Это случилось 1 мая 1960 года. В тот день трудовой люд на святой Руси — кто как — готовился продемонстрировать солидарность с трудящимися массами разных стран. Но именно в тот день воздушное пространство великой державы, какой некогда была наша Россия, нарушил чужой самолет — американский шпион. Его сбили. Специалист по съемкам объектов «среди долины ровныя» пилотяга Фрэнсис Пауэрc был осужден и получил срок — на всю катушку! Спустя годы, уже в Штатах он описывает те памятные для него денечки: «Лишь когда меня вывели из зала суда, я вдруг осознал всю тяжесть приговора. Десять долгих лет! В комнате, куда меня ввели, уже находились мои мать, отец, сестра Джессика, Барбара и ее мать. Я не мог справиться с собой. Увидев их, я не выдержал и зарыдал. Все они тоже плакали…

Посредине комнаты стоял накрытый стол: бутерброды, икра, свежие фрукты, содовая вода, чай… (чтоб знали гады-империалисты, как в советских тюрьмах кормят! — С.Г.). Вечером мне вернули Новый завет и дневник, который я вел уже пять лет. Эти вещи мне понадобятся, пока я буду отсиживать свой срок.

Я боялся, что, начав писать, дам волю зажатым в кулак чувствам. Моя первая запись получилась нарочито краткой: «19 августа I960 года. Последний день суда. Десять лет. Виделся один час с женой и родителями»…

Пауэрc отмечает в своих воспоминаниях, что его жена Барбара хотела остаться в Москве и устроиться на работу в американское посольство. Но он не согласился: не было уверенности, что ей разрешат с ним свидания. Кроме того, пишет уже осужденный летчик-шпион, предстоял перевод в тюрьму — «постоянное место моего заключения, расположенную за пределами Москвы, но когда и куда, мне не сказали»…

В день, когда Пауэрc писал эти строки, из той самой тюрьмы, где ему предстояло отбывать срок, была отправлена открытка такого содержания:

«Поздравляю с праздником — Днем авиации! Поздравляю всех, имеющих к авиации отношение. Желаю хорошо встретить наш праздник и выпить за здоровье тех, кто в воздухе, не забывая и о тех, кто на земле. Дружба и взаимная поддержка везде необходимы, но в авиации без этого не прожить и дня… Люди, имеющие отношение к авиации, знают этот неписаный закон, и настоящие авиаторы выполняют его свято. Учитесь и вы, дорогие мои, этой величайшей человеческой мудрости. Всех благ вам!

Эту открытку из тюрьмы писал тоже летчик. Он обращался к своим детям — Надежде, Александру, Светлане, Василию, Лине, которых по-отцовски любил, которым желал всякого добра и вот уже восьмой год отправлял такие вот коротенькие поздравительные открытки, а то и пространные письма с назиданиями и советами — всем сообща и каждому в отдельности.

Нет, этот летчик не был шпионом, хотя под крылом его самолета в свое время тоже пролегали многие чужедальние страны. В годы Великой войны его маршруты начинались с аэродромов и полевых площадок Подмосковья, Сталинграда и так — через многие фронты — до самого Берлина! Смелости этого летчика, его лихой атакующей хватке удивлялись и более опытные воздушные бойцы. А он, словно не замечая опасностей, не задумываясь о дне грядущем, тихой заводи отставного генерала, весело шагал с летной братвой тропами своей бесшабашной молодости. Лишь один раз он сказал как-то своей любимой женщине: «Меня ничто не возьмет — ни пуля, ни штык! — и, помолчав, грустно добавил: Я буду жить, пока жив мой отец…»

Этот летчик был сын Сталина — Василий.

Двое смотрят вниз — один видит лужу, а другой звезды… Корреспондент лондонской газеты «Индепендент» долго пытал меня о сыне Сталина, Василии, но похоже, так и не поверил, что столь высокий по их королевскому статусу царедворец был прост и доступен и конюху, и солдату, что учился он не за дедушкины деньги в английском колледже, а в обычной московской школе и потом подался не за тугим кошельком во внешнюю торговлю, а в чистое небо России — выбрал опасную, но благородную мужскую работу летчика-истребителя.

— У нас в Лондоне говорьят… — Благовоспитанный англичанин подбирал фразы потоньше, но вот что-то забуксовал, видимо, запаса наших слов не хватило, а я уже давно уловил напряжение его мысли и, как мне показалось, достаточно точно помог выразить ее по-русски:

— У вас в Лондоне говорят, что сын Сталина был пьяница и бабник!

Корреспондент, отдав должное русской догадливости, оживился, закивал головой и даже повеселел:

— О, йес!..

Однако годы поисков, тысячи документов из архивов и тайников, скрываемых за семью печатями компетентными органами, встречи с людьми, близко знавшими Василия, наконец, семейные воспоминания и его письма к родным и любимым позволили мне сложить

представление о сыне Сталина несколько отличное от лондонского.

Итак, год 1921 от Р.Х. В месяце марте — когда на поля России возвращаются жаворонки, 21-го дня — это когда большевики подавили Кронштадтское восстание — родился мальчик. Назвали его Василием.

Отцу Василия, Иосифу Сталину, известному среди революционеров по партийной кличке Коба, перевалило тогда уже за сорок. Первая жена умерла рано, оставив ему шестимесячного сына Якова. А второй жене Иосифа, вчерашней восторженной гимназистке Наденьке Аллилуевой, только что исполнилось двадцать. Ее Коба достал, как драгоценный жемчуг, буквально со дна моря. В 1903 году двухлетняя Наденька Аллилуева жила с родителями в Баку. Однажды, если верить фамильным преданиям, она играла на набережной и — бултых в море! Коба выхватил девочку из волн, она выросла и в 1917 году стала его невестой.

Шестнадцатилетняя Наденька тогда еще училась в одной из петербургских гимназий. Ее отец, Сергей Яковлевич Аллилуев, родом из воронежских крестьян, работал сначала слесарем, потом мастером Общества электрического освещения. Жили по тем временам скромно — в четырехкомнатной квартире. А в семье, кроме Нади, было еще трое детей — Анна, Федор и Павел. Хозяйством семьи, воспитанием детей занималась мать, Ольга Евгеньевна. Увлекшись революцией, она вступила в партию. Вот на этой основе — переустройстве тысячелетней России — Наденькины родители и познакомились в Тифлисе с боевиком Кобой.

В Петрограде они встретились, когда Сталин, ссыльный 38-летний революционер, вернулся из Сибири. Наденька слышала рассказы о трудном детстве Иосифа, о его жестоком отце-сапожнике, который пьянствовал и избивал жену и малолетнего сына; знала, что Иосиф одинок, — его жена Екатерина Сванидзе умерла совсем молодой. Еще Наденька знала, как однажды партия большевиков осталась без денег — никто не верил в нее, — тогда Коба взял револьвер и с несколькими боевыми товарищами среди бела дня ограбил транспорт с государственными деньгами.

Как-то Сталин чуть не погиб. За подпольную работу его схватили жандармы и решили прогнать сквозь строй солдат Сальянского полка. Редко кто выдерживал такое испытание: солдаты били палками с расчетом убить человека не сразу, а чтобы помучился. Сталин настроился выстоять. Он взял какую-то книгу и так, сосредоточиваясь на ее страницах, прошел сквозь строй и лишь потом упал.

В 1918 году Наденька Аллилуева вышла замуж за Кобу, переехала в Москву, где стала работать секретарем-машинисткой в Управлении делами Совнаркома. Осенью этого же года Надежда Сергеевна вместе со Сталиным побывала на Южном фронте. А дальше, как говорится, все от Бога — родился мальчик…

Некто Иосиф Ицков, в свое время работавший в Замоскворецком райкоме компартии, а после — членом Московской городской коллегии юристов, вспоминает, как однажды к нему в юридическую консультацию пришла женщина по поводу посмертной реабилитации мужа. Это была Анна Сергеевна Аллилуева, старшая сестра Надежды Сергеевны.

У Ицкова с просительницей установились доверительные отношения, она была хорошо осведомлена о тайнах кремлевской элиты и как-то под строжайшим секретом рассказала ему такую историю:

«В 1918 году Сталин был послан в Царицын (переименованный в 1925 году в Сталинград) для обеспечения скорейшей отправки хлеба в Москву, Петроград и другие промышленные центры, где продовольственное положение приняло катастрофический характер. Вместе со Сталиным в салон-вагоне ехали мой отец, старый большевик Сергей Яковлевич Аллилуев, оказавший Сталину ряд услуг еще во времена царизма, и моя 17-летняя сестра Надя, работавшая секретарем-машинисткой в Управлении делами СНК. По тогдашним железнодорожным условиям поезд до Царицына двигался медленно, подолгу останавливаясь на промежуточных станциях.

В одну из ночей отец услышал душераздирающие крики из купе, где находилась Надя. После настойчивых требований дверь отворилась, и он увидел картину, которая ни в каких комментариях не нуждалась: сестра бросилась на шею отцу и, рыдая, сказала, что ее изнасиловал Сталин. Будучи в состоянии сильного душевного волнения, отец вытащил пистолет, чтобы застрелить насильника, однако Сталин, поняв нависшую над ним серьезную опасность, опустившись на колени, стал упрашивать не поднимать шума и скандала и заявил, что он осознает свой позорный проступок и готов жениться на его дочери.

Сестра долго сопротивлялась браку с нелюбимым человеком, к тому же старше ее на двадцать с лишним лет, но была вынуждена уступить, и 24 марта 1919 года был зарегистрирован брак между Сталиным, которому шел сороковой год, и 18-летней Аллилуевой, а через пять месяцев родился их сын Василий (кстати сказать, она не изменила своей девичьей фамилии).

Тем не менее Сергей Яковлевич, презиравший Сталина, описал это глубоко возмутившее его событие, оставившее неизгладимый след в его душе, а рукопись, отлично зная характер и повадки своего зятя, закопал на даче под Москвой. Эту тайну он доверил лишь мне, своей старшей дочери».

Такой вот горячий кавказец был — если верить рассказу Анны Сергеевны. Хотя из других источников известно, что Сталин с Надеждой Аллилуевой стали мужем и женой в Питере в 1918-м, а на фронт они отправились уже из Москвы. В книге «Двадцать писем к другу» Светлана Аллилуева так и пишет: «Вскоре мама вышла замуж и приехала с мужем в Москву. Там она стала работать в секретариате у В.И. Ленина, у Л.А. Фотиевой. Затем уехала с моим отцом на Южный фронт».

Анна Сергеевна, по рассказам людей, знавших ее, запомнилась как человек мягкий, добросердечный. «Она была бы идеальным врачом-психиатром, — пишет Светлана Аллилуева. — Но судьба ее повернулась иначе — она сама оказалась, в конце концов, психически больной…»

Арестованная Берией в 1948 году, Анна Сергеевна отсидела несколько лет в одиночке. Когда вернулась, то психика ее была нарушена. Так что достоверность истории, приключившейся в революционном вагоне с гимназисткой Наденькой и пылким Кобой, маловероятна.

Подтверждением тому рождение Васи. Тут-то, если следовать рассказу, вообще полная несуразица получается. Дело в том, что мальчик Вася родился от любви «одного чудесного грузина» не в августе 1919-го, а спустя полтора года от этой даты. И тут никуда не деться. Как бы горяч кавказец Коба ни был, а девять месяцев для рождения человека — вполне по-божески, это уж надо выносить. Тут даже принадлежность к партии большевиков не поможет.

Й свидетелей тому девятимесячному периоду Надежды Аллилуевой — пол-Кремля. Та же Фотиева, личный секретарь Ленина. Она заметила даже настроение Сталина в связи с рождением сына: «Когда родился Вася, Сталин перестал с Надей разговаривать. А у них повелось так: он называл ее на «ты», а она говорила ему «вы». Не разговаривал целый месяц…»

Что делать, очень уж, видно, хотел Коба, чтобы в его семье была девочка. Зато, когда она появилась, его «хозяюшка», «Сетанка», «воробушек», ох и полюбил дочку этот кавказский человек, грубоватый, необласканный жизнью, рано вставший на крутой путь революционера — передельщика мира.

А вот к своим сыновьям Иосиф Сталин относился всегда сдержанно, требовательно, порой сурово. То ли готовил к испытаниям, которые — знал, интуитивно предчувствовал! — выпадут на их долю. То ли видел, что живут они не так, как ему хотелось бы. Может, вспоминал свою жизнь в бедной семье сапожника Виссариона?..

Всеволод Вишневский описывает домик, где родился и провел раннее детство Сталин: «Это — единственная маленькая комната… в три окошка… Простой обеденный стол, покрытый полотняной скатертью с серовато-голубой каймой. За столом могут сидеть только четыре человека. Когда приходили гости, хозяйка поднимала добавочную откидную доску. Четыре не крашенных деревянных табуретки. На столе глиняная тарелка и желтовато-коричневый глиняный кувшин для воды. Рядом стоит старая медная керосиновая лампа… Вот кровать, покрытая двумя крестьянскими рукодельными покрывалами… Вот стоит небольшой сундук. В нем помещалось почти все имущество семьи… Вот и подвал, низкий, темный. Здесь стояла колыбель Сталина».

Coco, так звали Иосифа в детстве, после того как отец уехал из Гори в Тифлис, остался на попечении матери. Она работала прачкой, но решила отдать сына в духовное училище, куда не всех-то и принимали. Coco не подвел очень любившую его мать: он переходил из класса в класс по первому разряду, как первый ученик. Его способности бросались в глаза всем. За два года он хорошо усвоил ноты и свободно пел по ним. Вскоре стал помогать дирижеру и руководил хором. Семинаристы исполняли произведения Бортнянского, Турчанинова, Чайковского. У Coco был приятный высокий голос — дискант, и он обычно выступал дуэтом и соло.

Юный Иосиф научился и отлично рисовать, хотя в те годы рисованию в училищах не обучали. В семинарии висели нарисованные им портреты Шота Руставели, других грузинских писателей. Он зачитывался научной и художественной литературой, сам написал несколько стихотворений, которые тогда же были напечатаны в газете, вошли в юбилейный сборник, посвященный поэту, певцу крестьянского труда — князю Эристави, и даже в учебник родного языка, изданный в 191.6 году. Вот одно из них:

Семинаристы вспоминали Иосифа: «В школу он ходил, перевесив через плечо сумку из красного ситца. Походка — уверенная, взгляд живой, весь он — подвижный, жизнерадостный…»

А что же сыновья? Скажем, тот же Яков?

По мнению Светланы Аллилуевой: «Он не был ни честолюбив, ни резок, ни одержим, ни властолюбив. Не было в нем противоречивых качеств, взаимоисключающих стремлений. Не было в нем каких-либо блестящих способностей, он был скромен, прост…» Как-то у Якова в дневнике стали появляться двойки. Сталин встретился с учительницей и сказал:

— Замечаю, что мой сын по русскому языку занимается не усердно. Он рос в грузинской среде. Благодарю вас, вы требуете от сына прилежания. — Потом он записал на листке бумаги свой телефон и попросил: — Когда мой сын не будет знать урок, прошу позвонить мне…

Троцкий вспоминает, как однажды застал Яшу в комнате своих сыновей — в руке у того была папироса, и он в нерешительности улыбался. Лев Давидыч успокоил Яшу: «Продолжай, продолжай…» А батюшка за курение однажды выгнал сына из квартиры, и пришлось Якову коротать ночь в кремлевском коридоре вместе с часовым.

Но вот закончена школа. Яков не уверен в своих знаниях, в институт поступать не решается — охота жениться! Он влюбился в одноклассницу Зою и раскрывает Кирову свои тайные планы — поработать пару лет простым рабочим. Киров обещал помочь сыну своего друга, и вскоре Яша с Зоей бегут, тайком от отца, в Ленинград… У них будет ребенок — девочка, она умрет. Яша надумает стреляться, и его будут выхаживать в больнице…

А как Вася? Вася — ветер! После школьных уроков по четыре часа в футбол гоняет с пацанами. Боксом занялся, лошадьми увлекся — в манеже барьеры берет — смотреть жуть! Уроки? Вот охранник С. Ефимов докладывает диспозицию: «Светлана учится хорошо. Вася занимается плохо — ленится, три раза Каролине Васильевне звонила заведывающая школой… В тетрадях по письму пишет разными чернилами, то черными, то синими, то красными, что в школе не разрешается. Бувают случаи (охранник Ефимов был одним из воспитателей Васи. Что и говорить, многому научил!.. — С.Г.) в школу забывает взять то тетрадь то вечную ручку, а другой ручкой он писать не может и отказывается. 7.IX в школу не пошел совсем говоря, что у него болит горло, но показать горло врачу отказался, температура у него была нормальная, а перед выходным днем и в выходной день он уроков не делал и по-моему в школу не пошел не потому, что у него болело горло, а потому, что не сделал уроков и болезнь горла придумал, чтобы не идти в школу.

Вася имеет большое пристрастие к игре в футбол, так, что через день после уроков в школе идет играть в футбол и домой приходит вместо 3 часов в 6–7 вечера, конечно усталый и учить уже уроки ему трудновато тем более, что учителя у него нет… 17/IX по двум предметам в школе получил отметку плохо, так, что у него есть уже 5–6 отметок на плохо».

Сталин занят. Тут или троцкизм искоренять, заговорщиков ловить, или «связь школы с семьей» налаживать. Помощник директора школы по учебной части Н.В. Макеев сетует: «Школа не может оказать в данном случае воздействия, так как она разобщена с семьей…» «Не наладилась связь школы с семьей и Т.Фрунзе», «решено было Сталина Васю, Микояна Степана, Фрунзе Тимура и др. подчинить общешкольному режиму, беречь и любить их, но «не нянчиться с ними», «оргвыводы сделаны, но основной вопрос воспитания и обучения Васи, Тимура, Степана и др. останется неразрешенным, пока не установится настоящая тесная связь школы и семьи и отсюда правильная ориентировка и осведомленность семьи и школы». Сталин старается установить эту связь. Он пишет в школу и просит не давать спуску «дикаренку»: «Мой совет — требовать построже от Василия… К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот».

А времени и «брать за шиворот», и «беречь да любить» мальчишек оставалось совсем немного. Однажды Сталин собрал своих сыновей ^старшего Якова, Василия, приемного Артема — сына своего погибшего друга-революционера Сергеева — и сказал:

— Ребята, скоро война. Вы должны стать военными…

Первым кремлевское подворье оставил Василий. Он решил стать военным летчиком — таким, как Чкалов! И вот Качинская школа пилотов, Кача — прославленная школа русских летунов. Что и говорить, школьным инструкторам поступила серьезная вводная: шутка ли, семнадцатилетнего пацана — сына Сталина! — выпустить в небо. В те давние годы, конечно, никто не сомневался, что советские слоны самые большие в мире, но все-таки техника есть техника. А земля твердая…

По принципу «лучше перебдеть, чем недобдеть» Василия, как только он прибыл в авиашколу, разместили не в казарме, а в отдельном домике, гостинице для приезжих. Питаться его определили тоже не с курсантами, а в комсоставской столовой. Узнав об этом, Сталин разгневался, и Василия тут же перевели в казарму — на общие харчи и махорку.

«Здравствуй, дорогой папа!

Большое спасибо за письмо, — писал отцу курсант Сталин. — Я живу хорошо. Занимаюсь много и пока успешно. Товарища себе нашел, некоего Мишу Лепина, очень хорошего и умного парня.

Думаю подать заявление в партию. Придется много готовиться, но ничего, думаю, что примут.

Вообще живем очень хорошо и весело. Приехало новое пополнение курсантов и все из Москвы. Пятнадцать человек.

Погода у нас испортилась. Дуют очень сильные северные ветры, но пока погода летная и я летаю.

До свидания, папа.

Слушателем артиллерийской академии становится Яков. В артучилище поступает и Артем Сергеев. «Здравствуйте все! То есть Степа, Володя, Леша, Вано и Серго, — обращался он к куче сыновей Анастаса Микояна и совсем по-мальчишески делился своим огорчением: — Я по-прежнему в артучилище. Сижу да дрожу, как бы не получить по какому-нибудь немецкому «пару». Врагов товарищи мои в финскую войну всех перебили, а я родился с небольшим запозданием и не поспел. Но не унываю. Думаю, и мне достанется взять какого-нибудь лорда в «вилочку» и перейти на поражение на серединном прицеле… Учитесь лучше, чтобы потом бить врага умело и беспощадно».

А встречи с врагом и Артему, и Якову, и Василию ждать оставалось совсем недолго. На десятый день войны у реки Березины в неравный бой с танковой лавиной противника вступит командир батареи лейтенант Сергеев. Из 106 бойцов в живых вместе с Артемом останется всего 7 человек. Но задачу свою батарея выполнит с честью — 24 танка навсегда замрут на подступах к Березине…

В районе Витебска 27 июня 1941 года вступит в боевые действия батарея 14-го гаубичного артполка, которой командовал старший лейтенант Яков Джугашвили. 4 июля танковая армия гитлеровцев сумеет окружить наши части, и Яков окажется в плену. Первый допрос командира батареи Джугашвили произошел на командном пункте генерал-фельдмаршала фон Бока.

— Вы сдались в плен добровольно или вас захватили силой?

— Меня взяли силой.

— Каким образом?

— 12 июля наша часть была окружена. Началась сильнейшая бомбежка. Я решил пробиваться к своим, но тут меня оглушило. Я бы застрелился, если бы смог…

19 января 1942-го в неравном воздушном бою в районе Старой Руссы сошлись два краснозвездных истребителя против 38 гитлеровских машин. Немцам удалось повредить один наш самолет. Второй остался против восьмерки «мессершмиттов»… Ночью вблизи переднего края бойцы нашли убитого летчика. В кармане его сохранился залитый кровью комсомольский билет на имя Тимура Фрунзе…

18 сентября сорок второго года командир батареи лейтенант Артем Сергеев, оправившись после ранений, прилетел в Москву в краткосрочный отпуск. В тот же день он позвонил Ашхен Лазаревне Микоян, матери своих друзей.

— Мне тяжело сегодня, Артем. Я что-то сильно волнуюсь за мальчиков, — тревожно ответила Ашхен Лазаревна и вдруг попросила: — Позвони, пожалуйста, в инспекцию, узнай, как Степа и Володя? Мне ведь неудобно, скажут: сыновья воюют, а мать мешает…

Ничего не сказали в инспекции о боевых делах братьев лейтенанту Сергееву. А вскоре, получив направление, он убыл в Сталинград.

Через месяц в газете «Правда» Артем прочитал сообщение о награждении летчика-истребителя Владимира Анастасовича Микояна орденом Красного Знамени.

«Дорогой Вовка! Поздравляю и страшно рад за тебя, — писал Артем на домашний адрес Володи, в надежде, что письмо со случайной оказией перешлют в полк. — Вчера сидел на бюро, и на глаза попался Указ о награждении отличившихся в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Стал читать. Гляжу — много знакомых фамилий. И вдруг как по голове стукнуло! Сорвался с заседания — и к Сергею. Когда сказал ему, Серега чуть со стула на стол не прыгнул, а Лешка Кандауров весь просиял. Еще раз от всей души поздравляю тебя и желаю успеха. Уверен, что это первая, но далеко не последняя награда. Крепко жму руку. Артем».

Володя не получил письма школьного товарища. 18 сентября сорок второго года, в день, когда Артем разговаривал с Ашхен Лазаревной, старший лейтенант Микоян Владимир уходил в свой последний бой…

Но пока что ребята учились. Нелегко прививались нормы и требования армейской жизни и Тимуру, и Василию. В первой летно-строевой характеристике курсанта В.Сталина инструктор-летчик К. Маренков отметит: «Воинская дисциплина хорошая, имел ряд нарушений в начале обучения: опаздывание в Учебно-летное отделение, выход на полеты небритым, пререкание со старшиной группы, стремился оправдать их объективными причинами. В последнее время резко улучшилась дисциплина, откровенно признает и охотно изживает недостатки.

Общая оценка техники пилотирования отличная. Усвоение по элементам: взлет — отлично, набор высоты — отлично. Нормальный профиль посадки усвоил отлично, движения на посадке плавные и соразмерные. Посадку на колеса выполняет отлично…

Пилотаж любит и чувствует себя на нем хорошо. Осмотрительность в полете отличная. Пилотирует энергично, свободно. В полете инициативный, решительный. На контрольных полетах несколько волнуется.

На неудачи в полете реагирует болезненно, внутренняя досада на себя, особенно в элементах полета, которые уже делал хорошо. Считаю, что курсант т. Сталин к самостоятельному вылету готов».

И курсант т. Сталин вылетит самостоятельно на самолете У-2 с оценкой «Отлично». Этому летчику будут суждены испытания на прочность не только в кабине истребителя, когда ты один в бескрайнем небе. Испытания на земле окажутся куда как круче…

Один маршал, выговариваясь как-то в газетном интервью, иронически заметил: мол, прочитал, что Васю Сталина манила-де героическая профессия летчика. «Не знаю уж, манила, или нет, — старчески брюзжа, заявил ясновельможный, — но Качинскую военную школу летчиков он закончил кое-как…» Маршал намекнул, что мог бы многое вспомнить из выходок Василия, «привыкшего жить на широкую ногу». Еще бы, вместе веселились-то!..

Когда пишутся эти строки, живы многие свидетели этаких мелких виражей — на цыпочках! — вокруг Васиных сапог. Говорят, высокий сановник из военного ведомства теми виражами владел в совершенстве. К слову, когда Василий Иосифович вышел из тюрьмы и позвонил ему — обратился с просьбой переночевать, он отказал. Оторопь взяла! Как же, у власти-то тогда стоял гарант конституции Никита. А вдруг прознал бы?..

Ну, а как летал курсант Сталин, как закончил Качинскую школу пилотов, полагаю, видней было с аэродромного поля, а не из кабинета «райской группы». На каждого выпускника военных авиационных училищ писали аттестации. Была такая аттестация и на курсанта В.И.Сталина. Вот несколько строк о том «кое-как»:

«Энергичный, инициативный, настойчивый, принятое решение доводит до конца; требовательный к подчиненным, как старшина отряда; внимательный к запросам подчиненных; резковат в обращении иногда в разговорах с вышестоящими командирами. Лично дисциплинированный, может служить примером для других, охотно делится с товарищами своими знаниями. Теоретическая успеваемость отличная. Техника пилотирования отличная. Больше интересуется практическими занятиями по всем предметам, недооценивает теоретическую Часть их. Хорошо усвоил полеты в закрытой кабине и штурманские, отлично выполнял полеты на высоту с кислородом, отлично летает строем. Летать любит, но недостаточно тщательно готовится к полетам, необходим контроль за подготовкой к полетам. Физически развит хорошо. Строевая подготовка отличная.

По личным и летным качествам может быть использован в истребительной части как летчик-истребитель и достоин присвоения военного звания «лейтенант», так как все предметы и технику пилотирования сдал на «Отлично».

С выпускной аттестацией на курсанта Сталина Василия Иосифовича были согласны и подписали ее командир отряда капитан Слюсаренко, командир эскадрильи майор Коробко, комиссар эскадрильи старший политрук Мясников, начальник школы полковник Рябченко и военком школы полковой комиссар Семенов.

В документе полагалась и подпись выпускника. Написано:

«Аттестацию читал В.Сталин.

21 марта 1940 г.».

В этот день Василию исполнилось 19 лет.

В начале 1940 года на базе 57-й истребительной авиационной бригады в составе пяти полков была создана 24-я истребительная авиадивизия. Командиром ее назначили полковника Н.А. Сбытова, а 16-м истребительным авиаполком там приступил командовать майор Ф.М.Пруцков. По весне из Качинской школы к нему прибыл летчик и лихо представился: «Лейтенант Сталин…»

Перед самым выпуском в Каче побывал представитель НИИ ВВС инженер Печенко, ныне генерал в отставке. Вот что рассказывал он о тех днях:

— Попав на Качу к распределению курсантов по частям, я решил выяснить, нет ли среди выпускников талантливых летунов, которых можно бы рекомендовать в наш институт. В разговоре с инструкторами узнал, что среди качинцев сын Сталина Василий. Это, конечно, заинтересовало меня: для нашего НИИ такой кадр был бы весьма полезен.

Знакомлюсь с инструктором Василия, высказываю ему соображения, но тот быстро развеял мои надежды. Он сказал, что летает Василий смело, с охотой, профессию летчика любит, но работать консультантом у конструкторов не пойдет — хочет стать авиационным командиром. Тогда я решил сам поговорить с выпускником и попросил инструктора познакомить с ним.

Помню, по всем правилам устава мне представился стройный, красивый паренек, почти юноша. Был он уже в летной форме, на отца, которого я не раз очень близко видел на совещаниях в Кремле, не походил. Я поздравил Василия с окончанием школы. Он вежливо поблагодарил. Тогда я спросил, доволен ли он своим назначением — младшим летчиком в истребительный полк. Ответ был утвердительным. «А на каких самолетах вы летали в последнее время?» — решил я заинтересовать молодого пилота новой техникой. Василий ответил, что выбрал для себя работу летчика-истребителя, поэтому летал на И-16, И-153 последнего выпуска. А до этого — на самолетах Р-1 и Р-5. «Замечаний по технике пилотирования имел мало, — сказал Василий, потом добавил: — Может потому, что фамилия такая — Сталин. Но все инструкции и наставления, рекомендованные вашим институтом, я старался выполнять в точности. В небе вольности недопустимы…»

Мне понравились и сам молодой летчик, и его рассуждения. И я предложил ему работать в нашем НИИ испытателем, привел доводы в пользу такого перехода. Василий выслушал меня внимательно, но все-таки отказался…

Так жизнь летчика-истребителя Сталина вошла в боевую армейскую обойму и, как бы в разные годы она ни складывалась, оставалась неотделимой от судьбы армии — ее удач и ошибок, побед и поражений, славы и падений.

…23 июля 1940 года заместитель наркома обороны маршал С.М. Буденный проверял боевую выучку летного состава 16-го истребительного авиаполка. Самолеты в полку были старенькие — «ишачки». Освоили эту технику пилоты достаточно совершенно — комиссия убедилась в мастерстве воздушных бойцов. И то сказать, комэск И.Т. Кошевой в 1936 году представлял летчиков противовоздушной обороны столицы на совещании стахановцев. Действиями ударника да и остальных Семен Михайлович остался доволен. Объявив всем летчикам благодарность, он уехал.

В ловкости стрельбы из пушек маршалом был отмечен и лейтенант Сталин.

Надо заметить, Семен Михайлович делал успехи на ниве воинского воспитания. Комиссар червонного казачества Илья Дубинский рассказывал, как своеобразно Буденный доказывал свои педагогические постулаты в гражданскую войну: не хватало слов — пускал в ход плетку!

Раз после неудачного боя обходил он фронт 4-й дивизии. Плетка рассекала воздух и, надо полагать, таким образом передавала командирам полков мысли Семена Михайловича. Когда очередь подошла к Даниле Сердичу — стоял под его знаменами такой командир, серб-великан, — тот вынул наган и уставил его на Буденного: «Виновен — судите, а тронете плеткой — застрелю!» Буденный обходил войска вместе с Ворошиловым — оба оторопели, выругались ругательно и отошли от горячего серба. Так что плюрализм мнений и в гражданскую войну допускался. Но это к слову.

А вот верной ли окажется оценка маршалом Буденным 16-го истребительного авиаполка и насколько стахановской будет их боевая выучка при встрече с противником — покажет время. Пока же «ишачки» трудились.

Трудилась и вся страна. С января 1939 года до начала войны военно-воздушные силы получили 17745 боевых самолетов. Начался новый этап развития авиации, а с ней и разработка теории оперативного искусства, тактики. Тогда выходят в свет книги «Воздушная армия», «Воздушная война», «Основы общей тактики военных воздушных сил», «Авиация в общевойсковом бою». Военные теоретики отводили авиации большую роль в будущей войне как одному из важных средств достижения целей наступательной стратегии.

Бог весть кто, но надоумили и Василия Сталина учиться — постигать основы командирского мышления. Осенью 1940 года он поступил в Военно-воздушную академию… В то время на лекциях командного факультета предлагали разработки о характере будущей войны, положения по оперативному применению военно-воздушных сил в наступлении, обороне. Все это трактовали с учетом боевых действий в Испании, в районе озера Хасан, реки Халхин-Гол, в операциях на Карельском перешейке. Да оно и понятно: среди слушателей академии было немало участников всех этих боевых дел, и опыт их что-то значил. На Хасане, например, воевал Георгий Зимин, высокий красивый капитан. За мужество, проявленное в боях, отмечен орденом Ленина. Федор Шинкаренко хорошо проявил себя в финской войне — его удостоили звания Героя Советского Союза. В одну из групп входили «испанцы» И. Душкин, В. Клевцов. Они тоже были награждены звездами героев и только что получили введенное в мае воинское звание генерал-майора авиации.

Учебные программы и планы Военно-воздушной академии предполагали стажировки на Черноморском флоте, в Гороховецких лагерях под Горьким — там слушателей знакомили с организацией и тактикой боевых действий сухопутных войск. Изучали в академии и готовившиеся уставы истребительной и бомбардировочной авиации, проект Полевого устава Красной Армии.

Нельзя сказать, что все эти науки слишком увлекали пилотов — здоровых молодых парней. Плановые занятия, консультации, дополнительные часы подготовки продолжались с утра до позднего вечера, и кое-кто из воздушных бойцов уже затосковал по вольным просторам аэродромных полей. Более живо, в горячих спорах с преподавателями академии, проходили занятия по тактике. Тут обстрелянные бойцы решительно высказывали собственные взгляды и соображения на способы ведения боевых действий, ссылаясь на свой боевой опыт. Василий, воздерживаясь от категорических суждений, больше прислушивался и добросовестно отрабатывал законные тройки. Иногда — для поощрения — преподаватели выставляли ему и четверки.

К концу первого семестра слушателям академии было предложено основательно изучить материалы совещания высшего командного состава армии. Совещание это состоялось в декабре. На нем с докладом о характере современной наступательной операции выступил начальник Генерального штаба генерал армии Г.К. Жуков. Всеобщий интерес авиационных командиров вызвал доклад начальника Главного управления ВВС Красной Армии генерал-лейтенанта авиации П.В. Рычагова «Военно-воздушные силы в наступательной операции и в борьбе за господство в воздухе», которое на взгляд 30-летнего главкома могло быть достигнуто как путем уничтожения вражеской авиации в воздушных боях, так и нанесением ударов по авиационным заводам, фронтовым базам, ремонтным органам, складам боеприпасов и авиагорючего. Павел Васильевич Рычагов высказал интересную точку зрения о нанесении массированных ударов по базовым аэродромам противника, обеспечении высадки крупных воздушных десантов во вражеский тыл.

Василий хорошо знал Рычагова. Это он, герой боев в небе Испании, выпустил его в самостоятельный полет на истребителе И-16. Радость полета, ни с чем не сравнимое ощущение свободы — один в бескрайнем небе! — не отпускали, властно напоминая о любимом деле, тревожили душу, и Василий прекратил занятия в академии.

— Потом доучусь! Не время наукой заниматься, да и скучно! — откровенно признался он однокурсникам, уже понюхавшим пороху, и отпросился в Липецк, на курсы усовершенствования авиационных командиров.

Вскоре Василий, уже не просто летун, а будущий командир — человек ответственный за дела и судьбу боевого коллектива, за жизнь каждого летчика, делится с отцом своими тревогами по поводу Липецких курсов:

«Здравствуй, дорогой отец!

Как твое здоровье? Как ты себя чувствуешь?

Я недавно (22, 23-го и половина 24-го) был в Москве, по вызову Рычагова, очень хотел тебя видеть, но мне сказали, что ты занят и не можешь.

Рычагов вызывал меня по поводу учебы. Летать мне тут опять не дают. Боятся, как бы чего не вышло. Он меня вызывал и очень сильно отругал за то, что я начал вместо того, чтобы заниматься теорией, ходить и доказывать начальству о том, что необходимо летать. И приказал об этом вызове и разговоре доложить тебе, но я тебя не видел.

Все же Рычагов приказал давать мне летать столько же, сколько летают и остальные. Это для меня самое главное, так как я уже 2 месяца не летал и если так пошло бы и дальше, то пришлось бы учиться сначала летать.

Вообще от курсов ожидали все слушатели большего. В Люберцах и многих других частях летают на новых машинах МиГ, Як, ЛаГГ, а у нас на курсах командиры эскадрилий летают на таком старье, что страшно глядеть. Летают в большинстве на И-15.

Непонятно, кем мы будем командовать. Ведь к июню месяцу большинство частей будет снабжено новыми машинами, а мы, будущие командиры эскадрилий, не имеем понятия об этих новых машинах, а летаем на старье. Проходим в классах И-16 и мотор М-63 и М-62. По-моему, лучше было бы нас учить мотору 105 и 35 и самолету Як и МиГ, потому, что, когда мы придем в часть, нам не придется летать на И-15 и И-16. А тот командир, который не знает новой материальной части, не может командовать летчиками, летающими на ней.

Слушатели получают письма от товарищей из частей и, правду говоря, жалеют о том, что не находятся в части, летают на старых машинах без охоты, а лишь для того, чтобы выполнить задание. Да это вполне понятно. Люди тут собрались по 1000 и 2000 часов летавшие, почти все орденоносцы. У них очень большой практический опыт. И вполне понятно, что им надоело летать на старье, когда есть новые хорошие машины. Это мне все равно на чем летать, так как у меня этого практического опыта мало. А им, конечно, хочется нового.

К тому же были случаи, когда эти старые самолеты не гарантировали благополучного исхода полета. Например, отлетали фонари, отлетали щетки крепления крыльевых пулеметов. А такие случаи очень редко кончаются благополучно. В данном случае все обошлось хорошо только благодаря тому, что на этих самолетах были старые и очень опытные летчики.

Вот, отец, обо мне и курсах пока все.

Отец, если будет время, то напиши хоть пару слов, это для меня самая большая радость, потому что без тебя ужасно соскучился.

Совершенствовать свое командирское мастерство летчик Василий отправился не один. Вместе с ним в Липецк прибыла его юная жена, Галина Бурдонская.

Молодые люди познакомились случайно — из-за общей любви к хоккею. Василий знал хоккеиста Владимира Меньшикова, а хоккеист Меньшиков — Галину Бурдонскую, да не просто знал, а еще и в женихах числился. Летом 1940-го он-то и познакомил Василия со своей невестой где-то у стадиона «Динамо», как выяснилось потом — совершенно напрасно. Лихой атакующей хватки летчика-истребителя Галя Бурдонская не выдержала и сдалась на милость победителя, как ее давний предок наполеоновский солдат Шарль Поль Бурдонэ. Раненный в заснеженных полях России, француз остался в наших краях, полюбил русскую девушку — так и пошел по Московитии род Бурдонских.

Отец Гали, Александр Сергеевич, в первую мировую отстаивал честь Российской империи, потом как-то оказался среди чекистов. Самого Дзержинского возил на легковом автомобиле. Ну а в 1940 году он уже инженер в правительственном гараже.

Сделав Гале предложение, отцу своему Василий Сталин решил ничего не говорить: суров был батюшка — поди угадай, как бы отнесся к его сердечному порыву. А 30 декабря жених после полетов встретился с невестой, по дороге с аэродрома они заехали в ЗАГС и зарегистрировали законный брак.

Только из Липецка Василий сообщил отцу о состоявшемся событии — как бы просил благословения. Иосиф Виссарионович и благословил сына правительственной депешей: «Что ты спрашиваешь у меня разрешения? Женился — черт с тобой! Жалею ее, что вышла замуж за такого дурака». Василий понял: отец согласен.

А Иосиф Сталин не только согласился. В кремлевской квартире он выделил молодым комнату, на свои деньги распорядился купить им спальный гарнитур, обитый темно-бежевым бархатом, повесить бархатные шторы на окна. И это была уже царская роскошь, в той же кремлевской квартире в спальне отца Василия стояла походная солдатская койка, жесткая, по-казарменному заправленная.

Однако Василию и Гале тот гарнитур из обычного мебельного магазина служил недолго. В мае 1941-го они вернулись в Москву, а в июне началась война. Так что обоим запомнились счастливые первые месяцы их жизни в общежитии для красных командиров, в небольшой комнатке, где охотно собирались летчики и было всегда по-молодому беззаботно и весело.

В свое время автору этих строк тоже довелось жить в этом общежитии, летать в тех краях. Неподалеку от нашего штаба еще стояли мощные самолетные ангары, сохранились аккуратно выложенные площадки из бетонных плит. Сработано все это было немцами — по Рапалльскому договору[1]. Здесь у них была летная школа. И, рассказывают, сам Генрих Геринг, будущий рейхсмаршал, главнокомандующий ВВС Германии, имел какое-то к ней отношение. Не случайно в годы второй мировой войны Липецк немцы вообще не бомбили — будто на то было указание Геринга. Может, и так: немцы народ сентиментальный. Во всяком случае, в шестидесятых годах в Липецке, неподалеку от нашей летной столовой, жила тетя Паша, которая лично знала здоровенного немца-летчика. Горазд пожрать был этот немец и ежедневно брал у тети Паши по два литра коровьего молока. А у нас в штабе уцелело кресло Геринга, которое мы ловко приспособили вместо табуретки для дежурного по части…

Так вот, в декабре сорокового Василий Сталин прервал занятия в академии, а его сокурсники продолжали обсуждать на семинарах проект Полевого устава для Красной Армии, военную доктрину, согласно которой наша авиация в первые же минуты войны наносит сокрушительный удар, а действия наземных войск в кратчайшие сроки переносятся на территорию врага. Об этом не уставали твердить специалисты всех мастей. Особенно преуспевали композиторы-песенники.

«Мы врага победим малой кровью, могучим ударом!..» — словами военной доктрины ревели молодцы из ансамблей песни и пляски, а им вторили хоровые коллективы стахановцев. И так целый день без устали черные тарелки репродукторов уговаривали любимый город спать спокойно, убаюкивали бронепоездом, который стоит на запасном пути, пропеллерами, в которых дышит «спокойствие наших границ». По заявкам начальника Главного политуправления РККА Льва Захаровича Мехлиса для войсковых частей и подразделений накручивали фантастические киноленты — «Если завтра война», «Первый удар», «Неустрашимые». Но всех переплюнул чрезвычайно популярный тогда писатель Н. Шпанов. В 1939 году вышла его книга «Первый удар. Повесть о будущей войне».

События в ней развиваются в День Воздушного Флота. Во время традиционного парада на глазах у зрителей устанавливается мировой рекорд, и сразу после рекорда исполнитель его держит такую речь:

«Мы знаем: в тот же миг, когда фашисты посмеют нас тронуть, Красная Армия перейдет границы вражеской страны… Красная Армия ни единого часа не останется на рубежах, она не станет топтаться на месте, а стальной лавиной ринется на территорию поджигателей войны. С того момента, как враг попытается нарушить наши границы, для нас перестанут существовать границы его страны. И первыми среди первых будут советские летчики!»

Тут, волей автора книги, над аэродромом разносится голос диктора:

«Всем, всем, всем! Сегодня, 18 августа, в семнадцать часов, крупные соединения германской авиации перелетели советскую границу. Противник был встречен частями наших воздушных сил. После упорного боя самолеты противника повернули обратно, преследуемые нашими летчиками…»

Мать честная, какую же надо было иметь фантазию, чтобы за один день расправиться с германской авиацией! Отважусь привести хронометраж той победоносной войны — по Н. Шпанову:

17.0 — самолеты врага пересекли границу СССР.

17.1 — уже воздушный бой.

Еще 29 минут — и последний германский самолет выдворен из наших пределов.

В 19.00 для удара по аэродромам противника вылетают штурмовики, через 20 минут — 720 скоростных дальних бомбардировщиков и разведчиков.

И вот финал: к исходу дня за тысячу километров от нашей границы горят склады «Фарбениндустри», вздымаются к небу ядовитые газы вместе с заводами взрывчатых веществ. Ну а уж авиации досталось — только на больную голову и представить можно! — 55 процентов «мессершмитов», 45 процентов «Арадо-Удэт», 96,5 процента бомбардировщиков «хеншель» — как корова языком слизала. Сокрушили за пару часов. Бить так бить!

Но самое интересное Н. Шпанов закатил «под занавес». На авиационном заводе «Дорнье» — буйной фантазией автора — собрались немецкие рабочие и ожидают, когда над ними появятся бомбардировщики из страны Советов и сбросят наконец-то бомбы на завод, в котором они находятся. Однако автору и этого показалось мало. Ярый интернационалист, он убежден, что рабочие Германии — в знак классовой солидарности — в ожидании советских бомб на свою голову должны что-то петь. И они поют… «Интернационал»!

Сколько же людей с горечью и недоумением вспоминали в начале войны подобные бредни…

Не будем рассуждать — имел ли кто моральное право так вот вольно расправляться с доверчивостью нашего народа, — запудрить мозги, а потом сбросить на плечи ближнего своего тяжкое бремя невыносимых страданий, смертных мук… Заглянем, не нарушая хроники былого, туда, где «обсуждались и принимались ответственные решения».

Итак, пока в Берлине вынашивали план войны против Советского Союза, в октябре 1940 года ЦК ВКП(б) и правительство рассмотрели представленные наркомом обороны С.К. Тимошенко и начальником Генштаба «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке в 1940^_1941 годах». Эти соображения должны были составить основу плана действий на случай войны, но так только соображениями и остались. К разработке его Генштаб не приступил. В феврале 1941 года правительство утвердило лишь план мобилизации и план строительства Вооруженных Сил на текущий год.

А вот что думал по этому поводу маршал К.К.Рокоссовский. Заметим, во всех первых изданиях его воспоминаний материал этот не проходил. Лишь спустя годы майор К.Рокоссовский, внук полководца, представил Воениздату ранее запрещенные рукописи.

«Приходилось слышать и читать во многих трудах военного характера, издаваемых у нас в послевоенный период, острую критику русского генералитета, в том числе и русского Генерального штаба, обвинявшихся в тупоумии, бездарности, самодурстве и пр., — пишет маршал. — Но, вспоминая начало первой мировой войны и изучая план русского Генерального штаба, составленный до ее начала, я убедился в обратном.

Этот план был составлен именно с учетом всех реальных особенностей, могущих оказать то или иное влияние на сроки готовности, сосредоточения и развертывания главных сил. Им предусматривались сравнительные возможности России и Германии быстро отмобилизоваться и сосредоточить на границе свои главные силы. Из этого исходили при определении рубежа развертывания и его удаления от границы. В соответствии с этим определялись также силы и состав войск прикрытия развертывания. По тем временам рубежом развертывания являлся преимущественно рубеж крепостей. Вот такой план для меня был понятен.

Какой же план разработки представил правительству наш Генеральный штаб? Да и имелся ли он вообще?..

Мне остро захотелось узнать, где намечался рубеж развертывания. Предположим, что раньше он совпадал с рубежом наших УРов, отнесенных на соответствующее расстояние от старой границы. Это было реально. Но мог ли этот рубеж сохранить свое назначение и в 1941 году? Да, мог, поскольку соседом стала фашистская Германия. Она уже вела захватническую войну, имея полностью отмобилизованными свои вооруженные силы.

Кроме того, необходимость заставляла учитывать такой важный фактор, как оснащение вооруженных сил новой техникой и вообще новыми средствами, чего не было в прежних армиях. Ведь он обусловил и новый характер ведения войны. К примеру, значительно увеличилась подвижность, а стало быть, и маневренность войск на театре военных действий.

Не прибегая к мобилизации, мы обязаны были сохранять и усиливать, а не разрушать наши УРы по старой границе. Неуместной, думаю, явилась затея строительства новых УРов на самой границе на глазах у немцев. Кроме того, что допускалось грубейшее нарушение существующих по этому вопросу инструкций, сама по себе общая обстановка к весне 1941 года подсказывала, что мы не успеем построить эти укрепления. Только слепой мог этого не видеть. Священным долгом Генерального штаба было доказать такую очевидность правительству и отстоять свои предложения».

В самом деле, к каким соображениям отнести разрушение полосы укрепленных районов в системе обороны наших границ? По этому поводу генерал-полковник Хаджи Мамсуров, долгие годы работавший в Генеральном штабе, точно заметил: «Трудно себе представить большую глупость в государственной военной политике, когда система укрепленных районов, хорошо освоенная, вооруженная и подготовленная вдоль старой границы с прибалтийскими странами, Польшей и Румынией, стоившая советскому народу огромных средств, была разрушена в связи с выходом наших войск западнее прежней границы (после присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии) в среднем на 100–300 километров. Не построив новой линии оборонительных рубежей, разрушали надежную и прочную «старую» систему обороны. И что было совершенно непонятно — на разрушение также были затрачены большие средства, но ни одна взорванная железобетонная глыба не использовалась на новой линии предполагаемых укрепленных районов, а тем более вооружение, снятое с нее».

Крепко будет жалеть об этом своем детище освобожденный с поста наркома обороны Климент Ефремович Ворошилов. В конце июня 1941-го, сопровождая его в качестве порученца — разматывалось дело командующего Западным фронтом генерала армии Д.Г. Павлова, — Хаджи Мамсуров будет свидетелем гнева и возмущений бывшего наркома: «В этой поездке он, воочию видя многие наши ошибки и просчеты, не переставал возмущаться, давая понять, что виноват в них кто-то другой, и в частности сменивший его на посту наркома маршал С.К. Тимошенко…»

Наркому — наркомово. Надо полагать, Ворошилов знал, о чем судил и на что намекал.

А вот из жанра приказов и директив, если не столь грандиозных, как «Барбаросса», то уж не менее популярных среди пилотов РККА, стал приказ, рожденный кабинетом нового наркома в январе сорок первого. Возможно, мероприятие сие входило в план мобилизации и строительства Вооруженных Сил на текущий год, как целесообразное и необходимое, но аналогов ему в истории современных армий, прямо скажем, не было. Разве что в Древней Спарте или в отрядах гладиаторов могло приключиться нечто подобное?.. Во всяком случае, старым воздушным бойцам приказ тот до сих пор по ночам снится…

Суть его куда как проста: приказом наркома Тимошенко личный состав Военно-воздушных сил враз переводился на… казарменное положение. Во всех войсках — жизнь как жизнь, с ее армейской спецификой. А в авиации тех, кто прослужил в РККА менее четырех лет, приравнивали к срочнослужащим и, по существу, переводили на солдатский режим.

— Большинство летчиков и техников, прослуживших уже по два-три года, были женаты, имели детей, — вспоминает Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Б.Н. Еремин. — Но пришлось и их отрывать от семей, переводить в казармы. Все тяжело переживали столь резкую смену привычного образа жизни.

Борис Николаевич в то время был помощником командира эскадрильи и рассказывает, как в связи с приказом Тимошенко на него свалилась куча каких-то бестолковых хозяйственных забот. Дело в том, что наркомовское решение велено было претворять в жизнь с некой душевностью. Красным командирам и политрукам предстояло навести в казармах не просто порядок, а уют, заимствованный из памятных еще домов призрения и богаделен.

И вот в казармы потащили дорогостоящую мебель, ковровые дорожки, плюшевые да бархатные шторы, фикусы в огромных ящиках. Но казарма оставалась казармой.

— У нас, — припомнил Герой Советского Союза штурман А. Царьгородский, — у стола дневального был приставлен специально для отлавливания нарушителей надзиратель. Помню, этот сержант, по фамилии Ковбаскин, отлавливал всех, кто только оказывался между выходом из казармы и дневальным. Пойманному тут же засчитывалась самоволка, и начинались соответствующие выводы и мероприятия по моральному воспитанию нарушителя.

А по вечерам у заборов, которыми огораживались казармы, собирались жены, дети этих самых нарушителей. Многие семьи вообще безоговорочно отправляли подальше от военных городков. Разъяснительная же работа при этом сводилась по существу к бездумной административной отговорке: «Вы — люди военные, а приказ есть приказ. Велено — выполняй!»

Выпускникам училищ присваивали не звание лейтенантов, а сержантов. Определяя в казарму как срочнослужащих, тут же всех стригли под «нулевку». И слонялись лысые короли неба по казармам с плюшевыми шторами, кляня потихоньку неразумный приказ наркома и его самого!..

После совещания высшего командного состава армии, созванного в декабре 1940 года, всех командующих ВВС военных округов и командиров дальнебомбардировочных авиакорпусов пригласили в Кремль.

— В зале, где мы собрались, — вспоминал маршал авиации Н.С. Скрипко, — были стенографистки, которым вменялось записывать все выступления. Они приготовились к работе, но вошел Сталин и, прежде чем начать с нами разговор, дал сигнал всем стенографисткам удалиться. Потом стал говорить. Свое выступление он начал с характеристики международной обстановки. Речь шла о Германии. Негромко, неторопливо Сталин говорил, что немцы вышли непосредственно к западным границам Советского Союза, что возникла угроза прямого военного нападения на нашу страну и поэтому он собрал нас — чтобы обменяться мнениями о состоянии Военно-воздушных сил, боеготовности авиации…

Николая Семеновича тогда только что назначили командиром 3-го дальнебомбардировочного авиационного корпуса. Он впервые присутствовал на столь высоком совещании, впервые видел и слышал Сталина, так что невольно запомнилось, как Сталин держался, как говорил.

— А держался он просто, естественно, мысль выражал ясно, кратко. Ставил какой-нибудь вопрос и логично, обоснованно разъяснял его.

Маршал припомнил, как и сам попросил слова и держал речь о трудностях летной работы в зимних условиях. Зима была снежная. Взлетно-посадочные полосы засыпало снегом, а технических средств для уборки его, для подготовки аэродромов к полетам недоставало. Приходилось использовать весь автотранспорт, личный состав полков, включая летный, а порой ограничиваться уплотнением снега простыми аэродромными катками да волокушами.

Когда Николай Семенович стал пересказывать реплики Сталина по поводу его выступления, я обратил внимание, как он вытянулся по-военному, сделал руки по швам, и в этом движении, которым маршал сопровождал мгновенье разговора с вождем, в легком, едва заметном сквозь улыбку трепете его взгляда неистребимым отголоском пробежало что-то давнее, грозное, от чего терялись и бледнели даже очень мужественные люди.

«Вот азиатчина! Весь мир летает зимой на колесах. В Норвегии снег выпадает на несколько метров — и то справляются и летают. Ведь лыжи на самолете снижают скорость полета, скороподъемность. Это надо понять!.. — так Сталин прервал выступление командира корпуса, но, заметив его смущение, улыбнулся, подправил мундштуком трубки усы и смягчил свой гнев: — Правда, вы не просите, как другие, возврата к лыжам. Это хорошо».

Николай Семенович запомнил все подробности той встречи, все, что говорил сам, что спрашивал Сталин.

— После его реплики я не знал, продолжать ли мне выступление дальше, и попросил разрешения сесть на место.

— Нет, продолжайте, товарищ Скрипко, — сказал он. — Мы вас слушаем…

И молодой командир авиакорпуса продолжил, говорил о частых срывах полетов из-за отсутствия топлива, задержках в его подвозе. 15 тысяч тонн горючего хранилось рядом, на складах, а взять его — в случае перебоев с подвозом — нельзя. Тревогу вызывали авиационные моторы: многие из них устарели, выработали установленный ресурс, и самолеты по этой причине простаивали. Летный состав не получал необходимой тренировки.

— Когда я начал о двигателях, о неполном использовании летных смен изза простоя самолетов, Сталин чтото сказал Рычагову, сидевшему с ним рядом в президиуме. С совещания мы разъехались с полной ясностью — возможна скорая война. Сталин прямо и откровенно назвал нашего вероятного противника — гитлеровская Германия…

Здесь, пожалуй, уместно заметить, что в те суровые годы на различных открытых совещаниях, встречах да и в тайных кабинетах считалось нормой высказывать свои мысли, отстаивать что-то, возражать Сталину по проблемам войны. Интересно по этому поводу суждение маршала Г.К. Жукова:

«Сталин… Сложный, противоречивый, но очень умный. В войну вначале разбирался в стратегических вопросах слабо, но ум, логика мышления, общие знания, хватка сослужили ему хорошую службу, и во втором периоде войны, после Сталинграда, был как Верховный Главнокомандующий вполне на месте. Мне нравилось, что в работе Ставки не было бюрократической волокиты — вопросы решались тут же. Но предварительно он всесторонне изучал вопрос или план будущей операции. Внимательно исследовал данные, вызывал к себе людей, военных специалистов, и на заседание приходил во всеоружии. Не терпел верхоглядства, приблизительности. Между прочим, умел слушать возражения. Это неверно, что Сталину возражать было нельзя, — я возражал, доказывал, и не раз!»

Не только маршал Жуков пользовался правом высказываться и доказывать Сталину что-то свое. Мемуарная литература свидетельствует о том, что в Государственном Комитете Обороны «мнения высказывались определенно и резко» — слова Г.К. Жукова — и К.К. Рокоссовским, и А.М. Василевским, и Б.Н. Шапошниковым, и И.С. Коневым. Видные военачальники и наркомы Н.Г. Кузнецов, И.С. Исаков, С.М. Штеменко, многие другие свидетельствуют, что Сталин ценил людей самостоятельно мыслящих, умеющих отстаивать свои убеждения.

Однако продолжим о совещаниях.

— В январе или феврале, точно не помню, меня вызвали в Москву. Собралось руководство Военно-воздушных сил страны и работники авиапромышленности, — рассказывал мне как-то штурман прославленного чкаловского экипажа Герой Советского Союза генерал А.В. Беляков. С Александром Васильевичем меня связывала многолетняя работа над книгой его воспоминаний. — Тогда прибыли все недавно назначенные командиры корпусов, дивизий, школ. Выступал перед нами Сталин. Помню, Иосиф Виссарионович перечислял новые боевые самолеты, запущенные в серийное производство, по каждому назвал скорость, потолок, вооружение, остальные тактико-технические данные. Особенно остановился на самолете-штурмовике Ил-2 конструкции Ильюшина. И вот, прощаясь, Сталин обратился ко всем: «Переучивайте летчиков, штурманов и техников на новые типы самолетов как можно быстрее! А тактические задачи решайте на Германию». Это выражение «на Германию» я услышал впервые…

Не случайно в марте сорок первого для проверки приграничных аэродромов в Западный Особый военный округ был направлен полковник Н.А. Сбытов. В то время Сбытов и сам уже командовал авиацией Московского военного округа.

— Помню, лечу на У-2 и вижу, что самолеты всюду не рассредоточены, не замаскированы — стоят как на ладони! — спустя годы возмущался Николай Александрович. — Приземлился на одном аэродроме — там новехонькие «пешки» рядком выстроились. Проверил — а они даже горючим не заправлены. Я хвост трубой и докладываю командующему войсками, тот — Щербакову, Щербаков — Маленкову. (После XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б), которая состоялась в феврале сорок первого, Маленков был избран кандидатом в члены Политбюро и решал отдельные проблемы военно-оборонного производства.) Так вот тогда был рожден документ о положении авиации на границе. Подписали его Маленков, Щербаков, Тюленев и я, как член парткомиссии Главного, политуправления РККА. А 4 мая состоялось заседание, на котором присутствовало все командование ВВС. И вот Сталин по той нашей бумаге издает приказ: «Немедленно привлечь к судебной ответственности…» Это было известно и наркому Тимошенко, и начальнику Генерального штаба Жукову. Короче, управление ВВС отправляет в пограничные округа комиссию. Та комиссия уже через пару дней вернулась и докладывает: «Все в порядке!» Ну, что ты скажешь!..

Понятны гнев и возмущение старейшего авиатора Николая Александровича Сбытова. Он видел, как по чиновничьи равнодушно отнеслись к его информации о положении на приграничных аэродромах. Да что там чья-то информация! Жернова административно-бюрократической системы без труда перемалывали даже грозные распоряжения самого Сталина — суди не суди…

Передо мной письмо из Винницы. Прислал его подполковник в отставке В. Прохоренко в редакцию газеты «Красная звезда». Письма потом уничтожались — за давностью лет, но часть удалось сохранить.

«Это было 22 июня 1941 года, — пишет Прохоренко. — Наш 17-й истребительный авиационный полк дислоцировался в Западной Украине в районе города Ковель. В мае мы перелетели на оперативный аэродром Велицк. Там мы и были ввергнуты в пучину войны с фашистами.

А дело было так. Примерно за два-три дня до прибытия инспекции главкома ВВС к нам на аэродром Велицк прилетел командир 14-й истребительной авиадивизии полковник Зыканов с целью проверить боевую готовность полка и ход работы по переучиванию личного состава в связи с переходом на новую материальную часть — самолеты ЛаГГ. Наш аэродром Велицк являлся учебным центром 14-й истребительной авиадивизии.

Одновременно с этим была произведена проверка исполнения директивы о создании сети.маскировки земляных укрытий в черте аэродрома для личного состава полка, щелей и других видов земляных сооружений с перекрытием. Но, к великому сожалению, на период этого времени никто и пальцем не пошевельнул для выполнения данной директивы, за исключением примитивного земляного сооружения для КП полка.

Невыполнение указанной директивы до такой степени возмутило полковника Зыканова, что он не выдержал и ударил кулаком по кувшину, стоявшему на столе. Стеклянная крышка кувшина была посажена до дна — вода разлилась, а из руки полковника хлынула кровь, так что пришлось срочно оказывать ему медицинскую помощь. Это заставило кое-кого пошевелить мозгами и взяться за маскировку, сооружение щелей на аэродроме, которые впоследствии спасли столько жизней…

15 июня я был отпущен на сутки к семье в город Ковель. Там я узнал от соседей-поляков о том, что Англия передала по радио о готовности немцев напасть на Советы. Сообщению этому мало верилось, несмотря на то, что немецкие самолеты нарушали нашу границу — с начала года, можно сказать, регулярно.

Это было мое последнее посещение дома и семьи.

21 июня, в субботу, инспекция главкома ВВС заканчивала работу по проверке переучивания личного состава. Председатель инспекции дал уже и заявку на подготовку самолета для вылета в Москву к 8 часам утра 22 июня. Врио командира полка майор Семенов приказал всему личному составу никуда не отлучаться из расположения лагеря — на случай, если вдруг инспектирующие устроят тревогу. Мне и капитану Сидоренко Павлу Семенов дал указание всю ночь быть в готовности, сказал: «Потом отоспитесь!..»

Та короткая июньская ночь, помню, выдалась очень теплой, тихой. Небо было чистое, безоблачное, усеяно яркими звездами. Лагерь спокойно спал. Никто не мешал нашему разговору. А говорили о службе, о заключении и выводах инспекции главкома, о том, какая будет выставлена оценка по боевой подготовке полка. Правда, предварительно эту оценку мы уже знали.

С рассветом решили зайти в штаб к оперативному дежурному. Оперативным дежурным тогда был штурман полка капитан Осипов. Ознакомились с обстановкой — она не очень радовала. Дежурный не мог связаться со многими точками, с которыми нам необходимо было поддерживать связь. Связь оказалась прерванной буквально на полуслове…

Тогда мы срочно устремились на аэродром к дежурной эскадрилье. Было 4 часа 30 минут 22 июня. И вдруг услышали тяжелый, все нарастающий гул моторов.

Капитан Сидоренко сказал мне: «Вот и сбылись разговоры в ожидании каких-то больших маневров…» А в следующее мгновение из-за леса внезапно выскочили «юнкерсы» и начали бомбить наш аэродром…

После временного затишья все инспектирующие спешно улетели в Москву, и дальнейшая их судьба нам была неизвестна».

Осталось неизвестным и то, что доложили инспектирующие о подготовке приграничных аэродромов 14-й истребительной авиадивизии — все ли нашла в порядке высокая комиссия или заметила «отдельные недостатки» на «отдельных аэродромах»? Известно лишь, что в тот день, о котором вспоминает Прохоренко, для 1200 боевых самолетов проблема маскировки раз и навсегда отпала…

Впрочем, оптимизм — флаг корабля. Письмо из Винницы заканчивается весело. Автор его, с добросовестностью летописца продолжая хронику памятного дня, совершенно справедливо отмечает: «Но, как говорится, какое бы горе ни было, а потребность в еде давала себя чувствовать, — начали беспокоиться о завтраке, хотя время близилось к обеду. Особняк графа Сикорского, в котором была размещена наша столовая, опустел сразу после бомбежки. Штат военторговской столовой укомплектовывался местным населением, так что все сразу и разбежались. В этом «клубе здоровья», как называли столовую наши остряки, остался один начпрод лейтенант Шатилов. Он встретил нас с большой сердечностью и душевно предложил: «Прошу, выбирайте все по своему вкусу и кушайте от пуза!» В субботу сюда была завезена большая бочка пива. Лейтенант Шатилов дал нам в связи с этим полезный совет: «Пиво — без продавца. Пейте, но не напивайтесь. Деньги уплатите после войны…»

Далеко не всем бойцам 17-го истребительного авиаполка суждено было расплатиться с начпродом Шатиловым за то пиво из графского особняка. В 12.00 22 июня по радио выступил нарком иностранных дел Молотов. Он официально сообщил народу о вероломном нападении Германии на нашу страну.

Приведу нигде ранее не публиковавшиеся по разным причинам страницы из воспоминаний маршала авиации Г.В. Зимина, не вошедшие в его книгу, отрывки из рукописи главного маршала авиации А.Е. Голованова, чьи воспоминания и размышления только недавно в сокращенном виде — и всего 700 экземпляров! — дошли до читателя, а также материалы из личного архива генерала А.В. Белякова, доступ к которым и право на публикацию я имел с разрешения Александра Васильевича.

«Из бесед с маршалом Советского Союза С.К. Тимошенко, с которым мы неоднократно отдыхали в Сочи, — пишет Георгий Васильевич Зимин, — я узнал про начальный период Великой Отечественной войны, который меня очень интересовал. Много раз он уклонялся от этого разговора, замечая: “Вы все, наверное, только и говорите, что во всем виноваты Тимошенко и Жуков”. Наконец на мои настойчивые просьбы он как-то согласился: “Пошли ко мне в номер”.

Расположившись поудобнее, Семен Константинович начал рассказ:

— 5 мая 1941 года был очередной выпуск военных академий. В Кремле на встрече с выпускниками выступил Сталин. Речь его в газетах не печаталась. Он тогда охарактеризовал международную обстановку как очень серьезную и перешел к оценке состояния нашей Красной Армии в сравнении с армией фашистской Германии. Давая оценку нашим сухопутным войскам, Сталин сказал, что они достаточно мощные и неплохо подготовлены, что у нас мощная современная артиллерия, есть и хорошие танки, но их пока в войсках мало. Он дал также оценку и военно-морским силам противника, сказав, что мощного флота немцы не имеют и что наш ВМФ не уступает противнику, в том числе и по подводным лодкам. Касаясь авиации, Сталин отметил, что воздушные силы у немцев сильные, однако и наши ВВС имеют мощные бомбардировщики, и назвал их почему-то «диверсантами», которые могут решать любые задачи. Относительно самолетов-истребителей сказал, что у нас их достаточно, имеются хорошие современные машины, но пока их в войсках мало.

Потом Сталин говорил, что перед нами сильный и технически хорошо вооруженный противник, уже покоривший Европу, что война с Германией неизбежна. Она должна вот-вот начаться. В своей речи он обратился к товарищу Молотову со словами, что вот, мол, если МИД сумеет оттянуть начало войны с Германией на 2–3 месяца, то это будет большой заслугой перед Родиной. И заключил речь так: “Очередной отпуск вам всем отменяется. Немедленно езжайте в части! Приедете на места — принимайте немедленные меры к повышению боевой готовности наших частей и соединений…”

Затем маршал Тимошенко сказал: “Я знаю, вы все меня кусаете. Но слушай. После приема в Кремле и указаний Сталина мне удалось добиться, чтобы нас с Жуковым послушали на Политбюро по военным вопросам. Доклад делал начальник Генерального штаба Г.К. Жуков, ты же знаешь, какой он резкий. Мы подготовили схемы, на которых изложили замысел врага, подготовили таблицы соотношений сил и наши вытекающие из этого предложения.

Жуков начал твердым голосом докладывать обстановку, наши предложения и дату возможного начала войны, а мы ее знали. Знали, что главный удар фашистских войск планировался в центре, на севере и юге. И вот Жуков говорит: “В этой обстановке необходимо немедленно вывести войска на границу и занять оборону, занять УРы (укрепленные районы), эшелонировать оборону в глубину и подтянуть резервы из глубины страны”.

Сталин слушал, потом поднялся, начал ходить с трубкой. Я уже знал — значит, сердится, и действительно, через несколько минут он прервал Жукова и обрушился на него с руганью за неправильные выводы и предложения: “Что вы нас пугаете немцами? Мы не из пугливых, мы их не боимся! Так может докладывать только провокатор, а вы знаете, что с ними делают…”

…Я встал и, обращаясь к Сталину, подтвердил, что обстановка очень серьезная и доложенные предложения необходимо срочно проводить в жизнь. Тогда Сталин обрушился на меня, сказав, что Тимошенко тоже не понимает того, что немцы никогда не нападут на СССР, что они не рискнут на это. Когда я сказал, что руководствуюсь его личными указаниями, Сталин опять с руганью: мол, это делается для народа, чтобы держать его в нужном напряжении, а нам нужно понимать дело глубже и не вызывать своими действиями немцев на войну.

В заключение Сталин сказал: “Вообще-то за такие дела Тимошенко надо было расстрелять, но он неплохо командовал дивизией в гражданскую войну и, зная его как преданного человека нашей Родине, ограничимся этим разговором. Передвижение войск без моего разрешения на границах запрещаю”.

Маршал Тимошенко замолчал, но потом заключил: — Вот теперь и пиши. Я ведь воровским путем после того разговора со Сталиным все же передвигал отдельные полки на нашей западной границе в нужных направлениях…”»

К слову, о речи Сталина на приеме в честь выпускников академии. В мае сорок первого в газетах ее действительно не печатали, а говорил он о тех преобразованиях, которые произошли за последнее время в Красной Армии, характеризовал изменения по отдельным родам и видам войск. «Мы создали новую армию, вооружили ее современной военной техникой. Наши танки, авиация, артиллерия изменили свой облик. Вы придете в армию, увидите много новинок…»

Эта речь — в изложении Г.К. Жукова. Он так передает дальше ее содержание: «Вы приедете в части из столицы, — продолжал И.В. Сталин, — вам красноармейцы и командиры зададут вопрос: что происходит сейчас? Почему побеждена Франция? Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия непобедима?

Военная мысль германской армии двигается вперед. Армия вооружилась новейшей техникой, обучилась новым приемам ведения войны, приобрела большой опыт. Факт, что у Германии лучшая армия и по технике, и по организации. Но немцы напрасно считают, что их армия идеальная, непобедимая. Непобедимых армий нет…»

Далее Г.К. Жуков передает следующее: «Останавливаясь на причинах военных успехов Германии в Европе, И.В. Сталин говорил об отношении к армии в некоторых странах, когда об армии нет должной заботы, ей не оказана моральная поддержка. Так появляется новая мораль, разлагающая армию. К военным начинают относиться пренебрежительно. Армия должна пользоваться исключительной заботой и любовью народа и правительства — в этом величайшая моральная сила армии. Армию нужно лелеять».

Лелеять… Боже ты мой! Сколько помню себя военным летчиком, офицером строевой части, — а это отсчет времени сразу после Сталина, — столько и слышал всевозможных приказов да директив о каком-то в армии всего и вся снижении, сокращении, ограничении, изменении… В более убогом состоянии — не по количеству штыков, запалов да боеголовок, а именно по отношению и заботе об армии его народа и правительства, — после нас разве что какое-нибудь войско из племени Лимпопо, где ребята все еще на деревьях сидят или с копьями нагишом бегают.

Скажем, жилье. Вековухи-деревни, у которых ютятся наши военные аэродромы, — кто и когда там будет строить пилотам не коттеджи с бассейнами, а хотя бы обычные дома? Как сейчас, помню все свои частные избы: у польки Болеславы, где вода в комнате замерзала, у деревенской колдуньи Ксюхи, где свиньи через стенку хрюкали. Жил и в бывшем женском монастыре. За келью в восемь квадратных метров платил 500 рублей из тех 1500, которые получал в месяц.

А летное обмундирование? До войны всем пилотам полагались теплые унты: холодища ведь наверху-то, постоянно минус 60 градусов. Не-ет, интенданты придумали экономию на собачьем меху. Решили так: ежели ты летаешь до такой-то широты, то получишь эти унты, а до такой — не получишь, там уже тепло, сапоги носи.

Срок летного барахла — до заплат, а потом все сдай непременно — или обсчитаем, будь здоров! Бывало, сохранит пилот кожаную куртку — ну отдай ты ему, подари сыну Отечества просто так, за его нелегкую службу, за верность. Пусть на пенсии на рыбалку в ней ходит. Нет уж, лучше топором изрубим! И рубили на вещевых складах и кожаные куртки, и меховые костюмы. Объяснялась такая дикость просто: чтоб завскладами и прочие государственным добром не спекулировали.

За налет в сложных метеоусловиях летчикам и штурманам ордена вручали. Шутка ли, ночью один на один с горящими холодным фосфором приборами нырнуть в кромешную тьму, отработать там где-то, атаковать, потом отыскать свой аэродром, приземлиться, не грохнув аппарат о землю, — и все это по одним только циферблатам да стрелкам. А их в кабине истребителя-перехватчика со всеми кнопками, тумблерами да сигнальными лампочками больше трех сотен! Но Никита Сергеевич Хрущев начал на цветном металле экономить. Сначала за те ордена налет вдвое увеличил, потом и вообще все запретил.

При нем над авиацией особенно чудили. Начали даже на харчах экономить. «Давай летчикам мясо уменьшим, а овощей прибавим, — решили слуги народа. — Давай, пусть репу жуют!» И вот вывесили нормы продовольственного снабжения в нашей летной столовке. Капусты, картошки, свеклы, брюквы по ведру на мужика. Корнеплоды, говорят, челюсти хорошо разрабатывают, и брюхо от них растет. А с шоколадом — просто анекдот получился.

Продукт этот давным-давно в рацион летчика был введен медиками. Ведь все, что ни съешь, от тех полетов как в трубу вылетает. Помню себя курсантом. Весь мокрый — и шлемофон, и комбинезон, и даже парашютные лямки. Непросто ведь это — оторваться человеку от земли. Это как роды — в муках первые-то шаги к небу… Устанешь, бывало, а тут тебе стартовый завтрак на аэродром везут. Проглотил, и сразу веселей становится, хотя всего-то: чай с сахаром да кусок хлеба со сливочным маслом.

Так вот раньше, еще до войны, летному составу полагалась плитка шоколада в день. Я застал уже половину плитки. Никита решил, что летунам и этого много — срезал до четвертинки. Ну, что там было возиться, брали раз в четыре дня по очереди: сегодня ты за четверых, завтра я. Как раз плитка получалась. «Ах, вы так? — оскорбился Никита Сергеевич и дает новое указание: — В жидком виде им весь шоколад! Чтоб не собирали да не раздаривали своим любовницам!..» Тоже мысль. Только не учел наш дорогой Никита Сергеевич одну деталь — тети Пашины заботы. На ведро-то воды сколько тех плиток положено? То-то и оно. Сопрет тетя Паша одну — поди проверь. Да и две, и три — ни черта не поймаешь! Для цвета, для тональности ахнула тетя Паша кофию или какао в то ведро — еще красивей, чем с шоколадом получается. Но тут вдруг один пилот разбился, второй, третий… Животы разрежут — голодные, оказывается, были. Что-то не то… Опять пилотам вместо жидкого продукта твердый стали давать. Хорошо — не газообразный…

Да разве дело только в нормах продовольствия? Эти нормы рассчитаны во всем мире, от них никуда не деться. А вот о «любви народа и правительства» к своей армии, о которой говорил Сталин в канун войны, я и писать не буду! Нет, не его — Иосифа Виссарионовича — любви, а тех, кто за ним на трон громоздились. Одно скажу: когда Брежнев умер — закончились пахмутовские песни «с сединою на висках», хождения на парады стариков с медалями да значками всякими — МОПР, БГТО, ПВХО, «Ворошиловский стрелок»… И тогда невольно подумалось: все, Красной Армии ни забот, ни моральной поддержки ждать уже не от кого! Ведь последующие-то гегемоны и не воевали, и в армии-то даже не служили. Черненко, кажись, покомсомолил годок-два среди пограничников — да и только. Андроповский партизанский лес, поди, до сих пор ищут. Вот и поднастроили обывателя: армия бездельная, армия нас объела, даешь профессиональную армию!.. Даешь — сказала молодежь. 7000 долларов в месяц прапорщику Переплюйкину — как у профессионалов, — не хочешь?..

«А кто не хочет кормить свою армию — будет кормить чужую!» — заметил как-то один специалист по военным вопросам. Наполеон его фамилия. Говорят, кое-что соображал, и не только по военной части. Да что Наполеон! Когда читаешь не конъюнктурные поделки, а честные размышления о минувшем простых солдат — наших современников, — невольно задумываешься и вкрадывается абсолютно немодная и неприемлемая нынче мысль: а ведь Сталин-то… не дурак был…

Из личного архива Героя Советского Союза генерал-лейтенанта авиации А.В. Белякова:

«В начале марта 1962 года я со своей женой Ольгой Павловной отдыхал в подмосковном санатории «Архангельское». Это один из красивейших уголков средней России, бывшее родовое именье князя Б.Н. Юсупова. Накануне венского праздника отправились мы из санатория навестить моего старого друга и сослуживца Николая Михайловича Хлебникова. Поехали мы к нему на квартиру на Садово-Кудринскую. Здесь мне и довелось поближе познакомиться с Вороновым и Юдиным.

Супруга Хлебникова, Мария Акимовна, хлопотала у стола, когда в квартиру ввалился Николай Николаевич Воронов — главный маршал артиллерии. Высокий, статный, с коротко постриженными седеющими волосами, он высоко держал свою голову на прямых плечах. На вид ему было лет 65, но в его манере держаться и в какой-то особой неоскорбительной почтительности к собеседникам проглядывалось еще столько задора и молодости, что до коммунизма — так всем нам казалось — он доживет обязательно. Его сопровождала очаровательная брюнетка Нина Сергеевна — жена и верная подруга.

Николай Николаевич привез Хлебникову подарок — прекрасный немецкий двуствольный штуцер калибра 9 мм, а к нему пачку патронов.

— Я слышал, Николай Михайлович, что вам через четыре года будет семьдесят лет, — сказал Воронов. — Вот я и думаю, что за это время вы из этого штуцера убьете не одного лося и не одного кабана. Только бейте наверняка. Второй патрон для страховки, а то кабанчик так может вас пырнуть, что и потрохов не соберете. Я вот недавно сам прыгал от кабана в Завидове…

Любуясь стройной фигурой Воронова, которому так ладно шел штатский костюм, я сказал:

— Завидую вашему росту, Николай Николаевич!

— Как же — 186 сантиметров, а у вас? — спросил он.

— У меня 178.

— Ну вот, видите, разница невелика. Всего 8 сантиметров, — засмеялся он.

В передней снова раздался звонок, и в дверях показались плотная, приземистая фигура Павла Федоровича Юдина и его дражайшая половина — Клавдия Ивановна. С Хлебниковыми они подружились в Китае несколько лет назад. Павел Федорович был там нашим послом почти шесть лет, а Хлебников — военным советником. Вместе работали и вместе отдыхали, ездили на охоту и на рыбную ловлю на «косу Хлебникова». Вернувшись из Китая, Павел Федорович отошел от дипломатической работы.,

За столом Хлебников стал представлять гостям и меня — как своего старого боевого товарища.

