© И. Иванов, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2012

Издательство АЗБУКА®

Идею книги подсказала история, рассказанная моему мужу коллегой. В этого человека ударила молния, когда он плавал в озере с двумя друзьями. Молнию из сюжета я убрала, но взаимоотношения трех человек, оказавшихся на озере, стали стержнем всего повествования. Я писала роман во время творческого отпуска, позволившего мне отключиться от основной работы. Его можно рассматривать как своеобразное (хотя весьма странное) признание в любви городу, где я проработала десять лет. Сразу поясняю: моя книга не о самом городе и не о людях, которых я там встречала. Добавлю также, что мысль написать эту книгу не связана с трагическими событиями, произошедшими в Соединенном Королевстве и за его пределами в невероятно дождливом 2012 году. Как ни печально, но люди тонут везде. Работая над романом, я все отчетливее понимала, какая трагедия обрушивается на семьи, когда их близкие тонут или оказываются жертвами наводнений. Никому не хочу добавлять боли и страданий, но я пишу о реальных, ежедневных происшествиях, влияющих на чьи-то судьбы. Если вы сами тонули или оказывались жертвой наводнений, вам лучше закрыть эту книгу. Что же касается остальных, надеюсь, чтение доставит им удовольствие, а в какие-то моменты у них по спине поползут мурашки.

– Хватит. Пора заканчивать. Всех касается. Мы сделали все, что было в наших силах. Сворачиваемся. Время – семнадцать минут пятого.

Я открываю глаза. Дождевая капля бьет в левый глаз, в самую середину. Закрываю оба глаза, затем приоткрываю снова, чуть-чуть. Дождь продолжается. С серых небес падают нескончаемые водяные бомбочки. Что-то набилось в рот. Похоже, тина и камешки.

Я поворачиваю голову и сплевываю.

В метре от себя замечаю лицо – волосы блестящими змейками прилипли ко лбу, рот, слегка приоткрытые тонкие губы. Из уголка рта вытекает струйка воды. Бледная кожа, запачканная илом. Глаза закрытые, мелкие ресницы, похожие на два кривых заборчика.

Это мое лицо.

Что-то поскрипывает, двигаясь снизу, от ног к талии и дальше, к плечам. Пальцы, в которых зажат бегунок молнии, на мгновение останавливаются, затем до конца застегивают молнию. Спальный мешок. Его положили в спальный мешок, потому что он спит. Но почему застегнули полностью, не оставив щели? Как же ему дышать?

Теперь примутся за меня. Я знаю: обязательно примутся. Но я не сплю. Я проснулся.

– Не закрывайте меня. – Я слышу слова у себя в голове, но губы не шевелятся. – Не закрывайте меня.

Голос рвется из сдавленного горла. Безуспешно.

Кто-то хватает меня за ноги. Еще кто-то – за руки; точнее, за подмышки. Теперь мой черед. Они и меня засунут в такой же мешок и наглухо застегнут молнию. Я пытаюсь сопротивляться, но руки и ноги чудовищно отяжелели. Не могу ими пошевелить. Не могу сдвинуться с места. Не могу ни говорить, ни связно думать.

Я оказываюсь на доске. Меня поднимают и грузят в пикап. Двери закрываются. Его мы оставляем снаружи.

Нет, двери снова распахиваются. Все же заберут и его. Вот, поднимают. Я слышу шаги и сопение. Смотрю туда, куда его должны положить. Если они так и не открыли мешок, я попытаюсь сказать, что они не правы. Если получится, я увижу его лицо, а он сможет дышать.

Но это не он. Какая-то девушка. Смотрит на меня. Косметика на лице размыта. Кажется, моя спутница тает, у нее посиневшие губы, руки покрыты гусиной кожей. Она дрожит. Она все время смотрит на меня, потом пару раз моргает и кричит.

Женщина, утверждающая, что она моя мама, берет такси, и мы едем домой. Она садится по одну сторону, я – по другую, как будто нам очень важен вид из окон. Нас разделяют сорок сантиметров пластикового сиденья. Мы пристегнуты ремнями безопасности.

От ароматов салона щиплет в горле. Жгучая смесь запахов пластика, чистящего средства и блевотины. Под передним зеркалом болтается голубое картонное деревце с надписью «Запах новой машины». Если так благовоняет в новой машине, что ж, остается терпеть.

Едем домой. Я не очень представляю место, в котором живу, но знаю, что не хочу туда. Хочу вернуться в больницу. Медсестра была ко мне добра, чего не скажешь о женщине рядом. На ней яркий спортивный костюм, который ей слишком велик. Похоже, она так много плакала, что слезы лишили ее всех сил. Я смотрю на нее и понимаю: ей рядом со мной так же плохо, как и мне с нею. Она почти не смотрит на меня, ее губы плотно сжаты в тонкую линию. Она совсем не улыбается.

Хочется вернуться. Но надо ли? Должен ли я это сделать – рвануть ручку, распахнуть дверцу, выскочить и убежать? Слишком поздно. Такси поворачивает за угол, набирает скорость. Больница остается позади.

Я в ловушке.

Лбом прижимаюсь к окну. Холодное. Ощущение мне нравится, оно успокаивает. Я утыкаюсь в спасительное автомобильное стекло. Нарочно поворачиваюсь чуть вбок, чтобы нос и подбородок тоже чувствовали прохладу. Еще сильнее. Губы ползут по стеклу, как две улитки. Женщина смотрит на меня воспаленными глазами.

– Что ты делаешь? – спрашивает она. – Карл, прошу тебя, прекрати.

Она тянется и хватает меня за руку. Я сопротивляюсь, а она лупит меня по затылку. Я ударяюсь в обслюнявленное стекло и пачкаю щеку. И сразу же вспоминаю все случаи, когда мать меня била. Они выстраиваются в памяти, словно зеркала в зале. Женщина возвращается на свою половину сиденья. Слезы градом катятся у нее по лицу. Я понимаю: мне говорили правду. Она действительно моя мать. Сводит живот, меня захлестывает поток воспоминаний. Картинки прошлого пляшут перед глазами. Ее волосы, убранные назад. Запах пива. Обжигающее прикосновение руки к моей коже. Громкие голоса. Кричащий мужчина. Визжащая женщина. Хлопающие двери. Лавина неприятных воспоминаний, которую мне не удержать. Но одно я знаю наверняка.

Она – моя мама. Такая, какая есть. Другой у меня нет и не будет. Не знаю, люблю ли я ее или ненавижу, боюсь или жалею.

Я отодвигаюсь от окна и вытираю лицо рукавом.

– Посмотри, как насвинячил! Боже мой, сколько тебе лет? У тебя только что умер брат. Ты можешь проявить хоть каплю уважения?

Сколько мне лет? Я не знаю даже этого.

Она смахивает слезы.

– Пятнадцатилетние парни так себя не ведут.

Я трясу головой, сдерживая рыдания, которые тоже угрожают прорваться. Теперь я слышу голос у себя в голове, повторяющий снова и снова: «Не позволяй ей видеть твои слезы. Если увидит тебя плачущим, она победит. Мальчишки не плачут, Си». Я изо всех сил моргаю, закусываю губу и поворачиваюсь к окну.

Мир за стеклом выглядит таким нормальным. Магазины, дома, машины, люди. Все незнакомое. Мы проезжаем мимо больших домов. Я думаю: может, какой-то из них – наш? Откуда-то приходит ответ: нет. Почему я ничего не помню? Город остался позади, мы проезжаем деревню, вытянувшуюся вдоль дороги. Потом въезжаем в другой город, поменьше первого. Окраина встречает нас большим кирпичным зданием фабрики. Я мрачно поглядываю на закусочные, магазины для неимущих и заколоченные окна в домах центральной улицы. На тротуаре возле газетного киоска – рекламный щит, кто-то повесил на него развернутую газету. На обоих листах – крупные заголовки. Первую половину я разглядеть не успеваю, но вытягиваю шею и читаю заголовок на второй: «ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ: ТРАГЕДИЯ НА ОЗЕРЕ».

Мимо щита ковыляет старуха в шлепанцах и с тележкой в руках.

– Туда, – показывает мама.

Такси сворачивает с центральной улицы вбок. Едем еще минуты три. На каждом шагу магазинчики. Мы въезжаем в большой двор и останавливаемся. Счетчик показывает 12 фунтов 60 пенсов. Мама открывает сумку, достает кошелек, находит там десятифунтовую бумажку, роется в монетах.

– Один, два, – вслух считает она. – Набрала двенадцать тридцать. Эти чертовы монеты так и скользят между пальцами.

Раскрывает кошелек шире, царапает ногтем обшивку, вытаскивает руку и снова бренчит монетами. Я замечаю: на мизинце ее правой руки недостает фаланги. Ни кожи, ни ногтя. Мизинец кончается местом верхнего сгиба. Я знаю: она родилась с нормальным пальцем, но не могу вспомнить, каким образом лишилась фаланги. Однажды кто-то мне рассказывал… да, кто-то рассказывал.

– Сорок два. Сорок четыре.

У матери не хватает денег.

Таксист бесстрастно смотрит на нее в ожидании оплаты. Ему, как и мне, понятно: матери не набрать всю сумму. Он ждет, когда пассажирка в этом признается. В конце концов мама вынуждена сказать:

– Вот. Двенадцать фунтов и сорок семь пенсов. Все, что у меня есть.

Минуту водитель пристально смотрит на мать, потом решает: с него хватит. Чувствуется, ему не терпится нас высадить.

– Давайте столько, сколько есть. – Он протягивает руку.

Я едва успеваю захлопнуть дверцу. Такси трогается. Шины поскрипывают, унося таксиста прочь он несостоятельных пассажиров.

– Теперь эти чертовы ключи куда-то задевались.

Мама снова лезет в сумку. Мы стоим у бетонных ступенек.

– Поднимайся, – бросает она мне. – Я догоню.

Я смотрю на небольшую лесенку, что ведет к проходу. В памяти вспыхивает картина: парень, похожий на меня, стремительно сбегает по ступенькам и перепрыгивает через стену. А на моем месте стоит девушка с длинными темными волосами. Я снова и снова прокручиваю в мозгу эту сцену. Вижу, как парень, словно Бэтмен, перелетает через стену. Вижу улыбку на губах девушки. Она пытается скрыть восхищение, хотя и без ума от его ловкости. Парень. Девушка. Я их знаю, но не могу вспомнить имен. Должно быть, он мой брат. Кто же еще?

Картины памяти похожи на паутину, растянувшуюся между ступеньками. Я не хочу рвать их тонкие нити. Не хочу, чтобы они исчезли. Я хочу стоять здесь и ждать, пока увиденное не обретет смысл. Я его почувствую. Обязательно почувствую. Оно здесь, как слово, которое вертится на языке. Если просто стоять и смотреть…

Ко мне, тяжело ступая, подходит мама.

– Нашла, – сообщает она. – Идем. Мне надо выпить.

Я продолжаю таращиться на ступени, но теперь по ним поднимается мама, и вся магия нарушается. У нее худой, отвислый зад. Кромка брючин шуршит, задевая пол. Дойдя до верхней ступеньки, мама поворачивается.

– Карл, поднимайся.

Каждое слово сопровождается встряхиванием головы. Потом мама просто стоит и смотрит на меня. Ждет.

– Карл!

Я не двигаюсь.

– В чем дело? Идем в дом. Выпьем и хоть немного забудем этот чертов день.

Я нехотя поднимаюсь по ступенькам, подхожу к ней. Мама перебирает ключи и смотрит на них, а не на меня. Я рядом, но она словно не замечает.

– Мам, – тихо говорю я.

Она не поднимает головы. Всклокоченные крашеные волосы падают на щеки. Что-то капает ей на пальцы. Потом опять. Из ее горла раздается сдавленный звук. Боже, она опять плачет. Я пытаюсь что-то сказать, успокоить.

– Мама, ты не плачь. Все нормально.

Почему-то было легче, когда она кричала на меня. Сейчас еще хуже. Гораздо хуже.

Я не слишком высок, но все-таки выше ее. И мог обнять ее за плечи, но думаю только о том, как она ударила меня в такси.

Мамины слезы уже льются на бетонные плиты. Она стоит, маленькая и одинокая, перебирает ключи и плачет. Это ужасно, жутко. Я должен что-то сделать.

Подхожу ближе, поднимаю руку. Ладонь застывает в воздухе, в нескольких дюймах от нее, потом я осторожно кладу ее маме на спину и обнимаю за плечо. Поначалу мама ничего не замечает, отчего я чувствую себя дураком и растяпой. И уже готов убрать руку, но в этот момент мама наклоняет ко мне голову. Всего чуть-чуть. Ее макушка касается моего подбородка. Я не знаю, как быть дальше. Снимаю руку с ее плеча и ободряюще похлопываю по спине.

Она выпрямляется, громко шмыгает носом.

– Сам… открой, – просит она.

Слезы мешают говорить, я едва понимаю ее слова. Мама подает мне ключи, мокрые от слез. Я вытираю связку о свою футболку и иду по проходу. У каждого дома есть огороженный забором пятачок земли; нечто вроде индивидуального дворика. Во дворе первого дома хозяева поставили две кроличьи клетки. Вокруг разбросаны яркие пластмассовые игрушки. Там же валяется опрокинутый трехколесный велосипед. В следующем дворике – лишь мусорный бак. В соседнем – мусором заполнен и бак, и пространство вокруг него. Замечаю пару разбитых бутылок, алюминиевые банки. Сюда же втиснуты два пластмассовых стула; у одного – кособокие ножки. (Когда-то стулья были белые.) Рядом хозяева ухитрились втиснуть старое кресло с распоротой обшивкой. Здесь же множество цветов в пластмассовых банках и ведерках. Целая оранжерея у входной двери, благодаря ей я и понимаю: это наш дом.

Цветы принесли в память о моем утонувшем брате. Я без конца слышал рассказы о трагедии, но для меня она просто печальная история. Несчастный случай, случившийся с кем-то другим. Я все забыл. Мне говорили, что память восстановится, но, когда не помнишь, где живешь, в эти обещания трудно верить.

Останавливаюсь у калитки. Мама – тоже. Мы смотрим на дворик и цветы.

– Я и не знала, что у него так много друзей, – слабым голосом произносит она.

Я толкаю калитку и пробираюсь к двери, стараясь не наступить на цветы. К некоторым ведеркам прикреплены карточки с посланиями, написанными от руки.

– Не задень их, – предостерегает мама.

Она идет следом и собирает банки.

Я вставляю ключ в замок входной двери. Меня трясет. Открыв дверь, пропускаю маму вперед. У нее все руки заняты цветами. Я возвращаюсь за оставшимися, вношу их в прихожую. Воздух внутри дома спертый: дух въевшегося табачного дыма и пива. Иду за мамой на кухню. Там все серое: столы, шкафы. Маленький обеденный стол вплотную придвинут к стене.

Мама опускает цветы на пол и поворачивается к холодильнику. Открывает дверцу. Мне издали видно, что внутри: две упаковки пива по шесть банок в каждой, полпинты молока, бутылка кетчупа и бутылка коричневого соуса.

Мама достает банку пива, быстро вскрывает, запрокидывает голову и вливает в себя содержимое. Ее горло пульсирует. Она жадно глотает пиво, пока не опустошает банку до дна. Потом достает другую.

– Хочешь? – протягивает банку мне.

– Сейчас возьму, – отвечаю я.

Мне уже тошно от возвращения в эту трущобу. Я ставлю цветы на стол и беру банку. Открываю, делаю глоток. Во рту горько, а в голове вспыхивает новый эпизод.

Я валяюсь на траве. У ног плещется вода. Рядом несколько парней, и один похож на меня. Мы выпиваем, по-глупому подражая взрослым. Футболки сняли, подставив тела солнцу. Оно приятно согревает мне лицо и плечи. Я лежу, упираясь локтями в колкую траву. Парень глубоко затягивается сигаретой и выпускает дым в сторону озера.

В горле встает комок. Кажется, меня сейчас вытошнит. Я с усилием глотаю, проталкивая пиво внутрь. Мама присосалась ко второй банке так, будто это не пиво, а лекарство, от которого зависит ее жизнь. Допив, отодвигает пустую банку в сторону. Дверца холодильника по-прежнему открыта. Мама тянется за третьей порцией.

– Возьми мою, – предлагаю я.

Зачем открывать новую, когда моя почти полная?

– Нет, она твоя. Пей сам.

И достает третью банку, которую ждет судьба двух первых. Можно подумать, мама соревнуется с кем-то на скорость. Я держу банку в руке, но больше не пью, наблюдаю за матерью.

– Мам…

Я хочу ее остановить, рассказать о солнце и воде. Хочу спросить о парне. Он был удачлив. Такие если падают, то встают на ноги. Удачливость кошки. Говорят, кошка всегда приземляется на лапы.

Мой брат.

Роб.

– Чего тебе? – спрашивает мама.

– Мы можем… можем просто поговорить?

Она бросает на меня быстрый взгляд и тут же отворачивается. Словно животное, загнанное в угол. Кажется, само предложение поговорить ее пугает.

– Карл, я устала. Это был сущий ад… Дай мне спокойно пива попить. Мы потом поговорим. Обещаю.

– Но…

– Не начинай, Карл. Мне надо прийти в себя, – раздражается она.

Чувствуется, она на грани. Только бы снова не заплакала. Я отступаю, пропускаю маму в гостиную. Там она садится на диван с банкой пива в руке. Остальные на полу, поставлены так, чтобы дотянуться. Я стою в дверном проеме. Мама на меня не смотрит и не пытается со мной заговорить.

– Мам, – окликаю ее я.

Прошло несколько минут. Сейчас она напьется и заснет, а я представления не имею, где моя спальня.

Мама удивленно поворачивается. Похоже, она забыла обо мне.

– Что?

– Где я сплю?

Она поднимает на меня взгляд, пытаясь вникнуть в смысл вопроса.

– В своей комнате.

В ее интонациях отчетливо звучит: «Какой же ты идиот».

Тема закрыта. Дальше спрашивать бесполезно. Мама отворачивается, утыкается в экран невключенного телевизора. Мне становится тяжело в ее присутствии. Куда пойти? Очевидно, что на первом этаже спален нет. Бреду на второй и где-то посередине лестницы останавливаюсь. Казалось бы, чего проще: поднялся и открыл дверь своей комнаты. Только не мне. Я медленно переставляю ноги.

Я будто проник в чужой дом и теперь пытаюсь разобраться, что к чему.

Поднимаю голову: передо мной три двери. Я замираю на месте. В одной двери почему-то три большие дырки. Интересно, откуда они? Слышатся звуки ударов. Дырки пробил Роб.

Одна, вторая, третья. Кулак Роба яростно обрушивается на дверь. Затем он стремительно поворачивается и тем же кулаком бьет меня по лицу.

Я сажусь на пол. Отхлебываю пива.

На что же он тогда так рассердился?

Еще глоток и еще. Я наедине с пивом, лестницей и темнотой. Сижу пью, пока не опустошаю всю банку. Пиво тяжело булькает в животе, но хмель делает свое дело. Я немного расслабляюсь. Как и мама, чувствую усталость. Сейчас бы прилечь. Вперед, Карл. Я ставлю пустую банку на ступеньку, встаю и прохожу оставшийся путь до второго этажа, упираясь руками в стены. Поверхность шершавая, она меня успокаивает. Сколько раз я вот так ходил, ощущая ладонями шершавость стен? Может, всегда так делаю, когда поднимаюсь?

Иду по коридору. Дверь первой комнаты открыта. Внутри двуспальная кровать. На полу валяется женская одежда. На комоде полным-полно бутылочек, баночек и тюбиков с косметикой. За крайней дверью ванная. Я останавливаюсь перед средней. Сжимаю пальцы в кулак и запихиваю его в верхнюю дырку. Вокруг остается пространство. Его кулаки были больше моих. Кулаки старшего брата.

Я толкаю дверь и вхожу в комнату.

В нос бьет запах затхлости. Не знаю, чем здесь пахнет, но вонь пробуждает во мне новые чувства. Всплывают смутные воспоминания о разных событиях. На полу, в метре друг от друга, лежат два матраса. Вещей в комнате немного. Одежда. Журналы. Пустые банки. В углу пара удочек.

Два матраса. Ни подушек, ни одеял, как было в больнице. Только спальные мешки: оранжевый и зеленый. Зеленый – мой. Откуда я это знаю? Сажусь поверх мешка. Потом за неимением других занятий залезаю внутрь, в одежде и обуви. Обеими руками застегиваю нейлоновые кромки, оставляя лишь щель для носа и глаз. Лежу на боку, смотрю на матрас Роба и на его смятый оранжевый спальный мешок.

Теперь я слышу звук застегиваемой молнии. Она прячет от меня брата. Пару секунд назад я видел лицо, покрытое озерной тиной, а теперь наблюдаю только черную поверхность пластикового мешка. Роб внутри.

Я закрываю глаза и оказываюсь под водой.

Передо мной сплетение рук и ног, они отчаянно молотят по воде. Вода набивается мне в легкие, те начинают болеть. Боль усиливается, становится нестерпимой. Я не могу дышать. Воздуха! Мне нужен…

Открываю глаза. Я один в грязной, сумрачной комнате. Я тяжело дышу. Такое ощущение, что воздух здесь несвежий. Второсортный. От него кислый привкус во рту. Я вспоминаю больничную палату: светлую, белую, чистую. Там пахло антисептиками. Я засовываю нос внутрь спального мешка и вдыхаю. Ловлю запах застарелого пота. Он мне противен, но одновременно придает уверенность. Это мой запах. Мой спальный мешок. Вот так я пахну.

Но кто я? И кем был мой брат? Любил ли я его? А он меня? Судя по воспоминаниям на лестнице, нет.

Я думаю о том, что мне говорили. «Твой брат мертв. Произошел несчастный случай. Он утонул». Почему я ничего не чувствую? Должно быть, я чудовище, если мне даже не грустно.

Лежу. Уже стемнело, но свет из коридора струится в открытую дверь комнаты. Я смотрю и слушаю, пытаясь впитать в себя все. Это место. Родной дом. В родном доме тихо. Снизу не доносится ни звука. Зато слышен включенный телевизор соседей. По улице идут люди, проезжают машины, хлопают двери. Над матрасом Роба на потолке темнеет прямоугольник. Стены испещрены надписями.

Мне кажется, я прилетел с другой планеты. Точнее, меня забросили в чужую жизнь и оставили ее продолжать. Хочу вернуться в больницу. Эта комната совсем не моя. Женщина внизу не моя мать. Утонувший парень не мой брат. Произошла ошибка. Ужасная, чудовищная ошибка.

Меня трясет. Я боюсь. Мне с этим не справиться. Я не хочу здесь оставаться.

Потом я снова вдыхаю запах – запах человека, спавшего в этом мешке ночь за ночью. Он говорит, что я ошибаюсь. Это мой дом. Мой мир, из которого мне не убежать.

Я обхватываю себя за плечи, сворачиваюсь калачиком, но расслабиться не могу. Инстинктивно высовываю из мешка руку, сую ее под матрас. Пальцы натыкаются на что-то плоское и твердое. Я вытаскиваю предмет из-под матраса. Слабого света из коридора хватает, чтобы разглядеть книгу в твердом переплете. Заглавие на обложке крупное: белые буквы на черном фоне. «О мышах и людях». Я ложусь на бок, открываю книгу на первой странице. При таком скудном свете не почитаешь, но мне и не надо видеть строчки. Словно из тумана, затопившего память, выплывают слова: «В нескольких милях к югу от Соледада река Салинас подступает вплотную к горам. Вода здесь глубокая, зеленая и теплая, потому что река эта долго текла по желтым пескам, поблескивая на солнце, прежде чем образовать небольшую заводь»[1].

– Си, да выключи ты этот долбаный свет.

– Я читаю.

– Ты уже шестьсот раз читал эту книгу.

– И что?

– А то! Погаси свет! Я жутко хочу спать.

Я прижимаю книгу к груди и, не вылезая из мешка, извиваюсь по полу, пока моя голова не касается оранжевого мешка Роба. Принюхиваюсь. Воняет. Как и мой. Но все же по-другому. Снова закрываю глаза и слышу дыхание брата.

– Си, пожелай мне спокойной ночи, – заявляет он.

Так он всегда делает перед сном. Делал. Так он всегда делал перед сном.

Требовал, чтобы я первым желал ему спокойной ночи, и я говорил:

– Спокойной ночи, Роб.

– Спокойной ночи, Си, – отвечал он.

Каждую ночь.

– Спокойной ночи, Роб, – произношу я, не открывая глаз.

Я устроился в промежутке между нашими матрасами. Моя голова на его матрасе.

Он дышит медленно и ровно. Постепенно и мое дыхание успокаивается. Книга падает на пол. Я отключаюсь и медленно погружаюсь в сон.

Просыпаюсь. Вокруг темно и тихо. Где я? Который час? Вопросы без ответов. Потом медленно возвращаются обрывки памяти.

Меня зовут Карл Адамс.

Мне пятнадцать лет.

У меня умер брат.

Последняя мысль грохочет в голове. Роб мертв. Мертв! Умом я понимаю: это огромное горе, но в душе никакого отклика, его смерть для меня – только слова. Всего-навсего слова.

Я помню, как засыпал в этой комнате, слушая его дыхание, его голос. Сейчас не слышу ничего. Тишина снаружи. Даже телик не орет. Только капает вода из подтекающего крана. Звук совсем слабый, но в доме так тихо, что я отчетливо слышу шлепанье капель. Плип, плип, плип. Как шаги секундной стрелки на часах.

Верх спального мешка намок от слюней. Со мной во сне такое бывает. Я отодвигаюсь, сажусь и тыльной стороной ладони вытираю рот. Голова болит, а в горле пересохло. Не без труда вылезаю из спального мешка и бреду в коридор. Там по-прежнему горит свет. Иду в ванную, откуда слышится звук падающих капель.

Капает из крана холодной воды умывальника. Я открываю кран на полную, наклоняюсь, набираю в ладони воды и брызгаю в лицо.

Крик парня. Потом – девушки. Вода у меня на лице, в глазах и ушах. Бешено колотится сердце. Я совсем близко от них. Настолько близко, что вижу их руки и ноги, молотящие по воде. У парня от напряжения стиснуты зубы. Лицо девушки искажено ужасом.

Я отскакиваю от раковины и впотьмах ищу полотенце. Рука натыкается на шнурок выключателя. Дергаю за него, вспыхивает свет. Хватаю с пола полотенце, лихорадочно вытираюсь, после чего осматриваюсь. Я один. Ванная комната невелика: раковина, унитаз. Напротив за пластиковой занавеской собственно ванна с душем. Между плитками чернеет плесень. На потолке – она же. Сердце все еще колотится.

Я был на озере. Был там, когда мой брат утонул.

Я стараюсь глубоко дышать, втягивая холодный, влажный воздух, в надежде успокоиться.

Вода вовсю хлещет из крана. Струя ударяется в раковину, уходит вниз и булькает в канализационной трубе. Я не хочу, чтобы вода попадала мне на лицо и в глаза, но горло пересохло до невозможности. Закручиваю кран, превращая поток в струйку. Снова наклоняюсь, осторожно просовываю голову так, чтобы ловить воду ртом.

Вода холодная и чистая. Я гоняю ее во рту: между зубами, между деснами, по внутренней поверхности впалых щек, после чего выплевываю. Снова набираю полный рот воды и теперь проглатываю. Затем еще. Однако прохлада и свежесть почему-то не приходят. Я отчаянно хочу пить. Но чем больше пью, тем сильнее жажда. Я делаю струю побольше и глотаю, глотаю, глотаю воду. Вода выливается изо рта, брызги летят на щеки и подбородок.

«Си».

Кто-то произносит мое имя. Не выкрикивает. Звук абсолютно не похож на громкий плеск воды. Но имя прозвучало совсем рядом. Я выпрямляюсь, закрываю кран и оглядываюсь. Никого. Поочередно засовываю конец полотенца в каждое ухо, чтобы вытереть попавшую воду.

Такое ощущение, будто… нет, невозможно. Но слышал же я его голос вчера, когда засыпал. «Когда засыпал» – это важно. Если медленно проваливаешься в сон, границы реальности и грез стираются. Ты еще и бодрствуешь, но наполовину уже спишь. Однако сейчас я не сплю. Холодная вода прогнала дремоту.

Кто-то затеял со мной дурацкую игру.

Я подхожу к ванне и отдергиваю занавеску. Пусто. Во всей комнате пусто. Но кто-то здесь был… Я кого-то слышал.

Выхожу в коридор. Останавливаюсь. Прислушиваюсь. Тихо. Где-то вдали воет сирена. Звук быстро гаснет, исчезает. Я иду в мамину комнату.

Осторожно захожу внутрь. Здесь не так темно, как в моей. Шторы не задернуты, и желтый уличный фонарь освещает узор обоев. Кровать пуста. На полу по-прежнему валяется мамина одежда и грязные тарелки.

Я знаю: мамы здесь нет, но на всякий случай окликаю ее. Никакого ответа.

Поворачиваюсь и возвращаюсь к себе. В нашу с Робом комнату с пробитой дверью. От мысли о ней меня слегка мутит. Что, если там кто-то прячется, поджидает меня? Но свет из коридора подсказывает: никого. Только два матраса с измятыми спальными мешками.

Зажигаю свет – обыкновенную лампочку, свисающую с потолка. Свет кажется нестерпимо ярким, а комната – меньше и угрюмее, чем прежде. Смотрю на часы. Десять минут четвертого. Должно быть, раннее утро. Иду к окну, раздвигаю шторы. Наши дома на ярус выше улицы с закрытыми магазинами, автостоянкой, освещенной уличными фонарями, и полосой травы, за которой начинаются другие ярусы домов. И ни души. Я ставлю локти на подоконник, упираю подбородок в ладони и смотрю на пустую улицу. Вроде не делаю ничего особенного, но все же становится спокойней. Похоже, я не раз вот так смотрел из окна.

Постояв немного, открываю верхнюю фрамугу окна. В металлической рукоятке проделаны отверстия. Просунув шпенек в одно из них, фиксирую рукоятку. Еще темно. Из приоткрытого окна струится свежий воздух и негромкие звуки спящего городишки. Они сливаются в общий, неразличимый фон.

Больше мне не заснуть. Как говорят, ни в одном глазу.

Я разглядываю пол и разбросанные вещи: футболки, носки, трусы. Границы нет, а потому неизвестно, какие шмотки мои, а какие – брата. Правильнее сказать, какие принадлежали ему. И еще не разберешь, где тут чистое и где грязное. Скорее всего, чистого вообще нет.

Тут же пустые коробки из-под еды, банки из-под кока-колы и конфетные обертки. Своеобразный суп. Я решаю упорядочить хаос. Носки складываю в одну кучу, футболки – в другую. Банки выстраиваю в ряд, как солдатиков. Зачем я это делаю? Наверное, чтобы хоть чем-то себя занять. Вскоре на полу проступают участки, застеленные ковром. Не знаю, какого цвета он был раньше. Сейчас ковер в основном серый с коричневыми пятнышками.

Настоящий мусор я складываю в старый полиэтиленовый пакет: целлофановые обертки, бумажки, куски жевательной резинки, которые удалось отколупнуть. И вот уже половина пространства между матрасами очищена. Я поднимаю клочок бумажки. Похоже, журнальная картинка, порванная. Мне уже попадались ее клочки, и я все сложил в мешок. Присмотревшись, понимаю: это не обрывки журнальной страницы. Бумага толще и с одной стороны белая. Да это же разорванная фотография! Переворачиваю клочок и вижу половину рта, подбородок и тень в верхней части шеи.

Лезу в мешок, выуживаю еще пару кусочков. Раскладываю их на полу, двигаю, пытаюсь совместить. Два совпадают. Теперь, кроме рта, появился глаз и половина носа. Лицо девушки. Где-то я ее уже видел…

Ищу другие куски снимка. Вытряхиваю все из мешка, но ни одного не нахожу. Оставляю мусор валяться грудой и бросаюсь на поиски обрывков фотографии. Каждую тряпку осматриваю, выворачиваю наизнанку, трясу. И новые обрывки обнаруживаются, словно трофеи. Часть загадки, которую мне нужно разгадать. Вот еще два обрывка. Серебряная цепочка на шее, верх футболки. В правом ухе девушки – две маленькие сережки; одна над другой. Не хватает левой стороны. Продолжаю поиски.

Обрывки разбросаны по всей комнате. Мне удается найти почти все. Не хватает двух, но они, я так думаю, были крайними частями. Обойдусь и без них. Достаточно скоро я складываю все куски, собрав пазл. Награда – лицо девушки, очень красивой. Длинные темные волосы с пробором посередине. Пряди закинуты за уши. Кожа гладкая; в отличие от моей – никаких прыщей. И потрясающие глаза. Темно-карие. От света лампочки они словно оживают. От них невозможно оторваться. Девушка надула губки и растянула щеки, глядя в объектив. Думаю, снимок она делала сама, держа аппарат на вытянутой руке.

На фото есть и надпись, в самом низу. Часть ее пришлась на отсутствующий обрывок, поэтому я вижу лишь: «Целую. Н…»

Целую.

Снимок находился в нашей общей с Робом комнате. Так кого она целовала?

Оглядываю комнату. Думаю о том, что мне известно о моей жизни. Вспоминаю, как вернулся сюда вчера. Кухню, где мама залпом пила пиво, а оно булькало у нее в горле. Потом возвращаюсь к собранному снимку и снова смотрю в глаза девушки. Очень хочется, чтобы слово «целую» адресовалось мне.

Но это невозможно. При нашей последней встрече девушка со снимка на меня накричала.

Я видел ее в машине «скорой помощи».

Девушка на фотографии. Девушка в машине «скорой помощи». Я должен узнать, кто она. Мне нужно с ней поговорить. Мама бы подсказала, но мамы в комнате нет. Оставляю собранный из кусков снимок на полу и выхожу на лестницу. Успеваю спуститься на одну ступеньку, как снова слышу звук капающего крана.

Плип, плип, плип.

Я ведь плотно его закрутил. Наверное, прокладка стерлась, или как называется эта штука?

Поворачиваюсь и иду в ванную. Так и есть: опять кран холодной воды в раковине. Заворачиваю его, насколько хватает сил. Почему-то у меня дрожат плечи. По спине бегают мурашки. В коридоре хлопает дверь. У меня замирает сердце. Осторожно выбираюсь в коридор. Это моя дверь. Дверь моей комнаты.

Сердце снова колотится. Гулко. Учащенно. На шее дрожит жилка. Пульс. Глубоко дышу, пытаясь успокоиться, затем на цыпочках подхожу к двери, берусь за ручку и медленно, осторожно ее поворачиваю. Открываю дверь, заглядываю в комнату, вхожу и не без тревоги проверяю пространство между дверью и стеной. Разумеется, в комнате пусто. Единственное отличие: снимка, собранного по кусочкам, на ковре больше нет. Точнее, нет на одном месте. Обрывки вновь разбросаны по комнате. Несколько штук валяются на моем спальном мешке, примерно столько же – на мешке Роба. Такое ощущение, что кто-то поднял их и подбросил к потолку. Странно.

Подхожу к окну, высовываю руку. Ни дуновения. Закрываю фрамугу и снова подбираю обрывки фотографии. Будь у нас прозрачный скотч, их можно было бы склеить. Собрав кусочки, иду вниз, на поиски мамы и липкой ленты.

В гостиной горит свет. Мама лежит на диване. Звук хлопнувшей двери ее не разбудил. Отключилась. Рука с покалеченным пальцем свисает с дивана, указывая на пустую банку, уроненную мамой. Мама крепко спит.

Зрелище спящей матери пробуждает во мне очередное воспоминание.

– Отец сделал вот так.

Лезвие ножа Роба впивается мне в кожу, в ложбинку, отделяющую верхнюю фалангу мизинца. У брата холодные, жесткие глаза. Одно неосторожное слово, и он оттяпает мне часть пальца.

– Хорошо, я тебе верю.

– Но отец все проделал очень быстро. Прижал ее руку, взмахнул ножом и…

Я вздрагиваю, вспоминая, как Роб прижал мою руку. Меня снова передергивает от мысли, что маме пришлось пережить ужас на самом деле. Такое с годами не забывается. Воспоминания, впитавшиеся в стены, ядовиты, как воздух. Неудивительно, что мама поливает их пивом.

Останавливаюсь в дверях, совершенно не представляя, чем займусь теперь. Мне не хочется шебаршиться в гостиной, разыскивая ленту-скотч. Не хочется мешать маме спать.

На телевизоре стоят семейные фотографии. Я на цыпочках прохожу мимо мамы и внимательно рассматриваю снимки. Три портрета в картонных рамках. На каждом – двое мальчишек. Краткий фоторассказ о том, как мы с братом росли. Три моментальных снимка. Три этапа жизни. Малыши, маленькие мальчики, подростки.

Помести нас в толпу из тысячи и даже миллиона человек, вы бы сразу заметили, что мы – братья. Одинаковые неопрятные волосы, одинаковые щелочки серо-синих глаз, чуть косящих с внешней стороны, одинаковые скулы. Братья, но не близнецы. Роб старше. Это заметно на каждом снимке. Он дерзок и самонадеян, чего не скажешь обо мне. Его голова слегка запрокинута, и в аппарат он смотрит сверху вниз. Совсем немного, но достаточно, чтобы заявить: «Да, я – Роб. И что дальше?» Я же на всех снимках смотрю не в объектив, а чуть в сторону.

Вспоминаю о зажатых в ладони обрывках фотографии той девушки. Если добавить ее к нашим снимкам, с кем бы она встала рядом? С Робом? Со мной? Посередине? Или впереди? Какое положение подошло бы ей лучше всего?

За мной храпит мама. Поворачиваюсь к ней. Она меняет позу, ложится на спину, но вскоре снова открывает рот и оглашает гостиную храпом, от которого дрожат стекла в окнах.

Она крепко спит. У меня никакого намека на сон. Мне не хочется стоять и слушать ее храп, но и подниматься к себе желания не имею. Хватит с меня капающих кранов, хлопающих дверей и пугающего присутствия тех, кого здесь нет и быть не может.

Обрывки фотографии запихиваю в карман джинсов и иду к входной двери. В прихожей сдергиваю с крючка куртку. Это моя или его? Неважно. Надеваю куртку. Потом, словно что-то припомнив, беру вторую, возвращаюсь на цыпочках в гостиную и накрываю маму. Потихоньку выхожу обратно в прихожую, осторожно отодвигаю задвижку и открываю дверь.

Во двор опять принесли цветы. Выйдя из дому, я тут же натыкаюсь на них. Они стоят на коврике, мешая проходу. Несу их в прихожую и оставляю там. Выхожу, плотно закрыв за собой дверь.

Это море цветов… Должно быть, Роба любили. Иначе зачем тащить цветы? Должно быть, его любили. Или же цветы несут маме… проявление сочувствия к женщине, потерявшей сына? Я по-прежнему не чувствую горечи утраты. Мысли крутятся вокруг дырок в двери, следов кулака Роба. Я вспоминаю его холодный взгляд, лезвие ножа, впившееся в мой палец. Или вся его злоба и ненависть ограничивались стенами нашего дома, предназначаясь нам с мамой?

Я миную двор, сворачиваю в бетонный проход, останавливаюсь, смотрю вниз. На гаражи и другие такие же домишки. Вокруг меня тихий, спокойный, желто-оранжевый мир. Воздух слегка пахнет шоколадом. Наверняка сегодня кондитерская фабрика работает в ночную смену. Задираю голову к небу. За пятнами света от уличных фонарей пытаюсь увидеть звезды, но не нахожу ни одной.

Вот и лестница. На несколько секунд я замираю, потом стремительно несусь вниз, перепрыгивая через ступеньки. Не закончив спуск, наклоняюсь в сторону и хватаюсь за бетонную стенку. Подпрыгиваю и перемахиваю через стену. Полет недолгий, всего два метра. Я приземляюсь не на ноги, а шмякаюсь на колени. Ладони шумно ударяются об асфальт. Несколько секунд сижу скрюченный, проверяя, не покалечился ли. Встаю, болит левая лодыжка и левое колено. Должно быть, ногу подвернул.

Оглядываюсь в надежде, что моего позорного приземления никто не видел. Похоже, обошлось без зрителей. Вытираю ладони о брючины. Джинсы не вчера куплены, но после моих рук они становятся еще грязнее. Бррр!

Смотрю на лестницу. Как же у Роба так ловко получалось? Вновь возникает картина из прошлого.

Он перемахивает через стенку, приземляется с кошачьей легкостью и принимается пританцовывать вокруг девушки.

– Привет, Нейша, – произносит он. – Как дела?

Затем берет ее за руку и тянет к себе. Она смеется. Длинные волосы мелькают в воздухе, а они с Робом кружатся по автостоянке, подчиняясь музыке, что звучит у них внутри. Музыку, под которую они танцуют, я не слышу.

Нейша.

Девушку зовут Нейша.

