Принять участие в эксперименте меня уговорили друзья, студенты университета, Алексей и Миша. Познакомился я с ними прошлым летом на пляже, когда какие-то отморозки пытались наехать на них и их девушек. Сам я далеко не подарок и на милого интеллигентного мальчика совершенно не тяну, поэтому, когда прозвучала фраза: «Вали отсюда!» — драка стала неизбежностью. Счёт пошёл на секунды. В такие моменты всё зависит от тебя. Надо суметь задавить страх в зародыше, пока тот не задавил тебя. Я давно уже прошёл подобное раздвоение, наверно, поэтому дерусь, как дышу. Иногда в целях самозащиты, бывало — в пьяных драках, но я никогда не ставил перед собой цель — быть героем, защищая всех несчастных и обиженных. Это не моё призвание, но наглых наездов, подобных этому, на дух не выношу. Просто бью в морду. Только поэтому я тогда ввязался в драку.

Проводив девушек, ребята, в знак благодарности за помощь, пригласили меня попить пива в баре. Сначала разговор шёл ни о чём, слишком уж разными людьми мы были. У меня работа — охранник, а из родителей только мать, с которой мы жили в однокомнатной квартире, а у них — хорошо устроенные родители, интеллигентная компания, университет, отдых за границей, модная одёжка, неплохие карманные деньги. Правда, они подобным не хвастались, просто это мельком проскальзывало в их словах, как само собой разумеющееся. Так бы мы и разбежались, чтобы больше никогда не встретиться, если бы слегка охмелевший приятель Алексея не назвал того «Витязем». Я поинтересовался, откуда у парня такое странное прозвище. Оказалось, что у парней, студентов-историков, есть экзотическое, на мой взгляд, хобби. До этого я краем уха слышал о любителях, которые мастерят самодельные доспехи и сходятся на поединках с мечами в руках, но подобных фанатов видел впервые. Из их дальнейшего рассказа выяснилось, что парни уже два года являются членами клуба исторического фехтования и реконструкции «Путь воина», специализирующегося на Средних веках. Основные направления — Англия и Франция, но среди них, как я узнал позже, было немало знатоков истории и других периодов и стран. Парни чуть ли не наперебой повествовали о своих собраниях и фестивалях, где они разыгрывают сцены исторических битв, проводят поединки на мечах и соревнования лучников. Это было расписано в таких ярких красках и с таким жаром, что я поневоле позавидовал этим ребятам. Когда они поняли, что мне интересно, я получил приглашение на их ближайшее сборище.

Исторический фестиваль неожиданно для меня оказался ярким и весёлым праздником, но окончился он ещё большей неожиданностью — рассказами у костра. Это был своего рода второй тур фестиваля. В этом туре выступали все, кто имел дар рассказчика и какую-нибудь историю о прошедших временах. Днём ради любопытства я залез в доспехи, помахал мечом, но почти сразу понял — это не моё. Из-за груды навешенного на себя железа я не чувствовал противника, как в драке, но дело было даже не в этом, а в моём скептицизме. Какой смысл париться в железе, изображая гордого рыцаря, зная, что автоматная пуля прошьёт доспех так же легко, как иголка прокалывает тонкую материю? А вот рассказы о тайнах истории, непонятных фактах, сокровищах, зарытых в земле или погребённых в глубине океана, мне не приедались. Ребята давали мне и разную научную литературу — но, увы! Мне хватило нескольких вечеров, проведённых за книгами, чтобы понять: как наука история меня не интересует.

Прошло около года, когда среди членов клуба распространилась сенсационная новость: в руководство клуба поступило предложение от одного научно-исследовательского института помочь в проведении эксперимента, касающегося каким-то боком истории.

И вот была назначена дата встречи.

— Здравствуйте, дорогие друзья! Меня зовут Михаил Васильевич Прохоров, — начал мужчина в хорошо сидящем костюме, белой рубашке, галстуке, подобранном в тон, с уверенными манерами и таким же взглядом. — Я возглавляю отдел института, некоторым образом связанный с исследованием человеческого генома. Вдаваться в подробности не буду хотя бы потому, что наша работа носит сугубо специальный характер и в большей степени касается молекулярного строения человеческой клетки, нежели истории.

Из его речи мы поняли, что институту требуются люди для проведения эксперимента. А пришёл он к членам исторического клуба потому, что учёные собрались исследовать тот участок гена, где, как они думают, содержится память предков, которую они надеются разбудить.

— …Если мы подберём ключи к этой двери, то сможем вживую увидеть историю человечества! Вы увидите то, что когда-то видели своими глазами ваши далёкие предки!

Как и следовало ожидать, после таких слов многие изъявили желание участвовать в эксперименте, но только стал стихать восторженный шум, как учёный сделал дополнительное заявление: к эксперименту будут допущены лишь те, кто пройдёт строгий отбор.

— …Также мы предлагаем участникам эксперимента денежное вознаграждение. За каждый день, а их будет два, — по пятьдесят долларов!

Если до этого у меня и мысли не было, чтобы предложить себя в качестве подопытной крысы, то теперь всё выглядело в несколько ином свете. Сто баксов за два дня — я в игре! Не успел Прохоров закончить свою речь, как на него посыпался град вопросов. Учёный поднял руку, призывая всех к тишине, а потом сказал:

— Молодые люди, наши исследования в некотором роде являются закрытой темой, поэтому дополнительную информацию получит только тот, кто станет участником эксперимента.

Пройдя тесты с группой студентов, я через неделю получил официальное приглашение к участию в эксперименте.

И вот сегодня меня и ещё девятерых отобранных участников испытаний ждали в институте. Когда мы все собрались, нас провели в аудиторию, где об условиях проведения эксперимента нам рассказал бородач со смешной фамилией Аниська и степенью кандидата биологических наук. Свою учёную степень тот произнёс с такой подчёркивающей интонацией, что нетрудно было понять: он получил её недавно и очень ею гордится.

Судя по его словам, смысл эксперимента заключался в том, чтобы «включить» в человеческом гене участок, отвечающий за память, накопленную предками человека, с помощью специального комплекса аппаратуры, названного учёными «Око».

— Вы пробудете два дня в состоянии глубокого искусственного сна. Уход за добровольцем в течение этого времени будет на три четверти автоматизированным благодаря последним достижениям науки! После того как участник эксперимента проснётся, ему придётся пройти медицинское обследование, которое займёт не более часа. Затем — расчёт, и вы свободны как ветер!

День, несмотря на массу впечатлений, выдался из-за моего вынужденного заключения длинным и несколько однообразным. В какой-то степени его скрасил обед, принесённый моим телохранителем. Горячая мясная похлёбка, приличный кусок жареной свинины и лёгкое вино окончательно примирили меня с необычностью моего положения. Вечером меня, как и обещал, посетил барон, в сопровождении неизменного Джеффри, который принёс под мышкой нечто похожее на картину, завёрнутую в небелёный холст. Положив принесённый предмет на одеяло, телохранитель подтащил к кровати резной стул, на который сел барон.

— Садись, Томас.

Я опустился на кровать. Джеффри снял холстину с принесённого им предмета, и моим глазам предстал щит. Его поверхность была разбита на две части, красную и голубую. На разделяющей их полосе был изображён меч. Джеффри подал щит барону. Тот бережно принял его и положил себе на колени. Некоторое время он всматривался в рисунок, потом поднял взгляд на меня:

— Это наш герб, сын. Всё это я говорил тебе раньше, но так уж получилось, что вынужден рассказать вновь. Всё, что я сейчас скажу, должно стать основой смысла твоей жизни. Видишь, щит рассечён на червлень и лазурь. Червлень означает кровь, храбрость, битву. Лазурь символизирует верность, безупречность, небо, веру. Меч — это праведное и благородное стремление к ратной славе. Читается наш семейный девиз так: «Через кровь и битвы — к истинной вере».

Я узнал, что Томас Фовершэм является дворянином в шестом поколении, а основателем их рода был простой воин-крестоносец, участник Первого крестового похода. Проявив храбрость в битвах с неверными, он стал сначала рыцарем, а затем бароном. Если краткий экскурс в историю рода Фовершэмов был мне в какой-то мере интересен, то последовавшая за ним лекция на тему «Образ рыцаря и его кодекс» уже спустя пять минут навеяла тоску.

— …Христианский рыцарь — это, прежде всего, боец за веру Христову, но в то же время он вассал своего сюзерена и верный слуга своего короля. Призвание рыцаря держать щит над слабыми и обиженными, поддерживая всегда и во всём правое дело того, кто к нему обратится…

…Жажда прибыли или иной благодарности, любовь к почестям, гордость и мщение да не будут руководить твоими поступками, но зато пусть везде и во всём они будут вдохновляемыми честью и правдой…

То, что говорил барон, ничего для меня не значило, и вскоре я перестал вслушиваться в его слова.

Шесть с лишним веков разницы, а всё одно и то же! В армии — присяга и устав, здесь — рыцарский кодекс.

Барон закончил свои наставления и ушёл. Джеффри же, вместо того чтобы последовать за ним, остался. За время «лекции» он успел разжечь камин и, присев на корточки, отрешённо смотрел на пламя. Когда барон уходил, телохранитель встал и низко поклонился своему господину, а выпрямившись, подмигнул мне. Не поняв, что это значит, я вытаращился на него, но когда он вытянул из-за пазухи приличных размеров сосуд, всё стало понятно.

В процессе совместного поглощения вина завязался разговор. Если священник ставил во главу своей жизни служение Богу, барон Фовершэм — рыцарский кодекс, то Джеффри оставался простым человеком, со всеми присущими ему слабостями. Говорил он, что думал, а думал он, похоже, только о трёх вещах: о хорошей драке, пышной бабе и крепкой выпивке. Правда, я пытался направить его рассказ на другие, более интересующие меня темы, но, начав что-то объяснять, он тут же сбивался на одну из трёх своих основных тем. Подробно рассказав о достоинствах и недостатках французских и английских шлюх, он только завёл речь об итальянских проститутках, как пришёл отец Бенедикт. Ещё с порога услышав, о чём идёт разговор, тот с ходу начал читать проповедь о грехах человеческих. Некоторое время мы молча внимали ему. Я из вежливости, а телохранителя, судя по мелькавшей на его губах усмешке, похоже, это только забавляло. Время от времени он весело подмигивал мне. Отец Бенедикт, наконец, заметил это и выставил телохранителя из комнаты. Сценка, в которой здоровяка с широкой грудью и чугунными мускулами выталкивает за дверь худенький старичок, выглядела довольно смешно. Уже стоя на пороге, телохранитель весело подмигнул мне ещё раз и под крик запыхавшегося священника: «Изыди, грешник!! Да не ввести тебе больше в искушение слабого!!» — исчез в полумраке коридора.

Всё происходящее очень походило на пьесу, где роли давно распределены между актёрами, которые играют её не один год. Если один искренне обличает, пытаясь наставить на путь истинный, то другой только притворяется грешником, чтобы священнику было кого обличать.

Отец Бенедикт сидел на стуле и всё никак не мог отдышаться. Пока он глотал воздух, как рыба, вытащенная из воды, я пытался придумать, что ему такое сказать, чтобы его визит оказался как можно более коротким. И решил просто сослаться на усталость. Священник в ответ на мои слова сначала осуждающе ткнул пальцем в недопитый сосуд, а затем с полчаса рассказывал о карах Господа Бога для людей, идущих по пути греха. После чего мы встали на колени, и я снова забормотал под нос всякую чушь, устремив взгляд в пространство и молитвенно сложив руки. Интересно было то, что отец Бенедикт, зная о потере мною памяти, в то же время ничуть не сомневался в моём знании молитв.

Затем священник по-отечески поцеловал меня в лоб, перекрестил и, пожелав спокойной ночи, ушёл.

Я мысленно пробежался по событиям дня и сделал вывод: здесь люди проще, наивнее и более набожны. Видя мир в чёрно-белом цвете, они разделяют поступки и людей по принципу «плохой — хороший». В чём очень похожи на детей, и жестоки так же, как они. К этой мысли я пришёл, исходя из военных воспоминаний моего оруженосца. По самым скромным подсчётам, мы вместе с ним отправили на тот свет не менее двух десятков человек.

К тому же кругом идут войны. Захотелось убивать — поехал на войну. Надоело проливать кровь человеческую и грабить — поехал домой. Правда, при одном условии: если при этом жив останешься. Хм! И если будет ещё куда ехать! Ведь пока ты в походах кого-нибудь грабишь, в ворота твоего дома могут вломиться другие любители чужого добра.

Я валялся на кровати в ожидании ужина, когда ко мне зашёл Джеффри.

— Томас, нас обоих хочет видеть господин барон. Прямо сейчас.

За всё это время барон удостаивал меня разговорами лишь трижды, и все они заключались в поучениях, советах и наставлениях. Вышел из своей комнаты и подумал:

«Что за спешка? Разговор явно касается меня… Хм! Может, решили, что делать со мной дальше? Что ж, послушаем. Люди они местные, может, что дельное и подскажут».

Войдя в кабинет барона и увидев стоявшего рядом с ним священника, я только утвердился в своей мысли.

— Здравствуй, сын, — голос барона был твёрд, но во взгляде чувствовалась мягкая грусть. Он явно переживал за меня; я смог разглядеть её за его внешней суровостью.

— Здравствуйте, отец.

— Томас, отец Бенедикт говорит, что ты проявляешь усердие в молитвах. Это так?

— Да, отец.

— Раньше я не замечал за тобой подобного усердия. Что с тобой, сын?

Не успел я раскрыть рот, как в разговор вмешался священник:

— Сэр Джон, один только Господь может судить человеческие поступки!

— Всё в руках Божьих! — не стал спорить с ним барон. — Я вот почему позвал тебя, сын. Отец Бенедикт предложил отправить тебя в монастырь.

Я тут же вскинулся:

— Меня в монахи?! Какого чёрта! Я там ничего не забыл!

Хотел добавить ещё пару непечатных слов, но вовремя спохватился, а затем ещё и обругал себя:

«Какого хрена ты тут выступаешь, идиот несчастный! Заткнись и слушай!»

Барон, увидев мою вспышку, коротко усмехнулся в бородку:

— Вот сейчас ты, Томас, именно такой, каким я тебя помню!

Священник, в свою очередь, также не замедлил отреагировать на мои слова:

— Не богохульствуй, Томас! Не забывай, что ты исцелился только благодаря воле Божьей! Разве ты не понял, что Он в своей милости убрал душу грешника из его тела и вложил чистую, дав ему возможность стать истинным христианином? Господь милостив к тебе, Томас! Ты должен это помнить всегда и благодарить Господа денно и нощно! А где ты сможешь это сделать лучше, как не на освящённой земле!

Голос священника был тонок, слегка дребезжал, но от этого был не менее строг и резок. При последних словах он патетически простёр руку вверх, а уже в следующий момент с искривившимся от боли лицом схватился за сердце и навалился животом на массивный стол. Немного так постоял, потом слабо махнул рукой, дескать, всё в порядке, и медленно опустился в заботливо придвинутое телохранителем кресло.

Сомнений не было: к его святой любви к Богу, горевшей в душе, примешивалась простая любовь к человеку по имени Томас Фовершэм. Здесь, похоже, жила одна большая семья, пусть даже не связанная родственными отношениями. Взять хотя бы тревожные взгляды, которыми обменялись барон и телохранитель, когда старик схватился за сердце. А ещё я знал, что все трое любили меня, но при этом каждый, опять же, по-своему выказывал свою любовь ко мне.

— Отец Бенедикт, как вы себя чувствуете? — спросил барон.

— Всё хорошо, сын мой. Только будет лучше, если говорить будете вы. У меня что-то голова кружится.

— Хорошо. Томас, отец Бенедикт считает, что твоё помутнение рассудка это кара Божья за твои прежние грехи, — голос барона был ровен. — Он также думает, что твоё теперешнее состояние — это испытание для твоей души, сын! И как только Господь Бог посчитает, что ты стал на путь исправления, он вернёт тебе память! Ещё наш добрый священник считает, что твоя новая душа сейчас, как никогда, подвергнута соблазну со стороны врага рода человеческого.

— Это как понимать? На мою душу охотится дьявол?!

— Не упоминай имя врага Господа! — прошелестел отец Бенедикт.

«Не утерпел священник. Вставил свои пять копеек. Блин, взрослые люди, а чем занимаются? Я тоже хорош! Вечно лезу поперёк батьки в пекло! Что у меня за натура такая? Тебе добра желают. О душе заботятся, а ты… А что я? В рыцарях не удалось побыть, значит, попробую сделать карьеру в монахах!» — я просто не смог удержаться, чтобы не съязвить, пусть мысленно, когда узнал, из-за чего поднялся весь этот переполох.

— А что я буду в этом монастыре делать? Учиться на монаха?

— Отец Бенедикт говорит, что на освящённой земле монастыря, среди благочестия и набожности, ты должен укрепиться в вере, что, возможно, даст тебе полное исцеление.

— И сколько мне там придётся быть?

Тут священник опять вмешался:

— Пока не обретёшь крепость духа в борьбе с нечистым! Именно он наслал на тебя тот припадок! Только твоя истинная вера в Господа вылечит тебя, Томас! Я верю в это! Мы все верим в это!

Подумав, я решил, что это не самый плохой повод уехать из замка, так как влачить жалкое существование у меня не было ни малейшего желания. Чтобы понять это, мне вполне хватило двух с половиной недель местной жизни.

А так поеду, посмотрю, как живут люди, может быть, что-нибудь и придётся по душе. Люди, дело или ремесло.

— Томас, у меня есть старый друг, — сказал барон. — В молодые годы мы были неразлучны с ним, как братья. Сражения, вино, женщины… Всё испытали: и горечь поражений, и радость побед… Меч и вера были для нас защитой, как в духовной, так и в мирской битве, пока в одном сражении удача оказалась не на нашей стороне: я был тяжело ранен, Ричард Метерлинк тоже, да ещё и попал в плен. Я долго лечился, ничего не зная о нём, и только спустя полтора года узнал о его судьбе. Вернувшись из плена, он неожиданно для всех ушёл в монастырь. Мы не виделись с ним семнадцать лет, но я слышал много хорошего о нём и его богоугодных делах. Теперь он Глава Уорвикского аббатства. Думаю, что он, как бывший рыцарь и служитель Господа, сможет помочь тебе в выборе дальнейшего пути. К тому же его аббатство находится от нас всего в трёх днях пути.

— Когда отправляться?

Барон бросил взгляд на Джеффри. Тот ответил не сразу, сначала что-то прикинул в уме:

— Дня через четыре. Не раньше.

— Поедешь через пять дней, — подвёл итог нашей беседы хозяин замка.

Определение срока отъезда исходило из скорости обретения мною навыков, причём это относилось не только к фехтованию и выездке, так как к ним мой телохранитель добавил общую физическую подготовку, которая заключалась в беге по пересечённой местности в окрестностях замка. Причём не налегке, а с мешком, наполненным песком, за плечами. Дважды в день. С этим я тоже спорить не стал. Моей задачей на первое время стало элементарное выживание в этом мире, а без навыков воина это было почти невозможно.

Моя профессия электрика, полученная в профтехучилище, здесь явно не котировалась, а умение дать в зубы — как-никак пять лет занимался боксом — не приветствовалось. По крайней мере, в кругу знати. Я мог водить машину, стрелять из автомата, но при этом не знал ни устройства этих механизмов, ни как их изготовить. Так же как не имел элементарных практических знаний ни по химии, ни по металлургии или оптике. У меня было ровно столько умения, сколько у джинна из песни Владимира Высоцкого: «Кроме мордобития — никаких чудес». А я хотел стать сильным и богатым. Да-да. Обязательно богатым.

«Деньги и информация правят миром», — сказал кто-то умный. Денег у меня не было. Впрочем, как и полезной информации…

Правда, оставалась надежда на обрывочные знания, приобретённые мной на исторических фестивалях и собраниях исторического клуба в институте, но дело в том, что если летние фестивали я практически не пропускал, то собрания в институте посещал только время от времени. Причём если обсуждаемая тема казалась мне интересной, то я впитывал в себя исторические факты и даты, а когда не представляла интереса, то просто пропускал всё мимо ушей. Теперь мне приходилось расплачиваться за свою избирательность, тщательно выуживая обрывочные данные из памяти и пытаясь понять, насколько они применимы к данному отрезку истории. Да, я знал о крестовых походах, об ордене тамплиеров, о Столетней войне между Англией и Францией. Знал отдельные даты, имена и места сражений, но в большинстве своём эти события уже прошли или ещё не скоро будут. Как, например, битва при Азенкуре, которая произойдёт в 1415 году, где англичане в очередной раз разобьют французов. Знал, что Италия в данный период является не единой страной, а кучей отдельных городов-государств. Знал о наёмниках-кондотьерах, как и о семействе Борджиа — роде политиков, полководцев и убийц, но только в плане интересных фактов, а не в свете исторических хроник.

Далеко не всегда даже эти знания сразу всплывали в памяти. Бывало, что они проявлялись только при упоминании запечатлённого в истории имени или при виде конкретного предмета. Именно так получилось с арбалетом. Перед отъездом я заглянул вместе с Джеффри в арсенал — оруженосец хотел выбрать себе кольчугу. Небольшая комната без единого окна была полна пыли и пауков. Сам оружейный склад состоял из двух деревянных стоек, прикреплённых к стенам, да ещё в дальнем углу расположился большой сундук. На стойках стоял десяток пик, три меча и четыре боевых топора. Джеффри сразу направился к сундуку. Открыл крышку, и я увидел внутри несколько свёрнутых кольчуг и шлемов. Когда он, вытащив кольчуги, стал подбирать себе подходящую броню, я решил тоже покопаться в сундуке и обнаружил на дне арбалет. Взял его в руки, и у меня неожиданно возникло ощущение, какое бывает при встрече с хорошим приятелем, которого давно не видел. Дело в том, что на исторических фестивалях я одно время увлекался стрельбой из лука, а затем мой интерес перешёл на арбалет. В какой-то период он меня настолько заинтересовал, что я даже начал подумывать: не сделать ли мне его самому? Ребята дали мне чертежи и сказали, что помогут с материалами. С месяц взахлёб читал об арбалетах, изучал различные конструкции, а потом… раз — и охладел! Так ни Робин Гуда из меня не получилось, ни мастера, но кое-каких знаний по истории и устройству арбалетов я сумел нахвататься. В том числе неплохо знал о механических устройствах натяжения тетивы арбалета. «Козья ножка». Этот рычаг со скользящей вилкой и крюками для тетивы получил такое название из-за своей формы. Несложный по конструкции, он позволял натянуть тетиву без помощи ног, тогда как сейчас её натягивали мускульным усилием или с помощью крюка, закреплённого на поясе стрелка. В этом случае нога упиралась в стремя арбалета, затем стрелок приседал, зацеплял тетиву за поясной крюк, после чего выпрямлялся и, таким образом, натягивал её. Я не знал, применяется ли сейчас «козья ножка», но точно знал, что «немецкая», а за ним «английская» системы натяжения тетивы появятся только в пятнадцатом веке. Я поинтересовался у Джеффри, как сейчас обстоит с этим дело, но тот недоумённо пожал плечами и предложил спросить об этом у арбалетчика Хью.

Оставив телохранителя в арсенале, я отправился на поиски солдата и нашёл его у кузницы.

— Слушай, Хью, как сейчас натягивают тетиву арбалета?