— Я был в дивизии Чапаева командиром 74-го артдивизиона, а вот Саша, — говорил Хлебников, показывая на меня, — в это время был адъютантом соседнего 75-го артдивизиона той же дивизии. Мы с ним вместе брали Бугуруслан, Белебей и город Уфу, вместе участвовали в боях против Колчака и отражали известную «психическую» атаку. Но Саша нам, артиллеристам, изменил и после окончания гражданской войны подался в авиацию.

Беседа вскоре перешла к более поздним событиям.

Главный маршал артиллерии Н.Н.Воронов в Великую Отечественную войну был представителем Ставки в Сталинградской операции. Меня же очень интересовал другой вопрос: что делал Николай Николаевич в первые дни войны, и я спросил:

— Где вас застало начало Отечественной?

— За три дня до войны я принял ПВО страны. Знакомясь с обстановкой и входя в курс дела, — начал рассказ Николай Николаевич, — я с первых же часов своей новой работы получал донесения от постов ПВО, находившихся на государственной границе, о том, что слышен шум моторов, что немцы производят замену воинских частей, что есть нарушения границы немецкими самолетами, а местами немцы даже снимают проволоку. Все эти донесения я аккуратно докладывал в Генеральный штаб, а некоторые из них — непосредственно начальнику Генерального штаба Жукову и наркому Тимошенко. На все получал ответы: не поддавайтесь на провокации, войскам даны указания по отдельным самолетам-нарушителям государственной границы не стрелять…

В субботу 21 июня 1941 года, — продолжал Николай Николаевич, — я получил указание оставаться в штабе ПВО до распоряжения. Передав очередные донесения в Генштаб, уже поздно ночью прилег отдохнуть. Часа в три с половиной утра меня разбудил дежурный, который принес свежую ленту с телеграфа: “Севастополь подвергается бомбометанию с воздуха”. Я тотчас позвонил Тимошенко. Он был в своем кабинете и потребовал от меня проверить достоверность донесения, чем я и занялся. Проверка подтвердила, что бомбометание продолжается и усиливается. В это время поступило новое донесение о том, что самолеты производят бомбометание Либавы, Виндавы и Риги. Для меня стало ясно, что война началась. Не было сомнения и в том, что на нас напали немцы.

Тимошенко попросил меня немедленно приехать к нему. Захватив наиболее важные донесения, через несколько минут я явился к наркому. В кабинете кроме Тимошенко был Мехлис — начальник Главного политического управления.

Будучи чрезвычайно взволнованным, я повторил все наиболее важные сведения.

— Так вы нам обо всем доложенном напишите, — сказал Тимошенко.

Я не понял, зачем это нужно, однако сел за стол и на бланке принялся излагать возможно кратко все, что только что докладывал устно. А время-то шло. Ответные меры никакие не принимались. Закончив писать, я подал донесение Тимошенко. Вместе с Мехлисом они принялись внимательно перечитывать его.

— А вы это донесение подпишите вот здесь, — указал мне Мехлис.

Я понял, что война началась, но в правительстве этому еще не верят…

Вот какова была обстановка начала Великой Отечественной войны. Сами видите, что к ответному удару мы не были готовы. Да и к активной обороне тоже. А я глубоко уверен, займи мы на основе ранее имеющихся сигналов хотя бы те укрепленные полосы и укрепленные районы, которые к этому времени уже были закончены, то не смогли бы немцы так глубоко продвинуться на нашу территорию. И пример был в Прибалтике. Одна наша дивизия занимала такой укрепленный район. Немцы на него напоролись и прежде, чем взяли, потеряли более 300 танков. А ведь если бы наши старшие начальники были более решительны, вполне можно было занять эти рубежи заблаговременно под видом учений, маневров…»

Все так. Но если взять да предположить, что Сталин сознательно не замечал всех передвижений германских войск, концентрации их вдоль наших границ. Не замечал, всячески втягивая немцев в войну с Англией, ожидая вторжения их на Британские острова, — какой, согласитесь, прозорливой предстанет перед историей дипломатическая игра Кремля!..

Ну а то, что Гитлер не поверил Сталину, нарисовал на карте пару больших стрел и ринулся на Россию как в омут, — так это и доказывать не приходится. Результат всем известен.

К свидетельствам маршалов и генералов, их откровениям о былом добавлю еще один документ эпистолярного жанра — письмо пилота, который учился с Василием Сталиным на Каче, а войну встретил под Бердичевым.

«Зашел я как-то в книжный магазин, — пишет Евгений Капустин, — искал, помню, альбом для рисования. Продавец, седой старик еврей, посмотрел на меня, покопался под прилавком и дает пять перьев — тогда они дефицитом были. А потом и говорит: “А вы уже знаете, скоро будет война с германцем?” Я напомнил ему о Заявлении ТАСС от 14 июня 1941 года. Но он, хотя и шепотом, а повторяет: “Вот вспомните мои слова — скоро, очень уже скоро начнется война…”

Не прошло и недели — грянуло! Помню, как нам, летчикам, всем выдавали винтовки, подсумки, по 30 патронов на человека. Винтовки были образца 1891 года, большинство дореволюционного выпуска, обильно смазанные маслом. Мы потратили много времени, чтобы освободить их от консервации. Мне, правда, достался револьвер выпуска 1906 года, на котором было выгравировано: “Тульский императорский Петра I завод”. Пилоты просили: “Ну-ка, Женя, вдарь из своего императорского!” — и я стрелял. Но пули летели куда угодно, только не по цели. Из-за древности у моего револьвера отсутствовали нарезы в стволе, поэтому пули буквально вываливались из него…»

Так и началось.

22 июня 1941 рода в 4 часа 15 минут немцы обрушили артиллерийский огонь на Брест. Об этом всеми доступными способами докладывали войсковые штабы, в частности, начальник штаба 42-й стрелковой дивизии. А из штаба Западного Особого военного округа только еще отбивали такую телеграмму:

«Передаю приказ Народного комиссара обороны для немедленного исполнения:

1. В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах Ленинградского, Прибалтийского Особого, Западного Особого, Киевского Особого и Одесского военных округов. Нападение немцев может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского Особого, Западного Особого, Киевского Особого и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности. Встретить внезапный удар немцев или их союзников.

3. Приказываю:

а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировав;

в) все части привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов.

Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».

Так и сделали — никаких мероприятий…

Только в 6 часов в штаб 4-й армии поступило приказание: «Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю: поднять войска и действовать по-боевому. Павлов, Фоминых, Климовских».

Но было поздно. Вовсю уже шла война. Штаб той же 4-й армии уже не мог наладить управление, материально-техническое обеспечение войск, оказать им реальную помощь в авиационном и зенитно-артиллерийском обеспечении. Истребительные авиаполки к тому времени потеряли почти все самолеты, боевых задач выполнять не могли, а около 10 часов немецкая авиация разгромила и бомбардировочный полк 10-й смешанной авиадивизии.

Это была лишь часть из тех, 1200…

А дальше все известно. 30 июня командующего Западным фронтом отозвали, на его место назначили маршала С.К. Тимошенко. Вместе с ним, как член Военного совета, приехал генерал Л.З. Мехлис. Лев Захарович в течение четырех дней «установил преступную деятельность ряда должностных лиц, в результате чего Западный фронт потерпел тяжелое поражение». Тогда командующего — генерала армии Д.Г. Павлова — расстреляли, а заодно и большую группу генералов и офицеров.

Спустя годы тщательное изучение составляющих этого обвинения покажет его необоснованность. Все осужденные будут реабилитированы.

Василия Сталина война застала в командировке в Таллинне, где он инспектировал военные представительства зарождающейся в Прибалтике авиационной промышленности: после липецких курсов он получил назначение в группу летчиков-инспекторов. Управление боевой подготовки ВВС, при котором находилась инспекторская группа, перешло на круглосуточную работу. Большинство времени инспектора находились в местах, где базировались запасные авиабригады и полки. Там формировались боевые части, доукомплектовывались уже повоевавшие, а также готовились к боям молодые летчики, не имевшие опыта. Инспектора, блестяще владея техникой пилотирования на всех типах самолетов, проверяли прежде всего подготовку руководящего состава частей; когда оставалось время — натаскивали к воздушным боям и молодых пилотов. Закончат работу в одной бригаде, подведут итоги — и на новое место.

…Красный Кут. Небольшой поселок за Волгой, куда с началом войны перевели Качинскую военную школу пилотов. В начале августа сюда приехал Володя Микоян — ему только исполнилось семнадцать. Там же, неподалеку, в 8-м запе[2] доучивались Тимур Фрунзе, Степан Микоян и Владимир Ярославский. Ребят часто навещал Василий. Он демонстрировал им высший пилотаж на «ишачке», сетовал, что вот никак не добраться до нового истребителя. Принятые на вооружение в 1940–1941 годах Як-1, МиГ-3 и ЛаГГ-3 уже начали поступать в полки, но боевых машин этих пока недоставало.

С нетерпением ждали, когда начнутся полеты на новых истребителях и однокашники Василия Сталина по академии. Закончив первый курс, они проходили стажировку на Черноморском флоте, где война и застала их.

— После вечеринки с командованием флота, — вспоминал маршал Г.В. Зимин, — мы возвращались в гостиницу — и вдруг девятка «юнкерсов»! Поначалу все подумали, что ученья какие-то. Но вот раздался взрыв, сухой и короткий, и стало ясно — это не ученья…

Георгий Васильевич припомнил, как в первый же день войны к нам в плен попал бывший русский пилот, сбитый на одном из тех девяти «юнкерсов»:

— Эх, и матерился крепко! Все обещал, что еще покажет большевикам кузькину мать!..

В тот же день, с трудом достав через военного коменданта билеты, группа стажировщиков выехала в Москву. В академии уже было распоряжение ускорить их подготовку — завершить всю программу за восемь месяцев. Но о продолжении учебы никому не хотелось и думать, все настойчиво строчили рапорта об отправке на фронт. Назначение же получали далеко не многие.

Генерал-полковник авиации Ф.И. Шинкаренко вспоминал, какой переполох однажды поднялся в академии вскоре после той стажировки:

— Дежурный услышал, что слушателя Шинкарен-ко вызывает Сталин, и пустил в поиски всех посыльных! Наконец меня отыскали и объявляют: в девять ноль-ноль быть в штабе ВВС. Зачем быть, кто вызывал — дежурный объяснить не мог и одно только и твердил: «Звонил Сталин… В семь тридцать пришлют машину…»

Вскоре Шинкаренко был в многолюдной приемной начальника Управления ВВС П.Ф.Жигарева. Вызвали сразу.

— Рапорт на фронт писал? — без долгих вступлений спросил Жигарев.

— Писал.

— Так вот. В Орле формируется 42-й истребительный авиаполк. Срок на формирование — месяц. Если назначим командиром полка, справишься?..

Участник войны с финнами, Герой Советского Союза, Федор Иванович Шинкаренко без долгих раздумий согласился, но осмотрительно спросил:

— А люди, товарищ генерал? Кто составит костяк полка?

Жигарев кивнул в сторону окна, где стоял Василий Сталин.

— Вот один. Знаком, надеюсь? Остальных надо подбирать.

Шинкаренко понял, кто поднял переполох в академии телефонным звонком, и тут же приступил к делу:

— Разрешите взять несколько инструкторов из Качи? В прошлом начальник штаба этой старой летной школы, Жигарев согласился:

— Пришлем позже. А сейчас подбирай штаб из слушателей академии. Завтра же вы должны быть в Орле…

Вместе с заместителем начальника академии генералом Колесовым за полдня подобрали весь руководящий состав полка. Начальником штаба назначили майора Николая Севастьяновича Вышинского, комиссаром — старшего политрука Николая Васильевича Лысенко, помощником командира полка по летной части — капитана Георгия Васильевича Зимина, инженером полка — военинженера 3-го ранга Ивана Афанасьевича Добрина.

Шинкаренко предлагал кандидатуры, Колесов сопротивлялся:

— Этак вы у меня целый курс растащите! — А Василий по ходу дела записывал имена пилотов, с кем предстояло идти в бой…

Маршал авиации Зимин вспоминал потом тот день:

— Поймал меня Вася в какой-то аудитории между лекциями и спрашивает: «Согласен помощником командира полка?» Я, конечно, согласился.

Но перед отправкой в Орел Зимина вызвали в штаб Управления, где от генерала Жигарева он получил строгий наказ:

— Пропустишь Василия за линию фронта — головой отвечаешь!..

Василий об этом разговоре не знал — он настойчиво звонил куда-то, добивался транспорта, чтобы к утру отправить летчиков на аэродром, просил связаться и с аэродромом в Орле. В тот день он успел съездить с Шинкаренко и на дачу в Кунцево.

— Захватим Светлану. Просила отвезти ее в Кремль — с отцом попрощаться. Эвакуируют девку! — пояснил он теперь уже не однокурснику, а командиру полка.

Только Федор Иванович, вполне понимая Василия как летчик, невольно подумал о своем: «А все же лучше бы иметь в расчете полка другого комэска. От греха подальше…»

Но не знали ни Шинкаренко, ни Зимин еще одного соображения по этому поводу. Много лет спустя о нем мне рассказал генерал А.Ф. Сергеев, приемный сын И.В. Сталина:

— В первый же день войны Сталин позвонил, чтобы нас, его сыновей, взяли на фронт, немедленно. И это была единственная от него привилегия как от отца. Дальше известно. Яков в бою стоял до последнего, но попал в плен: В плену держался достойно. Сталин не стал выручать его. Он сказал тогда: «Там все мои сыновья»…

Полевой аэродром под Орлом встретил транспортный Си-47 с группой летчиков Шинкаренко обычной для тех дней обстановкой: повсюду клубились дымы — горели боевые самолеты, а вокруг метались люди: ликвидировали последствия налета противника. Словом, Орел, как бы нынче сказали, был горячей точкой среди огромного пожара Великой войны, и Федор Шинкаренко понял это. с первых минут знакомства с аэродромом. Положение формируемого им полка осложнялось еще и тем, что на три его эскадрильи выделили пока всего лишь пять боевых машин — МиГ-3. Ими предполагалось вооружить две эскадрильи, а третью — Василия Сталина — планировали посадить на истребители Як-1, которых предстояло еще дождаться, если их отправят железной дорогой, или же самим перегонять на аэродром прямо с завода.

Только вот время-то не ждало. Командующий ВВС Орловского военного округа уже в день прибытия поставил Шинкаренко задачу: формирование полка совмещать с боевой работой — прикрывать железнодорожные узлы Орла и Брянска, бороться с воздушной разведкой противника и самим вести разведку в интересах наземных войск.

В полк прибывали качинцы — Федор Шинкаренко знал, на кого рассчитывать. Летчики-инструкторы Николай Власов, Борис Морозов, Евгений Судробин, Валентин Лобанов — все были хорошо знакомы по Каче и Василию. Когда же случайно он встретил на аэродроме еще одного качинца, Александра Котова, радости его, казалось, не будет конца.

— Котик! Давай к нам! Знаешь, какие бойцы собрались у Феди Шинкаренко!..

Котов усомнился:

— Да как же? Я ведь в другом полку числюсь.

— Это не твоя забота!..

Через несколько дней качинцы уже перегоняли с подмосковного аэродрома под Орел полтора десятка только что собранных на заводе «мигов». Первая группа долетела благополучно, а вторая блуданула. Из пяти пилотов доместа долетел лишь один, остальные в сгустившихся сумерках отклонились от маршрута и вынуждены были приземлиться в поле, в районе Понырей.

— Формируемые полки комплектовались летчиками, среди которых было много прошедших лишь ускоренную подготовку, — вспоминал Шинкаренко. — Им бы еще учиться да учиться, но враг-то наступал…

Вскоре после неудачной перегонки пяти новых боевых машин, которые вел Борис Морозов, случилась еще одна беда — поломка самолета при посадке. Шасси на истребителе Морозова вышли не полностью — вот и «ЧП».

Засуетились специалисты по части революционной бдительности. Мало что у комэска Морозова было самое что ни на есть пролетарское прошлое — отец из Тверской губернии, учился в Петербурге на сапожника, работал на пороховом заводе. Но ведь поломал самолет — стало быть, тайный враг, на руку немцам работаешь!

Прикатила военная прокуратура. Начали выведывать — как да что. Но сорвалось дело Морозова. В полк одновременно с явлением суровых посланников Фемиды пришел Указ о награждении Бориса Арсентьевича орденом Ленина. Награда и вражья деятельность комэска как-то не увязывались. Простили Морозову. А вот награждать-то его действительно было за что.

К тому времени Орел по сообщениям хроники уже захватили немцы. ТАСС бодро сообщило, мол, советские войска взяли в плен два мотоцикла и сдали город Орел. Спустя годы с солдатской откровенностью рассказал мне о тех днях маршал Зимин:

— Тогда тылы наши затерялись. Мы перехватили где-то цистерну горючего и в воздухе кое-как еще могли держаться. Но вот есть было нечего. Три дня один сыр ели — уже в горло не лез. А как голодным воевать? Перед очередным вылетом наш комиссар Коля Лысенко решил поддержать меня и прямо в кабине самолета протягивает стакан водки. Я выпил, закусил тем сыром. Тут и ракета — вылетать надо.

По данным разведки, под Орлом, на оставленном нами аэродроме, немцы сосредоточили более 100 самолетов. С нашей стороны предстояло нанести по ним удар двумя полками — 42-м истребительным и 74-м штурмовым. Но это только звучало так — удар. На самом же деле у штурмовиков было всего лишь шесть исправных «илов», а у истребителей — двенадцать «мигов». И все же Борис Морозов слетал на разведку. Данные ее мы нанесли на свои карты и взлетели, едва забрезжил рассвет…

Одну тройку истребителей тогда вел Морозов, другую — Зимин. Штурмовики следовали за ними. Как докладывал потом командир 42-го истребительного авиаполка, наша группа застала противника врасплох.

Четыре «мессершмитта» начали было выруливать на взлет, но подняться в воздух не успели: Борис Морозов и Николай Власов подожгли одну пару, вторую уничтожили штурмовики. Немцы после этого взлетать и не пытались.

Георгию Васильевичу Зимину тот памятный вылет на орловский аэродром запомнился более детально:

— Подошли мы к аэродрому. Гляжу, по кругу — а орловский аэродром круглый — стоят около двухсот бомбардировщиков и истребителей. Думаю, ну совсем пьяный!.. Головой тряхнул — нет, все те же двести машин на кругу. Смотрю, на взлет пошли несколько «мессеров». Четверых мы сбили — больше никто не взлетал. Продолжаем работать. Штурмовики атакуют, мы по зениткам ударили — те замолчали. А потом еще пять транспортных самолетов показались — мы их тоже завалили. Так получилось: шестьдесят — на земле и девять — в воздухе. Утром партизаны уточнили: семьдесят!..

70 самолетов за один боевой вылет — неплохое алиби и доказательство преданности красного командира революционным идеалам. Так что суд над Борисом Морозовым не состоялся.

А в эскадрилье Василия Сталина в те дни на задания летали лишь несколько человек: новые машины Як-1 поступали в полк в разобранном виде. Их собирали, облетывали, опробовали оружие. А тут еще неувязка: пилотов, которые раньше не летали на «яке», следовало потренировать на таком же самолете, но со спаренным управлением, а спарки в полку не было.

— Василию, конечно, не терпелось освоить «як». И вот однажды утром, работая в штабе, я услышал гул самолета, — припоминал потом генерал Шинкаренко. — Погода была облачная, заявок на боевые вылеты не поступило, учебно-тренировочные полеты не планировались. «Кто же самовольничает?» — встревожился я. Подошел к окну и вижу «як», выруливающий на взлетную полосу. Звоню на стоянку. Докладывают: «Командир эскадрильи решил выполнить тренировочный полет».

Только этого не хватало! Без единого провозного — и сразу самостоятельный?..

Тот полет заставил крепко поволноваться командира и комиссара полка. И любого-то пилота не всякий отважится выпустить на новой машине без подготовки, без провозных, а тут — сын Сталина…

Василий взлетел уверенно. Набрал высоту до нижней кромки облаков, выполнил, как принято, круг — маршрут с четырьмя разворотами в районе аэродрома — и запросил по радио: «Я — Сокол. Разрешите посадку?»

Скорость на «яке», как в воздухе, так и посадочная, была значительно больше, чем на «ишачке». Летчик сообразил, что будет перелет, и принял грамотное решение — уйти на второй круг, чтобы не промазать, и приземлить машину в безопасных пределах летного поля. Но только с третьего захода колеса «яка» коснулись земли. Василий справился с посадкой, хотя пробег самолета оказался больше рассчитанного. Многие на аэродроме тогда видели, как истребитель вырвался за посадочную полосу, а затем стремительно понесся на линию железной дороги…

Кто-то сказал, что у пьяных и влюбленных есть свой ангел-хранитель. Василий был трезв. Но то, что произошло дальше, другому хватило бы на полжизни — вспоминать да описывать в ярких красках. Самолет на большой скорости ударился о железнодорожное полотно, вздыбился, перескочил через рельсы, чудом не зацепив их колесами шасси, и остановился в нескольких метрах от глубокого оврага…

— Конечно, я отчитал тогда Василия, — заметил Шинкаренко, — пытался образумить его, но он беспечно отмахнулся, мол, что шуметь — машина-то цела. А потом откровенно заявил: «Надоело сидеть, когда другие летают. Я все-таки комэск. Сколько, в конце концов, ту спарку ждать!..» И тут Василий вдруг предложил: «Отпусти в Москву. Даю слово: будут у нас те машины!»

Шинкаренко согласился. Но едва комэск улетел пробивать «яки» с двойным управлением, он вызвал комиссара Лысенко и завел разговор о том, как бы половчее избавиться от бесшабашного пилота.

— С таким командиром эскадрильи, чего доброго, под трибунал угодишь, — высказал свою тревогу Шинкаренко, и комиссар согласился:

— Да, придется докладывать члену Военного совета. Иного выхода не вижу.

Так и сделали. Тот в свою очередь передал соображения начальнику политуправления Красной Армии Л.З. Мехлису. А уж Лев Захарович знал, что делать. Когда Василий вернулся в полк, пригнав обещанные машины, и доложил Шинкаренко о своем назначении в инспекцию ВВС, да теперь не просто летчиком, а начальником инспекции, все поняли — работа Льва Захаровича.

Сколько таких захарычей будет еще увиваться вокруг Василия, сына Сталина, холуйничать, лебезить, выбивая себе чины, награды, высокие звания, и с какой легкостью вся эта придворная свора отвернется от него при первой же возможности. Да что отвернется — предаст!..

С приближением немцев к Москве жители города все спокойнее реагировали на их воздушные налеты: многие привыкли к голосу диктора, сообщавшего о тревоге, редко уже кто торопился в укрытия бомбоубежищ и в. метрополитен. Но территориальная близость противника не тревожить не могла. Москвичи, жившие на западных и северо-западных окраинах города, днем и ночью все отчетливее улавливали раскаты артиллерийской стрельбы. Все теснее становилось на подмосковных аэродромах. С начала октября некоторые части боевую работу вели уже с осоавиахимовского аэродрома в Тушино, мало пригодного для эксплуатации боевой техники, и с Центрального — на Ходынском поле.

— Нам необходимы еще хотя бы два аэродрома на окраине Москвы, — обратился как-то к летчикам-инспекторам генерал А.А. Никитин, оставшийся во главе не-большой группы Управления ВВС: весь штаб уже эвакуировался в Куйбышев.

И Борис Смирнов, герой Испании, высказал тогда смелое предложение использовать как взлетно-посадочные полосы наиболее широкие московские магистрали.

Генерал Никитин сомневался в возможности реализовать такую идею, но согласился рассмотреть точный расчет предлагаемого варианта.

— Весь следующий день, — вспоминал Борис Александрович, — я путешествовал по Москве в поисках уличных аэродромов. Ширина и длина некоторых улиц Садового кольца вполне соответствовали, на мой взгляд, требованиям, предъявляемым к такого рода сооружениям. В районе Земляного вала я вышел из машины в центре магистрали и мысленно приступил к своему полету. Со стороны Курского вокзала начал взлет. Прикинул, где бы самолет мог оторваться от асфальта, где бы набирал высоту. Заход на посадку предположительно мог быть через Комсомольскую площадь. Ну а приземление и заруливание на стоянки — «вдоль по Питерской»…

Еще одна взлетная полоса предполагалась в те дни в первопрестольной — прямо с Красной площади. Правда, не для боевой работы, а для вывоза из Москвы Иосифа Сталина. Верховный, как рассказывал генерал Сбытов, ответил на такое предложение решительным отказом:

— Пусть Жигарев и улетает в любую сторону! — сказал Сталин. — Я останусь здесь до последнего…

Слава Богу, площади и улицы столицы под аэродромы использовать не пришлось.

Вскоре был составлен и план сооружения оборонительных рубежей. Кроме радиальных полос укреплений предусматривались опорные пункты вдоль всех сквозных улиц с размещением огневых средств в полуподвалах, цокольных этажах, на балконах и чердаках зданий.

По свидетельству маршала А.М. Василевского, Ставка в те дни стратегическими резервами, способными прикрыть столицу, не располагала. Все было израсходовано еще раньше — на усиление войск Западного, Брянского и Резервного фронтов. Обстановку на московском направлении в значительной степени осложнило и неправильное построение обороны, произведенное

Ставкой и Генеральным штабом. Бывший командующий Западным фронтом маршал И.С. Конев основную причину поражения войск фронта видел в превосходстве сил и средств противника. Наши войска вынуждены были растягивать свой фронт, не имея глубины обороны, резервов. Передний край в полосе Резервного фронта, занимаемый 43-й армией, оказался очень слабым. В оперативной глубине обороны на гжатском рубеже войск вообще не было.

Словом, на подступах к столице сплошной стратегический фронт обороны перестал существовать.

В эти дни один из командиров дальнебомбардировочных дивизий генерал А.Е. Голованов был вызван в Ставку. «Я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно. На столе стояла нетронутая, остывшая еда, — вспоминал Евгений Александрович. — Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошёл, сомнений не было, напоминать о себе я счел бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.

— У нас большая беда, большое горе, — услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. — Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:

— Что будем делать? Что будем делать? Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда — ни прежде, ни после этого — мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.

Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?..

Вошел помощник, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников. Сталин встал, сказал, чтобы он входил. На лице его не осталось и следа от только что переживаемых чувств. Начались доклады.

Получив задание, я вскоре уехал.

…Прошло несколько дней. На аэродромы нашей дивизии начали садиться и в одиночку и группами самолеты других дивизий. Это были машины, уходившие из-под вражеских ударов с фронтовых аэродромов. Скоро набралось три полка: пикировщики, штурмовики, бомбардировщики ТБ-3, и я получил распоряжение включать их «пока что» в состав нашей дивизии. Всего вместе с нашими боевыми машинами у нас оказалось более четырехсот самолетов. Большая часть из них была неисправна, а между тем к полетам по глубоким тылам противника прибавились боевые задачи по взаимодействию с наземными войсками. Штаб дивизии, по сути дела, стал работать круглые сутки: днем поднимались в воздух и шли выполнять боевые задания пикировщики, штурмовики и бомбардировщики, ночью — снова бомбардировщики. Задачи нам ставили то непосредственно Ставка, то командование ВВС. Нередко эти задачи противоречили одна другой. Я решил доложить генералу Угарову и просить его внести ясность — чьи указания мне выполнять?

Вскоре меня снова вызвали в Ставку. Там ставились задачи фронтовой авиации. Нужно было прикрыть выгрузку стрелковой дивизии на одной из фронтовых станций.

— Вы можете это выполнить? — обратился Сталин к Жигареву.

— Могу, товарищ Сталин, — ответил Жигарев.

— А хватит ли у вас на все истребителей? — последовал опять вопрос.

— Хватит, товарищ Сталин.

— Ну, хорошо. Мы об этом сообщим фронту, — сказал Сталин.

Получив задание для своей дивизии, я попросил Жигарева принять меня для уточнения постановки боевых задач для дивизии в дальнейшем.

— Хорошо, поедемте со мной. Действительно, мне на вас жаловались: вы не всегда выполняете поставленные нашим штабом задачи…

По приезде в штаб ВВС Жигарев вызвал оперативных работников и дал указание, чтобы перед тем, как ставить те или иные задачи моей дивизии, уточнять, есть ли задания от Ставки.

— Задания Ставки выполнять немедленно, без предварительных докладов штабу ВВС, — заметил командующий.

Вопрос, тревоживший меня, был решен».

А что же происходило в те дни в столице? В своей тетради 11 октября дивизионный комиссар К.Ф. Телегин записал: «В Москве по-прежнему царило спокойствие, сосредоточенность во всех звеньях государственного и местного управления, на производстве, среди населения. Ни нервозности, ни сутолоки».

Но спустя четыре дня вот что вспоминает бывший нарком авиапромышленности А.И. Шахурин:

«4–5 октября 1941 г. в 11 часов утра наркомы были вызваны в Кремль. Из приемной всех пригласили пройти в зал заседаний Совнаркома. Обычных шуток, сопутствовавших довоенным встречам наркомов, не было и в помине. Все сосредоточены, угрюмо-суровы, спокойны. Через минуту вошел В.М. Молотов и, не садясь в председательское кресло, с ходу объявил: “Наркомы сегодня должны выехать из Москвы в места, указанные для перебазирования их наркоматов…”»

Зампред СНК СССР А. Микоян рассказывал, как наркомы были буквально ошарашены фактом их отправки в эвакуацию, а также тем, что осуществить ее предстояло за один день!..

«Было решено выдать рабочим на заводах вперед двухнедельный заработок, фабрично-заводскую молодежь и учащихся техникумов эвакуировать из Москвы на восток утром пешим ходом, — писал Микоян об обстановке, которая сложилась тогда на автозаводе имени И.В. Сталина. — Директор завода И.А. Лихачев и его заместитель В.И. Крестьянинов звонили мне еще вече-

ром и сообщили о том, что Госбанк отказывается выдать полностью деньги для выплаты вперед зарплаты рабочим, и просили меня вмешаться в это дело. Я сразу же позвонил в Госбанк и распорядился, чтобы немедленно выдали деньги. Мне ответили, что наличие денежных знаков уменьшается, но решение СНК СССР они, конечно, выполнят.

Подъезжая к заводу, вижу: около заводских ворот стоят толпы рабочих. Похоже, что идет неорганизованный митинг. У самого входа на территорию завода стоит Лихачев, рядом Крестьянинов, оба ругаются. Я спросил, что происходит, почему собралось столько народу. Лихачев ответил, что рабочие хотят пройти в цехи работать, а он не может их туда пустить, так как завод заминирован.

Рабочие узнали меня. Кто-то выступил вперед и спросил, почему их не пускают на завод. Послышались выкрики:

— Что происходит в Москве?

— Почему правительство удрало?

— Где секретарь парткома завода и секретарь комитета комсомола?

— Почему никто ничего не объясняет?

— Почему не пускают на завод?

Я выслушал спокойно, потом сказал:

— Товарищи, зачем возмущаться? Война идет. Всякое может быть. Кто вам сказал, что правительство убежало из Москвы? Это провокационные слухи. Правительство не убежало. Кому надо быть в Москве, находятся здесь. Сталин в Москве, и все, кому необходимо быть здесь, находятся в столице. А уехали наркоматы, потому что им нечего делать в Москве, когда фронт подошел к стенам города. Они должны руководить промышленностью, хозяйством страны. Это удобнее делать не из фронтового города. Нас можно упрекнуть только в том, что не сделали этого раньше. Сейчас это делается вполне продуманно, по указанию ЦК партии, ГКО и Совнаркома. А вы почему шумите? — спросил я. — Вам же выдано жалованье за две недели вперед. Сейчас от вас требуется полное спокойствие, неукоснительное подчинение распоряжениям властей, высокая организованность. Я прошу вас разойтись по домам и не нападать на директора, он не решает этого вопроса, а только выполняет указания правительства.

Постепенно рабочие успокоились и стали расходиться. В полдень в Кремль на квартиру Сталина вызвали Шахурина. Туда прибыли и члены Политбюро. Поздоровавшись со всеми, Сталин спросил:

— Как дела в Москве?

Заслушав информацию, обратился к Щербакову:

— Нужно немедленно наладить работу трамвая и метро. Открыть булочные, магазины, столовые, а такие лечебные учреждения с тем составом врачей, которые остались в городе. Вам и Пронину сегодня выступить по радио, призвать к спокойствию, стойкости, сказать, что нормальная работа транспорта, столовых и других учреждений бытового обслуживания будет обеспечена.

— Совещание, — как отмечает Шахурин, — было коротким. Через несколько минут Сталин сказал: “Ну, все”. И мы разошлись, каждый по своим делам».

Это совещание состоялось сразу же после встречи Сталина с первыми секретарями Ярославского, Ивановского и Горьковского обкомов партии и секретарей городских комитетов. Собравшись в рабочем кабинете Сталина в ночь на 15 октября, до утра рассматривали партийные работники многие важные вопросы, связанные с обороной трех областей. На столе у Сталина лежала крупномасштабная карта, и он подробно объяснял всем схему строительства укреплений, прикрывающих Углич, Рыбинск, Ярославль, Кострому, города Ивановской и Горьковской областей, выслушивал мнение местных работников об этом плане обороны. Тогда первый секретарь Ярославского обкома партии Н.С. Патоличев обратился к Сталину:

«— А не следует ли нам эвакуировать некоторые заводы Ярославской области?

— Какие заводы вы имеете в виду? — спросил Сталин.

Я назвал Рыбинский завод мотостроения, шинный и «Красный Перекоп», — вспоминал Патоличев. — На этом я остановился, хотя в планах Ярославского обкома и облисполкома значились и другие предприятия. Подумав, Сталин сказал:

— В Ярославль мы противника не пустим. Сказано это было с такой твердостью и убежденностью, что мы все в это поверили.

— Но, — продолжил Сталин, — противник может эти важные для страны заводы разбомбить. Поэтому их надо эвакуировать.

В середине октября под воздействием превосходящих сил противника наши войска отошли на оборонительные рубежи еще ближе к Москве. По решению Государственного Комитета Обороны большинство партийных и правительственных учреждений, дипломатический корпус были эвакуированы в Куйбышев. Сталин остался в Москве.

Как-то генерал Н.Н. Воронов застал его в кабинете возбужденным, встревоженным. Сталин разговаривал с кем-то по телефону.

— Парашютисты? Сколько? Рота? А кто видел? — с раздражением спрашивал он. — Вы видели? А где высадились? Вы — сумасшедший, не может быть, я не верю! Я говорю вам — не верю. Вы скоро скажете, что на ваш кабинет высадились…

Бросив трубку телефона, Сталин пожаловался Воронову:

— Вот уже несколько часов меня терзают воплями о немецких парашютистах. Не дают работать. А сами не видели и понятия не имеют. Болтуны и паникеры…

Парашютистов и в самом деле не было. С самолетов разбрасывали пропагандистские листовки: “Мы, немцы, не против русского народа. Мы только хотим избавить вас от евреев и большевиков”. Многие подумали, что это — работа диверсантов, вот и поднялась паника».

В те горячие октябрьские дни сорок первого на одном из подмосковных аэродромов Василий Сталин проверял на друзьях свои инструкторские способности — выпускал в полет Тимура Фрунзе и Степана Микояна.

Оба они в томительном ожидании ходили вокруг новехонького Як-1 и, не скрывая зависти к тем, кто осваивал стремительную машину, сетовали, что нет на аэродроме спарки, на которой бы их вывезли да выпустили самостоятельно. А Василий слушал-слушал и вдруг распорядился:

— Степка, ну-ка залезай в кабину!..

Этому пареньку будет суждена долгая летная жизнь. Он станет генералом. За испытание новой авиационной техники его удостоят звания Героя, заслуженного летчика-испытателя. А пока что он устраивался в кабине новой боевой машины, не очень-то понимая, для чего это понадобилось. Василий же деловито подсказывал:

— Парашютные лямки застегни. Ремнями привяжись. Чего как в гостях?..

Степан выполнял команды. С мальчишеских лет он привык слушаться Василия — сначала, когда в Горках с деревенскими пацанами футбол гоняли, потом — когда увлеклись конным спортом, и теперь — когда с Тимкой решили летать. Василий был старше обоих, естественно, во всем шел с опережением, и так получалось, что за ним всюду тянулись и они.

— Ну как, хорошо в кабине? — спросил Степана Василий.

Степан уловил в вопросе легкую усмешку и насторожился.

— Попробуй-ка, запусти мотор…

Порядок запуска стар, как мир, со времен братьев Райт не менялся. И полетело:

— Контакт!

— Есть контакт.

— От винта!

Степан сразу почувствовал мощь мотора боевой машины. Легкая радостная дрожь пробежала мурашками от кончиков пальцев до макушки на голове. «Вот это силища!..» В кабине самолета у летчика обостренно срабатывают все его чувства — это не со стороны наблюдать: «Да, красиво, да, впечатляет…» Но то, что Степан услышал в следующую минуту, поразило его куда сильней, чем все лошадиные силы нового истребителя.

— Полетишь сам?.. — услышал он сквозь рев мотора.

Это был старый, годами проверенный инструкторский прием. В тебе уверены, знают, что справишься с новой машиной, потому что летал, пусть и на простеньких, не столь динамичных типах. И тебя не вымучивают безмерной подготовкой с тренажами, зачетами, не оставляют времени и на психологические терзания о завтрашнем дне твоего вылета. Да, в воздухе может случиться всякое. Может отказать мотор — и ты камнем полетишь вниз. Да, чего доброго, возникнет пожар — и ты взорвешься вместе с машиной. Не выпустится одно колесо шасси — случится «капот», и тебя раздавит вместе со всеми приборами, с кабиной. Ты просто не рассчитаешь при посадке, грубо ударишься о землю и рухнешь без скорости — значит, у тебя не хватило внимания, ты что-то упустил, впервые поднявшись на новом истребителе. Наконец, тебе просто не хватило везения, так нужного летчику в первом полете. Но ведь ты сам выбрал такую профессию, эту непростую свою солдатскую долю…

— Полечу, — ответил Степан, и сердце его тревожно и некстати зачастило.

— Значит, так, — инспектор Сталин входил в роль. — Сейчас летишь в зону. Там тебе задание: четыре глубоких виража, пикирование, горка, спираль — и домой. Скорость на виражах триста пятьдесят. Давай выруливай!..

Василий поправил парашютные лямки на плечах Степана — так, для порядка, этого делать вовсе не требовалось. Но кто хоть раз оставлял землю один — то ли методически грамотно, то ли таким вот партизанским путем, по принципу «жить захочешь — сядешь», — тот, конечно, знает, как важен этот совсем несущественный маленький штришок, знак внимания и поддержки перед шагом в незнаемое, новое…

— Выруливай! — еще раз повторил Василий, спрыгнул с плоскости самолета и крикнул Степану уже с земли: — Бегу на КП!..

Пройдут годы. Не один десяток истребителей, в том числе сверхзвуковых, освоит Степан Микоян. Но самостоятельный вылет на «яке» в октябре сорок первого он запомнит навсегда.

Тогда, в зоне, Степан виражил и никак не мог понять: почему мощная боевая машина так беспомощно болтается, едва держась в воздухе. Когда же приземлился, вместо традиционных поздравлений по случаю самостоятельного вылета получил от Василия крепкий нагоняй.

— Было за что, — вспоминал генерал Микоян. — Скорость-то на виражах я перепутал: послышалось мне, чтоб двести пятьдесят держал. На сто километров в час и ошибся…

В тот день, вслед за Степаном, таким же путем Василий выпустил на новом истребителе и Тимура Фрунзе.

После вылета оба лейтенанта получили направление в 8-й запасной авиаполк.

— Доучитесь — тогда и на фронт! — благоразумно рассудил летчик-инспектор и предложил слетать в Саратов.

— Но ведь ты собирался, кажется, в Куйбышев? — спросил Тимур.

— Собирался, — усмехнулся Василий, протянул ему какую-то бумагу и уточнил: — Видишь, мандат! С высочайшего повеления самого…

Дальше последовало энергичное, если не сказать увесистое, словечко, каким Василий крестил обычно одного только человека, и Тимур со Степаном дружно засмеялись, поняв гнев товарища.

На мандате с чрезвычайными полномочиями его предъявителю стояла подпись генерального комиссара госбезопасности Лаврентия Берия.

…Именно в те октябрьские дни начальника инспекции ВВС Сталина, старшего летчика-инспектора Смирнова, начальника управления боевой подготовки генерала Никитина, его первого заместителя Волкова и заместителя по политчасти генерала Одновола вызвали в Наркомат внутренних дел. Шутка сказать — на Лубянку!

— Беспокойство возникло еще больше, когда Никитин предупредил, чтоб с собой не брали никаких документов, не вызывали бы и свои автомашины, “За вами приедут!..” — припомнит тот день Борис Александрович Смирнов и передаст ритуальную обстановку заведения «внутренних дел»: — Стрелка часов перешла за двенадцать ночи, когда в двух зашторенных легковых машинах нас отправили в направлении к площади Дзержинского. Минуя длинный коридор, мы вскоре вошли в просторный кабинет известного всем дома. За письменным столом, помню, сидел человек и просматривал какие-то документы. Не отрываясь от них и даже не взглянув на вошедших, жестом он пригласил нас сесть. Это был Берия.

Наконец он оторвался от бумаг. Воспаленные глаза его смотрели на присутствующих как-то зло, не мигая. Ничего располагающего в нем не было. Берия потребовал данные о количестве отправленных самолетов на фронт за последние два дня. Мы все очень волновались, и тогда генерал Никитин удивительно спокойно, словно находясь в своем кабинете, принялся докладывать по памяти требуемые сведения. В ответ неожиданно полетели упреки, выраженные в грубой форме, затем последовало требование выделить из числа присутствующих одного человека для принятия мер к увеличению выпуска самолетов на Саратовском авиационном заводе. Известно, ни управление боевой подготовки, ни летчики-инспекторы к авиационной промышленности, выпуску боевых машин отношения не имели. Однако все знали: в доме на Лубянке возражения исключались.

Из присутствовавших невозмутимо, с некоторым даже вызовом держал себя один Василий: он сидел в сторонке на широком низком диване, закинув ногу на ногу, и курил.

Так вот на требование выделить человека на саратовский завод Никитин предложил политработника Одновола, своего заместителя. Но эта кандидатура тут же была отвергнута. Выбор пал на Смирнова.

— Кто по должности? — просверлив его взглядом, спросил Берия.

— Старший летчик-инспектор, — ответил Борис Александрович.

Тут же сработала потайная кнопка. Вошел полковник и замер в ожидании указаний.

— Василию Сталину — мандат на авиазавод в Куйбышев. Полковнику Смирнову — в Саратов, — последовало распоряжение и резкая команда: — Все свободны!..

Инспектор Смирнов, отправляясь на Саратовский авиационный завод, искренне тревожился: «Что я там им налажу? Какие меры принимать?» Выручил снова генерал Никитин — он позвонил директору завода и как мог объяснил по телефону сложность положения.

Потом Борис Александрович вспоминал об этом:

«Директор завода, осведомленный о целях моего визита, ввел меня в некоторые особенности работы по производству самолетов. Боевых машин можно было бы давать больше, но много причин препятствовало ровному циклу производства, и, главное, недоставало квалифицированных кадров. В этом легко было убедиться, обойдя заводские цеха, в которых работали подростки, мальчишки и девчонки школьного возраста. Сначала я не понял, что это и есть рабочая сила, о которой говорил директор. Ребята сверлили, клепали, завинчивали. На заводе не было места, где бы обошлось без них. Невольно бросалась в глаза недетская напряженность, сосредоточенность. На лицах ребят лежала печать усталости, и мне вспомнились слова человека, сидящего за столом там, в наркомате: “Выжать все, что возможно!” Нет, «выжимать» здесь, кроме преждевременно уходящего детства, было нечего…»

На авиационном заводе в Саратове придумали бюрократический ход, чтобы как-то обозначить принятые меры к увеличению выпуска самолетов. Там, на аэродроме, скопились боевые машины, по каким-то причинам не доставленные в части. Их и стали прибавлять за «выжатое».

А Василий Сталин распоряжение Берия выполнил еще проще. Едва всей группой с генералом Никитиным они вышли из кабинета наркома на Лубянке, он по-солдатски прямо тут же и разрядился: «Пошел ты, Лаврентий, на…» — и оставил разрешать проблему выпуска самолетов директору завода и его рабочим. А сам вместе с Тимуром и Степаном сел в «дуглас», вырулил на полосу, взлетел и взял курс на Саратов.

На одну из старых саратовских улочек, которую сейчас не так-то просто и отыскать, Василий привел Тимура и Степана к знакомой им по Москве Нине Орловой. Когда-то они учились в одной школе, и едва ли не все мальчишки были влюблены в эту девушку. Своим обаянием, своей влекущей расцветающей красотой она сеяла в их сердцах тревогу. С тех пор прошло три года. Нина обрадовалась встрече с ребятами. Они возмужали, летная форма делала их взрослее, хотя по сути изменились они мало — остались такими же мальчишками.

— А ты стала еще красивей, — заметил Степан, но Василий, по праву считая себя старшим — и возрастом, и званием, и вообще, как летчик, — перехватил инициативу и, не отходя от Нины, принялся вспоминать множество всяких историй, случаев и подробностей теперь уже, казалось, давно и навсегда ушедшего времени — до войны.

Он рассказывал о встречах на даче отца с Чкаловым и Байдуковым. Это от них он наслушался о героических дальних маршрутах, заболел небом и после девятого класса, когда исполнилось семнадцать лет, ушел из школы — решил учиться летать.

Следом за Василием на аэродром потянулись сыновья Микояна, Ярославского, Хрущева, Щербакова, Булганина. Повелители масс, глашатаи исторической необходимости, ревнители всеобщего блага не смогли удержать своих отроков от повального увлечения авиацией. «Политбюро осиротело!» — смеялся Тимур Фрунзе…

А сейчас они сидели в натопленной бревенчатой избе с ситцевой перегородкой от соседей — других эвакуированных семей — и словно вернулись в довоенное время.

Тимур, как всегда, был весел, шутил; немногословный, сдержанный Степан накручивал пружину коломенского патефона, и старая, заезженная пластинка шипела, сбивалась — будто тоже вспоминала о чем-то навсегда ушедшем, довоенном.

Василий ни на минуту не оставлял Нину.

— Ну, расскажи, что еще у тебя нового? — расспрашивал он. — Замуж не собираешься?

— А я уже замужем! — ответила Нина. Василий оторопел:

— Как это?

— Да очень просто. Мой муж Кармен, может, слышал?

— Кармен? Кто это: он или она? — с нескрываемым недовольством спросил Василий, и Нина звонко рассмеялась.

— Да не она, а он — Роман Кармен.

— Ну, киношник, в Испании еще был, — уточнил Степан.

— Да он же стаарый, — вырвалось у Василия. — И женат был. Я жену его хорошо знаю. Марина Губельман, дочка Ярославского.

Нина смутилась.

— Ва-ася… Разве можно так?

— А что?

— Ты, вижу, не изменился. Совсем как мальчишка. А еще летчик-истребитель называется.

Нина вздохнула — по-девичьи лукаво, словно огорчилась, но тут же легко заключила:

— Что поделаешь: мы предполагаем, а жизнь располагает!..

По-домашнему уютно было в тот вечер в переполненной избе. Остывала и снова раскалялась печь. Весело потрескивали в ней сухие поленья, и долго-долго еще вместе с шипящими звуками пластинки доносились на притихшей улице молодые голоса:

Права оказалась Нина Орлова, юная жена Кармена: мы предполагаем, а жизнь располагает. Во всяком случае, если верить той девушке, которая хорошо знала, как много холостых парней на улицах Саратова, а тем не менее со всей откровенностью, свойственной экспансивным натурам, заявляла: «А я люблю женатого!», то придется согласиться, что в нашей жизни действительно не все-то так удачно проистекает по благопристойным правилам кодекса «облико моралико».

19 октября 1941 года специальным постановлением Государственного Комитета Обороны в Москве вводилось осадное положение. Сталин лично продиктовал все пункты этого документа, отчеканивая каждое слово. А.С. Щербаков записал их и затем зачитал: «Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100–120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову… Оборона города на его подступах возлагается на начальника гарнизона города Москвы… В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Ввести с 20 октября 1941 года в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение… Нарушителей порядка немедленно привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»

— Есть ли возражения и замечания? — спросил Сталин, когда Щербаков зачитал постановление. — Согласны ли с таким текстом?

Все единодушно согласились, и Сталин поставил под этим документом подпись.

Нарушители порядка тем не менее появлялись. Возможно, постановление до них не дошло?..

Так, с 21 октября по 20 ноября, в наиболее напряженные для Москвы дни, на город было совершено еще 54 налета. Немцы сбросили 657 фугасных и 19 000 зажигательных бомб. Причем удары гитлеровские летчики старались наносить прицельно — по Кремлю, Генеральному штабу, электростанциям. Две 1000-килограммовые бомбы упали вблизи штаба Московского военного округа на улице Осипенко. Чуть позже по этому штабу отбомбились более точно: несколько командиров были контужены взрывной волной, ранены осколками стекол.

В последних числах октября командующий войсками Московского военного округа и Московской зоны обороны докладывал в здании ЦК партии Щербакову. Во время доклада пикирующий бомбардировщик атаковал и это здание. От взрыва бомбы было много раненых, погибших. Сильную контузию получил Щербаков. Участники заседания с трудом выбрались из его кабинета с помощью сотрудников секретариата, когда на нижнем этаже вовсю уже бушевал пожар…

В бомбардировках Москвы прямым попаданием полутонной бомбы почти полностью был разрушен театр имени Евг. Вахтангова. Сгорела Книжная палата на улице Чайковского, досталось и консерватории. Три фугаски ударили по Третьяковской галерее, четырежды бомбили Музей изобразительных искусств. Чудом спасли музей-усадьбу Льва Толстого, на которую сбросили 34 «зажигалки»! Взрывом 1000-килограммовой бомбы полностью были разрушены и повреждены около двух десятков зданий на Овчинниковской набережной. Такая же 1000-килограммовая фугаска рванула у Никитских ворот, напротив памятника Тимирязеву, да так рванула, что воронка получилась около десяти метров глуби-

ной. Памятник Тимирязеву снесло взрывной волной и разбило. Полуразрушены были ближайшие здания, скручены трамвайные рельсы…

К утру памятник ученому стоял на месте. Воронку засыпали. Трамвайные линии заменили новыми. В официальных отчетах это называлось «ликвидацией очагов поражения». К таким очагам относились заводы «Динамо», «Серп и Молот», ГПЗ-1, фабрика «Парижская коммуна», Всесоюзная строительная выставка, издательства газет «Правда», «Известия», Большой театр, Московский государственный университет, улица Горького.

15 фугасных и несколько сотен зажигательных бомб упали на территорию Кремля, дважды — на здание Арсенала. При этом погибло около 100 красноармейцев кремлевского гарнизона! Печать обо всем этом сообщать не слишком торопилась…

А с середины октября немцы налетали на Москву уже не только ночью, но и днем — по 4–5 налетов в сутки — и не только бомбили, но и обстреливали город из пулеметов.

Вот что рассказал о тех днях генерал И.И.Лисов, бывший заместитель командующего воздушно-десантными войсками, тогда сотрудник разведотдела этих войск:

«До Арбата, помню, мы шли по Кировской, площади Дзержинского, мимо Центрального военторга и видели суровую картину, как Москва готовилась к защите. При подходе к кинотеатру «Художественный» нам довелось почувствовать близость гитлеровцев — два их самолета шли на бреющем полете от Кропоткинских ворот и вели плотный пулеметно-пушечный огонь по людям вдоль Малого Садового кольца. Мы переждали обстрел, прижимаясь к домам и подворотням, а по кольцу уже неслись санитарные машины, где-то рядом они были нужны пострадавшим людям».

В конце месяца налеты противника проводились почти непрерывно — и днем и ночью. Четырежды воз Душная тревога объявлялась 28 октября. В ноябре немцы совершили еще 41 налет на Москву. Из них 24 ночью и 17 днем. На пятый день после парада в честь 24-й годовщины Великого Октября бомбардировщики противника еще раз нанесли удар по зданию ЦК партии. Долго длился пожар на Старой площади — больше недели. Пожарные сквозь пламя и дым выносили из здания ЦК раненых, пострадавших от взрыва мощной фугасной бомбы.

Совинформбюро о таком помалкивало — так ли это важно для правительственного агентства, какие-то пожары… В их сводках говорилось, что немецкие летчики, «рассеянные и деморализованные» огнем наших зениток, бросали бомбы в леса да на поля еще на подступах к столице. Ну а 110 тысяч одних только зажигательных бомб — почти по две бомбы на каждый московский дом! — это так, ветерком попутным занесло…

Бывший командующий Московским фронтом противовоздушной обороны генерал-полковник артиллерии Д.А. Журавлев остался невысокого мнения о противнике, с которым пришлось сражаться в небе Москвы в течение долгих месяцев. Спустя годы Даниил Арсентьевич отметит, что «в целом вражеская авиация действовала шаблонно». На его взгляд, высшее немецко-фашистское командование допускало серьезные просчеты в планировании воздушных операций, а у командиров эскадр отсутствовала инициатива… Правда, генерал признает, что немецкие летчики умело прибегали к различным хитроумным уловкам. «Несколько раз, — замечает он, — мы фиксировали такой прием: самолеты противника на большой высоте проходили линию фронта и, приблизившись к зоне огня зенитной артиллерии, выключали моторы. Они планировали на город и внезапно сбрасывали бомбы, а потом пытались на форсированном режиме снова набрать высоту и выйти из зоны огня». Бывший командующий припомнит и то, как эшелоны гитлеровских бомбардировщиков летали на различных высотах. Одна группа идет ниже, имитируя прорыв к городу сквозь заградительный огонь, а в это время другая группа — из верхнего яруса — пытается миновать зенитный заслон.

Однако ведь только пытались выйти… пытались миновать…

А если по существу?

Известно, например, как удачно немцы применяли маневр авиационными группировками. Делалось это вполне разумно. Километрах в 7–10 от линии фронта противник оборудовал площадки подскока. Когда бомбардировщики шли на задание, то на подходе к этим площадкам поднимались истребители Me-109 и сопровождали эскадры до цели. Работали с площадок подскока и самолеты-разведчики типа «Хейнкель-126».

Известны были и так называемые «звездные налеты» противника, когда бомбардировщики в зону зенитной артиллерии входили с двух, трех, а то и с четырех направлений. Пробиваясь к цели, курсы для них немцы старались прокладывать по районам, где не было световых прожекторных полей.

Столичной противовоздушной обороне известно просто цирковое исполнение ряда боевых вылетов противника. Рассказывают, в октябре сорок первого над Подольском появился наш самолет. Ну, летит и летит. И вдруг как ахнет по нашей-то зенитной батарее!.. Это немцы летали так с целью разведки и попутного бомбометания. Еще восемь подобных случаев было зафиксировано в те дни.

А в ночь на 31 марта, уже под занавес неудавшейся наступательной операции «Тайфун», восьмерка бомбардировщиков противника пристроилась к нашим самолетам, возвращавшимся с боевого задания, и преспокойно долетела с ними до самой Москвы — хорошо, зенитчики спохватились да вовремя отогнали их. Один только и прорвался к городу.

Когда фронт приблизился к столице, немцы стали применять тактику «изнурения сил». Это совсем просто: подойдет один самолет или мелкая группа бомбардировщиков к зоне зенитной артиллерии и ходят на большой высоте, и ходят… Снаряды от зениток там не шибко-то страшны, а вот зенитчики в постоянном напряжении: что у тех, которые в «юнкерсе», на уме?.. Один полетает — на смену другой подходит…

«Мы нервничали, расходовали поначалу большое количество боеприпасов», — признает бывший командующий Московским фронтом противовоздушной обороны.

Еще бы! Целый корпус ПВО на круглосуточную вахту поставить!..

Кстати, в июле сорок первого в зоне Московского корпусного района ПВО пролетело 964 гитлеровских самолета, в августе — 1250, в сентябре — 1998. А с началом операции «Тайфун» только в первые девять дней октябрьского наступления немцы произвели в полосе Западного фронта около 4000 самолето-вылетов…

У нас же в начале октября, как пишет один из участников воздушных сражений под Москвой А.Г. Федоров, при отражении массированных танковых атак противника иногда нарушалось взаимодействие авиации с сухопутными войсками. Авиационные штабы нередко теряли связь с общевойсковыми штабами. В отдельных случаях это приводило к тому, что усилия авиации использовались не для ударов по главной группировке противника, а по второстепенным и даже случайным целям. Сигналы взаимного опознавания подчас не разрабатывались. Были случаи, когда авиация действовала, не имея полных данных о расположении своих войск и противника на переднем крае.

Были случаи… в отдельных случаях… В отдельных магазинах нет «отдельной» колбасы! Как же мы натренировались обволакивать правду этаким дымком лукавства. Шерсть в драке летит, а тут: «в отдельных случаях»…

И все-таки правду не скроешь. Федоров же и пишет:

«Перед началом наступления вражеская авиация активно действовала по штабам, командным пунктам и войскам на поле боя. Так, 2 октября 18 бомбардировщиков Ю-88 с пикирования двумя заходами бомбардировали командный пункт Западного фронта возле станции Касня. Несмотря на сильное противодействие зенитной артиллерии и крупнокалиберных пулеметов, точность бомбометания была довольно высокой. Прямые попадания в здания парализовали связь и вывели из строя значительное число личного состава служб 82

штаба фронта. Видимо, предполагая наличие на командном пункте блиндажей, экипажи применяли бомбы Не только малого и среднего калибра, но и крупного, весом 1 т и более.

16 октября 26 самолетов Ю-87 под прикрытием истребителей бомбардировали Ново-Петровское и сосредоточение наших войск в этом районе. 22 октября до 100 самолетов До-215 и Ю-88 в сопровождении истребителей Ме-109 дважды атаковали войска Западного фронта в районе Дорохове 6 ноября 63 самолета До-215 и Ю-88 трижды бомбардировали наши объекты в районе Серпухова.

С ухудшением метеорологических условий противник продолжал одиночными экипажами бомбардировать и обстреливать наши войска с горизонтального полета с малых высот».

Так вот и было. В отдельных случаях…

С января 1942 года налеты гитлеровской авиации на Москву стали реже, но еще продолжались. Около 3000 пожаров, 3000 очагов поражения, более 1000 завалов удалось ликвидировать, потушить и обезвредить защитникам столицы по апрель сорок второго с того памятного июльского налета, когда москвичи услышали щемящие душу слова: «Граждане, воздушная тревога!..»

Завершу эту главу рассказом о том, как отмечалась 24-я годовщина Октября.

Торжественное заседание Моссовета в канун праздника обычно проводилось в Большом театре. Но в тот раз партийные и советские работники, рабочие и военные собрались на станции метро «Маяковская». Подошел поезд метрополитена, на платформу вышли руководители партии и правительства, и в 19 часов 30 минут начался доклад.

Две недели назад в городе было введено осадное положение. Враг стоял всего в 60 километрах от Москвы, кое-где и ближе. А в подземелье метро Сталин говорил о войне. Он подчеркнул, что планы молниеносной войны у противника провалились. Немцы просчитались: они надеялись, что Англия и Америка выступят против России вместе с Германией. Но этого не произошло.

Говорил о том, что немцы рассчитывали опрокинуть Советские вооруженные силы, после чего они беспрепятственно дошли бы до Урала. Но Красная Армия вела освободительную войну, и в этом ее моральное преимущество. Кроме того, немцы сражались на вражеской территории, вдали от своих баз снабжения.

В речи упоминались Московская конференция при участии Бивербрука и Гарримана, решение Англии и США систематически снабжать СССР самолетами и танками, ранее принятое Англией решение поставлять России различное сырье — алюминий, олово, свинец, никель, каучук, а также решение Америки предоставить Советскому Союзу заем в 1 миллиард долларов.

На торжественном заседании Сталин обратился и к национальному самосознанию, национальной гордости русского народа.

— И эти люди, — говорил он о гитлеровских оккупантах, — лишенные совести и чести, люди с моралью животных, имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!.. Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что ж, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат…

Такой, вкратце, была речь Сталина вечером 6 ноября сорок первого года.

Вот как о ней пишет генерал-полковник Д.А. Волкогонов:

«Председатель ГКО, выступая 6 ноября 1941 года на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся, проходившем на станции метро «Маяковская», заявил, что «за 4 месяца войны мы потеряли убитыми 350 тысяч человек и пропавшими без вести 378 тысяч человек». Сталин знал, что «пропавших без вести» было в несколько раз больше. В скупых цифрах сводок потерь, где в графе «пропавшие без вести» (графы «попавшие в плен» не было) были многозначные цифры, видел не результат катастрофического начала войны, а политические изъяны подготовки людей, «недоработку» карательных органов, вражеское влияние, отрыжки классовой борьбы прошлого. В оценке этих явлений Сталин не был ни тонким психологом, ни трезвым политиком, ни “Мудрым отцом нации”».

Только-то и увидел в том выступлении дважды доктор наук.

А Сталин, назвав цифры наших потерь — убитыми, пропавшими без вести и ранеными, сказал еще и следующее: «За этот же период враг потерял убитыми, ранеными и пленными более 4 с половиной миллионов человек. Не может быть сомнения, что в результате 4 месяцев войны Германия, людские резервы которой уже иссякают, оказалась значительно более ослабленной, чем Советский Союз, резервы которого только теперь разворачиваются в полном объеме».

Так вот, изложенный доклад Сталина я привел по книге английского корреспондента. Александр Верт в годы войны был аккредитован от лондонской газеты «Санди таймс» и радиостанции Би-би-си в Москве и о войне писал не с чужих слов. Ту натяжку с цифрами в выступлении Сталина, о которой пишет Волкогонов, американец тоже заметил. «Весьма сомнительно, чтобы кто-нибудь в России мог поверить этим цифрам, — размышляет он, — но, пожалуй, было необходимо преувеличить потери немцев, дабы укрепить утверждение Сталина, что молниеносная война уже провалилась».

Как по-разному два человека рассказывают об одном и том же!..

А между прочим, поколение, вынесшее на своих плечах Великую войну, помнит еще одну речь Сталина. Это было на следующий день, 7 ноября.

…Утром Москву затянуло низкими облаками, пошел снег. Подморозило. И вот к Красной площади потянулись колонны участников парада. О том, что этот парад состоится, мало кто знал. Командиров и комиссаров частей, которым предстояло пройти, по Красной площади, командующий парадом генерал П.А. Артемьев вызывал по одному и сообщал, что Военный совет Московского военного округа предполагает провести смотр-парад не только частей, которые уйдут на фронт, но которые останутся и на рубежах столицы. Предположительное место смотра определялось в районе Крымского моста.

О церемониальном марше по Красной площади командующий округом сообщил командирам частей — участникам парада — только поздней ночью 6 ноября, после торжественного собрания на станции метро «Маяковская». В 5 часов утра от Московского комитета партии и от райкомов рванулись автомашины с особыми пропусками — это посыльные доставляли пригласительные билеты гостям, строго утвержденным горкомом партии.

Наконец, все готово, и за несколько минут до 8.00 в уличных репродукторах послышалось раскатистое: «Говорят все радиостанции Советского Союза… Центральная радиостанция Москвы начинает передачу с Красной площади парада частей Красной Армии…»

В 8 часов на трибуну Мавзолея поднялся Сталин. Как вспоминал потом секретарь МК ВКП(б) Б.Н.Черноусов, он «был в хорошем настроении, прохаживаясь, подошел к нам и сказал, показывая на небо:

— Везет большевикам…»

Плохая погода действительно исключала налет вражеской авиации, и парад состоялся. Принимал его маршал Буденный. Объезд войск занял 5 минут. А затем от имени Центрального Комитета партии и Советского правительства выступил Сталин. Его речь заняла тоже 5 минут.

Раньше во всех хрестоматийных изданиях, во всех учебниках, мемуарах эту речь называли не иначе как исторической. Тот же англичанин в своей книге «Россия в войне 1941–1945» в отличие от автора «Триумфа и трагедии» не только припомнил выступление Сталина, но и дал ему оценку. Вот как передает А. Верт те памятные 5 минут на Красной площади 7 ноября 1941 года:

«Грохотали советские и немецкие орудия, истребители совершали патрульные полеты над Москвой. А здесь, на Красной площади, в то холодное, пасмурное ноябрьское утро Сталин выступал перед солдатами, многие из которых прибыли с фронта или же направлялись туда».

Александр Верт приводит фрагменты выступления, пишет, как Сталин, напомнив первую годовщину революции в 1918 году, остановился на некоторых исторических моментах:

«Три четверти нашей страны находились тогда в руках иностранных интервентов… У нас не было союзников, у нас не было Красной Армии, — мы ее только начали создавать, — не хватало хлеба, не хватало вооружения, не хватало обмундирования. 14 государств наседали тогда на нашу страну… В огне войны организовали тогда мы Красную Армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Дух великого Ленина вдохновлял нас тогда на войну против интервентов… Теперь положение нашей страны куда лучше, чем 23 года назад. Наша страна во много раз богаче теперь и промышленностью, и продовольствием, и сырьем, чем 23 года назад. У нас есть теперь союзники… Мы имеем теперь сочувствие и поддержку всех народов Европы, попавших под иго гитлеровской тирании. Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот… У нас нет серьезной нехватки ни в продовольствии, ни в вооружении, ни в обмундировании. Дух великого Ленина… вдохновляет нас теперь на Отечественную войну так же, как 23 года назад. Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков?

Враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики… Если судить… по действительному положению Германии, нетрудно будет понять, что немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой…

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожать грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы… как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновит вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

Был Сталин «тонким психологом» и «трезвым политиком» или не был — не берусь судить. Но вот свидетели и очевидцы тех трудных для Отечества дней — участники парада — утверждают, что пятиминутная речь Сталина 7 ноября 1941 года не просто произвела впечатление, а вызвала большой моральный подъем, вселила глубокую веру в нашу победу. Газеты, сбрасываемые летчиками за линией фронта, передавались из рук в руки, и люди, оказавшиеся на оккупированной территории, со слезами радости на глазах узнавали, что Москва стоит, что враг дальше не прошел…

«Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков!..» — эти слова вызвали мощный прилив патриотических сил. Упоминание славных имен России, как точно заметил англичанин А. Верт, «представляло собой обращение к специфически русской национальной гордости народа».

Из Саратова Василий, Степан и Тимур вылетели в Куйбышев. Там, в особнячке на улице Пионерской, жили эвакуированные сестра Василия Светлана, жена брата Якова Юлия с дочкой, Анна Сергеевна с двумя сыновьями, бабушка Василия и его жена Галина. Едва Василий переступил порог дома, охранник поздравил его с рождением сына…

Степан с Тимуром вскоре отправились в Багай-Барановку — доучиваться в запасном полку. Летчик Г.В. Гурко рассказывал о тех днях:

«Начну с того, что в начале осени сорок первого года нас, летный состав Багай-Барановки, стали переводить на жительство из палаток в землянки. Одна из землянок была длиннее всех, и в конце ее было отгорожено небольшое помещение для инструкторов. И вот в один день нас вдруг попросили освободить эту часть землянки. Пришел командир эскадрильи с молотком, гвоздями и стал приколачивать гвозди — вместо вешалки.

Вскоре приводят к нам трех пареньков в кожаных регланах со знаками различия на петлицах младших лейтенантов. Это были Тимур Фрунзе, Степан Микоян и Ярославский. Держались ребята обособленно. Более общительным был Тимур. В наш полк в основном прибывали сержанты. Эту моду — выпускать летчиков сержантами — завел маршал Тимошенко, и пилоты между собой кляли его по всем швам. Знаки различия никто из нас принципиально не носил. И конечно же, тогда всем бросилось в глаза, что трое прибывших — младшие лейтенанты.

Ну а дальше пошло по законам той жизни, которая была в то время: теория, полеты, разные там дежурства, наряды. Из прибывших особенно выделялся Тимур Фрунзе. Он хорошо летал.

Несколько раз к нам, помню, прилетал и Василий Сталин. Пройдет бреющим над аэродромом, взмоет горкой — и на посадку.

Как-то прилетел, а я был дежурным по полетам. Представился ему как положено: Василий был капитан, инспектор ВВС. Он попросил, чтобы я доложил о нем командиру полка. А наш командир полка был майором и сказал мне, чтоб я передал Сталину, что каждый, кто прилетает на аэродром, должен ему представляться, как командиру. На этом дело и кончилось: Василий пошел представляться…»

Да, враг рвался к Москве, жизнь в ЗАПах шла ни шатко ни валко, и с нескрываемой тревогой за свою безучастность в боевой работе Тимур писал сестре:

«Летаем в месяц по чайной ложке. Программа же увеличена: введены стрельбы, полеты строем и воздушный бой. Видно, не скоро я попаду на фронт…»

Однако программа, как это у нас часто бывает, была составлена для программы — ни Тимур, ни Степан, никто другой из летчиков ее так и не закончил: в полку недоставало горючего. Так что вскоре все — на радость всем! — получили назначения в действующие полки и разлетелись. Степан попал в 11-й истребительный, Тимур — в 161-й.

По-разному складывались фронтовые судьбы «крестных» Василия. О Степане в письме брату Владимиру, который также осваивал боевой истребитель, писал младший из сыновей Микояна — Алексей:

«Степка наш сейчас в ПВО Москвы, имеет много боевых вылетов, несколько штурмовок. Я считаю его уже настоящим летчиком…»

Письмо задержалось, отправить его Алексей не успел, и через несколько дней пришлось сделать приписку:

«Знаешь, а Степка в больнице. Попал в аварию и вот лежит. Была ясная зимняя погода. Дул северный ветер. Ярко блестевшая на солнце машина Степана горела как факел. Не растерявшись, он не бросил машину, а повел ее на посадку. Огонь жег уже руки, лицо. Но земля была еще далеко. Степа мужественно спасал машину. Он посадил ее на полянке в лесу. Позже знающие люди говорили, что теоретически сесть здесь невозможно. Но машина была посажена прекрасно! Последний момент посадки Степа не помнит: от боли потерял сознание. Он обжег руки, лицо, поломал ногу. А спасли его деревенские ребята. Они довезли Степана на лыжах к дороге, а потам в санях лошадью — до полевого госпиталя. Сейчас раны заживают, скоро будет ходить, потом опять летать. Он передает тебе привет…»

Не знал Алексей о действительной причине «Степкиной аварии». Все произошло тогда настолько неожиданно и до обидного глупо, что и от многих других решили скрыть истинную причину случившегося.

Дело в том, что сбил лейтенанта Микояна не лютый враг, а свой же краснозвездный советский истребитель. Случилось это 16 января сорок второго где-то под Истрой. Перепутал сокол ясный силуэт боевой машины — решил, что «мессер» летит, зашел в хвост, как учили, и ахнул из всех пушек. Степан даже растеряться не успел. Видно, не случайно до сих пор жива в народе не слишком веселая шутка: «Бей своих, чтоб чужие боялись…»

Четверть века спустя в соединении генерал-майора авиации Алексея Микояна, под чьими знаменами мне в ту пору довелось служить, на ученьях с братьями по оружию из социалистического лагеря произошел аналогичный случай. Лихой и достаточно уже опытный пилот Абяз Умяров был поднят наперехват. Цель он перехватил и в путанице распоряжений и команд с земли пустил ракету, да, оказалось, по истребителю чеха. Ракета, естественно, сработала, продемонстрировав мощь советского оружия. Ну, а дальше, естественно, отцы-командиры принялись искать стрелочника, который должен быть виноватым. Короче, моего однополчанина наказали. Но Господь миловал: чех остался жив-здоров, а Абяза Умярова простили.

А вот брат нашего комдива, Степан Микоян, тогда, в сорок втором, полгода вынужден был отлежать в госпитале. Потом он снова начнет летать, окажется вместе с Василием Сталиным в одном боевом коллективе. Однако об этом чуточку позже. Здесь самое время рассказать о вылете Тимура Фрунзе под Старой Руссой, который оказался для него роковым.

Боевую работу лейтенант Фрунзе начал 10 января 1942 года. Он вылетал на прикрытие своего аэродрома, прикрытие наземных войск на поле боя. Было три встречи с воздушным противником. На девятом боевом вылете Тимура не стало…

Сохранился документ о трагических минутах того последнего боя:

«19 января 1942 года летчики 161-го истребительного авиаполка — ведущий старший лейтенант Шутов и ведомый лейтенант Фрунзе — на самолетах Як-1 в 11 часов 48 минут вылетели с аэродрома Крестцы на прикрытие наших войск в район северо-восточнее Старой Руссы (в район Парфино, где происходили ожесточенные бои за мост и переправу).

Патрулируя над своими войсками, в 12 часов 15 минут Фрунзе и Шутов встретили на высоте 900 метров четыре истребителя противника типа Ме-109 и Me-115. После первой же атаки один истребитель противника был сбит и рухнул на землю в районе деревни Балогижа, в 5–6 километрах северней Старой Руссы.

Во время первой атаки к четверке вражеских истребителей подошли еще три истребителя Me-115. Имея численное превосходство и большую скорость, врагу удалось расколоть пару советских истребителей. Самолет лейтенанта Фрунзе атаковали три истребителя Ме-109 и Me-115, а самолет ведущего Шутова был атакован другими четырьмя истребителями. В ходе боя Шутов был подбит и произвел вынужденную посадку в расположении своих войск. Летчик остался жив. Тимур же некоторое время продолжал сражение один против всех стервятников, но тоже был сбит…»

Как сообщает донесение, лейтенант Фрунзе погиб от прямого попадания снаряда в голову. При падении его самолет был подожжен и упал в 500 метрах северо-западнее деревни Отвидино (в 8 километрах северо-западнее Старой Руссы).

Вот и вся жизнь… Тимур погиб, не дожив до девятнадцати. Василий был старше его на два года. В тридцать седьмом они учились в одной школе, которая тогда только открылась, в средней школе специального назначения — артиллерийской спецухе. Василий через год учебы удрал из нее, не окончив десяти классов — отправился в Качинскую военную школу летчиков. А Тимур два года еще отучился, хотя ни тот, ни другой идти в артиллерию не захотели.

Строгие наставники спецшколы характеризовали учащегося Т.М.Фрунзе довольно критически. «Обладая большим количеством положительных качеств, глубоким вниманием к товарищам, ровным, спокойным и веселым характером, сдержанный, лишенный всякой заносчивости, он завоевал среди товарищей высокий авторитет и был в начале учебного года избран групкомсоргом», — писал политрук Гонтарь. По комсомольско-партийной линии Тимур не пошел. Через некоторое время, как отмечал тот же политрук, Фрунзе был снят бюро ВЛКСМ дивизиона «за полный развал комсомольской работы во взводе с объявлением выговора без занесения в личное дело…»

А ведь тогда дни жизни Тимура уже были сочтены — до его смертельной схватки с врагом оставалось чуть больше года.

Посмертно летчику 161-го истребительного авиаполка лейтенанту Т.М. Фрунзе присвоили звание Героя Советского Союза.

В начале сорок второго группу инспекторов управления боевой подготовки ВВС пополнили летчики, которых Василий собирал в полк Шинкаренко еще в первые месяцы войны. Среди них оказались и Борис Морозов, и Николай Власов. Перетянул-таки к себе своих качинских наставников!

Инспекторские обязанности пилотов были весьма многообразны. Борис Арсентьевич Морозов рассказывал, как на У-2 искал даже запасные аэродромы для наших отступающих частей. Приземляться порой приходилось на каких-то тропинках да полянках, потом определять пригодность района для дислокации полка, а это значит предусмотреть все — от взлетной полосы и штабного помещения до питьевой воды личному составу.

— Бывало, — вспоминал Морозов, — все подойдет: и эта полоса, и удачное расположение местности, а подъездных путей к аэродрому нет — и будь здоров! Ищи снова…

Около двадцати полевых аэродромов подобрали тогда для ВВС Воронежского фронта летчик-инспектор Морозов со штурманом Алехновичем.

Как-то генерал Жигарев доложил Верховному Главнокомандующему, что куйбышевская запасная бригада подготовила к боям шесть штурмовых авиаполков. Но стало известно, что боевое применение штурмовики не проходили — какая же тут готовность к боям!

Василий послал разбираться с этим делом Морозова. Однако генерал Папивин, командовавший запасной бригадой, опередил выводы инспектора — телеграфировал, что его самого обманули. Тогда-то и было принято решение Верховного отправить генерала Жигарева на Дальний Восток. Вывод у Иосифа Виссарионовича, как всегда, был достаточно категоричен: «Не может командовать!..» Вместо Жигарева командовать ВВС назначили генерала А.А. Новикова.

А в феврале сорок второго инспектору Морозову по случаю прохождения дальнейшей службы представился один из сыновей Микояна — Володя:

— Прислали вот к вам. А какой я инспектор? Я хочу в полк.

Майор Морозов догадался: Василий Сталин поработал — хочет, чтобы подтянул паренька, потренировал на новом самолете, — и распорядился:

— Вот что, Володя. Давай-ка пока изучи «як». Вылетишь, потом подерешься с Антоновым — он на «мессере» бои дает. Глядишь, тогда в боевой полк и отпросимся вместе.

На «яке» Володя Микоян вылетел в первый же день после знакомства с машиной. Показав пилотаж в зоне, Морозов сделал с ним еще два полета по кругу и заключил:

— Нечего тебя возить! Разрешаю летать самостоятельно.

Опытный инструктор разбирался в пилотах, и Володя не подкачал. Правда, однажды был случай. На подмосковный аэродром приехал Василий Сталин и сразу же направился к самолету Микояна.

— Как у него дела? — спросил Морозова.

Борис Арсентьевич, не долго думая, ответил вопросом на вопрос:

— Хочешь, покажем пилотаж? Парой…

Василий к предложению Морозова отнесся недоверчиво — не вчерашнему же курсанту пилотировать парой — и распорядился, чтобы Микоян слетал по кругу и показал обычную змейку. Морозов заметил, как по лицу Володи пробежало недовольство. Элементарные отворотики влево да вправо от курса полета — не слишком ли оскорбительно такое для воздушного бойца! Но вот то, что увидели через несколько минут над аэродромом летчики-инспекторы, превзошло даже самые смелые предположения Морозова.

Володя Микоян выполнил блестящий пилотаж, явно нарушив при этом не только задание Василия, но и целый ряд инструкций да наставлений, регламентирующих летную работу, ее безопасность. И тогда начальник инспекции спросил Морозова:

— Твой ученик случайно не температурит? — затем объявил лейтенанту Микояну пять суток домашнего ареста и укатил с аэродрома.

Как летчик, он, конечно, не мог скрыть увлечения стихией того полета. Но только что погиб Тимур Фрунзе, раненный, лежал в госпитале Степан. Не случайно подготовку Володи на «яке» Василий Сталин поручил одному из лучших инструкторов Качи. Не случайно и посадил на домашний арест…

На заснеженные поля России уже наступала весна. Именно этой весной бездарное командование (главком Юго-Западного направления маршал С.К. Тимошенко, член Военного совета Н.С. Хрущев) позорно проиграет затеянную операцию под Харьковом. О ней историки будут застенчиво помалкивать долгие годы. Этой же весной в родные пенаты потянутся из эвакуации москвичи. В концертных залах и на столичных подмостках зазвучат голоса актеров, певцов, поэтов. Враг отброшен!

13 апреля в Колонном зале Дома союзов исполнялась новая симфония Шостаковича. В первых рядах сидели Нежданова, Лемешев, Держинская…

Ожила и ближняя дача Сталина в Зубалово. С Василием сюда нередко приезжали популярные в те годы Константин Симонов, Алексей Сурков, Никита Богословский, Людмила Целиковская, Валентина Серова… А пилоты, боевые друзья Василия, считались здесь вообще своими людьми.