Заворачиваю за угол и иду на автостоянку. Возможно, она пробудит во мне новые воспоминания. Они никуда не делись. По-прежнему живут внутри меня. Врач мне говорил: «Это похоже на ящики в столе или в комоде, которые тебе не открыть. Ты дергаешь все сильнее, а они не подчиняются. Не надо дергать. Через какое-то время они сами отопрутся». Врач оказался прав. Дома я совершенно не помнил имя девушки. И вдруг оно всплыло в памяти.

Местность вокруг меня выглядит незнакомой, но я решил немного прогуляться и вернуться тем же путем.

Впереди что-то вроде луга, поросшего травой. Место отдыха. Освещена только дорожка, проложенная через луг. Трава, что попадает в круги света, ярко блестит. Чуть в стороне зелень уже темная. Из сумрака, словно призраки, возникают столбики ворот. Детская игровая площадка, окруженная невысокой металлической изгородью. Сейчас там пусто. Воздух густой. Влажный, но не настолько, чтобы заклубиться туманом. Однако и сухим его не назовешь. Я догадываюсь, почему не видно звезд. Небо накрыто низкими густыми облаками.

Поднимаю воротник куртки, прячу руки в карманы и сутулю плечи, стараясь защититься от холодного и влажного воздуха. Дохожу до края луга. Дорожка не кончается, но дальше бежит между металлическими заборами садиков на задворках домов. Фонарей нет. Я не вижу собственных ступней, но продолжаю идти, доверяя ногам. Они обязательно меня куда-то приведут, и там будет светлее. Не может же путь вести в никуда.

Довольно скоро дорожка выводит меня в район небольших аккуратных квадратных бунгало. У дверей пандусы. Рядом цветочные клумбы. Этот кусочек города кажется искусственным, будто его собрали из конструктора «Лего» или похожего набора.

Квартал бунгало упирается в центральную улицу. Я вспоминаю: вчера мы проезжали его на такси. В три тридцать утра он выглядит совершенно иначе. У половины магазинов глаза витрин закрыты металлическими ставнями, а снизу еще и заперты на замок. Урны переполнены обертками, бутылками, рекламными листовками и старыми газетами. К кроссовке прилипает комок мокрой бумаги. Я отбрасываю его и замечаю валяющуюся поблизости газету.

Местную, с моей фотографией на первой странице.

Они взяли снимок, где Роб смотрит сверху вниз, я чуть отворачиваюсь от объектива. Рядом фото Нейши, но другое, из школьного альбома. Волосы аккуратно зачесаны. Никаких сережек. Белая рубашка, галстук бордового цвета и кардиган.

Я сажусь на корточки и читаю статью, держа газету под светом фонаря.

Мне снятся беспокойные сны. Даже не знаю, сплю я или бодрствую, что реально, а что нет. Сны обо мне, о Робе и Нейше. Я вижу ее то одетой, то раздетой. Когда окончательно просыпаюсь, меня сразу же ударяет мысль: «Мой брат мертв. Роб мертв».

Я лежу в нашей комнате, на своем спальном мешке, а Роб мертв. Теперь слова начинают приобретать смысл. Он был мертв вчера. Он мертв сегодня. Это что же, так будет всегда? Изо дня в день? Каждое утро эта мысль станет бить меня, как кувалдой? И так до конца жизни?

В комнате светло. Я высовываю руку из потного, липкого спального мешка, шарю по полу, нахожу часы. Они показывают десять минут четвертого. Я трясу головой и смотрю снова. С часами все в порядке. Секундная стрелка движется по циферблату. Я проспал все утро и часть дня.

Вылезаю из спального мешка, даже не подумав его расправить. Полоса окна между шторами запотела, скрыв от меня внешний мир. Тащусь в ванную, стараясь не напрягать ушибленную левую ногу. Кран холодной воды по-прежнему подтекает, даже сильнее.

Ловлю в зеркале свое отражение, и у меня перехватывает горло. Овал лица, угол серо-синих глаз, рот и полосы грязи. Вылитый Роб. Лицо, которое смотрело на меня, пока не закрыли мешок: остановившиеся глаза, бледная, перепачканная кожа.

Но я не Роб. Это я помню. Я похож на него, и только. Мы вместе были на озере, мы боролись в воде… однако я остался жив.

А грязь на лице… я вспоминаю, что возле бунгало поскользнулся и упал. Меня передергивает. Но это всего лишь глина, которую легко смыть. Я могу начисто отмыть лицо. Тянусь к крану горячей воды и морщусь от боли в ладони. Она вся в порезах и ссадинах. Там, где содралась кожа, образовалась ярко-красная пленка, до которой особенно больно дотрагиваться. Я затыкаю раковину пробкой и хочу открыть кран, но останавливаюсь, вспоминая, что́ происходило минувшей ночью, когда я мыл лицо.

Воспоминания. Голос.

Но это было глубокой ночью. Тогда я был уставшим. Сбитым с толку.

На всякий случай оборачиваюсь. Естественно, в ванной я один.

Смотрю, как из холодного крана капает вода, образуя лужицу на дне раковины, и меня охватывает тревога.

«Хватит валять дурака. Умойся. Посмотри на себя. Дикарь дикарем». Голос в моей голове побуждает меня сдвинуться с места.

Я открываю кран горячей воды на полную мощность. Вода с шипением устремляется в раковину. Я сую ладонь под струю, проверяя температуру. Смотрю, как наполняется раковина, но успеваю заметить в зеркале движение за спиной. Все исчезло прежде, чем я успел сообразить, видел ли что-нибудь или мне померещилось. Но грудь сдавливают позывы на рвоту. Верхняя губа покрывается потом. Я резко оборачиваюсь.

Ванная пуста.

Возвращаюсь к раковине. «Давай мойся. Это же так просто». Вода почти дошла до решетки защитного слива. Я закрываю горячую воду и снова плотно заворачиваю кран холодной воды. Он прекращает капать. Погрузив руки в воду, наклоняюсь и плещу себе в лицо.

Она кричит. Его руки сомкнулись на ее горле. Она вцепляется в них, пытаясь освободиться. Я еще раз глубоко вдыхаю и плыву к ним. Высовываю голову. Дождь хлещет по озеру, оживляя воду и мешая мне смотреть. Но я и сейчас слышу ее крики. Отчаянные и пронзительные.

У меня взмокла спина между лопатками, свело живот, оглушительно стучит сердце. Почему я так разволновался? Это всего лишь воспоминание. А в реальности я стою в ванной и собираюсь отмыть лицо. Я заставляю себя взять кусок мыла, намыливаю руки, наклоняюсь к раковине и отчаянно тру лоб, щеки, подбородок и кожу вокруг глаз.

Очиститься. Смыть с себя все это.

Еще раз плещу воду в лицо, смываю мыло. Когда открываю глаза, то вижу, что вода в раковине стала мутной, однако по-прежнему заметен черный кружок затычки на дне. И не только. Из раковины на меня смотрит лицо.

Его лицо. Смертельно бледное. Со следами грязи.

– Нет!

Пячусь, на ощупь хватаю полотенце, вытираюсь, затем чуть-чуть наклоняюсь к раковине. В воде бледная тень, контуры лица и шеи. Изображение дрожит. Я наклоняюсь ниже. Изображение становится больше. Еще ниже. Оно тоже увеличивается.

Так это же я, только и всего. Отражение моего лица на мутноватой водной поверхности.

Вытаскиваю пробку и наблюдаю, как утекает вода. Потом любуюсь на себя в зеркало.

Как узнать, не сходишь ли ты с ума? Что-то меняется в твоем облике? Можешь ли ты это понять по своим глазам?

В гостиной настоящий развал. Пустые банки валяются там, куда вечером их бросила мама. Куртка, которой я ее накрывал, тоже на полу. Но мамы в гостиной нет. Нет ее и в кухне. Подхожу к лестнице.

– Мама! – кричу я.

Взбегаю наверх, стучусь в дверь ее комнаты.

– Мам, ты здесь?

Ответа нет. Распахиваю дверь, вхожу. Кровать пуста, покрывало сброшено на пол. Ковер устлан скомканными салфетками, между ними валяются пустые банки. А мамы нет. Куда же, черт возьми, она подевалась? Я только вчера вернулся из больницы. Куда ее понесло?

Ужасно хочется пить. И есть. Но в доме едой и не пахнет. Из питья только вода, пиво и обезжиренное молоко. А мне необходимо взбодриться и включить мозги. Нужно то, что дает энергию. Словом, что-то вроде кофе.

Поднимаю с пола куртку, брошенную ночью, и сбегаю вниз в поисках денег. Где-то наверняка лежат наличные. Неприкосновенный запас, положенный в коробку из-под печенья или спрятанный в кухонном шкафу. Торопливо обыскиваю кухню и гостиную. Протискиваю руку за диван. Между подушками нахожу пятнадцать пенсов. И все. Опускаю монеты в карман джинсов.

Выхожу из гостиной, надеваю куртку и проверяю карманы. Пальцы натыкаются на мобильник. Меня снова захлестывает жгучее чувство вины. Сейчас я ничего не буду смотреть. Я ищу деньги. Сосредоточиться. Помимо пачки сигарет и зажигалки, обнаруживаю гладкий тяжелый предмет. Даже не глядя, я знаю, что́ это. Складной нож. Я вижу его в руке брата, тот щелкает лезвием, выдвигая и убирая. Нож меня не касается. Продолжаю искать деньги, роясь в складках карманов. Ни монетки. Дерьмово.

Выхожу из дома, закрываю дверь. Мне нужна еда, но я совершенно не представляю, как ее добыть. Осторожно пробегаю по проходу, спускаюсь по ступенькам. Сегодня никаких прыжков. Возле гаражей малышня играет в футбол. Увидев меня, они прекращают игру и смотрят. Молча стоят и глазеют. Один мальчишка хватает мяч и крепко прижимает к груди.

Заворачиваю за угол и вхожу в первый же магазин (на улице они тянутся один за другим). Кажется, здесь торгуют всем: газетами, туалетной бумагой, конфетами, хлебом, выпивкой. Конечно, если у тебя есть деньги. У меня их нет, мелочь не в счет. Может, повезет и мне отпустят в долг?

Продавец за прилавком замечает меня, едва я вхожу.

– Минутку, – говорит он покупателю, затем нагибается через прилавок и кричит мне: – Ты никак забыл, что дверь в мой магазин для тебя закрыта? Надоело покрывать убытки от украденных товаров!

Я чувствую, что краснею. Все люди в очереди смотрят на меня. Еще бы: этот дядька прилюдно обозвал его вором.

– Я всего лишь хочу купить немного еды. – Я стараюсь оставаться спокойным.

Быть может, уговорю его отпустить мне товар в долг, а мама потом заплатит.

Дядька качает головой.

– Только не здесь, – отрезает он.

– Пожалуйста. Я хочу есть и пить. В доме у нас ничего нет. Мама так и не выбралась в магазин с тех пор, как… вы сами знаете.

Его лицо смягчается. Двое покупателей отворачиваются. Женщина возле кассы смотрит на меня с сочувствием. Они всё знают.

– Мне банку кока-колы и хлеба. Или чего-нибудь вместо хлеба, – говорю я.

– Ладно, – неохотно кивает дядька. – Только давай быстрей.

Я открываю шкаф-холодильник и тяну время, делая вид, что выбираю. Убедившись, что хозяин снова занялся покупателями, запихиваю в карман одну банку кока-колы и беру вторую. Мои движения быстры. Рука движется сама. Должно быть, когда-то я уже воровал в магазинах. Противно, но у меня всего пятнадцать жалких пенсов. Если дядька не даст в долг, я хотя бы смогу выпить кока-колы.

Иду дальше, беру упаковку нарезанного белого хлеба, банку тушеной фасоли, после чего встаю в очередь.

– Дорогой, давай я тебя пропущу, – говорит покупательница у кассы. – Вы ведь не станете возражать? – спрашивает она у очереди.

Двое покупателей бормочут что-то вроде «да». Я не решаюсь встать впереди и пристраиваюсь за нею. Я до сих пор не представляю, как буду уговаривать хозяина.

– Вы отпустите мне это в долг? – спрашиваю напряженным голосом.

Он смотрит на меня так, словно ослышался.

– Что-о?

– Я просил отпустить мне в долг. Мама куда-то ушла и забрала с собой все деньги.

Он протягивает руку и выхватывает у меня банку тушеной фасоли. Надо быть полным идиотом, чтобы попытаться устроить этот спектакль. Но что еще мне оставалось?

– Как тебя угораздило прийти ко мне в магазин без денег? Вроде уже не маленький.

Он говорит слишком громко и брызжет слюной на руку, в которой зажата злосчастная банка.

За спиной слышится недовольное бормотание, но все та же женщина открывает кошелек, вынимает двухфунтовую монету и протягивает мне.

– Все в порядке, Ашраф, – говорит она. – Карл, расплатись за покупки.

Ашраф смотрит на женщину как на рехнувшуюся.

Я благодарно ей улыбаюсь, кладу монету на прилавок и подталкиваю к Ашрафу.

Он сердито выдыхает, берет монету так, словно она заражена СПИДом, затем высыпает сдачу. Я смотрю на деньги, потом на женщину.

– Бери, бери, – кивает она. – Это твои деньги. Как твоя мама?

Злая. Плачущая. Пьяная. А теперь еще и неизвестно куда ушедшая. Меня душат слезы. Женщина отнеслась ко мне по-доброму. Я к такому не привык.

– Она оправилась, – вру я. – У нее все нормально.

– Передай ей привет от меня, – просит женщина. – Скажи, что Сью из прачечной посылает ей свою любовь.

Я киваю, опускаю сдачу в карман и тороплюсь уйти из магазина, унося покупки в тонком полиэтиленовом мешке. На улице сразу же открываю банку кока-колы. Она холодная, сладкая и здорово насыщена газом. С первого же глотка мне покалывает язык. Я жадно пью, идя к лугу. Углекислый газ стреляет в нос, и из тумана памяти выплывает очередное воспоминание.

Я передаю ей банку. Она делает большой глоток и быстро возвращает мне. После смеется и машет рукой перед лицом.

– Что случилось?

– Кока-кола в нос ударила. Это научит меня пить ее побыстрее.

Я подношу банку к губам, слизывая капли, оставшиеся у ободка. Я знаю: мои губы касаются пятен губной помады, оставленной ее губами.

Она вытягивает ноги и откидывается на спинку парковой скамейки, закладывает руки за голову. Солнце светит нам в лицо. Она закрывает глаза.

– Как это приятно, – улыбается она.

Я глаз не закрываю. Потягиваю кока-колу и смотрю на Нейшу. На ее красивое лицо, освещенное солнцем.

Луг полон детей. Маленькие играют на площадке. Те, что постарше, одеты в форменную одежду. Они просто слоняются вокруг или качаются на автомобильной шине, прилаженной кем-то к дереву. Все они появляются здесь из одного места. Проходит целая минута, пока я догадываюсь: они возвращаются из школы.

Школа. Мама ничего о ней не говорила, а я начисто позабыл о школе. Вряд ли это важно. Вряд ли кто-то ждет, что я буду сидеть на уроках и слушать учителей, когда у меня утонул брат. Мне пятнадцать лет. Я даже не помню своих друзей-одноклассников. Если они у меня были. Возможно, я больше не пойду в школу.

Приваливаюсь к дереву и допиваю кока-колу. Что-то щиплет глаза. Я понимаю, что готов снова заплакать.

Утыкаюсь взглядом в землю перед собой и ковыряю ее носком кроссовки. Потом швыряю пустую банку в урну. Промахиваюсь, но поднимать ее не собираюсь. Поворачиваюсь и иду домой, продолжая глядеть в землю.

– Намусорил и уходишь?

Я вскидываю голову. Ко мне идет женщина в полицейской форме. Молодая. Моложе мамы. Крепкого телосложения, с рыжеватыми вьющимися волосами, которые упрямо выбиваются из-под форменной шапочки.

– На этот раз я сама подниму.

Она нагибается, берет банку и бросает в урну, затем подходит и встает рядом со мной.

– Как дела, Карл? Меня удивило, что ты уже гуляешь. Ты ведь только вчера вернулся домой, правда?

Кажется, ей известно обо мне все, а я понятия не имею, кто она такая. Может, и знаю, но не помню. Зато вспоминаю, что у меня в кармане украденная банка кока-колы, сигареты, нож и мобильник с фотографиями Нейши.

– У меня все в порядке. – Я отвожу взгляд.

– Я к вам сегодня заходила, но дома никого не было, – отвечает полисменша. – Нам нужно поговорить с тобой о том вторнике. Я знаю, в больнице ты с кем-то общался, но для нас это важно. Необходимо снова коснуться этой темы. Ты ведь сейчас идешь к себе?

– Да, но я не уверен…

Я не уверен, дома ли мама. Не знаю, куда она ушла и вернется ли.

– Хорошо. Я тогда позвоню твоей маме. Узнаю, когда удобнее зайти. Но нам надо поговорить сегодня. Чем раньше, тем лучше.

Голос у нее добрый, но мне от него тревожно. Что ей нужно? Мне нечего сказать. О том, что помню… про такое полицейским не рассказывают.

– Ладно, звоните, – мямлю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Я очень опечалена смертью Роба, – говорит полисменша.

Я останавливаюсь, но смотрю не на нее, а в землю.

– Нам с ним не всегда было просто, но я потрясена случившимся. Это так ужасно.

Вяло киваю и иду дальше. Скорее бы убраться отсюда.

– Мы сегодня еще увидимся? – спрашивает она.

– Да, конечно, – отвечаю я.

И пускаюсь бежать к дому, но вынужден остановиться. Живот переполнен, и я боюсь, что меня вытошнит. Бег с кока-колой не дружит.

В доме пусто. Делаю несколько глубоких вдохов, как меня учили в больнице, чтобы вытолкнуть из головы мысли о маме, Робе, полиции, Нейше. М-да, Нейша. Мне ужасно хочется достать мобильник и снова посмотреть ее снимки, но в животе отчаянно урчит. Я уже не помню, когда в последний раз ел. Голод отодвигает все тревожные мысли. Надо срочно что-нибудь приготовить, пока желудок не устроил мне бурю. Открываю пакет с хлебом, пихаю пару кусков в тостер и нажимаю рычаг. Никакого результата. Щелкнув, рычаг снова поднимается. Тостер отказывается поджаривать мой хлеб. Ничего, поджарю на гриле. Он ведь электрический; главное – найти нужную кнопку, и он заработает. Интересно, получится ли у меня? Получилось! Целых четыре куска насажены на вертел и теперь аккуратненько поджариваются. Пора заняться фасолью. Достаю из шкафа сковородку, ставлю на плиту, зажигаю газ, открываю банку и вываливаю ее содержимое на сковородку.

Иду в гостиную и включаю телевизор, чтобы в голову снова не полезли мысли о полисменше. Попадаю на передачу о еде. Смотрю, как парень на экране ловко крошит овощи и жарит их. На другой сковороде уже с шипением готовится мясо. Он переворачивает куски, добавляет специи и поливает соусом. Сказать по правде, выглядит аппетитно. Не могу отвести глаз от телика. Желудок пинает меня изнутри, требуя настоящей еды. Повар выкладывает свою стряпню на большое белое квадратное блюдо и наклоняется, нюхая кушанье.

Я вдыхаю вместе с ним, ожидая почувствовать запах мяса, лука и чего-нибудь еще. Но в горло лезет горький, удушливый дым. А-а, черт! Мчусь в кухню. Над плитой поднимается и плывет сизый чад. Хватаю сковородку. Она обжигает мне пальцы. Стаскиваю ее с огня и опрокидываю на пол, на кучу увядших цветов. Пластиковые ведерки шипят и плавятся. С грилем дела не лучше. Хлеб превратился в уголь. В цветах – черное месиво. Фасолины исчезли. Что же со мной творится? Я всего лишь хотел приготовить нехитрую еду. Я жутко голоден. И боюсь, на этот раз не сдержусь и зареву.

Почему мама ушла, не приготовив мне поесть? Почему вообще не научила меня готовить? И куда она подевалась?

Я торчу посреди кухни, опустив руки, и реву, как маленький.

– Карл!

Мама стоит в дверях кухни, глядя на сотворенный мною бардак.

– Что это такое? Может, расскажешь, что ты здесь устроил?

– Мам, я проголодался. Еды в доме не было, и ты ушла. Что мне оставалось делать?

Я сержусь на нее, и мой голос все громче с каждым словом.

– Где ты была? Мама, я тебя спрашиваю: где ты была?

Она не отвечает. Просто стоит. Я вдруг замечаю, что она держит в руках по бело-синему мешку из супермаркета «Теско». Оба доверху набиты едой. Ее лицо вытянулось еще сильнее, а морщины стали глубже. Волосы тусклые и сальные. Она завязала их в конский хвост, но несколько прядок все равно свисают со лба. Ей тридцать четыре года, но выглядит она на все пятьдесят.

– Где ты была? – спрашиваю снова.

Я охрип от крика.

– Ходила узнать насчет похорон.

Я чувствую, что куда-то проваливаюсь. Похороны! Как же я о них забыл?

Переступаю через валяющуюся в цветах сковородку и, стараясь не задеть цветов, подхожу к маме, беру у нее мешки и отношу на стол. На плите до сих пор шипит зажженная конфорка. Гриль тоже включен. Закрываю газ, выключаю гриль, потом открываю окно.

Мама продолжает стоять, отрешенно разглядывая кухню.

– Ты присядь, – предлагаю ей.

Мама бредет к столу, медленно садится.

– Пить хочешь? – спрашиваю.

Она кивает. Я хватаю чайник, иду к мойке и останавливаюсь. Мне боязно открыть кран. Глупость, конечно, но ничего не могу с собой поделать.

– Нет, не чай, – выручает меня мама и указывает на холодильник.

Я облегченно выдыхаю, ставлю чайник на разделочный стол, достаю из холодильника банку пива и протягиваю маме. Она качает банку в руках и почему-то не открывает. Я тянусь через стол и сам открываю банку.

– Спасибо. – Мама делает глоток. – Мне там надавали кучу бумажек. Посмотри.

Она открывает сумочку и достает пачку буклетов. «Когда умирает ребенок»… «Тяжелая утрата имеет свои преимущества»… «Путеводитель по Хейфилдскому кладбищу»… «Дети и похороны».

Я открываю один, начинаю читать. Мне становится тошно. Я захлопываю буклет и отодвигаю прочь.

– Значит, ты уже решила, как все будет?

Мама знает, о чем я спрашиваю, но отвечает не сразу. Молча кусает губы. Кажется, сейчас заплачет. Нет, сдержалась.

– Его кремируют и отдадут нам урну с пеплом. Урну мы хоронить не будем. Принесем ее домой.

– Кремируют? – переспрашиваю я.

Значит, его сожгут. Нет, это неправильно. В этом есть что-то… непоправимое.

– Да. Ты не возражаешь? Карл, я не знала, что делать. Я должна была принять решение. Но если ты не рад, можем отказаться от кремации.

«Рад». Слово, будто пепел, забивает мне рот.

– Я, наверное, не так сказала. Какая тут радость, – спохватывается мама. – Я не хотела… не хотела…

Ее глаза полны слез.

– Все нормально. – Я пытаюсь не допустить новых рыданий. – Как ты сказала, так и будет. Мы это сделаем.

– Хорошо. В следующий вторник… Похороны.

Она рассеянно водит рукой по глянцевой поверхности буклета.

– Ты не поверишь, как все дорого. Служащая похоронного бюро сказала, что за Роба нужно заплатить половину, потому что ему всего семнадцать… было семнадцать… А до пяти лет – вообще бесплатно.

Мне нечего сказать. Мамины слова повисают в воздухе. Пока я думаю над ответом, звонит мобильник. Мама испуганно смотрит на меня.

– Мам, это твой, – объясняю я. – Он у тебя в сумке?

– Кто звонит? – спрашивает она, словно я знаю.

– Мама, это твой мобильник.

– Возьми сам. Я… я не могу.

Она достает из сумочки телефон и протягивает мне. Вместо цифр слова «Номер неизвестен». Я нажимаю зеленую кнопку и отвечаю.

Звонит полисменша, с которой я сегодня уже встречался. У меня душа уходит в пятки.

Ее зовут Салли Андервуд. Ее чин – констебль. Она хочет поговорить с мамой, но мама отчаянно мотает головой.

– Извините, сейчас она не может подойти к телефону.

– Но ведь она где-то рядом? Она дома?

– Да.

– Удобно, если мы с коллегой заглянем к вам минут через пятнадцать?

– Да, – отвечаю я.

На самом деле я очень сомневаюсь насчет «удобно». Я ведь даже не посоветовался с мамой. Но интуитивно почувствовал: отвечу «нет», будет еще хуже.

Салли Андервуд отключается.

– Кто звонил? – спрашивает мама.

– Старина Билл[2].

Мама крепко стискивает зубы и выпячивает подбородок.

– Они хотят прийти через пятнадцать минут. Поговорить со мной. Одну из них… женщину… я сегодня уже видел. На улице.

Мама смотрит на стол. Ее рука комкает буклет, где расписаны преимущества тяжелой утраты. Вряд ли мама сознает свои действия.

– Мама, в чем дело? Почему ты не захотела ответить на звонок?

– Однажды они уже позвонили, – тихо объясняет она. – Полиция. Позвонили и сказали, что Роб… попал в беду. Я не успела спросить, что за беда, как в паб кто-то вбежал и сообщил, что он мертв, а тебя повезли в больницу.

– Мама, мне очень жаль. Честное слово, мне очень жаль.

Я сейчас извиняюсь за то, в чем не виноват. Совсем как полисменша Салли.

Пятнадцать минут. Она явится к нам через пятнадцать минут. Я смотрю на пол. Сковородка со сгоревшей фасолью. Угольные ломти хлеба. Обожженные цветы. Расплавленный пластик. Вспоминаю о пустых банках, разбросанных вокруг дивана. Нельзя, чтобы полицейские все это увидели.

– Мам, они же скоро придут. Давай немного приберемся.

Я хватаю сковородку и убираю в шкаф. Сгоревший хлеб выбрасываю в мусорное ведро, собираю цветы.

– Мам, может, ты уберешь пустые банки в гостиной? А я в кухне пол помою. Где ведро?

– Под раковиной, – отвечает она, не двигаясь.

Из шкафчика под мойкой я достаю пластмассовое ведерко, тряпку и бутылку чистящего средства «Флэш».

Ставлю ведерко в мойку, брызгаю в него «Флэшем». Открываю оба крана. Вода с шумом льется в ведерко, шапка пены быстро дорастает до края. Меня охватывает страх. Да что такое со мной? Это всего-навсего вода. Возьми себя в руки!

Бегу в гостиную, быстро собираю пустые банки. Когда возвращаюсь, ведерко почти наполнилось. Банки летят в мусор. Закрываю краны. Мама продолжает сидеть.

– Мам, пожалуйста…

Она смотрит, как я опускаю ведерко на пол и погружаю тряпку в пенистую воду. Вода холодная как лед. Отжимаю тряпку. В голове раздается пронзительный крик. Громкий. Болезненный. Как будто кто-то воткнул мне в ухо вязальную спицу и вытащил ее из другого уха.

Резко встряхиваю головой. Крик смолкает, но легче мне не становится.

Подвигаю ведерко, и вода выплескивается через край. Возле ведерка появляется лужица. Тянусь, чтобы вытереть ее, и чувствую: что-то сдавливает горло. Пытаюсь проглотить подступивший комок, но он поднимается, и вот уже мой рот полон холодной, зловонной жидкости. Распрямляюсь, бросаюсь к мойке и шумно выплевываю. У гадости вкус протухшей воды, глины и ила.

– Черт! – бормочу я, хватая ртом воздух.

– Что…

Мама наконец-то встает. Смотрит на коричневую лужицу возле сливного отверстия мойки. В лужице плавают комки слизи. Мама открывает кран, чтобы смыть дрянь.

– Прополощи рот.

Она говорит резко, но ее рука мягко водит мне между лопатками, двигаясь вверх-вниз. И сразу вспоминаются другие моменты, когда я стоял на коленях перед унитазом, выворачивался наизнанку, а меня ободряюще поглаживали по спине. Но тогда это была не мамина рука, а рука Роба.

Засовываю голову под кран, глотаю чистую воду, полощу рот, сплевываю.

«Я иду за тобой, Си».

Снова голос. Тот же, что и прежде. Совсем рядом.

Я выпрямляюсь.

– Ты слышала? – спрашиваю у мамы.

– Что?

– Голос.

Она непонимающе смотрит на меня.

– Я слышу только шум воды и твои отплевывания. Рот прополоскал?

Во рту еще остается слабый привкус гнили, прячущийся у основания зубов.

– Почти, – отвечаю я и снова засовываю голову под воду.

«Ты меня слышишь, братишка?»

Я смотрю на струящиеся каскады у моего лица и мельком что-то вижу. Островок неподвижности среди текущей воды. Он совсем близко, но я не могу понять, что́ это. Становится тревожно, и в то же время меня тянет к этому островку.

Звонок в дверь возвращает меня к реальности. Я закрываю кран. Мама опять застыла. Похоже, она не знает, как ей быть.

– Я открою, – предлагаю я.

И иду открывать, на ходу вытирая голову посудным полотенцем.

У себя в комнате я достаю мобильник Роба и набираю номер Нейши. Мы же были на озере втроем: Роб, Нейша и я. Мне необходимо узнать, что она помнит. Надеюсь с ее помощью заполнить разрывы в памяти.

Проходит гудков пять или шесть.

– Алло.

Девичий голос. Это она. Нейша. Я не слишком надеялся, что она ответит, и заранее не обдумал разговор с нею.

– Алло, – с трудом произношу я.

– Алло! Алло! Кто это? – у нее дрожит голос.

– Это Нейша? Нейша Гупта?

– Да. А с кем я говорю?

– Это я. Карл.

– Карл?

– Мне нужно с тобой поговорить. Мне нужно…

В динамике пищат короткие гудки. Она отключилась.

Снова набираю ее номер. Телефон гудит целую вечность, потом включается автоответчик.

«Привет! Это Нейша. Сейчас я не могу ответить на ваш звонок, поэтому оставьте сообщение после сигнала, и я вам обязательно перезвоню».

В конце слышится звук поцелуя. Я сразу вспоминаю ее надутые губки на снимке. Я думаю о ее голых плечах, о ее…

Раздается сигнал. Я вздрагиваю и начинаю сбивчиво говорить.

– Нейша, это снова я, Карл. Мне действительно нужно с тобой поговорить. Понимаешь, я ничего не помню. Не помню, как все было. Ты же там была. Ты единственная, кто может…

В динамике раздается шум, будто мобильник берут в руки. И я слышу голос Нейши.

– Карл, мне нечего тебе сказать. Оставь меня в покое. Больше не звони!

Телефон умолкает. Странно, даже коротких гудков нет. Только потрескивание и шум моего дыхания.

Одно я понял наверняка: она не желает со мной встречаться. Но почему? Что я ей сделал. Она сидела со мной в парке, довольная, грелась на солнце. Что произошло? Что изменилось?

Подозрение, начавшее меня одолевать, крепнет. Я помню, что дрался с Робом в воде. Я остался жив. Он погиб.

Я что, убил его?

Убил своего брата?

Может, поэтому Нейша меня ненавидит? Оттого так напугана?

Но ведь полицейским она говорила совсем другое. Сказала, что не знает, как Роб погиб. По ее словам, мы просто резвились в воде. Ничего не понимаю.

Я должен ее увидеть. Если окажется, что я… убийца, я должен знать, как все произошло. Причины нашей драки и прочее.

В гостиной нахожу телефонную книгу. Трясущимися пальцами листаю страницы. Ищу фамилию Гупта. В Кингслее указан только один адрес: Ривер-Террас, дом 8. Нахожу это место на карте города. Ее улица где-то между кварталом бунгало и фабрикой у моста. Запоминаю маршрут и вдруг вижу его. Весь путь от своего дома до дома Нейши. Я там уже был. Вспоминаю, как шел за Робом по пятам, стоял на дороге, смотрел на дом и на силуэты в окне… Меня обжигает волной ревности.

– А знаешь, братишка, то, что говорят про этих азиатских пташек, – правда. В их арсенале много разных штучек. Как же иначе? Не зря Камасутра появилась в их краях.

Передо мной встает лицо Нейши. Темно-карие глаза, полные губы. Я вижу их с предельной ясностью. Вспоминаю: было время, когда Нейша занимала все мои мысли. Я думал о ней, глотая пиво, думал, поднимаясь в комнату, думал, когда ложился на матрас, расстегивал ширинку и совал руки в трусы.

Чувства никуда не делись. Они по-прежнему живут во мне… Он меня оттолкнул. Я ему был больше не нужен. Я его ревновал, и ему это нравилось. Он меня дразнил. А я хотел ее и знал, что у нас с ней никогда ничего не будет, поскольку рядом был он. Он всегда был рядом. Старше, сильнее, наглее меня.

Из ванной доносится знакомое «плип, плип, плип». У меня волосы встают дыбом..

Какая чушь! Это всего лишь капающий кран.

Вскакиваю, иду в ванную. Заворачиваю кран. Крепко, до предела.

– Кончай свои шутки. Хватит! – почти кричу я.

– Ты что-то сказал? – из гостиной спрашивает мама.

– Тебе показалось. Я иду прогуляться.

Сбегаю по ступенькам. Она ждет меня в прихожей.

– Куда ты собрался?

– На улицу. Подышу свежим воздухом.

– Карл, не ходи. Скоро стемнеет.

В одной руке у нее банка пива. Другая поднесена ко рту. Опять грызла ногти. До самой мякоти. Почти до крови. Мама смотрит на меня, и я вдруг понимаю: ей не хочется оставаться одной.

– Мам, я недолго. Надо кое-кого повидать.

Она пожимает плечами.

– Я скоро вернусь. Обещаю.

Выхожу из дома, надвигаю капюшон куртки и пускаюсь в путь. Иду, глядя под ноги. Главное – не вляпаться в собачье дерьмо и не угодить в лужу. Быстро прохожу через луг. Начинается квартал бунгало. Капюшон заглушает голоса улицы. Сворачиваю в переулок. Теперь я слышу только собственное дыхание и биение сердца.

Впереди трое парней. Я слишком поздно их заметил. Теперь встречи не избежать. Они наверняка еще и подвыпившие.

Все трое старше и крупнее меня. На них новые спортивные костюмы и «найки». Стоят плечом к плечу, согнув руки в локтях и расставив ноги. Загораживают мне путь.

Я их не узнаю, зато они хорошо меня знают… и я им не нравлюсь.

Переулок узкий. С обеих сторон высокие деревянные заборы. Места едва хватает, чтобы двоим разойтись, не задев друг друга плечом. Возле заборов заросли крапивы, ежевики и груды мусора.

Оборачиваюсь. Это моя вторая ошибка. Нужно было либо с кулаками прорываться вперед, либо бежать со всех ног. Меня толкают вбок, на куст ежевики. Колючки впиваются в одежду и кожу. Капюшон зацепился за куст и сполз с головы. От толчка у меня перехватило дыхание. Я ртом хватаю воздух. Мне по-настоящему страшно.

Один из парней – отвратный чувак с наполовину выбритой головой – снова толкает меня в грудь.

– Ну че, один гуляешь? Глупый вопрос, правда? Братца-то твоего теперь нет. Помер. Проблем вполовину меньше.

Оцениваю противника. С одним я бы справился, невзирая на рост. Вломил бы по полной. Но с ним двое дружков. Трое против одного – ясно, кто победит.

Начинается дождь. Меня обдает новой волной страха. Теперь это моя инстинктивная реакция на воду.

Меня опять толкают. Ударяюсь спиной о забор. Бритоголовый вертит головой по сторонам и принюхивается.

– Ну и вонь, – говорит он. – Слушай, чмо, сколько раз я тебе говорил, чтобы не портил воздух у моего дома? Предупреждал: еще раз увижу здесь – убью.

Он протягивает руку. Шеи касается что-то холодное и острое. Дело дрянь: у него нож. У меня тоже есть, но, если достану свой, кому-то придется плохо. Будет кровавая баня. Я все еще надеюсь, что сумею выпутаться.

За его спиной кто-то появляется. Бледный силуэт, поблескивающий в струях дождя. Это меня отвлекает, но отвлекаться нельзя. Нужно придумать, как убраться отсюда на своих ногах.

– Слушай, – хриплю бритоголовому. – Я не хочу проблем. Дай мне пройти, и все будет нормально.

– Об этом стоило подумать раньше, а не сейчас, когда натоптал своими вонючими ногами на моей земле.

– Ты меня извини, – сбавляю я обороты. – У меня после озера что-то с головой. Я только вчера вернулся из больницы. Я даже не знаю, кто ты такой.

Дождь припускает сильнее, и фигура за спиной парня становится рельефнее. Лицо с черными глазами, похожими на дыры. Вместо рта темное пятно. К моей шее приставлен нож, но я все равно смотрю на странную фигуру.

Лицо искаженное, размытое, отчасти нереальное – это лицо со школьной фотографии, с первой страницы газеты.

Роб. Мой брат. Он совсем не умер. Он здесь.

– Подтирка малолетняя, ты меня даже не слушаешь.

Его нож больше не врезается в шею. Наверное, он тоже увидел Роба и решил не связываться. Где там! Бритоголовый просто отошел в сторону, чтобы не мешать дружку заниматься грязным делом. От первого удара в живот я скрючиваюсь. Следом меня бьют по затылку. Я падаю, осознавая свою полную беспомощность. Мокрый гравий царапает щеку. Они наваливаются на меня и пинают ногами. Мое тело вздрагивает от каждого удара в живот, в шею, в голову. Я пытаюсь не поддаваться панике. Защищаться бесполезно. Остается лишь надеяться, что ножом они меня не пырнут. Закрываю глаза, сворачиваюсь в тугой клубок и жду, когда меня прекратят бить.

Может, они решили, что уже достаточно меня отдубасили. Или им просто надоело. Удары кончаются. Я слышу, как парни уходят. Звуки шагов слабеют, потом исчезают. Еще какое-то время я лежу на мокрой земле, под дождем. Чувствую, как намокает одежда. Изо рта капает кровь. Ощущаю себя грудой мусора, которую вывалили на землю. Грудой мусора, через которую переступают.

Я промок и озяб. Мне очень холодно, будто я лежу не на мокрой земле, а в глубоком снегу.

«Си! Си, ты меня слышишь, придурок?»

Это не шайка. Только один человек называет меня Си. И сейчас я чувствую его запах – резкий, кислый запах озерного ила.

«Ты меня слышишь?»

Чуть-чуть приоткрываю глаза и вижу его. Он стоит в полуметре от меня.

Бледное лицо с пятнами ила. Лицо, смотревшее на меня из черного мешка. Я широко открываю глаза, тяжело дышу.

Снова зажмуриваюсь. Нет, я не могу его видеть. Мне померещилось. Это из-за нападения. Когда тебя бьют ногами по голове, и не такое почудится.

Вспоминаю мамины слова: «Он везде и всюду». Она тоже его видит, но не в реальности. Мысленно. Надо это запомнить. Должно быть, у меня сотрясение мозга, как после озера. Отсюда мешанина в голове. Вскоре я приду в себя, и он исчезнет.

Открываю глаза. Брат лежит рядом со мной. Наши тела параллельны. Но на нем только трусы. Тощий, кожа да кости. Он дышит, и я вижу его движущиеся ребра. Позади него темные ветви и листья. Как же так? Получается, я вижу сквозь него.

Его голова дергается. В его горле булькает. Он хрипло выдыхает, и у него изо рта струйкой вытекает вода.

«Ты у меня в долгу, братишка», – сообщает он.

Разум твердит, чтобы я ничему не верил. Не доверял собственным чувствам.

Сердце бьется шумно и быстро.

Такое ощущение, что мне отбили все кишки. Представляю свои внутренности, перекрученные и слипшиеся в комок.

Этого не может быть. Мой брат мертв. Роб мертв.

Тянусь туда, где он лежит. Пальцы проходят сквозь его плечо без малейшего сопротивления, как сквозь воздух. Но есть ощущения. Холод. Кажется, я держу ладонь в морозильной камере.

Резко отдергиваю руку.

– Что я сделал?

Его тело сводит судорогой. Он подтягивает колени к подбородку, наклоняет голову, изо рта хлещет вода. Я задыхаюсь от ее зловония.

Встаю на ноги. Он по-прежнему лежит на земле, дергаясь, как рыба, вытащенная на сушу. Его рвет водой с какой-то дрянью. Он лежит у самых моих ног, корчась в судорогах. Мне нечего бояться, но мне еще никогда не было так страшно.

Не могу больше на него смотреть. Не могу здесь оставаться.

«Ты это сделал. И ты за это заплатишь, коротышка», – хрипит он.

Я поворачиваюсь и убегаю.

Бегу по мокрым переулкам и тротуарам, мимо желтых фонарей, под хлещущим дождем. Пытаюсь от него оторваться. От того существа. От Роба, который совсем не Роб.

Но он со мной, не исчезает ни на минуту.

Возникает передо мной из ниоткуда, и я вдруг несусь к нему, а не от него. Я отклоняюсь в сторону, бегу быстрее. Но он повсюду, в каждой тени. До чего мне это надоело.

«Куда путь держишь, Си?»

