Красоткин не был суеверным человеком. Не верил он ни в сглазы, ни в разбитые зеркала, ни в чертову дюжину, ни в прочую чертовщину, а предпочитал полагаться на собственные жизненный опыт и интеллект, которыми гордился. Являясь начальником секретной лаборатории Научно-исследовательского института прикладной химии, Красоткин имел массу иных положительных качеств, в число которых входили дисциплинированность, точность, осторожность. «Саперы, — говаривал он, — ошибаются только один раз, а мы и на единственную оплошность права не имеем. Это, знаете ли, всей стране может боком выйти». Под страной подразумевалась Россия, а чтобы ни у кого в этом не возникало сомнений, Красоткин тыкал большим пальцем через плечо, указывая на огромную карту, висящую за его спиной и занимающую чуть ли не всю стену кабинета. НИИ, в котором он трудился на благо Родины, находился на северо-западе Москвы, в тихом квартале, примыкающем к промзоне. Вывеска института не привлекала к себе внимания, и это было хорошо, потому что посторонним здесь делать нечего.

Промозглым мартовским утром Красоткин поставил старенькую «Мазду» на институтской парковке, выбрался из машины и приготовился перейти улицу. Когда уж собрался ступить на дорогу, нога приросла к асфальту. Он и сам бы не сумел объяснить, почему остановился при виде черной кошки, медленно пересекающей ему путь. В ее круглых желтых глазах, казалось, читалась насмешка. Словно она специально поджидала Красоткина, чтобы пройтись перед ним, и теперь наслаждалась произведенным эффектом.

— Брысь! — прошипел Красоткин и топнул ногой.

Кошка отреагировала на это брезгливым подрагиванием хвоста. Красоткин беспомощно посмотрел по сторонам. Он понятия не имел, откуда начала свое шествие маленькая черная тварь, и обогнать ее тоже не надеялся. Пришлось, трижды сплюнув через плечо, пойти напрямик. Но магические плевки не улучшили настроения. Начальник лаборатории, который, как уже говорилось, был далек от всяческих суеверий, чувствовал себя неуютно. «Впереди неприятности, большие неприятности, — крутилось у него в мозгу. — Добром это не кончится».

Самое неприятное, что не далее чем вчера то же самое сказала его жена, Наташа.

Был темный сырой вечер, в окна барабанил дождь. Красоткин, как обычно, сидел за компьютером, наслаждаясь ароматным лимонным чаем, покоем и тишиной. Наташа дремала на диване, загипнотизированная калейдоскопической сменой событий в долгоиграющем телесериале. Ее присутствие за спиной, как обычно, слегка напрягало, но Красоткин знал, что по окончании фильма она очнется, пожалуется на хроническое недосыпание и, с долей сарказма в голосе пожелав творческих успехов, переберется в спальню.

Телевизор работал почти беззвучно, озаряя затемненную комнату голубоватыми всполохами. Точно такое же мягкое голубоватое свечение исходило от экрана монитора. Из его электронных глубин всплыли разноцветные буквы «Google».

Прихлебывая кисло-сладкий чай, Красоткин листал англоязычные страницы, пытаясь выяснить, насколько западные ученые приблизились к разрешению тех проблем, с которыми столкнулась его лаборатория. Он же собирался ввести в поисковое окошко слова «Phenol azide», когда подпрыгнул на стуле и едва не вывихнул шею, глянув назад, в полумрак, откуда возникла рука, положенная на плечо.

— Ты? — прошептал он, запоздало покрываясь мурашками.

— А ты думал кто? — насмешливо спросила Наташа. — Одна из твоих лаборанточек?

В приглушенном голубоватом свете монитора она и двадцать лет спустя казалась той, прежней, восемнадцатилетней Наташей, которая сказочной новогодней ночью вскружила Красоткину голову.

— Ты лучше, — сипло произнес он, протягивая руки: — Иди ко мне.

Наташа усмехнулась:

— Хорошая идея, — сказала она, увернувшись от протянутых рук супруга. — Но не своевременная. Дети.

Под детьми подразумевались недавно забеременевшая дочь Даша и ее без году неделя супруг, взявший моду расхаживать по дому в пляжных шортах. Сочетание смазливой, почти ангельской мордашки Дениса и его мощных страусиных ног невероятно раздражало Красоткина, хотя он старался ничем не проявлять неприязни к избраннику Даши. Показная невозмутимость давалась нелегко. Умом Красоткин понимал неизбежность перемен, но отцовские инстинкты протестовали против наличия посторонних ног в спальне дочери. Не так давно ее комната называлась детской, и Красоткин не успел свыкнуться с тем, что отныне там происходят совсем другие, сугубо взрослые игры.

— Наших деток из пушки не разбудишь, — проворчал он, выковыривая сигарету из пачки. — Так бы и не вылезали из постели с утра до ночи. Всю жизнь продрыхнут, сомнамбулы.

— Не кури, пожалуйста, — ноздри Наташи брезгливо сузились, — ты же знаешь, что я не переношу табачного дыма.

— Я в форточку.

Устремившийся к окну Красоткин был перехвачен на середине пути и, несмотря на вялое сопротивление, усажен на тахту. Наташа пристроилась рядом, удерживая его за шею чуть ли не борцовским захватом. Потрепыхавшись, он сник, сделавшись покорнее кролика, пойманного удавом. Все было как в бурную эпоху молодоженства, если не считать того удручающего факта, что сами Красоткины претерпели неизбежные изменения. Она беспрестанно пополняла запасы косметики, носила удлиняющиеся год от года юбки и вздрагивала, заслышав роковое слово «целлюлит». Он обзавелся залысинами, лишился нескольких боковых зубов и все чаще подумывал о том, что скоро станет дедом, а Наташа, соответственно, бабкой, так что окончательное перевоплощение в милую (или не очень милую) пожилую пару не за горами. Или оно уже состоялось?

— О чем будет разговор? — осведомился Красоткин, давно усвоивший, что его супруга просто так ничего не делает.

— Ни о чем, — сказала Наташа и, оставив шею мужа в покое, принялась водить пяткой вдоль завитушек коврового орнамента. — Ты меня по-прежнему любишь, Володя?

— Конечно, — подтвердил Красоткин, — жаль, здоровье уже не то. Обидно, что так мало куковать осталось. Меньше половины, как ни крути.

— Типун тебе на язык, — Наташа возмущенно топнула ногой, — дурацкая у тебя арифметика. Ты что, в старые хрычи решил записаться? Ну так записывайся. Лично я погожу.

— При чем тут хрычи?

Красоткин встал и, закусив сигаретный фильтр, подошел к окну. Дым, выпущенный навстречу воздушному потоку, разнесло по всей комнате, но, вместо того чтобы проявить недовольство, Наташа поинтересовалась:

— К тебе как в институте относятся, Володя? Ценят?

— Еще бы им меня не ценить, — буркнул вознамерившийся отмалчиваться Красоткин. — Не хочу хвастаться, но моя последняя разработка… — Он понизил голос: — Это настоящий переворот во взрывном деле. Мой тромонол…

— Тромонол, — перебила Наташа, пренебрежительно морща нос, — только и слышу от тебя в последнее время: тромонол, тромонол, тромонол… Да только проку от него немного. Сколько он нам приносит дохода? Около двухсот тысяч рублей в год? Немного.

— Нельзя же все деньгами мерить, честное слово!

— Особенно когда их нет, да?

Прикончив сигарету в две затяжки, Красоткин вышвырнул ее в форточку и повернулся к жене:

— Ты все сказала? Тогда, если не возражаешь, я еще поработаю.

Наташа хмыкнула:

— Чахнешь на своей работе, чахнешь, а что толку? — Риторический вопрос завершился вздохом: — Пора что-то менять, Володя.

— Устроиться реализатором на рынок? В охранники податься?

— Никто не предлагает тебе сменить профессию, — возразила Наташа, — я знаю, какой ты у меня талантливый. Потому-то и хочу тебе помочь.

— Чем? — спросил Красоткин голосом усталого трагика, вынужденного в сотый раз повторять одно и то же. — Чем ты можешь мне помочь?

— Советом. Ты должен устроиться на работу туда, где тебе станут платить достойную зарплату.

— И где же такое место, по-твоему?

— За границей, конечно. Сколько можно вкалывать за гроши? — Жена подошла к Красоткину вплотную, чтобы заглянуть ему в глаза. — Пашешь, как папа Карло, без выходных, без полноценного отпуска. И это за пятьсот долларов в месяц? Жили бы мы вдвоем, я бы слова не сказала. Но Дашенька! Ты хоть немного о ней думаешь?

— У Даши теперь есть муж, чтобы о ней заботиться, — напомнил Красоткин. — С такими ножищами он далеко пойдет. Горы свернет, если пожелает.

— Боже мой, сколько яда, сколько желчи! — покачала головой Наташа. — Ну почему, почему ты взъелся на Дениску? Симпатичный мальчик, опрятный, вежливый, из хорошей семьи… И чем тебе не нравятся его ноги? Дениска как раз очень даже неплохо сложен.

— Ну да, ты у нас эксперт по мужским фигурам.

— При чем тут мужские фигуры, когда речь идет совсем о другом?

— О чем именно?

— Дети взяли в банке кредит, — заговорила Наташа, зябко поводя плечами. — Для того чтобы выплачивать проценты, необходимы деньги. Почти пятьсот долларов в месяц.

Красоткин уставился в телевизор, словно надеясь, что голос, сообщивший ошеломляющую новость, исходит оттуда. Но по экрану ползли титры советского фильма о победной весне сорок пятого, когда наш разведчик и слыхом не слыхивал о банковских кредитах. «Суровая была пора, трудная», — подумал Красоткин. Хотя, с другой стороны, нынешние времена тоже не сахар.

— Ничего не понимаю, — признался он. — Кредит? Зачем?

Наташа проследила за его рассеянным взглядом, взяла пульт и выключила телевизор.

— Чтобы обзавестись собственной крышей над головой, — сказала она, — неужели не ясно? Так что придется поднапрячься. Стоит детям просрочить платежи, и выкупленная квартира перейдет в собственность банка, да и наша ведь оставлена в залог. Короче говоря, положение серьезное. Дашенька и Дениска, конечно, будут лезть из кожи, но и мы не имеем права прохлаждаться. Ты не против поработать на какую-нибудь зарубежную фирму?

— Где я тебе ее найду, фирму зарубежную? — тоскливо спросил Красоткин.

— А ничего искать не надо. Ко мне уже обратились.

— Кто обратился?

— Люди, — загадочно ответила Наташа, — которые заинтересованы в сотрудничестве с тобой.

— Шпиона из меня хочешь сделать?

— А ты предпочитаешь стать бомжом? И семью свою по миру пустить?

— Разве это я взял кредит?

— Теперь это значения не имеет, — резонно заметила Наташа, — теперь важно одно: придумать, как выпутываться станем. Иначе добром дело не закончится.

— Желаешь впутать меня в авантюру?

— В очень прибыльную авантюру, Володя. Так поговоришь с моими новыми знакомыми?

— Вот как? Уже твои знакомые?

— Деловые знакомые, — поправила его жена.

Наташа ждала ответа. Красоткин молчал, ошарашенный новостью о кредите. В комнате работала невидимая мясорубка, перемалывающая виды на обеспеченную старость, уют и заслуженный покой. От былых надежд только ошметки летели.

— Так поговоришь? — нарушила молчание Наташа.

— Поговорю, — вдруг решился Красоткин.

В конце концов, он действительно заслужил большего, чем ему давало государство. Решился и испугался. Он чувствовал себя крысой, загнанной в угол.

— Тогда, Володя, завтра в 20.00 в кафе у кинотеатра, — облегченно выдохнув, сказала жена. — Займешь любой свободный столик. К тебе подойдет очаровательная брюнетка. Она подскажет, что делать.

— Конспирация, — с сарказмом проговорил Красоткин.

— Элементарная осторожность, Володя.

— Хорошо, посижу с брюнеткой, но… дорогая, — Красоткин похотливо взглянул в глаза Наташи, — сейчас мы пойдем в спальню.

— Уговорил, милый, — поморщилась супруга.

Следующий день прошел в повседневных заботах. Вот только настроение у Красоткина было паскудное. Вечерняя встреча не давала покоя, рассеивала внимание, противный холод от страха вползал внутрь и вызывал тупую боль в области желудка. Красоткин боялся, а потому старался успокоить себя. Собственно, встреча сама по себе ничего не значит. Отчего не поговорить с людьми? Не послушать, что предложат? Ведь помешать отказаться от предложений ему никто не сможет. Даже Наташа, с которой в этом случае наверняка возникнут проблемы, но ничего… переживали и не такое.

В 20.00 Красоткин сидел за угловым столиком довольно уютного кафе, с неожиданно небольшим количеством посетителей. Видимо, для тех, кто здесь проводит досуг до утра, восемь вечера не время начала активного отдыха.