Солдат вытаращил на меня глаза, некоторое время смотрел непонимающе, но потом спохватился и сказал:

— Мой господин, ради бога, извините меня! Вы всегда предпочитали меч или боевую секиру… Всем известно ваше пренебрежение к арбалету! И вдруг вы неожиданно меня о нём спрашиваете. Вот я и растерялся, господин.

— Ты мне так и не ответил, Хью.

— Натягивают с помощью рук или поясного крюка, господин.

— А про рычаг для натяжения тетивы под названием «козья ножка» ничего не слышал? Это такое приспособление… Короче, с его помощью легче и проще натягивать тетиву. Даже всадник, не слезая с коня, может это сделать.

— Нет, мой господин. Никогда не видел и не слышал. Наверно, генуэзцы придумали? Или немцы?

— Точно не слышал?

— Нет, мой господин. А откуда господин узнал о таком?

— Прочитал в одной книге…

Глаза бедного солдата раскрылись шире некуда, да и челюсть понемногу начала отвисать.

«Блин! Да что… Книга! Похоже, этот Том был тупой дубиной! — я неожиданно разозлился. — Как вы все мне дороги, кретины чёртовы!»

— Чего вылупился? Я картинку в книге видел! И вот теперь неожиданно вспомнил.

Хью подобрал челюсть. Картинка — это понятно. Вот чтоб читать… этого за молодым господином не водилось. А картинку любой поймёт!

После этого разговора я долго размышлял об усовершенствовании арбалетов. С другими, более сложными системами натяжения нужно возиться очень долго: рисовать чертежи, затем искать мастеров-умельцев, которые бы их поняли. Потом работать с металлом, вытачивать зубья шестерён… Но даже не это самое главное. Здесь были нужны деньги, и немалые. К тому же подобные конструкции для меня лично были бесполезны в практическом плане. Подобной идеей лучше заинтересовать короля или очень богатого вельможу, имеющего большую дружину. Впрочем, можно и для себя изготовить, если к тому времени буду иметь свою армию. А «козья ножка» на данный момент было то, что надо. Простая в изготовлении, она резко увеличивала скорострельность арбалета и, что немаловажно, давала возможность заряжать его, не слезая с лошади. Но тут опять всё упиралось в деньги, а как их заработать, я даже не представлял.

Найдя постоялый двор, сначала решили вопрос с ночлегом, потом я заплатил конюху, оставив на его попечение лошадей, и мы снова вышли на улицу. Солнце уже садилось, но ложиться спать было рановато. Мне хотелось остаться одному. Посидеть за стаканом вина и хорошенько подумать над тем, что недавно произошло на моих глазах.

Хотя я знал о жестокости и дикости средневековых нравов, но, как говорится, знать это одно, а видеть своими глазами — совсем другое.

«Привыкну, — подумал я. — Иначе никак. Да и некуда мне деться с подводной лодки, называемой Средневековьем…»

Хью не терпелось удариться в загул.

— Мой господин, я могу быть свободен или вам понадобятся мои услуги? — спросил он.

Намёк был понятен. Сунув монету ему в руку, я его отпустил. Джеффри, видя моё состояние и желая развлечь господина, предложил сходить к проституткам. И я подумал: почему бы и нет? Телохранитель тут же окликнул грязного мальчишку лет двенадцати, с соломой в волосах, тащившего седло на конюшню:

— Эй, парень, где тут хороших шлюх найти?

— По этой улице, вон туда! — он мотнул головой. — Называется «Чёрная кобыла».

Улица, по которой мы шли, была узкой и кривой. Первые этажи зданий занимали лавки и мастерские. Из открытых окон доносились голоса, лязг и стук. А ещё была вонь, она шла от мусорных куч и грязных луж. Только я скривился от очередного отвратительного запаха, шибанувшего в нос, как по ушам ударил пронзительный свинячий визг. Мясник прямо на булыжной мостовой резал свинью. Одни прохожие старательно переступали через лужу крови и кишки, другие же не обращали никакого внимания на противное чавканье под своими подошвами. От этой неудобоваримой картины моё и без того неважное настроение испортилось ещё больше. Ещё через пару десятков метров мы увидели подвешенный на ржавых крюках деревянный щит, на котором была изображена чёрная лошадь.

— Нам сюда, — Джеффри глянул на меня, словно спрашивая позволения.

Я кивнул.

Помещение с низким потолком, нависающим почти над самой головой, было наполнено смесью запахов готовящейся пищи и бесплатной общественной уборной. В неровном свете свечей я разглядел мужчин и женщин, сидевших за двумя длинными столами. На столешницах, в лужицах пролитого вина и эля, стояли кувшины, кружки, миски с едой и объедками. Кто-то из присутствующих пил, кто-то разговаривал, а одна парочка целовалась взасос. В дальнем конце одного из столов сидел окончательно опьяневший мужчина. Он спал, положив голову на стол, временами громко всхрапывая. За стойкой стоял толстопузый хозяин с красным лицом. Судя по его потасканной и опухшей физиономии, он сам, в первую очередь, пользовался всеми теми удовольствиями, которые предоставлял посетителям. Вином и женщинами.

— Дорогие господа, рад вашему появлению в моём заведении! Чего желаете?

Если здешний ассортимент удовольствий соответствует здешнему интерьеру, то я уж как-нибудь… обойдусь без предоставляемых услуг.

А вот Джеффри, в отличие от меня, похоже, чувствовал себя здесь как дома. Облокотившись о стойку, он начал перечислять:

— Хорошего вина кувшин. А ещё… Нет. Обедать мы будем в другом, более приличном месте, чем твой клоповник. Пару женщин. С приятными лицами и в теле!

— Всё будет исполнено, уважаемые господа! Прошу вас, пройдите за тот стол. Сейчас всё будет!

Не успели мы сесть на лавки, как к нам подошли две женщины, неся вино и кружки. Поставив всё на стол, они уселись рядом с нами. Мне досталась женщина с волосами цвета соломы и ярко нарумяненными, как у матрёшки, щеками. Из-под её развязанной рубашки была видна полная грудь.

— Здравствуй, красавчик. Меня зовут Ливия. — Она налила в кружку вино, сделала из неё несколько глотков и протянула мне. — Ты мне нравишься. Ты, наверно…

Она болтала разную ерунду, а её рука как бы невзначай скользнула в мои штаны.

— Ого, а там у тебя неплохая улитка, она так и просится вылезти из раковины, — проворковала она. — Я уже чувствую, как у неё поднимаются рожки. Может, пойдём?

Честно говоря, у меня не было большого желания, но я позволил увести себя — скорее всего, это была попытка слиться с местной жизнью, попробовать стать таким, как все.

Мы вошли в дверь в конце зала и очутились в большом сводчатом помещении. Глиняный пол был застелен соломой, на которой валялись тюфячки, набитые той же соломой. Эти подобия постелей были разделены одеялами, натянутыми на верёвки. При слабом свете свечей мне показалось, что на полу копошатся не люди, а какие-то тени, разражаясь то криками и хохотом, то любовными наигранными стонами. Но это было не так противно, как приторно, а вот ужасный запах бил в нос с такой силой, что меня начало подташнивать. Сдержав позыв, я резко развернулся и вышел. Дойдя до стола, где сидел Джеффри со своей женщиной, схватил кувшин, налил себе вина и быстро выпил. Комок, стоявший в горле, исчез. Телохранитель удивился, увидев меня.

— Господин… — начал он, но я его перебил:

— Всё нормально, Джеффри. Просто я хочу напиться. В гордом одиночестве.

Выудив из кошелька серебряную монету, положил её на стол перед ним.

— А ты давай, веселись за нас обоих! — с этими словами я направился к выходу.

Громилу по кличке Рваное Ухо, одного из двух находившихся тогда в ночной засаде, а сейчас поставленного наблюдать за восточными городскими воротами, как будто шилом кольнуло в одно место, когда он вдруг узнал в одном из трёх всадников «пьяницу» из переулка. Когда троица проехала мимо него, головорез подбежал к группе наёмников, сидевших на лошадях.

— Меченый, это тот самый! Точно!

— Чего орёшь, Рваный, как нищий на рынке? — презрительно процедил главарь бандитов. — Вижу. Мы поехали, а Лорду скажи, пусть готовит денежки. Парни, за мной!

Громила, злобно скалясь, смотрел наёмникам вслед, пока те не исчезли из виду, потом вздохнул, сглотнул тягучую слюну и поспешил к хозяину. Ему очень хотелось зайти в таверну и промочить горло парой кружек доброго эля, но он гнал от себя эту мысль. Даже при своей тупости он понимал, что, если своим промедлением рассердит хозяина, эль может стать последним удовольствием в его жизни. Нынешний хозяин Рваного Уха, по кличке Лорд, очень не любил, когда его люди допускали ошибки, и наказывал за них ножом по горлу. Этой ночью после доклада Лорду бандит не столько понял, сколько звериным чутьём ощутил, что их с напарником жизни какое-то время висели на тонком-претонком волоске. И всё из-за того, что они не проследили за тем «гулякой» из переулка. С другой стороны — им никто не приказывал следить за кем-либо, а только сопроводить доверенного слугу хозяина до места, но в сам переулок не входить. Если потребуется их помощь, доверенное лицо хозяина подаст сигнал, а не потребуется — они должны были сопроводить его обратно. Они сделали в точности, как им сказали. Только когда они услышали слова загулявшего горожанина, до них дошло, что в переулке что-то неладно. Увидев трупы, они сделали самый простой для себя вывод: противники убили друг друга. О чём и доложили Лорду. Именно тогда они испытали на себе его ярость, но хуже всего оказалось то, что тот взбесился не из-за смерти своего наёмника, а из-за бумаги, о которой они даже понятия не имели.

— Если они убили друг друга, то где тубус?! Где он?! Где запечатанный деревянный ящичек?! Он должен был быть там! Крысы кладбищенские! Висельники!

В эту ночь их жизни спасли только уверения, что они хорошо запомнили того «пьяницу» и при встрече смогут его опознать.

В то время когда Рваное Ухо шёл с докладом к хозяину, сам Лорд сидел в таверне «Голова быка» со стаканом вина и ждал вестей от своих людей. Он не был лордом в полном смысле этого слова, хотя и являлся представителем известного дворянского рода во Франции, правда, сильно обедневшего и потерявшего своё прежнее влияние. Но он не мог ни назвать своего настоящего имени, ни заявить о своём дворянстве после того, как в пятнадцать лет, в ссоре, заколол ровесника, своего двоюродного брата. Если он о чём-то и сожалел, то только о том, что сделал это при свидетелях.

Будучи с детства болезненным ребёнком и постоянно проигрывая схватки ровесникам, он так и не стал хорошим воином. Даже сейчас, на исходе четвёртого десятка, с его богатым жизненным опытом в убийстве ближнего, он не рискнул бы встать с мечом в руке против серьёзного противника, зато во владении кинжалом и арбалетом ему было мало равных. Удар ножом в спину и яд в бокале стали излюбленными методами его работы, которая заключалась в шпионаже и убийствах. В нём не было ни чести, ни совести, зато всё это в избытке заменяло ему циничное отношение как к чужой жизни, так и к чувствам. Он с большим удовольствием играл человеческими чувствами. Хорошее знание психологии, хотя он и понятия не имел о таком слове, давало ему власть над людьми, которой он упивался, считая себя вершителем судеб. Это было бы его единственной слабостью, если бы не случавшиеся время от времени приступы неожиданного неуправляемого гнева. Именно во время одного из таких приступов он лишил жизни своего двоюродного брата. Они случались очень редко и были особенно страшны своей непредсказуемостью для человека его «профессии».

Во время скитаний он перепробовал многое. Довелось ему быть учеником аптекаря в Париже, где он приобрёл начальные знания о сонных зельях и ядах, и подручным палача, и даже главарём небольшой банды, но Лорд понял, чего он хочет, только после двух лет службы камердинером у одного французского епископа. Именно на этом поприще он отточил умение влезать людям в душу, выпытывая их тайны, а затем манипулировать ими. К тридцати пяти годам за ним тянулся кровавый список убитых, а также обесчещенных и преданных им людей. Его искали не только ближайшие родственники убитых, но и несколько десятков дворян, желавших увидеть кровь клятвопреступника и предателя на своём клинке. Спустя время он получил известность как хладнокровный шпион и умелый убийца, который за деньги готов достать хоть дьявола из ада. Росло мастерство, росли и доходы — теперь у него было столько денег, что он мог прожить безбедно не одну, а целых две жизни. Изредка ему приходили в голову подобные мысли, но недолго там задерживались, так как Лорд прекрасно сознавал, что такая жизнь для него равносильна самоубийству. Однако постоянно метаться, меняя места жительства, уходя от наёмных убийц, пущенных по его следам, становилось всё сложнее и утомительнее. Раны и годы всё чаще напоминали ему, что со временем придётся остепениться. Неизвестно, как бы сложилась его жизнь дальше, если бы на него не вышла группа людей с такой заманчивой наградой за работу, от которой наёмный убийца не смог отказаться. Ему предложили герцогскую корону, что означало власть над людьми. А ведь именно она была и оставалась по сей день его главной страстью, смыслом его жизни.

«Править людьми! Вот мой удел! Даже если обещанный мне герцогский трон будет не из красного дерева, а из кучи трупов! Пусть воняют, зато мягко сидеть! Я буду повелевать этими пустоголовыми марионетками, дёргая за ниточки, которые они называют чувствами! Хм… Что-то я сегодня излишне возбуждён. Не стоит слишком сильно горячить своё воображение, это сгущает кровь, что может вредно отразиться на желудке и мужской способности. А ведь восхитительная еда и роскошные женщины прекрасная приправа к власти, они придают ей ещё более изысканный вкус! Поэтому мне лучше сосредоточиться на деле. Я с таким трудом нашёл виконта… Навёл барона на него… Ад и дьяволы! Как так получилось?! Как эти тупоголовые ублюдки могли упустить человека?! Впрочем, я сам виноват. Выбрал отборных глупцов, у которых столько ума, сколько в их дубинках. Проклятие! Ладно, попробуем понять: кто он? Из Хранителей? Или посторонний человек? Но куда тогда делись деньги и бумага?! Эти висельники заявляют, что вбежали в переулок сразу же, как оттуда вышел пьяный горожанин. Ни денег, ни тубуса они так и не нашли, хотя обшарили всё вокруг. Даже если принять, что тубус они пропустили, не обратили на него внимания, то как быть с деньгами? Их забрал пьяный? Значит, он же прихватил тубус. Тогда… тогда он не просто горожанин, а человек Хранителей. Но как он мог там оказаться?! Как?! Мне нужен этот человек, виновен он в этом или нет! Нужен! Иначе я так и не найду концов этой запутанной истории! Если ещё и Меченый допустит ошибку… Только попробуйте, паршивые псы, упустить ещё раз — дьявол в аду рога себе обломает от зависти, когда увидит, что я с вами сделаю!»

Я стоял на каменном крыльце и думал, что, помимо бешеного нрава, мне, похоже, передалась рыцарская честность Томаса Фовершэма, полученная им в наследство от его отца. По-другому никак нельзя было объяснить, зачем я ввязался в это дело. И вот стой теперь здесь и жди новых неприятностей.

Кто эти шесть вооружённых до зубов воинов, приближающихся к дому? Враги или нет?

Ответ на мой вопрос был дан могучим рёвом, который исторг из себя скакавший во главе отряда всадник:

— Где леди Эдит?! Если невинной девице было причинено хоть малейшее насилие, я спалю это змеиное гнездо! Живо отвечайте, если хотите жить!

С облегчением выдохнув, я крикнул в ответ:

— Не волнуйтесь, сэр! С ней всё хорошо! — Затем повернулся к телохранителю: — Джеффри, живо приведи сюда леди Эдит!

Всадники остановились, но руки с рукоятей мечей так и не убрали, да и глаза их по-прежнему смотрели жёстко и настороженно. Судя по усам и бородам с проседью, по их кольчугам, тронутым ржавчиной, потускневшим изображениям на щитах и потёртым ножнам мечей, это были солдаты-ветераны, служившие в дружине… папы леди Эдит.

В общем, я угадал всё правильно, за исключением одного…

Не успела на крыльцо выбежать леди Эдит, как тот же воин, широкоплечий и грузный, взревел по-медвежьи:

— Дорогая дочь, ведь ты не разобьёшь сердце своего отца, не дашь ему лечь в могилу обесчещенным! Я жду правды, моя Эдит!

— Дорогой отец, моей чести не был нанесён урон! И всё благодаря этому славному рыцарю! — тут последовал плавный жест в мою сторону.

После этих слов я понял, что на помощь к дочери прискакал сам сэр Джон Милдред из Шэлфорда во главе своей дружины, несмотря на свой возраст и покалеченную руку. Его старая кольчуга была не раз пробита в боях — я это понял по заплатам из новых колец, а видавший виды щит был испещрён вмятинами и зарубками, как лицо самого рыцаря шрамами, зато его глаза смотрели молодо и дерзко. Смерив меня оценивающим взглядом, сэр Джон с помощью одного из своих воинов слез с лошади и крепко обнял дочь, подбежавшую к нему. После минуты нежных объятий рыцарь отстранил леди Эдит на расстояние вытянутой руки, придал себе свирепый вид и пророкотал:

— Я с тобой ещё дома поговорю, девчонка!

Та виновато склонила голову, но по всему было видно, что сцена покаяния показная, так как на лице девушки не было даже тени страха, зато у её отца глаза аж заблестели от удовольствия при проявлении дочкиной покорности. На фоне хрупкости фигуры его дочери сэр Джон напоминал мне матёрого медведя, вставшего на задние лапы.

Когда спектакль под названием «Возвращение блудной девицы» подошёл к концу, сэр Джон обратился ко мне:

— Сэр! Я хотел бы узнать имя человека, спасшего честь моей дочери!

Тут я подумал, что этот сэр Джон и мой «отец» принадлежат к одному поколению и, скорее всего, имеют одни и те же взгляды на жизнь, на честь и тому подобное. Значит, можно предсказать, какое отношение у него будет к сыну рыцаря, а вот как он отнесётся к наёмнику… Поэтому я не стал скрывать своё имя.

— Томас Фовершэм, сын барона Джона Фовершэма! — сказал я, спустившись с крыльца.

— Ха, парень! Я всегда знал, что яблоко от яблони недалеко падает! Томас, я ведь хорошо знаю твоего батюшку! Отличный боец! Мы с ним дважды воевали во Франции! Помню, был такой случай…

— Отец!

— Ох! Да-да, Эдит! Твой отец неуклюж и плохо воспитан, но зато знает, что такое честь! Сейчас это дьявольское отродье, посмевшее поднять руку на мою дочь, отведает остроту моего клинка!

Рыцарь выхватил меч и решительно зашагал к крыльцу. А когда я увидел, что за своим предводителем затопала тяжёлыми сапогами дружина с оружием в руках, то понял, что сейчас произойдёт.

Сначала он отомстит за честь своей дочери, убив барона, а потом отдаст приказ разграбить и поджечь поместье.

Подтверждение своих мыслей я нашёл в больших испуганных глазах леди Эдит.

— Сэр Томас, пожалуйста! Прошу вас, не дайте моему отцу…

Тут её глаза подёрнулись влагой, губки дрогнули — секунда, и девочка заплачет. Я не выдержал её умоляющего взгляда и, придерживая у бедра меч, побежал догонять сэра Джона. Честно говоря, я не представлял, что можно сделать в подобной ситуации, да и вставать между этими вояками и бароном у меня не было ни малейшего желания.

Ворвался я в обеденный зал в тот самый момент, когда над бледным и съёжившимся на стуле хозяином поместья навис отец леди Эдит со своим огромным мечом. Не знаю, собирался грозный рыцарь рубить барона или решил попугать его немного, но на его пути встал маленький сельский священник, закрывший своим телом сэра Юстаса. Рёв негодующего от столь досадной помехи сэра Джона был такой силы, что даже пламя в камине заколебалось. Если двое воинов в это время стояли по бокам сэра Джона и бросали воинственные взгляды вокруг в поисках врага, то трое других принялись за грабёж. Пока двое солдат складывали в мешок серебряную посуду из буфета, третий сгрёб с камина подсвечники и теперь подбирался к серебряному кувшину и кубкам на столе.

Ну и люди! Хозяин ещё жив, а его дом уже грабят!

Пока я малость обалдевал, глядя на происходящее, в зал влетела леди Эдит и завопила прямо с порога:

— Отец! Отвези меня домой! Я не желаю находиться здесь!

Сэр Джон развернулся к ней, но меч не опустил:

— Девочка моя, я сейчас быстро убью подлого негодяя, покусившегося на твою честь, и мы сразу же уедем!

Эта сцена выглядела бы смешно, если бы не имела реального шанса закончиться пролитой кровью. Я в растерянности наблюдал за всем этим, и тут священник закричал мне:

— Сэр! Вы уже совершили один подвиг и спасли честь леди! Так совершите второй! Не дайте совершиться убийству!

«Вот подставил так подставил, святой отец», — подумал я, когда все воины сэра Джона воззрились на меня в ожидании моих действий. При этом вид у них был далеко не дружелюбный.

Я попытался сообразить, что можно сказать в сложившейся ситуации, но в голову абсолютно ничего не приходило, и я, окончательно уподобившись рыцарю этого времени, бросил руку на рукоять меча. Ни дать ни взять храбрый рыцарь в действии! Естественно, вслед за моим движением меч Джеффри с лёгким свистом покинул свои ножны. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы не наша пленница Красотка Сью. Вскочив со стула, она подбежала к сэру Джону и упала перед ним на колени. Подобное действие заставило всех присутствующих замереть.

— Благородный сэр! Помогите бедной девушке!

Сэр Джон открыл рот, потом закрыл и почему-то посмотрел на меня.

Что ты на меня вылупился?! Хм! А впрочем… почему бы мне не воспользоваться ситуацией?

— Эта девушка находится под моей защитой, сэр!

Сэр Джон уже настолько отошёл от удивления, что задал вполне логичный вопрос:

— Тогда почему, сэр Томас, она обращается ко мне, а не к вам?!

— Потому что моя судьба в ваших могучих руках, сэр Джон! — снова возопила девушка.

Старый рыцарь опять впал в ступор, а Красотка Сью продолжила ковать железо, пока оно горячо:

— Сэр! Я, конечно, девушка простая, даже глупая, раз поддалась на обещания сэра Юстаса! Но как я могла не поверить красивому мужчине, рыцарю и дворянину, который дал честное слово, что женится на мне?!

Если даже я оторопел от наглого вранья, то что тогда говорить о сэре Джоне. Его квадратные глаза и отпавшая до пола челюсть сказали всё сами за себя. Не лучше выглядел и хозяин поместья, а может, даже и хуже. Наконец, барон сумел справиться с собой, и тишину прорезал его хриплый от волнения голос:

— Я не… знаю её! Никогда не видел!! Богом…

Тут Красотка Сью вновь закричала:

— А я так верила ему! Так любила! Я подарила ему свою любовь! А-а-а!!!

— Э-э… Милая девушка… гм… успокойтесь, — сэр Джон был явно растерян. — Он, говорите, обещал на вас жениться?

— Да-а-а… — плаксиво протянула Красотка Сью и зарыдала.

Честно говоря, я уже не питал к ней особой злости. Осадок остался, но не более того, к тому же она была редкостной красавицей, а красота женщин иной раз вышибает мозги у мужчин почище пули.

— Собственно говоря, мы поэтому и оказались здесь, — теперь пришла моя очередь врать, при этом я старательно избегал взгляда священника. — Любовь. Что тут скажешь? Именно так. Из-за этой милой девушки… и её безграничной любви.