Дачный дом в Зубалово только что отстроили — взамен старого, который взорвали, когда немцы чуть было уже не вошли в поселок. И лишь маскировочный темно-зеленый цвет здания напоминал о тревожных днях сорок первого.

Светлана, сестра Василия, не разделяла застолий пилотской братвы. Спустя годы назовет эти встречи пьянками. Ну, это как посмотреть. Один наш усопший вождь на встречах с чужеземными единомышленниками напивался до положения риз, а газеты писали, что встреча прошла в теплой и дружественной обстановке.

Так что все относительно. Для Светланы Иосифовны встреча Василия с пилотягами — здоровыми двадцатилетними парнями, слетавшимися с разных фронтов, — ординарная пьянка, а для них почти научная летно-методическая конференция. Идея создания боевого коллектива из опытных, одаренных бойцов — наподобие формирований берлинских снайперов — родилась не в тиши генштабовских кабинетов, не за картами с решительными стрелами ударов, а в Зубалово. На одном из наших истребителей стояли малоэффективные пулеметы, пушчонки и ракеты. Долго ли убедиться в бою — от чего проку больше? Но попробуй-ка пробей потом свое предложение! Василий многие такие практические вопросы решал легко и просто.

Под Харьковом весной и в начале лета 1942-го в тяжелейших условиях сражался истребительный авиаполк, который навсегда войдет в боевую биографию и судьбу летчика Сталина. Немцы уверенно наседали. Измотанный, обескровленный, тот полк едва держался. И тогда один из «качинцев», старлей Александр Котов, предложил обратиться к начальнику инспекции ВВС:

«Вася! Помоги. Нам ракеты позарез нужны. Бьют будь здоров…»

И все тут же было решено. Один лишь телефонный звонок. А началась бы переписка с заявками да рапортами к вышестоящим инстанциям да исполнителям, заказчикам да подрядчикам, ответственным да безответственным — как раз в концу войны и решили бы проблему. Конечно, в раскручивании нашего родного бюрократического маховика помогала не только высокая должность начальника инспекции, но и фамилия отца. А подумать — в сравнении с беспомощностью-то многих не менее высоких имен да Указов эпохи перестройки, — так, может, и что-то другое?..

Той давней весною сорок второго на даче в Зубалово родилась еще одна, прямо скажем, шальная идея. Впрочем, не такая уж и шальная…

Небольшая предыстория. В ноябре 1941 года на одном из подмосковных аэродромов готовилась к пролету над Красной площадью во время военного парада группа летчиков 120-го истребительного полка. Они должны были пройти пятеркой. Ведущим — командующий ВВС Московского военного округа Сбытов, за ним — командир полка Писанко, летчики Томилин, Шевчук и Глебов. Из-за плохой погоды полет над Красной площадью в ноябре 1941-го не состоялся. Тот ли ноябрьский замысел или пилотаж Володи Микояна, закончившийся его арестом, подтолкнули Василия, но вот он как-то заговорил с Морозовым о полете группой.

— Борис, вы действительно пилотируете с Володей парой? — спросил будто между прочим.

— Конечно! Даже боевой маневр придумали. «Туз» называется! — подтвердил инспектор.

И за месяц до традиционного майского парада в свободные от частых командировок дни летчики-инспектора начали отрабатывать групповой пилотаж. Летать решили пятеркой — клином. Ведущим группы — Василий. В левом пеленге за ним — Николай Власов, Борис Морозов. В правом — Павел Коробков и Евгений Антонов. От ведущего группы в таком полете многое зависит. Двинешь рычаг газа вперед порезче — строй растянулся. Погасишь резко — на тебя вся компания сзади навалится: куча мала! Поэтому у ведущего, лидера группы, техника пилотирования должна быть ювелирно отточенной — с расчетом, что за ним идет группа довольно инертных боевых машин.

— Полет мы усложнили еще и тем, что взлетать и приземляться решили тоже строем — всей пятеркой, — вспоминал Борис Арсентьевич. — Взлетать-то куда ни шло, а вот на посадке… Ведь летчик, приземляя машину, смотрит только вперед и чуть влево. Да не просто смотрит, а этаким скользящим взглядом. Остановишь, затормозишь внимание на чем-то, и полон рот земли… А тут у меня справа, чуть впереди, Коля Власов летит, перед ним — Василий. Незаметное скольжение машины, порыв ветра — все тут против тебя, и ты не знаешь, что делать: следить, чтоб не налезть, не столкнуться с соседом или все-таки совершать посадку? Работали мы тогда, как в цирке без сетки… Вася, тот в полете сначала и головой шевельнуть боялся. А потом ничего, слетались. В строю стояли как штыки… «Яки» нам, помню, в красный цвет покрасили. Над трибуной Мавзолея проход наш предполагался на высоте сто метров, но жаль, полет сорвался — тоже погода подкачала…

Василий вообще любил рискованный пилотаж. Раз на трофейном «зибеле», по свидетельству Морозова, такое накрутил, что стабилизатор на пассажирском самолетишке перекосило, а дверцу его после посадки и открыть было невозможно — так деформировалась. Или на Ли-2 летели как-то из Тбилиси с Этери Орджоникидзе. Ее Василий предупредительно посадил в кабину рядом с собой, ну и отвел душу! Пикирования, горки, невесомость… Долго потом вспоминали тот полет «сокола», после которого на самолете все гайки пришлось подтягивать.

«Сокол» — это был позывной Василия для радиообмена в полете. В достопамятные времена летчиков всех именовали соколами. Точнее, говорили так: «Сталинский сокол!» — и звучало это динамично, с вызовом. Мы гордились, что именно нам вождь выражал свою отеческую любовь. Да иначе, казалось, и быть не могло. Курсантами в летные книжки записывали: «Летчик — это концентрированная воля, характер, уменье идти на риск». Или еще: «Сердце кровью обливается, когда слышу, что летчика обижают». Так говорил Сталин, и мы верили — в обиду нашу братву он, действительно, не даст никому!

Шло второе военное лето. Оно началось для Красной Армии новыми неудачами — в Крыму и на Харьковском направлении. Крым был потерян, и под Харьковом в результате бездарной операции мы потерпели крупное поражение. Около 230 тысяч человек погибших и пленных, 775 танков, более 500 орудий и минометов — потери нашей армии в мае 1942-го.

Совинформбюро об этой трагедии сообщало несколько сдержанней, мол, некоторое время назад советскому Главному командованию стали известны планы немцев о предстоящем крупном наступлении на одном из участков Ростовского фронта. «Чтобы предупредить и сорвать удар немецко-фашистских войск, — тут следует аккорд басовой партии! — советское командование начало наступление на Харьковском направлении, при этом в данной операции захват Харькова не входил в планы командования…»

Действительно, кому он нужен, этот Харьков! Подождет. Ну, а дальше о наших успехах: «Основная задача, поставленная советским командованием, — предупредить и сорвать удар немецко-фашистских войск — выполнена. В ходе боев немецко-фашистские войска потеряли убитыми и пленными не менее 90 тысяч солдат и офицеров, 540 танков, не менее 1500 орудий, до 200 самолетов. Наши войска в этих боях потеряли убитыми до 5 тысяч человек, пропавшими без вести 70 тысяч человек, 300 танков, 832 орудия и 124 самолета…»

Участник Сталинградской битвы Герой Советского Союза маршал авиации И.И. Пстыго по-своему оценил результат нашего «наступления» на Харьковском направлении. С солдатской прямотой Иван Иванович как-то заметил, что в поражении под Сталинградом немцев подвела их педантичность: «Разбив наши войска под Харьковом, они сколько запланировали, столько прошли и остановились. А не останови они свой бросок перед Волгой — многое в той войне могло повернуться иначе». Прав или не прав маршал? — думаю, больше прав.

Еще в апреле сорок второго немецкое командование, готовясь к летней операции, главной целью ставило захват нефтяных районов Кавказа. В директиве № 41 от 5 апреля упоминался Сталинград, но этому направлению отводилась вспомогательная роль. Немцы полагали, что для овладения Сталинградом достаточно 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии Гота. А в середине июля они и 4-ю танковую повернули на юг — для действий на Кавказе.

Но в том же июле пришлось спешно перенацеливать 4-ю танковую армию с северокавказского на Сталинградское направление. Для прикрытия его с нашей стороны из резерва Ставки были направлены войска трех армий — 62, 63, и 64-й. Эти армии, а также отошедшая за Дон 21-я и 8-я воздушная вошли во вновь созданный 12 июля Сталинградский фронт. Командующим назначили маршала С.К. Тимошенко. Но, вспоминает маршал Советского Союза А.М. Василевский: «Ставка и Генеральный штаб с каждым днем все более и более убеждались в том, что командование этим фронтом явно не справляется с руководством и организацией боевых действий такого количества войск, вынужденных к тому же вести ожесточенные бои на Двух разобщенных направлениях. Не справлялось оно и с руководством теми мероприятиями, которые по заданиям ГКО и по требованиям военной обстановки должны были проводиться для усиления обороны города ^и Удовлетворения нужд войск продукцией, производимой городской промышленностью…»

Но отбросим на время установку фельдмаршала Манштейна — «искоренить раз и навсегда еврейско-большевистский строй», отставим самый суровый за войну приказ, который уже зрел в Кремле и которому суждено будет обрести реальный смысл в словах «Ни шагу назад!», и перенесемся в имение графа Юсупова, ныне престижный военный санаторий. Там в январе 1965 года отдыхал генерал-лейтенант авиации А.В.Беляков, он и расскажет нам об одной из своих памятных встреч:

«В январе 1965 года, будучи в санатории «Архангельское», я получил любезное приглашение генерала Ивана Никифоровича Рухле посетить маршала Василевского. Такой случай представился 26 января.

С волнующим чувством ожидал я встречи с военачальником, перенесшим на своих плечах всю тяжесть оперативно-стратегического планирования, тягчайшей борьбы нашего народа за свою независимость…

Александр Михайлович родился в 1895 году, окончил академию им. Фрунзе и академию Генерального штаба вместе с Рухле. Сын священника. Когда маршал Шапошников в первые месяцы Великой Отечественной войны был назначен начальником Генерального штаба, он привлек Василевского на должность начальника оперативного управления Генштаба (это было, кажется, 26 июля 1941 года).

После ухода Шапошникова Василевский был назначен начальником Генерального штаба и продолжил им быть до конца войны. Затем он был назначен военным министром до прихода на эту должность Булганина. Продолжая работать в должности заместителя министра, он в период XX съезда КПСС вновь получил предложение занять пост министра. Чувствуя ухудшение здоровья, Александр Михайлович отказался в пользу маршала Г.К. Жукова. В 1959 году новый министр, Малиновский, предложил ему возвращение на службу в роли инспектора при министре, где Александр Михайлович и находится сейчас. Вот кратко история.

В дачном поселке «Архангельское» мы без труда нашли домик № 18. Зеленые ворота и калитка. Участок соток 30–40 покрыт девственно белым снегом. Видны кустарники и фруктовые деревья — сливы, груши. Дача каменная, небольшая, светлая и очень приветливая.

Александр Михайлович еще очень крепкий, не толстый, в штатском темно-синем костюме, был очень приветлив и рад. На его открытом добром лице немало морщинок. Волосы с проседью еще очень густо лежали на прямо поднятой голове. Познакомились с его женой Екатериной Васильевной.

В кабинете Александра Михайловича большое окно на юг — вид на Москву-реку. «Как у Юсупова», — заметил я ему в шутку.

В кабинете шкафы и полки с книгами, 1-е издание БСЭ, 2-е издание ее же, «История Великой Отечественной войны», произведения классиков отечественной и переводной литературы украшали стены кабинета.

На письменном столе: рукописи, пишущая машинка.

— Вот написали в Институте марксизма-ленинизма (у Поспелова) и издали 5 томов «Истории Великой Отечественной войны». А толк какой? Очень много архивных материалов не использовали, — говорит А.М. Василевский. — Излагают записки операций, а архив Генерального штаба, документы, мною составленные и оформленные, лежат без движения и даже как следует не систематизированы. Теперь в этом же институте составлен «Краткий исторический обзор Великой Отечественной войны». Ранее меня к консультациям не привлекали, а теперь, вот видите, Поспелов пишет просьбу, чтобы я просмотрел сигнальный экземпляр и дал свои замечания. Я их написал. Так теперь родился ко мне вопросник. Вот он на двух страницах. Совершенно необходимо пересоставление и переиздание «Истории Великой Отечественной войны».

Делу не помог маршал Еременко. Он в своих мемуарах неточен, предвзят и просто необъективен. Приписывает себе замысел Сталинградской операции, а между тем в Генштабе основные мысли и директивы о создании и сосредоточении резервов для этой операции начались еще в августе 1942 года.

Александр Михайлович очень оживился, был весьма рад нашему посещению, особенно Ивану Никифоровичу Рухле. Здесь он более подробно услышал от Рухле историю его работы в роли начальника штаба Сталинградского фронта, разногласия с Маленковым и Жуковым (они обвиняли Рухле в том, что он пропустил немцев к Волге) и последующий арест и отсидку 10 лет.

Очень хорошо отозвался о Тимошенко. Это честный и правдивый человек, хотя и не имеет фундаментального военного образования.

Александр Михайлович собирается писать свои воспоминания. Заглавие что-то вроде «Жизненный путь». Мы подумали, что он мог бы написать свои мысли и под другим, более общественным заглавием.

Просидели два часа, побоялись утомить маршала и ушли очень довольные встречей…»

Маршал Василевский действительно написал воспоминания. Книгу озаглавил так — «Дело всей жизни». А еще была публикация в сборнике «Сталинград: уроки истории». Именно там, ссылаясь на Ставку и Генштаб, маршал пишет, что командование Сталинградским фронтом «явно не справлялось с руководством и организацией боевых действий». Так что откровения бывшего начальника штаба этого фронта генерала Рухле в работе над воспоминаниями о былом, видно, не пригодились Александру Михайловичу. И то сказать, с июня 1942-го он — начальник Генерального штаба, принимал участие в разработке плана наступательной операции под Сталинградом, находился там как представитель Ставки. О том, что начальник штаба фронта Рухле арестован и упрятан на 10 лет в тюрьму —якобы за прорыв немцев к Волге и прочее — Василевский конечно же знал. Как и о том, что летом закрыть коридор в Сталинград, восстановить утерянное положение не смогло и новое руководство — теперь уже двух фронтов, Сталинградского и Донского.

19 августа силами двух армий — б-й и 4-й танковой — немцы начали очередное наступление. Их подвижная группа прорвала оборону к северу от Калача и к 23 августа вышла к Волге…

Ожесточенные бои разгорелись в сталинградском небе. 23 августа до 2000 самолетов противника бомбардировали город. Телефонно-телеграфная связь с Москвой была нарушена, и о прорыве немцев к Волге командование Сталинградским фронтом-докладывало Верховному Главнокомандующему по радио.

На следующий день связь была восстановлена, и утром командующий фронтом и представитель Ставки А.М. Василевский получили такое указание: «У вас имеется достаточно сил, чтобы уничтожить прорвавшегося противника. Соберите авиацию обоих фронтов и навалитесь на прорвавшегося противника. Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда. Пользуйтесь дымами в изобилии, чтобы запугать врага… Самое главное — не поддаваться панике, не бояться нахального врага и сохранить уверенность в нашем успехе».

А что? Очень даже оригинально. Вывести бронепоезд, который «стоит на запасном пути», и пусть работает — хоть он и с гражданской войны… Да чтоб чадил как следует, чтоб дыму нагонял побольше на «нахального врага»! Немцы нам 2000 самолетов с бомбами на голову, а мы им «дымы в изобилии» для испуга…

Не знаю, воспользовался ли маршал Василевский теми советами сталинградцам или нет — хроника битвы на Волге оснований для оптимизма что-то не дает.

…25 августа Сталинград объявлен на осадном положении.

26 августа заместителем Верховного Главнокомандующего — с освобождением от должности командующего Западным фронтом — назначен генерал Г.К. Жуков. Вскоре он прибыл под Сталинград. Но… 29 августа 4-я танковая армия противника прорвала оборону Юго-Восточного фронта, расколов боевые порядки 64-й и 62-й армий, и по приказу командующего фронтом войска этих армий были отведены на внутренний оборонительный обвод. Создалась угроза прорыва немцев в пределы Сталинграда с юга.

Город горел. Авиация противника господствовала в воздухе. Именно в эти дни на одном из подмосковных аэродромов на очередное переформирование собрались пилоты 434-го истребительного авиаполка. Они прилетели сюда из-под Сталинграда — опытнейшие воздушные бойцы, которых собрал Василий Сталин еще в мае сорок второго.

Полком вообще-то командовал Герой Советского Союза 23-летний майор Иван Клещев. Это его имя назовет в воспоминаниях генеральный авиаконструктор А.С. Яковлев: «Я знаю многих асов: Покрышкина, Кожедуба, Клещева, Лавриненкова, Покрышева и других…» Однако, находясь в непосредственном подчинении инспекции ВВС, руководство 434-м истребительным авиаполком сначала осуществлял заместитель начальника инспекции подполковник Пруцков, а с 13 июля — Василий Сталин.

Как работал этот, один из сильнейших наших авиаполков под Сталинградом? По-разному.

Скажем, с 1 июня по 7 июля 1942 года полком сбито 35 самолетов противника. Много это или мало — за месяц боевой работы? Для сравнения: один вылет под Орлом — в составе эскадрильи во главе с Георгием Зиминым — принес в счет полку сразу 70 вражеских самолетов!

Рентабельность любого хозяйства, известно, определяется и по его затратам. На 35 сбитых машин противника было выпущено 180 эрэсов, 7000 снарядов и 51 750 патронов или 5 эрэсов, 200 снарядов и 1478 патронов на самолет. Согласитесь, это не дымы из трубы паровозной — на страх врагу…

О Сталинградской битве, как, впрочем, и о других, написано много всякого. Автор далек от того, чтобы навязывать читателю какие-то собственные выводы. Буду вполне удовлетворен, если прочитавший просто задумается над некоторыми цифрами и фактами и хотя бы на мгновенье в чем-то усомнится…

Такой вот еще пример — для сравнения — о делах полка, который вскоре перейдет под командование Василия Сталина.

26 июля 1942 года бойцам его был дан приказ прикрывать переправы в районе Калача. И за день полк насбивал, как за весь предыдущий месяц — 34 самолета противника. Понятно, на аэродроме политрабочие засуетились: обобщить опыт, распространить опыт… Тогда появился и групповой портрет летчиков 434-го истребительного. Мне его подарил Герой Советского Союза генерал В.А.Луцкий — он командовал нашим исследовательским Центром.

Владимир Александрович, помню, показывал тогда на снимке: «Вот Иван Клещев, командир полка. Вот Андрей Баклан, он в тот день был ранен, но вернулся на У-2. Вот Володя Микоян, совсем еще мальчишка. А вот Вася Сталин — обнял нашего Котика…»

Пилоты, видно, только что из боя. Расположились у копенки сена — кто лежа, кто присел. Снимок на память о хорошем боевом дне. Сама история!

Еще не было наркомовского приказа № 277, в котором говорилось о знаменах, покрытых позором, о том, что Красную Армию многие проклинают. Еще не вступил в силу призыв «Ни шагу назад!». А пилоты 434-го истребительного авиаполка как стояли, так и стоять будут за родное Отечество — насмерть.

Расскажу об одном из них, кому не суждено было дожить до победы, но кто своей короткой и светлой жизнью приблизил ее.

Владимир, второй по возрасту из пятерых сыновей Анастаса Ивановича Микояна, под Сталинград перелетел вместе со Степаном, своим старшим братом. Степан только что вышел из госпиталя, с ним проблем в отправлении на фронт не было — уже обстрелянный боец, обожженный. А вот Володю решили не пускать: ну какой из парня истребитель, если год назад впервые в небо поднялся! Но он упорно настаивал, писал на имя Василия —г- начальника инспекции ВВС — рапорты. Вот один из них:

«Прошу Вашего разрешения об отправке меня с 434-м истребительным авиационным полком для участия в боевых операциях. К работе в полку считаю себя подготовленным.

Дальнейшие события с отправкой Володи на один из самых тяжелых фронтов — да в какое время! — решались помимо рапорта. Как все это происходило, мне рассказал сам Анастас Иванович, и не только рассказал, а даже описал подробности последней встречи и разговора с сыном.

Помню тот вызов в Кремль. Бюро пропусков у Спасской башни, здание за кремлевской стеной — и вот часовой как-то особенно долго и напряженно всматривается в мое удостоверение личности офицера, прежде чем пропустить в здание с кабинетами. Говорят, при этом контроле не так важно что-то обнаружить — проблема ли сличить человека с его фотоснимком? — главное, определенное время выдержать. Это скорее из области психологической проверки: а вдруг задергаешься…

Дальше все было просто. Нина Ивановна, секретарь председателя Президиума Верховного Совета СССР, впустила меня в кабинет, где я по-военному представился мрачноватому с виду человеку — это и был Микоян, — и без долгих вступлений мы начали беседу.

Антастас Иванович рассказывал, как рвался его сын на фронт. Перед отлетом 434-го истребительного авиаполка Володя нервничал и как-то с возмущением бросил: «Все из-за этой фамилии — Микоян!» На что отец возразил: «А чем она тебе мешает?». Володя популярно объяснил, мол, был бы Ивановым — хоть завтра на фронт, а так нашли отговорку: достаточно в полку одного Микояна — Степана.

— И тогда я ему сказал, — не торопясь, с акцентом Анастас Иванович передавал грустную историю проводов сына на его погибель. — Ты не прав, Володя. Фамилия твоя не должна быть помехой в этом деле. Скажи своему начальству от моего имени, что ты военный летчик и должен быть там, где твои товарищи…

Во время беседы рядом со мной сидел какой-то человек. Я решил, что это тоже один из секретарей или помощников Микояна, но вот полез в боковой карман кителя за блокнотом, чтобы записать рассказ Анастаса Ивановича — и наивность мою как ветром сдуло!

Тот — с виду вполне интеллигентный -- мужик вдруг всем корпусом рванулся в мою сторону и… В первое мгновенье я даже не сообразил, что его так испугало. Потом наконец дошло, и до конца беседы озабоченность, чтобы ненароком еще раз не потревожить охранника, старого человека, уже не покидала меня. Я не лазил больше по карманам, старался даже меньше записывать, словом, не допускал никаких лишних движений.

Уж сколько лет минуло, но восторг мой перед реакцией и натренированностью того помощника-секретаря-охранника, признаюсь, не угасает. Нынче на святую Русь понавезли всяких видов азиатских и иных побоищ — жестоких, человеконенавистнических, — но все те диковинные каратэ, у-шу и др. и пр. меркнут перед обученностью старой гвардии НКВД — свернуть шею любому!

Второй раз в Кремль я входил уже как в родной дом. Анастас Иванович прочитал написанное мною о Володе и, помню, деликатно так — куда там редакторам-вахтерам хрущевско-брежневских эпох! — заметил:

— Я па-ны-маю, щто ви хатэли сказат художественно. — Речь шла о прибытии Володи в полк истребителей, и я, как бы между прочим, сообщал, что бойцы там были не любители молочных напитков, что в горячке боя не задерживалось у них крепкое словцо. — Но зачэм для молодежи писат об этом? — спросил Анастас Иванович и с горечью посетовал на падение нравов нынешнего поколения молодых:_:— Дэвушки в брюках ходат, папироси курат — наш крэмлевский воздух портат…

Э-хе-хе, Анастас Иванович… Какой уж там воздух… Тут как-то рокнролльщики со всех закутков Старого да Нового Света чуть было не съехались на Красную площадь. Московская мэрия', говорят, занималась этим вопросом, решали — разрешить перед могилами старых большевиков потрястись «девушкам в брюках» да мужикам с косичками или не разрешить. Не отважились. Стае Намин закрутил идейку-то, внучок Анастаса Ивановича…

Когда я был у Микояна в Кремле, только что вышла книга его воспоминаний «Дорогой борьбы». Подписав на память свою работу, председатель Президиума Верховного Совета СССР пожал мне на прощанье руку и сказал:

— Асталное памощник паможет…

Думал — писать или не писать? — как-то не вяжется до сих пор: Кремль, можно сказать, святилище русской истории, культуры и… подзаборный мат! Но из песни слова не выкинешь, и я хочу рассказать, как за высокой Кремлевской стеной, как раз напротив мавзолея товарища Ленина, меня обложили матом. Мат вообще-то не так чтобы слишком крепкий был, скорее, даже примитивный: тому специалу — попадись он на аэродроме — я бы десять очков вперед дал! Но, известно, эффект выигрывает от неожиданности…

Итак, Анастас Иванович во вторую нашу встречу упомянул о письме одного красноармейца, который рассказывал, что, будучи пленным, он с товарищами видел, как погиб Володя, и похоронил его. Я, естественно, попросил разрешения ознакомиться с письмом. Микоян распорядился сделать копию, и после аудиенции мне предложили пройти в соседний кабинет. Вот там тот самый мужик — который с виду интеллигент — и врезал по мне короткую очередь:

— Ты какого х… все ищешь здесь? — спросил он.

Ба-а-а… Я, конечно, слышал истории, как моих коллег по журналистике в ЦэКа пороли. Тамошние чиновники могли и кулаками по столу стучать, и с тем же искрометным матом всю беседу провести: в споре, так сказать, рождается истина. За 70 с лишним лет мы, похоже, родили ее, ту истину. Но, повторяю, так неожиданно, да прямо за мавзолеем…

Я тогда хотел объяснить помощнику Микояна: мол, никто не забыт и ничто не забыто, мол, поиски неизвестного солдата…

Тут кабинет прошила очередь пожестче, длиннее и еще откровеннее. Но я все-таки получил копию письма, диспут решил не продолжать и поспешил оставить древний Кремль.

Володя Микоян погиб, по сути, в первом же бою, Почти одновременно с ним в полк к Клещеву прибыло звено девчат из соединения Марины Расковой — Клавдия Блинова, Ольга Шахова, Антонина Лебедева, Клавдия Нечаева. Сначала сбили Нечаеву, потом погиб любимец полка Николай Парфенов. 18 сентября из третьего боевого вылета на прикрытие наших войск в районе станции Котлубань не вернулся и Владимир Микоян.

Вечером того дня командир 434-го истребительного авиаполка Иван Клещев писал боевое донесение: «Прикрывающая группа наших истребителей, которую вел капитан Долгушин, видела, как старший лейтенант Микоян после второй атаки зажег еще самолет противника — Хе-111, который горящим стал падать в трех-четырех километрах южнее деревни Котлубань. Затем прикрывающая группа была атакована истребителями противника.

После окончания воздушного боя все наши самолеты вернулись на свой аэродром, за исключением старшего лейтенанта Микояна Владимира».

Не поднялась рука храброго рубаки Ивана Клещева написать, что летчик Микоян погиб…

Архивные документы 434-го авиаполка, летные книжки оставшихся в живых истребителей скупыми строками фронтовых записей доносят до нас напряжение боев в сталинградском небе.

…17 сентября 1942 года. Майор Степан Микоян вылетал в паре с Клавдией Блиновой. Потом они же ходили на задание в составе звена. В тот день полк уничтожил 7 самолетов противника. Погибла Клава Нечаева.

18 сентября. Полк прикрывал станцию Котлубань и уничтожил 15 вражеских самолетов. Погиб Володя Микоян. Был ранен Коля Шульженко.

19 сентября. Опять Котлубань. Наши сбили 17 самолетов. Не вернулись Марикуца, Кузнецов, Команденко и Клещев. Машину Ивана Клещева подожгли в воздушном бою, он получил сильные ожоги, был ранен, выбросился с парашютом, но на следующий день добрался до своих.

20 сентября истребители 434-го сбили 12 самолетов противника. Не вернулись братья Гарам, Иванов, Трутнев.

21 сентября сбили еще 9 машин. Не вернулся Долгушин.

25 сентября полк прикрывал Котлубань, сопровождал на задание группу штурмовиков, вел разведку войск противника. Василий Сталин вылетал на задание в паре с Николаем Власовым. В тот день было сбито 3 самолета противника. Не вернулся Прокопенко…

Хорошо ли, плохо ли дрался 434-й истребительный — кто вправе судить?..

К октябрю 1942-го от полка почти ничего не оставалось. Василий забрал в инспекцию трех Героев Советского Союза — Долгушина, Гаранина и Баклана. С ними — Степана Микояна. Остальные перелетели в Люберцы, где им предстояло освоить истребитель Як-9, — и снова на фронт.

Полк к концу октября переименовали. За Сталинград ему присвоили звание гвардейского и отныне он будет проходить во всех приказах, как 32-й гвардейский истребительный.

Почти полвека жить боевой славе сталинградцев. Под их знаменем пойдут сыновья фронтовиков, внуки. Полк уцелеет даже в ухарские времена Никиты Хрущева. Но обрушится на страну российская смута, и чиновничьим росчерком пера в знаменитую перестройку навсегда оборвется история сталинградской гвардии. Знамя полка сдадут в музей, пилотов разгонят — кому ныне нужна былая слава, какие-то там боевые традиции… Пустые сантименты…

До деревни Синьковка, где проживал солдат, который написал в Кремль о захоронении Володи Микояна, было совершенно невозможно добраться. Вроде бы и область — Брянская — не тайга, в Европе располагается, и районный центр на карте отыскался. А вот Синьковки — ну нигде нет! Но я решил все-таки ехать: печати почтовых отделений подтверждали, что деревня такая все-таки существует.

Добрался до района. В райвоенкомате подтвердили: да, есть и деревня, и Павел Петроченко, отставной солдат. В плену?.. Да, был в плену. Как добраться до него? А никак. Вокруг брянские леса — и волки воют…

Не знаю, что уж меня подтолкнуло действовать более решительно — может быть, беседы с Микояном и, как мне показалось, пробудившаяся в глазах отца искорка надежды что-то все-таки узнать о сыне, — но через полчаса в мое распоряжение был предоставлен какой-то допотопный шарабан, из которого валил дым, в котором кипела вода, однако четырехтактный мотор работал, вращал все, что ему было положено вращать, и мы катили по дороге с выбоинами, оставшимися, похоже, от бомбежек времен Великой Отечественной войны.

Стоит ли говорить, какой неожиданностью для жителей Синьковки оказался прикативший к ним автотранспорт. А шоковое состояние деда Петроченко при виде военного с красной звездой на шапке и передать невозможно! Как я не пытался объяснить, что явился сюда по делу, можно сказать, святому — поиску неизвестного солдата, — дед заикался, отвечал, словно на допросе, и разговорить его кое-как удалось только с помощью бабки.

Вот что я тогда от него узнал.

Осенью 1942 года, оказавшись в плену, Павел Петроченко с товарищами работал в поле — убирали хлеб. Неожиданно из-за облаков вывалился горящий самолет и устремился на колонну немецкой техники — куда-то тянулись танки, машины противника. Дальше все произошло в считанные секунды: удар самолета по той колонне — и море огня!..

Но Павел Петроченко видел и то, как от удара из кабины краснозвездного «ястребка» выбросило летчика. Первыми к месту его падения подбежали немцы, принялись шарить по карманам, и было слышно, как они кричали: «Микоян сын! Микоян сын!» Петроченко припомнил, что летчик был одет в коричневый кожаный реглан. Эту деталь потом подтвердят Володины братья — Степан и Алексей. Немецкие же солдаты, забрав документы летчика, стали снимать с него и сапоги, и тот реглан, но что-то им не удавалось, и тогда они распорядились закопать русского.

На мой вопрос: — кто еще хоронил летчика? — Петроченко назвал своих товарищей по беде. Среди них были москвичи Громов, Сороковой и полтавчанин Головадченко. Больше он ничего не добавил.

Таков конец жизни одного из пилотов 434-го истребительного авиаполка, рядового неба Владимира Микояна.

О боевой судьбе 18-летнего летчика-истребителя была подготовлена публикация. Но с каким трудом она проходила… Казалось бы, какие во всей этой истории военные государственные тайны? Вся-то судьба героя — школьная парта, год в кабине самолета да несколько боев. Однако не так-то все просто оказалось. Члены редколлегии, помню, крепко засомневались и высказали опасения по поводу эпизода с отправкой Володи на фронт. Он-де выразил отцу недовольство своей фамилией — дело семейное. А вдруг с них спросят: «Куда смотрели? Зачем смуту вносите с фамилией члена Политбюро?..» Я сослался на страницы, написанные самим Анастасом Микояном, где он подробно передавал давний разговор с сыном: «Володя бросил тогда даже более резко: “Проклятая эта фамилия — Микоян!..”» Члены редколлегии покряхтели, побурчали и… отважились! Сохранили текст с «подтекстом» — «если уж сам Анастас Иванович…»

А вот фразу о пленных, о последних мгновениях жизни летчика — один из заместителей главного редактора перечеркнул красным карандашом и публиковать категорически запретил. «Вы знаете, где эти люди? А если они где-нибудь там? Сбежали, как предатели? — сурово вопрошал зам: — Прочитают газету и завтра нам привет пришлют?..»

В газете все знали тайную мечту этого полковника — он спал и во сне видел широкие генеральские лампасы… Так что про плен пришлось все убрать, хотя Петр Петроченко прислал письмо, в котором еще раз подтверждал и фамилии товарищей по плену, и тот памятный случай в своей многострадальной солдатской судьбе.

Однако закончим эту грустноватую главу. Знаю, существует статистика таранов — воздушных, огненных. Своеобразная бухгалтерия для пропагандистов. Что ж, выходит, и таран Володи Микояна следует туда занести — для общего счета.

Шерше ля фам…

И все-таки это было счастливое время. Женщины были легкомысленны, а мужчины предавались любимому занятию — войне…» Такой вот юморок. Долетел он с одной из кинолент издалека — с берегов Сены, от народа, говорят, с шибко веселым нравом. Подобные шутки авторами сценария «Фанфан-тюльпан» отпускались не по поводу последней Великой войны. Хотя, признаем, и наши доморощенные — это самые-то стойкие в мире! — книжники да фарисеи тоже как-то прошляпили на виражах во время оно лихих пилотяг Булочкина, Тучу, Кайсарова с их девическим царством. Помните: «Мы парни бравые, бравые…» из «Небесного тихохода»? Может, та песня об ответственном отношении к доверенной боевой технике и расслабила бдительное административное око? Поди ведь как категорично в отношении прекрасного-то пола было закручено: «А девушки потом!» Впрочем, не случайно. Как первыми успели заметить все те же французы: «Шерше ля фам». Что по-русски звучит не так уж и легкомысленно: «Ищите женщину». Итак, в конце тысяча девятьсот сорок второго года именно это несколько своеобразное обстоятельство предопределило ряд событий, от которых в немалой степени зависела судьба гвардейцев 32-го истребительного авиаполка. В одном из вылетов погиб их командир майор Клещев. В воздушных боях с противником только за полтора года войны 23-летний командир полка Иван Клещев одержал 51 победу! А вот погиб он не от руки врага: в яростных воздушных атаках не нашлось равных Ивану…

Рассказывают, что в канун нового, 1943 года Клещев оказался на одном из полевых аэродромов где-то под Тамбовом. Погода была нелетной — хмурая облачность опустилась едва не до самой земли, но Иван твердо настроился встретить праздник в Москве.

«Лечу! — решительно сказал он. — Меня там ждут…» — и, затолкав за бронеспинку истребителя двух гусей, которых заранее достал в соседней деревушке, запустил мотор, захлопнул фонарь кабины и взлетел. А утром в полк пришел крестьянин и сказал: «Там, в поле, самолет. В кабине летчик и два гуся…» Машина Клещева обледенела и неуправляемая упала…

Много лет пройдет с тех пор. Вспоминая однажды тревожные часы ожидания той давней предновогодней ночи, известная актриса кино Зоя Федорова рассказывала мне о майоре Клещеве и, помню, с грустью заметила: «Хороший был парень Ванечка…» Скажет и с этими простыми словами навсегда унесет с собой тайну двух любящих сердец…

В том же декабре в Химках готовилась к перегону на Северо-Западный фронт группа «лавочкиных». Принимал самолеты комдив Захаров. Осенью сорок первого в горячке отступления, уцелев от расправы скорых на руку трибуналов, он был сослан на восток, спустя год помилован и вот вновь собирал под свои знамена авиадивизию.

По-мальчишески обрадовался Георгий Захаров встрече в те дни с товарищем по испанским событиям кинооператором Кармёном. Но однажды приятель пришел к нему и с ходу ошарашил краткой, но достаточно эмоциональной речью:

— Жора, — сказал он, — я пойду и расстреляю Васю…

Представить, что Кармен готовит покушение на сына Сталина, можно было только в бредовом сне, и Георгий Захаров засмеялся:

— И что нынче за мода пошла: чуть что — расстреляю!..

— Нет, нет, я застрелю Васю, — упрямо повторил Кармен, и по его тревожно бегающим глазам, взволнованному голосу комдив Захаров понял, что приятель не шутит.

— Послушай, Роман, — остановил он его, — ты начнешь палить в Васю, он в тебя. Скажи, что хоть произошло?..

А произошла старая как мир, банальная история, в которой оказалась замешана уже знакомая нам Нина Орлова…

В конце октября сорок второго был задуман фильм о летчиках. Василию предложили стать его военным консультантом. Вот что вспоминает о тех днях Светлана Аллилуева:

«Вскоре были ноябрьские праздники. Приехало много народа. К. Симонов был с Валей Серовой, В.Войтехов с Л. Целиковской, Р. Кармен с женой, известной московской красавицей Ниной, летчики — уж не помню, кто еще.

После шумного застолья начались танцы. Люся (так все звали сорокалетнего А.Л. Каплера. — С.Г.) спросил меня неуверенно: «Вы танцуете фокстрот?» Мне сшили тогда мое первое хорошее платье у хорошей портнихи. Я приколола к нему старую мамину гранатовую брошь, а на ногах были полуботинки без каблуков. Должно быть, я была смешным цыпленком, но Люся заверил меня, что я танцую очень легко, и мне стало так хорошо, так тепло и спокойно с ним рядом! Я чувствовала какое-то необычайное доверие к этому толстому дружелюбному человеку, мне захотелось вдруг положить голову к нему на грудь и закрыть глаза (дочери И.Сталина тогда было 16 лет. — С.Г.).

«Что вы невеселая сегодня?» — спросил он, не задумываясь о том, что услышит в ответ.

И тут я стала, не выпуская его рук и продолжая переступать ногами, говорить обо всем — как мне скучно дома, как неинтересно с братом и родственниками; о том, что сегодня десять лет со дня смерти мамы, а никто не

помнит об этом и говорить об этом не с кем, — все полилось из сердца, а мы все танцевали, все ставили новые пластинки, и никто не обращал на нас внимания…»

Никто, надо полагать, не обратил внимания и на Василия с Ниной. Танцуют да танцуют. Но, если быть совсем откровенным, а развитие событий требует того, то придется кое-что уточнить. Свидания Василия и, по признанию многих, самой красивой женщины Москвы после тех танцев продолжились, и довольно энергично. Правда, не в Зубалово.

Неподалеку от бывшего «Яра», где звучала когда-то соколовская гитара, пели цыгане и кутили московские да петербургские знаменитости, стоит своеобразный по архитектуре дом. Резные стебли растений во всю стену, скульптурная группа застывших коней словно напоминают о чертоге песен, любви… Здесь, в квартире — по совпадению, цыгана же! — летчика-испытателя Павла Федрови и встречался Василий с Ниной.

Так уж повелось в веках: влюбленные ничего, кроме радостного перестука своих сердец, не слышат, ничего-то вокруг, кроме самих себя, не замечают. А опытный глаз киношника-оператора Кармена видел многое. Заметил, не упустил он и без оптических линз, как Василий Сталин и Нина потянулись друг к другу. Не случайно в горячке маузер перезарядил: «Застрелю Васю!»

Обошлось, слава Богу, без патронов. А «телегу» на Василия его отцу Кармен все-таки накатал. Сомнения — тревожить вождя всех народов или как-то обойтись, самому разобраться, — конечно были. Но надежду на успех задуманного поддерживала родственная — в прошлом — связь с Ярославским. Миней Израилевич до недавнего времени был тестем Кармена — он не отказал в просьбе. Письмо Иосифу Сталину передал.

Вождь умел ценить добрые дела. И то сказать, мог ли он не помнить книгу Минея «О товарище Сталине», изданную до войны тиражом в 200 000: «Великий кормчий коммунизма товарищ Сталин стоит на своем боевом посту и зорким взглядом изучает деятельность правительств окружающих нас капиталистических государств…» Не оттого ли автора сего творения с благоговением называли партийной совестью? Особенно если припомнить его любимый жанр в телеграфном ключе: «Слушание вашего дела назначено на такое-то. Немедленно выезжайте в Москву. Емельян Ярославский». Во все-то концы российской республики разлетались его приглашения. И шли процессы…

Эх, и строг был идеологический специалист товарищ Ярославский! Но бывшему зятю он все-таки не отказал.

Как же отреагировал Иосиф Сталин на любовное приключение сына? Как всегда, мудро.

Однажды Василий сидел у Федрови не в лучшем настроении и упрашивал своего старого качинского приятеля Морозова:

— Борис, ну, спой мою любимую. На душе кошки скребут…

Любимой у Василия была песня «Выхожу один я на дорогу». Морозов взял гитару, тронул было тревожные струны, но вдруг послышался решительный стук в дверь, она распахнулась и в квартиру вошел начальник правительственной охраны генерал Власик.

— В чем дело? — спросил Василий.

Власик вытянулся по-военному, холодно произнес:

— Вы арестованы! — и уже чуть мягче, не столь официально добавил: — Василий Иосифович… Вот письмо…

Что за письмо — Василий и не читая догадывался. А существенное было выражено достаточно кратко и ясно стремительным — по всей странице — росчерком отца:

«Верните эту дуру Кармену. Полковника Сталина арестовать на 15 суток. И.Сталин».

Как сказал поэт: «Только утро любви хорошо…» В конце сорок второго Василию особенно были понятны эти слова. В самом деле, угодив на гауптвахту в Алешинские казармы, он добросовестно отсидел там, а вышел — его ждал еще один сюрприз. Приказом батюшки полковника Василия Сталина сняли с должности начальника инспекции ВВС и направили в авиаполк — тот самый, который только что потерял своего командира Ивана Клещева.

Полчок, полчок… Крепко пошерстили его в сталинградском-то небе. Петр Кузнецов, Николай Карначенок, Николай Парфенов, Федор Каюк, Иван Марикуца, Иван Стародуб, Иван Пеший, Николай Гарам, Петр Трутнев, Петр Ходаков, Александр Иванов, Александр Зароднюк, Семен Команденко, Володя Микоян, Александр Александров, Александр Кошелев, Иван Избинский, Александр Анискин, Алексей Хользунов, Иван Голубин… Какие же это были бойцы! Как тщательно собирал их Василий, готовя в начале лета к перелету под Сталинград… И вот почти никого не осталось из прежнего состава. Только Вася Бабков, заместитель командира полка по летной части, да комиссар Стельмашук.

Здесь, на Калининском фронте, 32-й гвардейский доукомплектовали летным составом и включили в боевую работу на Великолукском направлении. Из инспекции Василий уговорил лететь с ним в полк Коробкова, Якушина, Семенова, Баклана, Долгушина, Степана Микояна. Так группой на Як-9 и перебрались вчерашние летчики-инспектора на аэродром Старая Торопа.

— Только приземлились, собрались у землянки, — вспоминал потом Степан Анастасович, — вдруг, откуда ни возьмись, «юнкере»! Зенитки открыли по нему огонь, пара машин из дежурного звена пошла на взлет, а немец спокойно разворачивается и, как на полигоне, пикирует на нас. Уже сброшены бомбы. Каждая, когда летит, кажется, предназначена именно тебе. И хотя боевое крещение под Сталинградом я уже прошел, но, прямо скажу, ничего приятного от той встречи с «юнкерсом» не испытывал. Мгновенье — и с кем-то из пилотов скрылся в землянке.

Когда бомбы отгрохотали, все стихло, я пулей кинулся наверх: «Где Василий?» А Вася — живой, весь в снегу! — вылезает из сугроба сапогами вперед, и мы с минуту стоим молчаливые, растерянные. Все тогда обошлось, осколками только три самолета побило. Эх, и смеялись потом: «Ничего себе, командир полка представился боевому коллективу!»

А полк, между прочим, серьезное и вполне самостоятельное хозяйство. Это своего рода оселок, на котором проверяются профессиональные возможности, командирский талант военного человека. Справится, одолеет полковой барьер — дороги витязю открыты. Но пока — смейся или плачь, но коль ты командир, то отвечай за все, а главное — за морально-боевой дух вверенного тебе коллектива и его готовность одерживать над противником победы.

Что же сохранилось для потомков в архивных документах того времени о настроениях гвардейцев? Ну вот, скажем, послание начальника политотдела дивизии подполковника Корпуснова замполиту 32-го гвардейского Вячеславу Георгиевичу Стельмашуку. В нем говорится, что в 169-м полку «имели место пораженческие высказывания начальника связи полка старшего лейтенанта Геворгяна, который только по настоянию вышестоящего органа был разобран в партийной организации и исключен из партии… Подобные им факты, — отмечал начпо, — говорят о том, что заместители командиров по политчасти настроения людей не знают…»

Нешуточное это дело на войне — пораженческие настроения. Правда, с чего бы в начале сорок третьего-то? Сталинградская битва свершилась, одолели врага и под Ленинградом — блокаду прорвали. Чем Геворгян был недоволен?.. Какие там еще настроения?..

«Предлагаю: вести решительную борьбу и немедленно пресекать распространение различных слухов» — таково было решение начальника политотдела дивизии. Им следовало руководствоваться и командиру полка. А комиссар Стельмашук на подобные документы умел реагировать. Уже через день после вышеупомянутых указаний Вячеслав Георгиевич отправил ночью Корпуснову свое политдонесение, в котором сообщалось, что в 32-м гвардейском истребительном авиаполку «вся ППР (то бишь партполитработа. — С.Г.) была направлена на дальнейшую реализацию на практике приказа НКО № 375 и развитие у летного состава наступательного духа». В то же время комиссар не преминул напомнить своему начальству, что в полку «по-прежнему питанию младшего состава не уделяется внимания вышестоящих органов, несмотря на мои неоднократные требования. Дальнейшее такое состояние питания младшего начсостава может привести к истощению и заболеваниям последних…»

То, что комиссар Стельмашук знал настроение своих людей в отличие от тех, кто допускал в боевых коллективах пораженческие высказывания, свидетельствуют и другие документы. Архивы Великой войны сохранили для истории факты. Например, такой: «В ночь с 3 на 4 января техник по вооружению Юдин и старшина Аникин самовольно ушли в деревню, купили за 1000 рублей одну бутылку самогонки, выпили и в 2 часа ночи явились на аэродром…»

Как же не знал настроения людей комиссар Стельмашук! Все записано: «На последних наложено взыскание, и их поступок осужден».

Да-а, однако 1000 рублей за одну бутылку самогона… Согласитесь, многовато. За сбитый «мессершмитт» летчику выплачивалось 2000 рублей. Значит, мощный истребитель со всеми его приборами, часами, пушками, снарядами — одного бензина на целый колхоз! — стоил лишь две поллитровки. Что-то не сходится. Тут или наши финансисты «шмиттов» слишком дешево ценили, или в деревнях цен не знали.

Впрочем, с этим крестьянством комиссару гвардейского 32-го полка забот на войне и без самогонки хватало. Однажды в боевом коллективе, в целом здоровом и морально устойчивом, имел место один разговор. Политдонесение комиссара сообщает о нем следующее:

«Старшина эскадрильи старший сержант Архипенко В.И., украинец, беспартийный, ранее занимался сельским хозяйством, середняк. В колхозе работал трактористом, в полку с июля 1942 г. У товарища Архипенко имел место разговор о том, что Ленин в начале советского периода указал, что земля принадлежат крестьянам. Это выполнялось до 1929 г. Вслед за этим начался период коллективизации, и настроение крестьянства резко упало. В доказательство этого приводил пример о том, что коллективизированное крестьянство новых западных областей и республик с началом войны с Германией не только нас не поддерживало, но и стреляло по нашим войскам и эвакуируемому населению…»

Что тут говорить! Старшина эскадрильи В.И. Архипенко был явно в чем-то неустойчив. Возможно, классовое чутье подкачало — как-никак середняк в прошлом. Возможно, у старшины партийной зрелости недоставало — не случайно в беспартийных ходил. Так что родился документ в популярном для многих исторических периодов жанре прикрытого доноса: «По этому вопросу предприняты меры по тщательному наблюдению, изучению самого Архипенко…» Просто и ясно.

Для повышения кондиции партполитработы в авиационных частях и подразделениях как в военное, так и в мирное время большое значение имела простая советская песня.

Помните энтузиазм по Хаиту? Вместо крыльев — стальные руки, вместо сердца — пламенный мотор. И так полетели — погудели все выше и выше! Веселенькую программку для Воздушного Флота предложил в 30-х годах товарищ Хаит. В буквальном смысле — по нотам.

Однако тот энтузиазм — по Хаиту — во что он обходился сталинским соколам?

К примеру, 1939 год.

31 марта погиб заместитель командующего ВВС Белорусского военного округа Герой Советского Союза полковник А.А.Губенко.

11 мая в одном самолете разбились Герои Советского Союза комбриг А.К.Серов и майор П.Д.Осипенко.

28 июля погиб Герой Советского Союза комдив В.С. Хользунов.

В сентябре не стало известного летчика-испытателя Т.П. Сузи.

16 сентября погиб дважды Герой Советского Союза майор С.И. Грицевец.

И это только известные всей стране летчики, чьи портреты помещались на газетных страницах в траурных рамках. А сколько было неизвестных…

Еще накануне войны Сталин провел заседание, на котором спросил командующего ВВС П.В. Рычагова об аварийности в Военно-воздушных силах. Павел Васильевич, 30-летний главком, не имевший страха ни перед противником в бою, ни перед гневом начальства, ответил: «Аварийность и будет высокая. Потому что вы нас заставляете летать на гробах…» Сталин покраснел, остановил суровый взор на Рычагове — все замерли. И тогда, выдержав паузу, с известным акцентом он произнес: «Вы не должны были так сказать». Повторил эту фразу еще раз и распорядился: «Заседание закрывается…»

В годы решительной перестройки вместе с выпущенным на волю джинном из старой заплесневелой бутылки вырвалось столько едкой пыли, столько мусора, грязи, что потомкам долгие годы придется разбираться, где во всем этом правда, а где ложь, где искреннее желание понять — кто мы? куда идем? — а где очередной обман с корыстной целью.

«Огонек» как-то предложил читателям мемуары учительницы, в классе у которой учились вместе Тимур Фрунзе и Василий Сталин. Старушка ли запамятовала, литератор ли постарался, но коль мазать дегтем — так от души. И нарисовали одного мальчика (Тимура) ангелом, а другого (Васю) — чертом. У Васи будто и улыбка была мефистофельская, будто он что-то знал или чуть даже сам не соучаствовал в репрессиях Кремля. Масса всяческих эпизодов в «Огоньке» ловко так пристраивается друг за другом, и невольно сокрушаешься по поводу сына Сталина, мол, одного поля ягода. А вот комсомолец Тимур — этот молодец, с него пример брать надо.

Все бы хорошо. И жизнь Тимура Фрунзе, действительно, пример чести и благородства, так не хватающих многим постаревшим его ровесникам. Но вот с сыном-то Сталина Тимур вместе никогда не учился! У них разница в два года была. Василий уже два лейтенантских кубаря носил, пилотировал боевой истребитель, когда Тимур школу только заканчивал…

Таким же образом кто-то запустил «утку» об Иосифе Сталине: будто после того разговора накануне войны с Рычаговым, оставшись не вполне довольным прямотой главкома, вождь распорядился — и Павла Рычагова арестовали. Эта версия и пошла гулять по свету.

Но вот передо мной документы, предоставленные Комитетом государственной безопасности. Арестованный Рычагов — его фото, анкета, протоколы… Ксерокопия скрыла всего лишь один абзац (дело простое: наложил белую полоску на текст — и тайна покрыта мраком). Но тайна та — пребезобразное бесчестие одного из тех, кого на неделю раньше Рычагова арестовали. Именно он — это было в первый же день войны — счел возможным оклеветать Павла Рычагова. Тогда-то его и взяли.

Вместе воевали в Испании, вместе сражались на Халхин-Голе, решали проблемы развития предвоенной авиации. Советские энциклопедии хранят хрестоматийный портрет прославленного героя: твердый взгляд волевого лица, высочайшие награды, ромбы на петлицах. И вот — донос…

Их и расстреляли вместе, может, с разницей лишь в несколько минут. Пытали доносчика на главкома или не пытали — добровольным навет был — кто теперь знает. Строки протокола сохранили его имя. Но дрогнул кто-то в КГБ — не решился раскрыть тайну до конца. Признаюсь, и у самого рука не поднялась написать фамилию того человека. Да, пожалуй, и не это главное. Больше беспокоит совсем другое — очередная подделка истории под новые веяния.

Летом сорок первого арестовали 20 человек. Среди них: заместитель наркома обороны СССР генерал армии К.А.Мерецков; нарком вооружения Б.Л.Ванников; помощник начальника Генерального штаба дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Я.В. Смушкевич; начальник управления ПВО Герой Советского Союза генерал-полковник Г.М. Штерн; заместитель наркома обороны, командующий войсками Прибалтийского Особого военного округа генерал-полковник А.Д. Локтионов; начальник Военно-воздушной академии генерал-лейтенант Ф.К. Арженухин; заместитель начальника управления ВВС И.Ф. Сакриер; Герой Советского Союза генерал-майор авиации И.И. Проскуров и другие. Арестована была и жена П.В. Рычагова, известная летчица, заместитель командира полка майор М.П.Нестеренко — прямо на летном поле.

Один из крупных специалистов по части пыток Лев Шварцман рассказывал потом, как работал в те времена трудовой коллектив сотрудников Народного комиссариата внутренних дел СССР. 20 человек — участников гражданской войны, видных военных теоретиков, военачальников, героев — в октябре сорок первого расстреляли.

Песенный энтузиазм республики рабочих и крестьян заметно поутих. Марш товарища Хаита со словами о «спокойствии наших границ» оказался совсем неуместным. Слова, сказанные Сталину генералом Рычаговым накануне войны, подтвердились.

Вот передо мной хроника одного месяца работы 32-го гвардейского авиаполка. Полк только что доукомплектовался личным составом и техникой, летчики изучили район боевых действий. Новый командир гвардейцев двадцатилетний летчик-истребитель Василий Сталин рвался в бой. И… началось…

4 января. Не выполнив боевого задания, из полета вернулся старший лейтенант Кошелев. Причина? Тряска мотора.

5 января. Не смогли продолжать полет младшие лейтенанты Гнатенко и Разуванов. На машине одного скрутился гибкий валик, у другого барахлил мотор.

6 января. У старшего лейтенанта Мошина срыв задания — тряска мотора. У лейтенанта Пономаренко — барахлил мотор.

7 января. У капитана Шульженко на самолете отлетел патрубок, у старшего лейтенанта Мошина отвалилась бронеспинка, у старшего лейтенанта Лепина не убралась в полете нога шасси, на самолете младшего лейтенанта Вишнякова оторвался патрубок.

8 января. Вернулся на аэродром лейтенант Шишкин. Задание не выполнял. На машине обнаружена течь топлива из-под пробки бензобака.

14 января. Не смог лететь на задание лейтенант Горшков: в воздухе не убиралась нога шасси.

15 января. То же самое произошло на машине младшего лейтенанта Гнатенко — и он вернулся.

16 января. Срыв боевого вылета у старшего лейтенанта Мошина: тряска мотора.

17 января. На самолете лейтенанта Корначенко тряска мотора. То же самое у младшего лейтенанта Гнатенко.

25 января. Только что вручили гвардейское знамя. Вперед, ребята!.. Сразу три отказа боевой техники: у лейтенанта Пономаренко в двух вылетах «обрезал мотор» и у младшего лейтенанта Вишнякова.

26 января. Задание не выполнил лейтенант Марков. Причина — тряска мотора.

27 января. Не у дел оказался младший лейтенант Барановский. На его машине произошла утечка воды из радиатора мотора.

28 января. У младшего лейтенанта Гнатенко в полете открылся лючок бензобака. Боевое задание тоже сорвалось.

Один только месяц…

Не от этого ли всего в январе сорок третьего и «имели место пораженческие высказывания» старшего лейтенанта Геворгяна? Начпо дивизии подполковник Корпуснов рекомендовал вести решительную борьбу с подобными настроениями, немедленно пресекать распространение различных слухов! Хорошая мысль.

А вот как велась та «решительная борьба», с горечью и неутихающей болью в сердце рассказывают ветераны войны.

Человек удивительной судьбы, Герой Советского Союза Анна Александровна Тимофеева-Егорова воевала на штурмовиках. Мощное вооружение, броня боевой машины позволяли наносить сокрушительные удары по объектам противника. Когда кончались боеприпасы — штурмовики рубили врага винтами. Не случайно немцы называли этот самолет «черной смертью».

Так вот что поведала мне Анна Александровна. В их 805-й штурмовой авиаполк — а дело было тоже в начале сорок третьего — прибыл летчик. Орденов — от плеча до плеча! Только Красного Знамени три — за Хасан, финскую войну, еще один в начале Отечественной заслужил. Тит Кириллович Покровский, или просто Кирилыч, как стали звать его пилоты, по возрасту был старше многих в полку. И никто толком не знал, почему капитана перевели вдруг к ним на должность командира звена — это ведь была лишь первая ступень в иерархии летного опыта и мастерства, если отсчет вести от рядового бойца. Сам Кирилыч по этому поводу разговоров не вел, рассказывал летчикам смешные истории, якобы происходившие с ним, но чаще был замкнут и молчалив.

В полку знали, что командир эскадрильи 136-го скоростного бомбардировочного Тит Покровский 22 июня 1941 года дважды врезался своим бомбардировщиком в строй гитлеровских самолетов и разгонял их, что только за три месяца войны девять раз был сбит, но мужество не покидало летчика. Когда его сбили в девятый раз, самолетов в скоростном бомбардировочном не стало, да и пилотов-то насчитывалось лишь человек пять-шесть. И тогда отправили его в учебно-тренировочный полк для переучивания на новые боевые машины.

Прибыли «скоростники» в УТАП в конце сорок первого, а там новых самолетов и в помине нет. Вот тогда Покровский и разрядился! Что мог сказать простой солдат, бесстрашный и честный? «О чем они там думают — сколько можно летать на этих гробах!» — вот и вся-то фраза, сказанная с болью за наши боевые неудачи. Ведь те скоростные бомбардировщики, на которых летал Тит Покровский, только именовались скоростными. По своим тактико-техническим возможностям они могли соперничать разве что с птеродактилями…

Донос, или, выражаясь туманным и гибким языком застоя, информация, быстро дошла до соответствующих органов. Там ребята не долго разбирались. Приговор был прост и ясен: «Расстрелять!» Но судьба и тогда смилостивилась над пилотом — сохранила ему жизнь: летчики, рискуя быть привлеченными за «коллективку», дружно выступили в защиту своего командира. Они успели написать письмо в Президиум Верховного Совета СССР и отправили его самолетом.

Покровского не расстреляли. Ему даже вернули боевые награды, партбилет, хотя беспрецедентный пример такой справедливости кое-кому показался излишним, и в назидание остальным командира эскадрильи разжаловали едва ли не до рядовых и отправили в другой полк.

В одном из боевых вылетов штурмовик капитана Т.К. Покровского был подбит огнем береговой артиллерии. На глазах Анны Егоровой он вспыхнул факелом, и волны Азовского моря навсегда схоронили верного сына Отечества…

На всю жизнь запомнилось и Герою Советского Союза генерал-лейтенанту авиации Б.Н. Еремину, как однажды он спас от скорого да неправедного суда девятнадцатилетнего летчика-сержанта. Тот летчик взлетел на боевое задание, но выполнять его не стал: после взлета обнаружил, что мотор' истребителя барахлит, и вынужден был вернуться на аэродром.

Тут же пилота окружили специалисты — здоровые мужики с железными кулаками. Сами в бой они никогда не ходили, но почему-то считалось, что без их присутствия в боевом коллективе не обойтись, что без дыхания особиста в затылок летчику-истребителю — ни на вертикалях, ни на виражах никаких побед и ожидать не следует.

Так окружили те молодцы сержанта, и Борис Николаевич, тогда капитан, заместитель командира эскадрильи, стал свидетелем тревожного разговора: не выполнил, мол, боевого приказа, бросил товарищей в бою — стало быть, трус и паникер!.. От таких слов сам воздух, казалось, наэлектризовывался, а два статных молодца с малиновыми петлицами уже услужливо примкнули к юному сержанту, который пытался что-то еще объяснить. Вот тут и вмешался капитан Еремин. «Я слетаю», — сказал он, взлетел, но вскоре вернулся и подтвердил, что мотор на этом самолете действительно не тянет — отказ техники.

— Сколько лет прошло, а передо мной как сейчас стоит тот сержант с глазами, полными слез… — вспоминал генерал Еремин.

А вот письмо Героя Советского Союза Александра Григорьевича Котова, сотоварища Василия Сталина по качинской школе: «В марте наш истребительный авиаполк получил приказ перебазироваться на аэродром Выползово Брянского фронта. Его переводили в состав резервной авиационной группы Верховного Главнокомандующего, командовал которой генерал С.И. Руденко. Перед вылетом командир полка сказал пилотам:

— Аэродром находится вблизи линии фронта. Не исключена встреча с противником, воздушный бой. Так что предупреждаю: в случае малейшей неисправности техники перелет не выполнять. Вернуться назад или садиться на промежуточном аэродроме…

Мы понимали, что не лишняя предосторожность была вызвана и другой причиной: на наших самолетах только что установили 37-миллиметровую пушку, а тогда это составляло определенную секретность. Не случайно поначалу нам не разрешали даже перелетать линию фронта.

В тот раз, помню, я поставил кран шасси «на уборку», а они не убираются. Вернее, было так: начинает убираться левая нога, а следом за ней, не дожидаясь, пока та встанет на замок, пошла «на уборку» и правая. Пошла правая — тогда левая, словно в назидание за спешку, отрабатывает назад — выпадает. И так без конца.

Промучившись несколько минут, я решил вернуться на аэродром, с которого взлетал. Когда приземлился, ко мне подошел заместитель командира дивизии полковник Иванов — он выпускал наш полк на новый аэродром. Помню недовольное, суровое лицо — и сразу крик:

— Почему вернулся?!

Не убираются шасси, товарищ полковник, — ответил я.

Тут он разразился такой площадной бранью, что стоящие рядом вынуждены были отвернуться.

— Трус!.. Боишься лететь на фронт!.. Даю два часа на размышление. Если через два часа не улетишь — под суд трибунала!

Я пытался было что-то возразить, но замкомдив, не выслушав меня, круто повернулся и ушел на КП. До глубины души было обидно слышать такой навет!

— Не волнуйся, Котик, разберемся, — успокоил тогда меня инженер полка Добрин, и мой самолет тут же подняли на козелки.

Попробовали убрать шасси — не вышло: картина повторилась та же, что и в воздухе. Пришлось разбирать гидросистему. И только к вечеру механики, смогли наладить уборку и выпуск шасси боевой машины…»

Через месяц в 42-й истребительный авиаполк поступила телеграмма следующего содержания: «Срочно командируйте опытного летчика в штаб ВВС на совещание к тов. Сталину по вопросу качества нашего истребителя МиГ-3». Выбор пал на Котова.

Так что никак не проходил в боевых полках оптимизм по системе: «а вместо сердца — пламенный мотор». Не только самолетные конструкции и моторы — не устраивало воздушных бойцов и авиационное вооружение. С войны дошла горькая шутка пилотов по поводу скорострельных да маломощных пулеметов «шкас»: вот якобы летит немец на «мессере» и спрашивает: «Иван, а Иван, когда ты своими «шкасами» краску на моем самолете перестанешь портить?..»

Грустный юмор.

Не случайно в ходе боев и проводилось испытание нового вооружения. Осенью сорок второго в полку Шин-каренко проверяли 37-миллиметровую авиационную пушку Шпитального. Член Военного совета Западного фронта Булганин беспокойно подталкивал, торопил: «Время не ждет!..»

«Мы не сразу поняли, что он имел в виду, — вспоминал потом генерал-полковник авиации Шинкаренко. —

Лишь через пару дней, когда меня вызвали в штаб фронта, все стало ясным.

— Некоторые специалисты-оружейники в Москве, — сказал Булганин, — считают, что пушка Шпитального, которую вы испытываете, имеет много недостатков. Вы придерживаетесь иного мнения, о чем я сообщил командующему фронтом. Жуков полагает, что вам виднее. Он предложил послать шифровку товарищу Сталину. Подпишем телеграмму втроем: Жуков Георгий Константинович, я и вы — председатель комиссии по испытанию пушки. Давайте составим предварительный текст.

Я разволновался: подписать такую шифровку — это не шутка!..»

Еще бы. Не надо быть большим дипломатом, чтобы не понять безупречно действующую установку: «Есть мнение…» Но командир полка Шинкаренко проявил тогда поистине дипломатическую гибкость, телеграфируя Верховному Главнокомандующему следующее сообщение: «Пушка весьма эффективна… Однако вооружать ею ЛаГГ-3 нецелесообразно, поскольку этот истребитель по своим летно-тактическим качествам уступает немецким…»

Такое вот закрутил заключение. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Впрочем, с овцами вопрос всегда сложнее: их ведь стригут…

О боеспособности своего 32-го истребительного полка Василий Сталин, вчерашний инспектор, вполне мог судить с первых дней работы. Враг не ждал. Воевать надо было, и полк включился в боевые действия сначала на великолукском направлении, а с 10 февраля на Демянском плацдарме, куда были брошены все части дивизии. Здесь немцы сосредоточили большие силы и вклинились в нашу оборону. С аэродрома Заборовье и началась боевая работа 32-го гвардейского авиаполка.

Сохранились записи вылетов Василия Сталина в эти напряженные дни.

Вот десяткой истребителей группа ушла на прикрытие наших войск в район Хмели. В 13 часов 36 минут взлетели Сталин, Герасимов, Якушин, Коробков, Долгушин, Батов, Шишкин, Гнатенко, Луцкий, Хользунов. Задание выполнили. Но при возвращении летчики попали в такой снегопад, что свой аэродром не нашли и сели в Старой Торопе.

Странно читать о сыне Сталина обывательские импровизации. Один уважающий себя весьма крупный авиационный специалист поставил как-то под сомнение сбитый Василием самолет. Маршал заявил в газетном интервью, что и летал-де Василий с няньками. Эх, добро бы рассуждал так дилетант, человек некомпетентный в летных делах — а то ведь летчик! Неужто неизвестно, что истребитель в боевой машине всегда один. Если летят на задание парой, звеном или эскадрильей — так это принятые боевые порядки. В той же паре ведомый — щит ведущего. А опытный ведущий разве бросит в беде своего напарника?

Так кто же здесь нянька?..

26 февраля Сталин вылетал на задание с Ореховым и был тогда ведущим пары. Орехов, что ли, нянька? Да, Владимир Александрович опытный воздушный боец, на него можно было положиться в любой схватке с противником. Но в тот же день Василий летал со Степаном Микояном — и опять ведущим. А Степан-то совсем молодой пилот…

Были боевые вылеты командира истребительного авиаполка Сталина в паре с Власовым, Луцким, Якимовым. А то уходил на задания вообще один. Например, 8 марта, 9 марта 1943 года.

…Напряженность боевой работы все нарастала. В начале марта Василий вылетал на задания почти ежедневно, иной раз делал по три-четыре боевых вылета в день. Об этом рассказывают штабные документы и те же по-литдонесения.

Заместитель командира полка по политической части майор Стельмашук 9 марта сообщал в дивизию следующее:

«С 1 по 7 марта было сделано на сопровождение самолетов Ил-2 в район цели, а так же прикрытие своих войск 227 боевых вылетов, проведено 10 групповых воздушных боев. Сбито 20 самолетов противника, из них ФВ-190–8 самолетов, Ме-109–12 самолетов. Образцы боевой работы показывали летчики-коммунисты:

гв. старший лейтенант Лепин, сбивший 2 самолета Ме-109 гг;

гв. капитан Почечуев, сбивший 1 ФВ-190 и 1 Ме-109 ф;

гв. лейтенант Марков, сбивший 1 ФВ-190 и 1 Ме-109 гг;

гв. младший лейтенант Разуванов, сбивший 2 самолета ФВ-190.

Один самолет ФВ-190 сбит лично гв. полковником Сталиным.

Исключительную отвагу проявил в воздушном бою 5 марта в районе Коломна и западнее коммуны имени Крупской Герой Советского Союза гв. капитан Холодов. Патрулировавшие наши 4 самолета, где старшим был тов. Холодов, встретили до 5 Ме-109 гг и 5 ФВ-190. В завязавшемся неравном бою, видя явное превосходство сил противника, после нескольких атак гв. капитан Холодов таранил Ме-109 гг, сам выбросился на парашюте.

В этом же бою, беря пример со своего командира, гв. капитан Коваль пошел на таран и таранил самолет противника ФВ-190, отрубив ему винтом хвост, сам произвел посадку на р. Ловать; был доставлен в тяжелом состоянии в госпиталь, поломав при посадке ввиду неуправляемости самолета обе руки и ногу. На тараненном немецком самолете ФВ-190 оказался летчик-майор. Таран подтверждают командиры зенитной батареи и летчики Лепин и Макаров…»

Далее майор Стельмашук доносил в политотдел дивизии о делах на земле:

«Заседанием партийной комиссии принято в ряды ВКП(б) — 5 человек.

Выпущен 1 номер стенгазеты.

Вывод: политико-моральное состояние полка хорошее, полк готов выполнять любую задачу».

Комиссар 32-го гвардейского авиаполка, как всегда, был педантичен в своих политдонесениях: два тарана, одна стенгазета, две поломанные руки и одна нога…

Остается добавить, что тот боевой вылет, когда истребителям 32-го гвардейского пришлось таранить противника — дважды в одном бою, — проходил на высоте 200 метров и ниже. Они сошлись с большой группой «мессершмиттов» и «фоккеров». Завязался тяжелый бой. Наши летчики, как видно из политдонесения, стояли насмерть. Два «фоккера» бойцы сбили тараном. Один, горящий от атаки Василия Сталина, упал в районе деревни Семкина Горушка. Там же свое место нашел и «фоккер», сбитый младшим лейтенантом Вишняковым.

Назову всех участников того боевого полета: Холодов, Макаров, Баклан, Коваль, Сталин, Левин, Шульженко, Вишняков. Интересно, кто у кого в той огненной метели был нянькой?!

На Калининском фронте в полку, братском с 32-м гвардейским, ходил в лихие атаки летчик-истребитель Алексей Маресьев. Случайно в запыленных архивных папках мне встретились как-то небольшие, в полтетрадного листа, донесения о результатах одного воздушного боя, а точнее, подтверждения о сбитых самолетах. Вот записка Алексея Маресьева: что произошло, где, когда… Записки всех участников того боя — как то же самое видели они. Сбитый самолет противника засчитывался летчику и по свидетельствам штабов наземных войск или партизан, и после подтверждения постов ВНОС. Случалось, что в процедуре участвовали даже непосредственно пострадавшие. Так, в воздушном бою над Семкиной Горушкой таран Холодова подтвердил… сбитый им немецкий летчик! Не подтвердил бы — Герой Советского Союза Холодов что таранил, что ни таранил. Ничего бы не засчитали ему.

Ну а когда тебя самого сбивали и, допустим, приходилось выбрасываться, Бог весть где, из горящей машины — что тогда? Тоже подтверждения требовались?

Всенепременно. И простого свидетельства очевидцев того, скажем, как ты горел, как взрывался в воздухе вместе с боевой машиной — было совсем недостаточно. Оправданием могла служить только смерть. Только осознанное самоубийство. Девять граммов свинца, пущенные себе в лоб, позволяли полковым писарям подготовить похоронку матери, жене и детям, в которой уже без сомнения можно было утверждать, что ты действительно верный сын Отечества и погиб смертью храбрых.

Не случайно почти все воспоминания людей, оказавшихся в плену, начинаются с этакого извинительного упоминания о потерянном пистолете, скажем, в воздухе во время прыжка с парашютом или что-то в этом роде. Постулат Льва Мехлиса: «У нас нет пленных — есть предатели!»:— доводился политруками до сознания каждого, кто готовился к схватке с врагом. Оправданий быть не могло. А если не застрелился?

А если не застрелился — опять встреча с ЧК, которая, как известно, не дремлет.

…Анна Александровна Тимофеева-Егорова, подбитая зенитным огнем противника, в горящем штурмовике падала неподалеку от Варшавы, на магнушевском плацдарме. Летчики видели взрыв. Как положено, на родину, в деревню Володово Калининской (Тверской) области, ушла похоронка на Анну, было подготовлено и представление ее к званию Героя.

Но Анна Егорова чудом оказалась жива: уже перед самой землей она выбросилась из машины и рванула кольцо тлеющего парашюта…

А потом был фашистский плен. В Кюстринском концлагере, куда попала Егорова, немцы организовали лечебно-экспериментальный пункт. Там пленным прививали различные инфекционные болезни, ампутировали, совершенно здоровые конечности. Работа «экспериментаторов» шла вовсю, но время работало против них.

В конце января сорок пятого танкисты из 5-й ударной армии освободили лагерь. В нем остались только Умирающие да часть врачей из пленных — те, кто успел скрыться от немцев в потайной яме. Анна в это время сидела в карцере, что и спасло ее еще раз.

«Затихли бои под Кюстрином, — писала она, — подоспели тылы, и всем нам, бывшим узникам лагеря, предложили идти в город Ландсберг на проверку. Я идти не могла. Меня посадили на попутную повозку, и солдат привез в отделение контрразведки «Смерш» 32-го стрелкового корпуса 5-й ударной армии.

Десять дней проверяли. Затем, неожиданно для меня, предложили остаться работать в контрразведке, от чего я наотрез отказалась…»

Так несколько строк вместили хронику событий — возвращение к своим. Писать об этом более подробно Анна Александровна не решилась, да ведь в застойные времена и не пропустили бы в книгу воспоминаний ничего подобного. Но как-то в минуту откровенности эта удивительная своей скромностью и мужеством женщина, припомнив муки плена, призналась: «Самое трудное было потом — у наших. В плену били, оскорбляли — было за что: мы для немцев враги. А тут?.. Посадили в «Смерш», приставили солдата с автоматом. Котелок с едой принесут — оскорбляют самыми последними словами. Я не вытерпела и в нервном напряжении бросилась к майору Федорову: «Что же это такое? Советская власть или нет? Если есть за что — расстреливайте!..» На допрос водили по ночам. У меня ноги болели, на второй этаж, в кабинет начальника контрразведки, добиралась почти ползком…»

«Идет война. Воюй смело, храбро, ничего не бойся! Останешься живой, потом тебя ждет казенный дом…» Что и говорить, угадала как-то цыганка судьбу Анны. Тот казенный дом да хлопоты через него — ив войну, и до войны, и после — тысячам выпадали!

А еще говорят, что в жизни все твои взлеты и падения будут зависеть от расположения, состояния звезд при рождении. Под каким знаком родился — так и пойдет. Не по этому ли поводу премудрый Соломон заметил однажды: мы едва можем постичь то, что на земле с трудом понимаем то, что под руками, а что на небесах — кто исследовал?..

Так ли, не так, но вот в судьбе Василия Сталина один знаменательный месяц — март.

19 числа 1921 года Василий родился.

В марте 1940 года он окончил Качинскую школу летчиков и получил первичное воинское звание — лейтенант.

11 марта 1943 года его наградили орденом Александра Невского.

1 марта 1946-го постановлением Совнаркома СССР Василию Сталину присвоено воинское звание генерал-майор авиации.

5 марта 1953 года умер отец Василия.

26 марта 1953 года приказом Министра обороны Василия Сталина уволили из кадров Советской Армии.

19 марта 1962 года смерть Василия.

Если же еще раз обратимся к хронике военных лет, к тому весеннему месяцу, когда в Россию возвращаются жаворонки, заметим, что 5 марта в воздушном бою над Семкиной Горушкой Василий Сталин сбил самолет противника — ФВ-190.

21 марта пятеркой «яков» Василий сопровождал правительственный «дуглас» на участке маршрута Калинин-Москва. Задание с ним выполняли тогда Власов, Бабков, Орехов, Луцкий. Это был последний вылет Василия в компании лихих пилотяг, которых он собрал в полк еще под Сталинградом.

23 марта поступило распоряжение: 32-му истребительному перелететь на подмосковный аэродром Малине. Предстояло укомплектование полка людьми, боевой техникой. 1-й истребительный авиакорпус, в который входил полк Сталина, выводили из боев — начиналась подготовка к Курской битве. Но вместо аэродрома Малино Василий приземлился всем полком на одном из полевых аэродромов.

«Пилотам надо отдохнуть», — принял он командирское решение. И отдохнули…

Выписка из политдонесения о чрезвычайном происшествии в 32-м гвардейском истребительном авиаполку: «…Происшествие произошло при следующих обстоятельствах. В 15.30 группа летного состава, состоящая из командира АП полковника Сталина В.И., Героя Советского Союза подполковника Власова Н, заместителя командира 3 АЭ, Героя Советского Союза капитана Баклан А.Я., заместителя командира 2 АЭ, Героя Советского Союза капитана Котова А.Г., заместителя командира 1 АЭ, Героя Советского Союза Гаранина В.И., командира звена старшего лейтенанта Шишкина А.П., инженера по вооружению полка инженер-капитана Разина Е.И., вышла на реку Селижаровка, находящуюся в 1,5 километра от аэродрома, на рыбную ловлю.

Бросая в воду гранаты и реактивные снаряды, глушили рыбу, собирая ее с берега сачком. Перед бросанием реактивного снаряда инженер-капитан Разин предварительно ставил кольцо капсуля детонатора на максимальное замедление (22 секунды), отворачивал ветрянку, а затем бросал снаряд в воду. Так им лично было брошено 3 реактивных снаряда. Готовясь к броску последнего реактивного снаряда, инженер-капитан Разин вывернул ветрянку — мгновенно произошел взрыв в руке, в результате чего 1 человек был убит, 1 тяжело и 1 легко ранен…»

Такое вот вышло приключение на рыбалке у реки. Легко раненным выпало быть Василию. Осколком реактивного снаряда ему раздробило пятку правой ноги.

Рассказывают, после похорон разбившегося летчика начальство кое-где разрешало психологическую разгрузку танцами — до упаду. Девчата из соседних с аэродромом деревень, не зная причины сих мероприятий, порой спрашивали пилотов: «Что-то давно у вас танцев не было?..»

Василию Сталину психологическую разгрузку после той рыбалки определил отец. Его освободили от командования полком…

Чтобы не возвращаться больше к мартовским событиям, приведу еще один прелюбопытный документ тех лет — из политических донесений.

«2 марта 1943 г. во время осмотра самолета Як-9, принадлежащего командиру 32-го гвардейского истребительного авиаполка гвардии полковнику Сталину В.И. (техник самолета — старший техник-лейтенант Поваренкин), обнаружено в соединении первой тяги от хвоста рулей глубины воткнутое техническое шило, которое заклинивало управление самолета.

Предварительным расследованием выяснилось, что самолет последний полет имел 26.2.43 г., с тех пор на нем производилась работа по проверке шасси и съемка бензобаков… Считаю: совершен акт с диверсионной целью. Необходимо немедленно: для личной охраны гвардии полковника Сталина, штаба полка и самолетов Сталина и капитана Микояна прикомандировать к полку 2-го отделения по 10 человек автоматчиков из внутренних войск НКВД.

