал Нелл.
Она вдруг почувствовала слабость и тошноту. Нет, ей не справиться, она просто не в состоянии выполнять эту работу. Она покачнулась и тут поймала на себе взгляд сестры Маргарет. Та за ней наблюдала, и в ее глазах Нелл прочла злобное удовлетворение.
«Я так и думала, что ты не справишься», — говорил ее взгляд.
Это подхлестнуло Нелл, как ничто другое. Она склонила голову и, сжав зубы, продолжила свою работу, всеми силами стараясь не слышать детского плача. В конце концов она закончила и поднялась — бледная, дрожащая, чуть ли не падая от напряжения.
Подошла сестра Маргарет. Она как будто была разочарована
— Вот как, ты все-таки сделала это, — сказала она и обратилась к матери девочки: — На вашем месте, миссис Соммерс, я бы получше следила за ребенком в следующий раз.
Миссис Соммерс жалобно ответила, что нельзя же быть сразу и тут, и там.
Нелл было приказано сделать примочку на зараженный палец. Потом она помогала сестре промывать язвы на ноге, потом смотрела, как молодой врач вытаскивал иголку из пальца у девочки. Когда он прощупывал иголку и делал надрез, девочка то и дело дергалась.
— Ты что, не можешь сидеть смирно? — прикрикнул врач.
Нелл подумала: «Мы ведь совсем не привыкли видеть жизнь с этой стороны. Мы привыкли к тому, что доктор ласково уговаривает: „Потерпите, боюсь, сейчас будет немножко больно, постарайтесь замереть..."»
Врач вырвал у кого-то пару зубов, небрежно бросив их на пол. Затем приступил к обработке сломанной руки.
Его нельзя обвинить в том, что он плохо работает, думала Нелл. Все дело в его манерах, они совсем не вяжутся с привычным представлением о враче. Что бы он ни делал, сестра Маргарет помогала ему, хихикая над каждой шуткой, которую он соизволял произнести. Нелл он вообще не замечал.
Наконец приемный час истек. Нелл была счастлива Она робко попрощалась с сестрой Маргарет.
— Понравилось? — спросила сестра со зловещей ухмылкой.
— Боюсь, я ничего в этом не смыслю, — призналась Нелл.
— А разве могло быть иначе? — бросила сестра Маргарет. — В Красном Кресте нет профессионалов. Но все они считают, что знают все на свете. Ладно, может, в следующий раз ты уже не будешь такой неуклюжей!
Вот таким был первый день работы в больнице.
Конечно, со временем все перестало казаться настолько страшным. Сестра Маргарет несколько смягчилась, ее реплики перестали звучать так обидно. Иногда она даже отвечала на вопросы.
— А ты не такая тупица, как остальные, — как-то заметила она.
Нелл, со своей стороны, поражалась, какое количество сложнейшей работы удается выполнять сестре Маргарет за короткое время И она начинала понемногу понимать, что сестра имела в виду, говоря о профессионализме.
Что поражало Нелл больше всего, так это количество самых разных заболеваний ног, похожих одно на другое. Она спросила об этом сестру Маргарет.
— С этим ничего нельзя поделать, — ответила та. — Это наследственное, в большинстве случаев. Плохая кровь. Этого не исправишь.
Нелл, кроме того, была потрясена мужеством бедных людей. Они не жаловались. Они приходили, лечились, перенося страшную боль, а потом пешком отправлялись домой без лишних слов.
Дома Нелл их тоже навещала Они с Мэри Карднер взяли на себя часть адресов, которые обходила районная медсестра Они мыли женщин, прикованных к постели, ухаживали за теми, кому трудно было ходить из-за пораженных недугом ног, время от времени помогали с грудными детьми матерям, которые ослабели из-за болезни. Жилища этих людей поражали теснотой, окна в них не открывались, комнаты были забиты до отказа вещами, от которых владельцы не могли отказаться. Духота в них казалась невыносимой.
Но самый страшный шок Нелл пережила через две недели после начала работы, когда они обнаружили одного из лежачих больных мертвым и вынуждены были вынести его из дома. В отличие от Мэри Карднер, которая оставалась веселой, несмотря ни на что, Нелл чувствовала, что едва сможет это пережить.
Районная сестра поблагодарила их.
— Вы молодцы. Вы действительно мне помогаете.
Домой они возвращались, сияя от счастья. Никогда в жизни Нелл не получала такого удовольствия от горячей ванны со щедрой порцией ароматической соли.
Пришли две открытки от Вернона. Всего несколько слов — он в порядке, все прекрасно. Нелл писала ему каждый день обо всем, что с ней происходит, стараясь сделать свой рассказ как можно увлекательнее. Он ей ответил:
у меня все хорошо. Чувствую себя прекрасно. Наша жизнь здесь похожа на приключение, но я очень скучаю по тебе. И мне очень не нравится, что ты ходишь в эти ужасные дома и возишься с больными людьми. Я боюсь, как бы ты не заразилась сама. Не понимаю, зачем тебе это нужно. Пожалуйста, брось это занятие.
Мы здесь в основном думаем только о еде, солдаты готовы рисковать в любое время дня и ночи, что их разорвут на куски, всего лишь за чашку горячего чая. Мне приходится проверять их письма. Один из них все время заканчивает так: „Твой до тех пор, пока преисподняя не замерзнет “. Вот и я заканчиваю тем же.
Однажды утром Нелл позвонила миссис Куртис.
— Миссис Дейер, освободилась вакансия санитарки. Работа во второй половине дня. Приходите в госпиталь к половине третьего.
Городскую ратушу Уилтсбери переоборудовали под госпиталь. Это было большое новое здание на соборной площади, венчающееся высоким шпилем. У входа Нелл встретил красивый молодой человек в медалях с протезом вместо ноги и любезно сказал:
— Вам нужно в другую дверь, мисс. Персонал пользуется служебным входом. Вот служитель покажет вам, куда нужно пройти.
Тщедушный служитель провел ее вниз по ступенькам, через подобие мрачного склепа, в котором пожилые женщины в форме сестер Красного Креста сидели перед кучами больничных рубах, заметно дрожа от холода и кутаясь в теплые шали, затем через выложенные камнем коридоры, и наконец привел в темную комнату на цокольном этаже, где их встретила мисс Кертейн, главная больничная сестра. Это была высокая стройная женщина с очаровательными манерами и мечтательным выражение благородного лица, которое могло принадлежать герцогине.
Нелл объяснили, в чем будут заключаться ее обязанности. Ей предстояла тяжелая, но не слишком сложная работа Сначала вымыть определенное количество каменных коридоров и лестниц. Затем накрыть чай для медсестер, помочь за чаем, затем все убрать. После этого санитарки сами могли попить чаю. Далее все то же следовало проделать с ужином.
Нелл быстро втянулась в работу. Камнем преткновения в новой жизни стала, во-первых, война с кухней, во-вторых — умение правильно заварить чай для каждой сестры.
Медсестры садились за длинный стол в ряд, они всегда приходили невероятно голодными, и еда заканчивалась еще до того, как последние три успевали присесть. Тогда приходилось звонить на кухню и выслушивать резкий ответ, что наверх отправляли столько еды, сколько следует — по три куска хлеба с маслом на каждую. Кто-то, видимо, съел больше, чем положено. Сестры громко возмущались. Они свободно общались между собой, называя друг друга по фамилиям или давая ласковые прозвища
— Не ела я твоего хлеба, Джонс! Неужели я могла бы так поступить?
— Они всегда присылают меньше, чем надо.
— Но послушайте, Кэтфорд должна что-нибудь съесть, у нее операция через полчаса.
— Поторапливайся, Пышка, нам еще чистить целую гору макинтошей.
Совсем иначе вели себя старшие сестры за другим столом в противоположном конце зала. Здесь беседы велись сдержанно, холодным шепотом. Перед каждой сестрой стоял маленький коричневый чайничек с чаем. В обязанности Нелл входило знать, насколько крепким он должен быть у каждой сестры. Именно крепким! Подать слабо заваренный чай значило раз и навсегда впасть в немилость.
Шептались, не умолкая.
— Я ей сказала; •« Естественно, случаям, требующим хирургического вмешательства, внимание уделяется в первую очередь».
— Я только сделала замечание, вот и все.
— Вечно она лезет вперед.
— Можете себе представить, она забыла полотенце для доктора
— Утром я сказала доктору...
— Я сделала замечание сиделке...
Эта фраза повторялась снова и снова «Я сделала замечание». Нелл постепенно начала прислушиваться. Но стоило ей подойти к столу чуть поближе, как разговоры стихали, сестры поглядывали на нее с подозрением. Их беседы держались в тайне. Очень церемонно они ухаживали друг за другом.
— Не желаете ли попробовать мой чай, сестра Вестхевен? У меня еще целый чайник.
— Не согласились бы вы съесть кусочек сахара, сестра Карр?
— Прошу меня извинить.
Едва Нелл освоилась в атмосфере госпиталя, поняла, откуда здесь берутся вражда, ревность, интриги, только стала разбираться в сотне с половиной подводных течений, как ее повысили до ранга младшей медсестры. Они работали в паре с Глэдис Поттс, миниатюрным веселым созданием, девушкой умной, но ленивой. Обе они подчинялись сестре Вестхевен, высокой худой женщине с постоянно недовольным выражением лица. Когда Нелл впервые увидела ее, сердце у нее екнуло, но позже она Поняла, что ей повезло. Из всех сестер, работающих в госпитале, сестра Вестхевен была лучшей наставницей.
Всего дипломированных старших сестер было пять. Полная и веселая сестра Карр нравилась мужчинам. Она всегда подолгу шутила и смеялась с ними, а потом не успевала переодеть больных и начинала суетиться. Она называла помощниц «дорогуша», ласково их подбадривала, но характер ее не отличался постоянством. Она не могла похвастаться пунктуальностью, а когда все начинало идти наперекосяк, виноватой оказывалась «дорогуша». Работать с ней было сущим кошмаром.
Сестра Баренс была невыносима. Так считали все. Она кричала на санитарок и ругалась с утра до ночи, ненавидела младших сестер и не скрывала этого. «Я отучу их задирать нос, считая, будто они все знают!» — постоянно приговаривала она. Но если отбросить издевки, она была хорошей сестрой, и некоторым девушкам нравилось работать под ее началом, несмотря на ее острый язык.
Сестра Данлоп избегала работы. Она была добра и спокойна, но патологически ленива. Она выпивала как можно больше чая, а работала как можно меньше.
Сестра Норрис работала операционной медсестрой. Она знала свое дело, красила губы и держалась с подчиненными холодно.
Таким образом, сестра Вестхевен оказалась лучшей сестрой в госпитале. Она прекрасно выполняла свои обязанности и справедливо оценивала работу помощниц. Если они подавали надежды, она была с ними дружелюбна и ласкова Если она считала их дурами, им оставалось влачить жалкое существование.
На четвертый день работы она сказала Нелл:
— Сперва я подумала, что от вас будет мало толку, сестра Но у вас большой потенциал.
К тому моменту Нелл уже настолько привязалась к работе, что, возвращаясь домой, чуть ли не пела от счастья.
Мало-помалу она втянулась в повседневную рутину. Поначалу у нее все обрывалось внутри при виде раненых. Первый обход, на котором она ассистировала, показался ей невероятно тяжелым. Те, кому нужна была помощь, «звали сестричку» так жалобно. Но вскоре она к этому привыкла. Кровь, раненые, их страдания — все это повторялось каждый день.
Больные любили Нелл. После обеда, когда работы было не так много, она писала письма под их диктовку, приносила книги поинтереснее из шкафа в конце коридора, слушала рассказы раненых об их семьях и возлюбленных. Так же, как и другие медсестры, она старалась защитить их от глупости и жестокости так называемых доброжелателей.
В дни посещений в госпиталь приходили патриотически настроенные пожилые дамы. Они присаживались у постели больных и изо всех сил старались взбодрить «наших храбрых солдат».
Но в основном это были разговоры типа:
— Думаю, вам поскорее хочется вернуться обратно на фронт?
— Да, мэм.
При этом дамы явно чувствовали себя ангелами, спустившимися на землю.
Время от времени в госпитале устраивались концерты. Некоторые удавалось хорошо подготовить, они проходили успешно. Другие... Их организовывала Филлис Дикон, работавшая в соседней с Нелл палате. Она просто объявляла;
— Каждый, кто считает, что умеет петь, но у кого не было шанса попробовать, может сделать это сегодня!
Еще приходили священники. Никогда раньше Нелл не доводилось видеть столько священников. Иные действительно приносили пользу. Они были добры, относились к раненым с пониманием и сочувствием, умели найти нужные слова и без надобности не говорили о религии. Но встречалось и множество других.
— Сестричка!
Нелл остановилась в проходе между кроватями, которые судорожно перестилала после замечания старшей сестры: «У вас кровати застелены неровно. Кровать номер семь топорщится, это бросается в глаза».
— Я слушаю.
— Сестричка, помыла бы ты меня сейчас!
Нелл удивилась необычной просьбе.
— Но ведь нет еще даже половины седьмого.
— Это из-за падре. Он должен прийти укреплять мою веру. Он уже вот-вот появится.
Нелл стало жаль солдата. Когда его преподобие каноник Эдгертон вошел в палату, он обнаружил своего новообращенного закрытым ширмой, возле которой стояли тазы с водой.
— Спасибо, сестричка, — прохрипел больной. — Ведь это не по-христиански — приставать со своими разговорами к человеку, который не может подняться и уйти.
Мыть, мыть... Все время приходилось кого-нибудь или что-нибудь мыть. Мыть больных, мыть полы в отделении, а если все было вымыто, то в любое время дня и ночи ждали горы макинтошей, которые надо было вычистить.
И вечный порядок.
— Сестра, ваши кровати! У номера девять спадает покрывало! Номер два сбил простыни! Что подумает доктор?
Доктор — доктор — доктор... Утром, днем и вечером — доктор! Доктор был Богом. Для младшей медсестры заговорить с доктором значило совершить святотатство и навлечь на себя гром и молнии со стороны старшей медсестры. Некоторые девушки наивно обижались. Многие из них были сами родом из Уилтсбери и лично знали врачей — знали их как обыкновенных людей. Они радостно здоровались с ними по утрам, но вскоре вспоминали, что ведут себя как выскочки, пытаясь «быть у всех на виду». Так, Мэри Карднер повела себя как выскочка, когда подала доктору ножницы, которые всегда держала при себе. Сестра потом долго объясняла ей, какое преступление она совершила, и закончила свою обвинительную речь словами:
— Вы, конечно, должны были отдать ножницы, но не так! Видя, что у вас есть то, что нужно доктору, вам следовало шепотом сказать мне: «Сестра, вам нужно вот это?» А я бы уже забрала ножницы и передала их сама Против этого никто бы не возражал.
От слова «доктор» можно было устать. Все, что говорила сестра, сопровождалось этим словом, даже когда она разговаривала с ним самим.
— Да, доктор.
— Сегодня утром — сто два, доктор.
— Не думаю, доктор.
— Простите, доктор? Я не совсем вас поняла.
— Сестра, передайте полотенце для доктора.
И нужно было стоять рядом и держать полотенце наготове, торжественно замерев. А когда доктор вытирал свои священные руки и бросал полотенце на пол, следовало тихонько подобрать его и незаметно унести.
Полить воду доктору на руки, подать доктору мыло и наконец получить команду:
— Сестра, откройте доктору дверь.
— Больше всего я боюсь, что потом мы не сможем отвыкнуть от этого, — возмущалась Филлис Дикон. — Я никогда больше не смогу относиться к врачам так, как прежде. Даже самому захудалому докторишке, который придет к нам обедать, я буду стараться услужить и кинусь открывать перед ним дверь. Я знаю, что так оно и будет!
В госпитале царила атмосфера товарищества. Классовые различия остались в прошлом. Дочь священника, дочь мясника, миссис Манфред, жена помощника драпировщика, и Филлис Дикон, дочь барона, — все они называли друг друга просто по фамилиям и одинаково интересовались «что будет на ужин и хватит ли на всех». Естественно, не обходилось без происшествий. Хохотушка Глэдис Поттс была поймана на том, что не раз пробиралась в столовую раньше других и успевала стащить лишний кусок хлеба с маслом, а то и лишнюю порцию риса
— Знаете, — говорила Филлис Дикон, — я теперь хорошо понимаю слуг. Мы привыкли говорить о том, что они думают только о еде, а теперь и с нами происходит то же самое. Только этим и живешь. Вчера вечером я чуть не заплакала, когда мне не хватило яичницы!
— Они не должны готовить яичницу, — возмутилась Мэри Карднер. — Яйца нужно варить, чтобы каждое было видно, а отличницы некоторые бессовестные всегда могут отхватить больше, чем положено, — и она многозначительно посмотрела на Глэдис Поттс, которая нервно засмеялась и удалилась из комнаты.
— Эта девушка — бездельница, — сказала Филлис Дикон. — Она вечно что-то придумывает, когда надо мыть больных. И подлизывается к сестрам. С Вестхевен, правда, это не проходит. Вестхевен справедливая. А вот малышке Карр она пудрила мозга до тех пор, пока не получила всю самую легкую работу.
Девушки не любили Поттс. Иногда они безуспешно пытались оставить ей самую неприятную работу, но Поттс была хитрее них. Только изобретательная Дикон могла с ней потягаться.
Некоторым врачам не чужда была зависть. Все они, естественно, хотели оперировать, искали интересные случаи, и их раздражало то, что раненых распределяли по отделениям.
Нелл потребовалось не так много времени, чтобы запомнить всех врачей и даже разобраться в их характерах. Доктор Ланг был высоким, сутулым мужчиной, небрежно одетым, с длинными нервными пальцами. Он считался лучшим хирургом в больнице, был остер на язык, безжалостен в суждениях, но умен. Сестры его обожали.
Доктор Уилбрахам имел большую практику в Уилтсбери. Большой и румяный, он был милейшим человеком, когда дела шли хорошо, но если что-то не ладилось, превращался в капризного ребенка. Когда он уставал, то становился очень груб, и Нелл его ненавидела.
Доктор Медоуз был спокойным расторопным терапевтом. Он не стремился делать операции и каждому случаю уделял равное внимание. Доктор Медоуз вежливо разговаривал с младшими медсестрами и не имел привычки бросать на пол полотенца.
Доктора Бари не считали хорошим врачом, но сам он был уверен, что знает все на свете. Он постоянно стремился испробовать самые новые методы лечения и никогда не наблюдал пациента более двух дней. Если кто-то из его больных умирал, говорили: «Вы так же удивлены, как доктор Бари?»
Молодого доктора Кина перевели с фронта по инвалидности. Вчерашний студент-медик, он был преисполнен сознанием собственной значимости. Однажды он снизошел до беседы с младшими медсестрами, объясняя им важность прошедшей операции. Нелл сказала сестре Вестхевен:
— А я и не знала, что оперировал доктор Кин. Я думала, это был доктор Ланг.
На что сестра Вестхевен сурово заметила;
— Доктор Кин только держал ногу.
Поначалу операции были для Нелл сущим адом. На первой, которую она посетила, пол закачался у нее под ногами, и одна из младших сестер вывела ее из операционной. После этого Нелл не смела взглянуть на старшую сестру, но та проявила неожиданную чуткость.
— Это все из-за духоты и из-за запаха эфира, — успокоила она Нелл. — В следующий раз сходите на несложную операцию. Постепенно вы привыкнете.
В следующий раз Нелл почувствовала дурноту, но не ушла; еще через раз ощутила лишь легкое недомогание, а впоследствии и это прошло.
Пару раз ее оставляли помогать операционной медсестре убирать кабинет после продолжительной операции. Помещение напоминало бойню, повсюду виднелась кровь. Операционной медсестре было всего восемнадцать, она казалась совсем еще девочкой, но такой решительной! Она призналась Нелл, что поначалу ненавидела все это.
— Моей первой операцией, — сказала она, — была ампутация ноги. Когда все закончилось, сестра ушла, оставив меня убираться. Мне пришлось взять эту ногу и самой отнести ее в печь. Это было ужасно.
В свободные от работы дни Нелл отправлялась на чай к знакомым. Некоторые из них, добрые пожилые дамы, окружали ее сантиментами, повторяя, что она просто прелесть.
— Вы ведь не работаете по воскресеньям, дорогая? Да неужели? Но как же так, ведь это несправедливо! Воскресенье должно быть выходным днем.
Нелл мягко объясняла, что по воскресеньям солдат надо мыть и кормить точно так же, как и в любой другой день. Дамы признавали это, но в глубине души продолжали считать, что работа должна быть более тщательно организована. Также их очень огорчало, что Нелл приходится одной возвращаться домой по ночам.
С другими было еще сложнее.
— Эти больничные сестры позволяют себе много лишнего, отдавая бесконечные приказы и распоряжения. Лично я не намерена сносить их оскорбления! Я готова на все, чтобы помочь в этой ужасной войне, но я не позволю, чтобы мне дерзили. Я так и сказала миссис Куртис, и она согласилась, что мне лучше не работать в госпитале.
Этим дамам Нелл даже ничего не объясняла
Именно в это время в Англию стали проникать слухи про -«русских». Все их видели — или если не видели сами, то видел двоюродный брат повара, что практически одно и то же. Слухи не утихали — так это было интересно.
Одна из старых дам, посещавших госпиталь, отвела Нелл в сторонку.
— Дорогая, — сказала она — Не верьте тому, что говорят. Это правда, но не в том смысле, в каком кажется.
Нелл вопросительно взглянула на нее.
— Яйца! — пикантным шепотом сообщила дама. — Русские яйца! Несколько миллионов яиц — чтобы спасти нас от голода..
Обо всем этом Нелл писала Вернону. Она чувствовала себя оторванной от него, одинокой. Его письма были, естественно, лаконичными и сжатыми. Ему не нравилось то, что она работает в госпитале. Он все настоятельнее рекомендовал ей поехать в Лондон и отвлечься...
Странные люди мужчины, думала Нелл. Как будто не понимают. Ей претила сама мысль быть одной из тех многочисленных девушек, которые -«берегут себя для своих мальчиков». Как же быстро рвется связь между людьми, когда они занимаются разными вещами! Она не могла разделить интересы Вернона, а он не мог разделить ее.
Первая мучительная боль разлуки, когда она была уверена, что его убьют, осталась позади. Она перешла в ожидание, знакомое всем женам военных. Прошло уже четыре месяца, а его даже не ранило. И не ранит. Все будет хорошо.
Через пять месяцев после отъезда он сообщил, что получает увольнение. Сердце Нелл готово было остановиться. Она была так рада! Она отправилась к руководству госпиталя и получила отпуск.
Нелл ехала в Лондон, чувствуя себя странно в обычной одежде. Первое увольнение!
Это было наяву! Поезд с военными, прибывшими в увольнение, подошел к платформе, из него хлынули солдаты. Нелл увидела его. Он был здесь. Они встретились. Ни он, ни она не могли произнести ни слова. Он неистово сжал ее руку. Только теперь она поняла, как боялась все это время...
Пять дней промелькнули как вспышка. Как безумный, исступленный сон. Она обожала Вернона, он обожал ее, но в чем-то они не понимали друг друга. Он едва не выходил из себя, если она заговаривала о Франции. Все в порядке — все в полном порядке. По этому поводу можно шутить, но не стоит воспринимать все так серьезно.
— Ради Бога, Нелл, не преувеличивай так сильно. Это ужасно — приехать домой и смотреть на грустные лица. И не надо всей этой сентиментальной болтовни по поводу наших храбрых солдат, которые отдают свои жизни и так далее. Меня тошнит от таких разговоров. Давай возьмем билеты еще на одно шоу...
Ее тревожила эта бесчувственность — казалось ужасным, что ко всему можно относиться с такой легкостью. Когда он спросил ее, чем она занималась, она смогла лишь рассказать о больничных новостях, и это ему не понравилось. Он умолял ее бросить работу.
— Ухаживать за больными — это же такая грязь! Не могу даже думать о том, что ты этим занимаешься.