Я понимаю, что ноги продолжают нести меня к дому Нейши. Мне обязательно нужно к ней попасть, выбраться из этого кошмара, но бежать быстрее я не могу. После прыжка с лестницы болит лодыжка. Живот и ребра саднят после встречи с троицей придурков. Адреналина во мне более чем достаточно, однако силы уходят.

Перехожу мост, поворачиваю за угол. Вот и Ривер-Террас. Широкая улица с деревьями посередине. По обеим сторонам – дома в стиле викторианской террасной архитектуры. У каждого – свой аккуратненький садик. Он уже здесь; стоит у массивных каменных ворот, ведущих к дому Нейши. Я останавливаюсь в десяти метрах от него.

Он не произносит ни слова, только смотрит на меня. Что ему нужно? Или я схожу с ума? Пройти к двери Нейши можно лишь мимо него, и я леденею от ужаса.

В доме, что посередине террасы, темно. Освещена только прихожая. Во входной двери – цветное стекло, сквозь него мне видна лампочка. Свет отражается на блестящих плитках ступенек крыльца. Шторы открыты. Наверное, дома никого нет.

Соображаю, как бы проскользнуть мимо Роба. А тот начинает кашлять. Сгибается пополам, вода хлещет у него изо рта. Настоящий он или призрак, приближаться к нему не хочется. Стена невысокая. Будь что будет. Перемахиваю через нее и попадаю в сад.

Земля мокрая и скользкая. Дождь продолжает хлестать. Я заглядываю в окно. Света из прихожей хватает, чтобы слегка осветить гостиную. Неяркое пятно растекается по паре больших диванов, изразцовому камину, вазам и статуэткам на каминной полке. Отсюда до нашего дома всего миля. На деле же между этим домом и нашим задрипанным жильем – миллион миль… И почему Нейша связалась с Робом? Зачем девчонке из ее круга знаться с такими, как мы?

Поначалу гостиная кажется мне пустой, но потом я замечаю: у куртки, брошенной на диване, есть руки, голова и волосы. Это же Нейша, свернувшаяся калачиком. Она сидит, подтянув колени к животу. Лицо упирается в ладони, а сами ладони сложены так, словно она молится. Глаза закрыты. Мне неловко на нее смотреть… но я не хочу отводить глаза. Она такая красивая.

Даже во сне вид у нее обеспокоенный. Лицо напряженное. Я наклоняюсь ближе и ногой задеваю чашу цветочной клумбы, теряя равновесие. Чтобы не упасть, выбрасываю вперед руки. Ладони шумно ударяют по оконному стеклу. Черт бы побрал мою неуклюжесть!

Нейша ойкает и вскакивает на ноги. Одной рукой зажимает рот, удерживаясь от крика. Она пятится, потом стремительно выбегает из комнаты. Я отрываюсь от стекла, возвращаюсь на лужайку. Ноги утопают в мягкой и мокрой земле. Смотрю на входную дверь, затем поднимаюсь на крыльцо. Над ним есть навес, он немного защищает от дождя. Нагибаюсь и заглядываю в почтовую щель. Нейши в прихожей нет.

– Нейша! – кричу я. – Нейша, пожалуйста, выйди. Поговори со мной.

Молчание.

– Нейша. Я совсем не хотел тебя пугать. Пожалуйста, открой. Нам надо поговорить.

Скрючиваюсь и снова заглядываю в почтовую щель, замечаю дверь в конце коридора. Рука Нейши вцепилась в дверной косяк. Это все, что мне видно. Пальцы, обхватившие деревянную кромку.

Становлюсь боком, чтобы видеть ее одним глазом, и снова прошу открыть дверь. Позади едва уловимый плеск жидкости, льющейся на тротуар. Это мой мертвый брат извергает из себя воду и ил. Убеждаю себя, что мне почудилось. Всего-навсего стук дождя… но я-то знаю: стоит обернуться, и я увижу и его, и зловонную дрянь, что выливается из его рта.

– Нейша, я же знаю, ты дома. Пожалуйста, поговори со мной. Если не хочешь, не открывай дверь. Так поговорим.

«Си, открой дверь сам. Вмажь ногой по стеклу».

Его голос всего лишь шепот, но от него жутко. Я не могу оглянуться. Нейша, пожалуйста, открой дверь. Впусти меня. Помоги освободиться от кошмара, который притащился за мной даже сюда. Помоги спастись от собственного безумия.

Роб тихо постанывает, и от каждого его стона я чувствую себя все более виноватым. Неужели я так поступил с братом? Неужели действительно его убил? У меня схватывает живот. Снова позывы на рвоту, как тогда в кухне. Что-то сильно давит изнутри.

Потом я слышу голос Нейши. Тихий, срывающийся.

– Уходи, Карл, иначе я вызову полицию.

Дверь она не открывает. Слышен только ее голос, несущийся из прихожей.

– Не надо полиции! Я хочу перед тобой извиниться! – кричу я. – Я очень, очень виноват.

– Извиниться недостаточно, – отвечает она. – «Виноват» – просто слово.

В ее голосе чувствуется горечь.

– Но я искренне хочу попросить прощения. Конечно, я не могу его вернуть.

Не могу? Не он ли у меня за спиной вытряхивает из себя озерную воду?

– Поверь, Нейша, я очень, очень сожалею, что все так получилось.

– Вернуть его?

Похоже, мои слова ее смутили.

– Да. Ты же знаешь…

– Карл, а за что именно ты хочешь попросить прощения?

– За Роба. За то, что убил его.

Молчание. Потом вопрос:

– Ты убил Роба?

У меня кружится голова. Теперь понятно, почему она так сердита и испугана. Чувствую, как к горлу поднимается какая-то гадость.

– Да. Я так думаю, – признаюсь я. – Видишь ли, я ничего не помню.

Ругательство в ответ.

В чем дело? Если Нейша не считает, что я убил Роба, почему она так напугана? Что вообще происходит?

– Тогда за что я, по-твоему, извинялся?

– Карл, хватит надо мной издеваться!

– Нейша, мне не вспомнить самому. Я тебе правду говорю. Что случилось на озере? Почему ты копам сказала, что мы просто резвились?

Она молчит. Долго. Ее пальцы сильнее вцепляются в косяк. Я стою, затаив дыхание.

– Ты пытался убить… меня.

Моя голова превращается в карусель. Все, что мне казалось более или менее определенным, летит вверх тормашками, кувыркаясь.

Я убил своего брата и пытался убить эту девушку?

– Но… но зачем мне это понадобилось?

– Ты действительно ничего не помнишь?

– Отдельные куски. Помню, мы с Робом дрались в воде.

– Ты и твой отвратительный брат. Вы были заодно. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу тебя видеть? Карл, я не хочу, чтобы ты сюда приходил. Вообще.

Я опускаю клапан, закрывающий почтовую щель, и встаю на колени. Теперь понятно, почему она закричала, увидев меня в машине «скорой помощи». Почему не захотела говорить по телефону. Вода с навеса над крыльцом льется мне на голову. Брызги падают на лицо. В темноте мелькает лицо Роба. Кажется, он усмехается. Его рот на бледном лице напоминает шрам.

– Карл, немедленно уходи! Оставь меня в покое!

Я кричу, обращаясь к чему-то или кому-то, кого не существует… Или существует?

Рот наполняется слюной. Мне не удержаться. Я наклоняюсь, и меня тошнит в цветочную клумбу. Снова холодная вода с кислой гнилью, как на кухне. Сплевываю, вытираю рот рукавом, потом встаю и ухожу. Иду, глядя в землю.

Дождь не утихает, но я его уже не чувствую. Я одеревенел.

Отвратительный.

Это слово преследует меня.

Я не хочу верить Нейше, но с какой стати ей врать? Она испугана. Я ее пугаю.

Нейша думает, я ничем не лучше Роба. Такой же мерзкий и злой. Не знаю, как относиться к ее словам. И нет никого, кто мог бы мне сказать, права она или нет.

Струйки дождя текут по лицу. Я дрожу. Оборачиваюсь, ища глазами Роба. Он исчез.

Я бреду куда-то. Куда – и сам плохо представляю. Меня выносит в центр города. В сточных канавах шумит вода. Почти все магазины закрылись. Люди торопятся домой. Он был здесь. Тогда я этого не понял, но сейчас почти уверен. Мелькал передо мной. Прятался на крыльце.

Где же он сейчас?

Прохожу мимо магазинов и сворачиваю в квартал бунгало. В них живут старики. Вокруг никого. Двери закрыты. Шторы задернуты.

Теперь я его вижу. Расхаживает взад-вперед посреди дорожки.

Я ведь сам его искал. Ждал встречи. Но все равно у меня сводит живот. От него исходит нездоровая энергия, и меня от нее передергивает. Такое ощущение, что он весь наполнен демонической силой. Взад-вперед, как тигр в клетке зоопарка. И что-то бормочет под нос. Слов я не слышу.

Потом он поворачивается ко мне.

– Мы пытались это сделать? Пытались убить ее? – кричу я.

Теперь я его слышу.

«Убить ее. Убить ее».

Он повторяет мои слова? Или говорит сам с собой? Что происходит?

Дождь хлещет по лицу. Снова вижу его глаза; узкие размытые черные щелки. Он беззвучно приближается. Его лицо надвигается на меня. Ближе, еще ближе, еще. Я пячусь, но он движется быстрее. Вваливаюсь в дверной проем ближайшего бунгало, ударяюсь затылком о косяк. Я не в силах его остановить.

В последний момент я вздрагиваю, закрываю глаза, ожидая, что сейчас на меня обрушится его кулак… но на меня обрушиваются только холодные струи дождя. Холод пробирает до костей.

– Черт!

Я открываю глаза. Он исчез.

Осматриваю дорогу. Никого. Пустая улица. Асфальт, блестящий под светом фонарей.

– Роб! – кричу я. – Мне нужно знать!

Но он исчез. Неожиданно дверь, к которой я прислонился, открывается. На пороге появляется человек с кочергой, он держит ее, словно меч. Это старик в клетчатой рубашке. Рубашка заправлена в брюки со впечатляюще высокой талией. Держатся они на кожаных подтяжках. На ногах у старика шлепанцы.

– Убирайся, – заявляет он. – Убирайся отсюда.

И всматривается в мое лицо.

– Да это ты, Карл.

Старик опускает кочергу. Он меня знает. Я напрягаю мозги, вспоминая: откуда? Когда и как мы с ним познакомились? Навес над крыльцом укрывает входную дверь от дождя, она сухая, покрашена блестящей краской и слегка сияет даже от света уличного фонаря. Откуда я помню сильный маслянистый запах блестящей краски?

– Как твоя мама? Потерять ребенка – страшнее для матери не придумаешь.

Из открытой двери тянет теплом. Пахнет едой. Я вздрагиваю.

– Сынок, что у тебя с лицом?

– Да какие-то козлы привязались, – отвечаю.

Старик вздыхает:

– Подрался? Думаешь, твоей матери мало страданий, решил добавить к ним свою избитую физиономию?

Я смотрю на него. Старик опять вздыхает:

– Идем, сынок. Нужно промыть раны трихлорфенолом.

Ощупываю лицо. Щека здорово расцарапана. Я и не чувствовал.

– Нет, я домой пойду. Там промою.

– Идем ко мне, говорю. Я у тебя в долгу за летнюю работу. Ты так хорошо потрудился над моей входной дверью.

– Я?

– Да, ты, – усмехается он. – А я думал, только в моем возрасте память дырявая. Я же Гарри. Теперь вспомнил? Тебя школа присылала. Тебя и твоих друзей. Муниципальная программа была. Кажется, «Помоги пожилым» называлась. Но ты тогда мне здорово помог. У меня уже сил нет на такую работу, да и глаза не те.

Ничего не помню, но чувствую: память где-то близко. Я стою в проеме. Старик поворачивается и идет внутрь.

В прихожей, напротив двери, два ряда крючков для одежды. На нижнем висят собачий поводок и ошейник. Руки тянутся и снимают ошейник с крючка. Я кручу его и вспоминаю темную ночь. Бунгало, которое показалось пустым.

Нам даже не понадобилось ломать замок. Задняя дверь не заперта. Роб идет впереди. Я слышу собачий лай.

– Уинстон! – раздается старушечий голос.

– Роб, сваливаем! Бежим отсюда!

Значит, мы лезли сюда. В это бунгало. Здесь нас почуяла собака и залаяла. Это ее ошейник.

– Дверь закрой, холодно, – просит Гарри, возвращаясь из кухни.

Он останавливается и видит у меня в руках ошейник.

– Будь добр, повесь на место.

Что-то в его голосе заставляет меня быстро вернуть ошейник на крюк.

– Я… Извините.

Он внимательно смотрит на меня. Моя спина взмокает от пота. Я чувствую, что готов признаться. Признание вот-вот вырвется из моего горла.

– Я… я.

– Все нормально, сынок, – успокаивает старик. – Просто не надо больше трогать… эту штуку. Она же не твоя… Кстати, ты прочитал книгу, которую я тебе подарил?

– Книгу?

– «О мышах и людях». Помнишь? Хорошая книга. В твоем возрасте она мне очень нравилась.

Я выдыхаю. Внутри что-то вспыхивает. Значит, книга от него. Вспоминаю, что уже был здесь и видел книгу у него на полке. Мы тогда как раз проходили по литературе этот роман. Мою книгу кто-то спер. Я пожаловался старику на воров. Он вытащил с полки свою и сказал: «Вот, возьми. Можешь оставить себе. Мне она больше не нужна».

С трудом верю, что кто-то так просто мог подарить мне книжку.

– Да, – отвечаю я. – Ваша книга у меня. Мне она тоже очень нравится.

Он улыбается. Я хочу улыбнуться в ответ, но не могу. Вспоминаю, как приходил сюда с Робом.

– Пойдем на кухню. Там светлее. А то здесь мне твоей раны не рассмотреть.

Только не на кухню. Не туда, где…

– Пошли. Не стой в прихожей.

Шаркая, Гарри идет на кухню. Сейчас бы повернуться и убежать, но я не двигаюсь. Он стоит ко мне спиной и роется в кухонном шкафу. Впиваюсь глазами в пол. Чисто. А чего я ожидал? Два обведенных мелом контура там, где лежали тела старухи и собаки? Их гниющие останки? Пол чист: никаких пятен и царапин. Черные и белые линолеумные плитки.

– Иди сюда, – зовет меня Гарри. – Я же не кусаюсь.

Голос тонет в крике его жены. Я и сейчас его слышу: «Негодяй! Ты вор, трус и негодяй».

– Мне надо домой, – выдавливаю из себя я.

– Я тебя долго не задержу. Только рану на щеке обработаю. Иди сюда… Ближе, под лампочку.

Подхожу и оказываюсь ровно на том месте, где лежала собака. Пол под ногами начинает шевелиться, как будто я наступил на лапу или ухо. Я сдвигаюсь в сторону.

– Не елозь! Хоть минутку постой спокойно.

Он совсем рядом. От него пахнет мятой, клочок ваты в его руке резко отдает дезинфицирующим средством. Гарри подносит вату ко мне. Я вижу морщинистую кожу на его руке. Белки его глаз желтоватые. Зажмуриваюсь и вздрагиваю, когда вата касается раны.

– Потерпи еще чуть-чуть, – просит старик. – Я почти закончил… Все. Можешь открывать глаза. Чаю хочешь?

Я должен уйти. Не надо было вообще к нему заходить. Однако я согласно киваю.

– Ты, сынок, посиди в гостиной, пока я готовлю чай.

Иду в его гостиную. Маленькую, аккуратную, чисто прибранную… и знакомую. Ковер с пятнистыми узорами. У стены – кучка каминной растопки. По обе стороны от камина полки. Книги и фотографии. Подхожу ближе, разглядываю снимки на каминной доске. Снимки отдельных людей и групповые. Беру один в руки. На этом двое: старик и старуха. Муж и жена. Внизу надпись: «Гарри и Айрис. 22 июля 2012 г.»

Они смотрят в объектив. Сидят, наклонив головы друг к другу. Гарри обнимает жену за плечи. Оба приодеты. Гарри в твидовом пиджаке и белой рубашке с галстуком. Его жена в блестящей блузке. На шее болтается бант. И не только – на фоне переливчатой ткани вижу серебряный медальон на цепочке.

Я гуляю по парку с Нейшей. Она беспокойно теребит серебряный медальон на шее.

– Это мы в день золотой свадьбы.

Подскакиваю и оборачиваюсь через плечо. Жду, что он сейчас опять скажет: «Нельзя трогать чужие вещи без спросу». Но, кажется, на этот раз старик не возражает. Он стоит в проеме, держа чайный поднос.

– Пятьдесят лет, – говорит он. – Пятьдесят лет… мы могли бы и бриллиантовую отпраздновать, но… Это наш последний совместный снимок.

– Что случилось?

– Сынок, а ты ничего не помнишь?

– Простите. Я же в больнице был. У меня на озере… в общем, сотрясение мозга.

– Ой, я и забыл. Ничего, ты поправишься. В твоем возрасте это быстро.

– Мне уже лучше. Только провалы в памяти остаются. С вашей женой… что-то произошло? Ее звали Айрис? Мне очень жаль.

– Я тебя с тех пор не видел. Ты, наверное, не знаешь…

– Так что…

Он ставит поднос на стол, разливает по чашкам дымящийся чай. Может, не услышал вопроса? Или говорить не хочет? Гарри протягивает мне чашку, садится в кресло, отхлебывает и начинает рассказывать.

– Я вышел за желудочными таблетками. Она… Айрис… плоховато себя чувствовала. Совсем недолго ходил. Минут двадцать или около того. Аптека уже закрылась. Я постучал к соседям.

Он отпивает еще глоток.

– Нашел их в кухне. Айрис и собаку. Оба были… были… ты знаешь. Врач сказал, у нее случился сердечный приступ. Потому ей и нездоровилось. Должно быть, вышла на кухню, увидела беднягу Уинстона и… Она очень любила нашего пса. Сердце у нее давно болело. Возможно, приступ все равно бы случился. Возраст, как-никак. Но одна закавыка мне покоя не дает. Что-то там было нечисто.

До сих пор Гарри смотрел на снимок, но сейчас поворачивается ко мне.

– Пропал ее медальон. Айрис всегда его носила. Серебряный медальон в форме сердечка на серебряной цепочке. Видишь его на снимке? Медальон я ей подарил на первую годовщину свадьбы – двадцать второго июля шестьдесят второго года. С тех пор она носила его, не снимая. И вдруг исчез.

У него воспаленные, покрасневшие глаза.

– Вещи теряются. – Я стараюсь не ерзать на стуле.

Гарри качает головой:

– Нет, только не этот медальон. – Он вытирает лицо большим белым платком. – Здесь кто-то побывал.

Его слова повисают в воздухе.

– Мне пора домой. – Я залпом допиваю чай. – Мама будет волноваться.

Гарри опускает платок.

– Хороший ты парень. О маме думаешь, – говорит он. – Ужасно терять человека, когда он так молод.

Он провожает меня до двери и сам ее открывает. Дождь прекратился. На улице сухо, темно и тихо. Я озираюсь по сторонам, ожидая увидеть Роба, подстерегающего неподалеку. Пусто.

– Спасибо за чай, – говорю старику.

Я иду по тротуару. Через несколько шагов оборачиваюсь. Гарри стоит, глядя мне вслед. После машет рукой и закрывает дверь.

Натянув капюшон, иду домой. Я постоянно озираюсь по сторонам, но Роба нигде не видно.

Мамы на диване нет. Нахожу ее в кухне на полу. С места, где я стою, виден лишь ее зад, покачивающийся над пятками.

– Мама, ты что…

Она меня не слышит. С маниакальным упорством трет линолеумный пол. Ее тело ритмично движется из стороны в сторону.

– Мама!

На этот раз она оборачивается. Волосы лезут ей в глаза. Она дует на них, пытаясь откинуть, но они снова мешают ей смотреть.

– Минутку, Карл. Мне нужно пол домыть.

Если бы она мыла пол! Она трет только один пятачок, снова и снова. Всхлипывает. Я боюсь, что опять расплачется, но она садится на корточки и тыльной стороной ладони убирает волосы с лица.

– Карл, где тебя носило весь вечер?

– Какая тебе разница?

– Какая мне разница? Ты спрашиваешь, какая разница? На всякий случай напоминаю: я твоя мать. Я должна знать, где ты. Если бы я знала, где ты был тогда, возможно… возможно…

Она не договаривает. Не может себя заставить.

– Роб был хорошим пловцом. Карл, что у вас произошло?

Оказавшись в воде, я сдавливаю ему шею. Мои локти работают как тиски, усиливая захват. Я подтягиваю локти к себе и вместе с ними его шею, все сильнее сжимая.

– Мам, я не помню. Я тебе уже говорил. Я почти ничего не помню про озеро.

– Зачем вы туда пошли?

– Если бы знал, я бы тебе давно сказал. Это понятно?

Я почти кричу. Меня захлестывает чувство вины. Я в смятении. До сих пор не верится, что я мог сотворить такое. Все это копилось во мне целый день и теперь выплескивается наружу.

Мама снова принимается скрести пол. По ее щекам катятся слезы.

– Сколько пол ни мой, его не вернешь.

Слова вылетают из моего рта раньше, чем я успеваю подумать.

Мамина ладонь упирается в пол. Голова опущена. Вид у нее совершенно сломленный. Я вдруг вспоминаю слова Гарри: «Потерять ребенка – страшнее для матери не придумаешь». Мне становится стыдно.

В шкафчике под раковиной нахожу вторую тряпку, беру ее и встаю рядом с мамой.

– Давай я тебе помогу.

Она трет злосчастный пятачок. Я мою пол вокруг. Опускаю тряпку в ведро, чтобы прополоскать, и вдруг слышу:

«Си, мы почти это сделали».

Голос, его голос. Рядом. Меня прошибает дрожь.

Оборачиваюсь. Кроме нас с мамой, на кухне никого.

Делаю несколько глубоких вдохов и продолжаю мыть пол. Я плохо отжимаю тряпку – вода так и струится из-под пальцев. Голос продолжает звучать: холодный, спокойный. От него у меня все леденеет.

«Но почти – это недостаточно».

Черт! Что-то щелкает в мозгу. Опять воспоминание, связанное с водой, вытекающей из-под пальцев… и с Робом. Пронеслось по задворкам сознания и исчезло.

Я встаю.

– Мам, по-моему, мы хорошо вымыли пол. Хочешь выпить?

Она садится на корточки, оглядывается.

– Кофе, – просит она. – Чашка черного кофе – то, что надо.

Воду, которой мы мыли пол, я выливаю в мойку. Грязный поток течет по моим рукам. Во рту снова появляется вкус гнилого ила. Я кашляю, боясь, как бы меня не вырвало.

Мама сидит за столом, рассеянно перекладывая буклеты из похоронного бюро. Я завариваю ей кофе, приношу и сажусь рядом.

– С каких пор ты пьешь кофе? – спрашиваю.

– Постыдился бы задавать матери наглые вопросы, – отрезает она, но почти улыбается. – С сегодняшнего дня. Теперь буду пить кофе. С пивом завязала.

Заставляю себя взглянуть ей в глаза. В правом глазу у нее лопнул сосудик. По белку тянется красная ниточка. Кожа под глазами припухла.

– Карл, я не шучу. Я столько всего делала не так. Столько наворотила. Я была дрянной матерью.

В ее глазах опять блестят слезы.

– Мама, не надо…

Мы сидим. Молчим.

– Надо бы в ванную сходить, – нарушает молчание она. – И тебе не мешает помыться. Совсем замарашкой стал. Пойдешь после меня.

– Хорошо, – отвечаю я, зная, что ни в какую ванну не полезу.

В голове сразу же вспыхивает жуткое: тело на дне ванны под слоем воды. Бледное, неподвижное, с волосами, торчащими во все стороны. Мертвое, но так и не умершее до конца.

Мама залпом допивает кофе. Потом идет в ванную. Шум воды меня снова пугает. Такое ощущение, словно по телу бегают тараканы.

Я тоже поднимаюсь, топаю к себе, залезаю в спальный мешок и сворачиваюсь клубочком, повернувшись спиной к темному пятну на потолке. Если засну или если мама зайдет и подумает, что я сплю, она не станет меня будить.

Но мне не спится. Я перебираю события прошедшего дня. Снова разрозненные куски, из которых ничего не составить.

Инстинктивно тянусь за книгой, пытаясь успокоить себя чтением. Я понимаю, почему она так много значит для меня. Не сочиненная история, а сама книга. Тот факт, что Гарри мне ее подарил. Не на день рождения. Просто взял и подарил.

«По заводи скользнула водяная змейка, выставив голову, словно крошечный перископ. Камыш колыхался, волнуемый течением»[3].

Захлопываю книгу, и она падает на пол.

В голове, как змеи, ползают вопросы. Вопросы о вещах, о которых даже думать и то жутко. Но я постоянно о них размышляю.

Как я мог предать старика Гарри и вломиться в его дом? Как дошел до того, чтобы драться в озере с братом? Каким образом он погиб? Неужели я хотел, чтобы и Нейша – удивительная, прекрасная Нейша – тоже погибла?

Кто я? Убийца?

Я проснулся. На мне вчерашняя одежда. Естественно, грязная. Сейчас лежу на спине и смотрю в потолок, на темное пятно. Опять разрослось. Внизу слышатся голоса. Женские. Вылезаю из мешка и тихо спускаюсь.

Встаю в дверях и медленно осмысливаю увиденное. У нас… Нейша. Она стоит спиной ко мне и разговаривает с моей матерью. На ней длинное черное пальто. Скорее всего, сшито на заказ. На ткани поблескивают крошечные капельки дождя. Такими же капельками усыпаны волосы Нейши.

Почему она здесь?

Черт! Я похож на бродягу. Да и наше жилище выглядит ночлежкой.

Я готов тихо убраться наверх, но мама уже заметила меня, и движение ее глаз настораживает Нейшу. Нейша поворачивается, слегка улыбается. Ее улыбка вспыхивает и гаснет.

– Привет. – Я немного выхожу из проема.

– Привет, – отвечает она.

На меня смотрит лишь мельком и тут же переводит взгляд на маму. Она только делает вид, что ей совсем не противно находиться в нашем хлеву. Но даже от ее мимолетного взгляда моя душа тает, и я сам превращаюсь в желе.

– Я хотела… хотела выразить вам соболезнования… по случаю кончины Роба.

Что? Я сразу же вспоминаю вчерашний вечер и наш разговор через закрытую дверь.

– Спасибо, дорогая, – отвечает ей мама.

Ванна пошла маме на пользу. Она вымыла голову. Волосы увязаны в аккуратный конский хвост. Но лицо такое же помятое, и глаза припухлые.

– Я благодарна за визит к нам. Это очень любезно с твоей стороны. Ты-то сама как? Тебе, должно быть, тоже тяжело.

– О… я… вы знаете?

О чем она сейчас подумала, но не сказала? Что до смерти напугана общением с мамиными сыновьями? Зачем она сюда пришла?

– Я была счастливее, – сокрушается мама. – Знала его семнадцать лет. А вы совсем недавно… сдружились. У вас была вся жизнь впереди. Как это жестоко.

Возникает пауза. Похоже, Нейша старается подобрать нужные слова. «Пожалуйста, не говори ничего плохого, – мысленно прошу ее я. – Пожалей мою мать».

– Да. Мы с ним встречались всего несколько месяцев, – напряженно произносит Нейша. – Я всегда буду помнить это время. Всегда буду помнить его.

Нейша нервничает. Озирается на меня. Мама подходит к ней, обнимает за плечи. Как Нейша это выдерживает? Как позволяет обнимать себя женщине, чьи сыновья пытались ее убить? Мамин жест тоже удивляет. Я уже не помню, когда она в последний раз обнимала меня.

Кран над кухонной мойкой подтекает. Капли падают быстро-быстро. Еще немного, и потечет струйка.

У мамы и Нейши в глазах слезы.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – предлагает ей мама. – Кока-колы или чаю?

Нейша оглядывается на меня. Я пожимаю плечами. Не знаю, зачем она пришла и долго ли собирается пробыть у нас.

– Э-э, – смущается Нейша.

– Понимаю. Я не стану мозолить тебе глаза.

Нейша снова улыбается короткой напряженной улыбкой. Она действительно нервничает.

– Если можно, просто немного воды.

Мама достает стакан, наливает воды, потом крепко заворачивает кран, но тот все равно капает.

– Не буду вам мешать, – говорит она. – Пойду наверх.

Проходя мимо меня, мама успевает прошептать:

– Ну и вид у тебя. Сегодня обязательно вымойся.

Мы с Нейшей топчемся по обе стороны кухонного стола.

– Садись, – предлагаю я.

Я пытаюсь быть вежливым, но мое «садись» прозвучало как приказ. Морщусь от собственного идиотизма и выдвигаю для Нейши стул. Она инстинктивно пятится.

– Пожалуйста, – добавляю я и отхожу на другую сторону.

Нейша с неохотой присаживается на самый край стула. Я сажусь напротив. На столе до сих пор валяется груда буклетов, принесенных мамой из похоронного бюро. Лучше бы их не было. Убрать? Нет, будет еще глупее. Тем более что Нейша их заметила и скользит глазами по заголовкам.

Придумываю тему для разговора, чтобы отвлечь ее.

– Ты так тепло говорила с моей мамой.

– А почему я должна быть с нею холодна? Она ведь не виновата. Ни в чем…

Конечно не виновата. Это я во всем виноват. Неужели Нейша пришла, чтобы еще раз мне об этом напомнить?

– Нейша… – начинаю я.

– Что?

Ее глаза беспокойно вспыхивают.

– Прости меня. За все. Я мало что помню, но то, что помню, это…

Умолкаю. Потом спрашиваю о том, что меня беспокоит.

– Зачем ты здесь? Ты же меня ненавидишь. Я пытался… мы с Робом пытались…

От ее жеста я чуть не вскрикиваю. Она протягивает руку и своей ладонью накрывает мою. Прикосновение совсем легкое. Ее кожа теплая. Даже странно, до чего теплая у нее кожа. Я краснею. Лицо и шея покрываются пятнами. Я не могу на нее смотреть. Если взгляну на нее, то просто взорвусь.

– На самом деле я пришла поблагодарить тебя, – сообщает она.

Теперь я поднимаю голову. Наши глаза встречаются. В это мгновение я вспоминаю другой эпизод. Тогда я тоже смотрел на нее, и она об этом знала.

Он гладит ей бока, потом талию. Я стою и смотрю, как он ласкает ее, тискает, заводит. Она оборачивается через плечо. Я ловлю ее взгляд. Что в нем? Вопрос? Призыв о помощи? Потом она закрывает глаза и открывает рот.

Я стою. Смотрю. Не верю глазам.

Она снова с ним. После всего, что было.

Он отходит в сторону и раздевается. Остается в трусах, бежит в воду и останавливается, когда та достигает его колен.

– Иди сюда! – кричит он.

Она качает головой, но потом выгибает спину, расстегивает и снимает лифчик. Я больше не могу смотреть и отворачиваюсь. Мне противно и стыдно.

– Карл, ты слушаешь? Я хотела тебя поблагодарить.

– Меня? За что?

– Я много думала над твоими словами. Ты сказал, что убил его. Роба.

Она говорит почти шепотом. Ее пальцы чуть сильнее сжимают мою руку.

– Мне думается, это я. Но я не уверен. Помню, мы с ним дрались. – Я тоже шепчу. – Я сдавил ему шею.

– Я не знала о случившемся, – признается Нейша. – Я лишь помню… мы заплыли дальше, чем мне хотелось. Не люблю плавать, где глубоко. Но он меня не пустил, а потом… – Нейша запинается, – потом он сорвал с меня медальон и схватил за горло. Он меня душил. Ты поплыл к нам. Плыл и кричал. Тогда он меня отпустил. Понимаешь… ты, скорее всего, говоришь правду. С чего бы ему меня отпускать, если бы не твое вмешательство? Ты его заставил. Получается, Карл, ты спас мне жизнь.

Неужели это правда? И я спас ей жизнь?

– А ты видела, что было потом?

– Нет. Едва он меня выпустил, я поплыла прочь. Сама не знаю куда. Подальше от него. И тут начался жуткий ливень. Сплошная стена, ничего не видно. Но тебя я слышала… вас обоих. Вы ругались, кричали друг на друга… Я продолжала плыть. Ваши голоса становились все тише… Я добралась до берега, а через несколько минут и ты.

– Но вчера ты говорила, что я пытался тебя убить. Я и мой отвратительный брат.

– Даже не знаю, как у меня такое вырвалось. Все произошло настолько быстро. Я была в шоке. Думала, ты с ним заодно и знаешь, что он собрался сделать… Понимаешь, в его мобильнике были мои снимки.

Нейша отводит глаза, смотрит вниз.

– Он грозил: если я с ним не встречусь, он покажет снимки моему отцу. А ты сказал… помнишь свои слова? Ты сказал, что он исполнит свою угрозу и потому мне надо пойти с ним на озеро, но ты меня защитишь. Ты встретил меня после школы, и мы пошли вместе. Потом ты сидел неподалеку, в кустах, пока я с ним говорила.

Вспоминаю, как мы с ней идем по траве. Она теребит серебряный медальон на шее.

– Но на озере ты его поцеловала, – напоминаю я. – Я вас видел. Вы оба разделись и полезли в воду… Нейша, ты вернулась к нему.

– Я же сказала, он мне угрожал. Говорил: если не подчинюсь, он выложит снимки в Интернет… напечатает и пришлет моему отцу… если понадобится, легко проникнет к нам в дом. Карл, я перепугалась. У меня не было выбора. Я разделась… а когда оглянулась, увидела, как ты уходишь. Подумала, ты меня предал.

– Но потом я увидел, как ты в воде от него отбиваешься, и поплыл на помощь… тебя выручать.

– И выручил. Карл, ты беспокоился за меня. Ты всегда обо мне заботился и ни разу меня не предал. Слава богу, что ты там оказался, иначе… меня бы…

Получается, я ее спас? Я ее герой. Это Роб пытался ее убить. Он, а не я.

Нейша отпивает глоток. Капля падает на стол. Расплывается по пластиковой поверхности с рисунком из мелких крапинок. Крошечное озерцо. Всего-навсего капля. Я стираю ее пальцем, а голова наполняется его голосом.

«Не слушай эту суку».

В ушах звучит его голос. Ноздри щиплет от озерной воды. Меня прошибает озноб.

Вытираю палец о ткань джинсов, и все замолкает. Я прав насчет воды. Наверняка прав.

Нейша снова подносит стакан к губам. При виде воды, что льется из стакана в ее рот, у меня схватывает живот. Вода. В кране, в озере, на ее губах, у меня во рту. У женщин нет кадыка, но я вижу, как подымается и опускается кожа на ее горле, когда она глотает. Потом я замечаю еще кое-что: ярко-красную полоску на шее, там, где цепочка медальона вреза́лась в кожу.

Ей нельзя пить эту воду. Я выхватываю стакан. Нейша удивлена и даже не противится.

– В чем дело? – растерянно спрашивает она.

– Не пей эту воду.

– Почему?

– Стакан грязный. Я только сейчас увидел.

Ставлю стакан в мойку.

Нейша отодвигает стул, но пока не встает.

– Я, пожалуй, пойду.

Она кусает нижнюю губу. Я знаю: хочет еще что-то сказать. Я жду. Между нами повисает тишина.

– Карл, я знаю, каково тебе сейчас. Если ты его убил, то совершил ужасный поступок. Но сделал это, чтобы предупредить другое зло. И я тебе искренне благодарна.

Нейша смотрит вниз. Ее руки сцеплены на коленях. Пока она говорит, ее пальцы белеют от напряжения. Того и гляди, руки себе сломает.

– Ты хороший человек. Мне надо было прислушиваться к тебе и с самого начала держаться от него подальше. Ты не один, кто виноват. Часть вины лежит и на мне.

– Как это понимать? – удивляюсь я. – Ты ни в чем не виновата. Он пытался тебя убить.

– Я его довела.

– Что?

– Я очень сильно на него давила.

Нейша бросает на меня быстрый взгляд и снова опускает глаза.

– Не понимаю.

И я не вру.

– А ты совсем ничего не помнишь? – со вздохом спрашивает она.

– Я, наверное, скоро свихнусь от всех этих провалов в памяти!

Я почти кричу, и она настораживается. Снова кусает губу. Потом едва слышно говорит:

– Я ему угрожала. Грозила раскрыть его секреты. Тогда бы ему не поздоровилось.

– Уже не помню, сколько раз я пыталась с ним порвать, но всегда возвращалась. Он извинялся, твердил, что сам себе не рад. И я каждый раз ему верила. Верила, что он действительно раскаивается. Когда становилось совсем невыносимо, говорила с тобой. Ты всегда был рядом. Выслушивал меня. Но Роб думал, что мы не просто общаемся. Он был ревнив, очень ревнив. Я пыталась объяснить, что все подозрения лишь плод его фантазии, но он приходил в ярость. Тогда я поняла, что должна с ним расстаться раз и навсегда. Я сказала: если он опять появится, расскажу о том, что мне известно. И тогда он загремит в тюрьму.

– А что тебе известно? – спрашиваю я.

Ее рука тянется к шее.

– Он подарил мне медальон и рассказал, при каких обстоятельствах тот к нему попал. Это ты помнишь?

Я киваю.

– Это медальон старухи. Она умерла.

– Об этом знали только я, ты и Роб, – продолжает Нейша. – Я пригрозила Робу, что сообщу в полицию, если он не отстанет.

– Но зачем? Зачем было угрожать ему? Разве ты не могла просто оборвать отношения и больше с ним не встречаться?

Она тихо фыркает.

– На словах все легко. Но город маленький. Куда ни пойдешь, что ни сделаешь – всем сразу становится известно. Тогда надо сидеть дома затворницей. Я и это пробовала.

– Значит, он хотел закрыть тебе рот и потому он…

Она кивает:

– Да. К тому же не забывай о ревности. Он думал, что ты… что мы… ты понимаешь… за его спиной.

– Но мы… между нами ничего не было. Так ведь? И еще, Нейша: он не убивал старуху. Я расскажу, что произошло. Роб убил собаку. Старуха увидела мертвого пса и подняла крик. А потом вдруг… упала на пол и затихла. Я возненавидел Роба за то, что он заставил меня пойти с ним грабить дом Гарри. Просто я знал, где у них лежат ценности. Но он ее не убивал.

Нейша пристально смотрит на меня.

– Роб мне рассказывал по-другому. Сказал, что прикончил старуху. Это его слова: «Я ее прикончил». А у нас с тобой ничего не было. Ты слишком хорош для идиотки вроде меня. Мы были просто друзьями.

Я тереблю волосы, начиная сомневаться в том, что мне удалось вспомнить.

– Я тогда чего-то не понимаю. Если Роб сказал, что убил старуху, почему ты осталась с ним? Почему столько раз возвращалась к нему? Неужели из-за снимков?

Нейша вздыхает. Упирается локтями в стол, обхватывает голову и смотрит на меня.

– Нет, это было ближе к концу. Я не знаю. Не знаю.

Она знает. Просто не говорит.

– Ты считала его убийцей и вернулась к нему…

У нее на ресницах блестят слезы. Я не хочу, чтобы она плакала. Надо ее как-то поддержать. Обнять, что ли? Но мне необходимо знать.

– Нейша, ты к нему вернулась. Почему?

Она поднимает голову. Губы плотно сжаты.

– Я боялась. Он грозился меня убить, если я его брошу. Я знала: он может. Он был жестоким. Ты видел, как он обращался со мной.

Красная полоса вокруг шеи.

– Ты про озеро?

– И до озера. Потому мы с тобой и сблизились. Карл, я сама была виновата.

Сквозь макияж просвечивает ссадина на щеке. Темная, которую не больно-то спрячешь.

– Нет, ты ни при чем. Ты не заставляла себя бить. Не выгораживай его.

– Я его разозлила. Говорила ему под руку. Он требовал замолчать.

– Нейша, он родился злым на весь мир. Уж я-то знаю, можешь мне верить.

Вот и еще один провал в памяти заполняется.

Нейша тянется ко лбу, сдавливает виски.

– Дело не только в старухе. Он бил тебя. Помнишь? Делал тебе больно.

Из прихожей слышится шум. Шарканье по полу. Мы с Нейшей вопросительно переглядываемся. Я вскакиваю, выбегаю в прихожую. Мама склонилась над кипой журналов.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня. Покраснела. Ясно. Мама подслушивала. Давно ли она здесь? И много ли слышала?

– Я вот собралась… собралась сдать их в макулатуру.

Нейша тоже выходит в коридор.

– Мне пора домой.

– Нет, не сейчас, – возражаю я. – Пожалуйста. Посиди еще немного.

Я беру ее за руку. Она вздрагивает.

Между кистью ее руки и локтем ссадины, успевшие покрыться сероватой коркой. Она думает, я их не заметил. Заметил.

– Как он посмел это сделать?

Она отворачивается. Я беру ее за руку, мягкую и теплую.

– Нейша, я никогда не сделаю тебе больно.