Заказал чашку кофе. Ждать долго не пришлось. Спустя минуты три за его столик подсела красивая брюнетка:

— Добрый вечер, Владимир.

— Добрый. Вы и есть та женщина, с которой я должен встретиться?

— Да. Меня зовут Инга.

— Очень приятно.

— Но разговаривать вам предстоит не со мной и не здесь.

— А где и с кем?

Брюнетка подозвала официанта, расплатилась за кофе, невзирая на протест Красоткина.

— Все узнаете, — заявила она. — Идемте.

Приказной тон не понравился Красоткину, но отступать было поздно.

Вскоре они оказались в салоне «Тойоты», припаркованной недалеко от кафе. Инга села на переднее пассажирское сиденье, Красоткин устроился сзади, рядом с мужчиной безупречного вида.

— Здравствуйте, господин Красоткин. — Голос мужчины звучал успокаивающе.

— Здравствуйте…

— Карл, — представился мужчина, — просто Карл.

— Здравствуйте, Карл.

Мужчина сразу же перешел к делу:

— Ваша чудо-взрывчатка готова?

— На экспериментальном уровне.

— Нам нужен тромонол.

Красоткин усмехнулся:

— Понимаю, но я не смогу вынести из института не только даже мизерное количество вещества, но и копии документации.

Ответ Красоткина мужчину не смутил, он сказал:

— Мне это известно, но тромонол должен пройти испытания в полевых, скажем так, условиях?

— Конечно. Однако до этого еще далеко.

— Ничего. Мы умеем ждать. От вас ничего особенного не требуется, господин Красоткин. Как только спецконвой заберет тромонол для доставки на место испытаний, тут же сообщите об этом мне. Вот по этому телефону.

Карл передал Красоткину листок, с нанесенными на нем цифрами.

— Номер придется запомнить. Он не сложный.

Красоткин взглянул на мужчину:

— Что, просто позвонить и все?

— Да. Как видите, вы практически ничем не рискуете. Запоминайте номер.

— Запомнил.

Номер запоминался легко, после стандартных 8–910 цифры шли через одну в сторону нарастания.

— Прекрасно. Набрав номер и услышав ответ, произнесете фразу: «Племянник выехал, встречайте». У вас есть племянник?

— Нет.

— Впрочем, это неважно. То, что ваша семья получит взамен, и уже совсем скоро, узнаете у супруги. Уверен, вы будете довольны.

— Один вопрос, Марк!

— Да?!

— Как вы вышли на Наташу?

Мужчина рассмеялся:

— Вышли — громко сказано, на самом деле все банально просто. Вы знаете Марину Скобеву?

— Это подруга жены.

— А Инга — подруга Марины. Дальше объяснять?

— Нет, я все понял.

— Оставьте листок с номером, и до свидания, Владимир Васильевич.

— До свидания.

Выйдя из машины, Красоткин отправился домой. В голове крутилась мысль: «Добром это не закончится», — но теперь что-либо изменить он не мог. Другой бы смог, Красоткин — нет.

Осунувшийся, невыспавшийся, с коричневыми подглазьями, напоминающими темные очки, Красоткин выбрался из «Мазды» и направился ко входу в Научно-исследовательский институт прикладной химии. На сей раз черная кошка ему дорогу не перебегала, да он и думать забыл про тот давнишний инцидент. Лишь тревожная мысль «добром это не закончится» засела в подсознании болезненной занозой.

За последнюю пару месяцев Красоткин стал нервным, издерганным человеком, у него испортился сон, зато прорезался зверский аппетит, в результате которого Красоткин быстро обзавелся внушительным животиком, еще более заметным при его общей худобе. Вот и сегодня, минуя вестибюль, он посмотрел на свое отражение в зеркальной стене и в очередной раз обнаружил, что сделался похожим на кругленького паучка, проворно семенящего тонкими ножками. Отвратительное зрелище! Красоткин поспешил отвести от зеркала взгляд.

Поднимаясь на третий этаж, он запыхался, но это не удержало его от соблазна перекурить на верхней площадке, где уже вовсю дымил сигаретой старший сотрудник Нудгин — небритый мужчина в узких очках, воображающий, что сивая щетина прибавляет его наружности мужественности и даже брутальности.

— Как дела? — поинтересовался он, посасывая сигаретный фильтр.

— Как сажа бела, — машинально ответил Красоткин, хотя не раз давал себе слово выбросить из лексикона эту дурацкую присказку.

— Ну, не прибедняйся, не прибедняйся, — подмигнул Нудгин, — наслышан о твоих успехах. Небось на государственную премию нацелился, а? Признайся.

— Ни на что я не нацелился, — буркнул Красоткин, успевший пожалеть о том, что задержался покурить.

— Скромничаешь. Таишься. Напрасно. Я ведь не американский шпион.

Нудгин захихикал, довольный своей глупой шуткой, а Красоткин поперхнулся дымом и закашлялся, мучительно побагровев при этом. После памятного разговора с Наташей он совершенно охладел к шпионской тематике и даже не захотел смотреть последний фильм об агенте 007, за похождениями которого следил на протяжении многих лет.

— Ладно, — сказал он, отправляя окурок в урну, — мне пора. Дел много.

— Знаем, какие у тебя дела, — опять подмигнул Нудгин. — Тебя там с утра дожидаются.

— Кто? — опешил Красоткин.

— Двое в штатских костюмах, но наружности отнюдь не штатской.

Наблюдая за реакцией собеседника, Нудгин прищурил один глаз. Красоткину показалось, что его ударили кулаком под ложечку. Изо всех сил. Так, что перехватило дыхание, а в глазах потемнело.

— Двое? — переспросил он непослушными губами.

— Ага, — подтвердил Нудгин. — У твоей двери торчат и все зырк-зырк. Вылитые сотрудники ФСБ. А чего ты испугался? Совесть нечиста?

На этот раз он не захихикал, а загоготал, наслаждаясь своим остроумием.

— Мне бояться нечего, — пробормотал Красоткин, с трудом перебарывая желание броситься наутек.

Умом он понимал, что двое в штатском скорее всего действительно являются сотрудниками Федеральной службы безопасности, но явились они не по его, Красоткина, душу, а для конвоирования контейнера с тромонолом. Однако, увы, в принятии человеком решений участвуют не столько мозги, сколько всевозможные первобытные инстинкты. И они, эти инстинкты, подсказывали Красоткину, что ему следует бежать, бежать, бежать.

Несмотря на свою врожденную тупость, старший научный сотрудник Нудгин правильно угадал, что у Красоткина совесть нечиста. С недавних пор его перестали беспокоить проблемы финансовые, зато стали тревожить вещи другого рода. Например, существование правоохранительных органов России… Уголовное законодательство с его ответственностью за измену Родине… Ну и многое другое, чем и поделиться-то было не с кем, потому что Наташа предпочитала делать вид, будто ничего особенного не произошло. Красоткин ей завидовал. Хотел бы он тоже обзавестись подобной амнезией.

— Мне бояться нечего, — повторил он, повернулся к Нудгину спиной и покинул лестничную площадку.

Ноги у него были слабые, норовили подогнуться в коленках, а при виде двух мужских фигур в коридоре совсем отказались идти, поэтому Красоткин был вынужден остановиться, делая вид, что роется в карманах.

— Владимир Васильевич, мы к вам, — окликнул его один из двоих мужчин.

Рассмотреть его, стоящего на фоне залитого солнцем окна, было невозможно, но Красоткин узнал голос и испытал невероятное облегчение. Словно с его плеч свалилась гора, а он благодаря этому сделался легким и невесомым, как воздушный шарик.

Почти не касаясь ногами пола, он устремился к сотрудникам ФСБ, приговаривая:

— Товарищ капитан… товарищ майор… А я вас сразу не узнал!..

— Без званий, — осек Красоткина фээсбэшник, представившийся при встрече капитаном Желтухиным.

— Я тебе не любимая девушка, чтобы меня издали узнавать, — мрачно изрек майор Половинкин.

Ничего женственного в его наружности действительно не было. Низкие надбровные дуги, поросшие густыми топорщащимися волосами, близко посаженные глаза, поблескивающие, как пара янтарных пуговиц, жесткие, не гнущиеся в улыбку губы. Ему было не более сорока лет, но казалось, что он успел разочароваться в земном существовании. Что касается капитана Желтухина, то он был полной противоположностью своему спутнику: улыбчивый, жизнерадостный, румяный и красноносый, с белесым пухом на голове, заменяющем ему полноценную прическу.

Пропустив майора за Красоткиным, открывшим дверь в лабораторию, капитан окинул коридор быстрым внимательным взглядом и, убедившись, что поблизости нет любопытных или просто праздношатающихся, последовал за ними.

Кабинет, в который они вошли, представлял собой длинную высокую комнату с единственным окном, занимающим чуть ли не всю торцовую стену. Там стоял письменный стол и допотопный сейф, крашенный зеленой масляной краской, а вдоль боковой стены тянулись книжные шкафы и стеллажи, набитые под завязку книгами.

Для посетителей предназначалась длинная вереница разномастных стульев, некоторые из которых помнили хрущевские, а то и сталинские времена. Там и пристроился капитан Желтухин, тогда как майор Половинкин предпочел примоститься на письменном столе, едва не опрокинув настольную лампу с гибкой змеиной шеей. Поразмыслив, Красоткин не опустился в свое крутящееся креслице, а остался стоять.

— Все готово, — доложил он и зачем-то потер ладони, хотя прежде никогда этого не делал.

Эйфория закончилась. Красоткину было все труднее и труднее находиться в присутствии сотрудников самой грозной службы безопасности в мире. Ему хотелось как можно быстрее остаться одному и разложить компьютерный пасьянс или заняться решением газетного кроссворда, как он всегда делал, когда возникала необходимость успокоиться и собраться с мыслями.

А такая необходимость уже возникла и с каждой секундой становилась все более и более настоятельной. Стараясь не проявлять чрезмерной суетливости, Красоткин извлек из кармана связку ключей, нашел нужный и, вставив его в замочную скважину сейфа, повернул. Дверца со скрежетом открылась.

Загораживая корпусом недра железного ящика, Красоткин запустил туда руку и взял серебристый бронированный контейнер, изготовленный в виде чемоданчика «дипломат». Красоткину не хотелось, чтобы сотрудники ФСБ заметили початую коньячную бутылку и коробку шоколадных конфет, хранившиеся в служебном сейфе, но они увидели. Переглянувшись с майором, капитан Желтухин ухмыльнулся:

— Сладеньким балуетесь, Владимир Васильевич?

— Чисто в служебных интересах, — заверил Красоткин, клятвенно приложив ладонь к груди. — У нас ведь гости бывают. Как не угостить?

Майор Половинкин проворно спрыгнул со стола, чтобы лучше видеть начальника лаборатории.

— Гости?

Теперь Красоткин прижимал к груди уже не одну, а сразу две руки.

— Так ведь санкционированные! — горячо воскликнул он. — И потом я давал подписку о неразглашении… — Красоткин не стал уточнять, о неразглашении чего именно, поскольку и так было ясно, что речь идет о государственной тайне. — Будьте уверены, я абсолютно лоялен нашей власти.

— Сегодня одной лояльности мало, — произнес Желтухин, назидательно поднимая указательный палец.

— Враг не дремлет, — сказал нахмурившийся Половинкин.

И хотя изреченная истина была банальна, от этого она не переставала быть истиной. Все здравомыслящие люди России понимали это. Во враждебных устремлениях Запада сейчас сомневались только либеральные пустозвоны, да и те высказывали свои сомнения исключительно за деньги — как правило, американские.

— Я знаю, — сказал, вернее, пролепетал Красоткин.

Он действительно знал. Недремлющий враг щедро платил за секретную информацию. Но мог ли он, этот враг, защитить своего информатора от карающей руки правосудия? Ответ был однозначный: нет.

— Вас что-то беспокоит? — осведомился Половинкин, внимательно наблюдающий за начальником лаборатории.

— Нет, — ответил тот, чуть не выронив серебристый контейнер. — Да, — поправился, сообразив, что ведет себя слишком подозрительно, чтобы ему поверили. — Понимаете… — Он кашлянул в кулак. — Понимаете, я и в самом деле немного не в своей тарелке. Такое ответственное, гм, мероприятие…

— Ну, самое главное позади, — ободряюще произнес Желтухин. — Наверное, изобрести и изготовить тромонол было гораздо труднее, чем передать его по назначению.

— Разумеется. — Красоткин снова поднес пятерню ко рту, но кашлять не стал, а просто почесал нос, изображая задумчивость. — Прошу вас соблюдать необходимые меры предосторожности, изложенные… изложенные… — Достав из контейнера два скрепленных листка с текстом, он закончил: — В инструкции.

— В этом можете не сомневаться, — заверил Половинкин.

— Это сверхмощное взрывчатое вещество. Если, не приведи господь, что-то пойдет не так…

— Все пойдет так, как нужно, Владимир Васильевич.