Заместитель командира 32 ГИАП по политической части гв. майор Стельмашук».

Это, как указывается в донесении, произошло 2 марта. На следующий же день Василий вылетел на Як-9 патрулировать с Коробковым и Якушиным. Напряжение боевой работы истребителей 32-го гвардейского нарастало. Командиру полка было не до диверсантов.

«Дорога была жисть…»

Очевидно, дела более важные, чем заботы о благоустройстве сына своего Василия, преследовали Иосифа Сталина, если о происшествии на рыбалке с летунами 32-го гвардейского полка он узнал только спустя два месяца.

В марте 1943 года готовилась операция Северо-Кавказского фронта, которой суждено будет остаться в истории минувшей войны памятным воздушным сражением на Кубани. Тогда же вышло постановление ГКО, закладывающее основы для создания в ближайшие годы атомной бомбы. Руководителем проекта из всех предложенных академиков Сталин назвал И.В. Курчатова, человека менее известного и более молодого, полагая, что предложенное дело это станет главным делом его жизни. В апреле на Кенигсберг впервые сбросили фугаску весом пять тонн. В мае провели одну крупную воздушную операцию, готовились ко второй. Еще надо было встретиться с Черчиллем и Рузвельтом — добиться, наконец, от империалистов открытия второго фронта. Да и вообще на лето 1943-го обе воюющие стороны ставили перед собой решительные цели — не за горами была Курская битва.

И все же, узнав о «чепе» на рыбалке, Лаврентий Берия подсуетился, заложил Василия — Сталин проявил внимание к сыну и продиктовал приказ:

«Командующему ВВС Красной Армии маршалу авиации тов. Новикову Приказываю:

1. Немедленно снять с должности командира авиационного полка полковника Сталина В.И. и не давать ему каких-либо командных постов впредь до моего распоряжения.

2. Полку и бывшему командиру полка полковнику Сталину объявить, что полковник Сталин снимается с должности командира полка за пьянство и разгул и за то, что он портит и развращает полк.

3. Исполнение донести.

Народный Комиссар Обороны И.Сталин 26 мая 1943 г.».

«Снимается с должности…» Обидно, конечно. Но самое суровое для пилота наказание — отстранение от полетов, от летной работы. Вот это Василия тревожило не меньше приказа. Дело в том, что осколок от ракеты угодил в Василия очень уж неудачно — в пятку. Как теперь быть на взлете, на посадке?.. В кабине истребителя, особенно на этих лобастых «лавочкинах», ногами-то шуровать приходится, как маленьким лебедям из «Лебединого озера»…

Василий лежал в госпитале, торопил время, подгоняя врачей. И ни он, ни отец не знали тогда, что 14 апреля 1943 года не стало Якова Джугашвили.

Маршал Жуков вспоминал, как он однажды спросил Сталина о старшем сыне, о его судьбе. «На этот вопрос он ответил не сразу, — пишет маршал. — Пройдя добрую сотню шагов, сказал каким-то приглушенным голосом:

— Не выбраться Якову из плена. Расстреляют его фашисты. По наведенным справкам, держат они его изолированно от других военнопленных и агитируют за измену Родине.

Чувствовалось, он глубоко переживает за сына. Сидя за столом, И.В. Сталин долго молчал, не притрагиваясь к еде».

Справки «наводили», как утверждает испанская коммунистка Долорес Ибаррури, специальные отряды, или, как бы нынче сказали, омоновцы. Один такой отряд был переброшен через линию фронта и погиб.

А разговор Сталина с Жуковым происходил в марте 1945-го, то есть отец до конца войны не знал — жив ли его сын Яков.

В 1964 году с группой наших и немецких летчиков я совершал этакий пропагандистский полет дружбы по Германской Демократической Республике. Повод для этого был достаточно серьезный. Три наших парня только что получили боевые ордена: летчики Иванчиков и Зиновьев — Красного Знамени, штурман наведения Гуринов — Красной Звезды. С летчиками так недолго просуществовавшей на страже идей мировой революции Национальной народной армии ГДР мы встретились в Берлине. Вечерком познакомились накоротке, отчего Федя Зиновьев утром следующего дня оказался в полном отпаде и отъезд по маршруту пришлось задержать, пока Федю в чувство приводили. Но потом ничего. Полетели!

Было много интересных встреч с рабочими, крестьянами, бывшими генералами и солдатами вермахта. Познакомились мы и с различными достопримечательностями, как тогда писали, братского государства. Побывали в бывшем концлагере Заксенхаузен. Мрачное место. Каменные стены, бараки, проволочный забор под электротоком в 1000 вольт напряжения, крематорий.

Так вот сюда, после нескольких неудавшихся попыток побега, в особое отделение «А», и был помещен старший лейтенант Я. Джугашвили. В плен он попал в самом начале войны, 16 июля 1941 года, под Витебском.

Рассказывают, в лагере, под Борисовом на Березине, в первый же день Якова чуть было не расстреляли. Когда немцы выстроили наших пленных и последовала команда: «Комиссары и евреи, два шага вперед» — Яков остался в строю. Тогда ему приказали: «Выходи! Ты ведь еврей!» Яков Джугашвили ответил: «Ошибаетесь, я не еврей». И кто-то подтвердил: «Это — грузин, сын Сталина…»

Якова уговаривали, пытались склонить к сотрудничеству. Геббельсовская пропаганда заготовила и листовки — своеобразные пропуска для тех, кто сдавался в плен. На одной из листовок фотография, где Джугашвили беседует с немецкими офицерами, и рядом текст: «Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побежденную Красную Армию и переходит на сторону Германских Вооруженных Сил».

Товарищ по несчастью поляк М. Венцлевич в лагере под Любеком не раз беседовал с Яковом и вспоминал, как однажды тот просил передать отцу, Иосифу Сталину — если не придется увидеть своей Родины, — что он никогда ему не изменял.

В архиве Заксенхаузена хранились воспоминания бывшего узника этого лагеря Гарри Науекса. Он свидетельствовал о том, что Яков Джугашвили 14 апреля 1943 года отказался войти в барак и бросился в запретную зону. Раздался выстрел — и пуля сразила пленника. Для того чтобы гибель сына Сталина квалифицировать как «попытку к бегству», охранники бросили его на проволоку с током.

В Национальном архиве США в отделе трофейных документов хранится письмо Г. Гиммлера в министерство иностранных дел. Он пишет: «Дорогой Риббентроп!

Посылаю Вам рапорт об обстоятельствах, при которых военнопленный Яков Джугашвили, сын Сталина, был расстрелян при попытке к бегству из особого блока «А» в Заксенхаузене близ Ораниенбурга. Хайль Гитлер!

Ваш Генрих Гиммлер». Дежурный охранник Конрад Харфих докладывал о случившемся: «Джугашвили пролез через проволоку и оказался на нейтральной полосе. Затем он поставил одну ногу на полосу колючей проволоки и одновременно левой рукой схватился за изолятор. Отпустив его, схватился за Электрический провод. Мгновение он стоял неподвижно с отставленной назад правой ногой, грудью вперед, закричав: «Часовой! Вы же солдат, не будьте трусом, застрелите меня!»

И Конрад Харфих выстрелил.

Есть и заключение о смерти Якова Джугашвили. Врач эсэсовской дивизии «Мертвая голова» подтверждает, что 14 апреля 1943 года он осмотрел пленного и констатировал смерть от выстрела в голову…

Но дошла до нас и такая версия гибели сына Сталина.

До 1944 года Джугашвили находился якобы в плену в Германии, потом был переброшен в итальянский лагерь, откуда совершил побег и добрался до партизан. «Капитан Монти!» — так обращались к Якову его лесные братья. В феврале 1945 года в группе из трех разведчиков он ушел на выполнение боевого задания и не вернулся. Немцы окружили партизан, но живыми в плен они не сдались.

Итальянка Паола Лиесси в том году родила от русского «капитана Монти» сына и назвала его Джорджо. Итальянский журнал «Дженте» утверждал, что мальчик удивительно похож на погибшего русского…

В марте 1943 года не стало еще одного летчика кремлевского подворья — Леонида Хрущева. О его судьбе, последних месяцах боевой работы мне рассказал бывший командир 303-й авиадивизии Герой Советского Союза генерал-майор авиации Г.Н.Захаров.

К Георгию Нефедовичу летчик Хрущев попал сразу после трибунала. Как уж там получилось, кто знает, но он кого-то застрелил в ресторане. Никита Сергеевич, говорят, просил Сталина за сына, на что тот ответил: «Что заработал — то и получай…»

И вот в готовности искупить свою вину — кто за что — в дивизии Захарова собрались штрафники В. Брык, Л. Хрущев, П. Шевцов… Каждый день военная прокуратура запрашивала комдива, как ведут себя проштрафившиеся, тот отвечал: «Хорошо», — но, не удовлетворяясь устным ответом, прокурор требовал: «Нет, вы напишите, напишите…»

«Так воевать или перепиской заниматься с прокуратурой, «Смершем», политуправлениями, НКВД?..» — недоумевал комдив и, отбрасывая в сторону все эти бумажки, на чем пролетарское государство держалось, шел в атаку — чтобы этому самому государству уцелеть.

— Помню, прибыл к нам Леня в бекеше, папахе. Определили мы его в восемнадцатый полк. И началась боевая работа. Хрущева поставили ведомым к лучшему летчику полка Ивану Заморину, который насбивал уже тогда восемнадцать самолетов противника. Леня из бомберов, ему не такто просто было на истребители перейти, и командир полка майор Голубев под разными предлогами старался удерживать его от воздушных боев…

Действительно, у Хрущева был немалый налет на У-2, Р-5, СБ, АР-2. Но ведь это все не истребители. Бомбер, замечу, человек степенный, неторопливый, рассудительный, раздумчивый. Один славный представитель этой летающей братии, Гавриил Никифорович Елецких, как-то нарисовал мне такую картинку:

— Было, — говорит, — нас трое друзей. Каждый — этак по центнеру весом. — Сам Гавриил Никифорович мужчина и сейчас довольно представительный, телосложения богатырского. — Так вот, идем втроем — стена! Все в стороны рассыпаются…

Еще бы, около полтонны на тебя двигается. И в городском парке, на танцплощадке все это производило, безусловно, неотразимое впечатление. В воздушном же бою на первое место выступали качества несколько иного плана. Ну, скажем, так. Идет та стена из трех мужиков по центнеру и вдруг захохотала. «Вы чо, ребята?» —«Смешно шибко». — «А чо?» — «Да три дня назад нам анекдот рассказали — шибко смешно!..»

То есть для бомбера, пока смысл дойдет — дня три-четыре подождать надо. Ребята они неплохие. Но так уж устроены. На истребителе, например, с койки в дежурном звене до высоты полета в 10 000 метров, где, скажем, противник появился, отводится минут пять — со всеми раздумьями. А бомбер, он человек степенный… Помню, на «летающей крепости», нашем ТУ-4, экипаж по тревоге собирался за несколько часов: пока придут, все там проверят, запустят, рассядутся… У них одних стрелков целый табор — и турельный, и хвостовые, и какие-то подшассийные были. А истребитель — он один за всех!

Ну, чтобы еще ясней была разница в видах авиации, такой вот пример. Идет летчик. Его по плечу постучали сзади, он поворачивается и говорит: «Слушаю вас». Это — бомбер, то есть летчик с самолета-бомбардировщика. А вот идет другой. Его — по плечу, он — мгновенно — поворот и хрясь в ухо! Это, конечно, истребитель. Реакция такая выработана.

Я так подробно рассказываю о профессиональных особенностях людей неба, чтобы как-то подвести читателя к простой мысли: каждому — свое.

…Леонид — сын Никиты Сергеевича от первого брака. Ему было два года, когда мать умерла. Пацан подрос, поступил в фабрично-заводское училище, работал слесарем на рентгенозаводе. Потом поступил в школу Гражданского Воздушного Флота. С февраля 1939 года добровольно вступил в РККА. В выпускной аттестации Энгельской военной авиашколы записано: «Тов. Хрущев Л.Н. предан партии Ленина — Сталина… Политически грамотен, идеологически выдержан…» Что еще надо для вступающего в жизнь советского паренька?

Женат был. Одна динамичная, южной красоты девица, успев сняться в каком-то довоенном фильме, познакомилась с летчиком Хрущевым и тут же вышла за него замуж. Тогда это просто было: пошли в ЗАГС и оформили.

А папа Лени Хрущева вернулся со службы и видит такую картину: на диване его сын жмет соки из южной красавицы… Молодые встрепенулись — началось знакомство.

— Я Роза, — с артистизмом в десять баллов представилась невестка будущего генерального секретаря коммунистической партии Советского Союза.

— Как твоя фамилия, Роза? — внимательно разглядывая ее, спросил Никита.

Мило грассируя, красавица произнесла:

— Трейвас…

У Никиты все опустилось. Придя в себя, он с большевистской прямотой влепил невестке вопрос:

— Кем тебе приходится Борис Трейвас, которого мы с Ежовьм расстреляли?

В ответ услышал:

— Это мой дядя…

Семейная идиллия на том и кончилась. Брачное свидетельство Хрущев-старший разорвал. Молодые скрылись на время у друга Леонида. Но папа Хрущев вскоре получил назначение в Киев, так что ребята с накачанными бицепсами отыскали блудного сына и, оторвав его от красавицы, уволокли под белы рученьки к родному батюшке.

Пройдут годы. Роза расцветет, станет эстрадной артисткой, в Кремле будет публику веселить. И вот на одном из концертов в дни приема нашим правительством лидера Китая Чжоу Энь-лая она еще раз встретится с несостоявшимся свекром.

— Ты Роза Трейвас? — узнает он ее.

— Да, я Роза Хрущева, — ответит она и уточнит, как из «маузера» влепит: — Племянница Бориса Трейваса, которого вы с Ежовым расстреляли…

В квартире Розы вскоре побывали добры молодцы все из той же команды — отняли у нее старый паспорт и дали другой, новехонький, где женой Леонида Хрущева она больше не значилась.

К слову, Борис Трейвас работал с Никитой Сергеевичем в Бауманском райкоме партии — заведовал орготделом, потом был выдвинут на должность первого секретаря Калужского района Московской области. Так что единомышленники…

Ну а у Леонида за всю его 25-летнюю жизнь, кроме этого неповиновения батюшке да стрельбы в ресторане, грехов вроде больше и не было. Разве вот за который он получил выговорешник по линии ленинского комсомола.

В годы учебы в школе ГВФ Леонид был комсоргом звена. «В 1940 году за задолженность уплаты членских взносов получил выговор, — честно признался он в своей автобиографии и записал: — Не снят».

С тем выговором или без выговора — это, пожалуй, уже и не столь важно, но 11 марта 1943 года летчик Хрущев на аэродром не вернулся. В составе девятки под командой комэска капитана Мазурова он вылетел на боевое задание в район севернее Жиздры. Предстояло отразить налет бомбардировщиков, не допустив бомбометания по наступающим войскам 16-й армии.

Когда подошли «фоккеры», Заморин и Хрущев вступили в бой. Вскоре Иван сбил одного ФВ-190, а Леонид прикрывал своего ведущего и был атакован вторым «фоккером». Заморин закрутил машину на помощь ведомому. Сверху камнем бросился отбить атаку противника Герой Советского Союза Василий Барсуков. Но самолет Хрущева вдруг сорвался в штопор…

— Он штопорил со взятой на себя ручкой. Так из штопора никогда не выйдешь, — говорил Василий Николаевич. — А парень был артельный, не зазнавался. И в бой рвался — видимо, не терпелось смыть пятно, вину свою…

«Организованные мною самые тщательные поиски с воздуха и через партизан пока не дали результатов, — писал о сыне члену Военного совета Воронежского фронта Хрущеву командующий 1-й воздушной армией генерал-лейтенант авиации Худяков. — В течение месяца мы не теряли надежду на возвращение Вашего сына, но обстоятельства, при которых он не возвратился, и прошедший с того времени срок заставляют нас сделать скорбный вывод, что Ваш сын гвардии старший лейтенант Хрущев Леонид Никитич пал смертью храбрых в воздушном бою против немецких захватчиков.

Первая воздушная армия потеряла молодого талантливого летчика-истребителя, а Вы лишились сына.

Сообщая Вам эту тяжелую весть, прошу принять мое искреннее соболезнование».

С письмом к Хрущеву надо было отправить кого-то из однополчан Леонида. Комдив Захаров снарядил старшего лейтенанта Заморина, с кем Леонид летал. И вот Иван вырядился в парадное, нацепил свой внушительный иконостас боевых наград и отправился к члену Военного совета.

— Знали, кого посылать, — заметил между прочим Никита Хрущев, когда Заморин представился ему, передавая печальное сообщение.

Конечно, как отец, он переживал гибель сына, но заключил философски:

— Да, война требует жертв…

К слову сказать, в личном деле старшего лейтенанта Л.Н. Хрущева о том, что он попал в штрафники, — ни слова, ни полслова.

Спустя годы я обратился к Ивану Заморину по поводу давнего боя, из которого он вернулся без своего ведомого. Толком ведь никто не видел, что произошло с машиной Леонида Хрущева. Заморин на мое письмо не ответил. А вот что рассказали мне — со слов Вячеслава Михайловича Молотова — Феликс Чуев и Евгений Джугашвили.

Летчик Хрущев в штопорящем самолете не разбился, а попал к немцам в плен и стал с ними сотрудничать, агитировать наших бойцов за сдачу врагу. Тогда специально подготовленная группа выкрала сына Хрущева, затем партизаны сообщили об этом в Москву и запросили самолет, чтобы переправить «агитатора» через линию фронта. Из Москвы последовал ответ: «Не будем рисковать жизнью другого летчика, — самолет не дали, а по поводу пойманного распорядились: — Решайте сами…»

Сына Никиты расстреляли.

О том свидетельствует и генерал-полковник И.А. Кузовлев:

«…сын Н.С. Хрущева, Леонид, в 1943 году попал в плен к немцам. По настоятельной просьбе Н.С. Хрущева И.В. Сталин дал согласие на обмен его сына на немецкого военнопленного. Обмен состоялся, но, как установили работники КГБ, когда Л.Н. Хрущев находился в фильтрационном лагере для бывших военнослужащих, в плену он вел себя плохо, работал в интересах гитлеровской Германии. По совокупности совершенных преступлений Л.Н. Хрущев военным трибуналом был осужден и приговорен к расстрелу».

Генерал-полковник И.А. Кузовлев был заместителем начальника Главного управления кадров Министерства обороны СССР, а это, согласитесь, не «мальчик из кулинарного техникума»…

В доме на Лубянке, известном своей революционной крутостью, мне рассказывали, как в годы правления Никиты основательной ревизии подвергались там многие «дела». Беспощадно были подчищены и протоколы допросов советских военнопленных. Не случайно в них остались записи: «изъято… 180 листов», «изъято… 36 листов». Особенно ударную чистку специалисты компетентных органов провели в 1953 и 1954 годах — с восшествием на престол «нашего дорогого Никиты Сергеевича». Что делать, в Кремле любят, чтобы во всем был порядок…

А для Василия Сталина сорок третий год отмечался потерями его верных боевых друзей. Давняя дружба — еще по Каче — связывала его с Николаем Власовым, одним из тех, кто учил Василия летать. Лихой атакующей хватки истребитель, словно самой природой созданный для того, чтобы властвовать в небе, Николай Власов был далек от тех прилипал, которые холуйски виражили вокруг сына Сталина: а вдруг что-то обломится, вдруг Вася к очередной звездочке и лампасам путь сократит…

Преданные Василию друзья были далеки от шкурнических интересов. Десять Героев Советского Союза, бойцы 32-го гвардейского — Котов, Луцкий, Орехов, Тарам, Савельев, Хользунов, Федоров, Анискин, Шишкин, Макаров — не нуждались ни в чьих протекциях. 184 самолета противника, сбитых за один 1943 год, — это и их вклад в боевую работу полка.

Одиннадцатый Герой, Николай Власов, 29 июля на свой аэродром не вернулся. Подробности того дня Василий узнал значительно позже. А тогда в учетную карточку Николая Власова записали: «При перелете с аэродрома Плехановка г. Ленинград пропал без вести. Исключен из списков КА».

Как потом выяснилось, его самолет был сбит огнем зениток противника. Летчик сумел справиться почти с неуправляемой машиной, но при посадке на опушке леса самолет налетел на пень, перевернулся и развалился на части…

Очнулся Николай уже в плену. Отправили его в крепость-тюрьму Вюрцбург. Там летчик придумал план побега: сначала угодить в медпункт, усыпить дежурного врача, затем из соседней комнаты проникнуть через разобранную кирпичную кладку к пленным морякам, переодеться в гражданскую одежду и с ними вместе через уборную, расположенную на первом этаже, выскочить во двор и бежать к стене. Со стены — на дно глубокого рва, из рва по веревке — ив лес. Веревку должен был заранее приготовить и сбросить моряк Владимир Сысоев — он жил за стенами крепости, на лесопильном заводе.

Все шло, как задумано. Николай заранее подготовил несколько отмычек для медпункта, моряки подпилили оконную решетку в уборной, разобрали и на время замаскировали кирпичную кладку. Были готовы и одежда, и продукты для беглецов.

Настал назначенный день. Час ночи. Улучив момент, Николай сыпанул в стакан врача снотворного. Дальше тоже все шло по плану. Но когда рухнула замаскированная штукатуркой стена и моряки готовы были передать летчику одежду, раздался крик, поднялась тревога — очнулся врач.

Однако остановить порыв пленных уже ничто не могло.

— Бежим! — подбадривал товарищей по беде Николай Власов.

А в это время за каменными стенами тюрьмы вспыхнули прожекторы, охранники с собаками окружили всю территорию, Власова схватили…

Только через несколько дней, когда поправился после побоев, Николай вышел из карцера на прогулку. А дальше вот что вспоминает о летчике Власове один из узников той тюрьмы, бывший командующий 16-й армией генерал-лейтенант М.Ф. Лукин:

«Гляжу — уже без орденов. И Золотой Звезды на нем тоже нет. Не сводит глаз с моего окна. Я помахал ему платком, мол, вижу, вижу тебя… Тогда он стал притаптывать землю вокруг камня. Я понял — под камнем он что-то оставил для меня. На прогулке незаметно отодвинул этот камень и поднял его записку.

“Товарищ генерал, вы оказались правы, — писал Николай. — Кто-то предал меня… В земле здесь лежит моя звезда. Возьмите ее! Прошу вас, если вы останетесь живы, отвезите ее на Родину, покажите моим родителям эту звезду и потом передайте кому следует. А пока я жив, еще раз попытаюсь бежать…”

Я спрятал его звезду и домой привез. После войны родители Героя Советского Союза Николая Ивановича Власова приезжали ко мне в Москву, я показал им Золотую Звезду их сына, а потом передал ее в Министерство обороны СССР».

В блоке смерти № 20 в Маутхаузене оказался Николай Власов, и спустя годы о последних его днях вспоминал Иван Васильевич Битюков, когда писал матери летчика Матрене Григорьевне:

«Я не буду описывать все ужасы, которые применяли эсэсовцы по отношению к нам, советским военнопленным офицерам, в большинстве летчикам, так как это повлияет на ваше здоровье, а только напомню, что Николай Иванович был очень худой и в то же время очень спокойный и все время о чем-то думал.

Одеты мы были одинаково, в полосатую дерюгу, вдоль головы гитлеровцы выстригали каждому узнику полосу волос. С рассвета и дотемна стояли мы босыми, без головных уборов. На нас было страшно смотреть. Мы выглядели не людьми, а мощами, обтянутыми сверху кожей. Тела наши покрылись красными пятнами.

Но, несмотря на это, Николай Иванович до конца своей жизни оставался бодрым, часто даже шутил, чем поднимал в каждом из нас моральный дух. Возле него легче становилось другим. “Нет, браток, ты на себя так не должен смотреть, будто с пленом и вся жизнь для тебя кончилась, — говорил каждому «новенькому» Власов. — Ты обязан здесь быть солдатом. Выживем, вернемся, народ с каждого спросит, в каждом разберется. Поймут, какие мы муки вынесли. А пока — держись, чтобы нас и таких, безоружных, денно и нощно боялись. Понимаешь? Чтобы не ты их, а фашисты тебя, военного, страшились…”»

Иван Битюков припомнил, как в минуты крушения надежд, когда силы покидали иного и, не желая ждать смерти от врага, он лез в петлю, летчик Власов останавливал:

— Держись, друг! Держись, родной! Если нет сил, лучше отдай жизнь товарищам, чем ни за грош дарить ее Гитлеру. Придет час, и бросишься на проволоку, чтобы по твоему телу перебрались на волю другие. Слышишь? Очень прошу, друг, продержись еще хоть парочку дней…

Одно время много писали о полковнике Исупове, о восстании блока № 20 в Маутхаузене и побеге заключенных. Чтобы вырваться из того блока, предстояло овладеть пулеметными точками, преодолеть пять рядов колючей проволоки, через которую был пропущен ток высокого напряжения. На 28 января 1945 года назначили восстание, но в ночь на 26-е у Власова выкрали блокнот с фамилиями и адресами замученных узников. Утром около пятидесяти человек немцы вывели на расстрел. Через несколько дней пленным подбросили записку из блока № 19: «Власова и других ваших товарищей уничтожили. Вас ожидает то же. Не ждите, действуйте! Мы поддержим!»

И 20-й блок восстал. Свыше 700 человек ринулись на охрану, овладели пулеметными вышками, прорвались через проволочное ограждение. Дальше известно: немцы уничтожили всех…

Обо всем этом Василий не успел узнать. Пять узников блока № 20 — И. Битюков, В. Украинцев, В. Шепетя, К. Дорофеев и В. Соседко уцелели, в живых остались И. Маракасов и Г. Леонов — товарищи Николая Власова, но долгие годы они молчали. Плен еще установкой расценивался как предательство, и только при Хрущеве чуточку допустили послабление: разрешено было поведать о трагическом былом наших людей, попавших в плен, об их стойкости, несгибаемом мужестве. Василия правда о его друге Николае Власове в живых уже не застала…

Но когда в начале августа 1943 года в воздушном бою сбили Клаву Блинову, Василий об этом узнал.

Клавдия Блинова — одна из оставшихся в живых девчат, которые прибыли в 32-й истребительный авиаполк еще под Сталинградом. Ее и Антонину Лебедеву осенью сорок второго приказом начальника инспекции ВВС отозвали в Люберцы. Там они прошли подготовку по особой программе ведения воздушных боев и дальнейшую боевую работу продолжали в составе 65-го гвардейского. Бои на Демянском, Великолукском направлениях, над Орловским плацдармом летчики двух братских полков вели все вместе, все хорошо знали друг друга. И когда Блинову сбили, весть об этом дошла и до Василия.

Клава попала в плен и вскоре эшелоном была отправлена на запад, в Германию. В товарном вагоне с ней оказалось еще двадцать шесть летчиков. И хотя приказ у немцев был строг — «За попытку к побегу — расстрел!» — все решили бежать.

Прорезав в вагонной двери отверстие, чтобы освободить ее от замка, ночью, на полном ходу поезда пилоты стали выбрасываться в непроглядную темноту.

Это произошло 11 августа.

Клавдия Блинова, воздушные стрелки Сазонов, Рыбалко, летчик-штурмовик Поляков, корректировщик Мурашко собрались впятером, установили направление на восток и пошли к своим…

— У Сазонова вся спина была иссечена осколками — сплошная рана, — вспоминала те давние дни Клавдия Васильевна. — Мне пришлось разорвать свою кофточку и перевязать его. Мурашко ранило в грудь — между ребрами зияла дыра. Словом, все были ранены, но шли. Больше полумесяца шли лесами, болотами, минуя населенные пункты, дороги…

Самыми трудными оказались последние метры пути. Несколько раз при переходе линии фронта сталкивались с дозорами гитлеровцев. При свете ракет попадали под обстрел. После одной из перебежек, когда от немцев уже ушли, Клавдии Блиновой не досчитались. Решили, что убита на нейтральной полосе, и вернулись, чтобы убедиться в своем горестном предположении. Но она только отстала, чуть сбилась в темноте с направления. И снова под пулями, цепляясь за каждую кочку, прячась в каждой ложбинке, они вместе ползли к своим.

Кажется, не было для Клавдии команды более волнующей и радостной, чем та — на одном дыхании: «Стой! Стрелять буду!..» И вот первая беседа в штабе какого-то полка 21-й армии. Первые вопросы, недоверчивая, подозрительная реакция на ответы — должно быть, от прилежно усвоенных уроков классовой бдительности по законам военного времени. Завертелась, заскрежетала машина, куда как безжалостней ломающая людей, чем гитлеровские «эрликоны».

Поначалу каждому из группы Клавдии дали по листу бумаги и заставили писать объяснительную записку. Только потом накормили. Затем под охраной двух автоматчиков повели в штаб армии. Настроение у Блиновой было чудесное: она пела, радовалась, что все выжили, перешли через линию фронта к своим, повторяла, что не сегодня-завтра будет в полку и уж тогда — держись фрицы!..

Клавдия ошиблась. Для тех, кто хоть день побывал в плену, кому со смертельным риском удалось вырваться из-за вражеской колючей проволоки, одной объяснительной записки было совсем недостаточно.

Приведу письмо воздушного стрелка Николая Алексеевича Рыбалко. Всего их было двенадцать — подробных многостраничных писем. Это простое и правдивое слово о войне во сто крат дороже тех «легенд», которыми нам так долго и усердно морочили голову. Я сохраняю его без всяких изменений.

«На спецпроверке с 31 августа 1943 года по 14 сентября 1943 года.

Вроде бы не стоило писать, но это тоже моральная устойчивость советского гражданина, которая удивила наши следственные органы в то время (к слову, оговорка Николая Рыбалко. — С.Г.).

…Меня товарищ привел в хорошо отделанный блиндаж, который был разделен на две части. Вроде штакетника, сверху он был обит досками, во второй половине стоял стол, просто закопанный в землю, а в первой — скамейка, тоже закопанная в землю. Товарищ показал мне, куда садиться на скамейке, а сам зашел во вторую половину блиндажа. “Я — следователь, лейтенант Блинов. Мы будем с вами работать”. Сделал выписку, подал мне, чтобы я прочел. Я прочел. Он предложил расписаться, я с удовольствием это сделал. “А теперь начнем работать”, — достает папиросу, закуривает, затяжки дыма пускает на подписанную мною бумагу — он расходится по блиндажу. Я глотаю дым табачный с жаждой, но стыдно мне было попросить закурить или чинарика (окурок).

Вся проверка началась с раннего моего детства — что мог только помнить. Поздно вечером вошел часовой с ППШ на груди и доложил: “Товарищ лейтенант, прибыл в ваше распоряжение”. Лейтенант подал ему неуклюжую табуретку, часовой сел. Я тогда понял, что следователь боится, чтобы я не напал на него. Часовые менялись, а мы с лейтенантом работали. Он курил цигарку за цигаркой — у меня даже разболелась голова от дыма табака, несмотря на то, что с вечера жаждал покурить. Я подумал, что человек курит, волнуется за свою работу. На дворе стоял рассвет. Лейтенант за ночь переписал 50 страниц бумаги. Предложил мне читать и на каждой странице расписаться. За ночь я думал только одно: утром встречу Клаву, Мурашко, Сазонова, Полякова. Он говорит часовому: “Уведите!” Часовой сразу автомат наизготовку, скомандовал: “Руки назад! Шаг вправо или влево — считаю побег…” Слова часового убили меня. Но волю народа надо выполнять. Часовой меня провел лесом и привел к противотанковому рву, в котором налево и направо было много не дверей, а дверок. И посредине рва ходило три часовых. Один из них открывает дверцу ниши и предлагает мне зайти. Но туда я не зашел, рачком вполз, потому что в нише можно было только сидеть и ноги поджать под грудь, чтобы закрыть дверцу ниши.

Спустя некоторое время в моей нише открывают дверь и подают мне пищу, примерно 300–350 грамм хлеба и кружку кипятка. Я ел хлеб с жадностью, боялся уронить крошку. День провел в нише очень томительно, убеждая себя.

Подошло семь часов вечера, дверка открылась, часовой взял меня, предупреждает теми же предупреждениями и приводит в тот же самый блиндаж, где сидел лейтенант Блинов, который сказал: “Продолжим работать”. Но эту ночь я стал пассивным на вопросы, которые задавал следователь Блинов. Несмотря на то, что я на них мог ответить сразу, я просил время подумать, он не противоречил. И так по 7 сентября 1943 года мы работали: над моим детством и родителями, дедами и прадедами. На следующее утро он говорит: “На, подписывай”. Я говорю: “Прочту, а потом подпишу”. — “А вчерась вы не читали, а просто подписали”. — “Вчерась я был безграмотный, а сегодня окончил ликбез. Чем мне сидеть в нише на сырой земле, то лучше сидеть на скамейке”. Он не стал противоречить моим сказанным словам. “Ваше дело и ваше право”. Я прочел все. Часовой меня довел до моей ниши, мне сразу вручили пайку хлеба и кипяток. За период в семь дней у меня появились вши в голове и в одежде. Начался после семи суток второй этап проверки: это — служба в армии и на фронтах, и попадание в плен — с кем и как, как бежали с плена. “Почему вы выпрыгнули из самолета и бросили экипаж?” Я ответил: “Потому что я увидел через астролюк, что экипаж приготовился прыгать и сорвал фонарь”. “Почему вы не застрелились, вы видели, что вы попадаете в плен к немцам?” — “Посчитал нужным, что страна нуждается и помирать рано, стране нужны люди, но если вам так хочется, то дайте свой пистолет — сейчас не поздно это сделать”. — “Вы говорите, что прыгали из вагона поезда — на какую траву?” — “До травы было далеко. Я прыгал на земляное полотно железной дороги”.

Можно писать очень много вопросов и ответов: шли ночи и дни, а силы наши падали, и нужда загрызала нас.

Не видим мы друг друга. Я думал, что я один здесь остался, остальных товарищей куда-то увезли, но все-таки я неправильно думал. С 12 на 13 сентября 1943 г. в ночь у Клавиного следователя не стало курить, он пришел к моему следователю Блинову и просит курить. Папиросы лежали на столе у Блинова, который предложил: “Закуривай!” Клавин следователь закурил сам, а Блиновыми папиросами угостил меня, я очень был рад. У нас с ним завязался разговор: давно ли я знаю Клаву? Говорит: “Как она могла летать, когда она все время почти плачет? Только и дела, что ее надо успокаивать, ведет себя, как ребенок”. Он сказал: “Завтра-послезавтра мы покончим с вами работу”. Дальше говорит: “Клава требует, чтобы отправить ее в полк. Сейчас у нас эти права отобраны. После нашей проверки вы должны пройти еще спецпроверку в лагере”. Беседа длилась около часа. Клавин следователь ушел. Остался я со своим следователем и часовым. Тов. Блинов предложил продолжить работу и сразу понесся на меня: “Зачем вас сюда немцы прислали — плакать, показывать партбилеты?” Этими словами я был вроде поставлен в тупик. Ночь кончалась. Я передал свое показание, часовой увел меня.

Ночь с 13 на 14 сентября была отрадной. У начальника контрразведки сидел Поляков, сидели Клава, Сазонов, привели и меня. С ходу мне вопрос: “Как вы прыгали с поезда?” — “По ходу поезда справа”. Мне контрвопрос: “А Поляков прыгал слева?..” Затем начальник контрразведки обращается к Клаве и Сазонову: “Все согласны с показанием Рыбалко?” Ответ: “Да”. Тогда начался расспрос у Полякова — на что он упал. Он объяснил — на спину. Следовательно, тов. Поляков прыгал не по ходу движения поезда, а против движения, поэтому была у нашей пятерки путаница.

Вводят Мурашко Виктора, которому задают вопрос: “Как вам удалось сохранить партбилет?” Мурашко ответил: “Дорога была жисть, дорог и партбилет. Не держал в армейском карманчике, а держал за пазухой майки и брючного ремня”.

Этим утром, 14 сентября, пятерка сидела в куче. И ждали с нетерпением отправки. Нам дали пайки хлеба. Мы сидели напротив солнышка и жевали хлеб черный, но вкусный. Мы наблюдали, как наши следователи бегали и метались, по-видимому, готовили документы для нашего отправления. Через некоторое время к нам подошли 4 часовых или карауальных — принесли вещевые мешки, положили возле нас. Затем подошла полуторка, мы сели на машину и поджидали кого-то. Подвели еще двоих, но мы их не знали и в пути-дороге тоже не разговаривали. Мы только в кругу нашей пятерки были. Мы отправились с перегона железной дороги, где была предусмотрена стоянка товаропассажирского поезда. Мы сели в товарный вагон 14 сентября 1943 года. В Москву мы прибыли вечером 17 сентября. Наш караул 4 человека. На перроне Киевского вокзала кричат публике: “Разойдись! Арестованных ведем!” На нас харкали москвичи, кричали: “Предатели!” На наши головы валилась всякая брань. Услышав такие возгласы, нам хотелось побыстрей бежать из Москвы, несмотря на то, что Клава рекомендовала себя москвичкой. Конвоиры ввели нас в метрополитен. Мы сели в вагон. Поезд спешил, и ярко-ослепительный свет вагона сменился темнотой.

Человеческий голод. Он рождает ум и одновременно разбой и налет. В это время Мурашко у наших конвоиров ворует буханку хлеба. А когда мы приехали на станцию Курскую и отправились на Подольск, то в электричке было темно, и буханку хлеба мы поделили между собой и до Подольска его и след простыл. Но караульные кинулись за свои вещмешки и досчитались, что нет одной булки хлеба из вещмешка, который нес Мурашко. На железнодорожной станции Подольска они Мурашко поставили к стенке и хотели расстрелять. Но мы подбежали и стали рядом: “Стреляйте нас всех! Мы съели вашу буханку хлеба!” Со стороны были жители города Подольска. Начали срамить караул. Тогда они опустили автоматы, и мы пошагали по Подольску. Довели до лагеря, нас там не приняли, говорят, что надо пройти санобработку. Конвой повел нас в санобработку. Мы помылись, прожарили свою одежду, расстались со вшами, а затем нам разрешили перейти ворота подольского спецлагеря, на которых висел почтовый ящик. И К-лава тогда подбежала и бросила в него треугольник. Мы спросили: “Кому?” Она ответила: “Домой…”

Нас разместили. Наша жизнь текла в лагере, который держал огромное количество боевой силы, которая могла брать преграды противника. К лагерной жизни и работе мы привыкли. Дни бежали. В разговоре с людьми я узнал, что они находятся здесь уже по году, по 8 месяцев, что и нам так же загорать, как им…»

Но вот в начале октября за Клавдией Блиновой неожиданно прилетел связной самолет, и она простилась с товарищами по беде. Оказалось, что то письмо — из лагеря спецпроверки — она догадалась отправить сразу в родной полк. Спустя некоторое время Клавдия узнает, что вызволить ее из лагеря помог Василий Сталин.

Сам же он после ранения был назначен рядовым летчиком-инструктором 193-го авиаполка. В дни переучивания летного состава 32-го гвардейского на Ла-5 часто бывал в Люберцах. Переучиванием занималась бригада из работников НИИ ВВС. И вот как-то среди них Василий узнал того инженера, который после выпуска из Качинской школы сватал его в испытатели.

«Встретились мы с эмоциональным выражением взаимной приязни, — писал генерал-лейтенант Печенко. — Произошел, помнится, такой шуточный разговор. У Василия на груди был только один орден, две медали, а у меня — четыре ордена и три медали. “Догонять мне вас и догонять!” — смеясь, заметил он. Я ответил в том же тоне: “По возрасту я вдвое старше, так что шансы обогнать меня у вас немалые”».

Что верно, то верно. Шансы у пилота всегда немалые — или грудь в крестах, или голова в кустах. А возраст, замечено, из тех недостатков, которые со временем проходят…

«Считаете, что достоин?»

К началу 1944-го Василий Сталин, похоже, искупил свою вину за весеннюю рыбалку и 16 января приступил к исполнению обязанностей инспектора-летчика по технике пилотирования в 1-м гвардейском истребительном авиакорпусе. Личным указанием командующего ВВС этот корпус был передан в оперативное подчинение 3-й воздушной армии 1-го Прибалтийского фронта. Гвардейцы корпуса прикрывали наши наземные войска, обеспечивали боевые действия штурмовиков, чем содействовали успешному завершению разгрома вражеской группировки в районе Городка. Это было уже на подступах к Витебску.

Однажды Василий добирался до штаба корпуса из Москвы не самолетом, как обычно, а поездом — стояла нелетная погода. Оригинальный получился тот железнодорожный состав: в голове и хвосте его — на платформах — стояли зенитные орудия, в середине — паровоз, а с ним два классных вагона. Двигаться приходилось по дороге, неоднократно взрывавшейся то нашими партизанами, то немцами, когда те отступали. Так что такой вариант состава был вполне оправдан. А подготовили поезд для Главного маршала авиации А.А. Новикова, к которому Василий и пристроился по пути. С Новиковым на фронт направлялся главный штурман ВВС генерал Б.В. Стерлигов, который потом вспоминал:

«Вошли мы в вагон и скоро, по примеру Главного маршала, разошлись по своим купе на отдых. Вдруг ко мне постучались.

— Войдите, — сказал я, и в дверях показался небольшого роста рыжеватый полковник в авиационной форме, в котором я сразу узнал сына Сталина — Василия.

Я откровенно изумился его появлению, так как на перроне в Москве при отправке нашего эшелона Василия не видел.

— Разрешите, генерал, скоротать с вами время? — спросил полковник, и тут же вслед за ним в купе протиснулся какой-то грузин в форме лейтенанта.

Василий распорядился:

— Коба, сообрази…

Коба исчез, но скоро появился с водкой и закуской.

После двух-трех рюмок мы разговорились. Василий посетовал на отца за свой арест на слишком большой срок, но потом примирительно, как-то по-мальчишески, заключил:

— Ничего, я ему еще покажу!

Тащились мы медленно. В окно вагона хоть не смотри — ни одного целого здания, все мосты взорваны — заменены временными военно-инженерными сооружениями, в окрестностях безлюдно… И я невольно припомнил, как мы проводили инспекцию авиачастей Белорусского военного округа летом 1932-го…»

Генерал Стерлигов в 70-х годах завершил рукопись своих воспоминаний. Немало в ней было откровений флаг-штурмана ВВС, но существующие запреты и ограничения для массовой литературы свели на нет его работу, и рукопись, по сути, рассыпалась. Масса различных инстанций свято блюли непорочность системы — к тому времени уже развитого застоя, — так что авторам мемуаров сопротивляться было бессмысленно.

Мне довелось читать перечеркнутые страницы штурманской рукописи, и несколько эпизодов я выписал для себя.

Так вот, Стерлигов рассказывает Василию о Валерии Чкалове:

«Мы получили приказ произвести детальную проверку авиачастей ВВС Белорусского военного округа, имеющих самую высокую аварийность. Все, конечно, догадывались, с чем она связана. Командующий ВВС этого округа Кушаков требовал от подчиненных выполнения учебно-боевых задач в любую погоду, независимо от времени суток. Он часто поднимал эскадрильи по тревоге и в плохую погоду, и ночью. На первый взгляд, получалось все ладно: в частях высокая боевая готовность. Но руководство авиацией округа старалось умалчивать, за счет чего она добывалась.

Инспекцию — а в нее вошли Алексеевский, Жигалов, Юмашев, Чкалов и я — возглавлял только что назначенный заместитель начальника ВВС РККА Наумов, бывший командир одного из стрелковых корпусов. Ранним утром, помню, мы прилетели в Смоленск. Приземлились на окружном аэродроме, вышли из самолета и тут — своим глазам не поверили! — командующий Кушаков сел в автомашину и демонстративно укатил с летного поля.

Мы сразу же начали проверку по всем специальностям. На разбор результатов инспекции Кушаков тоже не соизволил явиться. Так что на следующий день его сняли с должности.

После окончания проверки, а длилась она довольно долго, Наумов распорядился провести для летчиков показательный воздушный бой: Юмашев на Р-5 и Чкалов на И-3. Вся бригада вышла на летное поле и, затаив дыхание, следила за великолепной техникой пилотирования классных летчиков. Чкалов не был столь популярен, как после сталинских маршрутов. Всеобщее восхищение тогда вызывало мастерство Юмашева. Он ухитрился на бомбардировщике зайти в хвост истребителю Чкалова! Раздосадованный, по окончании боя Чкалов принялся чудить — пикировать прямо на группу людей, стоящих на аэродроме. Наумов вполголоса спросил у меня:

— Как ты думаешь, Борис Васильевич, не нарушает ли Чкалов летную дисциплину?

Тут стоявший рядом заместитель командира бригады по политчасти Лисянский съязвил:

— У нас в бригаде за такие художества сажают под арест.

Наумов сердито оборвал его:

— Сначала научитесь летать, как Юмашев и Чкалов. Однако вечером у Наумова состоялся серьезный раз-говор с Чкаловым.

Еще один инцидент произошел в Брянске. Чкалов откровенно не любил штабных работников с ромбами в петлицах — «ромбистов», как он их называл. Наумову же пришло в голову проверить штабных командиров в полете на ориентировку. Чкалову досталось лететь с начальником штаба Андреевым. Когда я давал задание, то видел, как у Валерия Павловича загорелись глаза. Ну, думаю, затеял что-то… И точно: самолет взлетел и сразу же исчез за ангарами. Чкалов ушел на бреющем полете.

Минуло время. Уже истек срок возвращения Чкалова, а его все нет. Начало смеркаться. На летном поле выложили ночной старт. Наумов волновался, то и дело спрашивал — что могло случиться. Наконец раздался нарастающий гул, и из-за крыш ангара выскочил самолет с зажженными бортовыми огнями. Когда мотор умолк, мы издали услышали крики спорящих Чкалова и Андреева.

На разборе полета выяснилось, что после старта Чкалов больше часа ходил на бреющем полете по оврагам и долинам, часто меняя направление. Затем коротко спросил Андреева:

— Где находимся? Андреев растерянно ответил:

— Не знаю…

— И я не знаю! — сказал Чкалов.

Долететь, конечно, долетели. И Наумов попросил меня оценить действия экипажа. Весь вид его говорил о том, что виновным несдобровать. Но, обрадованный благополучным исходом возможного происшествия, я заметил Наумову, что победителей не судят. В самом деле, Чкалов показал умение восстанавливать потерянную ориентировку. Андреев же был помилован по справедливости: вряд ли кто смог бы не потеряться в таком полете…»

Василий, притихнув, слушал рассказы главного штурмана о Чкалове. Он с детства знал Валерия Павловича, а кто из мальчишек 30-х годов не мечтал походить на этого летчика!

О первой встрече Васи с прославленным чкаловским экипажем мне рассказал генерал Г.Ф. Байдуков. Мы тогда готовили предисловие к переизданию воспоминаний А.В.Белякова, и Георгий Филиппович, указав на некоторые неточности первой книги своего штурмана, припомнил откровенную, порой жесткую прозу тех прогремевших на весь мир маршрутов их экипажа. Рассказал и о встречах со Сталиным. Приведу один эпизод — по записи:

«После срыва в 1934 году полета через Северный полюс Леваневский получил разрешение на покупку самолета в Америке. Я отказался лететь. Сталин тогда разозлился и приказал наказать меня. Наказали просто — отчислили из академии Жуковского. Все смотрели на молодого человека, как на дурака: в Америку не хочет ехать! А я считал, что такая поездка нам не нужна, и сказал Сталину:

— Нет лучше самолета АНТ-25!

— Почему вы так думаете? — спросил Сталин.

— У нас в ЦАГИ есть «брехунок» — это информационный бюллетень. Американцы — любители рекламы, и то не дают в нем ничего равного нашему АНТ-25. Удачный планер, мотор — Микулина. Ничего похожего у американцев нет…

И все же Леваневский с Левченко полетели. Леваневский, конечно, другое дело. Он спас американского летчика, его ждала Америка…

Я пришел в академию, откуда меня уже отчислили, и Тодорский, начальник академии, говорит:

— Не я тебя выгонял — Алкснис. Вот и иди к нему. Три раза я ходил к Алкснису — не принимал. Нако-нец, состоялся разговор, и вот начальник ВВС заключил:

— Вы обгадили наш авиационный авторитет. Леваневский обозвал Туполева вредителем! Черное пятно надо смыть. Бросайте учебу и доводите свой самолет…

В академию я поступал на инженерный факультет. Было 12 человек на место: с 3-го и 4-го курсов институтов туда шли. Алкснис требовал, чтоб летчики поступали на командный факультет. Но летчику-испытателю, я считал, нужны инженерные знания.

Учебу мне, конечно, пришлось отставить. И вот на заводе в Филях, где позже немцы построят свой «юнкере», мы доводим АНТ-25: разобрались с масляной системой, доработали дренажи — водяные, масляные, радиатор. Расчет-то машины был, конечно, не для полетов над полюсом. Завершив работу, докладываю Алкснису:

— В полет АНТ-25 готов.

— Какой полет?

— Через полюс. Штурман Беляков готов, я в облаках хорошо пилотирую. Нам нужен еще один летчик.

— Я вам не сваха, — ответил Алкснис. — Выбирайте себе невесту сами да так, чтобы прожить до конца века…

Мы нашли «невесту». И состоялся наш полет с Чкаловым по так называемому «сталинскому маршруту» — планировали до Камчатки, прошли больше.

После этого мы решили, что теперь герои и нам разрешат лететь через Северный полюс. Но Политбюро молчало. Тогда Калинин и Жданов предложили:

— Поезжайте в Сочи, к Сталину…»

Дальше, пожалуй, послушаем, как рассказывал о встрече со Сталиным и о том деловом разговоре Александр Васильевич Беляков:

«Нам был предоставлен отдых на юге, и мы поехали с женами в санаторий. В соседнем санатории отдыхал и Михаил Иванович Калинин. В один из дней от него явился посыльный с сообщением, что Сталин приглашает Чкалова и его экипаж приехать к нему на обед.

В назначенный час Калинин заехал за нами, и мы с женами тронулись в путь. Чем ближе подъезжали к даче, где отдыхал Сталин, тем больше росло волнение.

К этому примешивалось и другое: каждый надеялся, что, может быть, удастся в подходящий момент повторить нашу просьбу о перелете в Америку.

Сталин встретил в саду. С ним был Жданов. Осмотрев сад, все направились к обеденному столу. Чкалов по пути завел со Сталиным разговор о событиях в Испании, стал просить, чтобы его послали туда в качестве добровольца, мол, все признают, что он мастерски владеет самолетом и знает столько маневров, которые ни одним наставлением не предусмотрены. Валерий Павлович говорил, что он осмотрителен и внимателен в воздухе, что наверняка обнаружит противника первым, а это принесет победу. Почему же ему и не поехать бы в Испанию?

Сталин слушал Чкалова с явным сочувствием, но ответил, что для него есть другое задание: в конце 1936 года предстоит перегнать самолет АНТ-25 во Францию на международную выставку и там демонстрировать нашу машину — пусть европейцы подивятся результатам советской авиационной промышленности.

Длинный обеденный стол едва уместил всех приехавших. Сталин за обедом в непринужденном разговоре рассказывал нам, как он при царской власти шесть раз был в ссылках, как бежал из Сибири. Постепенно разговор перешел на тему дня — о полете нашего экипажа из Москвы на остров Удд. Чкалов посчитал, что наступило время поговорить и о дальнейших делах. Тогда он встал и в обстоятельной форме, обоснованно изложил Сталину просьбу — разрешить нам в будущем году полет через Северный полюс в Америку.

Сталин выслушал внимательно, но как-то по-дружески стал отговаривать от затеи и не соглашаться. Он ссылался на то, что самолет одномоторный, что мы не знаем, какую погоду встретит экипаж в центре Арктики.

Тогда Чкалов, ища поддержки, торжественно и проникновенно обратился к нам:

— Саша, Егор! Давайте попросим товарища Сталина еще раз!

Мы встали и хором поддержали просьбу. Но Сталин ее отклонил.

После обеда завели патефон, танцевали, пели. Сталин выбирал пластинки, подпевал нам. О перелете в Америку так и не удалось договориться…»

Так же приблизительно припомнил ту встречу и Георгий Филиппович — Егор:

«Сталин принял нас с семьями на даче, под Мацестой. Солдатская обстановка, соломенный матрац на койке…

Он в те дни ждал высадки на льдины полюса Папанина: “Надо знать изотерму и изобары. Без прогноза погоды лететь нельзя!”

Ничего не получилось с нашей задумкой. Тогда, мне помнится, мы познакомились и с Васей Сталиным. Он очень внимательно слушал наши рассказы о полетах. Была и Светлана…»

Да, памятный 1935-ый. 1 мая Василий на традиционном параде войск Московского гарнизона, неподалеку от Мавзолея, где стоит отец. Дядя Клим привел к присяге курсантов и красноармейцев, выразив уверенность, что они будут с честью носить оружие, врученное им рабочими и крестьянами. Зазвучали фанфары, и по команде войска двинулись торжественным маршем.

С развевающимися знаменами на Красную площадь со стороны Исторического музея выезжают эскадроны конницы. Их сменяют пулеметные тачанки, батареи на конной тяге. Сердце Василия от гордости за Красную Армию стучит учащенно — он твердо решил стать военным, правда, не знает точно, кем именно — кавалеристом или летчиком. На манеже ему уже доверили прыгать через барьеры. Вместе с ним конным спортом занялись Тимка Фрунзе, Степка, Володя Микояны. Развивая в себе смелость, хорошую реакцию, Василий увлекся и боксом. Тренерами были первые перчатки страны — Виктор Михайлов, Андрей Тимошин.

И все же Василия больше влекло к быстрокрылым машинам. Он представлял, как сидит в кабине большого воздушного корабля или истребителя и ведет его над Москвой, над Красной площадью — как Чкалов…

В первомайском параде тридцать пятого года участвовало 600 самолетов отечественного производства. Открыл тот воздушный парад восьмимоторный исполин «Максим Горький». Затем прошли бомбардировщики ТБ-3, разведчики Р-5, маневренные истребители И-15. Но всех москвичей изумила пятерка самолетов, которые провел над площадью летчик-испытатель Валерий Чкалов. Эти самолеты примерно на сто километров превышали скорость истребителей, находившихся на вооружении зарубежных армий. Знаменитые И-16 — «ишачки» — они верно послужат нашим пилотам в схватках с противником. До поры до времени…

На следующий день Василий приехал с отцом на московский Центральный аэродром. С ними были Ворошилов, Орджоникидзе, Чубарь. Они подошли к И-16, поздоровались со стоявшим у крыла самолета Чкаловым. Валерий Павлович показал над аэродромом высший пилотаж, и Василий снова был в плену у захватывающей дух боевой техники…

Словом, сама жизнь, неподдельный энтузиазм того времени привели сына Сталина к летному полю.

Василия курсанты любили. Как старшина, он был требовательным, но справедливым, а в повседневной жизни добрым и отзывчивым человеком. Отец ему никогда ничего не присылал, но иной раз приходили посылки от Ворошилова и Молотова. Василий тогда распечатывал их при всех и делил содержимое поровну — будь тут 20 человек или 100.

В Качинскую школу пилотов Василий поступил 21 ноября 1938 года, а вскоре пришло сообщение, что погиб любимец народа комбриг Чкалов. Уходили из жизни кумиры 30-х годов, их место занимали другие. Но всегда ими оставались люди мужественные и бесстрашные — покорители суровых стихий…

О работе инспектора авиационного корпуса рассказывать особенно нечего. Для Василия Сталина это был своего рода контрольный рубеж, подготовка к командованию дивизией. Участники событий тех давних лет свидетельствуют, что Василий, как инспектор, много помогал в комплектовании соединения летно-техническим составом, самолетами, горючими и смазочными материалами и даже в делах продовольственно-вещевой службы — обмундированием, питанием.

А командир 1-го гвардейского истребительного авиакорпуса генерал Белецкий оценивает полковника В.Сталина в те дни таким вот образом.

«В должности инспектора-летчика авиакорпуса с января 1944 года. За это время он проявил себя весьма энергичным, подвижным и инициативным командиром. Сразу же по прибытии в корпус включился в боевую работу частей корпуса.

Во время проведения операций на Витебском и Полоцком направлениях — в январе-феврале 1944 года — и Идрицком направлении в марте 1944 года — часто находился непосредственно на ВПУ командира корпуса, руководил воздушными боями истребителей, анализировал и разбирал бои с летным составом частей.

Провел большую работу по проверке техники пилотирования у летчиков корпуса.

Обладает отличной техникой пилотирования, летное дело любит. По прибытии в корпус на должность инспектора в течение трех дней изучил и самостоятельно вылетел на самолете Ла-5, до этого летал на самолетах типа «як».

Тактически грамотен, боевую работу авиационных полков и дивизии может организовать хорошо.

С людьми работать умеет, но иногда проявляет излишнюю горячность, вспыльчивость.

Принимает активное участие в партийно-политической работе, является членом парткомиссии корпуса. Лично дисциплинирован, исполнителен, обладает хорошими командирскими качествами. Пользуется авторитетом у личного состава корпуса.

Занимаемой должности соответствует, достоин выдвижения на должность командира истребительной авиационной дивизии».

18 мая 1944 года согласно приказу Главного маршала авиации Новикова с 12 часов 00 минут полковник В. Сталин вступил в командование 3-й гвардейской истребительной авиадивизией.

Поднаторевшие в свое время на «проблемах» партийной печати специалы нынче ринулись судить да рядить о делах армейских. С какой ноги марш начинать не ведают, а туда же — о стратегии рассуждать, о военных операциях судить — кто прав, кто виноват. А когда речь о Сталине и его сыне Василии заходит — тут ни логики в рассуждениях, ни простого здравого смысла. Одно талдычат: папаша продвигал, папаша сынишке карьеру делал…

Но вот одна деталь, о которой почему-то помалкивают, когда речь заходит о полковнике Сталине. Командование дивизией Василий принял, когда у него был налет 3105 часов! Он летал на всех типах истребительной авиации, состоящей на вооружении нашей армии, на многих бомбардировщиках. А еще на штурмовиках, на американских да английских боевых машинах.

И все равно папаша толкал! Не мог этот Василий в 23 года командовать дивизией…

Конечно, конечно. 17-летнему А.Гайдару, будущему писателю, который запишет в своем дневнике: «Снились люди, убитые мною в детстве…» — было доступно командовать полком в четыре тысячи человек. Сам Тухачевский подписал его назначение на боевой участок, куда кроме полка входило еще несколько батальонов. И Аркадий Гайдар — уже командующий войсками! — рубит, режет и расстреливает восставших тамбовских крестьян.

А сам Тухачевский, лейб-гвардии поручик, красавец-барин? Не он ли в 25 годков принял жезл командарма? Ну, конечно, конечно, тут полководческий талант плюс «марксистские формулы».

А Иероним Уборевич, в 22 года командовавший дивизией, а в 23 — армией? Герой подавления антоновщины. А фармацевт Иона Якир, он же 23-летний начальник дивизии? А Эйдеман — начальник Особой дивизии в 23 года? А юная комиссарша Лариса Рейснер, перед которой дрогнули матросы целой флотилии?

Могут сказать, что все то было в гражданскую войну. «Красные дьяволята» шли косяками, и сам народ выдвигал своих героев. Да уж…

В знаменитом «поезде Троцкого» всю гражданскую в качестве особоуполномоченного по делам промышленности провел некто Яков Шатуновский, старый социал-демократ, большевик. Его жена Лидия Шатуновская написала книгу воспоминаний «Жизнь в Кремле», издала ее в Нью-Йорке и вот сообщает в ней еще об одной героине гражданской бойни: «Однажды Троцкий сказал моему мужу: “Товарищ Шатуновский! Нина (16-летняя дочь Троцкого) просится на фронт. Туда я ее, конечно, не пущу. Возьмите ее к себе в секретарши, распорядитесь выдать ей военное обмундирование, и пусть она думает, что воюет на фронте”. “Хорошо, Лев Давидович”, — ответил покорно мой муж, и так и прослужила дочь Троцкого всю гражданскую войну в секретарях у моего мужа».

Народ, конечно, должен знать своих героев. Так что запомним еще одно имя в истории святой Руси: Нина Львовна Бронштейн…

А Василий Сталин — ну, какой он герой! Бабник, выпивоха. Да и генерал липовый. Вот, скажем, генерал-полковник Чурбанов или генерал от КГБ Шелепин — это генералы! Профессиональные работники ленинского комсомола, мужи идейные, выдержанные на первоисточниках марксизма — не фунт изюма…

Были ли прецеденты столь стремительного служебного роста, как у названных выше генералов, среди воздушных бойцов? Конечно были.

Например, А.К. Серов в 1938 году был старшим лейтенантом, командиром эскадрильи, а через год он уже комбриг, начальник Главной летной инспекции ВВС РККА. В.С. Хользунов в 1936 году капитан, командир эскадрильи, а в 1937-м — командующий армией особого назначения. А.А. Губенко в 1936 году был старшим лейтенантом, командиром звена, а в 1938-м — полковник, заместитель командующего ВВС округа. Г.Н. Захаров в 1938 году командир звена, старший лейтенант, а в 1939 году — командующий ВВС округа. Георгий Нефедович в кабинет наркома обороны вошел старлеем, а вышел полковником. Г.П.Кравченко в 1937 году был капитаном, а в 1941-м — генерал-лейтенантом, тоже командующим ВВС округа. П.В. Рычагов в 1937-м — старший лейтенант, командир звена, а в 1940-м — генерал-лейтенант, начальник ВВС РККА. Да и у авиационных штурманов таких примеров много. Вот Р.М. Прокофьев в 1937 году был штурманом эскадрильи, а на следующий год он уже флаг-штурман ВВС.

А Василий Сталин был и младшим летчиком, и рядовым инспектором-летчиком, и летчиком-инструктором. По поводу его лампасов и суесловить стыдно. На генеральское-то звание он имел право рассчитывать — согласно занимаемой должности — весной 1944 года! Но прошел еще год войны, закончилась вторая мировая. Под хорошее настроение победителям вручали и Золотые звезды героев, особенно много вторично, и генеральские звания. А Василий все в полковниках — как командир полка. В этом звании он прослужил больше четырех лет и генерал-майором авиации стал только после трех представлений. Отец дал на это согласие, уступив настойчивым ходатайствам министра обороны Булганина. Иосиф Виссарионович спросил у него: «Вы что, действительно считаете, что он достоин?» Только тогда и было подписано соответствующее решение.

Но вернемся на фронт.

Май 1944-го. Дивизия истребителей под командованием полковника Сталина получила пополнение из молодого летного состава — около ста человек. Среди них, кстати, был и мой будущий замкомэска младший лейтенант Павел Марюхнич.

Молодых предстояло вводить в строй — готовить для боевых действий. А для этого планировались индивидуальные и групповые воздушные бои, воздушная стрельба по конусам, бомбометание. Те, кто уже малость повоевал, тоже работали небезупречно. В феврале, например, на один сбитый в воздушных боях самолет противника приходилось: в 32-м авиаполку 950 снарядов, в 137-м — 645. Шутка ли, выпустить почти 1000 снарядов по самолету и не попасть. Точно как на митинге: все вроде бы и делом заняты, а проку — как от козла молока.

Тут еще начальник политотдела дивизии Яньков доносит в корпус, что личный состав жалуется на плохое питание и отсутствие бани. Пишет: «В 32-м истребительном авиаполку имеются случаи вшивости…» Вот те на — гвардейцы! Правда, Яньков свое полит донесение заканчивает бодро: «Настроение личного состава хорошее». Вши заели, жрать нечего, но… настроение — по комиссару — хорошее, делу пролетарского интернационализма все преданы.

Замполит одной из частей Г. Кибизов тоже докладывает: «Морально-политическое состояние хорошее. Чувство патриотизма сильно развито среди личного состава. Например, сержант Шкодкин Николай Иванович, мастер авиавооружения, не ходил даже в столовую на ужин».

Вот так замполит Кибизов! Вот до чего довел в полку чувство патриотизма — мужики есть перестали! Похоже, еще чуток поработать в этом направлении — всем полком отказались бы от столовки — до самой победы. А этакую инициативу развернуть бы да по всем фронтам Красной Армии…

Нет, что ни говори, дивизия Василию Сталину досталась веселенькая. Летят пилотяги в бой вместе со вшами. Перекусить бы чем, так вон Шкодкин пример какой показал… Ну и лупят бойцы в белый свет, как в копеечку: тыщу снарядов из «шкасов» на один сбитый! И это в родном 32-м гвардейском, первый командир которого Иван Клещев в одной атаке как-то пять «юнкерсов» срезал.

Вот еще из политдонесения:

«Надо отметить, что материальная часть эскадрильи майора Шульженко приходит в полную негодность для боевой работы. У большинства машин моторесурсы выработаны на 90–95 часов. Вокруг этого идут нездоровые разговоры среди летчиков. Так, летчик Каверзнев, получив приказание на четвертый вылет, заявил: “Лучше бы заболеть чем-нибудь, только бы не летать на этой гробине”. Каверзнев из четвертого полета не вернулся…»

Короче говоря, в первый же день после принятия дивизии новый командир приказал прекратить всякие городские отпуска в связи с приведением частей дивизии в полную боеготовность. На следующий день вечером сыграли боевую тревогу в гарнизоне. Готовность показали неплохую: 32-й полк собрался через 12 минут, 63-й — через 16, но вот 137-й проволынил — только через 21 минуту командир полка доложил о готовности.

Рано утром, в 5 часов 00 минут, Василий еще раз проверил готовность. Сталинградцы сократили время до 7 минут. А 137-й полк собирался к боевому вылету полчаса!..

Состоялся разбор. Как выяснилось, начальник связи полка старший техник лейтенант Певзнер, которому было приказано организовать в гарнизоне трансляционную радиосеть для оповещения частей, к исходу дня установку точек завершил. Доложил, что все в порядке, а на самом деле слышимость оказалась слабой. К тому же начальник связи оставил включенными в сеть ряд точек, не имеющих к оповещению по тревоге никакого отношения. Ах, Певзнер, Певзнер… Так ведь недолго целую дивизию под удар подставить…

И вот первое взыскание от комдива Сталина. За срыв боевой связи оповещения он объявил Певзнеру 5 суток ареста с удержанием 50 процентов зарплаты за каждый день ареста.

В заботах, больших и малых, победах и потерях, радостях и огорчениях полетели боевые будни молодого командира дивизии. После проверки боеготовности частей Василий ударил во все колокола по поводу самолетного парка авиационных полков. Обновить технику во что бы то ни стало! И чем быстрее — тем лучше.

В конце мая дивизия получила новехонькие боевые машины Ла-5 с моторами М-82ф и М-82фн. Истребители с форсажным режимом пилоты оценили по достоинству. Теперь уже и стрелять можно было не за версту — легче сманеврировать и самому энергично выйти из-под атаки. Затем комдив распорядился получить новые полетные карты и приступить к изучению района предстоящих боевых действий.

Верховным Главнокомандованием было принято решение о проведении стратегической наступательной операции по освобождению Белоруссии под кодовым названием «Багратион». В полном объеме планы, связанные с этой операцией, в высшем командовании знали лишь пять человек. Запрещены были всякая переписка, телефонные, телеграфные разговоры.

К началу операции по указанию Ставки 1-й гвардейский истребительный авиакорпус включался для усиления в 1-ю воздушную армию. Полки дивизии Василия Сталина перебазировались на аэродромы Изубри и Жваненки и действовать им предстояло на Оршанском, Борисовском, а затем и Минском направлениях. Боевые задачи дивизии были самые разнообразные — завоевание господства в воздухе, прикрытие наших наземных войск, разведка аэродромов и войск противника, штурмовка аэродромов, прикрытие боевых действий авиации.

23 июня 1944 года в 9 часов утра после мощной артиллерийской и авиационной подготовки ударные группировки 3-го Белорусского фронта перешли в наступление. Вечером 24 июня Москва уже салютовала двадцатью артиллерийскими залпами войскам фронта, которые прорвали сильно укрепленную оборону противника, южнее Витебска продвинулись в глубину до 30 километров и расширили прорыв до 80 километров.

Не успел рассеяться дым артиллерийского салюта в честь освобождения Витебска, как наши войска ворвались в Оршу, оказавшуюся в глубоком тылу в результате стремительного наступления. В столице снова запалили пушки. 2 июля 1944 года Верховный Главнокомандующий отмечал в своем приказе успешные действия 3-го Белорусского фронта, войска которого перерезали сообщения немцев из Минска в Вильно и Лиду, 1-го Белорусского — в результате удара их конницы, танковых соединений и пехоты были отрезаны пути сообщения немцев из Минска на Брест и Лунинец.

В 20–25 километрах восточнее Минска оказалась 4-я немецкая армия. Ликвидация ее означала катастрофу группировки противника на Минском направлении, а это уже зависело от того, кто будет действовать более энергично: наши — наступать или немцы — отступать.

О победных операциях Красной Армии написано много. И если я здесь вкратце обозначил хронику события тех дней, то лишь для того, чтобы пояснить ситуацию, в которой оказался 23-летний командир авиадивизии Сталин в ночь на 6 июля.

К тому времени полки и управление 3-й истребительной авиационной дивизии перелетели и разместились на аэродроме Слепянка, неподалеку от Минска. И тут оставшаяся окруженной группировка немцев общей численностью до пяти пехотных дивизий с артиллерией и танками, стремясь прорваться на запад, к своим войскам, ринулась на Минск. Немцы полагали, что город еще в их руках.

К исходу 5 июля, прорвав кольцо, они подошли на восточные подступы к Минску. Создалась непосредственная угроза аэродрому Слепянка и частям дивизии.

Сохранилось донесение комдива командиру корпуса об обстановке и действиях личного состава авиационных частей в бою, который академически именуется как ближний оборонительный. А проще — это когда на тебя в упор направляют артиллерийский ствол, ты сидишь в кабине боевой машины, беспомощной, не приспособленной летать ночью, и ждешь залпа…

«Я принял решение спасти материальную часть, гвардейские знамена и секретные документы штаба дивизии и штабов частей, — пишет Василий. — Для этого отдал приказ об эвакуации их на северо-восточную окраину Минска. Начальнику штаба дивизии подполковнику Черепову поручил организовать наземную оборону на подступах к аэродрому для охраны материальной части, так как с наступлением темноты без заранее организованного ночного старта поднять в воздух летный эшелон было невозможно.

Сам на У-2 убыл ночью на аэродром Докуково — для организации там ночного старта. Организовав старт, оставил для приема экипажей капитана Прокопенко и на Ли-2 вернулся в Слепянку. В случае крайней необходимости я уже был готов поднять самолеты в воздух.

К моему возвращению эвакуация штабов была закончена. Она прошла исключительно организованно и быстро. Под минометным обстрелом было вывезено необходимое имущество, знамена, документация штабов.

Начальником штаба нашей дивизии, командирами 43-й истребительной артиллерийской бригады и 1-й гвардейской Смоленской артбригады была организована надежная оборона на подступах к аэродрому.

Утром на штурмовку противника произвели 134 боевых вылета, израсходовали 13115 снарядов. Штурмовка парализовала группировку противника и раздробила его на мелкие группы.

После штурмовки летный эшелон был выведен из-под удара и перебазирован на аэродром Докуково. Личный состав управления дивизии вместе с техническим составом частей, взаимодействуя с артбригадами, уничтожили в наземном оборонительном бою 200 солдат и офицеров и захватили в плен 222 человека.

В борьбе с немецкими захватчиками стойкость и мужество проявили офицеры, сержанты и рядовые управления и частей дивизии, из числа которых отмечаю…

3-я гвардейская истребительная авиационная Брянская дивизия вверенного вам корпуса готова к выполнению любых боевых задач.

Командир 3 гв. истребительной авиадивизии В. Сталин».

Много всего этого или мало для двадцатитрехлетнего парня на одну ночь — судите сами. А чтобы еще ясней представить фронтовые заботы молодого комдива, расскажу о случае, который произошел в середине августа на аэродроме Шяуляй.

Полки 3-й гвардейской авиационной дивизии, продвигаясь вслед за наступающими войсками, то и дело перебазировались на передовые аэродромы. 27 июля, сломив сопротивление противника, наши овладели важным узлом его обороны городом Шяуляй. Выход в этот район угрожал вражеским коммуникациям, связывающим Восточную Пруссию с Прибалтикой, так что немцы предпринимали отчаянные попытки остановить наступление Красной Армии. В полосу наступления 1-го Прибалтийского фронта немецкое командование перебросило крупные резервы, и силами семи танковых, одной моторизованной дивизии противник наносил сильные контрудары.

Особенно напряженные бои разгорелись в районе Шяуляя — бои не только на земле, но и в воздухе. Бывший заместитель командира дивизии генерал-лейтенант авиации А.Ф.Семенов объяснял ту ситуацию так:

«Противник стал широко использовать для штурмовых действий истребители «Фокке-Вульф-190». В связи с этим нам тоже пришлось несколько менять тактику прикрытия наземных войск: увеличили состав патрульных групп, ввели так называемый скользящий график патрулирования. Тем самым значительно была снижена эффективность ударов немецкой авиации».

График — графиком, а 15 августа, чуть свет, в 6 часов 55 минут, на шяуляйский аэродром налетели четыре «фоккера». В результате в управлении дивизии и роте связи было ранено четырнадцать человек, водитель сержант Дьяченко тут же скончался от ран.

На следующий день — по своему графику — два полка пехоты и 50–80 танков противника из района Кельмы и два полка и до 200 танков из района Куршенай перешли в наступление на Шяуляй и к исходу 17 августа начали обстрел аэродрома.

Так уж вышло: именно в это время на побывку к Василию прилетела из Москвы его жена, Галя Бурдонская. В семье и теперь часто вспоминают ту их милую встречу.

…Под покровом темноты на аэродром прорвались немецкие танки. Что греха таить, вокруг поднялась страшная паника. Тогда Василий посадил в открытую автомашину жену и на полном ходу провел с бойцами политико-воспитательную беседу. «Трусы! — с солдатской откровенностью обратился комдив к своим гвардейцам, тут же — для убедительности — добавил несколько динамичных выражений, затем остановил машину и указал на жену: — Вон, смотрите, баба и та не боится!..» Гвардейцы — народ смекалистый, понятливый. Тонкий намек Василия Иосифовича уловили и, быстренько придя в себя — кто в чем был — в кабины и по газам. А с воздуха — ну что с теми каракатицами на гусеничном ходу разговаривать!

Стрельба, как утверждали мои учителя-фронтовики, лучший способ передачи мыслей на расстоянии. Истребители полковника Сталина пользовались этим довольно умело, так что они вполне доходчиво довели до немцев огорчение своего комдива: тактично ли было нарушать редкие на фронте минуты свидания молодых?..

Как закончился тот своеобразный интимный вечер для комдива Сталина, мне рассказал одессит А.Е. Скрябин.

Короче, в августе 1944 года полк торпедоносцев стоял вместе с дивизией Сталина на одном аэродроме. Высокие темпы наступления вызывали ряд трудностей со снабжением частей боеприпасами, горючим, продовольствием. База морской авиации находилась вообще далеко — в Ленинграде. Но комдив истребителей никакой бюрократии не признавал и чем мог помогал товарищам по оружию.

— На каждом столе для нас по вечерам стояла поллитра — на четверых. Играл духовой оркестр. И все наши летчики о Василии Иосифовиче отзывались хорошо, — рассказывал Алексей Егорович, а я слушал старого солдата и думал: да, собственно, что за смысл сочинять-то ему? Василий — не сват и не брат этому мужественному и честному человеку. Таких, кто заискивал да лебезил перед сыном Сталина, много было — от рядового до самых высокопоставленных. А как только почувствовали, что обстановка изменилась, что Василий в беде оказался, — тут же отреклись от него. Холуй — он всегда холуй!

В ту августовскую ночь, по рассказу одессита Алексея Скрябина, летчика прославленного 1-го гвардейского минно-торпедного авиаполка Краснознаменного Балтийского флота, когда свыше трехсот танков и гитлеровская пехота навалились на аэродром, последними оставляли его командир полка торпедоносцев подполковник И.И. Борзов и комдив В.И.Сталин.

— А перед ними должен был взлетать младший лейтенант Муравьев. Вдруг на его «Бастоне» лопнуло коле-со. Что делать?..

Алексей Егорович хороший рассказчик, он помнит множество подробностей фронтовой жизни, словно было это все с ним только вчера.

— Я тогда предложил Муравьеву пробить из пистолета другое колесо и взлетать на ободах. Все лучше, чем под гусеницами танков оказаться. Пилот согласился, сбросил уже на землю торпеду, и тут, глядим, бежит комдив Сталин. Спрашивает — в чем дело? А сам уже прикинул ситуацию и командует: «Скорей к Борзову!» Иван Иванович взял экипаж на борт, и все вместе взлетели. За нами — Василий Иосифович…

* * *

В жаркие августовские дни один из полков 3-й гвардейской стоял на аэродроме вместе с 303-й истребительной авиадивизией Г.Н.Захарова и полком «Нормандия». Василий тогда предложил Пуйяду перейти с французскими летчиками в его соединение. Командир «Нормандии» поблагодарил за доверие, но остался с дивизией, в которой французы начали свою боевую работу в небе России.

— Вася вскоре прикатил ко мне, — вспоминал Георгий Нефедович. — Только что прошел сильный дождь, все дороги стали непроезжими, но, гляжу, кто-то пробирается на тракторе. Оказалось, Василий. Мы пообщались вполне дружески, как в старые довоенные времена. Поужинали. О французах ничего не говорили. Потом Вася сел на трактор, попрощался — и порулил к своим гвардейцам…

Комдив Сталин гордился этим званием — гвардия! При случае не забывал подчеркнуть: мы — гвардейцы! Когда готовилось сентябрьское наступление дивизии, летчикам предстояло взаимодействовать с 3-м гвардейским механизированным корпусом — подвижной группой 43-й общевойсковой армии. Это было уже в районе северо-западнее Бауска. И вот перед началом боевых действий комдив обратился к авиаторам с такими словами:

«Товарищи! Сегодня части 1-го Прибалтийского фронта начали генеральное наступление по окончательному освобождению советской Прибалтики от немецких захватчиков. Уверен, что личный состав вверенной мне дивизии в грядущих боях не посрамит гвардейского знамени и удостоенной чести гвардейцев, краснознаменцев, суворовцев.

Командир 3-й гвардейской истребительной авиационной Брянской Краснознаменной ордена Суворова II степени дивизии

гвардии полковник Сталин».

И гвардейцы старались. К примеру, за один только день, 15 сентября, летчики дивизии совершили 288 боевых самолето-вылетов, провели 21 воздушный бой. При этом было сбито 47 самолетов. Наши потери — 1 экипаж и 3 самолета.

Конечно, чего проще — давить на басы: «Вперед, ребята! Родина вас не забудет!..» Но на одних эмоциях много не навоюешь — молодой комдив понимал это. Да как было не понять-то?

31 августа бросился он в кабину истребителя — возможность лететь на боевое задание подвернулась, — а мотор на самолете не запускается. Взлетел Василий на другой машине — там тоже неполадки, да еще и шлемофон неисправным оказался.

Прибыли в 63-й авиаполк новехонькие Ла-7 — как не проверить в бою! По газам — и тут пошло. После взлета левая нога шасси не убралась, наддув мотора оказался не полный, а в бою как быть, если мотор не тянет? На «лавочкине» и управление оказалось неотрегулированным, и на пробеге после посадки летчик этот утюг едва-едва остановил — пружину на тормоза поставили, словно для трактора ЧТЗ.