Нелл чувствовала себя так, как будто на нее вылили ведро холодной воды, как будто она в чем-то провинилась. Потом одергивала себя. Они вместе! Что может быть важнее этого?
Они проводили время бурно и весело. Вечером шли на шоу, каждую ночь танцевали. Днем ходили по магазинам, и Вернон покупал Нелл все, что ему нравилось. Они отправились в дорогое французское ателье, сидели и смотрели, как перед ними проплывают воздушные молодые герцогини в шепоте шелков, и Вернон выбрал самое дорогое платье. Какими страшно безнравственными, но счастливыми чувствовали они себя в тот вечер, когда Нелл его надела!
Потом Нелл сказала Вернону, что он обязан навестить мать. Он был против.
— Дорогая, но я не хочу! У нас так мало драгоценного времени! Я не могу упустить ни минуты.
Нелл умоляла. Мира будет ужасно обижена и расстроена
— Хорошо, тогда поехали со мной.
— Нет, это будет уже совсем не то.
В конце концов он отправился ненадолго в Бирмингем. Мира устроила страшный переполох по поводу его приезда — обрушила на него поток так называемых «слез гордости и счастья» — и повела смотреть «Бентс». Вернон вернулся, весь кипя.
— Ты бессердечное существо, Нелл. Мы потеряли целый день! Боже, как меня обслюнявили!
Но как только он это произнес, он устыдился самого себя. Ну почему он не может любить свою мать? Почему каждый раз ей удается настроить его против себя, какими бы твердыми ни были его намерения? Он обнял Нелл.
— Я не это имел в виду. Я рад, что ты заставила меня поехать. Нелл, что ты за чудо! Ты никогда не думаешь о себе. Как хорошо снова быть с тобой! Ты не представляешь...
Она надела французское платье, и они отправились ужинать с полным ощущением того, что они — послушные дети, заслужившие подарок.
Они почти закончили ужин, когда Нелл вдруг заметила, как изменилось у Вернона лицо. Оно застыло с выражением тревоги.
— Что случилось?
— Ничего, — быстро ответил он.
Но она обернулась. За маленьким столиком у стены сидела Джейн. На какой-то момент словно холодная рука легла на сердце Нелл. Потом она непринужденно сказала:
— Да это же Джейн! Пойдем поговорим с ней.
— Нет, я бы предпочел не подходить. — Она была поражена, как горячо он это произнес. Он заметил это и продолжил: — Я идиот, дорогая, но я хочу быть с тобой и только с тобой. Чтобы никто больше не вмешивался. Ты уже закончила? Тогда пойдем. Я не хочу пропустить начало пьесы.
Они расплатились и направились к выходу. Джейн небрежно им кивнула, и Нелл помахала ей рукой. В театр они приехали на десять минут раньше.
Позже, когда Нелл спускала платье с белоснежных плеч, Вернон неожиданно спросил:
— Как ты думаешь, Нелл, когда-нибудь я буду снова писать музыку?
— Конечно. Почему ты в этом сомневаешься?
— Не знаю, не знаю! Мне кажется, я не хочу.
Она удивленно посмотрела на него. Он сидел в кресле, уставившись в пустоту.
— Мне казалось, это все, что тебе нужно.
— Нужно — нужно — это ничего не объясняет. Не имеет никакого значения, что тебе нужно. Это то, от чего нельзя избавиться — то, что тебя не отпускает — преследует — как лицо, которое хочешь забыть, но продолжаешь видеть...
— Вернон, милый, не надо...
Она подошла к нему и опустилась рядом. Он судорожно притянул ее к себе.
— Нелл — любимая моя — только ты мне нужна... Поцелуй меня...
Но он тут же вернулся к тому, о чем говорил. Он ни с того ни с сего сказал, что ружейные выстрелы составляют узор. Музыкальный узор. Он складывается из звуков, которые раздаются при выстрелах. Наверное, это звучит глупо, но ему это совершенно ясно.
А потом еще, минуту спустя:
— Если б только можно было выразить это правильно!
Нелл тихонько отстранилась от него. Она словно бросила вызов сопернику. Никогда не признавая это в открытую, она всегда опасалась музыки Вернона. Если бы только это не значило для него так много!
И сегодня, что бы там ни было, она одержала победу. Он привлек ее обратно, прижимая к себе все сильнее, осыпая поцелуями...
Но позже, когда Нелл уснула, Вернон продолжал лежать с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, и против воли видел лицо Джейн, изгиб ее тела в облегающем бледно-зеленом платье на фоне малиновых портьер ресторана.
И едва слышно выдохнул:
— Чтоб тебя...
Но он знал, от Джейн так легко не избавиться. Лучше б он не встречал ее сегодня! Что же в ней такого, что так чертовски тревожит?
На следующий день он забыл о ней. Это был их с Нелл последний день.
Все закончилось слишком быстро.
Кончился сон — настало пробужденье. Нелл вновь оказалась в госпитале. Ей показалось, что она и не уезжала. Она в отчаянии ждала почту — первое письмо от Вернона. Оно пришло — более страстное, более пылкое, чем обычно — как будто он забыл о цензуре. Нелл носила его на сердце, и несмываемые чернила отпечатались у нее на коже. Она написала ему об этом.
Жизнь шла свои чередом. Доктор Ланг уехал на фронт, его заменил пожилой врач с бородой, который приговаривал: «Благодарю, сестра, благодарю» каждый раз, когда ему подавали полотенце или белый халат. Время тянулось медленно, большинство коек пустовало, и это вынужденное бездействие утомляло Нелл больше, чем работа
Однажды, к ее великому удивлению и радости, приехал Себастиан. Он прибыл в увольнение и заглянул ее проведать, как и обещал Вернону.
— Так ты его видел?!
Себастиан ответил утвердительно: его взвод только что сменился со взводом Вернона
— И как он — в порядке?
— Да-да, в полном порядке.
То, кокон это сказал, встревожило Нелл. Пришлось поднажать на Себастиана, и он нахмурился, не зная, что ответить.
— Нелл, это трудно объяснить. Вернон — странный малый, всегда таким был. Он убегает от реальности.
Себастиан предупредил гневный возглас, готовый сорваться с ее губ.
— Я имею в виду совершенно не то, что ты подумала Не то, что он боится. Ему чертовски повезло, он вообще не знает, что такое страх. Я ему завидую. Но дело не в этом. Дело во всей этой кошмарной жизни. Грязь, кровь, мерзость, шум — и шум более всего! Шум, методично повторяющийся в одно и то же время. Даже меня это сводит с ума — что же должен чувствовать Вернон?
— Но что ты имел в виду, когда говорил, что он убегает от реальности?
— Да то, что он не видит того, что происходит. Он боится сильных переживаний, поэтому делает вид, что для них нет повода. Если б он только признал, как я, что война — это мерзость и грязь, все было бы в порядке. Но он словно повторяет ту историю с роялем — он не хочет взглянуть на происходящее прямо и честно. А нет ничего хуже, чем говорить «этого просто не существует», когда оно действительно существует] Но он всегда так. И сейчас он в прекрасном настроении — он всем доволен — а это противоестественно. Я боюсь за.. Да я и сам не знаю, чего боюсь! Но зато я точно знаю, что нет ничего хуже, чем обманывать себя. Вернон — музыкант, и нервы у него — как у любого музыканта. Самое худшее — то, что он сам себя не знает. И никогда не знал.
Нелл разволновалась.
— Себастиан, чем же это может обернуться?
— Возможно, вообще ничем. Я бы мечтал, чтобы Вернон получил легкое и наименее болезненное ранение и вернулся с фронта лечиться.
— Я бы тоже очень этого хотела
— Нелл, бедняжка. Как, должно быть, все это тяжело. Хорошо, что я не женат.
— А если бы ты был женат... — Нелл запнулась, но продолжила — Ты хотел бы, чтобы твоя жена работала в госпитале, или было бы лучше, чтоб она просто сидела дома?
— Рано или поздно все начнут работать. Я бы советовал сделать это как можно скорее.
— А Вернон против того, что я работаю.
— Это еще одна попытка бегства от действительности — плюс реакционный дух, который он унаследовал и никогда не изживет. Рано или поздно ему придется признать тот факт, что женщины могут работать, но в душе он никогда не смирится с этим.
Нелл вздохнула.
— Как меня все это тревожит!
— Знаю. А я еще добавил тебе повод для переживаний. Но я очень люблю Вернона, он — мой единственный друг. И я решил, что, если поделюсь с тобой, ты сможешь убедить его — как бы это сказать — открыться, дать себе волю — хотя бы с тобой. Но, возможно, с тобой он и так более откровенен?
Нелл помотала головой.
— Он только шутит, когда разговор заходит о войне.
Себастиан присвистнул.
— Ладно, при следующей встрече добейся от него хоть слова, растормоши его.
Внезапно Нелл резко спросила:
— Ты думаешь, с Джейн он был бы более откровенен?
— С Джейн? — Себастиан сильно смутился. — Не знаю. Возможно. Это зависит от многих вещей.
— Но ты ведь об этом подумал! Почему? Скажи мне, почему? Она более чуткая, да?
— О Боже, конечно, нет! Джейн нельзя назвать чуткой в прямом смысле этого слова. Скорее, она — провокатор. Она раздражает тебя — и правда выскакивает наружу. Она заставляет тебя показаться с той стороны, которую ты хотел бы спрятать. Никто лучше Джейн не умеет выбить из седла..
— Она имеет большое влияние на Вернона?
— Нет, я бы не сказал. А если даже я ошибаюсь, это уже не имеет значения. Две недели назад она отправилась добровольцем в Сербию.
— Вот как! — Нелл глубоко вздохнула и улыбнулась. Почему-то ей стало легче.
знаешь, ты снишься мне каждую ночь. Обычно ты нежна со мной, но иногда превращаешься в жестокое, холодное и далекое существо. Это ведь не может быть правдой? Только не сейчас. Любимая, сойдут ли когда-нибудь несмываемые чернила?
Нелл, сокровище мое, я не верю в то, что меня убьют, но если бы это случилось — какая разница? Нам было дано так много! Ты навсегда запомнила бы меня счастливым и влюбленным в тебя, правда, милая? Я бы продолжал любить тебя даже после смерти. Это — единственная частичка меня, которая никогда не умрет. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя...»
Раньше он никогда так не писал. Она положила письмо туда же, что и предыдущее.
В тот день в госпитале она была рассеянна, все забывала. Пациенты это заметили и стали над ней подшучивать:
— Сестра грезит наяву, — поддразнивали они. Она смеялась в ответ.
Каким прекрасным, каким необыкновенно прекрасным было это ощущение — быть любимой. Сестра Вестхевен была не в настроении, Поттс ленилась больше обыкновенного, но какое это имело значение? Никакого.
Даже массивной сестре Дженкинс, пришедшей на ночное дежурство в мрачном, как всегда, настроении, не удалось заразить Нелл своим унынием.
— Надо же, — говорила сестра Дженкинс, надевая нарукавники и поправляя воротничок, сдавивший тройной подбородок, — третий номер жив? Удивительно. Я не думала, что он протянет еще день. Значит, умрет завтра, бедолага. (Сестра Дженкинс все время предсказывала, что пациент умрет завтра, и тот факт, что ее прогнозы не сбываются, почему-то не прибавлял ей оптимизма.) Не нравится мне, как выглядит восемнадцатый — последняя операция была совершенно бесполезна. У восьмого скоро наступит ухудшение, если я не ошибаюсь. Я сказала об этом доктору, но он меня не слушает. А что это вы, сестра, стоите здесь? — неожиданно грубо добавила она — Нет никакой необходимости задерживаться. Закончили — уходите.
Нелл приняла это милостивое разрешение удалиться. Она прекрасно знала, что, если бы не задержалась, сестра Дженкинс сказала бы:
— Что это она так торопится — не может задержаться даже на минуту сверх нормы?
Дорога домой занимала у нее двадцать минут. Ночь была звездной и ясной, Нелл с удовольствием шла пешком. Если б только Вернон мог идти рядом!
Она тихонько открыла дом своим ключом. Хозяйка всегда ложилась спать рано. В прихожей на подносе лежал оранжевый конверт.
Она все поняла..
Она сказала себе, что это неправда, что это не может быть правдой, что он всего лишь ранен — конечно, он всего лишь ранен... Но она уже знала, что это не так.
Ей вспомнилась фраза из письма, которое она получила сегодня утром:
«Нелл, сокровище мое, я не верю в то, что меня убьют, но если бы это случилось — какая разница? Нам было дано так много!»
Он никогда не писал так раньше... Значит, он знал заранее, он предчувствовал. Так бывает с тонко чувствующими людьми.
Она стояла замерев, сжимая в руке телеграмму. Вернон — ее возлюбленный, ее муж... Она стояла еще долго...
Наконец вскрыла конверт и прочла телеграмму, в которой говорилось, что, к великому прискорбию, лейтенант Вернон Дейер убит в бою.
Заупокойная служба по Вернону Дейеру проходила в старой церкви деревни Абботсфорд. Его отца в свое время отпевали там же. Двум последним Дейерам не суждено было лежать в фамильном склепе. Один остался в Южной Африке, другой — во Франции.
В памяти Нелл этот день оказался словно заслоненным монументальной фигурой миссис Левинн, затмевавшей собой все остальное. Сама Нелл вынуждена была кусать губы, чтобы не забиться в истерике от смеха — так нелепо было все происходящее, так не вязалось с Верноном.
Ее мать тоже присутствовала, элегантная и чужая; дядя Сидней был одет в черный костюм и с трудом удерживался от того, чтобы не звенеть монетками в кармане и сохранять траурное выражение лица. Мира Дейер, в густой вуали, безостановочно рыдала. Но царила над всем происходящим миссис Левинн. После службы она тоже пришла в гостиницу, очевидно, относя себя к членам семьи.
— Бедный мальчик — наш бедный храбрый мальчик! Он всегда был для меня как второй сын!
Она была искренне расстроена Слезы градом катились на черный лиф ее платья. Она погладила Миру по плечу.
— Ну-ну, дорогая, не надо так убиваться. Право, не надо. Это наш долг, наш общий долг — держаться. Вы подарили его стране. Вы не могли бы сделать большего. С вами Нелл — она сохраняет твердость духа
— Самое дорогое, что у меня было, — всхлипывала Мира — Сперва муж, теперь сын. Ничего не осталось.
Она уставилась в пространство невидящим взглядом, в ее заплаканных глазах застыло исступленное выражение утраты.
— Он был лучшим сыном на свете — мы были самыми близкими людьми друг для друга — Она схватила миссис Левинн за руку: — Вы поймете, что я чувствую сейчас, если Себастиан тоже...
По лицу миссис Левинн пробежала тень ужаса Она сжала руки.
— Я вижу, для нас принесли бутерброды и немного портвейна, — сказал дядя Сидней, стараясь сменить тему разговора — Очень кстати. Очень кстати. Мира, дорогая, может, выпьешь капельку портвейна? Ты столько пережила, тебе не помешает немного расслабиться.
Мира отмахнулась от вина испуганным жестом. Дяде Сиднею дано было почувствовать, что он проявил бессердечность.
— Нам всем надо держаться, — сказал он. — Это наш долг.
Его рука нырнула в карман, и раздалось позвякивание монеток.
— Сид!
— Извини, Мира.
К горлу Нелл снова подкатил безудержный смех. Ей не хотелось плакать. Ей хотелось хохотать, хохотать, хохотать... Ужасно — чувствовать себя так.
— Мне кажется, все прошло хорошо, — сказал дядя Сидней. — Право, очень хорошо. И большинство сельских жителей тоже смогли присутствовать. Было бы неприятно бродить вокруг «Могучих Братьев», не правда ли? Хорошо, что мы получили утром письмо, предоставляющее имение в наше полное распоряжение на один день.
— Ненавижу это место, — безумно воскликнула Мира, — ненавижу и всегда ненавидела!
— Полагаю, Нелл, вы уже переговорили с юристом? Как я понял, Вернон составил очень простое завещание, уходя на фронт — он все оставил вам. В этом случае, аббатство «Могучие Братья» принадлежит теперь вам. Оно не закреплено за наследниками, да наследников из рода Дейеров и не осталось.
Нелл ответила:
— Спасибо, дядя Сидней. Я была у юриста Он очень любезно мне все объяснил.
— Это больше, чем обычно в состоянии сделать юристы. Как правило, они все усложняют, даже самое простое. Это не мое дело — давать вам советы, но мне также известно, что, кроме меня, в вашей семье нет мужчин, которые могли бы взять это на себя. Самое лучшее, что вы можете сделать с «Могучими Братьями» — это продать имение. Денег на его содержание нет. Вы понимаете?
Нелл понимала, и очень хорошо, к чему весь этот разговор. Дядя Сидней недвусмысленно давал понять, что ей не достанется ни цента из денег Бентов. Мира завещает все своей семье. Это, конечно, было так естественно. Ни на что другое Нелл и не рассчитывала.
Надо сказать, дядя Сидней сразу же задал Мире вопрос, не ждет ли Нелл ребенка. Мира сказала, что вряд ли. Дядя Сидней заметил, что неплохо было бы узнать наверняка. «Не знаю, что гласит закон, но на сегодняшний день, если бы ты умерла, завещав деньги Вернону, они перешли бы к ней. Зачем испытывать судьбу?»
Мира ответила со слезами в голосе, что это жестоко с его стороны — предполагать, что она умрет.
— Да ничего подобного! Вы, женщины, все одинаковы. Кэрри дулась целую неделю, когда я заставил ее написать завещание. Но мы же не хотим, чтобы деньги ушли из семьи.
Кроме того, он не хотел, чтобы их деньги достались Нелл. Он ее не любил, считая, что Нелл в свое время перешла дорогу Энид. И испытывал неприязнь к миссис Верекер, которой всегда удавалось вогнать его в жар, при ней он чувствовал себя неуклюжим и не знал, куда девать руки.
— Нелл, конечно, посоветуется с юристом, — слащаво заметила миссис Верекер.
— Не думайте, что я вмешиваюсь, — парировал дядя Сидней.
Нелл почувствовала острый укол сожаления. Если б только она ждала ребенка! Но Вернон так боялся за нее. «Любимая, тебе будет так тяжело, если меня убьют, а ты останешься с ребенком на руках, со всеми этими заботами, переживаниями и почти без денег! Кроме того — никто ведь не застрахован! — ты тоже можешь умереть. А я не могу рисковать тобой». И действительно, тогда казалось лучше и разумнее подождать.
Но сейчас ей было очень жаль. И мамины утешения казались холодными и жестокими.
— Нелл, ты ведь не ждешь ребенка? Что ж, могу честно сказать, я рада Ты, естественно, снова выйдешь замуж, и только к лучшему, что у тебя не будет лишней обузы.
В ответ на горячий протест миссис Верекер лишь улыбнулась.
— Мне не следовало заговаривать об этом прямо сейчас. Но ты еще очень молода Вернон и сам хотел бы видеть тебя счастливой.
Нелл подумала:
«Никогда! Она ничего не понимает!»
— Что поделать, что поделать, все в жизни так грустно, — говорил мистер Бент, незаметно протягивая руку за бутербродом. — Цвет нации погибает. Но, несмотря ни на что, я горжусь Англией! Я горжусь тем, что я — англичанин. И мне приятно думать, что и я вношу свою лепту здесь так же, как наши мальчики — на фронте. Через месяц мы вдвое увеличим производство взрывчатки. Будем работать в две смены. Да, я могу честно признаться, что горжусь «Бентс».
— Должно быть, это приносит хорошую прибыль, — сказала миссис Верекер.
— Я смотрю на это с других позиций, — заявил мистер Бент, — с позиции того, что я служу своей стране.
— Полагаю, мы все пытаемся внести свой вклад, — вступила миссис Левинн. — Я устраиваю рабочие собрания два раза в неделю, и мне небезразличны судьбы всех тех несчастных девушек, которым в войну надо воспитывать детей.
— Что тут скажешь, — произнес мистер Бент. — Мы не должны допускать слабости. Англия никогда не была слабой.
— Ну, в любом случае мы должны заботиться о детях, — заметила миссис Левинн и добавила: — Как дела у Джо? Я думала, сегодня она будет здесь.
И дядя Сидней, и Мира смутились. Было ясно, что это, так сказать, «деликатный предмет разговора». Они попытались замять эту тему, объяснив, что у Джо работа в Париже, тоже связанная с войной, она очень занята, ее не отпускают.
Мистер Бент взглянул на часы.
— Мира, до поезда осталось совсем немного. Мы должны уехать сегодня Кэрри, моя жена, очень плохо себя чувствует. Именно поэтому она не смогла присутствовать на службе. — Он вздохнул. — Странно, насколько и вправду к лучшему может оказаться все, что ни делается. Мы с женой так расстраивались, что у нас нет сына А оказывается, нас просто Бог поберег. Подумать страшно, что бы мы сейчас переживали. Да, пути Господни неисповедимы...
Когда миссис Верекер и Нелл распрощались с миссис Левинн, которая довезла их до Лондона на машине, миссис Верекер сказала:
— Единственное, на что я действительно надеюсь, Нелл, так это на то, что ты не сочтешь своим долгом часто общаться с родственниками мужа У меня нет слов, чтобы выразить, насколько отвратительным было зрелище того, как эта женщина упивалась горем. Она едва ли не радовалась происходящему, хотя, вероятно, и предпочла бы традиционный гроб.
— Но, мама — она и вправду несчастна Она очень любила Вернона. Она же сказала — у нее ничего не было дороже него.
— Это просто фраза, которую нравится произносить таким, как она, но которая для них ничего не значит. Ты же не хочешь сказать, что Вернон обожал свою мамочку. Да он ее еле терпел! Между ними не было ничего общего. Он был Дейер до мозга костей.
Этого Нелл не могла отрицать.
Она задержалась в квартире матери еще на три недели. Миссис Верекер вела себя доброжелательно и тактично, насколько это было возможно. Она никогда не отличалась чуткостью, но проявила уважение к горю дочери и не давила на нее. В практическом отношении она оставалась, как всегда, на высоте. У Нелл было назначено несколько встреч с юристами, и миссис Верекер присутствовала на всех.
«Могучие Братья» все еще сдавались внаем. Срок истекал к концу следующего года, и юрист настоятельно рекомендовал продать имение, а не продлевать аренду. К удивлению Нелл, миссис Верекер, казалось, была не согласна с такой точкой зрения. Она предлагала снова сдать «Могучие Братья», но на меньший срок.
— Так много может произойти за пару лет, — сказала она.
Мистер Флемминг посмотрел на нее испытующим взглядом и, казалось, уловил смысл этой фразы. На секунду его взгляд задержался на Нелл, казавшейся еще моложе и прекраснее в траурном платье.
— Как скажете, — согласился он. — Действительно, многое может измениться. В любом случае, решение должно быть принято только через год.
Дела были улажены, и Нелл вернулась в госпиталь в Уилтсбери. Она чувствовала, что там и только там сможет хоть как-то существовать. Миссис Верекер не возражала Она доверяла своей интуиции и вынашивала собственный план действий.
Через месяц после гибели Вернона Нелл вернулась на отделение. Никто не заговаривал с ней о произошедшем, и она была благодарна «Продолжать жить, как обычно» стало девизом этого времени.
И Нелл продолжала жить.
— Сестра Дейер, там вас кто-то спрашивает.
— Меня? — Нелл была удивлена
Должно быть, это Себастиан. Только он мог приехать сюда, чтобы повидаться с ней. Хочет она видеть его или нет? Она не знала точно.
Но, к ее величайшему изумлению, это оказался Джордж Четвинд. Он объяснил, что проезжал через Уилтсбери и решил остановиться навестить ее. Он надеялся, что она согласится пообедать с ним.
— Я думал, вы работаете во вторую смену, — объяснил он.
— Меня только вчера перевели на утро. Но я спрошу разрешения у старшей медсестры. Сейчас не так много работы.
Разрешение было получено, и уже через полчаса она сидела напротив Джорджа Четвинда в ресторане отеля «Кантри», перед ней дымился ростбиф, а вышколенный официант водружал на стол широкое блюдо с капустой.