— Сэр! — раздался голос священника. — Но как же так?!

К моему счастью, продолжить разоблачение священнику не дал взревевший сэр Юстас:

— Вы хотите меня запугать подобным образом?! Вы сборище тупиц! Да я скорее умру, чем возьму её в жёны, клянусь Господом Богом! Я её знать не знаю! Вот вам мой ответ!!!

Следом за ним взревел ничего уже не понимающий и поэтому очень злой сэр Джон:

— Ты женишься на ней или умрёшь!!!

Решив, что кашу маслом не испортишь, я тут же добавил:

— Сэр Юстас, ты подлый негодяй, соблазнивший невинную девушку! Ты пойдёшь с ней под венец или сойдёшь в могилу!

Мне даже самому понравилось, как я сказал. Прямо в духе Средневековья! После моих слов, подтвердивших моё единодушие с сэром Джоном, мир был восстановлен. Мечи вернулись в ножны. Затем дружинники сэра Джона вместе с Джеффри были выдворены из зала, а их хозяева сели вершить судьбу сэра Юстаса. Правда, до того, как мы сели за стол, Красотка Сью попросилась поговорить со мной наедине. Мы вышли в соседнюю комнату, и она упала передо мной на колени.

— Сэр! Я недостойна просить у вас хоть что-нибудь! Но то, что было, это было от безысходности! А сейчас у меня появился шанс выйти в люди! Пусть это подло, но и этот человек, за которого я хочу выйти замуж, ничем не лучше меня! Мы будем достойной парой, не так ли?!

— Хм! Э-э… Ну, ты и даёшь! А ты точно уверена, что тебе такой муж нужен?

— Стать дворянкой и заодно заполучить красивого, здорового парня, да ещё ловко исполняющего мужское дело… Это же мечта любой девушки! А насчёт его нрава… так вы, сэр, вроде меня немного знаете. Он у меня не забалуется. И поверьте, я вам ещё пригожусь. Не знаю, как это объяснить… Просто чувствую!

— Хм… Ладно, согласен! Как говорится в одной… скажем так, пьеске: «Обычных преступников надо сажать в тюрьму, а самых закоренелых женить, чтобы дольше мучились». Пошли!

После несколько шумного и сумбурного обсуждения предстоящей свадьбы все успокоились и просто мирно пили вино. Даже сэр Юстас, похоже, примирился со своей судьбой. Прекратил изрыгать угрозы и проклятия и просто сидел молча, уставившись в пространство. Как вдруг в леди Эдит вспыхнула женская ревность, подогретая выпитым вином. По-другому никак нельзя было объяснить её неожиданную вспышку.

— Сэр Юстас, вы не держите слово! А я-то думала… — тут она резко оборвала фразу и оказалась в перекрестье любопытных взглядов. Залившись румянцем, она после короткой паузы закончила своё выступление: — Отец! Мы должны немедленно покинуть этот дом!

Леди Эдит закрыла лицо руками и заплакала. Сэр Джон, уже изрядно выпивший, вскочил на ноги и взревел, глядя на сэра Юстаса:

— Подлый негодяй! Ты заставил плакать мою ненаглядную дочь! Я прикончу тебя прямо сейчас!

Отшвырнув стул, он уже почти выхватил меч, но тут закричал я:

— Сэр Джон! Вы же не хотите разбить сердце бедной девушке!

Тот замешкался, чем воспользовался священник, ухвативший старого рыцаря за рукав с криком:

— Да не попустит Господь убийства в этом доме!

При виде этой сцены сэр Юстас окончательно сник. Лицо его побелело, на лбу мелкими каплями выступил пот, а в глазах плавал страх.

Старый рыцарь задумался на мгновение, потом опустил руку и громко изрёк:

— Пусть будет так! Но если сэр Юстас дорожит своей жизнью, пусть прямо сейчас поклянётся своей дворянской честью, что женится на этой девушке!

Я тут же подыграл ветерану и с криком: «Клянись или умри!» — выхватил меч из ножен.

Хозяин поместья сначала посмотрел затравленным взглядом на возвышавшегося над ним сэра Джона, затем на меня с мечом в руке и сказал негромким, севшим от волнения голосом:

— Клянусь честью! Я женюсь на этой девушке.

— Я сам прослежу за этим, — проворчал уже почти добродушно сэр Джон и опрокинул в себя очередной кубок вина.

Тут за окном раздалась лихая песня дружинников сэра Джона, что заставило того громко расхохотаться, а затем пояснить своё веселье:

— Ха-ха! Похоже, мои орлы добрались до ваших винных погребов, сэр Юстас! Ха-ха-ха!

На второй день пути лесная дорога вывела нас на забитый людьми торговый тракт.

И куда это они такой толпой, и все в одну сторону? Переселение народов?

Но спрашивать мне не пришлось.

— Похоже, в близлежащем городе завтра состоится ярмарка, — сказал Джеффри.

Большей частью по дороге шли крестьяне и ремесленники с товаром. Среди них ехали всадники, телеги и возы. Две вереницы возов сопровождали охранники в кожаных куртках, для жёсткости вываренных в кипятке, с дубинами и копьями. Только у пары охранников на поясе висели мечи. Насколько я мог уже судить, это были вояки из ополчения какого-то города, представлявшие самую непрофессиональную и дешёвую охрану, услугами которой пользовались на коротких и относительно безопасных торговых путях. Несколько таких охранников, сбившись в группу на обочине, с воинственным видом стали ожидать нашего приближения, но когда поняли, что не произвели должного впечатления на трёх хорошо вооружённых воинов, сразу потеряли свой боевой вид и вернулись к телегам, сопровождаемые презрительно-насмешливым взглядом Джеффри. Я уже стал замечать за собой, что мои оценки людей и их поведения стали приближаться к рассуждениям дворянина, сына своего времени. Вот и теперь, видя их торопливое отступление, я мысленно обозвал их ничтожными трусами, как, наверно, сделал бы Томас Фовершэм, будучи в здравом уме. Моё подражание поведению сына барона находило место не только в мыслях, но и в действиях: выезжая на тракт, я не торопил коня, но больше и не осторожничал, направляя животное вперёд, тем самым заставляя людей подаваться в стороны. Слышалось ворчание, на нас бросали злые взгляды, но при этом люди живо расступались, давая нам путь.

Поразмыслив перед отъездом, я решил оставить рыцарское копьё и флажок-герб на хранение в монастыре, а щит зачехлил, чтобы не привлекать ненужное внимание к своей особе.

Джеффри задал вопрос какому-то крестьянину, и оказалось, что все действительно идут на ярмарку в город Мидлтон.

Оттеснив лошадьми в сторону группу паломников с серыми от пыли лицами и котомками через плечо, мы тем самым заставили податься к обочине несколько чумазых ремесленников, которым это весьма не понравилось, и вслед нам полетело сочное ругательство. Джеффри резко обернулся к ним, и его рука как бы невзначай упала на эфес меча. В следующую секунду вокруг нас наступила тишина. Мой телохранитель, не сводивший взгляда с замедливших шаг ремесленников, вдруг громко хлопнул несколько раз ладонью по эфесу. Дескать, не желаете, господа ремесленники, попробовать на себе добрый меч? Те же в ответ на подобное предложение почти разом опустили глаза в землю и ещё больше замедлили шаг. Джеффри выпрямился в седле, чуть повернулся ко мне и весело подмигнул. Типа, знай наших! Усмехнувшись в ответ, я посмотрел в другую сторону — Хью жадным взглядом ощупывал полногрудую крестьянку, шедшую неподалёку от нас с соломенным коробом за плечами. Не найдя для себя в её пышных телесах ничего привлекательного, я принялся дальше изучать идущий и едущий по дороге народ.

Легко обогнали мужчину, впрягшегося вместе с сыном или учеником в тележку, полную горшков, тарелок и плошек, затем шедшего вразвалку кузнеца с широкими плечами и грязным лицом, на плече у которого лежала длинная палка. С неё свисали на верёвках ножи и лезвия кос. Ещё с десяток ножей висели на поясе. Впереди него шла, вероятно, целая семья: муж, жена и взрослая дочь. Они несли на спинах объёмистые свёртки, явно с чем-то мягким. Некоторое время я, обернувшись, рассматривал фигурку и личико довольно миловидной девушки, пока не услышал громкую песню, грянувшую впереди нас. Это была довольно фривольная песенка о женщине, которая «как только муж за порог, тут же милого зовёт». С высоты седла легко отыскал в толпе певцов. Это была ватага молодых людей. Так как каждый припев заканчивался словами: «Вот она! Вот она, законная жена!» — эти шутники, произнося их, тыкали пальцами в ближайшую женщину, вызывая в толпе смех и солёные шутки. Всё их имущество заключалось в тощих котомках за плечами да двух музыкальных инструментах, один из которых напоминал банджо. По рукам этой весёлой компании ходили два объёмистых кувшина, к которым весельчаки не забывали прикладываться. Я не раз слышал о них, но видеть пришлось впервые. Странствующие студенты, или ваганты, болтались по всей Европе, кочуя от одного университета к другому в поисках знаний, но, как утверждал мой телохранитель, не раз сталкивавшийся с ними, они в большинстве своём были знатоками не в науках, а в бабах и выпивке. Когда мы проезжали мимо, хор молодых задорных голосов затянул новую песню:

Несколько минут я слушал их задорные голоса, и мне вдруг вспомнились мои приятели-студенты. Нередко подобные песни средневековых школяров звучали в их исполнении, когда мы всей компанией сидели у костра…

И тут я подумал: только мне одному так «повезло» или подобная участь постигла и других? И бредёт сейчас по дороге в других временах Алексей, и скачет на коне Михаил…

Неожиданно во мне поднялась волна глухой злости на учёных, на эксперимент, на себя-дурака, давшего согласие на него и теперь оказавшегося в полной заднице. Основу подобной вспышки легко можно было понять — я никак не мог оторвать себя от двадцать первого века и всё ещё в глубине лелеял надежду на возвращение в своё время.

От тоскливых мыслей меня оторвал Джеффри.

— Ох, и безобразники эти школяры! — воскликнул он. — Им только песни орать да девок тискать!

Я прислушался к молодым голосам, выводившим у меня за спиной новую песню:

Задорная песня настроения мне не прибавила, но горечь улеглась.

Навстречу нам ехал коренастый мужчина на гнедой лошади. В его правой руке я увидел чётки. С бока свисал длинный меч, звякавший о железное стремя. По чёрной одежде и белому восьмиконечному кресту на рукаве я узнал в нём одного из рыцарей-госпитальеров. Проезжая мимо людей, склоняющих перед ним голову, рыцарь ордена поднимал два пальца вверх и важно говорил: «Благословляю!»

Через час мы свернули с тракта, чтобы дать отдохнуть себе и лошадям. Углубились в лес, тут я увидел за деревьями поляну, на которой возвышался разноцветный шатёр. То, что творилось возле него, настолько меня заинтересовало, что я направил коня туда.

— Зачем, господин?! — попытался остановить меня Джеффри. — Это же циркачи! Они же все еретики! Отец Бенедикт не раз говорил, что через них враг рода человеческого смущает души истинных христиан!

— Джеффри, это просто люди! Такие же, как ты и я.

Мой оруженосец что-то пробурчал, но спорить не решился. Он являл собой преданного слугу и отличного бойца, да и смекалкой с хитростью не был обделён, но его слепая вера и суеверия, которыми он был напичкан доверху, частенько раздражали меня. Хотя я понимал, что он, человек своего времени, мог видеть окружающий мир только через мелкое сито народных суеверий и проповедей священников. Люди в эти времена ходили по земле в трепете и боязни, так как над их головами находились Небеса, а под ногами прятался ад. Отсюда все проявления природы или человеческой жизни могли быть даны только в двух вариантах: рука Божья или искушение дьявола.

На поляне ходили колесом, стояли на руках, жонглировали деревянными шарами. Жалкая одежда циркачей говорила о крайней бедности, так же как и их шатёр, чьи яркие краски давным-давно выцвели и поблекли, а заплат на нём было не меньше, чем на одежде артистов. Рядом с шатром стояла повозка с мешками. Из одного торчал угол струнного музыкального инструмента, из другого свисал широкий пояс, украшенный блестящими металлическими бляхами, а на третьем лежала какая-то ярко-красная одежда. На краю поляны горел костёр, над ним висел закопчённый котёл. Рядом стояла средних лет женщина и деловито помешивала в котле палкой. Поблизости паслась лошадь. Полностью отдавшись тренировке, артисты не сразу среагировали на наше появление, поэтому мне удалось немного понаблюдать за акробатами, совершавшими головокружительные прыжки, и полюбоваться отточенными движениями жонглёра, посылавшего в небо ярко раскрашенные шары. Перевёл взгляд на циркача, раскручивавшего верёвку с грузом на конце… Мать моя! Да это же… Вот ещё один! И ещё! Я удивлённо переводил взгляд с одного узкоглазого лица на другое и никак не мог поверить в увиденное. Китайцы в средневековой Англии! Как они сюда попали? Я понял бы, если бы встретил их… в Константинополе или в Индии, но в Англии… Как их занесло за тысячи километров от своего Китая?

Я повернулся к Джеффри:

— Это же китайцы! Вон те, ты видишь?

Тот не понял причину моего восторженного удивления и невозмутимо ответил:

— Вижу, господин. Не знаю, как они называются, потому что никогда раньше не встречал желтолицых людей, зато видел оливковую кожу мавров и чёрную — эфиопов.

Мой интерес не прошёл незамеченным ни для китайцев, ни для других артистов. Основная их часть тут же подалась в сторону, сбившись в группку у шатра.

«Ишь, как чётко разделились! Мол, они сами по себе, и китайцы сами по себе. Похоже, у этих жонглёров с акробатами уже были проблемы из-за китайцев», — отметил я.

Жонглёр шарами, отделившись от собратьев, юркнул в шатёр. Затем полог откинулся, и на свет вышел самый настоящий гигант с отлично развитой мускулатурой. Одет он был в штаны, похожие на шаровары, и в ярко-зелёную жилетку, выставляя напоказ широкие плечи, выпуклую грудь и чугунные шары бицепсов. Сломанный не раз нос и решительные глаза человека, привыкшего к опасности, говорили о его неукротимом нраве, а прямая, словно рубленая, линия рта придавала его лицу выражение крайней жёсткости. В его движениях и лице не ощущалось той настороженности, которая была у других циркачей, зато чувствовался скрытый вызов. Обежав глазами всех и оценив ситуацию, он пересёк поляну, чуть склонил голову, изобразив поклон, и обратился ко мне:

— Добрый сэр, мы странствующие циркачи. До этого мы выступали с большим успехом в Сент-Олбансе, теперь отправляемся в Мидлтон, где завтра открывается ярмарка. Многие герцоги, маршалы и рыцари единодушно уверяли, что никогда не видали столь красивого зрелища, как наши выступления! — он замолчал в ожидании моей реакции.

Чего этот громила от меня хочет? А главное: чего они все переполошились?! Джеффри, глядя на моё недовольное лицо, положил руку на рукоять меча, как бы недвусмысленно говоря: будет приказ — буду убивать! Хью, даже не пытаясь понять, тут же повторил жест телохранителя, положив руку на топор. При виде решительных действий моих людей кое-кто из артистов начал бросать взгляды по сторонам, намечая себе путь отступления.

— Э-э… как тебя там?..

— Питер Силач!

— Слушай, Питер, а что вы так всполошились?!

— Да все эти китаи, господин, — он небрежно махнул рукой в сторону маленькой группы китайцев. — Многие, увидев их, сразу спрашивают: не являются ли они слугами противника Господа нашего, посланными смущать умы честных христиан? А сколько раз святые отцы были готовы проклясть нас из-за них! Вы не подумайте ничего худого — мы добрые христиане! Ходим в церковь и чтим Господа Бога! А эти… они прибились к нам четыре месяца назад. Поверьте мне, если бы я узрел, что они совершают хоть один богомерзкий обряд, сам бы им головы пооткручивал, как цыплятам!

— Понятно, — сказал я и повернулся к Джеффри: — Отъедем вон к тем деревьям, в тень. Там и устроимся.

— Слушаюсь, мой господин.

Не успел я завернуть коня, как за спиной раздался голос Питера Силача:

— Господин, а с нами как?

— О чём ты?

— Наше искусство требует большой точности и мастерства, мы не можем и дня пропустить, не упражняясь в нём. Отыскиваем какое-нибудь тихое местечко и делаем привал. Если ваша милость не будет против, мы продолжим наши упражнения.

— Продолжайте!

— Благодарю, господин.

По команде Питера Силача циркачи снова рассыпались по поляне. Зазвучала музыка, и разноцветные шары полетели в синее небо. Китайцы, до этого хмуро стоявшие, тоже вернулись к своим цирковым номерам.

Я, усевшись на подстеленный Хью плащ, наблюдал за артистами, а лучник пластал ножом кусок запечённой свинины и ломал хлеб, в то время как телохранитель нёс охрану своего господина.

— Господин, извольте кушать, — сказал Хью.

Я жевал и думал, что китайцы никак не вписываются в мировоззрение местного населения, а потому обречены оставаться изгоями. Но нетрудно было понять, почему Питер до сих пор не избавился от людей, которые приносили ему немало неприятностей. Ведь их внешний вид и необычные номера привлекали толпы зрителей, а значит, и деньги. Взять хотя бы номер китайца с верёвкой, на конце которой было закреплено нечто похожее на очень короткий дротик. В мускулистых руках верёвка то извивалась, как змея, скользя над землёй, то взлетала подобно птице в небо. Двое других китайцев репетировали свой номер на пару. Один играл на какой-то дудке, другой двигался под музыку. Но как двигался! Это было нечто похожее на ушу. Точно! Оно! Моё увлечение восточными единоборствами пусть и было недолгим, но я успел прочитать пару популярных книг и посмотреть несколько документальных фильмов на эту тему. Только поэтому смог понять, что этот каскад акробатических трюков представляет собой базовый комплекс… Как же он называется, этот комплекс? А! Вспомнил. Таолу! Накрутили сюда акробатики и сделали музыкальное сопровождение. А что, впечатляет! Наблюдая за ними, я вскоре заметил, что не только они привлекли моё внимание, но и моя персона их также заинтересовала. Нет-нет да скосит на меня взгляд то один, то другой китаец. Впрочем, на нас время от времени бросали взгляды и все остальные артисты. Проверить на всякий случай, довольны ли эти трое, похожие на наёмников, и не тянутся ли их руки к мечам.

Я во все глаза смотрел на китайца, раскручивающего свою верёвку во всех направлениях. Дротик на конце верёвки метался из стороны в сторону, переходил из одной плоскости в другую, выписывал просто невозможные восьмёрки и петли. Казалось, вот-вот, и он обовьётся или вокруг руки, или заденет землю — но нет! Он продолжал летать около человека как живое, но вполне приручённое существо. Наконец, китаец позволил верёвке намотаться на руку, остановив её стремительное движение. Я подумал, что он завершил свою тренировку, но оказалось, что это не конец. Китаец неторопливо направился к деревьям, по пути сорвав цветок. Закрепил в коре сорванный им цветок на уровне головы человека и пошёл обратно. Отойдя метров на пятнадцать, раскрутил дротик с такой силой, что тот, превратившись в размытое пятно, стал издавать низкий гудящий звук, наподобие шмеля. Я напрягся в ожидании, чем же артист закончит свой номер. И дождался. Дротик молниеносно метнулся вперёд и, пронзив цветок, воткнулся в ствол.

— Ну, прямо Шаолинь какой-то! — воскликнул я, не сдержав восторга. — Молодец, китаец!

Артисты начали собираться у костра. Я понял, что больше ничего интересного не будет, и, сказав: «Джеффри, Хью, ешьте», — откинулся на траву и задремал.

Открыв глаза, я увидел, что вся труппа, за исключением китайцев, сидевших отдельно, расположилась в живописных позах вокруг костра с кружками в руках. Время от времени чья-нибудь кружка поднималась в воздух, и тогда женщина, стоявшая за спинами циркачей с большим кувшином в руках, наполняла её. Груда пустых мисок и лежавший на боку опорожнённый котёл довершали картину конца обеда.

Нам пора было ехать дальше.

Только подошёл к коню, как услышал за спиной голоса. Обернулся. Шум был вызван препирательством Питера Силача с китайцами, которым тот преградил дорогу к нам. Джеффри тут же оказался рядом со мной, сомкнув пальцы на рукояти меча. Хью с топором в руке встал слева, чуть позади меня. Неожиданно гигант издал вопль и рухнул на траву, прижимая руки к животу.

«Чёрт! Неужели ножом ткнули?!»

Эта мысль исчезла, когда я увидел, что один из китайцев низко кланяется поверженному гиганту. Потом все трое аккуратно обошли его, направляясь ко мне. Ни у одного из них ничего похожего на холодное оружие не было.

«Видать, один из них здоровяка в нервный узел ткнул! Мастер ушу, блин!»

Китайцы остановились перед нами и низко поклонились. Затем один из них упал на колени, ещё несколько раз поклонился, касаясь лбом травы, и сказал, не поднимая глаз:

— Добрый господин! Могу ли я, ничтожный червь, обратиться к вам?

Первое, что я почувствовал, было удивление. Китаец великолепно говорил по-английски. Второе чувство — любопытство. Мне было до жути интересно, что же китайцам от меня нужно.

— Говори!

— Меня зовут Лю Синь. Я владею пятью языками, умею играть на духовых и струнных инструментах, а также в шашки, шахматы и го. Умею читать, писать и поддерживать разговор на различные темы. Знаю лечебные травы и в случае болезни могу приготовить нужные настои и отвары. Я хотел спросить у доброго господина: откуда вы знаете о нашей стране, Китае?

Длинный список достоинств произвёл на меня впечатление хотя бы потому, что я всегда с уважением относился к людям, знавшим иностранные языки. А тут целых пять!

— Хм! Откуда знаю? — я покосился на своих спутников, думая, как соврать половчее, и вдруг сообразил. — У аббата, в одном монастыре, книга о путешествиях в другие страны была. Хм… Мы с ним её как-то смотрели… Так там было и про Китай. Пекин — столица вашей страны. Э-э… империи. А может… ещё и не столица. Рисовые поля. Монастырь Шаолинь. Ушу… Южный и северный стили… Китайские зонтики. Порох… Ещё бумагу вы придумали… Шёлк. О, вспомнил — Великий шёлковый путь! От вас в Индию. Вроде на вас ещё монголы наехали… э… напали. Или… нет. Точно не помню.

Теперь пришла очередь удивляться китайцу:

— Вы читаете такие умные книги, добрый господин?!

— Э-э… Не то чтобы читаю… В общем… Можно сказать и так.

Опять удивил человека. И кто меня за язык тянул!

— Господин, покинув пределы республики Флоренции, мы не встретили ни одного человека, который хоть что-то слышал о нашей родине.

— Хм! Бывает…

— Милостивый господин, не смею терзать ваш драгоценный слух своей просьбой, но всё же позвольте мне её высказать, — китаец снова уткнулся лицом в землю.

— Хватит кланяться! Говори!

— Возьмите нас к себе на службу, достопочтенный господин.

Рядом прозвучал короткий смешок моего оруженосца, такие же смешки раздались среди артистов. Я уже был достаточно осведомлён о социальной лестнице Средневековья, чтобы понять, чем это вызвано. Дело в том, что бродячие артисты в Средние века стояли лишь на ступеньку выше, чем воры и бандиты. Естественной реакцией дворянина на наглую просьбу циркача было бы отдать приказ высечь забывших своё место «слуг дьявола», но я был новым рыцарем, не вписывавшимся в жёсткие рамки знатного происхождения и не соответствующим понятиям рыцарского кодекса. К тому же мне было интересно, что же они во мне такого нашли, чтобы вот так взять и попроситься в услужение.