— Надеюсь. Потому что это опытный образец, который нам удалось создать в лабораторных условиях. — Красоткин развернул контейнер, демонстрируя визитерам содержимое. — На создание его ушло три года, и я не уверен, что мы сумеем повторить результат с первой и даже с третьей попытки.

Половинкин нахмурился:

— Вы что же, никаких записей не ведете? — спросил он.

— Документация-то в полном порядке. Но, видите ли, пока что мы имеем всего лишь несколько удачных экспериментов. Иными словами, нет стопроцентной уверенности в том, что тромонол можно будет воспроизвести с первой или со второй попытки. — Красоткин развел руками. — Конечно, я надеюсь на идентичный результат, но…

Офицеры ФСБ переглянулись, потом одновременно уставились на начальника лаборатории.

— Но эта партия работает?

Задавший вопрос Половинкин кивнул на запаянные и покрытые светонепроницаемым лаком колбы, уложенные в специальные ячейки контейнера.

— Должна, — ответил Красоткин. — Это и призваны подтвердить испытания. Вы ведь отправите груз на полигон, как я понимаю?

— Вы правильно понимаете, — кивнул Желтухин. — Однако распространяться на эту тему не рекомендуется.

— Молчу, молчу. Держу, так сказать, язык за зубами.

Красоткин сделал серьезное выражение лица, давая понять, что будет нем как рыба. Вместе с этим он вдруг вспомнил, что сопровождать тромонол будут не только спецконвоиры, но и два бойца внутренней безопасности института, которые не очень-то скрывали, какое ответственное задание они получали. Болтали о новейшем взрывчатом веществе повышенной мощности и другие сотрудники НИИ. Это делало положение самого Красоткина не столь уязвимым. Он подумал, что будет не так-то просто определить источник утечки информации.

В том, что утечку рано или поздно обнаружат, Красоткин не сомневался. Ведь речь шла не о какой-то ерунде, а о сверхмощной взрывчатке.

— Здесь радиодетонаторы, — пояснил Красоткин, демонстрируя блоки размером с сигаретную пачку. — А это — пульты дистанционного управления.

— Похож на телевизионный, — заметил Желтухин, осторожно беря пульт в водонепроницаемой оболочке.

— Он и есть телевизионный, — сказал Красоткин, — только лишние кнопки удалены, видите? Мое рацпредложение.

— Рацпредложение? — переспросил Половинкин.

— Ну да. Расшифровывается как «рациональное предложение». Термин такой был во времена СССР, помните?

— Нет. Не помню.

— Тогда вообще было много чего хорошего, — вздохнул Красоткин. — И никаких тебе банковских кредитов.

Фээсбэшники поддерживать разговор о чудесных временах в Советском Союзе не стали. Прихватили контейнер, напомнили о необходимости хранить государственную тайну и были таковы.

Когда дверь за ними закрылась, Красоткин упал в скрипнувшее кресло и долго сидел неподвижно, делая глубокие вдохи и выдохи. Для того чтобы окончательно успокоиться, этого оказалось мало. Тогда Красоткин открыл сейф, глотнул коньяка прямо из горлышка, сунул в рот конфету и стал жевать, шумно сопя носом.

Повторив эту нехитрую процедуру, он извлек из кармана мобильник, набрал нужный номер и после скупого ответа негромко произнес:

— Племянник выехал. Встречайте.

После этого Красоткин еще раз хлебнул коньяку, а потом еще и еще. К обеду он находился в таком состоянии, что ему пришлось покинуть рабочее место и отправиться домой, чтобы проспаться.

— Племянник выехал, — бормотал он, раскинувшись на диване, — племянник выехал.

Безобидная фраза звучала загадочно и пугающе.

Казанский вокзал в Москве, как всегда, был шумен и многолюден. Величественный, как средневековая крепость, он работал на пределе возможностей. Прибывали и убывали поезда, сновали туда-сюда пассажиры и провожающие, безостановочно звучали объявления, заставляющие толпы людей устремляться в разных направлениях.

В 15.00 пригласили на посадку тех, кто собирался отправиться в далекий город Челябинск. Поезд подали на четвертый путь. Возле синих вагонов стояли проводники, которые проверяли билеты и давали лаконичные справки суетливым пассажиром.

Внимательный наблюдатель заметил бы, что последний — четырнадцатый — вагон почему-то не пользуется популярностью. Туда вошли, один за другим, восемь крепких мужчин с большими спортивными сумками, и дверь за ними моментально захлопнулась. Ни проводника, ни проводницы. И ни одной скучающей физиономии за мутным окном. Как будто вошедшие в вагон вдруг испарились.

Но все восемь были живы-здоровы и, надо сказать, неплохо себя чувствовали.

Во-первых, они были полными хозяевами в вагоне, замаскированном под обычный, но имеющем внутри лишь пять, а не стандартных восемь пассажирских купе. Во-вторых, каждый из них чувствовал себя в полной безопасности за бронированными окнами и дверями, снабженными специальными замками. В-третьих, поездка обещала быть долгой и приятной, без всяких происшествий и форс-мажоров, поскольку проводилась в обстановке полной секретности, так что никаких чрезвычайных происшествий и неожиданностей ожидать не приходилось.

— Ох и высплюсь же я, — мечтательно проговорил Глеб Галкин, потягиваясь при этом несколько жеманно, в полном несоответствии со своей внешностью грозного викинга. — Почти сорок три часа в пути. Это если без опозданий.

Георгий Николаевич Белоусов посмотрел на него с нескрываемым неодобрением.

— Я тебе высплюсь! — прикрикнул он. — Мы тут не на прогулке, парень.

Эти двое являлись штатными охранниками службы безопасности того самого научно-исследовательского института, где изготовили опытные образцы тромонола. Теперь им предстояло сопровождать серебристый контейнер в пути, отвечая за него головой. Белоусов, назначенный начальником конвоя, не собирался давать никаких поблажек своему подчиненному.

Вооруженные одинаковыми пистолетами Макарова, конвоиры занимали четвертое купе. Раскладывая вещи и стеля постели, они постоянно задевали друг друга, поскольку являлись мужчинами крупными и довольно неуклюжими.

Галкину минувшей зимой перевалило за тридцать, у него было волевое лицо, светло-серые глаза и нос картошкой, что несколько портило его мужественный облик. Свои вьющиеся светлые волосы он стриг под полубокс, оставляя небольшой задорный чубчик на гладком лбу, лишенном всяческих признаков не то что нынешних, но и будущих морщин. Рубашку цвета хаки, облегающую рельефную мускулатуру, он заправлял в джинсы, а джинсы подтягивал так высоко, что можно было разглядеть очертания его сдавленных гениталий и выставленные напоказ носки канареечного цвета.

Белоусов предпочитал одежду мешковатую, темную, без затей. Был он мужчиной кряжистым, обстоятельным, степенным. Никаких усов, вопреки фамилии, он не носил, к напарнику относился с большим предубеждением, а к заданию — со всей ответственностью старого служаки, готовящегося к уходу на пенсию.

Галкин считал его занудой и втайне мечтал о том счастливом дне, когда сам станет начальником службы охраны.

— Чего ты так разволновался, Георгий Николаевич? — скривился он, запихивая подушку в слишком тесную наволочку. — Мы ж тут не одни. Аж ввосьмером вместе с группой сопровождения. Боевая единица.

— У них свои обязанности, а у нас свои, — назидательно изрек Белоусов и уселся на аккуратно заправленную постель, положив жилистые руки поверх квадратного вагонного столика. — Спать будем по очереди, из купе выходить только по крайней необходимости.

— Это когда в сортир приспичит? — уточнил Галкин.

— Ну не в вагон-ресторан же? — буркнул Белоусов.

— Туда пусть лохи бегают. У меня с собой полный продуктовый арсенал.

— И пиво захватил?

— А то!

— Иди вылей, — распорядился Белоусов, уставившись на свои сжатые кулаки.

— Ты что, Николаич? — возмутился Галкин.

— Не Николаич, а Георгий Николаевич. Ступай. Я третий раз повторять не стану.

— А если я не послушаюсь? — с вызовом произнес Глеб.

Белоусов по-прежнему глядел не на него, а на свои руки.

— Пожалеешь, — коротко произнес он.

— В смысле, в морду получу? Так я отвечу. — Галкин выпрямился во весь рост и воинственно подтянул джинсы еще выше.

Георгий Николаевич покосился на его промежность, потом поднял взгляд.

— Если бы я тебе в морду зарядил, — веско произнес он, — то ты бы на койке отдыхал до самого Челябинска. Нет, парень, никакого рукоприкладства. Просто выставлю тебя из вагона, а там пусть с тобой руководство разбирается.

— Так пиво же, не водка! — упирался Белоусов, хотя уже было видно, что он сдается.

— Я слышал, что пиво. А ты меня слышал? Иди вылей.

Достав из сумки коричневую двухлитровую бутыль, Галкин насупился и направился к выходу.

— Погоди, — остановил его Белоусов.

— Чего? — В глазах парня засветилась надежда.

— Вторую прихвати.

— Ну ты даешь! Какую вторую?

— Ту, что рядом с первой, — невозмутимо сказал Белоусов.

Хмыкнув, Галкин извлек из сумки вторую двухлитровую бутылку пива.

— Как узнал? — поинтересовался он.

— Догадался. — Белоусов пожал плечами: — Такому лосю разве ж двух литров хватит?

Галкин ухмыльнулся, а потом нахмурился.

— Гад ты все-таки, Георгий Николаевич, — сказал он.

— Гад, — согласился Белоусов. — Еще какой. Но исключительно по долгу службы, а не из вредности. Так что ступай, парень, ступай.

Он указал на дверь.

За окнами как раз объявили отправление скорого поезда Москва — Челябинск. Состав дернулся и поплыл вдоль перрона, на котором столпились провожающие.

— Туалет, наверное, еще закрыт, — предположил Галкин, перетаптываясь в коридоре.

Видимо, он еще надеялся на то, что суровый начальник смягчится, но чуда не произошло.

— У нас открыт, — заверил Белоусов. — Полная автономия.

Испустив еще один тягостный вздох, Галкин зашагал в сторону заднего тамбура. Там находился второй пост охранения, за который отвечали двое бойцов группы сопровождения — Валера Беляев и Ваня Юдин. Галкин рассчитывал проскользнуть незамеченным, но Юдин, как назло, торчал в тесном закутке возле туалета, поправляя ремень укороченного автомата Калашникова, болтающегося у него на плече. Из тамбура явственно тянуло сигаретным дымом, его товарищ стоял там и курил.

— Пивка для рывка? — пошутил он, увидев Галкина с двумя внушительными бутылками в руках.

— Прокисло, — сказал Глеб, которому совсем не улыбалось объяснять, что с ним обошлись, как с каким-то салагой.

— Быть того не может, — авторитетно заявил Юдин. — Оно же пастеризованное.

— Говорят тебе, скисло.

Галкин хотел уже протиснуться в туалет, когда его осенила блестящая, как ему показалась, идея.

— Слушай, — сказал он, — а ведь и правда!

— Ты о чем? — насторожился Юдин.

— О пиве. Не могло оно скиснуть. Забирай. С тебя четыре сотни.

— «Мушкетерское»? — Юдин взглянул на этикетку. — Не-а. Оно по восемьдесят.

— Бери за двести пятьдесят, — решил Галкин. — За оба баллона.

— Не-а.

— Что ты заладил, «не» да «не».

— Беляев, — Юдин ткнул пальцем в сторону тамбура. — Заложит.

— А ты тихонечко, — посоветовал Галкин, решивший во что бы то ни стало возместить хоть часть затрат. — Он не учует.

— Валерка? У него нюх, как у собаки. — Юдин с печальным видом покачал головой и перевесил свой АК-74У на другое плечо. — Сам пей свою кислятину.

— Почему кислятину? — возмутился Галкин. — Нормальное пиво.

— А кто мне минуту назад втирал, что оно прокисло?

— Да это я просто так. Пошутил.

Юдин хотел возразить, но не успел. Дверь тамбура распахнулась, и оттуда выглянул Валерий Беляев.

— Вы чего это тут? — поинтересовался он, подозрительно косясь на емкости в руках Галкина.

— Говорим, — ответил тот. — А что, нельзя?

— Если языком болтать попусту, то нет, — отрезал Беляев, здоровенный детина с длиннющими руками, автомат на плече которого казался игрушечным. — Тут пост, а не пивная.

— Глеб мерами безопасности интересуется, — нашелся оробевший Юдин.

— Ну спрашивай, — разрешил Беляев. — Что тебя беспокоит?

Почесав затылок, Галкин высказался в том смысле, что беспокоит его вентиляционная система вагона.

— А то будет как в том фильме французском, — пояснил он, — где охрану газом траванули. Шланг в дырку просунули, и пш-шт-тт…

Беляев снисходительно усмехнулся.