Убираю руку. Иду с Нейшей к двери. Мама стоит и смотрит на нас, держа в руках журналы. Снаружи почти беззвучно моросит дождь. Совсем слабый, но достаточный, чтобы меня насторожить. По коже ползут мурашки. Нейша останавливается на верхней ступеньке крыльца, поднимает воротник пальто. Я встаю рядом, закрыв дверь.

– Она слышала, – шепчет Нейша.

– Очевидно, да. Ничего, я с ней поговорю.

– Как глупо получилось.

– Все будет нормально, – отвечаю я и понимаю, до чего неубедительно звучат мои слова.

Дождь усиливает серый цвет бетонных стен и плит прохода. С карниза срывается крупная капля и ударяет по руке. Одновременно замечаю в дальнем конце улицы, возле спуска, мелькнувшую тень. Съеживаюсь. Моя спина впечатывается в дверь.

– Ты что? – удивляется Нейша. – Прячешься?

– Нет. С чего ты взяла? Не от кого прятаться.

Я хочу ей рассказать. Очень хочу. Но не сейчас.

Нейша смотрит через плечо.

– Там кто-то есть?

– Никого.

Она снова оборачивается. С непривычки такое может испугать.

– Ты меня проводишь до спуска? – спрашивает Нейша.

Она ждет моего ответа.

– Конечно. – Я спускаюсь с крыльца.

Дождь такой мелкий, что почти не ощущается. Впереди никаких теней. Я не слышу непрошеных голосов, и страх понемногу гаснет. Нейша берет меня за руку. Даже через пальто я чувствую ее тепло.

– А давай я тебя до дома провожу, – предлагаю я.

Она морщит лоб:

– Ты лучше поговори с мамой.

– Но мне и с тобой надо поговорить. Мы не закончили разговор.

– Договорим потом. А сейчас важно выяснить, многое ли твоя мама слышала и как она поступит. Вдруг пойдет в полицию? Тебя могут арестовать.

Я пожимаю плечами:

– Не думаю. Вряд ли она меня заложит. Если мама слышала, как Роб обошелся с тобой, она будет молчать. Ей тоже досталось. Не от Роба. От нашего отца. Он над ней издевался, изуродовал ей мизинец. На озере я тебя защищал… во всяком случае, пытался защитить. Не думаю, что она настучит копам.

Мы почти дошли до лестницы. Дождь похож на водяную пыль, но лицо, шея и руки у меня мокрые.

– Нейша, зачем ты наврала полицейским? Сказала, что мы на озере резвились? Почему не рассказала правду?

– Я тебя боялась. Ты убедил меня пойти на озеро. Я подумала, вы с ним заодно. А потом испугалась, что ты станешь мстить, если я скажу правду.

Ощущение такое, будто из меня вычерпывают внутренности. Я напугал Нейшу? Мне худо от одной этой мысли.

– И потом, мне бы пришлось рассказать им все, – продолжает она. – Все, о чем я говорила тебе. На такое я решиться не могла.

– Не понимаю. Ты не сделала ничего плохого. Это он над тобой издевался. Ты пыталась защититься.

– Легко говорить, когда мы вдвоем. А когда даешь показания… Возникает чувство, что ты тоже виновата. Стыдно.

Она отворачивается. Я беру ее за руку и осторожно поворачиваю лицом к себе. Нейша по-прежнему не смотрит мне в глаза.

– Ты не виновата. Ни в чем не виновата. Поверь мне, Нейша…

Мне хочется ее обнять. Прижать к себе.

Внизу, где кончаются ступени, кто-то есть. Бледная, едва заметная фигура.

Я застываю на месте.

Фигура выплывает из сумрака, направляется к нам.

– Что случилось? – спрашивает Нейша, поворачиваясь ко мне.

Человек. Он поднялся лишь на середину лестницы, но я уже знаю, кто это. Роб. Он зол. Сильно зол.

– Бежим! – кричу я. – Быстро назад, в дом!

Силой тащу Нейшу обратно. Надо успеть вернуться домой.

– В чем дело? – кричит она. – Что случилось?

Мы взбегаем на крыльцо, шумно вваливаемся в прихожую. Я хватаю кухонное полотенце и торопливо вытираю лицо и волосы.

– Это дождь. Дождь…

Протягиваю полотенце Нейше. Она стоит в проеме входной двери, недоуменно глядя на меня. Роб исчез. Он не погнался за нами. Мы в безопасности.

– У меня даже пальто не намокло, – недоумевает Нейша. – Может, объяснишь, что случилось? Ты меня пугаешь.

Что случилось? Она спрашивает, что случилось. Она не знает. Не видит того, что вижу я. Мне кажется, я понимаю происходящее со мной, но сначала должен удостовериться и лишь потом рассказать ей… если…

– Ничего особенного. Просто у меня нервная реакция на дождь после… сама знаешь.

– Тогда не провожай меня. Оставайся дома. Я прекрасно дойду сама.

– Хорошо. Но ты хотя бы зонтик возьми, а то промокнешь.

Не могу поверить, что спокойно позволяю Нейше уйти одной.

Она чуть прищуривается, будто хочет спросить о чем-то, но потом говорит совсем другое:

– Не волнуйся. У меня есть зонтик. – Хлопает по сумке, висящей на плече. – Ты мне позвонишь?

– Да. Обязательно.

Мне важно знать, что она благополучно вернулась домой.

– У тебя… у тебя его телефон? Я очень удивилась, когда ты первый раз позвонил. Это…

– Понимаю. Нигде не могу найти свой мобильник. Может, остался на дне озера.

Нейша краснеет, и я вслед за нею. Чувствую, как кровь приливает к лицу при мысли о снимках. Ее снимках.

Она опять что-то хочет сказать, но лишь кусает губы, а затем бормочет:

– Ладно. Пока.

И выскальзывает из нашего дома. Я слышу ее шаги. Каблуки сапог стучат по бетону. Закрываю дверь, приваливаюсь к косяку и пару минут пытаюсь успокоить дыхание, разобраться с лавиной голосов и картинок, мелькающих в памяти. Я жду, когда они сложатся во что-то более осмысленное.

До сих пор не могу прийти в себя от того, что рассказала мне Нейша. Сейчас я должен был проводить ее до дома. У меня столько вопросов. Но она права. Необходимо поговорить с мамой.

– Мам, ты где?

– Здесь я.

Голос тусклый, монотонный. Она в гостиной, сидит на диване. Журналы валяются на кофейном столике. У нее в руках старая школьная фотография. Мы с Робом в одинаковых рубашках и галстуках, волосы прилизаны. Мама что-то бормочет. Я с трудом разбираю ее слова.

– Такой молодой. Такой молодой.

Ее сын, погибший в семнадцать лет. Старший сын, убитый младшим.

– Я знаю. Мне тоже тяжело.

Кажется, она не слышит моих слов.

– …Ты думаешь, малые дети, ничего не понимают. Всё они понимают, даже когда еще ползунки. Мне бы это раньше уяснить. Уйти от этого мерзавца. А я не думала… представить не могла.

Она кладет снимок и сцепляет руки, водя изуродованным мизинцем по большому пальцу.

– Мам!

Она поднимает голову. Я стою в дверях.

– Роб? – спрашивает она. – Роб, что ты наделал?

Она с трудом встает и идет ко мне, хмуря брови.

– Мама, это я, Карл.

Иду к ней. Мы останавливаемся посередине комнаты.

– Карл, – повторяет она, будто силится вспомнить. – Карл!

Ее лицо светлеет.

Она берет меня за руки и, кажется, возвращается в реальность.

– Эта девочка ушла? – спрашивает мама, глядя мне за спину.

– Да. Ты много слышала?

Мама смотрит на меня. Чувствуется, ей неловко.

– Достаточно.

– Ты собираешься меня выдать? Рассказать другим? Сообщить в полицию?

– Зачем? – удивляется она.

– Ты знаешь причину. Я… его убил.

– Это несчастный случай, – упрямо твердит мама.

– Нет, мама. Это что угодно, только не несчастный случай. Если ты заявишь на меня, я даже не рассержусь.

– Карл, у нас так не принято. В нашей семье. Мы не разбалтываем семейные тайны. И не стучим копам. – Она устало смотрит на меня. – И потом, какая мне была бы польза? Я и так потеряла одного сына. Не хочу терять второго.

Она крепче обхватывает мои руки. Я чувствую ее укороченный мизинец, более ровный, чем остальные пальцы. Конечно, он же без ногтя. Я задыхаюсь, словно от удара под дых. На меня вдруг наваливаются страдания, которые она столько лет носила в себе.

– Ты сделал то, что должен был сделать, – говорит она. – Помешал ему сотворить зло.

– Но я не хотел… Совсем не хотел…

– Знаю. Может, это был конец. Полный конец насилию. Будем надеяться.

Конец. Значит, было и начало? Когда все началось?

Я поднимаю наши руки. Поворачиваю ее ладонь вверх.

– Мам, Роб однажды рассказал мне про твой мизинец.

Она смотрит на меня и сразу же отворачивается. Как Нейша.

– Ты был совсем несмышленыш. А Роб… Роб все видел. Лучше бы ему не видеть! Это несчастный случай. Один из многих. Стоило твоему отцу под завязку набраться в пабе и…

У нее дрожат уголки рта.

– Мама, ты не волнуйся.

Она качает головой.

– Я уже и думать забыла. Это было очень давно.

Я по-прежнему держу ее ладонь, а та дрожит. Тогда я обвиваю ее руки вокруг своей талии, а сам обнимаю за талию ее. Мы стоим, крепко прижавшись друг к другу, покачиваясь из стороны в сторону, мама дрожит всем телом и плачет, уткнувшись мне в плечо.

Может, это действительно конец. Конец жестокости и насилию в нашей семье. Маме хочется в это верить, но сегодня Роб опять был здесь. Маячил за паутиной дождя. И злился. Ничего не кончилось. Сегодня я почувствовал: до финала еще далеко.

Я стою в ванной лицом к душу, прикрепленному на стене.

Роб.

Он появляется, когда я мокрый.

Когда я сухой, исчезает.

Вот так. Я это понял.

Кран. Дождь. Вода, пролившаяся на пол из ведра.

Капля воды на столе. Коснувшись ее, я услышал голос Роба.

Это не просто вода, налитая в ванну. Через воду Роб устанавливает контакт со мной.

Почему-то на маму или Нейшу это не распространяется. Только на меня.

Если я прав, он придет ко мне. Не сейчас, когда набираю воду, а когда войду в нее. Когда намокнет кожа.

У меня сосет под ложечкой. Что я делаю? Он меня ненавидит. Он зол, сильно зол. Два раза нападал на меня. От этой мысли мне сводит плечи.

Но разве он может причинить вред? Он мертв. Мне ничего не стоит его прогнать. Закрою кран, насухо вытрусь, и он исчезнет.

Глубоко вдыхаю, сбрасываю одежду и вхожу в ванну. Между плитками выразительно чернеет плесень. Я снимаю с рогульки головку душевого шланга. Прислонившись к стене, отворачиваю кран и направляю струю в решетку слива.

Ноги намокают. Внимательно оглядываю ванную. Никакой опасности. Вода тепленькая. Откручиваю сильнее кран горячей воды и поливаю колени.

Где же он?

Поднимаю душ над головой и закрываю глаза. Вода хлещет на лоб и несется вниз. Меня окутывает облаком пара. Горячая вода успокаивает. Наверное, я все себе придумал. Наверное, это лишь игры воспаленного разума. В глубине души я отчаянно не хочу, чтобы он появился. Тогда я наконец-то смогу отмыться. Ощупью беру флакон с шампунем, прыскаю на волосы и взбиваю пену. Детский шампунь. Не знаю, почему мама до сих пор его покупает. Он пахнет бананами и дыней. Наверное, так заблагоухает, если устроить погром во фруктовом отделе супермаркета. Запрокидываю голову. Вода смывает пахучую пену. Ее пузырьки скользят по коже, и мне это нравится.

И вдруг вода становится холодной как лед. Меня словно бьет током. Вскрикиваю, открываю глаза, их щиплет от остатков пены, и я вынужден снова зажмуриться. Быстро смываю пену с лица. Вода не только холодная, но и зловонная. Я боюсь, как бы меня не вырвало.

Потом открываю глаза и сквозь струи воды вижу его. Очертания размыты и искажены. Вокруг коричневатая дымка, но я знаю: это он.

Почти рядом.

Вода не отталкивается от его тела и не стекает вниз, как у меня. Она течет сквозь него. Я даже вижу черно-белый узор стенных плиток.

Он смотрит на меня.

Он не произносит ни слова. На месте глаз черные дырки, и в них столько злобы, что хочется отвернуться. Мне нужно отвернуться. Но я не могу. Парализован чувством вины.

Кажется, я заперт с ним в его маленьком пространстве. Мы в пещере с крепкими стенами, и она залита водой. Вонючей. Я задыхаюсь от ее зловония. Мы оба молчим и смотрим друг на друга.

Я бессилен что-либо сделать.

Мне необходимо что-то вспомнить, но что именно – я не знаю.

Вода хлещет по голове, проделывая дыру в моем черепе. Теперь мне холодно не только снаружи. Стужа проникает внутрь, растекаясь по костям и мышцам. От нее мне больно. Тело пропитывается болью.

Мне не вспомнить что-то важное. Я это знаю, но ничего не могу сделать. Воспоминание ушло.

Подгибаются колени. Я ударяюсь о твердое дно ванны. Душевая головка переворачивается, струи бьют в потолок и рикошетом по мне. Вода хлещет по плечам и по макушке. Я опускаюсь в зловонную коричневую жижу у ног Роба.

Чувствую, что ледяная вода забрала всю энергию. Я могу лишь смотреть на своего брата. На его бледное, посиневшее лицо, на глубокую красную полосу вокруг лодыжки, на костяшки пальцев. Лицо исцарапано, под ногтями у него черно от ила. Я отчетливо вижу каждую мелочь.

Он здесь и не здесь. Все тело в тине, но это не мешает его прозрачности.

Вода течет сквозь него, как сквозь пустое пространство, выливается изо рта и носа, сочится из пор на коже.

А мне капли впиваются в кожу. Каждая как гвоздик, забитый в меня. Лучше бы я не лез мыться.

«Братишка, ты у меня в долгу».

Он смотрит на меня. Рот не движется, но я слышу его голос. Или читаю его мысли? Тогда и он читает мои?

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Чего тебе надо?

Я слегка задираю голову, глядя на него, ежусь и кашляю от струй воды.

Он тоже кашляет, содрогаясь всем телом. Опускается на корточки рядом со мной, наклоняется вбок, и его тошнит. Из него вырывается струя зловонной воды и собирается у моих ног и ягодиц.

– Ты хочешь, чтобы я что-то сделал? Что?

«Вытащи эту шлюху на озеро».

– Нет!

Я больше не желаю его слушать.

«Си, – твердит он. – Си, ты мне задолжал».

Как от него избавиться? Я не помню. От холода мои мозги отупели. Едва там зарождаются мысли, их тут же уносит вода.

Да и вода у моих ступней изменилась. Ожила. Ручейки ползут вверх по ногам, добираясь до лодыжек, а потом и икр. Что происходит?

Он совсем рядом. Нависает надо мной. Окружает меня со всех сторон. Куда ни повернись, везде вижу его. Пустые глазницы буравят меня холодной, темной силой. Вода добралась до рта и ноздрей. Я задыхаюсь и кашляю. Как заставить его убраться? Как его закрыть?

Закрыть.

Мне это по силам. Это я и пытался вспомнить. Не он, а я управляю ситуацией. Чтобы его не стало, нужно всего-навсего закрыть кран, тот у меня за спиной. Я протягиваю руку, но спасение нахожу не сразу. Куда подевался кран? Поворачиваюсь, наклоняя душевую головку. Теперь вода льется на руку. Ледяные тяжелые капли барабанят по коже. Вода настолько холодная, что я не чувствую кончиков пальцев.

«У тебя смелости не хватит».

В другой руке я по-прежнему держу душевую головку. Пытаюсь ее повернуть, чтобы вода хлестала вниз. Но головка тоже живая. Она выскальзывает из руки. Душевой шланг металлической змеей извивается по дну ванны, движимый напором воды. Из дырочек головки льется ледяная вода. Как бы головка ни крутилась, струи все равно попадают мне на руку. Вода хлещет отовсюду, морозя пальцы и превращая кисть руки в бесполезный кусок мяса.

Но другая рука продолжает действовать. Ощупью нахожу рукоятку переключателя, напираю на нее и сдвигаю влево. Теперь вода хлещет не из душа, а из смесителя. Четко в решетку слива.

Торопливо хватаю ртом воздух. Поднимаю голову.

Роб по-прежнему здесь, но воздух вокруг стал чище. Бледная фигура потускнела.

«Слушай, придурок. Прикончи ее, или я прикончу тебя», – заявляет Роб.

Я дрожу, но мозги работают исправно. Вытереться. Срочно нужно вытереться. Не закрывая воду, выбираюсь из ванны и тру полотенцем кожу. Вытираться приходится одной рукой.

Роба я больше не вижу. Лишь место, где он был. Легкая дымка, легкая размытость и только. Он исчезает, но успевает шепнуть:

«Прикончи ее».

Я приваливаюсь к стене, дрожу, хватая ртом воздух. Все мысли об одном: он задумал расправиться с Нейшей. Я должен ее спасти. Я не должен подпускать ее к озеру.

Несусь к дому Нейши, надеясь увидеть ее на подходе. Она же не сказала, куда пойдет. Может, и не домой. Ну я и трус! Почему отпустил ее одну? В воздухе по-прежнему висит дождевая морось. Я захватил мамин зонтик. Бегу, перепрыгивая через лужи и стараясь не задевать мокрых ветвей.

Кнопка дверного звонка в дождевых каплях. Нельзя ее трогать. Нажимаю кнопку ручкой зонтика, отхожу в сторону, заглядываю в окна. Дверь открывается. На пороге стоит отец Нейши, его красивая спортивная рубашка заправлена в брюки.

– Нейша, это у тебя называется «сходить на часик»? А ты знаешь…

Вместо вернувшейся дочери он видит меня и что-то бормочет сквозь зубы.

Чувствуется, мой визит его встревожил. Он морщит лоб, теребит последний островок волос на макушке почти лысой головы.

– Здравствуйте. А Нейша дома?

Дурацкий вопрос.

– Нет, хотя должна была вернуться. Я думал, она пошла навестить тебя и твою мать…

– Она была у нас. Ушла около часа назад.

– Тогда где же…

– Не знаю.

– Ей пора бы вернуться. Дом – единственное место, где она в полной безопасности и где я могу прийти ей на помощь. Ее мобильник выключен. Она всегда выключала свою навороченную игрушку, когда встречалась с этим…

Отец Нейши замолкает на полуслове, вспомнив, с кем говорит.

– Извини. Я просто волнуюсь за нее. Не хотел ее отпускать. Слишком рано… Мне нужно знать, где она.

Я пячусь.

– Ей всего шестнадцать. Она считает себя взрослой. Думает, ей можно делать что угодно, ходить куда угодно. Но…

– Я ее найду, – перебиваю я. – И приведу домой.

– Нейша знает дорогу домой, но все равно спасибо, – отвечает ее отец.

Выбегаю из ворот и сворачиваю налево, к центру города. Куда же она могла податься? Я думал, от нас она пошла домой.

У меня возникает догадка. Не знаю, где сейчас Нейша, зато очень хорошо понимаю, куда ей ни в коем случае нельзя идти. Страх вцепляется в горло. Не могла же она… или могла? Мчусь к центральной улице. Поднимаюсь к церкви, проезжающий грузовик обдает меня водой из лужи. Брючина джинсов сразу намокает.

«Прикончи ее».

Озираюсь по сторонам, ожидая увидеть Роба, но улица полна обычных горожан. Старухи катят тележки с покупками, матери везут в колясках малышей и ведут за руку детей постарше. Его здесь нет. Это всего лишь эхо в моей голове. И все же чувствую: он где-то рядом, идет у меня за спиной и прячется всякий раз, когда я оглядываюсь.

Выхожу на тротуар. Торопливо иду, почти бегу. Через каждые несколько шагов оборачиваюсь.

С центральной улицы к парку ведет короткая дорога. Сворачиваю за магазины, прибавляю скорость. В конце, за густой зеленой изгородью, здание боулинг-клуба. Рядом, за сетчатым забором, теннисные корты. Посередине узкий проход. Бегу по нему и вскоре оказываюсь в парке. Вниз уходят коричневые торфянистые полосы, оставленные автомобильными шинами. Колеи успели заполниться водой. Смотрю вниз и у подножия холма замечаю женскую фигуру в длинном приталенном пальто. Черные волосы разметались по плечам. Еще немного, и она скроется в просвете между кустами.

– Нейша! – кричу что есть силы.

Она оборачивается.

– Постой! Подожди меня!

Я бегу по склону холма, рискуя поскользнуться на глинистой дорожке. Чудом удерживаюсь на ногах. Вода так и брызжет из-под кроссовок. Нейша следит за моими кульбитами, затем вытягивает руку вбок, будто собирается меня поймать. Я успеваю остановиться и не налететь на нее, но она все равно улыбается.

– Вот уж не ожидала…

– Прости, – бормочу. – Я просто…

Вдруг понимаю, что понятия не имею, о чем говорить. Сказать ей, чтобы не приближалась к озеру? Чего доброго решит, что я спятил.

– Ты куда идешь? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ.

С ее лица исчезает улыбка. Нейша пожимает плечами и смотрит в землю.

– Я… я решила сходить… ты знаешь.

– На озеро?

– Да. Подумала… вдруг это поможет.

Она запинается и говорит так, словно извиняется.

– Нет! – почти выкрикиваю я.

Нейша настораживается и в упор смотрит на меня.

– Карл, у меня в голове до сих пор жуткий кавардак. Все это так ужасно. Мне хочется разобраться. Восстановить покой или… не знаю, как тебе объяснить. Прости, не могу подобрать слов.

– Понимаю. Я не об этом… Не надо туда ходить, вот что. Не ходи туда.

– Мне рассказывали, что к озеру принесли цветы. Как у вас перед домом. Я только хотела на них взглянуть.

– Нейша, это обыкновенные цветы. В них нет ничего особенного.

Нет, нельзя с ней говорить таким мрачным, недовольным тоном. Ей это может не понравиться. Сейчас скажет, что она сама решает, куда ей ходить.

– Хорошо, – вдруг соглашается она и берет меня за рукав.

Даже через ткань я чувствую тепло ее руки, и это снова меня заводит.

– Я понимаю, тебе не хочется туда идти, – продолжает Нейша. – Я не возражаю. Давай прогуляемся в другое место. А на озеро я потом схожу одна.

– Нет!

Опять я кричу ей в лицо. Даже слюной брызжу. Несколько капелек попадает Нейше на подбородок. Она отпускает мою руку и вытирает слюну.

– Карл, как это понимать? Что с тобой?

– Прости меня, Нейша. Сам не знаю.

Я тупо стою перед ней, опустив плечи, и лихорадочно соображаю, как уберечь эту прекрасную девушку от смертельной опасности.

Она вздыхает.

– Пойдем куда-нибудь, – предлагает она. – Не на озеро. – И берет меня за руку.

Снова ее тепло. Мои пальцы сжимаются вокруг ее пальцев, и снова все кажется возможным.

Теперь я знаю, как мне поступить с Робом.

Я смогу обезопасить Нейшу.

Мы идем вверх по склону холма.

– Симпатичный зонтик, – замечает она.

Намек понятен: я прячу ее под зонтом. При этом одно мое плечо оказывается под дождем, но мне сейчас не до мелочей. От близости Нейши у меня кружится голова.

– Это… это мамин.

«Не туда идешь, Си».

Снова его голос. Роб где-то здесь. Следит за нами, стремится направить нас к озеру. У меня холодеет шея. Ледяной ветер теребит волосы. Я сдвигаю зонт так, чтобы дождь на меня не попадал.

– Ты что… У тебя же плечо мокнет. Сейчас мы это исправим.

Нейша отпускает мою руку и обнимает за талию.

«Придурок, теперь тебе точно не жить. Вам обоим».

Я цепенею. Каким будет его следующий трюк? Как уберечь Нейшу? Оглядываюсь, ожидая увидеть бледное лицо Роба.

– Все нормально, – успокаивает Нейша. – На нас никто не смотрит. И потом, мы не делаем ничего плохого.

Это она так думает. А я хочу девушку своего брата. Так сильно хочу, что каждая клетка моего тела чувствует ее близость. Еще минуту назад у меня замерзала шея. Теперь пылает и она, и все лицо. Кровь устремляется мне между ног, отчего я с трудом иду. Я мечтаю о близости с подругой моего брата. Допустимо ли это? Он прав, желая моей смерти.

– Я скучаю одна, – говорит Нейша. – Мне не хватает… кого-то близкого рядом.

Я и Роб. Уж куда ближе. Но наши отношения с Робом – совсем другое. Сплошное соперничество, борьба за первенство. А с Нейшей мне хорошо и спокойно.

Мы могли бы сейчас не просто идти. Стоило кому-то из нас повернуться… наши лица соприкоснулись бы и…

– …пойдем?

Нейша смотрит на меня, ожидая ответа. Я пропустил вопрос и потому бестолково таращусь на нее.

– Давай сходим в кафетерий на центральной улице, – предлагает она. – В новый. Хочешь?

– Не знаю. Отец ждет тебя домой.

– Мой отец? Когда ты…

– Я вначале зашел к вам. Он немного нервничал…

Нейша закатывает глаза к небу.

– Сейчас ему позвоню.

Она убирает руку с моей талии, лезет в сумочку за мобильником, достает, включает.

– Папа, я в парке… Нет, со мной все в порядке. Честно. Я с другом. Мы собираемся… Да, брат Роба… Папа, не начинай. Мы выпьем по чашке кофе, и только.

Она на несколько секунд убирает мобильник от уха, затем снова подносит и торопливо говорит:

– Все, папа. До встречи.

И прекращает разговор.

– Твоего отца можно понять.

– Он вообще не любил меня отпускать… А теперь требует, чтобы сидела дома.

– Он заботится о тебе.

– Знаю.

Ее мобильник звонит. Нейша смотрит на экран, морщится, выключает телефон и убирает в сумку.

– Так куда мы пойдем? На центральную улицу?

Я не хочу туда, где люди. Хочется как сейчас: только вдвоем. Мы проходим мимо паркового кафе. Бетонный квадрат. Разномастные обшарпанные пластмассовые столики под тентами и навес с прилавком и кассой. За одним столиком сидит пара заядлых курильщиков. Эти придут сюда и зимой; главное, чтобы им не мешали отравляться никотином. И больше никого.

– А может, здесь посидим? – предлагаю я.

– Почему бы и нет, – легко соглашается Нейша. Она ловит мой взгляд. – Что тебе взять? Есть хочешь?

Я качаю головой, и мы оба улыбаемся. Такое ощущение, что раньше мы уже обменивались тайными улыбками.

Подходим к прилавку, заказываем напитки: мне кока-колу, Нейше кофе. Мне не хочется складывать зонт. К тому же у меня не хватает денег, чтобы заплатить за оба напитка. Я глупо переминаюсь с ноги на ногу, пока Нейша не расплачивается сама и не берет заказ. Мы выбираем столик подальше от курильщиков. Невзирая на тент, столик мокрый из-за большой ветки соседнего дерева, с которой постоянно капает.

– Только не сюда, – прошу я. – Здесь мокро.

– Везде мокро, – возражает Нейша. – Не будь таким неженкой. А столик вытрем бумажными салфетками.

Она ставит напитки, вытирает столик и садится. Я пытаюсь отогнуть ветку, устраивая холодный душ себе, Нейше и столу. Напрасные усилия – ветка быстро возвращается на место.

«Приведи ее ко мне».

– Заткнись!

Слова вылетают у меня раньше, чем успеваю подумать.

– Я ведь ничего не говорила, – хмурится Нейша. – Что с тобой?

Чувствую себя круглым дураком. Чтобы замаскировать ляп, стоя открываю банку и глотаю кока-колу. Углекислый газ ударяет в нос, но ожидаемого удовольствия нет. Пузырьки газа на языке лишь усиливают мое возбуждение.

– Карл, не стой столбом. Садись. Садись и давай поговорим.

Зря я выбрал это кафе. Противно торчать среди сырости и дождевых капель. Мне здесь все мешает: голоса, запахи. Меня тянет туда, где тепло и сухо. Я бы согласился сесть под электрическое полотенце вроде тех, что в общественных туалетах. Сидеть, подставляя лицо струе горячего, сухого воздуха. Хочется почувствовать себя в безопасности.

Но Нейша смотрит на меня и ждет, когда я усядусь. Выдвигаю стул и пристраиваюсь на самом краешке.

– …прежние дни.

Я опять прослушал!

– Карл?

– Что? Нейша, извини меня.

У меня дрожит нога. Я загибаю и разгибаю алюминиевое кольцо на банке. Вверх, вниз, снова вверх и снова вниз. Нужно уберечь ее. И его держать подальше от Нейши…

– Мне кажется, ты совсем не хочешь гулять со мной. Тогда зачем…

– Нейша, ты ошибаешься! Очень хочу. Ты единственный человек… единственная, кто может понять.

– Да. У меня такие же мысли. Мы единственные, кто… Мы с тобой пережили жуткую трагедию. Как ты думаешь, мы всегда будем… близки?

Близки. Ее губы касаются моих. Ее дыхание согревает мне кожу. Но мы не можем быть по-настоящему близки, если она не узнает, через что я прохожу один. Если не расскажу ей всей правды.

– Конечно, – коротко отвечаю я.

Дождь прекратился. Роб исчез. Я немного успокаиваюсь.

– Нейша, ты же знаешь, как я тебе помогал…

– Да. Не просто помогал. Ты спас мою жизнь.

Она смотрит на меня из-под густых темных ресниц. Вряд ли они мягкие. Очень хочется провести по ним пальцем.

– Я хочу и дальше тебе помогать. Хочу оберегать, чтобы ты была в полной безопасности.

Глаза Нейши теплеют. Она тянется ко мне, берет за руку. Мне уже не до признания. Ее рука по-прежнему сжимает мою, а лицо почему-то мрачнеет.

– Спасибо тебе, Карл, но разве существует полная безопасность? Мы все висим на ниточке. Нелепая случайность, какая-нибудь мелочь могут ее оборвать.

– Например, вода. Когда она у тебя в легких вместо воздуха, – соглашаюсь я, и меня пробирает дрожь, даже руки вздрагивают.

Нейша это замечает. Ее пальцы сжимаются крепче. Она пытается меня успокоить и подбодрить.

– Да, – кивает она. – Или одна клетка, у которой сбилась программа, и она стала расти слишком быстро, подавляя другие клетки.

Мы сейчас говорим не про Роба. Вероятно, Нейша имела в виду кого-то из близких, но я боюсь все испортить предположениями вслух.

– Как… раковые клетки? – спрашиваю.

– Моя мама…

Она не договаривает. Ее пальцы еще сильнее сжимают мое запястье. Ноготь впивается мне в кожу. И пусть. Я готов разделить с Нейшей ее боль.

– Мне очень жаль.

Раньше казалось, что глупо говорить эту фразу, извиняясь за то, чего ты не делал, в чем нет твоей вины. Сейчас вдруг понимаю: это лишь часть другой фразы: «Мне очень жаль, что тебе пришлось такое пережить».

– Ты не виноват, – произносит Нейша, словно прочитав мои мысли. – И никто не виноват.

– Это было… я хотел спросить, это было давно?

– Очень. Мне исполнилось пять лет. Отец переехал сюда, чтобы начать все заново. Мы жили в Бирмингеме, он занимал важную должность на фабрике. Перевелся на местную фабрику. Думал, это правильный шаг…

– А разве нет?

Нейша слегка выпячивает нижнюю губу.

– Ни родных. Ни друзей. Я годами разговаривала только с игрушками. Единственная индийская ученица в школе. Мы с отцом единственные индийцы в этом унылом городе. Я люблю папу, но я его ненавидела за переезд сюда.

Если бы отец не привез ее в наш город, она бы не встретила Роба. Не терпела бы от него унижений и издевательств. И сейчас не выбиралась бы из кошмара…

– Теперь его фабрика закрывается. Одному богу известно, куда переедем на этот раз.

У нее очень грустное лицо. Это не значит, что она вот-вот заплачет. У нее лицо уставшего, смирившегося с судьбой человека. Я хочу ей доказать, что она ошибается. Заверить, что все будет прекрасно. Но что я могу сделать? Какие у меня реальные возможности изменить ход событий к лучшему?

Не раздумывая, привстаю со стула, перегибаюсь через столик и слегка целую Нейшу в щеку. Закрываю глаза и вдыхаю запах ее кожи, утопаю в ароматах белого шоколада, ванили, персиков. Нейша – настоящее сияние солнца. Не того жалкого, бледноватого солнца, к которому мы привыкли в Англии, а настоящего, яркого, тропического.

Только сейчас я осознаю свой жест и медленно отстраняюсь. Не решаюсь открыть глаза. Потом все же открываю, и мои механизмы самозащиты вламывают мне по полной. Я глупо верчу головой и не менее глупо улыбаюсь.

– Прости, пожалуйста. Даже не знаю, как меня угораздило.

Я смотрю на нее, прищурив глаза, и вижу: она тоже улыбается.

– Все нормально, – успокаивает Нейша. – Все хорошо.

Миг, долю секунды я ощущаю единение с ней. Мы проваливаемся в общее пространство, где, кроме нас, никого нет. И на этот миг я чувствую себя счастливым. Я забыл обо всем. Мне хочется продлить мгновение. Хочется, чтобы она и дальше смотрела на меня сквозь невероятно густые ресницы. Я хочу, чтобы не гас свет в ее глазах и чтобы на щеках не исчезали ямочки.

Слышится громкий треск. Порыв ветра, взявшегося из ниоткуда, задувает под тент. В одном месте ткань не выдерживает и рвется. Вся вода, скопившаяся на поверхности тента, льется на Нейшу. Такое ощущение, будто кто-то плеснул из ведра. Бумажные салфетки летят на пол. Столб, к которому крепится тент, изгибается, норовя выскочить из ячейки в бетоне. Пластиковая чашка Нейши опрокидывается, кофе выливается ей на колени.

Нейша вскрикивает.

Вскочив со стула, машет руками, отряхиваясь. Она пританцовывает на месте, ойкая. Пролившаяся ей на волосы вода испортила прическу. Горячий кофе обжег колени.

Я хватаю с соседнего столика салфетки и протягиваю ей.

– Ты обожглась?

Не могу понять, она плачет или смеется?

Еще через пару минут, вытерев салфетками волосы, лицо и пострадавшие коленки, Нейша успокаивается и теперь уже точно хихикает над случившимся. Женщина за стойкой, видя это, приносит ей другую чашку кофе и полотенце. Бесплатно. Нейша вытирается насухо, вытирает стул и садится. Из-за облаков проглядывает солнце. Я сразу чувствую его тепло.

– Что это было? Не иначе как Божья кара!

Солнце продолжает светить и греть, но меня прошибает озноб. В каком-то смысле Нейша права. Только это не Божья кара, а чье-то сознательное, целенаправленное действие. Кто-то заставил ветер взбеситься. Кто-то, ослепленный ревностью и злобой. Реальность не дает о себе забывать. Роб. Это его рук дело. Он по-прежнему здесь. И хочет погубить Нейшу.

А я-то думал, что смогу ее оградить. Получается, что нет.

– Нейша, не ходи к озеру, – выпаливаю я. – Обещаешь?

Она склоняет голову вбок.

– Я как раз хотела туда сходить. Сегодня.

– Только не сегодня. И не одна. Возьми меня с собой. Обещай, что одна не пойдешь.

– Хорошо, – соглашается она. – Обещаю.

Она пьет кофе маленькими глотками. Я жалею, что взял кока-колу. Я вовсе не любитель кофе, но мне хочется пить то же, что и она.

– По-моему, самое время возвращаться домой, пока отец совсем не взбеленился, – вздыхает она.

Теперь, когда нет дождя, исчезла и причина, позволявшая нам приобняться. Мы идем рядом, почти не касаясь друг друга. Когда наши пальцы случайно смыкаются, я смущенно отворачиваюсь. Ужасно хочется обнять Нейшу за талию, притянуть к себе и идти шаг в шаг, в общем ритме. Но я не могу… Потом ее пальцы сами находят мои и переплетаются, как зубчики молнии. Украдкой смотрю на нее. Нейша глядит вперед, держится очень уверенно, словно привыкла ходить с парнями за руку. Но последним, с кем она так ходила, был Роб.

Я стараюсь затолкать эту мысль подальше, на самую кромку сознания, и наслаждаюсь каждым шагом нашего пути от парка к ее дому.

Без дождя и без Роба я чувствую себя совсем по-другому. Кажется, с плеч убрали тяжелый груз. Начинаю думать, что больше ничего опасного не произойдет. Может, это вовсе не триллер наяву, а совсем другое произведение. Там тоже происходят разные ужасы, но потом парень сближается с девушкой. Этот парень с этой девушкой. Карл сближается с Нейшей.

Прежде чем завернуть за угол, откуда виден ее дом, Нейша расцепляет пальцы.

– Спасибо, что проводил меня.

– Не за что.

– Я пойду.

– Конечно.

– А тебе, смотрю, стало получше. И сам ты стал спокойнее.

– Это благодаря тебе. Когда ты рядом… Когда мы говорим… ты сама знаешь.

Она знает. Ее тепло прогоняет моих демонов. Если бы только она все время была рядом.

Нейша. Ее глаза. Ее кожа. Ее запах. Ее вкус.

Она уже дома. Я возвращаюсь к себе, но в мыслях и чувствах – только она. Вспоминаю, как впервые ее увидел, как мечтал о ней. Я хотел ее, когда она была с Робом. Но все это ничто по сравнению с тем, что я сейчас чувствую.

Я ее поцеловал.

Она не накричала на меня, не залепила пощечину.

Просто держала за руку.

Я иду по бетону и асфальту, по гравию и траве, но на самом деле плыву по воздуху. Жизнь – хаос, наполненный жестокостями, и все-таки иногда она дарит божественные минуты. Что-то невероятно, неправдоподобно хорошее. Хочется остаться в этих ощущениях, но у меня, конечно же, не получается. В памяти открылись шлюзы. Меня бомбардируют цунами воспоминаний с лавинами картин и голосов. Они кружатся в бешеном вихре, пока не остается одна. Я и она. Нейша и я.

И Роб.

– Ты ее любишь?

Он смеется.

– Конечно же нет.

– Тогда отпусти.

– Чтобы ты ее зацапал? Да я лучше ее убью.

– Не глупи.

– А глупый-то у нас как раз ты. Думаешь, она тебя захочет, когда увидит твою детскую маленькую пипку?

– Заткнись. Слышишь, заткнись.

– Ей придется рассматривать твою штучку под увеличительным стеклом. Она обмочится со смеху. Этим все и кончится.

– Заткнись. Она совсем не такая.

– Представь себе, такая. Все девки одинаковы.

– Можно подумать, ты знаешь. Знаток выискался.

Он увидел нас сидящими в парке, потому и злится. Но на этот раз я не дам ему спуску. На этот раз я дам сдачи.

– Я ей нравлюсь. Она меня целовала. Она…

– Что?

– Она меня целовала, я целовал тоже, и ей понравилось.

– Врешь. Если бы я знал, что ты клеишься к ней у меня за спиной, убил бы. Обоих.

Тогда я ему действительно солгал, но мне очень хотелось, чтобы мое вранье оказалось правдой. Вот когда он протаранил кулаком дверь, а потом врезал мне. Он был вне себя от злости. Это я завел его и разозлил.

Кусочки пазла потихоньку складываются в общую картину. Нейша призналась, что Роб ее бьет. Потом я соврал ему про поцелуи, и он рассвирепел…

Я вспомнил целый пласт. Но до конца ли? Может, еще остались важные моменты?

Тогда я соврал Робу, однако сегодня все было по-настоящему.

Я продолжаю путь домой. Выхожу на центральную улицу. Прохожу мимо кондитерского магазина. Оттуда вырывается струя теплого воздуха, слегка пахнущего ванилью. Воздух говорит мне: «Нейша». Я понимаю: это знак. Мое будущее, где тепло и сладостно пахнет. Я заработал себе такое будущее. Я ее спас. Но она по-прежнему в опасности. Нутром чую: придется еще не раз вызволять ее из беды.

Вскакиваю на ноги, несусь по лестнице прочь из дома.

– Керри, он не в себе. Он опасен…

Вылетаю из дома, пробегаю двор, перескакиваю через стену. Сам не знаю, куда мчусь, но там я не мог оставаться ни минуты. Меня несет по переулкам и проходам, между задворками домов, мимо гаражей и мусорных баков. Я хочу бежать и бежать, целую вечность, но запас сил скоро иссякает. Бег сменяется трусцой, потом шагом. В горле пересохло, а ноги налились свинцом.