— Почему ты считаешь, что вы мне нужны?

— Я могу быть переводчиком, так как из пяти языков, которые я знаю, — три европейских. Английский, французский и итальянский. Ещё я неплохой врач. Могу грамотно составить и написать письмо.

— А остальные что умеют?

— Мои братья могут служить не только в качестве слуг, но и охранников. Они отличные бойцы. Старший мой брат мастер ушу, средний — мастер клинка.

Некоторое время я ещё его спрашивал, и того, что услышал, было вполне достаточно, чтобы взять их в услужение. Их способности могли мне очень пригодиться. А ещё я знал, что медицина у китайцев в те времена была на голову выше, чем у европейцев. Все трое разбирались в травах, умели лечить колотые и резаные раны, переломы и растяжения.

Если всё так, как он говорит, то для меня китайцы станут вроде спрятанного в рукаве кинжала.

— Так вы, значит, братья? И средний брат, говоришь, мастер клинка? Не очень-то он на него похож!

— Господин, поверьте мне, он был офицером в императорской армии.

Мне бы поинтересоваться, почему он был офицером, а теперь стал циркачом, но мои мысли уже неслись вскачь.

«Профессиональный военный! Класс! То, что надо!»

— А почему именно ко мне вы хотите пойти на службу? Разве до меня мало вы встречали благородных?

— Добрый господин, встречали. Но вы первый, кто знает о нашей стране и отнёсся к нам без предубеждения.

— Ты, похоже, меня убедил. Я беру вас!

Любой совершённый поступок, как хороший, так и плохой, имеет последствия. Если в большинстве случаев они проявляются со временем и не всегда сказываются на людях, которые совершили этот поступок, то в моём случае последствия не заставили себя долго ждать. Катализатором столь бурной реакции на мои слова стал Питер Силач. Оскорблённое самолюбие, дикая злоба и слепая уверенность в своей силе затмили его разум, дав волю животным инстинктам. Подобной вспышке могла быть только одна причина: деньги, которые приносили ему китайцы. Только из-за этого он их терпел, как и связанные с ними проблемы. А тут они взяли и заявили, что уходят. Всё это тут же вылилось в его диком рёве:

— Они не уйдут! Я выпущу им кишки!

Он бросился в шатёр и тут же вернулся с длинным широким ножом в руке. Встретив мой взгляд, зло осклабился и вызывающе рубанул клинком воздух. Ещё четверо циркачей метнулись в шатёр, и через несколько мгновений я увидел окованную железом дубинку и три острых длинных ножа. Вооружённые артисты умело выстроились полукругом за спиной вожака, готовые броситься на нас, словно обученные псы, ждущие только команды «фас!». Не знаю почему, но особого страха перед ними я не чувствовал, только возбуждение и злость к противнику, словно перед обычной дракой. Правда, при этом ещё подумал:

«Вы, господа артисты, не так просты, как кажетесь. Не удивлюсь, если узнаю, что временами вы подрабатываете на дорогах убийствами и грабежами!»

Джеффри и Хью, не сговариваясь, сделали шаг вперёд, заслонив меня. Напряжение росло с каждой секундой. Все ждали только моих слов. И я их сказал:

— Пусть твои братья, Лю, продемонстрируют своё мастерство. Надо же мне знать, кому я собираюсь доверить свою жизнь!

Этого никто из циркачей не ожидал, а в особенности Питер Силач, считавший, что опасность может исходить только от нас. Один из китайцев выхватил из-за пазухи дротик и метнул его. Раздался свист рассекаемого воздуха, и дротик вонзился в глаз артисту, заставил того пошатнуться, выронить нож и прижать руки к окровавленному лицу. Дикий вопль, полный боли, прорезал воздух не хуже пароходной сирены. Почти одновременно второй китаец подбежал к врагам, подпрыгнул и провёл высокий прямой удар ногой в голову жонглёра. Тот рухнул на спину. Дубинка, вылетевшая из его руки, упала на траву.

Понесённые потери резко охладили пыл остальных циркачей, заставив их отступить на безопасное расстояние, но никак не подействовали на их вожака Питера Силача. С диким рычанием он бросился на мастера летающего дротика.

Схватка была короткой и жестокой. Китаец нырнул под руку с ножом и выбросил вперёд кулак. Движение было настолько быстрым, что показалось смазанным. Удар достиг горла и подобно молоту смял плоть. Не успел я и глазом моргнуть, как мастер снова нанёс удар в то же самое место. Питер Силач, выронив нож, схватился руками за горло и упал на колени. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, а из горла раздавались звуки, напоминающие булькающее хрипение. Он стоял так несколько долгих секунд, потом по его телу пробежала судорога, и он рухнул лицом в траву. Неподалёку подёргивался в агонии ещё один циркач, получивший удар в лицо летающим дротиком.

Мне в голову не могло прийти, что демонстрация боевых качеств китайцами выльется в кровавую бойню. Видно, в отношении циркачей к китайцам было нечто большее, чем обычная неприязнь к чужакам. Эта яростная и жестокая схватка была не простым сведением счетов, а скорее диким всплеском ненависти, долго копившейся, чтобы затем одним махом выплеснуться, ударить по людям кровью и болью. Как бы то ни было, именно я дал толчок тому, что произошло на поляне. Я смотрел на неподвижное тело гиганта, ничком лежавшее на траве, на бесстрастные лица китайцев, на сбившихся в кучку испуганных до дрожи в коленях артистов и думал, что, наверно, никогда не пойму ни этих людей, ни этого времени.

Место для турнира было словно специально подготовлено матерью-природой. Неподалёку от Мидлтона расстилалась обширная зелёная поляна, окаймлённая с одной стороны густым лесом, а с другой — холмом и редкими старыми дубами. Отлогие склоны невысокого холма спускались к широкой и ровной площадке, которую приспособили под арену, обнеся крепкой оградой в форме четырёхугольника с закруглёнными для удобства зрителей углами. Для въезда бойцов на арену с северной и южной сторон в стенах ограды были устроены ворота. Сейчас у каждых из этих ворот стояли по два герольда и два трубача. Герольды обязаны были проверять звание рыцарей, желавших принять участие в турнире, и сверять их со списком. Поодаль выстроились разноцветные шатры, где участники готовились к турниру, а на пологом склоне была установлена трибуна для устроителей турнира и важных гостей. Чуть в стороне, ближе к трибуне, располагались ещё несколько шатров, навес и большая палатка. Под навесом стоял деревянный стол, на котором на всеобщее обозрение были выложены инструменты хирурга. Единственного взгляда на пилу, лежавшую среди инструментов, мне хватило, чтобы больше не смотреть туда. В одном из этих шатров участники турнира могли поесть, в других разместились кузнецы, оружейники и прочий люд, готовый оказать бойцам надлежащие услуги.

Трибуна, сколоченная из крепких досок, с уступами, имела четыре галереи под пологами. Жёсткие сиденья были устланы коврами, на которых были разбросаны подушки, чтобы дамы и знатные зрители могли расположиться с наибольшими удобствами. На верхней галерее трибуны находилась отдельная ложа, в которой стояло кресло, задрапированное красной и зелёной тканью и украшенное живыми цветами и разноцветными лентами. Это был трон королевы турнира, жены устроителя этого празднества, баронессы Мольнар. Узкое пространство между галереями и оградой было предоставлено йоменам — этаким местным фермерам, что же касается простонародья, то оно могло размещаться где угодно, лишь бы не мешать знати и богатым горожанам наблюдать за зрелищем. Помимо нескольких сотен человек, толпившихся вокруг ристалища, несколько десятков зрителей, в основном мальчишки, устроились на ветвях дубов. Погода тоже внесла свою лепту в праздник, подарив безоблачное, солнечное утро.

Я приехал вместе с Джеффри, Хью и китайцами. Осмотрелся и, не найдя в толпе Арчибальда Пакингтона, который умчался сюда раньше, решил присоединиться к одной из групп дворян, которые собирались наблюдать за турниром с высоты своих сёдел. Убедившись, что ристалище с моего места просматривается великолепно, я стал изучать толпу и скоро убедился, что женщин среди зрителей не меньше, чем мужчин. Пока не началось шоу, я развлекался тем, что рассматривал женские личики, но при этом мой взгляд нередко зависал на каком-нибудь наиболее открытом вырезе. Несколько раз ловил ответные взгляды. Их можно было назвать томными, лукавыми или весёлыми, но ни в одном не читалось негодования от такой бесцеремонности. Впрочем, в равной степени меня привлекали и откровенно клоунские наряды молодых дворян. Эти ребята выглядели настолько живописно и причудливо, что походили на больших попугаев с яркой расцветкой. Но это было мнение человека, чья память хранила вкусы и моду людей двадцать первого века.

Люди постарше были не столь вызывающе одеты, как молодёжь, но зато в пышности нарядов явно её превосходили. Затянутые в платья из тяжёлой индийской парчи и камзолы из брюссельского бархата с тройным ворсом, с наброшенными на плечи плащами с меховой опушкой, они были одеты явно не по сезону.

Пробежал глазами по толпе и зацепился взглядом за стоящих рядом с трибуной двух мужчин в донельзя потёртой одежде, но, тем не менее, гордо выставивших напоказ свои рыцарские и дворянские регалии. Золотая цепь на шее, кинжал за поясом и меч… Брезгливо и высокомерно они смотрели на окружающих их йоменов.

Я тоже притягивал немало любопытных взглядов. Для местной знати появление нового дворянина, да ещё в окружении пяти телохранителей, трое из которых были весьма необычного вида, стало событием. Сначала я сидел, гордо подбоченившись, но потом по-детски навязчивое внимание стало меня раздражать, и только когда на ристалище началось шоу, я смог облегчённо вздохнуть и расслабиться.

На поле выехала яркая процессия маршалов и герольдов. Герольды громкими звуками труб возвестили о начале турнира, после чего маршал-распорядитель огласил его распорядок. Поскольку участников было не очень много, все рыцарские потехи проводились за один день. Сейчас начнутся одиночные поединки на копьях, после обеда — массовая схватка. Второй день турнира был отдан мужицким развлечениям: бою на дубинках, стрельбе из лука и соревнованию за звание «Самый сильный». Тут же был оглашён список призов, чётко определивший границу между знатью и бедняками. Если победитель в одиночных поединках рыцарей получал золотой кубок, то победитель в стрельбе из лука — всего лишь небольшое денежное вознаграждение. После объявления условий и наград герольды трижды объехали поле по периметру, громко выкрикивая: «Любовь к дамам! Смерть противникам! Честь великодушному! Слава храброму!»

Толпа тут же подхватила эти девизы. Когда герольды покинули арену, пришла пора маршалов. Они объявили имена участников и порядок, в котором те будут выступать. Как оказалось, в одиночном единоборстве с копьём было заявлено всего лишь десять участников, зато в групповой схватке — двадцать три человека и ждали ещё пополнения. Я поинтересовался у Джеффри, почему так случилось: тут пусто, а там густо. Он объяснил, что, поскольку в этом турнире участвуют только местные рыцари, которые знают слабости и недостатки большинства своих противников, то показывать своё искусство в одиночном поединке решились лишь сильные бойцы. А другие рыцари поучаствуют в общей схватке, где есть возможность выбрать себе равного по силам противника.

Возбуждённые крики неслись из толпы до тех пор, пока троекратно прозвучавшие трубы, возвестившие о начале первого поединка, не утихомирили людей. Тишина продержалась недолго. Как только на ристалище выехали двое рыцарей, воздух вздрогнул от нового рёва толпы. Раздался острый звук трубы, и рыцари с развевающимися за спиной плащами, сверкая доспехами, ринулись друг на друга, чтобы с жутким грохотом столкнуться посередине ристалища. Схватка закончилась в одно мгновение: искусство и удача одного из рыцарей принесли тому молниеносную победу. Его копьё ударило в щит противника с такой силой, что тот вылетел из седла, словно камень из пращи. Счастливчик же усидел на коне, так как копьё противника только скользнуло по его щиту и ушло в сторону. Теперь он делал круг почёта под приветственные крики зрителей, а его противника уносили с поля оруженосцы и пажи. Правда, не все остались довольны результатом, были и те, кому не понравилось, что поединок так быстро закончился. Среди них, к моему удивлению, оказалось немало женщин, жаждущих крови. Лишь в двух поединках копья ломались дважды, прежде чем был определён победитель, и когда начался второй отборочный этап, я услышал сетования: мол, в кои-то веки выдался праздничный денёк, а ничего хорошего так и не увидишь. Это ворчали мои соседи — старые рыцари. Ранее они обменивались замечаниями, вспоминая триумфы своей молодости и сетуя на то, что нынче у молодёжи нет прежнего воинственного духа.

После окончания одиночных поединков и торжественного вручения приза главному победителю на арену снова вышли герольды. Они объявили о том, что вскоре состоится массовая схватка. Я невольно вздрогнул, несмотря на жару, — мне впервые предстояло оказаться на арене.

«Надеюсь, что останусь цел, — подумал я. — По крайней мере, мне этого хотелось бы!»

— Бойцам воспрещается колоть мечами, а позволено только рубить! — провозгласил герольд. — Участник в схватке может применять, помимо меча, палицу или секиру, но отнюдь не кинжал! Сбитый с коня рыцарь может продолжать бой только с пешим противником! Всадникам запрещается нападать на пешего рыцаря! Если рыцарю другой стороны удастся загнать противника на противоположный конец ристалища, где он сам, его оружие или лошадь коснутся внешней ограды, противник обязан признать себя побеждённым и предоставить своего коня и доспехи в распоряжение победителя! Каждый нарушивший правила турнира или как-то иначе погрешивший против законов рыцарства будет лишён доспехов и посажен верхом на ограду, на всеобщее осмеяние…

В ожидании второй половины рыцарского турнира я расположился на траве, в густой тени. Джеффри сидел рядом со мной, а китайцы и Хью — чуть поодаль. Потягивая клюквенный морс из оловянного кубка, я чувствовал себя напряжённо. Выступать мне хотелось всё меньше.

— Джеффри, а участвовать мне обязательно?

— Сэр, неужели вы сможете запятнать фамильную честь отказом?

Его возмущение было настолько искренним, что мне даже стало неловко за свои слова.

Я попытался придумать причину, по которой мог достойно отказаться от участия в шоу железных парней, но, кроме тупой отмазки, что у меня болит живот, в голову ничего не приходило. Здесь такое не прокатывает. Дворянин должен быть мужчиной и может внешне проявлять страдания только в случае серьёзной раны, иначе тебя просто не поймут и запишут в трусы. Честно говоря, мне на их понятия было наплевать, но, с другой стороны, рано или поздно придётся участвовать в различных турнирах, хотя бы потому, что они являются одной из основных составляющих образа жизни дворянина и воина. Помимо этого была ещё одна причина. Я стал дорожить мнением Джеффри. Увидев утром, как он по-детски обрадовался тому, что его господин будет участвовать в рыцарском турнире, я даже ощутил некоторое удовлетворение.

Эх, где наша не пропадала! Назвался груздем — полезай в кузов…

Мы направились в шатёр, и я, раздевшись догола, начал облачаться для турнира. Надел плотные войлочные шоссы, затем длинную рубаху на толстой подкладке. Джеффри вместе с Хью и Ляо принялись прилаживать броню мне на ноги, связывая и стягивая отдельные части ремнями на бёдрах, коленях и лодыжках. Затем дело дошло до плеч и рук. Покончив с «монтажом брони», телохранитель попросил меня подвигать руками и ногами, дабы я убедился, что пластины хорошо подогнаны, а ремни не слишком сильно затянуты. После того как я дал «добро», мне через голову надели кольчугу, а потом закрепили нагрудную пластину. Чем больше на меня цепляли очередные железяки, тем сильнее мне казалось, что я обретаю сходство с металлической статуей, ведь на тренировках я обходился отдельными деталями доспехов и короткой кольчугой-безрукавкой, не стеснявшей движений.

— Теперь шлем, сэр, — сказал Джеффри.

Я посмотрел на металлическую кастрюлю, которую он держал в руках.

— Давай.

Поле моего обзора уменьшилось до минимума. Сквозь прорези перед глазами не было видно ничего, кроме того, что находилось прямо передо мной.

Просто какая-то смотровая щель! Словно из танка смотрю!

Только я успел так подумать, как примчался мальчишка-паж и принёс мне зелёный пояс и зелёную ленту на шлем. С помощью Ляо и Хью с трудом взгромоздился в седло. Паж взял поводья и повёл мою лошадь к восточным воротам ристалища, где собирались участники «зелёного» отряда. На другой стороне поля уже строились бойцы «красного» отряда. Пока бойцы собирались в группы, маршал зачитал список участников. Затем герольды в очередной раз призвали всех добрых рыцарей выполнить свой долг и тем самым заслужить любовь и благосклонность дам сердца. Они вернулись на свои места за оградой, и наступила наша очередь. Мы вереницами выехали на арену навстречу друг другу. Предводитель нашей партии, герб которого состоял из ветви дерева и руки в металлической перчатке, разместил в первом ряду наиболее сильных бойцов, а сам занял место в центре. Мне досталось место во втором ряду, чему я был несказанно рад. Так мы стояли до тех пор, пока маршалы проверяли ряды обеих партий, желая убедиться, что в каждой из них равное число бойцов. Неожиданно я ощутил спортивную злость при взгляде на блестевшую начищенными доспехами под лучами солнца металлическую стену наших противников. Яркий шёлк плащей, льющихся с плеч рыцарей, разноцветные звери и чудовища, скалящие зубы и клыки с их щитов, — всё это придавало предстоящей схватке красоту и зрелищность, оттеснив на время её тёмную сторону. Ощущение праздника не смогли прогнать даже прогремевшие трубы, означавшие: «Рыцарям — приготовиться!» Несколько мгновений длилась тишина, пока её не прервал Уильям Пакингтон, главный распорядитель турнира, крикнув:

— Вперёд!

Шпоры вонзились в бока коней, и передние ряды обеих партий галопом понеслись друг на друга, чтобы удариться с такой силой, что я, не ожидавший подобного грохота, даже вздрогнул. В следующий миг треть рыцарей обеих партий оказалась на земле. Иные остались лежать на ристалище, другие вскочили на ноги и вступили в рукопашный бой с теми рыцарями из противостоящей партии, которых постигла та же участь. Окровавленные раненые пытались выбраться из толчеи. Оставшиеся в сёдлах всадники, подбадривая себя боевыми криками, продолжали обмениваться такими ударами с противниками, как будто это была настоящая битва. Сутолока увеличилась ещё больше, когда к месту схватки подоспели вторые ряды, бросившиеся на помощь своим товарищам. В их числе был и я.

Подобие порядка нарушилось в первые же секунды, и меня увлёк бешеный, лязгающий железом водоворот, швырявший то туда, то сюда. Только я успевал скрестить мечи с одним рыцарем, как его или меня круговерть уносила в сторону. Рубанув занесённым мечом по подставленному щиту, мне тут же приходилось парировать удар нового противника. Узкий обзор шлема не дал возможности видеть, что делается вокруг, и это привело к пропущенному удару. Я охнул от боли и, разозлившись, размахнулся и изо всей силы ударил мечом своего противника. Тот успел подставить свой меч, но сила моего удара была такова, что заставила противника пошатнуться в седле, и это дало мне возможность ударить его во второй раз. Со злобной радостью я увидел, как он упал на землю, но уже в следующий момент мне самому пришлось отбивать удар нового противника.

Лязг оружия, крики сражающихся и вопли распалённой толпы сливались в такой ужасающий шум, что заглушали стоны раненых, беспомощно распростёртых на арене под копытами коней. Блестящие доспехи и нарядные плащи рыцарей покрывались пылью и кровью. Удары мечей и секир рвали в лоскуты яркий шёлк, оставляя на железе вмятины и трещины. Пышные перья, срубленные со шлемов, падали в лужи крови.

Я уже плавал в собственном поту. Мускулы правой руки, державшей меч, зверски болели от непрерывного напряжения. Под шлемом, звеня в ушах, билась дикая смесь звуков: лязг доспехов, звон оружия, крики и ржание. Всю свою жизнь я гордился тем, что легко выдерживал физические нагрузки, которые преподносила мне жизнь, будь то выступления на ринге, армейский марш-бросок с полной выкладкой или просто уличная драка, а тут почувствовал, что выдохся. Именно в эту секунду проявленной мною слабости я пропустил удар, скользнувший по моему наплечнику. Вроде ничего серьёзного, но меня вдруг неожиданно тряхнуло, и в одно мгновение все мои ощущения свелись к захлестнувшей меня от головы до пяток дикой ярости.

Ну, суки! Всех ур-рою!

Заставив лошадь сделать скачок, я приблизился вплотную к очередному противнику. Чуть выждал, отразил мечом очередной удар, а затем резко выбросил руку со щитом вперёд. В следующую секунду с удовлетворением услышал, как мой щит с треском впечатался в шлем рыцаря. Воспользовавшись, в прямом смысле, ошеломлением противника, нанёс ему сильный удар мечом по шлему. Раздался громкий лязг, и рыцарь дёрнулся в седле. Ударил снова, ещё сильнее. Рыцарь покачнулся и стал сползать с коня. Я был готов нанести решающий удар, когда в поле зрения появился новый противник с занесённой над головой секирой. К сожалению, увлёкшись схваткой, я заметил его слишком поздно. Времени для манёвра не оставалось, уйти от удара уже не получалось, зато я мог ослабить его — разорвать дистанцию. Увёл лошадь в сторону, а сам попытался закрыться щитом. Удар был такой силы, что рука, державшая щит, сразу онемела. Щит треснул, и было ясно, что второго удара он просто не выдержит. Но тут судьба решила подыграть мне — рыцарю с секирой пришлось отвлечься и отразить удар одного из «зелёных», чем я не преминул воспользоваться. Всадил шпоры в бока лошади, заставив её сделать скачок вперёд, и нанёс удар рыцарю с секирой. Меч скользнул по его гладкому шлему и ударил по броне лошади. От испуга та так резко дёрнулась в сторону, что оглушённый моим ударом рыцарь, не удержавшись в седле, рухнул на землю. Нечто похожее на мрачное удовлетворение только успело просочиться сквозь ярость, как в следующую секунду вспышка боли огненной гранатой взорвалась в моей голове. Перед тем как впасть в беспамятство, я почувствовал ещё один резкий удар по рёбрам, а за ним новую вспышку острой боли. Это было последнее ощущение, и я провалился в темноту.

Не успели скрыться за нашими спинами бревенчатые стены постоялого двора, как впереди замаячила новая стена, правда, теперь уже густого леса. Выехали мы не на рассвете, как обычно выезжают путешественники, чтобы преодолеть за дневное время как можно больший отрезок пути, а вечером. Дело в том, что постоялый двор стал для меня за всё-то время, что мы там жили, чуть ли не самым худшим местом на земле. Всё упиралось в мою брезгливость. Как я ни старался проникнуться духом Средневековья, у меня это пока не слишком хорошо выходило. До сих пор я не мог равнодушно относиться к тараканам, ползающим по столу, мухам в супе и мышам с крысами, шуршащим во всех углах, а всего этого добра в захудалой дорожной гостинице хватало с избытком. Поэтому, как только мы были готовы отправиться в дорогу, я дал команду на выезд.

Мы были в сотне метров от леса, когда вдруг раздались протяжные звуки. Трубили охотничьи рога.