— Тут никаких «пшт» быть не может, — сказал он. — Исключено. В вагоне отдельная фильтро-вентиляционная установка функционирует, воздух очищает. Ну, по типу армейской, с сигнализацией отключения или повреждения. Если что, на пульте сразу красная лампочка загорится.

— Тогда я спокоен, — заявил Галкин, сделав серьезную мину.

— А вот я — нет, — сказал Беляев.

— Это почему?

— Потому что спиртное распивать на работе запрещено.

— Не спиртное, а слабоалкогольное, — буркнул Галкин. — И потом, никто не распивает.

— Чего же ты с этими бутылями по вагону носишься, как дурень со ступой?

— У напарника конфисковал.

— Ну? — изумился Беляев.

— Вот тебе и «ну», — сердито произнес Галкин. — Николаич пивка для рывка предложил, а я ему: «Не положено».

— Молодец.

— Сам знаю. Ну-ка…

Потеснив недоумевающего Юдина, Галкин протиснулся в туалет, отвинтил крышку и принялся лить пиво в унитаз. Выражение его лица было страдальческим, но решительным. Как будто он себе собственноручно зуб рвал. Или пулю удалял, полученную во время героической обороны.

В переднем тамбуре, расположенном в противоположном конце вагона, разговор шел не о напитках и не о вентиляционной установке. Там была выбрана тема более увлекательная. Обсуждали ее двое — Антон Новиков и Виктор Титов, вооруженные такими же укороченными «калашами», как те, что находились у Юдина и Беляева.

С первого взгляда Новиков был писаным красавцем — густые черные брови вразлет, тонкий нос с горбинкой, яркие, вечно влажноватые губы. Портили его плохие зубы, тем более что некоторые из них вообще отсутствовали, вынуждая его строить из себя неулыбчивого, немногословного парня. Отчаянно смелый, просто-таки бесшабашный в бою, он до чертиков боялся дантистов, а потому предпочитал лечить зубы сам, то полоская рот какими-то экзотическими настойками, то втирая в десны еще более экзотические мази. Все это помогало мало, а скорее всего и вовсе не помогало.

Общаясь с девушками, Новиков старался не улыбаться и цедил слова так, что казался парнем угрюмым, хотя натура у него была жизнерадостная, живая. Раскрывался он лишь в компании боевых друзей, знавших его как облупленного. От них ему скрывать было нечего, да и незачем.

— Вот захожу я в кухню, а она такая стоит… — Новиков изобразил руками нечто вроде фигурной вазы. — Просвечивается вся на солнце в халатике своем беленьком.

— А под ним? — взволнованно спросил Титов, кряжистый, мохнатый коротышка, у которого волосы росли повсюду, да так густо, что он смахивал на небольшого кривоногого медведя, обряженного для потехи в военную форму.

— А под ним известно что, — усмехнулся Новиков.

— Ничего?

— Почему ничего… Трусы, лифчик, все как полагается. Но халатик-то просвечивается.

— Это хорошо. — Титов сглотнул слюну. — А то моя вон напялит какую-то хламиду байковую и шляется в ней по дому днем и ночью. Я ей: «Дай хоть тебя рассмотреть, Люсь». А она: «Себя рассматривай. В зеркале». А чего я там не видел?

— Ну, зрелище, наверное, выдающееся, — засмеялся Новиков, выставляя на обозрение подводившие его зубы. — Есть на Волге утес, диким мохом оброс.

— Сам ты утес, — надулся Титов. — Щас двину в пятак, чтоб знал.

— Это же песня такая, чудак-человек. — Новиков приобнял товарища. — Народная. Батя любил петь, как выпьет.

— А эта твоя… как ее?.. Она чего поет?

Таким образом бесхитростный Титов решил перевести беседу на более интересную ему тему. В принципе, Новиков не возражал.

— Аглая, — уточнил он. — Вот стоит она в своем розовом халатике…

— Ты говорил, в белом.

— Трусы белые. И лифчик. А халат — розовый.

— Да? — удивился Титов.

Не давая ему опомниться, Новиков продолжал:

— Подхожу я, значит, и, недолго думая, кладу ей руку вот сюда. — Он показал, с удовольствием заметив округлившиеся глаза благодарного слушателя. — Она: «Ох да ах, да как ты смеешь? Я не такая!» Но не вырывается. Просто смотрит на меня надменно.

— А ты?

— А я вторую руку кладу сюда. — Новиков прикоснулся к бронежилету Титова. — И говорю: «Могу, конечно, убрать». — «Убери», — отвечает. «Какую, — спрашиваю, — левую или правую?»

Титов издал нечто напоминающее хрюканье:

— Ух… А она?

— Обе, говорит. Тогда я спрашиваю: «Ты этого действительно хочешь, Агата?»

— Аглая!

— Ну да, Аглая, — поправился Новиков. — «Ты этого действительно хочешь, Аглая?» Она: «Хочу». Глаза так и сверкают, ноздри раздуваются.

— У тебя?

— Зачем у меня? Я спокоен, я свое дело знаю, — сказал Новиков. — Я ей новый вопрос: «Очень, — спрашиваю, — хочешь?» — «Очень, — отвечает, — хочу». Тут я, не будь дурак, и говорю: «И я тоже очень хочу, Аглая. Не дадим же друг другу сгореть от страсти».

— Круто, — оценил Титов. — И что Аглая? Не отдалась?

— Как раз очень даже отдалась, — ухмыляясь, Новиков многозначительно подмигнул. — Усадил я ее, и поехали-поехали за спелыми орехами.

— Круто, — повторил Титов. — Куплю, наверное, Люське своей халат новый. Прозрачный, как у твоей. — На его лбу прорезались морщины. — Так белый или розовый?

— Не помню, — отмахнулся Новиков, давая понять, что ему дела нет до столь малозначительной детали. — Агата с тех пор вообще без ничего при мне ходила.

— Аглая, — напомнил внимательный Титов.

— Аглая в прошлом, Витек. Я теперь с Агатой живу.

— Значит, она тоже?

— Что — тоже?

— Голая ходит?

— А чего ж ей не ходить? — Новиков скорчил самодовольную мину. — Я, видишь ли, скромниц не шибко уважаю. То им свет выключи, то они так не желают, то они сяк не могут.

— Во-во! — оживился Титов. — Я от Люськи вечно одно и то же слышу: не могу, не желаю. Познакомил бы ты меня с ними, Антоха.

— С кем — с ними? — опешил Новиков.

— Ну с этой Агатой своей… и с Аглаей. Мне уже тридцатник скоро, а я толком бабы голой не видел.

— Выбрось эту дурь из головы, Витек.

— Это почему?

— Женщины все одинаковые, и всё у них приблизительно одинаковое. — Голос Новикова звучал покровительственно. — Потерпи чуток, твоя Люська еще разойдется. Насмотришься еще.

— Скорей бы, — мечтательно протянул Титов, прижавшись взопревшим лбом к прохладному стеклу. — Жизнь-то у нас одна. Много успеть надо.

— Успеешь. Смотри на все по-философски.

— Я и смотрю по-философски. Но все-таки хотелось бы, чтобы поскорее.

Произнеся эти слова, Титов умолк, глядя за окно, где проносились бескрайние поля за редкими лесополосами. Изредка мелькали деревушки и крохотные полустанки с причудливыми названиями. Все это была часть огромной Родины всех, кто сопровождал сейчас взрывоопасный груз в серебристом контейнере. Одна на всех. И каждый любил ее по-своему.

В пятом купе, смежном с тем, где ехали Галкин и Белоусов, играли в шахматы офицеры Константин Ефремов и Дмитрий Самсонов. В подсумках у каждого хранились гранаты — по две Ф-1 и по три РГД-5 на каждого. Помимо автоматов Калашникова оба были вооружены пистолетами, подвешенными в кобурах так, как их носят спецназовцы: несколько ниже обычного.

Ефремов и Самсонов представляли собой подгруппу огневого прикрытия. Это были мужчины из той породы, о которых женщины говорят: за ними как за каменной стеной. Оба весили под девяносто, много ели, крепко спали и предпочитали любым словам действия. Правда, вынужденные сидеть в четырех стенах, они были вынуждены разговаривать, поскольку не знали, как еще убить время.

Собственно, беседу затеял Ефремов, плечистый мужчина с кривым ртом, ясными глазами и такой глубокой ямочкой на подбородке, что ее можно было принять за шрам от пулевого ранения. Его собеседник, Самсонов, имел круглое невыразительное лицо с вяло очерченными, бледными губами, почти сливающимися цветом с кожей. Редкую челку он старательно зачесывал на лоб, а потом смачивал и сдвигал расческой набок. У него были такие большие и сильные ладони, что, подвыпив, он на спор раздавливал граненые стаканы и сминал алюминиевые кружки.

Многословные рассуждения Ефремова о великом будущем России Самсонову импонировали, но понемногу начали надоедать — ведь какой резон талдычить одно и то же, когда речь идет о вещах совершенно очевидных, не подлежащих оспариванию.

— Жвачку будешь? — спросил он, чтобы прервать поток утомивших его разглагольствований.

— А? — захлопал глазами увлекшийся Ефремов.

— Жвачку будешь? — повторил Самсонов, протягивая на ладони распечатанную упаковку жевательной резинки.

— Нет.

Ефремов потер лоб, пытаясь вновь уловить потерянную нить рассуждений. Самсонов ему этого сделать не дал.

— Ну, на «нэт» и суда нэт, — произнес он с кавказским акцентом. — Помнишь такой анекдот?

— Помню. Из детства, когда еще СССР стоял.

— Раньше хороших анекдотов ходило мало, но я их все почему-то помню, — поделился впечатлениями Самсонов. — Теперь их в каждой газете печатают, а читать неохота. Не смешно. Почему?

— Не знаю, — равнодушно ответил Ефремов, скривив рот еще сильнее. — Лично мне анекдоты до одного места. — Он показал, до какого именно. — Сейчас не до них. Слыхал, америкосы новые санкции против нас вводят? За то, что мы Арктикой с ними делиться не хотим. — Он сокрушенно покачал головой: — И чего рыпаются, не пойму? Господь все на Земле поровну поделил: вот ваше, вот наше.

— Господь? Ты что, верующий?

— А то как же? Не умерла еще православная вера…

Самсонов почувствовал, что начинает заводиться.

— Православие? — желчно переспросил он. — Вера? Во что? В то, что нас мордуют от рождения до смерти за то, что, видите ли, Адам Еву прижал к древу? Ерунда какая-то. Индусы себе хоть переселение душ придумали.

— Ну и поезжай в Индию переселяться, — обиделся за православие Ефремов. — Чего ж ты в России торчишь?

— Здесь родина моя! — обиделся и Самсонов. — Живу я тут.

— А раз живешь тут, то не плюй в колодец.

— Я не в колодце живу, а на родине.

Вполне резонное заявление еще больше взвинтило Ефремова. Его возмущенное сопение перекрыло вагонный скрежет и перестук колес по рельсам. Сопел он долго, пока, наконец, нашелся с ответом.

— Вот что я тебе скажу, друг ситный, — начал он. — Верь во что хочешь, хоть в черта лысого, а православие не трогай. На нем все держится. — Ефремов повел рукой, имея в виду, конечно, не убогий интерьер купе, а все, что находилось снаружи: плодородные пашни, леса, реки, большие и малые города, а также всех тех, кто обитал в них, гордо называя себя россиянами. — И сейчас, когда НАТО у самых границ стоит, а Запад на богатства наши пялится, негоже о патриотизме забывать.

— Так я, по-твоему, не патриот? — вскипел Самсонов. — Что же я тогда тут делаю, с оружием в руках? Я Родину защищаю. Крым и рым прошел. Эх ты!..

Махнув рукой, он отвернулся. Его лицо покраснело, словно в него плеснули кипятком.

Ефремов понял, что перегнул палку. Его рука осторожно легла на плечо товарища. Тот сбросил ее резким движением, но Ефремов снова вернул руку на место.

— Извини, — сказал он. — Погорячился.

— Колодец какой-то приплел, — буркнул Самсонов, продолжая смотреть в сторону, хотя было видно, что он начинает смягчаться.

— Это все от голодухи, — решил Ефремов. — Перекусить надо.

— Сам перекусывай.

— Нет, брат, давай уж вместе. Хвались харчами. Чего там у тебя?

Оказалось, что Самсонов подошел к заготовке съестных припасов основательно. На стол легли вареные яйца, толстые колбасные бутерброды в целлофане, нарезанный сыр, упаковка ряженки и крупная редиска с обрезанными хвостиками.

Ефремов тоже не ударил лицом в грязь. Он присоединил к образовавшемуся натюрморту парниковые огурцы, мятый белый батон, золотистую ставриду горячего копчения и влажную, нежно-розовую ветчину.