— Это единственное овощное блюдо, которое подают в этом ресторане, — пояснил Четвинд.
Говорить с ним было интересно, и он ни разу не коснулся ее утраты. Смысл его речей сводился к тому, что он не мог припомнить решения более отважного, чем желание Нелл вернуться сюда и продолжать работать.
— Я не могу выразить словами, как вы, женщины, восхищаете меня. Со всем справляетесь, беретесь за любую работу. Без суеты, без показного героизма, просто делаете свое дело — так, как будто это само собой разумеется. Мне кажется, англичанки — особые женщины.
— Каждый должен что-то делать.
— Понимаю. Я знаю, что это за чувство. Лучше делать все, что угодно, чем сидеть сложа руки, так?
— Да.
Она была благодарна ему. Джордж всегда все понимал. Он рассказал ей, что через пару дней собирается в Сербию для организации помощи раненым.
— Честно говоря, — признался он, — я стыжусь того, что моя страна не вступает в войну. Но она вступит, я уверен. Это лишь вопрос времени. А пока мы делаем все, что можем, чтобы помочь перенести ужасы войны.
— Вы хорошо выглядите.
Он помолодел по сравнению с тем, каким она его помнила Он был хорошо одет, загорел, седина в волосах подчеркивала скорее его индивидуальность, чем возраст.
— Я и чувствую себя хорошо. Не перегружаюсь. Работа по оказанию помощи потребует много сил.
— Когда вы отбываете?
— Послезавтра — Он помолчал и произнес уже другим голосом: — Скажите — вам не было неприятно то, что я навестил вас здесь? У вас нет ощущения, что я бесцеремонно вторгаюсь в вашу жизнь?
— Нет... Нет. Это очень мило с вашей стороны. Особенно после того, как я... как я...
— Вы должны знать — я никогда не держал на вас зла. Мне нравится в вас то, что вы следуете велению сердца Вы любили его, а меня не любили. Но это не значит, что мы не можем остаться друзьями, не так ли?
Он был настолько дружелюбен, в нем не было ни капли сентиментальности, и Нелл радостно с ним согласилась.
Он сказал:
— Прекрасно. И вы позволите мне делать для вас то, что делал бы друг? Я имею в виду — помогать вам во всем?
Нелл ответила, что будет только признательна.
На том и порешили. Он отбыл на машине почти сразу же после обеда, пожав Нелл руку и выразив надежду, что они встретятся вновь через полгода и что она обязательно даст ему знать, если ей потребуется помощь.
Нелл обещала.
Зима выдалась тяжелой для Нелл. Она простудилась, не придала этому значения и в итоге проболела около недели. Болезнь отняла у нее последние силы, она была уже не в состоянии работать в госпитале, и миссис Верекер увезла ее в свою лондонскую квартиру. Там Нелл начала медленно поправляться.
Появились проблемы, связанные с «Могучими Братьями». В имении надо было заменить крышу, установить новые водопроводные трубы, починить ограду.
Впервые в жизни Нелл почувствовала, как владение собственностью может отразиться на кошельке. Расходы на ремонт многократно превысили сумму ренты, и миссис Верекер пришлось срочно спасать положение, чтобы Нелл окончательно не погрязла в долгах. Они ограничивали себя во всем, за исключением тех дней, когда надо было показаться в обществе и получить деньги в кредит. Миссис Верекер едва сводила концы с концами. Правда, ей бы и этого не удалось сделать, не играй она в бридж. Она была первоклассным игроком, и ее выигрыши приносили небольшой, но регулярный доход. Целыми днями она просиживала за игорным столом в клубе, который не был закрыт в дни войны.
Жизнь Нелл была печальна и скучна Озабоченная вечной проблемой, где бы достать денег, не настолько оправившаяся, чтобы найти новую работу, она целыми днями просиживала дома, предаваясь невеселым размышлениям. Бедность в сочетании с раем в шалаше — это было одно, но бедность без любви, которая меняла бы все — совсем другое. Иногда Нелл задавала себе вопрос, как же она сможет вынести эту однообразную жизнь, которая мрачно и сурово ждет ее впереди. У нее не было сил. У нее просто не было сил...
Мистер Флемминг стал торопить с решением по поводу «Могучих Братьев». Срок аренды истекал через пару месяцев. Надо было что-то делать. Он не мог обещать сдать поместье по более высокой цене. Никому были не нужны большие дома без центрального отопления и современных удобств. Он настоятельно рекомендовал Нелл продать имение.
Да, он прекрасно знает, насколько дорого было это место ее мужу. Но поскольку она вряд ли сможет когда-нибудь позволить себе жить там...
Нелл признавала, что его слова не лишены здравого смысла, но все же попросила еще немного времени, чтобы подумать. Она не хотела продавать имение, но не могла отделаться от мысли, что, отдав «Могучие Братья», избавится от тяжелейшей ноши. В один прекрасный день мистер Флемминг позвонил и сообщил, что нашел очень хорошего покупателя для «Могучих Братьев». Он назвал сумму, которая во много раз превышала ее и даже его ожидания. Он настойчиво советовал, не откладывая, принять это предложение.
Нелл еще с минуту поколебалась — и дала согласие.
Было невероятно, насколько ей сразу стало легче. Освободиться от этого тяжкого бремени! Вернона все равно уже не вернешь, а этот дом и земля — просто не нужны, если нет денег, чтобы привести их в божеский вид.
Ее не расстроило даже письмо Джо, которое пришло из Парижа.
«Как ты могла продать „Могучие Братья"— зная, как много это место значило для Вернона?! Я ожидала от тебя чего угодно, только не этого».
Нелл подумала: «Джо ничего не понимает».
Она написала ответ:
«А что мне оставалось делать? Денег взять неоткуда, а в имении проблемы то с крышей, то с протечками, то с водой — и этому нет ни конца ни края. Я не могу больше влезать в долги. Я так устала, что хочу умереть...»
Три дня спустя она получила письмо от Джорджа Четвинда. Он спрашивал, можно ли приехать ее повидать, и сообщал, что хочет ей кое в чем признаться.
Миссис Верекер не было дома. Нелл принимала его одна. Четвинд с ходу выложил ей все — это он купил имение.
Поначалу она была в ужасе. Только не это! Только не Джордж в «Могучих Братьях». Но он очень толково ей все объяснил.
Конечно, так будет лучше, чем позволить совершенно незнакомым людям завладеть имением, не так ли? А они с матерью, он очень на это надеется, смогут время от времени приезжать туда погостить.
— Я хочу, чтобы вы знали — дом вашего мужа открыт для вас в любое время. Я внесу минимальные изменения. Вы сами посоветуете мне, что нужно переделать. И, согласитесь, лучше этим займусь я, чем какие-нибудь вульгарные идиоты, которые увешают его позолотой и подделками великих мастеров.
В конце концов Нелл даже удивилась, что до этого возражала Джордж лучше, чем кто бы то ни было. К тому же он такой добрый, он все понимает. А она устала, она так измотана! И внезапно Нелл разрыдалась. Она плакала у него на плече, а Джордж, обняв ее одной рукой, приговаривал, что все будет хорошо, что это из-за ее болезни... Никто не мог быть более отечески ласков.
Когда Нелл обо всем рассказала матери, миссис Верекер заметила;
— Я знала, что Джордж хочет купить имение, и это очень кстати, что он остановил свой выбор на «Могучих Братьях». Возможно, такую щедрую цену он предложил потому, что был когда-то влюблен в тебя.
То, что она употребила это «когда-то влюблен» в прошедшем времени, успокоило Нелл. У нее появились подозрения, что мама до сих пор надеется на «что-то» между ней и Джорджем Четвиндом.
То лето они провели в «Могучих Братьях». Других гостей, кроме них, не было. Нелл не приезжала в имение со времен детства и теперь испытывала глубокое сожаление, что они с Верноном не смогли пожить здесь. Дом был действительно красив, так же как прилегающий к нему сад и полуразрушенное аббатство.
Работы по реконструкции пребывали в самом разгаре, и Джордж советовался с Нелл по самым разным вопросам. Она начала испытывать интерес к делам, как будто сама являлась хозяйкой. Она была почти счастлива, вновь наслаждаясь роскошью, безмятежностью и свободой от забот.
Конечно, положив в банк деньги, вырученные за «Могучие Братья», она могла рассчитывать теперь на небольшой, но стабильный доход, однако ее страшила сама мысль о принятии ответственного решения, где жить и что делать дальше. С матерью она не чувствовала себя по-настоящему счастливой, а все старые друзья куда-то разъехались. Так что она с трудом представляла себе, что ждет, ее впереди.
«Могучие Братья» дали Нелл как раз то, чего ей не хватало — покой и отдых Нелл чувствовала, что здесь она укрыта от забот, что здесь она в безопасности. И боялась возвращения в город.
Наступил последний день. Джордж уговаривал их остаться подольше, но миссис Верекер заявила, что они больше не смеют злоупотреблять его гостеприимством.
Вечером Джордж и Нелл отправились на прогулку и долго бродили вдвоем. Неподвижный воздух был напоен ароматами.
— Мне было хорошо здесь, — сказала Нелл и вздохнула — Так не хочется ехать...
— Мне тоже очень не хочется, чтобы вы уезжали. — Он немного помедлил и тихо произнес: — У меня совсем нет шансов, Нелл?
— Не понимаю, о чем вы... — Но она знала, что он хочет сказать, она сразу поняла это.
— Я купил этот дом только потому, что надеялся — однажды вы поселитесь в нем. Я хотел, чтобы дом, который по праву принадлежит вам, стал действительно вашим. Нелл, вы не сможете жить одними воспоминаниями. И он — Вернон — тоже вряд ли хотел бы этого. Я уверен, что мертвые не ревнуют к счастью живых, что Вернон был бы рад тому, что вы любимы и что о вас есть кому позаботиться вместо него.
Упавшим голосом она проговорила:
— Я не могу... Не могу...
— Вы имеете в виду, что не можете забыть его? Я знаю. Но я буду очень нежен с вами, Нелл. Я буду любить вас и беречь. И я сделаю вас счастливой — по крайней мере счастливее, чем вы сможете быть, сражаясь с жизнью один на один. Я ни секунды не сомневаюсь в том, что Вернон был бы рад...
Так ли это? Если б она только знала! Но, пожалуй, Джордж прав. Возможно, кто-то решит, что это несправедливо, но все не так просто. Та жизнь, которая была у них с Верноном, неприкосновенна — и навсегда останется неприкосновенна Но сейчас — быть окутанной заботой и лаской, нежностью и пониманием... Джордж ведь нравился ей раньше...
И очень тихо она ответила «Да..»
Кто действительно разозлился, так это Мира Нелл получила от нее несколько длинных разгневанных писем.
«Как же быстро ты его забыла! У Вернона есть только один дом — в моем сердце. Ты никогда не любила его».
Дядя Сидней сложил руки замком и, повращав большими пальцами один вокруг другого, произнес:
— А у этой юной особы губа не дура..
И ответил ей формальным поздравлением.
Неожиданным союзником Нелл оказалась Джо, которая ненадолго приезжала в Лондон и навестила ее в квартире матери.
— Я очень рада, — заявила она, целуя Нелл. — Уверена, что Вернон тоже был бы рад. Ты не из тех, кто может жить сам по себе. Ты никогда этого не умела Тетю Миру не слушай. Я поговорю с ней. Женская доля — это сущий ад. Я думаю, с Джорджем ты будешь счастлива. А Вернон хотел бы видеть тебя счастливой, уж я-то знаю.
Поддержка Джо согрела Нелл больше, чем что бы то ни было. Джо всегда была ближе всех к Вернону. В ночь перед свадьбой Нелл встала на колени у кровати и устремила взгляд наверх, туда, где над изголовьем висела его шпага
Потом прижала ладони к закрытым глазам.
— Ведь ты понимаешь меня, любимый? Понимаешь? Я люблю только тебя и всегда буду любить только тебя... Вернон, Вернон, если бы я только знала, что ты понимаешь.
Она подалась вперед, как будто хотела, чтобы сама ее душа вырвалась наружу и задала ему этот вопрос. Он должен — он должен — узнать и понять ее...
В Голландии, в городе N, недалеко от границы с Германией, затерялась неприметная маленькая гостиница Сюда в один из вечеров 1917 года ввалился изможденный темноволосый юноша и на плохом голландском попросил приюта на ночь. Он тяжело дышал, в глазах застыло выражение тревоги. Анна Шлидер, толстая хозяйка гостиницы, осмотрела его сверху донизу в своей обычной неторопливой манере, прежде чем ответить. Затем сказала, что комната для него найдется. Фрида, ее дочь, отвела его наверх. Когда она вернулась, мать лаконично заметила:
— Сбежавший заключенный, англичанин.
Фрида кивнула, но ничего не ответила Взгляд ее ярко-синих глаз был мягок и сентиментален. У Фриды были свои причины интересоваться англичанином.
Она вскоре вновь поднялась наверх и постучала в дверь. Ей не ответили. Она постучала громче и вошла в комнату. Молодой человек просто не слышал ее стука — он был так измотан, что толком не осознавал того, что происходит вокруг. Много дней — недель — он балансировал на грани жизни и смерти, уходя от опасности, ни на минуту не позволяя себе расслабиться ни умом, ни телом. Теперь его силы иссякли, он словно впал в забытье и, неуклюже упав, лежал поперек кровати, наполовину свесившись вниз. Фрида постояла, посмотрела на него и наконец сказала
— Я приносить горячая вода.
— Ох, извините, — он попытался встать, — я не слышал, как вы вошли.
Она сказала — медленно и старательно выговаривая слова — на его родном языке:
— Вы есть англичанин — да?
— Да Да, то есть...
Он остановился, засомневавшись, можно ли говорить. Надо быть осторожнее. Хотя опасность уже позади — он за пределами Германии. Голова слегка кружилась. Диета из сырого картофеля, который он выкапывал на полях, не способствовала обострению ума Но он не забывал, что следует быть осторожным. Это становилось все труднее. Он ощущал себя так странно, ощущал потребность говорить и говорить — излить кому-нибудь душу теперь, когда это чудовищное напряжение наконец-то прекратилось.
Девушка смотрела на него серьезными, мудрыми глазами и качала головой.
— Я знаю, — сказала она, — вы пришли оттуда.. — ее рука указала в сторону границы.
Он смотрел на нее, все еще сомневаясь.
— Вы сбежали — да? Один уже был здесь — такой же, как вы.
Внезапно он ей поверил. Все хорошо, этой девушке можно доверять. Ноги подкосились, и он снова упал на кровать.
— Вы хотеть есть? Да. Я вижу. Я пойти принести что-нибудь.
Был ли он голоден? Наверное, да Сколько времени прошло с тех пор, как он ел в последний раз? День, два? Он не мог вспомнить. Остаток пути был похож на кошмар — он просто слепо шел вперед. У него были карта и компас. Он знал, в каком месте будет пересекать границу — ему был известен этот наиболее безопасный участок. Шансы были один против ста, но ему удалось использовать этот единственный шанс. В него стреляли, но промахнулись. Или все это было во сне? Он переплывал реку — да, это уже вернее... Нет, все было не так... Хорошо, он просто не будет об этом думать. Ему удалось сбежать, это главное.
Он наклонился вперед, сжав голову руками. Она раскалывалась от боли.
Очень скоро вернулась Фрида. Она принесла поднос с едой и огромную кружку пива. Пока он ел и пил, она молча смотрела на него. Результат был подобен волшебству. В голове прояснилось. Он мог здраво мыслить, он ощущал это теперь.
Он улыбнулся Фриде.
— Очень вкусно. Огромное вам спасибо!
Ободренная его улыбкой, она опустилась на стул.
— Знаете вы Лондон?
— Да, знаю. — Он слегка улыбнулся: она говорила так своеобразно... Но Фрида не улыбнулась в ответ. Она была предельно серьезна
— Там есть солдат. Вы знать его? Капрал Грин.
Он покачал головой, тронутый ее наивностью.
— Боюсь, что нет, — ответил он ласково. — Вы знаете, в каком полку он служит?
— Это был лондонский полк — лондонские стрелки. Больше она ничего не знала. Англичанин любезно предложил:
— Когда я буду в Лондоне, я постараюсь его разыскать. Если хотите, можете написать ему письмо.
Она смотрела на него, как будто сомневаясь. Потом сомнения рассеялись, и она сказала:
— Я буду написать ему — да
Она встала, собираясь идти, и коротко добавила
— Есть английские газеты — две английские газеты. Мой брат принес их из отель. Вы хотите их читать, да?
Он поблагодарил, и она принесла ему порванные «Ив» и «Скетч», протянув их даже с некоторой гордостью.
Когда она снова ушла, он разложил газеты рядом с собой и зажег сигарету — свою последнюю сигарету! Что бы он делал без этих сигарет, украденных еще там! Надо будет спросить Фриду, может быть, у них можно купить еще? У него есть деньги. Хорошая девушка, несмотря на толстые лодыжки и не самую привлекательную внешность.
Он достал из кармана маленькую записную книжку. Она была чистой, и он написал на белом листе: капрал Грин, лондонские стрелки. Он постарается сделать все, что сможет, для этой девушки. Он попробовал представить, что за история кроется за всем этим. Что капрал Грин делал в Голландии, в городке N? Бедняжка Фрида. Наверняка все было слишком банально.
Грин — это напомнило ему детство. Мистер Грин. Всемогущий, восхитительный мистер Грин — друг и защитник. Что за забавные персонажи рисует порой детское воображение...
Он никогда не рассказывал Нелл о мистере Грине. Возможно, у нее тоже был свой мистер Грин. Возможно, он есть у каждого ребенка Он подумал:
«Нелл... Милая Нелл...» — и его сердце дрогнуло.
Но он отогнал эти мысли. Теперь уже скоро... Бедняжка, сколько она, должно быть, выстрадала, узнав, что он взят в плен немцами! Но все позади. Скоро они снова будут вместе. Очень скоро. Нет, он не должен пока думать об этом. Есть цель — и надо идти к ней, не забегая вперед.
Он начал лениво перелистывать «Скетч». Кажется, появилось много новых спектаклей. Как это будет прекрасно — вновь ходить на спектакли! Портреты генералов — все такие грозные и воинственные... Портреты недавно поженившихся... Неплохо выглядят. Вот эти, например, но... Как же так...
Это неправда — этого не может быть... Еще один сон — кошмарный сон...
Миссис Вернон Дейер выходит замуж за Джорджа Четвинда. Первый муж миссис Дейер погиб в бою примерно год назад... Мистер Джордж Четвинд — американец, выполнявший ответственные общественные работы в Сербии.
Погиб в бою — да, такое могло произойти. Несмотря на все возможные меры предосторожности, ошибки действительно происходили. Вернону доводилось знать людей, объявленных погибшими. Такое случалось редко, но было возможно.
Естественно, Нелл могла во все это поверить — и вполне естественно, что она могла снова выйти замуж.
Что за чушь он несет! Нелл — снова выйти замуж! И так скоро. Выйти замуж за Джорджа Четвинда — этого седого Четвинда! Внезапно его пронзила острая боль. Он вдруг ясно представил себе Джорджа, черт бы его побрал — этого странного гнусного типа!
Да нет, это все неправда Неправда!
Он встал, стараясь успокоиться. Его слегка покачивало. Со стороны он был похож на пьяного.
Он спокоен — да-да, совершенно спокоен. Нельзя в это верить, нельзя даже думать об этом. Забыть — забыть, как будто ничего и не было. Это неправда — это не может быть правдой. Если только на секунду поверить, что это правда — тебе конец.
Он вышел из комнаты, спустился по лестнице. Встретил девушку по имени Фрида и сказал ей очень спокойно (как хорошо, что он так спокоен!):
— Я немного пройдусь.
И вышел вон, не замечая взгляда старой Анны Шлидер, вперившегося ему в спину, когда он проходил мимо. Фрида обратилась к ней:
— Он прошел по лестнице мимо меня, как будто... как будто... что с ним случилось?
Анна многозначительно постучала пальцем по лбу. Она никогда ничему не удивлялась.
Вернон шел по дороге вперед — быстрее, быстрее вперед. Он должен уйти, должен уйти подальше от того, что преследует его по пятам. Если б он только оглянулся, если б ему только пришло в голову оглянуться... но это не пришло ему в голову.
Все в порядке — все.
Просто нельзя думать. Мало ли что, неизвестное и темное, может быть сзади... быть сзади... Если не думать, то все в порядке.
Нелл — с ее золотыми волосами, с ее чудесной улыбкой. Его Нелл. Нелл и Джордж.. Нет, нет, НЕТ! Этого не будет, он еще успеет.
И вдруг, совершенно ясно, он осознал:
«Этой газете по меньшей мере пол года. Они уже пять месяцев как женаты».
Его закачало. Он подумал:
«Мне не вынести этого. Да, этого мне уже не вынести. Что-то должно случиться...»
Он слепо ухватился за эту мысль: что-то должно случиться...
Кто-то должен ему помочь. Мистер Грин. Что же там такое, что преследует его? Ах да — Зверь. Это Зверь.
Вернон слышал, как он приближается. Он быстро, испуганно оглянулся. Оказалось, что он уже за городом и идет вдоль дороги с насыпью по краям. Зверь быстро приближался, ухая и грохоча.
Зверь... Если б только можно было вновь вернуться к Зверю и мистеру Грину! Этот страх и это спасение из прошлого — они не ранят так больно, как Нелл и Джордж Четвинд. Джордж, Нелл, принадлежащая теперь Джорджу...
Нет, нет, это неправда — правда не может быть так жестока, — он не может больше думать об этом. Только не об этом, не об этом!..
Есть лишь один способ избавиться от всего этого, лишь один путь. Вернон Дейер сам загнал себя в угол — так не лучше ли выбрать дорогу в никуда...
В последний раз вспыхнуло в мозгу: Нелл—Джордж — нет! И усилием воли он вытолкнул их юн. Мистер Грин — добрый мистер Грин.
Он, шатаясь, шагнул на дорогу в тот самый момент, когда летящий прямо грузовик стал уходить в сторону, безуспешно пытаясь его обогнуть. Но было слишком поздно — его толкнуло и потащило вниз.
Последний обжигающий удар... Слава Богу, это уже смерть...
Во дворе гостиницы «Кантри» в Уилтсбери шоферы занимались машинами. Джордж Грин закончил осмотр большого «даймлера», вытер руки углом промасленной тряпки и выпрямился, довольный результатом работы. Это был жизнерадостный молодой человек, он улыбался, потому что вовремя обнаружил и устранил неполадку в машине, и теперь был горд собой. Он не спеша подошел ко второму шоферу, который заканчивал мыть «Минерву». Тот посмотрел на него снизу вверх.
— А, Джордж, привет! Ты уже все?
— Да.
— Твой босс — американец, так ведь? Ну и как он тебе?
— Нормально. Правда, нервный. Не ездит выше сорока.
— Возблагодари небо, что не возишь женщину, — вступил в разговор еще один, его звали Эванс. — Они все время меняют планы и понятия не имеют о том, как нормальные люди едят. Пикник, обед на лоне природы... А знаешь, в чем он заключается? Одно вареное яйцо и листочек салата!
Грин присел на бочку, стоящую рядом.
— Почему же ты не бросишь это дело?
— Не так-то легко найти работу в наше время, — ответил Эванс.
— Да уж, — согласился Грин и призадумался.
— А я вожу одну миссис с детишками, — продолжил другой шофер. — Что за чушь говорили в свое время про страну, которая достойно встретит своих героев! Нет, в тысяча девятьсот двадцатом году рассуждают уже иначе — если есть работа, держись за нее руками и ногами.
Он помолчал и добавил:
— Занятная штука — война. Меня ранило шрапнелью, дважды. После такого трудно не спятить. Жена до сих пор пугается, когда я вскакиваю среди ночи, как сумасшедший, кричу и понять не могу, где ж это я...