Что за черт! Специально, что ли, комдиву такие машины подсовывают?.. Решил Василий убедиться в том и попросил проверить самолет инспектора Красавина — и у того не все в порядке.

А тут из-за отказа мотора на взлете заместитель командира эскадрильи Масленников чуть не погиб. Мотор обрезал, но летчик был опытный — приземлил машину в поле да скапотировал. Хорошо, что не придавило.

Комдив Сталин еще в августе докладывал начальству, что дивизия уже три месяца ведет напряженную боевую работу, указывал: «Материальная часть 137-го и 32-го полков требует тщательного ремонта. Новые самолеты Ла-7 в 63-м авиаполку имеют большое количество заводских дефектов и требуют доведения до нормального состояния. Летный состав переутомлен. Для частей авиадивизии крайне необходимо три дня свободных от боевой работы для профилактического осмотра матчасти и отдыха летчиков». Да что эти просьбы: все потом, держитесь как-нибудь…

Много забот прибавила Василию новая его должность. С одними только батальонами аэродромного обслуживания сколько мороки. Замполит Соловей доносит: «Начпрод и командир 71-го БАО недостаточно уделяют внимания на работу столовой технического состава. В столовой не хватало посуды, кружек, ложек. Например, на 198 человек всего 28 тарелок и в первый день было всего 3 кружки. Офицерам приходилось пить чай из тарелок».

А вот случай в августе. Тут полковник Сталин вынужден был даже приказ написать: «Группа бомбардировщиков 1 ГБП, возвращаясь с боевого задания, из-за недостатка горючего произвела вынужденную посадку на аэродроме Шяуляй. Мною было отдано приказание командиру БАО приготовить нормальный отдых…» (Тут контрольные органы архива зачеркнули в моей рабочей тетради несколько строчек — с их точки зрения, это нежелательная утечка информации, порочащей славу Красной Армии. А суть в двух словах проста: бюрократы из БАО не встретили как следует, не накормили экипажи, вернувшиеся после боевого вылета. — С.Г.)

Дальше полковник Сталин пишет, что подобные проступки подрывают его авторитет, как командира соединения, и в приказной части заключает: «В целом этот позор лег на все наше гвардейское соединение. Приказываю: гвардии сержанта (имярек) арестовать на 10 суток строгого ареста и лишить звания гвардейца».

Вообще-то Василий старался не наказывать людей. Искал другие пути для поддержания в полках порядка и дисциплины. За тот же сентябрь 1944-го он объявил 53 поощрения и только одно взыскание. Сохранилось, например, его обращение к председателю военного трибунала 3-й воздушной армии:

«Представляю материал на летчика вверенного мне 32-го истребительного авиаполка лейтенанта Урюпина Евгения Ивановича.

Ходатайствую о снятии судимости с упомянутого. Тов. Урюпин за время пребывания в дивизии проявил себя смелым и отважным летчиком-истребителем и в воздушных боях с немецкими захватчиками вполне искупил совершенный им ранее проступок.

24.9.44 г.

Командир дивизии полковник Сталин».

Ходатайствовал Василий и о снятии приговора с инспектора-летчика Константина Алексеевича Красавина — на его счету было уже свыше 300 боевых вылетов.

Особенно комдив заботился о поощрении своих бойцов, возмущался, когда в оценку боевой работы его подчиненных вмешивались посторонние, которым сверху якобы виднее было, кого, за что и как награждать.

В конце августа 1944-го — после свиданий с немцами-танкистами на минском да шяуляйском аэродромах — комдив Сталин, видно, уже сильно разгневанный штабистами, пишет рапорт командиру 1-го гвардейского истребительного авиакорпуса генералу Белецкому:

«Мной были Вам представлены к правительственным наградам — боевым орденам — достойные командиры и летчики: гв. старший лейтенант Боровик и гв. лейтенант Сергеев. Представляли к ордену Красного Знамени, а награждены орденом «Отечественная война» I ст. Гв. младший лейтенант Исаков представлялся к ордену Красного Знамени — награжден тоже «Отечественной войной» I ст. Гв. младшие лейтенанты Перовский, Потапович представлялись к ордену «Отечественной войны» I ст., а награждены этим орденом, но II степени.

Не понимаю, как награждать боевыми орденами? Почему мнение командира дивизии не является авторитетным по данному вопросу?..»

В самом деле, вот водитель роты связи рядовой Архип Костяев. Когда под Минском срочно эвакуировали штаб дивизии со всеми бумагами, знаменами, печатями, автомашин не хватило, тогда, уже под огнем пехоты, солдат подобрал какую-то трофейную машину, погрузил остатки дивизионного хозяйства и вывез все из-под удара противника. Как не наградить?

Или линейный надсмотрщик той же роты Алексей Капутин. Ему была поставлена задача — вынести телефон на передний край обороны и доносить оттуда о всех передвижениях противника. Капутин, несмотря на ураганный огонь, как записано в представлении на орден Красной Звезды, с честью справился с задачей: «Протянув линию связи от командного пункта комдива Сталина к среднему краю обороны, он мужественно оставался на своем посту и четко доносил о всех действиях противника, что несомненно имело решающее значение в успехе ликвидации вражеской группировки».

Вообще-то наиболее приближенным тогда к месту прорыва немецкой группировки оказался штаб авиадивизии. Так что, поди разберись, особенно ночью, где был передний край обороны. До батальона гитлеровцев прорвалось к штабу, но ничего — устояли наши. В какой-то момент боя старший телеграфист Ф.Л. Коканова оставалась одна на коммутаторе и под огнем противника обеспечивала связь дивизии с частями и штабом корпуса. Ее комдив представил к ордену Славы III степени.

Как же тут было не гневаться на равнодушие армейских чиновников! То награды заменять примутся: этому — то, а этому — другое. То вообще откажут, мол, представление неграмотно составлено. И комдив наставляет, просит: «Тов. Крюков! Относитесь к наградным листам серьезней. В. Сталин».

И все же, пожалуй, самой высокой наградой летчикам были не звезды да медали из Кремля, а нечто другое. Дороже всего воздушные бойцы ценили благодарность матушки-пехоты и танкистов. Высокую оценку за помощь в ликвидации прибалтийской группировки противника истребители 3-й гвардейской авиадивизии получили от командования механизированного корпуса, с которым они взаимодействовали. «Нужно особо отметить, — писал в донесении командир мехкорпуса генерал-лейтенант Обухов, — бомбардировку переправ на реке Западная Двина истребителями дивизии полковника Сталина».

Благодарность летчикам 3-й гвардейской за боевые действия в районе окруженной немецкой группировки восточнее Минска выразил и командир 1-й Смоленской истребительной противотанковой артиллерийской бригады РГК полковник Пилипенко. «Командир 3-й иад[3] полковник Сталин, — отмечал он, — находясь на наблюдательном пункте, добился прекрасных результатов взаимодействия с артиллерией по уничтожению немецких войск… Благодарность ему от личного состава бригады за хорошую слаженность и смелость летчиков-гвардейцев и умелое руководство ими в бою!»

В октябре 1944-го 1-й Прибалтийский фронт предпринял новый удар — на Мемельском направлении. За четыре дня наши войска прорвали оборону противника на глубину 60–90 километров, вышли на побережье Балтийского моря и таким образом отрезали от Восточной Пруссии основные силы группы «Север».

1944-й уходил в историю. За год 3-я гвардейская истребительная авиадивизия провела 19 перебазирований, при этом покрыла свыше 2000 километров. 7536 боевых вылетов, 263 воздушных боя, 364 сбитых самолета противника — таков итог боевой работы. Свои потери — 66 самолетов и 39 летчиков. Были еще и не боевые потери — 36 самолетов и 6 летчиков. Это как водится. Только с чувством, напоминающим застенчивость, в нашей исторической литературе о потерях — боевых и не боевых — предпочитают помалкивать.

Впрочем, надо полагать, и правильно. На политико-моральное состояние войск подобная информация наводит тоску. А чтобы тоски в боевом коллективе 3-й авиадивизии вообще не было, моральный дух гвардейцев укрепляли опытные специалисты из команды Мех-лиса. Как там получалось в политдонесениях комиссара Стельмащука: в бою потеряли две руки, три ноги, одну голову и выпустили боевой листок…

В дивизии таких «показателей» набиралось значительно больше. Партполитаппарат и работники политотдела, например, с 1 по 13 августа 1944 года добились выпуска 26 боевых листков. Кроме того, они «сделали 19 докладов поэскадрильно и 42 беседы на различные темы»…

В конце февраля 1945 года Василию Сталину пришлось распрощаться с боевыми друзьями — гвардейцами 3-й истребительной. Он получил назначение командовать авиадивизией в воздушной армии С.И. Руденко, действовавшей в составе 1-го Белорусского фронта на Берлинском направлении.

«Выпускник Качинского училища, Василий Иосифович, — пишет маршал авиации Руденко в своих воспоминаниях, — начал войну инспектором-летчиком, под Сталинградом командовал 32-м гвардейским полком, потом 3-й гвардейской дивизией.

В ходе боев под Берлином он возглавил 286-ю истребительную дивизию. За успешные действия был награжден двумя орденами Красного Знамени, орденами Александра Невского и Суворова I степени, польским крестом Грюнвальда».

Я как-то расспрашивал маршала о Василии Сталине и обратил внимание на слова, сказанные Сергеем Игнатьевичем в характеристике его бывшего подчиненного: «Вася был умный парень…»

Запомнилось мне это почти по дословному совпадению другой характеристики Василия, которую дал ему генерал-полковник медицинской службы Е.И. Смирнов, бывший начальник Главного военно-санитарного управления Красной Армии, а после войны министр здравоохранения СССР. Ефим Иванович часто бывал в семье Иосифа Виссарионовича, знал Василия хорошо и вот тоже отметил: «Василий был умный, способный. Но его никто не воспитывал: матери не было, отцу некогда…»

Коль уж зашла речь о воспитании нашего героя, приведу выдержку из письма А.Г. Котова. Как-то Василий завел с другом такой разговор: «Отец на меня жалуется, говорит, что я горяч, не выдержан, веду себя не как положено. А кто в этом виноват? От кого я мог быть хорошо воспитан? Сам он не занимался нашим воспитанием — у него работа. После смерти матери отдал нас на воспитание во второй интернациональный дом — вместе с испанскими детьми. Затем нас воспитывали беззубая немка и рязанский милиционер, который научил меня пить водку и шляться по бабам. Вот и все мое воспитание. Хорошо хоть немного подправила пробелы в этом Качинская школа, где мне не давали поблажек…»

После войны, как рассказывают нынче все, кому не лень, сын Сталина окончательно запил да загулял. Словом, все, как у отпрысков руководящей партийной элиты времен Хрущева-Брежнева, — нынешним-то сам Бог велел!

И все же из песни слова не выкинешь. Да, жил, в святые не вписывался. Но оставался летчик Василий предан боевому братству, своим однокашникам, с кем летал еще в Каче, бесстрашным пилотягам, с кем ходил в атаки по фронтам войны. Не забыл он и Сашку Котова.

После ранения Александр Григорьевич вернулся в родную деревню. Прикованный к постели, он, казалось, навсегда уже был вычеркнут из жизни. Но спустя два года усилием воли Котов сделал первый шаг — ноги ожили. А вскоре его отыскал Василий и вернул в строй, в родную летную стихию.

«Человек он был противоречивый: вспыльчивый, резкий, но добрый, — пишет Александр Григорьевич. — Он терпеть не мог недисциплинированности, разгильдяйства. Многим от него попадало. Но многие товарищи из нашей среды обязаны ему своим ростом».

Замечу, эта характеристика Василия Сталина сделана в годы, когда уже не было ни его грозного отца, ни самого Василия. Врать не требовалось — все уже было развенчано, все оплевано, продано и предано!

Ну а если при жизни Василия — так ли все неправда? Вот, к примеру, из аттестации на комдива Сталина: «За первое полугодие 1946 года проведено 22 летно-тактических учения, все они прошли организованно, без происшествий. В целом дивизия по выполнению плана всех видов учебно-боевой подготовки занимает первое место в корпусе. За время, прошедшее после войны, 286-я дивизия заметно выросла, стала более организованной. Летный состав полностью подготовлен к выполнению боевых задач на средних высотах, 40% летчиков могут летать на больших высотах и в сложных метеоусловиях.

Сам генерал-майор авиации Сталин обладает хорошими организаторскими способностями, оперативно-тактическая подготовка хорошая. Свой боевой опыт умело передает летному составу. В работе энергичен и инициативен, этих же качеств добивается от подчиненных. В своей работе большое внимание уделяет новой технике, нередко подает новаторские мысли и настойчиво проводит их в жизнь. Летную работу организует смело и методически правильно».

В аттестации высказана озабоченность состоянием здоровья Василия Сталина, отмечено, что он вспыльчив, не всегда умеет себя сдерживать, с подчиненными допускает грубость, а иногда слишком доверяет им..

А в общем Василий Иосифович «дисциплинирован, идеологически выдержан, морально устойчив». Вывод: «Занимаемой должности вполне соответствует, может быть назначен на повышение, целесообразно было бы использовать в инспекторском аппарате Главного управления Воздушных Сил Красной Армии».

Аттестация — хоть Героя давай. Написал ее генерал Савицкий.

Позже уже маршал Савицкий в интервью корреспонденту одной из московских газет так охарактеризовал сына Сталина — в тюрьму не примут! Когда маршалу напомнили его былые слова о Василии, он откровенно признался, мол, попробуй напиши на него тогда плохую характеристику.

Евгения Яковлевича понять можно. Интервью он давал в пору гласности и ускорения, а аттестацию — при жизни Сталина. Впрочем, и в культовую эпоху были люди, мыслившие без оглядки, и в те времена существовал нравственный барьер, переступить который соглашался не всякий. Тот же командир 1-го гвардейского истребительного авиакорпуса генерал' Белецкий. Отметив положительные качества полковника Сталина, он закатил в характеристике его столько недостатков, что на целую роту хватило бы, и подчеркнул, что эти недостатки снижают авторитет комдива, что они несовместимы с занимаемой им должностью:

«Недостаточно глубокое изучение людей, а также не всегда серьезный подход к подбору кадров, особенно штабных работников, приводили к частым перемещениям офицерского состава в должностях. Это в достаточной мере не способствовало сколачиванию штабов.

В личной жизни допускает поступки, не совместимые с занимаемой должностью командира дивизии, имелись случаи нетактичного поведения на вечерах летного состава, грубости по отношению к отдельным офицерам, имелся случай легкомысленного поведения — выезд на тракторе с аэродрома в г. Шяуляй с конфликтом и дракой с контрольным постом НКВД…» И т.д.

Генерал Белецкий эту характеристику подписал в конце января 1945 года, когда Василий переходил в корпус Савицкого. Под знаменами Евгения Яковлевича полковник Сталин будет служить полтора года в Германии. Старейший авиационный инженер генерал Печенко припомнит:

«В конце войны у стен Берлина я познакомился с генералом Е.Я. Савицким. Он тогда командовал истребительным корпусом, в состав которого входила дивизия В. Сталина. Савицкий и В. Сталин дружили. В наших разговорах он довольно подробно характеризовал своего подчиненного и друга. Летал В.Сталин смело и охотно, но количество его полетов ограничивалось руководством, хотя никаких указаний со стороны его отца на этот счет не было. По словам Е.Я. Савицкого, В. Сталин обладал хорошими организаторскими способностями и волевыми качествами…»

Дружеские отношения Евгения Яковлевича с Василием сохранятся надолго — до самой смерти Иосифа Сталина…

А пока полковник Сталин принимал вышеназванную дивизию. Началась подготовка к наступательной операции на Берлинском направлении. Острие стрел, начертанных штабистами под Москвой и Сталинградом, наконец-то подтянулось на их картах к столице Германии.

Историки уже завершали счет десяти сталинских ударов, но не шибко-то задумывались о количестве жертв, унесенных ветром второй мировой. Со временем назовут эту цифру — 20 миллионов. Потом прибавят и скажут — 27. А можете больше — кто знает?.. Крупные-то специалисты по триумфу и трагедии Иосифа Сталина еще под столом — путались в соплях. Еще не скоро разберется народ, где правда войны. Будут выходить о ней пухлые лицемерные тома, навязываться в герои бездарные партократы, но не приживется официальная пропаганда к простому солдату. «На войне все не так было!..» — отмахнется он.

Впрочем, еще французский философ Фонтанель заметил: «История есть ложь, о которой договорились историки». Так что, завершая главы о войне и о месте в ней сына Сталина, не будем уподобляться им. И пока специалисты по Великой войне в третий раз переписывают ее историю, сохраним несколько мгновений былого — по рассказам фронтовиков. Ведь жизнь на войне не вписывалась в заданную программу боев, митингов да ликований. Проходят годы — в памяти стираются события, люди, да и сама-то война уже потускнела, а вот какой-то пустячный эпизод, случай как запал в сердце в те давние огневые годы, так и не отпускает, нет-нет, да и разбередит память…

В дни Висло-Одерской операции танковая дивизия, которую прикрывал корпус Савицкого, наступала настолько стремительно, что летчики не успевали даже привязывать командный пункт комкора к какому-либо населенному пункту и перелетали дальше. Именно тогда с Савицким произошел случай, о котором он охотно и подробно рассказывал, но я перескажу его покороче. Итак, летчика-генерала, следовавшего с танкистами, конец боевого дня застал у небольшого польского местечка. Комдив-танкист правил бал и по-хозяйски распорядился с ночлегом:

— Вы, товарищ генерал, со своими людьми располагайтесь вон у того костела, — обратился он к Савицкому, — а мы в этом местечке определимся.

— Хорошо. Только выделите нам для охраны танковый взвод, —предусмотрительно затребовал командир авиакорпуса и вскоре вместе с танкистами подкатил прямо к костелу.

Дверь костела оказалась закрытой, но на стук русских солдат вышел ксендз, и минуту-другую высокие стороны выясняли, на каком языке смогут разговаривать. Ксендз заявил, что русский знает плохо, русские польским не владели, так что переговоры пошли на немецком. Договорились о постое на ночь в коттеджах. Гостеприимный ксендз любезно предложил осмотреть костел, затем поддали как следует, поужинали, ксендз повеселил русских игрой на органе, и все завалились спать.

— Ночь прошла спокойно. Наутро мы уже собирались следовать дальше, — вспоминал Савицкий, — вдруг ксендз спрашивает: “Пан Савицкий, а далеко польские войска?”

Выяснив, что идут, что с нашими войсками наступает Армия Людова, ксендз перешел на шепот и показал на кованую металлическую дверь:

— Как мне быть? Третий день не кормлю, а они молчат…

Оказалось, что в подвале костела сидело человек двести эсэсовцев из дивизии «Мертвая голова».

— Узнали немцы о моих запасах — а в подвале у нас и копченые колбасы, и окорока, и виноградное вино — залезли, перепились. Я тогда их и закрыл. Охранял эсэсовцев один солдат, мы его оглоушили.

Савицкий был немало удивлен дерзкими действиями ксендза, поинтересовался, как же это — святой отец и такое…

— Это, пан Савицкий, совсем просто было, — объяснил ксендз. — Моя Ядвига подошла к солдату, принялась кокетничать, а я куском водопроводной трубы и стукнул немца по голове. Потом мы с Ядвигой связали его…

Оценив находчивость ксендза, русские танкисты поставили танк напротив костела, направили его пушки прямо на выход из подвала и открыли засов. Немцы выбрались наверх, сдав оружие, выстроились. Но тут подъехал командир танковой дивизии и предложил всех пленных загнать снова в подвал — некому было ими заниматься…

— Дверь мы потом заминировали, — вспоминал Савицкий. — Старшему офицеру из команды «Мертвой го-ловы» объяснили, чтоб не вздумал ломиться. А ксендза я попросил собрать на инструктаж всех его работников. Он замялся, засуетился, сказал, мол, один здесь остался. Я тогда напомнил о Ядвиге. И вот пришла удивительной красоты полька… Помню, объявил ей как приказ: “Вход заминирован! Немцев здесь держать до прихода основ-ных сил. За отступление от указаний — смерть!..”

Девушка посмотрела на меня, улыбнулась и по-польски мягко спросила:

— Цо пан мови?..

А что оставалось «мовить» красному генералу?..

Вот еще один пустячный эпизод войны.

Как-то сидим мы с Арсением Васильевичем Ворожейкиным у него на кухне. Принялись за вторую бутылку вина — указы Кремля по пьянке игнорируем. И вот боевой генерал, дважды Герой, передохнув от рассказов о бесконечных воздушных боях, вдруг говорит:

— А послушай, какой у меня в Восточной Пруссии казус получился. Надо же…

Арсений Васильевич усмехнулся чему-то своему, далекому и продолжил:

— Значит, как-то с пилотом Пахомовым — это будущий отец чемпионки мира по танцам на льду — заходим в немецкий дом. Всюду там чистота, порядок идеальный. Смотрим, так по-домашнему плита горит, а на ней кофе горячий. Но, странно, хозяев нет. Осторожно поднимаемся по винтовой лестнице на второй этаж. Наготове оружие: враги ведь вокруг. Уперлись в какую-то дверь и резко открываем ее. Тишина. Тогда переступаем порог и… автоматы наши из рук чуть сами не повырывались. Нет, в нас никто не стрелял. Но оружие против сталинских соколов, скажу тебе, такое заготовили — куда там тот фаустпатрон! Короче, в белоснежной пуховой кровати лежали две красивые девки — в чем мать родила и ноги кверху…

Мы, конечно, остолбенели. Первым пришел в себя Пахомов. Сплюнул, выматерился — мы скатились с лестницы вниз и выскочили из дома.

Вот ведь как пропаганда у немцев работала — так запугать девок! Я, правда, действенность вражьей пропаганды в те минуты не сразу оценил и спросил Пахомыча: «А может, вернемся?..»

Нет, нельзя было возвращаться королям неба к земным утехам. У стен Берлина наши войска готовились к штурму, и этот заключительный аккорд войны командование 1-го Белорусского фронта, судя по всему, намеревалось завершить к очередному празднику — Первомаю.

Готовились с размахом. В те дни нам нечего было канючить: «Хотят ли русские войны…» Хотели! Уже ничто не смогло бы остановить того победного порыва нашей армии, который был выстрадан. Видно, не случайно один из летчиков дивизии Василия Сталина младший лейтенант Никалин заявил: «Нам нужно войти в Берлин первыми! Нам это никто не простит, если мы не войдем первыми. Ведь мы столько воевали, столько пролито крови…»

Перед броском на Берлин мы превосходили противника в людях в 2,5 раза, в артиллерии — в 4, в танках и самоходно-артиллерийских установках — в 4,1 раза, в авиации — в 2,3 раза. Плотность авиации на один километр фронта на направлениях главных ударов составляла более 100 самолетов, а в полосе наступления 5-й ударной и 8-й гвардейской армий 1-го Белорусского фронта достигала 170 самолетов на километр. Чтобы разместить все это хозяйство, а общее число нашей авиации составляло ни много ни мало 7500 боевых машин, было восстановлено и построено заново 290 аэродромов.

И вот 16 апреля 1945 года. На наблюдательном пункте 8-й гвардейской армии собралось руководство 1-го Белорусского фронта во главе с Г.К. Жуковым, членом Военного совета К.Ф. Телегиным и командование этой армии во главе с В.И. Чуйковым. В 3 часа утра начало артподготовки. Почти одновременно над первой и второй полосами обороны противника включились в боевую работу больше 150 самолетов-ночников.

Чем обернулось то наше преимущество перед противником в живой силе и технике, известно — победой. Это потом, лет 20 спустя, солдат-водитель Матюшкин, с кем я обколесил всю Германскую Демократическую Республику, глядя на жизнь немцев, спросит: «Так кто же победил-то — мы или они?..»

А тогда приближалось Первое мая. Традиционно у нас в этот день славословили руководство партии и правительство. То в свою очередь тешило народ тезисами да призывами. В войну это особенно эмоционально получалось. Скажем, так: «Даешь Киев!» И даешь именно к 7-му ноября, а не к 10-му или 11-му того же месяца. Конечно, накладно обходились юбилейные даты — тысячами загубленных жизней расплачивались. Но зато как красиво звучало: «Товарищ Сталин! Докладываем…»

Вот историки до сих пор и спорят: следовало нам брать Берлин к Первомаю или лучше бы подождать чуток? Немцы ведь не остановились у того же Бреста — через неделю под Минском и оказались. А тут какие проблемы? Перекрыл воду — через неделю враги и полезли бы из всех своих дыр да щелей. Город-то был окружен. А в окружении надолго ли хватит продовольствия, боеприпасов?..

Между прочим, Сталин на весь этот треск с победными докладами к светлым датам смотрел без особого восторга. Вот свидетельство маршала Жукова по поводу того же Первомая 1945-го:

«Когда я доложил ему, что, как я и опасался, мы застряли, что немцы сосредоточили силы, оказывают ожесточенное сопротивление и наше продвижение замедлилось, мы все еще не можем прорваться в глубину, Сталин отреагировал на это очень спокойно.

— Ну что ж, — сказал он, — пусть подтягивают резервы, пусть цепляются. Больше перебьете здесь, меньше останется в Берлине.

Такой была его реакция в тот трудный для нас день.

Она осталась такой же и в дальнейшем. Я рассчитывал поначалу, что 1 мая мы уже доложим об окончании боев за Берлин и что об этом можно будет объявить на майском параде. Когда 30 апреля я понял, что сделать этого мы не сможем, я позвонил Сталину и сказал, что нам придется еще дня два провозиться с Берлином. Я ожидал с его стороны недовольства, а может быть, и упреков. Но он против моих ожиданий сказал очень спокойно:

— Ну что ж, пока не сообщим. В это Первое мая все и так будут в хорошем настроении. Позже сообщим. Не надо спешить там, на фронте. Некуда спешить. Берегите людей. Не надо лишних потерь. Один, два, несколько дней не играют теперь большой роли.

Такой была его реакция на мои доклады и в начале боев за Берлин, и в конце их».

Но что уж тут рассуждать-то. 30 апреля в 14 часов 25 минут, как решено считать, наши водрузили над рейхстагом Знамя Победы. Мало кто тогда знал, но именно в этот день готовился к уходу из жизни Адольф Гитлер.

На площадке неподалеку от Бранденбургских ворот стоял самолет командующего 6-м воздушным флотом Грейма. Он прилетел по вызову из Мюнхена вместе с известной летчицей Ганной Рейч, и фюрер мог бы воспользоваться тем самолетом — улететь из Берлина. Но решение было принято иное.

В бункере перед смертью Гитлер еще отметил свадьбу с Евой Браун, поздравил какую-то пару с их золотым юбилеем и написал свое личное завещание. В исторической литературе не часто вспоминают об этом завещании, а документ любопытный. Вот что писал Гитлер перед смертью:

«Хотя в годы борьбы я считал, что не могу взять на себя такую ответственность, как женитьба, теперь перед смертью я решил сделать своей женой женщину, которая после многих лет истинной дружбы приехала по собственному желанию в этот почти окруженный город, чтобы разделить мою судьбу. Она пойдет со мной и на смерть по собственному желанию, как моя жена, и это вознаградит нас за все то, что мы потеряли в результате моего служения германскому народу.

Все мое имущество принадлежит партии или, если она больше не существует, государству. Если государство тоже разгромлено, то нет никакой необходимости давать дальнейшие распоряжения. Картины, приобретенные мной за эти годы, я собирал не для себя лично, а для того, чтобы создать картинную галерею в моем родном городе Линце на Дунае, и я бы очень хотел, чтобы мое желание было выполнено.

Моим душеприказчиком я назначаю своего самого преданного товарища по партии Мартина Бормана. Он имеет право принимать любые решения. Он может передать моим родственникам все, что необходимо для того, чтобы обеспечить им существование, особенно матери моей жены и моим верным работникам — мужчинам и женщинам, которые ему хорошо известны. Большинство из них мои верные секретари — фрау Винтер и другие, которые многие годы помогали мне своей работой. Моя жена и я избрали смерть, чтобы избежать позора падения и капитуляции.

По нашему желанию наши тела должны быть немедленно сожжены в том месте, где я осуществлял большую часть моей ежедневной работы за двенадцать лет службы своему народу.

Берлин, 29 апреля 1945 г. 4.00 Адольф Гитлер Свидетели: Мартин Борман Д-р Геббельс Николас фон Билоу».

Как странно звучит нынче: «Все мое имущество принадлежит партии…» Не правда ли?.. Не откажешь и в мужестве перед уходом из жизни. Или если враг, то он и смерть не может принять мужественно?..

Давно известно — наша пропаганда простая. Совсем простая! Ну, с землей — это у большевиков хорошо получилось. «Власть советам, земля — крестьянам…» Тут ничего не скажешь. Крестьянин в этом быстро разобрался.

А дальше? «Кто не с нами, тот против нас», а раз против, значит, дурак. И пошло! Император Николай II — пьянчужка. Батька Махно — бандюга. Сталин — параноик. Гитлер — псих. О шоке Сталина в начале войны чуть ли не диссертации писали, хотя, как утверждает Жуков, он был растерян всего-то два часа. А Нестор Махно? Повернись судьба его чуть иначе — первым маршалом разве не мог бы стать? И вспоминали бы его лихие атаки на тачанках, и в стратеги бы записали — как фармацевта Якира. Не случайно ведь красные даже наградили Нестора Ивановича своим орденом — Красного Знамени…

Мелькают в памяти имена верховных, генеральных — секретарей, председателей. И вот для всех характерно — ни дневников, ни мемуаров, ни завещаний не оставляли людям. Было одно завещание — в начале 20-х годов. Это по поводу кресла Генсека. Автор завещания тревожился — как оно все обернется без него… Почитайте последние, эпистолярные тома Ленина — там та же тревога о власть предержащих, о системе, рожденной Октябрем: «Система одурачения коммунистических дурачков, имеющих власть, но не умеющих пользоваться ею», «торговый отдел Госбанка… такой же г… бюрократический, как все остальные в РСФСР», «у нас такого г… как ведомства, много», «чистить комг… разгоняя добродетельных коммунистов из правлений, закрывая сонные (и строго коммунистические) предприятия».

Уходя от нас, Ильич предвидел: «В смешанные общества умные капиталисты проведут глупых (честнейших и добродетельнейших) коммунистов и надуют нас, как надувают теперь»…

Как в воду глядел!

Во что же обошлась нам Берлинская операция? Если в цифрах, то вот они. Мы потеряли тогда 102 000 убитыми, почти 305 000 — ранеными и пропавшими без вести. Из техники — 2156 танков и самоходно-артиллерийских установок, 1220 артиллерийских орудий и минометов, 527 самолетов. Это за период с 16 апреля по 8 мая.

8 мая 1945 года в пригороде Берлина — Карлсхорсте был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. До этого, 2 мая, в приказе Верховного Главнокомандующего за овладение Берлином отмечались летчики Главного маршала авиации А.А. Новикова, Главного маршала авиации А.Е. Голованова, генералов С.И. Руденко, С.А. Красовского, Е.Я. Савицкого, Е.М. Белецкого, Г.Н. Тупикова, Е.Ф. Логинова, Г.С. Счетчикова, В.Е. Нестерцева, В.Г. Рязанова, А.В.Утина, Б.К.Токарева, И.В. Крупского, А.З. Каравацкого, И.П. Скока, Б.А. Сиднева, И.М. Дзусова, С.В. Слюсарева, В.М. Забалуева, П.П. Архангельского, Г.И. Комарова, полковников В.И. Сталина, Д.Т. Никишина, А.И. Покрышкина, В.И. Александровича.

Именно 8 мая на КП дивизии Василий Сталин дал последнюю команду подзадержавшемуся в берлинском небе бойцу:

— Возвращайся! Посадку разрешаю. Войны больше нет…

* * *

Всему-то бывает конец — войнам тоже. Но, прежде чем поставить точку в этой главе, расскажу открывшуюся мне не так давно правду о штурме рейхстага.

Несколько лет назад литератор Е. Долматовский предложил обратиться через нашу армейскую газету к тем, кто штурмовал рейхстаг, и припомнить былое. «Певец во стане русских воинов», он собрал потом письма участников штурма, и получилась книга «Автографы Победы». Часть писем была опубликована в газете, многие легли в архив, так и неиспользованные, а потом архив уничтожили. Это просто делается. Сгребается все в мешок — ив огонь. Для приличия составят акт. Со временем и его сожгут. Да и что удивляться — скоро век минет, как этим занимаемся весьма любовно.

Россия горит!..

И все же тогда не все письма были уничтожены. Кое-что я просто никому не показал, и скромные странички из школьных тетрадок уцелели — вырвались из огня, как в том, сорок пятом, их авторы. Сколько уж лет хранятся по-солдатски сложенные треугольники — «мои «неизвестные солдаты»…

Гнездилов, Канакин, Куралесин, Колчунов, Овчинников, Кочегин, Фесенко, Болотов, Семеновский, Куракин, Борисенко, Головко, Волик… Я помню их всех. Они мне бесконечно дороги, так много изведавшие солдаты. В минуты, когда на душе становится горько и отвратно от фальши и лицемерия людей, рвущихся к власти, от бесконечно обманных программ, праздной говорильни и суеты вокруг шаткого, подкрашенного под золото трона, я добираюсь до старых солдатских писем и ищу в них поддержку и помощь…

«Мне шел 17 год — самый цвет юности, которая дается человеку один раз, — пишет бывший сержант Овчинников. — Нас было трое с одного московского двора, мы вместе явились в Киевский райвоенкомат к военкому Матрину и долго уговаривали его отправить нас на фронт — ведь шла война. Наконец военком согласился. Перед проводами, помню, много было материнских слез, только нам было уже не до них. А майор Матрин сказал: “Вы сначала научитесь стрелять и колоть штыком”, — и послал нас на станцию Сурок, в 137-й запасной полк.

И вот ноябрь 1942 года. Николай Алексеев, один мой корешок, с маршевой ротой убыл на Центральный Фронт. Тогда я еще не знал, что он вскоре погибнет. Второй товарищ детства, Сергей Рыбкин, попал под Сталинград — там ему оторвало правую руку. А моя доля выпала на Волховский фронт. В Тихвине я принял боевое крещение, а оттуда маршем мы направились к Синявинским болотам. Там с боями выходила с переднего края 18-я гвардейская дивизия. Она была сильно потрепана, пополнялась, и меня взяли в полковую разведку.

Я не могу рассказать так, как показывают в кино, но вспомнить есть что…

После двух ранений и контузии попал на 1-й Белорусский, был зачислен в 150-ю стрелковую Идрицкую дивизию генерала В.М. Шатилова. С этой дивизией помкомвзвода пулеметной роты я и подошел к Берлину. Помню, штаб разместился в тюрьме, на окраине города. Раз меня вызывают туда, и замполит Петров принимает в комсомол. В заявлении так было и написано: “В Берлин хочу войти комсомольцем”.

И вот последняя преграда — река Шпрее. Ее мы форсировали с ходу, но дальше было очень жарко — шли тяжелые уличные бои. Берлин не Москва, и я забыл названия улиц, да и когда их было запоминать — диски для автомата не успевал заряжать. Командир роты старший лейтенант Манаев всегда был рядом со мной, и когда раскрыли с ним карту, то разобрались, что находимся на улице, слева от которой рейхстаг, а справа «дом Гиммлера». Это было утром 30 апреля.

Я и сейчас не могу описать, каким чудом мы, несколько бойцов, по подвалам и закоулкам Берлина, который горел и весь был в дыму, очутились в «доме Гиммлера». Полетели гранаты, затрещали автоматные очереди. Мне и в детстве-то не приходилось играть в войну в потемках, а там была настоящая война, притом вслепую… Сколько длился бой, не могу сказать. Немцев мы наложили — не сосчитать. На втором этаже из большого зала, помню, с младшим лейтенантом Алексеевым мы наконец увидели и рассмотрели купол рейхстага.

«Дом Гиммлера» был очищен, в нем разместился наш штаб. Тот день, словно вечность, близился к концу, но самое главное оказалось впереди. Младший лейтенант Алексеев — высокого роста, по всему красавец-мужчина, он был на два года старше меня — получил распоряжение собрать гвардейцев. Нас тогда осталось всего восемнадцать человек, и мы выстроились под аркой «дома Гиммлера».

А дальше было так. Пришли комбат Самсонов, замполит Петров и объяснили обстановку: надо, чтобы к 1 мая над рейхстагом развевалось Знамя Победы. Я в строю стоял вторым, Петров приблизился ко мне и сказал: “Дойдешь до рейхстага — будешь Герой”. Я ответил: “Служу Советскому Союзу. Дойду!..”»

Тут я прерву воспоминания помкомвзвода Овчинникова рассказом комбата С.А. Неустроева. Теперь и Степан Андреевич решил сказать правду о том предпраздничном денечке. «Прошло время, — признается он, — и я могу говорить, будучи абсолютно свободным от пристального генеральского надзора».

…Наблюдательный пункт батальона. К Неустроеву туда то и дело летят тревожные распоряжения командира полка полковника Ф.М. Зинченко: «Наступай на рейхстаг! Выходи к нему быстрее», «Ну что, вышел к рейхстагу?.. Когда выйдешь? Ведь он от тебя, Неустроев, близко, рядом совсем…», «Да смотри же, Степан, внимательно. Серый дом с куполами, который тебе мешает, и есть рейхстаг». Но еще две атаки батальона успеха не принесли…

«Около трех часов дня ко мне на НП снова пришел Зинченко и сообщил: “Есть приказ маршала Жукова, в котором объявляется благодарность войскам, водрузившим Знамя Победы, в том числе всем бойцам 171-й и 150-й стрелковых дивизий. В письменном виде приказ маршала Жукова в войска фронта, очевидно, поступит завтра”.

Забегая вперед, скажу, что сам приказ я прочитал уже после боев в Берлине.

В недоумении спросил Федора Матвеевича: “Рейхстаг не взят, знамени на нем нашего нет, а благодарность уже объявили?” “Выходит, так, — ответил Зинченко. — А может, кто-нибудь из наших все-таки вошел в рейхстаг? Может, ты из-за разрывов не заметил, что происходило на ступенях парадного подъезда?”

Точно ответить я затруднялся. “Возможно, кто-то действительно вошел, — мелькнула мысль. — Хотя даже теоретически это маловероятно”. Неразбериха полнейшая.

Тут по телефону на мой наблюдательный пункт позвонил генерал Шатилов и потребовал передать трубку командиру полка Зинченко. И заявил: “Если наших людей в рейхстаге нет и знамя там не установлено, прими все меры, чтобы любой ценой водрузить флаг или хотя бы флажок на колонне парадного подъезда. Любой ценой!”

Сколько мы это уж раз слышали за войну: «Любой ценой». А цена-то бывала, ох, какая страшная.

Выполняя приказ старшего командования, из батальонов Якова Логвиненко, Василия Давыдова и Константина Самсонова стали отправлять с флажками добровольцев-одиночек, храбрейших людей, с задачей установить флажок на колонне парадного подъезда, или на фасадной стене, или на углу здания рейхстага. Где угодно, лишь бы на рейхстаге.

Никто из этих первых не добрался до цели — все погибли. Первым в моем батальоне бежал Петр Пятницкий. Его убило. Окровавленный флажок поднял Петр Щербина. Красную материю размером с носовой платок каждый водружал на своей собственной позиции, там, где его прижало к земле огнем.

Не только из рейхстага, но и справа, из Кроль-оперы, фашисты продолжали хлестать свинцом. Становилось ясно, что посылать еще кого-то бессмысленно. Немцы применили артиллерию и тяжелые минометы. Снаряды с воем пролетали над нами и рвались где-то позади, в районе моста Мольтке, а через него командование срочно перебрасывало к нам для усиления танки, артиллерию и «катюшей».

Со мной на НП находилась группа капитана Макова со знаменем из штаба корпуса. Ей поставил задачу лично комкор генерал Переверткин: докладывать о ходе боя и водрузить флаг корпуса над рейхстагом. Такая же группа, возглавляемая майором Бондарем, ушла в боевые порядки соседней 171-й дивизии и находилась в батальоне Самсонова.

Наступил вечер. Зинченко по телефону объявил: “Через пятнадцать минут атака. Жду доклада из рейхстага”.

Я думал о боеспособности батальона. Командиры рот и взводов имели опыт ведения боев в крупном городе. Они в высшей степени надежны. В успехе штурма почти не сомневался, но смутное беспокойство все же было. Мало ли что может произойти…

Незадолго до этого Военный совет 3-й ударной армии принял решение об учреждении Знамени Победы. Их изготовили девять, по числу дивизий, и пронумеровали. Знамя № 5 досталось 150-й стрелковой Идрицкой дивизии.

Перед атакой по инициативе коммунистов и комсомольцев в батальоне приготовили и свои красные флаги различной величины. Каждое отделение имело их по одному, а то и по два. Теперь десятки флагов развернулись в атакующей цепи. Всем хотелось, чтобы именно его флаг первым оказался на рейхстаге.

Я с наблюдательного пункта видел, как у парадного подъезда взвилась серия зеленых ракет. Значит, батальон ворвался в рейхстаг. Подразделения Давыдова и Самсонова прикрывали фланги справа и слева.

Около 23 часов по берлинскому времени В.Н. Маков доложил генералу Переверткину, что флаг штаба 79-го корпуса установлен на крыше рейхстага.

У меня и сейчас нет причины усомниться в правдивости его доклада. Маков — серьезный и порядочный человек, он не солгал бы. Но вся беда в том, что знамени корпуса на крыше никто не видел. Маков допустил непростительную ошибку: после доклада генералу ушел из рейхстага в штаб корпуса и для охраны флага не оставил ни одного из своих подчиненных. Флаг бесследно исчез. То ли его сбило осколком, то ли сам упал, то ли еще что…

Такова печальная история флага 79-го стрелкового корпуса. Но, несмотря на это, мне жаль, что о группе капитана Макова широко не известно.

…Примерно через час после того, как батальон ворвался в рейхстаг, пришел Зинченко. Полковника интересовало знамя. Я пытался объяснить, что знамен много. Флаг Пятницкого установил Петр Щербина на колонне парадного подъезда, флаг первой роты выставлен в окне, выходящем на Королевскую площадь… Флажки ротные, взводные и отделений — в расположении их позиций.

“Не то говоришь, — резко оборвал меня Зинченко. — Я спрашиваю, где знамя Военного совета армии под номером пять? Я же приказывал начальнику разведки полка капитану Кондрашеву, чтобы Знамя шло в атаку с первой ротой!” — возмущался Федор Матвеевич.

Принялись выяснять. Оказалось, знамя… в штабе полка, в «доме Гиммлера».

Зинченко звонит начальнику штаба майору А.Г. Казакову: “Немедленно организуйте доставку знамени Военного совета в рейхстаг! Направьте его с проверенными, надежными солдатами из взвода разведки”.

Вскоре в вестибюль вбежали разведчики — сержант Егоров и младший сержант Кантария. Развернули алое полотнище — точно, знамя Военного совета 3-й ударной армии под № 5.

Командир полка ставит задачу: “Немедленно на крышу рейхстага, где-нибудь на высоком месте, чтобы было видно издалека, и установите. Да прикрепите покрепче, как бы ветром не сорвало”.

Минут через двадцать ребята вернулись. “В чем дело?” — в голосе полковника прорывается гнев. “Там темно, у нас нет фонарика, мы не нашли выход на крышу”, — подавленно ответил Егоров.

Лучше бы он соврал, ей-богу, придумал бы причину посолиднее.

Федор Матвеевич молчал недолго. Заговорил тихо, выдавливая каждый слог: “Верховное Главнокомандование Вооруженных Сил Советского Союза от имени Коммунистической партии, нашей социалистической Родины и всего советского народа приказало вам водрузить Знамя Победы над Берлином. Этот исторический момент наступил, а вы… не нашли выход на крышу!”

Он повернулся ко мне: “Товарищ комбат (во взвинченном состоянии он меня иначе не величал), обеспечьте водружение Знамени Победы над рейхстагом!”

Приказываю своему заместителю по политической части лейтенанту Алексею Бересту: “Пойдешь вместе с разведчиками и на фронтоне, над парадным подъездом, привяжи знамя, чтобы его не было видно с площади и из «дома Гиммлера»”. А про себя подумал ехидно: «Пусть им полюбуются тыловики и высокое начальство».

Тогда мне сравнялось 22 года, и я не понимал политического значения факта водружения знамени. Считал, как и подобает, наверное, строевому офицеру, главное — взять рейхстаг, а кто будет привязывать на крыше древко — не столь существенно.

Берест, Егоров и Кантария направились к лестнице, ведущей на верхние этажи, им расчищали путь автоматчики из роты Сьянова. Почти сразу же откуда-то сверху послышались стрельба, разрывы гранат, но минуты через две все стихло. Прошло полчаса. Они не возвращались. Мы ждали их внизу, в вестибюле.

Время тянулось издевательски медленно. Ну вот, наконец-то… На лестнице послышались шаги — ровные, спокойные, тяжелые. Так ходит только Берест.

Алексей Прокопьевич доложил: “Знамя установлено на бронзовой конной скульптуре на фронтоне главного подъезда. Привязали ремнями. Не оторвется”.

Признаюсь, в далеком 45-м я и предположить не мог, что спустя годы в литературе, в том числе и исторической, на собраниях и митингах будут писать и говорить примерно следующее: “30 апреля 1945 года Егоров и Кантария водрузили над рейхстагом Знамя Победы. Слава им и ура!” И вот сейчас, на старости лет, задаюсь вопросом: “А не велика ли честь для двух человек?” Ведь это же воля случая, не более, что в историю вошли именно они. Заслуга-то, если разобраться, принадлежит солдатам, сержантам и офицерам трех батальонов, а не двум разведчикам…

Среди них и был забытый всеми сержант Овчинников. Мрачным видением стоял перед ним берлинский рейхстаг. Его гигантские валькирии злобно смотрели на парней с красными полотнищами под гимнастеркой. Но подошел наш танк, и за ним бросилась на штурм очередная команда атакующих. “Фашистам удалось поджечь Т-34. Он запылал, начали рваться патроны, — пишет Александр Евдокимович, — в это время, воспользовавшись дымовой завесой, мы с Алексеевым и выскочили из-под арки «дома Гиммлера» прямо на открытую площадь.

…Кругом все гремело. Простреливался чуть ли не каждый сантиметр. Немцы стреляли по нас картечью даже из зенитных артбатарей. Но я ничего не соображал и жил одной мыслью, что у меня под гимнастеркой стяг Победы! Не обращал внимания на свист пуль, стоны раненых, то по-пластунски, то короткими перебежками я очутился у входа в рейхстаг, недалеко от лестницы и его колонн. Вместе со мной был младший лейтенант Алексеев. Он огляделся и сказал, что только нам двоим удалось проскочить площадь. Стрельба вокруг не прекращалась, было страшно и жутко. Уже перед рывком в рейхстаг я заметил, что за нами бежали еще двое наших — Носов и Дорошенко.

В здании завязался бой. Он был короткий, но жестокий. Дорошенко, сраженный пулей, умер: пуля попала в голову. Носов был весь изранен, а нам удалось добежать до середины зала. В это время в рейхстаг ворвалось еще несколько бойцов. Проскочив по лестнице вверх, мы с Алексеевым очутились на чердаке рейхстага. Но там мы попали как в мышеловку: под куполом был лифт, который немцы прочно опутали железными прутьями. Трижды пытался я пробраться по лифту на крышу — ничего не получилось. А время шло. На чердак вдруг повалил дым, дышать стало нечем. Тогда Алексеев устроился у окна с видом на площадь, а я — с другой стороны.

Наконец снизу по лестнице к нам прибежали трое — два бойца и капитан Неустроев. Комбат выглянул в окно, сказал мне: “Смотри в оба — чтобы муха там не пролетела”, — и скрылся. И вот тут — никогда не забуду! — из люка внизу показалась женская голова. Красивая блондинка смотрела на меня, но она была в эсэсовской форме. На мгновение я даже зажмурился от такой красоты, и вдруг кто-то длинной автоматной очередью прошил ее. Больше никто не появлялся.

А потом нам было хорошо видно, как трое бойцов полезли на купол рейхстага с другой стороны. Младший лейтенант Алексеев что-то быстро написал в блокноте, вырвал листок и сказал: “Ну, сержант, давай в штаб…”

Я выскочил с чердака — везде все трещало, гремело. Где-то уже при выходе, на лестнице, раздался сильный взрыв. Дальше я ничего не помнил… Куда меня отбросило и что со мной было?..

Когда очнулся — над рейхстагом развевалось красное знамя, а возле меня стояли ротный старшина и капитан. Я вернул им тот стяг и сказал, что задание не выполнил. Но комбат успокоил, он сказал мне: “Ты сделал свое дело. Молодец…”

Меня положили на повозку в то самое время, когда наши у рейхстага устроили салют. К небу полетели пилотки. Я сначала подумал, что это птицы, но потом догадался — торжествуют солдаты.

А меня тогда на повозке отправили в санбат…”

Не успел сержант Овчинников оставить свой автограф на стенах рейхстага. Где-то затерялись и обещанные ему награды. В военный госпиталь дошли только три грамоты — одна от маршала Жукова за штурм рейхстага и две от Сталина — за Одер и взятие Берлина.

«Что могу добавить еще о своей нескладной судьбе, — пишет Александр Евдокимович. — Скоро вот День Победы, наш праздник. Раньше я часто бывал в этот день в сквере Большого театра. А теперь меня нет в родной столице, и мой адрес не слишком красивый. Я нахожусь в городке Медынь, п/я 55/4. Овчинников…»

Такой вот получился автограф.

И еще один. «Я знаю, как тяжело далась нам эта победа. И знаю цену жизни, — пишет Борис Федорович Канакин из Пензенской области. — 9 мая 1945 года я тоже оставил свою роспись на рейхстаге. А сейчас в

Балашове заместитель председателя горсовета тов. Поддевалин требует за новоселье в квартире 1000 рублей. Поэтому я живу в землянке, в селе Махалино. Крыша вот-вот рухнет, А очередь на труд и на мир, и на свободу, на равенство все не приходит…»

Письмо это Борис Федорович Канакин писал давно. Не знаю, подошла ли очередь у солдата на свободу и равенство… Вот для землянки его в Берлине — ой, сколько материала было! Та же крыша: содрать с рейхстага — на все бы Махалино хватило…

А в Московитии нынче по новой моде живем. В белокаменной свой мэр, свои префекты. Скоро шерифы появятся. Все как у людей. Только вот в ковбои никто идти не собирается. А мэр наш сидит в доме бывшего генерал-губернатора. Про одного из них рассказал как-то ветеран двух войн — гражданской и Великой Отечественной — Степан Гайворон. Вот что он пишет:

«Мы в то лихолетье жили в Сибири — в Петропавловском уезде Акмолинской области. В 1915 году мой дядя, Ерофей Тимофеевич Гайворон, приехал на побывку в Акмолинск. Тогда же со своей свитой проезжал по селам генерал-губернатор (фамилию его запамятовал). На площади возле волостного управления собрались тысячи людей. Поставили там две юрты, и вот к ним в двенадцать часов дня на тройках подкатили фаэтоны. Генерал-губернатор сошел с брички. Встретил его хлебом и солью волостной старшина.

Я в то время пришел на площадь с дядей, у которого на мундире красовались два Георгиевских креста. Вдруг из свиты губернатора к нам подходит какой-то важный чин и обращается к дяде: “Солдат, вас просит генерал-губернатор к себе…”

Мой дядя был в форме, по-строевому подошел к генералу, доложил по уставу — кто он, а генерал спрашивает, где и за что получил дядя Георгиевские кресты. Потом поинтересовался, в чем он нужду имеет. Дядя ответил, что приехал с фронта на побывку, что у родных избенка плохая. Тогда генерал-губернатор приказал своему адъютанту выдать георгиевскому кавалеру безвозвратно сто рублей, волостному старшине — выдать через лесничество 100 бревен да подвести те бревна из леса всем обществом.

Мой дядя поблагодарил генерала, а потом подошел ко мне и показал четыре четвертных — «катюши». Замечу, водка тогда была 42 копейки бутылка. Так что пошла у нас гулянка на всю улицу!»

Автор этого письма, рассказав о дяде — Георгиевском кавалере и генерал-губернаторе, в конце послания тонко так намекнул: «Вот какое было уважение к фронтовику, защитнику русской земли!..»

Что ж, может, и так. Дело наше военное — самое страшное из искусств. Жизнь — это норма. А мы — вне нормы, около жизни где-то… около смерти. Мы — для страшного дня, для отдачи себя за все! Мой дед, тоже из Акмолинска, тоже Георгиевский кавалер, погиб в первую мировую. Так что же, жизнь свою, выходит, зря загубил?..

Нет. И тогда, в ту мировую, Россия победила бы. Еще полгода — и сложили бы немцы перед нами оружие. И не пришлось бы семьдесят, с лишним лет разрушать все «до основанья», а потом подбирать для России какое-то общечеловеческое лицо. У нашего Отечества всегда было свое лицо — гордое, независимое! За всю русскую историю ни один русский царь не принял чужой веры, никто в чужедальние страны на поклон не ходил…

Многое повидала на своем веку наша земля. Кочевые племена сжигали великолепные храмы, сработанные без единого гвоздя талантливыми русскими мужиками. Надменные покорители с Запада крушили ядрами крепостные стены и башни Пскова, Изборска, Новгорода. Хазары, турки, баскаки, ляхи, немцы… Кого только не манили бескрайние просторы русских равнин. Но гремели колокола в честь побед Александра Невского, Дмитрия Донского, Михаила Кутузова, Александра Суворова, и, как птица Феникс, восставала из пепла Россия!

Не по этому ли поводу сказал однажды князь Кутузов: «Я счастлив, предводительствуя русскими. А мы должны гордиться именем русских, ибо сие имя есть и будет знаменем победы…»

Михаил Илларионович и представить не мог, во что превратят Россию, тысячелетнюю российскую государственность люди с пришлыми идеями, каково будет положение русского народа на его собственной земле… Добросердечный, открытый к болям соседей, он будет ошельмован как «великодержавный шовинист», якобы угрожающий другим народам. «Фашистами», «расистами» примутся крестить русских — тех, кто одержал великую Победу в 1945 году и спас мир от истинных расистов.

Давно ли был тост «за здоровье русского народа»?..

На приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии эти слова произнес Сталин: «Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала… Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь… Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа советскому правительству оказалось решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества — над фашизмом.

Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!»

Среди писем — автографов Победы — я особенно бережно храню один тетрадный листок. Его прислал ветеран-фронтовик Петр Шевцов.

«Мой путь до рейхстага был прост, — вспоминает солдат. — До войны проживал я в Пушкино, в зверосовхозе. Родился в Рязани в двадцать третьем году 22 июня. В сорок первом 1 июля подал заявление и добровольно пошел на фронт. Попал в 17-ю Московскую дивизию ополчения в кавалерийский эскадрон разведки. Под Любанью в начале августа получил первое крещение огнем. 3 октября попал в окружение, вышел из него в Москву 29 октября и пошел обратно — на запад. Наро-Фоминск, Можайск, Темкино, Ржев. Под Орел. Опять Вязьма — там ранило 28 ноября сорок второго. Госпиталь. В апреле попал под Спас-Демьянск. Наступать стали. В августе дошел до Белоруссии. 12 октября сорок третьего участвовал с первой польской дивизией под Ленино. Ранение получил. В декабре — Витебск. Оттуда послали в военное училище в Красноярск, потом Тамбовское самоходное — с марта по сентябрь. Формировка в Пушкино. Правда, дома был целый месяц, как во сне. Потом опять фронт. На Варшаву. Первый город Германии — Арнцвальд, за ним Франкфурт-на-Одере, Шверин, Берлин. Расписался на колонне рейхстага 1 мая в 11 часов дня и пошел дальше, на Эльбу. Там выпустил последний снаряд 3 мая в 21 час. До победы шесть дней не воевал — не с кем было. Встретились с союзниками. 15 сентября 1945 демобилизовали по ранению, их у меня пять. Потом приехал домой в Пушкино, в зверосовхоз. Работаю здесь плотником. 23 года будет на одном месте. Все хорошо. У меня жена, дочь уже работает. Пошел рядовым разведчиком, окончил войну старшиной, командиром САУ-100. Орден Красной Звезды, Отечественной войны. Две медали «За отвагу», за Москву, Варшаву, Берлин. За Победу».

Такое вот письмо — не убавить, не прибавить. А старшина, видно, подумал-подумал и приписал в конце: «Да, от Орловской области до Ржева на пузе все исползал. — И расписался: — Петр Шевцов».

Мало кому известно имя солдата. Нет у него золотых звезд на груди. А чего стоит неизвестный солдат, если он жив?..

Вот и все — с той войной, с рейхстагом, с автографами на стенах его. Лежат в пыльных папках подальше от слишком любопытных всякие там приказы, приговоры, политдонесения. И лекции о русском патриотизме перестали читать. Выходит, не слишком нужны нынче…

К своему первому после войны празднику — Дню Воздушного Флота — летная братва армии-победительницы готовилась на бывших аэродромах «люфтваффе». В Потсдаме только что завершилась встреча глав союзных государств: политики разработали и приняли программу послевоенного устройства мира. И вот одна из первых дружественных встреч: на праздник к русским прикатили представители американской, английской и французской миссий.

Гостей встречали главнокомандующий Группы советских оккупационных войск в Германии маршал Г.К. Жуков, член Военного совета генерал К.Ф. Телегин, командующий 16-й воздушной армией генерал С.И. Руденко. А в это время, перед демонстрацией летного мастерства, напутствовал своих пилотов комдив 286-й истребительной авиадивизии Василий Сталин. В берлинском небе предстояло работать девятке, в которую входили майоры Салахов, Трегубов, Литвиненко, Щербаков, Кошель, капитан Кобисский, старшие лейтенанты Зотов, Мороз и Колышкин. Комдиву 286-й не хотелось оплошать перед вчерашними союзниками, и он просил своих соколов — показать, на что способен Иван.

Но прежде, прямо на летном поле, состоялся показ советской авиационной техники. Комментировать по ходу осмотра боевых машин комдив Сталин поручил полковнику Б.А.Морозову. Врезалась тогда в память Борису Арсентьевичу реплика маршала Чуйкова по поводу нашего штурмовика. «Эта что — броня? — спросил маршал, не то с удивлением, не то с недовольством. — А зачем? Сколько бомб можно было бы подвесить вместо нее!» Действительно, парашют бы вот тоже выкинуть из кабины летчика — еще бы одна бомба прибавилась…

После осмотра техники начали работать в воздухе группы истребителей. Они появлялись над гостевыми трибунами, выполняли лихие маневры и уходили. Вдруг по радио передали желание гостей посмотреть индивидуальный пилотаж. Кто из воздушных бойцов откажется от такого! К своему «яку» рванулся было и Василий Сталин. Но устроители праздника решили показать союзникам мастерство двух комкоров — Савицкого и Захарова.

Первым взлетел генерал Савицкий. Его проход над трибунами по цирковому эффектный — в перевернутом полете, то есть вниз головой — был встречен аплодисментами. Затем генерал выполнил каскад фигур высшего пилотажа, что зрители также оценили по достоинству. Старый шкраб умел пилотировать. Когда он заканчивал работу, с командного пункта передали:

— Первый, вам взлет!..

Эта команда относилась уже к командиру 1-го гвардейского истребительного авиакорпуса генералу Захарову.

— Участник боев в небе Испании, летчик-доброволец в боях китайского народа против японских захватчиков, национальный герой Франции. Георгий Захаров! — информировал гостей диктор.

Но рев мотора появившегося истребителя заглушил и оборвал его речь. Произошло то, что не требовало никаких слов. Весь пилотаж Георгия Нефедовича Захарова зрители сопроводили не выкриками болельщиков стадиона, минуту назад адресованными Савицкому, а мертвой тишиной.

— Летчик от Бога… — произнес тогда кто-то из военачальников, и это, пожалуй, только и позволительно было сказать о работе генерала Захарова в берлинском небе.

Когда пилотаж комкора, казалось, закончился — самолет его боевым разворотом удалился от трибун, — диктор торопливо объявил:

— Внимание, внимание! Дамы и господа, товарищи! Генерал Захаров пилотажную зону еще не покинул…

И тут, действительно, все увидели, как превратившаяся было в точку боевая машина ринулась вниз, затем вышла из пикирования и, прижимаясь к земле, стала на глазах расти. Летчик снизился до того, что его машина летела уже на высоте трибун, потом, резко взмахнув плоскостями, она перевернулась кабиной вниз и так продолжала снижение.

Страшно было видеть человека, повисшего на ремнях, когда под ним от ревущего мотора никла трава. Но вот в какое-то точно рассчитанное мгновение нос самолета чуть приподнялся, и тогда мощный залп бортового оружия истребителя оглушил все окрест. Трассирующие очереди снарядов ушли под углом вверх — в облака…

После импровизированного воздушного парада командование Группы советских оккупационных войск в Германии пригласило гостей на товарищеский ужин. Были приглашены, конечно, и Захаров с Савицким. На всю жизнь запомнится Георгию Нефедовичу высокая оценка его летного мастерства, которую дал в тот вечер маршал Жуков.

— Один брал нахрапом, а другой — культурой, — как бы между прочим заметил он и пожал руку генералу Захарову. А член Военного совета Телегин по-солдатски просто обнял его и предложил гостям тост:

— За русского летчика! За нашего богатыря!..

Однако парады на аэродромах не часты. А будни военного летчика и без войны — постоянная готовность к бою, преодоление стихии, себя… Помню безмятежное напутствие моего аэроклубовского инструктора перед первым самостоятельным полетом: «Жить захочешь — сядешь!»

Не всегда это получалось. Уж по какому случаю — не столь важно, но, как свидетельствовал нарком иностранных дел В.М. Молотов, в дни Потсдамской конференции к Иосифу Виссарионовичу Сталину пришли летчики. «Два-три человека, — рассказывал Вячеслав Михайлович. — Сталин поинтересовался: “Ну как у вас дела?” — “Да вот, — они без особой хитрости говорят, — начались катастрофы”. — “Как катастрофы? Расследовать!” И расследовали. Оказывается, Шахурин договорился с Новиковым. И того, и другого посадили — и наркома, и героя этого, Новикова».

Итак, спустя два месяца после войны, в Потсдаме произошла та беседа Сталина с пилотами.

То, что Сталин много усилий отдавал авиации и разбирался в ней основательно — да только ли в ней! — подтверждают и заместитель наркома авиационной промышленности авиаконструктор А.С. Яковлев, и нарком вооружения Б.Л.Ванников.

«Я помню, как в период испытаний новых самолетов ежедневно в 12 часов ночи готовилась сводка для Сталина о результатах испытательных полетов», — пишет Александр Сергеевич.

Говоря об отношении Сталина к авиационной промышленности, нарком Ванников также подчеркивает, что занимался ею Сталин повседневно, что руководивший тогда этой отраслью Шахурин «бывал у него чаще всех других наркомов, можно сказать, почти каждый день».

Нет, не прав был Павел Рычагов, так, в запальчивости, бросив горькие для Сталина слова обвинения: «Вы заставляете нас летать на гробах!» Напротив, за те «гробы» Сталин снял с должности наркома авиационной промышленности Михаила Кагановича, родного брата Лазаря, и поставил на его место Шахурина. А с августа 1940-го — в интересах дела! — именно Рычагова назначил командовать военно-воздушными силами.

«Сталин изучал ежедневные сводки выпуска самолетов и авиационных двигателей, требуя объяснений и принятия мер в каждом случае отклонений от графика, подробно разбирал вопросы, связанные с созданием новых самолетов и развитием авиационной промышленности», — вспоминает нарком вооружения.

А «гробов», если верить цифрам, именно при Рычагове заметно прибавилось. Так, в 1939 году — с 1 января по 15 мая — в авиационных катастрофах погибло 79 человек, а за неполный квартал 1941-го в два раза больше — 141 человек! Это без войны. Просто так. Земля шибко твердая…

Может, не случайно 12 апреля сорок первого нарком обороны С.К. Тимошенко и начальник Генштаба Г.К. Жуков и написали по этому поводу такой вот приказ: «Главный Военный Совет Красной Армии, разобрав вопрос об авариях и катастрофах в авиации Красной Армии, установил, что аварии не только не уменьшаются, но все более увеличиваются из-за расхлябанности летного и командного состава авиации, ведущей к нарушениям элементарных правил летной службы. Из-за расхлябанности ежедневно при авариях и катастрофах в среднем гибнут 2–3 самолета, что составляет в год 600–900 самолетов».

Нарком Тимошенко приказал снять с поста начальника Главного управления ВВС Красной Армии генерал-лейтенанта П. Рычагова, а группу командиров авиачастей предать суду.

Через месяц нарком подводил итоги боевой подготовки ВВС за зимний период обучения. Сохранилась директива от 17 мая 1941 года под грифом «совершенно секретно». В ней Тимошенко отмечал следующее:

«Боевая подготовка ВВС КА проходила неудовлетворительно. Низкие показатели в боевой подготовке авиачастей Красной Армии сопровождались чрезвычайно большим количеством катастроф и аварий… Основные недостатки боевой подготовки за зимний период: переучивание летного состава на новые типы самолетов проводились медленными темпами; эксплуатация новой материальной части летно-техническим составом освоена слабо; тренировки в пикировании на самолетах СБ и АР-2 проводились неинтенсивно; обучение бомбометанию с пикирования на самолетах Пе-2 и АР-2 не проводилось; летный состав боевому применению — бомбометанию, воздушной стрельбе, высотным и маршрутным полетам обучался совершенно неудовлетворительно; самостоятельный выпуск на боевых самолетах молодого летного состава недопустимо затянулся и не был закончен к концу зимнего периода; подготовка летного состава к слепым и ночным полетам во всех частях ВВС КА была развернута слабо. Слепой налет составил 5,2% к общему налету, ночной — 4,6%…»

Да что «слепой полет» — с декабря 1940-го фигуры высшего пилотажа почти полностью были запрещены и на «Чайках» и на знаменитых «ишачках». Техника эта, казалось бы, была проверена в боях за торжество пролетарского интернационализма, а проку? Немцы уже на заключительном этапе тех же испанских событий — в 1938 году — продемонстрировали нам свой «мессер», который обходил наш И-16 более чем на 100 километров в час! И уже не из пулеметов строчили они по тем же «ишачкам», а вовсю из пушек палили. Однако наркомат авиационной промышленности при Мойсеиче не телился. В конструкторских бюро создавались какие-то одномоторные бомбардировщики якобы дальнего действия — «наутилусы капитана Немо», корпели над аэродинамикой фанерных бипланов со скоростями, действительно, как у ишака. И тогда Сталин собрал руководящих работников наркомата авиационной промышленности и ВВС, всех ведущих авиаконструкторов и поставил задачу — за полтора-два года провести работу по проектированию, постройке, летным испытаниям, доводке и внедрению в серию новых типов боевых самолетов с улучшенными летно-техническими характеристиками.

В 1940 году уже созданы и запускаются в серию истребители Як-1, ЛаГГ-3, МиГ-1. По скорости они обходили «мессера», только вот по «выпуску в свет» не обходили. В 1940 году то, что планировали, — ни один авиационный завод не выполнил. За 1941-й заводы наркомата авиапромышленности недопоставили для боевых частей 1144 самолета!

Одной из причин невыполнения плана, как свидетельствуют архивные документы, являлось отсутствие военных представителей ВВС в самолетостроительных КБ. Это позволяло главным конструкторам передавать самолеты на государственные испытания и в серийное производство без должной отработки, недоведенными, с большим количеством конструктивных недостатков. Шутка ли, испытывать самолет, у которого не три неведомых дороги: «Налево пойдешь — коня потеряешь» и так далее, а все 100! И на всех головы не сносить…

Так, в ходе испытаний по самолетам МиГ-1 и МиГ-3 было выявлено 128 дефектов, по самолету Як-1 — 144 дефекта, а по самолету Пе-2–132!

«Вы заставляете нас летать на гробах…» Нет, этот упрек генерала Рычагова был брошен не по адресу. Исследование архивных материалов свидетельствует об обратном. Командование ВВС принимало и отправляло в авиационные полки необлетанные боевые машины, нередко ссылаясь на… плохую погоду! Например, в конце 1940 года у завода № 1 без облета было принято 122 самолета И-153 и 15 самолетов МиГ-1. За январь-февраль 1941-го — 176 самолетов МиГ-3. Это 40,5 процента — почти половина новых истребителей, поступивших в строевые части.

А как там шло переучивание на новую технику? Вот, скажем, в западных пограничных военных округах к началу войны было 1448 самолетов новых типов. Летать на них обучилось только 208 экипажей, вести боевые действия в сложных метеорологических условиях лишь 4 экипажа. Так же и ночью. Если луна светит вовсю, то те 4 экипажа как-то еще взлетят. А уж в «сложняке» ночью, то есть в облаках, ни один пилот не мог подняться.

Я знал немало летчиков моего поколения, которые за год уверенно утверждались в боевом мастерстве и летали во всех погодных условиях и днем, и ночью. Мы выполняли перехваты с автоматическим наведением на цель — без единой команды по радио, били ракетами и по наземным, и по воздушным целям. Когда готовились воевать с евреями в районе Египта, то такой пилотаж на малой высоте откручивали — аж искры летели! Не случайно мой однополчанин Коля Семенюченко, веселый потомок запорожских казаков, и без войны в Египте боевой орден Красного Знамени заслужил. Он тоже за год прошел всю программу переучивания на истребитель-перехватчик МиГ-21 и стал военным летчиком 1-го класса, а это в авиации знак признания высшего летного мастерства. Между прочим, истребитель наш летал быстрее пули. Секунда — и километр, еще секунда — еще километр. В кабине у пилота было свыше 360 всяких кнопок, тумблеров, приборов… Ничего, одолели.

А что же в 1939-м, парни разве слабее были? 4 летуна на 1448 самолетов!.. Ну, нынче-то понятно. Отдел кадров за бугром, так что первоклассные воздушные бойцы работают сторожами, грузчиками, 500 офицеров за год покончили жизнь самоубийством. Бывший командующий Дальней авиацией генерал-полковник В.B. Peшетников с болью душевной рассказывал мне о застывших на аэродромах ракетоносцах. В полках нет топлива, летные навыки разрушены даже у командиров эскадрилий, и в случае войны взлетать будет некому…

В далеком сорок первом, известно, за один день, 22 июня, 1200 наших самолетов — как корова языком слизала! Генерал Д. Волкогонов во всем Сталина винит, мол, в шоке был несколько дней — вот наших и били. Генерал шарил в библиотеке Иосифа Виссарионовича, в архивах, и как бы не заметил одной тетрадочки с записями чекистов, в которых каждый день Сталина был по минутам расписан.

Вот 21 июня. В кабинете у него почти до полуночи просидели Молотов, Ворошилов, Берия, чуть раньше ушли Тимошенко, Жуков, Буденный, Маленков, Мех-лис. Надо полагать, не в карты дулись. А рано утром, в 5.45 — это 22 июня — Сталин собирает членов Политбюро, высших военачальников. Расходятся все в 16 часов 45 минут.

23 июня. В 3 часа 20 минут первым к Сталину вошел Молотов, через пять минут — Ворошилов и Берия, затем Тимошенко, Ватутин, Кузнецов, Каганович, Жигарев. До половины седьмого работали, а вечером все снова у Сталина. Последними из его кабинета вышли Молотов, Ворошилов, Вознесенский и Берия. Чекисты записали время — 1 час 25 минут 24 июня 1941 года. И так далее.

Нет, Сталин не был в шоке ни в первые дни войны, ни через неделю, ни через месяц, как пишет генерал Волкогонов. В Кремле с 30 июня работал Государственный Комитет обороны (ГКО) и возглавлял его Сталин. В его руках сосредоточилась вся полнота власти в нашем Отечестве, которое он мобилизовывал на разгром врага. Здесь не место рассказывать обо всех кардинальных мероприятиях, проводимых ГКО в период перестройки народного хозяйства на военные рельсы. Назовем только две цифры. За пять месяцев после вероломного нападения немцев на Советский Союз на восток нашей страны было отправлено 1523 промышленных предприятия, большое количество институтов, лабораторий. Одновременно в тыловые районы было эвакуировано более 10 миллионов человек! В первые же дни после образования ГКО вышло постановление «О выработке военно-хозяйственного плана обеспечения обороны страны». Затем — это все в июле! — были постановления о подготовке резервов для армии и флота, об управлении тылом, о выпуске противотанковых и танковых пушек, о развертывании производства бронебойных и зенитных снарядов, о мероприятиях по обеспечению Красной Армии теплыми вещами на зимний период 1941–1942 гг.

1 августа 1941 года вышло постановление ГКО «О строительстве самолета «перехватчик» с реактивными двигателями». Ныне забытый и нигде не упоминаемый документ нашей истории. Постановление по-военному четко излагало программу подготовки боевой машины нового поколения и обязывало наркома тов: Шахурина, директора и главного конструктора завода № 293 тов. Болховитинова спроектировать и построить 5 самолетов «перехватчик» с реактивными двигателями. Обозначались сроки исполнения и конструкторскому бюро, и научно-исследовательским институтам, и наркомату Шахурина. К 5 августа 1941 года НИИ № 3 предписывалось сдать чертежи двигателя наркомату авиационной промышленности. Наркомат обязывали по тем чертежам изготовить детали двигателя, а именно первый комплект — к 12 августа. А к 1 сентября НИИ № 3 совместно с заводом № 293 предстояло уже отработать тот реактивный двигатель. На такое дело наркомату финансов дали распоряжение выделить для наркомата Шахурина 365 миллионов рублей. В постановлении подчеркивалось, что все работы по «перехватчику» должны выполняться «вне всякой очереди за счет всех других работ». Подписал постановление Иосиф Сталин.

Но что это — прямо из «ишачков» да в ракету! — не из мечтаний ли калужского учителя?.. Только неделю назад немцы на Москву устроили налет, от которого произошло 2000 пожаров. Какие тут ракеты!..

И все-таки решение Сталина в те грозные для Отечества дни — строить «перехватчик» с реактивным двигателем исходило из реальных посылок. В Государственный Комитет Обороны из конструкторского бюро В.Ф. Болховитинова поступила заявка с предложением создать самолет «перехватчик» с реактивным двигателем. По своей инициативе над проектом такого истребителя работали два инженера — А.Я. Березняк и А.М. Исаев. «Сталин заинтересовался этим предложением и пожелал встретиться с конструкторами, — вспоминает нарком А.И. Шахурин. — На прием мы явились все вместе… В прежние времена ждать приема у Сталина не приходилось. В назначенный час после доклада Поскребышева вы сразу входили в кабинет. Но был август 1941 года. Время чрезвычайно трудное. Сталин принял нас спустя два часа».

И вот Иосиф Виссарионович задает конструктору Болховитинову лишь один вопрос:

— Вы верите в это дело? Немногословный Виктор Федорович ответил:

— Верю, товарищ Сталин.

— Тогда делайте, но срок на создание опытного образца один месяц.

«Даже по нормам военного времени, — замечает Шахурин, — этого было слишком мало». Но Сталин повторил:

— Да, один месяц — сейчас война…

И поднял руку, как всегда, прощаясь и одновременно освобождая людей. Не с этой ли минуты в небе России открылась новая эра — полета стремительных и грозных ракетоносцев, которым в мире долгое время не было равных…

В сентябре сорок первого — через месяц и десять дней после постановления ГКО — самолет БИ-1, названный по начальным буквам его конструкторов, был готов. Не было только двигателя. Но планер машины уже создали. Для начала его отбуксировали на необходимую высоту с помощью бомбардировщика и там отцепили. Летчик-испытатель Б.Н. Кудрин приземлил аппарат — конструкцию БИ-1 признали годной для полетов.

Одновременно велись работы по наземным и стендовым испытаниям двигательной установки для самолета. К весне 1942-го однокамерный жидкостно-реактивный двигатель прошел первый этап испытаний, а 15 мая в небо поднялся наш первый реактивный истребитель. Испытывал его капитан Г.Я. Бахчиванджи.

Полет завершился благополучно. Григорий Яковлевич поднимал эту машину в воздух еще семь раз. Но 27 марта 1943 года при испытании самолета на максимальной скорости случилось непредвиденное. Летчик погиб…

За рубежом поиски перспективного авиационного двигателя продвигались более успешно. Еще весной 1937-го англичане провели испытание газотурбинного двигателя Френка Уиттла. Вскоре в воздух поднялся и реактивный самолет, управляемый летчиком Сейером.

Итальянцы, единственным форте которых, как заметил император Наполеон, были макароны да музыка, тоже — до войны! — умудрились создать турбореактивный двигатель. Авиаконструкторы Капрони и Кампини построили для того двигателя самолеты, и в 1940 году они начали летать. В декабре 1941-го был совершен даже перелет — по маршруту Милан-Рим.

А что же немцы? Они работали, оставаясь верными себе, неторопливо, наверняка. Газовой турбиной у Хейнкеля занимался доктор Огайн, у Юнкерса — профессор Вагнер и инженер Мюллер, позднее — доктор Франк и инженер Энке. В 1938 году у них появились первые реактивные двигатели, через год первые реактивные самолеты Хе-176 и Хе-178, а в апреле 1941-го прошел испытания реактивный истребитель уже с двумя двигателями — Хе-280.

Спустя годы нарком нашей авиационной промышленности товарищ Шахурин заметит, мол, «опьяненные первыми успехами после нападения на СССР, гитлеровцы упустили время для развертывания этой работы», то есть по выпуску реактивных истребителей и бомбардировщиков. Как сказать. Ведь те же 1800 реактивных «мессеров» немцы не для воздушных парадов наклепали. Свой первый Me-183 конструктор Мессершмитт создал еще в 1941-м — совместно с конструктором Липпишем — и с 1943-го был налажен их серийный выпуск. Затем появился Ме-262 — наиболее удачный истребитель и бомбардировщик с двумя двигателями. Германская авиационная промышленность даже в январе 1945-го выпустила 155 реактивных машин, в феврале — 225, и в марте, и в апреле — и все это списать на «упущенное время»?

Спустя полвека какой секрет из того, что в начале второй мировой, да еще и до начала ее на реактивных машинах летали и немцы, и англичане, и итальянцы. Колдовали на эту тему и у дядюшки Сэма: специалисты фирмы Белл заполучили из Англии чертежи турбореактивного двигателя Уиттла, и группа инженеров-англичан оказывала им техническую помощь в создании самолета нового ₍поколения.

А что же мы? Или при большевиках Бог обделил смекалкой русского мужика?

Генерал-майор инженер Г.А. Печенко всю свою долгую жизнь — а стукнуло ему 9.3 года, когда мы познакомились, — посвятил моторам и двигателям. Григорий Арсентьевич поведал мне об обстановке, которая складывалось у нас в связи с этим делом. Так, еще в начале 1938 года его земляк, харьковский инженер-изобретатель А.М.Люлька предложил проект турбореактивного двигателя. Главное управление авиационной промышленности (ГУАП), получив его проект с положительным заключением и предложением НИИ ВВС о создании конструкторского бюро для постройки реактивного двигателя, повело работу на завал этой идеи. Тогдашний начальник управления, брат Лазаря Кагановича, быстренько собрал расширенное совещание и выступил против проекта. Его поддержал профессор В.В.Уваров. Но специалисты по двигателям не поддались их давлению и согласились с предложением НИИ ВВС. Тогда руководство ГУАП принялось тормозить создание конструкторского бюро по реактивным двигателям. Что тут скажешь? Конечно, пятая колонна!