Некоторое время друзья жевали молча, но постепенно снова разговорились, не обращая внимания на то, что реплики, доносящиеся из набитых ртов, звучали не слишком внятно. Говорили о большой политике, о неизбежной войне, о семейных неурядицах и просто о женщинах, без которых, разумеется, ни один, ни другой жизни себе не представлял.

Очистив яйцо, Самсонов целиком засунул его в рот, пожевал, вытер пальцы о замасленный краешек газеты и спросил:

— Как думаешь, без приключений доедем?

— Никогда наверняка не знаешь, — рассудительно сказал Ефремов. — Помнишь, как ученого из Приднестровья везли?

— Еще бы! — Качая головой, Самсонов откусил ломоть ветчины, намазанный горчицей. — Нас тогда чуть не положили.

— Но мы им дали жару, будь здоров.

— Не говори. Двоих наповал, одного колесами по асфальту размазали. Было дело.

— А ведь тоже начиналось все тихо-мирно, — сказал Ефремов, косорото приложившись к упаковке кефира. — А потом…

Он не договорил, не найдя нужных слов, но Самсонов его понял.

— Потом — да, бляха-муха, — согласился он, качая головой.

И боевые товарищи надолго умолкли, вспоминая тот бой — один из многих, выпавших на их долю.

За мутным, захватанным пальцами окном проносилась необъятная Россия, мирно дремлющая под охраной своих сыновей.

А шахматная партия так и осталась незавершенной.

К вечеру тени удлинились, подул свежий ветерок, в шорохе листвы появилось что-то таинственное. Евсеев любил эту пору, когда можно было предаться размышлениям о бренном и вечном, отдавая предпочтение второму. Молодая, сочная трава вдоль дорожной обочины, на которой он стоял, еще не успела запылиться и радовала взор своей изумрудной зеленью.

«Хорошо, — подумал Евсеев, — хотя это не продлится долго. Как и наше существование на этой странной планете под названием Земля».

Мимо проносились разноцветные иномарки, но махать им рукой было, все равно что снаряды на лету останавливать, поэтому Евсеев не делал лишних телодвижений, голосуя лишь при появлении стареньких отечественных автомобилей. Избранная тактика себя оправдала. Не прошло и десяти минут, как у обочины притормозил зеленый «Москвич». Торговаться тоже долго не пришлось. Заслышав про три сотни, водитель сверкнул стальными зубами и воскликнул с лихостью потомственного извозчика:

— Э, да ладно, садись. Где наша не пропадала!

— Везде пропадала, — сказал Евсеев, устраиваясь на продавленном переднем сиденье.

Отсмеявшись, водитель разогнал «Москвич» до буквально потрясающей скорости семьдесят километров в час, откинулся на спинку кресла и представился Григорием.

— Семен, — откликнулся Евсеев, прикидывая, старше ли он Григория лет на пять или, наоборот, лет на пять моложе. — Мы, кажется, ровесники? — вежливо поинтересовался он.

— Если тебе сороковник, то да. Больше половины жизни псу под хвост.

Тут Евсеев обратил внимание на фотографию, украшающую треснувшее лобовое стекло. Это был снимок Есенина, но не тот классический портрет с трубкой, столь популярный в народе. Руководствуясь какими-то непонятными мотивами, Григорий остановил выбор на увеличенной фотографии мертвого поэта. Из-за рассыпавшихся кудрей и страдальческого излома бровей Есенин походил на обиженного мальчика, уснувшего в слезах. Приоткрытые губы еще таили звук последнего горестного вздоха.

Евсеев посмотрел на фотографию и поспешил отвести взгляд.

— Не боись, — воскликнул Григорий, по-своему понявший порывистое движение попутчика. — Это же Сергей Есенин.

— А почему мертвый? — спросил Евсеев.

— Какому ж ему быть, после того как его убили? — резонно ответил Григорий, лаская обеими руками обмотанную изоляционной лентой баранку. — Откуда родом?

— Не знаю, не помню.

— Где родился, не помнишь?

— В одном селе, — заулыбался Евсеев, — может, в Калуге, а может, в Рязани…

— Из психушки сбежал? — вторично насторожился Григорий.

— Это я Есенина цитирую.

— Таких стихов не знаю, в фильме их не было. Зато вот: «…хулиган я, хулиган, от стихов и сыт и пьян…» А? Как сказано?

— Не совсем точно.

Евсеев кашлянул, готовясь поправить Григория, но тот его опередил:

— Быть того не может. Они перевирать не станут.

— Кто «они»?

— Безуховы… или как их там? Тьфу, дьявол, фамилия из головы вылетела. — Григорий раздраженно ударил кулаком по баранке. — Папаша и сын с невесткой. Они мировой сериал про Серегу отсняли лет десять назад. Я как посмотрел, так сразу понял: наши люди, великорусские.

— И все-таки почему фотография мертвого Есенина? — повторил вопрос Евсеев.

— Это фото в каждой серии показывали, — пояснил Григорий. — Оно как напоминание.

— О чем?

— О чекистах-инородцах, что Россию-матушку кровью залили. Иуда Троцкий и компания. Вот змеи подколодные! Годами вокруг Есенина увивались, своего часа ждали, чтобы ужалить. Цирлихи-манирлихи всякие. Заманили в «Англетер», тю-тю-тю, ля-ля-ля, а сами удавку на шею и канделябром! Сергей как чувствовал, когда писал, что, мол, в этой жизни умирать не просто, но и жить, поверь мне, нелегко. — Григорий понизил голос: — Черный человек знаешь кем был взаправду? Сталиным. А Сталин кто был по паспорту? Грузин. Джу-га-шви-ли. Нас всех, русских, гнобят кому не лень.

— А мы? — спросил Евсеев.

— А мы — вот, — Григорий кивнул на фотографию. — Не тоскуем, не грустим, не плачем. Или как там у Высоцкого? У обрыва, возле пропасти, по самому по краю!

Евсеев привалился к дверце.

— Я подремлю, ладно?

— Вот так и страну продремали, — с укором произнес Григорий. — Спасибо, остались еще люди вроде Безуховых. Актера, который Есенина играл, знаешь как зовут? Между прочим, тоже Сергеем. Эх, пейте водку в юности, бейте в глаз без промаха!

Евсеев притворился, что клюет носом, а потом и впрямь заснул и очнулся лишь в сумерках, когда Григорий требовательно потряс его за плечо.

— Тебя где высадить? — спросил он мрачно, явно недовольный тем, что попутчик не пожелал поддерживать беседу о поэзии.

— Мне станция нужна, — хрипло сказал Евсеев, незаметно косясь на «молнию» своей сумки, пристроенной на коленях.

— Две сотни добавишь? А то мне крюк делать.

— Делай. Я заплачу.

— Деньги вперед, — потребовал Григорий. — И никаких гвоздей.

Последняя фраза могла означать, что он знаком не только с творчеством Есенина, но и Маяковского, однако проверять свою догадку Евсеев не стал. Он молча заплатил, молча закрыл глаза, а когда открыл их вновь, то находился уже в месте назначения.

В коридорах 4-го управления Антитеррористического центра не происходило ничего похожего на аврал или тем более на панику. Да, сотрудники работали в усиленном режиме, забывая о перекурах и перерывах на обед, но лица их казались не встревоженными, а сосредоточенными. Они перемещались по этажам и коридорам здания несколько быстрее, чем обычно, однако здесь нельзя было заметить людей бегущих или просто суетящихся. Каждый знал свои обязанности и выполнял их с предельной точностью — гораздо четче, чем обычно. Было видно, что их не запугать, не выбить из колеи. Шла война — необъявленная террористическая война против их Родины, и каждый из них давно усвоил и привык к этому.

Начальник Управления генерал-майор Комаровский, которому было поручено немедленно расследовать нападение на пассажирский поезд сообщением Москва — Челябинск, являл пример выдержки и мужества в этот нелегкий час испытаний. Его маленькие серые глаза оставались непроницаемыми, словно были отлиты из олова или свинца. Линия плотно сжатого рта оставалась прямой, лишь брови изредка непроизвольно хмурились, выдавая истинные чувства этого человека.

Когда его подняли из постели неурочным телефонным звонком, он сразу понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Убрав с груди теплую руку молодой жены, Комаровский вышел из спальни. Рапорт заставил участиться его пульс, он был вынужден опуститься на стул, потому что на мгновение ему показалось, что земля уходит из-под ног, как это было во время недавнего микроинфаркта.

— С-сволочи, — прошептал он, осторожно массируя сердце. — Когда же они, наконец, уймутся, сволочи.

— Простите?

Голос дежурного офицера вывел его из состояния прострации.

— Ничего, — глухо произнес Комаровский. — Каковы потери среди личного состава?

— Семеро, товарищ генерал, — отрапортовал майор. — Один выжил. Сержант Беляев. Спрятался в тамбуре, пока шла перестрелка.

— С-сориентировался, с-собачий сын. Отс-сиделся!

— Так точно, товарищ генерал.

— Допросили?

— Он ничего не видел и не помнит. От страха ослеп и оглох. Теперь выкручивается. Говорит, действовал строго по инструкции.

— Провести тщательное служебное расследование, — приказал Комаровский, покидая гостиную, куда вошла сонная жена. — И никаких поблажек! Если этот Белковский…

— Беляев, товарищ генерал.

— Я и говорю: Беляев. Если он струсил, то принять к нему самые строгие меры.

— Я передам, — сказал майор.

— Потери среди мирного населения? — спросил Комаровский и снова взялся за сердце, предчувствуя, что ответ будет неутешительный.

— Пятеро, товарищ генерал. Проводница и… Я сейчас уточню.

— Я сам уточню. Позже. — Комаровский оттолкнул попытавшуюся его приобнять жену. — Только без телячьих нежностей, пожалуйста.

— Так точно! — воскликнул дежурный, решив, что последняя реплика адресована ему.

— Это не тебе, ты, майор, обзвони всех. Экстренный сбор. И пусть отменят все встречи на ближайшие двое суток. Мы должны найти мерзавцев по горячим следам.

Закончив разговор, Комаровский уставился на стакан молока, поставленный перед ним на стол.

— Выпей, — строго сказала жена. — А то весь день с изжогой промаешься. Завтракать ведь не будешь?

— А то ты не знаешь.

— Знаю, милый, знаю.

Ничего не сказав в ответ, генерал Комаровский выпил молоко и теперь, в разгар рабочего дня, был благодарен жене за заботу. Желудок бунтовал. Но не было ни одной свободной минуты, чтобы навернуть любимых щей и каши. Время поджимало. Оно работало против сотрудников Управления, тогда как преступники использовали его в своих интересах.

То играя желваками, то хмурясь, а в основном делая то и другое одновременно, Комаровский смотрел в экран, знакомясь со всеми полученными видеоматериалами. В двадцать первом веке, когда почти у каждого в кармане находится мобильный телефон со встроенной видеокамерой, собирать улики стало значительно проще. Однако и преступления сделались более дерзкими, более изощренными, более жестокими. Иногда Комаровскому казалось, что победить гидру терроризма невозможно. Тем не менее кто-то должен был рубить головы этой кровожадной гидре — одну за другой, решительно и беспощадно.

— Видео номер три, Валентин Сергеевич, — объявил помощник, капитан Брусницин, исполнявший, если так можно выразиться, роль киномеханика.

— Валяй, — буркнул Комаровский, едва сдерживаясь, чтобы не скрипнуть зубами.

— Есть, товарищ генерал. — Брусницин торопливо нажал кнопку на пульте дистанционного управления.

Как и все подчиненные генерала, он больше всего на свете боялся прогневать своего начальника. Комаровский был крут на расправу. В каждом его движении сквозила привычка властвовать, обуздывать которую Комаровский умел, но, по правде говоря, не любил. Одетый в строгий костюм темно-коричневого цвета, он держался так, словно находился при парадной генеральской форме, с рядами орденских колодок и золотой звездой Героя России на груди. Раннюю лысину генерал маскировал специально отпущенными прядями волос, зачесанными от правого уха к левому. Когда прическу Комаровского трепал ветер, она приобретала довольно неопрятный вид, что раздражало генерала.

Что касается капитана Брусницина, то сегодня, как никогда, ему хотелось вырваться куда-нибудь на простор и податься подальше от Управления. Ладони были влажными, словно он не дистанционный пульт в руках держал, а мокрый обмылок. Всякий раз, когда Комаровский обращался к нему, Брусницин обмирал, а когда выдавалась передышка, осторожно выпускал накопившийся в груди воздух.

Новичок на этой опасной и трудной службе, он боготворил генерала, однако и робел перед ним, как мальчишка. Рубаха под его пиджаком давно отсырела, а ведь это было только начало. Подборка видеосюжетов о ночной трагедии на полустанке занимала около полутора часов чистого времени.

«Скорей бы уж конец, — подумал Брусницин. Вслед за этой мыслью в мозгу возникала следующая: — Для охранников, которые полегли, выполняя свой долг, конец уже настал, причем полный. И одежда их пропиталась кровью, а не потом. Так что не робей, капитан Брусницин. Ведь не съест же тебя Комаровский, в конце концов».