«Дворяне забавляются, изображая гордых охотников», — с сарказмом подумал я, и тут же мне на память пришли рассказанные моим телохранителем новости, которые непосредственно касались меня.

Во-первых, люди Вернея который день ищут меня в Мидлтоне. Зачем — понятно. Во-вторых, история, случившаяся на улице Менял, была Вернеем отредактирована и пущена среди местных дворян в новом варианте. Теперь выходило, что я в той ситуации оказался трусом.

Прислушиваясь к нарастающим звукам рогов, я подумал: а что, если среди дворян, едущих с охоты, окажется приятель Вернея, который слышал об этой истории? Вполне можно нарваться на оскорбление, а я человек простой, могу и не сдержаться, а там…

Я натянул поводья, останавливая лошадь. Вслед за мной остановились все остальные, глядя на меня с удивлением. Но ещё большее недоумение вызвал мой приказ:

— Взвести арбалеты! Зарядить и держать их как можно более незаметно для чужих глаз!

Мой телохранитель неодобрительно покачал головой. Честно говоря, я и сам не знал, чем вызвана моя подсознательная тревога, так как шанс наткнуться на дворянина, знающего эту историю, был весьма мал.

Интуиция? Хм, не знаю. Нет так нет. Разъедемся красиво.

— Вперёд!

Не успели мы тронуться, как снова протрубил рог, потом другой, затем раздался заливистый лай собак, а подъезжая к опушке леса, мы увидели неспешно ехавшую нам навстречу группу всадников. Воздух огласился смехом, пьяными весёлыми криками, звуками рогов, которые теперь гудели почти непрерывно, заставляя собак заливаться громким возбуждённым лаем. Возглавляла кавалькаду изукрашенная тележка, в которую были запряжены три девицы, наряженные пастушками. На тележке лежал олень, главная добыча охотников, в окружении более мелкой добычи. Рядом с тележкой вприпрыжку бежали четверо мальчишек-пажей, наряженных пастушками. Они щёлкали декоративными кнутиками и весело трубили в рога. За всем этим маскарадом ехали трое дворян со свитой прихлебателей, телохранителей и егерей. Когда я их увидел, один из охотников смеялся во всё горло, запрокинув голову, двое других, тоже сотрясаясь от смеха, припали к гривам своих лошадей. Скользнув по ним брезгливым взглядом, я уже собрался их объехать, но тут увидел лицо, показавшееся мне знакомым. Лицо девушки. Венок на её голове и яркий наряд пастушки несколько изменили её образ, но повторно брошенный взгляд дал мне понять, что это симпатичная малышка Джейн, с которой я познакомился на улице Менял.

Что она тут делает?! И ещё в этом наряде!

И тут же всё понял. Вот уж не ожидал, что одним из трёх дворян-охотников окажется тот самый Уильям Верней, которого я так удачно ссадил с лошади. Мы едва успели обменяться злобными взглядами, а напряжённость и тревога уже витали в воздухе. Кавалькада остановилась. Рога смолкли, а следом замолчали собаки. Остановились и мы.

Справа от Вернея сидел на лошади худощавый мужчина средних лет в тёмно-синем камзоле. Его глаза осторожно и цепко осмотрели сначала меня, потом моих людей. По левую сторону слегка покачивался в седле от выпитого вина молодой дворянин в яркой и богатой одежде, всё ещё продолжая ухмыляться. За их спинами маячили четверо дворян-прихлебателей с потёртыми лицами и в такой же потёртой одежде. Следом полукругом встали шестеро вооружённых мечами и кинжалами конников в кольчугах, а замыкали кавалькаду три егеря в зелёных куртках, с луками за спиной.

Верней несколько мгновений сидел в седле в напряжённом ожидании моей реакции, а не дождавшись, почему-то решил, что я струсил. Иначе никак нельзя было оценить его последующие действия. Растерянность и страх исчезли с его лица, он гордо вздёрнул подбородок, подбоченился и громко крикнул:

— Господа! Я думал, что наша охота подошла к концу, но это не так! Приглашаю вас затравить ещё одного зверя! Это вон тот негодяй был на улице Менял! — он показал рукой на меня. — Ату! Ату их!

Собаки, услышав команду, рыча, стали рваться со сворок. Два псаря в тёмно-коричневых кафтанах, с трудом сдерживая их, бросали вопросительные взгляды на своих хозяев. У молодого дворянина при этих криках с губ медленно сползла улыбка, а вместо неё на лице проступило удивление. Он явно ничего не понимал. Зато другой приятель Уильяма Вернея, с цепким взглядом, похоже, всё понял, но решил пока остаться в стороне.

А Верней, что называется, закусил удила. Привстав на стременах, он обернулся к телохранителям и скомандовал:

— Взять их! Ату!

— Ату их! — подхватили его крик полупьяные лизоблюды. — Ату!

Солдаты нерешительно тронули лошадей, всё ещё не понимая, что это: пьяная шутка или действительно приказ к атаке, но все их сомнения разрешил один из них, телохранитель Вернея, сопровождавший его в той поездке. Он узнал меня с первой секунды, и теперь ему, словно злобному псу, рвущемуся с поводка, не хватало только команды хозяина, а получив её, он не стал долго думать и, выхватив меч, послал лошадь вскачь. Остальные солдаты, выхватив мечи, помчались следом за ним. В тот момент, когда воины пришпорили лошадей, с лица Вернея начала исчезать злобная ухмылка, потом я увидел, как округлились от испуга глаза молодого дворянина, а на лицах солдат проступила растерянность. Все они вдруг увидели смерть, сидевшую в каждом из четырёх арбалетных болтов, направленных на них. До этого момента все могли видеть только два арбалета, разряжённых и висевших у лук сёдел. Мой и Джеффри. Кто из них мог предположить, что у слуг этого дворянина окажется дорогое оружие, но что ещё хуже, взведённое и готовое к бою?

— Стреляй! — заорал я.

Арбалетные стрелы с тяжёлым гулом ввинтились в воздух. Телохранитель Вернея умер первым, вылетев из седла с болтом в глазнице, скакавший рядом с ним солдат орал диким голосом, со стрелой в плече. Мчавшийся следом за ними воин, получив болт в грудь, покачнулся, выронил меч и стал слепо хвататься за гриву лошади, пытаясь удержаться на ней. Четвёртая стрела попала в лошадь. Конь истошно заржал, споткнулся и рухнул на землю. Наёмник, за секунду до того, как упал конь, успел высвободить ноги из стремян и выбросить своё тело из седла, но упал неудачно, прямо под копыта другой, набегавшей сзади лошади. Дикий вопль, полный животной боли, вырвавшийся из его груди, уже в следующую секунду оборвался, перейдя в булькающий хрип. К двум оставшимся солдатам, выхватив мечи, бросились Джеффри и Ляо. Воздух наполнился хриплыми криками, лязгом железа и звоном мечей. Двое из трёх егерей, до этого только наблюдавшие за схваткой, сделали попытку выправить положение, схватившись за луки. Но едва самый быстрый из них натянул тетиву, как получил арбалетный болт и с коротким стоном упал лицом в лошадиную гриву. Второй решил не искушать судьбу и опустил лук. Искусный выстрел был сделан Хью, подтвердившим своё мастерство арбалетчика. Он, как никто другой, сразу понял преимущество рычага для натяжения тетивы и за прошедшую неделю основательно набил руку в работе с «козьей ножкой». Двое последних наёмников, теснимые моими людьми, сообразив, что помощи ждать больше неоткуда, бросили мечи на землю и сдались на милость победителя.

Когда короткий бой закончился, наступил мой черёд выйти на сцену. Верней, как заворожённый, смотрел на агонию умирающего солдата, раздавленного лошадью. Из груди воина рвались булькающие хрипы, а тело мелко подёргивалось в такт бьющей из горла алой струе. Не спуская глаз с Вернея, я вытащил меч из ножен и дёрнул поводья. Конь шагом пошёл вперёд, осторожно обходя убитых и раненых. Испуганно заржала лошадь, кося налившимся кровью глазом на свесившееся мёртвое тело седока, а за ней следом жалобно заскулили собаки. Они больше не рвались с поводков, а жались к ногам псарей, которые выглядели не лучше них, разве что не выли от страха. Нервное ржание лошади и скулёж псов словно разбудили Вернея. Он поднял глаза. Увидел меня, медленно приближавшегося к нему, и на его лице появилось жалкое и растерянное выражение.

Какая-то часть меня глумилась над его беспомощностью и страхом, и всё равно ей было этого мало, ей хотелось, чтобы тот боялся ещё больше. Уильям Верней должен был сейчас визжать от страха. Я смотрел на его всё более бледневшее лицо, наливаясь ненавистью и упиваясь чужим страхом. Ненависть была тяжёлой, она застилала глаза багровым туманом, заставляла забыть обо всём на свете, кроме жгучего и вместе с тем сладостного чувства мести. Когда она заполнила меня до краёв и я почувствовал, что рука моя не дрогнет, я занёс меч для удара. Несколько мгновений Верней, не отрываясь, смотрел на него, а затем с искажённым от страха лицом рванул поводья, разворачивая коня. Но я быстро его настиг. Клокотавшая во мне ярость, смешавшись с диким азартом охотника, вылилась в торжествующем вопле, заставив Вернея повернуть ко мне лицо. Там не было ничего человеческого, только один животный страх. Мой меч уже был готов опуститься на его голову, но чувство гадливости при виде столь открытого проявления страха не дало мне так просто его убить.

— Трус! Остановись и сражайся, как мужчина! Умри человеком!

Вместо ответа Верней заверещал тонким и противным голосом, словно испуганное животное, втянул голову в плечи и ещё сильнее пришпорил коня.

— Так сдохни, грязная свинья! — с этими словами я резко бросил руку вниз.

Клинок разрубил богато отделанный золотым позументом берет Вернея, а за ним и череп. Визг обезумевшего от страха труса оборвался хрустом костей и коротким всхлипом. Не успела залитая кровью голова упасть на лошадиную гриву, как тело, разом обмякнув, начало сползать, а потом, скользнув по лошадиному боку, рухнуло на траву. Остановившись у распростёртого тела, я посмотрел на него и повернул коня назад.

Адреналин ещё клубился у меня в крови, когда я подъехал к дворянам, спутникам Вернея, с окровавленным мечом в руке. Не знаю, что прочитал в моих глазах господин в тёмно-синем камзоле, но предпочёл промолчать, зато молодой повеса не замедлил высказать своё возмущение:

— Сэр! Вы совсем обезумели, если решились на убийство безоружного человека!

Гнев колыхнулся во мне и погас, не найдя подпитки, поэтому я только сказал:

— Вы свидетель! Вы видели и слышали, как я предлагал ему честный поединок. У него был шанс, и он им не воспользовался!

— И всё равно я утверждаю, что это убийство!

Я смотрел на него и не понимал, что это: уверенность в себе или в его голове всё ещё играет хмель вместе с наглостью и бесцеремонностью?

— А натравить на нас, как псов, своих людей, это как называется?!

— Да, Уильям поступил неблагородно, но и вы поступили не лучше!

— А кто ты такой, чтобы судить о том, что правильно и неправильно?

— Вы мне не нравитесь, как и ваш тон, но я вам отвечу! Я не кто-нибудь, а Джон Макуорт, сын графа Ромейского.

Тон, снисходительный и одновременно высокомерный, которым была сказана последняя фраза, очевидно, должен был подчеркнуть значимость и превосходство его рода над другими знатными семьями или как минимум над родом Фовершэмов.

Мальчишка, а гонор, как у взрослого!

Окинув холодным взглядом пышно и вычурно одетого дворянина, столь гордящегося своей родословной и не меньше этого кичившегося своим богатством (на его холёных пальцах я насчитал шесть перстней с драгоценными камнями), я издевательски сказал:

— Рад за вас… э-э… сын… благородного… графа, а теперь разрешите откланяться.

Я начал отъезжать от него, и мой взгляд случайно упал на разукрашенную цветами и лентами тележку. Девушки!

Чёрт! Дьявол! Мать вашу! Совсем забыл! Мститель хренов!

До этого момента я считал: раз Верней мёртв, то дело можно считать закрытым. А теперь получалось, что, утолив жажду мести, я не сделал самого главного — не восстановил справедливость. Ненависть, снова вспыхнувшая во мне, горела сейчас не всепоглощающим пламенем, а ровным холодным огнём, дающим принимать пусть резкие, но зато взвешенные решения. Что ж, будем разбираться с этим делом дальше!

Я повернулся к хладнокровному господину в тёмно-синем камзоле:

— Кто вы?

— Граф де Гораф, нормандский дворянин. К вашим услугам, сэр.

— Томас Фовершэм, сын барона Джона Фовершэма. Граф, как эта девушка попала… в упряжку?

Тот неожиданно замялся.

— Хм… Эта? Клянусь богом, не знаю. Всё устраивал Верней. Мне это было просто неинтересно. Подождите, так это всё… из-за этой девушки?!

— И да и нет, граф.

— Хм. Не знал. Дьявол, не знал! Верней не так говорил… Мы с вами, эсквайр, благородные люди и должны идти навстречу друг другу. К тому же она всего лишь простолюдинка. Не драться же нам из-за неё! — Он сделал многозначительную паузу, словно собираясь подчеркнуть то, что собрался сказать. — Может быть, возьмёте отступного?

У Вернея и дружки ему под стать! Что захотел — взял! Если не мечом, то деньгами. Или на испуг! Вон, девчонки даже пискнуть не могут в свою защиту, потому что понимают — здесь всё решать господам.

— Эй, вы, трое! — я показал пальцем на дворян-лизоблюдов, которые старательно делали вид, что их здесь нет. — Ты, ты и ты! Брысь с лошадей! Займёте места девушек в упряжке! Кто будет медлить — получит болт в лоб! Время пошло!

Четвёртый лизоблюд с облегчением вздохнул.

— Теперь вы, красавицы, — обратился я к девушкам. — На лошадях ездить умеете?

Одна, с пышными формами, кивнула сразу, другая, с большими чёрными глазами, чуть погодя. Последней кивнула Джейн.

— Тогда выбирайте себе по лошадке. Эй, пажи! Хватит дрожать! Лучше помогите девушкам сесть на лошадей!

Пока шла перестановка действующих лиц, я повернулся к Джеффри:

— Поймать лошадей! Собрать оружие!

— Будет исполнено, мой господин!

Дождавшись, когда девушки усядутся на лошадей, спросил у графа:

— Сколько вы согласны заплатить?

— Пять фунтов. Я считаю, этого вполне достаточно.

— Каждой девушке. Мы договорились, граф?

— Хорошо. Договорились.

Он делал честные глаза, но я ему не верил. Он был приятелем Вернея, а значит, таким же подлецом.

— Теперь вы, Джон Макуорт.

— Вы что-то имеете ко мне, сэр?

— Имею! Сэр!

Холёный дворянчик меня сильно раздражал.

— Вы и от меня хотите отступного?! Это наглость, сэр! Вы самый настоящий разбойник! Я вызываю вас на поединок!

— Разбойник? Чёрт меня возьми, а это идея!

Я начал разворачивать коня, а Макуорт, сдёрнув с руки перчатку, бросил её мне в лицо. Но красивый жест пропал впустую — перчатка пролетела мимо и упала в траву.

— Джеффри, взять этих двоих и разоружить! Они поедут с нами! Не хотят платить — за них заплатят!

— Что вы себе позволяете?! — возмутился Макуорт, но теперь его голос звучал намного тише.

— Позвольте, сэр, я же не отказываюсь платить! — воскликнул граф.

— Вот и отлично! Пусть этот человек, — я ткнул пальцем в одного из двух егерей, — передаст мои слова вашей родне или кому угодно, кто сможет за вас заплатить. По пять фунтов — каждой девушке! Если завтра я получу известие, что деньги уплачены, вы, граф, будете освобождены. Теперь в отношении вас, Макуорт… — я снова ткнул пальцем, теперь в другого егеря: — Ты оповестишь его отца! Я требую с него выкуп в двести фунтов! Теперь слушайте все! Завтра на рассвете, прямо на въезде в лес, вы найдёте моих слуг. Им будут даны указания, как поступить в той или иной ситуации. Раз вы меня объявили разбойником, то я и буду поступать соответственно!

Не обращая внимания на гневные вопли Макуорта и злобные взгляды графа, я подъехал к Джейн и прошептал ей на ушко:

— Когда тебе или твоим родителям передадут деньги, отдай моим слугам кусочек розовой ленточки. Вот она у тебя на платье. Это будет знак, что деньги получены.

— Спасибо, добрый господин.

— С тобой всё в порядке?

Её глаза наполнились слезами и болью, а подбородок мелко задрожал. Она попыталась что-то сказать, но вместо этого прикрыла руками лицо и резко отвернулась.

Идиот! Зачем полез?!

Ругая себя, я отъехал от девушки, крикнув напоследок:

— С Богом, милые! Вас ждут дома!

Некоторое время смотрел им вслед, затем подозвал Лю.

— Забери у егерей луки и колчаны.

Когда китаец всё сделал, я сказал егерям:

— Теперь можете ехать. Передайте в точности всё, что я говорил. Все остальные следом! Хотя, стоп! Оленя оставьте! А теперь — пошли вон!

Проводил взглядом запряжённую лизоблюдами тележку, подпрыгивающую на неровностях дороги, и несущихся впереди неё мальчишек-пажей, и стал наблюдать, как Хью, Чжан и Ляо пакуют в перемётные сумы доспехи и оружие, снятое с покойников.

…Проехав по лесной дороге, мы нашли место для ночёвки. Пока китайцы разбивали лагерь, я отвёл Джеффри в сторону:

— Что ты думаешь насчёт всего этого?

— Даже не знаю, что сказать, господин.

— Говори как есть!

— Ты убил Уильяма Вернея, затем захватил в плен графа и сына Макуорта, одного из богатейших и влиятельных людей в этих землях. Томас, ты поступил против всех правил рыцарства! Единственное, что смягчает в какой-то степени твой поступок, это подлая выходка самого Вернея. Твой отец был бы недоволен…

— Мне нужен совет, Джеффри, а не рассуждения!

— Мой совет: не дожидаясь выкупа, бежать отсюда, и как можно быстрее!

Ого! Похоже, я действительно заварил кашу, раз бесстрашный воин Джеффри предлагает бегство. А может, я действительно перегнул палку?

— Ты хочешь сказать, что они не привезут деньги?

— Деньги привезут, Томас. И отдадут. Но после того как пленные окажутся на свободе, на нас устроят самую настоящую охоту! И это будет справедливо, Томас!

— А с девушками так поступать — справедливо?! Ты мне скажи: справедливо?!

— Ну… не знаю. Если они не по доброй воле, то… нехорошо. Неправильно.

— Их принудили!

— Хм…

— Сколько людей может быть в погоне?

— От двух до трёх десятков, Томас. В зависимости от того, насколько быстро распространятся слухи о похищении. Владения Макуорта довольно далеко отсюда, а вот замок барона Мольнара не очень. Нам здорово повезёт, если его не будет дома.

Теперь я начал осознавать, что натворил. Ещё недавно я вершил месть, как настоящий герой исторического боевика. Вокруг умирали люди, а я такой… весь из себя крутой, наслаждался происходящим, словно «травки» накурился.

Точно! Кайф ловил! Герой-мститель хренов! И что теперь?! Завтра здесь будет два десятка профессиональных бойцов, которые нашинкуют нас… Стоп! Без паники! До рассвета ещё далеко — есть время всё обдумать спокойно!

Некоторое время я пытался сообразить, как выкрутиться из этой опасной ситуации, но все мысли, как назло, сходились к одному-единственному выводу:

«Два, а то и три десятка крутых бойцов против нас шестерых — это тебе… Хм! Да это просто форменное самоубийство!»

Так что, последовать совету Джеффри?

Я поднял голову и наткнулся на полную ядовитого ехидства ухмылку на губах графа де Горафа, явно предназначенную мне. Он с самого начала знал, чем всё закончится. Он так легко согласился отдать деньги, потому что надеялся вернуться вместе с погоней и рассчитаться со мной.

Его взгляд вернул мне моё чувство достоинства.

Нет, мужик! Ты ещё не знаешь меня! Не побегу! Все вы у меня!.. Стоп! Опять меня заносит! Попробую порассуждать. Три десятка вооружённых людей против шести. Минус. Лес. Лесная дорога. Засада. Плюс. Вспомним партизан. Срубленными деревьями перегородить дорогу. Завал в лесу! Стоп! Не пойдёт, видно издалека. Хм! Как-то не довелось мне в своё время изучать тактику партизанской войны. Ляо! Мать моя! Как же я о нём забыл? Лю же рассказывал, что тот не только офицером был, но и разбойником! И не простым бандитом, а главарём! Ха! Почерпнём разбойничьей мудрости прямо из источника!

Повернулся к китайцам:

— Лю, Ляо! Подойдите!

Каждый день китайцы тренировались. Минимум три — максимум пять часов в день. Чжан, взяв на себя роль тренера, гонял их в полную силу, не давая поблажек. Хуже всего приходилось Лю, но и он молча и терпеливо сносил, как и положено китайцу, все трудности своего ученичества. На тренировках их отношения строились по принципу «мастер — ученик», хотя в жизни было всё наоборот, старший брат оказывался в подчинении у Лю. Смотреть на их тренировки временами было сплошным удовольствием. Каскад упражнений и стоек то плавно переливался, то взрывался молниеносными ударами рук и ног. Прыжки и перекаты, и снова удары. Всё это дышало мощью, и в то же время было настолько артистично, что временами даже дух захватывало. Как-то я поинтересовался у Чжана, что у них за стиль, и получил через Лю странный ответ:

— В основе нашей техники лежит принцип, приемлемый для любого поединка: следуй за позициями противника, заимствуй силу противника.

После отработки базовых комплексов — таолу — шла имитация боёв с голыми руками, потом переходили к спаррингу, затем каждый начинал заниматься отдельно с выбранным им типом оружия.

Пару раз я беседовал с Чжаном и Ляо через их брата, чтобы составить своё собственное мнение о них, а не только со слов их младшего брата. Не то чтобы я был хорошим психологом, но люди в Средние века были более открыты и не имели комплексов, как в двадцать первом веке, если не считать фанатичной веры в Бога и суеверий, где они перещеголяли моих современников на двести процентов. Насколько я мог понять, старший и средний братья делали ставку на физическую силу и больше доверяли своим инстинктам, чем разуму.

Ляо. Солдат и разбойник. Азарт, упоение битвой, вино и шлюхи были его жизнью, и другой он не желал. Это было китайское подобие моего телохранителя. Ему привычней орать похабную песню в дымном кабаке, в компании с разбойниками и ворами, чем сидеть в парчовом халате за чашечкой чая и спорить о стихах какого-нибудь модного поэта. В то же время он был умным и волевым человеком, так как, насколько я успел понять из рассказов Лю, офицерские чины в императорской армии давали не за папины заслуги или за выслугу лет, а за конкретные таланты и способности человека. Да и его деятельность в качестве разведчика на чужой территории в течение двух лет внушала уважение. Цель его жизни, ничем не отличавшаяся от мыслей Джеффри и Хью, заключалась в достойной смерти на поле брани. На данный момент он был готов сражаться за господина и умереть за него. То есть — за меня. Если раньше я считал фразу «умереть за господина» вымыслом авторов исторических романов, то теперь уже так не думал. В эти времена выражение «сражаться до смерти за своего господина» было в устах воинов не пустой бравадой.