Работники НИИ ВВС не сдавались — они обратились в суровую инстанцию на Старой площади с просьбой дать указание о создании конструкторского бюро по проектированию и постройке реактивных двигателей на одном из авиазаводов. Тут уж ГУАП отступать было некуда. Но управление Михаила Моисеевича Кагановича делает ход конем: КБ под руководством Люльки создали, только не при авиационном заводе, а на территории Кировского, в Ленинграде, который к авиационной промышленности не имел никакого отношения. Было там опытно-конструкторское бюро, в котором придумывали для тяжелых бомбардировщиков какой-то паровой двигатель — еще Серго Орджоникидзе организовал. Основными агрегатами такого двигателя должны были стать паровая турбина и охладитель пара. Как на паровозе Стеффенсона: кидай дрова в топку и… полетели, погудели! Однако директор Кировского завода товарищ И.М. Зальцман видел в этом большое будущее авиации: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» Так что конструкторское бюро Люльки осталось неприкаянным.

«Руководство НИИ ВВС, — вспоминал генерал Печенко, — предложило мне съездить на завод Кирова и ознакомить там начальство с решением ЦК, а заодно выяснить возможность завода в изготовлении деталей реактивного двигателя для конструкторского бюро Люльки. Парторг ЦК партии на заводе товарищ Ефремов после нашей встречи поручил комсомольцам взять шефство над новым КБ. Работа сдвинулась с места, и перед войной двигатель уже был в сборке, готовился к испытанию…»

«Ну, а дальше?» — спросит читатель. А дальше война. Она, естественно, все и списала. Эшелон, с которым эвакуировалось конструкторское бюро Люльки, попал под бомбежку. После этого новый двигатель где-то затерялся, да и все конструкторы разъехались в разные стороны, на разные предприятия.

«Сам Люлька, — рассказывал Григорий Арсентьевич, — попал в КБ танкового завода. Свои координаты по условиям военного времени сообщить не мог. Только случайно, будучи в командировке в одном зауральском городке, я встретил Архипа Михайловича…»

…Летом 1942-го, месяц спустя после полета капитана Бахчиванджи на истребителе с жидкостно-реактивным двигателем, Государственный Комитет Обороны принял решение о постройке самолета-перехватчика с воздушно-реактивным двигателем конструкций Костикова. Так же, как для самолета Болховитинова, наркомату авиационной промышленности выделялись деньги из резервного фонда СНК СССР. Шахурину и директору завода № 156 НКАП Ржищеву предписывалось организовать опытно-конструкторское бюро Костикова с опытным цехом при нем, определялись сроки постройки первого варианта перехватчика — 15 марта 1943 года.

Необходимость создания боевых самолетов с реактивными двигателями становилась все очевидней. Наша разведка получала сведения о зарубежных самолетах-снарядах, ракетах, реактивных истребителях-перехватчиках. Было известно, что и американцы склепали свой реактивный аппарат под названием «Воздушная комета» Р-59. Англичане после своего опытного «Глостера» в марте 1943-го подняли в небо очередной самолет — «Метеор». Он был уже с двумя реактивными двигателями и хотя не слишком активно, но стал участвовать в боях против германских «люфтваффе», а с баз Южной Англии действовать даже против самолетов-снарядов.

Авиаконструктор А.С. Яковлев, вспоминая те годы, заметит, что на протяжении всей войны он и его коллеги не раз говорили о необходимости перспективных работ по реактивной технике: «Мы неоднократно ставили этот вопрос в наркомате. Однако каждый раз нам отвечали, что главное сейчас — обеспечить выпуск максимального количества боевых самолетов». В наркомате считали, что «перспектива подождет…»

Вот тут, кажется, самый подходящий момент рассказать одну любопытную историю. Все документы по ней проходили с грифом «совершенно секретно», поэтому мало кто знал суть дела.

Небольшое предисловие. Однажды я взял курс в столицу Украины — страну с некоторых пор с этаким холодком официальной душевности. Скорым поездом из «Московитии» по маршруту с привычными и близкими сердцу названиями станций, несмотря на суровость хлопцев на границе двух братских государств, я добираюсь до «матери городов русских».

И вот я уже у заслуженной артистки республики Людмилы Джигуль. С первых же минут знакомства мы словно давние друзья! Говорим обо всем — о компрадорской власти, бедствии народа, продажных демократах… Потом отбрасываем все это, словно бесовское наваждение, и Людмила Ивановна читает стихи Марины Цветаевой. По признанию сестры большого русского поэта, Анастасии Ивановны Цветаевой, никто лучше киевлянки Джигуль не мог передать дыхание поэтических строк Марины.

С семьей Цветаевых я знаком уже больше 30 лет. Бережно храню фамильный цветаевский крест-распятие, который мне подарила дочь Марины Ивановны — Ариадна Сергеевна. Сын Цветаевой, Георгий, в годы войны пропал без вести. Никто не знал о его судьбе. Висел над ним злой навет, мол, удрал он к фашистам: Цветаевы-де все такие — эмигранты, враги народа… Долгий поиск привел меня к строке боевых потерь одного стрелкового полка. Там значилось, что в июле 1944-го красноармеец Г.С. Эфрон (Георгий носил фамилию отца) убыл в такой-то медсанбат по тяжелому ранению. С глубоким волнением встретила это сообщение Ариадна Сергеевна и в знак признательности вручила мне тогда памятный крест из Палестины — от гроба Господня.

Пройдет еще несколько лет поиска, и над могилой неизвестного солдата, у деревни Друйка, где насмерть дрался батальон Георгия, будет установлен памятник. Долгие годы стояла там пирамидка с красной звездой — в изголовье сына Марины Цветаевой…

Людмила Ивановна слушала рассказ о моем поиске, искренне переживала превратности судьбы семьи Цветаевых, а потом вдруг спросила:

— Хотите познакомиться с женой летчика-испытателя Супруна?

— Степана, дважды Героя Советского Союза? — уточнил я.

— Нет, его брата, Федора Павловича Супруна…

И вот в течение месяца, точно в назначенное время, я являюсь с окраины Киева на Печерск, где в одном из старинных домов меня встречает обаятельнейшая из женщин — Тамара Васильевна. Любезно вручая мне семейный архив Супрунов, она всякий раз деликатно оставляет меня над бумагами, а сама принимается готовить то галушки по-украински, то свой фирменный салат под великолепную самогонку. Затаив дыхание, я перебираю сотни документов, донесений, докладов, фотографий… Я не могу пропустить ни одной строки дневниковой хроники летчика-испытателя Федора Супруна, ни одной из сохранившихся записей, сделанных порой на случайных клочках школьных тетрадей, блокнотов.

И так день за днем раскрывалось тайное, мало кому ведомое, что еще долго после той истории, к которой пора приступить, не давало покоя компетентным органам, а следовательно и тому, кто был непосредственно причастен к ней…

Дело, о котором пойдет речь, увенчалось в свое время правительственными наградами. Высокими — по рангу — для чиновников высоких ведомств и скромной «Красной Звездой» — неизвестному миру майору. Именно он сделал то, о чем долгие годы молчали, что так и осталось бы неизвестным, если бы не одно качество, одна черта того майора — педантичность, дивная даже для вышколенных профессиональных разведчиков.

Сразу скажу: в расшифровке многих документов и записей Федора Супруна мне помогла его верный друг Тамара Васильевна.

Итак, весна 1943 года. Американцы начали поставлять нам по ленд-лизу истребитель «Аэрокобра Р-39» (Белл). Проще — «кобру». Сами они предпочитали другие самолеты — «лайтинг», «мустанг», «тандерболт». Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят (пока пахать на нем не начнешь…). А вот на полях воздушных тот конь, как выяснилось, хромал на все четыре ноги!

Нельзя, конечно, хулить все только за то, что оно американское. На «кобре» неплохо, например, было придумано трехколесное шасси с носовым колесом. На рулежке и взлете мотор перед глазами не торчал, он стоял за кабиной летчика, так что получался хороший обзор — словно в партере сидишь — рули без помех хоть до самого Парижа. И все же спотыкался чужеземный конь на каждом шагу — ив воздухе, и на земле. Ну, взять хотя бы узлы крепления тех же шасси — они то и дело трещали особенно при работе с неподготовленных площадок и в распутицу. А много ли у нас в войну было бетонных-то полос на полях российских?..

Опять же хвост у «кобры» — непонятно, для кого рассчитывали его американские специалисты. При выводе из пикирования пилот потянул машину чуть поэнергичней — горизонтальное оперение в стороны, хвост скрутился, как у мокрого петуха — падай, милок, отлетался!..

А двигатель… То его заклинит в полете, то он загорится ни с того ни с сего. Конечно, и у нас случались пожары в воздухе. Но на «кобре» тягу управления рулями высоты пристроили почему-то вдоль движка, и от огня она легко перегорала. Ну, а без руля высоты — т.е. без хвоста — даже ворона не полетит.

Еще в Америке додумались: трансмиссионный вал от двигателя до выносного редуктора винта провели на «кобре» под полом кабины летчика — между ног. Когда вал разрушался — бойца мгновенно убивало. Этакая средневековая казнь…

Ну и главное. «Кобра» имела особенность совершенно непроизвольно срываться в штопор. Вывод из него был весьма затруднителен. Пилоты, как правило, погибали. В НИИ ВВС на этой каракатице разбились два опытнейших летчика-испытателя — К. Груздев и К. Овчинников. Так что же было делать? Все-таки воевать с немцами или считать гробы во имя «технического прогресса» любезного дядюшки Сэма?..

Руководство научно-исследовательского института направило за океан американской фирме «Белл Эйркрафт Корпорэйшн» рекламации. Вскоре из Штатов в Москву прилетели инженеры с одним из конструкторов «кобры». Американцы не очень поверили нареканиям русских. Как, мол, так, да не может такого быть — американская техника лучшая в мире! И уже свой гимн готовы были затянуть — со слезой: «Америго, Америго…» Тогда наши предложили джентльменам прокатиться в боевые полки — ознакомиться с обстоятельствами летных происшествий не по бумагам, а послушать, что там скажут. Понятно, за ними ринулся косяк особистов, по-литкомиссаров — эти шныряли, где надо и где не надо, бдительность летной братвы блюли! А что было терять-то бойцам? Или задницу заморским гостям лизать — любимое занятие российских демократов! — или кости боевых друзей собирать от полетов на той «кобре». Так что по-русски выложили правду-матку пилоты, и представители фирмы «Белл Эйркрафт Корпорэйшн», пообещав устранить конструктивно-производственные дефекты своей недоделанной «кобры», отчалили восвояси.

В декабре 1943 года от той фирмы летит в заснеженные края России сообщение: готово! Фирма просила прислать летчика и инженера, чтобы те посмотрели на месте и убедились, какую великолепную машину сделали американцы для русского Ивана. Называли они свою доработанную машину уже не просто «кобра», а «королевская кобра»!

17 февраля 1944-го транспортный самолетишко Ли-2 взял курс на восток. В Америку летели группа наших нефтяников, сотрудник торгпредства и два испытателя из НИИ ВВС — А.Г. Кочетков и Ф.П. Супрун. Андрею Кочеткову предстояло полетать на том «королевском» змее, а Федор Супрун должен был выступать в качестве ведущего инженера, а заодно и переводчика.

Тут следует кое-что пояснить. Федор Павлович Супрун, брат выдающегося летчика-испытателя, дважды Героя Советского Союза Степана Супруна, переводчиком оказался не случайно, он в совершенстве знал английский. Еще в 1911 году их отец, Павел Михайлович, оставил родную Сумщину и отправился по вербовке в Канаду. Откровенно-то говоря, слесарю-механику Харитоньевского сахарного завода просто необходимо было укатить из России куда-нибудь подальше. В годы смуты после японской войны сумские мужики подпалили несколько помещичьих имений, и жандармы кое-кого арестовали. Павел Михайлович был одним их тех, кто подпустил толстосумам красного петуха, так что от родных берегов он отчалил очень даже вовремя.

В городке Виннипег механик Супрун устроился чернорабочим на кирпичный завод. Работал он много, копил деньги, а по вечерам ходил в школу — учился выговаривать по-чужому всякие слова.

Через два года Павел Михайлович с большим трудом собрал необходимые деньги, купил в пароходстве «шифскарту» для своей любимой жинки Прасковьи и трех сыновей — Григория, Степана и Федора. Долго ли, коротко ли, но они добрались до Виннипега и прожили там больше десяти лет. Феде, младшему из братьев, когда он ступил на землю Канады, было три годика, а когда семья отправилась назад, в Россию, уже тринадцать. Так что английским языком инженер-майор Федор Супрун владел не хуже, чем русским.

…По северной перегоночной трассе — через Красноярск, Якутск, Чукотку — пробивался транспортный самолетишко в Америку. Каждый командировочный из важных советских ведомств летел по своим чрезвычайно важным делам, и кто бы знал, с каким заданием были отправлены в Штаты два летуна и как аукнется потом этот их маршрут в кремлевских стенах…

«Кобра королевская»… Ее, конечно, следовало укротить — шла война. Однако у двух наших пилотяг было задание и поважнее того укрощения. Спустя годы уже не летчик-инженер, а профессиональный разведчик полковник Ф.Н. Супрун припомнит, какое «четкое указание относительно сути нашего задания» дал перед отправкой в США заместитель главкома ВВС генерал А.К. Репин.

В Уэлькале более недели они ожидали летной погоды. Когда же проскочили Берингов пролив и приземлились в Фербенксе — американском аэродроме на Аляске, — пассажиры краснозвездного Ли-2 распрощались: каждый отправился в своем направлении, а испытателей Супруна и Кочеткова пригласили в военную администрацию.

— Нас ввели в комнату, где было сооружение наподобие стойла, ― рассказывает Федор Павлович, — усадили там и принялись фотографировать в профиль и анфас при зафиксированном положении головы. Будто уголовников…

От Фербенкса на военно-транспортном самолете С-47 Супруна и Кочеткова доставили на аэродром канадского городка Эдмонтон. Здесь в офицерской гостинице им предстояло заночевать, и с воспоминаниями о детстве, некогда проведенном в Канаде, Федор Павлович уснул.

Пробуждение было тяжелым: у обоих трещала голова, оба пошатывались. С чего бы?.. Причина головной боли вскоре выяснилась: когда пилоты стали одеваться, то обнаружили, что подкладка их кителей в ряде мест оказалась подпоротой. Стало быть, парни из местных компетентных органов уже поработали: сначала наших усыпили, а потом проверили — не везут ли они из России что-нибудь такое, что подорвало бы завоевания их неповторимой демократии.

— Жаль было кителей. Сшили-то их нам в самом образцовом военном ателье, — смеясь над американскими «штирлицами», будет вспоминать потом Федор Павлович.

Но такая встреча с союзниками оказалась только разминкой. Еще немало подобных ситуаций предстояло выдержать посланцам Москвы. Однако как в ободранных кителях представлять им великую державу? Руководство государственной закупочной комиссии Советского Союза в США подсказало, где сшить новые военные костюмы — в ателье для русских офицеров. Там закройщик, спросив фамилии заказчиков, записал их в свой талмуд и куда-то исчез. Вернулся он с какой-то карточкой и обратился к Федору Павловичу:

— Вы у нас уже заказывали костюм?

Супрун, естественно, удивился вопросу портного. Но тот — в доказательство — протянул ему документ.

— Как же так? Вот она, ваша карточка!..

Ну что ты скажешь!.. Как выяснилось, еще в 1936 году здесь был брат Федора Павловича — Степан, когда наша делегация закупала авиационные моторы для «испанцев». Антропометрические данные, как известно, важный элемент при составлении «словесного портрета», и вот, пожалуйста — бдительный закройщик засек габариты русского летчика, и уже восемь лет хранятся те сведения как досье в КГБ.

— Зачем вам это? — с укоризной спросил Федор Павлович незадачливого портняжку.

Тот покраснел, потупил взор, но русский весело разрядил неловкую обстановку:

— Сэр, измеряйте мои данные. Пополните свою коллекцию. Авось, кому-то пригодится…

Подобные «коллекционеры», любители и профессионалы высокого класса, будут сопровождать наших пилотов на каждом шагу. «Американская разведка постоянно следила за нами. Нас всюду подслушивали — ив номерах гостиниц, и в офисе, где мы работали. Вокруг нас крутились осведомители, под всякими предлогами; чтобы спровоцировать, нам подсовывали красивых девушек… — это из личных записей полковника Супруна, которые он делал не для семинара по марксо-ленинской подготовке: — В Америке очень модное слово «свобода». Мы слышали это слово довольно часто. Говори, что хочешь. Делай, что хочешь. Но на самом деле все, оказывается, совсем не так… Все имеет как бы две стороны — внешнюю и истинную. Одну — бросающуюся в глаза с первого взгляда, и другую — открывающуюся потом, при более близком знакомстве. И живут так американские обыватели с единственной целью — как бы побольше заработать…»

16 марта 1944 года Супрун и Кочетков уже в Вашингтоне. Оба уверены, что все вопросы, связанные с испытанием нового самолета, командованием двух сторон решены и осталось лишь приступить к работе. Но не тут-то было. Потребовалось больше двух недель утомительного ожидания, прежде чем Пентагон спустил со своих сиятельных высот окончательное разрешение доводить «кобру» до ума.

Наконец-то наших испытателей принял президент корпорации «Белл Эйркрафт Корпорэйшн» господин Лоренс Д.Белл. Принял прямо на заводе, который находился в местечке Ниагара-Фоле, пригороде Буффало. Пожав русским руки, босс грохнулся в мягкое кресло — и лапти на стол! Это надо было понимать, как особое доверие к «своим парням».

— Я разрешаю вам называть меня не мистером Бел- лом, а просто Лэрри, — работал под простака шеф «Эйркрафт Корпорэйшн».

Стало быть, и нашим следовало отступить от официоза. «Как же назваться этому Лэрри? — прикидывал Федор Павлович, — «просто Федя»? А поймет ли?»…

— Зовите меня просто Фред, — предложил он и тут же перекрестил Андрея Григорьевича: — А ты будешь Генри.

— Итак, резюме: Лэрри, Генри и Фред, — заключил Белл. — О'кэй?

— О'кэй! — радостно вставил Генри Кочетков. По-английски Андрей Григорьевич никаких слов больше не знал. Правда, спустя шесть месяцев, оставляя Америку, он несколько обогатил свой лексикон, добавив к бодрому «о'кэй» более прозаическое: «рашен пайлот»! Что означало: «Я русский летчик» — и этим, мол, все сказано, будьте здоровы…

На следующий день ведущий инженер фирмы У. Хеслер по-хозяйски провел Супруна и Кочеткова по всем помещениям испытательной станции, показал ангар, лаборатории, мастерские, летную комнату и офис для их работы. В ангаре тут и там стояли десятка два самолетов разных типов, а в углу, за брезентовой ширмой, таилось, видимо, нечто секретное. Охранял то «нечто» здоровенный негр-полицейский.

Здесь же, в ангаре, русские увидели и «королевскую кобру», которую им предстояло испытать. Вместе с Хеслером они составили программу летных испытаний: четыре ознакомительных полета, затем полеты на определение максимальной скорости на различных высотах, дальности, скороподъемности машины, полеты на штопор, стрельбу по воздушным и наземным целям. Для воздушного боя очень важно было определить радиус виражей и маневренные свойства самолета, так что решили провести и несколько воздушных боев с истребителями Р-39, Р-51 В, F-4 F и Р-38. Понятно, без стрельбы. Всего — 61 полет.

После этого мистер Белл пригласил «просто Фреда» и «просто Генри» на встречу с ведущими инженерами фирмы и представителем Пентагона майором Мило Миллером (заметим сразу, майор этот будет больше мешать в работе, чем помогать). И вот президент опять уложил свои ноги на стол, представил русских летчиков-испытателей и просил всех любить да жаловать их, а русских — чувствовать себя в Америке, как дома и «даже лучше, чем дома!»

Эту домашнюю теплоту и душевность американских нравов Фред и Генри ощутили сразу же после непринужденной встречи с шефом. Их завели в строго охраняемое помещение и там, не слишком церемонясь, сняли у каждого отпечатки пальцев.

— Хорошо, что разуваться не пришлось. Еще ведь десять пальцев на ногах осталось! — посмеялся тогда Андрей Григорьевич.

Но неприятный холодок от такой процедуры пробежал в душе, и скрыть его было не просто.

Да не только все эти полицейские приколы обескураживали Супруна и Кочеткова с первых дней работы на аэродроме Ниагара-Фолc.

— Почти все вели себя в отношении нас настороженно. Некоторые даже уклонялись от разговоров, а если вынуждены были отвечать, то пристально вглядывались в нас и бросали отрывистые односложные фразы, — вспоминал Федор Павлович начало работы с американскими коллегами.

От контакта с ними, от окружающей обстановки зависел успех дела, поэтому Супрун и Кочетков старались понять американцев.

— Скажем, они любили похлопать один другого по плечу. И мы начали это делать. Разговаривая, они громко смеялись. И мы стали громко смеяться. Большинство из них хранило как сувенир бумажный доллар. И мы завели такую игрушку. Стоило кому-то попросить наш автограф — мы охотно давали, но тут же протягивали свой денежный знак: «Пиши, парень».

Постепенно лед недоверия к русским начал таять. В разговорах наедине американцы признавались Фреду и Генри, что немало наслушались о России чудовищных историй. Один летчик-испытатель искренне признался, что был убежден, будто русские — людоеды, что у них общие жены и спят они под одним одеялом…

Пропаганда в Штатах работала неплохо.

А летчик-инженер Супрун тоже записывал в своем карманном блокнотике, что видел в Америке, что его удивляло, что обескураживало. Любил майор Супрун порядок во всем, был всегда пунктуальным и точным. Не случайно все записи его и сохранились, хотя полвека минуло. Не все, конечно, расшифруешь без автора, не все ясно, что счел важным для себя пометить Федор Павлович, однако и за скупыми строками его записей нескрываема динамика и напряжение тех давних дней.

6.4.44. Встреча с Роджерсом — не авиаспециалист. Корреспондент. Ниагарский водопад… Полициант проводил пацанов в школу. Фонограф. Разговор о евреях…

13.4.44. Первый день прекрасная погода. Занятия по вооружению М-4. Взгляды на истребительную авиацию.

15.4.44. Знакомство с заводскими инженерами и военными. Тосты за Сталина, СССР, ВВС Красной Армии. За нас.

18.4.44. Полет на самолете С-78 с мотором Уасов. Я ознакомился с местностью. Проверка Р-39.

21.4.44. Организовывали полет на Р-63 весь день. В конце дня А.Г. сделал первый полет. Все удачно.

28.4.44. Полеты на пилотаж, штопор (25,7% САХ).

29.4.44. Сегодня опять полет на штопор при 27,2% САХ. Плоский штопор. А.Г. выпрыгнул с парашютом. Молодец. Счастливо. Я очень волновался. Совещание по этому поводу.

Что за разговор был у полицианта с Фредом о евреях — кто знает. А вот запись о пушке М-4 калибра 37-мм кое-что прояснила. Дело в том, что американцы на всех серийных истребителях устанавливали пулеметы калибра 12,7 мм — за исключением Р-39, Р-63 и Р-61. Они считали, что с дальних дистанций прицельный огонь из пушки вести невозможно, а если ударить из нее с близкой дистанции — самому достанется. Поэтому Райт-Филд настаивал на снятии М-4 с «королевской кобры».

А тут еще летчик-испытатель Джон Вернер погиб — при стрельбе по наземному щиту. Потом выяснилось, что причиной катастрофы оказался отрыв лопасти винта при выводе из пикирования, и пушка М-4 была вовсе ни при чем. Но как было объяснить фирме Белл и Военному Департаменту США, что нашим истребителям для воздушного боя больше подходила именно мощная 37-миллиметровая пушка, а не трещетки-пулеметы, что и тактика боя у нас совершенно иная.

Пролетел апрель. Уже не экзотической диковинкой стал для «ращен пайлот» Ниагарский водопад, а просто пилотажной зоной — местом, где предстояло укротить «королевскую кобру». Когда Кочетков взлетал и приземлялся, Супрун непременно находился на стартовом командном пункте — руководил полетами. Радиосвязь вели по-русски. Но вскоре Андрей Григорьевич освоился и на запросы американских диспетчеров —впопад или не очень — бойко отвечал своей знаменитой фразой: «Рашен пайлот о'кэй!»

Не слишком о'кэй у русского пилота получилось в полете субботним деньком, 29 апреля. В тот раз решено было лететь без боекомплекта — как бы после боевой работы. На фронте наши воздушные бойцы, как говорится, на собственной шкуре проверили характер «кобры». Пройдет летчик сквозь зенитный огонь противника, отработает по танковой колонне или срежет в поединке «мессера» — домой возвращается с победой, ликуя, и вдруг — на тебе! — где-то на подходе, а то и прямо над аэродромом грохается вместе с «коброй» оземь…

Как выяснилось, дело было в нарушении центровки самолета. Загруженная боекомплектом, «кобра» летит да хвостом помахивает, а расстрелял боец снаряды — «кобра» срывалась в штопор. Да не простой, а плоский! Получалось, что лучше и не стрелять вовсе. Катай ту пушку по небу вместе с ее снарядами — вроде бы и делом занят. Однако Ивану такой ленд-лиз не подходил — горела Россия…

Вот и думали, и рассчитывали на земле все до мелочей летчики-испытатели Супрун и Кочетков, чтобы затем проверить машину в воздухе да исключить потери наших воздушных бойцов.

29 апреля в полете у Кочеткова сначала все шло хорошо, как по плану: машина слушалась рулей и по воле летчика выходила из штопора. Но вот Александр Григорьевич доложил, что будет выполнять три витка влево, и радиосвязь на том прекратилась… Такие мгновенья на аэродроме кажутся вечностью, от такого на глазах седели мужественные пилотяги…

— Падает самолет! — наконец услышал Супрун чье-то тревожное сообщение. Через минуту: — Летчик с парашютом. Сектор…

К месту падения «кобры» тут же двинулась вереница автомашин. А по радио (как потом выяснилось, связь держал полицейский) последовало уточнение:

— Нахожусь с летчиком. Говорит: «Рашен пайлот!»

«Кобра» шмякнулась неподалеку от Ниагарского водопада и разлетелась вдребезги…

В тот же день на аэродроме Ниагара-Фолc состоялось совещание. Андрей Григорьевич подробно докладывал о случившемся. О том, как после третьего витка штопора «кобра» перестала слушаться рулей и завертелась, как-то необычно, судорожно вскидывая нос к самому горизонту. Летчик сделал все, что мог, чтобы вывести машину из штопора, использовал даже тягу двигателя, но безуспешно. Только после двадцатого витка он принял решение покинуть неуправляемый самолет…

Что и говорить, не часто русский Иван зависал с парашютом над Ниагарским водопадом. Так что фирма «Ирвинг» отметила это событие торжественным приемом наших испытателей, на котором Андрею Григорьевичу был вручен персональный знак с его фамилией и датой — 29.4.44 г.

Как-то само собой после того прыжка потеплели отношения к двум русским американских испытателей и аэродромной обслуги. Многие подробно расспрашивали Кочеткова о случившемся, поздравляли с благополучным исходом. Уж от этой ли теплоты или по другим причинам, но в блокноте у Федора Павловича появилась такая запись: «21.5.44. День теплый. Получили сообщение, что к нам едут пять девушек из Колумбийского университета. Хотят жениться. Им рекомендовал меня Родзевич Е.В. из Нью-Йорка. Старается парень…»

Через полмесяца запись торопливая, восторженная, но по другому поводу: «Сегодня утром 2-й фронт. Какая радость!..» И рядом другие строки: «Проталкиваю с большим трудом наши вопросы». «Утром получили сообщение, что Александру Григорьевичу нужно выезжать в Вашингтон, а затем лететь в Фербенкс (Аляска). Я отделался. Нужно закончить свои задачи «московские», а не «местные».

Да, долгожданный фронт открылся. До конца войны оставалось меньше года, и, откровенно-то говоря, наши обошлись бы уже и без этих «кобр». Так что за сухой фразой — всего-то двумя словами в блокноте майора Супруна — «московские задачи» — стояло нечто более важное, чем аэродинамика своего в доску парня Лэрри. О том важном перед отлетом в Штаты наших испытателей и говорил главный инженер ВВС генерал А.К. Репин. Нет, не вывод из плоского штопора интересовал авиационного инженера, не схема трехколесного шасси и даже не 37-миллиметровая пушка — такую мы и сами уже сделали. Нечто более существенное предстояло узнать майору Супруну «под занавес» мировой войны. Речь шла о новой боевой технике — истребителях с турбореактивным двигателем…

Такой самолет, под названием «Джетпрополшен» УР-59, был построен на фирме Белл. На нем американцы установили два турбореактивных двигателя и хранили самолет под большим секретом в том самом ангаре, где работали над недоделанной «коброй» летчики-испытатели из России. Его прятали за ширмой, иногда выруливали на старт, и тогда можно было увидеть издалека непривычные формы машины.

После потепления отношений с аэродромным людом — между фамильярными похлопываниями по плечу, громким смехом и дурацким «о'кэй» — майор Супрун доподлинно установил полетные данные УР-59. Потолок реактивного самолета был 14 000 метров, максимальная скорость полета у земли около 600 километров в час, а на высоте 7000 метров — 650. Продолжительность полета — до полной выработки горючего — 1 час 20 минут.

Но двигатель… Что же все-таки представлял из себя двигатель, сработанный еще в 1937 году англичанами? Из какого металла он был, какое топливо применялось для него?.. Ведь на фирме «Локхид» — это удалось узнать — был еще более засекреченный самолет, который с турбокомпрессорным двигателем развивал скорость уже до 960 километров в час!

Случай помог «просто Фреду» получать ежедневные секретные сводки по всем экспериментальным работам, проводимым фирмой Белл, раздобыть два совершенно секретных отчета NASA по аэродинамическим исследованиям ламинарных профилей крыла, без чего о сверхзвуковых полетах и мечтать нечего было. Наконец, майор Супрун достал и совершенно секретную методику испытаний реактивных самолетов, принятую в Райт-Филде, а заодно и у англичан.

Американцы между тем балдели еще и от своей летающей «сверхкрепости» В-29. Пять авиационных фирм в Штатах гнали этот утыканный пулеметными стволами самолет. Так что в доклад о командировке в США заодно легли сведения и об этой машине — ее вооружении, полетных данных, средствах защиты. «Нам удалось видеть в самолете таблицы различных вариантов бомбовой загрузки, — напишет майор Супрун и уже более конкретно уточнит: — Запомнилось следующее: максимальная бомбовая загрузка 8700 кг, вариант загрузки: 12 бомб калибром 1600 фунтов, 2 бомбы калибром 8000 фунтов».

Что же помогло русским летчикам приобщиться, скажем так, ко всем этим, если не государственным, то военным тайнам? Да все та же жажда наживы, та не стареющая у американцев любовь, как заметил когда-то Федор Шаляпин, «только к золоту»!

…Однажды шеф фирмы Белл пригласил Супруна и Кочеткова к себе в кабинет и завел такой разговор:

— Я отправил в Россию три тысячи своих самолетов, но ничего не знаю о том, как они воюют. У меня складывается впечатление, что вы получаете мои «кобры», топите их прямо здесь, в озере Онтарио, — и концы в воду. А слышали вы что-нибудь о паблисити?..

— По-видимому, мистер Белл имеет в виду рекламу? — вопросом на вопрос ответил Федор Павлович.

И тут шеф фирмы заговорил возбужденно, глаза его оживились:

— Да вы представить себе не можете, как мне нужны те сведения! Ведь без рекламы мы пропадем!..

Вот тут-то майор Супрун, воспользовавшись моментом дружеской беседы, и ввернул шефу фирмы «просьбу трудящихся»:

— В ангаре у вас, мистер Белл, за брезентовой ширмой стоят два реактивных самолета. Не можете ли вы сделать так, чтобы нам удалось посидеть в кабине одного из них? А возможно, и слетать — Генри готов!

Мистер Белл, хотя и предлагал недавно дружбу чуть ли не до гробовой доски, на мгновенье задумался. Его электронные мозги что-то напряженно вычисляли, и вот родилось решение:

— Я постараюсь!..

Постарались и Супрун с Кочетковым. Вскоре после того разговора чуть ли не все американские газеты облетело сенсационное сообщение: «Кобры» фирмы «Белл Эйркрафт Корпорэйшн» — лучшие истребители в мире!» Был опубликован список асов, сбивших по несколько десятков гитлеровских самолетов. Среди них: Покрышкин, братья Глинки, Клубов, Трофимов, Труд, Федоров, Речкалов… Подчеркивалось, что все они воюют с немцами на «кобрах» и уж, понятно, без ума от фирмы «Белл» и т. д.

Так совпало, что именно в это время и открылся второй фронт. Американцы еще энергичней захлопали по плечам русских летчиков. А вскоре Супруну и Кочеткову была предоставлена возможность ознакомиться с секретным истребителем УР-59.

Через месяц Федор Павлович запишет в своем блокноте: «Бежать! Бежать бы домой, быстрее на родину!.. Вечером ко мне приехали девушки: Надя, Тоня и Юля. Они в своей машине. Прогулка по городу». Что и говорить, некто Родзевич старался по подбору кадров из прекрасной половины человечества. Не дремали и более компетентные органы.

В начале августа Супрун и Кочетков с двумя опломбированными чемоданами и охранной грамотой советского посольства, разрешающей беспрепятственный провоз любых чемоданов через все кордоны, покидали аэродром Ниагара-Фолc. На военно-транспортном самолете С-4 они сначала долетели до Грейт-Фолса, но там полицейские вдруг сообщили о задержке дальнейшего рейса на Фэрбенкс и любезно предложили: «Пассажирам для ночевки предоставляются места в гостинице».

— Дело пахнет керосином, — прокомментировал ситуацию Кочетков, задержался в багажном отделении и, улучив момент, нырнул под самолетные чехлы, где стояли два опломбированных чемодана.

Глубокой ночью, по всем правилам детектива, кто-то открыл дверь багажного помещения, по углам забегал тревожный лучик фонаря, и тогда Кочетков, резко отбросив в сторону самолетные чехлы, крикнул:

— Стой! Стрелять буду…

Вот это было о'кэй! Добавлять, что он, Андрей Кочетков, «рашен пайлот» — не потребовалось…

Американцы любят свой полосатый флаг, не могут сдержать пылких чувств при звуках родного гимна и с почтением относятся к электрическому стулу. Возможно, потому утром следующего дня они и предложили двум русским персональный военный самолет. На прощанье, щедро раздаривая улыбки, уже наши «союзники» пожелали Супруну и Кочеткову счастливой посадки.

В том полете, может, все и получилось бы, как говорят русские, ничего, только вот с дипломатическими-то чемоданами летели не мальчики из Гарвардского университета или нашего родимого МГИМО. Может, потому и впечатления от полета русским пассажирам показались слишком яркими и в памяти сохранились надолго. Вот что напишет потом по этому поводу Федор Павлович:

«Только стал наш самолет выруливать на старт, мы сразу же обратили внимание на то, что экипаж не умеет даже грамотно пользоваться тормозами. С удивлением переглянулись: «Вот это рулежка!» Затем с СКП поступила команда начать взлет едва ли не с центра летного поля. Взлетали совершенно безграмотно! Мы не на шутку стали волноваться — хватит ли аэродрома, успеет ли самолет оторваться в конце дорожки?.. С трудом оторвавшись, машина буквально зависла над землей и очень медленно, словно нехотя и долго раздумывая, стала набирать высоту…

После взлета опять «почему-то» оказалась неисправной система уборки шасси. Дверца кабины экипажа была открыта, и из салона было видно, что между летчиками происходит перепалка. Мы подошли к ним и увидели окровавленные руки второго пилота, который безуспешно дергал рычаг уборки и выпуска шасси. Вот здесь мы решили вмешаться и посоветовали экипажу продолжать полет в Эдмонтон с неубранными шасси. Американцы согласились с нами.

Но вскоре выяснилось, что «почему-то» отказал радиокомпас. Тогда мы посоветовали продолжать полет ниже облаков, ориентируясь визуально, и через пару часов увидели аэродром Эдмонтона.

Посадка была произведена не лучше взлета. Так что, выйдя из самолета, мы направились к генералу, командовавшему перегоночной трассой, и я подробно доложил ему о всех приключениях в полете. Генерал рассмеялся, похлопал меня по плечу и заменил экипаж…»

Да, задание наши пилоты выполнили. Американскую «кобру» укротили. Об этом, к слову, заметит в своей книге авиаконструктор Яковлев: «В последующем фирма Белл стала выпускать усовершенствованный вариант этого самолета под названием «Кингкобра», где с учетом боевой эксплуатации на советско-германском фронте большинство дефектов было устранено».

Все так. Но вот полвека никто не знал о донесении майора Супруна по поводу реактивного самолета «Джетпропалшен» УР-59 и его двигателя. Секретный самолет — не «ножки президента Буша». О той машине в Кремль никто не звонил — тревогу не били…

Передо мной три снимка, давнего американского истребителя под разными ракурсами, его подробное описание, а еще — и это, пожалуй, самое главное, — все сведения, которые удалось узнать о реактивном двигателе J-16 фирмы «Дженерал электрик».

«Из множества бесед с американскими специалистами стало известно, что Военный Департамент США уделяет огромное внимание реактивным самолетам. При этом некоторые американцы заявляют, что реактивный самолет в нынешней войне применяться не будет. Но в будущем подобные самолеты станут основными в боевых действиях авиации». (Из доклада инженер-майора Ф.П. Супруна)[4].

…Шел 1944 год. Талантливый инженер-изобретатель А.М. Люлька работал в тылу, на танковом заводе, гусеницы на Т-34 натягивал! После случайной встречи с генералом Печенко Артем Михайлович был отозван в Москву — создавалось новое конструкторское бюро по реактивным двигателям. «Беспокойство военных инженеров о развитии реактивной техники дошло, наконец, до наркомата авиационной промышленности…» — вспоминает генерал Г.А. Печенко.

Да, по мнению генерала, основной причиной отставания развития турбореактивных двигателей — а Печенко в те годы отвечал в НИИ ВВС за перспективу развития авиационных моторов — была недооценка важности этого дела руководством авиапромышленности. Проторенной дорожки старались держаться и некоторые моторные КБ. Григорий Арсентьевич обратился как-то к известному двигателисту А.А. Микулину с предложением создать в его конструкторском бюро группу, которая занималась бы разработкой турбореактивных двигателей. Микулин выслушал и ответил:

— Пусть реактивными двигателями занимается Люлька. На мой век и поршневых моторов хватит!

Печенко пытался объяснить, что КБ Люльки только создается, что в нем нет конструкторских кадров, что производственная база не укомплектована ни станками, ни рабочими. Куда там… Тогда НИИ ВВС обратился в ЦК партии, и в конце 1944-го в Кремле состоялось совещание, на котором Микулин категорически отказался менять профиль своей работы. На этот раз он сослался на профессора Б.С. Стечкина, специалиста по реактивной технике. Действительно, еще в начале 30-х годов, заведуя кафедрой авиационных двигателей в Военно-воздушной академии имени проф. Н.Е. Жуковского, Стечкин принялся готовить небольшие группы инженеров по реактивной технике, но никто не откликнулся на его призывы. А самого Стечкина вскоре осудили и упрятали за решетку.

На совещании в Кремле присутствовал Сталин. Внимательно выслушав Микулина, Иосиф Виссарионович подвел итог:

— Разработка отечественного реактивного двигателя, товарищ Микулин, будет поручена вашему КБ, как самому мощному по кадрам и производственной базе. Что касается профессора Стечкина, то мы пришлем его вашим заместителем…

Вопрос был решен без всенародного референдума. На следующий день профессор Стечкин мирно беседовал с двигателистом Микулиным.

Как же развивалась перспективная боевая техника после совещания в Кремле? Сталин, по свидетельству генерала Г.А. Печенко, обещал государственную премию тому, кто первым проведет испытания отечественного реактивного двигателя. Так сдвинулся ли воз с места? Вот что пишет об этом в своих воспоминаниях конструктор А.С. Яковлев:

«В конце войны инженерный и управленческий аппарат, техническая и серийная производственная база авиационной промышленности представляли огромную, мощную силу. В то же время работники опытного строительства и главные конструкторы располагали слабыми технико-производственными средствами, не позволявшими проводить какие-нибудь серьезные перспективные работы… Но, к большому нашему огорчению, руководство наркомата препятствовало перекачиванию ресурсов из серийного производства в опытное даже в самых минимальных размерах и твердило все одно и то же:

— Когда будет нужно, получите указание и займетесь опытными делами.

И даже перед окончанием войны мы недостаточно занимались новыми конструктивными разработками. Возникали опасения, как бы и теперь не повторились ошибки и просчеты, допущенные в прошлом, как бы бездеятельность и потеря времени в ожидании команды не привели к серьезному отставанию авиации».

Александр Сергеевич с горечью признает, что и в устной, и в письменной форме авиационные конструкторы ставили вопрос о выделении некоторых ресурсов из серийного производства для опытников, но поддержки у руководства наркомата Шахурина не находили…

Ну а те летчики, что в дни Потсдамской конференции жаловались Сталину на плохую авиационную технику, может, они преувеличили чуточку список катастроф да аварий? Может, нервы у бойцов сдали после победы-то? А может, сам Сталин и виноват, что катастрофы не прекращались и люди гибли без боя?..

Время стирает факты, события туманятся за давностью лет, но сохранилось «авиационное дело», в котором были замешаны маршал Новиков и Шахурин.

В нескольких словах суть дела выразил второй человек нашего государства Вячеслав Молотов:

«Оказывается, Шахурин договорился с Новиковым. И того, и другого посадили — и наркома, и героя этого, Новикова»…

Новиков и нарком отсидят да выйдут. Но разве дело о «летающих гробах» — без оснований, выдумка злого грузина? Тогда с чего бы тревога воздушных бойцов, прошедших огненные метели войны?

Сохранились архивные материалы, признания осужденных. Сохранились записки Новикова по тому делу, его заявление на имя Сталина от 30 апреля 1946 года.

«Помимо того, что я являюсь непосредственным виновником приема на вооружение авиационных частей недоброкачественных самолетов и моторов, выпускавшихся авиационной промышленностью, я, как командующий Военно-воздушных сил, должен был обо всем этом доложить Вам, но этого я не делал, скрывая от Вас антигосударственную практику в работе ВВС и НКАП, — пишет Новиков. — Я скрывал также от Вас безделье и разболтанность ряда ответственных работников ВВС, что многие занимались своим личным благополучием больше, чем государственным делом, что некоторые руководящие работники безответственно относились к работе. Я покрывал такого проходимца, как Жаров, который, пользуясь моей опекой, тащил направо и налево. Я сам культивировал угодничество и подхалимство в аппарате ВВС.

Все это происходило потому, что я сам попал в болото преступлений, связанных с приемом на вооружение ВВС бракованной авиационной техники…»

Или вот такое признание Новикова:

«У меня вскружилась голова, я возомнил себя большим человеком, считал, что я известен не только в СССР, но и за его пределами, и договорился до того, что в разговоре со своей бывшей женой Веледеевой, желая себя показать крупной личностью, заявлял, что меня знают Черчилль, Циен и другие».

Маршал этакую манию величия объясняет так:

«Находясь в состоянии тяжелой депрессии, доведенный до изнеможения непрерывными допросами, без сна и отдыха, я подписал составленный следователем Лихачевым протокол моего допроса с признанием моей вины во всем, в чем меня обвиняли».

Что ж, не каждый генерал Карбышев. И согласимся, что какой-то там Жаров, который к «авиационному делу» отношения явно не имел, и товарищ Веледеева, бывшая жена маршала, — все это выдумки чекистов. Но вот читаем из записок Новикова о государственной комиссии по проверке деятельности ВВС, созданной в марте 1946 года.

«В ее состав входили Маленков, Жуков, Василевский, Штеменко, Шикин, Руденко, Вершинин, Судец, — перечисляет Новиков имена людей, чей авторитет вряд ли у кого вызовет сомненья, и тут вдруг неожиданный поворот: — Причиной создания этой комиссии и ревизии ВВС послужило письмо Василия Сталина отцу о том, что ВВС принимают от промышленности самолет Як-9 с дефектами, из-за которых бьется много летчиков…» Дальше маршал просто констатирует: «Делу о приемке плохих самолетов был дан ход, принявший обычный путь объяснений, разъяснений, обещаний исправить и т.д. Но хитрый, рвущийся к власти Васька хотел выдвинуться…»

Откровенно-то говоря, так ли это предосудительно — желать выдвинуться. Вряд ли когда устареет наш армейский постулат: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом!» А Василий Сталин не в штабной канцелярии сидел — в кабине боевого истребителя и, слава Богу, летал бесстрашно, сбивал самолеты противника. Генеральское звание ему — как любому комдиву — полагалось присвоить с вступлением на эту должность — в марте 1944 года. Для сына Сталина да в окружении подхалимов — какие проблемы! Однако проходит и сорок четвертый, и последние месяцы войны в сорок пятом, а воинское звание Василию Иосифовичу не Присваивают. Дивизия полковника В.И. Сталина отмечается в приказе Верховного Главнокомандующего за овладение Берлином. Потом наступит победное ликование, а с ним «звездопад» — для кого-то заслуженный, а кое-кто — под шумок-то! — и незаслуженно звезд нахватал: — крупные — на погоны, золотые — на грудь. А что же Василий Сталин?

А Василий летал, командовал авиационным корпусом. По закону ему уже и генерал-лейтенанта надо было присваивать, а он все в полковниках ходил. Только на третий раз — после настоятельного представления к тому министра обороны Булганина — Иосиф Виссарионович разрешил присвоить его сыну давно заслуженное воинское звание.

…Опальный генерал Васильев (Никита Хрущев запретил Василию Сталину носить фамилию отца — боялся!) после тюрьмы не оставил записок, как это сделал главком Новиков. Люди из той же команды, так поразившие маршала, что он «буквально онемел и… ничего не мог членораздельно сказать в свое оправдание», допрашивали и сына Сталина. Василия обвиняли во многом, даже в том, что генерала Смушкевича арестовали якобы по его навету. В ту пору Василий только что окончил школу летчиков, генерала Смушкевича он и в глаза не видывал, и не знал никогда. В письме Президиуму ЦК КПСС из Владимировской тюрьмы он пишет по этому поводу: «О Смушкевиче, Рычагове и ВВС: если бы я и сказал что-либо отцу, то он не стал бы слушать, т. к. в то время я только начал службу в ВВС, знал мало и заслуживать внимания мое мнение о главкоме ВВС и его замах не могло».

В самом деле, 20-летний лейтенантик, радостно откручивающий «мертвые петли» на своем ястребке, что он мог сказать Сталину в то напряженное время — канун тяжелого испытания, которое надвигалось на нашу страну?..

Вот письмо летчика Сталина, освоившего едва ли не все типы отечественных истребителей, летавшего и на штурмовиках, и на бомбардировщиках, в том числе и на трофейных, и на боевых машинах наших союзников, кое в чем могло надоумить, да не только его отца.

«Мне неизвестно, какие обвинения предъявлены Новикову при снятии его с должности главкома ВВС, т. к. я был в это время в Германии, — пишет Василий Сталин все тому же Президиуму ЦК. — Но если на снятие и арест Новикова повлиял мой доклад отцу о технике нашей (Як-9 с мотором М-107) и о технике немецкой, то Новиков сам в этом виноват. Он все это знал раньше меня. Ведь доложить об этом было его обязанностью как главкома ВВС, тогда как я случайно заговорил на эти темы. Ведь было бы правильно и хорошо для Новикова, когда я рассказывал отцу о немецкой технике, если бы отец сказал: «Мы знаем это. Новиков докладывал». А получилось все наоборот. Я получился первым докладчиком о немецкой технике, а Новиков, хотел я этого или нет, умалчивателем или незнайкой. В чем же моя вина? Ведь я сказал правду, ту, которую знал о немецкой технике.

Значимость решения, принятого ЦК и правительством, о перевооружении ВВС на реактивную технику и вывозе специалистов из Германии огромна. А в том, что не Новиков оказался зачинателем этого реактивного переворота в нашей авиации, а ЦК и Совет Министров, только сам Новиков и виноват. И по штату и по осведомленности Новиков обязан был быть инициатором этого переворота и главой его по линии ВВС…»

Несколько сухих цифр по авиационной технике дивизии, которой командовал полковник В.И. Сталин.

Итак, за послевоенный год в полках дивизии было проведено 1833 ремонта авиамоторов, 112 аварийных, 4439 мелких и текущих ремонтов боевых истребителей. Перевод такой статистики на язык житейской прозы оптимизма не вызывает. Это — свыше 6000 потенциальных предпосылок к летным происшествиям, вынужденных посадок, аварий и катастроф. А в воздухе авария — не на гоночной трассе, там не притормозишь… И вынужденные посадки не всякий раз заканчиваются, как в той песне — мол, прилетел на свой аэродром «на честном слове и на одном крыле». И три воздушных бойца, которые ходили к Иосифу Виссарионовичу в дни Потсдамской конференции, надо полагать, меньше всего были озабочены песенным репертуаром.

О моторе для истребителей, упомянутом в письме Василия Сталина, Государственный Комитет Обороны вынужден был принимать специальное постановление. Вот что рассказывал В.Н. Сорокин, ведущий конструктор ОКБ главного конструктора авиационных двигателей А.А. Микулина:

— У главного конструктора В.Я. Климова при создании мотора М-107-А, предназначавшегося для новых истребителей А.С. Яковлева, встретились трудности, которые не были преодолены. Срывались установленные сроки. Тогда в помощь этому коллективу по указанию ГКО руководством наркомата авиапрома была создана комиссия в составе главных конструкторов А.А. Микулина и А.Д. Швецова, ведущих специалистов Центрального института моторостроения (ЦИАМ) В.М. Яковлева и Р.С. Киносошвили. Она должна была, выехав на место, помочь конструкторскому бюро Климова в доводке нового мотора.

Вскоре мы приехали в Уфу, чтобы совместно с Владимиром Яковлевичем Климовым разобраться, почему «не идет» их мотор…

Как выяснилось, при конструировании двигателя было значительно повышено число оборотов — до 3200 против 2600 на М-105 ПФ 2. Но при этом резко увеличились действующие динамические нагрузки. В результате главный шатун — одна из основных деталей мотора — то и дело рвался, что вызывало задержку сдачи мотора для новых истребителей.

— После обсуждения сложившейся ситуации решили тут же начать рисовать новый шатун, который, как считала комиссия, обеспечил бы надежную работу двигателя. Такой шатун буквально в течение двух дней был сконструирован. Мотор после всесторонних испытаний запустили в серийное производство…

Запустить-то запустили. Но при испытании самолета с тем мотором чуть не разбился выдающийся летчик-испытатель П.М. Стефановский. Полгода Петр Михайлович был прикован к госпитальной койке — чудом он остался жив, чудом вернулся в строй.

Самолет Як-9у с мотором ВК-107-А (как и все последующие разработки климовского КБ, мотор, о котором идет речь, стал именоваться по инициалам главного конструктора — ВК) прошел только заводские испытания как опытный образец, и первые 16 самолетов, выпущенные заводом № 61, оказались совершенно непригодными к боевой работе.

Не лучше обстояло «авиационное дело» и на заводе № 301. Туда выезжали член Военного совета ВВС генерал-полковник Шиманов и начальник Главного управления заказов ВВС генерал-лейтенант инженерно-авиационной службы Селезнев. На заводе вовсю гнали тот недоделанный «як». Военпред браковал самолеты. Он не принял уже около 100 истребителей! А генералы походили, посмотрели, распорядились продолжать приемку и укатили в Москву. В боевые полки было отправлено около 4000 «летающих гробов»…

2267 самолетов из-за конструктивных и производственных недоделок сразу же поставили на прикол. Полеты на них были запрещены. А высокое начальство за «высокие показатели» украшало себя звездами.

Спустя годы главный инженер ВВС Александр Константинович Репин признается генералу Печенко: «Когда война уже шла к концу, заказы на авиационную технику не были соответствующим образом скорректированы, аэродромы и заводы оказались завалены дорогостоящими машинами, их пришлось в конечном счете варварскими способами уничтожать…»

Что уж и говорить о тех «завалах»! К началу Львовской операции, например, 2-я воздушная армия имела более 3000 самолетов. Из них — истребителей около 1500. А немцам там хватило всего 700 машин, из них 200 истребителей.

Закончилась война. Моторов по всей Германии — тьма-тьмущая. Только вот проку от них, как от козла молока. Пахать ни на штурмовиках, ни на бомбардировщиках не станешь. А истребители… Впрочем, об истребителях уже известно: «аэродромные ходоки» ситуацию с недоделанной боевой техникой доложили самому Сталину. И 24 августа 1945 года, вскоре после Потсдамской конференции, снова был вынужден собраться Государственный Комитет Обороны и принять одно из последних своих постановлений. Оно и вошло в историю под авиационным названием — «О самолете Як-9 с мотором ВК-107-А».

Заключительная часть постановления ГКО была сформулирована просто и ясно: «За невнимательное отношение к поступающим из строевых частей ВВС сигналам о серьезных дефектах самолета Як-9 с мотором ВК-107-А и отсутствии настойчивости в требовании об устранении этих дефектов командующему ВВС Красной Армии т. Новикову объявить выговор».

Вспомним фразу Новикова в его записках — мол, делу о приемке недоделанных самолетов был дан ход, «принявший обычный путь объяснений, разъяснений, обещаний исправить и т. д.». Как легко и с каким холодком сказано: «обычный путь»… Обычен путь и на погост. Если кости летчика после катастрофы собрать удастся…

Профессор В.М. Жухрай в одной из своих исторических работ пишет, что в годы Великой Отечественной войны «Шахурин и компания протащили трижды не выдержавший государственные испытания истребитель Як-9у с мотором ВК-107-А». Но в войну был, известно, один счет. А после войны, выходит, новый открылся?.. Нет, такая арифметика, судя по всему, кого-то не устраивала. Как знать, может, и Сталина. Ведь утверждают иные, будто вся затея с бракованными боевыми машинами была устроена ради того, чтобы приписать «крамолу» и обвинить в военном заговоре маршала Жукова…

Всякое можно предположить. Одно не ясно: как Жуков, снимая с должности Новикова, выступал против Жукова?.. Ведь как указывает в своих записках Новиков, в середине марта 1946 года по проверке деятельности ВВС была создана государственная комиссия, в состав которой входил Жуков, именно так! В комиссию входили заместитель министра Вооруженных Сил СССР маршал Н.А. Булганин, секретарь ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков, главнокомандующий сухопутными войсками и заместитель министра Вооруженных Сил СССР маршал Г.К. Жуков, начальник Генерального штаба, первый заместитель министра Вооруженных Сил СССР маршал А.М. Василевский, заместитель начальника Генерального штаба генерал армии С.М. Штеменко, начальник Главного политического управления Вооруженных Сил СССР генерал-полковник И.В. Шикин и три маршала авиации — С.И. Руденко, К.А. Вершинин и В.А. Судец.

Новиков не сомневался — Васька виноват, что из-за каких-то там недоделанных самолетов собралась столь крутая компания. Да еще «тут командующий ВВС МВО генерал Сбытов… написал пространное письмо в ЦК о недостатках в ВВС» (из записок А.А. Новикова).

Постановлением СНК СССР от 16 марта 1946 года Новиков был снят с должности командующего ВВС как не справившийся с работой, а вскоре и арестован. Тогда были арестованы и нарком авиационной промышленности А.И. Шахурин, главный инженер ВВС А.К.Репин, член Военного совета ВВС Н.С. Шиманов, начальник Главного управления заказов ВВС Н.П.Селезнев, заведующие отделами ЦК ВКП(б) А.В. Буднинов и Р.М. Григорьян. Антигосударственная практика, протаскивание на вооружение во время войны и уже в послевоенное время самолетов и моторов с большим браком и серьезными конструктивно-производственными недоделками, сокрытие всего этого от правительства — такие слова прозвучали в приговоре на Военной коллегии Верховного суда СССР.

Бывший член Военного совета ВВС Шиманов назовет цифру бракованных самолетов, списанных на войну. Их было около 5000! «Шахурин создавал видимость, что авиационная промышленность выполняет производственную программу, и получал за это награды, — скажет генерал и признает в том и свою вину: — Вместо того, чтобы доложить народному комиссару обороны, что самолеты разваливаются в воздухе, мы сидели на совещаниях и писали графики устранения дефектов на самолетах. Новиков и Репин преследовали лиц, которые сигнализировали о том, что в армию поступают негодные самолеты. Так, например, пострадал полковник Кац».

Пострадал не только начальник штаба истребительного авиационного корпуса полковник Кац. По сведениям контрразведки «СМЕРШ» с 1942 года по февраль 1946-го в частях и учебных заведениях Военно-воздушных сил по причине недоброкачественной материальной части имело место более 45000 невыходов самолетов на боевые задания, 756 аварий и… 305 катастроф!

О том, как без боя разваливались самолеты в воздухе, песен не слагали. Рифма не находилась…

Ну, а Новиков, вспоминая в своих записках командующего ВВС МВО Сбытова, подчеркнет, что в письме в ЦК генерал слишком пространно пишет о недостатках в ВВС.

Я спросил как-то Николая Александровича Сбытова о том письме, и он подтвердил, что о Новикове разговор у него со Сталиным был, что речь, действительно, шла о нашей авиационной технике, о малой эффективности ее боевой работы в годы войны. Потом генерал припомнил одно совещание, которое проводил командующий ВВС. По какому-то поводу на том совещании упомянулось имя Булганина, мол, он давал иные указания… Заметим, Булганин в то время был заместителем министра Вооруженных Сил СССР. Новиков обрезал:

— Разбирается Булганин в авиации, как свинья в апельсинах!

После совещания Сбытову позвонил Иосиф Виссарионович Сталин и спросил:

— Правда, что Новиков был пьян?

— Я не стал об этом говорить, — вспоминал тот разговор со Сталиным Николай Александрович, — а вот относительно эффективности работы нашей авиационной техники некоторые цифры назвал. Ведь на каждый боевой вылет штурмовика у нас приходилось по 300 килограммов сброшенных бомб, а у бомбардировщиков — больше 500!..

Да, бомбы улетели. Что уж их считать-то после драки. И насчет выпивки — ну, ахнул товарищ маршал стакан-другой перед тем совещанием, эка беда. Никита Хрущев, вон, тоже вспоминает: «Я хорошо знал Новикова. Он командовал ВВС Советской Армии большую часть войны и во время Сталинградской битвы приезжал к нам в штаб. У него были недостатки. Он пил, возможно, больше, чем ему следовало…»

Это так Никите казалось. Но, известное дело, одного со стакана на песню потянет, а другому — хоть бы хны! К примеру, главком ВВС Жигарев тоже употребляли-с. На чем, говорят, и погорел. После смерти Сталина снятие Жигарева с должности главкома будут приписывать тоже Василию Иосифовичу. «Это неверно! — возмутится он очередному навету. — Меня в это время в Москве не было и причины снятия Жигарева я узнал от Власика и Поскребышева. Вот что они рассказывали. Жигарев совершенно пьяный явился на вызов в ГКО к т. Сталину и был снят с работы за пьянство в боевое время».

Строго наказывал Сталин и главкомов, и наркомов, и членов Политбюро, но больше всех доставалось военным. Так ведь сказано: кого Господь любит — того и наказывает… А уж как Сталин любил армию — ни для кого не секрет. Не случайно и сыновей своих определил под красные знамена.

На четвертый день после войны истребителям дивизии, которой командовал Василий Сталин, поступила вводная. Полки дивизии стояли на аэродроме Темпельгоф, и вдруг там приземляется американский самолет. Стали экипаж расспрашивать: «Вы чего, мужики?» Американцы понесли околесицу, мол, топлива не хватило, не долететь до своих. А топлива у них хватило бы на добрый десяток колхозов — трактора в посевную заправлять. Вскоре еще два «мустанга» приземлились — и тоже под дурака работать! Этакое напоминание о жарком лете 1941-го…

Маршал Жуков запрашивает у Сталина: «В связи с тем, что за последнее время участились случаи самовольных полетов самолетов союзников над территорией, занятой нашими войсками, и городом и летчики союзников не выполняют требований идти на посадку, прошу указать, как с ними поступать». Сталин интеллигентно отвечает: «Всех иностранцев союзных нам государств, как военных, так и гражданских, самовольно проникающих в район Берлина, задерживать и возвращать обратно…»

Судя по всему, наши союзники по-прежнему рассчитывали на благородство, разум и гуманность русского народа. А что же сами? А сами — с усами! Уже в ноябре 1945 года американский генерал Д. Макартур в беседе с английским фельдмаршалом А. Бруком заявил: «Мы должны готовиться к войне и собрать по крайней мере тысячу атомных бомб в Англии и Соединенных Штатах… На Тихом океане, используя новые сверхбомбардировщики… мы должны напасть на Россию из Америки».

Ни хрена себе!..

260

Той же осенью американцы разработали и совсем веселенькую программку под названием «Чариотир». Она намечала для своих бомбардировщиков маршруты в Россию: Москва, Ленинград, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск, Ярославль… 133 атомных бомбы на 70 наиболее крупных городов Советского Союза — такой вот был замысел программы «Чариотир».

Генералы США этот своеобразный курс географии начали проходить с Хиросимы и Нагасаки. Главное, что им предстояло усвоить из тех уроков, укладывалось в простецкую формулу: «Один самолет — одна бомба — один город». И в научно-испытательном центре ВВС США в Райт-Филде вовсю уже работали восемьдесят шесть немецких и австрийских специалистов. Среди них были крупные мастера по ракетным снарядам Фау-2: Вернер фон Браун — конструктор этого снаряда, Шиллинг — создатель приборов для Фау-2, Штейнгофф — конструктор системы дистанционного управления. Все они уже испытывали свой снаряд на полигоне Уайт Сенус. А в Райт-Филде работал известный конструктор самолета «Мессершмитт-163» Липпиш. Соображали янки, какие трофеи из Германии вывозить. На черта им нужны были какие-то королевские гобелены, средневековые мадонны. Все эти рококо да барокко пусть Иван спасает! Он привык минные-то поля преодолевать — от самой Волги… А настанет час — «мировая общественность» такую волну пустит и либералы из россиян так от нее затрепещут, что без боя будут готовы сдать не только тех мадонн, но и всех своих богородиц…

Пока же союзники вовсю гнали реактивный самолет. Они использовали все — и немецких конструкторов, и опытные истребители, вывезенные из Германии, и вагоны трофейных чертежей. Одиннадцать фирм работали на эту тему! «Норт Америкен», например, спроектировала бомбардировщик с четырьмя реактивными двигателями — ХВ-45. На лето 1946 года уже было намечено окончание постройки его. ХВ-46 — тоже реактивный бомбовоз — строила фирма «Консолидейтед-Валти». ХВ-35 клепала команда из фирмы «Нортроп». Полетным вес этого самолета был внушительный — около 70 тонн!

Неплохо шло дело и на островах туманного Альбиона. В начале ноября 1945 года англичанин Вилсон маханул на «Метеоре» 976 километров в час. Это был мировой рекорд скорости. За ним пилотяга Дональдсон показал максимальную скорость полета на том же самолете — 991 километр в час. Так что в марте 1946 года сэр Черчилль закатил в Фултоне довольно крутую речь, которая вошла в послевоенную историю, как начало «холодной войны».

«В настоящее время Соединенные Штаты стоят на вершине мирового могущества… — объявил премьер-министр всему человечеству. Но тут же предостерег, мол, надо испытывать и тревогу, как бы не лишиться достигнутых позиций: — Берегитесь, может не хватить времени! Давайте не будем вести себя таким образом, чтобы события развивались самотеком…»

Что же подвигнуло Черчилля на такое заявление? Кажется, вчера только сидели со Сталиным всю ночь напролет — до самого отлета премьера из Москвы. В душевной беседе на самые разнообразные историко-философские темы Сталин только успевал открывать бутылки, и скоро на столе, как потом вспоминал Черчилль, «образовалась большая батарея превосходных вин…» Только вчера Черчилль, надо полагать, вполне искренне говорил о суровом диктаторе: «Я встаю утром и молюсь, чтобы Сталин был жив-здоров. Только Сталин может спасти мир!»

И вот мы победили. Теперь наши союзники боялись России: «как бы не лишиться достигнутых позиций»… Полгода не прошло после выступления английского премьера — в Штатах взлетел стратегический «сверхбомбардировщик» В-36. Как тогда писали в газетах, «Консолидейтед-Валти» В-36 мог нанести удар по любой цели, расположенной в любой точке земного шара…» 262

А что же Сталин? Сталин безусловно знал о технических достижениях наших вчерашних союзников, знал и о том, чего добились немцы. Не случайно сразу после войны он поручил Маленкову, который курировал авиацию, возглавить Особый комитет и определить рациональное использование результатов работы немецких авиаконструкторов. Тогда же была создана правительственная комиссия, и в августе 1945-го она уже высказала свои соображения по поводу трофейной техники, считая целесообразным изучение и освоение ее. Ведущие наркоматы страны привлекались к этому важному государственному делу, а несколько заводов обязали освоить трофейные газотурбинные двигатели и наладить их серийное производство.

Заводу № 115, где главным конструктором был тов. Яковлев, предстояло создать реактивный истребитель с использованием двигателя ЮМО-004; заводу № 155 (главный конструктор тов. Микоян) — сделать истребитель с двумя газотурбинными двигателями БМВ-003; заводу № 381 (главный конструктор тов. Лавочкин) поручили работу над реактивным самолетом-истребителем также с использованием трофейного двигателя ЮМО-004. Для руководства всеми этими работами при наркомате авиационной промышленности было создано специальное Главное управление по реактивной технике, и Сталин утвердил заключение правительственной комиссии.

…Еще пять месяцев пролетело. Уже всем было ясно, что реактивная авиация стала не только средством отражения возможного удара противника с воздуха, но пока единственным носителем ядерного оружия. А у нас незадача — как сбагрить в полки допотопные птеродактили, к тому же косые, хромые и начисто потерявшие нюх! Проще говоря, в конце 1945 года нарком Шахурин обращается к главкому Новикову с предложением принять на вооружение ВВС изготовленные заводом № 31 около 100 дефектных Як-3 с мотором ВК-107. Новиков приказал принять 40 таких машин. Надо полагать, на случай перехвата стратегического сверхбомбардировщика «Консолидейтед-Валти» с четырьмя реактивными двигателями.

Тогда группа ведущих авиационных конструкторов пишет письмо в ЦК партии о тревожном положении в области науки и опытного самолетостроения. «В декабре 1945 года это письмо послужило предметом неоднократного, подробного обсуждения в Центральном Комитете партии и правительстве, — вспоминает Александр Сергеевич Яковлев. — Здесь было решено во избежание отставания, особенно в области реактивной авиации, принять срочные меры по улучшению опытного строительства новых типов самолетов, двигателей, оборудования и оказанию широкой помощи научно-исследовательским институтам».

Короче, под занавес победного сорок пятого решением ЦК партии была создана комиссия для всесторонней проверки работы наркомата авиационной промышленности и определения перспектив дальнейшего развития отечественной авиации.

В феврале 1946 года предложения комиссии были одобрены Политбюро и утверждены Советом Министров СССР. Главное внимание в них уделялось развитию реактивной техники. Партия обязывала советских ученых заняться разработкой теоретических проблем в области аэродинамики, теории реактивного двигателя, конструкции самолета. Была поставлена и конкретная задача — создать и внедрить в серийное производство истребители со скоростью 850–950 километров в час, бомбардировщики со скоростью 800 километров в час, а также экспериментальные боевые машины для осуществления полетов на сверхзвуковой скорости.

По свидетельству генерала Печенко, большим подспорьем в работе наших двигателистов стали трофейные реактивные двигатели ЮМО-004 и БМВ-003. Немцы уже освоили их и проверили в боевых условиях. У нас эти двигатели пойдут под марками РД-Ю и РД-20. В то же время для выхода на передовые рубежи реактивного двигателестроения был использован еще один путь — закупка и освоение лучших зарубежных конструкций.

Со слов Александра Сергеевича Яковлева в начале апреля 1946 года его и уже нового министра авиационной промышленности Михаила Васильевича Хруничева вызвали к Сталину на совещание, посвященное перспективам развития нашей авиации. «Мы с Хруничевым доложили о том, что главное для нас — это быстрейшее создание собственного реактивного двигателя, — пишет конструктор и передает реакцию Сталина на их предложение о закупке у англичан двигателей «Дервент» и «Нин»: — Сталин очень удивился такому, как он считал, наивному предложению: «Какой же дурак станет продавать свои секреты!..»

Но Яковлев разъяснил, что те двигатели уже не секретны, что они широко рекламируются в печати и лицензии на их производство проданы ряду стран.

Вскоре наши специалисты закупили в Англии около 60 реактивных двигателей, а затем создали и свои — РД-45 и РД-500.

— Для проведения госиспытаний была назначена правительственная комиссия, — вспоминает генерал Печенко. — Ее председателем определили меня, а членами были заместитель министра авиационной промышленности по моторам В.П. Баландин, генеральный конструктор В.Я. Климов, главный инженер завода А.А. Куинджи и другие. При испытании двух моторов РД-45 оборвались лопатки — в одном на 56-м часу работы, в другом — на 90-м. В то же время параллельно испытывавшийся английский прототип «Нин» проработал срок — 170 часов — нормально…

Аналогичное положение было и при испытании двигателя РД-500. Комиссия вынуждена была доложить о срыве сроков испытания двигателей правительству, и вскоре по этому поводу собрались в Кремле. Туда были приглашены министр авиационной промышленности М.В. Хруничев, министр металлургической промышленности И.Ф. Тевосян, генеральный конструктор В.Я. Климов, главный инженер завода А.А. Куинджи. Как председатель комиссии по испытаниям, был там и генерал Г.А. Леченко. Заседание вел В.М. Молотов. Присутствовал И.В. Сталин.

— Слово сразу было предоставлено мне, — до деталей запомнил то совещание Григорий Арсентьевич. — Я рассказал о результатах проведения испытаний, об обрыве лопаток, о нормальной работе английского прототипа. Климов, говоривший вслед за мной, объяснил неудачи с мотором плохим качеством стали, поставлявшейся металлургической промышленностью для лопаток турбины. Министр металлургии Тевосян, конечно, пообещал принять радикальные меры для повышения качества стали.

Подытоживая короткое совещание, Сталин негромко, но внушительно сказал:

— Сталь для лопаток турбины должна быть получена в короткий срок, иначе вам, товарищ Тевосян, не поздоровится. Это же относится и к Хруничеву…

«Не поздоровится…» Что означали такие слова, сказанные Сталиным, все знали.

— Мы вышли из кабинета, где проводилось совещание, с настроением далеко не радужным, — передает обстановку тех дней генерал Печенко. — Сразу же собрались в кабинете Тевосяна, долга обсуждали, как улучшить качество стали для лопаток, очищать сталь от серы и водорода. Решили в помощь металлургам привлечь форсилавщиков.

Григорий Арсентьевич помнил, как напряженно работали над этой непростой проблемой — очисткой стали от вредных примесей. Наконец, нашли решение, и обрыв лопаток реактивных турбин прекратился. Двигатель РД-45 успешно выдержал все испытания. Его установили на истребитель МиГ-15, затем на фронтовой бомбардировщик Ил-28.

Тем временем шла работа и над нашими отечественными двигателями. В 1946-м они еще проходили доводочные заводские испытания, а через год двигатель ТР-1 конструкции А.М.Люльки успешно прошел и государственные испытания. Тогда Сталин лично поздравил конструктора с успехом. Его удостоили Государственной премии, наградили боевым орденом, вручили автомобиль. Сталин радовался этому достижению, казалось, больше всех…

Шутка ли — в мирное время три «боевика» заслужить! Так вот у нас, в Черниговском военном авиационном училище летчиков-истребителей, начальником «огня и дыма», то есть заместителем командира полка по огневой и тактической подготовке, был летчик 1-го класса майор И.И. Клюкин. Перед выпуском я слетал с ним в зону и страшно гордился тем событием — сам Клюкин мой пилотаж проверял!

А на выпускном вечере мы, зеленые лейтенантики, поддали как полагается, я тогда отважился — подошел к Ивану Ивановичу и принялся расспрашивать, за что же у него те три ордена. Одна из наград оказалась за пролет 1 мая 1947 года на реактивных истребителях над Красной площадью. Тогда боевые машины вели три летчика — И. Полунин, И. Клюкин и И. Кошель.

Кое-кому, наверное, покажется странным такое внимание правительства к полетам, на первый взгляд, довольно немудрящим. Но вот как описывает праздничный пролет реактивных машин над Тушинским аэродромом авиаконструктор А.С. Яковлев: «Праздник начался. Загремели торжественные звуки гимна, и одновременно на малой высоте перед трибуной проплыли самолеты Як-12 с развернутыми знаменами союзных республик.

Орудийный салют совпал с появлением в воздухе большой группы летчиков-спортсменов на учебно-спортивных «яках». Затем номер за номером проходил групповой и индивидуальный показ летного мастерства воздушных спортсменов: юношей, девушек и военных летчиков. А мы с Микояном уже ничего не замечали, ничто нас не интересовало: мы ждали появления своих реактивных первенцев.

Наконец заветное мгновенье! Небо над летным полем очистилось от последних самолетов, и диктор объявил: к аэродрому приближается реактивный самолет конструкции Яковлева. В этот момент к границе аэродрома на небольшой высоте быстро приближалась черная точка. Еще мгновение — и я узнаю знакомые очертания. Перед самыми трибунами с шелестящим свистом, присущим реактивным самолетам, Иванов проносится на Як-15. Еще несколько секунд — и так же проходит МиГ-9.

Аэродром гремит овациями, люди бросают вверх шляпы, всеобщее ликование и восторг! Великое, ни с чем не сравнимое, подлинное, глубокое счастье переполняет все мое существо! К слезам, застилающим глаза от напряженного вглядывания в даль, прибавляются слезы радостного волнения. Нас с Артемом обступают десятки людей, знакомых и незнакомых, поздравляют, обнимают, целуют. А у нас ноги подкашиваются от пережитых волнений…»

Не знаю, доступен ли подобный восторг нынешнему деловому читателю. Коммерсанты, брокеры-рокеры, мэры-пэры, биржевики и профессиональные проститутки… Устремленные к новым заветным — коммерческим! — рубежам, поймут ли они то состояние души, которое выше суеты вокруг американского доллара! Выше хотя бы потому, что полет человека — сродни поэзии. А первый полет — это как первый вальс, первый снег, первая любовь. Такое не покупается!

Ну а если подойти по-деловому — ко всем этим радостям, огорчениям, падениям да взлетам, то была оценка и взгляд специалистов, давно прошедших ликбез «золотой лихорадки» и умеющих ловко считать не только десятичные дроби. Те специалисты поначалу недооценили Ивана.

«Западные деятели считали, — пишет авиаконструктор А.С. Яковлев, — что «можно было опасаться только армии русских, но не их отсталых Военно-воздушных сил». Видно, в том смысле, что русских много и всех не перебить! Но вот сошлись наши и американцы в небе Кореи…

25 июля 1950 года южнокорейские войска напали на северян. Совет безопасности ООН вынес резолюцию — применить санкции против КНДР. Что это за «санкции» — известно. Тяжелые американские бомбардировщики тут же начали «миротворческие» бомбардировки Северной Кореи. Напалма, понятно, не жалели — вся страна горела, окуталась густым дымом. И вдруг разрекламированная на весь белый свет «сверхкрепость» В-29 едва не замерла в полете, чуть не поперхнулась! Это в небе Кореи ее, утыканную со всех сторон пушками, атаковал истребитель русских — МиГ-15.

«Быстрота, с которой русские запустили МиГ-15 в серийное производство, была поистине невероятной, но еще более удивительным является то, что на земле никто правильно не оценил этот факт», — признал потом Ричард Стокуэлл, автор книги «Воздушная мощь».

В ноябре 1950-го советские «миги» и американские истребители провели первый воздушный бой. В районе реки Яла на большой высоте «миги» сбили несколько Р-80 («Шутинг стар»). Начальник штаба ВВС США генерал Ванденберг запричитал: «Вследствие большого количества истребителей МиГ-15 господству Организации Объединенных Наций в Корее угрожает серьезная опасность». Еще бы, главой-то российского государства был Сталин…

Американцы срочно выпускают реактивный истребитель F-36 «Сейбр». Наши летчики знали некоторые преимущества этого самолета, например, на горизонтальных маневрах. Но чтобы сбить один МиГ-15, как подсчитал журнал «Флаинг ревю», шести пулеметам «Сейбра» требовалось израсходовать 1024 патрона! Так что главный бой наши «миги» выиграли — американцы утратили превосходство в воздухе и в течение двух лет позиционной войны, по приблизительным подсчетам, потеряли около 3200 самолетов.

Не знаю, был ли от той арифметики прок идеям пролетарского интернационализма или не был, но для боевого счета те цифры, на мой взгляд, вполне рентабельны. И выходит, что не напрасно, интересуясь, как продвигается работа над новым истребителем, почти каждый день звонил на завод Иосиф Сталин.

Врали все. Никита обещал догнать Америку по молоку. Но наши тощие буренки мычали, похоже, не разделяя установок гаранта старой конституции, и проку от них становилось все меньше и меньше. Тогда Никита Хрущев сердился, хлопал штиблетами по столу, грозился показать американцам Кузькину мать, а они тем временем делали свое дело и удивлялись, что их самолеты, мирно летающие бомбить чужие города, почему-то не любят и при случае сбивают.

В 1955 году истребитель ВВС США нарушил воздушное пространство КНДР и вступил в бой с истребителями-перехватчиками.

23 августа 1956 года американский самолет-разведчик вторгся со стороны Тайваня в воздушное пространство КНР и был сбит.

7 июня 1958 года военный вертолет США вторгся в воздушное пространство ГДР и был принужден совершить посадку.

Над нашей территорией американцы стали появляться с весны 1950 года. Так 8 апреля самолет ВМС США В-29 вторгся в воздушное пространство СССР со стороны Балтийского моря и был сбит.

6 ноября 1951 года двухмоторный бомбардировщик ВВС США вторгся в воздушное пространство СССР в районе Японского моря. Правительство СССР опубликовало заявление, в котором говорилось, что бомбардировщик, нарушивший воздушное пространство, не подчинился приказу совершить посадку и открыл огонь по советским самолетам, после чего те вступили с ним в бой.

15 марта 1953 года самолет ВВС США RB-50 нарушил воздушное пространство в районе Камчатки и был перехвачен советскими истребителями.

29 июля 1953 года другой самолет RB-50 вторгся в воздушное пространство СССР в районе Владивостока и был сбит.

4 сентября 1954 года самолет ВМС США «Нептун Р-2У» нарушил воздушное пространство СССР и был сбит в районе Владивостока.

7 ноября 1954 года американский разведчик В-29 был сбит в районе Курильских островов.

22 июня 1956 года опять «Нептун Р-2У» нарушил воздушное пространство СССР — в районе Берингова пролива.

11 декабря 1956 года уже три бомбардировщика ВВС США вторглись в небо нашего государства — южнее Владивостока. Советское правительство заявило протест.

27 июня 1958 года самолет ВВС США С-118 нарушил воздушное пространство СССР и был принужден совершить посадку на нашем аэродроме.

30 июля 1958 года советское правительство в ноте правительствам США и Ирана заявило протест в связи с тем, что 26 июля того же года бомбардировщик ВВС США В-47 нарушил воздушное пространство СССР в районе Каспийского моря (к слову, нынче там «зона интересов» Соединенных Штатов, а коль так, то хоть весь воздушный флот прилетит завтра — будь здоров, жаловаться нам теперь осталось разве что самому Саваофу)…

Ну, а пока мы сшибали непрошеных-то гостей! 2 сентября 1958 года американский военный самолет С-130 вторгся в воздушное пространство СССР и был сбит.