— Знаю, — отозвался Грин. — У меня то же самое. Когда хозяин нанял меня — это было в Голландии, — я вообще ничего не помнил, кроме собственного имени.
— Когда это было? После войны?
— Через полгода после перемирия. Я работал в гараже. Однажды меня сбили ребята, когда ехали пьяные на грузовике. Быстро протрезвели! Испугались и взяли меня с собой. Я здорово ударился головой, они выходили меня и оставили работать. Хорошие ребята. Когда появился мистер Блайбнер, я работал уже два года Пару раз он нанимал машину в нашем гараже, я его возил. Как-то мы разговорились, и он предложил взять меня шофером.
— Ты что, хочешь сказать, что до этого даже не пытался попасть домой?
— Да нет, как-то не стремился. Насколько я помню, у меня не осталось здесь родственников. Но есть смутное чувство, что были какие-то неприятности.
— Глядя на тебя, дружище, не подумаешь, что у тебя могут быть неприятности, — хохотнул Эванс.
Джордж Грин тоже рассмеялся. Действительно, он был самым что ни на есть жизнерадостным молодым человеком, высоким, темноволосым и широкоплечим, всегда готовым улыбнуться.
— Да уж, забот у меня немного, — заявил он не без хвастовства. — Думаю, я родился в рубашке.
И он пошел к гостинице, широко улыбаясь. Через пару минут он докладывал хозяину, что «даймлер» готов.
Мистер Блайбнер был высоким, худым американцем с явными признаками плохого пищеварения, но речь его звучала безукоризненно.
— Очень хорошо, Грин. Я собираюсь отобедать с лордом Датчетом. Абингворт Фрайерз. Это примерно в шести милях отсюда.
— Да, сэр.
— После этого я собираюсь посетить место под названием аббатство «Могучие Братья», недалеко от деревни Абботсфорд. Вам доводилось слышать о таком?
— Думаю, я что-то слышал о нем, сэр. Но я не знаю точно, как туда ехать. Я посмотрю по карте.
— Будьте так любезны. Полагаю, оно находится не более чем в ста милях отсюда — в направлении Рингвуда, если я не ошибаюсь.
— Очень хорошо, сэр.
Грин приложил руку к козырьку и удалился.
Нелл Четвинд вышла из гостиной через балконную дверь на террасу в «Могучих Братьях».
Стоял один из тех дней ранней осени, когда стихает биение жизни, все становится неподвижно, и сама природа замирает, словно без сознания. Бледно-голубое небо было как будто подернуто дымкой, и в воздухе клубился легкий туман.
Нелл облокотилась о большую каменную урну и посмотрела вокруг. Имение было красиво исключительно в английском духе. Сад и парк, ухоженные по всем правилам, смотрелись изысканно. Сам дом был продуманно и тщательно отреставрирован.
Привыкшая не поддаваться эмоциям, сегодня Нелл вдруг почувствовала, как дрогнуло ее сердце. Глядя на ограду из светло-красного кирпича, она мучительно захотела, чтобы Вернон увидел все это совершенство.
Четыре года замужества пошли ей на пользу, хотя Нелл изменилась. Из обворожительной юной нимфы она превратилась в красивую женщину, спокойную и уверенную в себе. Ее красота относилась к определенному типу, уже неизменному. Движения были плавны и неторопливы. Линии фигуры округлились. Одним словом, это был уже не бутон, но прекрасная раскрывшаяся роза
Из дома послышался голос:
— Нелл!
— Я здесь, Джордж, на террасе.
— Подожди, я сейчас тоже выйду.
Какой он милый! Ее губы тронула легкая улыбка. Идеальный муж! Возможно, это потому, что он—американец. Все говорят, что американцы — прекрасные мужья. Но для нее, конечно, Джордж был единственным и неповторимым. Их брак оказался счастливым. Да, она не испытывала к Джорджу тех чувств, которые испытывала к Вернону — но она невольно признавала, что так даже лучше. Всепоглощающая страсть, разрывающая тебя на куски, ни у кого не длится вечно. Этому находишь подтверждения сплошь и рядом — не длится.
Мятеж в ее душе постепенно утих. Она больше не вопрошала исступленно, зачем и почему Вернон был отнят у нее. Все в руках Божьих Сперва мы возмущаемся, но потом понимаем, что действительно все, что ни делается, — к лучшему.
Они с Верноном были очень счастливы вместе, и ничто не сможет омрачить то время или отнять у нее. Это навсегда останется с ней — тайным сокровищем, лежащим на дне души. Теперь она могла вспоминать Вернона без тоски и сожаления. Они любили друг друга, они все поставили на карту, чтобы быть вместе. Потом была эта страшная боль расставания, а теперь — покой.
Да, именно это преобладало сейчас в ее жизни — покой. Его подарил ей Джордж. Он окружил ее заботой, роскошью и лаской. Нелл надеялась, что стала ему хорошей женой, хотя и не любила его так, как Вернона. Но он был дорог ей — как же иначе? Спокойное и теплое отношение к нему стало тем самым чувством, с которым можно было прожить всю жизнь и ощущать себя в безопасности.
Да, именно так и было — она счастлива и чувствует себя в безопасности. Она хотела бы, чтобы Вернон об этом знал. Он был бы рад, в этом она уверена.
Джордж Четвинд вышел из дома и присоединился к ней. Он был одет как англичанин и очень напоминал сельского сквайра. Джордж совсем не постарел, даже наоборот. В руках он держал какие-то письма
— Я решил пригласить Драммонда на охоту. Думаю, будет славно.
— Я очень рада
— Мы должны обсудить, кого еще мы хотим позвать.
— Да, поговорим об этом за ужином. Я рада, что Хейи не смогут приехать. Побудем одни, ты и я.
— Я боялся, что ты устала от всех этих хлопот в городе, Нелл.
— Да, действительно пришлось посуетиться. Но это даже полезно. А здесь всегда так спокойно и тихо...
— Здесь чудесно, — Джордж с удовольствием посмотрел по сторонам. — Лучше этого места не сыщешь во всей Англии. В «Могучих Братьях» особая атмосфера
Нелл кивнула.
— Я понимаю, о чем ты говоришь.
— Не хочется даже вспоминать о том, что имение могло перейти в чужие руки — к Левиннам, например.
— Конечно. Это было бы неприятно. Но все равно Себастиан очень милый — и у него в любом случае превосходный вкус.
— Он хорошо знает, что надо публике, — сухо заметил Джордж. — Одна успешная премьера за другой, за исключением редких случаев, когда он демонстрирует, что им движет вовсе не жажда наживы. Кстати, он начал полнеть — еще не толстый, но, так сказать, в теле. Усвоил все формы маньеризма. В «Панч» на него была карикатура на этой неделе. Весьма остроумная.
— Себастиан мог бы позировать для карикатуристов за деньги, — улыбнулась Нелл. — Эти огромные уши и до смешного высокие скулы — представляешь, как он выглядел, когда был ребенком?
— Да, забавно думать, что вы играли все вместе, когда были детьми. Кстати, у меня сюрприз для тебя. Сегодня к нам на обед приедет кое-кто из твоих друзей, вы не виделись много лет.
— Не Джозефин?
— Нет. Джейн Хардинг.
— Джейн Хардинг! Но, Боже мой, откуда..
— Вчера я встретил ее в Уилтсбери. Она гастролирует с какой-то труппой.
— Джейн! Надо же, Джордж, я и подумать не могла, что вы знакомы!
— Мы познакомились, когда работали в Сербии. Я часто ее видел. Я писал тебе об этом.
— Правда? Не помню.
Что-то в ее интонациях насторожило его, и он спросил с тревогой:
— Дорогая, все ведь в порядке? Я думал, для тебя это будет приятной неожиданностью. Я считал Джейн твоей подругой. Если хочешь, я сейчас же...
— Нет-нет. Конечно же, я буду рада увидеться с ней. Просто я удивилась.
Джордж успокоился.
— Вот и хорошо. Кстати, она сказала мне, что некто Блайбнер, мой хороший знакомый, тоже сейчас в Уилтсбери. Я хотел бы показать ему руины аббатства — он интересуется такого рода архитектурными памятниками. Ты не против, если я и его приглашу к обеду?
— Нет, конечно же, не против. Обязательно пригласи.
— Пойду попробую ему позвонить. Хотел сделать это еще вчера, но как-то вылетело из головы.
Он вернулся обратно в дом. Нелл осталась одна на террасе и слегка нахмурилась. Джордж был прав: почему-то она была недовольна, что Джейн приедет к ним на обед. Она вдруг отчетливо осознала, что не хочет ее видеть. Уже одно только упоминание имени Джейн поколебало безмятежность этого утра. Нелл подумала: «Я была так спокойна, а теперь...»
Раздражение — да, она почувствовала раздражение. Она всегда боялась Джейн. Рядом с ней нельзя было быть уверенной ни в чем. Она — как бы это выразить? — все переворачивала с ног на голову. Она выводила из душевного равновесия, беспокоила — а Нелл не хотела беспокоиться.
Она подумала: «Ну почему Джорджу надо было познакомиться с ней в Сербии? Как все нескладно...» Это было неразумно. И что за нелепость — бояться Джейн! Что ей может сделать Джейн — сейчас? Бедная Джейн, как же она, должно быть, запуталась в жизни, раз гастролирует с какой-то труппой...
Не стоит забывать старых друзей, а Джейн — старый друг. Она должна знать, что Нелл умеет дружить. И, довольная собой, Нелл отправилась наверх переодеться. Она выбрала платье сизою цвета, с которым так удачно гармонировала нить жемчуга, недавно подаренная Джорджем на годовщину их свадьбы. Она готовилась особенно тщательно, движимая неясным женским чутьем.
«В любом случае, — думала она, — приедет еще Блайбнер, а это значительно упрощает дело».
Почему она считает, что надо что-то упрощать — этого она не смогла бы объяснить.
Джордж позвал ее в тот момент, когда она сделала последний взмах пуховкой.
— Приехала Джейн, — сообщил он. — Она в гостиной.
— А мистер Блайбнер?
— К сожалению, его уже пригласили на обед. Но он приедет позже.
— Понятно.
Нелл медленно спустилась вниз. Глупо так волноваться. Бедная Джейн — надо во что бы то ни стало быть с ней поласковее. Что за злая судьба — потерять голос и дойти до такой жизни.
Однако Джейн, казалось, и понятия не имела о том, какая злая у нее судьба. Непринужденно раскинувшись на диване, она беспечно и с видимым удовольствием рассматривала комнату.
— Привет, Нелл, — сказала она — Что ж, неплохо вы здесь устроились.
Это было возмутительное замечание. Нелл оцепенела С минуту она не знала, что сказать. Она посмотрела Джейн в глаза и встретила злой и насмешливый взгляд. Они пожали друг другу руки, и одновременно Нелл произнесла:
— Я не понимаю, о чем вы.
— Обо всем. Великолепный дом. Лакей, подобающий обстановке. Дорогой повар. Неслышно ступающие слуги. Возможно, горничная-француженка Ванны, приготовленные с новейшими бальзамами и солями. Пять или шесть парков. Роскошные лимузины. Шикарная одежда И, как я вижу, настоящий жемчуг! Вам все это страшно нравится, не так ли? Уверена, что так.
— Расскажите мне о себе, — предложила Нелл, опускаясь на диван рядом с Джейн.
Джейн прищурилась.
— Что ж, достойный ответ. И я его заслужила Извините, Нелл, я была груба Но вы вошли, такая высокомерная и снисходительная, — а я терпеть не могу, когда люди держатся снисходительно.
Она встала и принялась ходить по комнате.
— Вот, значит, какой он, дом Вернона, — тихо сказала она — Я никогда здесь раньше не была, только слышала его рассказы.
Она замолчала, потом отрывисто бросила
— Сильно вы все изменили?
Нелл объяснила, что они сохранили все, что было возможно. Шторы, обивку, ковры и прочее — пришлось заменить. То, что было раньше, совсем износилось. Добавили несколько ценных предметов мебели. Когда Джордж находил что-то, что вписывалось в обстановку, он это покупал.
Пока она говорила, Джейн не сводила с нее глаз, и Нелл чувствовала себя неуютно под этим ничего не выражающим взглядом.
Джордж вошел, когда она еще не закончила свои объяснения, и они перешли в столовую.
За обедом разговор зашел сначала о Сербии, о друзьях, убитых там. Затем перешли к делам Джейн. Джордж деликатно осведомился о голосе и выразил сожаление, которое он испытывает, да и все, конечно, тоже. Джейн говорила об этом вполне спокойно.
— Это моя вина. Я предпочитала музыкальные партии, для которых мой голос не был приспособлен.
Себастиан Левинн, продолжала она, прекрасный друг. Он решил поставить в Лондоне спектакль, в котором она будет исполнять главную роль, но она решила сперва поднабраться опыта.
— Конечно, для исполнения оперы тоже было необходимо актерское мастерство. Но все равно приходится многому учиться — например, учиться говорить со сцены. И потом, воздействие на зал должно быть другим — более утонченным, не слишком нарочитым.
Через год, сказала Джейн, она будет играть в драматической версии «Тоски» в Лондоне.
Затем, оставив разговоры о себе, она спросила о «Могучих Братьях». Какие у Джорджа планы на этот счет, какие идеи? И Джордж заговорил как настоящий сельский сквайр.
Ни в голосе, ни в глазах Джейн не чувствовалось насмешки, но тем не менее Нелл ощущала себя страшно неловко. Ей хотелось сделать так, чтобы Джордж замолчал — чтобы он перестал говорить с таким видом, словно это его предки много веков подряд жили в «Могучих Братьях». Ведь это же нелепо...
После обеда они все вместе снова вышли на террасу, но тут Джорджа позвали к телефону, и он оставил их, извинившись. Нелл предложила прогуляться по парку, Джейн не возражала.
— Хочу все здесь посмотреть, — сказала она.
Нелл подумала: «Она хочет посмотреть, где жил Вернон. Она приехала только из-за этого. Но для нее Вернон никогда не был тем, чем для меня».
Она ощутила острую потребность оправдаться перед Джейн, чтобы она увидела.. Увидела что? Этого Нелл и сама не знала, но чувствовала, что Джейн осуждает ее — смертельно осуждает.
Внезапно она остановилась около длинного цветочного бордюра из осенних маргариток у старой светло-кирпичной стены, вдоль которой они шли.
— Джейн, я хочу вам сказать... объяснить...
Она замолчала, приводя мысли в порядок. Джейн взглянула на нее вопросительно, но промолчала
— Вы, должно быть, считаете, что я поступила... отвратительно, выйдя замуж второй раз, когда прошло еще так мало времени...
— Вовсе нет, — сказала Джейн. — Вы поступили вполне разумно.
Нелл вовсе не это хотела услышать. Она хотела знать мнение Джейн.
— Я очень любила Вернона, очень] Когда его убили, я думала, что умру. Я не шучу. Но я также знала, что он не хотел бы видеть, как я страдаю. Мертвые не хотят, чтоб мы страдали...
— Правда?
Нелл удивленно уставилась на нее.
— Да нет, я понимаю, что вы просто повторяете то, что слышали много раз, — пояснила Джейн. — Мертвые хотят, чтобы мы держались, крепились и продолжали жить. Им больно видеть нас несчастными. Так говорят — но я не вижу никаких оснований для столь оптимистичных выводов. Мне кажется, все это выдумали те, кто хочет облегчить себе жизнь. Далеко не все живые могут похвастаться самоотверженностью, так почему же ее приписывают мертвым? Среди них может быть множество эгоистов — если мертвые продолжают существовать, то существуют такими же, какими были при жизни. Вряд ли они могут в одночасье преисполниться альтруизма. Меня всегда разбирает смех, когда я смотрю на безутешного вдовца, уплетающего завтрак за обе щеки на следующий же день после похорон, напыщенно приговаривая: «Мэри не хотела бы, чтоб я страдал». Откуда он знает? Мэри, возможно, плачет в это время и скрипит зубами (астральными, естественно) от досады, что вот она умерла, а он продолжает жить так, как будто ничего и не случилось. Есть масса женщин, которые обожают, чтобы вокруг них суетились. Почему же считается, что их характер должен измениться после смерти?
Нелл молчала. Какое-то время она не могла собрать мысли воедино.
— Я не хочу сказать, что Вернон был именно таким, — продолжала Джейн. — Возможно, он искренне желал вам не печалиться. Вам об этом лучше знать, потому что никто не был ему ближе, чем вы.
— Да-да, — подхватила Нелл. — Именно это я и хотела сказать. Я знаю, что он хотел, чтобы я была счастлива И он хотел, чтобы «Могучие Братья» принадлежали мне, чтобы я здесь жила
— Он сам хотел жить с вами здесь. Это не одно и то же.
— Да, но и то, что я живу здесь с Джорджем — не одно и то же по сравнению с тем, что могло бы быть с Верноном. Я хочу, чтобы вы поняли, Джейн. Джордж очень хороший человек, но я... но для меня... он никогда не будет тем, кем был Вернон.
После долгого молчания Джейн наконец произнесла
— Вам очень повезло, Нелл.
— Вы что, считаете, что вся эта роскошь что-то значит для меня? Да ради Вернона я бросила бы все, не раздумывая ни секунды!
— Сомневаюсь.
— Джейн! Вы...
— Вы думаете, что бросили бы, но... я сомневаюсь.
— Я уже сделала так однажды.
— Нет, тогда вы пренебрегли лишь возможностью стать богатой. Это разные вещи. Тогда все это еще не затянуло вас так глубоко.
— Джейн!
Глаза Нелл наполнились слезами. Она отвернулась.
— Простите, дорогая — я слишком груба. Вы не сделали ничего плохого. И вы, пожалуй, правы в том, что Вернон бы это одобрил. Вы нуждаетесь в том, чтобы о вас заботились и защищали. Но такая жизнь чревата последствиями — она разъедает душу, и когда-нибудь это станет ясно. Кстати, вы не поняли меня, когда я сказала, что вам повезло. Я имела в виду, что вам удалось пожить в двух разных мирах и получить от них все самое лучшее. Ведь если бы вы вышли замуж за Джорджа еще тогда, вы прожили бы всю жизнь с ощущением, что упустили нечто важное из-за своей трусости. А если бы Вернон остался жив, ваша любовь увяла бы, вы бы начали ссориться и наконец возненавидели друг друга. Однако все обернулось в вашу пользу, Нелл. Вы успели принести свою жертву, получили Вернона и сохранили в неприкосновенности то, что было между вами. Ничто уже не в силах разрушить красоту вашей любви. Но при всем при том вы получили еще вот это! — И она сделала широкий жест рукой.
Нелл не обратила внимания на последнюю фразу. Ее глаза стали влажными, она готова была расплакаться.
— Я знаю, — сказала она. — Все, что ни делается, к лучшему. Слышишь это с детства, а когда вырастаешь, начинаешь действительно понимать. Бог заботится о нас.
— Да что вам известно о Боге, Нелл Четвинд?
В голосе Джейн послышалось столько яда, что Нелл ошеломленно уставилась на нее. Джейн смотрела гневно и осуждающе, в ней не осталось и тени тепла, сквозившего еще минуту назад.
— Божья воля! Интересно, что бы вы говорили, если б она не совпала с тем, что удобно Нелл Четвинд? Вы ничего не знаете о Боге, иначе не рассуждали бы так, словно похлопываете Его по плечу в благодарность за то, что ваша жизнь легка и приятна Знаете, какая строка из Библии пугает меня? «В тот день призовет Господь твою душу и спросит...» Когда Господь призовет вашу душу, вам придется заглянуть в себя и посмотреть, есть ли она там!
Она перевела дыхание и тихо добавила
— Мне пора. Мне вообще не следовало приезжать, но я хотела посмотреть, где жил Вернон. Простите меня за то, что я наговорила Но вы так безнадежно самодовольны, Нелл. Вы не видите этого, но это правда Самодовольны — именно так. Вы ничего не замечаете вокруг, кроме себя самой. А как насчет Вернона? Сложилось ли все «к лучшему» для него? Или вы полагаете, что он хотел умереть, когда все для него только начиналось?
Нелл вызывающе вскинула голову.
— Я сделала его счастливым.
— А я и не говорю о его счастье. Я говорю о его музыке. И вы, и «Могучие Братья» — что вы можете значить? У Вернона был гений — нет, так нельзя говорить — он был рабом своего гения. А гений — это самый требовательный хозяин, ему в жертву приносится все, и ваше хваленое счастье — не исключение, если бы оно вдруг встало на его пути. Гению служат. Музыке был необходим Вернон, а он мертв. Вот о чем надо плакать, вот что имело значение, а вы даже не задумывались об этом. И я знаю почему, Нелл, — потому что вы этого боялись. Это могло помешать вашему покою, счастью и безопасности. Но поверьте мне, гений не может умереть...
Внезапно ее лицо просветлело, в глазах снова появилась насмешка, которую Нелл и раньше не могла выносить. Она сказала;
— Не переживайте, Нелл. Вы сильнее нас всех. Когда-то давно Себастиан говорил мне о вашей способности подстраивать действительность под себя. Он был прав. Вы выживете там, где мы все погибнем. Прощайте. Простите, что пришлось вас огорчить, но так уж я устроена.
Нелл осталась стоять, следя за удаляющимся силуэтом. Потом, сжав руки, она тихо выдохнула:
— Ненавижу тебя. Я всегда это знала...
День, начавшийся так хорошо, был испорчен. Слезы навернулись на глаза Нелл. Почему все не могут оставить ее в покое? И эта Джейн с ее нестерпимыми насмешками... Джейн — чудовище, просто чудовище. Она всегда знает, что именно может ранить тебя больнее всего.
Джо — и та сказала Нелл, что она правильно сделала, выйдя замуж за Джорджа Джо все поняла Боль и обида пронзали Нелл до самого сердца Почему Джейн так ужасно отнеслась к ней? Почему говорила все эти странные вещи про умерших — кощунственные вещи — в то время, как всем известно, что они хотели бы видеть нас бодрыми и счастливыми?
Наглость Джейн побудила Нелл спустя какое-то время бросить ей в спину мысленные обвинения. Да кто она такая, чтобы учить ее морали — сама жила неизвестно с кем и неизвестно чем занималась. Нелл почувствовала свое превосходство. Какими бы ни были нынешние нравы, все равно оставалось два типа женщин. И Нелл принадлежала к одному, а Джейн — к другому. Джейн была очень привлекательна — эти женщины всегда привлекательны. Поэтому-то Нелл и боялась ее в прошлом. Джейн обладала странной властью над мужчинами — она была порочна насквозь.
Погруженная в эти мысли, Нелл прогуливалась взад-вперед Ей не хотелось возвращаться домой. В любом случае, дел сегодня никаких нет. Надо бы написать пару писем, но сейчас она все равно не будет этим заниматься.
Она совершенно забыла о том, что к мужу должен приехать этот американец, и очень удивилась, встретив Джорджа с едва поспевающим за ним мистером Блайбнером. Американец оказался высоким, худым человеком, чрезвычайно педантичным. Он сдержанно похвалил дом. Сейчас, объяснил он, они направляются полюбоваться руинами аббатства. Джордж предложил Нелл присоединиться.
— Вы идите, — сказала она, — я вас догоню. Я хочу сходить за шляпой, а то солнце печет слишком сильно.
— Хочешь, я сам схожу, дорогая? — предложил Джордж
— Нет, спасибо. Лучше идите вперед, все равно вы пробудете там еще долго, я знаю.
— Что ж, вполне возможно, миссис Четвинд. Насколько я понимаю, у вашего мужа есть намерение отреставрировать старое аббатство. Это могло бы быть очень интересно.'
— О да, это один из наших многочисленных проектов, мистер Блайбнер.
— Вам очень повезло с этим местом. Кстати, я надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы мой шофер (безусловно, с любезного разрешения вашего мужа) побродил по парку. Это очень умный и воспитанный молодой человек, он никому не помешает.
— Конечно. И если он захочет, чуть позже дворецкий сможет показать ему дом.
— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, миссис Четвинд. Лично я считаю, что люди должны уметь ценить прекрасное, независимо от своего социального положения. Идея, которая могла бы в дальнейшем лечь в основу объединения Лиги Наций...