Когда я спросил у Ляо, сколько тот убил в своей жизни людей, он несколько мгновений думал, а потом сказал:

— Очень много!

Их старший брат, Чжан, являл собой образ киногероя. Его торс, казалось, был свит из толстых канатов, скрытых под кожей. Ушу было для него не столько работой, сколько самой жизнью. Судя по его словам, роль купца, в отличие от отца, его так сильно тяготила, что именно это обстоятельство повлияло на решение отправиться с братьями в дальнее странствие. Он был немногословен, прям и очень скромен в быту. Похоже, кроме ушу, Чжана в жизни мало что интересовало. Его слова, переведённые мне Лю, только подтвердили мой вывод:

— Чтобы быть хозяином собственной судьбы, надо воспринимать жизнь, как бой, а насколько тот будет успешным, зависит от степени подготовки.

Я невольно сравнил его с теми тренерами, у которых мне довелось тренироваться. Теперь в моём представлении Чжан являл собой тигра-самца, матёрого хищника, с его клыками и когтями, а те были чуть подросшими тигрятами, способными только царапаться. Его ежедневные тренировки напоминали работу ремесленника, который трудится для того, чтобы жить. Взять резчика по дереву: чем тот становится искусней, тем дороже стоит его работа. Так и у бойца: чем искусней он в своём ремесле, тем легче защитить свою жизнь и отнять чужую. Это было его ремесло. Он не занимался медитацией, не совершенствовал свой дух в свете последних философских концепций, вместо этого каждую свободную минуту тренировал своё тело, чтобы потом использовать навыки для получения победы. Любой ценой. Его удары были предельно жестоки и наносились в наиболее уязвимые места. Недаром в кругу китайских мастеров ушу родилась поговорка: «Нести зло — для злых, а добро — для хороших людей».

Лю, младший брат и бывший чиновник, был полон амбиций. Они были глубоко скрыты, но я угадывал их в тонких намёках, упрятанных в высокопарности речей. Он не являлся трусом в полном понимании этого слова, был готов ответить ударом на удар, но если представлялась такая возможность, предпочитал нанести своему противнику удар в спину. Сначала меня раздражали его длинные окольные речи, но затем из его объяснений я понял, что прямо в Поднебесной никто не говорит, а длинные расплывчатые речи с витиеватыми оборотами должны подчеркнуть тонкость ума и образованность человека. Лю очень не хватало его прежнего положения, того почёта и уважения, которые ему оказывали, когда он занимал солидную должность. Он был «карьеристом» в чистом виде, готовым лезть наверх по трупам своих соперников. Да и к доносам относился положительно, считая их радикальным средством в борьбе с расхитителями и взяточниками. После его очередных откровений я с невольной брезгливостью подумал:

«Живя в стране с такими законами, поневоле станешь уродом с атрофированной совестью и нравственностью шлюхи».

Но даже при всех его недостатках это был умный, образованный, нестандартно думающий и глубоко чувствующий человек. Как все эти достоинства и недостатки могли сочетаться в одном человеке, я так и не мог понять.

У Джеффри отношение к китайцам было простое, он управлял ими, как слугами, стоявшими ниже его по положению. К тому же они были китайцами, а значит, уже тем самым не являлись ровней чистокровному англичанину. Правда, со временем, оценив боевые качества братьев, он изменил к ним отношение. Это не было высказано словами, но исчезло явное презрение и откровенные насмешки. Хью же смотрел на жизнь глазами Джеффри, как своего непосредственного командира. Когда отношение того к китайцам изменилось, арбалетчик, найдя в Ляо родственную душу, стал вместе с ним совершать набеги на кабаки и бордели.

Въехав на холм, куда привела нас дорога, мы увидели замок, чей флаг заметили из-за леса. Он стоял на соседнем холме и наиболее соответствовал моим представлениям о рыцарском Средневековье, основанным на картинках из книг и фотографиях в Интернете. Я с восхищением смотрел на его мощные стены и высокие угловые башни. За широким рвом, над которым только что опустили на цепях подъёмный мост, вздымалась массивная каменная стена. Наверху этой стены резко выделялись на фоне неба широкие зубцы, их правильный ряд прерывался выступающими каменными башнями. Время от времени в промежутках между зубцами блестел на солнце шлем проходящего по стене часового, обозревающего местность, а над стеной гордо поднимался донжон — главная замковая башня. Мощные ворота замка, укреплённые железными полосами, находились между двумя башнями, неразрывно соединёнными со стеной. Рядом с ними виднелись маленькие ворота, с нашего расстояния они больше походили на калитку.

Из замка донеслись звуки рога. Из-под тёмного свода ворот на подъёмный мост, а затем на дорогу выскочили несколько всадников. Впереди скакал рыцарь в доспехах. Один… три… пять человек.

Всадники остановились, не доезжая до нас. Мы продолжали приближаться к ним.

— Судя по всему, хозяин замка хочет вас, господин, вызвать на поединок, — сказал Джеффри. — Смотрите, оруженосец, стоящий сзади, боевое копьё своего господина держит, а у второго тоже копьё, но с гербом-флажком. Стоят на дороге и ждут нас. Даже не знаю, что посоветовать. Ведь с копьём и на лошади, господин, вы давно не тренировались.

Я прекрасно понимал, что мои попытки сопротивляться сложившейся системе, которая продержится в том же виде ещё как минимум столетие, будут выглядеть ни больше ни меньше, как плеванье против сильного ветра. Моё пренебрежение рыцарскими законами рано или поздно отразится на мне самом самым что ни есть печальным образом. Взять мою засаду в лесу возле Мидлтона. Можно сказать, что только благодаря партизанскому опыту Ляо я выкрутился из этой передряги, когда решил поиграть в благородного разбойника, а ведь в следующий раз удача может оказаться не на моей стороне. Понимая это, я всё равно ничего не мог с собой поделать, такой уж у меня дурацкий характер: чем больше на него давят, тем сильнее он сопротивляется. Я честно пытался настроить себя на мирный лад, но уже одна только мысль, что мне сейчас будут навязывать правила чужой игры, заставляла злиться. В то же время я не мог не признать гордой красоты рыцаря и его свиты. Лучи заходящего солнца придавали матовый блеск латам рыцаря и нагрудникам двух его телохранителей. Разноцветные перья на шлеме, небесной голубизны плащ, спадавший с плеч рыцаря, яркие одежды и накидки его оруженосцев, треугольный флажок-герб, развевающийся на ветру, — всё это выглядело настолько красиво, что я понял, почему столько веков в литературе продержался образ благородного и храброго рыцаря.

Когда между нами осталось метров пятьдесят, группа всадников неспешно, шагом, двинулась нам навстречу.

— Приготовиться, — бросил я через плечо.

В принципе, в моих словах нужды не было. Джеффри незаметно проверил, легко ли вытаскивается меч из ножен, а Хью и братья уже готовили к бою арбалеты. Метрах в пяти от нас рыцарь натянул поводья, и лошадь, всхрапнув, остановилась. Забрало его шлема было откинуто. На меня смотрело лицо моего ровесника, а может быть, парня чуть постарше, но ненамного. Из-за его спины выехал оруженосец с треугольным флажком на копье и громко сказал:

— Если вы не ранены, не больны и знатного происхождения, то должны принять вызов господина барона Стефена Бакаута! Иначе во всеуслышание вас объявят трусом! Выбор оружия мой господин великодушно предоставляет вам! Теперь я объявлю причину вызова…

Причиной оказалась леди молодого рыцаря, объявленная им первой красавицей Англии. В отличие от него у меня не было желания тешить своё «я» и лязгать железом, подвергая свою жизнь опасности просто так, поэтому я спокойно заявил:

— Сэр! Поскольку я никогда не видел упомянутую вами леди, у меня нет оснований не верить словам столь благородного рыцаря.

— Как?! — растерялся рыцарь, от которого уплывала прекрасная возможность подраться. — У вас нет дамы сердца, которую вы считаете прекраснейшей на свете?

— Увы! Я полгода приходил в себя после тяжёлой раны, полученной в бою против французов. При этом потерял память и теперь по совету друга моего отца, настоятеля Уорвикского аббатства, еду во Францию в надежде вернуть утраченное.

— Жаль, сэр! Очень жаль! А я так рассчитывал… В таком случае не смею вас задерживать! Раз уж выехал, то подожду ещё некоторое время. Авось Господь смилостивится надо мной и пошлёт мне достойного соперника!

— Дай вам Бог не только достойного соперника, но и победы над ним!

— И вам славы и побед, сэр!

Под эти пафосные слова я кивнул на прощание закованному в железо рыцарю и двинулся дальше.

Вскоре впереди показался лес. Мы въехали под деревья, и в тишине неожиданно прозвучала негромкая скороговорка Ляо, за которой тут же последовал перевод его младшего брата:

— Господин, в лесу — люди. Они наблюдают за нами.

Бросил удивлённый взгляд на бывшего разбойника, но тут же подумал, что интуиция и нюх у бывшего шпиона и разбойника должны быть развиты не хуже, чем у дикого зверя. Посмотрел на Джеффри для подтверждения. Тот прислушался, потом подъехал вплотную ко мне и тихо сказал:

— Господин, ничего не чувствую, но этот китаец сам бывший разбойник, проживший в лесах около двух лет. Думаю, надо проверить. Хуже не будет.

Над причиной остановки и думать не надо было, она нашлась сама. Остановив лошадь, громко сказал: «Кто по нужде — давайте!» — спрыгнул на землю и направился к ближайшим кустам.

Окропив траву, некоторое время постоял, прислушиваясь. Развернулся, и тут с противоположной стороны дороги донеслись какие-то звуки. Держа руку на рукояти меча, выскочил на дорогу, ища глазами противника, и увидел махавшего мне из-за кустов на другом краю телохранителя. Быстро подошёл. В траве лежал человек. Лицо грязное, волосы на голове сбились в ком, борода, охватывавшая пол-лица, чуть ли не блестит от жира, а в глазах плещется страх пополам со злобой. Он был похож на зверя, попавшего в капкан. К его горлу был плотно прижат нож, который держал в руке Хью. Только я открыл рот, как Джеффри приложил к губам палец. Я кивнул и огляделся. Послышался лёгкий шорох, и из-за деревьев показались Чжан и Ляо, тащившие второго пленника. Если разбойник, лежавший с ножом у горла, выглядел зрелым мужиком лет тридцати, то этот был тщедушным, с впалой грудью, мальчишкой лет тринадцати-пятнадцати. Подтащив его к бородачу, китайцы бросили паренька на землю. Чжан, отойдя в сторону, сложил руки на груди и замер с каменным лицом. Ляо начал что-то говорить. Лю выслушал брата и перевёл мне его слова:

— Господин, в лесу, где-то в миле отсюда, находится шайка разбойников. Считать они не умеют, но по кличкам и именам получается девять человек. Вместе с ними. Эти двое были посланы в деревню за продуктами, а по дороге наткнулись на нас. Затаившись, стали наблюдать. Это всё, господин.

— Когда вас ждут в лагере? Ну?! — я наклонился над бандитами, стараясь придать своему лицу зверское выражение.

— После восхода луны, добрый господин. Сразу после восхода…

Я посмотрел на небо, начавшее лиловеть. Солнце, нагулявшись за день, собиралось ложиться спать.

«Вскоре стемнеет, — размышлял я. — Надо будет останавливаться на ночлег. В одном лесу с разбойниками. Не знал — спал бы спокойно, а вот… так — как-то неуютно. А что делать?»

— Далеко дорога лесом тянется? И где ваш лагерь?

Вопросы я задал обоим. Бородатый разбойник только злобно глянул из-под кустистых бровей, зато мальчишка тут же залепетал:

— Часа три-четыре быстрой езды, добрый господин! Тут скоро будет мост через речушку. Она совсем мелкая, можно сказать, ручей. Наш лагерь от неё недалеко. Через мост и направо. Фарлонг, не больше. У моста дерево, а на нём — часовой. Милостивый господин, нет на моих руках крови! Нет! Господом Богом клянусь, с ними я недавно! С весны! Есть совсем нечего было! Добрый господин, пожалейте меня! Не убивайте! Ради бога! Молю вас о милосердии, добрый господин!

Он заплакал навзрыд, размазывая грязь по худому лицу. Жалкое и в то же время противное зрелище. Я отвернулся. Решать, что делать с разбойниками, нужно было мне и сейчас, потому что это было право господина. Спрашивать совета — значит выказать свою слабость, а люди в эти времена верили только в силу. Но и просто так, походя, отдать приказ, чтобы их прирезали, я не мог. О том, чтобы отпустить разбойников, и речи не было.

С бородачом… фиг с ним. Прямо зверем смотрит. Такой мигом глотку перережет и глазом не моргнёт. А вот как с парнем поступить? Что Джеффри, что Ляо, зарежут его, не задумываясь. Даже не из кровожадности, а из осторожности: зачем оставлять пусть даже потенциального врага за своей спиной? Так спокойнее. Чжан равнодушно будет смотреть, а Лю, может быть, отвернётся, но все они, без исключения, отнесутся к его смерти, как к неизбежности. Только я, как дурак, стою тут и мучаюсь сомнениями.

После бесед с аббатом я кое-что понял из психологии людей Средневековья и знал, что для них смерть — это не крах всех надежд и свершений, так как для них существовали рай и ад. Да и сама церковь подталкивала людей к пониманию, что смерть приходит вовремя и только по Божьей воле.

Блин, о чём я думаю! Парнишка только что выдал нам местонахождение лагеря бандитов. Ночевать в лесу, зная, что рядом бандиты, — небезопасно. Скакать во весь опор через весь лес — унизительно! Выход один: пока светло, найти лагерь и ликвидировать! Парня в проводники, а там видно будет.

— Этого, с бородой… — я чиркнул кончиками пальцев по горлу. — А мальчишку возьмём с собой.

— Господин, можно я перед этим с бородачом поговорю? — Джеффри наткнулся на мой вопросительный взгляд и пояснил: — Насчёт тайника. У разбойников он всегда есть. Нам лишние денежки не помешают.

Отвернувшись, я брезгливо сморщился, а потом буркнул через плечо:

— Давай, только быстро!

Следом за мной на дорогу выбрался Чжан, тащивший за собой мальчишку, и Лю. Только я успел подойти к лошади, как из-за кустов раздался жуткий душераздирающий вопль, следом другой, затем они сменились визгом, который можно услышать от свиньи на бойне, но никак не от человека. Пронзительный звук вонзился в меня как игла, заставив покрыться холодным потом. К горлу подступила тошнота, и я еле подавил жестокий позыв к рвоте. Бороться приходилось не только с тошнотой, но и с самим собой. Это я, по сути, отдал приказ пытать человека! Во мне всё смешалось: стыд, брезгливость, злость…

Чжан, будто не слыша криков, неторопливо сделал на верёвке петлю с затяжным узлом и надел на шею мальчишке. Затянул. Затем вскочил на лошадь, держа в руке другой конец верёвки. Последовав его примеру, я сел в седло. Лю уже сидел на лошади, бледный как мел.

Похоже, его так же воротит, как и меня. Что за жизнь!..

Тут из кустов выбрались палачи.

Ляо бросил на дорогу пучок травы, которым тщательно протирал нож, и вскочил на лошадь. На лице Хью особых эмоций не было, как и у Джеффри. Телохранитель, подойдя ко мне, сказал:

— Господин, есть тайник. Он точно не знал, где тот расположен, но говорил, что половину добычи после каждого ограбления главарь прятал в том месте. Пару раз разбойники пробовали последить за главарём, но каждый раз не до конца. Поэтому он знал только, что расстояние от тайника до их лагеря не более фарлонга и он находится на том же берегу, где расположен их лагерь.

— Хорошо. Поехали.

Эти слова я словно вытолкнул из себя, стараясь не встречаться с ним глазами. Я сознавал, что Джеффри за меня голову сложит, но как представлю его там, в кустах, потрошащего человека, как свинью… Лес кругом, природа — живи и радуйся! Так нет! На душе было так противно, будто я собственными руками разбойника пытал…

Мы вновь пустились в путь, и вскоре Джеффри сказал:

— Сейчас должен быть мост. Ляо сходит и посмотрит, как там. Хорошо, господин?

— Хорошо, — буркнул я.

Лес то подступал глухой стеной к самой дороге, то отступал, открывая широкие серовато-коричневые торфяные пустоши, на которых тёмными пятнами выделялись небольшие рощи. Пустоши иной раз тянулись так далеко, что ограничивающие их далёкие леса выглядели толстой чёрной линией. Если лес был полон птичьим писком и пением, то пустоши были полны звуками, которые издавали всевозможные насекомые. В траве стрекотали кузнечики, в воздухе жужжали пчёлы, а крупные, поблёскивающие слюдяными крылышками стрекозы то и дело зависали над дорогой. Нередко встречались стайки коричневых дроф. Странные птицы — высунутся из кустов, пробегутся, неловко ковыляя, и вновь скроются в зарослях.

Извилистая дорога привела нас к большаку. Насколько видел глаз, дорога была густо усыпана людьми, идущими и едущими отдельно и группами — там, где пилигримы держались ради большей безопасности друг возле друга или благородный человек, желая щегольнуть собственным величием, ехал в сопровождении многочисленной свиты. В те времена, как я успел убедиться, большие торговые дороги всегда были переполнены — в стране было довольно много странствующего люда. Кто искал лучшей доли, кто ехал по торговым делам, а кто шёл или ехал в силу необходимости или по служебной надобности. К нашему счастью, ночью прошёл дождь, прибивший пыль, проклятие всех больших дорог. Я ехал и привычно смотрел по сторонам. Странствующий люд стал для меня обычным фоном. Как-то навстречу нам попалась толпа паломников, возвращавшихся с богомолья. На шляпах у них были оловянные бляхи с изображениями святого Фомы, а за плечами — котомки. Люди шли грязные и оборванные, меся ногами дорожную грязь. Нередко встречались монахи, переходившие из одного монастыря в другой. Намного чаще других я видел монахов трёх нищенствующих орденов: доминиканцев в чёрных, кармелитов в белых и францисканцев в коричневых рясах. Монастырские монахи и странствующая братия терпеть не могли друг друга, ведь они были соперниками, в равной мере притязавшими на пожертвования верующих. Встречаясь на дороге, они старались как можно дальше обойти друг друга, и то зло смотрели на конкурента, то хмурились и отводили взгляд. Нередко встречались купцы в пропылённых плащах и фламандских шляпах. В зависимости от того, куда они ехали, на восток или на запад, я уже мог определить, что за товар они везут. С востока потоком шло корнуолльское олово, шерсть западных графств и сассекское железо, а им навстречу с запада везли генуэзский бархат, венецианское стекло, французские и испанские вина. Хватало на дорогах и менестрелей, жонглёров и акробатов, самозваных лекарей, школяров, бродяг и всякого рода мошенников. Чем ближе мы продвигались к побережью, тем чаще попадались солдаты. Мелкими и большими группами они проходили и проезжали мимо нас — это были те, кто возвращался из Франции, отслужив своё. Все они были в разной степени опьянения, горланили песни и громко приветствовали всех, кто попадался им на глаза.

Было уже далеко за полдень, когда вдали показались скакавшие нам навстречу два всадника. Когда они приблизились, я увидел, что это офицер городской стражи с сопровождающим его солдатом. Оба неслись во весь опор.

— Дорогу! Именем короля, дорогу!

Мы подались к обочине.

«Королевский гонец, что ли?» — подумал я, но тут увидел босую человеческую ступню, торчащую из длинного холщового свёртка, который лежал перед стражником.

Отрубленная человеческая нога!

Поморщившись от отвращения, я сплюнул на дорогу.

— Это нога Хью-браконьера! Точно! — сказал тоже отскочивший к обочине мужчина с мешком.

— Откуда ты об этом можешь знать, сухопутная крыса?! — недоверчиво спросил его один из трёх коренастых парней с обветренными лицами. Судя по специфическому выражению, это были матросы.

— Когда я вчера выходил из Линхерста, то слышал от Пата-мясника, что завтра в полдень казнят браконьера, пойманного в королевском лесу. Голова, как объявили, останется, по приказу главного королевского лесничего, в Линхерсте и будет там висеть целую неделю на колу у главных городских ворот. А руки и ноги развезут и развесят в близлежащих городах для устрашения других любителей паштета из оленины.

Спустя ещё часа два мой телохранитель заёрзал в седле и потянул носом воздух, чем вызвал мой вопросительный взгляд.

— Скоро пролив, — пояснил Джеффри. — Вон, смотрите!

Он показал рукой в небо. На нежно-голубом фоне парил тёмный силуэт крупной птицы с белой шеей.

— Морской орёл. Верный признак.

Желание увидеть пролив заставило меня ускорить бег коня.

«Мне не довелось увидеть его в той прежней жизни, так хоть сейчас полюбуюсь, — неожиданно мысли в который раз сбились в клубок из моего прошлого и настоящего. — Чёрт возьми! Ведь мне предстоит заграничное путешествие! Раньше я бы год собирал деньги на поездку и полгода выбирал место, куда поехать. Мечтал… А теперь… Живу в Англии. Еду во Францию. Потом можно поехать в Италию или Испанию. Лепота! Нет, в Испанию не поеду. У них вроде идёт война с маврами… Ладно, по дороге узнаем новости — определимся. Может, податься на Русь? А что там? Те же князья и бояре! Так же делят власть. К тому же там, по-моему, ещё монголо-татарское иго… Или тех уже прогнали? Всё потом! Для начала надо попробовать здесь обустроиться! Деньжат поднакопить, да и от пары замков с землицей не отказался бы!»

Размышляя подобным образом, я не заметил, как мы поднялись на вершину холма, на который нас привела дорога. Неожиданно моя лошадь всхрапнула, заставив меня вынырнуть из мыслей. Поднял глаза и увидел зелёно-голубую водную равнину. Тёмная полоса города, жёлтая полоса побережья и разноцветные пятна кораблей…

В пятницу утром восьмого сентября наш корабль «Святая Троица» после утомительного плавания по Жиронде и Гаронне, наконец, бросил якорь против города Бордо. Перегнувшись через фальшборт, я с изумлением и восторгом любовался лесом мачт, стаями лодок, сновавших по широкому изгибу реки, но больше всего городом, раскинувшимся со всеми своими колокольнями и башнями на западном берегу. Я ещё не встречал такого большого города, поэтому мне не терпелось сойти на берег и пройтись по его улицам. Я пока не знал, что только столица Англии, Лондон, могла сравниться с ним размерами и богатством. Сюда прибывали товары из всей Англии: олово из Корнуолла, железо из Сассекса, шерсть из Бритберри. Именно сюда свозились французские товары, чтобы отправиться дальше — в Англию: сукна с юга Франции, кожи из Гиени, вина из Медока. Здесь жили и работали знаменитые плавильщики и кузнецы, благодаря которым бордосская сталь прославилась как самая надёжная в мире: она была непробиваема ни для копья, ни для меча, тем самым сберегая драгоценную жизнь её владельцам. Мне, даже на таком расстоянии, был виден дым их кузниц, поднимавшийся в чистый утренний воздух.

— Джеффри, а что это за серая башенка слева? — я знал, у кого спрашивать, ведь мой телохранитель уже дважды успел побывать в этом городе.

— Это храм архангела Михаила, а вон тот, справа, — храм Святого Реми. Лучше, господин, посмотрите на крепость! Обратите внимание на мощные стены и башни! А сколь многочисленны часовые! Их шлемы блестят, словно начищенные подсвечники в деревенской церкви перед большим праздником! О, смотрите! От этого корабля отходят лодки! Этот герб мне знаком! Медведь, вставший на дыбы на зелёно-серебряном поле! Сэр Уорслей из Хэмпшира! Мы с ним были в Бретани! Вы помните, господин?! Извините, господин. Снова забыл. А вон идут лодки к нашему кораблю!