16 октября 1958 года правительство СССР заявило протест США в связи с тем, что 30 сентября того же года в районе Берингова пролива самолет США «планомерно с разведывательными целями нарушал» воздушное пространство СССР.

7 ноября 1958 года бомбардировщик ВВС США вторгся в пределы воздушного пространства СССР в районе Балтийского моря и был атакован истребителями-перехватчиками.

16 июня 1959 года самолеты ВВС США нарушали воздушное пространств СССР в районе Мурманска…

Но регулярные рейсы со шпионами на борту американцы открыли с лета 1956 года. У них в шпионском хозяйстве появился неплохой самолетишко У-2, который забирался так высоко, что сбивать его нашим перехватчикам стало довольно проблематично. Так что 4 июля 1956-го этот самолет-шпион спокойно пролетел над районами Москвы, Ленинграда и над Балтийским побережьем и заснял все, что хотел. На следующий день несколько пониже прошел двухмоторный американский бомбардировщик — он почти полтора часа гудел турбинами над городами-героями и обычными деревухами Белоруссии, Литвы, в районе Калининграда. В тот же день следом, к площадным целям примерился еще один бомбардировщик — этот залетел еще дальше.

Недели не прошло, 9 июля 1956-го американцы опять загудели над нашими крышами. Так, боевые разведывательные полеты наших вчерашних союзников приняли регулярный характер — о них у нас только что в аэропортах не объявляли. Однако работа шла с американской четкостью: с 1956 по 1960 год внуки Линкольна и Джефферсона совершили над Россией около 30 шпионских пролетов.

Никита, понятно, гневался. Он входил во вкус самодержавной власти — в царских-то палатах от него попробуй удержись!.. Его придворные строчили ноты правительству США, а Штаты чихали на те ноты с высокой пальмы!

— Осуществление этих разведывательных операций может вызвать некоторые дипломатические осложнения, — заметил тогда государственный секретарь Джон Фостер Даллес и с усмешкой Мефистофеля добавил: — Но мы их переживем!..

И вот в феврале 1959-го наперехват воздушной цели поднялся на МиГ-17 один наш опытный летчик, командир эскадрильи. Потолок того самолета был 15 500, а У-2 летел на высоте 20 000 метров. Тогда пилот разогнал скорость, маханул горку и оказался на высоте около 17 500 метров. Долго там продержаться он, конечно, не мог, но летчику вполне хватило времени рассмотреть шпионскую машину. Так что и своим однополчанам и комиссии, которая пожаловала из Москвы, он доподлинно рассказал, что видел — крестообразный самолет с очень длинными крыльями, с щитками-закрылками и т.д. Летчики, понятно, поверили своему командиру эскадрильи… И то сказать — боевой полк не кружок любителей НЛО. А вот генерал Е.Я. Савицкий из столичной комиссии заявил, что на высоте 20 000 метров никого не было, потому что не может быть никогда, а летчику просто захотелось получить награду и он все наврал!

Комиссия укатила в Москву, а пилотяги из Штатов продолжали облетывать наши совершенно секретные объекты: уже были засняты аэродромы со стратегическими самолетами М-3, самолетами средней дальности Ту-16, ракетный полигон Тюра-Там (знаменитый Байконур), пирс с подводными лодками около Североморска. Американцы засняли даже ядерный взрыв на Семипалатинском полигоне! Они летали над нашей территорией, будто у себя дома — и Никита свирепел. Это сейчас нет проблем — нынче все ворота открыты в наш дом Россию. Нынче «друг Билл», «друг Коль»… А тогда — еще великой-то державе! — каково было?..

Словом, Никита ходил не в духах, гонял инакомыслящих по «психушкам», а затем принялся разгонять армию и флот. После многих побед собственного изобретения, за которые «наш дорогой Никита Сергеевич» всенародно был отмечен четырьмя золотыми звездами Героя, та победа была, конечно же, исторической! Свыше миллиона профессионально обученных специалистов своего дела, оставаясь порой без жилья, элементарного бытового устройства, без пенсий, разъезжались по бескрайним просторам России, и районные газеты с гордостью сообщали: «Бывший летчик — ныне тракторист!» Или так: «Капитан подводной лодки — знатный свинарь». Верноподданная генеральская братия при этом помалкивала, устроившись поуютней в депутатских креслах, подобострастно хлопала в ладоши — поддерживала военные реформы Никиты.

…Липецкий Центр боевого применения и переучивания летного состава, куда забросила меня судьба из военной академии — их Никита тоже разогнал! — набирал кадры. Только что в Центре были первоклассные воздушные бойцы, опытные методисты — и вот целыми эскадрильями летчики уходили в заводские цеха, а в Центр собирают с бору по сосенке. Тем пилотам летать бы да летать, но на их места пришлось подыскивать людей и со школьных аэродромов — «профессоров круга», и «студентов», вроде меня. Со временем все достигнут высокого летного уровня. Но ведь это — со временем. А как же безопасность государства, надежность границ великой державы?.. Да в Кремле разве о том думают? У стареющего Никиты только и забот было — чем бы еще огорошить человечество?..

А тем временем по весне, точнее, 9 апреля 1960 года — в самом начале разгона нашей армии — президент США Дуайт Эйзенхауэр отправил в сторону России очередной самолет-шпион. В Париже готовилась встреча руководителей СССР, США, Англии, Франции, и вот сюрприз — «Кузькина мать» из Америки! У-2 вторгся на территорию нашей страны и прошел над четырьмя важнейшими стратегическими объектами.

Никита разводил руками, он не мог понять «друга Дуайта». Как это, понимаешь, так? Только что, в сентябре 1959-го, встречались «без галстуков» — обнимались, целовались — и на тебе! Действительно. К июню готовилась встреча американского президента в Советском Союзе. На Байкале рыбалка — там все заборы по дороге к озеру покрасили, крыши в потемкинских деревнях обновили. В Москве улицы расширяли, обшарпанные стены старых дореволюционных домов в порядок приводили. И все зря?..

В войска полетели суровые телеграммы министра обороны: «Преступная халатность!», «недопустимая расхлябанность!» и так далее. Искали виноватого стрелочника.

Сергей Хрущев, сын Никиты, в штате советников своего папаши официально не состоял — «вкалывал» в его интересах бескорыстно — за идею. Спустя годы, уже в Америке, он припомнит тревожный эпизод: «Я спросил: “Как же ПВО упустила самолет?”

— Проспали, — отец употребил более грубое слово. О подробностях он не упомянул, ему не хотелось говорить о неприятном. Я рассказал о телеметрических ракетах на Балхаше, посетовал, что такой важный и секретный объект теперь полностью раскрыт американцами. Отец согласился, что на полигонах надо установить средства ПВО, поставить зенитные ракеты, забазировать самолеты.

— Все это раньше следовало делать. Теперь они своего добились, когда еще сунутся? — не то что с сожалением, а скорее с досадой сказал отец…»

Никита был гарант конституции не хуже других и себя винить он, конечно, ни в чем не хотел. К слову, заметим, это сделала история, от сурового суда которой не уходил еще никто.

А в небо-то России американцы сунулись ровно через три недели — будто по плану.

…1 мая 1960 года в 6 часов утра министр обороны Малиновский сыграл Никите Хрущеву ранний подъем. День обещал быть погожим, Красная площадь, как всегда, готовилась к первомайскому параду, но звонок по «кремлевке», которую Хрущев переключил на ночь в свою спальню — так, на всякий случай: вдруг заговор против него? — ничего хорошего не предвещал. Нет, внезапного нападения на Советский Союз в столь ранний час быть не могло. Никто не бомбил Киев, не рвали русское небо чужедальние ракеты — просто прокрался через границу опять один самолет из Штатов и тихо да мирно фотографировал всякие там объекты среди долины ровныя. Снимки, говорят, получались хорошие.

Однако к шести утра в боевую готовность была приведена вся система ПВО страны. На всех аэродромах, в зенитно-ракетных и радиотехнических частях и подразделениях Средней Азии, Казахстана, Сибири, Урала, а затем Европейской части страны и Крайнего Севера, там, где нынче тишь да благодать — одни верблюды и тюлени пасутся! — сигнал тревоги поднял тысячи офицеров и солдат.

А в Москве Никита Хрущев попил чайку и в плохом настроении покатил в Кремль. Там его уже ждали, и сын Сергей спросил:

— Собьют?

— Глупый вопрос. Малиновский сказал, что они поднимают авиацию, «75-е» привели в боевую готовность. Уверяют, что собьют, если не проворонят… — ответил Никита сыну и уточнил: — Т-3 у нас мало, а на такой высоте у ракет радиус действия невелик. Все зависит от случая: если напорется, если не проворонят, если попадут…

Что и говорить, столь «звездный налет» отразить было не просто. Верховный главнокомандующий это хорошо понимал!

Спустя годы американский пилот Фрэнсис Пауэрc, виновник первомайской тревоги, напишет: «Время настигло нас. Отброшенный на сиденье, я сказал: “Боже мой, вот оно!”» Да, как говорится, сколько веревочке не виться, а конец ее всегда найдется. Но пока сотрудники ЦРУ и госдепартамента надеялись, что полет Пауэрса завершится, если не с прежним успехом, то уж без особого прокола для их престижа.

Президент Эйзенхауэр в то воскресенье проводил уик-энд в загородной резиденции, когда вдруг получил сообщение, что разведывательный самолет, совершавший плановый полет над Россией, в назначенный срок к месту посадки не прибыл. Президент заметил, что потеря пилота, конечно, печальное событие, но больше его беспокоило другое — останутся ли улики по поводу находящегося в самолете разведывательного оборудования. Взрывное устройство во внештатной ситуации должно было разнести все — ничего не сохранить! Поэтому для мировой общественности в Штатах уверенно плели такую легенду: «Невооруженный, пилотируемый гражданским пилотом самолет, предназначенный для исследования погоды, пропал 1 мая. Во время полета летчик сообщил о неисправности системы кислородного питания»… Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства заготовило и заявление, в котором с уверенностью барона Мюнхгаузена вешало лапшу на уши: «Приборы, установленные на самолете У-2, позволяют получить более точные сведения о турбулентности воздуха, конвективных облаках, ветровом сдвиге, струйных течениях и таких распространенных явлениях, как тайфуны».

Ну, конечно, Пентагон интересовали струйные течения в районе деревни Козолуповка и тайфуны в Синих Липягах!..

И все же, памятуя, что лучшая оборона — наступление, американское посольство в Москве отгрохало Министерству иностранных дел СССР ноту, в которой говорилось: «Правительство Соединенных Штатов требует (!) от советского правительства сообщать ему все факты, которые будут обнаружены в результате советского расследования инцидента, и информировать его о судьбе пилота»…

А что же Никита? А Никита, как услышал доклад маршала Бирюзова, что самолет-шпион сбит, чуть с мавзолея не свалился! — замахал шляпой во все стороны, засуетился, а узнав, что и американский летчик захвачен, рявкнул: «Повесить!» Да, такие вот у нас крутые, на святой-то Руси, гаранты конституции…

Однако кто сбил самолет Пауэрса?

В анналах истории остался рапорт командира одного из подразделений ракетных частей ПВО, расположенного в районе Свердловска: «Доношу, что ваш приказ об уничтожении самолета-нарушителя государственной границы Советского Союза, вторгшегося в пределы нашей Родины 1 мая 1960 года, выполнен в 8.53 (по московскому времени).

При входе самолета в зону огня на высоте свыше 20 тысяч метров был произведен пуск одной ракеты, разрывом которой цель была уничтожена. Поражение цели наблюдалось при помощи приборов, а через небольшой промежуток времени постами визуального наблюдения было зафиксировано падение обломков самолета и спуск на парашюте летчика, выбросившегося с разбитого самолета. О результатах боя мною было доложено по команде, и приняты меры по задержанию летчика, спустившегося на парашюте.

Все бы ничего, да вот одна деталь смущала свидетелей тех давних событий: более 30 минут после пуска ракеты дивизионом Воронова доклада о результатах боя никуда не поступило…

Здесь, пожалуй, самый момент обратиться к воспоминаниям Сергея Хрущева. Он передает обстановку уже после доклада ракетчиков главкому ПВО страны С.С. Бирюзову о сбитии самолета-нарушителя: «У Сергея Семеновича отлегло от сердца. Тут последовала новая информация, местный командующий истребительной авиацией генерал-майор Вовк сообщил из Свердловска «Дракону»: “Одного летчика задержали, второго ловим…” Бирюзов решил дождаться подтверждения о поимке второго шпиона и потом доложить отцу о происшедшем лично.

Не успел маршал решить: заехать домой переодеться или явиться на Красной площади вот так, по-боевому, как снова позвонили по ВЧ из Свердловска. Запинаясь, генерал сообщил, что второго парашютиста нашли, к сожалению, им оказался наш, старший лейтенант Сафронов.

— Как наш? — маршал едва сдержался, чтобы не перейти на крик. — Сколько самолетов сбили? Вы что, чужого от своего отличить не можете?

— У него не работает ответчик, — соврал генерал. Потом эту ложь повторяли повсеместно, хотя пилоты свидетельствуют об обратном.

— Сколько ракет выпустили? — понемногу стал успокаиваться Бирюзов.

— Одну, три и еще две, — начал неуверенно считать генерал в Свердловске.

— А какой сбили? — не дослушал его маршал.

— Первой, — убитым голосом произнесли на том конце провода.

— Так какого же вы рожна… — дальнейшие несколько минут обычно спокойный Бирюзов пользовался исключительно непечатными выражениями и в сердцах бросил трубку.

Радужное ощущение победы мгновенно улетучилось, в таком виде доклад не предвещал триумфа.

— Узнай, какой самолет они сбили, Т-3 или МиГ, — бросил маршал Савицкому.

Тот вновь связался со Свердловском.

— МиГ-19, — кратко сообщил он после нескольких минут энергичного разговора. — Первым я послал Т-3, приказал таранить, но летчик промазал, прошел выше цели. Тогда подняли МиГ-19, показалось, что цель снизилась.

— Хорошо, — Бирюзов уже не слушал своего заместителя.

В его мозгу отпечаталось: перехватчик пролетел над высотным разведчиком. Это само по себе достижение. Но как доложить? И тут в его голове мелькнула спасительная идея. Маршал подозвал к себе заместителей.

— Дело обстояло так, — начал он уверенным, ровным голосом. — Нарушитель только краем мазнул по зоне досягаемости ракет. Мы это предполагали заранее и послали наперехват Т-3. Нет, лучше пару Т-3, — поправился он. — Ведь там стояли два самолета. Они уже настигали цель, когда она вошла в зону поражения ракетами. На самом пределе. Решили пускать. Перехватчику передали команду на выход из боя, но он в ответ только крикнул: «Атакую». Стартовали две ракеты, как положено. Оба самолета оказались так близко, что с земли их перестали различать, отметки на радиолокаторе слились. Поэтому одна ракета поразила шпиона, а другая погналась за нашим. К сожалению, тоже не промазала… Лейтенант, как там его?..

— Старший лейтенант Сафронов, — подсказал Савицкий.

— Да, лейтенант, — повторил маршал, — погиб как герой. Все! И никаких других ракет! Расстрелялись! Помехи им, видите ли, глаза застлали.

Маршал оглядел с головы до ног своих заместителей. На их лицах он прочитал согласие. Такая версия устраивала всех, в первую очередь главнокомандование.

— Ты, — Бирюзов повернулся к Кулешову, — немедленно лети на место. Разберись внимательно, но, главное, все должны говорить одинаково. Ясно?

— Есть, — ответил генерал-полковник. Савицкий только кивнул головой…»

Кивнул головой… Попробовал бы не кивнуть! Самый крутой омоновец образца октября 1993-го в сравнении-то с Сергеем Семеновичем не больше как нервная гимназистка. Маршал рассказывал однажды в узком кругу, как в свое время где-то в подземелье тащили на казнь самого хозяина Лубянки. Берии стало плохо, и от этого, как тонко заметил Сергей Семенович, «он обосрался». Тут Бирюзов его и пристрелил…

Нет оснований не верить рассказу сына Хрущева и о твердой установке маршала по поводу расстрела самолета-нарушителя. Однако установки — установками, а как в действительности обстояло дело с теми самолетами?

…Два пилота — заместитель командира эскадрильи капитан Б. Айвазян и старший лейтенант С.Сафронов в тот майский день несли боевое дежурство на аэродроме неподалеку от Перми. Когда началась ловля американского шпиона, они перелетели в аэропорт Кольцове, под Свердловск. Там их истребители МиГ-19 дозаправили топливом, и летчики остались в кабинах боевых машин в готовности к перехвату.

На том же аэродроме случайно оказались еще два перехватчика — Т-3. Этот самолет-«труба» заметно отличался от своих собратьев внушительным внешним видом — в выхлопное сопло двигателя можно было войти не сгибаясь. Дельтовидное (треугольное) крыло самолета начиналось далеко за кабиной летчика, и сверху машина напоминала огромную балалайку. У нас, в исследовательском полку, был такой перехватчик. Помню, летал на нем капитан Железное, и, сравнивая с «трубой» наш МиГ-21, который вскоре признает весь мир, мы несколько ревниво посматривали на тот грозный с виду Т-3.

Словом, два таких самолета с заводского аэродрома в полк под Барановичи перегоняли перед майскими праздниками капитан И. Ментюков и капитан А. Сакович. Для перегонки боевой машины с одного места на другое, понятно, не требовались ни ракеты, которыми был вооружен Т-3, ни высотное снаряжение для летчика — металлический гермошлем, высотно-компенсирующий костюм, без которого человек лопнет на высоте в случае разгерметизации кабины. А тут вдруг рано утром вызов на аэродром — готовность номер один — и приказ: «Слушайте меня внимательно. Цель — реальная, высотная. Таранить! Приказ Москвы. Передал “Дракон”».

Дракон-то дракон — такой угрожающий позывной был у генерала Савицкого — да чем таранить-то? В годы войны рубили винтом по хвосту, и то, как правило, таранщик вынужден был выходить из боя. А тут как?..

Оставалось одно: разогнать машину, на скорости ударить всей массой по другой — и яйца всмятку! «Дракон» посылал летчика на верную смерть.

— К тарану готов! — ответил по радио капитан Ментюков, потом помолчал и добавил: — Единственная просьба — не забыть семью и мать…

— Будет сделано! — этак бодро, с воодушевлением успокоили пилота, и он взлетел.

Ну, а дальше рассказывает сам Игорь Андреевич Ментюков:

«Иду в направлении Челябинска минут семнадцать, а на связь никто не выходит. Подумал уже — направили и забыли. Но тут в наушниках раздалось: “Как меня слышите?” — “Нормально”, — отвечаю. — “Следуйте этим курсом”. Чуть позже: “Топливо выработал в баках?” Говорю: “Нет еще”. Однако тут же последовала команда: “Бросай баки: пойдешь на таран”. Сбросил баки. Команда: “Форсаж!” Включил форсаж, развернул самолет на сто двадцать градусов и разогнал его до скорости М-1,9, а может, до М-2,0. Меня начали выводить на двадцатикилометровую высоту»…

М-2,0 — это две скорости звука, стало быть, около 2500 километров в час. А Пауэрc летел на скорости 750–780. Когда до цели осталось около 12 километров, Ментюкову передали по радио, что она начала разворот. «Включай форсаж! Сбавляй скорость!» — кричали с земли. И тут же новый приказ: «Уходи из зоны! По вам работают!..»

«По вам…» — этак интеллигентно обращались, конечно, не к капитану Ментюкову. Дело в том, что в воздухе тогда были уже Борис Айвазян и Сергей Сафронов. Они искали цель, но найти им так никого и не удалось. Спустя годы майор в отставке Айвазян рассказывал, что видел в воздухе взрыв и пять уходящих к земле точек: «Я принял взрыв за самоликвидацию ракеты, понял, что зенитчики уже открыли огонь, и тут же сообщил на КП…»

А на КП на всех экранах локаторов цель тоже пропала. Ракетчики полагали, что с вражеского самолета были сброшены металлические ленты, которые и создавали им помехи. «На самом деле экран локатора забили отметки от обломков самолета, тем более после дивизиона Шелудько их стало еще больше», — вспоминал потом и майор Воронов. Да как не быть тем обломкам, когда ракеты уже вовсю били по своим перехватчикам да по тому, что еще осталось от машины Пауэрса…

Более получаса на командном пункте армии ПВО не сомневались, что нарушитель продолжает полет. Из полка Бориса Авдеева наперехват—вплоть до тарана! — подняли еще одно звено МиГ-19. Ментюков вынужден был приземлиться — «труба» сожрала уже все горючее. Айвазян, так и не обнаружив цели, тоже забеспокоился о посадке и передал Сафронову по радио, что садиться придется с ходу, с прямой — топлива не оставалось и на их истребителях.

Но Сафронов своему ведущему ничего не ответил. Его самолет упал в десяти километрах от аэродрома, а сам он опустился на парашюте уже мертвый…

На всех парусах из столицы к месту событий неслась комиссия. Сотрудники аппарата ЦК КПСС, военной контрразведки КГБ, генералы из Генштаба, Главного штаба войск ПВО страны летели с установкой крутого маршала: «Стартовали две ракеты, как положено… Одна ракета поразила шпиона, а другая погналась за нашим… И никаких других ракет! Расстрелялись! Помехи им, видите ли, глаза застлали… Все должны говорить одинаково. Ясно?»

В то майское утро в охоте за самолетом-шпионом было выпущено 14 зенитных ракет. Более 30 лет об этом все, кто знал, помалкивали — все говорили одинаково: стартовали две ракеты. Но вот исповедальный рассказ о былом Игоря Андреевича Ментюкова:

«Ситуация очень удачно укладывалась в хрущевскую завиральную идею, что при наличии ракет авиация не нужна или нужна для парадов и почетных эскортов. Поэтому сам факт, что Пауэрc приземлился в зоне действия дивизиона капитана Н.Воронова, истолковали в пользу теории Никиты Сергеевича. А тогда сам Воронов не знал, как доложить. Колхозники приняли Пауэрса за космонавта, привезли его к ракетчикам, а те-то знали, что не сбивали. Полчаса держал Воронов «паузу», это известный факт, и только тогда доложил. Но когда специалисты поняли, что ракетчики ни при чем, никто, естественно, не осмелился доложить об этом Хрущеву. Так родилась легенда о «сбитом ракетчиками» Пауэрсе».

Более 30 лет ту легенду о ракетах повторяли все. Не разгласил «военной тайны» и летчик Ментюков. Впрочем, был один пилот, который сказал правду сразу — Фрэнсис Пауэрc.

После суда американскому летчику разрешили встретиться с родными. Недолгим было то свидание, но Пауэрc успел сказать отцу: «Не верь, отец, что меня сбила ракета. Меня сбил самолет, я его видел своими глазами…»

В последние годы нужды в молчании о былых делах нет. Нынче скрывают другое. Скажем, как поработал бывший генсек Горбачев, пытаясь пробить систему жульнических договоренностей под прикрытием лозунгов о «всемирном ядерном разоружении» — ОСВ-2 называется. По тем договоренностям нам предстояло уничтожить ракеты РС-20, которые, по мнению американских специалистов, наиболее опасны для их страны в случае заварушки. Эти ракеты абсолютно надежны. Они успевают взлететь до падения американских боеголовок, если вдруг там надумают ударить по России. Их невозможно уничтожить ни в шахте, ни на старте никаким шпионам. Их боеголовки несут колоссальную разрушительную силу!

Стараясь протолкнуть ратификацию договора ОСВ-2, опасного для нашего государства, кое-кто во властных структурах РФ и днесь выдвигает аргументы о «выработке ресурса надежности» тех ракет. В апреле 1998 года было решено произвести контрольный пуск РС-20, которая простояла на боевом дежурстве 20 лет. И что же? Расчет подполковника В. Пушистова после того пуска напрочь испортил настроение кое-кому из тех структур. Ракета, рванув с испытательного космодрома Байконур, прошла до мишенного поля Камчатского полигона и сокрушила все десять целей, выделенных для ее десяти боеголовок. Вот о чем нынче-то помалкивают!..

А тогда у летчика Ментюкова состоялся лишь телефонный разговор с генералом Савицким. То ли ради профессионального любопытства — как там пилот на высоте в два десятка километров без гермошлема да без высотно-компенсирующего костюма чувствует себя, то ли в душе сиятельного генерала что-то все же сработало — как-никак человека на верную смерть посылал, — он спросил Ментюкова о его самочувствии.

— Хоть и ломило у меня косточки, но ответил я высокому начальству, что все хорошо, — рассказывает Игорь Андреевич и припоминает, как Савицкий в кон-це разговора по поводу рухнувшего американского самолета заметил: «Спасибо. Без тебя бы он ушел…»

Генерал понимал, что не ракетчики сбили Пауэрса.

— Да все мы понимали. Мы были профессионалами. Просто это была сделка с совестью…

Однако как получилось, что У-2 после прохода над ним «трубы» начал разваливаться в воздухе? Для пилотов такое вполне понятно. Кто хоть раз выполнял так называемые типовые атаки по самолетам с реактивным двигателем, знает, что получается, если попадешь в спутную струю. В лучшем случае отбросит, перевернет, а то и двигатель захлебнется. Был и у меня однажды подобный случай.

Помню так. Уже на кругу — это в районе аэродрома — на высоте всего-то в 500 метров после роспуска звена на посадку мы растягивались — занимали определенную дистанцию друг от друга, чтобы не свалиться на посадочную полосу всей кучей. А чуть выше роспуск после задания произвела еще одна группа истребителей. Не заметив нас, они также входили в круг, устанавливая при этом положенную высоту. И вот слышу кричит мне по радио Коля Ковалев, мой ведомый: «256-й, на тебя самолет садится!..» А я уже видел тот самолет — как потом выяснилось, в нем был Жора Корниенко, который, ничего не подозревая, устраивался сверху прямо мне на голову…

Квитанцию, то есть ответ передавшему что-то по радио, мол, слышал и понял его, я дал секунды две спустя, уже вовсю шуруя в то же самое время всеми рычагами! Но перед этим взгляд зафиксировал: огнедышащее — словно кратер вулкана! — выхлопное сопло и столб пламени в меня! Дистанция между нашими самолетами была каких-то метров восемь-десять…

Страха, откровенно скажу, не было. Была реакция каскадера. А точнее — желание жить! И в той борьбе за жизнь что-то подсказало сработать в кабине именно так, как и сработал. Со стороны, должно быть, все выглядело благопристойно и грамотно: мой самолет не метнулся вверх — тут наверняка в струю огня попал бы, не пошел он и по дуге большого круга вниз, когда та же струя ударила бы по хвосту машины, и, как знать, что осталась бы от ее нежных рулей высоты. Я совершенно некоординированно, резко двинул ручку управления от себя — в левый угол кабины, правую педаль руля поворота — до отказа в правый угол и… выскочил из огня! В кабине, если бы все это заснять на пленку, выглядело бы довольно забавно. Ну, скажем, в танце «маленьких лебедей» вдруг один из них прекратил семенить ножками, вырвался из общего строя и на изящных пуантах да в накрахмаленной пачке пошел бы по диагонали сцены стремительным акробатическим каскадом — рандат, фляк, сальто назад, прогнувшись с двумя пируэтами, в темпе сальто вперед… При этом приземлиться тот белый лебедь должен был не на голову.

Я приземлился тогда вполне прилично.

Много лет минуло с давней лейтенантской поры. А будто и сейчас перед глазами огнедышащий Везувий, который показал мне на высоте 500 метров Жора Корниенко. Уйти от раскаленной трубы его истребителя мне помог разве что мой ангел-хранитель…

И еще деталь. Так, к слову. На всю жизнь запомнилась мне «квитанция», которую я пустил в эфир на Подсказку Коли Ковалева (царство ему небесное — Николай разбился в одном из полетов ночью…):

— Да вижу! Е… твою!

На что с земли, уже с командного пункта, последовал запрос:

— Кто там матерится?..

Я только что выскочил из дурацкой ситуации, объясняться в воздухе на эту тему мне ни с кем не хотелось — пора было выпускать шасси, щитки-закрылки, выполнять заход на посадку и думать о посадке. А на следующий день, на разборе полетов, Герой Советского Союза Л.К. Щукин, прославленный ас времен корейской войны, все-таки поинтересовался, что это за вольный сын эфира нарушил вчера порядок радиообмена в воздухе. Я поднялся.

— Что, нервы не выдержали?.. — только и спросил Лев Кириллович.

Не знаю, успел ли разрядиться в воздухе летчик Пауэрc, когда самолет-«труба» чертом — на сверхзвуке! — пронесся над его крестообразной машиной, или у них, американцев, и сказать-то в таких случаях нечего, но подполковник Ментюков как-то, спустя годы, вспоминая былое, признался:

— Сам Пауэрc в ходе следствия и на суде говорил, что услышал хлопок, и впереди него полетело оранжевое пламя… — Хлопки такие, известно, получаются при полетах сверхзвуковых самолетов, а пламя — это то самое выхлопное сопло. — Одним словом, самолет Пауэрса попал в спутную струю моего Су-9 (так позже стали называть истребитель-перехватчик Т-3), а в ней потоки воздуха стегают со скоростью до 180 метров в секунду! Плюс крутящий момент. Вот его и стало крутить. Крылья обломались…

О себе, об истории того так неожиданно закончившегося полета Пауэрc со временем напишет книгу «Оверфлайт». До сих пор она не переведена на русский и неизвестна нашим читателям. Так вот там летчик-шпион и пишет: «Время настигло нас. Отброшенный на сиденье, я сказал: “Боже мой, вот оно!..”» Выходит, отреагировал на нештатную ситуацию в воздухе и американец.

А время, действительно, настигает нас, и за все приходится расплачиваться. Жаль только, что выводы при этом получаются запоздалые.

На допросах, которые начались сразу же, как только шпион из Штатов попал в руки компетентных органов, он доказывал, что был не шпионом, а «жокеем», которому платили за полеты по определенному маршруту и который только включал да выключал аппаратуру, как было указано на карте, не испытывая при этом ни малейшего любопытства.

Что и говорить, «жокеев» таких на российских просторах всегда хватало. Нынче Россия — вообще сплошной манеж для «жокейских-то» выездок. Ну, а тогда залетному гостю его бизнес не удался и пришлось держать ответ совсем не на лошадиную тему.

Государственным обвинителем на судебном заседании по делу Пауэрса выступал прокурор Руденко. «Он допрашивал меня более двух часов. И каждый раз приходилось вставать. Я очень устал и умственно и физически. Усталость быстро переходила в депрессию, — пишет Пауэрc, но замечает, как старался не поддаться слабости, не потерять бдительность и тщательно обдумывал каждый ответ, чтобы не допустить промаха:

— Они хотели, чтобы вы взорвали самолет, погибли сами и уничтожили все следы?

— Нет, мне не говорили, чтобы я покончил с собой.

— Но вам дали булавку, чтобы вы покончили с собой?

— В случае пыток.

— Вам говорили, что в СССР применяют пытки?

— Я не помню, чтобы так говорили, но я ждал этого.

— Вас пытали?

— Нет…»

Пауэрc подробно вспоминает ход судебного процесса, вопросы-ответы, обстановку, в которой оказался: «Из зала меня провели в хорошо обставленную приемную. Здесь стояла кушетка, на которой я мог при желании отдохнуть. Меня ждал завтрак: свежие фрукты, которых я не видел с тех пор, как оказался в России, бананы и ломоть арбуза»…

Американского шпиона приговорили к лишению свободы на десять лет. «Присутствующие в зале стоя аплодировали. Потому ли, что приговор им показался достаточно суровым или, наоборот, гуманным. Не знаю…» — так и не понял Пауэрc.

Душа Сталина еще не покинула сей бренный мир, а его сын Василий уже был заключен под стражу, в тюрьму. Лаврентий Берия наконец-то мог припомнить наследнику вождя все его прямые выпады против всемогущего хозяина Лубянки и расправиться с неугодным свидетелем его дел. Мрачные страницы, сработанные на пару с Маленковым, так называемого «ленинградского дела», затем «мегрельского». Расправа с мужем родной тетки Василия, чекистом С.Ф. Реденсом. Наконец, смерть отца, о которой Василий мог судить не по официальному сообщению.

«Уже во время похорон отца Василий публично бросил обвинения Берия и другим членам Политбюро, что они приложили руку к смерти Сталина», — вспоминал потом двоюродный брат Василия Владимир Аллилуев. Что ж, и сам Берия не утерпел, сообщил кое-что о смерти Сталина споим соратникам по партии. На трибуне мавзолея во время первомайской демонстрации, сверкая золотым пенсне, он не без гордости признался: «Его убрал я. Я вас всех спас…»

Этих слов Василий не слышал. С ним уже начали работу мастеровые Лубянки. Был человек — к нему следовало подобрать нужную статью.

Холодным летом того же 1953-го, после ареста Лаврентия Берии, посадили в тюрьму и его сына Сергея. В Лефортово и в Бутырке — он пребывал в одиночном заключении больше года. «Суда не было. Но было другое: приговор к расстрелу по законам особого совещания. Во время одной из получасовых прогулок в тюремном дворе вместо обычной охраны появился взвод автоматчиков. Солдаты схватили меня за руки, поставили к стенке, и командир зачитал текст, надо полагать, приговор. Я не помню его дословно, но содержание сводилось к следующему: преступника номер такой-то, который уводит следствие по ложному пути, расстрелять! Вдруг в тюремный двор кто-то вбегает, приказывает солдатам опустить оружие, а меня отвести назад, в камеру…»

Это хорошо, что назад, в камеру. А сколько по велению батюшки Лаврентия осталось в том тюремном углу? 23 декабря 1953 года крутых служителей Фемиды Л.Е. Влодзимирского, В.Г. Деканозова, В.Н. Меркулова, Б.З. Кобулова, С.А. Гоглидзе, П.Я. Мешика и самого Берию расстреляли. Специальное Судебное Присутствие Верховного Суда СССР под председательством маршала И.С. Конева установило, что подсудимый Берия и его соучастники «совершали террористические расправы над людьми, со стороны которых они опасались разоблачений. В качестве одного из основных методов своей преступной деятельности заговорщики избрали клевету, интриги и различные провокации…» Так что по отработанной методе генерал Л.Е. Влодзимирский, самый главный следователь по особым делам, и добивался от сына Сталина особых признаний — чтобы соблюсти видимость праведного суда и… расстрелять!

9 мая, в День Победы, — другого времени для допроса боевого генерала не нашли — Влодзимирский и его заместитель полковник Козлов ломали голову, в чем бы обвинить Василия? В покушении на режим? Но не он ли в годы войны дерзко бросался в атаки в небе Сталинграда, Москвы, Берлина, командовал полком, дивизией, за что был удостоен многих боевых наград… Решили обвинять в оговоре командующих ВВС Смушкевича, Рычагова, Новикова… Хорошо, что не братьев Райт! Вася-то, когда Смушкевич и Рычагов действовали в боевом строю авиаторов, еще в пионерах ходил! А Новикова судили пять маршалов. Мнений полковника Сталина никто и не спрашивал.

Тогда мастера по допросам обвинили Василия в клевете на правительство. Уже ближе к делу. Ведь правительство — тот же дядя Лаврик! «Отец однажды при нем заставил меня повторить мое мнение о нем. Берия перевел все в шутку, — писал потом Василий Иосифович и, по всему видно, не ошибся, сделав вывод: — Но не такой он был человек, чтобы забыть, хотя внешне разыгрывал, особенно перед отцом, моего добродетеля».

Как забыть! Хотя бы.тот случай после военного парада, когда в Георгиевском зале Кремля чествовали летчиков наших первых реактивных истребителей. Дважды Герой Советского Союза генерал А.В. Ворожейкин, командовавший в то время истребительным авиаполком, рассказывал мне, как Василий предложил ему выступить тогда перед собравшимися. И вот вместе они направились через зал к Сталину.

— Столы стояли в два ряда, а на одном конце стол — поперек. Там сидели Иосиф Виссарионович и Молотов. Перед ними устроились Берия и Абакумов, — вспоминал Арсений Васильевич. — Когда мы подошли туда, Берия неожиданно протянул руку, преграждая путь. Василий как ударит по руке, и пару слов Лаврентию: «П!.. Вечно ты лезешь!»

Это члену правительства да еще какому!.. Подумав, следователи Влодзимирский и Козлов пошли на испытанную вертикаль — двинули Васе обвинение в намерении встретиться с иностранными корреспондентами «с целью изменить Родине». Улики? Пожалуйста — портрет в американском журнале. Как он там появился? А в ресторане «Метрополь» с кем сидел?.. Именно это, заметит Василий Иосифович, по выводам следователей, «было первым моим шагом к сближению с иностранными корреспондентами для последующей измены Родине».

Уже отсидев в тюрьме два года без суда, без защиты адвокатов, сын Сталина обратится с письмом в Президиум ЦК КПСС. По поводу обвинения в намерении изменить Родине Василий Иосифович писал: «Клевета от начала до конца! В «Метрополь» я пошел на свидание с Васильевой. Счастье мое, что у Васильевой не было телефона и мне пришлось приглашать ее через соседей и родственников, у которых телефон был. Эти люди могут подтвердить, как все это происходило… У меня много пороков, в которых не особенно приятно сознаваться, но они были. В отношении же чести и Родины я чист. Родина для меня — это отец и мать».

Все предвидели следователи по особо важным делам. И, как на охоте волка обкладывают красными флажками, так и Василия — сбивали с толку, путали, шантажировали, загоняя под пулю….

А вскоре Влодзимирского с компанией, вслед за Лаврентием, как и следовало ожидать, арестовали. Но с какой легкостью новый министр внутренних дел С.Н. Круглов в письме от 8 августа 1953 года Маленкову повторил обвинение, состряпанное бериевскими палачами!

«В процессе следствия арестованный Сталин В.И. признал себя виновным в том, что он… систематически допускал незаконное расходование, разбазаривание казенного имущества и государственных средств, а также использовал служебное положение в целях личного обогащения», — пишет министр, откровенно додумывая и без того сфальсифицированные «факты». Он словно и не заметил в протоколе допроса от 9 мая 1953 года ответ обвиняемого: «Расхищения государственных средств и казенного имущества в целях личного обогащения я не совершал и виновным в этом себя признать не могу». Круглов ссылается на показания соучастников «преступлений Сталина В.И.», его адъютантов — Полянского, Капелькина, Степаняна, шофера Февралева и штабной парикмахерши Кабановой.

Как рассказывает сын адъютанта Полянского, его отцу тоже предъявили целый список обвинений, из которого по любому пункту грозила смертная казнь. «Когда отец отказывался подписывать предъявляемые ему обвинения, его били (выбили почти все зубы, отбили почки и легкие), а затем бросили в карцер»… — вспоминает он и отмечает, что на очной ставке «хозяин» выручил отца, заявив, что Полянский только дублировал его — Сталина — распоряжения и приказы.

Да, «хозяин»-то выручил. Боевой генерал отводил беду от своих вчерашних сотоварищей, прикрывал, как бывало в воздушных боях. А они?

«Теперь уже его никто не защищал, только подливали масла в огонь, — с горечью в «Письмах к другу» пишет Светлана Аллилуева. — На него «показывали» все — от его же адъютантов до начальников штаба, до самого министра обороны и генералов, с которыми он не ладил…» И все, как могли, накручивали сыну Сталина обвинения.

Василий переоборудовал переданное под штаб ВВС округа здание Центрального аэропорта — зачем?.. Сидел бы за столом, скажем, аэрофлотского диспетчера по товарным перевозкам да командовал бы своими полками прямо из кассы.

Василий построил здание контрольно-пропускного пункта в Куркино — оттуда руководство авиацией округа управляло пролетами боевой техники в ответственные дни государственных праздников и воздушных парадов. А на черта парады?.. Вон при демократах все запретили, — ибо врагов у России никогда не было, нет и не будет.

Ну, хорошо. Тогда такое вот обвинение: «Сталин В.И. не занимался вопросами боевой и политической подготовки соединений округа, месяцами не появлялся на службе, в соединениях и частях округа почти не бывал…» — это все из письма Круглова. Министр опять ссылается на адъютантов, на того же Полянского, показаний которого месяц назад добился генерал Влодзимирский. Вообще-то, по свидетельству жены адъютанта, генерал «произвел на нее благоприятное впечатление своим привлекательным внешним видом, интеллигентностью и культурой в обращении». Что в те дни, вероятно, нельзя было отметить во внешнем облике самого адъютанта. Ему уже «выбили почти все зубы» и так далее…

Не знаю, что показывали по поводу боевой работы авиационных соединений, которыми командовал генерал Сталин, и шофер Февралев, и парикмахерша Кабакова, но министр внутренних дел, обвиняя командующего, заключает в письме к Маленкову: «Следствием совершенные им преступления полностью доказаны». Заметим, хотя бы и ценою зубов некогда верного генеральского адъютанта…

Однако при желании следователи Лубянки могли бы найти свидетельства совершенно иные. Стоило лишь обратиться к архивным документам.

Так, например, после войны, командуя боевым коллективом авиационной дивизии, Василий Сталин провел 22 летно-тактических учения — и ни одного происшествия! Командир корпуса генерал Е.Я. Савицкий, отмечая, что дивизия Сталина по всем видам учебно-боевой подготовки занимает первое место в соединении, не мог нарадоваться на молодого комдива. «Сам генерал-майор Сталин обладает хорошими организаторскими способностями, оперативно-тактическая подготовка хорошая, — писал Савицкий и подчеркивал, как умело молодой генерал передавал летному составу свой боевой опыт: — В работе энергичен и инициативен, этих же качеств добивается от подчиненных… Большое внимание уделяет новой технике, нередко подает новаторские мысли и настойчиво проводит их в жизнь. Летную работу организует смело и методически правильно».

С такой характеристикой был согласен и командарм С.И. Руденко. Опытный военачальник считал, что Василий Сталин достоин продвижения на должность командира корпуса — не случайно же его дивизия занимала ведущее место не только в корпусе, но и во всей 16-й воздушной армии!

И вот минул год работы Василия Иосифовича командиром авиационного корпуса, затем помощником командующего авиацией округа по строевой части. Напомню: в обязанности такого помощника входила также и организация физической подготовки частей округа. Именно тогда, в конце сороковых, авиационные полки приступили к полетам в сложных погодных условиях и ночью. Для такой работы предстояло освоить систему так называемой слепой посадки — ОСП-48. И летчики Московского военного округа успешно справились с той задачей. Это было событие! Всех, освоивших систему, наградили боевыми орденами.

Серьезно работали штурмовики Василия Сталина. Так, экипажи Ил-10 научились не только летать ночью, но и стрелять, и бомбить. В стране не было равных полков такого уровня. Тут заметим, что в округе успешно осваивались и реактивные самолеты МиГ-15, Ил-28, вертолеты Миля. На «мигах», например, бойцы отработали взлет сразу всей эскадрильей. С отстранением генерала Сталина от командования авиацией округа взлеты боевых машин группами прекратились.

Есть еще немало здравствующих свидетелей тех лет, когда сын Сталина командовал авиационными соединениями. Он много летал и сам, кстати, на разных типах машин. Летчик-испытатель-инженер Василий Иванович Алексеенко, человек, которого не удивишь акробатикой в воздухе, как-то припомнил пилотаж Василия: «На новом самолете прямо над нашим аэродромом он открутил такой комплекс, что позавидовать можно!»

А вот из воспоминаний опытного оперативного работника. Старший офицер отдела боевой подготовки ВВС МВО, ныне полковник в отставке Иван Петрович Голей рассказывает:

«Я прослужил в округе более пяти лет. За этот период мне не раз доводилось участвовать в летно-тактических учениях, на штабных занятиях, работать в составе воздушных парадов, которые проводились три раза в году — 1 мая, в День Воздушного Флота и 7 ноября.

От встреч с командующим, от каждого его поручения остались только добрые и поучительные воспоминания. Василия Иосифовича отличала высокая организаторская способность, умение вовремя оценить обстановку и принять грамотное решение. Мне часто приходилось участвовать в подготовке материалов для подведения итогов работы за квартал, за полугодие, за год. Командующий, как правило, и сам заранее готовился к таким совещаниям, а затем, используя схемы, таблицы, диаграммы, часа по два-три говорил о делах и людях авиационных полков и соединений. Он по памяти называл имена многих командиров и начальников — вплоть до эскадрильи и звена, удивляя точностью и глубиной знаний о состоянии дел в частях округа.

А как-то командующий вызвал меня к себе, в кабинет, где уже был начальник аэродромной службы, и спрашивает: “Помнишь, как на аэродроме Дальгов, в Германии, были расположены взлетно-посадочные полосы?” Я ответил, что не только помню, но и знаю, сколько труда мы вложили на их дооборудование. Тогда Василий Иосифович предложил мне изобразить схематически на чертежах их конструкцию. “Мы хотим оборудовать такие полосы на наших аэродромах, в первую очередь на аэродроме Кубинки и в Мигалово, потом в Сейме”, — сказал он, и вскоре работа закипела.

Генерала Сталина, — замечает Иван Петрович, — отличало то, что он терпеть не мог лодырей, приспособленцев и ловкачей. Их он наказывал, причем самым строгим образом. Один командир эскадрильи, например, был наказан за невыполнение плановой таблицы полетов, а летчик получил взыскание за то, что прибыл на полеты неряшливо одетым, небритым. Но с каким моральным удовлетворением наш командующий вручал награды командирам-передовикам, чьи части успешно выполняли задачи боевой подготовки. Помню, среди них были С. Долгушии, А. Куманичкин, П. Чупиков. Душевность и заботливость Василия Иосифовича проявлялась и в жизни рядовых летчиков, техников самолетов, офицеров штаба. Он следил и добивался, чтобы пилотам своевременно оформляли и выдавали вознаграждения за полеты в сложных метеорологических условиях, за освоение новой “авиационной техники, чтобы всем не задерживали присвоение воинских званий. А сколько семей с его помощью улучшили жилищные условия, получили квартиры… Он ведь выполнял и обязанности депутата Верховного Совета СССР…»

Словом, комиссия из Министерства обороны, о которой упоминал министр Круглов, проверив боевую и политическую подготовку соединений округа, развала в управлении ими — как бы этого кому-то не хотелось, — не обнаружила. Напротив, той комиссией авиации округа была выставлена хорошая оценка!

Но все-таки о КПП в Куркино и заборе вокруг него, который весомой строкой вошел в уголовное дело Василия Сталина. Что-то ведь было? Конечно, было. Нынче вот кое-кому из «новых русских» уже привычны мафиозные разборки средь бела дня, забастовки голодных шахтеров, протесты в этой беспросветной жизни ученых, врачей, учителей… А старые русские мерили жизнь на другой аршин — любили, например, парашютные вышки в городских парках, катания на коньках под духовой оркестр, спортивные праздники с массовыми забегами, заплывами. Ну, конечно, военные парады, в том числе воздушные — три раза в год. Вот об одном из них я и расскажу — со слов своего командира Героя Советского Союза генерала В. Луцкого.

В начале 1949 года Иосиф Виссарионович спросил у Василия — возможно ли подготовить кубинскую дивизию к первомайскому параду, то есть пройти над Красной площадью на реактивных истребителях МиГ-15. Пролет боевых машин над огромным городом — дело всегда ответственное, а тут предстояло лететь на самолетах, которые еще не были освоены. Василий подумал и сказал: «Пройдем!» Он считал, что за четыре месяца летный состав вполне одолеет реактивную технику.

И началась работа. Изучена теория, сданы зачеты по знанию самолета, инструкции по технике пилотирования, и летчики дружно выходят на аэродром, тренируются в кабинах, испытанным способом — «пеший полетному». Но погоды нет. Вернее, погода есть — то снегопады и метели, то туманы и оттепели. Все это для первых взлетов на истребителях, понятно, не годится. Минул январь, за ним — снежный февраль…

В середине марта Иосиф Виссарионович поинтересовался, как идут дела с подготовкой к параду. Василий сказал, что из-за погоды полеты пока задерживаются, но 1 мая дивизия реактивных истребителей пройдет над Красной площадью. Обязательно!

Обычно солнечный, март в том году обманул — оказался тоже неблагоприятным для полетов. Наступил апрель. В дивизии на новой машине могли летать не больше эскадрильи летчиков. И Василий Сталин безвыездно на аэродроме, нервничает, тревожит метеослужбу одним вопросом: «Когда же?» — когда наконец установится летная погода…

К 20 апреля летчики, вылетевшие самостоятельно на МиГ-15, перегнали с завода все необходимые для парада самолеты. До конца месяца оставалось уже меньше десяти дней, а ни один из полков дивизии в полном составе на новую технику так и не переучился.

И вот 25 апреля. Аэродромное поле вдруг осветило солнце — это распахнулось омытое весенними дождями небо! Василий Сталин безотлучно — от зари до зари — на старте. Гудят раскаленные турбинами высоты и свершается, казалось, невозможное: на генеральной репетиции летчики четко проходят в составе парадных колонн.

…За день до парада командующий приказал комдиву Луцкому собрать в гарнизонном Доме офицеров весь летный состав, инженеров и техников дивизии. В установленное время все были на месте, ждали генерала Сталина, но он не появлялся. Томительно тянулись минуты… Наконец, команда: «Товарищи офицеры!» — и из-за кулис сцены в генеральском костюме показался Василий Иосифович. Приняв рапорт, он не сел за стол с дивизионным начальством, а подошел к краю помоста, как-то по-мальчишески радостно улыбнулся, хотел что-то сказать, но на глаза у него навернулись слезы, и он тут же ушел за кулисы.

В зале нависла тишина. Какое-то время все сидели примолкнув, словно разделяя с командующим его столь неподдельное волнение. А потом все повторилось. Василий снова вышел из-за кулис, так же подошел к краю сцены, попытался говорить, но слезы снова опередили слова — он решительно оставил зал и больше не появлялся…

Тогда к собравшимся обратился заместитель командующего генерал Редькин. Он выразил надежду, что все поняли Василия Иосифовича, который искренне признателен каждому за веру и верность! После Редькина от имени участников парада генерал Луцкий просил передать генералу Сталину, что они оправдают его надежду.

Так и было. 1 мая 1949 года над седыми соборами Кремля, разрывая воздух мощными турбинами, пронеслись наши боевые истребители. Для чего это потребовалось Иосифу Виссарионовичу Сталину — разговор особый. Тогда народу не пудрили мозги какими-то реформами — за три года после войны подняли страну из руин, и шапки-то перед заморскими президентами не ломали!..

Однако забор вокруг КПП в Куркино, вошедший в особое дело командующего ВВС округа — чем же не устраивал он следователей с Лубянки? Да, пожалуй, одним, — та дурацкая изгородь никак не тянула на расстрельную статью, чтобы сразу без особых хлопот прихлопнуть сына Сталина, свидетеля темных дел рвущихся к власти кремлевских холуев.

И все-таки заборишко тот к «особому делу» приписали. Так, для общего счета.

Для общего счета командующему ВВС округа приписали и строительство спортивного комплекса — водного бассейна для тренировок олимпийцев, манежа для конников, мотовелобазы, охотничьего хозяйства. Обвиняя Василия Сталина — без защитников, без видимости адвокатуры, — члены Военной коллегии Верховного суда Зейдин, Зайдин и Степанов записали в своем приговоре, мол, занялся он тем строительством прихоти ради, «в целях популяризации своего имени и создания мнимого авторитета». Ну вряд ли имя обвиняемого нуждалось в «популяризации». А для авторитета 30-летнего человека разве мало командования полком и дивизией в годы войны, личных побед в воздушных боях, вообще работы летчиком-истребителем, когда ты один в бескрайнем небе?..

Фемидовы слуги в потертых портках с генеральскими лампасами — что думают они нынче, какие сны видят? Полвека уж минуло. Вспоминает ли кто господ-товарищей Зайдина, Зейдина да Степанова, подписавших приговор сыну Сталина? Если вспоминают, то какими словами?..

А вот побывайте хотя бы в том же конном манеже, поговорите о Василии с ветеранами спорта, среди которых неоднократные рекордсмены страны, и поймете, что о нем не вспоминают — его помнят! С душевной теплотой, по-доброму о бывшем командующем рассказывают прославленные хоккеисты, пловцы, мотогонщики, среди которых знаменитый футболист Николай Старостин, заслуженные мастера конного спорта Валентин Мишин, Сергей Маслов и простой коновод Ораз Мамралиев. «Добрый был, многим помогал…» — говорит Ораз.

Специалисты Лубянки рассуждали иначе: «Им были созданы команды: конноспортивная, хоккейная, мотоциклетная, конькобежная, велосипедная, баскетбольная, гимнастики, плаванья, водного поло и другие», — как уголовное деяние перечисляли они все, за что так искренне и бескорыстно болел Василий Сталин, и подсчитывали, сколько денег ушло на премии выдающимся спортсменам, какие звездочки присваивал им командующий авиацией округа. Интересно, попали ли в списки следователей тренеры хоккейной и футбольной команд Анатолий Тарасов, Всеволод Бобров, всемирно известные конькобежец Е. Гришин, велогонщик И. Ипполитов, гимнаст В. Тимошик?..

Для общего сальдо в приговоре по особо уголовному делу В.Сталина к тому забору в Куркино, надо полагать, были причислены и закупленные за рубежом гоночные мотоциклы, велосипеды, ну, понятно, кожаные мячи с резиновыми камерами для них и тапочки для спортсменов. В охотничьем хозяйстве, созданном на месте заброшенного полигона, вместо снарядных гильз появилась всякая живность — на счеты всех! Куропатка — рупь пятьдесят, глухой тетерев — трешница… Всего-то два раза Василий охотился в тех краях. А это не важно. «Приговор окончательный и кассационному обжалованью не подлежит», — к сему Зайдин, Зейдин со Степановым.

Да, вот еще. В протоколе бериевых специалистов по допросам упоминается имя 18-кратной рекордсменки страны по плаванью Капитолины Васильевой. Ну, как бериевцы умели допрашивать, по делу адъютанта Полянского известно. Надо полагать, не случайны слова и Василия Сталина в заявлении Президиуму ЦК КПСС. «Если при первом следствии (Влодзимирский, Козлов) я путал следствие и заявлял, что моя подпись не будет действительна, т. к. не согласен с составленными протоколами, хотя и подписывал их, — признавался он, — то сейчас, при возобновлении следствия, за каждый подписанный протокол я несу ответственность головой… Поверьте, что нет строже суда, чем своя совесть… Дайте возможность доказать делом преданность Родине и народу». В этом исповедальном письме ни одного огорчительного слова о гражданской Жене Василия — до конца его надежном и верном друге.

…Уже при Хрущеве сына Сталина упрятали в знаменитую Владимирскую тюрьму, где когда-то сидели отпетые уголовники. Содержали его тайно, под чужой фамилией, как в дикое средневековье опасных для трона людей. Во время встреч с близкими Василий утверждал, что никакого суда над ним не было — было судилище! «Часто, когда мы его ожидали, через открытую дверь в коридоре было видно, как его вели, — вспоминала потом дочь Василия Иосифовича Надя. — В телогрейке, ушанке, в кирзовых сапогах он шел, слегка прихрамывая, руки за спиной. Сзади конвоир, одной рукой придерживающий ремень карабина, а в другой державший палку отца, которую ему давали уже в комнате свиданий. Если отец спотыкался и размыкал руки, тут же следовал удар прикладом. Он действительно был в отчаянии. В письмах, которые передавал через нас и посылал официально, он доказывал, что его вины нет. Он требовал суда. Но все бесполезно»…

А статью-то в Уголовном кодексе, конечно, отыскали и спустя два с лишним года пристроили к арестованному командующему. В приговоре, понятно, подвели итог денежных затрат на все те «металлоконструкции» ангаров, заборов, гусей да индюков для дачи, доставшейся от одного авиационного начальника, и охотничьего хозяйства — для любителей охоты. Я читал этот документ, и невольно в памяти всплывали такие истории былых лет — когда дичала рать партийной номенклатуры, — что Васино-то «злоупотребление служебным положением», словно наивная сказка о русском колобке.

Василия Сталина доставили в тюрьму 3 января 1956 года. Здесь ему предстояло отбыть 8 лет лишения свободы. Отбыть — это переделывать себя, исправляться в процессе трудовой деятельности. Годы войны, боевые маршруты сквозь огненные метели, воздушные схватки с противником, тысячи часов, проведенных сыном Сталина в небе, освоенные им истребители, штурмовики, бомбардировщики, связные и пассажирские самолеты — наши, трофейные немецкие машины и машины союзников — это не трудовая деятельность. Вот в тюремной мастерской покрути-ка сверлом — тогда ты уважаемый человек. И бывший генерал-лейтенант, командующий авиацией округа крутил — на сверлильном станке, на токарном. За половину января ему зачли 18 трудодней, в феврале — 45, в марте — 52, в апреле — 56.

Начальник тюрьмы вскоре в своем донесении о зэке Васильеве — сына Сталина во Владимирке скрывали под этой фамилией — писал: «В обращении с администрацией Васильев ведет себя вежливо, много читает… К нему два раза в месяц приезжала сестра Светлана»… Донесения в тюрьмах писали, понятно, не на всех. Сына Сталина, хотя и упрятали подальше от Кремля, но из виду не упускали. «Наш дорогой Никита Сергеевич» в 1955-м только еще начинил разбег — до «психушек» на святой Руси дело пока не дошло. Но понимая, что спортивные ангары, бассейны для олимпийцев, даже дача и хозяйство для охоты не объяснят заточения Василия на восемь долгих лет, опричники Лубянки приписали ему в приговоре этакий довесочек — как бы между прочим: «В.Сталин неоднократно высказывал резкое недовольство отдельными, проводимыми Партией и Советским правительством, мероприятиями… В.Сталин дошел и до прямых, явно антисоветских высказываний. Так, в присутствии Капелькина и Февралева В.Сталин высказывал свои намерения сделать иностранным корреспондентам или сотрудникам иностранного посольства клеветническое заявление, направленное на дискредитацию руководителей Партии и Советского правительства».

И наконец, еще, если мало покажется: «Антисоветская настроенность В.Сталина ярко выявилась и в том, что он в своем озлоблении допустил выпад террористического характера в отношении одного из руководителей Партии и Советского правительства».

Выламывали зубы на Лубянке Капелькину и Февралеву или они добровольно донесли на своего генерала — как он после смерти отца готов был сообщить людям нечто важное, что, еще и не высказанное, уже отнесли к разряду клеветы, — не суть важно. Презумпция невиновности, когда речь идет о троне, выдумка для дураков!

Надо обладать буйной фантазией, чтобы представить и «выпад террористического характера», который якобы допустил генерал Сталин «в отношении одного из руководителей Партии». Выпады были у майора Саблина, когда он повел восставший корабль в сторону «Авроры»; у бесстрашного старлея, который на встрече космонавтов палил в «одного из руководителей Партии», да промахнулся… Но чтобы так вот, походя, за одно слово — и статью в приговоре?..

За сыном Сталина следили. Когда уже заканчивался срок его заключения, Никита разыграл спектакль — со слезой. «При встрече и беседе Хрущев, — по свидетельству полковника И.П. Травникова, — кривя душой, положительно отозвался об отце Василия, даже говорил то, что произошла ошибка при аресте Василия»… Ма-аленькая такая ошибочка — на восемь лет тюрьмы, о чем Никита Сергеевич будто только что и узнал. У него это здорово получалось — работать под простака. Кто, заметим, на святой Руси обучен этому искусству, поднаторел в нем, считай, обеспечен местом под солнцем — весь электорат за таким валом валит…

Лишь два с половиной месяца пробыл Василий на свободе. Потом произошла дорожная авария, в которой пострадали две машины. Надя, дочь Василия Иосифовича, сидела тогда рядом с отцом, все хорошо видела и убеждена, что аварию подстроили специально. Так что пришлось зэку Васильеву отсидеть в тюрьме весь срок — от звонка до звонка.

Ну, а потом генеральный прокурор Союза СССР Р.А. Руденко и главный гэбист А.Н. Шелепин, понятно, от души заботясь о дальнейшей судьбе сына Сталина, подготовили в ЦК партии письмецо, мол, не шибко вежлив что-то был с ними при встрече отставной генерал, на постоянное место жительства в Казань, к татарам, ехать что-то не хочет. Мало того, и фамилию свою менять отказался! Так что Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности полагают, что, выйдя на свободу, В.И.Сталин «будет снова вести себя по-прежнему неправильно», то есть не так, как им — товарищу Руденко и товарищу Шелепину — хотелось бы. Опять же здоровьице у Василия Иосифовича плоховато и «он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении». Вот поэтому КГБ и Прокуратура предлагают отправить генерала Сталина в ссылку и проявить при этом чуткость — выделить однокомнатную квартиру. Так все и было исполнено. У Василия Сталина болели ноги, ходил он с палочкой, это по-человечески учли и поселили его на пятом этаже «хрущевки» — последнего достижения российского градостроительства.

Как прослужившему в армии немалых срок, генералу насчитали пенсию в размере 300 рублей в месяц, но ее — по предложению КГБ и Прокуратуры — опять же в интересах здоровья Василия Иосифовича, чуточку сократили. Оставили 150 рублей, с чем ЦК коммунистической партии и лично Никита Сергеевич единодушно согласились.

И еще. Предусмотрительный прокурор и главный гэбист страны в письме на Старую площадь отметили, мол, как начнет сын Сталина поправляться, тут его сразу и трудоустроить… А с поправкой у Василия Иосифовича дело могло пойти довольно быстро. Его смотрел профессор А.Н. Бакулев и сделал вывод, что все в порядке — и сердце, и печень, о чем так много понаговорили. Если что беспокоило генерала, так болезнь ног. Словом, за здоровьем сына Сталина не мешало бы кому-то присматривать. Вот тут своенравная Фемида и повернулась к опальному генералу передом — в госпитале он познакомился с медицинской сестрой Нузберг.

— Я была у Светы. Вдруг звонит ей академик Вишневский и говорит: «Светлана Иосифовна, будьте осторожны — медсестра Нузберг из КГБ…» — вспоминает Капитолина Георгиевна.

А дальше известно. Хотя Василий еще состоял в браке с Галиной Бурдонской, его быстренько расписали с Нузберг, и с этой минуты она стала Джугашвили.

P.S.

Двоюродный брат Василия Иосифовича Владимир Аллилуев считает, что на Василия навесили кучу обвинений, из которых лишь какие-то могли быть небезосновательными. «Но я уверен, — пишет он, — главное было в другом. Уже во время похорон отца Василий публично бросил обвинения Берии и другим членам Политбюро, что они приложили руку к смерти Сталина». Еще Владимир Станиславович пишет, что Василий был и остался в его памяти порядочным человеком. «Его отличала исключительная доброта и бескорыстие», — замечает Аллилуев и вспоминает, как однажды Василий, не дрогнув, подарил прекрасную «татру» своему другу, который просто не смог скрыть восхищения машиной. Так что присваивать себе какие-то казенные деньги, спекулировать заграничными шмотками, словом, грести под себя, он просто не мог.

Есть еще одно свидетельство в защиту чести офицера и боевого летчика Василия Сталина.

Выше отмечено, что в одном из кагэбешных протоколов его дела упоминается имя Капитолины Васильевой.

Слова тяжелые, как ядра, были брошены им тогда в адрес этой выдающейся спортсменки — его гражданской жены. Но заметим еще, что те крутые слова как бы укора в ее адрес в череде бесконечных допросов, длившихся до приговора два с половиной года, были сказаны лишь однажды. А именно сразу — в начале судилища, чинимого прислужниками Берии. Больше имя Капитолины Георгиевны Васильевой по делу В.И. Сталина нигде не упоминалось. Казалось бы, напротив, жена «врага народа» должна стать если не соучастницей всех преступлений и уголовных дел мужа, то уж свидетельницей по его — особо важному! — делу. Но вот интересно — ничего подобного не случилось. И словно не было годов совместной жизни, семьи, детей, которых воспитывали, не разделяя — свои, чужие… В чем же дело?

Тайна приоткрывается воспоминаниями Капитолины Георгиевны. Они то по-женски непосредственные, задушевные, то вдруг тревожные, до боли гнетущие, когда уж и сам не рад и винишься, что разбередил старые раны.

— Однажды я приехала в тюрьму очень уставшая — добираться было трудно, — рассказывает Капитолина Георгиевна. — Прилегла на железную койку отдохнуть, а Василь сел рядом и стал говорить. Говорил он долго, я слушала не слишком внимательно, но запомнилось, как он просил, чтобы я не всякому верила, что мне будут передавать о нем… Потом только поняла: Василь наговорил на меня, показал на следствии специально в невыгодном свете, чтобы не таскали за его «дело»…

Вообще Василь был прекрасный муж и хозяин — пока не выпьет. Первое время мы жили замечательно. Дружили — наша семья, Юра Жданов со Светой и семья Шверника. Ходили на пляж, рядились как индейцы. Было весело! Василь умел рассказывать анекдоты, особенно еврейские. Он обладал чувством юмора, но иногда Люся Шверник просила: «Вася, Вася, ну поменьше русского фольклё-ёру…» — Капитолина Георгиевна вспоминает былое, и все тяжелое отступает — его словно и не было в жизни с Василием, но вдруг опять в памяти промелькнет что-то такое, о чем лучше бы не вспоминать:

— Человек он был непредсказуемый: не знаешь, что будет через минуту. Всегда нужна готовность парировать, сдерживать его поступки…

Капитолина Георгиевна рассказала случай, который, похоже; не вписывался в благоразумные правила хорошего тона. А мне, положа руку на сердце, подумалось о другом — как все же прекрасна жизнь в небе! Пусть хоть на миг, но ты оставляешь эту грешную землю и один на один со стихией, словно перед самим Богом, исповедуешься и очищаешься от всего наносного, мелкого, подлого, что порой заползает и в мужественное сердце.

…— Так вот, мы летели на стареньком «Дугласе» в Сочи. Я настраивалась отдохнуть, поплавать вдоволь. Василь сидел рядом, дремал, но просил разбудить его, когда перелетим перевал. Я и сама-то заснула, а пробудилась от какой-то тяжести — меня вдавливала в спинку сиденья неведомая сила! Это была перегрузка… Василя рядом не было, я поняла, что он в кабине пилотов, и в следующее мгновение оказалась в воздухе. Оно было быстротечно — какие-то секунды, потом я грохнулась о дверцы кабины, ухватилась за кресло и в бортовое стекло «Дугласа» увидела, как машина падает вниз… А внизу было море, и, помню, все лодки, катера, пароходы расплывались в стороны.

Самолет вышел из пикирования над самой водой. Запомнились еще бледные лица летчиков. «Чуть не погибли!» — заметил после приземления командир экипажа. А Василий смеялся: «Это я тебе показал “мертвую петлю”».

Куда как круче в жизни летчика Василия окажется петля другая…

Когда приговор был состряпан и Василия Сталина упрятали под чужой фамилией во Владимирскую тюрьму, он мог не скрывать своего отношения к людям, которых оберег, как сумел, от моральных пыток, вот и первое письмо — жене Капитолине. По-деловому кратко, сдержанно — тюремная обстановка еще не ясна — в нем сообщалось:

«Нахожусь: город Владимир (Владимирская тюрьма). По приезде обратиться надо к начальнику тюрьмы или его заместителю. Это письмо предъявить, и оно сослужит службу пропуска. Короче, меня вызовут. Добираться из Москвы можно:

1. Автобусом — 5 часов езды.

2. Поездом — 6 часов езды.

3. Автомашиной — 3–3,5 часа езды.

Хорошо бы тебе приехать вместе со Светланой[5]. Но если она не сможет или задержится, приезжай одна, не оттягивай приезд из-за нее. Захвати для меня денег. Без денег здесь туго. Купи сигарет «Ароматные» (пачек 100) и спички, и сахару.

Об остальном объясню и договоримся здесь, на месте. Ни с кем (даже с родными) пока не говори ни о чем. То же скажи Светлане. Сначала нужно повидаться.

Жду.

Получив ответ, Василий не скрывает радости:

«18.2.56 г.

Мамка милая!

Первая ласточка, хотя и небольшая, но все же долетела. Жаль, что Линушка[6] не написала ни строчки… Хотя ты далеко, но с письмом как будто приблизилась и находишься рядом. Не думал, что листок бумаги может так взволновать. Ты не представляешь, как приятно в этом «дворце» получить даже такое небольшое и бестолковое, но теплое посланьице!.. Твое тепло лучше всяких лекарств, и раз оно греет меня — мне сам черт не страшен!..

Крепко всех целую.

Твой Василь».

Следом он пишет еще письмо, и эти послания любимой будут чередоваться со встречами, опережать друг друга — торопить время, застывшее в тюремных застенках…

«21.2.56 г.

Дорогая моя!

Ждал твоего письма, но оно, очевидно, еще не написано. Как доехала? Как твое горло? Ходила ли к врачу? Мне кажется, что нужно обратиться к хорошему специалисту. Может, Евгений Михайлович окажет тебе в этом содействие? Не следует тянуть. Чем скорее ты займешься своим здоровьем, тем меньше я буду беспокоиться…

Живу от встречи до встречи с тобой. Неделя разлуки тянется, как старая кляча. Ты не представляешь, какой бальзам для моей истрепанной нервной системы да и вообще для души эти встречи. Знать, что о тебе беспокоятся, что ты кому-то нужен… Без тебя мне было бы очень трудно. Многим я тебе обязан, а самое главное — верой в человека. Если бы и ты заставила меня разочароваться в человеческой порядочности, то не знаю;— вынес ли бы я всю эту тяжесть, навалившуюся на меня. Крепко тебя целую, дорогая моя.

Василь».

«20.2.56 г.

Родная моя!

Как приятно, что ты написала. Очень рад, что в школе в основном все хорошо. Русский язык — не такая простая штука. Не одной тебе он приносит неприятности. Дело это поправимое, но потрудиться придется немало. Ты у меня молодец, и я уверен, что сие нелегкое дело осилишь…

Ты пишешь, что «об институте сейчас пока как-то и не думала, без вашего с мамой совета этот вопрос не решу». Это должно быть не так. Ты и только ты должна решить, а помочь тебе в этом, конечно, мы обязаны. Мой тебе совет:

1. Назови, что тебя больше всего интересует. Это может быть не одно, а несколько дел, и ты этим не смущайся. Каждое названное тобой мы вместе разберем, и таким образом тебе будет легче на чем-то остановиться. Спешить не следует с окончательным решением. Семь раз примерь — один отрежь, но и тянуть не следует с названием этих нескольких дел, которые тебе нравятся, т. к. нам тоже надо подумать, прежде чем дать тебе тот или иной совет.

2. При выборе одного или нескольких дел, которые ты предложишь нашему разбору, руководствуйся прежде всего своими способностями. Лучше быть первой в не слишком «шикарном» деле, чем последней в «шикарном». При советах с нами — советую тебе — советоваться раздельно с мамой и со мной. Почему раздельно? Отвечаю: каждый из нас — мама и я — выскажем, не сговорившись, свое личное мнение. Оно может быть неодинаковым. Я, допустим, рекомендую, а мать против. Вот тут-то, взвесив все за и против, ты сможешь решить сама, не идя на поводу ни у меня, ни у матери. С мамой тебе советоваться легче — дома, а мне придется писать и ждать ответа. Так что не ленись, не откладывай в долгий ящик — пиши. Я же ответ не задержу.

Так-то, дочурка, обстоят дела с выбором специальности. Дело не легкое, но и не неразрешимое. Общими усилиями одолеем. Обязательно одолеем!

Ты писала, что 18 соревнования по плаванию. Напиши, как прошли? Как твои «брасистые» успехи? Мамуська рассказывает, что твой курдючок так растет, что мешает плавать. Я это представляю себе примерно так… (здесь рисунок. — С.Г.). Художник я паршивый, но при соответствующем воображении с твоей стороны, можно догадаться, что я пытался изобразить…

Ты пишешь, что в отношении бабушки начала исправляться. Золотко ты мое, ты меня неверно поняла. Исправлять тебе нечего. Так, как ты любишь бабушку, дай Бог, чтоб все любили. Просто она уже не так крепка и во многом надо ей помочь. Но сделать это надо незаметно, иначе она может обидеться. Скажет: «Что вы меня за старуху принимаете». Так что хозначальником должна остаться бабушка, а главным помощником хозначальника ты…

Скучаю очень сильно. Письма пока единственная возможность разговаривать с тобой. Не отказывай мне в этой малости, не ленись поддерживать дух папки, подбодряй.

Линушка! Заставь мать следить за своим голосом — беречь его. Эти оболтусы, из-за которых она срывает голос, не стоят этого. Пусть бережет свое здоровье, если не для себя, то для нас с тобой.

Крепко тебя целую.

Папка

Расцелуй бабушку. Ты самая надежная и основная ее опора. Прилагаю записку мамке. Не пишу одним письмом, так как не знаю, захочешь ли ты показывать ей мое письмо к тебе. Это дело твое.

Еще раз крепко-крепко целую.

Папка

Расцелуй мамку.

Чуть не забыл. Как зам. главного хоз. начальника, пришли мне с мамкой: 1) ниток, 2) наперсток, 3) пару иголок. Твой наперсток помогает очень хорошо».

«25.3.56 г.

Линушка, дорогая!

Поздравляю с Днем рождения.

Желаю тебе всего самого наилучшего в жизни, учебе и спорте. Расти здоровой и молодцом на радость нам. Любителем спорта и мастером своей профессии хотелось бы видеть тебя. Все дороги в жизнь открыты для тебя, пора и подумать о профессии. Ведь на будущий год ты уже получишь паспорт, то есть станешь полноценным членом общества. Дело это не только приятное, но и ответственное, ко многому обязывающее. Пора, золотко, об этом подумать и начать подбирать специальность, а мы с мамуськой поможем.

Всего самого наилучшего желаю тебе.

Весь смысл жизни заключается в том, чтобы быть полезным Родине — желаю тебе всяческих успехов в этом деле. Примеров такого служения много, но лучший из них — жизнь деда твоего.

Сломать шею на соревнованиях, получить двойку, поругаться с Андреем — не желаю тебе.

От ругани с мамой, от грубости бабушке, от неписания писем отцу — избавь тебя черт Иванович.

Крепко, крепко тебя целую, любимая моя.

Твои болезни — мне. Будь здорова.

Папка

P.S. Ты понимаешь, что подарок мне послать тебе нет возможности. Посылаю 200 рублей. Это твои собственные деньги, делай с ними, что угодно. Пора привыкать и к этому, дочурка. Ты уже можешь считаться настоящей хозяйкой. Будь молодцом».

«2.4.56 г.

Мамка — родинка!

То, чего я так боялся, произошло. Простудилась не только ты, так что это не автобус. Проклятая конура.

Но почему нет больничного? О чем думают ваши блюстители здоровья?! Ты обязательно должна отлежаться. Это не шутка — здоровье. Сколько тебе ни говорил, ты бравируешь им. Очень рад, что наконец сама решила серьезно обследоваться. Очень правильно. Если мы на разных «полюсах» начнем хворать, то кроме «аклюзии» ничего не получится. Надо привести здоровье в порядок. Сделай это как следует и помни, что от нашего здоровья очень многое зависит в жизни. Кроме нас самих о нем заботиться никто не будет.

Письмо получил 31-го марта (в субботу), почта уже не работала, поэтому пишу ответ сегодня, 2 апреля. 7 часов утра…

Настроение у меня очень отвратительное, но твердость духа моего может тебя не беспокоить. Хотя и трудно, но ничего. Отец часто говорил: “Для того, чтобы из железа получилась сталь, его надо бить”. Это, конечно, образно, но смысл в том, что за битого двух небитых дают. Сильный человек должен стать сильней от такой передряги, а слюнтяй расклеится… Мне очень трудно, вернее, тяжело, но расклеиваться не собираюсь. По крайней мере, стараюсь держаться. К тому же ты знаешь мое мнение в принципе, а детально можно было спорить в принципе до решения — теперь же уже поздно. Остается переварить и сделать вывод на будущее. В общем, жизнь сложная штука, но вешать нос и предаваться полному отчаянию нет никакого смысла. Так-то, мать. Но об этом хватит.

Ты пишешь, что Лину «учит жизнь». Как это понять? Если долго не сможешь приехать, так напиши хоть намеком. Меня это очень обеспокоило. Получила ли она мое поздравление и как справила свое 15-летие? Как здоровье? Как успехи со спортом? Напиши, что сейчас проходят у них по литературе. Лучше, если она сама напишет, но это долго ждать, а ты напиши — быть может, я ей помогу советом, как исправить 3-ку.

Немного о себе. Купи, пожалуйста, очки. Черт бы его побрал, этот паршивый городок — нет даже мастерской (оптической). С глазом плохо, и без очков работать нельзя. Купи очки против солнца (со светофильтром — дымчатым слабым, но с крепкой оправой). Они подойдут и хорошо подойдут, т. к. в мастерской сильный свет, который режет глаза, а светофильтр — только не густой, а слабый — будет одновременно предохранять и от ожогов, и от слишком яркого света. Попробуй сначала не покупать, а позвони и напиши Алекс. Алекс. Козыреву. Пусть попробует выдать из моих очков все, что есть. По-моему, там есть подходящие (с желтой оправой). Кроме того, мне помнится, что такие же есть у тебя и у Светы. Лучше вряд ли удастся купить, но смотри сама. Без очков очень плохо. Очень. Помогай, мать…

Роднуля ты моя, береги себя. Еще раз настоятельно требую этого от тебя. Вообще без здоровья плохо, а в нашем положении вдвойне плохо. Хоть для меня береги. Жду тебя. Но только не рискуй здоровьем, вылечись. Постарайся предупредить письмом о приезде заранее. Тогда попрошу протопить, и не повторится «холодильник». Экономить на своем здоровье (такси) глупо. Ни в коем случае не делай этого.

Жду, скучаю. Очень жду.

Крепко тебя целую.

Твой Василь

Расцелуй Линушку.

Исполнила ли мою просьбу в отношении того, чтоб не вмешиваться в расходы Линушки? Если нет, то зря. Проследить надо, а вмешиваться ни в коем случае. Родинку мою целую».

«3.4.56 г. Мамуська! Наберись терпения и прочитай.

1. Отвертки. Но надо подобрать несколько штук разных размеров. Очень больших не нужно. В основном средние — пару штук и малых — пару штук. Всего 6~8 штук.

2. Пассатижи. 3 штуки — средние, малые и совсем малые. Достать это можно в магазине или через Ивана Константиновича. Но прошу тебя, скорей и хорошего качества. Нужно это для работы.

3. Было бы очень хорошо достать универсальный чемоданчик связиста (Володя мог бы в этом помочь). В чемоданчике должно быть все: паяльник, пассатижи, отвертки, измерительный электроприбор, контрольная трубка (телефонная). Паяльник должен быть не один, а разных размеров. Также отвертки и пассатижи. Этот чемоданчик нужен очень. Чуть не забыл. Там, в чемоданчике, должны быть молоточки, напильники, ножницы (по металлу), дрель. В общем полный набор. Этот чемодан особая статья. Он нужен кроме того, что я прошу в 1) и 2) пункте, и очень хорошего качества. Мой чемодан к этому не имеет отношения, его я жду, как манны небесной.

Покажи эту заметку Светлане. Скажи, что мне это очень нужно. Объясни, что ты видела на моих руках из-за отсутствия инструментов. Не задерживай и постарайся привезти при первой же возможности все, что прошу. Если у нее не хватит денег, то надо что-либо продать, но достать. Все это завернуть вместе с продуктами и не выпячивать — я, мол, привезла — поскромнее. А то желающих получить такой инструмент очень много, и если узнают, то со своим характером я его весь отдам Павлу Полуэктовичу, а сам останусь на бобах. Так-то, мамка. Постарайся (а если ты захочешь и постараешься, то достанешь все) как можно быстрее достать и привезти перечисленное инструментальное имущество. Оно мне крайне необходимо. Насколько мог, старался нарисовать и объяснить, что мне нужно. Консультацию можешь взять у Володи, а если ты с ним не в ладах, то у Ивана Константиновича. Если встретится в магазине и не такой инструментальный набор, но приличный, то купи — он не будет лишним, а только сохранит мне руки и подтвердит мое усердие к работе, что оценивается при начислении дней. Вникни. Это важно».