Меня выносит к заднему фасаду школы, к скопищу ветхих домишек, которые называют Сараями. Здесь у школьных уборщиков и сторожей своя маленькая империя. Но сегодня суббота. В школе пусто: ни учителей, ни учеников. Перелезаю через дыру в заборе. Домишки на замке, но у одного есть подобие крыльца, на нем стоит пара брезентовых шезлонгов. Сажусь и пытаюсь разобраться в случившемся.

Я виноват. Ударил маму, подумав, что отбиваюсь от Роба. Будь мы вдвоем, я бы вернулся домой и извинился. Возможно, она дала бы мне затрещину. Может, и нет. Ну, отругала бы. Я бы выдержал. Мы бы помирились. У нас все неплохо складывалось. А с появлением Дебби все пошло наперекосяк. Тетка станет нудить без передышки и заводить маму. Не могу я вернуться домой. Во всяком случае, не сейчас.

Главное, мне понятно, из-за чего все началось и почему Роб так зол. Он ревнует Нейшу и злится на меня за то, что я стараюсь защитить ее от него. Он хочет смерти Нейши, пытается заставить меня убить ее и тем самым заплатить за его собственную смерть. Думает, я у него в долгу и обязан проявить солидарность с ним. Не дождется! Ни за что. Нейша – добрая и красивая, и я все сильнее чувствую, что она может стать моей девушкой. Это самое прекрасное из всех чувств, и я не позволю Робу вмешиваться.

Нужно найти способ сказать ему об этом. Что он мне сделает? Он же мертв.

Откидываюсь на брезентовую спинку и закрываю глаза. Снова вижу его бледное лицо. И бегунок, за которым смыкаются две полоски молнии. Я нутром чую: если откажусь играть по его правилам, он расправится со мной. Он теперь обитает в воде, а вода повсюду, и Роб может повелевать водой, направлять ее против меня. Когда каждый день видишь его, слышишь его, вдыхаешь его запах, недолго сойти с ума. Я уже близок к тому. Ударил маму. Что дальше?

Надо найти способ избавиться от него.

Из кармана куртки доносится гудение, затем громкий рингтон мобильника. Телефон Роба. Неужели звонит с того света? Дурацкая мысль. Лезу в карман. Мне страшно взглянуть на мобильник. Потом делается стыдно за глупую трусость. Я смотрю на экран. Нейша.

– Карл, ты где?

Голос совсем тихий, будто она звонит издалека.

– Забрел к своей школе. А ты где?

– Только что выбралась на улицу. Не могла сидеть дома.

– Что случилось?

– Расскажу при встрече. Мы можем увидеться?

– Конечно.

Нейша в эту школу не ходит, учится в другой, в той, что в ее части города. Там все по-другому: блейзеры, галстуки, «да, сэр… нет, сэр». Объясняю ей, как найти Сараи, и выхожу навстречу.

Я замечаю ее раньше, чем она меня. Мне становится не по себе от ее беззащитности. Особенно сейчас. Хочется оградить ее. Увидев меня, Нейша отворачивается и вытирает рукавом лицо. Подойдя ближе, я вижу, что она кусает губы, стараясь не заплакать.

– Нейша, что случилось?

– Не здесь, не на улице.

Мы молча сворачиваем к школе. Наши руки встречаются, и меня снова обдает ее теплом. Она не убирает руку, и это дает надежду.

Веду ее через ту же дыру в заборе. Теперь, когда нас никто не видит, она вся дрожит. Я обнимаю ее. Нейша опускает голову мне на плечо. Несколько минут мы стоим и молчим.

– Все так плохо, так ужасно, – начинает она.

– Неужели еще что-то случилось?

– Отец… он сказал… после закрытия здешней фабрики мы вернемся в Брам[4].

Кажется, земля уходит из-под ног, проглатывая нас. Она не может уехать. Я не могу ее потерять. Особенно сейчас. Я крепче обнимаю Нейшу и глажу по волосам, наслаждаясь теплом ее рук, которые тоже обнимают меня за талию.

– Отец жутко разозлился, потому что я задержалась дольше обещанного времени и потому что я…

– Была со мной?

– Да. Отец ненавидел Роба. Теперь он говорит, этот город – ядовитая дыра. Считает, что совершил громадную ошибку, привезя меня сюда…

Она снова дрожит. Я целую ее в макушку, в висок, в щеку – теплая, такая теплая. Нейша чуть сдвигается, задирает голову, и я нахожу ее губы. Мягкие, влажные и соленые от слез. Осторожно прижимаюсь к ее губам, готовый отстраниться при малейшем намеке на то, что ей это неприятно. Но через пару секунд Нейша отвечает на поцелуй. Я открываю рот, она открывает свой, и мы целуемся уже по-настоящему. У нее полные, влажные и теплые губы. Мой язык словно тает внутри ее рта, и я тоже таю.

Мы останавливаемся. У меня дрожат ноги, между лопатками струится пот. Подмышки тоже взмокли.

– Мне надо сесть. – Я буквально валюсь в драный шезлонг.

Нейша собирается примоститься в другой, но я притягиваю ее к себе и сажаю на колени. Мне снова необходимо окунуться в ее тепло, почувствовать ее губы. Шезлонг скрипит под тяжестью нас двоих. Нейша морщит лоб.

– Это… нормально? – переживает она.

– Да. Абсолютно.

Мы снова целуемся. Ее рука обнимает меня за шею, другая зарылась в мои волосы. Мы забываем дышать, и это на время заставляет нас оторваться друг от друга. Сидим, раскрасневшиеся и счастливые, и немного стыдимся друг друга. Лицо Нейши снова прижимается к моему. Мы молчим.

– Нейша, твой отец был прав насчет Роба. Он и сейчас прав.

Я готов ей все рассказать, но медлю, подбирая верные слова. Ее указательный палец прижимается к моим губам.

– Он был прав насчет Роба, но ошибался насчет тебя…

Она наклоняется ко мне, и мы снова целуемся. Потом еще. И еще.

Воздух становится прохладнее. Я хотел бы остаться здесь навсегда, но время движется к вечеру. А вечера сейчас холодные.

– Нужно забраться внутрь, – предлагаю я, думая о том, как бы открыть дверь домишки.

– Конечно, – соглашается Нейша. – А покажи мне свою школу.

В ее глазах вспыхивает сумасбродная искорка.

– Хочешь туда залезть?

– А почему бы нет? Я хочу знать о тебе все. В каких местах ты бываешь. С какими людьми общаешься. Хочу посмотреть твою школу.

Мы встаем. У обоих от сидения затекли ноги. Подходим к пристройке, где находятся мастерские и часть классов. Идем дальше, к главному зданию с его коридорами, столовой, библиотекой, учительской и кабинетом директора.

Окна в школе старые, с металлическими перегородчатыми рамами. Поддеть ножом маленький прямоугольник стекла у задвижки проще простого… А нож у меня, естественно, при себе.

Огибаем здание, чтобы нас не увидели со стороны дороги. Любопытные глаза нам ни к чему. Удобнее всего проникнуть внутрь через библиотеку. Там окна почти до пола, и расположены они так, что нас точно никто не увидит. Принимаюсь за дело. Я много раз видел, как Роб открывал окно. Этим всегда занимался он, а я стоял на стреме. Он даже умел отключать сигнализацию. Впрочем, этого почти не требовалось. Сторож все равно не бежал к нам со всех ног.

Выбираю окно, осматриваю. Так, боковой шпингалет не повернут. Закрыт один нижний. Достаю нож, подсовываю лезвие под язычок и двигаю туда-сюда, пока тот не уходит вверх. После берусь за раму и тащу на себя. Еще немного, и она открывается. Библиотекарша, как всегда, не включила сигнализацию. Путь свободен.

Я смотрю на Нейшу. Ее губы плотно сжаты. Глаза блестят не от слез, а от веселого приключения, которое нас ждет.

– Полезли? – спрашиваю я.

– Да. Ты меня только подсади.

Беру ее за талию и приподнимаю. Нейша ставит ногу на оконный козырек, перебирается на придвинутый к окну стол, спрыгивает. Потом влезаю я.

В библиотеке пахнет, как нигде больше. Пахнет книгами и пылью. Пахнет средством для натирки паркета. Я вспоминаю, как впервые очутился здесь. Большая комната специально для книг. Она поразила мое воображение. Мне нравилось сюда приходить, наугад брать с полки томик и смотреть, о чем он. Роб не видел смысла в чтении. Он бросил школу, не сдав выпускных экзаменов. Потом я часто наведывался сюда один. Я смогу снова приходить в библиотеку, если захочу. Если вернусь в школу.

Нейша уже возле двери. Я задерживаюсь, провожу пальцами по корешкам книг, наслаждаясь контрастом между твердыми обложками и мягкими потрепанными страницами… Какую взять? Что там внутри?

– Идем, – шепотом торопит меня Нейша.

В тишине пустого здания ее шепот кажется громким.

– Что ты застрял?

– Просто мне нравится это место. В нем есть что-то особое. Столько книг.

Она пожимает плечами:

– У нас дома их полным-полно.

Еще один дом, забитый книгами. Как у старика Гарри. А в нашем доме они не водятся.

– Посмотришь, выберешь себе что-нибудь, – продолжает Нейша. – Естественно, когда отца не будет дома. А сейчас идем дальше.

Выходим в коридор. Странно видеть его совершенно пустым. Кроссовки поскрипывают на гладких плитках пола. Мне нравится наше приключение. Нравится быть здесь и чувствовать себя Настоящим Мужчиной, который привел сюда свою девушку. Но я ощущаю себя маленьким мальчишкой. Пустота коридора напоминает о тех, кто уже сюда не придет. О Робе, который когда-то носился по этому и другим коридорам. Больше они его не увидят.

Мне хочется прогнать невеселые мысли. Хочется чем-то удивить Нейшу и услышать ее смех, эхом отражающийся от стен.

Но что интересного в школьном коридоре? Большое пустое пространство. В библиотеке пахнет книгами. Здесь – скукой. Даже когда коридор пуст. Этот запах неистребим. День за днем сюда приходят сотни мальчишек и девчонок, но не затем, чтобы бегать по коридорам. Бо́льшую часть дня они сидят на жестких пластмассовых стульях. Дубеют зады, дубеют мозги. Они дышат спертым воздухом и от скуки пукают друг другу под нос.

Из коридора сворачиваем в зальчик возле директорского кабинета. Дергаю дверь. Заперта. Возле двери три стула, где вызванные к директору дожидаются своей очереди. Что-то вроде камер смертников.

– Посидим, – предлагаю я.

Мы садимся. Лезу в карман куртки, достаю пачку сигарет и спички.

– Хочешь?

Нейша соглашается, берет сигарету. Я чиркаю спичкой и подношу ей. Нейша закуривает, глубоко затягивается, потом выпускает дым к потолку.

– А ты?

Вспоминаю, чем закончилась моя недавняя попытка закурить. Кашлем от едкого дыма.

– Не-а, я пас.

Наверное, в глазах Нейши я что-то теряю.

Решаю ее немного развлечь. Выстреливаю спичкой. Спичка вспыхивает на лету и шлепается в урну. Повторяю фокус. Нейша покуривает, одобрительно глядя на меня.

– Спорим, ты тут часто сидел, – улыбается она.

И спорить не надо. Так и было. Сидел и тупо дожидался своей очереди.

Воспоминания приходят сами собой. Я ссутулился, смотрю вниз, в пол и на ноги снующих мимо людей. Рядом – привалившийся к стене Роб. Он, наоборот, вызывающе смотрит на всех. «Да, я снова здесь торчу, – говорил его взгляд. – И что?»

Неужели ко мне вернулась память и я теперь вспомню все-все?

– Это было не так уж и страшно, – продолжаю я. – Что может сделать директор? Наорет. Временно исключит из школы. И все. А как в твоей школе?

Нейша собирается мне ответить, но почему-то смотрит в сторону. Из урны валит дым. Вскоре появляется и огонь. Бросая спички, я как-то не подумал, что в урне полным-полно бумажек.

– Круто, – смеется Нейша.

– Лучше загасить, пока не разгорелось.

Оглядываюсь по сторонам. Нужно найти тряпку. Еще лучше – огнетушитель. Словом, что-то, чем можно накрыть урну и унять огонь. Я даже не успеваю встать. Раздается оглушительный грохот. Он бьет по ушам, грозя разорвать барабанные перепонки. И в ту же секунду начинается дождь. Но не тот, что идет снаружи, стуча по крыше и стеклам, – дождь хлещет прямо с потолка.

Нейше пока еще весело. Она визжит и смеется.

– Ой, как здорово! Ты посмотри!

Она кружится, подняв руки и ловя ладонями капли. Ее лицо мокрое от струй. Потом она на мгновение замирает и смотрит на меня.

Мне не до смеха.

Вода льется и на меня, и почти сразу же появляется Роб. Он в коридоре, позади Нейши. С холодной ненавистью смотрит вначале на меня, потом на нее. В черных дырках глазниц полыхает темный огонь.

– Это безумие какое-то! – кричит Нейша. – Карл, что нам делать?

– Убираться отсюда. И как можно скорее!

Ее одежда намокает. Длинные волосы слиплись в крысиные хвостики. Вскоре ее пробирает дрожь.

– Подумаешь, обыкновенная вода, – говорит Нейша. – Правда, жутко холодная!

– Ты не понимаешь! Нам здесь нельзя оставаться. Бежим, Нейша!

Она поворачивается и пускается бежать. Ее кроссовки чавкают по мокрому полу. Она несется прямо на него.

– Нет! Остановись!

Я не знаю, кому из них кричу, но Нейша оглядывается через плечо и останавливается. Роб у нее за спиной. Его лицо неподвижно. Не лицо, угрюмая маска смерти.

– Не туда!

– Карл, я вся промокла! Нам действительно нужно убираться отсюда.

Но он – здесь. Рядом с нами.

Нейша поворачивается ко мне. На лице смущение. Теперь они оба смотрят на меня. Роб по-прежнему у нее за спиной. Молча стоит и смотрит.

– Кто там? – настораживается Нейша. – На кого ты смотришь?

Она стоит рядом с ним. Ему ничего не стоит протянуть руку и коснуться ее…

– Роб, – отвечаю я.

Нейша резко оборачивается и так же резко поворачивается обратно.

– Никого…

– Нейша, он за твоей спиной. Иди ко мне.

Я протягиваю к ней руки. На ее лице нерешительность. Потом она медленно идет ко мне. И Роб тоже.

С потолка льет как из ведра. Моя одежда насквозь промокла. Вода капает у меня с волос, с носа, отовсюду. Оглушительно ревет сирена сигнализации. А Роб надвигается на нас.

Нейша подходит ближе.

– Карл, здесь никого нет. – Она пытается меня успокоить.

Мне не до объяснений. Нейша протягивает руку, чтобы погладить меня по волосам. Я хватаю ее и тащу по коридору, подальше от Роба.

– Что ты… Что происходит?

Вода разливается по полу. Ей некуда уходить, и она поднимается, подбираясь к нижнему ряду стенных плиток. Коричневая, зловонная вода.

– Идем, не задерживайся! – кричу я Нейше. – Нужно выбираться из чертовой школы!

Дергаю ее за руку. Мы бежим рядом. Вода быстро прибывает – уже по щиколотку. Мы добегаем до конца коридора, и вдруг Нейша падает, поскользнувшись на мокрых плитках. Это произошло так внезапно, что я не успел ее подхватить. Она лежит ничком, ее лицо в воде.

Застыв от ужаса, смотрю на нее. Через ее затылок перекатывается небольшая волна, словно лаская изгиб шеи. Потом из воды появляются пальцы, прижимающие шею к полу.

Нейша тонет!

«Да-а-а-а!» – торжествующий шепот Роба.

– Нет! – ору я.

Наклоняюсь, хватаю Нейшу за плечи и вытаскиваю из воды. Неужели опоздал и она захлебнулась? У нее безучастное лицо, тело обмякает в моих руках. Затем Нейшу тошнит. Она содрогается от позывов, пока ее организм не выталкивает из себя всю воду. Теперь она снова может дышать. Нейша хватается за мои руки. Я помогаю ей встать.

– Дерьмово приземлилась. – Она отирает воду с рук и рта.

– Ты как?

– Нормально. Противно, когда физиономией в воду. Это похоже… похоже…

– Знаю.

Я понимаю: за эти секунды Нейша вновь побывала на озере, где вырывалась из глубины, борясь за жизнь. Слой воды в несколько сантиметров чуть ее не погубил.

Мне хочется обнять ее. Здесь и сейчас. Крепко обнять и не отпускать. Но вода прибывает. Сирена продолжает выть, и Роб где-то поблизости.

– Идем, – говорю я.

Нужно выбраться на сухое место, пока он не устроил новую атаку.

За углом коридор поднимается на пару ступенек. Одолев их, сразу замечаю разницу: пол здесь сух. Теперь понятно, что за дождь с потолка. Костер в урне включил автоматическую систему пожаротушения. К счастью, лишь в той части здания. Мы с Нейшей промокли до нитки. Бежим, оставляя на полу две цепочки мокрых следов.

Роб по-прежнему с нами, то впереди, то сзади.

«Долбаный предатель!» – кричит он мне.

– Как нам выбраться отсюда? – спрашивает Нейша.

«Учти, братишка. Я становлюсь все сильнее».

– Попробуем открыть другое окно. Здесь.

«Помоги мне ее прикончить…»

В панике открываю первую попавшуюся дверь. Она широко распахивается, и мы вваливаемся внутрь. Женский туалет.

Дверь у нас за спиной раскачивается на петлях, потом замирает. Мы с Нейшей переглядываемся. Звук сирены долетает и сюда, но гораздо тише. Зато мы слышим другие сирены, со стороны улицы. И они воют все громче.

– Пожарные, – догадываюсь я. – Наверное, и полиция тоже.

«…иначе я прикончу вас обоих».

Поворачиваюсь. На стене висит металлический контейнер с рулоном бумажных полотенец. Отрываю кусок. Пружина тут же возвращает рулон обратно, оставив узкую полоску. Пригибаюсь и быстро вытираю волосы, шею и уши. Поскорее убрать с себя воду и Роба. Отогнать его подальше от себя и от Нейши.

– Ты тоже возьми полотенце, – говорю Нейше. – Вытрись посуше.

– Я потерплю до дома. Там и вытрусь. Мне хочется поскорее выбраться отсюда.

В туалете четыре кабинки. У противоположной стены пара умывальников с зеркалами. А выше – два небольших окошка с матовыми стеклами.

– Сумеешь вылезти? – спрашиваю я, разглядывая окна.

– Нет, Карл. Давай вернемся. Поищем нормальное, широкое окно.

– Нейша, нам нельзя назад. Мы снова вымокнем. К тому же в школе с минуты на минуту появятся копы. Уж можешь мне верить. Эти окошки выходят во дворик. Там скамейки. Ты вылезешь и спрыгнешь на одну. Они почти под окнами. Я тебе помогу.

Нейша ставит ногу на край умывальника. Я ее подсаживаю, а потом придерживаю за ноги, пока она открывает правое окошко. Из крана в умывальнике вовсю капает вода.

– Я… не знаю, – растерянно бормочет Нейша.

– Вставай на краны, потом подтянись.

Она оглядывается на меня. Я ободряюще киваю, хотя и не уверен, сумеет ли она вылезти. Я точно не смогу. Нейша ставит ногу на кран с холодной водой. Должно быть, она задела вентиль, и капель сменилась струей. Замечаю, что и из другого крана полилась вода. Потом оживают краны соседнего умывальника. Меня прошибает дрожь.

– Давай, Нейша. Лезь. Смелее.

Вода не уходит в сливные решетки, заполняет обе раковины. Коричневая, остро пахнущая гнилью. Я крепко заворачиваю вентили, но это ничего не дает. Вода прибывает.

– Нейша, быстрее!

– Я-то вылезу, а ты?

– За меня не беспокойся. Найду другое окно и выберусь.

– Я не пойду без тебя.

Раковины переполнились коричневой водой. Теперь она льется на пол.

– Тебе нужно поскорее вернуться домой. Если копы загребут тебя в участок, твой отец такое устроит!.. Сама говорила, что его лучше не злить. Давай, Нейша, лезь. Не трать время.

– Хорошо. Но только позвони мне, когда вернешься домой. Слышишь?

– Да. Обязательно.

– Обещаешь?

– Обещаю. А теперь вылезай!

Нейша подпрыгивает. Ее голова и плечи протискиваются в окошко.

Справа от меня слышится металлический грохот и скрежет, следом – шум льющейся воды. Что такое?

Нейша все еще выцарапывается из узкого окошка. Ее голова уже снаружи, и шум с грохотом ей не слышны. Зато у меня стынет кровь.

Нейша извивается всем телом, проталкиваясь в узкое окно. На мгновение меня охватывает страх: вдруг застрянет? Вижу ее руки, вцепившиеся в наружный выступ. Осталось вытащить ноги. Вскоре она вылезает целиком и спрыгивает. Слышится глухой стук и слабый крик.

Я взбираюсь на раковину, высовываю лицо в окошко.

– Не ушиблась?

Нейша встает с земли.

– Нет. Вылезай следом.

– У меня плечи шире. Я выберусь в другом месте. А сейчас иди домой! Тебя не должны здесь видеть. Уходи, Нейша!

Воздух снаружи холодный, чистый и сухой. Темнеет. У меня за спиной взбесились унитазы. Теперь и из них хлещет вода. От ее вони першит в горле и кусает глаза.

Нейша убегает со двора. Спрыгиваю с раковины в коричневую воду. Кроссовки тонут в ней. Делаю пару шагов к закрытым кабинкам.

– Роб! – кричу я.

Я мог бы выскочить отсюда, побежать на поиски другого окна… но я жутко устал. Холод высасывает из меня силы. И я должен увидеть Роба. Оказаться с ним лицом к лицу и потребовать, чтобы отстал от нас.

Иду вдоль закрытых кабинок. Вода льется из-под всех дверей. Подхожу к первой, осторожно берусь за ручку. И, едва дыша, медленно открываю дверь. На полу мокро, но вода исчезла. Теперь она хлещет из-под соседней двери.

Подхожу к ней, снова задерживаю дыхание и дергаю ручку. Что за черт? И здесь то же самое. Осталось проверить две кабинки. Прислоняюсь к стене, перевожу дух.

Стук и грохот нарастают. Они доносятся из крайней левой кабинки. Иду к ее двери. Он там. Где же еще ему быть?

Между дверью и полом есть зазор. Оттуда и хлещет вода. Набрав в легкие воздуха, сажусь на корточки, склоняю голову вбок и заглядываю внутрь. Меня раскачивает, и я упираюсь одной рукой в пол. Пальцы тонут в зловонной коричневой жиже. Она ледяная, ее холод пригвождает меня к месту. Наклоняю голову еще ниже, ожидая увидеть водяные пальцы, которые совсем недавно давили Нейше на шею, пытаясь утопить. Наверное, сейчас они обовьются вокруг моего запястья и потянут вниз.

Дверь кабинки с оглушительным стуком распахивается. На меня выплескивается стена воды. Она хлещет из унитаза, ее поверхность вся в пене. Настоящий прилив, грязный и зловонный.

С криком отскакиваю и ударяюсь спиной о стену. Вода хлещет в лицо, заливает глаза, рот и нос. Мои крики стихают. Вода успевает пролиться в горло.

Я должен немедленно выбраться отсюда, иначе погибну.

Кашляя и задыхаясь, на четвереньках пробираюсь мимо кабинок. Мне уже все равно, что́ у меня под ногами и руками. Главное – выбраться наружу.

Вскакиваю на ноги, распахиваю дверь и выбегаю в коридор.

«Отпустил ее, гнида?»

Он передо мной. Стоит посреди коридора.

«Отнял мою девку, а меня убил. Ты заплатишь за это!»

Разворачиваюсь и бегу в другую сторону. Ступеньки. За ними коридор, в котором все началось. Нижняя ступенька уже залита. Распылители под потолком до сих пор выплескивают воду. Я кожей ощущаю каждую каплю. Вода под ногами мешает бежать. Льющаяся вода напоминает о другом времени. О купании на озере.

Над головой почти черное небо. Завеса дождя скрывает окружающий мир. Я отчаянно молочу руками и ногами, но это ничего не меняет. Вода надо мной, подо мной и вокруг. Ею залиты мои глаза, уши, рот. Вода заполняет собой все. Я не могу дышать. Не могу дышать. Не могу…

Вода хлещет в рот. Проглатываю ее, чувствую вкус ила и тины. Меня мутит. Кишки стремятся вытолкнуть гадость обратно.

Он здесь. В паре метров. Наклоняется, и из него хлещет зловонная жижа. Она пачкает воду возле моих ног. Теперь эта же дрянь у меня внутри: холодная, отвратительно пахнущая. Я пытаюсь ее проглотить, но мышцы сводит. Ничего не могу сделать.

«Убей ее. Притащи на озеро».

– Ни в коем случае, Роб. Тебе вначале придется убить меня.

«Что ж, если просишь…»

Я весь наполнен зловонной озерной водой. Кашляю, пытаюсь ее проглотить, ничего не получается. Наклоняюсь, вызываю рвоту, выплескиваю гадость. Потом выпрямляюсь. Я стою четко под разбрызгивателем.

– Убирайся! Оставь меня в покое! – хрипло требую я.

«Сам виноват».

Его лицо мрачнеет. Дыры глаз, пятна носа и рта сливаются. Машины со включенными сиренами уже возле школы. Их несколько.

Роб надвигается на меня. Я пячусь. Никак он собрался убить меня? Убить здесь?

Я хочу убежать, но сил совсем нет. Делаю глубокий вдох. Вода попадает в горло, и я снова кашляю.

Он рядом. Меня мутит от гнилостного зловония. Опять позывы на рвоту. Ужасно хочется повернуться и дать деру, но я заставляю себя оставаться на месте.

– Роб, я не собирался тебя убивать. Всего лишь хотел оттащить от Нейши. У меня и в мыслях не было…

«Между прочим, это по твоей вине мы оказались на озере».

Машины остановились у школы, сирены продолжают выть. В окнах коридора отражаются мигалки, делая его похожим на танцплощадку. Водная дискотека для придурков.

– Что?

«Это ты подговорил меня ее убить. Теперь мы выполним твое пожелание».

Позывы на рвоту все сильнее. От мелькающих огней, шума и запаха воды кружится голова. И от его слов тоже. Какая-то бессмыслица…

– Ты врешь, Роб. Хочешь сбить меня с толку. Я тебе не верю. Я бы никогда…

Появляются новые огни. Из противоположного конца коридора мне в лицо бьют яркие лучи фонарей.

– Парень, ты как себя чувствуешь? Ты меня слышишь?

Я смотрю на свет, сквозь Роба, но не вижу того, кто меня спросил. Прикрываю глаза ладонью. Лучи фонарей уже не бьют в лицо. Теперь они направлены в пол. Ко мне приближаются призрачные фигуры, то появляются, то пропадают в голубом свете мигалок.

– Парень, можешь рассказать, где тут горит? Или все уже погасло?

Вижу опрокинутую урну. Она лежит в воде.

Я не могу говорить. У меня внутри все онемело. Неужели это я виноват? Неужели я подговорил его убить Нейшу?

Не может быть. Еще один кусок, который мне не вспомнить.

Начальник пожарного расчета стоит почти там же, где Роб.

– Где же огонь? – допытывается он. – Что горело?

Я молчу. Смотрю, как пожарный проходит сквозь Роба, ничего не замечая.

«Ты… меня… подговаривал… То… была… твоя… затея», – шепчет Роб.

– Все в порядке! – кричит пожарным начальник. – Огня нет. Закрывайте воду в системе пожаротушения.

Потом протягивает мне руку. Я не сопротивляюсь, иду с ним к выходу. К полицейским.

– Карл, это ты? Какой у тебя странный голос.

Мне звонит Нейша. Девушка, которую, если верить Робу, я хотел убить. Девушка, которую хотел уничтожить его руками. В комнате темно. Единственный свет исходит от экрана мобильника.

– Да, это я.

– У тебя все в порядке? Вернулся домой без приключений?

Нейша говорит тихо, почти шепотом. Наверное, и у нее сейчас темно. Представляю, как она стоит в комнате, с мобильником в руке.

– Мне сейчас не очень удобно общаться.

Какой разговор, если вина тугим комком застряла в горле? И что я ей скажу? Решусь ли открыть правду или буду дальше поддерживать отъявленную ложь, будто я ее герой?

– У тебя мама поблизости?

– Нет, просто…

– Карл, пожалуйста, не отключайся. Мне нужно с кем-то поговорить. Не с кем-то. С тобой.

Она думает, я ей нужен. Но кто я на самом деле? Тот, каким она меня представляет? Или слова Роба обо мне правда? Мне отчаянно хочется соответствовать представлениям Нейши. Но как продолжать отношения с ней, не узнав правды о себе?

Выползаю из спального мешка и ухожу с телефоном в кухню. Мне невыносимо говорить под двойной храп мамы и тетки Дебби, проникающий сквозь тонкую стену.

– Карл, я за тебя беспокоилась. С тобой действительно все нормально?

– Говорю тебе, все хорошо. Побывал в полиции и оттуда вернулся домой.

Она шумно втягивает воздух.

– А они тебя… Я хотела сказать, это было…

– Не волнуйся. Позадавали вопросы, потом отпустили. Сказали, что через несколько дней вызовут снова. Уже после похорон.

– Они могут предъявить обвинение?

– Зависит от моего поведения. Если заикнуться, что я вижу мертвого брата и слышу его голос, они сразу насторожатся.

Удивляюсь собственному цинизму, но ничего не могу поделать. Это почти то же самое, как смотаться с уроков и потом наплести учителю про умирающую бабушку. По крайней мере, моя история не пахнет вымыслом.

– Ты про меня ничего не говорил? – помолчав, спрашивает Нейша.

– Ни слова. Зачем мне это?

– Спасибо. Отец и так был вне себя, когда я вернулась. Ты был прав: если бы меня еще и в полицию забрали, он бы весь дом разнес.

– Зачем вам лишняя головная боль? Я рад, что ты в безопасности.

– И я рада, что для тебя все кончилось благополучно. Это приключение в твоей школе… оно было какое-то… странноватое. Спасибо, что помог выбраться. Ты джентльмен, Карл. И совсем не похож на брата. Я была дурой: смотрела ему в рот, подстраивалась под его настроение. Ничего не видела дальше его. А ты был рядом, всегда готовый помочь. Ты и остаешься таким. Когда мы снова увидимся?

Прямо сейчас? Нет! Осаживаю себя. «Я вовсе не такой, каким тебе кажусь». Черт! Меня разрывают противоречия. Возможно, Роб сказал правду и я ничем не лучше его. И в то же время я краснею и млею от звука ее голоса. Мобильник передает ее тепло. Слова из ее рта, звучащие в моем ухе. Ее рот. Ее потрясающий рот… Нет, пора прекращать.

– Вряд ли это хорошая затея.

– Ты о чем? – неожиданно резким голосом спрашивает Нейша.

– О наших встречах.

– Почему? Зачем ты это сказал?

– Я просто… просто… – Лихорадочно подбираю нужные слова. – Понимаешь, это слишком… скоро. Наверное, так нельзя.

– Наоборот. Можно и нужно. Мы с тобой многое пережили. Карл, ты мне нужен. Не отталкивай меня. Особенно сейчас.

– Но я даже не знаю, кто я!

– Ничего страшного. К тебе возвращается память. И я тоже вспоминаю все, что связано с тобой. И то, что я вспоминаю, мне очень нравится…

– Нейша, не говори так. Понимаешь… ты вот думаешь, какой я замечательный парень. А если я совсем не такой. Вдруг я ничем не лучше брата?

– Нет, Карл. Ты всегда держался в его тени. Но на самом деле ты другой. Верь мне. Я вижу тебя со стороны. Ты добрый. Внимательный.

Мне хочется расхохотаться во все горло, однако я сдерживаюсь. Жаль, я не могу поверить в правдивость ее слов обо мне.

– Там, в школе, ты говорил, что видел Роба…

– От этой воды могло что угодно привидеться… Я сам не знаю.

– Как не знаешь? Ты сказал, что видел. Да или нет?

Дальше отрицать бесполезно.

– Да.

– Это потому, что ты чувствуешь свою вину и тоскуешь по нему?

– Наверное. А тебе не кажется, что я просто схожу с ума?

– Нет. Я так не думаю. Горе выражается по-разному. У тебя так.

Мне хочется поверить Нейше. Хочется перенестись в ее мир и жить там. В моем – очень тяжело.

– Но он говорит со мной, – продолжаю я.

– Что ты сказал?

– Я не только вижу Роба. Я его слышу. Даже чувствую его запах.

Она замолкает. Молчание нехорошее, тягостное. Атмосфера нашего разговора изменилась.

– Может, тебе стоит кому-нибудь об этом рассказать? Врачу или психологу.

– Не нужен мне врач! – почти кричу я. – Пойми, Нейша: я не спятил. Я вижу настоящего Роба. Могу тебе поклясться.

– Карл, у тебя обострилось воображение. Если люди умирают, они мертвы. Уж я-то знаю.

Мне вдруг становится легче. Нейша говорит прямо, жестко. Она полностью уверена в своих словах. Если люди умирают, они мертвы. Они не встают, не ходят и не говорят. Проще не сформулируешь. Точка.

По стеклу кухонного окна стучит дождь. Вопреки словам Нейши, я боюсь обернуться. Боюсь увидеть бледные пальцы Роба, царапающие оконное стекло. Но я заставляю себя встать, подойти к мойке и выглянуть в окно. Это всего-навсего дождь, барабанящий в оконное стекло.

Память подсовывает мне новую картину.

Дождь негромко шуршит по листьям над головой.

Пробираюсь между кустами туда, откуда видна полянка.

– Ты его целовала? Целовала Карла?

– Нет.

– Целовала! Не потому ли хочешь все прекратить?

Слышу звук шлепка. Нейша вскрикивает.

– Нет. Я ничего не хочу прекращать. Я же тебе ясно сказала.

– Ты не ответила на мой вопрос, сука. Ты лизалась с моим братцем?

– Нет! Говорю тебе: у меня и в мыслях не было мечтать о Карле. Никогда. – Она натужно смеется. – Он мне… как брат. Как плюшевый мишка. Кто станет целоваться с плюшевым мишкой?

Я ползу обратно, приваливаюсь к стене. Глаза жжет от унижения.

– Карл? Алло! Карл, ты меня слышишь?

– Да. Слышу.

– Ты что сейчас делаешь? Где ты?

– Дождь идет.

«Они мертвы». Я хочу, чтобы это было правдой. Хочу, чтобы Нейша оказалась права. Выхожу из кухни, иду к входной двери, открываю. Бреду во двор. Дождь падает мне на голые плечи.

Он здесь. Пока еще слабо заметен. Но чем мокрее я становлюсь, тем лучше его вижу.

Мобильник я держу в опущенной руке. Голос Нейши звучит из динамика, но как же она далеко. За миллионы миль от меня.

– Карл, ты меня слышишь? Ответь, Карл.

– Я тебе говорил: если бы узнал, что она с тобой целовалась, прибил бы обоих.

Мы в нашей комнате. Лицом к лицу, глаза в глаза.

Вспоминаются ее насмешливые слова обо мне. Слезы снова обжигают глаза. Я больше не хочу ее видеть. Никогда. Хочу, чтобы она вообще не существовала. Лучше бы она умерла.

– Я до нее не дотрагивался. Это понятно? Мне вообще на нее наплевать. Можешь бить ее, сколько хочешь. Даже убить, если она тебе мешает. Только меня оставь в покое.

Его глаза вспыхивают.

– Хочешь, чтобы я ее убил? Ты в доле, братишка. Не отвертишься. Ты в доле.

– Роб, ты этого не сделаешь. Не посмеешь. Ты избиваешь тех, кто младше и слабее, но ты не убийца. Просто бахвалишься. Я ненавижу тебя ничуть не меньше, чем ее.

Это правда. Все, что Роб говорил мне в школе, правда. Последний кусок воспоминаний встал на свое место. Теперь я знаю: он не соврал. Я дрянь. Чудовище. Роб был прав.

Это не он, а я хотел смерти Нейши. Ослепленный обидой подговорил Роба на убийство. И я же убедил Нейшу пойти на озеро. Я смотрел, как они поплыли, но потом вдруг бросился в воду, чтобы ее спасти. И что это меняет? Может ли хороший поступок полностью стереть плохой?

Двор. Темнота. Дождь. Мы с ним вдвоем. Я и Роб. Роб и я.

Из динамика продолжает литься голос Нейши, отделенный миллионами миль.

– Карл! Карл! С кем ты говоришь? Кто там?

Запихиваю мобильник в карман, ощупью нахожу нужную кнопку и отключаюсь.

– Карл, ты что делаешь?

В проеме двери стоит мама. У нее измятое, красное лицо. Она босая и в старой футболке.

Роб смотрит на нее.

«Мамочка пожаловала».

Мама его не видит и не слышит. Но может, чувствует его присутствие? Она вздрагивает, обхватывает плечи.

– Какая холодина. Карл, не валяй дурака. Идем в дом. Ты же весь промок.

Я наклоняю голову. Спортивные штаны хоть выкручивай. Дождь хлещет по голой груди.

Мама сбегает с крыльца, берет меня за локоть. Я пячусь, глядя на Роба. Слышу его шепот: «Ты и я. Ты и…»

Мама втаскивает меня в дом, хватает полотенце и бесцеремонно вытирает мои волосы. Второе полотенце обматывает вокруг моих плеч. Фигура Роба меркнет. Его голос еще звучит, но все слабее.

«Ты и я…»

Он исчезает под шквалом маминых вопросов.

– Зачем ты шлялся по двору? И чего тебя понесло в эту гребаную школу? Карл, что с тобой происходит?

Она не дает мне времени на ответ. Это хорошо. Мне не до разговоров.

Потом она умолкает. Стоит с полотенцем в руках и смотрит на меня. Глаза у нее красные от выпивки, да и на ногах держится нетвердо. Но вопросы задает совершенно здравые. Она хочет услышать объяснения.

– Что происходит?

– Ничего. Мам, ничего не случилось.

– Не делай из меня дуру. Что на тебя сегодня нашло? Как угораздило руку на мать поднять? А потом струсил и сбежал?

– Мама, это случайно вышло. Недоразумение. Прости меня. Я думал, это не ты…

– А кто? Дебс? Считаешь, тебе позволено бить свою тетку? Чем она тебя обидела?

– Я не про нее. Я подумал, это был…

– Мало того, что ты дома натворил, тебя еще понесло школу поджигать. Карл, что все это значит? Я надеялась, случившееся тебя хоть чему-то научит. Думала, наконец-то ты поймешь, что нельзя себя вести как… как головорез. А ты так ничему и не научился. Ни-че-му!

Она кричит, срывается на визг. Вот и тетка проснулась.

– Керр, ты что кричишь? Что-то случилось?

– Все нормально, Дебс. Спи.

– Долго она собирается торчать у нас? – спрашиваю я.

– Она? Между прочим, это моя сестра, и гостить может столько, сколько захочет. Она приехала, чтобы мне помочь. Мне не справиться одной. Я не знаю, как дотяну до похорон. От нее помощь, а от тебя, Карл, никакой. Я всего-то прошу не мотать мне нервы.

– Прости. Прости. Прости. Прости…

– Ты только бросаешься словами. Сегодня ты меня так подвел. Мне перед Дебс стыдно. Карл, я очень тебя прошу подумать над моими словами. Так дальше продолжаться не может.

Мама тащится в кухню. Я пользуюсь моментом, чтобы удрать наверх. Плотно закрываю дверь, но мне все равно слышно, как поскрипывают ступеньки под мамиными ногами. Стаскиваю мокрые спортивные штаны. Мама и Дебби разбирают меня по косточкам. Забираюсь в спальный мешок и пытаюсь отстраниться от их голосов, превратить их разговор в обычный шум. Но я слышу не только мать и тетку. Появляется третий голос. Совсем тихий.

Выпивка сделала свое дело. Галдеж за стенкой все тише. Паузы между ответами удлиняются. Вскоре до меня доносится парный храп.

А шепот остается. Третий голос. Я напрягаю слух, улавливаю тон, ритм, особенности голоса.

«Ты и я, Карл. Ты и я…»

Сажусь и ощупью ищу выключатель. Зажигаю свет и тут же прикрываю ладонью глаза, давая им привыкнуть. Свет проникает во все уголки захламленной комнаты. От него не спрячешься. Смотреть здесь не на что, не считая двух матрасов со спальными мешками, вороха нестираной одежды, двух удочек и сырого пятна в углу. Однако теперь это не просто пятно. Оно соединяет пространство между матрасами. Тянется к моей половине комнаты. Его рваные края ползут вперед, вытягиваясь и стремясь что-то схватить. Я прикладываю руку к стене в полуметре от мокрого пятна. Тоже сырая, холодная и липкая.

«Убей эту суку».

Он здесь. В комнате. Он никогда не отстанет от меня.

Куда бы я ни отправился, чем бы ни занялся, он будет рядом.

Сую руку в мокрые джинсы на полу. Пальцы находят клочки разорванной фотографии. Вытаскиваю их. С ладони на меня смотрит глаз. Темно-карий. Он искрится светом. Нейша. Моя Нейша. Вспоминаю о других снимках; тех, что у него в телефоне.