Нелл вдруг почувствовала, что она просто не в состоянии выслушать мнение мистера Блайбнера по поводу Лиги Наций, которое обещало быть долгим и нудным. Она извинилась и оставила их под предлогом жары.
Некоторые американцы страшные зануды. Как ей повезло, что Джордж не такой. Милый Джордж—он действительно почти идеален. Она вновь ощутила прилив того теплого чувства, с которого начинался сегодняшний день.
Какой же глупостью было позволить Джейн вывести себя из равновесия. И вообще, кто такая Джейн и какое имеет значение, что именно она думает о Нелл? Конечно, абсолютно ничего не значит. Просто у Джейн есть такая особенность — своего рода дар — расстроить кого угодно.
Но, слава Богу, все это уже позади. К Нелл вернулось ощущение надежности и безопасности. «Могучие Братья», Джордж, память о Верноне — все встало на свои места Она весело спустилась по лестнице, держа шляпу в одной руке, и на мгновение замерла перед зеркалом, надевая ее и прикалывая. Теперь она присоединится к мужу и мистеру Блайбнеру на руинах аббатства и будет совершенно обворожительна, чтобы мистер Блайбнер оценил и это.
Она спустилась по ступеням террасы в сад и пошла вдоль дорожки. Оказалось, времени прошло больше, чем она предполагала. Солнце клонилось к закату — к сказочному закату на фоне алого неба.
Около пруда, в котором разводили декоративных рыбок, стоял молодой человек в форме шофера. Он стоял к ней спиной, но обернулся на звук шагов и, приветствуя, приложил палец к козырьку.
Нелл стояла, оцепенев, и не могла пошевелиться, чувствуя, как холод подступает к ее сердцу.
Джордж Грин удивленно посмотрел на Нелл и воскликнул про себя: «Вот чудачка!»
Когда они приехали сюда, хозяин сказал:
— Это одно из самых красивых старинных имений в Англии, Грин. Я пробуду здесь по крайней мере час, а может быть, и больше. Я попрошу мистера Четвинда, чтобы он позволил вам тоже совершить прогулку.
Добрейший старикашка, снисходительно подумал Грин, но прямо-таки помешан на культурном подъеме, никого не может оставить в покое. И относится с чисто американским благоговением ко всему старинному.
Хотя место действительно оказалось очень красивым. Он огляделся и одобрительно посмотрел на дом. Где-то он уже видел все это, должно быть, на открытках. Он был не прочь прогуляться, как ему и предлагали.
Все здесь выглядело таким ухоженным. Кто же владелец? Какой-то американец? Да, похоже, в руках у этих американцев все деньги мира Интересно было бы узнать, кому изначально принадлежало имение. Кем бы он ни был, он, видимо, просто с ума сошел, раз продал все это.
И он с легкой завистью подумал: «Вот если б я родился знатным!.. Было бы неплохо унаследовать такой дом».
Он побродил по аллеям сада, заметил вдалеке нечто похожее на развалины, а там — две фигуры, в одной из которых узнал хозяина Какой он смешной, обожает руины.
Садилось солнце. Закат полыхал яркими красками, и на этом фоне «Могучие Братья» возвышались во всей своей красе.
Занятно, иногда кажется, что все это уже было! В какой-то момент Джордж мог бы поклясться, что однажды он уже стоял вот так же у пруда и любовался домом, возвышающимся на фоне огненного неба. Мог бы поклясться, что уже испытывал это внезапно возникшее щемящее чувство, почти переходящее в боль. Не хватало только одного — женщины с огненно-рыжими волосами.
Позади себя он услышал шаги, вздрогнул и обернулся. На секунду он почувствовал разочарование, потому что у молодой женщины, стоящей перед ним, из-под шляпы выбивались светлые, а не огненные волосы.
Он почтительно поднес руку к козырьку. Странная дама, подумал он. Она смотрела на него в упор, и кровь медленно отливала от ее лица В ее глазах застыл ужас. И вдруг, схватившись за горло, она отвернулась от него и побежала прочь.
Тогда-то он и подумал: «Вот чудачка!» И, решив, что она немного не в своем уме, отправился дальше гулять посаду.
Себастиан Левинн находился в своем офисе, вникая в детали одного щекотливого контракта, когда ему принесли телеграмму. Он небрежно вскрыл ее, так как получал по сорок-пятьдесят телеграмм в день. Но прочтя ее, замер, держа листок в руке. Потом сложил его пополам, убрал в карман и обратился к Льюису, своей правой руке.
— Разберись с этим как можно тщательнее, — отрывисто бросил он. — Мне срочно надо уехать из города.
Он не стал выслушивать протестующие возгласы помощника и вышел из комнаты. Отдав распоряжение секретарше отменить все назначенные встречи, Себастиан поехал домой, собрал чемодан и взял такси до вокзала Ватерлоо. Там он вновь достал и прочел телеграмму.
«Пожалуйста приезжай как можно быстрее срочно
То, что он не сомневался ни секунды, было доказательством его доверия и уважения. Он доверял Джейн, как самому себе, и если она сказала, что это срочно — значит, это срочно. Он откликнулся на ее зов, ничуть не сожалея о том, что его отъезд неизбежно вызовет осложнения в делах. Ни для кого на свете не стал бы он делать того же.
Прибыв в Уилтсбери, он поехал прямо в отель и спросил, в каком номере она остановилась. Там она и встретила его с распростертыми объятиями.
— Себастиан, дорогой мой, как же быстро ты приехал!
— Я выехал сразу же.
Он скинул пальто и бросил его на спинку стула:
— Что произошло, Джейн?
— Вернон.
Себастиан выглядел озадаченным.
— Что «Вернон»?
— Он не умер. Я его видела.
Себастиан внимательно посмотрел на нее, затем придвинул стул ближе к столу и сел.
— Послушай, Джейн, я знаю, что тебе это не свойственно, но один раз в жизни ты могла ошибиться.
— Я не ошибаюсь. Полагаю, военное ведомство могло совершить ошибку?
— Да, ошибки совершались, и не раз. Но их быстро обнаруживали, что и не удивительно. Если Вернон остался жив, то что он делал все это время?
Она покачала головой.
— Я не могу ответить на этот вопрос. Но я уверена, что видела Вернона так же ясно, как вижу тебя.
Она говорила отрывисто, но вполне уверенно. Себастиан пристально посмотрел на нее, затем кивнул.
— Расскажи мне.
Джейн рассказала ему обо всем спокойно и сдержанно.
— В Уилтсбери сейчас гостит американец, некто мистер Блайбнер. Я встречалась с ним в Сербии. Здесь мы просто столкнулись на улице и узнали друг друга. Он сказал, что остановился в отеле «Кантри» и пригласил меня на обед. Я согласилась. После обеда пошел дождь. Он и слышать не хотел о том, чтобы я возвращалась пешком. Сказал, что у него здесь машина и что его шофер меня отвезет. Так и произошло. Себастиан, шофером у него работает Вернон — ион не узнал меня.
Себастиан обдумывал услышанное.
— Ты уверена, что это не просто очень похожий на Вернона человек?
— Абсолютно уверена.
— Тогда почему Вернон тебя не узнал? Или он только сделал вид, что не узнал?
— Нет, я не думаю, что он притворялся. Уверена, что нет. Он выдал бы себя — вздрогнул или еще что-нибудь. Он не мог предполагать, что встретится со мной, поэтому не смог бы проконтролировать невольное изумление. А кроме того, он выглядит по-другому.
— В каком смысле по-другому?
Джейн задумалась.
— Это трудно объяснить. Веселым, беззаботным. И напоминает — совсем немного — свою мать.
— Просто невероятно, — сказал Себастиан. — Я рад, что ты вызвала меня. Если это и вправду Вернон, то сейчас заварится такая каша! Нелл вышла замуж, да и остальное... Нельзя, чтобы репортеры набросились на все это, как волки на добычу. Но какая-то информация в прессе должна будет появиться.
Он поднялся, прошелся взад-вперед.
— В первую очередь надо перехватить Блайбнера.
— Я позвонила ему и попросила приехать к половине седьмого. Я боялась его упустить, но не думала, что ты сможешь добраться так быстро. Блайбнер будет здесь с минуты на минуту.
— Молодец. Посмотрим, что он скажет.
Послышался стук в дверь, и им сообщили, что пришел мистер Блайбнер. Джейн вышла его встретить.
— Спасибо, что приехали, мистер Блайбнер, — начала она.
— Не стоит благодарности, — ответил американец. — Всегда рад вам служить. Кроме того, вы сообщили, что дело, в связи с которым вы хотели бы меня видеть, не терпит отлагательства.
— Да, это так. Познакомьтесь — мистер Себастиан Левинн.
— Тот самый Себастиан Левинн? Очень рад познакомиться с вами, сэр.
Мужчины пожали друг другу руки.
— А теперь, мистер Блайбнер, — сказала Джейн, — я перейду прямо к сути вопроса. Как давно работает у вас ваш шофер? Что вы можете о нем рассказать?
Мистер Блайбнер был крайне удивлен и даже не пытался это скрыть.
— Грин? Вы спрашиваете меня о Грине?
— Да.
— Ну что ж, — согласился американец, — я не имею ничего против того, чтобы поделиться с вами всем, что я знаю. Полагаю, вы не стали бы меня расспрашивать, если бы у вас не было на то веских причин. Я достаточно хорошо знаю вас, мисс Хардинг, чтобы доверять вам. Я нашел Грина в Голландии, почти сразу после объявления перемирия. Он работал в небольшом местном гараже. Узнав, что он англичанин, я заинтересовался. Я попросил его рассказать о себе, но он отвечал туманно. Сперва я решил, что он что-то скрывает, но потом выяснилось, что дело не в этом. У молодого человека что-то вроде помутнения рассудка. Он помнит, как его зовут и откуда он родом, но не более.
— Потеря памяти, — тихо сказал Себастиан. — Понятно.
— Он рассказал мне, что его отец был убит во время войны в Южной Африке. Он помнит, что тот пел в местном хоре, и помнит брата, которого почему-то называл белкой.
— И он был уверен, что его зовут именно так, как он говорит?
— Да. Дело в том, что у него была с собой записная книжка с этим именем, когда его сбил грузовик. Так ребята из гаража и узнали, кто он. Они спросили, его ли это фамилия — Грин. И он ответил «да» — Джордж. Все в гараже его очень любили за легкий характер и жизнерадостность. Я и сам никогда не видел Грина в плохом настроении. И вот я решил принять участие в судьбе молодого человека Я уже встречал несколько подобных случаев, когда люди теряли память в результате шока, так что не удивился. Он показал мне запись в своей книжке, и я навел справки. Вскоре причина потери памяти (а причина в каждом подобном случае всегда найдется) стала мне ясна Капрал Джордж Грин, служивший в лондонском стрелковом полку, стал дезертиром. Вот в чем было дело. Он струсил. Но, будучи в глубине души порядочным человеком, не смог взглянуть правде в глаза Все это я рассказал ему. Он мне ответил — очень удивленно: «Никогда бы не подумал, что я дезертир — только не дезертирство». Я объяснил, что именно поэтому он и не может ничего вспомнить — потому что он не хочет вспоминать.
Он меня выслушал, но вряд ли поверил. Мне до сих пор очень жаль его. Я решил, что нет никакой необходимости сообщать о нем в военные организации. Я взял его на службу и дал ему шанс начать все заново. И ни разу об этом не пожалел. Он великолепный шофер — пунктуальный, умный — хороший механик, а кроме того, беспрекословно подчиняется и всегда в хорошем настроении.
Мистер Блайбнер замолчал и вопросительно посмотрел на Джейн и Себастиана Его поразило, как серьезны и бледны стали их лица
— Это страшно, — прозвучал наконец низкий голос Джейн. — Страшнее этого ничего не могло случиться.
Себастиан тихонько сжал ее руку.
— Ничего, Джейн, все образуется.
Джейн поднялась, слегка дрожа, и обратилась к американцу:
— Думаю, теперь наша очередь объяснить вам, в чем дело. Видите ли, мистер Блайбнер, в вашем шофере я узнала своего друга, но он не узнал меня.
— Вот так раз!
— Но его зовут не Грин, — добавил Себастиан.
— Как? Значит, его взяли в армию под другом именем?
— Нет. Во всем этом пока что много неясного. Надеюсь, однажды мы все узнаем. Но пока, мистер Блайбнер, я просил бы вас никому не говорить о том, что вы узнали. В деле замешана его жена — и, Боже мой, столько еще всего...
— Многоуважаемый сэр, — сказал мистер Блайбнер, — можете мне поверить, я буду нем, как рыба. Но что же дальше? Вы хотели бы увидеться с Грином?
Себастиан взглянул на Джейн, она кивнула
— Да, — проговорил Себастиан медленно, — возможно, так будет лучше всего.
Американец встал.
— Он привез меня сюда и ждет внизу. Я немедленно отправлю его к вам.
Джордж Грин взлетел вверх по лестнице, как обычно, по-мальчишески перепрыгивая через ступеньку. Что могло так расстроить старикана, думал он, имея в виду хозяина. Какой-то он был странный.
— Последний этаж, дверь напротив лестницы, — только и сказал Блайбнер.
Джордж Грин громко постучал костяшками пальцев и прислушался. Чей-то голос ответил: «Войдите», и он открыл дверь.
В комнате находились двое — женщина, которую он вчера отвозил домой (и про которую подумал, что она — высший класс), и большой толстый человек с желтым лицом и сильно оттопыренными ушами. Он показался шоферу смутно знакомым. С минуту Грин стоял молча, а они смотрели на него в упор. Он подумал: «Что ж это происходит со всеми сегодня?» А вслух сказал, обращаясь к желтолицему джентльмену:
— К вашим услугам, сэр, — и добавил: — меня прислал мистер Блайбнер.
Желтолицый, казалось, с трудом очнулся.
— Да-да, — заговорил он, — все совершенно верно. Присаживайтесь — э-э — Грин. Вас ведь так зовут?
— Да, сэр. Джордж Грин.
Он деликатно присел на предложенный стул. Желтолицый джентльмен протянул ему портсигар и предложил: «Угощайтесь!» И все это время его глазки, маленькие глазки-бусинки, пристально всматривались в лицо Грина Ему стало неуютно под этим сверлящим, обжигающим взглядом. Что ж это творится со всеми сегодня?
— Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Для начала скажите: вы видели меня когда-нибудь раньше?
Грин помотал головой.
— Нет, сэр.
— Вы уверены? — настаивал тот.
В голосе Грина прозвучала слабая нотка сомнения.
— Я... Я сомневаюсь, сэр.
— Меня зовут Себастиан Левинн.
Лицо шофера прояснилось.
— Конечно, сэр, я видел вашу фотографию в газете. То-то я думаю, что мне ваше лицо знакомо.
Возникла пауза, затем Себастиан Левинн спросил как бы невзначай:
— Вы когда-нибудь слышали имя Вернон Дейер?
— Вернон Дейер, — задумчиво повторил Грин. Он нахмурился, озадаченный. — Мне это имя кажется знакомым, сэр, но я никак не могу вспомнить. — Он замолчал, складка между его бровей стала глубже. — Где-то я его уже слышал. — И добавил: — Джентльмен мертв?
— Такое у вас впечатление, да? Что джентльмен мертв?
— Да, сэр, и хорошо, что...
Он внезапно осекся и густо покраснел.
— Продолжайте, — подбодрил его Левинн, — что вы собирались сказать? — И проницательно добавил, догадавшись, в чем дело: — Он не был моим родственником.
Шофер понял, что от него хотят.
— Я хотел сказать: и хорошо, что умер, но я не уверен, что имею право так говорить. Я больше ничего не могу вспомнить о нем, у меня только ощущение, что... что ему лучше было уйти из жизни, так сказать. Что-то он натворил, да?
— Вы его знали?
Грин нахмурился еще сильнее, мучительно пытаясь хоть что-нибудь вспомнить.
— Простите, сэр, — извинился он наконец. — У меня еще с войны все перепуталось в голове. Не всегда могу ясно вспомнить то, что было. Не знаю, где я встречал мистера Дейера и почему он мне не нравился, но я был рад услышать, что он умер. Он был плохим человеком — уж можете мне поверить.
Повисло молчание, лишь изредка прерываемое слабыми всхлипами женщины, присутствующей при разговоре. Левинн обернулся к ней.
— Джейн, позвони в театр, — сказал он. — Ты не сможешь сегодня играть.
Она кивнула и вышла из комнаты. Левинн посмотрел ей вслед и быстро спросил:
— А миссис Хардинг вы видели раньше?
— Да, сэр. Я отвозил ее сегодня из гостиницы.
Левинн вздохнул. Грин посмотрел на него вопросительно.
— Это... это все, сэр? Простите, что я так мало сумел помочь. Я знаю, я немного... ну, странный после войны. Это моя вина Возможно, мистер Блайбнер уже рассказал вам — я... я не исполнил свой долг так, как следовало.
Его лицо вспыхнуло, но он решительно произнес последние слова. Может, старикашка уже все им объяснил? В любом случае лучше сказать самому. Но в то же время его больно пронзило чувство стыда. Он дезертир — человек, который сбежал! Мерзкая история.
Джейн Хардинг вернулась в комнату и села за стол на то же место. Она была еще бледнее, чем раньше, как показалось Грину. Интересные у нее глаза — бездонные, печальные. Узнать бы, о чем она думает. Может, они были помолвлены с этим мистером Дейером? Нет, если бы это было так, мистер Левинн не позволил бы ему говорить в таком духе. Возможно, это все из-за денег. Завещание или что-то в этом роде.
Мистер Левинн снова начал его допрашивать. На последние слова он не обратил внимания.
— Ваш отец, как я понимаю, был убит в войне с бурами?
— Да, сэр.
— Вы помните его?
— Конечно, сэр.
— Как он выглядел?
Грин улыбнулся. Это воспоминание было приятным.
— Дородным. С большими бакенбардами. С ярко-голубыми глазами. Лучше всего он вспоминается мне поющим в хоре. У него был баритон.
Грин радостно улыбнулся.
— Он был убит во время англо-бурской войны?
В глазах Грина промелькнуло внезапное сомнение. Казалось, он взволнован — сбит с толку. Он жалобно посмотрел на сидящих за столом с видом провинившейся собаки.
— Странно, — сказал он. — Я как-то не думал об этом. Он был бы слишком стар для войны. Он... И в то же время я готов поклясться — я уверен...
Потерянное выражение на его лице стало таким явным, что его собеседник произнес:
— Не берите в голову, — и продолжал: — Вы женаты, Грин?
— Нет, сэр.
Ответ был быстрым и уверенным.
— Кажется, в этом вы точно уверены, — улыбнулся мистер Левинн.
— Так и есть, сэр. От этого одни проблемы — от женщин. — Он осекся и взглянул на Джейн. — Извините.
Она слабо улыбнулась, сказав:
— Это не имеет значения.
На минуту его оставили в покое. Левинн повернулся к Джейн и что-то сказал так быстро, что Грин не расслышал. Что-то вроде:
— Необычайное сходство с Сиднеем Бентом. Раньше я никогда не замечал этого.
И они оба снова посмотрели на него. Внезапно ему стало страшно — безотчетно страшно, как в детстве, когда он боялся темноты. Он помнил этот страх. Существует что-то, чего он не знает, решил он, а эти двое знают. И это как-то связано с его прошлым.
Он подался вперед, страшно встревоженный.
— В чем дело? — резко спросил он. — Вы что-то знаете...
Они не отрицали этого — просто продолжали смотреть на него. Его страх перешел в ужас. Ну что же они не говорят ему? Они знают что-то, чего он не знает. Что-то страшное... Он повторил еще раз, и голос его срывался:
— В чем дело?!
Женщина встала — где-то в глубине сознания он отметил, что она двигается очень грациозно. Она была похожа на статую, которую он где-то видел. Она обогнула стол и положила руку ему на плечо. И сказала, уверенно и спокойно: «Все хорошо. Не бойся».
Но взгляд Грина продолжал вопрошать Левинна Этот человек знает — и собирается все ему рассказать. Что же это за страшная тайна, которую они знают, а он нет?
— Во время войны происходило много странного, — начал Левинн. — Иногда люди даже забывали, как их зовут.
Он многозначительно замолчал, но эта многозначительность ускользнула от Грина Мгновенно повеселев, он сказал:
— Ну, со мной все не настолько плохо. Я не забывал своего имени.
— Но ты забыл, — Себастиан помедлил и добавил: — На самом деле тебя зовут Вернон Дейер.
Это должно было произвести колоссальное впечатление, но не произвело. Сказанное показалось Грину просто нелепостью.
— Я — мистер Вернон Дейер? Вы хотите сказать, я его двойник или что-то подобное?
— Нет, я хочу сказать, что ты и есть Вернон Дейер.
Грин искренне рассмеялся.
— Я не могу поверить в это, сэр, и не стану играть в эту игру, даже если за это.мне пообещают титул и состояние. Каким бы сильным ни казалось мое сходство с этим человеком.
Себастиан Левинн перегнулся через стол и, медленно отчеканивая каждое слово, повторил:
— Ты... Вернон... Дейер...
Это произвело на Грина впечатление, он широко открыл глаза
— Вы шутите?
Левинн отрицательно помотал головой. Грин резко повернулся к женщине, стоящей рядом. Он заглянул ей в глаза и встретил серьезный утвердительный взгляд. Она произнесла очень тихо:
— Ты — Вернон Дейер. Мы оба это знаем.
В комнате воцарилась мертвая тишина Грину показалось, будто мир начал кружиться. Это было похоже на сказку, фантастическую и невероятную. Но в то же время что-то в этих двоих внушало ему доверие. Он неуверенно сказал:
— Но... но так не бывает. Нельзя забыть собственное имя!
— Бывает — раз ты забыл.
— Но... но, послушайте, сэр... я знаю, что я — Джордж Грин. Я... да просто знаю, и все тут!
Он торжествующе посмотрел на них, но в ответ Себастиан Левинн лишь неумолимо покачал головой.
— Я не знаю, как такое могло случиться, — ответил он. — Возможно, врач найдет объяснение. Я знаю одно — ты мой друг, Вернон Дейер. И в этом нет никакого сомнения.
— Но... но если это так, я тоже должен это знать.
Он был сбит с толку, напуган и уже ни в чем не уверен. Что за странная, болезненная реальность, которой нельзя доверять. Эти люди были добры к нему и совершенно нормальны — он им верил. Раз они это говорят, значит, все так и есть. Но что-то в глубине сознания продолжало сопротивляться. Им было жаль его, он чувствовал, и это его пугало. Было еще что-то, чего они пока не рассказали.
— Кто он? — спросил он резко. — Я имею в виду, этот Вернон Дейер?
— Ты родом отсюда Ты родился и провел большую часть своего детства в имении под названием «Могучие Братья».
Грин перебил его, пораженный.
— «Могучие Братья»? Так ведь я только вчера отвозил туда мистера Блайбнера! Вы говорите мне, что это мой родной дом, а я даже не узнал его?!
Он вдруг решил, что теперь спасен, и почувствовал презрение. Весь этот разговор — сплошная ложь! Ну конечно же! Он знал это с самого начала. Это честные люди, но они говорят неправду. Он почувствовал облегчение и радость.
— Потом ты переехал жить в Бирмингем, — продолжал Левинн. — Ты учился сперва в Итоне, затем в Кембридже. Позже ты отправился в Лондон и изучал там музыку. Ты написал оперу.
Грин просто-таки расхохотался.
— Тут вы ошибаетесь, сэр. Я не отличу одну ноту от другой.
— Разразилась война. Ты был произведен в офицеры и направлен в нестроевые части. Женился... — Себастиан сделал паузу, но Грин никак не отреагировал, — и уехал во Францию. Через год весной пришло сообщение, что ты убит в бою.
Грин недоверчиво уставился на него. Что за вздор несет этот человек? Сам он не помнил ничего из сказанного выше.