Я оглядел себя. Камзол с пышными рукавами, куртка, двухцветные штаны. Берет с вставкой из страусиных перьев — мне не нравилась помесь шапки с капюшоном, ниспадающая на плечи, последний писк моды. Серебряная цепь на шее, расшитый серебром кожаный пояс, кинжал с резной рукояткой…

Сойдя на берег, мы подверглись тщательной проверке отряда городской стражи, и нам разрешили въехать в городские ворота. Бордо поражал своими размерами. Все города, что я видел до этого, в лучшем случае представляли собой его десятую часть. Джеффри кратчайшим путём повёл нашу группу к гостинице, в которой раньше любил останавливаться мой «отец». Я ехал, с любопытством смотря по сторонам. Китайцы тоже не отставали от меня, то и дело хватая друг друга за рукав и громко восклицая, когда их внимание привлекало что-то для них непривычное. Проезжая торговые ряды, я удивлялся количеству изделий из драгоценных металлов, выставленных в лавках. Столько золота, собранного в одном месте, я ещё никогда в жизни не видел! Оружие, посуда, драгоценности… Затем мы проехали улицу с рядом лавок, где продавались письменные принадлежности — бумага, перья, чернила, — и сидели писцы. Город выглядел намного приличней, чем все те, что я видел раньше. Причём это касалось не только лавок и церквей; даже жилые дома, расположенные довольно далеко от центра, смотрелись привлекательно и не казались лачугами из трущоб, как в других городах, где я бывал. Впрочем, ничего удивительного. Даже мне, человеку, далёкому от истории, было ясно, что война, разорившая половину Франции, принесла, в свою очередь, неисчислимые богатства городам-портам побережья. Мало того, что через город потоком шли товары, таким же потоком шли солдаты с добычей, сюда стекались разбойники и отряды вольных стрелков, чтобы спустить награбленное и растратить выкупы.

Мы миновали собор и аббатство Святого Андрея, пересекли широкую площадь, заполненную солдатами, монахами и прочим людом. Проехали ещё две улицы и оказались у дверей гостиницы «Вороной конь».

…Несколько дней я осматривал город, а потом стал собирать сведения о тех местах, через которые мне придётся ехать, чтобы добраться до моей цели, замка Ле-Бонапьер. Говорили много разного, но один вывод из сказанного уже можно было сделать: ехать по разорённой территории, наводнённой бандитами и авантюристами всех мастей, лучше всего в составе большого отряда. После этого, поразмыслив, я решил присоединиться к какому-нибудь вольному отряду, потому что только они, имея свободу действий, забирались настолько далеко в глубь французских владений, насколько это вообще возможно. И тут, к своему великому сожалению, узнал, что те в своём большинстве уже ушли в дальние рейды, чтобы успеть вернуться до наступления осенней распутицы. Неожиданно хорошую весть принёс Джеффри: формируется вольный отряд, который должен скоро отправиться в путь. Он же устроил мне встречу с его командиром. С первого взгляда мне не понравился этот человек, а наш дальнейший разговор только подтвердил моё предварительное мнение. Своим напыщенным видом он пытался мне внушить, что я имею дело с благородным человеком. Представился он как Джеральд Кингсли, дворянин, но руки бывшего крестьянина и манеры — жалкое подражание придворным — говорили о том, что он так же пропитан ложью, как его неопрятная борода жиром. Я и сам был не силён в тонких манерах и цветистых речах, но этот человек явно относился к типу людей, которых можно смело называть «разбойник с большой дороги», да и то, что он мне предложил, больше напоминало грабёж. В городе находились три таких отряда. Для очистки совести я встретился ещё с одним командиром, но, получив второе «грязное» предложение, плюнул и отыскал Роберта Манфрея. Благодаря его рекомендации спустя сутки я был записан в отряд, в котором тот служил вместе со своими лучниками. Так я стал полноценным участником войны между Англией и Францией, которую потом назовут Столетней войной.

— Дьявол! — в сердцах бросил кто-то из лучников. — Три дня стоим под стенами этого городишки и всё взять не можем!

— А что ты хочешь? — откликнулся другой стрелок. — Эти горожане хоть и не солдаты, но свои жизни им дороги, как и нам. К тому же никто из них не желает, чтобы его жена легла под тебя, Джон!

— Верно, Грег! — вступил в разговор Томас Скит. — Но верно и другое. Мы пришли за деньгами и их женщинами! И не уйдём отсюда, пока не получим и то и другое!

Томас Скит был седым узколицым человеком с жёстким взглядом. Множество шрамов на теле и на лице вместе с двадцатью годами непрерывных сражений говорили сами за себя… Сейчас он сидел, скрючившись, за остатками изгороди в пяти метрах от меня. Его латники остались в лагере, получив день отдыха после вчерашнего неудачного штурма. Этот штурм произвёл на меня страшноватое впечатление. Мне ещё повезло, что я шёл во второй волне и не успел вступить в бой, когда трубы сыграли «отступление». Но видел весь тот ужас, что творился под стенами под громкие крики и стоны, лязг железа, свист стрел и жужжание арбалетных болтов. Кошмарные картины изрубленных, сожжённых смолой и обваренных кипятком тел всю ночь тревожили меня.

Раздался грохот, а затем крики. Я приподнял голову и посмотрел поверх изгороди на городскую стену. Рядом с воротами была брешь, проделанная нашей катапультой. Она появилась вчера, но за ночь горожане успели заполнить пробоину брёвнами и тряпьём. И вот сейчас удачно попавший камень разнёс эту наспех сделанную защиту вдребезги. Осколки стены, перемешавшись с брёвнами и бочками, брызнули в разные стороны. Отрывисто затрубили рога. Похоже, граф, воодушевлённый удачным выстрелом, решил начать штурм. Солдаты, вдохновлённые удачей, закричали:

— С нами Бог и Англия! Святой Георгий!

Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Выпрямился. Поднял щит, пальцы правой руки до боли сжали рукоять меча. Мгновение колебался, а потом сорвался с места. Обежав плетень, понёсся что было сил к городу. Вокруг меня уже рвали воздух крики и стоны раненых, заглушая на какие-то мгновения свист стрел и гудение арбалетных болтов. Следом за мной бежали Джеффри, Хью и Ляо — Лю с Чжаном остались в лагере, — а также два десятка латников, во главе которых меня поставили на этот штурм. Восемь из них, помимо оружия, тащили с собой две длинные лестницы. Вдруг бежавший впереди меня воин дёрнулся и, не издав ни звука, рухнул на землю. Сейчас я, как и любой другой солдат, был зациклен только на себе, наверно, поэтому не ощутил ничего при его смерти. Бросив на него взгляд, я увидел стеклянные глаза, слепо смотревшие в небо, и оперённую стрелу, торчавшую из горла. Но его смерть не прошла для меня бесследно, заставив рефлексы автоматически сработать — поднял щит, чтобы прикрыть голову. Тут же в верхний край щита ударила арбалетная стрела, расщепив его.

Я бежал к городской стене, плохо соображая, что делаю, управляемый не рассудком, а только одной-единственной мыслью, бьющейся под сводами черепа: «Чему быть, того не миновать!»

Когда до стены оставалось метров тридцать, воздух над нами загудел, а потом раздался грохот, который тут же перекрыли крики и стоны людей. Новый камень, ударивший в брешь, снёс ещё с полметра стены, а вместе с ней десяток защитников города. Этот успех укрепил дух и словно влил новые силы в ряды атакующих. Опять послышались девизы английской армии:

— С нами Бог и Англия! Святой Георгий!

Латники графа Йоркширского, приставив к пробитой стене лестницы, тут же полезли по перекладинам, подбадривая себя кто диким бессмысленным рёвом, кто отборными проклятиями. Герб графа на их плащах-сюрко, накинутых поверх кольчуг — красный лев на голубом поле, — был хорошо заметен издали. Не успели мои латники приставить лестницы, как ударил в набат церковный колокол в городе. Его подхватили другие колокола, и сырой воздух наполнился металлическим гулом.

Колокольный звон был встречен отдалённым рёвом наших штурмовых отрядов, которые бежали к южным городским воротам. Их возглавлял сам граф Йоркширский, выделявшийся среди остальных рыцарей своими пластинчатыми доспехами. Их наполовину прикрывал плащ, украшенный графским гербом с красным львом. Уже потом я узнал, что их задачей было отвлечь часть сил горожан от основного удара. Наши ряды тем временем здорово поредели. Многие солдаты падали, не добравшись до стен. Наши лучники стреляли так быстро, как только могли, засыпая верх стены стрелами и прикрывая пытавшихся забраться на стены солдат, но горожане уже опомнились от растерянности. На крепостной стене их становилось всё больше. Среди них появились арбалетчики, прикрытые большими щитами — павезами. Взбираясь по лестнице, я краем глаза заметил, как несколько горожан втащили на стену огромный котёл, а затем опрокинули его. Хлынувший вниз кипяток водопадом обрушился на лезущих по соседней лестнице солдат. Вопли обваренных людей на какие-то мгновения заглушили звуки боя и заставили меня похолодеть, а тут ещё карабкающийся впереди латник, взмахнув руками, с криком полетел вниз, только каким-то чудом не задев меня. В следующую секунду я почувствовал, как лестница покачнулась. Поднял глаза вверх — и сердце превратилось в ледяной ком. Солдат гарнизона и горожанин, натужно упираясь, пытались оттолкнуть штурмовую лестницу от стены. Падать пришлось бы с большой высоты. Я оцепенел от страха и беспомощности, но тут английская стрела пробила горло солдату. Глаза, злые и напряжённые, в одно мгновение помутнели, а кровь, хлынувшая изо рта, унесла с собой последнюю искру его жизни. Я отстранённо наблюдал, как его тело упало на край стены, а затем скользнуло вниз. Горожанин при виде его смерти отпустил лестницу и чуть ли не на четвереньках юркнул куда-то вбок. И тут до меня дошло, что у меня появился шанс. Впереди врагов нет, а до края стены осталось не более полутора метров.

Забраться туда — и я останусь жив!

Почему-то я не думал о том, что там меня ждут разъярённые враги, которые с радостью сбросят меня вниз, как только у них появится такая возможность.

Я уже почти преодолел это короткое расстояние, когда ко мне скользнуло жало копья. Чуть отклонившись, рубанул по древку мечом, отсекая наконечник. Француз что-то выкрикнул и сделал новую попытку, теперь уже обрубком, столкнуть меня с лестницы. Но стрела скользнула по его железной каске, заставив француза невольно отпрянуть и пригнуться, тем самым подарив мне несколько секунд. Я взлетел на стену и напал на него. Он отбросил древко и выхватил меч, но ему не хватило времени, чтобы отразить мой прямой выпад. Остриё клинка, пробив кольчугу, вошло ему в грудь. Почувствовав под ногами не перекладины лестницы, а камень, я ощутил неимоверное воодушевление. Кроме того, во мне вспыхнула неистовая злоба к врагу за испытанную мною беспомощность, когда я висел между небом и землёй. Обуреваемый этими чувствами, я принялся отражать атаку другого солдата. И при этом настолько преуспел, что тот ушёл в глухую оборону. Под вихрем моих ударов он продержался недолго и начал поспешно отступать. Я уже был готов нанести ему решающий удар, как тот резко подался назад, споткнулся о труп горожанина и упал спиной на двух защитников города, скатывавших в этот момент валун на лестницу, полную англичан. К треску сломанной лестницы и истошным крикам падающих английских латников прибавились вопли неудачливого солдата и горожанина, сбитого им с ног, летевших вслед за своими заклятыми врагами. Второй горожанин, оставшийся на стене, явно не горел желанием вступить со мной в схватку и бросился прочь с криком:

— На помощь! Англичане прорвались! На помощь!

Не успел я толком отдышаться, как на меня уже набегал с мечом в руке солдат в металлической шапке, привлечённый криками горожанина. Не успели наши клинки скреститься, как стрела вонзилась в лицо французу. Тело противника упало мне под ноги, но тут ко мне бросились двое горожан-ополченцев, только что своими рогатинами оттолкнувших от стены лестницу, по которой взбирались английские солдаты. Быстрым ударом меча я перерубил одну из рогатин, а удар другой принял на щит. Тем временем на стену поднялся Джеффри и один из моих солдат, Уильям из Ричмонда. Их появление было как нельзя кстати, так как на помощь горожанам уже пришли солдаты гарнизона. Даже втроём нам пришлось бы туго, если бы не прославленная меткость английских лучников. Удар копья, нацеленного на меня, в последний миг остановила стрела, пронзившая горло одному из французов, но облегчённо вздохнуть мне не удалось, так как снова пришлось драться за свою жизнь. Отпрыгнув в сторону, пропустил мимо себя тяжёлое лезвие алебарды, а затем всадил клинок в живот её хозяину. Только вырвал меч из тела, как другой француз зарубил моего латника. Я видел краем глаза, как Уильям, дико крича, взмахнув руками, сорвался со стены. Ещё один мой солдат, с арбалетной стрелой в глазу, упал на трупы двух горожан. Затем наступила передышка. Несколько мгновений я, задыхаясь, пытался понять, почему нас с Джеффри никто не атакует, а потом увидел. Метрах в двадцати от нас несколько латников из отряда графа Йоркширского рубились на стене, постепенно оттесняя защитников города и расширяя плацдарм. Именно туда сейчас бросилось большинство защитников этой части стены. Хотя горожан на стене было значительно больше, чем латников, но они мешали друг другу. К тому же профессиональный солдат по сравнению с обычным человеком, что матёрый волк в сравнении с дворовой шавкой, умеющей только брехать из-за забора.

Секунды передышки закончились, как только по каменной лестнице, ведущей на крепостную стену, застучали башмаки. Кинул взгляд вниз. К нам быстро поднимались шестеро солдат гарнизона, а слева набегали ещё четверо защитников города с копьями и мечами. Слишком много! Оглянулся на Джеффри, заляпанного кровью с головы до ног, с секирой в руке, которая заменила сломанный в схватке меч. Рядом с ним стояли два тяжело дышащих, в порубленных доспехах, латника с мечами. Из всех троих только у одного из солдат был щит. Что делать? Лестница, по которой мы забрались, во время схватки была отброшена и теперь валялась среди убитых и раненых под стеной. За нашими спинами тоже шёл бой. Нужно было принимать немедленное решение.

Я ткнул мечом в сторону набегавших горожан:

— Парни, возьмите их на себя!

И с криком: «Бей!» — прыгнул на поднимавшихся по каменным ступеням солдат гарнизона, которые на данный момент представляли наибольшую опасность. Солдаты исходили из того, что им попытаются преградить дорогу, но что на них сверху прыгнет ненормальный, они явно не ожидали. Рухнув на головы первым двум французам всем своим металлоломом, я сбил их как кегли, заставив упасть на своих товарищей, идущих следом. Мы с грохотом, лязгом и криками железным клубком покатились вниз по ступеням. Меч я потерял при падении, но, даже будучи безоружным, продолжал бить по телам врагов всем, чем мог: щитом, руками и ногами. Мне тоже доставалось, хотя в сутолоке большинство ударов солдат приходилось на их же собратьев по оружию. Правда, моё везение длилось недолго — кто-то из французов изловчился и врезал мне по шлему так, что у меня всё поплыло перед глазами.

Очнулся оттого, что меня трясли за плечи. С трудом открыл глаза. Надо мной склонился Джеффри. Когда с его помощью я поднялся на ноги, боль пронзила тело в нескольких местах, а мир перед глазами закачался ещё сильнее.

— Томас, ты как?

— Ох! Круто. Почти… как американские горки.

Какое-то время приходил в себя, потом осмотрелся. В шаге от меня стоял Ляо, злобно скалящий зубы. Его шлем и доспехи были залиты кровью, изрядно помяты, а местами порублены. Джеффри выглядел не лучше. Хью видно не было. Только я подумал, какой у меня самого вид, как вдруг понял, что вокруг не свистят стрелы, не звенят клинки и не льётся кровь. Нет, о тишине и речи быть не могло. Были слышны стоны и крики, также слышался звон сталкивающегося оружия, но все эти звуки доносились теперь из глубины городских улиц. Судя по возгласам: «Святой Георгий!» — эхом отдававшимся от стен домов, войска графа прорвали оборону и теперь теснили защитников города.

Голова болела так, что хотелось её оторвать и пожить некоторое время без неё. Попытался осторожно потрогать, но Джеффри перехватил мою руку:

— Том, у тебя вся левая половина головы в крови, аж волосы слиплись. Вода нужна, да где её сейчас взять.

От его слов мне захотелось пить, а затем появилось желание лечь. Такое сильное, что я даже осмотрелся, подыскивая место. И увидел в двух шагах от себя трупы солдат и горожанина, по виду совсем мальчишки, с разрубленной грудью. Вокруг, в лужах крови, лежали вперемешку с обломками оружия и прорубленных доспехов трупы французов и англичан.

Осторожно повернул голову к улицам. Две ближайшие были пусты, если не считать бочек, досок и десятка трупов, зато третью перегораживала баррикада из телег и ящиков, за которой засели с копьями не менее двух десятков защитников города. Перед ними, на земле, лежали три трупа английских солдат. Четвёртый мертвец повис, свесив руки, на самой баррикаде, с разрубленной головой. И всё же, несмотря на потери, отряд англичан целеустремлённо штурмовал это препятствие.

— Святой Георгий! — неожиданно раздались крики на соседней улице. — Англия, вперёд!

Но святой, должно быть, спал в это время, поскольку не оказал призывающим его никакой помощи, в чём я убедился, когда крики стали другими:

— На помощь!

— Джеффри, помоги! И ты, Ляо, тоже.

Чтобы тому было понятней, я мотнул головой в сторону криков. Оба рванулись с места, словно псы, науськиваемые хозяином на зверя, но помочь не успели. Только они успели сделать первые шаги, как из-за угла вывернул английский латник без шлема, с залитой кровью головой. Бежал он тяжело, поддерживая правой рукой раненую левую. Было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Следом за ним выскочил здоровенный молодец в кожаной куртке, обшитой металлическими бляхами, держа в высоко поднятой руке мясницкий топор. В два прыжка он настиг англичанина и одним ударом расколол ему череп надвое. Тело солдата ещё падало на землю, когда остриё клинка моего телохранителя пронзило горло французу, не успевшему отразить столь быструю атаку. Выскочившие следом за здоровяком двое горожан, увидев, что сила не на их стороне, резко развернувшись, со всех ног помчались обратно. Джеффри и Ляо, размахивая оружием, бросились за ними. Только они успели скрыться за углом дома, как раздался многоголосый клич в районе южных ворот:

— Святой Георгий! Англия!

Всё, похоже, городу хана! И там англичане оборону прорвали.

Несколько минут я стоял, обдуваемый влажным холодным ветром, пока не почувствовал себя лучше. Голова болела, но уже не так сильно, да и ноги перестали подламываться. Нагнулся, чтобы подобрать шлем, но тот оказался прорубленным до кожаной обивки. Щит был расколот.

Хорошо же меня отделали!

Осмотрел себя и поморщился — всё в крови, левый налокотник сорван, на наплечнике след удара меча. Кольчужные перчатки зияют прорехами. Лезвие клинка выщерблено и всё, вплоть до рукояти, в пятнах и потёках крови. Повёл плечами, попробовал согнуть руки и ноги. Всё болит, но переломов нет. Только сейчас я вдруг осознал тот факт, что остался жив…

Я двинулся по той же улице, по которой умчались мои люди. Голова чуть кружилась, но земля уже не пускалась в пляс под ногами. Свернул за угол и услышал гулкий стук топора по доскам. Мародёры рубили дверь богатого дома. Я прошёл мимо. Мародёры в поисках добычи, ещё те твари! На следующей улице наткнулся на разрушенную баррикаду и с десяток зверски изрубленных трупов горожан. Протиснулся в щель между перевёрнутых телег, сделал пару десятков шагов, и тут до меня донеслись голоса. Прислушался — английский язык. Прошёл до конца извилистой улочки, завернул за угол и наткнулся на солдат, готовящихся к бою. Поинтересовался, что происходит. Мне объяснили, что в ратуше, а также на прилегающих улицах засело около сотни горожан, которые дерутся как дьяволы, выпущенные из ада. Уже более трёх десятков солдат сложили свои головы, пытаясь прорваться сквозь баррикаду. Теперь собрали несколько отрядов на прилегающих улицах, чтобы начать массированную атаку. Осталось только дождаться сигнала.

— Где граф Йоркширский?

— Господина графа сбросили с лестницы ещё в начале штурма южных ворот. Сам видел, как трое солдат уносили его с поля боя, — сообщил мне один из латников. Помолчал и добавил: — А эти ублюдки будут рубиться до последнего!

— Город взят. Им как крысам по щелям прятаться нужно, а не геройство проявлять!

Латник недоумённо поглядел на меня, потом его лицо прояснилось, и он спросил:

— Ты, наверно, недавно пролив переплыл?

— В начале сентября.

— Клянусь святыми апостолами, так ты… — он явно хотел сказать что-то остроумное на мой счёт, но, встретив мой далеко не дружелюбный взгляд, осёкся и объяснил: — За баррикадой горожан церковь, где они собрали своих баб! Там же и их золотишко!

«Мне это не нужно», — подумал я.

Тут раздался звук труб. Солдаты бросились вперёд, вытекая из узкой улочки, и вскоре до меня донеслись звуки боя. И я неожиданно для себя двинулся туда. Завернув за угол, оказался на площади. Англичане бежали, падали, ползли и умирали под градом стрел и арбалетных болтов, и всё же продолжали неустрашимо рваться к баррикаде на противоположном конце площади. У позиции горожан было преимущество — открытое пространство перед ними, которое арбалетчики умело использовали. Французские стрелки собрали первый урожай, но уже новые ряды атакующих бежали по площади, перепрыгивая через трупы своих товарищей, утыканных арбалетными стрелами. Несмотря на потери, баррикады сумели достичь не менее пяти десятков солдат. Там их встретило колющее оружие — пики и алебарды, а на тех, кто с ходу сумел прорваться сквозь частокол копий, обрушились топоры и мечи французов. Как только первые солдаты добежали до баррикады, лучники, закинув луки за спину, присоединились к лавине атакующих, держа в руке меч или топор. Один из латников, сумев дотянуться алебардой до стоявшего за баррикадой горожанина с пикой, заставил того заорать от боли и отпрянуть, тем самым дав англичанину возможность взобраться на одну из телег, служивших основой баррикады. Срубив наконечник другого копья, направленного ему в грудь, он обрушил лезвие алебарды на голову его владельца. В следующий миг ему в бок воткнулась пика, но англичанин каким-то чудом сумел удержаться и продолжал сыпать проклятиями и рубить алебардой, пока арбалетная стрела не ударила его в лицо. Судорога пронзила его тело, и он рухнул на баррикаду. Судя по окаменевшим лицам горожан, перед ними уже не стоял вопрос жить или умереть, сейчас они хотели только одного: забрать с собой на тот свет как можно больше проклятых англичан. Они рубили, кололи, а потеряв оружие, душили, а то и рвали зубами ненавистного врага. Боевой азарт островитян постепенно выдыхался, а французы продолжали драться так неистово, словно только что вступили в бой. Не знаю, чем бы закончился штурм, если бы с соседней улицы с криками не хлынула новая волна копейщиков и лучников. Графские копейщики остановились только на несколько секунд, чтобы пропустить вперёд юрких лучников, которые послали тучу стрел в сторону баррикады, а затем, выставив пики, плотной массой бросились на штурм с кличем: «Святой Георгий!»