«8.4.1956

Милая ты моя!

Соскучился я здорово. Ждал и готовился к 9-му апреля, но!.. Ничего, это дело поправимое.

Родинка! Надо все же твердо договориться о свиданиях. Я понимаю, что не все от тебя зависит, но в основном, конечно, от тебя. Продумай такой вариант: может быть, тебе приезжать в субботу после работы? Ничего, что это будет поздно (хоть в 11–12 часов ночи) — в воскресенье можно отдохнуть. В общем, взвесь все варианты, и, когда приедешь, решим сообща, как лучше.

Меня очень беспокоит твое здоровье. Ты ни слова не пишешь: лечишься ли, что тебе сказали на консультации и была ли ты на консультации. Такое отношение к здоровью просто преступление. Надо лечиться!.. У меня опять плохо с легким (все время правое), но я показывался врачу и стараюсь делать все, чтобы не свалиться и вылечиться. Тебе надо также бросить пренебрегать врачами и заняться серьезно здоровьем. Кроме глюкозы обязательно привези мне бутылок 20 гематогена. Стоит он пустяки, но здесь его часто не бывает, вернее редко найдешь. Польза же от него немалая… Но хватит о болячках. Черт его знает, о чем ни думаешь, всегда сворачиваешь на болячки. Действительно, у кого что болит, тот о том и говорит.

Мамка! О работе. Ты пишешь, что ученики твои не приносят пока радости. Дорогая моя! Учить — дело не легкое и подчас очень неблагодарное. Много труда надо вложить в оболтуса, у которого в голове ветер гуляет, пока он даст желаемые плоды. Но чем труднее эти плоды вырастить, тем они дороже для воспитателя, это и является гордостью его. Трудись, дорогая, время даст и тебе радостные минуты победы и удовлетворения.

Прочитал о заслуженных тренерах. Как помнишь, много мы об этом говорили. Дело правильное и очень полезное. Мамка! А как у тебя с этим званием? Ведь кто-кто, а ты должна попасть в первую десятку. Напиши подробнее об этом. Только не психуй и не нервничай, если вздумают обойти. Конечно, обидно, и ты заслужила больше других (я имею в виду таких, как Семкин), которые берут уже почти готовых и потом, при удаче, выдают за своих. Мне по душе, и я считаю, что такое звание в первую очередь заслужил Петя Жаринов, эта черновая лошадка, без которой эти альфонсы, вроде Семкина, ни черта не стоят! В общем, наберись спокойствия и не «взбесись». Перетерпи. Надейся на лучшее. И у тебя будут отличные результаты, если только не свалишься раньше времени, пренебрегая здоровьем.

Ты пишешь, что в Москве зима. Погода, действительно, гадкая и она здорово бьет по моему легкому. Я эту погоду чувствую теперь, как барометр и барограф, по легкому и ноге. Но грачи прилетели, голуби воркуют вовсю, так что весна свое возьмет. Весна…

Любимая ты моя! Жду. Очень жду. Хоть ты и пишешь «не беспокойся за меня», я очень беспокоюсь, особенно за здоровье твое. Желаю всего самого хорошего, счастливого и удачного в работе.

Крепко обнимаю и целую.

Твой Василь

Не подписывайся ты Капой. Не люблю я, когда тебя так зовут. Большущий привет бабушке, тысяча поцелуев и пожелание всех благ».

«16.4.56

Линок, родная моя!

Очень рад, что ты написала. Тоскую без тебя. Теперь немного легче, мама привезла твою карточку — есть на что посмотреть, а с получением письма совсем хорошо. Сегодня как будто ты у меня рядышком — на карточку смотрю, а через письмо разговариваю с тобой. Правда, количеством написанного ты меня не балуешь, но на первый раз и это хорошо.

Очень беспокоит меня твое недомогание. Не связано ли это с тем, что ты перетренировалась? Ведь злости к спорту у тебя хватает даже больше, чем нужно. Может быть, поднажала посильнее и побольше — переборщила? Ведь меры ты не знаешь — плаваешь, пока дух вон. А потом воздух: наверно, маловато времени остается на гулянье. Я не так выразился — гулять сейчас тебе некогда, а вот дышать свежим воздухом надо обязательно. Час в день надо обязательно быть на воздухе…

Вообще чертовщина какая-то: мамка заболела, я, а теперь ты. Госпиталь какой-то. Надо с этой дрянью (болезнями) кончать, ведь не заморыши мы какие-нибудь. Как думаешь, Линушка?..

Линок! «Ревизора» ты разревизируй как полагается. Желаю тебе в этом деле успеха. Мне думается, что попасть на кинокартину (может быть, ее показывают в «повторном фильме») или постановку было бы очень полезно. Но смотри сама, быть может, это противоречит методе вашего школьного совета. Хотя когда мы учились, то так называемые культпоходы по проходимым темам процветали и, на мой взгляд, были очень полезны. Но все идет, все изменяется, и то, что было хорошо вчера, может быть, сегодня не рекомендуется? Во всяком случае, желаю тебе успеха — ни пуха, ни пера!

Линок! Газету «Вечерняя Москва» за 8 апреля постараюсь достать, но едва ли она есть во Владимире, так что 1-го мая, когда мама поедет ко мне, пошли с ней эту газету. Прочитаю с удовольствием. Кроме газеты, я думаю, что ты в следующем письме сама поподробнее опишешь мне этот вечер, и самое главное, в какой роли ты там фигурировала. Ведь раз ты советуешь почитать, значит, было интересно. Газета газетой, а сама тоже пиши. Теперь не успокоюсь, пока подробно не узнаю, что за вечер у вас там был. Так что не томи — напиши и поподробнее.

У меня к тебе еще просьба.

Мама уезжает в Киев. Надо, во-первых, ее проводить. Не знаю, как ты думаешь, но, по-моему, пока меня нет дома, обязанности провожать и встречать маму должны вообще лечь на тебя. Не бабушку же просить об этом! Подумай сама — как приятно, что тебя встречают и провожают. Это значит, что тебя любят, заботятся о тебе и стараются, по мере возможности, облегчить заботы и хлопоты. Мать у нас гордая и упрямая. Она может нашуметь на тебя за такое проявление Дочерней нежности, но, поверь мне, что это будет только внешне, для «порядка», а в душе она будет очень тронута и довольна. Многое я отдал бы за то, чтобы облегчить ей трудную сейчас жизнь, но это пока невозможно. Так что, прошу тебя, и за меня, и за себя будь с матерью ласковой и обязательно проводи ее в Киев и встреть, когда приедет, а мне напиши, как все это происходило и ворчала ли она. Только, чур, это между нами. Ты ей ни слова о том, что я тебя просил об этом, а я ей тоже ни слова. Молчок! Ты ведь вообще у меня не болтушка, так что я буду спокоен за этот «секрет»…

А вообще мамка наша издергалась и надо ее беречь. Сделать же это сейчас можешь только ты, так как являешься, кроме мамки, единственной в доме раб-силой, люб-силой, успокой-силой и т. д. и т. п. Надеюсь на тебя.

Пиши, родная моя. Каждая твоя весточка — праздник для меня.

Крепко тебя целую. Жду писем.

Твой папка».

«23.4.56

Линушка, дорогая!

Как проводила мать? С каким настроением она поехала? Как ее здоровье? Прошла ее мирихмондия? Как думаешь встречать? Будет ли она звонить из Киева?

Как видишь, вопросов много. Отвечай скоренько, не задерживай. Если мамка позвонит — передай от меня большой привет и поцелуи. Подбодри ее. Она беспокоится за свое судейство. Ничего. Пусть не беспокоится. С ее опытом бояться нечего.

Лина батьковна! Обязательно встреть мамку. Купи хоть каких-нибудь цветочков и преподнеси от нас с тобой. Сделай это обязательно, дорогая моя. Обязательно. Ты теперь стала настоящей хозяйкой…

Хозяюшка! Надо как-то устроить встречу мамке и дома. О вокзале мы с тобой уже договорились, а дома? Дома надо, по-моему, сделать так:

1. Навести такой блеск, чтобы у нее в глазах зарябило от чистоты.

2. Накрыть (приготовить заранее — ведь с вокзала вы вместе приедете) стол на 4 персоны: бабушка, мамка, ты и поставь мой прибор. Хоть меня и нет с вами, но пусть прибор стоит, как будто и я с вами. Конечно, никаких сверхъестественных яств не будет, но обыкновенный обед или ужин с такой сервировкой напомнит о Другом мае, и, мне думается, это будет приятно мамке.

А вот какое твое мышление по этому вопросу, очень хотелось бы знать, так что опять придется тебе поднатужиться и написать. Примерно стол будет выглядеть так (только сделай скидку на критику, ведь мои художественные «способности» тебе известны). (Здесь рисунок. — С.Г.)

3. Самое главное, найди какой-нибудь мой снимок и «посади» его вместо меня.

Не кажется ли тебе, что слишком много задумано? Хватит ли у тебя терпения все это сделать? Смотри, не оплошай.

Было бы очень здорово, если бы это письмо осталось между нами, и все то, что ты сделаешь — это от тебя мамке, а я ни при чем, я ничего не знаю. Я-то тебя не выдам, а вот как ты — справишься ли, сумеешь ли все это сделать? Не слишком ли трудно? Но если справишься, то будешь просто молодец. В общем, ни пуха, ни пера тебе в этом предприятии.

Пишу тебе это письмо 23 апреля. Только что получил письмо от мамки от 19 числа. Ты должна получить мое письмо (это) 25 или 26-го. Мамка пишет, что приедет 27-го, так что времени у тебя в обрез.

Жду писем, золотко ты мое!

Всех благ тебе.

Крепко целую. Страшно скучаю.

Твой папка

Линок! Бабушку расцелуй. Привет Вале, Лиде, Володе, Тамаре, Макаке.

Пиши. Жду».

«22.5.56

Мать!

Посылаю тебе записку на имя Полянского. Надо ее передать лично ему, с женой дела не имей. Он, очевидно, приезжает в Москву, а если нет, то узнай его адрес и пришли мне. Записку имей все время при себе и при первой возможности передай ему. Я буду делать это дело и другим путем, но через Полянского можно было бы сделать быстрее и без лишних разговоров. Есть еще один вариант — это сходить тебе самой в суд и взять копию приговора, но это надо делать, получив от меня просьбу о выдаче копии, т. к. тебе могут не дать. Обсудим этот вариант 10 июня, а просьбу в суд я приготовлю. Шли быстрее адрес Екатерины Тимошенко. Светлану ждать долго.

Да, по поводу 10 июня. Во-первых, поезд, на котором ты собиралась приехать 20 числа, отменен с 15 мая. Так что надо точно знать час твоего приезда 10 июня. В принципе я уже договорился, но теперь надо время приезда. Давыд Иванович очень любезно не требует за неделю предупреждать, а за 5 дней. Такую любезность надо ценить и не подводить с прибытием. Так что максимум 4-го июня я должен сообщить точное время твоего прибытия, дорогая моя…

Хорошо бы Светлане сказать, как только она появится на горизонте, чтобы она по дороге узнала, как дела у Николая Владимировича. Жив он или отдал душу Богу? Вообще, как только появится, гони ее ко мне.

Вот пока и все, что я могу тебе сказать, вернее писать. Время тянется, как старая кляча. Грущу и жду тебя. Сегодня поглядел на календарь и так далеко показалось это 10 июня, что настроение испортилось.

Пиши, как здоровье, как дела. За меня не беспокойся.

Жду писем от тебя и Линушки. Расцелуй ее.

Крепко целую.

Василь».

«22 мая 1956

Полянскому — о прекращении брака.

Виктор Семенович!

Надо сходить в суд. Попросить поднять архив и переслать мне копию решения о разводе с Е. Тимошенко. Ты знаешь адрес и кто был председателем. Не поленись и сделай быстренько. Полученное запечатай в конверт на мое имя и передай К.Васильевой, а она передаст мне.

Если архив похерен или будет какая-либо неувязка и ты не получишь копию решения суда (что было бы очень печально. Надо постараться и получить), то пришли мне справку — сам вспомни: когда и кто председательствовал, а я тогда официально запрошу через соответствующих людей, но это делать не хочется. Самое лучшее — если бы ты прислал копию приговора. До скорой встречи.

В. Сталин».

«27.5.56

Родная моя!

Письмо твое, как всегда, действует на меня, как бальзам. Настроение поправляется, и все кажется не таким сложным и трудным. Очень рад, что у тебя все хорошо. В отношении отпуска ты решила правильно — с детьми это не отпуск. Отдохнуть тебе надо и отдохнуть как следует. Ничего приличного я отсюда не вижу, но ты поразмысли, и быть может, 10-го сможем решить, как лучше сделать… Любым путем надо достать путевку в Кисловодск. Не морщи нос! Да, там нет моря, но там есть все, что тебе гораздо нужнее. Не забывай о своем сердце, да и остальные хвори лечат лучше всего в Кисловодске. Конец августа и начало сентября в Кисловодске очень хорошие. Много фруктов, отличная погода, а самое главное, нет такой жары, как в июне-июле, которая плохо действует на сердечников (особенно при лечении).

Напиши мне, какие возможности достать путевку. Напиши, сколько стоит такая путевка (на 1,5–2 месяца) и что ты думаешь делать в отношении своего лечения до отъезда в Кисловодск или Ессентуки в Москве. Время терять не стоит, и, по-моему, надо начать лечиться здесь, а в санатории закрепить курс лечения и стать полноценно здоровым человеком. Гляжу на твой распорядок работы и думаю, что для собственного здоровья даже при таком расписании работы время найти все же нужно и можно. Никто, дорогая моя, не вернет тебе здоровье, если ты его окончательно подорвешь. К тому же надо не забывать, что юношеское пренебрежение здоровьем в наши годы непростительно, а чем дальше, тем будет хуже. В старики записываться, я думаю, у тебя желания нет, следовательно, лечись. Лечись серьезно, а не просто отдыхай.

В 1957 году ты должна быть вполне здоровым антропосом. Вполне.

Ты спрашиваешь: «Как у тебя дела, пиши». Слухаюсь, ваш бродь!..

Дела идут, контора пишет, а касса деньги выдает.

Все по-старому, мать. Однотонная жизнь и дела. Единственное, что спасает, — это работа. Без работы просто извелся бы. Держусь, стараюсь бодриться и не показывать вида, как мне тяжело находиться вместе с действительной сволочью (в полном смысле этого слова). Единственные, правда очень непродолжительные, беседы с Давидом Ивановичем и еще более редкие с Тимофеем Миновичем — это единственные случаи, когда разговариваю с людьми. Остальные — сама понимаешь… Какие у меня могут быть с ними общие интересы, а следовательно и разговоры.

Живу от письма до письма от вас с Линушкой и от свидания до свидания с тобой, родинка…

Ты пишешь: «Ходила в магазин, тебе купила сандалии. Не знаю только, подойдут ли, мерила на свою ногу». Самое главное, что не забыла, а сандалии натянем. Даже такая мелочь в этом положении радует. Любая мелочь, дающая понять, что тебя помнят, заботятся о тебе, приводит поистине в телячий восторг. Может быть, и глупо радоваться и так возвеличивать простую хозяйственную мелочь, но все же приятно, очень приятно. Раз мерила на свою ногу, значит, вспомнила, что самые мои любимые туфли были — твои красные стоптанные. А раз вспомнила это, значит, вспомнила и меня, подумала обо мне, посочувствовала (?!) и т. д…

С какой радостью уехал бы сейчас куда-либо в лес, в сторожку! И пошли бы все эти люди ко всем чертям. Звериные законы куда благороднее. У них нет интриг, все ясно и просто. А тут, на нашей планете человеческой, говорят одно, а подразумевают другое. Не дипломат я и никогда не смогу им стать, да и не хочу. Вся моя идиллия заключается в возможности существовать и подальше от всех этих интриг. Устал я от этих хитросплетений, недоверий, выдумок, от всей этой мишуры. Хочу отдохнуть, и кроме тебя никто не нужен мне, все раздражают меня, злят.

Сегодня на кладбище (из окна слышно) запел соловей. Вспомнил я веранду и попытки записать соловьиное пение. От этих воспоминаний защемило… В общем, «шел я лесом, песню пел соловей мне… Я хотел его поймать — улетел…»

Ты пишешь: «Пиши, родной мой, не грусти, убедительно прошу. Помни мои слова…» Стараюсь. Взаимно, родная моя.

Крепко целую и обнимаю.

Твой Василь.

Пиши чаще, родинка!»

«10 июня 1956.

Линушка, дорогая моя!

…Запомни на всю жизнь: когда человек на коне — у него тысяча «друзей», а когда человек под конем — у него только истинные друзья. Так было, так есть и так будет всегда. На эту тему есть очень неплохой стишок у Беранже — «Гений». Советую вообще почитать Беранже. Есть такая книга «Песни Беранже». Ее очень полезно и очень нужно почитать и тебе, и маме. Обязательно купи сама. Не пожалеешь. Много посмеешься и в часы отдыха получишь колоссальное удовольствие… Посылаю письменный прибор. За не очень чистую отделку не обижайся — не успел доделать до конца, да и не из чего делать, т. к. Володя только обещает пластмассу, а не приносит.

Жду «хозяйкиного» письма.

Крепко, крепко целую.

Папка».

«1.10.56

Здравствуй, родинка!

…Ни в чем я тебя не обвинял и не обвиняю. Ты это знаешь. То, что сделал, — надо было сделать. Другого выхода в тот момент не было. Сделал правильно — для нас же. Объяснить в письме подробно невозможно.

Разве эти подлецы могут понять, что происходит тяжелейшая, труднейшая борьба за существование, за жизнь, за любовь. Разве поймут острословы, любители сенсаций, что не при всех обстоятельствах форма этой борьбы бывает благообразна. Мне сейчас наплевать на формы — важна суть.

Ты хотела «свободного Василия», и ты его получишь. А как это будет сделано — не все ли тебе равно?.. Твоя горячность подтверждает, что я верно поступил, взяв все только на себя. Мне не страшно мнение всех (как это пишет Светлана), я слишком хорошо узнал цену этому мнению, чтобы обращать на него внимание. Но мнение твое — для меня все… Светлана набросилась на меня, «взорвавшись», как она пишет, после твоего телефонного звонка. Дело ее — взрываться или не взрываться, но, по-видимому, ты немало способствовала накоплению гремучего вещества в ней для взрыва. Если ты считаешь, что правильно поступила — дело твое. Но, думаю, что надо было сначала приехать, окончательно все выяснить и только потом, может быть, и в более резкой и обличающей форме выступать.

Светлане и так досталась нелегкая жизнь. Силы ей очень и очень нужны, а тратить их на беспричинные «взрывы» не вижу смысла. Ее энергия пригодится на более существенные и полезные вещи. Суть в тебе, а не в Светлане, в наших взаимоотношениях. Нам решать.

Не следовало мне писать это письмо сейчас, надо было для пользы дела еще немного подождать, но ты вынудила меня поспешить. Чувствую, что ты в своем гневе беспричинном можешь залезть в такие дебри, из которых не выберешься.

Думай, мать, решай… Слово и дело за тобой.

Жду.

Василь».

«12.3.57 Здравствуй!

Спасибо за письмо. Очень тронут, что не забываешь… Ты пишешь: «Я не пишу тебе, потому что ничего хорошего написать не в состоянии, а плохого сейчас у тебя самого хватает». Не совсем я могу согласиться. Неужели ты не понимаешь, что любое твое письмо дорого мне? Ведь в любом случае ты не чужая для меня. Как бы мы не решили свою дальнейшую жизнь — вместе или порознь, — твоя боль будет моей болью, и всем, чем только могу, я буду помогать тебе.

Лина решила вопрос моей принадлежности к Васильевым и Васильевых ко мне. Спасибо ей за это решение, оно очень много для меня значит. Совсем другими глазами смотрю теперь я и на Лидушку, этого замечательного друга, ибо то, что она сделала для меня, могла сделать только сестра. Как видишь, я очень крепко «овасильевился». Да это и не случайно, ибо все те лучшие мои дни, я подразумеваю семейные дни, были с вами, с Васильевыми. За одно то, что виновником этого являешься ты, кроме благодарности к тебе у меня ничего нет, не было и никогда не будет…

Крепко тебя целую.

Василь».

«22.3.57 …В отношении молодости. Да, я сравнительно не стар, хотя и крепко подношен. Лидуня мне такой комплимент закатила, что я даже подзазнался. Цитирую: «Вы, Василий Иосифович, выглядите молодцом!» Если бы она знала, сколько надо было нервов, чтобы выглядеть молодцом 3 часа, а потом на сутки свалиться. Да, молодец крепко смахивал на мокрую курицу. Но все же я рад, что еще могу в нужный момент держать себя так, как надо, и по мне не все заметно. Значит, еще держусь!»

«29.3.57

Здравствуй, дочурка!

Вот и наступило твое совершеннолетие. Теперь уже никто не может назвать тебя ребенком, который нуждается в няньках и ежеминутных подсказках — что и как делать. Страшно переживаю, что такое событие, как

торжество и праздник твой, прошли без меня. Но все мои мысли и душа были с тобой, как всегда, так и особенно в этот день.

Еще и еще раз желаю тебе, дорогая моя, счастья, успехов, здоровья и всего самого наилучшего в жизни.

Хозяюшка! Напиши, как прошел твой праздник, только подробно опиши. Сама понимаешь, что подробное описание торжества будет единственным утешением за мое отсутствие на нем…

«9.4.57

Здравствуй, дорогая Леньуся!

Очень рад, что пишешь правду — «ленилась сесть и написать письмо»… пишешь, что каникулы прошли скучновато. Но ведь это от тебя зависело, как провести. Что же тогда мне говорить… если тебе в Москве и… скучновато? Ни черта не пойму. Видно, у тебя кавалеры, действительно, из «палеолита», если не смогли развеселить. Так гони их в шею и подбери веселых! Неужели и этим добром Москва бедна стала? Столько спортивных и увеселительных мероприятий было в Москве во время каникул, что скучать, по-моему, некогда было. Конечно, в хорошей компании, а не с сопляками скучными. Подобрала, наверно, каких-то пузатых тюленей — где уж там до веселости… только сдобу, наверное, лопали без конца. Да в кино сидели, да у телевизора сидели, а двигаться когда? Вот и вышло скучно. Мать права, что спорт вселяет бодрость. А бодрость дает веселость, Ли-нок, это закон. Но у тебя все еще впереди — леность пройдет, жирок спадет, веселость и бодрость придет. Конечно, если ты сама за это возьмешься…

Мое самое большое желание — видеть тебя счастливой, веселой и в порядке… Очень рад, что День рождения прошел хорошо. Раз вступила в совершеннолетие весело, значит, и жизнь твоя самостоятельная должна быть счастливой. Дай Бог!..

Обязательно напиши, когда будешь получать паспорт. А еще лучше было бы встретиться перед этим мероприятием и обсудить еще раз сие дело». «Май 1957 г. 27-го дня

Здравствуй, золотко!

Ну и погодка!

Все наоборот: в марте ходили раздетые, а в мае замерзаем. В такую погоду только пить под Вертинского. Но он взял и душу Богу отдал… Прочитал об этом сегодня в газете «Советская Россия» и вспомнил его песенку: «А мы пьем горькое пиво…» Песенка очень не плохая и как раз к этой погоде и моему настроению. С фокусами был старик, но пел, по-моему, хорошо. Душевно, по крайней мере, а не орал что есть силы, как это делают некоторые молодые «таланты». Чем сильнее орет, тем лучше — так думает такой петух. Вообще, если придерживаться такой теории, то лучшими певцами должны были бы считать себя ишаки — уж орут-то они, действительно, непревзойденно.

Чтобы согреться (замерз), сегодня и после работы работал. «Впихнул» в рамку твое величество. Получилось неплохо, и настроение поправилось хоть немного…

Отругай Лидуню — не пишет. Бабусе привет. Обнимаю и крепко, крепко целую, дорогулю мою.

Твой папка».

«30.8.57

Добрый день, Линок!

…Очень и очень рад за тебя, дочурка! По духу твоего письма нельзя не понять, что ты очень довольна, а это самое главное. Судя по тому, сколько мест ты посетила, прямо скажем, что время зря не теряла. Молодец! Так и надо всегда поступать. О том, что ты похожа на негритоса, Лидуня мне уже написала. Это замечательно. А что волосы подвыгорели — это не беда. Кто тебя любит, для тех ты в любом виде и всегда дорога…

Заходила ли в храм в Новом Афоне и видела ли осла? Осел там знаменитый. Всем ослам осел. Откуда ни зайди, он все время смотрит на тебя. Или ты была занята другим делом и тебе было не до храмов?..

Рица! Да, ты права: Рица есть Рица!.. Твое мнение, что дорога на «Красную поляну» интереснее, чем на Рицу, верное. Дорога на «Красную поляну» — это Кавказ, а дорога на Рицу более походит на Альпы. Дорога на Рицу более проста, а на «Красную поляну» более дикая — экзотики больше. Мне тоже больше по душе природа «Красной поляны» и особенно дорога, хотя по другим соображениям Рица дороже…

Молодец Линуська! Уж тут никак не назовешь тебя Леньуськой — размахнулась, как надо. А если к этому и голову не потеряла, тогда совсем хорошо. А то ты ездила по таким дорогам и на таких высотах, что голова могла закружиться. Бывает, Линок! Не заметишь за этим развлечением, как сначала сделаешь, а потом подумаешь. Поэтому я и посылал тебе стрелка из лука…

О себе писать особенно нечего. Дважды за это время меня прихватывал грипп, но оба раза как будто все прошло благополучно.

Очень хочу тебя видеть, Линок. Скучаю страшно. Успокаивает только то, что уже недалек тот день и час, когда я смогу обнять тебя, мою дорогую, и крепко, крепко расцеловать. Пиши, золотко, чаще. Шли карточки. Всех благ, дорогуля.

Крепко, крепко целую.

Папка».

«8.2.58

Здравствуй, дорогуля!

…Спасибо за привет Надюшке. Она приедет 10 февраля, и я обязательно передам. Но она должна была тебе звонить — я ее просил это сделать и передать от меня 100 приветов. То же самое и Саша — он был у меня 2-го февраля. Когда я его отругал за то, что не звонит тебе и вы не встречаетесь, он объяснил довольно правдоподобно — почему. Но мне кажется, что вам надо дружить — крепко и твердо, так, чтобы никакие стеснения и прочее не влияли на ваши взаимоотношения. Девушки вы замечательные, паренек Бичо тоже не плохой, делить вам нечего, и жить надо дружно. Конечно, это мое мнение, но судя по твоему письму, и ты ничего против этого не имеешь, а временный перерыв — это вина сложившейся обстановки. Их телефон: Д-1–34–92.

Именно для того, чтобы дать им твой телефон — и они хотели бабушке позвонить — я просил номера телефонов.

Адрес их: ул. Новослободская, дом 50/52, кв. 36. Бурдонские Саша и Надя (Москва А-55).

Вот так-то, чада мои возлюбленные. Навязывать вам ничего не хочу, но, по-моему, надо дружить…

Привет всем.

Крепко целую.

Папка».

«13.2.58

Здравствуй, дорогу ля!

Получил сигареты — большое спасибо! Был перебой, а ты выручила. Как здоровье, успехи в учебе и самое главное — настроение? Что новенького?

Звонила ли тебе Надя? Телефон твой я ей дал, оказывается, верный.

Пиши, золотко! Привет всем.

Жду!

Крепко целую и обнимаю.

Папка».

«8.4.58.

Добрый день, мать!

Рад твоему письму.

Очень ждал тебя до отъезда в Киев. Нам надо обязательно встретиться и как можно скорее встретиться!

Судя по твоему письму, у тебя плохое настроение и тоскливо на душе… Не расстраивайся зря! Не в морщинках дело, и нечего их так дотошно рассматривать. Года, конечно, идут, этого нельзя забывать, но раскисать не следует. Что же тогда мне делать, если пойти по линии раскисания? Ведь мне очень тяжело! Особенно сейчас — при встрече поймешь, почему. Ты вспоминай почаще, что есть люди, которым очень тяжело, и твои невзгоды будут легче переноситься.

Много я дал бы, чтобы ты меньше хандрила, а была в хорошем настроении. Твои опасения, что «советы, может быть,, не нужны» — обидная чушь! И ты, и морщинки твои — все мне нужно и дорого…

По поводу нарядов. Ты знаешь, какой твой наряд мне больше всего по душе… Ой!.. Не забывай про «невестку», мать! Помни об этом всегда, дорогая! Рица нас связала на всю жизнь крепче всех бумаг загсовских. И все, что делается вразрез с Рицей и «невесткой», не будет иметь ни успеха, ни счастья, ни душевного покоя! Сама это видишь… Надо плюнуть на все наносное и не вспоминать о нем, не разжигать себя зря, а смотреть в корень, в основу. Ничего у нас с тобой врозь не получается и не получится! Надо быть терпимей к характерам друг друга и не мучить друг друга зря.

Давай думать не о том, что было, а о том, что должно быть!

Хотел послать открытку, но показалось, что она слишком коротка, и вот посылаю и открытку, и письмо.

Целую тебя крепко-крепко в мои дорогие морщинки, сединки…

Всю тебя целую, родинка!

Пиши! Твои письма — лучший бальзам моим страданиям и болезням.

Твой Василь».

«22.4.58

Здравствуй, Капа!

Получил твое письмо от 17.04.58. Рад, что настроение твое поправилось. Видимо, Киев вообще хорошо на тебя действует… Город, действительно, красив!

Но настроение твое изменилось, скорее всего, не от этих красот, а от встречи. Ты пишешь, что соскучилась по дому. Да, я понимаю тебя, тем более, что 27-го числа этого месяца исполняется ровно 5 лет, как я не был дома…

По поводу твоего приезда. Очень прошу тебя приехать, очень! Если тебя не хочется встречаться со здешними начальниками, учитывая нашу последнюю встречу, то это зря. Во-первых, от них никуда не денешься. Во-вторых, они великолепно знают все мои переписки, встречи и т. д. А поэтому им известно мое к тебе отношение… Короче, твое самолюбие никак не пострадает от твоего приезда, а наоборот, это будет человеческим ответом на мой всегдашний и неугасимый призыв…

Ты спрашиваешь: «Кто тебя навещает и бывает у тебя?..» «Я интересуюсь, когда у тебя была последний раз твоя первая жена и когда вторая?» «Если тебе нежелательно говорить об этом, не настаиваю…»

Почему нежелательно?

У меня нет тайн от тебя. Я тебя, действительно, люблю!

Не навещают ни одна, ни другая. Екатерина не навещает и не пишет, т. к. каждое навещание кончалось руганью из-за тебя. Я не скрывал от нее да и ни от кого свое к тебе отношение.

Ее условие простое — бросить даже думать о тебе. А я этого не хочу!

Изредка пишут Света и Вася. Вот и вся связь с ними… Была она около года тому назад в последний раз.

Галина приезжала два раза с Надей. Одна не приезжала. Оба раза в феврале этого года.

Никогда и ни перед кем я не постесняюсь тебя назвать человеком, которого я, действительно, люблю!

Приезжай и ни о чем не думай, кроме того, что тебя любят и ждут.

Целую родинку свою дорогую и любимую, хотя и упрямую, как 1000 ослов, и колючую, как ежик, но мою любимую…

Василь».

«1.8.58 Линушка, дорогая моя!

Как видишь, жизнь очень сложная штука. Но не следует вешать нос. Мне хочется подробно остановиться на

332

том, кем тебе быть, к чему себя готовить, чему посвятить свою жизнь. Вопрос этот очень серьезный и решать его, безусловно, нужно не торопясь, продумав как следует все… Действительно, трудно выбрать, т. к. очень много прекрасных специальностей и хочется выбрать лучшую, а какая это лучшая — трудно сразу разобраться.

Дорогая моя! Есть специальности узкой спецификации, а есть науки, которые охватывают целый комплекс специальностей и даже все развитие человеческого общества. Если ты хочешь послушаться моего совета, то не замыкайся в какой-то одной узкой специальности, не привязывай себя на всю жизнь к геологическим образцам, самолету, строительной площадке и т. д. Выбери специальность более всеобъемлющую. Такими науками (специальностями) являются, к примеру: юриспруденция, история, география, журналистика и др.

Почему я подчеркнул журналистику? На протяжении всей своей жизни ты не связана с определенной специальностью, заставляющей сидеть на одном месте, а можешь бывать везде, где интересное дело. Это даст возможность широко развить свой кругозор, не замыкаться в узком деле. Быть журналистом — это значит быть вездесущим, все знающим человеком. В то же время такая специальность не заставляет тебя отдуваться за кретина-подчиненного, который тебя подвел. Ты помогаешь обществу исправить его и в то же время не несешь ответственности за финансы, людей, план и всю эту трудную и неблагодарную путаницу, в которой очень легко споткнуться. Вместе с тем ты многое знаешь, видишь, делаешь для себя выводы, учитываешь промахи других и мотаешь сии промахи себе на ус. Кроме того, через 4–5 лет ты уже смогла бы посмотреть на мир, побывав в Европе и других частях света. А самое главное (это с моей точки зрения), ты была бы для меня неоценимым помощником во всех делах.

Продумай этот вариант.

Тебе может показаться, что основная трудность для тебя — нелады с русским языком. Это чепуха. Важна душа. А остальное придет само собой. Не боги горшки обжигают. Чем ты хуже других? Не хуже, а лучше. Во 100 раз!

Если ты согласишься с моими доводами, то сразу тебе совет: займись стенографией и машинописью. Вообще стенография и машинопись нужны, очень нужны не только журналисту, а любому современному грамотному человеку. Ну а журналисту, конечно, в первую очередь. Подумай, дорогая моя! Люблю тебя и не хочу, чтобы тебя люди, которым ты будешь отдавать свое время, силы и здоровье, в один момент из-за дурака или подлеца подчиненного облили грязью. При моем предложении ты независимый человек — с хорошим заработком, колоссальными перспективами в жизни и, самое главное, ни за кого, кроме себя, не несешь ответственности.

Впоследствии, накопив жизненный опыт и присмотревшись к той или другой отрасли работы, ты, если надоест журналистика, сможешь легко «осесть» на одном месте и детально вникнуть, заняться одной специальностью. Но это впоследствии, когда узнаешь как следует жизнь. Подумай как следует и напиши твое решение. Ждать дальше уже нельзя. Время бежит быстро, и надо становиться на определенную дорогу. Если согласна со мной, то после твоего письма (из которого я пойму, что ты согласна) помогу тебе советами, с чего начинать.

О наших взаимоотношениях с мамой.

Этот вопрос, дорогая моя, очень сложный. Запомни только одно: я очень к ней хорошо отношусь, люблю ее. Все остальное будет зависеть только от нее, когда я вернусь. А пока надо сделать так, как я ей сказал. Поддерживай ее, береги. Переписываться я буду с тобой, но часть любви, которую я буду вкладывать в письма к тебе, — ее. Большего я сейчас объяснить не могу.

Всегда тебя любящий и желающий тебе и мамуське только счастья, отец Василь».

«Здравствуйте, дорогая моя дэда![7]

Очень виновата я перед Вами, что до сих пор не написала ни одного письма, но чтобы Вы на меня не сердились, я напишу обо всем очень подробно…

Васенька в Москве чувствует себя совсем иначе, чем на Кавказе. Он стал совсем здоровый, ни разу не болел и кушать стал лучше: уже кушает котлетку мясную, кашку и кисели. Говорить он еще не научился, но так просто кое-что лепечет. Он так привык ко мне на Кавказе, что очень скучает, когда я бываю на службе, а когда я к нему прихожу, он все время держит меня за юбку и никуда не пускает. Гуляет каждый день, когда нет дождя, но сейчас несколько дней уже льет дождик, и он сидит дома…»

«…Васенька за зиму очень поправился и стал очень большим мальчиком, очень упрямый и непослушный, из-за чего я с ним очень часто ссорюсь. Говорит очень мало, но понимает абсолютно все, так что очень часто уже исполняет мои поручения. Он тоже очень хочет видеть свою дорогую и хорошую бабушку и забавляться с ней. Он очень огорчен сегодня, т. к. у него были два очень хорошеньких кролика и внезапно околели, отравившись чем-то. Так бедный Васенька все время ищет и никак не может понять, что их нет и не будет больше».

«Здравствуйте, дорогая мама Кэкэ!

Я очень виновата перед Вами за то, что так долго не писала Вам. Мы все живы и здоровы. Иосиф чувствует себя хорошо и дети тоже… Васенька здоров, очень вырос, у меня, к сожалению, нет его снимка — как только сниму, пришлю Вам его портрет. Он стал очень хорошим мальчиком».

«—Кстати, мы с Василием и в детдоме жили.

—?!

— Отцу с матерью некогда было, работали… В детском доме по адресу Малая Никитская, 6, мы пробыли с 1923 по 1927 год. Там беспризорники жили. Вот нас двоих в эту самую компанию…»

«Здравствуй, Татька!

Карточки («игра в городки») получил. Очень смешны и интересны. Посылаю их обратно (у меня могут пропасть).

Прошлый раз не писал тебе — теперь хочу наверстать упущенное. Книги по металлургии получил. Получил также письма Васи и Сетанки. Поцелуй их за меня — хорошие ребята…»

«Здравствуй, папа!

Я живу ничего, хожу в школу и вообще жизнь идет весело. Пап, я играю в первой школьной команде по футболу, но каждый раз, когда я хожу играть, бывают по этому вопросу разговоры, что, мол, без папиного разрешения нельзя и вообще.

Ты мне напиши, могу я играть или нет. Как ты скажешь, так и будет. Светлана послала тебе письме с Ефимовым, а я не успел и посылаю с Зинаидой Гавриловной. У меня маленькая просьба — чтобы ты прислал немного персиков.

Васька Красный».

«Когда нам исполнилось по 13 лет, мы с Василием нашли бутылку шампанского. Выпили. Домашние пожаловались Сталину. Он вызвал нас и спросил: “Голова не кружилась? О, значит, ваша голова не голова. Еще рано, надо подождать немножко”. Наверное, если бы он на нас накричал, мол, такие сякие, не смейте, мы бы на следующий день еще попробовали…

«Из современной литературы (Сталин. — С.Г.) любил Зощенко. Иногда нам с Василием читал вслух. Однажды смеялся чуть не до слез, а потом сказал: “А здесь товарищ Зощенко вспомнил про ГеПеУ и изменил концовку!”»

«Здравствуй, дорогой отец!

Как твое здоровье?

Я здоров. Настроение хорошее. Занимаюсь и летаю хорошо. Оказывается, я не понял твоего письма. Светлушка перепутала и сказала тебе, что я хочу к праздникам приехать в Москву, а ты разрешил приехать. Папа! Я не приеду больше до тех пор, пока не кончу школу, хотя потому что, я думаю, тебе будет приятней встретиться со мной уже окончившим школу, да и мне это будет во много раз приятней. Я думаю, что поймешь меня и согласишься со мной. Вот обо мне как будто все.

Погода у нас хорошая, но понемножку уже начинает портиться. Так что летать приходится меньше, но пока достаточно.

Вот обо мне и о Каче как будто все.

Большой, большой привет из Крыма.

Надеюсь, до скорого свидания.

Твой Вася».

«Мама, Галина Александровна Бурдонская, училась в Полиграфическом институте. Фамилия ее идет от прадеда — француза Бурдоне. Пришел он в Россию вместе с армией Наполеона, был ранен. В Волоколамске женился на русской.

С Василием Иосифовичем Сталиным они поженились в 1940 году. Я родился в сорок первом, а через полтора года появилась на свет сестра Надежда… Мама была жизнерадостным человекам. Она любила красный цвет. Свадебное платье, неизвестно почему, сшила себе красное. Оказалось, это дурная примета…

«Познакомилась я с Василием на катке. Он подъехал ко мне, как-то отчаянно, весело познакомился, дурачился на льду, картинно падал, поднимался и снова падал. Проводил домой…

Василий по натуре был человеком шальной смелости. Ухаживая за мной, он не раз пролетал над станцией метро «Кировская» на небольшом самолете. За такие вольности его наказывали. Но наказывали робко и Сталину Иосифу Виссарионовичу не докладывали».

«В одном воздушном бою я выручил Васю. Стояли мы тогда на аэродроме Заборовье — это Калининский фронт. Февраль сорок третьего. Наши «яки» сошлись с «фоккерами». Бьем друг друга. Гляжу, один наш атакует «фоку», а к нему уже пристраивается истребитель противника и вот-вот откроет огонь. Кинулся я к ним, успел дать очередь и отпугнул немца. Ну а когда увидел, что «як»-то был Василия Сталина, то после посадки дал ему очередь!.. “Сережа, может, хватит ругаться?” — пошел Вася на мировую. Мы съездили на ужин, отметили нашу победу и снялись тогда на память…»

«За войну он получил четыре ордена — его товарищи, участвовавшие в подобных операциях, награждались щедрее. А орден Красного Знамени ему дали за то, что он разогнал немецкие бомбардировщики, летевшие бомбить наш тыл. Поднялся в небе на незаряженном истребителе наперерез строю… Командующий, с земли наблюдавший эту картину, не зная, что там сын Сталина, велел наградить летчика…»

«Заключение о состоянии здоровья полковника Сталина Василия Иосифовича

т. Сталин В.И. доставлен в Кремлевскую больницу 4/IV-43 г. в 11 часов по поводу ранений осколком снаряда.

Ранение левой щеки с наличием в ней мелкого металлического осколка и ранение левой стопы с повреждением костей ее и наличием крупного металлического осколка.

В 14 часов 4/IV-43 г. под общим наркозом проф. А.Д. Очкиным произведена операция иссечения поврежденных тканей и удаления осколков.

Ранение стопы относится к разряду серьезных.

В связи с загрязнением ран введены противостолбнячная и противогангренозная сыворотки.

Общее состояние раненого вполне удовлетворительное.

«Аттестация на командира 286 истребительной

авиационной Нежинской Краснознаменной ордена Суворова дивизии гвардии

полковника Сталина Василия Иосифовича

…Летает на самолетах: ПО-2, УТ-1, УТ-2, И-15, И-5, И-153, ЛИ-2, И-4, МИГ-3, ЛАГГ-3, ЯК-1, ЯК-7, ЯК-9, «ХАРРИКЕЙН», ИЛ-2, БОСТОН-3, ДС-3, ЛА-5, ЛА-7. Общий налет — 3145 ч. 45 мин. За время участия в Отечественной войне произвел 27 боевых вылетов, в проведенных воздушных боях сбил 2 самолета противника.

…Дивизия под командованием тов. Сталина принимала участие в боевых действиях по освобождению городов: Минск, Вильно, Лида, Гродно, Поневежье, Шауляй и Елгава, где произведено 1781 боевой самолетовылет, проведено 30 воздушных боев, в ходе которых сбито 16 самолетов противника. Наряду с боевой работой вводился в строй молодой летный состав, не имеющий боевого опыта. С этой задачей дивизия справилась хорошо.

В феврале 1945 г. тов. Сталин назначен командиром 286 ИАД…

Сам тов. Сталин обладает хорошими организаторскими способностями, как летчик подготовлен, свой боевой опыт может передать подчиненным. В работе энергичный, инициативный, требовательный, этих же качеств добивается от подчиненных. В выполнении приказов точен.

«И вот приходит приказ: назначить Василия Сталина командиром 286-й дивизии ко мне в корпус… Признаюсь, что и оробел несколько: сын такого отца… Деспот и паяц, как и отец его, при жизни он, в конце концов, остался в полном одиночестве».

«Отец прилетал все время, и мама летала к нему. Но они должны были расстаться. Мама не умела приобретать друзей в этом кругу. Власик, вечный интриган, сказал ей:

— Галочка, ты должна мне рассказывать, о чем говорят Васины друзья.

Мать его — матом! Он прошипел:

— Ты за это заплатишь.

Вполне возможно, развод с отцом и был платой. Власик мог начать интригу — чтобы Василий взял жену из своего круга. И подсунул Катю Тимошенко, маршальскую дочь…

Екатерина Тимошенко с нами страшно обращалась. Сестру била жесточайшим образом, у нее почки до сих пор отбиты. На роскошной даче мы умирали с голода. Вылезли как-то, это еще до Германии было, маленькие дети, прокрались туда, где овощи лежат, набрали себе в штаны и зубами чистили свеклу, немытую грызли в темноте. Просто сцена из фильма ужасов. Это в царском доме! Няньку, которую Екатерина поймала на том, что та нас подкармливала, выгнала… Жизнь Екатерины с отцом — сплошные скандалы. Я думаю, он ее не любил… Скорее всего, чувств особых не было с обеих сторон. Очень расчетливая, она, как и все в своей жизни, просто просчитала этот брак.

Надо знать, чего она добивалась. Если благополучия, то цель, можно сказать, была достигнута. Екатерина вывезла из Германии огромное количество барахла. Все это хранилось в сарае на нашей даче, где мы с Надей голодали. Когда отец Екатерину выставил в 1949 году, ей потребовалось несколько машин, чтобы вывезти это добро. Мы с Надькой услышали шум во дворе и кинулись к окну. Видим — «студебеккеры» цепочкой идут…»

«Так случилось, что Екатерина Семеновна за что-то уволила своего водителя, и на его место пригласила меня. Василий понимал, что мне с ним тяжело, и отпустил без разговоров. Екатерина тогда жила на даче, и дела для меня находились каждый день. То одно надо привезти из города, то другое. Еще она часто выезжала в театр, цирк, гости…

Однажды, помню, дает мне какой-то пакет. “Это для супруги”, —улыбается. Приношу подарок домой, а «это» — роскошная ночная сорочка. Кружева, ленточки, бантики… Жена такой сроду не видывала, вот на следующий день и вырядилась на улицу. Люди вокруг нас жили простые, тоже ничего подобного не нашивали, потому, видно, и подумали, что это наряд такой. Иностранный… Охали, ахали…

А еще один раз подарила мне моя хозяйка ковер — красивый, громадный… Он даже в нашу комнату не влезал. Вроде как за выполнение особого задания… Тогда для высшего командования из Германии прислали не-342

сколько вагонов трофейных вещей. Поскольку Василий был равнодушен ко всем этим шмоткам, Полянский (порученец В. Сталина. — С.Г.) и отобрал для него лишь кое-что из письменных принадлежностей да кабинетных украшений. А все остальное из предназначенного семье велел отвезти Екатерине на дачу. Но предупредил, чтоб хозяину я не проговорился, иначе он обязательно все это раздарит, и жена останется ни с чем…

Ну, я сопроводил этот грузовик до дачи, помог солдатам его разгрузить и стал с Екатериной разбирать вещи. Уж насколько она была привычна ко всей этой роскоши, но и то глаз оторвать не могла. Действительно, чего там только не было! Каракулевые и котиковые шубы, песцовые и лисьи горжетки, ковры, фарфор, золотые украшения с бриллиантами и изумрудами, всякое разное женское белье, одежда, обувь… Из всего этого богатства Екатерина оставила себе только золото, а остальное велела продать. Через комиссионки действовать было нельзя — там требовался паспорт, вот я и решил сдать кое-что в скупку. Деньги получил сразу же. Привожу их Екатерине, а она и спрашивает: “Это много или мало?” То есть никакого понятия о ценах вообще не имела, на всем готовом жила».

«В это время в поселке Усово, неподалеку от Зубалово и от полюбившейся советским вождям Барвихи, завершил строительство роскошного особняка герой только что отгремевшей войны Главный маршал авиации Александр Новиков. Место он выбрал для себя как нельзя более подходящее — на берегу Москвы-реки, в окружении дач друзей-товарищей: Молотова, Микояна и других крупных тузов.

Новостройка выделялась своим великолепием даже на фоне окружавших ее элитных строений — маршал вывез из Германии все необходимое для дома, начиная с отделочных материалов, добротной немецкой мебели и кончая изысканным фарфором.

Уже близилось новоселье, когда маршал внезапно был арестован… В результате дача Новикова перешла к сыну Сталина.

Новому хозяину счастья она тоже не принесла. Здесь жестокая Екатерина морила голодом детей Василия… Горести преследовали и будущих владельцев дачи. После Василия Сталина в нее вселилась семья еще одной Екатерины — Фурцевой, первой женщины — секретаря ЦК и министра культуры СССР. Бывшая ткачиха, говорят, была не чужда радостей жизни. Она энергично взялась усовершенствовать и без того роскошный по тем временам особняк — там появилась мраморная ванна, сауна, бассейн… Проверка установила, что Екатерина Алексеевна сорила казенными деньгами. С этого момента ее карьера была окончена. Как утверждают, именно в усовской мраморной ванне Фурцева дважды пыталась перерезать себе вены…»

«Я был у Василия Сталина на даче в Горках-4. По-моему, это 1949 год. Только началось освоение бомбардировщика Ил-28, и произошла катастрофа. Экипаж погиб. Василий позвонил отцу. Сталин ответил: “То, что произошла катастрофа, вы не забудете. Но не забудьте, что там был экипаж, а у экипажа остались семьи. Вот это не забудьте!”»

«А потом у отца появилась третья жена — Капитолина Георгиевна Васильева, известная в то время пловчиха. Я ее вспоминаю с благодарностью, да и теперь мы поддерживаем связи. Она была единственной в то время, кто по-человечески пытался помочь отцу».

«Случилось это у деревни Петрово-Дальнее. Как-то Василий Иосифович пригласил меня на охоту. Перед этим он подарил мне отличное ружье французской фирмы. Ну вот, отправились сначала на дачу. Там, по дороге, «топтуны» в гражданском, автоинспекторы с телефонами. Особисты мне ценное указание заранее дали: “Когда Василий Сталин на коне — головой отвечаешь!” Ну хорошо.

Утром я поднялся, смотрю — а Василия Иосифовича нет нигде. Тогда я беру «Шайтана», на коня — ив поиски. Собака по следу привела к реке. Гляжу, точно: следы от копыт «Ледка» на берегу обрываются. Значит, переплыл на другой берег. Я решил в объезд, через мост переправиться. И вот в деревне. Спрашиваю у ребят: “Не проезжал здесь дядя на коне?” — “Проезжал! Конь красивый такой!” Показали, куда поехал. Я, как старый разведчик, туда — без особого шума. Но в избе, видно, заметили меня, дверь распахнулась и вышел Василий.

— Нашел и здесь! — смеется.

— Я же отвечаю за вас… — говорю и вижу, как на крыльце появляется красивейшая женщина…»

«В октябре или ноябре 1950-го мы с Василием поехали в санаторий в Сочи. Иосиф Виссарионович в это время отдыхал в Рице и пригласил нас к себе. Я думала, что едем на день-другой, села в одном платьице в машину, и мы покатили.

Со Сталиным отдыхали некоторые члены правительства, и утром, когда все собрались на завтрак, Иосиф Виссарионович представил меня им, начиная с Молотова:

— Вот моя невестка. — Эти слова он произнес так, будто мы были давным-давно знакомы.

Потом Сталин спросил:

— Что будем пить? Я вдруг как сказану:

— Коньяк!

Он взял маленькую рюмочку и налил. Рюмочка та, конечно, так и простояла. Все пили грузинские вина Цинандали, Цоликаури. Помню, у Сталина был узенький длинный бокальчик — этого ему хватало на весь завтрак или обед».

«О Василии сейчас пишут много неправды. Образ жизни у него был такой, что в доме часто было просто нечего поесть. Только несколько дней после получки — выпивка и закуска, полно друзей, а потом — шаром покати, надо приходить со своей буханкой хлеба».

«Раз Василий звонит:

— Ты не против — я получку отдам взаймы? Протянешь месяц?

— Протяну, — отвечаю. — Если цепочку не будешь водить.

— Какую цепочку?

— Из генералов! — Как завалятся — тут по тревоге собирай, накрывай. А ведь все это что-то стоило…

Иосиф Виссарионович как-то поинтересовался:

— Какие у вас доходы? Сколько человек семья?

Я стала перечислять: мы с Васей, Саша, Надя, Лина — моя дочка. У Василия оклад 5 тысяч рублей, у меня — 2,5 тысячи. Василий платит алименты 1,5 тысячи, потом взносы, займ. Остается на семью тысячи четыре.

— Это сколько же получается в день? — спросил Сталин.

Я попыталась сосчитать: выходило что-то около 25 рублей на человека.

— Маловато, — заметил Иосиф Виссарионович. — Вот когда будет сотня в день, да еще бутылка вина сухого к обеду, вот тогда жизнь можно будет назвать нормальной. А сейчас — неважная жизнь…

На этом разговор закончился. Вдруг через месяц в наш дом на Гоголевском бульваре приезжает водитель от Сталина. Василий выскочил, а водитель говорит:

— Нет, мне Капитолину Георгиевну. Пакет приказано передать ей.

Там была вся месячная зарплата генералиссимуса — 10 тысяч рублей. И стояла надпись: «Зарплата И.В. Сталина за декабрь 1950 года».

Василий, конечно, обрадовался:

— Слушай, мне нужно купить кобылу!

— Знаешь что, у тебя нет костюма, даже штанов гражданских. У Саши руки вылезают из рукавов. Не говорю уж о себе. Так что эти деньги на семью! — возразила я.

А вечером позвонила Светлане:

— Света, отец дал нам десять тысяч. Прислал свою зарплату. Я поделюсь с тобой.

— Ни в коем случае! Не смей! И не придумывай! У тебя семья… — заволновалась Светлана.

А через месяц звонит мне:

— Слушай, отец мне тоже прислал!..

Светлана не знала: когда Сталин подсчитывал наш доход, я сказала:

— У нас плоховато, а у Светланы еще хуже.

Она развелась тогда со вторым своим мужем Юрой Ждановым и осталась с двумя детьми… Так Иосиф Виссарионович и рассылал нам свою зарплату до конца 1952 года».

«10 февраля 1952 г.

Дорогой папочка!

Мне очень хочется тебя видеть, чтобы поставить тебя в известность о том, как я живу сейчас. Мне хочется самой тебе обо всем рассказать с глазу на глаз. Я пыталась было несколько раз, но не хотела приставать к тебе, когда ты был нездоров, а также сильно занят.

Прежде всего, я очень довольна занятиями в Академии общественных наук, там у меня идут дела неплохо и, кажется, мною там тоже довольны. Это большая радость для меня, потому что при всех моих домашних неурядицах занятия любимым и интересным делом заслоняют собой все остальное.

Что касается Юрия Андреича Жданова, то мы с ним еще накануне Нового года решили окончательно расстаться. Это было вполне закономерным завершением, после того как мы почти полгода были друг другу ни муж, ни жена, а неизвестно кто, после того как он вполне ясно доказал мне — не словами, а на деле — что я ему ничуть не дорога и не нужна, и после того как он мне вторично повторил, чтобы я оставила ему дочку. Нет уж, довольно с меня этого сушеного профессора, бессердечного «эрудита», пусть закопается с головой в свои книжки, а семья и жена ему вообще не нужны…

Так что, папочка, я все-таки очень надеюсь тебя увидеть, и ты, пожалуйста, на меня не сердись, что я тебя оповещаю о событиях post faktim, ты ведь был в курсе дел и раньше.

Целую тебя крепко-крепко.

Твоя беспокойная дочь».

«Раз Вася пришел с Сережей Берией, закрылись в комнате и долго разговаривали. Вдруг Вася выходит и говорит:

— Дай часы «ланжевон». Надо Сергею подарить — он на Светлане женится.

— Это же политика! Не вмешивайся… Но Василий не слушал.

Тогда я позвонила Светлане, и мы встретились на Гоголевском бульваре. Я знала жену Сергея Марфу Пешкову — внучку Горького. Это была красивая стройная женщина. Вместе с Сергеем бывала у нас, в их отношениях не было заметно ничего плохого. И вот я говорю:

— Светка, подожди. Это какая-то игра, политическое дело. Все пройдет — такая полоса…

Но она свое:

— Я все равно разойдусь. Юра занят только наукой, профессорами…

Через три дня их развели. Берия знал, что в школе Света была влюблена в его сына, и искал ходы сближения со Сталиным. А Сергей объявил: “Я уезжаю в командировку”, — он занимался ракетами — и исчез. Дело было в конце 1951-го или начале 1952 года».

«Я учился в одной школе со Светланой, дружил с ней. Мы часто ходили друг к другу в гости. Бывало, Иосиф Виссарионович приходит в свою кремлевскую квартиру на обед и зовет нас, приглашая к столу. Разговаривал он с нами как со взрослыми, рассказывал о прочитанных книгах, советовал, что нам прочесть.

У Сталина была большая библиотека. Но он настолько владел своими стеллажами, что наизусть помнил, где какая книга находится. Допустим, ему понадобилась цитата для подкрепления какой-то мысли, он подходит к полке и безошибочно достает нужный том, читает соответствующий фрагмент. Но меня, честно говоря, больше всего потрясло в его библиотеке огромное количество грузинской литературы. У него была вся классика, он постоянно получал все новинки из Тбилиси. Иосиф Виссарионович остался очень недоволен, узнав, что я за этими новинками не слежу. В присутствии посторонних Сталин говорил по-русски, а отчитал меня на родном языке…

Думая о поучительной жизни Светланы, вспоминаю одну историю, связанную с ней.

Как-то пограничники вручили мне несколько трофейных пистолетов, среди них — маленький «вальтер» с очень красивой инкрустацией. Приехав в Москву, я подарил его Светлане. Она была счастлива. Еще бы, стала владелицей личного оружия!.. Прошло несколько месяцев, и я почти позабыл об этом случае. И вдруг в Ленинградской военной академии, где в то время я продолжал учебу, появляется тот же генерал Власик и говорит: “Собирайся, хозяин тебя вызывает!”

Сталин завтракал, когда мы к нему приехали. Как всегда, он пригласил нас к столу, накормил, а потом начал расспрашивать об учебе, о жизни. Сижу и не могу понять, зачем я ему понадобился. После некоторой паузы последовал вопрос: “Это ты подарил Светлане пистолет?” Отвечаю: “Да, я”. Иосиф Виссарионович бросил на меня пронзительный взгляд и проговорил: “Слушай, где у тебя мозги, что ты девушке такую игрушку даришь! Ты взрослый человек, отвечающий за свои поступки, как ты мог это сделать! Ты знаешь, что сотворила ее мать?”

Я в самом деле не знал, что мать Светланы — Надежда Аллилуева — застрелилась. Сталин долго не мог поверить, что я впервые слышу об этой ужасной истории. Убедившись после сорокаминутных расспросов, что я понятия не имел о его семейной трагедии, Иосиф Виссарионович сказал: “Светлана уже получила свое. Тебе тоже полагается, но ладно… Езжай обратно, учись и не совершай больше таких необдуманных поступков!” Меня снова накормили и отправили в Ленинград».

«Много сил и настойчивости Василий потратил на создание хоккейной и футбольной команд. С хоккеистами он достиг высот, они неоднократно становились чемпионами страны… Футболистов пришлось собирать, как говорится, с миру по нитке. Игроков искали везде, даже в тюрьмах. Например, Виктор Федоров и Сергей Коршунов отбывали срок (3 года за хулиганство), но Васе удалось их освободить из тюрьмы. В Москве им жить запрещалось, и поэтому жили они на нелегальном положении в Серебряном бору на одной из дач. В.Федорова однажды прихватили агенты Л. Берии и отправили в Бутырку. По приказу Василия адъютант В. Полянский с взводом автоматчиков отправился в тюрьму и силой освободил В. Федорова…

В последние годы тренером команды ВВС по хоккею и футболу был Всеволод Михайлович Бобров — великий наш хоккеист, футболист и тренер. Во всех этих ипостасях сразу, в комплексе, такого спортивного подвига пока никто не повторял, да и вряд ли это возможно в обозримом будущем. Помимо своего таланта он обладал очень сильным характером, был самолюбив и хорошо знал себе цену.

Он долго ухаживал за знаменитой конькобежкой Риммой Жуковой —чемпионкой и рекордсменкой мира, но она по какой-то причине отвергла его предложение выйти за него замуж. В 1954 году Бобров женился на популярной опереточной звезде Татьяне Саниной, но та ему изменяла со своим собратом по дуэту Н. Феоной. Бобров это подозревал и однажды, будучи тренером футбольной команды ЦСКА, не улетел с игроками на игру в Киев, а неожиданно явился домой и застал жену в дуэте уже в постели. После этого Н. Феона долго в артисты не подходил, долго лечился и безвременно почил на Ваганьковском кладбище. С Т. Саниной пришлось развестись, но та разменяла великолепную квартиру Боброва у метро «Сокол»…

Тренировались и жили футболисты (как, впрочем, и многие другие спортсмены ВВС других видов спорта) в Подмосковье в санатории ВВС МВО — «Марфино».

Этот великолепный комплекс В. Сталин отвоевал у правительственных структур для личного состава округа. Дворец и все окружающее его поместье — великолепный парк с вековыми липами, архитектурными ансамблями, беседками для уединений, а самое главное, на мой взгляд, огромный рукотворный пруд с насыпными островами посредине. Пруд был соединен с рекой, через которую были перекинуты два средневековых каменных моста. Когда-то Петр I подарил это имение своей фаворитке графине Паниной.

Во время 1947–1952 гг. это изумительное творение зодчества и русского народа было реставрировано по приказу В. Сталина. Усадьба по его настоянию была передана в ведение авиации Московского округа (ВВС МВО). Была проведена полная и скрупулезная реставрация дворца, фонтанов, эспланады с каменными лестницами, арочных каменных мостов. Одним словом, этот санаторий ВВС МВО стал сказочным уголком для летчиков, специалистов авиации и их семей, всего личного состава округа. Путевки выдавались бесплатно.

Для В. Сталина в отдельном месте на уединенном берегу пруда был построен одноэтажный деревянный, оригинальный, очень уютный, на склоне откоса, выходящего к самой воде (можно было прыгать в воду из окна), домик. Но сам «хозяин» был в этом «гнездышке» лишь однажды. А так предоставлял право там отдыхать своим друзьям, которые этого хотели. Я знаю, что в этом доме отдыхали комдив из Кубинки генерал П. Чупиков, член Военного совета ВВС МВО В. Федоров (со своей любовницей — знаменитой певицей Большого театра Л. Масленниковой), Всеволод Бобров, заместитель командующего и его друг Борис Морозов. Короче говоря, «Марфино» — это был райский уголок, созданный В. Сталиным для личного состава авиации своего округа. Кому когда-либо пришлось там побывать во времена командования округом генерала Сталина, запомнят, по-моему, эти дни навсегда».

(Из воспоминаний В. Полянского, сына порученца генерала В. Сталина.)

«Со стороны они с Капитолиной, наверное, еще выглядели счастливой парой. Молодая женщина в ослепительно белом платье, солнечное небо, синие воды Рицы под стремительным скутером — все это радовало Василия. Он мог часами носиться на скутере, обожал быстрый полет на волнах.

Капитолина научила его кататься на акваплане. Это прообраз водных лыж, где вместо двух лыжин — одна доска. А вместе с ним обучила этому искусству и его друзей маршалов авиации Жигарева и Савицкого, отца будущей космонавтки».

«…видно, были в нем заложены какие-то недобрые гены, если, повзрослев, он стал таким — деспотичным, мстительным, привыкшим жить на широкую ногу, всеми командовать».

«Часто бывали у родителей Валя Серова, с которой мать дружила, и Константин Симонов, Людмила Целиковская и Войтехов, Козловский с Сергеевой, Роман Кармен с известной московской красавицей Ниной Орловой, Каплер, Бернес, Николай Крючков. Плисецкая не пишет в своей книге, как, опаздывая на репетицию, звонила от отца:

— Я не приеду… Звоню с дачи Сталина…»

«Раз прихожу домой — сидят Савицкий и Василий. Выпивши. Спрашиваю: “Шалили без меня?” Василий засмеялся и рассказал, как прямо из театра — в балетном костюме и… папахе! — привезли к ним Плисецкую. Я стала корить Савицкого: “У вас такая милая жена… Человек устал после балета, а вы…”»

«Оставшись наедине со своими мыслями, я предался беспечным размышлениям. “Вот, — подумалось, — танец маленьких лебедей где бы исполнять — на облаках!..” И представил вдруг на миг сцену Большого театра, известную балерину, и тут что-то меня смутило. “Как ведь, однако, долго танцует она… Что и говорить, — рассуждал я про себя, — разные там фуэте, антраша выполняет мастерски. Но среди других «лебедей», юных да расцветающих, положа руку на сердце, слишком ли смотрится?..”

Я летал на всех типах истребителей, летал без скидок на возраст. Но теперь летать мне постоянно мешала та мысль — о сцене. Известная балерина стала чуть ли не моим кровным врагом! Я уже не мог смотреть даже телепередачи с ее участием. А о «сцене» напоминало то одно, то другое.

Раз попалась в руки книга о жизни Льва Толстого в Ясной Поляне. Люблю Толстого. Но читаю письмо Льва Николаевича — и опять о своем…

“…Ты описываешь свою жизнь в жидовском местечке, и, поверишь ли, мне завидно. Ох, как это хорошо в твоих годах посидеть одному с собой, с глазу на глаз, и именно в артиллерийском кружку офицеров, — пишет он брату жены Софьи Андреевны. — Не много, как в полку, и дряни нет, и не один, а с людьми, которых уже так насквозь изучишь и с которыми сблизишься хорошо. А это-то и приятно, и полезно… Я очень счастлив, но когда представляешь себе твою жизнь, то кажется, что самое-то счастье состоит в том, чтоб было 19 лет, ехать верхом мимо взвода артиллерии, закуривать папироску, тыкая в пальник, который подает 4-й № Захарченко какой-нибудь, и думать: «Коли бы только все знали, какой я молодец!..»”

Что говорить, всякое счастье, даже боевое, — удел молодости. Оно любит баловать молодежь. Ведь победа немножко тоже женщина…»

«Василий сбил четыре самолета. В одном бою я лично видел, как он поджег «фоккера». Как-то я его выручил — могли тогда и сбить его. Уже после войны он подарил мне свою фотографию и подписал: «Спасибо за жизнь. За жизнь обязан тебе!» Был Савицкий с нами. Вася сказал Савицкому: “Ему подарю, а тебе нет!”»

«По натуре отец был добрым человеком. Любил дома мастерить, слесарить. Близко знавшие говорили о нем — «золотые руки». Был отличным летчиком, смелым, отчаянным. Участвовал в Сталинградском сражении, в битве за Берлин».

«Василий — чудесной души человек, исключительно одаренный, но разбалованный. Дисциплина, как таковая, для него не существовала».

«Уместно вспомнить, что, когда я начал сниматься в этой картине («Свинарка и пастух». — С.Г.), ко мне заявился «под градусом» мой друг Василий Сталин и начал орать, чтобы я не смел играть эту роль, не позорил мои прежние образы, любимые народом. Грозился даже «сослать в Сибирь». А я ему в ответ пропел: “А я Сибири, Сибири не боюся. Сибирь ведь тоже русская земля”. Утром он звонил, извинялся…»

«Вася был прекрасный муж, хозяин — пока не выпьет…»

«Для меня добрый след в памяти Василий Сталин оставил еще одним событием, когда обнаружилось, что тяжело больна моя четырехлетняя дочь. Ей требовалась срочная ортопедическая операция. Но у нас в стране методики таких операций еще не были хорошо разработаны, специалистов нужного профиля найти было невозможно. Попытки госпитализировать ребенка были неудачны. Об этом стало известно командующему. Он вызвал меня в кабинет, внимательно выслушал, отругал меня (это он тоже умел делать отменно) за то, что я до сих пор не обратился к нему за помощью, повторяя в раздражении: “Людское горе — это и мое горе. Вот разбился на самолете командир полка Шишкин, а я ночи не сплю, все думаю, а можно ли было избежать этой трагедии…”»

«У нас были две собаки. «Барри» — это охотничья, Вася научил ее приносить в зубах с кухни бутылку водки. А на даче жила овчарка по кличке «Бен». Эта собака раньше принадлежала Герингу и попала к Василию от Иосифа Виссарионовича. «Бен» был огромных размеров, любил сидеть на стуле рядом с хозяином и грозно рычал, если ему кто-то не нравился и, по его мнению, мог обидеть Васю.

Я раз разозлилась на одного полковника: с подчиненными хамил, кричал на людей, а перед Василием прямо расстилался. Так вот заметил он вроде нитку на лампасах своего командующего и принялся снимать ее. Я тихонько отпустила «Барри» — она хвать того подхалима за зад и ко мне. А Василий, добрая душа, подарил ему потом на день рождения мой приз —прекрасную «Диану»…»

«После известного воздушного парада, когда Василий хватил лишку и ругался по радио, все командующие собрались у Иосифа Виссарионовича на даче за столом. Сталин приказал приехать и Василию, а он спит. Кое-как подняли, но вместо того, чтобы помочь отойти человеку — дать бы чаю попить, его в машину — и к отцу. Вошел Василий в зал, пошатываясь. Ему подставили стул. Вася сел. “Ты пьяный. Уходи вон!” — распорядился Сталин. “Нет, отец, я не пьяный”, — пытался оправдаться Василий, но Сталин повторил: “Ты пьян. Уходи вон…” Третьего раза повторять не требовалось.

Утром был приказ о снятии с должности командующего ВВС Московского военного округа генерала Сталина…

А наши отношения все осложнялись. Я решила обратиться к Иосифу Виссарионовичу. И вот где-то в начале февраля 1953-го набрала номер по «вертушке», а мне отвечает полковник Старостин:

— По какому вопросу вы к товарищу Сталину?

— По личному, — отвечаю.

— Вы знаете, товарищ Сталин приболел и никого не принимает. Как только самочувствие улучшится, я доложу.

Я отправилась домой, а вскоре звонок — Василию уже доложили.

— Ты зачем хочешь попасть к отцу? Ну, хорошо, жди. Еду!

Поняла — быть беде. Но лучшая оборона — наступление, и как только Василий на порог — я пошла в атаку:

— Отец болен. Врачей нет. Сидят там одни мужики, а вы со Светланой даже не поинтересуетесь его здоровьем! На тебе будет грех, если отец помрет…

Василий оторопел:

— Врешь! Кто ты такая, чтобы звонить отцу?..

А помощь Иосифу Виссарионовичу, действительно, была нужна. Вскоре он умер…

Ну, а я последний раз в дом на Гоголевском бульваре пришла 23 февраля. Увидела гору хрустальных ваз — подарки к празднику — и так стало холодно от того хрусталя… Я собрала чемодан с мамиными вышивками — это было антикварное искусство! Моя мама прекрасно вышивала. Но вот беда, чемодан поставила у дверей, забыла о нем и ушла. Очень жалею до сих пор…»

«В пятидесятые годы в оперативном управлении Генштаба на ключевом посту оказался мой боевой товарищ, генерал, с которым мы «долетели» до Кенигсберга. В начале апреля 1953-го его вызвал министр обороны Булганин и потребовал “убрать Ваську из Москвы”. Мой товарищ возразил, что Сталин учится в академии, но Булганин закричал: “Плевать я хотел на его учебу! Это требование ЦК! Дайте ему в конце концов один из внутренних округов”.

Мой друг резонно возразил, в армии не поймут этой почетной ссылки. И тогда интеллигент Булганин разразился матом и выставил его вон».

«После смерти И.В. Сталина отец каждый день ожидал ареста. И на квартире, и на даче он был в полном одиночестве. Друзья и соратники в одночасье покинули его. С.Аллилуева кривит душой, когда говорит, что отец провел последний месяц в пьянстве и кутежах. Он знал, что в ближайшие дни последует его арест. Видимо, поэтому он и просил меня быть с ним. Однажды, вернувшись из школы, я обнаружила пустую квартиру, отца уже увели, а дома шел обыск».

«Весной пятьдесят третьего меня вызвал начальник тюрьмы. Задал несколько вопросов о здоровье, затем приступил к делу: “Москва дала шифровку. К нам высылают спецэтап из одного заключенного. В жизни не догадаешься, кого. Разжалованного генерала Василия Сталина!” “Не может быть, — говорю. — И что с ним делать? Перевоспитывать?” “В самую точку, — отвечает, — попал. Именно перевоспитывать. Но я их, в Москве, не понимаю. Они что, работать разучились? Есть же сотня проверенных способов. Тогда почему к нам?”

Он жестко проинструктировал, сделав упор на выполнении охраной двух обязательных требований. Ни одна душа не должна знать о его пребывании у нас. Ни одна написанная буква не должна попасть наружу.

Вскоре из «воронка» вывели человека в черной робе. Он, не глядя на тюремное начальство, быстро прошел за разводящим в корпус. Мы же молча разошлись, теряясь в догадках: нет ли тут какого «московского» подвоха?

Василий поразил нас дисциплинированностью, опрятностью. Он был абсолютно замкнут, все время о чем-то размышлял. Начальник постоянно напоминал: “Смотрите за кацо в оба. Наверняка он мысленно прорыл подземный ход до самого Тбилиси”.

Как-то осенью я возвращал его в камеру с прогулки. Он замешкался и сказал комплимент: “Ты не похож на вертухая”. А вскоре во время ночного дежурства я заглянул к нему в камеру через глазок и увидел, что сын Сталина стоит у самой двери.

“Если твои мозги на месте, парень, запомни, что скажу, — прошептал он громко. Я слушал. Любопытство победило страх: — Отца они угробили, — говорил Василий. — Мне обслуга кунцевской дачи рассказывала и ребята из охраны. Со дня убийства я был под «колпаком». Через одного летуна в Московском округе пытался добраться до иностранцев, но тот меня заложил. Я точно знаю: новые вожди, эта титулованная шушера, меня ненавидят. Не простят, что знаю их подноготную, как они друг на друга доносы клепали…”

В этот момент по коридору пошел ночной патруль. Я отскочил от двери. А через сутки меня перебросили на охрану объекта за пределами центральной зоны».

«Мое твердое мнение — Василия убрали по злому умыслу Хрущева. Василий много знал о нем и его окружении, о их недостатках. При борьбе все средства хороши, даже взятые из давней истории, как надо расправляться с неугодными. Позже Хрущеву доложили о критическом состоянии здоровья Василия, и если он умрет в тюрьме, это примет политическую оценку. Поэтому-то Хрущев и принял решение освободить Василия и пригласил на прием. При встрече и беседе Хрущев, кривя душой, положительно отозвался об отце Василия, даже говорил то, что произошла ошибка при аресте Василия. Это Василий рассказал бывшему своему заместителю Е.М. Торбатюку».

«В документах, которые осмелились-таки рассекретить нынешние власти, явный пробел, отсутствие двенадцати страниц, которые, как я думаю, и составлял документ за номером 121 — до сих пор нерассекреченный. В нем разгадка того, почему руденки и шелепины и разные там Хрущевы в «деле В.И. Сталина» развернулись вдруг к лесу задом.

Процитирую, с крохотными оговорками, следующую бумагу от 7 апреля 1961 года (где ты, оттепель? Ау!): “За период пребывания в местах заключения В.И.Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно (посидел бы, генеральская рожа, во Владимирке, у тебя бы и не такое настроение появилось. — Д.Л.), требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное место жительства в гг. Казань или Куйбышев, Сталин В.И. заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет… На предложение о смене фамилии он также категорически отказался…”»

(Д. Лиханов, «Совершенно секретно», № 4, 1994.)

«…Я вернулась из Казани ни с чем. Василий был болен, лежал в постели. Поздно ночью раздался звонок. Женский голос сказал: “Лялечка! (Так звали меня только очень близкие люди.) Я тебя поздравляю!” — “С чем?” — спросила я. “Ну, ты ведь замуж вышла!” — “Кто это говорит?” — “Свои”, — ответила женщина. “Кто свои?” — “Завтра узнаешь!” — сказала она и повесила трубку…

Несколько дней я не появлялась у Василия. Меня терзали самые дурные предчувствия, ничего не могла понять. Через некоторое время Вася позвонил мне на работу и попросил прийти. Сказал, что раньше позвонить не мог, три дня был без сознания. Когда приехала к нему, он по-прежнему лежал в постели, очень худой, бледный, обросший. На его правой ноге была огромная язва.

Я просила его объяснить, что происходит, кто та женщина, но он ничего не ответил. Сказал только, что был без сознания, около него находились врачи… После его смерти я узнала от Анны Сергеевны (Аллилуева. — С.Г.), что когда после заключения в Лефортово он лежал в больнице, к нему приставили няньку — Марию Игнатьевну Нузберг. Привезли ее из Омска, с двумя детьми, дали в Москве квартиру, а муж ее оставался в Сибири. Это и была та самая Нузберг.

Пока мы разговаривали, из поликлиники пришла врач Барышева с медсестрой, сделали Василию укол. Он сказал, что ему колют снотворное. Меня это насторожило. Я потихоньку взяла использованную ампулу, завернула ее, но это заметила медсестра. Резко подскочила ко мне: “Уколетесь!” Выхватила и раздавила прямо на ковре…»

«Я планировала приехать в Казань на день рождения Василия. Думала, остановлюсь в гостинице, привезу чего-нибудь вкусного. Была рада, что он не один. И вдруг звонок: приезжайте хоронить Василия Иосифовича Сталина…

Приехала с Сашей и Надей. Спросила Нузберг, от чего он умер. Говорит, мол, приехали грузины, привезли бочку вина — вот и умер. Было, мол, плохо — сделали укол, потом второй. Крутило, корежило… Но такое бывает при свертывании крови. А токсикоз исправляют не уколами, а промывают желудок. Человек лежал и мучился 12 часов, «скорую помощь» даже не вызвали. Спрашиваю, почему так? Нузберг говорит, что сама медик и сделала ему укол.

Я украдкой осмотрела кухню, заглянула под столы, в мусорное ведро — никакой ампулы не нашла. Спросила, было ли вскрытие и что оно показало. Да, говорит, было. Отравился вином. Тогда я сказала Саше, чтоб подержал дверь — решила сама проверить, было ли вскрытие. Подошла к гробу. Василий был в кителе, распухший. Я стала расстегивать пуговицы, а руки трясутся… Следов вскрытия нет. Вдруг дверь расхлопнулась, врываются два мордоворота, которые за мной по пятам ходили, как только мы приехали в Казань — Сашу отшвырнули, Надю едва с ног не сбили, и я лечу… Д чекисты орут: “Вам не положено! Не имеете права!”

На похоронах народу было мало, собралось несколько зевак с авоськами. Машину подогнали вплотную к выходу из подъезда, быстренько погрузили гроб и покатили на Арское кладбище.

Никаких воинских почестей, положенных боевому генералу, никаких прощальных слов… Вася лежал в гробу под каким-то кухонным тюлем, и мне так хотелось броситься к нему, сорвать ту тряпку, но я сдержалась: “К чему? Кто поймет?..”»

Сыну Сталина было сорок лет и один год.

В 1922 году в Рапалло был подписан советско-германский договор об установлении дипломатических отношений, взаимном отказе от претензий и торгово-экономических связях.

Запасной авиационный полк.

Истребительная авиационная дивизия (ред.).

Доклад Федор Павлович Супрун делал для специалистов НИИ ВВС. Вскоре, по предложению Сталина, майор Ф.П. Супрун стал сотрудником нашей разведки, выполнял ответственные задания. Службу Федор Павлович закончил в армии — начальником кафедры одной из военных академий.

Светлана Аллилуева — сестра Василия.

Лина — дочь К. Васильевой от первого брака, удочеренная В. Сталиным.

Дэда — мама (груз.).