— Произошла какая-то ошибка, — сказал он уверенно. — Мистер Дейер, должно быть, был моим «двойником», как это принято называть.
— Это не ошибка, Вернон, — сказала Джейн Хардинг.
Вернон перевел взгляд с Себастиана на нее. То, как тепло и доверительно она это произнесла, убедило его лучше всего остального. Он подумал: «Это кошмар. Сон наяву. Так не бывает». Его всего начало трясти, он не мог остановиться.
Левинн встал, смешал несколько напитков, стоявших на подносе в углу, и принес ему.
— Выпей залпом, — сказал он. — Тебе станет лучше. Это шок.
Грин выпил. Это его успокоило. Дрожь немного утихла.
— Ради Бога, сэр, — проговорил он, — поклянитесь, что это правда!
— Клянусь, это правда, — ответил Себастиан.
Он придвинул стул и сел поближе к другу.
— Вернон, старина, ну неужели ты совсем меня не помнишь?
Грин отчаянно, мучительно вглядывался в его лицо. Что-то, казалось, промелькнуло, но очень слабо. Как больно, как больно пытаться вспомнить! Что-то было — но что? Он сказал неуверенно:
— Ты... вырос? — Он протянул руку и дотронулся до ушей Себастиана — Мне кажется, я помню...
— Он помнит твои уши, Себастиан! — воскликнула Джейн и, отойдя в сторону, опустила голову на каминную полку, заливаясь смехом.
— Прекрати, — Себастиан встал, налил еще один стакан и протянул его Джейн. — И для тебя лекарство.
Она выпила, отдала ему стакан и, слабо улыбнувшись, сказала
— Извини. Больше такое не повторится.
Грин продолжал совершать открытия.
— Ты... ты мне не брат, верно? Но ты жил поблизости. Да, ты — сосед...
— Все правильно, старина, — Себастиан потрепал его по плечу. — Не бойся, вспоминай дальше, скоро память вернется.
Грин посмотрел на Джейн и спросил вежливо и робко:
— Ты не... Ты моя сестра? Кажется, я что-то помню про сестру.
Джейн только покачала головой, будучи не в состоянии ответить. Грин вспыхнул.
— Извините. Мне не следовало...
Себастиан перебил его.
— У тебя не было родной сестры, но была двоюродная. Вы жили вместе. Ее звали Джозефин. Но мы называли ее просто Джо.
Грин задумался.
— Джозефин... Джо. Да, кажется, припоминаю что-то.
Он помолчал и еще раз надрывно спросил:
— Вы уверены, что меня зовут не Джордж Грин?
— Совершенно. Ты все еще считаешь себя им?
— Да... И вы говорите, я пишу музыку — сам? Серьезную, не регтайм?
— Серьезную.
— Все это какое-то... сумасшествие. Именно сумасшествие.
— Не волнуйся, — ласково сказала Джейн, — просто мы поторопились сказать тебе все сразу, не следовало этого делать.
Грин переводил взгляд с одного на другую. Он был потрясен.
— И что мне теперь делать? — беспомощно спросил он.
Себастиан ответил, мгновенно приняв решение:
— Ты должен остаться здесь, с нами. Ты пережил сильный шок. Со старым Блайбнером я все улажу. Он хороший человек, он поймет.
— Я не хотел бы, чтоб у него были проблемы из-за меня. Он был страшно добр ко мне.
— Он поймет. Кое-что я ему уже сказал.
— А как же машина? Я не хочу, чтобы на ней ездил кто-то другой. Я только-только привел ее в порядок, и ход у нее стал...
Он снова превратился в шофера, с его проблемами и заботами.
— Понимаю, понимаю, — нетерпеливо перебил Себастиан. — Но сейчас, дружище, самое главное — привести в порядок тебя. Мы наймем тебе первоклассного врача.
— При чем тут врач? — спросил Грин слегка враждебно. — Я совершенно здоров.
— Возможно, но врач все равно должен тебя осмотреть. И не здесь, а в Лондоне. Мы не хотим, чтобы поползли разные слухи.
Что-то в том, как он это сказал, заставило Грина снова покраснеть.
— Вы имеете в виду мое дезертирство?
— Нет-нет. По правде говоря, я вообще в это не верю. Нет, я говорил совсем о другом.
Грин вопросительно посмотрел на него. Себастиан подумал: «Ему все равно придется узнать об этом рано или поздно». Вслух он сказал:
— Видишь ли, твоя жена тоже думала, что ты умер. И она вышла замуж во второй раз.
Себастиан опасался, какую реакцию вызовут его слова. Но Грин, казалось, воспринял это с юмором.
— Да уж, неловко вышло, — усмехнулся он.
— Тебя это нисколько не огорчает?
— Как может огорчать то, чего не помнишь? — Он помолчал, словно впервые задумавшись над этим. — А мистер Дейер — в смысле, я — любил ее?
— В общем... да.
Но на лице Грина снова показалась улыбка
— А я-то был так уверен, что не женат! Но все равно... — его лицо вновь омрачилось, — все это так страшно!
Внезапно он взглянул на Джейн, словно ища защиты.
— Вернон, милый, — сказала она, — все будет хорошо.
Она помедлила и, как бы невзначай, спросила
— Ты говоришь, что отвозил мистера Блайбнера в «Могучие Братья». Ты никого там не встретил — из тех, кто там живет?
— Я видел мистера Четвинда.. и какую-то женщину, когда гулял в нижнем саду. Я решил, что это миссис Четвинд — такая светловолосая, симпатичная.
— А она — видела тебя?
— Да. Она как будто испугалась. Прямо побелела вся и задрожала, как заяц.
— Боже... — Джейн зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.
Грин стал размышлять вслух:
— Видимо, она решила, что знает меня. Она, должно быть, одна из тех, кто знал его — меня — когда-то, поэтому она и убежала Да, видимо, так и было.
Он был очень доволен своими выводами. Внезапно он спросил:
— А у моей матери рыжие волосы?
Джейн кивнула
— Так вот что это было...
Он виновато поднял глаза.
— Извините. Я просто кое о чем подумал.
— Я пойду поговорю с Блайбнером, — сказал Себастиан. — Джейн побудет с тобой.
Он вышел из комнаты. Грин, сидя на стуле, наклонился и обхватил голову руками. Он ощущал острое беспокойство и тоску — особенно рядом с Джейн. Совершенно ясно, что он должен знать ее — а он не знает. Она говорила «милый Вернон». Ужасно странно, когда люди знают тебя, оставаясь при этом совсем чужими. Если заговорить с ней, надо будет, видимо, называть ее Джейн — а он не может. Она чужая для него. Но, наверное, придется к этому привыкнуть. И они будут называть друг друга Себастианом, Джорджем и Джейн — нет, не Джорджем — Верноном. Какое глупое имя — Вернон. Возможно, и сам он был глупым.
«Я считаю, — сказал он про себя, отчаянно пытаясь осознать, кто же он на самом деле, — что я был глупым».
Он ощутил чудовищное одиночество — он был оторван от реальности. Он поднял голову и увидел, что Джейн смотрит на него. В ее глазах было столько сочувствия и понимания, что он почувствовал себя чуть менее одиноко.
— Очень страшно в первый момент, правда? — сказала она.
Он ответил вежливо:
— Очень трудно. Не знаешь... не понимаешь, где оказался ты сам и все, что тебя окружало...
— Я понимаю.
Больше она ничего не говорила, просто тихонько сидела рядом. Его голова опустилась на грудь. Он задремал. Прошло всего лишь несколько минут, но ему показалось, что он проспал много часов подряд. Джейн погасила все лампы, кроме одной... Он проснулся как от толчка Она быстро сказала
— Все хорошо.
Он уставился на нее, прерывисто дыша Значит, кошмар продолжается и невозможно проснуться. И надвигается что-то еще более страшное — что-то, чего он пока не знает, но оно точно есть. Вот почему все смотрят на него с такой жалостью.
Внезапно Джейн встала. И не понимая, что делает, он закричал:
— Останься со мной! Прошу тебя, пожалуйста, останься со мной!!!
Он не понял, почему вдруг ее лицо исказила такая боль. Что он такого сделал? Он повторил:
— Не покидай меня. Останься со мной...
Джейн вновь опустилась на стул рядом с ним и взяла его за руку. А потом очень нежно сказала:
— Я не уйду.
Он успокоился, позволил себе расслабиться. Через минуту-другую снова начал дремать.
На этот раз пробуждение было тихим. Та же комната, ничего не изменилось, его рука — в руке Джейн. Он робко заговорил:
— Ты... ты не моя сестра? Ты была.. Мы друзья?
— Да
— Хорошие друзья?
— Хорошие друзья.
Он замолчал. Но уверенность в его сознании росла и крепла Неожиданно он выпалил:
— Ты — ты моя жена, да?
Он был в этом уверен. Она мягко убрала руку. Он не мог понять выражения ее лица. Это его напугало. Джейн встала
— Нет, — сказала она наконец. — Не жена.
— Извини, я почему-то решил...
— Все хорошо.
И в эту минуту вошел Себастиан. Его взгляд устремился на Джейн. Ее губы изогнулись в слабой улыбке.
— Я рада, что ты пришел... Я... рада, что ты пришел...
Джейн и Себастиан продолжали разговаривать далеко за полночь. Что надо делать? Кому обо всем рассказать?
Была Нелл и ее право выбора. Решили, что ей надо рассказать в первую очередь. Для нее это жизненно важный вопрос.
Джейн согласилась со словами:
— Если она уже не знает.
— Ты думаешь, знает?
— Ну, вполне очевидно, что она столкнулась с Верноном лицом к лицу.
— Да, но она могла подумать, что это просто кто-то очень похожий на него.
Джейн молчала
— Как ты считаешь?
— Я не знаю.
— Но, черт возьми, Джейн, если бы она его узнала, она предприняла бы что-нибудь — разыскала его или Блайбнера Прошло уже два дня.
— Я знаю.
— Не может быть, чтобы она его узнала Она просто увидела шофера Блайбнера, и его сходство с Верноном так поразило ее, что она не выдержала и убежала
— Возможно.
— Джейн, что у тебя на уме?
— Мы-то узнали его, Себастиан.
— Ты узнала и рассказала мне.
— Но ты все равно узнал бы его, не правда ли?
— Да, пожалуй... Но я так хорошо его знаю...
Джейн резко сказала
— Так и Нелл тоже.
Себастиан проницательно посмотрел на нее и спросил:
— На что ты намекаешь, Джейн?
— Я не знаю.
— Нет, знаешь. В чем, ты полагаешь, дело?
Джейн подождала, прежде чем ответить.
— Думаю, Нелл неожиданно столкнулась с ним в парке и решила, что это Вернон. А потом убедила себя в том, что ее просто напугало случайное сходство.
— Так и я говорю практически то же самое.
Его немного удивило, что она покорно согласилась.
— Тогда в чем же разница?
— Почти ни в чем. Разве что...
— Что?
— И ты, и я — мы готовы были поверить в то, что это Вернон, даже если б это было и не так.
— А Нелл? Не настолько же она успела привязаться к Джорджу Четвинду...
— Нелл очень привязана к Джорджу. Но Вернон — единственный человек, которого она любила
— Вот и прекрасно. Или мы поступаем не верно? Чертова путаница... Как насчет его родственников? Миссис Дейер, мистера Бента?
Джейн ответила решительно:
— Сперва надо рассказать Нелл. Миссис Дейер начнет трубить об этом по всей Англии, как только узнает. А это нечестно ни по отношению к Вернону, ни по отношению к Нелл.
— Да, думаю, ты права Итак, я предлагаю следующее. Завтра везем Вернона в город и показываем специалисту — а потом уже будем следовать его советам.
Джейн согласилась, что так будет лучше всего. Она поднялась, чтобы идти спать. На лестнице она остановилась и обратилась к Себастиану:
— Интересно, правильно ли мы поступаем? Я имею в виду — пытаясь вернуть ему память. Он показался мне таким счастливым! Боже мой, Себастиан, таким счастливым...
— Ты имеешь в виду, будучи Джорджем Грином?
— Да Ты уверен, что мы правы?
— Совершенно уверен. Ни для кого не может быть благом находиться в противоестественном состоянии.
— Полагаю, оно действительно было противоестественным. Потому что выглядел он вполне нормальным и обыкновенным. И счастливым — вот от чего я не могу отделаться, Себастиан — счастливым... Ведь, согласись, никто из нас не счастлив, не правда ли?
Он не смог ответить.
Через два дня Себастиан приехал в «Могучие Братья». Дворецкий выразил неуверенность в том, что миссис Четвинд сможет его принять. Она плохо чувствует себя и не встает.
Себастиан назвал ему свое имя и заверил, что миссис Четвинд примет его. Дворецкий проводил его в гостиную и предложил подождать. Комната показалась Себастиану слишком пустой и тихой, хотя и была обставлена с небывалым шиком — совсем не такой она была во дни его детства. «Тогда это был настоящий дом», — подумал Себастиан и сам удивился такой мысли. Вскоре он понял, что имел в виду. Гостиная немного напоминала музей. Все было красиво, продуманно и гармонично. То, что не соответствовало обстановке, было убрано и заменено на более подходящее. Ковры, обивка, портьеры, обои — все было новое. «И стоит уйму денег», — профессионально отметил про себя Себастиан. Он увлекся подсчетами, безошибочно определяя стоимость окружающих предметов. В этом ему не было равных.
Полезное упражнение было прервано тем, что двери распахнулись и в комнату вошла Нелл с горящим от возбуждения лицом, на ходу протягивая ему руку.
— Себастиан! Вот так неожиданность! Я всегда считала, что на неделе ты слишком занят, чтобы покинуть Лондон — да и по выходным тоже!
— За последние два дня я потерял ровно двадцать тысяч фунтов, — угрюмо сказал Себастиан, прикладываясь к ее руке, — только из-за того, что забросил дела и пустил все на самотек. Как ты, Нелл?
— Я? Чувствую себя прекрасно!
«А выглядит она не так уж хорошо, — подумал Себастиан, когда румянец, вызванный его неожиданным появлением, сошел с ее лица — Да и дворецкий, помнится, сказал, что она лежит в постели». Нелл казалась усталой и изможденной.
Между тем она продолжала:
— Садись, Себастиан, а то ты стоишь так, словно опаздываешь на поезд. Джорджа нет, он в Испании. Уехал по делам, вернется только через неделю.
— Через неделю?
Это им на руку. Но что за неловкое положение... Нелл и понятия не имеет...
— Себастиан, ты так мрачен. Что-нибудь случилось?
Она задала вопрос просто так, но он ухватился за него, как за соломинку. Ему надо было с чего-то начать.
— Да, Нелл, — ответил он серьезно. — Дело в том, что кое-что действительно случилось.
Он слышал, как у нее перехватило дыхание. Глаза стали настороженными.
— Что именно?
Ее голос изменился, в нем появились неестественные нотки.
— Боюсь, то, что я скажу, потрясет тебя до глубины души. Это связано с Верноном.
— С Верноном?
Себастиан выждал немного и произнес:
— Вернон — жив, Нелл.
— Жив? — прошептала она. Ее рука потянулась к сердцу.
— Да.
Она не сделала ничего из того, что он ожидал увидеть — не упала в обморок, не зарыдала, не начала задавать вопросы. Она просто продолжала смотреть прямо перед собой. И тут его хитрый еврейский ум заподозрил неладное.
— Ты знала?
— Нет-нет.
— Я подумал — может, ты видела его позавчера, когда он был здесь?
— Так это и вправду был Вернон?!
Последние слова вырвались у нее словно крик. Себастиан кивнул. Все было именно так, как он и сказал Джейн. Нелл просто не поверила своим глазам.
— Ты решила, что это просто кто-то, очень похожий на него?
— Да-да, я так и подумала Как я могла поверить, что это Вернон? Он видел меня, но не узнал.
— У него потеря памяти, Нелл.
— Потеря памяти?
— Да.
Он рассказал ей обо всем как можно подробнее. Она слушала, но не так внимательно, как Себастиан ожидал. Когда он закончил, Нелл спросила
— Да, но что же теперь будет? К нему вернется память? Что мы должны сделать?
Он объяснил, что Вернон будет лечиться у хорошего специалиста Уже сейчас, во время сеансов гипноза, память частично восстанавливается. Окончательное восстановление не потребует много времени. Себастиан не вдавался в детали, справедливо рассудив, что ей это будет неинтересно.
— И тогда он вспомнит — все?
— Да.
Она вся как-то сникла, будто утонув в кресле. Ему вдруг стало невыносимо жаль ее.
— Ему не в чем обвинять тебя, Нелл. Ты не знала — никто не знал. Сообщение о его смерти не оставляло никаких сомнений. Это почти уникальный случай. Я слышал только об одном таком же. А в большинстве других сообщение о смерти опровергалось чуть ли не сразу. Вернон достаточно сильно любит тебя, чтобы понять и простить.
Она ничего не ответила, только закрыла лицо руками.
— Мы подумали, что пока — если ты согласна — лучше сохранить это в тайне. Ты скажешь, конечно, Четвинду. И тогда ты, он и Вернон сможете все спокойно обсудить...
— Не надо! Не надо! Не вдавайся сейчас в детали. Просто давай оставим все как есть — до тех пор, пока я не увижу Вернона
— Ты хочешь увидеть его прямо сейчас? Ты поедешь со мной в город?
— Нет, я не могу. Пусть он сам приедет сюда Его никто не узнает. Всех слуг сменили.
Себастиан медленно произнес:
— Хорошо... Я передам ему...
Нелл встала.
— Я... Я... Тебе лучше уехать, Себастиан. Я не могу больше. Правда, не могу. Все это слишком страшно. Подумать только, еще два дня назад я была так счастлива, так спокойна..
— Но Нелл, Вернон остался жив.
— Конечно-конечно, я имела в виду не это. Ты просто не понял. Это, конечно, прекрасно. Но сейчас — уйди, Себастиан. Ужасно, что приходится тебя вот так выгонять, но я просто больше не могу. Ты должен уйти.
Себастиан ушел. Он возвращался в город в недоумении.
Оставшись одна, Нелл вернулась в спальню и легла в постель, зарывшись в пуховое одеяло. Итак, это правда Это был Вернон. До приезда Себастиана она пыталась убедить себя в том, что этого не может быть, что это — нелепая ошибка, но ей уже не было покоя.
Что же теперь будет? Что скажет Джордж? Бедный Джордж. Он столько сделал для нее.
Конечно, были и другие женщины, которые повторно выходили замуж, а потом узнавали, что их первые мужья живы. Ужасное положение. Получается, что на самом деле она вообще никогда не была женой Джорджа.
Нет! Все это неправда. Этого не может быть. Бог не допустит...
Но, пожалуй, ей лучше не думать сейчас о Боге. Это напоминает о том, что говорила Джейн в тот день. В тот самый день.
Она вновь подумала, обуреваемая жалостью к самой себе: «Я была так счастлива..»
Поймет ли Вернон? Или будет винить ее? Конечно же, он захочет, чтобы она вернулась к нему. Или не захочет — теперь, когда она и Джордж... Что вообще думают мужчины?
Безусловно, можно получить развод и выйти замуж за Джорджа Но тогда поползет столько слухов... Как же все сложно!
Внезапно она опомнилась: «Но я люблю Вернона. Как я могу думать о разводе и замужестве, если я люблю Вернона? Он вернулся ко мне — вернулся с того света».
Она беспокойно заворочалась на кровати. Это была великолепная кровать в стиле ампир. Джордж привез ее из одного старинного французского замка. Идеальная кровать, второй такой не существует. Нелл окинула взглядом комнату — очаровательную комнату, продуманную до мельчайших деталей, утопающую в неброской роскоши.
Неожиданно она вспомнила волосяной диванчик и салфеточки в меблированных комнатах в Уилтсбери.
...Кошмар! Но они были счастливы там.
А что будет теперь? Она вновь посмотрела вокруг — уже новыми глазами. Конечно, «Могучие Братья» принадлежат теперь Джорджу. Или нет, раз Вернон вернулся? В любом случае, Вернон останется все так же беден — они не смогут позволить себе жить здесь... Джордж столько вложил в это имение... Мысли путались у нее в голове.
Она должна написать Джорджу — умолять его поскорее приехать. Просто сказать, что это срочно, и все. Он такой умный, он что-нибудь придумает.
Или, может, не стоит ему писать — хотя бы до тех пор, пока она не увидится с Верноном? Будет ли Вернон сердиться? Как все ужасно.
Слезы подступили к ее глазам. Она всхлипнула: «Это несправедливо, несправедливо. Я ничего плохого не сделала, за что мне все это? Вернон будет меня обвинять, но откуда мне было знать? Откуда мне было знать?»
И вновь в голове промелькнуло: «Я была так счастлива!»
Вернон внимательно слушал, стараясь вникнуть в то, что говорит ему врач. Тот сидел за столом напротив, высокий и худой человек, с глазами, которые словно видели насквозь и читали внутри тебя то, о чем ты даже не подозревал. И он заставлял тебя тоже прочесть это — увидеть то, что ты не хотел видеть, поднять на поверхность то, что было в глубине. Сейчас он говорил:
— Теперь, когда вы это уже вспомнили, расскажите мне еще раз о том, как увидели объявление о повторном замужестве вашей жены.
Вернон воскликнул:
— Разве обязательно повторять это снова и снова? Это было так страшно. Я не хочу больше думать об этом.
Тогда врач объяснил — серьезно, терпеливо и убедительно, — что именно из-за желания -«больше не думать об этом» и произошла потеря памяти. Теперь необходимо взглянуть правде в глаза, пропустить это через себя еще раз... В противном случае болезнь может возобновиться.
Они повторили все еще раз. Когда Вернону уже казалось, что он больше не выдержит, врач попросил его лечь на кушетку. Он дотронулся до его лба, коснулся рук, ног, сказал, чтобы он расслабился — уже расслаблен — отдыхает — проснется бодрым и счастливым... На Вернона снизошло умиротворение. Он закрыл глаза...
Вернон появился в «Могучих Братьях» через три дня. Он приехал на машине Себастиана Левинна. Дворецкому он представился как мистер Грин. Нелл ждала его в обитой белыми панелями комнатке, в которой его мать обычно сидела по утрам. Она поднялась ему навстречу, с трудом изобразив светскую улыбку. Дворецкий закрыл за ним дверь в тот самый момент, когда она подошла и протянула ему руку.
Они взглянули друг на друга. Вернон произнес:
— Нелл...
И она оказалась в его объятиях. Он целовал — целовал — целовал ее...
Наконец отпустил. Они сели. Он был тих, скорее трагичен и очень сдержан, за исключением порывистого приветствия. Он столько пережил — столько выстрадал за эти последние дни...
Иногда ему хотелось, чтобы его оставили в покое — оставили в образе Джорджа Грина. Быть Джорджем Грином было так легко!
Он проговорил, спотыкаясь:
— Все хорошо, Нелл. Я не виню тебя, не думай. Я все понимаю... Только больно. Адски больно. Естественно.
Она сказала:
— Я не хотела, чтоб...
Он перебил ее:
— Я знаю, говорю же тебе — я знаю. И не говори мне больше об этом. Я не хочу об этом слышать. Даже думать не хочу...
И добавил уже другим тоном:
— Говорят, дело именно в этом. Из-за этого все произошло.
Она сказала порывисто:
— Расскажи мне — обо всем.
— Нечего рассказывать. — Он говорил безучастно, равнодушно. — Меня взяли в плен. Почему сообщили, что я убит, я не знаю. У меня есть смутная догадка. Среди нас был парень, похожий на меня, вероятно, из немцев. Не двойник, нет, просто поверхностное сходство. Я плохо знаю немецкий, но слышал, как они об этом говорили. Они забрали мое обмундирование и личный знак. Думаю, они решили внедрить его в наши ряды. Нас освобождали колониальные войска, и немцам было об этом известно. Парень должен был быть освобожден вместо меня, пройти проверку и добыть нужную информацию. Это только догадка — но она объясняет тот факт, что меня не освободили вместе со всеми, а отправили в лагерь, где держали французов и бельгийцев. Но это все не важно, не правда ли? Думаю, Ганс был убит, пробираясь обратно, и похоронен вместо меня. В Германии мне пришлось туго — я чуть не умер от какой-то лихорадки, вызванной ранением. В конце концов я сбежал — это долгая история. Я не буду сейчас вдаваться в подробности. Было чертовски тяжело — мне приходилось перебиваться без воды и пищи по нескольку дней подряд. Это чудо, что мне удалось выжить — но я выжил. Я оказался в Голландии. Я был изможден, но в то же время оставался в постоянном напряжении. И я мог думать только об одном — о том, что я должен вернуться к тебе.