Десятка полтора солдат ещё на бегу погибли от арбалетных стрел, зато оставшиеся в живых, прорвавшись к баррикаде, с ходу накинулись на защитников города. Французы чуть ли не в исступлении кололи англичан пиками, рубили мечами и били булавами. Вскоре первый ряд атакующих был уничтожен, и под удары горожан попал второй ряд. Но всё же, несмотря на потери, англичане то здесь, то там сумели проскользнуть меж ударами копий. Высокий лучник с топором на длинной рукояти добрался до гребня баррикады и опустил своё увесистое оружие на голову француза с лентой на шлеме, но тут же получил удар копьём в грудь, сбросивший его с баррикады. Другой лучник с мечом в руке только успел взобраться на перевёрнутую телегу, как был сражён арбалетной стрелой. Он упал не назад, а вперёд, на головы горожан, дико крича и хватаясь за живот. Правда, кричал недолго. В его беззащитное тело тут же вонзились две пики.

Потери несли не только англичане, но и французы, несмотря на их доблестное сопротивление. Они падали, изрубленные мечами и топорами или проткнутые копьями. Вот завизжал француз, которому клинок перерубил руку и вошёл в туловище. За ним упал с разрубленным черепом другой защитник баррикады, потом третий… В пробитую брешь ворвались расширяющимся потоком озверевшие от крови английские солдаты. Островитян охватило самое настоящее безумие, они рубили и кололи, не глядя на поднятые руки и не слушая мольбы о пощаде, пытаясь быстрее добраться до вожделенных богатств. Площадь и баррикада были завалены мёртвыми телами. Кровь была везде: на камне, на дереве, на железе. Даже воздух, казалось, имел привкус крови. Наконец наступил миг, когда горожане дрогнули, а потом отступление превратилось в паническое бегство.

Развернувшись, я медленно пошёл обратно. Меня не мутило, но стало противно на душе и пусто в голове. Всё вокруг обесцветилось. Слышались крики: «Город наш! Грабь!» Трещали двери взламываемых домов. Где-то вдалеке раздался истеричный женский крик. Мимо меня пробегали солдаты с тюками за спиной. С одной стороны неслись крики: «Грегори, сюда! Давай топор! Ломай!» — с другой слышалась яростная ссора, похоже, кто-то не поделил добычу. Брань и проклятия мешались с криками боли и пьяными воплями.

Этот город был далеко не самым красивым городом Северной Франции, но и он не заслуживал такой участи. Однако война есть война — теперь пришло его время. Ворвавшаяся дикая орда грязных, окровавленных солдат нашла здесь всё, о чём мечтала. Пришло время убийств, насилия и бессмысленных зверств. Всякий мужчина-француз был врагом, которого следовало зарубить, а женщину — изнасиловать. Людей резали, как свиней, их расстреливали из луков, как мишени, просто так, ради потехи. Но победителям хотелось не только крови и денег. Быть женщиной в Ла-Дарьене в этот день значило быть в аду. Пожаров было мало, так как солдаты предпочитали грабить дома, а не сжигать, но зверств хватало с избытком. Мужчины умоляли не трогать их жён и дочерей, а потом были вынуждены смотреть, как тех насилуют. Многие женщины прятались, но солдаты находили их на чердаках и под лестницами, насиловали, а затем выволакивали на улицу, срывали с них одежду и гнали, как добычу. Какую-то женщину, очень толстую, голой запрягли в тележку и гоняли по улице, стегая кнутом. Солдаты хохотали до слёз над её трясущимися складками жира, а когда наскучило, просто перерезали ей горло. Рыская в поисках добычи, завоеватели нередко натыкались на пиво и вино. Напившись, становились от этого всё безумнее, а зверства, творимые ими, всё страшнее.

Вдруг отчаянно зазвонили колокола. По направлению я определил, что этот звон шёл от той церкви, которую так отчаянно защищали горожане. Я передёрнул плечами, но не от холодного порыва ветра, а от нервного озноба. Завернул за угол и услышал очередной пронзительный женский крик. Чувство жалости, которое, как мне казалось, я изжил в себе, неожиданно вырвалось, да с такой силой, что прежде чем думать, я уже начал действовать. Забыв про боль в избитом теле, почти влетел в дом, откуда доносились звуки борьбы и женские крики. Внизу, в лавке, никого не было — кричали наверху, в жилых помещениях. Я взбежал по лестнице. На верхних ступенях лежал труп слуги с кухонным ножом в руке. На лице и груди — несколько колотых ран. Перескочив через него, оказался в большой комнате — гостиной. В распахнутом сундуке рылся лучник в лёгкой кожаной броне, а другой, с лицом, забрызганным кровью, прижимал кинжал к горлу миловидной женщины средних лет, стоявшей у стены. Другой рукой он задирал на ней юбку. В двух шагах от них, у перевёрнутого стула, лежала молоденькая девушка. Судя по всему, она была в обмороке. Лучник, рывшийся в сундуке, резко развернулся ко мне. Его лицо не предвещало ничего хорошего. Другой солдат, у которого даже борода слиплась от крови, повернув голову ко мне, зло зарычал:

— Вон отсюда! Это наша добыча!

Лучник с мечом сделал шаг ко мне:

— Или я сейчас увижу твою спину, или ты увидишь свои кишки, разбросанные по всему дому! Выбирай!

Это были уже не люди, а звери в человечьем обличье. Дикая злоба, жажда крови и алчность прямо сочились изо всех пор этих грабителей и насильников. Напряжённое тело и рука с мечом, готовая разить, подсказали мне, что говорить бесполезно, поэтому я сразу начал действовать. Резко шагнув к вольному стрелку, я сплеча нанёс рубящий удар. Он сделал так, как я и хотел — уходя от удара, прикрывшись мечом, отступил. При этом он забыл, что у него за спиной стоит сундук. Наткнувшись на него, солдат потерял равновесие и на какое-то мгновение раскрылся. Больше мне и не надо было — клинок свистнул в воздухе, и кровь залила разрубленное лицо лучника. В следующую секунду мне пришлось отпрыгнуть, чтобы уйти от кинжала второго наёмника. В спешке не рассчитав силы, лучник по инерции проскочил вперёд, удачно подставив свою челюсть под удар эфеса. Оглушённый солдат отлетел назад, при падении зацепил стул и вместе с ним рухнул на пол.

Я повернулся к первому лучнику. Тело сползло с сундука и лежало в луже крови. Труп! Подошёл ко второму вольному стрелку. Тот был без сознания. Повернулся к женщине. Она прикипела взглядом к моему мечу, с лезвия которого стекала кровь. Её бледное лицо и дрожащие губы говорили, что хозяйка дома на грани истерики.

— Эй! Не бойся! Я тебя не трону! — сказал я по-французски.

Она перевела взгляд на меня, но, кажется, не сообразила, о чём я.

— Очнись! Эй! Я не сделаю тебе ничего плохого!

— Не тронете меня?!

В её голосе, дрожавшем от напряжения, было поровну изумления и недоверия.

— Не трону! Обет дал! Теперь всё понятно? Что с девочкой?

— Она в обмороке!

Женщина бросилась к ней, приподняла её голову, стала гладить и что-то нежно шептать вполголоса.

— Тащи воды и приводи её в сознание!

Хозяйка метнулась в соседнюю комнату и вернулась с кувшином. Вскоре девушка-подросток с бледным лицом и трясущимся от страха подбородком сидела на краешке стула, с ужасом глядя на залитый кровью труп лучника. Но нежную красоту её личика не мог испортить даже этот ужас.

— Господин! У нас есть тайная комната! Мы с дочкой укроемся там!

— Почему же не укрылись сразу?!

— Она изнутри не открывается, а муж уехал…

— Веди! Когда всё утихнет, приду и выпущу вас.

Женщина, взяв за руку дочь, направилась в соседнюю комнату. Я было последовал за ней, но тут заметил, как дрогнули веки лежавшего на полу лучника. Он всё слышал!

Что делать?! Если дать ему уйти, он приведёт с собой толпу вольных стрелков. Меня зарежут или повесят, а женщину с дочкой изнасилуют и убьют. Я не хотел этого делать, но тело сделало всё само. Клинок поднялся и опустился. Глаза лучника удивлённо распахнулись. Изо рта вырвался хрип вместе с розовыми пузырями. Он попытался схватиться руками за лезвие, но те замерли на полпути, а затем с глухим стуком снова упали на дубовый пол. Тело дёрнулось в последний раз.

Вытерев пот со лба, облизал пересохшие губы. Хотелось пить. Повернулся к столу, чтобы взять кувшин, и тут мой взгляд наткнулся на прислонившуюся к дверному косяку женщину. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, а потом она медленно повернулась и скрылась в соседней комнате. Жадно сделав с десяток глотков, я направился за ней.

Мощный буфет из резного дуба, оказывается, мог отъезжать в сторону. За ним находилась небольшая потайная дверь. Мать вручила дочери зажжённую свечу и приказала заходить первой. Затем, взяв запасные свечи, хлеб, мясо и кувшин с водой, вошла сама.

Я установил буфет на место, сцепив с полом деревянными колышками. Потом прошёлся по комнатам, отворил все двери и разбросал по полу вещи, имитируя полный разгром. Втащил в комнату тело убитого слуги и уложил поверх тела зарубленного мною в схватке лучника. И покинул дом.

Выйдя через городские ворота, я вскоре добрался до лагеря. Позже, один за другим, вернулись мои люди, о которых я уже начал беспокоиться. Несмотря на раны, они выглядели довольными. Может быть, потому, что каждый разжился всяким добром. На груди у Джеффри висела толстая серебряная цепь, а пальцы украшали два перстня с драгоценными камнями. Он снял всё это с трупа французского дворянина, предварительно вогнав тому в грудь меч. Ляо, раскрыв мешок, продемонстрировал мне набор серебряной посуды. Хью, пришедший позже всех, похвалился богато изукрашенным поясом и кинжалом с драгоценными камнями на рукояти. Он был довольно серьёзно ранен в бок, и им занялся Лю.

Смыв с себя кровь и сменив порубленные доспехи на кольчугу-безрукавку и тёплый длинный плащ, я через некоторое время снова, в сопровождении Джеффри, покинул лагерь, чтобы вызволить из заточения женщину и девочку. Навстречу нам жидким потоком тянулись победители, неся награбленное барахло.

В городе было уже тихо, но когда мы вышли на нужную улицу, то увидели четверых пьяных стрелков с винными сосудами в руках. Они остановились, перегородив нам дорогу, и один из стрелков, тряхнув сосудом, воскликнул:

— Сегодня все должны быть пьяны! Мы победили!

Я сказал:

— Хорошо, приятель! Мы спешим. Освободите нам дорогу!

— Джон! Смотри! Этот господин нами брезгует! — раздалось с левого края жидкой шеренги.

Я бросил косой взгляд на подстрекателя. Молодой парень, лет двадцати. Его распирал хмель и желание покуражиться, как, впрочем, и его приятелей. Они показали себя в битве настоящими мужчинами и хотели, чтобы все это видели. Пролитая кровь, насилие и хмель сыграли с ними дурную шутку, и теперь они возжелали одержать новую победу, на этот раз — над высокомерным дворянином. Мешки с их спин слетели на землю, кулаки сжались. Тот, кого лучник назвал Джоном, расправив широкие плечи, выступил вперёд. Его поза была вызывающей и угрожающей. Однако он никак не ожидал, что я так высоко выброшу ногу. Мысик моего сапога врезался ему в подбородок. Парень завопил и отпрянул, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, но, наткнувшись на одного из своих остолбеневших приятелей, не удержался и рухнул на землю. Мы с Джеффри тут же выхватили мечи. Однако остальные лучники в драку не полезли, оставшись стоять на местах.

— Всего хорошего, парни!

Я прошёл мимо них и направился дальше, Джеффри прикрывал мне спину. Через несколько шагов я всё-таки обернулся. Лучники поставили на ноги пострадавшего, подобрали мешки с награбленным добром и скрылись за углом.

Войдя в нужный дом, я понял, что после меня здесь снова побывали мародёры. Сердце застучало, как молоток. Взбежал по лестнице, бросился в комнату, и только когда увидел, что массивный буфет стоит на месте, облегчённо выдохнул. Отодвинул буфет и открыл потайную дверцу.

— Выходите!

Для начала мы с Джеффри вынесли на улицу все трупы, после чего мать с дочкой принялись наводить порядок в комнатах. Я осмотрел входную дверь. Она висела на одной петле. Пришлось просто прикрыть её, а внутри сложить маленькую баррикаду из всякого хлама, подвернувшегося под руку. Попробуют открыть — шуму будет предостаточно, а там посмотрим, чьи мечи острее!

После того как разгорелся огонь в очаге, мы сели за стол, на котором уже стояло вино, а на блюде лежало нарезанное мясо и хлеб. Разговор не клеился. Дело было в страхе, который разделил невидимой стеной горожан и солдат-англичан. Этой женщине повезло дважды. Во-первых, её и дочь спасли, а во-вторых, муж не погиб, он был в отъезде по торговым делам.

Так мы и сидели, пока плотные сумерки не окутали землю. Если до их наступления на улицах ещё были слышны крики, то сейчас в городе стояла мёртвая тишина.

Никогда не думал, что слово «мёртвая» подходит к тишине, а вот теперь — очень даже подходит!

Подошёл к окну. На улице начал моросить дождь.

Тоже мне зима!

От еды и тепла меня разморило, да и уставшее и избитое тело настойчиво просило отдыха. Предложил матери и дочке идти ложиться. Когда те вышли, Джеффри что-то пробурчал им вслед. Я его понял. Сидел бы он сейчас в лагере, в компании приятелей, пил подогретое вино и хвастался напропалую вместе с другими солдатами своими подвигами. А тут? И баба есть, а что толку? Одно только раздражение.

Две недели мы провели в походе вместе с вольными стрелками. В память навсегда врезалась встреча с отрядом восставших крестьян.

В тот день мы двигались, как обычно, в походном порядке. Впереди и по бокам повозок с запасом еды, котлами и палатками шли латники и лучники, составлявшие основную часть вольного отряда, а в арьергарде ехал конный отряд, в котором находились и мы. Тяжеловооружённые латники являлись гордостью Уилларда, так как ни у одного из командиров вольных отрядов не было тяжёлой конницы. Пейзаж был до боли стандартным и унылым: рощи с прогалинами, заросшими кустарником, впереди — полусгоревшая деревня, вокруг неё — виноградники и заброшенные поля. Не успели мы проехать деревню, как увидели дым множества костров. Командир только успел отдать приказ остановиться, как нас заметили. Пока Уиллард думал, не зная, на что решиться: прорываться с боем или отступить, лагерь повстанцев пришёл в движение. Время выбрать позицию крестьяне нам просто не дали, толпой направившись к нам. Там было не менее тысячи человек, и получалось, что на одного вольного стрелка приходится как минимум пять крестьян.

Алан начал отдавать офицерам распоряжения для построения. Затем отозвал меня в сторону и сказал:

— Сэр! Приказывать я вам не могу, но очень прошу стать на время этого боя командиром у латников. Им придётся принять основной удар. Они, как и я, много слышали о вашей храбрости, сэр! Ваше присутствие в их рядах придаст им сил и мужества!

Это была грубая лесть, мы оба это понимали, так же как понимали и то, что откажись я от такого предложения, все будут смотреть на меня, как на труса. С другой стороны, это было распространённой практикой в армиях того времени — назначать надёжных офицеров над группами солдат в наиболее уязвимых точках линии обороны или атаки.

— Хорошо, Алан. Пусть будет так.

— Благодарю вас, сэр!

Латники перекрыли дорогу, ведущую через деревню, оградив свои фланги развалинами домов. Мы стояли не плотной шеренгой, а россыпью. Это было сделано для того, чтобы затем быстро пропустить сквозь свои ряды стоявших перед нами лучников. Тяжёлая конница из тридцати всадников, к которым присоединились Джеффри, Хью и Ляо, находилась пока в тылу, прячась за развалинами домов. По замыслу нашего командира, она должна была в нужный момент переломить ход сражения.

Толпа крестьян остановилась неподалёку от нас. Худые и грязные, в лохмотьях, с запавшими глазами на истощённых лицах, восставшие смотрелись как армия живых мертвецов из фильма ужасов. В их глазах пылал огонь голодной ненависти. Увидев его, я тут же поверил в слухи о каннибализме среди французских крестьян, которые до этого считал сказками. Несколько томительных минут толпа уродливых и страшных в своём безумстве людей стояла, сжимая в руках, более похожих на птичьи лапы, оружие, переделанное из крестьянского инвентаря. И вот наступил миг, когда толпа качнулась и, сорвавшись с места, бросилась на нас с рёвом, в котором не было ничего человеческого.

— Давайте, парни! — откуда-то сбоку заорал Уиллард. — Усмирите это вонючее быдло!

Только он это выкрикнул, как воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно загудели спускаемые тетивы, тонко запели стрелы. Туча добрых английских стрел пронзила воздух. Промахнуться было невозможно. Одни повстанцы замертво падали на землю, другие, раненые, пытались подняться, но уже в следующее мгновение оказывались затоптанными следующими рядами атакующих крестьян. Эти жалкие человеческие огрызки, ничего не видя вокруг, полностью отдались дикой злобе, клокотавшей в них. В их сердцах не было страха, одна лишь сжигающая их ненависть. Только поэтому, несмотря на бьющие в упор стрелы, повстанцы продолжали катиться на нас, правда, скорость их продвижения резко упала из-за множества трупов собратьев. Острия стрел с глухими чмокающими звуками вонзались в незащищённую плоть, вырывая из чёрных провалов ртов крики боли. Кровь из ран била такими фонтанами, что мне казалось, что ещё чуть-чуть, и долетит до нас. Вся дорога перед нами была завалена ранеными и мертвецами, а грязная, дикая и неуправляемая толпа, завывая, всё так же продолжала нестись на нас. Они были уже совсем близко, когда лучники в последний раз выпустили стрелы, развернулись и побежали, просачиваясь между нами. Надежда, что эти чёртовы крестьяне образумятся и отступят под градом смертоносных стрел, испарилась в то самое мгновение, когда мы остались наедине с этими выходцами из ада.

— Сомкнуть ряды! — заорал я, надсаживаясь. — Надо сдержать этих помойных крыс во что бы то ни стало! Сдержим их первый натиск — считайте, парни, что победа за нами!

Дорогу мы перекрыли двумя рядами, но сумеют ли латники справиться с озверевшей толпой? Правда, часть лучников, проскользнув за наши спины, сменила луки на мечи, топоры и колотушки, образовав, таким образом, третий ряд. Большая же часть стрелков должна была обойти крестьян и напасть на них с флангов, вместе с конницей. Таков был основной план Уилларда.

Стоя с мечом в руке, я смотрел в безумные глаза и чёрные провалы ртов, широко раскрытых в диком крике, и думал только одно: «Звери! Нелюди! Они же не убьют, а сожрут нас заживо!»

Эта мысль привела меня в такое смятение, что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не удариться в слепое бегство, и следующей мыслью стала горячая просьба: «Господи, пронеси!»

— Да поможет нам святой Георгий! — где-то за нашими спинами закричал Уиллард.

Его крик заставил меня вспомнить о моей роли командира и в свою очередь заорать:

— Держаться крепко, парни! Ни шагу назад!

Похоже, жажда крови и желание кратчайшим путём добраться до наших глоток поглотили остатки разума повстанцев, заставив их ринуться всей толпой по узкой дороге, идущей между развалинами домов, на нас. Тяжёлые мечи взметнулись и упали, снова взметнулись, окрашенные кровью, и снова упали. Я успел ударить в третий раз, когда чёрная и вонючая толпа подступила настолько близко, что мне оставалась только одна возможность сражаться — наносить короткие колющие удары, отражая ответные удары щитом. Пусть они были слабы от голода и вместо доспехов носили лохмотья, а в руках вместо настоящего оружия держали обломки кос, но их презрение к смерти и жажда крови компенсировали это. Оглушённый лязгом и скрежетом железа, криками и стонами, пропитанный потом и смрадом давно немытых тел, я перестал ощущать себя человеком, превратившись в такого же, как и они, зверя. Вспыхнувшее желание убивать, рвать их на части было настолько сильно, что я не мог просто инертно защищаться — мне хотелось рубить их неистово, чувствовать, как под лезвием хрустит кость, как эти помойные крысы захлёбываются собственным криком и кровью.

Эта вспышка словно влила в меня новые силы. Если до этого я только сдерживал натиск, то теперь подался вперёд и ударил щитом в лицо крестьянина, пытавшегося просунуть ржавое лезвие ножа в забрало моего шлема. Тот с криком отлетел в толпу, заставив отшатнуться ещё пару человек. Свободного пространства стало больше, чем я не замедлил воспользоваться. Резко ударил мечом сплеча наискосок, задев сразу двух крестьян. Один из них рухнул на колени с диким воем, прижимая ладони к лицу, залитому кровью. Второму мой клинок располосовал руку. Повстанец попытался закрыться самодельным копьём от моего следующего удара. Но дерево плохая защита от закалённой стали: меч разрубил сначала копьё, а за ним череп его владельца. Мой клинок, не переставая, взлетал и опускался на головы и плечи повстанцев. Я уже не убивал их, а давил, как клопов, разбрызгивая вокруг себя их кровь и ненависть.

Вот ещё один повстанец подался назад, ловя широко раскрытым ртом воздух и зажимая руками располосованный живот, чтобы не дать вывалиться внутренностям, — этому хватит. Другой получил колющий удар в лицо и теперь, лёжа на земле, визжал от боли — добавить. Только я прикончил его, как звуки боя разрезал клич, подхваченный множеством голосов:

— Святой Георгий!

Я продолжал убивать врагов, пока не понял, что плотная толпа, сквозь которую приходилось с таким трудом прорубаться, редеет, да так быстро, что мне приходится уже не стоять на месте, а двигаться, чтобы достать очередного мятежника мечом. Рука замерла на взмахе, потом медленно опустилась. Я стоял, наблюдая, как в панике разбегаются во все стороны крестьяне под ударами копий и мечей тяжёлой конницы. Мощные кони втаптывали в землю человеческие тела, а мечи всадников быстро и резко опускались, рубя бегущих, чтобы затем снова взметнуться, разбрызгивая вокруг себя алые капли крови. Лучники, высыпав из-за домов, прицельно били в спины бегущим крестьянам, громко хвастаясь друг перед другом своим мастерством. Только сейчас я окончательно понял, что мы победили. Меч и щит сразу стали настолько тяжёлыми, что впору было удивляться, как я их до сих пор удерживал в руках. Посмотрел по сторонам — везде трупы и кровь. Среди многочисленных трупов крестьян лежали тела солдат вольного отряда — латников и лучников. Латники, от которых осталось чуть больше половины, с остервенением добивали раненых повстанцев, мстя за свой страх и убитых товарищей. Вновь перевёл взгляд на убегающих крестьян. Всадник, похожий на Джеффри, догнал одного из них и ударил мечом по голове. Дорога была усеяна трупами, из которых торчали заляпанные красным стрелы с белыми гусиными перьями.

Кровь. Везде кровь.

Я поднял голову к небу, и на какое-то мгновение мне показалось, что даже оно забрызгано кровью. Меня так затрясло, что пришлось опереться на меч, воткнутый в землю.