Не отрывая глаз от экрана, он тихо комментировал:

— В эти купе выстрелили из гранатомета. Трупы принадлежат…

— Что значит принадлежат? — рявкнул генерал. — Кому могут принадлежать трупы?

Брусницин осторожно проглотил слюну и поправился:

— Это трупы двух бойцов, которые как раз отдыхали. Новиков и Юдин. Погибли на месте. Такие ребята…

— Без соплей, капитан, без соплей! Дальше!

— А теперь вы видите купе группы прикрытия, — продолжал Брусницин. — Сюда тоже гранату забросили. Это Самсонов. Осколками ему разорвало желудок и область паха… А это его напарник, Ефремов. Его, по всей видимости, добили выстрелом в упор.

— В лицо, — уточнил генерал. — А это кто?

— Конвоир Титов. Дежурил в тамбуре. Его буквально изрешетило пулями. Эксперты считают, что он хотел контратаковать.

— Не хотел, а контратаковал. Дальше.

— Это трупы террористов, — сказал Брусницин. — Все трое обнаружены в коридоре вагона. Почти все пули, извлеченные из тел, были выпущены из автомата погибшего Титова. Но третьего прикончили свои же.

— Откуда это известно? — отрывисто спросил Комаровский.

— Стреляли из «Узи». Охрана была вооружена автоматами Калашникова и пистолетами Макарова.

— Понял. Дальше.

Брусницин продолжил:

— Здесь мы видим купе, в котором, собственно, перевозили секретный контейнер. — Брусницин сверился с записями, постаравшись сделать это незаметно. — Погибшие — конвоиры НИИ. Тот, что постарше, — Белоусов. Рядом лежит Галкин. Кто-то из них пытался выбить окно, но не успел.

— Вижу, что не успел. Как к ним проникли?

— Экспертиза установила, что дверь повредило взрывами в соседних купе.

— Они хоть отстреливались? — мрачно спросил Комаровский.

— Один да, — ответил Брусницин. — Второй не успел. — Он кашлянул. — Один пассажир заснял на мобильник, что происходило на перроне. Показать?

— Нет, я домой ролик возьму, перед сном прокручу.

— Вам на флешку сбросить?

Генерал свирепо уставился на офицера:

— Ты что, шуток не понимаешь?

Сообразив, что шутки в данном случае неуместны, он взял себя в руки, сухо извинился и велел продолжить демонстрацию видеоматериалов.

Наглость террориста, уложившего проводницу, начальника поезда и случайных пассажиров, возмутила генерала Комаровского, но не довела его до белого каления, как того можно было ожидать. Он почувствовал, что смертельно устал, сердце билось с перебоями, тяжело и глухо — как будто кто-то из-под земли стучал, тщетно пытаясь выбраться из могилы, где его похоронили заживо.

Просмотр произвел на генерала удручающее впечатление. Он чувствовал себя так, будто побывал в анатомическом театре. Никакой фильм ужасов не мог сравниться с тем, что бесстрастно зафиксировала оперативная видеосъемка. Изуродованные лица, вытекшие глаза, провалы ртов, открытых в немом крике. И все в вагоне было залито кровью, она была повсюду — в виде брызг, разводов и луж. Это был не кетчуп, который любят лить создатели голливудских боевиков. Это была самая настоящая кровь — липкая, отвратительно пахнущая.

Ноздри Комаровского сузились, словно тяжелый запах крови и пороха просочился в его кабинет.

— Да, не водица, — пробормотал он.

— Что вы сказали? — вскинулся Брусницин.

— Кровь людская — не водица, — пояснил Комаровский, вряд ли отдавая себе отчет в том, что разговаривает с помощником.

Взмахом руки он выпроводил Брусницина из кабинета. Ему нужно было побыть одному. Успокоиться, прийти в себя, собраться с мыслями.

К концу следующего дня заметно осунувшийся Андрей Викторович Левич с ужасом понял, что ему абсолютно нечего докладывать начальству. Конечно, будь он лицемерным подхалимом, звонить Комаровскому можно было бы беспрерывно. Информировать его о всяких мелочах, установленных в ходе следствия, знакомить его с результатами все новых и новых экспертиз, подбрасывать версии, рассматриваемые аналитиками Антитеррористического центра… Но Левич был выше этого. Совесть не позволяла ему прибегать к разным мелким уловкам.

О, как воспрянул бы он духом, окажись в его руках кончик той самой пресловутой ниточки, взявшись за который можно размотать весь клубок! Увы, его у полковника не было.

Обнаружено место, где стояли автомобили террористов. Неподалеку нашли также тело неустановленного мужчины без документов и с весьма скупым списком абонентов в памяти мобильного телефона. Но пока что эти следы никуда не вели. Террористы выбрались на трассу и скрылись в неизвестном направлении. Обрадовался бы генерал-майор Комаровский такой информации? Похвалил бы он за нее своего заместителя?

Посасывая кончик уса, полковник Левич нажал кнопку интеркома и потребовал, чтобы в кабинет запустили следующего фигуранта дела о совершении вооруженного нападения на пассажирский поезд Москва — Челябинск. Это был начальник лаборатории, в которой произвели опытную партию тромонола.

Большой необходимости допрашивать Красоткина Левич не видел и разузнать у него что-нибудь существенное не надеялся. Но ему было приказано действовать, и он действовал, почти не отвлекаясь на еду и сон.

— Добрый день, Владимир Васильевич, — произнес Левич, то ли морщась, то ли улыбаясь, когда Красоткин вошел в кабинет, — садитесь, пожалуйста.

Он указал на стул напротив, но Красоткин опустился на него не сразу.

— А я слышал, в вашем ведомстве не говорят «садитесь», — сказал он.

— Почему же? — удивился Левич.

— Ну, чтобы это не прозвучало как предложение сесть за решетку, понимаете?

— Откуда такие сведения?

— В сериалах показывают. Следователь говорит: «Присаживайтесь».

Левич закусил ус, помолчал, а потом негромко произнес:

— Я попросил бы вас не забивать голову всяким телевизионным бредом, а настроиться на серьезный — самый серьезный лад. Так что садитесь, — это было произнесено с нажимом, — и отвечайте на вопросы.

Жалко улыбнувшись, Красоткин подчинился и битый час рассказывал полковнику Левичу про взрывчатое вещество, хранившееся в специальных колбах, разложенных в ячейках контейнера. Когда дело дошло до радиодетонаторов и пультов дистанционного подрыва, Левич немного оживился, предположив, что их можно засечь, но Красоткин его разочаровал:

— На аппаратуре установлена защита. Ее не запеленгуешь.

— Жаль. Очень жаль. Это слабо сказано. Вы знаете, сколько человек убили те, кто завладел тромонолом?

— Нет, — пролепетал Красоткин. — Сколько?

— Двенадцать, — ответил Левич. — И это только начало. Обладая вашей чудо-взрывчаткой, террористы натворят неописуемых бед.

— Но я… При чем здесь я? Я не виноват.

— Наверное, — сказал Левич. — Но мы разберемся. Виновные будут обязательно найдены и наказаны так… — Он помолчал, подыскивая слова, а потом закончил: — Так, что пожалеют о том, что вообще родились на свет. Смертная казнь пока отменена, но кто знает, что будет через два года… три…

Красоткин похолодел и внутренне сжался.

«Он меня подозревает, — думал он, пока продолжалась беседа. — Он меня подозревает, — думал он, покидая кабинет. — Подозревает, подозревает, подозревает… Я пропал…»

Эти мысли больше не покидали Красоткина. Даже когда он очутился на оживленной улице и побрел по ней куда глаза глядят.

К изматывающему страху добавилось острое чувство вины. До сих пор Красоткин не считал, что приносит такой уж большой вред своей Родине. Но теперь, услышав о двенадцати погибших и представив, сколько еще будет жертв, он ужаснулся. Арест, заключение? Да, но впереди Красоткина ожидало нечто куда более страшное. Презрение. Клеймо предателя, клеймо иуды. Он понял вдруг, что не в состоянии вернуться домой и как ни в чем не бывало общаться с Наташей, с дочерью, с ее мужем. Это было выше его сил.

Осмотревшись, он увидел отель «Медея» и, словно сомнамбула, направился ко входу. Деньги у него теперь были. Американцы щедро платили своим агентам, в этом Красоткин убедился на собственном опыте. За сведения о маршруте тромонола Карл Лонгмак выложил кругленькую сумму. Хватило и на приобретение квартиры для дочери, и на безбедное существование в обозримом будущем.

Вот только будущее это скукожилось до масштабов сегодняшнего вечера. Дальше заглядывать не хотелось.

Среднерусский городок Вологонск не мог похвастаться ни размерами, ни историей, ни хотя бы одним сколько-нибудь известным жителем, прославившимся на поприще науки, искусства или военного дела. Имелись здесь обязательные церкви, пустовавшие от праздника до праздника, два заводика, относительно прямая улица, считающаяся центральной, а на ней — супермаркет, возникший на месте прежнего универсама и мало изменившийся с тех пор.

Вологонцы жили той же привычной, размеренной жизнью, что и все россияне, особенно за пределами шумной, кичливой, лихорадочно-деятельной столицы. По утрам те, у кого была работа, отправлялись на работу, а те, кому возраст позволял пока не слишком утруждаться, собирались в школах и детских садах, где их учили различным важным вещам: от азбуки до астрономии и православия.

Пьющих мужчин и женщин в Вологонске было не больше, чем в любом другом городке российской глубинки. Не брали числом и трезвенники. Продвинутая молодежь от зари до зари зависала в «Одноклассниках» или вяло переругивалась в «Фэйсбуке». Остальные коротали свободное время у телевизоров.

Случалось, в Вологонске убивали — как правило, на бытовой почве, орудуя какими-нибудь предметами домашнего обихода: кухонными ножами, молотками, ножницами, гвоздодерами, даже напильниками. Но эти происшествия были относительно редкими и не давали много пищи для обсуждений. Кинотеатр все грозились открыть, но все не открывали. Театр, равно как и музей, отсутствовал, да и кто бы туда поперся? Поэтому одним из главных развлечений в городе считались путешествия, да хотя бы в не столь отдаленный Ново-Матвеевск, где имелся не один супермаркет, а целых два, и где по выходным функционировал небольшой вещевой рынок, заполненный товарами из дружественного Китая и не вполне дружественной Польши.

Там можно было приобрести практически все, что требуется среднестатистическому россиянину: от дешевых джинсов до подержанных иномарок.

По этой причине юркий автобус «ПАЗ», выкрашенный в радующий взор салатовый цвет и курсирующий между Вологонском и Ново-Матвеевском, был заполнен пассажирами. Правда, занятыми оказались только двадцать пять сидячих мест, а ехать стоя желающих не нашлось.

Двадцать шестым по счету был сорокалетний водитель в красной бейсболке, зеркальных солнцезащитных очках и безрукавке, позволяющей выставить на всеобщее обозрение не самые маленькие бицепсы, украшенные переводными татуировками. Фамилия его была Караваев. Накануне он праздновал день рождения, поэтому смотрел на окружающий мир хмуро, не ожидая от него ничего хорошего вплоть до вечера, когда можно будет поправиться холодным пивом. Но было еще только утро, до конца рабочего дня оставалось семь с половиной часов, и водитель пребывал в настроении, далеком от радужного.

Вчера вечером, вместо того чтобы отправиться домой, сесть за ломящийся от яств стол и отметить праздник в кругу семьи и близких, позволил сбить себя с пути истинного главному механику автопарка, балагуру Молчанову. Тот несколько раз намекал, что неплохо бы «остограммиться» в честь столь знаменательного праздника, как сорокалетний юбилей, но водитель вяло отнекивался, рассчитывая улизнуть вовремя. Прошмыгнуть мимо караулящего на проходной Молчанова не удалось. Подхваченный им под руку, Караваев и не заметил, как очутился за шатким столиком забегаловки, через дорогу от АТП. Именовалось заведение отчего-то «Патагонией», хотя экзотикой тут и не пахло, а пахло мокрой посудной тряпкой, хлоркой и застарелыми окурками. В помещении, представляющем собой сумрачный аквариум с тремя прозрачными стенами и одной глухой, было пусто, если не считать крупной девушки за буфетной стойкой. Внешность у нее была лошадиная, и она умела спать стоя.

— Очнись, золотце, — окликнул ее Молчанов и, дождавшись, когда буфетчица приблизится, распорядился: — По пивку и два по сто водочки. Жрать будешь?

Караваев, не сразу сообразивший, что вопрос адресуется ему, а не девушке, решительно повел подбородком из стороны в сторону:

— Нет. Водку я тоже не буду. Только пиво. — Он выставил указательный палец. — Один бокал.

— Значится, так, — произнес Молчанов тоном, не терпящим возражений. — Неси нам, золотце, четыре пива, два по сто пятьдесят и чего-нибудь пожевать.