— А потом?
— Потом я увидел это — в мерзкой иллюстрированной газетенке. Объявление о твоем замужестве. Оно... доконало меня. Я не хотел в это верить. Я все повторял, что это неправда Я шел куда глаза глядят. Все перемешалось. По дороге мчался большой грузовик. Я понял, что это мой шанс избавиться от кошмара Я шагнул ему навстречу.
— Вернон... — она содрогнулась.
— И это был конец. Конец меня как Вернона Дейера Когда я пришел в сознание, в моей голове было только одно имя — Джордж. Счастливчик Джордж. Джордж Грин.
— Почему Грин?
— Фантазия моего детства А потом еще голландка в гостинице попросила меня разыскать ее парня, Грина, и я записал это в своей записной книжке.
— И ты все забыл?
— Да.
— Тебе было страшно?
— Нет, нисколько. Меня ничто не тревожило. — И добавил с мучительным сожалением: — Я был весел и очень счастлив.
Потом прямо взглянул на нее:
— Но это уже не важно. Важно только одно — ты.
Она улыбнулась ему, но улыбка вышла дрожащей и неуверенной. Казалось, он не заметил этого и продолжал:
— Возвращение было сущим адом. Воспоминания. Все такие чудовищные. Все, с чем я боялся столкнуться лицом к лицу. Кажется, всю жизнь я был ужасным трусом. Всю жизнь отворачивался от того, чего не хотел видеть. Отказывался признать это...
Внезапно он встал, пересек комнату и положил голову ей на колени.
— Нелл, любимая, все хорошо. Я знаю, что я на первом месте, не так ли?
Она ответила:
— Конечно.
Почему ее голос показался ей самой таким неестественным? Вернон действительно на первом месте. Вот и сейчас, когда он целует ее, она снова погружается в то прекрасное время в самом начале войны. Она никогда не испытывала такого с Джорджем... не тонула... не взлетала..
— Ты так странно произнесла это — как будто не хотела.
— Ну что ты...
— Я сочувствую Четвинду — ему не повезло. Как он воспринял это? Очень тяжело?
— Я не сказала ему.
— Что?!
Ей пришлось оправдываться:
— Его нет. Он в Испании. У меня нет его адреса.
— Понятно...
Он помолчал.
— Тебе будет трудно, Нелл. Но ничего не поделаешь. Зато мы будем вместе.
— Да.
Вернон огляделся вокруг.
— В любом случае все это останется ему. Я так мелочен, что мне даже жаль отдавать это место. Но, черт возьми, это же все еще мой дом. Он принадлежал моему роду на протяжении пятисот лег. Хотя ладно, какое это имеет значение? Джейн как-то сказала, что невозможно получить все. У меня есть ты — это самое главное. Мы найдем где жить — даже если это будет всего пара комнат, нам хватит.
Он снова потянулся к ней и заключил в объятия. Почему на нее повеяло таким холодом и страхом от этих слов: «Всего пара комнат...»
— Пошло все это к черту! Мне это мешает!
И он стремительно — почти смеясь — подцепил нитку жемчуга на ее шее и дернул. Жемчуг рассыпался по полу. Ее восхитительный жемчуг! Она подумала: «Все равно мне, видимо, придется его вернуть». И вновь этот холод. Вернуть все драгоценности, которые подарил ей Джордж.
В конце концов он что-то заметил. Стоя перед ней на коленях и заглядывая ей в глаза, он спросил:
— Нелл, что-то... что-то не так?
— Да нет, все в порядке.
Она не могла смотреть ему в глаза. Ей было стыдно.
— Нет, ты недоговариваешь... Скажи мне.
Она помотала головой.
— Нечего говорить.
Она не может снова стать бедной — не может, не может...
— Нелл, ты должна мне сказать...
Нельзя, чтобы он узнал — он ни за что не должен знать — какая она на самом деле. Она сгорала от стыда
— Нелл, ты ведь любишь меня, правда?
— Да! — это далось ей легко. Хотя бы это уж точно было правдой.
— Тогда в чем же дело? Я чувствую, что-то не так... Если только...
Он встал. Его лицо побелело. Она вопросительно смотрела на него.
— Все дело в этом? — спросил он тихо. — Должно быть, да У тебя будет ребенок...
Она сидела, окаменев... Она об этом не подумала Окажись все это правдой, проблема решилась бы сама собой. И Вернон никогда бы не узнал...
— Так и есть?
Вновь показалось, что прошли часы. Мысли вихрем проносились у нее в голове. Не она сама, а какая-то сила снаружи заставила ее медленно опустить голову в знак согласия...
Он немного попятился. Потом заговорил бесцветным голосом, с трудом произнося слова:
— Это все объясняет... Бедная моя Нелл... Ты не можешь... мы не можем... Послушай, но никто ведь не знает — обо мне, я имею в виду. Кроме врача, Себастиана и Джейн. Они не проболтаются. Было сообщение, что я мертв — так и есть...
Она попыталась сделать протестующий жест, но он остановил ее движением руки и направился к двери.
— Ничего не говори. Ради Бога, ничего не говори. От слов будет только больнее. Я ухожу. Я больше не смею ни обнять тебя, ни поцеловать. Я... Прощай.
Она слышала, как открылась входная дверь, дернулась, словно хотела позвать его — но ни звука не вырвалось из ее груди. Дверь снова закрылась.
Время застыло... Машины не было слышно...
Но она все равно не двигалась...
Лишь в какой-то момент ощутила обжигающую горечь — когда заглянула в себя и подумала; «Так вот какая я на самом деле...»
Но продолжала сидеть, как изваяние.
— К вам мисс Хардинг, мадам.
Нелл вздрогнула. Прошли сутки с момента ее разговора с Верноном. Она уже думала, что все позади. А теперь Джейн!
Она боялась Джейн...
Она должна отказаться принять ее.
— Пригласите ее сюда, — сказала она.
Здесь, в ее маленькой гостиной, будет спокойнее...
Как долго приходится ждать. Может, она ушла? Нет — вот она.
Джейн показалась ей очень высокой. Нелл словно вся подобралась на диване. У Джейн было злое лицо, она всегда это замечала. Но сейчас на нем поистине было выражение ангела-мстителя.
Дворецкий удалился. Джейн стояла, возвышаясь над Нелл. Потом запрокинула голову и захохотала.
— Не забудьте пригласить меня на крестины, — проговорила она.
Нелл передернуло. Она надменно сказала;
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Это пока семейная тайна, не так ли? Нелл, вы лгунишка, будь вы неладны — вы не ждете ребенка. Вы вообще вряд ли захотите иметь детей — слишком рискованно и больно. Что же заставило вас так изощренно лгать?
Нелл неожиданно произнесла:
— Я не говорила ему ничего. Он сам догадался.
— Это еще отвратительнее.
— Я не понимаю, зачем вы пришли сюда — и говорите все это.
Ее протест звучал жалко, бессильно. Как она ни старалась, она не смогла вложить в него должное негодование. Можно было обмануть кого угодно, только не Джейн. Джейн всегда была непревзойденно проницательна, и это просто ужасно. Если бы только она ушла!
Нелл встала и попыталась взять себя в руки.
— Я не понимаю, зачем вы приехали. Если только для того, чтобы устроить мне сцену...
— Послушайте меня, Нелл. Я скажу вам правду. Однажды вы уже бросили Вернона Он пришел ко мне. Да — ко мне. Он жил со мной три месяца Он жил со мной, когда вы пришли в мою квартиру в тот памятный день. Ах, вас это ранит!.. Значит, в вас еще сохранилось чисто женское самолюбие — это хорошо.
Тогда вы забрали его у меня. Он ушел к вам и даже не вспомнил обо мне. Сейчас, Нелл, он ваш, если вам он нужен. Но вот что я скажу: если вы его снова бросите, он опять придет ко мне. Да-да, придет. Вы всегда подозревали меня в непорядочности, воротили свой носик и относили меня к разряду «определенных женщин». Что ж, может быть, именно поэтому у меня есть власть над мужчинами. Я знаю о них больше, чем вы когда-либо сможете узнать. Вернон будет мой, стоит мне только захотеть. Так вот: я этого хочу. Всегда хотела.
Нелл вздрогнула и отвернулась. Ее ногти впились в ладони.
— Зачем вы мне все это говорите? Вы — дьявол.
— Я говорю вам все это, чтобы причинить боль! Адскую боль, Нелл, пока еще не поздно. И не отворачивайтесь от меня, не пытайтесь спрятаться от того, что я вам говорю. Вам придется посмотреть на меня и увидеть — да, увидеть — и глазами, и сердцем, и умом... Вы любите Вернона остатками своей мелкой душонки — так представьте его в моих объятьях, представьте его губы, его поцелуи, обжигающие мое тело... Вы будете, будете думать об этом...
Скоро вам станет безразлично даже это. Но пока что вы против... Может ли женщина добровольно отдать любимого мужчину сопернице? Да еще и ненавистной сопернице? Знаете, эдакий подарочек — «Джейн от Нелл, с любовью»...
— Оставьте меня, — слабо проговорила Нелл. — Оставьте меня...
— Сейчас. И помните, еще не поздно... Вашу ложь еще можно исправить...
— Уйдите... Уйдите...
— Поторопитесь — или никогда уже не сможете этого сделать.
У дверей Джейн остановилась и бросила через плечо:
— Я пришла ради Вернона, а не ради себя. Я хочу вернуть его. И верну... — она помолчала, — если только вы не...
И вышла. Нелл осталась сидеть, сжав руки.
— Она не получит его. Не получит... — прошептала она в ярости.
Она вернет себе Вернона. Хочет вернуть его. Он уже . был влюблен в нее. Он полюбит ее снова. Что она там говорила — «его губы, его поцелуи, обжигающие мое...».
О Боже, это невыносимо. Нелл вскочила и бросилась к телефону.
Дверь открылась. Она медленно обернулась. На пороге стоял Джордж. Он был спокоен и находился в прекрасном настроении.
— Здравствуй, моя хорошая.
Он пересек комнату и поцеловал ее.
— Ну, вот я и вернулся. Неприятное путешествие. Лучше каждый день пересекать Атлантический океан, нежели Канал.
Она совершенно забыла про возвращение Джорджа! Она не может рассказать ему обо всем прямо сейчас — это было бы слишком жестоко. Да и, кроме того, кто обрушивает на человека печальные новости во время обычного разговора? Она скажет ему вечером... позже... А пока что будет играть свою роль.
Она механически ответила на его приветствие и села, слушая его.
— Дорогая, я привез тебе кое-что в подарок. Кое-что, напомнившее мне тебя.
Он достал из кармана бархатный футляр. Внутри, на мягкой подушечке, покоился крупный розовый бриллиант — изысканный, безупречный — на длинной цепочке. Нелл вскрикнула от восторга.
Джордж достал драгоценность и осторожно надел цепочку на Нелл. Она опустила глаза и посмотрела вниз. Великолепный розовый камень мерцал, лежа ровно в центре ложбинки на груди. Его свет завораживал.
Джордж подвел Нелл к зеркалу. Она увидела красивую светловолосую женщину, очень спокойную и элегантную. Она осмотрела короткую стрижку, ухоженные руки, маникюр, воздушный пеньюар из мягкого кружева, тончайшие шелковые чулки и маленькие расшитые тапочки; задержала взгляд на розовом бриллианте, загипнотизированная его строгой холодной красотой.
И за всем этим стоял Джордж Четвинд — ласковый, щедрый, упоительно надежный...
Милый Джордж, она не может причинить ему боль...
А поцелуи... Что в конечном счете значат поцелуи? О них можно и не думать. Лучше о них не думать...
Вернон... Джейн...
Она не будет думать о них. Хорошо это или плохо, но она сделала свой выбор. Иногда будут неприятные минуты, но в целом все к лучшему. И для Вернона тоже. Если бы она сама не была с ним счастлива, она и его не смогла бы сделать счастливым...
И она нежно сказала:
— Как мило, дорогой — привезти мне этот дивный подарок. Позвони, пусть подают чай сюда.
— Прекрасно. Но ты собиралась кому-то позвонить, я тебе помешал.
— Нет, — помотала головой Нелл, — я передумала.
знаешь ли ты, что в России когда-то существовала легенда, в которой говорилось о надвигающемся «безымянном звере»?
Я упомянул об этом сейчас, не вкладывая в это никакого политического смысла (кстати, истерия по поводу Антихриста нелепа, ты не находишь?), но только лишь потому, что вспомнил свои детские страхи и боязнь своего «Зверя». Я много думал о нем с тех пор, как приехал в Россию, пытаясь понять, в чем же было его истинное значение.
Ибо это была не просто боязнь пианино. Врач, лечивший меня в Лондоне, открыл мне глаза на многие вещи. Я увидел, что всю свою жизнь был трусом. Ты знал об этом, Себастиан. Ты не смог бы обидеть меня подобным словом, но все же однажды настойчиво намекнул. Я всегда убегал... Всегда убегал...
И сейчас, когда я все переосмысливаю, я вижу в Звере некий символ, а не просто предмет обстановки из дерева и струн. Разве ученые не считают, что будущее и прошлое существуют одновременно, что мы передвигаемся во времени точно так же, как и в пространстве — от предмета к предмету? Не придерживаются ли некоторые из них той точки зрения, что наша память есть привычка ума, не более; что мы могли бы точно так же вспоминать будущее, если бы только немного подучились? В моих устах звучит не очень-то убедительно, да? Но я уверен, что существует более стройная теория.
Я убежден, что какая-то часть нас самих знает будущее, поэтому так часто мы интуитивно догадываемся, что произойдет.
Согласись, это объясняет тот факт, что мы иногда пытаемся увернуться от своей судьбы. Что-то в ней нас пугает, кажется слишком тяжелым, и мы отшатываемся от надвигающейся тени... Я пытался скрыться от музыки — но она настигла меня. Она поглотила меня на том памятном концерте, так же как религия поглотила тех людей на митинге Армии Спасения.
Дьявольский дар... А может, он от Бога? Если так, то это ревнивый ветхозаветный Бог — все, к чему бы я ни прилеплялся душой, было сметено. «Могучие Братья»... Нелл...
И что, черт возьми, осталось? Ничего. Даже того, ради чего все погибло. У меня нет желания писать музыку. Я ничего не слышу, ничего не чувствую. Вернется ли это когда-нибудь? Джейн говорит, что вернется... Кажется, она в это верит. И кстати, она шлет тебе привет.
А ты смышленый чертенок, Себастиан, все понимаешь. Ты не жалуешься мне на то, что я не пишу тебе про русские самовары, политику и жизнь вообще. Но, конечно же, страна в кровавой каше. Как же еще может быть? Но все это очень интересно...
Привет от Джейн.
Как же правильно поступила Джейн, привезя меня сюда Во-первых, здесь наименьшая вероятность того, что наткнешься на знакомых, которые радостно провозгласят воскресение из мертвых. Во-вторых, я считаю, что это одно из интереснейших мест на свете. Что-то вроде назависимой лаборатории, в которой все ставят наиопаснейшие эксперименты. Кажется, весь мир обеспокоен состоянием России с чисто политической точки зрения. Экономика, голод, мораль, несвобода, больные дети и т. д.
Но порой удивительные вещи могут родиться из порока, грязи и анархии. Направление русской мысли в искусстве целиком и полностью выходит за рамки обыденного. Отчасти это похоже на самый жалкий детский лепет, но сквозь него проглядывают удивительно светлые пятна, словно чистая плоть сквозь лохмотья бродяги.
Безымянный Зверь... Коллективный Человек... Тебе не доводилось видеть план монумента коммунистической революции, этого Железного Молоха? Говорю тебе, он потрясает воображение. «
Машиностроение. Эпоха Машиностроения. Как поклоняются большевики всему, что связано с Машиной — и как мало знают о ней! Вот почему она кажется им столь прекрасной. Разве можно представить себе реального чикагского рабочего сочиняющим оду своему городу как городу, построенному на винтах! Городу электро-динамо-машин! Изогнутому спиралью — на стальном диске, каждый час оборачивающемуся вокруг своей оси — пятью тысячами небоскребов... Разве можно представить себе что-нибудь более чуждое духу Америки?
Но в то же время разве можно по-настоящему разглядеть то, что находится у тебя под самым носом? Только народ, не знающий, что такое Машина, может видеть ее душу и смысл... Безымянный Зверь?.. Мой Зверь?..
Коллективный человек — в свою очередь превращающийся в гигантскую машину... То же стадное чувство, которое спасло первобытных людей, возвращается в новой форме...
Жизнь становится слишком трудной, слишком опасной для индивидуалиста. Знаешь, что говорит Достоевский в одной из книг? «Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы»12.
Стадное чувство... Подумай...
Я нашел еще одну цитату из Достоевского. Думаю, это именно то, о чем ты пишешь:
«Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла»13.
Ты пишешь и Достоевский пишет о том, что всегда должны быть индивидуалисты, которые несут факел. Люди, спаянные в гигантскую машину, в конечном счете должны погибнуть. Ибо машина бездушна и не оставит после себя ничего, кроме груды железа.
Люди преклонялись перед камнем и построили Стоунхендж — и сегодня те, кто его построил, ушли, а Стоунхендж стоит. Но вот парадокс: эти люди живы в нас, в потомках, а Стоунхендж и все, что он воплощал — мертвы. То, что умирает, получает продолжение, а бессмертное гибнет.
Человек будет жить вечно. (Или это неправда и лишь непростительная самонадеянность? Но все же мы в это верим!) Так что за Машиной должны стоять индивидуалисты. Так считает Достоевский и так же считаешь ты. Но это потому, что вы оба русские. Как англичанин я настроен более пессимистично.
Знаешь, о чем напомнила мне эта цитата из Достоевского? О моем детстве. У мистера Грина было сто детей — и Пудель, Белочка и Деревце. Представители ста тысяч...
думаю, ты прав. Раньше я никогда столько не размышлял. Я считал это нецелесообразным занятием. На самом деле я не уверен, что и сейчас отношусь к этому иначе.
Проблема, видишь ли, в том, что я не могу выразить все это «в музыке». Черт побери, ну почему я не могу выразить все это в музыке? Музыка — это дело моей жизни. Я уверен в этом сейчас, как никогда. И при этом — ничего не делаю...
Это ад...
Разве я не писал о Джейн? Что же мне сказать о ней? Она чудо. Мы оба это знаем. Почему бы тебе самому не написать ей?
Джейн говорит, что, возможно, ты скоро приедешь сюда Я молю Бога, чтобы это произошло. Прости, что не писал тебе целых полгода — мне всегда было нелегко писать письма
Слышал ли ты что-нибудь о Джо? Я рад, что мы с Джейн повидали ее, будучи проездом в Париже. Джо — кремень, она никогда никому не расскажет обо мне, а я в любом случае рад, что она теперь знает. Мы не переписываемся с ней; да мы и раньше никогда не писали друг другу... Но мне интересно, не знаешь ли ты, как она там. Мне показалось, она плохо выглядит... Бедняга Джо, совсем запуталась...
Известно ли тебе что-нибудь о модели проекта памятника Третьему Интернационалу архитектора Татлина? Она состоит из трех огромных стеклянных полостей, соединенных между собой системой вертикальных осей и спиралей. С помощью специального механизма они приводятся в состояние беспрерывного вращения, но с разной скоростью.
А внутри, я думаю, предполагается петь гимны Священной Ацетиленовой Сварочной Горелке!
Помнишь, как-то ночью мы возвращались на машине в город и в районе Льюшема, среди трамвайных путей, свернули не там, где нужно; и вместо того, чтобы устремиться к центру цивилизации, мы оказались где-то среди Сюррейских доков и сквозь просвет между грязными домами увидели странное подобие кубистского пейзажа — подъемные краны, клубы пара, железные балки. И мгновенно твое артистическое чутье подсказало тебе запомнить этот пейзаж для финальной сцены — или как это у вас называется...
Боже мой, Себастиан! Какую восхитительную постановку ты мог бы сделать, положив в ее основу идею машиностроения! Представь: только музыкальное сопровождение, световые эффекты — и масса людей с нечеловеческими лицами. Масса. Ничего индивидуального. Признайся, ты уже думал о чем-то подобном?
Этот архитектор, Татлин, сказал однажды кое-что, что мне понравилось, хотя и ерунды он тоже много говорит. Так вот:
«Только ритм большого города, заводов и машин, соединенный с организацией масс, может дать толчок новому искусству...»
И далее говорит о «памятнике машине» как о единственном адекватном выражении существующей действительности.
Конечно же, ты знаком с современным русским театром, это твоя работа. Я считаю, что Мейерхольд действительно изумителен, как о нем и говорят. Но разве можно смешивать драму и пропаганду?
Все равно, это интересное чувство — прийти в театр и тут же быть вынужденным примкнуть к стройным рядам, марширующим вверх и вниз по коридору — в ногу — пока не начнется спектакль. А декорации!
Кресла-качалки, артиллерийские орудия, передвижные платформы и еще бог знает что. Это абсурд, ребячество, но в то же время осознаешь, что в руках у ребенка опасная и интересная игрушка, которая, окажись она в иных руках...
В твоих руках, Себастиан... Ты русский. Но, благодарение Небу и Географии, не пропагандист. Ты просто постановщик — такой, каким ему надлежит быть.
Ритм большого города — если воплотить его в зримый образ...
Боже, если б я только мог дать тебе музыку... Не хватает только музыки.
А их «Оркестры Шума»— симфонии заводских гудков! В 1922 году в Баку было представление: артиллерийские батареи, пулеметы, хор, морские рожки — нелепость! Да, но если бы у них был композитор...
Ни одна женщина так не мечтала о ребенке, как я мечтаю снова писать музыку... Но я бесплоден — стерилен.
Это было как сон — и твой приезд, и твой отъезд.
...Интересно, неужели ты и вправду поставишь «Сказку о плуте, который перехитрил трех других плутов»?
Я только сейчас начинаю понимать, какого колоссального успеха ты добился. Я наконец-то осознал, что ты за важная персона теперь. Это ж надо — основать свою Национальную оперу! Она уже давно нам нужна, Бог тому свидетель; но что именно тебе потребовалось от оперы? Это уже архаизм, отмершая нелепая привязанность маленькой группки людей...
Музыка в том виде, в каком она существовала до настоящего момента, по-прежнему представляется мне детским рисунком домика: четыре стены, дверь, два окна и труба Вот и все А надо намного больше!
В любом случае, Фейнберг и Прокофьев уже делают больше.
Помнишь, как мы глумились над «кубистами» и «футуристами»? По крайней мере я. Сейчас, вспоминая об этом, я не думаю, что ты был со мной согласен.
А потом, однажды в кинотеатре, я увидел, как выглядит большой город с высоты птичьего полета Перевернутые шпили, наклоненные под углом здания. Бетон, сталь и железо ведут себя так, как не могут себя вести с общепринятой точки зрения! Тогда впервые в жизни я осознал, что имел в виду Эйнштейн в своей теории относительности.
Мы ничего не знаем о форме музыки... Мы вообще ничего не знаем о форме в этом смысле... Потому что нам видна лишь одна сторона..
Когда-нибудь ты поймешь, что я хочу сказать... что Музыка может сказать... что я всегда имея в виду, говоря о ее возможностях...