Ползу по полу, вытаскиваю из кармана куртки мобильник. Включаю, листаю меню, добираюсь до галереи и самих снимков. Сейчас я не смотрю на ее тело, только на лицо. На боль в глазах.

«Он меня бил».

Решаю удалить все снимки. Вызываю нужный пункт меню. «Вы уверены, что хотите это удалить?» Да. И так, пока все фото не исчезают из памяти телефона. Тогда я возвращаю его в карман.

Я бы никогда ее не ударил и никому не позволил бы подобного. Но я поступил еще хуже: нагородил вранья, поддался ревности и совершенно детскому чувству обиды. Я разозлил брата, и он взорвался. Подобные стычки происходили у нас постоянно, и эта окончилась как обычно: мне досталось от Роба. Я и подумать не мог… я даже не представлял…

Это надо прекращать. Но как мне его остановить?

Комната пропиталась им. Она заражена им, и я тоже. Он вползает мне в голову. Как червяк. Он и есть червь в моих мозгах.

Может, его притягивает место? Надо убраться отсюда. Но он здесь не останется, последует за мной. Я ношу его в себе. Это я тащу его в парк, на улицу, в школу.

Я… ношу… его… в себе.

Теперь я знаю, как поступить. Отец Нейши отчасти прав, но ядовит не город, а я. Нужно убраться из города, из дома, и забрать Роба с собой, чтобы он не дотянулся до Нейши.

Бежать. Немедленно. Найти место, где я никому не причиню зла, ничего не разрушу и ни во что не вляпаюсь. Попробовать начать жизнь заново. Только я и моя тень. Я и он… навсегда.

«Ты не можешь свалить. Я тебя не отпущу».

Он по-прежнему здесь. Он знает о моих планах. Естественно, знает. Я отскакиваю от стены и выпрямляюсь во весь рост.

«Я сказал, что прикончу тебя, и я это сделаю».

Оглядываю комнату и решаю, что́ из вещей возьму с собой. Надеваю трусы, носки, джинсы. Нахожу еще одну футболку, добавляю к ней две пары трусов. Все это умещается в кармане куртки. Там есть место и для моей книги. Единственная вещь, которая действительно моя. Больше у меня ничего нет. Никаких безделушек и сувениров. Я хочу все оставить за спиной. Все, кроме порванного снимка. Фотографии моей девушки.

Нейша.

Могу ли я бросить ее и уехать? Увижу ли я ее когда-нибудь снова? Не раньше чем найду способ навсегда избавиться от Роба. Может, тогда и вернусь.

Я могу позвонить ей завтра, когда буду далеко отсюда. Попробую все объяснить. Она обязательно поймет. Возможно, даже согласится меня ждать.

Не уверен. Зато знаю точно другое: бегство из города – единственное верное решение.

Поднимается ветер. Он скулит и ударяет в угол дома, но стука дождя я не слышу. А мне сейчас нужен дождь. Нужно, чтобы он лил на волосы и кожу, чтобы я снова промок. Мокрый, я утащу с собой Роба.

Смотрю в щель между шторами и думаю. У меня нет ни грусти, ни сожаления. Я принял правильное решение.

И как по заказу, в стекло ударяет крупная капля. Вот и дождь. Пора уходить. Я подпоясываю куртку, останавливаюсь на пороге и окидываю взглядом комнату. Пятно на стене превращается в темную, сырую пещеру. Если останусь, задохнусь. Пора уходить.

Храп в маминой комнате стих, слышно лишь сопение. Интересно, скоро ли она поймет, что я уехал? Она очень расстроится, если я не приду на похороны. Пожалуй, надо оставить записку, иначе мама поднимет шум и начнет меня искать. Возвращаюсь, нахожу старый учебник. Последняя страница чистая. Вырываю ее. Затем роюсь в поисках ручки или карандаша.

– И какого лешего они болтают о закрытии? У нас работы успевай поворачиваться, – слышится угрюмый голос.

Открываю глаза и пытаюсь сообразить, где я. На меня смотрит тень, очертаниями похожая на Роба. Понятно, мы дома, лежим на матрасах. Разговор мне приснился. Должно быть, уже утро.

Потом вспоминаю: Роб мертв.

– Они совсем спятили. Мы приносим такой доход, а им все мало, – подхватывает другой голос.

Я в большой прямоугольной палатке и почему-то лежу в луже. Голоса совсем близко, за брезентом. Лежу не шевелясь, вслушиваюсь в разговор. Потом вспоминаю, как среди ночи сюда залез.

– Жадность – вот как это зовется. Я что слышал: они хотят перенести производство в Польшу. Там можно сэкономить на зарплатах… Э-э, смотри, у тебя тут беда.

– Чего еще?

– Стяжки тю-тю. И неудивительно. Ночью такой ветрюга задувал.

Судя по шагам, люди ходят вокруг грузовика.

– Глянь, не они валяются? Зубами, что ли, кто жевал? Нет, на такой погоде груз под брезентом лучше не возить.

– Пойду доложу начальству. Спрошу, может, другую машину дадут.

Этот грузовик сегодня никуда не поедет. Черт! Шаги удаляются. Ушел кто-то один. Второй остался. Я слышу, как водитель перебрасывает и закрепляет сорванные стяжки. Слышу лязг пряжек. Вижу тени от его рук.

Встаю на четвереньки, и меня пронзает боль. Руки и ноги одеревенели и вдобавок ноют после сна в холодном кузове. Пригибаюсь и осторожно перебираюсь в противоположный конец кузова. Здесь брезент закреплен плотно. Не вылезешь. Возвращаюсь обратно, засовываю руки в карманы куртки. Джинсы с футболкой еще мокрые. Тени от рук водителя исчезли. Шагов тоже не слышно.

Берусь за нижний край брезента и задираю, пока не появляется щелочка. В полуметре от меня широкая спина водителя в синем комбинезоне. Нечего и надеяться, что сумею прошмыгнуть мимо него незамеченным.

С другого конца двора доносится крик:

– Нам дали фургон. Сейчас подгоню.

Человек в комбинезоне отходит в сторону. Когда он исчезает из виду, делаю щель шире и выглядываю. Можно выбираться. Ползу на животе, ногами вперед. Просовываю их в щель, переползаю через борт и жду, когда тяжесть тела сама потянет меня вниз.

Спрыгнув, припадаю к асфальту и быстро ныряю в узкое пространство между этим грузовиком и соседним. У него металлические стенки и дверцы, которые так просто не откроешь. Придется действовать по-другому. Вспоминаю фильмы, где герои ехали под днищами грузовиков и поездов. Некоторые даже летали, спрятавшись под днищем самолетов. Заглядываю под фургон. Это тебе не кино. Чтобы там удержаться, надо быть суперменом.

Что же теперь? Холодная боль снова обжигает голову, мешая думать.

«Все кончено. Добарахтался, лузер?»

Главное, Роб не исчез. Я не отвечаю, чтобы меня не услышали водители. Но сдаваться не собираюсь. Пусть не надеется.

Ползком огибаю дальний край, выпрямляюсь и оказываюсь между двумя фургонами. Иду вдоль стенок к кабине, из которой в фургон тянутся шланги и провода, под ними узенькая площадка. Взбираюсь на нее. Удержаться можно, но от ветра не скроешься. Спускаюсь и снова залезаю под днище. У меня созрел план. Пока фургон грузят и водитель сидит в кабине, я спрячусь внизу, а потом быстро переберусь на площадку.

Моросит дождь. Воздух сырой и тяжелый. На дворе становится людно. У меня громко стучит сердце, но я знаю: план сработает.

«Я тебя предупредил».

Не отвлекаться на боль. Сосредоточиться.

Слышу обрывки разговоров и шуток. А еще скрежет металла, но это подальше, в конце двора. Металлическую ставню поднимают, что ли? Дверцу кабины грузовика отпирают, потом открывают – раздается поскрипывание петель. Почти сразу же дверца захлопывается. Водитель залез в кабину. Оживает двигатель. Этот грузовик точно поедет. Пора перебраться в другое место, но фургон окружен людьми, и вылезти не получится. Остаюсь под днищем.

От грохота прогреваемого двигателя закладывает уши. Потом слышится попискивание сигналов, а дальше включается запись. Громкий голос из динамика о чем-то предупреждает. Водитель дает задний ход. Колеса вокруг меня послушно катятся назад. Фургон разворачивается. Днище кабины приближается ко мне. Мне нельзя оставаться на месте.

Выбираюсь и по-обезьяньи ползу, двигаясь вровень с фургоном. На моем пути масляные пятна, острые камешки и лужи, оставленные дождем. Пытаюсь держаться на одном уровне с колесным мостом. Колеса достаточно высокие; за ними меня не видно. Грузовик медленно проползает по двору и останавливается возле корпуса. Меня окружает топот ног и гул голосов, от которых звенит в ушах. Сейчас фургон нагрузят, и машина выедет за ворота. Если не потеряю голову, получу шанс убраться из города. Я должен осуществить задуманное.

Погрузка длится минут десять, затем дверцы фургона с лязгом закрываются. Топот и голоса затихают. Во дворе снова никого. Поодаль стоят те два грузовика. Между ними и моим серый бетон, покрытый лужами. Их поверхность морщится от капель. Дождь усилился.

Снова тарахтит запущенный двигатель. Пора. Прячась за колесами, пробираюсь к площадке. Оглядываться по сторонам некогда. Счет идет на секунды. Взбираюсь на площадку, сажусь, вдавливаю спину в заднюю стенку кабины, ноги упираются в стенку фургона. Руками вцепляюсь в трубки по обеим сторонам, сознавая всю ненадежность таких держалок. Выпасть отсюда на повороте – раз плюнуть.

Недостает только Роба. Боль в голове стихла, но одежда еще не просохла после ночи. Свою лепту вносит и дождь. В моей щели от него не спрячешься. От ветра тоже. Но куда подевался Роб?

Грузовик медленно трогается. Мурашки на моей коже теперь больше напоминают тараканов – огромных и шуршащих.

Мы едем между корпусами к воротам.

Краешком глаза вижу: кто-то несется рядом с грузовиком. Бледная белая фигура, почти без одежды.

Это он. И я угадываю его следующий трюк.

От резкого торможения ударяюсь головой в стенку кабины. В воздухе повисает пронзительный вопль клаксона. К нему примешивается визг недовольных колес, придавленных тормозными колодками. Кабина раскачивается, заставляя качаться и меня. Открывается дверца. Водитель тяжело спрыгивает на бетон. А по двору к грузовику уже бегут люди.

– Иисус милосердный, помоги мне! – вопит водитель.

Впервые слышу, чтобы слова молитвы выкрикивали во все горло.

– Что стряслось? Почему ты затормозил?

Его обступают со всех сторон.

– Кажется, я на кого-то наехал.

Голоса совсем рядом с моим укрытием. Я застываю. Мне не убежать. Единственное, что я могу, – сидеть не двигаясь.

– Посмотрите кто-нибудь! Я не могу. Боже мой! – причитает водитель.

– Успокойся, Джимбо. Может, зря волнуешься.

– Я мельком видел… в последнюю секунду. Прямо под колеса.

– Кого ты видел?

– Не успел разглядеть. Собака. Может, лиса. Или…

– Слушай, у тебя под кабиной чисто. Ты, дружище, не дергайся. Сейчас мы под всеми колесами посмотрим.

Задерживаю дыхание и закрываю глаза. Чувствую себя трехлетним сопляком, играющим в прятки. Если я не вижу, быть может, и меня не заметят. Капли дождя падают на лицо и руки.

Звуки все ближе. Шарканье ног по бетону. Кряхтенье, когда кто-то нагибается, заглядывая под днище фургона.

«Игра окончена, братишка. Ты проиграл».

Они совсем рядом. Я еще рассчитываю улизнуть. Открываю глаза и слева вижу чью-то спину. Человек нагнулся и заглядывает под колеса. Потом голос справа:

– Ого! Что за… Нашел! Это парень.

Поворачиваюсь и вижу верзилу с выпученными от удивления глазами. Тебя мне только не хватало! Он протягивает ко мне руки, стремясь сцапать. Я уползаю на другой край, наступаю на спину того, кто до сих пор разглядывает колеса, и спрыгиваю вниз.

Моя живая ступенька ударяется о стенку кабины, отпуская забористые ругательства. Собравшиеся орут хором:

– Держи его!

– Вот он бежит! Ловите.

Их человек шесть. Уворачиваюсь от первых двух. Один хватает меня за куртку, но я вырываюсь и бегу дальше. Кто-то ставит подножку, и я шмякаюсь лицом о бетон.

Меня окружает кольцо ног. Потом меня поднимают. Смотрю на лица собравшихся. Их семеро. Все в комбинезонах.

– Как тебя зовут, парень? Что ты здесь делаешь?

– Ты вообще кто? По-английски хоть понимаешь?

Меня забрасывают вопросами. Целая лавина вопросов, на которые я не собираюсь отвечать. Я просто жду, когда кто-то сдвинется в сторону, дав шанс вырваться из круга. Один смотрит на меня особенно внимательно. У него такое же бледное лицо, как у Роба. Даже губы побелели.

– Так это ты был? Похохмить вздумал?

Я не отвечаю.

– Держи. – Мне протягивают мою куртку. – Надень.

– Спасибо, – бормочу я.

Собравшиеся облегченно вздыхают.

– Значит, английский понимаешь. А откуда будешь?

Джимбо по-прежнему безотрывно смотрит на меня.

– Постой, а я ведь тебя знаю. Видал твое фото в газете. Это твой брат…

Может не договаривать. Все понимают, о ком речь, и угрюмо молчат.

Никто больше не удерживает меня.

Решаю этим воспользоваться. Проталкиваюсь между Джимбо и его соседом, касаюсь водительского плеча – никакого сопротивления. Шок превратил его в марионетку, у которой вдруг оборвали все ниточки. Но у остальных реакция сохраняется. Ко мне тянутся сильные руки. Теперь мне не удрать.

– Да ты не бойся, парень, – успокаивает кто-то. – Не надо от нас бегать. Мы же тебя не собираемся наказывать. Проводим домой, чтобы по пути чего не случилось.

За ним я вижу тень, которую больше никто не замечает. Бледную фигуру, следившую за спектаклем. Роб подносит руку к лицу, затем рисует в воздухе цифру 1.

Очередная победа.

Один – ноль в пользу Роба.

Мы с Нейшей сидим на детских качелях и медленно качаемся взад-вперед, упираясь ногами в мягкую землю. Игровая площадка пуста.

– Я думала… я думала, что ты… сам знаешь.

– Что?

– Ты знаешь.

Нейша отводит взгляд.

– Думала, я повешусь?

Ее глаза вспыхивают и тут же гаснут.

– Да. Твоя мама позвонила мне в половине шестого утра и зачитала записку. Она была в ужасе.

– Я всего лишь написал, чтобы не искала меня.

– Она поняла по-другому: как будто ты просил ее не искать твое тело.

– Дерьмово получилось.

– Да.

Нейша позвонила вскоре после того, как рабочие привезли меня домой. Она хотела меня видеть и не приняла бы никаких отговорок. Перед этим мама и тетка Дебби наорали на меня от души, после чего вылили накопившиеся слезы и снова начали хлестать словами. Слезы могли пролиться и в момент появления Нейши. Меня разрывали противоречивые чувства. Я был искренне рад видеть Нейшу и в то же время остро переживал свой провал. Я так и не сумел обезопасить ее, увезя с собой Роба. А еще на меня давил груз вины. Было тяжело и стыдно сознавать, что это я склонил Роба к попытке убийства. Вся вина лежала не на нем, а на мне.

Мама отпустила меня с Нейшей при условии, что я не уйду далеко от дома. Дождь прекратился, однако все выбоины на дорожке и все ямки на игровой площадке до краев заполнены водой. Сильный ветер морщит поверхность больших и маленьких луж.

Нейша закуталась в анорак и надвинула капюшон. Она смотрит на меня из-под густых темных ресниц. Мне хочется коренным образом все изменить. Перестать рассказывать ей о видениях и голосах и признаться, какая же я дрянь. Сказать ей, что моя попытка бегства – громадная ошибка, что я хочу быть рядом с ней, обнимать ее, целовать. Однако есть много такого, о чем она не знает.

– Что ты задумал?

– Всего лишь решил уехать из города.

– И ты бы уехал, не простившись со мной?

Ее это задело. Какой же я идиот! Почему не подумал, что причиню ей боль?

– Я собирался тебе позвонить. Мне казалось… так будет лучше всего. Думал, без меня тебе станет гораздо лучше.

– Как ты можешь говорить такое? Я думала, мы… Думала, что нравлюсь тебе.

– Ты мне всегда нравилась.

– Тогда какого черта ты сбежал, Карл? Что тебя погнало?

Я пытаюсь взять ее за руку, но Нейша сердито отпихивает мою ладонь. Я удивлен. Зачем тогда она пришла?

– Нейша, ты действительно мне всегда нравилась.

– Но?

– При чем тут «но»?

– А при том, что это часть твоей фразы. «Ты всегда мне очень нравилась, но…»

– Я не могу рассказать. Я не такой, каким тебе кажусь. Будет лучше, если мы не… если мы… если мы… перестанем…

Эти слова меня самого режут по живому, но дают желаемый результат. Нейша вздрагивает.

– Перестанем встречаться? Ты это имел в виду? Неужели тебе не хочется вначале меня трахнуть, как твой брат?

Нейша упирается ногами в асфальт и останавливает качели. Ее пальцы так сильно стискивают цепь, что белеют костяшки.

– Нейша, я…

– Потому что ты такой же, как он? Ты это хотел сказать? Получается, я тебе неинтересна. Тебе совершенно наплевать на меня.

Вот так. Сейчас я вполне могу вытолкнуть ее из своей жизни. Если всерьез захочу. Так надо. Я должен – ради ее безопасности.

– Ты права, Нейша. Я такой же, как он. Мы с Робом – одного поля ягоды. И потому тебе лучше не общаться со мной. Я не гожусь для тебя, и вряд ли когда-нибудь это изменится.

Я надеялся, что уж теперь она вскочит и убежит. Однако Нейша восприняла сказанное наоборот.

– Неужели ты сам не понимаешь, как ошибаешься? – спрашивает она. – Даже эти слова показывают, что ты не такой, как он. Ты можешь думать, что похож на него, но на самом деле – нет.

Ее плечи чуть расслабляются. На лице появляется слабая улыбка.

– Ты милый, глупый мальчишка. Я тебя знаю. Знаю тебя лучше, чем ты себя. Тебе незачем убегать.

Я понимаю, что не должен так себя вести. И тем не менее поднимаюсь с качелей и встаю перед ней. Выглянувшее солнце ударяет во все лужи и лужицы, заставляя их сверкать. Его тепло приятно согревает шею. Нейша притягивает меня к себе. Я подхожу ближе, и она вдруг толкает меня на качели и обвивает ногами мою талию.

– Успокойся, – прошу я, но уже поздно.

Качели уходят назад, и Нейша инстинктивно хватается за меня, а я – тоже инстинктивно – крепко ее обнимаю. Она вцепилась в меня, как обезьянка. Мы того и гляди опрокинемся. Я уже не думаю о том, что делаю. Пытаюсь приподнять Нейшу повыше, и мои руки оказываются под ее задом. Но мне не удержать равновесия. Мы в любую секунду можем упасть.

– Опусти ноги! Тебе все равно придется их опустить, – кричу я.

Нейша лишь смеется и еще крепче вцепляется в меня.

– Нейша, опусти ноги. Я не удержу тебя!

Наконец она расцепляет ноги и спрыгивает.

– Какой ты сумасшедший, – говорит она, а сама с беспокойством смотрит, не обидели ли меня ее слова, и быстро добавляет: – Но в хорошем смысле. В очень хорошем смысле.

Она запрокидывает голову и смеется. Я смотрю на ее шею, скрывающуюся в темном V-образном вырезе анорака. Нейша касается моего затылка, наклоняет мою голову, чтобы наши губы встретились. Можно подумать, целоваться для нас – привычное дело.

– Нейша, – шепчу я.

Как я могу отказаться от такого? От нее?

– Ты ведь меня не бросишь?

Ее слова пахнут ванилью. Они незаметно перемещаются с ее языка на мой.

– Нет, конечно же нет, – отвечаю я. – Я никогда тебя не брошу.

Мы целуемся, забыв о времени с его часами, минутами и секундами. Кто знает, сколько их утекло, пока мы целовались. Появляется малышня и беззастенчиво пялится на нас. Кто чмокает губами, кто издает чавкающие звуки, ударяя резиновыми сапогами по лужам. Наши глаза закрыты. Мы продолжаем целоваться. Мелкоте надоедает нас дразнить. Они уходят, и мы снова одни.

В какой-то момент мы все-таки отрываемся друг от друга. Лицо Нейши видится мне размытым, словно от поцелуев потеряло резкость. Но мы продолжаем крепко держать друг друга в объятиях. Мне спокойно внутри узкого круга ее любви. Там я чувствую себя в безопасности. Солнце греет мне шею. Окружающий мир окрашен в яркие серебристые цвета. В воздухе пахнет шоколадом с кондитерской фабрики. Его запах соединяется со знакомым ароматом Нейши. Какая-то часть меня знает: я не имею права быть счастливым. Но я не могу остановиться. Я счастлив, и мне хорошо. Очень, очень хорошо.

Нейша кладет мне голову на плечо.

– Ты говорил, что видишь его… Роба.

Его имя, произнесенное вслух, кинжалом ударяет меня между ребер.

– Да.

– Он и сейчас тут?

Может, ей хочется, чтобы он был здесь и смотрел на нас? Я чуть сдвигаюсь, чтобы увидеть ее лицо.

– Нет, его тут нет, – отвечаю я.

Ее рука на моей талии чуть расслабляется. Совсем немного. Я бы и не заметил этого напряжения. Нейша моргает, улыбается и целует меня в губы.

– Хорошо, – выдыхает она. – Может, он ушел.

Она высвобождает одну руку и гладит мои волосы. Хочется думать, что она права. Мой дерзкий, наглый, жестокий брат ушел, а голос, звучащий у меня в голове, – мой собственный.

Я встряхиваю головой. Рука Нейши застывает в воздухе.

– Что такое?

– Нейша, он не ушел. И не уйдет, пока… если…

– Если что?

– Ничего.

– А почему ты думаешь, что он здесь? И что может заставить его уйти?

Тон ее голоса. Наклон головы. Она мне не верит. По-прежнему думает, что мне все кажется.

Беру ее руки в свои и сжимаю их. Возможно, слишком сильно.

– Нейша, я ничего не придумываю.

Она пытается высвободиться, но я не отпускаю.

– Тогда почему ты его видишь, а я – нет?

Она вертит головой, оглядываясь.

– Нейша, сейчас его здесь нет. И я не знаю, почему только я могу его видеть. Но не всегда. Лишь когда я мокрый. Дело в том… Он очень зол. Что-то изменилось. Не знаю как и почему, но он становится сильнее.

– Становится сильнее?

– Поначалу он был просто голосом, едва заметной фигурой в струях дождя. Но я все больше убеждаюсь, что ему удается… повелевать водой. Вода стала его оружием. Теперь еще и погода. Единственное, что осталось неизменным… когда я сухой, он исчезает.

– А как он выглядит? Как при…

– Нет. Он похож на свое тело… когда спасатели вытащили его из озера.

Нейша вскрикивает.

– А почему он здесь?

Я отпускаю ее руки и отворачиваюсь.

– Не спрашивай.

– Карл, ты должен мне рассказать.

– Не могу.

– Из-за меня? Это связано со мной?

Если я сейчас открою рот, сделаю себе хуже. Я молчу, но и молчание мне тоже гадостно.

– Ты не ответил. Это из-за меня?

– Нет, конечно, – бормочу я.

Я по-прежнему сижу к ней спиной. Нейша встает, садится напротив меня на корточки и пристально смотрит в глаза.

– Карл, только не надо пудрить мне мозги. Ни сейчас, ни вообще. Ты не умеешь врать. Чего он хочет?

Я встаю, поворачиваюсь и молча ухожу. Нейша догоняет меня и идет рядом.

– Карл, я от тебя так просто не отстану. Ты говоришь, что тебя преследуют голоса и видения. Хочешь, чтобы я тебе поверила. И я тебе верю. Во всяком случае, пытаюсь. Но ты должен быть честен со мной. Карл, чего он хочет? Что Робу нужно?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней.

– Он хочет сделать тебе больно.

– Больно? Мне?

– Да. И не просто больно. Он хочет тебя убить. И требует, чтобы я ему помог. В доказательство моей верности ему. В качестве платы за то, что я убил его… за то, что я целовался с тобой и мечтал… о любви к тебе…

Нейша молчит. Возможно, она неправильно меня поняла. Но ее глаза теплеют.

– О любви ко мне?

– Прости, об этом слишком рано говорить. На нас столько навалилось.

– Нет. Нет…

Она тянется ко мне, и мы застываем в объятиях.

– Но почему он меня так ненавидит? Почему не хочет отступить? Не понимаю, чем я заслужила его ненависть?

Вот он, подходящий момент, чтобы рассказать правду и снять груз с души. И я опять упускаю шанс.

– Он думал, что мы с тобой встречаемся втайне от него. И потом, ты ему угрожала, что расскажешь об ограблении. Для него эта история еще не закончена. Потому я тебя увел с озера и заставил пообещать, что ты не пойдешь туда одна. Он хочет тебя вернуть… хочет, чтобы ты тоже утонула. Я еще раз прошу: обещай, что больше никогда не пойдешь на озеро.

Я целую ее в макушку.

– Конечно.

– Нейша, мне нужен полный ответ. Я должен это услышать.

– Карл, я тебе обещаю, что больше на озеро не пойду.

– Ты подтверждаешь свои слова?

– Да. Подтверждаю.

– Это очень важно. Вокруг этого все и крутится. Потому я и хотел уехать. Чтобы ты жила в безопасности. Я люблю тебя, Нейша. Я тебя по-настоящему люблю.

Она тянется и целует меня, заглушая мои слова. Она вдыхает эти слова, проглатывает их. И на какое-то время я снова погружаюсь в сладостный и влажный мир наших поцелуев. И вновь во мне поднимается теплая волна счастья. Ловлю себя на мысли: «Все будет хорошо. Я люблю ее. Она любит меня. Мы построим свое счастье».

Я продолжаю так думать, но уже знаю: этого не будет. Я не соврал Нейше о своей любви. Я готов подписаться под каждым словом. Однако я сказал не всю правду.

Она думает, что целует парня, который ее спас. Увы! Она целует парня, который ее предал.

Когда я целую Нейшу – по-настоящему целую, – мне кажется, что окружающий мир распадается. Или сжимается до нас двоих. Все остальное перестает существовать. Ощущения шокирующие и очень приятные.

Я сосредоточиваюсь на наших губах. На нескольких квадратных сантиметрах тела, от которых расходятся послания каждой моей клеточке. Я сейчас взорвусь или растаю. А может, то и другое сразу. Я обнажен и возбужден.

Будь на мне хоть десять одежек, все равно бы чувствовал себя обнаженным. И она тоже. Наши тела соприкасаются. Нам нечего скрывать.

Чувствую: теперь я могу ей рассказать. В этот обнаженный момент. Никогда прежде не испытывал таких чувств, как сейчас. Я хочу, чтобы все было совершенным. Чтобы не осталось секретов. Хочу, чтобы она узнала, приняла и полюбила меня.

Слегка отстраняюсь от Нейши. Мне необходимо видеть ее лицо.

– Я должен кое-что тебе рассказать, – начинаю я. – Это важно. Нужно было сказать сразу, как вспомнил. Я пытался, но не мог подобрать слов.

– И что же?

Весь мир застыл в ожидании. По крайней мере, мне так кажется. Все ждут моих слов.

– Это была моя вина.

Нейша мотает головой, пытается снова меня поцеловать, но я не поддаюсь. Между нами возникает первое напряжение. Она упорствует, я сопротивляюсь.

– Карл, мы об этом достаточно поговорили. Ты сделал… то, что сделал, чтобы меня спасти. Незачем себя винить. Это не поможет.

– Я не об этом.

– Тогда о чем?

Ее руки уже не так крепко сжимают мои. Она готова слушать.

– Прежде всего, на озере ты оказалась по моей вине.

– Не выдумывай. Он хотел меня видеть. Угрожал, что любой ценой заставит меня прийти.

Если бы все было так просто, как она думает! Если бы на меня не давила необходимость рассказать страшную правду.

– Нет, это моя вина. Еще раньше я ему кое-что сказал, с чего все и началось. Во всем виноват я, потому что был трусом, а он смеялся надо мной и дразнил за то, что я втайне сохну по тебе. Тогда я ляпнул, что ты меня вообще не интересуешь ни с какой стороны и даже если он тебя убьет, меня это не тронет.

– Что?

Она застыла, будто кто-то нажал кнопку «Пауза» и остановил видеозапись. Я больше не в силах на нее смотреть.

– Однажды я подслушал ваш разговор. Ты смеялась надо мной и говорила ему, что никогда не воспринимала меня всерьез и не мечтала об отношениях со мной. Я был… был просто раздавлен. Нейша, во мне вспыхнула жуткая ревность. Я сказал ему отвратительные, глупые слова, но с тех пор он решил, что это я подговорил его тебя убить. Я в тот момент был сам не свой. Потом дико жалел, что сморозил такую глупость.

Я думал, что тишина наступила до моего признания. Нет. Настоящая тишина навалилась только сейчас.

Смотрю на Нейшу сквозь полузакрытые веки. У нее в прямом смысле отвисла челюсть. Лицо обмякло от шока. Но больнее всего мне видеть ее глаза. Они полны слез.

– Я… не понимаю. Я думала, что нравлюсь тебе. Ты даже признался мне в любви.

– Ты мне всегда нравилась. Я люблю тебя, Нейша. И всегда любил.

– Тогда как ты мог…

– Я хотел, чтобы Роб перестал меня дразнить. После твоих слов я очень разозлился. Совсем ненадолго. Это было сказано в запале, от отчаяния. Я думал, Роб забудет эту глупость. А он не забыл.

Я больше не в силах говорить. Стою и жду, что Нейша набросится на меня с обвинениями. Или с кулаками. Но она лишь отталкивает меня, поворачивается и идет к выходу. Ее руки засунуты в карманы, плечи подняты, а голова опущена.

Несколько секунд я смотрю ей вслед, затем догоняю.

– Нейша!

Она не оборачивается.

Перепрыгиваю через невысокую ограду детской площадки и приземляюсь перед ней. Нейша пытается пройти мимо, отворачивается. Я загораживаю ей путь. Она норовит меня обойти. Я хватаю ее за руку.

– Отпусти! – со злостью кричит она. – Не трогай меня.

Я не отпускаю и чувствую, как напряглись ее мышцы.

– Я просто хотел, чтобы ты знала правду.

– Спасибо. Теперь знаю.

На мгновение наши глаза встречаются. Кажется, мои зрачки испарятся от ее жгучей ненависти.

Признанием я изменил все.

Я ее потерял.

– Пойми, это было тогда, – торопливо пытаюсь я объяснить. – Я теперь другой. Я…

– Заткнись, Карл. Держи рот на замке.

– Но…

– Не желаю слушать твои объяснения. Никакие.

Она вырывает руку.

– Нейша!

Она поворачивается ко мне:

– Я-то думала, ты другой. А ты такой же, как он. Вы оба одинаковы. Я тебя ненавижу. Слышишь, Карл? Ненавижу!

Она уходит. Я стою возле ограды и смотрю, как Нейша исчезает из моей жизни. Как такое могло случиться, если на моих губах еще сохраняется вкус ее поцелуев?

Солнце тоже исчезло. Все, что переливалось серебристыми оттенками, стало тускло-серым, зеленым и коричневым. Я вздрагиваю от ветра и поднимаю глаза. Небо быстро затягивается тучами, несущимися слева направо.

Я на озере. Неба не видно. Сплошная серая пелена. Я барахтаюсь в воде, не зная, куда плыть. Не вижу ни Нейши, ни Роба. Вспыхивает первая молния. От неожиданности и страха чуть не захлебываюсь, зато в переливчатом свете вижу их. Две головы над бурлящей водой.

Ноги совсем ватные. Надо выбираться отсюда. Пора домой. Нейша скрылась из виду. Я поворачиваюсь и бегу к дому. Крупная дождевая капля ударяет по уху, и в голову врывается его голос. Четкий. Совсем близкий. Затем небо разверзается. Кажется, кто-то опорожняет громадное ведро на луг, улицу и дома. Слышу крики прохожих, торопящихся укрыться. За несколько секунд все промокли до нитки. День очень промозглый. От холода и неожиданности перехватывает дыхание.

«Я иду за тобой, Си. Тебе меня не остановить».

Дождь заливает глаза. Пытаюсь их вытереть и бегу дальше. Вокруг мокрые, перепуганные люди. Вижу Роба. Он не гонится за мной, просто стоит. Его бледная фигура – единственная неподвижная в мире ожившей воды.

«Убей ее, или я убью тебя».

– Убирайся прочь! Отстань от меня!

Лестница, что ведет наверх, превратилась в водопад. Кое-как поднимаюсь, бреду по проходу, добираюсь до дома. Толкаю дверь, вваливаюсь внутрь и тут же плотно ее закрываю.

«От меня за дверями не спрячешься».

Он где-то здесь. Близко.

Взбегаю по лестнице, врываюсь в свою комнату. В нашу комнату. Шторы закрыты. Какой отвратительный запах. Он липнет к коже, набивается в легкие, заставляя их деревенеть. Эта вонь, будто ядовитое растение, пытается повсюду оставить свои споры. Сумрачно. Я ничего не вижу. Включаю свет… Лучше бы не включал. Стена возле моего матраса уже вся черная. Черная, зловонная, покрытая множеством капелек. В углу, над матрасом Роба, там, где впервые появилось влажное пятно, по стене текут струйки. Вода прибывает, тянется ко мне.

Мне нельзя здесь оставаться. Ни в коем случае.

Я только переоденусь и сейчас же вон. Сбрасываю мокрую одежду, склоняюсь над грудой шмоток, роюсь в них. За что ни возьмусь – все липкое. Лезу в другую груду, швыряя одежду за спину, в коридор. Ничего не находится.

Все, что еще недавно было сухим, намокло, заплесневело. Даже в руках держать противно. Не хочу, чтобы эта дрянь касалась моей кожи.

– Карл, что с тобой?

Оборачиваюсь. В дверях стоит мама. Она ловит брошенную мною старую футбольную рубашку.

– Надеть нечего. Все мокрое, – объясняю я.

Она вертит в руках рубашку.

– Все воняет плесенью. Не могу прогнать этот запах. Хочу насухо вытереться. Мам, у меня почему-то не получается вытереться…

Похоже, мои слова ее напугали. Мама смотрит на меня, потом переводит взгляд на стену.

– Что за чертовщина? – бормочет она. – Стена мокрая. И давно это началось?

– Что?

Пытаюсь отстраниться от голоса Роба и слушать только маму.

– Я спросила, давно ли… Ладно, потом. Неужели у тебя нет ничего сухого? Поищи как следует.

Надо слушать маму. Попробовать найти в зловонной куче что-то приемлемое. Но все мокрое.

«Смотри-ка, Си. Она тебя уже ненавидит…»

– Мам, здесь нет сухих вещей. А эти я не надену. Не могу. Не могу. Не могу. Не могу…

Проскакиваю мимо нее в коридор. Я совсем голый, но мне наплевать. Вижу поднимающуюся тетку Дебби. Заметив меня, она вскрикивает и ретируется в гостиную.

– Божже мой, Керри! Он снова рехнулся! Хочешь, я позвоню в полицию?

– Никуда не звони! – кричит ей мама. Потом говорит мне: – Карл, надень хотя бы это.

И бросает мне футбольную рубашку.

– Мам, ты смеешься? Она же вся липкая. Не буду!

Размахнувшись, швыряю рубашку вниз.

Мама поворачивается ко мне.

– Хватит валять дурака. Успокойся, – требует она.

Сама она далека от спокойствия. Лицо красное, взбухшие вены на шее.

– Успокойся! – орет она.

Я очумело бегаю по коридору, не зная, куда деться. Я уже ничего не знаю. Хочу, чтобы этот мир провалился ко всем чертям.

– Постой! Постой спокойно! – кричит мама.

Она ненадолго уходит, потом возвращается и хватает меня за руку. Я отчаянно дергаюсь. Рука выворачивается за спину, заставляя меня остановиться.

– Вот. Надень это, – предлагает она.

И протягивает мне халат. Свой. Розового цвета, немного замызганный. Мама помогает мне продеть руки в рукава, запахивает халат и узлом завязывает кушак.

Подношу рукав к лицу, принюхиваюсь. Ткань мягкая, пахнет сигаретным дымом, дезодорантом и туалетной водой. Я утыкаюсь в халат лицом и некоторое время дышу его запахами. Заслоняюсь ими, отгораживаюсь от внешнего мира, пахнущего по-другому.

Мое дыхание успокаивается. Замолкает голос Роба. Вокруг тихо. И в доме тоже.

– Так лучше? – спрашивает мама.

Я молчу. Не могу пока говорить.

– Посиди здесь.

Я подчиняюсь. Мама садится передо мной на корточки, достает пачку сигарет и зажигалку. Дрожащими руками закуривает. Глубоко затягивается.

– Все нормально, – успокаивает она. – У нас все хорошо. Хочешь затянуться?

Я отказываюсь. Мама запрокидывает голову и выпускает дым.

– Ты малость выбился из колеи. Согласен? Теперь я понимаю. Я не знала, что твоя комната в таком жутком состоянии. Ясное дело, тебе противно там находиться. Но это поправимо. Я позвоню ремонтникам. Пусть посмотрят крышу, уберут протечку. У тебя снова будет сухо. А всю одежду я соберу и сдам в прачечную. Тебе нельзя жить в таких условиях. Никто бы не выдержал.

Она снова затягивается.

– Прости, Карл. Я запустила дом.

– Нет, мама. Ты не понимаешь. Дело не в доме. По-моему, я схожу с ума.

Мама плюхается на пол. Я протягиваю руку, она берет ее в свои. Так мы и сидим… на расстоянии вытянутой руки.

– Не выдумывай, Карл. Просто у тебя был дрянной день, только и всего.

– Мам, мне бы… куда-нибудь в другое место. Где мне помогут.

«Верни меня в больничную палату, – хочу сказать я. – Ту, в которую меня привезли с озера. Теплую, чистую и светлую».

– Карл, я же здесь, рядом. Я тебе помогу.

– Мам, но я постоянно его слышу. Он говорит со мной. Не только слышу. Вижу.

– Карл, мы оба его видим. Я тоже. Везде.

– Нет, ты не понимаешь…

Мама вздыхает:

– Я вижу его в ванне, совсем малышом. Помню, сначала никак не могла загнать его в воду, а потом он упирался и не желал вылезать. Никакие шлепки не действовали. Вижу его в кухне, где он ест из консервной банки. Вижу на диване, где он смотрит со мной фильмы ужасов и притворяется, что ему не страшно. Да, Карл, он здесь. И всегда будет.

Я сдерживаюсь, чтобы не вздохнуть. Мы видим разное.

– Ты просто вспоминаешь о нем, – уточняю я.

– Да, – соглашается она. – И ты тоже. Это нормально. По-человечески. Это не признак сумасшествия.

Мама тянется ко мне. Обнимает. Я не противлюсь, но сам ее не обнимаю.

– У нас все будет хорошо, – обещает она. – Вот увидишь. Все будет хорошо.

Закрываю глаза и вижу его лицо. Его глаза широко открыты. Бегунок молнии скользит вверх и запечатывает его внутри черного мешка. Я пробую выпрямить спину, но мама крепко держит меня в объятиях.

– Мам, я куда-нибудь уеду. Не могу здесь оставаться.

Не могу освободиться от ее руки. А теперь она еще и дрожит всем телом.

– Не бросай меня, Карл, – просит мама. – Карл, пожалуйста, не бросай меня. У нас с тобой все будет замечательно. Обещаю.

Она плачет, уткнувшись мне в шею.

Кто-то стучит во входную дверь.

Дебс идет открывать и заводит разговор. Я слышу лишь отдельные слова, но их вполне хватает.

– Ударил ее… совершенно голый… просто одичал… брат в озере… безопасность.

Так. Заботливая тетка все-таки вызвала полицию.

Мама будто не слышит. Раскачивается из стороны в сторону, невольно заставляя качаться и меня.

– Ты все, что у меня осталось. Не уезжай, Карл. Не бросай меня.

– Мисс Адамс! – кричат снизу.

Мама перестает раскачиваться.

– Мисс Адамс!

Мама глотает воздух.

– Обождите. Сейчас спущусь.

Она крепко стискивает меня в объятиях и наконец-то разжимает руки. Вытерев глаза рукавом, несколько раз глубоко вздыхает.

– Ты ведь не уйдешь из дома?

«Уйду!» – хочется крикнуть мне.

– Не знаю. Мам, я больше не могу спать в той комнате.

– А как насчет дивана в гостиной?