Когда еще только располагались за шатким столиком, кафе представлялось тесноватым сумрачным аквариумом. Но по мере того, как глаза мужчин увлажнялись от выпитого, блеклые краски интерьера становились ярче, резкие линии смягчались, а размытые — приобретали контрастную четкость. Мир постепенно менялся к лучшему, на сердце у Караваева полегчало, в желудке потеплело, он перестал думать о том, чем грозят ему эти несанкционированные посиделки.

— Ты бы мне на «Волжанина» помог пересесть, — бубнил он, решив, что выдался отличный случай подняться на служебной лестнице. — А то мотаюсь по захолустью, как мышь по бане.

— Подумаем. — Молчанов запрокинул голову и аккуратно влил в себя водку из пластмассового стаканчика. Крупное лицо его на мгновение сделалось плаксивым, но в следующую секунду разгладилось, заиграло всеми оттенками розового. — Провентилируем вопрос.

— А порешаем?

— Со временем и порешаем, почему не порешать.

От такого неожиданного везения Караваев потерял ломтик рыбы с бутерброда… но не нить разговора.

— Когда? — спросил он напрямик, потому что любил ясность во всем.

— Ну не сейчас же, — сказал Молчанов. — Мы же вроде твой сороковник отмечаем. Хоть и поговаривают люди, что отмечать сорокалетие плохая примета, мол, жить останется недолго, но все это ерунда, я отмечал, и ничего. За тебя! Будь здоров.

— Спасибо, — сказал Караваев.

Нельзя сказать, что он успел всей душой прикипеть к главному механику, однако же испытывал искреннюю приязнь к этому большому, сильному человеку, прущему по жизни, как непотопляемый корабль. Намерение выпить по одной и отправиться домой улетучилось, как дым от сигареты. Точнее, осталось только желание выпить — и не по одной.

Молчанов словно прочитал мысли Караваева. Подозвал широким жестом официантку и сказал:

— Нам еще по бокалу пивка и два по сто, золотце. Ну и что-нибудь горячее. А? Правильно? — он хлопнул Караваева по плечу.

Тот промолчал, завороженный волнующей близостью незнакомых женских ног, обтянутых нейлоном.

— Сосиськи? — прозвучало над головой Караваева. Неизвестно зачем вставленный мягкий знак придал слову своеобразный шарм, такой же пошлый и незатейливый, как сама официантка.

— Тащи свои сосиськи, — передразнил Молчанов. — А гарнир какой?

— Макароны, лапша, картофельное пюре.

Шурша колготками, официантка переступила с каблука на каблук и уставилась в потолок. «О господи, как же вы мне осточертели!» — так называлось это застывшее изваяние.

— Ему, — показал Молчанов на Караваева, — сосиски с лапшой, мне с пюре. И чтобы соуса побольше.

— Только водки не по сто, а по сто пятьдесят, — с некоторым удивлением услышал свой голос Караваев.

Кажется, он все-таки подкрепился: во всяком случае, стоящая перед ним тарелка опустела. Зато пластмассовый стаканчик каким-то чудесным образом все наполнялся и наполнялся, хотя водку вроде бы больше не заказывали. Такая рассеянность объяснялась тем, что внимание Караваева было всецело поглощено рассуждениями Молчанова, предлагавшего провернуть какую-то аферу с запчастями, вроде бы прибыльную, но очень уж сложную для восприятия.

— Все это необходимо как следует обмозговать, — произнес он, выговаривая каждый слог с той отчетливостью, которая никогда не давалась ему на трезвую голову.

— Обмозговывай, — милостиво разрешил Молчанов. — Может, еще порцию?

Караваев заглянул в стакан:

— У меня налито.

— Я про закусь.

— Ну ее. Лапша эта дурацкая… Сколько ее мне за последние годы на уши понавешали, знал бы кто. Обрыдло.

— Тогда как насчет сосисок? — ухмыльнулся Молчанов, отыскивая взглядом официантку.

— Я — пас, — помотал головой Караваев. — Не буду сосисок. Не ж-желаю!

— Э, брат, да ты жужжать начинаешь! Ступай-ка домой.

— Я трезв как стеклышко.

— Бутылочное.

— Обиж-жаешь, — погрозил пальцем Караваев. — Я как огурчик. Мы с тобой о чем говорили?

Запутавшись в мыслях, Караваев умолк. Молчанов призадумался, выпил и, дождавшись, когда огненная жидкость проскользнет в пищевод, сказал:

— Эк тебя развезло, друг ситный. Пора в путь-дорогу.

Придя в себя уже на значительном удалении от стола, Караваев принялся энергично вырываться из объятий Молчанова:

— Эй, в чем дело? Я сам!

— Сам, сам, — поддакивал Молчанов.

Что-то грюкнуло.

— Осторожнее, мужчины, — заверещала официантка. — Если каждый начнет посуду бить, то на всех не напасешься.

— Я заплачу, — важно произнес Караваев, обращаясь не столько к официантке, сколько к плакату с изображением чем-то похожей на нее, но сильно загорелой, намасленной и полураздетой девицы под пальмовой ветвью. — Сколько с нас причитается?

— Уже уплачено, — сказал Молчанов, подталкивая его к выходу.

— Кем уплачено?

— Тобой, тобой, кем же…

— Это хорошо, — перестал упираться Караваев.

И напрасно. Ничего хорошего впереди его не ожидало.

Вернувшись домой, что называется, на бровях («на рогах», как выразилась жена), он попытался притвориться сначала абсолютно трезвым, потом — слегка выпившим и, наконец, был постыдно выпровожен в спальню, где и проспал весь праздник. Праздник прошел без него, а утром наступили будни. Дети куксились и воротили носы, жена хранила грозное молчание, а когда Караваев попытался обнять ее, заехала ему локтем в солнечное сплетение, а потом закатила такой скандал, что мало не показалось. Оставленный без завтрака, он был вынужден перекусить вокзальными беляшами, и теперь во рту отдавало тухлятиной, а в желудке бурлило, как в чане с брагой.

Выставив локоть из окна автобуса, Караваев ждал, когда истекут две минуты до отправления и можно будет занять себя делом, вместо того чтобы тупо торчать на месте, переваривая беляши и обещание жены найти себе другого. Виски ломило. Глаза пекло. Насчет перегара Караваев не тревожился, поскольку со времени пьянки минуло больше двенадцати часов, однако красные, как у кролика, глаза могли выдать его, поэтому-то он и напялил темные очки, которые обычно терпеть не мог.

Это не помешало ему хорошенько рассмотреть пассажиров, собравшихся в салоне «пазика».

Начальник Управления Антитеррористического центра генерал-майор Комаровский лично прибыл на место трагедии. Его добросили самолетом до ближайшего военного аэродрома, а оттуда он и его заместитель Левич добирались машиной, сопровождаемые целым кортежем, везшим ответственных лиц Министерства внутренних дел и Службы безопасности России.

Ночью прошел ливень, а теперь дул сильный ветер, вздымающий поредевшие волосы генерала и выставляющий на всеобщее обозрение его столь тщательно скрываемую лысину.

Он злился на себя за то, что не удосужился надеть форму и фуражку, которая избавила бы его от унизительной необходимости возвращать пряди волос на голый череп. А еще он злился на себя за то, что его волнуют такие мелочи, когда произошла такая ужасная трагедия, унесшая жизни трех с лишним десятков людей. Кроме того, он успел проголодаться и не выспался, а потому был особо раздражителен.

Сообщение о теракте в Вологонске не разбудило его, потому что он не спал, как будто знал, что случится нечто ужасное. Комаровский проснулся оттого, что умер во сне, и некоторое время лежал неподвижно, соображая, так ли это на самом деле. Какое это было облегчение — осознать, что он лежит не в гробу, а у себя дома, целый и невредимый, рядом со сладко посапывающей женой, как всегда разметавшейся по кровати в чем мать родила.

«Зря я все-таки бросил Раису, — привычно подумал Комаровский, косясь на молодое женское тело, которое давно не порождало в нем той страсти, из-за которой он скоропалительно развелся с первой женой. — Сейчас я еще как-то справляюсь с… этой, а через год?.. через два?..»

По высокому потолку и стенам бесшумно плыли блики света от разворачивающейся во дворе машины. Усевшись на кровати, Комаровский посмотрел в черное окно, прикрытое тюлем. Было около пяти часов утра. Судя по шипению, с которым отъезжала машина, дождь лил всю ночь, и площадка перед подъездом превратилась в сплошную лужу.

Он откашлялся, но жена не проснулась, а лишь перевернулась на бок, по-детски подложив ладони под щеку. Комаровский приложил руку к левой половине груди. Сердце не просто билось, оно колотилось, больно ударяясь о ребра. Пыталось достучаться до сознания? Хотело предупредить о чем-то?

Охваченный суеверным страхом, генерал тихонько встал и, поддергивая трусы, прокрался к окну.

Двор внизу отсвечивал розовым, потому что в лужах отражалась майская заря. Это было красиво. Тревога уже была готова смениться предвкушением непонятно какого праздника, когда ночную тишину прорезало улюлюканье телефона. Подпрыгнув на месте, Комаровский заметался по комнате в поисках мобильника. Он лежал на тумбочке, яростно полыхая в темноте изумрудным глазком.

Ти-ли-ли! Ти-ли-ли!

— Кто это в такую рань? — пробормотала жена, приподняв кудлатую голову.

Комаровский не ответил. Он уже догадался, кто может звонить ему на рассвете. Дежурный по Управлению.

Но он ошибся. Звонил полковник Левич.

— Да? — просипел Комаровский в трубку, закрывшись в соседней комнате. — Следы тромонола?.. Где?.. Когда?.. Почему сразу не доложили?

Собственный вопрос заставил его мучительно покраснеть до корней волос. Во всем была виновата жена, уговорившая его отключить мобильник, чтобы без помех провести субботу на безлюдном крымском пляже. Поужинали в дорогом ялтинском ресторане, вернулись в Москву за полночь, а потом еще занялись сексом, потому что подрумянившееся женское тело так соблазнительно, особенно когда на нем белеют островки не тронутой солнцем кожи…

Вот и отдохнули!

— Выезжаю! — бросил Комаровский в трубку, не дослушав сбивчивых объяснений Левича.

— Куда? — поинтересовалась жена, вышедшая из спальни и потрудившаяся обрядиться лишь в золоченые домашние тапки.

Поутру и на трезвую голову она не казалась такой уж желанной.

— Дела, — ответил Комаровский, отвернувшись.

— В такую рань? — Она издала короткий призывный смешок, напоминающий мяуканье. — Пойдем лучше в постельку, котик.

— Не время.

— Устал?

Под этим подразумевалось: «Что, силенок маловато, старичок?»

— В Вологонске десятки убитых, — сказал Комаровский, едва сдерживаясь.

— Успеешь в свой Вологонск. Часом раньше, часом позже…

Она подошла и попыталась прильнуть к нему. Он раздраженно отстранился:

— Слушай, ну что ты за моду взяла: голышом по дому расхаживать? Не на нудистском пляже.

Она прищурилась:

— Я твоя жена. Напомнить про супружеский долг?

— Не надо, — отрезал Комаровский. — Я и так о нем слишком много думаю.

— А, вот оно что! Может, тогда кого-нибудь из своих орлов ко мне приставишь? Если сам не можешь.

— Еще одна шуточка подобного рода, и развод. Вот так!

Пристукнув кулаком по столу, Комаровский удалился. Пока он завтракал, жена ни разу не заглянула в кухню, но она кипела от ярости — это было легко определить по щелчку двери в туалет, по бурлению воды в унитазе, по напору воды, бьющей из крана, по шарканью тапочек, по множеству других звуков, выдающих плохо сдерживаемое недовольство. Когда долго живешь с женщиной, она перестает быть загадкой. Достаточно взгляда, жеста или слова, чтобы угадать, настроена ли она на минорный лад, мажор или же на военный марш, под который готова перейти в психическую атаку.

Комаровский подумал, что если, не дай бог, останется один, то встретит старость в полном одиночестве, и старость эта не за горами.

— Ладно, не дуйся, — буркнул он, когда жена перестала мотаться по квартире и встала перед зеркалом, чтобы привести в порядок свои осветленные лохмы.

Она посмотрела в глаза его отражению и промолчала, остервенело раздирая щеткой спутанные волосы. В зеркале она виделась не такой, как в жизни. Ее лицо казалось перекошенным, особенно после того, как она поджала губы. Потребовалось не менее трех минут, чтобы губы эти наконец разлепились и процедили:

— У тебя ведь дела в Вологонске? Вот и поезжай. Никто не заплачет.

Мягкая, но безжалостная рука обхватила генеральское сердце и сдавила, едва не заставив вскрикнуть от боли. Боль эта была душевного свойства, но оттого не менее сильной, возможно, даже наоборот. Он спросил себя, а верна ли ему эта женщина, которую он, в сущности, знает так мало? Не наставляет ли она ему рога, посмеиваясь при этом с очередным любовником?