Каким нагромождением неразберихи была моя опера! Да и любая другая. Музыка не может создаваться как сопровождение к повествованию. Брать готовую историю и писать к ней музыку так же неверно, как писать, скажем, музыкальное произведение, а потом подбирать под него инструмент, на котором оно будет лучше звучать. Разве можно представить себе, чтобы произведения Стравинского для кларнета исполнялись на каком-то другом инструменте?
Музыка должна быть, подобно математике, наукой. Ее нельзя смешивать с драмой, романтизмом или чем-то еще, кроме эмоций, рожденных самим звуком и не имеющих ничего общего с идейным замыслом.
Я всегда знал это в глубине души... Музыка должна быть Абсолютной.
Нет, я не утверждаю, что смогу воплотить идеал. Создание чистого звука, не несущего идеи — удел избранных.
Я создам музыку Машин. То, как это будет выглядеть на сцене, решать тебе. Сейчас эра хореографии, и хореография вскоре достигнет таких высот, о которых мы даже не подозреваем. Так что визуальную сторону своего пока еще не созданного шедевра я мысленно оставляю за тобой. Но, возможно, никакого шедевра я вообще не создам.
Музыка должна быть четырехмерна — тембр, высота тона, соответственная им сила звука и периодичность.
Не думаю, что даже сейчас мы в достаточной мере оценили Шёнберга14. Его ясную беспощадную логику, являющуюся духом нашего времени. Он, и только он, оказался достаточно смел, чтобы попрать традиции и докопаться до сути, до Правды.
Для меня он — единственный авторитет. Даже его систему написания партитуры вскоре должны будут принять. Это совершенно необходимо, если мы хотим, чтобы партитуру мог прочесть каждый.
В чем я с ним не согласен, так это в пренебрежении к инструментам. Он боится стать их рабом. Он заставляет их служить ему, хотят они того или нет.
Я буду лелеять мои инструменты... Я буду давать им то, что им надо — то, чего им всегда не хватало...
Черт побери, Себастиан, что же это за странное явление — Музыка? Я понимаю все меньше и меньше...
Я знаю, что еще ничего не написал. Я был занят. Проводил эксперименты. Искал средства выражения для Безымянного Зверя. Другими словами, создавал инструменты. Металлы — это так интересно! В настоящее время я работаю со сплавами.
Что за увлекательная штука — звук...
Джейн передает тебе привет.
На твой вопрос я отвечаю — нет, я не думаю, что когда-нибудь уеду из России, даже для того, чтобы посетить твой новый оперный театр, спрятавшись за своей бородой! Она стала еще более варварской и красивой с тех пор, как ты ее видел — густая, длинная! Я теперь настоящий славянский бородач!
Но несмотря на весь свой неузнаваемый облик, я остаюсь здесь, остаюсь до тех пор, пока меня не прикончит какая-нибудь банда или одичавшие дети.
Только что узнал, Джо страшно больна может умереть без средств в Нью-Йорке, мы с Джейн отплываем на «Великолепном», скоро увидимся в Лондоне.
— Себастиан!
Джо вскочила на постели и тут же слабо опустилась обратно. Она смотрела на него во все глаза и не могла поверить. Себастиан, в большой шубе, всеведущий и спокойный, невозмутимо улыбался, глядя на нее сверху вниз.
На его лице не осталось ни тени той муки, которая пронзила его при взгляде на нее. Джо — бедная маленькая Джо.
Ее волосы отросли, они были заплетены в две тоненькие косички, перекинутые через плечи. Лицо страшно осунулось, щеки горели ярким чахоточным румянцем. Кости на плечах проступали сквозь рубашку.
Она была похожа на больного ребенка. Что-то детское сквозило и в ее удивлении, и в радости, и в нетерпеливых вопросах.
Сиделка ушла. Себастиан присел у постели и взял Джо за тоненькую руку.
— Вернон телеграфировал мне. Я не стал его дожидаться. Сел на первый же корабль.
— Чтобы приехать ко мне?
— Конечно.
— Милый Себастиан!
Ее глаза наполнились слезами. Обеспокоенный этим, Себастиан поспешно добавил:
— Не то чтобы я бездельничал. Я часто езжу сюда по делам и, надо сказать, на этот раз собираюсь заключить пару неплохих сделок.
— Не порть все.
— Но это чистая правда! — изумленно сказал Себастиан.
Джо засмеялась было, но тут же закашлялась. Себастиан тревожно наблюдал за ней, готовый в любую минуту позвать медсестру. Его предупредили. Но приступ миновал.
Джо снова лежала довольная, вложив свою руку в ладонь Себастиана
— Мама так же умерла — прошептала она — Бедная мама Я думала что буду намного умнее ее, а сама так запуталась... так запуталась...
— Бедняга Джо.
— Ты не знаешь, в какой угол я загнала себя, Себастиан.
— Могу вообразить, — ответил он. — Я всегда это предвидел.
Джо помолчала, потом сказала:
— Ты не представляешь, какое утешение видеть тебя, Себастиан. Я перевидала столько бедняг и неудачников. Мне не нравилось, что ты такой сильный, преуспевающий, самоуверенный — это раздражало меня, но теперь... Это прекрасно!
Он сжал ее руку.
— Никто на свете не смог бы приехать так, как ты — преодолеть тысячи миль — одним махом. Есть еще Вернон, конечно — но он ведь родственник, брат. А ты...
— Я настолько же брат, насколько он. Больше, чем брат. Еще со времен «Могучих Братьев» я был... был всегда готов оказаться рядом, если тебе это понадобится...
— Себастиан, неужели... — ее глаза распахнулись широко и счастливо. — Я никогда и не предполагала, что ты до сих пор так относишься ко мне.
Он слегка вздрогнул. Он не совсем это имел в виду. То, что он хотел сказать, было необъяснимо — во всяком случае, не стоило объяснять это Джо. Это было особое чувство, свойственное только его народу. Неувядающая благодарность еврея, никогда не забывающего дарованной ему милости. Когда, еще ребенком, он был отверженным, Джо вступилась за него — она готова была бросить вызов всему миру. С детства и поныне Себастиан не забыл этого. То, что он сказал, было правдой. Он примчался бы хоть на край света, если бы был ей нужен.
Она продолжала говорить:
— Они перевели меня в это чудное место из кошмарной палаты — это благодаря тебе?
Он кивнул.
— Я телеграфировал.
Джо вздохнула
— Ты невероятно расторопен.
— Боюсь, что да
— Но такого, как ты, больше нет — никого. Я много размышляла о тебе в последнее время.
— Правда?
Он вспомнил долгие годы одиночества, душераздирающей тоски, обманутых надежд. Почему то, о чем мечтаешь, приходит к тебе так не вовремя?
Она продолжала:
— Я и не надеялась, что ты все еще думаешь обо мне. Мне казалось, что однажды ты и Джейн...
Необъяснимая боль пронзила его. Джейн... Он и Джейн... Он угрюмо сказал:
— Для меня Джейн — одно из прекраснейших творений Господа Но она душой и телом принадлежит Вернону, и так будет всегда...
— Думаю, ты прав. Но это обидно. Вы из породы сильных людей. Вы прекрасная пара
Да, в каком-то смысле так и есть. Он понял, что она хотела этим сказать.
Джо проговорила с дрожащей улыбкой:
— Все это напоминает мне книжки, которые читаешь ребенком. Назидательные сцены у постели умирающей. Друзья и родственники собрались вокруг. Вымученная улыбка героини.
Себастиан принял решение. Почему он считает, что это не любовь, когда это она? Это всепоглощающее чувство бескорыстной жалости и нежности, эта глубокая привязанность на протяжении стольких лет. Все это стоит в тысячу раз больше, чем то страстные, то прохладные увлечения, повторяющиеся и однообразные, избороздившие его жизнь, но так и не затронувшие ничего в глубине.
Его сердце рванулось к маленькой фигурке на кровати. Он как-нибудь спасет ее.
И он ласково сказал:
— Не будет никаких сцен у постели умирающей, Джо. Тебе станет лучше, и ты выйдешь за меня замуж.
— Милый Себастиан... Привязать тебя к больной жене? Ни за что.
— Ерунда. Тебе предстоит выбрать — либо совсем поправиться, либо умереть. Если ты умрешь, ты умрешь — и конец истории. Если ты вылечишься, ты выйдешь за меня замуж. А я ничего не пожалею для того, чтобы тебя вылечили.
— Себастиан, хороший мой, я ведь совсем сдала
— Возможно. Но нет ничего более непредсказуемого, чем туберкулез — любой врач тебе скажет. Ты просто поддалась болезни. Я лично считаю, что ты выкарабкаешься. Это потребует много сил и времени, но ты сможешь.
Она посмотрела на него. Он видел, как кровь прилила и отлила от ее худых щек. В этот момент он понял, что она любит его — и маленький теплый лучик прокрался в его сердце. Мама умерла два года назад. С тех пор он никому по-настоящему не был дорог.
Джо тихо спросила:
— Себастиан... я правда нужна тебе? Я... я сделала столько ошибок.
Он ответил со всей искренностью:
— Нужна мне?! Да я самый одинокий человек на свете!
И внезапно он зарыдал. Он не делал этого никогда в жизни и представить не мог, что когда-нибудь сделает. Он упал на колени перед постелью Джо, зарыв лицо в одеяло. Его плечи вздрагивали.
Она тихонько гладила его по голове. Он знал, что в этот момент она счастлива, ее мятежная душа спокойна Милая Джо — такая порывистая, такая добрая, так отчаянно упорствующая в своих заблуждениях. Она была ему дороже всех на свете. Они могли помочь друг Другу.
Вернулась медсестра — посетитель и так уже слишком задержался — и снова вышла, чтобы он мог попрощаться.
— Кстати, — сказал он, — а тот француз — как его звали?.
— Франсуа? Он умер.
— Тогда все в порядке. Конечно, ты могла бы и развестись. Но то, что ты вдова, значительно все упрощает.
— Ты действительно думаешь, что я выкарабкаюсь?
Как трогательно, как жалостно она это сказала!
— Разумеется.
Снова пришла медсестра, и Себастиан удалился. Он нашел врача и долго с ним беседовал. Врач был настроен пессимистично, но согласился, что шанс есть. Они сошлись на Флориде.
Себастиан вышел на улицу. Он медленно шел пешком, глубоко задумавшись. Его взгляд скользнул по заголовку «Чудовищная катастрофа на „Великолепном"», но он не обратил на это внимания Он слишком глубоко был погружен в собственные мысли. Что же на самом деле лучше для Джо? Выжить или умереть? Он не знал...
Ее жизнь была так ужасна Он хотел все исправить.
Он лег в постель и провалился в тяжелый сон.
Он проснулся от смутного беспокойства Что-то было не так. Он не мог понять, что именно, хоть убей. Но что-то было...
Это не связано с Джо. Джо в его сознании была на первом плане, а это таилось скорее в подсознании. Неуловимое нечто, до которого он никак не мог докопаться. Он подумал: «Я вот-вот вспомню...» Но не вспомнил.
Пока Себастиан одевался, он обдумывал, что делать с Джо. Он был целиком и полностью зато, чтобы поскорее отправить ее во Флориду. Потом, возможно, в Швейцарию. Она была очень слаба, но в состоянии перемещаться. Как только она увидится с Верноном и Джейн...
Они прибывают... Когда? На «Великолепном», кажется. «Великолепный»...
Бритва выпала у него из рук. Вот оно! Перед его мысленным взором проплыл газетный заголовок.
«Великолепный»... Чудовищная катастрофа... Вернон с Джейн были там.
Себастиан яростно позвонил. Через пять минут он уже быстро пролистывал утренние газеты. Подробно сообщалось об обстоятельствах катастрофы. Себастиан пробежал их глазами. «Великолепный» столкнулся с айсбергом... Список погибших... выживших...
Вот имена., выживших. Он нашел фамилию Грин — значит, по крайней мере, Вернон жив. Он стал просматривать дальше... дальше... и наконец, уже в другом списке, увидел то, что боялся увидеть — имя Джейн Хардинг.
Он тихо замер, уставившись в газетный лист. Потом аккуратно сложил его, опустил на тумбочку и позвонил. Через несколько минут к нему поспешил секретарь, вызванный коротким приказом через коридорного.
— На десять часов у меня назначена встреча, которую я не могу отменить. Вы должны собрать кое-какую информацию к моему возвращению.
Он сжато изложил суть дела. Нужно найти все данные о «Великолепном» и отправить кое-какие радиограммы.
Себастиан лично позвонил в больницу и предупредил, что пациентке ни слова нельзя говорить о катастрофе. Он немного побеседовал с самой Джо, заставив голос звучать спокойно и привычно.
По дороге он зашел в цветочный магазин, чтобы послать ей букет, а затем на целый день окунулся в деловые встречи и переговоры. Вряд ли кто-то заметил, что великий Себастиан Левинн хоть в чем-то не похож на самого себя, вплоть до мельчайших деталей. Никогда еще не был он настолько расчетлив при заключении сделок, и его умение добиться своего никогда не было так очевидно.
Когда он вернулся в «Билтмор», было шесть часов.
Секретарь предоставил ему всю необходимую информацию. Все, кто спасся, были подобраны норвежским судном. Они будут доставлены в Нью-Йорк через три дня.
Себастиан кивнул, выражение его лица не изменилось. Он отдал дальнейшие распоряжения.
Через три дня вечером, когда он вернулся в отель, его ждало сообщение о прибытии мистера Грина, его поселили в соседнем номере.
Себастиан большими шагами направился туда.
Вернон стоял у окна. Он обернулся.
Себастиан испытал чувство, близкое к шоку. Каким-то непостижимым образом он больше не узнавал своего друга С Верноном что-то случилось.
Они стояли и смотрели друг на друга Себастиан заговорил первым. Он сказал то, что преследовало его целый день.
— Джейн умерла, — сказал он.
Вернон кивнул — скорбно, понимающе.
— Да, — сказал он тихо. — Джейн умерла — и это я убил ее.
Бесстрастный старина Себастиан встрепенулся и запротестовал:
— Ради Бога, Вернон, не воспринимай это так. Она отправилась вместе с тобой — это естественно — не сходи с ума.
— Ты не понимаешь, — сказал Вернон. — Ты не знаешь, что произошло.
Он помолчал и продолжал уже совсем тихо и сдержанно:
— Я не могу описать, как это случилось — все произошло мгновенно, как тебе известно — в середине ночи. Времени было очень мало. Корабль страшно накренился... Я увидел их одновременно. Они обе скользили — съезжали — вниз по палубе. Им не за что было ухватиться.
— Кто «они»?
— Нелл и Джейн, разумеется.
— А при чем тут Нелл?
— Она была на борту...
— Что?!
— Да. Я не знал этого. Мы с Джейн плыли вторым классом, конечно, и, мне кажется, ни разу не взглянули на список пассажиров. Да, Нелл и Джордж Четвинд были на борту. Я об этом тебе и толкую, только не перебивай меня. Все происходило как в кошмарном сне — не оставалось времени ни на спасательные пояса, ни на что. Я уцепился за пиллерс — или как это там называется, — чтобы не упасть в море.
И увидел, как их несет вниз по палубе, как они обе — прямо рядом со мной — скользят все быстрее и быстрее — и море готово поглотить их.
Я и понятия не имел, что Нелл на борту, пока не увидел ее, несущуюся вниз по палубе с криком: «Вернон!» Пойми, в такой ситуации не успеваешь подумать. Можно сделать лишь инстинктивное движение. Я мог поймать только одну из них... Нелл или Джейн...
Я поймал Нелл и вцепился, вцепился в нее мертвой хваткой.
— А Джейн?
Вернон медленно проговорил:
— Я до сих пор вижу ее лицо — как она смотрела на меня, падая... падая в морскую пучину...
— Боже мой... — хрипло произнес Себастиан.
И вдруг его бесстрастное лицо налилось кровью — он взревел, как бык:
— Ты спас Нелл?! Чертов дурак!!! Спасти Нелл и позволить Джейн утонуть. Да Нелл и мизинца ее не стоит. Будь ты проклят!
— Я знаю.
— Знаешь? Тогда...
— Говорю тебе, дело было не в том, что знаешь — тобой движет слепой инстинкт...
— Будь ты проклят... Будь ты проклят...
— Я уже проклят. Можешь не волноваться. Я позволил Джейн утонуть — а я люблю ее.
— Любишь ее?
— Да, я всегда любил ее... Я понял это теперь... Всегда, с самого начала, я боялся ее — потому что любил. И в этом я тоже оказался трусом, как и во всем остальном — я старался сбежать от действительности. Я боролся — стыдился той власти, которую она имеет надо мной — я провел ее через ад...
А теперь я хочу, чтобы она была со мной, она нужна мне — о, Господи! Ты скажешь, что мне всегда нужно то, что уже ускользнуло от меня... Что ж, возможно, так и есть... Возможно, в этом я весь...
Я знаю лишь одно: я люблю Джейн — люблю ее — и никогда больше не увижу...
Он опустился на стул и сказал уже спокойно:
— Мне надо работать. Уходи, Себастиан, будь другом.
— Боже мой, Вернон, я никогда бы не подумал, что смогу тебя ненавидеть...
Вернон повторил:
— Мне надо работать...
Себастиан развернулся и вышел вон.
Вернон продолжал сидеть неподвижно.
Джейн...
Ужасно так страдать — так мучиться без нее...
Джейн... Джейн...
Да, он всегда любил ее. С той самой встречи он уже не мог без нее... Его влекло к ней что-то, что было сильнее его самого...
Дурак и трус. Так бояться — всегда бояться! Бояться любого глубокого чувства, любого порыва.
И она знала об этом, знала всегда, и была не в силах ему помочь. Что она говорила? «Разделены во времени?» На том самом вечере у Себастиана, когда она пела:
Я видел женщину, она была
Длинноволоса и лицом светла...
Длинноволоса., нет-нет, только не это. Странно, что она пела эту песню. И эта статуя утопленницы... Тоже странно...
Что еще она пела тогда?
J’ai perdu mon amie — elle est morte
Tout s’en va cette fois pour jamais
Pour jamais, pour toujours elle emporte
Le dernier des amours que j’aimais.
Он потерял «Могучие Братья», потерял Нелл...
Но с Джейн он действительно потерял «lе dernier des amours que j’aimais».
До конца своих дней он будет думать только об одной женщине — о Джейн.
Он любил Джейн... любил ее...
А сам мучил ее, пренебрегал ею и в конце концов бросил на растерзание этой страшной зеленой пучине...
Статуя в музее Южного Кенсингтона..
Боже — нельзя думать об этом...
Нет, он будет думать — обо всем... На этот раз он не уйдет от правды...
Джейн... Джейн... Джейн...
Она нужна ему... Джейн...
Он никогда уже не увидит ее...
Он все потерял теперь... все...
Все те дни, месяцы, годы в России... Напрасно потраченные годы...
Дурак — жить рядом с ней, обнимать ее и все время бояться... Бояться собственной страсти...
Тот давний ужас перед Зверем...
И внезапно, как только он подумал о Звере, он понял...
Понял, что в конце концов вернулся на свою стезю...
Это было похоже на тот день, когда он вернулся с Большого концерта. То же видёние. Он назвал это видением, потому что это было больше, чем звук. Видеть и слышать было одно и то же — витки и спирали звука — поднимающиеся, спускающиеся, возвращающиеся.
Но теперь он знал, что надо делать, у него уже был опыт.
Он схватил бумагу и принялся делать быстрые наброски, рисуя непонятные иероглифы наподобие безумной стенографии. Впереди у него были годы работы, но он знал, что никогда не сможет восстановить эту свежесть и ясность видения...
Это должно быть так — и вот так — вся сила металла— медные духовые инструменты — все, какие есть на свете.
И этот новый звук стекла — звенящий, чистый...
Он был счастлив.
Прошел час — два часа...
В какой-то момент он на секунду очнулся от своего безумия — вспомнил — Джейн!
Ему стало плохо — стыдно... Разве не может он хоть один вечер провести, оплакивая ее? Было что-то низкое, жестокое в том, как он использовал свое горе, свою тоску — преобразуя их в звук.
Так вот, что значит быть творцом... жестокость — безжалостное использование всего, что есть...
А люди — такие, как Джейн — это жертвы...
Джейн...
Его разрывало надвое — страшная боль и дикое ликование...
Он подумал: «Возможно, так чувствуют себя женщины, когда рожают...»
Он тут же снова склонился над листами бумаги, неистово исписывая их и бросая на пол.
Он не слышал, как открылась дверь, не слышал шороха женского платья. Только когда тихий испуганный голос произнес: «Вернон», он поднял голову.
Усилием воли он заставил себя вернуться к реальности.
— Здравствуй, — сказал он, — Нелл.
Она стояла, сцепив руки — ее лицо осунулось и было бледно. Она произнесла на одном дыхании:
— Вернон, я нашла тебя... мне сказали, где ты... и я пришла..
Он кивнул.
— Да, — сказал он, — пришла..
Гобои — нет, убрать гобои — слишком мягко... Это должно быть пронзительно, резко. А вот если взять арфы... Да, ему нужна эта текучесть арф — звук воды... Вода как источник силы и мощи...
Черт, Нелл что-то говорит. Придется слушать.
— Вернон... После той страшной ночи, когда я была на волосок от смерти, я поняла.. Только одно важно — любовь. Я всегда любила тебя. Я вернулась к тебе — навсегда
— О! — сказал он бесстрастно.
Она подошла к нему ближе и протянула руки.
Он смотрел на нее, словно издалека. Да, Нелл и вправду очень мила. Понятно, почему он был влюблен в нее. Странно, что сейчас он ничего не чувствует. Как это все нелепо. Он действительно хочет, чтобы она ушла и дала ему продолжить то, что он делает... Как насчет тромбонов? Их ведь можно и усовершенствовать...
— Вернон... — Голос Нелл зазвучал резко — испуганно. — Ты больше не любишь меня?
Действительно, лучше сказать правду. И он сказал с какой-то нелепой, церемонной вежливостью:
— Прости, мне очень жаль. Я... Боюсь, что нет. Видишь ли, я люблю Джейн.
— Ты сердишься на меня, потому что я солгала тебе тогда — насчет... насчет ребенка...
— Когда солгала? Насчет какого ребенка?
— Ты что, даже не помнишь? Я сказала тебе, что у меня будет ребенок, а это было неправдой... Вернон, прошу тебя, прости меня... прости меня...
— Да все в порядке, Нелл. Не переживай. Все, что ни делается, к лучшему. Джордж прекрасный человек, с ним ты действительно счастлива. А сейчас, ради Бога, уходи. Я не хочу показаться грубым, но я страшно занят. Все пойдет прахом, если я сейчас не успею...
Она смотрела на него во все глаза
Потом медленно направилась к двери. Там она остановилась, обернулась и протянула к нему руки.
— Вернон...
Это был последний крик отчаянной мольбы.
Он даже не поднял глаз, только нетерпеливо тряхнул головой.
Она вышла, затворив за собой дверь.
У Вернона вырвался вздох облегчения.
Больше ничто не стояло между ним и работой...
Он склонился над столом...
Ср. в русских сказках с «Тьфу-тьфу, русским духом пахнет».
Сорт карамели.
Заповедное имущество, урезанная собственность — ограниченная в порядке ее наследования и отчуждения (юр.).
Ваза из перегородчатой эмали (от фр. cloison — перегородка).
Неделя гребных гонок в Кембридже.
Район в Лондоне, где живут художники, литераторы, деятели искусства.
Я потерял мою милую — она умерла.
Все кончено — теперь навсегда.
Навсегда, навсегда унеслась
Последняя моя любовь.
О мы, бедные! Ничто не подсказало мне,
Что на небесах для нее уже приготовили саван.
Мне сказали лишь: «Она умерла». И в одиночестве
Я твержу: «Она умерла». И я плачу...
Перевод А. Яковлевой.
Вполголоса (итал.).
Троица — один из крупнейших христианских праздников.
Г. Ибсен, «Пер Гюнт». Перевод А. и П. Ганзен.
Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы», ч. II, гл. 5.
Там же.
Арнольд Шёнберг (1874-1951) — австрийский композитор, теоретик и педагог. Основоположник атональной музыки.