Пожимаю плечами.

– Ты только продержись до похорон. Мы вместе пройдем через это, и… у нас все наладится. Я обещаю. Договорились?

Она идет вниз. Я подтягиваю колени к груди, кладу на них голову и вслушиваюсь в мамины попытки вести себя как нормальная, уверенная в себе женщина. Она просит полицейских пройти в гостиную, произносит дурацкую фразу о «несносной погоде» и предлагает им чаю.

Входная дверь закрывается. Голоса звучат глуше. Полицейские перешли в гостиную. Перестаю вслушиваться, превращая их разговор в обычный фоновый шум. Странно, но в таком виде он даже успокаивает.

Минут через десять мама поднимается ко мне. Садится передо мной на корточки.

– Они хотят с тобой поговорить. Убедиться, что ты в порядке. Тебе надо переодеться.

– Зачем? Мне и так хорошо.

В ее халате уютно, словно я завернулся в одеяло. Сухо. Тепло. Я бы не прочь носить его, не снимая.

– Не надо дразнить гусей.

Мама оглядывает одежный развал на полу коридора, потом уходит в свою комнату. Оттуда приносит джинсы и футболку.

– Чьи?

– Не спрашивай. Трусов я не нашла.

Я беру одежду, поворачиваюсь к маме спиной, сбрасываю халат и надеваю джинсы. Они на пару размеров шире. У мамы иногда бывают мужчины. Удивляюсь, почему она выбирает себе покрепче и потолще. Надеваю футболку. Там рисунок и надпись: «Серферы делают это стоя».

Смотрю на маму.

Она кривится:

– Извини.

Понимаю, что ее извинение касается не только дурацкой футболки. Вопреки своему настроению, улыбаюсь. Я готов даже засмеяться.

– Мам, ну и…

– Согласна.

Нагибаюсь и подворачиваю брючины, чтобы не волочились по полу.

– Ты готов? Можем идти? – спрашивает она.

– Готов.

Дождь не утихает всю ночь. Роб тоже бодрствует. Едва начинаю засыпать, он тут как тут. Я слышу его шепот, его дыхание.

«Твое время заканчивается, братишка».

Может, я все-таки заснул? А потом подоткнутые одеяла сползли и я проснулся? Нет, я ведь глаз не смыкал. Неужели это он? Как он сумел? Не могу избавиться от мысли о пятне в углу. Оно медленно ползет ко мне. Беззвучно. Я уже ощущаю знакомый запах плесени.

«Твое время заканчивается, трусливая тварь».

Его голос напоминает подтекающий кран. Фраза, повторяющаяся снова и снова. Роб произносит ее еле слышно, но мой возбужденный разум усиливает шепот, превращает каждое слово в удар молота. Когда он затихает, я все равно не могу расслабиться. Жду дальнейших его действий. А ведь кран в кухне действительно подтекает. Нет, течет по-настоящему. И труба в стене шумит. Должно быть, краны в ванной тоже взбесились.

Понимаю, что заснуть не получится. Встаю, иду в кухню, сажусь за стол и кладу голову на сложенные руки. В окно барабанит дождь, но он мне не особо мешает. В отличие от кухонного крана. Чем сильнее я стараюсь отстраниться от его звуков, тем сильнее притягиваюсь к ним.

Подхожу к мойке. Закручиваю чертов кран до полного упора. Бесполезно. Вода продолжает течь. Что за черт? Это всего-навсего кран, который всего-навсего нужно завернуть еще туже. Снова берусь за вентиль, побаиваясь, что сломаю его или вырву из трубы.

На спинке стула висит полотенце. Хватаю его и запихиваю в мойку. Звук воды слабеет, но совсем не исчезает.

Возвращаюсь за стол и снова кладу голову на руки. До чего же устал. Наверное, теперь уже ничего не помешает мне заснуть. Я не слышу его голоса. Не чувствую его запаха. Поднимаю воротник халата и закрываю глаза.

Но вскоре полотенце намокает. Опять этот противный звук капающей воды! От намокшего полотенца никакого толку.

«Время истекло».

Резко выпрямляюсь.

– Роб, хватит! Оставь меня в покое. Ты мертв. Мертв. Я видел тебя мертвым.

Я говорю тем же голосом, каким говорил все эти пятнадцать лет. Этим голосом я спорил, кричал во время драк, умолял и дразнил. Этим голосом я общался со своим братом. Но сейчас я произношу безумные слова. Никак не думал, что когда-либо их скажу. Окажись кто-то рядом, он или убрался бы поскорее из дома, или вызвал бы людей в белых халатах.

– С кем ты ругаешься?

Оборачиваюсь. В дверях стоит мама.

– Ни с кем. Мам, я сам не знаю, что со мной. Роб здесь. Он опять здесь.

– Его здесь нет. Это твое воображение. Кроме нас с тобой, в кухне никого.

– Нет, мама, он здесь. Кран, дождь, плесень на стенах – его рук дело. Говорю тебе: он здесь.

Мама не убегает и не торопится звонить в психушку. Она подходит к столу и теребит мои волосы.

– Тише, а то Дебс проснется. Карл, тебе пора успокоиться. Его здесь нет. Ты знаешь, где он. Идем с нами завтра… нет, уже сегодня. Обещаю, тебе это поможет.

– Сколько времени?

– Половина пятого. Ты хоть поспал?

– Нет.

Она снова ерошит мне волосы.

– Мне тоже не спалось. Может, чай поставить?

– Ставь, если хочешь.

– Давай телик включим.

– Я не могу… не могу там сидеть. Эта сырость… плесень. Она ползет по стенке.

– Ты серьезно?

Мама включает в гостиной свет и бормочет ругательства.

– Ну и хлев, – возмущается она. – Тут даже свиньи жить откажутся.

Она гасит свет и возвращается в кухню.

– Включу-ка я радио.

Кухня наполняется сентиментальной музыкой. Мама уменьшает громкость и ставит чайник.

– А что полотенце делает в мойке?

Она двумя пальцами приподнимает полотенце.

– Я его туда положил. Кран мне по мозгам бил. Думал, с тряпкой потише будет.

Мама хмурится, вытаскивает полотенце на край мойки и сама пытается завернуть кран. Убедившись, что я не вру, идет за чашками, ставит их на стол и садится напротив меня. У нее измятое, старое лицо. Глаза воспаленные от выпивки и бессонницы. Но она спокойна. Гораздо спокойнее меня.

Музыка заканчивается. Теперь кухню наполняет усталый голос диджея:

– Дождливая ночь в Джорджии. Наверное, совсем как у нас. Кстати, я получил свеженький прогноз погоды. По мнению знающих людей из метеорологического бюро, непрекращающиеся дожди могут вызвать в ряде районов дальнейший подъем уровня воды, а это грозит наводнениями. Так что будьте осторожны, дорогие слушатели. Оставайтесь дома и продолжайте слушать наше радио. С вами Трэвис…

– Эти дожди… Как прорвало, – ворчит мама, прихлебывая чай. – Мы тут все потонем.

Она вдруг спохватывается и испуганно смотрит на меня.

– Боже, что я несу? Карл, честное слово, я не хотела. Вырвалось само собой.

– Все нормально, – отвечаю я.

И ободряюще сжимаю ей руку.

– Не обращай внимания. Просто слова.

«Мы тут все потонем».

Я чувствую, что тону и без воды.

Посреди комнаты подобие койки, на которой лежит тело. Нижняя часть закрыта простыней. На нем рубашка, напоминающая ночную. Здесь очень чисто. Опрятнее и белее, чем у нас дома. И он сам чистый. Я почему-то ожидал увидеть его труп таким же, каким он является передо мной: испачканный озерным илом, мокрый, с водой, капающей отовсюду. Ничего подобного. Его кожа гладкая и сухая. На лице ни пятнышка. Волосы отмыты и высушены, глаза закрыты. На первый взгляд может показаться, что он спит.

Но это всего лишь тело. Безжизненное.

Это не Роб. Совсем не Роб. Телесная оболочка, принадлежавшая ему. Часть меня испытывает страх и даже шок, оказавшись в одной комнате… с таким Робом.

Заставляю себя смотреть на койку, но потом отвожу глаза. Я ведь сделал то, что обещал. «Увидел тело» и готов уйти. Но мама встает у его головы и тянет за руку меня. Поневоле иду с ней. Дебби остается в дверях и стоит, прижав ладонь ко рту. Наконец-то она умолкла.

На улице воет и вздыхает ветер. Над головой Роба небольшое окошко с цветным стеклом, в него без передышки стучит дождь.

Маму обуревают эмоции, по лицу видно. Она то сжимается, то дрожит. Но основной котел внутри. Я каждую секунду жду, когда он взорвется. Предвестник бури – шумный, тяжелый вздох. Его сменяют громкие, жуткие рыдания. Мама отпускает мою руку и склоняется над телом Роба, кладет голову ему на грудь. Она судорожно всхлипывает, содрогаясь всем телом. Вместе с нею трясется койка и другое тело. Мертвое.

Я оглядываюсь по сторонам. Не знаю, разрешается ли здесь трогать покойников и шумно выражать свое горе. Рядом с Дебби женщина в строгом черном костюме, которая и провела нас сюда. Она стоит, расставив ноги, прочно упираясь в пол, руки сложены на груди. Увидев, что я на нее смотрю, женщина… нет, не улыбается. На ее лице сочувствие, она словно говорит мне: все в порядке.

Дебби устремляется к маме.

Кладет руку на мамину спину и тоже наклоняется. Теперь они плачут в два голоса. Небольшая комната заполняется их всхлипываниями. Нельзя же так. Это ведь еще не похороны. Они неуправляемы. Их состояние меня пугает. Где-то мне даже стыдно за них. Я отчаянно хочу, чтобы они прекратили плакать. И вдруг до меня доходит: это же мне стыдно. Им-то чего краснеть? А у меня есть все основания.

Я убил его. Убил своего брата. Отнял его у мамы и сейчас стою здесь бревно бревном. Ничего не чувствую. Что же такое со мной?

Женщина в черном костюме смотрит на меня, отчего еще сильнее хочется убраться отсюда. Не надо было соглашаться. Я же не хотел идти. С меня хватит. Я поворачиваюсь, однако мама сквозь рыдания замечает, что я собираюсь слинять.

– Карл! – протяжно стонет она. – Карл, иди сюда!

Она раскрывает руки, и я иду к ней. Что еще остается делать? Они с Дебби обхватывают меня с двух сторон. Я вот-вот задохнусь. Их плащи мокрые от дождя, а лица – от слез. Теперь по их милости я тоже мокрый.

Они держат меня, качают из стороны в сторону и плачут. Из их глоток вырываются искаженные, почти нечеловеческие звуки. Звуки неподдельного горя и отчаяния, они прошибают и меня. Происходящее и сейчас кажется мне нереальным, но в моей голове выстраивается последовательность событий: старуха, медальон, Нейша и Роб. И озеро. Вся эта цепочка вела сюда, в печальную комнату с пустыми стенами. К телу на койке.

Я смотрю через мамино плечо. Он здесь, у стены. Смотрит.

Роб. Другой Роб: перепачканный илом, мокрый, выплевывающий из себя воду. У него и сейчас открыт рот, и оттуда струйками вытекает коричневая жидкость.

Я закрываю глаза, потом снова открываю. Он успел приблизиться. Его губы шевелятся.

«Ты передо мной в долгу».

Даже рыдания мамы и Дебби не заглушают его голос. Роб не шепчет, говорит громко и отчетливо.

«Я больше не могу тебя дожидаться».

Во мне разрастается плотный шар. Не знаю, из чего он состоит, но шар становится все больше и тверже, давит мне на ребра и грудную клетку, мешая дышать.

«Время истекло, Си».

Из пор на его лице тоже сочится коричневая вода, она же вытекает из глазниц. Чистая комнатка теперь полна зловония.

А шар внутри меня продолжает расти, давя на кишки, легкие, сердце. У меня подкашиваются ноги. Я не представляю, чем все это кончится. Шар слишком огромен. Ему не выйти через горло. Он разорвет меня на куски.

Я скрючиваюсь и слышу знакомый звук. Похоже, меня сейчас вырвет. В горле царапает, глаза щиплет.

– Это нормально, Карл, – говорит мама. – Не держи в себе. Выпусти. Так и должно быть.

Мне растирают спину, отчего начинаются судороги. Я снова под водой, она давит на меня изнутри и снаружи. В какой-то момент давление становится невыносимым.

Воздуха! Мне нужен воздух.

Судорожно сглатываю. Шар, или что там было, стронулся с места. Он поднимается и наконец выплескивается изо рта, носа и глаз.

Я клонюсь вперед, но мама и Дебби подхватывают меня.

– Все нормально, Карл. Все нормально. Выпусти это из себя.

Следом я издаю вопль, в котором тонет все: мама, Дебби, Роб. Резкий, похожий на скрежет металла, сдавленный, душераздирающий крик боли.

Им меня не удержать. Я падаю на четвереньки. Из глаз хлещут слезы, изо рта – слюна. Не могу остановиться. Я не знаю, что́ прорывается из меня: горе, жалость к себе, злость, страх. Но это захлестывает меня, как приливной волной. Меня куда-то несет, и я бессилен что-либо сделать. Только покориться и ждать, когда все кончится.

Передо мной его ноги. Я их вижу. Пальцы согнуты, как когти, под ногтями чернеет ил. Мой крик отражается внутри моей же головы. Но я все равно слышу его голос.

«Я прикончу тебя и ее. Никто мне не помешает. Убью вас всех!»

Мой разум мечется в поиске слов. Язык и губы шевелятся, пытаясь произнести слова вместо нечленораздельных звуков. Я должен что-то сказать, чтобы раз и навсегда прекратить этот ад.

Снова закрываю глаза и кричу:

– Нет. НЕТ! НЕ-Е-ЕТ!

– Все нормально. Все хорошо.

Мама опускается на корточки. Ее ладони обхватывают мои щеки. Большими пальцами она вытирает мне слезы и слюни. Я открываю глаза и вижу только ее. Ее распухшее, мокрое лицо.

Мой подбородок упирается ей в руку. Я открываю рот и ору:

– НЕ-Е-ЕТ!

Слюна из меня так и хлещет, но мама не морщится. Она готова мне помочь, хотя по ее лицу чувствуется, что не знает как и чем.

– Карл. Карл. Все нормально. Я люблю тебя. У нас все будет хорошо.

Когда мы сюда входили, в комнате было прохладно. Теперь здесь холодно, как в морозильнике. Где-то рядом разбиваются стекла и раздается женский крик.

Мы с мамой поднимаем головы. Кричит женщина в черном костюме. Она загораживает руками лицо и смотрит на стену, у которой стоит койка. Металлическая рама окошка цела, но изрядного куска цветного стекла как не бывало. Уцелевшие части похожи на выбитые зубы, не выплюнутые изо рта. В разбитое окно хлещет дождь. Я впервые вижу, чтобы струи дождя падали горизонтально. Несколько капель ударяют по мне, но больше всего достается телу на койке.

Я встаю.

Женщина в черном костюме пытается совладать с собой.

– Я вынуждена просить вас уйти, – дрожащим голосом произносит она, указывая на дверь.

– В чем дело? – удивляется мама.

Я помогаю ей встать.

– Это буря! – стонет Дебби. – Ветром разбило окно.

Почему-то никто не замечает, что осколков на полу нет. Стекло вылетело от удара изнутри.

– Пожалуйста, покиньте помещение. Поверьте, мне очень жаль, – продолжает женщина в черном костюме, кладя руку на мамино плечо.

– Я должна с ним проститься, – отвечает мама. – Подождите еще минуту. Всего одну минуту.

Белая рубашка потемнела от дождевых капель. Ткань стала прозрачной. Она прилипает к холодному мертвому телу. Кожа на лице Роба мокрая. Подушка и простыня тоже. Мама осторожно вытирает ему лицо своим платком, наклоняется и целует.

– Карл, ты хочешь… что-нибудь сказать?

Я смотрю на тело. Очередной порыв ветра вбрасывает в комнату комок бурых листьев. Естественно, мокрых. Два или три опускаются Робу на лицо. Мне вдруг кажется, что оно перепачкано илом.

– Боже мой. Боже мой, – причитает мама и снова вытирает лицо мертвому сыну.

Чувствуется, ей страшно. Она промокает лицо Роба платком, отчего его голова шевелится. Мама испуганно вскрикивает.

– Мам, оставь его, – прошу я. – Пора уходить.

– Мисс Адамс, мне очень жаль. Мне очень жаль, что так случилось. Мы обязательно его отмоем. Обещаю. Мы приведем его в надлежащий вид.

– Я не могу его оставить. Особенно в таком…

– Мам, это не он. Совсем не он, – твержу я. – Он ушел. Роб ушел.

Осмотревшись, убеждаюсь, что это так. Дело не в том, что сейчас я его не вижу и не слышу. Изменились ощущения. От Роба ничего не осталось.

Мы с Дебби выводим маму в комнату ожидания. Ветер из разбитого окна мнет искусственные цветы в вазах. Несколько кусочков неживых листьев падают на ковер.

Женщина в черном костюме почти справилась с растерянностью. Она расправляет юбку и говорит:

– Позвольте принести вам мои искренние извинения. Прежде такого никогда не случалось. Это неприемлемо. Я вела себя очень… непрофессионально. Еще раз прошу меня извинить.

Мама в некотором недоумении смотрит на нее.

– Вы тут ни при чем, – пожимает плечами Дебби. – Погода вам не подчиняется.

Ветер грохочет, подстерегая нас у входной двери.

Женщина в черном костюме оглядывается по сторонам.

– Могу предложить вам зонтик.

– У нас свои есть, – отвечает Дебби. – При таком ветре от них мало толку. Уж как-нибудь доберемся. Спасибо за предложение. И вообще, спасибо за все.

Дебби смотрит на нас с мамой.

– Готовы?

Прежде я был готов. Еще в самом начале хотел отсюда уйти. Но сейчас уверенности поубавилось.

Роба здесь нет. Он где-то снаружи. Растворился в буре.

Мама и Дебби идут к двери. Я плетусь, путаясь в ногах.

– Карл, в чем дело?

Мама не слишком твердой походкой приближается ко мне, берет под руку.

– Ты держи меня, а я буду держать тебя, – предлагает она. – Согласен?

Натягиваю – как можно глубже – капюшон фуфайки, сверху – капюшон куртки. Затем до самых пальцев натягиваю рукава и запихиваю руки в карманы. Вид у меня странный, но мама и тетка обходятся без замечаний.

– Пошли, – говорю я.

Дебби открывает дверь.

Ветер застает нас врасплох. Он со свистом врывается в комнату ожидания, сметает со стола секретарши ворох бумаг и несет их в комнату прощания (она же часовня Упокоения).

– Боже милосердный! – восклицает женщина в черном костюме и кидается их собирать.

Мы выходим.

Два часа дня, а темно, как глубокой ночью. Вода повсюду, хлещет по улицам. Редкие пешеходы бредут, согнувшись в три погибели. Кто-то отчаянно пытается удержаться на ногах и не взлететь под напором ветра.

Я иду, низко опустив голову. Дебби тоже взяла маму под руку. Мы проходим по центральной улице, сворачиваем к кварталу стариковских бунгало. Мы быстро идем, а порой бежим. Проходим мимо цепочки людей, передающих мешки с песком и складывающих их у входных дверей бунгало. Замечаю Гарри у окна. Он приветственно машет рукой. В ответ я киваю.

Вспоминаю другое время, когда в темноте убегал отсюда.

Мы удираем, оставив заднюю дверь открытой. Старуха остается лежать на полу. Я догоняю Роба.

– Может, позвоним куда-нибудь? Вызовем службу 999?

– Заткнись и не отставай от меня.

– Но ведь ей плохо… Она…

– Я сказал: заткнись. Больше повторять не буду.

Теперь Гарри вдовец. А Роб… Роб опять где-то затаился.

Дождь успел пробраться и в мой двойной капюшон, и в швы куртки, кроссовки совершенно мокрые. Туфли мамы и Дебс – тоже. Кажется, с каждой минутой воды на улицах становится все больше. Я постоянно оглядываюсь, ожидая увидеть и услышать его. Он должен скоро появиться. Это лишь вопрос времени и места.

Дорожка выводит нас к лугу с детской площадкой. Здесь она узкая, в ряд не пройдешь. Идем гуськом. Я – последним. Возможно, сейчас он возникнет. Место подходящее: сумрачно, пустынно. Встанет у меня на пути, и я не знаю, как отреагирую: застыну или попытаюсь пройти мимо него. Сквозь него.

Но мы выходим на открытое пространство, а он так и не появился. Ветер раскачивает и пригибает к земле низенькие деревца. Мама и Дебби снова идут рядом, но я к ним не присоединяюсь. Останавливаюсь, оглядываюсь. Дождь хлещет не переставая. Вытаскиваю из кармана правую руку, поворачиваю ладонью вверх. Она мгновенно намокает. Вода собирается в центре ладони, течет между пальцами и исчезает среди других потоков.

Единственные звуки – шум бури и чавканье моих вдрызг промокших кроссовок. Его голоса я не слышу.

Открываю глаза. Мама с Дебби успели отойти метров на двадцать. Рядом никого. Только из магазина Ашрафа выскакивает человек и несется к машине, прикрывая голову пластиковым мешком.

Оглядываю поле и ворота, ища бледную фигуру. Его нигде нет. Я откидываю оба капюшона, задираю голову и смотрю в серые небеса. Капли попадают в глаза. Я моргаю, стряхиваю воду и снова смотрю.

Его здесь нет.

Я несколько дней провел в страхе, сжимаясь от звука подтекающих кранов, от вида и запаха плесени на стенах. И вот теперь вода льется мне на волосы и стекает вниз, за шиворот.

Роба нет.

Расстегиваю и снимаю куртку, потом стаскиваю через голову фуфайку. Дождь невероятно холодный, но мне плевать. Он обжигает мне кожу. Я кладу одежду на землю, вытягиваю руки ладонями вверх. Задираю голову, открываю рот.

Порыв ветра едва не сбивает меня с ног, но я только смеюсь.

Он ушел. Он действительно ушел.

Мне больше нечего бояться.

Я не сойду с ума.

Потом эта мысль ударяет меня. Он ушел. Ушел навсегда. Мой брат мертв. Я его убил.

Руки опускаются. Дождь барабанит по мне, но радости больше нет. Я продрог. И промок. Вдобавок я глуп и совсем одинок.

Все, что осталось от моего брата, – тело, которое мы видели сегодня. Остальное ушло. Завтра не станет и тела.

Роба нет. Я его убил.

Вода капает с кончика моего носа и с подбородка. Я стою как статуя, не мешая ей течь.

– Карл! Карл! Ты что вытворяешь?

Мама и Дебби несутся ко мне.

– Карл, что случилось?

Мама нагибается и подхватывает сброшенную одежду.

– Карл, ты же промок до нитки. Нельзя так стоять. Пошли домой. Идем.

Они прыгают вокруг меня, словно пара ворон возле зверюшки, сбитой машиной. Я и есть такая зверюшка: мертвая, пустая, ненужная и гниющая. Какой-нибудь кролик или лис, размазанный по асфальту промчавшимся грузовиком.

Мама и тетка тянут и толкают меня. Я не противлюсь, позволяю им тащить меня мимо магазинчиков, вверх по лестнице и вдоль прохода. Я невероятно озяб и чудовищно устал.

– Я наполню тебе ванну. Не спорь. После горячей ванны ты как заново родишься, – заявляет Дебби, шумно поднимаясь наверх.

Оглядываю гостиную. Полоса черной плесени успела покрыть стену, протянувшись от пола до потолка. Широкая, со знакомым запахом гнили, однако Роба здесь нет.

– Поднимайся и лезь в ванну, – говорит мама.

Я не двигаюсь.

– Тебя что, как маленького, на руках отнести и выкупать?

Угроза смешная, но она действует. Мамины слова пробивают барьер оцепенения.

– Нет. Я сам. Сейчас пойду.

По пути в ванную протискиваюсь мимо Дебби. Тетка старается не смотреть мне в глаза. Наверное, нервничает. Или побаивается, что я действительно спятил. Или еще что-то. Не хочу гадать. Вижу только, как она торопится поскорее спуститься. «Поскорее» с ее весом не получается.

Вхожу и закрываю дверь ванной на задвижку. Грохочет наливающаяся вода. От нее поднимается облако пара. Кран умывальника подтекает. Давным-давно, когда я только вернулся из больницы, он первым начал сводить меня с ума. Тянусь к вентилю и крепко его заворачиваю. Кран умолкает.

Ванна набралась до краев. Стягиваю с себя мокрые носки, джинсы, трусы. Потом закрываю краны. Я уже готов залезть в воду, как в мозгу мелькает картина. Роб. Его бледное тело на дне ванны. Но на самом деле меня цепляет не тот Роб. Не утопленник, вытащенный из озера. Я вспоминаю тело на койке, одетое в чистую белую рубашку. Его глаза закрыты. Закрытые глаза на чисто вымытом лице.

«Это не он, – мысленно твержу себе. – Не он».

Так оно и есть. Это всего лишь мой возбужденный мозг пытается разобраться с окружающей реальностью. Интересно, наступит ли время, когда вода снова станет для меня просто водой? Забуду ли я когда-нибудь, как он выглядит?

Опять смотрю на днище ванны. Там никого. Обычная ванна, заполненная чистой горячей водой. Перелезаю через борт и медленно погружаюсь в воду. Она кажется нестерпимо горячей. Я это чувствую каждым дюймом промерзшей кожи. А вдруг получу ожог? Постепенно тело привыкает, и я расслабляюсь. Вода горячая, но не кипяток же. Даже приятно от такого жара.

Я лежу, подтянув колени и упершись затылком в стенку ванны, и вдыхаю горячий воздух. Почти неделю не принимал ванну. Впервые за это время я смогу по-настоящему расслабиться…

Стараюсь отрешиться от всего и вся и сосредоточиться только на горячей воде. На настоящем моменте.

Сегодня было странно и страшно. Завтра нас ждет тяжелый день. О завтра подумаем завтра. А сейчас – дышать медленно. Отодвинуть от себя все. Пусть на несколько минут, но отодвинуть. И насладиться теплом.

Но я не могу просто наслаждаться. В голове продолжают шевелиться мысли. Я вдруг вспоминаю финальные фразы из книжки, подаренной Гарри. Конец истории.

«Джордж уставил пистолет Ленни в затылок. Рука у него тряслась, но лицо было решительным, и он, совладав с дрожью, нажал спуск. Выстрел прокатился по долине и разнесся эхом по горам. Ленни дернулся, потом медленно стал заваливаться и упал ничком на песок»[5].

Эта история кончается смертью. Меня одолевает жуткое ощущение, что наша история еще не завершилась. У Роба нет пистолета. Он не сможет выстрелить и проделать дырку в затылке. Но он еще не дошел до финала. А финал мне известен. Если крепко подумать, заглянуть внутрь себя, найдешь ответ.

Меня снова охватывает паника. Я совершенно мокрый, только голова сухая. Где же он? В часовне грозился убить нас всех. И стекло в окошке разлетелось не под напором ветра. Его выбили изнутри. А потом Роб ушел… куда? Домой со мной не вернулся. Я не верю, что он ушел насовсем, окончательно, в рай, ад или в любое другое место, куда попадают после земной жизни.

Напрягаюсь и вспоминаю его слова.

«Я прикончу тебя и ее. Никто мне не помешает. Убью вас всех!»

Значит ли это, что ему больше не нужна моя помощь и теперь он способен убивать сам?

Потом я вспоминаю силу его злости и то, как он повелевал водой. Если он не здесь, значит где-то в другом месте. С кем-то.

Время истекло.

Нейша. Она в опасности. Она беззащитна перед ним!

Выпрыгиваю из ванны. С меня струйками стекает вода. Вытираться некогда. Хлопнув дверью ванной, вбегаю в свою комнату и хватаю первую попавшуюся одежду. Три стены черны от плесени. С потолка сочится мутная жидкость. Удушающе воняет гнилью.

Напяливаю шорты. Плевать, что они тоже провоняли гнилью – иначе и быть не могло. Вылетаю на лестницу и в четыре прыжка оказываюсь внизу. Лезу в карман мокрой куртки за мобильником и набираю номер Нейши. Естественно, мама и Дебби стоят в дверях гостиной и смотрят. В трубке гудок за гудком.

– Ответь же! Ответь.

У мамы вытягивается лицо, но она старается казаться спокойной. Опять думает, что я сошел с ума.

Наконец слышу голос Нейши.

– Алло! Папа, это ты? Папа, мне страшно. У нас текут все краны. Мне не удается их закрыть. И снаружи все в воде. Река…

– Нейша, это я, Карл. Слушай, тебе необходимо…

– Карл?

Телефон умолкает. Отключилась. Все еще меня ненавидит. Но о чем она говорила? Краны… река.

Так я и думал! Роб решил убить ее сам.

– Мам… мам, она не хочет меня слушать. Пожалуйста, поговори с ней. Скажи ей…

Что сказать? Чтобы оставалась дома? Или чтобы поскорее перебралась в другое место?

– Скажи, чтобы держалась от воды подальше. И чтобы сама оставалась сухой.

– Что? Карл, успокойся. У Нейши дом не чета нашему. Ей ничего не грозит.

– Мама, это важно. Она в опасности. Он задумал добраться до нее и убить. Мама, позвони ей. Я тебя очень прошу.

Слышу свою бессвязную речь. Вижу мамины глаза. Никак она всерьез решила, что я тронулся?

– Карл, ты напрасно беспокоишься. Какой нормальный человек полезет сейчас на улицу? Она будет сидеть дома. Думаю, у нее сухие стены.

– Пойми, опасность грозит ей везде. И в доме, и на улице. Ей нельзя намокать. Она должна оставаться сухой.

Дебби не выдерживает:

– Керри, это зашло слишком далеко. Сначала он боялся намокнуть. Потом ни с того ни с сего тебя ударил. Совсем недавно вдруг разделся на дожде и жутком ветру. А теперь ему нужно, чтобы эта девчонка оставалась сухой. Тебе не кажется, что все это… все это странно?

– Дебби, я тебе уже говорила: мы с Карлом сами разберемся. Нам бы только пережить похороны и…

Я глупо теряю время, когда его и так почти не осталось.

– Мама, это вопрос жизни и смерти. Позвони ей. Пожалуйста, позвони.

Протягиваю маме мобильник.

– Карл, я не знаю, что между вами произошло, но она не хочет с тобой общаться. И слышать о тебе не хочет. У нас завтра похороны. Нам еще подготовиться надо. Оставь ее в покое. Остынет – сама позвонит.

– Значит, не поможешь?

– Нет.

– Вот и проси тебя о чем-то!

С мобильником в руке выскакиваю из дома. На мне ничего, кроме шорт. Обуви тоже нет, но мне все равно. Дождь продолжает зверствовать. Я бегу по проходу, перелетаю через бетонную стенку и приземляюсь на ноги. Без кроссовок больно, однако мне некогда думать о боли.

Возле гаражей, естественно, никого. Там сплошная лужа, и дождь хлещет уже не по земле, а по воде. Поток шумно несется к решетке канализации. Над ней завис помятый пластмассовый мяч. Вода удерживает его, не давая отскочить в сторону.

Бегу дальше. По воде. Становится все холоднее. Из-за струй дождя ничего не видно. Меня выносит к детской площадке. Вдруг вспоминаю о мешках с песком. Люди готовятся к наводнению. Вода прибывает. Мир все больше похож на беспомощный помятый мяч.

До сих пор меня пугала и донимала вода, падающая сверху. Я как-то забыл, что она способна подниматься снизу и разливаться.

На бегу снова звоню Нейше.

Она немедленно отзывается.

– Карл! Карл! Помоги мне!

Она испугана.

– Нейша, что с тобой? – От скорости перехватывает дыхание. – Ты не пострадала?

– Я в западне. Снаружи вода глубиной в целый фут. Она уже проливается в прихожую. И потом, не могу закрыть ни одного крана. Вода из них хлещет какого-то жуткого коричневого цвета. Я…

– Так, понятно. Сейчас ты где?

– В прихожей.

– Поднимайся наверх. Это ты можешь сделать? Поднимись на второй этаж. Держись как можно дальше от воды. Старайся, чтобы на тебя не попало ни капли. Через пять минут буду у тебя.

Она кричит. Слов я не разбираю. Они сливаются в один вопль ужаса. Я сам ору в трубку. Мне нужно знать, что происходит в ее доме.

– Нейша! Нейша!

– Боже, теперь туалет взбесился. Из унитаза… Все, что в канализации, выплескивается наружу! Что мне делать?

– Нейша, поднимайся наверх! Немедленно! Я уже совсем близко. Поднимайся. Я не буду отключаться. Когда поднимешься, скажи.

Мобильник стал скользким, так и норовит выпасть из руки. Откуда-то доносится вой сирен. Я возле моста. Арок не видно. Вода поднялась вровень с дорогой. По обе стороны от моста темнеют машины, но въезд на мост перекрыт полицейским авто с мигалкой. Коп в светящейся куртке расставляет желтые пластмассовые столбики.

Кто-то не усидел дома и пришел поглазеть на наводнение.

– Эй, приятель, мост закрыт, – говорит мне зевака. – Трещины в асфальте. Как бы его совсем не смыло.

В руках у него фотоаппарат. Ждет, когда вода начнет сносить мост и можно будет нащелкать снимков для альбома.

Бегу дальше, уворачиваясь от копа.

– Эй! Остановись! Туда нельзя! – кричит он, бросаясь ко мне и хватая за руку.

Я вырываюсь, но теряю мобильник. Тот выскальзывает и шлепается в воду. Воды уже по щиколотку.

Орущий констебль Плод остается позади. Выбегаю на мост. Такое ощущение, что я несусь по водной глади. Только сейчас понимаю: меня предупреждали не напрасно. Дорожное покрытие расползается. Посередине трещина, и она расширяется. Асфальт буквально едет под ногами. Прибавляю скорости. Это помогает. Ноги почти не касаются обреченного асфальта. Вот и другой берег. Позади слышится странный звук, похожий на вздох. Он сменяется бульканьем и воплем. Я оборачиваюсь.

Часть моста исчезла, опрокинулась в бурлящую реку. Там теперь пустое место. Запоздай я на пару секунд, поток унес бы и меня.

Я совсем близко от дома Нейши, но не узнаю знакомых мест. Кингслей превратился в архипелаг, на островах которого стоят дома и деревья.

Я бреду по колено в воде. Она холодная, густая и коричневая. Дна не видно. Каждый шаг – шаг в неизвестность. Стараюсь идти вдоль дороги, доверяя интуиции. Вода размывает земляные склоны. Теперь она выше колена. И главное – несется с изрядной силой. Вода толкает меня в голые ноги. Как хорошо, что я не надел брюки. Меньше зацепок для потока. Иду по течению. Казалось бы, это должно облегчить движение. Но стоит мне поднять ногу, вода норовит утащить ее вперед, оторвать от тела. Кажется, кто-то задумал опрокинуть меня лицом в поток. Вглядываюсь в воду. Бесполезно. Она мутная. Никак Роб уже здесь?

Ноги нащупывают твердую поверхность. Я ударяюсь о невидимые преграды, царапаю пальцы на ногах. Начинаю терять самообладание. Ногам нужна хотя бы относительно твердая почва. Я не могу брести наугад.

На улице я не один. Люди покидают дома, что вблизи реки, и перебираются на участки повыше. Мужчина тащит на плечах маленькую девочку. Она смеется и колотит его по голове, думая, что это игра. Мужчина хмурится, крепко держит дочь за ноги и требует, чтобы она сидела спокойно. Личико малышки вдруг морщится, и она принимается плакать.

– Не вздумай спускаться к нижним террасам, – кричит мне мужчина. – Вода прибывает с жуткой скоростью.

Смотрю на дома за его спиной. Вода уже на уровне первых этажей. Перебралась ли Нейша на второй?

– Мне нужно туда попасть, – отвечаю ему. – У меня там подруга.

Он качает головой и бредет дальше.

Я перед домом Нейши.

Ограда скрылась под водой. Осторожно иду вперед, чтобы не напороться на прутья и не пораниться.

Воды уже по пояс.

Ко мне плывет длинная ветка, метра два. Тычу ею, пытаясь нащупать ограду. Нахожу. Перелезаю. Что-то цепляется за ноги. Вспоминаю ногти Роба с черными илистыми каемками. Продолжаю брести, помогая себе веткой. Главное, я пока на ногах. Вот именно: пока. Воды уже по грудь.

– Карл!

Задираю голову. Из окна второго этажа выглядывает Нейша.

– Закрой окно! – кричу ей, размахивая руками. – Тебе нельзя намокать.

– Что?

Она будто не слышит, еще сильнее высовывается из окна.

– Что там в воде? – кричит Нейша.

Оборачиваюсь и не вижу ничего, кроме ветки, которую я выбросил и которая теперь быстро плывет мимо домов.

– Здесь ничего нет!

– В воде, у тебя за спиной. Что это?

Снова оборачиваюсь. Поодаль бредут люди, спасаясь от наводнения. Но рядом со мной пусто. Может, игра света на воде? Или комья травы и мелкие ветки, которых мне снизу не разглядеть?

– Карл, я не могу выйти. Вода уже поднимается на второй этаж. Может, спрыгнуть вниз?

– Ни в коем случае! Главное, не бойся. Я сейчас к тебе поднимусь.

Она еще сильнее высовывается из окна. Под дождь.

– Уйди в комнату! – кричу я. – Иначе промокнешь! Подожди меня.

Я почти плыву к крыльцу ее дома. Заглядываю в окно гостиной. Посередине дрейфует кофейный столик, покорившийся стихии. Уровень воды здесь пониже, чем снаружи, но не меньше полуметра. Окно старой конструкции, где поднимается нижняя половина. Роб любил такие окна. Открыть их намного легче, чем современные пластиковые, у которых блок из двух стекол без задвижек и шпингалетов. Вот только я не захватил с собой нож, а голыми руками, да еще в воде, такое окно не откроешь. Задним числом ругаю себя за брошенную ветку. Пригодилась бы в качестве рычага. Или тарана.

Оглядываюсь вокруг, но не вижу никаких подручных средств. Потом вспоминаю: возле крыльца стояли каменные горшки для цветов. Сейчас они под водой, но я помню их местоположение. Один, что поменьше, сослужил бы мне отличную службу.

– Карл! Карл! Ты что задумал?

Нейша надо мной, вытягивает шею, пытаясь меня увидеть.

– Хочу найти цветочный горшок и разбить окно.

– Не делай этого! Отец с ума сойдет. Я попробую открыть дверь. Сейчас спущусь.

– Нет! Нейша, только не входи в воду. Оставайся, где стоишь. И не мокни под дождем. Я же просил тебя!

Сворачиваю вправо, медленно бреду вдоль стены, нащупывая горшок. Большой палец ноги ударяется о твердое. Нагибаюсь и тянусь за горшком. Я и не предполагал, какой он тяжелый. Мне удается чуть сдвинуть его с места, вода мешает. Особенно дождь. Всплывает смутное воспоминание. Изо всех сил гоню его, но оно разрастается в яркую картину.

Руки и ноги переплетаются, отчаянно молотят по воде, взбивают пену. Должно быть, он все-таки выпустил ее из рук, поскольку бьет меня по лицу и сжимает шею. Не дает мне высунуть голову из воды. В панике я пытаюсь бить его, кусать, царапать, лягать. Я готов на что угодно, только бы освободить шею.

Выпрямляюсь, отжимаю воду с волос, тру глаза. Я вдруг перестаю понимать, где я. Просто стою и втягиваю воздух, наполняя им легкие. Потом вспоминаю: это не кошмарный сон, а кошмарная реальность. Река продолжает разливаться. Нейша в опасности.

– Как ты? – спрашивает Нейша.

Она совсем высунулась из окна. Ее мокрые волосы похожи на две занавески возле щек.

– Горшок тяжелее, чем я думал.

– Попробуйте поднять вдвоем. Так ведь легче.

– Что? – переспрашиваю я.

Нашла время шутить.

– Я сказала: попробуйте взяться вместе. Ты и… и тот, кто у тебя за спиной… Ой! Нет, нет, нет!

Она вглядывается в воду у меня за спиной и вопит:

– Нет, только не это! Боже, только не это!

Нейша напугана увиденным. Никак Роб? Резко оборачиваюсь. Никого.

Наконец она ушла в комнату, о чем я ее столько просил. Но я успел разглядеть ее лицо – перекошенное от ужаса. Неужели Роб здесь? И она его видит? Как это возможно? Раньше же не видела.

Мой страх возрос десятикратно. Я обязан попасть в дом. Ей нужна моя помощь.

Набрав побольше воздуха, встаю поудобнее, снова нагибаюсь и берусь за горшок. Подхватываю его обеими руками, тяну на себя. Получилось! Сопя от напряжения, подтаскиваю горшок к окну. Остался сущий пустяк. Отклоняюсь назад и изо всех сил, какие у меня еще остались, бросаю горшок в окно. Он ударяется о стекло, но отскакивает и шумно плюхается в воду. Я тоже отпрыгиваю, чтобы не придавил мне ногу.

– Черт!

Хватаю ртом воздух, досадуя и злясь на себя за неудачу. Снова смотрю на окно. Стекло треснуло. Нужно еще раз ударить, и трещина превратится в проем. Только чем? Палок поблизости нет. Остается кулак. Но руку обязательно нужно чем-то обмотать, иначе осколки располосуют вены. Единственное, что у меня есть, – это шорты…

И вдруг что-то больно ударяет в плечо. Оборачиваюсь. Рядом покачивается деревянный стул. Он меня не только ударил, но и хорошенько расцарапал острой ножкой. Дождь торопливо смывает капающую кровь.

– Я вызвала полицию! – кричит Нейша. – И позвонила отцу! Скоро они будут здесь. Так что убирайся, пока цел!

Это она бросила в меня стулом.

– Я сказала, пошел прочь! Немедленно!

– Я пытаюсь тебе помочь!

– Карл Адамс, ты лживый, грязный дрочильщик! Убирайся отсюда! Уноси ноги, пока тебя не арестовали!

Она совсем взбесилась. Но времени на разговоры нет. Сама того не желая, она снабдила меня полезным инструментом. Теперь я смогу разбить окно и проникнуть в дом, опередив Роба.

Хватаю стул, размахиваю им над головой и бросаю в треснутое стекло. Стекло разлетается. Путь открыт. Вверху Нейша орет во всю мощь. Из ее окна вылетает еще что-то и плюхается в воду за моей спиной. Нейша промахнулась всего на несколько сантиметров.

Подхожу к оконному козырьку, быстро проверяю, нет ли стеклянных зубцов. Затем подскакиваю, оказываюсь на козырьке и спрыгиваю в гостиную. Бреду в коридор по воде, вокруг плавают обрывки бумаги, мелкий мусор. Обо всем остальном, что тоже плавает, я стараюсь не думать. Смотрю не под ноги, а вверх, ожидая увидеть Нейшу на площадке. Но ее там нет.

В доме дьявольски тихо. Вода мягко ударяется о ступени. Мебель нежно дубасит обои. По оконным стеклам стучит дождь.

– Нейша! – кричу я.

Никакого ответа.

Мне очень не нравится эта тишина. Такое ощущение, что я вломился в дом, куда меня не звали. Нет, звали. Поначалу. Я пришел ее спасти. Я без конца твержу себе эту фразу. Нейша считала меня героем. Я пришел доказать, что она не ошиблась.

– Нейша!

Оглядываюсь по сторонам. Никаких признаков Роба. Я стою на нижней ступеньке, она залита водой. Начинаю подниматься и с каждой ступенькой выбираюсь из воды. Можно сказать, я надрывался, чтобы добраться до ее дома, а теперь еле ползу. Сердце бешено колотится. Напрягаю глаза и уши, надеясь получить хоть какую-то подсказку. Исцарапанные ноги кровоточат. Рана на плече тоже.

Поднявшись, замираю, обдумывая, куда идти теперь. Когда Нейша орала на меня, она была у себя в комнате. Скорее всего, и сейчас там.

– Нейша, это я, Карл. Где ты?

Медленно бреду по коридору. Двери, кроме одной, открыты. Заглядываю в них на ходу. Пусто. Комнаты чистые, аккуратные. На втором этаже никаких следов погрома, учиненного водой. Меня задевает этот чудовищный контраст. Здесь все так мило, так нормально. А спустись на несколько метров – и ты в другом мире, где что-то исчезло, что-то непоправимо испорчено, что-то изменилось навсегда.

Мои ноги оставляют на ковре мокрые следы. Даже кровавые. Я понимаю, что просто поранился, но мне делается очень неприятно. Чувствую себя взломщиком, не имевшим права сюда приходить. Я вторгся и все испортил.

Останавливаюсь перед закрытой дверью комнаты Нейши. Стучусь. В ответ молчание. Берусь за ручку, поворачиваю и слегка приоткрываю дверь.

Нейшу я не вижу. Окно по-прежнему открыто. Снаружи так же воет ветер и хлещет дождь. Но это снаружи. В комнате тихо. Открываю дверь пошире и вхожу.

Комната мне знакома. Я ее уже видел. Кровать. Это здесь он фотографировал Нейшу. И здесь…

Меня бьют по голове. Вероятно, метили в висок. Окружающий мир становится красным, затем черным. Голову обдает жгучей болью. Я шатаюсь, но удерживаюсь на ногах. Ко мне постепенно возвращается ясность зрения. Получаю новый удар, теперь по спине, он меня опрокидывает. Успеваю выставить руки и упереться в ковер. Падаю рядом с ее кроватью.

– Я приказала тебе убираться!

Одной рукой держусь за ушибленную голову. Другой упираюсь в пол. Поднимаю взгляд. Нейша стоит метрах в двух от меня. У нее в руке тяжелая настольная лампа, которой она размахивает, как бейсбольной битой. Лампа рассекает воздух, Нейша хмурится от напряжения. Сейчас она похожа на мальчишку, что играет в «Звездные войны», сражаясь игрушечным световым мечом с коварным Дартом Молом.

– Нейша, уймись!

Она смотрит на меня, словно впервые увидела, взмахивает лампой и награждает новым ударом. На сей раз в бок. Не думал, что у этой хрупкой девочки столько силы.

– Я не желаю тебя здесь видеть! Вас обоих. Убирайтесь! Прочь из моего дома!

Выставляю руку, чтобы прикрыть голову от новых ударов.

– Хорошо! – кричу я. – Я уйду. Но я не могу уйти, пока ты меня лупишь. Сделай передышку.

Ползу к двери. Нейша немного отступает. Теперь она держится от меня на расстоянии. В дверях я останавливаюсь.

– Нейша, что ты видела? Это Роб? Между прочим, ты сама попросила меня о помощи. Потому я и пришел сюда.

– Ты врун и мерзавец! – кричит она и брызжет слюной. – Говорил, что изменился, а получается – все это время мне врал.

Глаза у нее широко раскрытые и бешеные. Мышцы напряжены, даже вены выпирают под кожей.

– Зачем ты привел его сюда? Захотелось еще раз поиздеваться надо мной? А я почти тебе поверила.

– Нейша, расскажи, что ты видела. Я никого с собой не приводил. Я один.

Она надвигается на меня. Я съеживаюсь и подтягиваю колени к груди.

– Ты врешь! – орет Нейша. – Он здесь! – И тычет пальцем в пустое пространство. – Вот он, твой отвратительный брат. Рядом с тобой. Во всяком случае, был… Я почему-то больше его не вижу. Куда он делся? Где он?

Не выпуская лампу, она кружится по комнате, заглядывает во все углы.

– Но он был здесь. Честное слово, был. А теперь нет.

Наконец до нее дошло!

– Ты обсыхаешь, – объясняю я.

– Что?

– Ты его видишь, когда мокрая. Раньше так происходило со мной. Но сейчас я его вообще не наблюдаю. Перестал его видеть еще дома. Тогда я подумал, что он переключился на тебя. Потому и позвонил. Я сообразил, что…

Лампа по-прежнему зажата в ее руке как оружие. Глаза сощурены.

– Карл, что ты видел? Расскажи мне снова.

– Роба. Таким, каким его вытащили из озера. На нем были только шорты.

Я вдруг вспоминаю, что сейчас на мне тоже ничего нет, кроме шорт.

– Никакой другой одежды. Очень бледный, лицо перепачкано…

– Илом, – досказывает Нейша. – А теперь посмотри на себя. Ты очень похож на него. Но на тебе кровь… Во что ты играешь?

– Могу объяснить. – Я немного расслабляюсь, готовый снова сжаться в комок при первых признаках ее агрессии. – Я сидел в ванне, и там ко мне пришла догадка. До этого боялся лезть в ванну, чтобы не столкнуться с ним. Но тут я намок, а его не было. И я вдруг понял: он двинул сюда.

Теперь лампа покачивается в ее опущенной руке. Нейша смотрит на меня, распластанного на полу, и, кажется, начинает что-то понимать.

– Карл, я ведь не верила ни одному твоему слову. Думала: или у тебя что-то с головой, или ты с ним заодно. Мне так стыдно. Что он затеял? Что собрался сделать со мной?

Об этом так просто не скажешь. Я поднимаюсь на ноги. Подойти бы к ней, взять за руку, обнять. Но я не хочу торопить события. Всего несколько минут назад Нейша лупила меня тяжелой лампой. Поэтому я на всякий случай остаюсь возле двери.

– Он хочет тебя убить. Да, Нейша. Напрасно ты мне не верила. Он требовал, чтобы я ему помог. Я отказывался. Он угрожал. А потом… потом он решил сделать это сам. Но я ему не позволю. Ни за что не позволю.

Нейша тяжело усаживается на краешек кровати. Лампу ставит на пол, рядом с собой.

– Он собирается меня утопить.

Вид у нее на удивление спокойный. Ее выдает голос. Я не выдерживаю. Сажусь рядом, обнимаю за плечи.

– Он ничего тебе не сделает. С тобой ничего не случится, если будешь держаться подальше от воды. Я тебе пытался это втолковать по телефону.

Я наклоняюсь, прижимаюсь к ее голове. Нейша вскрикивает, затем шипит:

– Карл, он здесь. Здесь.

О чем я думал? У меня мокрая кожа. Мокрые волосы. Вскакиваю с кровати и отхожу подальше.

– Вытри лицо! – кричу ей. – Быстро вытрись покрывалом. Прости. Мне захотелось сесть рядом. Я допустил промашку. Прости, пожалуйста.

– Ты никак хочешь, чтобы он снова здесь появился?

Только бы она не поддалась панике.

Нейша хватает край покрывала, торопливо вытирается. Ее движения лихорадочны. Ей снова страшно. Она внимательно оглядывает все углы комнаты.

– Я то верю тебе, то не верю…

– Прости меня. Я забыл. Ты можешь мне верить. Клянусь тебе. Я не позволю ему победить. Никому не позволю сделать тебе больно. Скажи, он ушел?

Нейша сердито смотрит на меня большими карими глазами. Кажется, она обдумывает каждое мое слово. Потом снова оглядывает комнату.

– Да. Ушел. Схожу в ванную за полотенцем, а ты закрой окно. Прегради ему доступ.

Подхожу к окну. Вижу, что уровень воды повысился. Но не может же она подниматься до бесконечности… Или может? Все наводнения когда-нибудь заканчиваются.

Налегаю на раму и опускаю окно. Оно закрывается плотно, но мне этого мало. Я до упора поворачиваю рукоятку шпингалета, чтобы никаких случайностей. Дождь стучит по стеклу, но теперь он нам не страшен.

Нейша возвращается с парой полотенец и одеждой. Останавливается в дверях. Мне становится неловко. Она полностью одета, а на мне – только жалкие шорты. Мои руки и ноги худенькие, как у мальчишки. Совсем не мужские. Но когда я смотрю на Нейшу, я не чувствую себя мальчишкой.

Она осматривает меня с головы до ног, с мокрой головы до заметного вздутия внизу.

– Держи!

Бросает мне полотенца и одежду. Я ловлю обеими руками и перекидываю на кровать.

– Спасибо, – бормочу я.

Я почему-то густо краснею. Хорошо, что можно спрятать лицо в полотенце и, пока вытираюсь, немного успокоиться.

– Это одежда моего отца. Но лучше такая, чем твоя, мокрая…

Надеваю желтую рубашку с короткими рукавами. На нее теплую фуфайку. С шорт по-прежнему капает.

– Можешь закончить в ванной, – предлагает Нейша. – Джинсы я тебе нашла. А вот трусы…

Хватаю с кровати джинсы.

– Обойдусь. Я бы все равно не надел трусы твоего отца, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

На лице Нейши появляется улыбка. Потом она ухмыляется:

– Догадываюсь.

В ванной быстро скидываю шорты, вытираюсь и натягиваю джинсы. Они мне довольно велики, но выбирать не из чего. Становится намного теплее. Выхожу из ванной и проверяю лестницу. Вода одолела половину расстояния до второго этажа. Обои на стене пузырятся. Пытаюсь определить скорость подъема воды, но она все время плещется, мешая моим наблюдениям.

Мы переживем это наводнение. Нужно лишь не дергаться и спокойно ждать. Чем-то наше положение схоже с оказавшимися на необитаемом острове. И лучшей спутницы, чем Нейша, невозможно придумать.

Собираюсь вернуться в комнату, но Нейша сама идет ко мне.

– А я думаю, где ты задержался?.. Странный у тебя вид… Я хотела сказать, в одежде моего отца. Все с чужого плеча. Зато сухое.

Она кладет мне руки на талию. Я делаю то же самое. Мы замираем, потом Нейша прижимает меня к себе и крепко обнимает.

Я целую ее. Не в губы. В щеку. Но потом наши губы встречаются, и мы целуемся по-настоящему, молча и нежно. Внизу обеденный стол негромко постукивает о стену.

Я держу ее лицо в своих ладонях.

– Нейша, – шепчу я. – Я очень, очень перед тобой виноват.

– Все нормально. Не надо извиняться.

– Нет, надо. Это важно. Я должен попросить прощения за все отвратительные поступки, которые совершил. За всю жуть.

– Ты уже извинился. – Она подносит палец к моим губам. – Тсс. Я и так знаю.

Раскрываю губы, и кончик ее пальца оказывается у меня во рту. Я целую его, затем беру ее руки и держу в своих.

– Я хочу сказать это вслух. Если не скажу, оно не будет настоящим. Сейчас или потом, но мне необходимо произнести эти слова, а тебе нужно их услышать. Вот только у меня со словами отвратно получается. Не могу передать, что́ я чувствую.

– У тебя все получается как надо. Продолжай.

Нейша больше не улыбается. Слушает меня внимательно, и на ее лице я читаю столько доверия к себе. Она продолжает мне верить… после всего, что произошло.

– Я не знаю, как все исправить. Но может, я сумею… потихоньку… Ты вправе меня ненавидеть за прошлое. Ты и ненавидела. Но я постараюсь… искупить вину перед тобой. Я потрачу всю оставшуюся жизнь, чтобы заслужить твое прощение. И чтобы помочь забыть тебе тот страшный момент.

– Всю оставшуюся жизнь? – переспрашивает она. – Ты просишь выйти за тебя замуж, потому что только тогда…

Она улыбается уголками рта. Опять я упустил момент и все скомкал. Подбирал слова, а наговорил чепухи.

– Я не прошу выйти за меня, но я очень люблю тебя, Нейша. Вот и все. Я тебя люблю.

Мне хочется услышать ответные слова, произнесенные сразу же, не задумываясь.

Но она думает.

У меня сжимается сердце. Так стыдно за сказанное. Но Нейша снова меня целует. Ее поцелуй сладкий, нежный. В нем столько тепла и покоя. Так ли уж важно, что она промолчала? Может, ей трудно ответить сразу. Или пока не время.

Когда мы перестаем целоваться, я крепко обнимаю ее.

– Мне страшно, – признается Нейша.

– Кажется, вода больше не поднимается. Наверное, все ужасы уже позади.

А через мгновение водная стихия врывается к нам через окна. Становится темно. Вода мчится дальше, унося с собой Нейшу.

Как все стремительно. Я не успел ни вздохнуть, ни крикнуть: «Держись!»

Внезапно появившаяся вода вдобавок еще и жестока. Меня она сбила с ног, протащила несколько метров и обо что-то ударила. Может, о стену. Или о перила. Не исключено, что и о потолок. Я не знаю, где верх и где низ. Не могу справиться с напором водной стихии. Да и как? Я понятия не имею, за что уцепиться. Вода повсюду. Моя новая одежда мгновенно намокла и тянет вниз. Я беспомощно кручусь, извиваясь, как угорь. Меня опять обо что-то шмякнуло. Оцарапанные пальцы ищут хоть какой-то выступ и не находят.

Во рту полно воды. Пытаюсь выплюнуть ее, расходуя маленький запас воздуха, оставшегося в легких. Затем понимаю всю глупость затеи. Легкие пусты. Мозг требует, чтобы я вдохнул. Подавляю неодолимое желание снова открыть рот, но инстинкт слишком силен. Двигаться сейчас еще тяжелее. Я застываю на месте, и это срабатывает. Тело само находит путь вверх, только верх оказывается где-то сбоку. Вырываюсь на поверхность, верчу головой и глотаю воздух. Вместе с ним – обжигающую боль. Внутри меня еще полно воды. Делаю сильный, резкий вдох, потом такой же выдох. Повторяю. Наконец из носа выходит не вода, а воздух. И почему жидкость бывает такой болезненной?

Нейши рядом нет.

Опускаю ноги и пытаюсь сориентироваться. От макушки до потолка сантиметров десять. Комната, куда меня занесло, невелика. Судя по светильнику на потолке, это ванная.

Запрещаю себе думать о канализационных выбросах. Главное – найти Нейшу. Остальное – ерунда.

Но Нейши здесь нет. Во всяком случае, ее нет на поверхности.

«Я ненавижу свое лицо в воде…»

Прикидываю глубину. Футов шесть или семь. А на первом этаже вдвое глубже. Если не втрое. Боже мой, где она?

Ее должно было унести в том же направлении, что и меня. Набираю воздуха, ныряю. Достигаю пола. Верчусь по сторонам, пытаясь разглядеть хоть что-то. Единственный свет струится из окошка, позволяя разглядеть в мутной воде остовы ванны, умывальника и унитаза. Почему-то мне кажется, что я попал на затонувший корабль. На «Титаник» или какой-то другой. Но я не на корабле. Я в доме. Просто еще никогда не видел затопленного дома.

Нейши рядом нет. Выныриваю, жадно глотаю воздух. Снова ныряю и на этот раз выплываю через дверь в коридор. Пытаюсь держать в голове четкую схему дома. Ванная в передней части, рядом с комнатой Нейши. Если Нейшу унесло в том же направлении, что и меня, она должна оказаться или у себя в комнате, или в коридоре.

Снова выныриваю и оглядываюсь по сторонам. На поверхности плавает то, что легче воды. Вскрикиваю, заметив ребенка. Он покачивается в двух метрах от меня, лицом вниз. Подплываю, хватаю, переворачиваю. На меня смотрят глаза, грубо вышитые цветными нитками. Вместо волос намокшая шерсть. Это лишь большая тряпичная кукла. И все равно меня передергивает. Швыряю куклу в воду и отплываю.

Потом останавливаюсь и кричу:

– Нейша! Нейша!

Моя голова почти касается потолка. Вода прибывает. А время стремительно утекает.

Делаю очередной глубокий вдох, ныряю, пробираюсь в ее комнату. Плыву по-лягушачьи, вровень с полом, оглядываясь по сторонам. Рука натыкается на стекло. Это окно не разбилось, по-прежнему закрыто. Если его открыть, что будет? Выпущу ли я воду? Или, наоборот, целиком затоплю и второй этаж? Выглядываю. За стеклом – однородный серый цвет. Снаружи – стена воды. Ее уровень выше, чем внутри. Вода отчаянно ищет дорогу в дом.

Еще раз осматриваюсь. Легкие сдавливает. Я выныриваю и сразу же ударяюсь обо что-то твердое. Расстояние между головой и потолком сократилось до нескольких сантиметров. Скоро не останется и этого.

Если Нейши здесь нет, скорее всего, она в коридоре. А вдруг внутри дома образовался водоворот? Могла ли вода ударить в фасадную стену дома и откатиться назад?

Что же мне делать? Осмотреть соседние комнаты? Или спуститься на первый этаж? Если Нейшу унесло в нижние помещения, шансов остаться живой у нее нет. Унесло… водой? Или ее утащил Роб? Я его не вижу, но знаю: он здесь. Где-то рядом с ней. Представляю, как она напугана.

Вряд ли у меня есть время на то, чтобы разыскать ее и вытащить. Усилием воли подавляю зашевелившуюся панику. Я должен не барахтаться на одном месте, а действовать. Продолжать поиски Нейши. В каком направлении? В любом. Думай, Карл, думай. Если Роб здесь, в воде, он уволок Нейшу в самое глубокое, самое отвратительное место, где ее труднее всего найти.

Набираю в легкие новую порцию воздуха. Возможно, последнюю, но об этом стараюсь не думать. Сгибаюсь пополам и ныряю. Обнаруживаю странные течения. Одно подхватывает меня и несет к задней части дома. Собрав все силы, погружаюсь глубже. Попадаю в новое течение, и оно послушно опускает меня на первый этаж. Лестница заканчивается. Я под потолком коридора первого этажа. Коридор похож на подводный туннель. Боюсь, мне отсюда уже не выбраться.

Пытаюсь удерживать в легких воздух, но тот живет по своим законам. До поверхности далеко, а ему очень хочется вырваться из воды. Слегка выдыхаю носом. Пузырьки весело несутся вверх. Стараюсь сохранить кислород, что еще остался во мне, но и он спешит на волю, хочет, чтобы я его выдохнул.

Вода жжет глаза и мешает смотреть. Вижу три двери: одну впереди и две по бокам. Времени проверять их нет. Воздух наконец вырывается у меня изо рта, наполняя воду пузырьками. Зажимаю рот рукой, пытаясь удержать хотя бы крохи внутри. Пузырьки несутся вверх. Чувствуется, они были рады освободиться от меня. Тело мне больше не принадлежит. Я превращаюсь в стороннего наблюдателя.

Достаточно вдохнуть в себя воду, и все кончится. Мне страшно, но не за себя. Я боюсь за Нейшу.

Я застрял в воде. В легких пусто, но скоро они заполнятся. Наверное, сейчас передо мной промелькнет вся жизнь… Ничего подобного. Ничего не вижу. Из чувств остается только досада. Я снова подвел Нейшу.

Слева движение. Ко мне что-то плывет. Человек. Загребает руками и ногами, как и положено пловцу. Длинные волосы, словно водоросли, покачиваются возле лица. Нейша?

Она! Как быстро плывет. Улыбается и проплывает мимо: сначала по коридору, затем вверх по лестнице. Я разворачиваюсь и устремляюсь за ней. Голова ударяется в потолок прежде, чем я выныриваю. Чуть нагибаю голову и ловлю последние крохи воздуха. Осталось всего пара сантиметров. Мои губы почти касаются потолочной штукатурки. Но я дышу. Пока еще дышу.

Верчу головой, высматривая Нейшу. Она плывет под водой. Странно. Разве ей не нужен воздух? Она снова улыбается и поворачивается, двигаясь против течения.

Окна в последней комнате нет. Его смыло хлынувшим потоком. Вода и сейчас вливается в проем, но течение ослабело. Нейша плывет туда. Я за ней. Мы выбираемся из дома.

Плывем к свету. Выбравшись на поверхность, вижу кусочек синего неба – всего лишь просвет в облаках, но оттуда светит солнце. Водная поверхность ослепительно блестит. Я зажмуриваюсь.

Потом открываю глаза, прикрываю их руками и ищу Нейшу. Я покачиваюсь на воде, как поплавок, верчу головой по сторонам, пытаясь ее заметить. Но где же она? Мы плыли почти рядом. Куда она исчезла? Дома остались позади. Мы часть вздувшейся реки. Нас несет к ее середине. Нет, не нас. Я один. Нейши нигде нет.

Откуда-то доносятся крики. Поднимаю голову и ярдах в двадцати вижу людей. Они машут мне и кричат.

Потом я слышу ее.

– Я люблю тебя, Карл.

Голос совсем близко. Верчу головой, но Нейшу не вижу.

– Нейша, ты где?

– Я тебя прощаю. Я люблю тебя. Прощай.

Мое ухо чувствует ее дыхание. Нос улавливает аромат меда и ванили. Потом все исчезает.

Мозги соображают еле-еле. Неужели из-за переохлаждения начались галлюцинации? Или я вообще утонул?

Когда это Нейша успела научиться так искусно плавать? И почему не страдала от нехватки воздуха?

Потому что это была не Нейша.

Это была часть ее. Душа. Или то, что отделяется от тела, когда оно умирает.

А сама Нейша утонула в доме, в той комнате на первом этаже.

– Нет! Нет! Только не это!

Ее бесполезно искать здесь, в обширном потоке, несущемся по крышам домов. Она осталась внизу.

Роб победил. Я отказался привести Нейшу к воде, и он привел воду к ней.

Оглядываюсь. Я метрах в десяти от домов и продолжаю удаляться. Я не столько плыву, сколько держусь на поверхности. Губы почти касаются воды. Может, прекратить сопротивление? Какой в нем смысл? Я потерял брата. Потерял свою девушку. У меня и так была унылая, бесцветная жизнь. А теперь в ней ничего не осталось.

Вода тянет вниз. Рот уже под водой, сейчас погрузится нос. Не надо напрягаться. Не нужно усилий. Вода сама все сделает. Стоит ли ей противиться?

Когда в воду погружаются уши, я слышу другой голос. Не слова, а противный, скрипучий смех. Роб. Он больше ничего от меня не требует. Не угрожает. Зачем? Все закончилось его победой.

Я оказался недостаточно сообразительным, быстрым и сильным, чтобы спасти Нейшу.

«Она получила то, что заслужила».

Он глумится надо мной. Я закрываю глаза. Не хочу больше видеть его лицо. Ничего не хочу видеть.

Рядом что-то шлепается, брызгая мне на лоб. Высовываю голову. В метре от меня плавает большой спасательный круг оранжевого цвета.

– Давай, парень! Хватайся!

Это кричат мне. Инстинкт жизни берет верх. Люди бросили мне спасательный круг, я подплываю и хватаюсь за него.

– Надень круг, и мы тебя вытащим!

Я ныряю и оказываюсь внутри спасательного «бублика», спасатели подбадривают меня. Я растопыриваю руки и кладу локти на оранжевую поверхность. Река силится утащить меня, но я остаюсь на месте. К кругу привязан канат, спасатели тянут его вверх. Я приближаюсь к затопленным домам и, когда оказываюсь рядом с крайним, снова думаю о теле Нейши, отданном во власть ледяной воды. Нет! Я так не могу.

Я не сумел ее уберечь, но я не отдам ее тело воде. Я его найду и вытащу.

Держась одной рукой за круг, другой стаскиваю с себя джинсы. Затем поднимаю обе руки, избавляюсь от фуфайки и желтой рубашки. После выныриваю из оранжевого кольца и вновь оказываюсь один на один с рекой.

Расставшись с кругом, снова ощущаю на себе силу течения. Плыву к домам, но даже теперь, когда на мне нет намокшей одежды, каждый гребок требует усилий. План такой: добраться до ее дома, нырнуть и проникнуть внутрь через разбитое окно первого этажа. Но я очень устал. Самое скверное – я не могу понять, где дом Нейши. Вода почти достигла крыш. И вдруг я догадываюсь: можно ориентироваться по верхушкам водосточных труб. Дома стоят впритык, но водосточная труба у каждого своя. Вспоминаю, что дом Нейши – третий от конца. Барахтаюсь и плыву к нему против течения.

Сам не знаю, как мне удается достичь крыши ее дома. Хватаюсь за воронку водосточной трубы и делаю короткую передышку. Пластиковая воронка изгибается, грозя обломиться. Спасатели все еще кричат. Когда я выскользнул из спасательного круга, кто-то просто завопил от неожиданности и досады. Теперь они велят мне не двигаться и держаться за трубу, пока не подплывут на лодке.

Если я найду Нейшу, вытащу ее тело на крышу и тогда буду ждать лодку… Никаких «если». Когда я ее найду. Я это сделаю. Я перед ней в долгу.

Быстро оглядываюсь по сторонам. На воде по-прежнему играют солнечные блики. Солнце греет мне плечи, и на мгновение я вновь оказываюсь на игровой площадке. Нейша меня целует. Тепло ее кожи сливается с теплом солнца. Она крепко обнимает меня за шею, обхватывает ногами талию и опрокидывает на землю. Я смеюсь.

Этого уже никогда не будет.

Осознание обжигает меня, как удар ножа, разрезает надвое, протыкает, лишает дыхания. Я должен нырнуть в затопленный дом и разыскать ее. Пусть она больше меня не обнимет. Зато я смогу взять ее на руки и прижать к себе.

Если дождь кончился, вода, наверное, тоже перестала подниматься. Сколько времени пройдет, пока она спадет окончательно и мир станет таким, как прежде? Доживу ли я до того времени? Я задаю себе эти вопросы и понимаю, что меня совершенно не волнуют ответы. Мир все равно не станет прежним. В нем нет Нейши. И жизнь уже не будет такой, как при ней.

Хватит рассуждений. Пора нырять за Нейшей.

Высовываюсь из воды и медленно вдыхаю. Возможно, я дышу в последний раз. Что ж, да будет так.

Погружаюсь, держась за кирпичную стену. Она служит мне ориентиром. Окно в комнате Нейши тоже сломано напором воды. Вплываю. При мысли о том, как пробираться внутрь, меня охватывает паника. Чем дальше от окна, тем хуже. Поверхности больше нет: вода сверху, снизу и вокруг. Я чувствую ее вес, чувствую, как она давит на стены и потолок. Но я не позволю ей мне помешать. Главное – не терять самообладания. Думать только о плавании.

Выбираюсь из комнаты в коридор. Теперь вниз. Разгребаю воду, толкая себя вперед и вниз. Работаю ногами, как при плавании брассом. Ниже. Еще ниже. Еще. Проплываю мимо перил. Мимо уцелевших картин на стене. Отпихиваю попадающиеся журнальные страницы, тростниковые корзиночки, поздравительные открытки, книги в мягких обложках. Все то, из чего состоит нормальный дом и что люди чаще всего принимают как должное. Освобождаю себе путь и плыву дальше.

Как тихо. Слышны только удары моих рук и ног и пузырьков воздуха, с легким бульканьем взмывающих вверх. Давление внутри меня нарастает. Крепко сжимаю губы. И снова становится дьявольски тихо. Вот и дверь, откуда выплывала Нейша… точнее, то, что я принял за Нейшу. Мне страшно, но я хочу снова ее увидеть. Это для меня важнее всего на свете.

Толкаю дверь. Вплываю. Столовая. В прошлом столовая. Обеденный стол, перевернувшись набок, барахтается под потолком. По полу разбросаны фарфоровые тарелки и чашки.

И два тела.

Неподвижно застыли в вертикальном положении, будто сломанные марионетки.

Одна фигура темная, другая бледная.

На Нейше джинсы и фуфайка с капюшоном. Тяжелая одежда, особенно когда намокнет. Одежда, которая помогла ее убить. Темный венок волос покачивается вокруг головы, глаза и рот открыты. Вид у нее удивленный. Нет. Испуганный.

Тело, что рядом с нею, повернуто ко мне спиной. Голова опущена, руки по швам. Из одежды только трусы. Бледное тело, перепачканное озерным илом.

Нейша слегка покачивается, подчиняясь ритму воды. Дискотека в водном безмолвии. Впрочем, насчет безмолвия я ошибся. Музыки нет, но есть голос, что наполняет комнату, дом и мою голову.

«Я знал, что ты придешь».

Второе тело медленно двигается. Руки взлетают вверх, тело поворачивается, и вот уже его лицо обращено ко мне. Глаза – черные дыры, полные боли. Рот – темный шрам на лице, растянутый в зловещую улыбку.

Я вскрикиваю. Вода искажает мой голос. Изо рта вырываются пузырьки воздуха, заполняя воду вокруг меня.

Роб еще шире разевает ужасный рот, запрокидывает голову и хохочет.

И теперь, когда последний пузырек воздуха покинул мои легкие, я понимаю, ради чего Роб все это затеял. До сих пор я думал, что он хотел убить Нейшу. Он грозил мне, что доберется до нее. Но это было лишь половиной игры. Роб с самого начала задумал убить не только ее, но и меня.

У меня сводит живот. Я пуст.

Роб смотрит на меня, наслаждаясь последними мгновениями моей жизни.

«Мне надо закончить дело».

Он добился своего. Его дело закончено. Я смотрю на его лицо и жду, когда он исчезнет. Я захлебнусь, и даже этот жуткий мир вокруг меня померкнет. Замечаю, что цвет его глаз изменился. Они больше не черные. В них пылает холодный свет. Яркий. Мне больно смотреть, но я не могу отвернуться.

Так все и кончится. Я и он. Всегда так было: я и он. Он и я. Роб и Карл.

Пока не появилась Нейша.

Он заставляет меня забыть о Нейше.

Я не хочу умирать, глядя на него.

Я не хочу умирать. Не сейчас. И не так.

Я спустился сюда за ней, иначе меня бы здесь не было. Я вдруг осознаю, что пока еще жив и могу выполнить свой долг перед Нейшей.

Хочется вдохнуть, но я этого не сделаю. Крепко стискиваю челюсть, напрягая каждую мышцу на лице. Я не допущу ошибку. Здесь можно вдохнуть только воду.

Напор воды сломал задвижки, и высокие окна столовой открыты. За ними – кирпичный очаг для барбекю, квадраты плиток, которыми вымощен дворик. А дальше – тонкая полоска света пробивается сквозь толщу воды. И тянется туда, где есть воздух и солнце.

Бросаюсь к Нейше, хватаю ее за подмышки, сцепляю руки и тащу к окну. Мои силы на исходе, но оставшиеся капли я потрачу на то, чтобы вытащить нас отсюда.

«Все кончено! Все кончено, Си!» – гремит в ушах голос Роба.

Он устремляется ко мне, кружит вокруг нас, кричит мне прямо в мозг.

Но меня не остановить. Все кончено. Он выиграл. Но закончится все таким способом, какой выберу я.

Выталкиваю себя и Нейшу из окна. Ноги отказываются двигаться. Кислорода в легких не осталось. Я могу лишь удерживать Нейшу.

Нас двое: я и она. Нейша и я. И этот конец нельзя назвать несчастливым. Мы вместе. Вместе плывем, кружимся, покачиваемся. Рано или поздно нас обязательно вынесет на поверхность, и солнце снова заиграет на наших лицах, согреет руки и поцелует нас в губы. В последний раз.

Открываю глаза. Во рту полно какой-то дряни. Поворачиваю голову и сплевываю.

В метре от меня лицо в профиль. Женское. Волосы прилипли ко лбу. Рот с пухлыми губами слегка приоткрыт. Теплая, медового цвета кожа. Глаза закрыты. Жесткие ресницы слиплись от воды.

Голова движется, качаясь взад-вперед и поворачиваясь; затылок касается земли.

Движение прекращается.

Над ней склоняется мужчина. Он запрокидывает ей голову и приподнимает подбородок. Затем щиплет ее за нос, наклоняется ниже и… целует ее. Потом выпрямляется, делает глубокий вдох и снова целует.

Мне тошно от этого зрелища. Он издевается над Нейшей. Над моей девушкой. У меня на глазах.

– Прочь от нее! – кричу я.

Но крик раздается лишь у меня в голове. Губы даже не шевелятся. Я могу только наблюдать.

Мужчина останавливается, садится на корточки, соединяет руки, кладет ладонь на ладонь и давит Нейше на грудь. Давит так сильно, что она содрогается всем телом и ее голова снова качается взад-вперед.

Он пытается ее спасти.

Он вспотел от напряжения. Ярко светит солнце. Вокруг меня от мокрой земли поднимается пар, но тепло только лицу. Солнечные лучи пронзают мою мокрую кожу. Смотрю вниз. Я накрыт охапкой курток.

Меня трогают за руку.

– Мальчик, как тебя зовут? – спрашивает женский голос.

Не помню. Помню лишь имя девушки. Моей девушки. Нейша. Снова поворачиваюсь в ее сторону.

– Не волнуйся, – успокаивает женщина, снова сдавливая мою руку. – «Скорая» приедет с минуты на минуту. Все будет хорошо.

Голова Нейши качается взад-вперед. Ее глаза закрыты.

– Все хорошо. Все в порядке.

Я никогда не был на похоронах.

На церемонию прощания пришло больше народу, чем ожидалось. Все ждут начала, но я почему-то думаю о тех, кого здесь нет.

Я сижу в переднем ряду, с мамой и теткой Дебби. Сюда пришел прямиком из больницы. На мне одежда, какую сумела разыскать социальный работник. В зале не холодно, но я дрожу и потею одновременно. Раны на ногах и плече воспалились. Перед уходом меня накачали антибиотиками. Наверное, они еще не подействовали. Вытираю платком взмокшее лицо.

– Ты как? – спрашивает мама.

Она сама похожа на смерть.

– Нормально, – отвечаю я. – Просто здесь…

Замолкаю на полуслове. Двойные двери раскрываются. Шестеро парней в темных костюмах вносят в зал сверкающий лаком гроб. Мама плачет.

– Я этого не выдержу. Не выдержу…

Я хочу обнять ее за плечи, но Дебби меня опережает. Притягивает маму к себе, а я сижу один и смотрю, как несут гроб.

Волосы у меня становятся дыбом.

Я боюсь этого места и церемонии. Она напоминает движение хорошо смазанного механизма. Машину запустили, и вмешаться в ее ход мы не сможем, пока сама не остановится.

Думаю о том, что и я мог бы сейчас лежать в таком же лакированном гробу. Я мог умереть дважды: первый раз на озере, второй – в затопленном доме Нейши. Я был близок к смерти. Очень близок. И когда-нибудь тоже улягусь в гроб. Наверное, это меня и пугает. Конец. Мой конец. Неизбежность смерти.

Начинается прощальная служба. Я подражаю тому, что делают остальные. Слежу, когда надо сесть и когда встать. Я не пою и не молюсь. Просто смотрю и слушаю, позволяя церемонии идти своим чередом. Она подходит к завершению. Мне рассказали, как все произойдет. С потолка опустится занавес, скроет от нас гроб, а сам гроб на специальной площадке опустится вниз.

Вперед выходит школьный учитель и говорит о Робе. Школа? Они издеваются? Роб ненавидел школу, и школа платила ему тем же. Он неделями пропускал занятия. Учитель силится сказать о Робе что-нибудь хорошее. Слова выскакивают, как маленькие, юркие зверьки. Стандартные слова вроде «активный», «энергичный». Это знают все.

Когда он заканчивает, собравшиеся одобрительно перешептываются.

– Прекрасная речь, – хвалит кто-то.

Приходской священник благодарит его и приглашает нас помолиться.

Я вдруг понимаю: все это неправильно. Служба, собравшиеся люди, произносимые фразы – они не имеют никакого отношения к Робу.

Я не замечаю, как встаю и выхожу вперед. Кладу руку на гроб и, не снимая ее, поворачиваюсь, оглядываю собравшихся. Склоненные головы поднялись и смотрят на меня. По рядам, как по воде, пробегает рябь. Потом все замирают. Пялятся на меня. Ждут.

– Здесь лежит мой брат, – говорю я.

Мама перестает плакать. Они с Дебби смотрят на меня, разинув рты. Через два ряда от них замечаю Гарри. Он сидит рядом со школьным учителем. Неподалеку – двое полицейских. Остальные ряды заполнены парнями и девчонками моего возраста. Ни с кем из них мы с Робом никогда не дружили.

Я хочу рассказать им все. Правду. Историю наших с Робом жизней. Рассказать о том, что мы всегда были вместе: я и он. О наших драках. О том, как он за мной присматривал. О наших приключениях. О неприятностях, которые причиняли другим. Я хочу рассказать об Айрис и ее собаке. И о Нейше – девушке, изменившей все.

Хочу рассказать взрослым и подросткам о воде. О том, как она забрала Роба и пыталась утащить нас с Нейшей. Хочу сообщить им о звуках и запахах, о видениях и боли. О дырках в черепе вместо глаз. О полосах въевшегося в кожу ила, которые ничем не отмыть. Хочу поведать им о том, как сходят с ума. О невыносимом состоянии, когда тебя пугает подтекающий кран. О том, что мертвые далеко не всегда тихо уходят в мир иной. И о том, как человек, которого ты любишь, может одновременно вызывать у тебя жуткий страх.

Я смотрю на их лица. Они ведь совсем не знали Роба. И не знают о случившемся. Никто не знает, кроме Роба, Нейши и меня.

Роб мертв. Нейша в больнице.

Я мог бы им рассказать. Рассказать все. Правду, одну только правду и ничего, кроме правды.

Или удержать язык за зубами.

Отпустить прошлое. Отпустить его.

– Мой брат, – произношу я, и у меня дрожит голос.

Он пытался меня убить. Он меня ненавидел. Но так было не всегда. Это он вытирал мой рот, когда меня тошнило. Это он спал со мной в одной комнате, ночь за ночью. Это под его дыхание я засыпал и его лицо видел, просыпаясь.

– Спокойной ночи, Роб.

Мои слова разносятся по притихшей церкви. Я напрягаюсь – не услышу ли знакомый ответ: «Спокойной ночи, Си». Но ответа нет. Я стою и растерянно слушаю.

Священник осторожно берет меня за локоть и ведет к месту. Он читает завершающую молитву. Потом звучит орган, и вокруг гроба опускается занавес.

Спустя три месяца

Цит. по: Стейнбек Дж. О мышах и людях / Пер. В. Хинкиса. М.: АСТ, 2013.

Жаргонное выражение, обозначающее английскую полицию. – Здесь и далее примеч. перев.

Перевод В. Хинкиса.

Жаргонное название Бирмингема.

Перевод В. Хинкиса.