«Убью», — пообещал себе Комаровский, прекрасно зная, что не сделает этого.

— Я не хочу, чтобы ты плакала, — глухо произнес он. — Я хочу, чтобы ты была веселой, как в ту пору, когда мы начали встречаться. И доброй. И ласковой. Иногда мне кажется, что тебя подменили.

— Я все та же, — возразила жена, занявшаяся невидимым прыщиком на щеке. — Просто ты не замечал раньше.

— Теперь замечаю, — сказал Комаровский и пошел одеваться.

Рука, сдавившая сердце разжалась, но не исчезла. И он с тоской понял, что холодная эта рука принадлежит Смерти, которая отныне всегда будет рядом.

Эта мысль, убийственная в своей ясности, не напугала, а, как ни странно, успокоила его. Осознавая, что ты умрешь, перестаешь обращать внимание на мелочи, которые представляются столь важными лишь тем, кто мнит себя бессмертным и тратит время на всякую ерунду.

Ушел Комаровский не попрощавшись, по-генеральски.

Добирались долго, потому что ближайший военный аэродром находился в двух часах езды. В дороге Комаровский отмалчивался, глядя в окно. Левич его тревожить не решался. У него было неспокойно на душе.

Вчера, когда никто во всей России не смог отыскать руководителя Управления Антитеррористического центра, он стал мальчиком для битья. Поминутно звонили то из ФСБ, то из Администрации президента, то прямо из высоких кремлевских кабинетов. Каждый считал своим долгом наорать на Левича, подозревая его в укрывательстве шефа. Когда ему в третий или четвертый раз пригрозили понижением в должности, он сел и написал рапорт, в котором прямо обвинял генерал-майора Комаровского в преступной халатности. Рапорт был отправлен по назначению за полчаса до того, как Левич раскаялся в содеянном. Теперь он сидел ни жив ни мертв, гадая о том, каковы будут последствия. Рапорт могли отправить в архив, не дав ему ходу. А могли и принять меры — не такие суровые, как в тридцатые годы, но все равно жесткие.

Страна подбиралась, крепчала, мужала и готовилась к большим испытаниям. В ней больше не было места расхлябанности. За каждым шагом крупных чиновников и военачальников следило недремлющее око, каждый проступок немедленно карался железной рукой правосудия.

Некоторые недовольно гундосили по этому поводу, называя наведение порядка «закручиванием гаек», но подавляющее количество россиян понимало, что иначе нельзя. Те, кто читал книги о предвоенной поре 1939–1941 годов, находили в воспоминаниях современников очень схожую ситуацию. В воздухе все ощутимее веяло военной угрозой. Потому-то руководству страны и приходилось давать укорот тем, кто не желал идти в ногу со всеми.

«А ведь его могут очень даже запросто скинуть с поста, — размышлял Левич, уголком глаза наблюдая за своим начальником. — Но когда он узнает, по чьей милости это произошло, то мне амба. Комаровский меня в порошок сотрет и по ветру развеет. Нужно подстелить соломки, чтобы падать мягче было».

— Валентин Сергеевич, — позвал он, когда тщательно взвесил, что говорить и как.

— Да, — откликнулся Комаровский, не повернув головы.

— Мне тут звонили, пока вас не было…

— Кто?

— Да кто только ни звонил, — принялся жаловаться Левич. — Из Кремля, с Лубянки… Вынь им начальника Управления и положь, понимаешь!

— А ты? — спросил Комаровский, продолжая смотреть в окно, за которым проносилась русская равнина, унылая и однообразная, как бесконечность.

— Я отвечал: не знаю. Стоял на своем.

— Но ты ведь действительно не знал.

Короткая реплика подействовала на Левича подобно ушату холодной воды. Он ведь и в самом деле не знал, куда подевался его шеф, а потому представить свое поведение как проявление стойкости и преданности не получалось.

— Сильно давили на меня, Валентин Сергеевич, — сказал Левич, не придумав ничего другого. — Грозились понизить в должности, в звании.

Комаровский повернулся и положил руку на плечо заместителя.

— Не дрейфь, — сказал он, — я тебя в обиду не дам. Можешь на меня положиться, Андрей.

Во рту у Левича зачесалось. «Вот же человек, — подумалось ему. — Кремень человек. Все обойдется».

Мысли о своем рапорте, который было бы правильней назвать доносом, он взял да и выбросил из головы. «Не поминай лихо, пока тихо», — гласит русская пословица и, как всякая народная мудрость, дает очень правильную рекомендацию.

Левич переключился на кровавый теракт, брошенный офицерам Центра, словно перчатка, словно наглый вызов. С учетом нападения на спецвагон общее количество жертв перевалило за четыре десятка.

А сколько их еще будет?

Вопрос этот себе задавать не хотелось, как не хотелось искать на него ответ.

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Юрчис Лейтис решил воспользоваться железнодорожным транспортом. Это стоило ему массы времени и отмерших нервных клеток, которые, как известно, не восстанавливаются. Нелегким делом оказалось находиться в постоянном окружении русских, которых Юрчис презирал. Впрочем, по фальшивому паспорту, выданному ему американцем Карлом Лонгмаком, Юрчис тоже был русским. Чтобы легче было адаптироваться, его переименовали в Юрия Летаева.

Это был симпатичный мужчина тридцати с лишним лет, стригшийся под «ежик» и не выпускавший зубочистку изо рта. Он носил каплевидные «шерифские» очки, которые надевал в солнечную погоду и очень неохотно снимал в сумерках, и тогда становилось понятно, почему он с ними не расстается. Оба глаза Юрчиса были постоянно воспалены и гноились, и не существовало на свете средства против этой напасти.

Поскольку Юрчис много времени проводил на Украине, прибыл он с юга и высадился на Курском вокзале, помятый, плохо выбритый, с чугунной от трескотни попутчиков головой.

— Это Москва, мама? — верещала девочка, семенящая впереди. — Мама, это Москва?

— Москва, Москва, — ответила женщина, тянувшая девочку за руку. В ее голосе не слышалось восторга. Она шагала по асфальту осторожно, как по льду, и подозрительно покосилась на Юрчиса, когда он их обгонял. Да, это была та самая Москва, которая, как водится, слезам не верит. Юрчис окончательно осознал это, когда очумелый носильщик едва не сбил его своей тележкой, а милая девушка в стильном платьице попыталась всучить ему какую-то китайскую дребедень за две тысячи рублей.

Грандиозные масштабы Москвы подавляли. Шум оглушал. Время не шло, а летело. Мелькание десятков тысяч лиц сливалось в безликую круговерть, где никто никого не видел в упор.

Нырнув в подземный переход, Юрчис начал спускаться в недра метрополитена, где в последний раз был голоногим сопливым мальчуганом. Голоса окружающих звучали здесь мрачно и таинственно.

Толпа вынесла Юрчиса в ярко освещенный мраморный грот с люстрами и колоннами. Подошел состав, обдавший толпу теплым ветром. Прижимая сумку к ногам, Юрчис втиснулся в вагон и уставился в черное окно. За спиной колыхалась молчаливая человеческая масса, которую если что-то и объединяло, так это полное отчуждение.

«Трудновато нам будет в загробном мире, если он действительно существует, — решил Юрчис. — Или каждому из нас подавай свое собственное царствие небесное, созданное по индивидуальному проекту, или вообще никакого не надо. Какой смысл быть лучше других, если от них, других, все равно никуда не деться?»

Задавшись этим вопросом, он не заметил, как доехал до станции «Павелецкая», откуда ему предстояло отправиться в еще одно путешествие.

Время до отправления поезда тянулось невыносимо долго. Когда Юрчис отправился на посадку, в животе его плескалось два литра светлого рижского пива. Вагон ему попался допотопный, с липкими поручнями, жеваными занавесками и лысой ковровой дорожкой неопределенного цвета. А вот с попутчицами повезло. Две полные женщины, похожие на бухгалтеров или экономистов, почти сразу застелили нижние полки, взяли в руки по яркой детективной книжице и погрузились в чтение, изредка обмениваясь короткими репликами и пирожками с разнообразной начинкой. Третий попутчик — плешивый мужичок в мятых шортах по середину голени — минут пятнадцать разгадывал кроссворд, а потом запрокинул голову и захрапел, шевеля пальцами ног.

К этому времени проводница, наконец, открыла туалет, куда Юрчис и устремился, торопясь облегчить раздувшийся мочевой пузырь. Вернувшись, он забрался наверх, развернул журнал и попытался читать, но было слишком темно, душно и жарко. Тогда он стал в коридоре, уткнулся лбом в холодное стекло и принялся следить за редкими огоньками, мелькающими в ночи.

Перестук колес порождал видения некоего ополоумевшего ударника, то и дело сбивающегося с ритма. Болтающиеся на сквозняке занавески напоминали одеяния таинственных железнодорожных привидений. Каждый пассажир, направлявшийся в туалет или в тамбур, норовил задеть Юрчиса то плечом, то животом, но он упрямо торчал у окна, надеясь, что так его скорее сморит сон. Его мечтой было уснуть и проснуться в мире, где не будет России, не будет русских, не будет того унижения, которое испытывал он, латыш, из-за того, что мир устроен не по его велению-хотению, а как-то иначе, и существует Россия, и существуют многие миллионы русских, и он, Юрчис Лейтис, вынужден представляться Юрием Летаевым, прятать свои гноящиеся глаза и избегать женщин.

Город Туринск находится примерно на одинаковом расстоянии от Москвы и от Самары. Он древний и, конечно же, имеет свою историю, которая интересует разве что дотошных специалистов, но никак не рядовых туринчан. Волнуют же их совсем другие вещи. Например, обстановка на Украине или в Абхазии, или неприязненные реплики, которыми обменялись президенты РФ и США, или принадлежность Арктики и Антарктики.

Что касается Туринска, то был он слишком уныл и скучен, чтобы будоражить интерес хоть местных жителей, хоть приезжих. Вид с третьего этажа лучшего местного отеля открывается безрадостный: стандартная церквушка с куполами, имитирующими позолоту, пара двенадцатиэтажек и множество аляповатых пятен бигбордов, вывесок, афиш, растяжек. На этом фоне — человеческие фигуры, в головах которых вряд ли бродят какие-то особенно умные или просто светлые мысли. В общем, глазу зацепиться не за что.

Стоящий у окна Джор зевнул. Разумеется, в паспорте и бухгалтерских документах он значился иначе, но не представляться же лидеру рок-группы «Звездные сны» Мишей Репкиным. Он предпочитал быть Джором и заслужил это право.

Но сегодня мысли о собственной популярности отошли на задний план. Как всякий уважающий себя рокер, Джор пил не только соки и прохладительные напитки, а потому сегодня его весь день мучило похмелье.

Вчера взяли ящик «Смирновской», вспоминали молодость, пели в номере под гитары «Отель Калифорния», «Дом Восходящего Солнца» и другие хорошие песни, было весело, потом стало шумно: был опрокинут стол, посыпалась на пол посуда. Басиста Криденса пришлось помять немного, чтобы утихомирился, но он все равно успел зацепить Джора вилкой, а клавишнику Таркусу прокусил ухо. Погуляли, короче говоря. Выжрали все подчистую, на похмелку ни капли не оставили, а теперь Джор находился под домашним арестом, потому что менеджер наотрез отказался выпускать его из номера.

— Вечером концерт, — заявил он, подчеркнуто морщась от запаха перегара, наполнившего комнату. — Хочешь сорвать его к чертовой матери, как в Ставрополе? Нет, дорогой мой, не выйдет. Посидишь в гостинице, очухаешься, приведешь себя в порядок. Жрать тебе принесут, а о пиве даже не мечтай. Знаю я ваше пиво.

— Хотя бы упаковочку, — страдая от унижения, попросил Джор.

— И не проси, — отрезал менеджер. — Все, воспитательная беседа закончена. Мне еще в полицию, Криденса вызволять. Он ведь, шут гороховый, вчера без штанов гулять выперся. В протоколе написано: «Своими действиями оскорблял нравственные и религиозные чувства граждан».

— Нравственные — это я еще понимаю. Но при чем тут религия?

— А он не только без штанов, он и без трусов был.

— А-а, — протянул Джор, как будто это что-то объясняло. — И что теперь будет?

— Аншлаг будет, — сказал менеджер. — Но освобождение Криденса недешево обойдется. Лучше бы я на эти деньги по радио рекламу прогнал.

— То на то и выйдет, — успокоил его Джор. — Мне бы пару банок, а?

— После концерта.

Не желая вступать в препирательства, менеджер попросту попятился и выскользнул из номера. В двери дважды повернулся ключ. Дело было в Туринске, где еще не освоили электронные замки с прилагающимися карточками. Оставалось лишь пожалеть о том, что научно-технический прогресс не дошагал семимильными шагами во все райцентры России.

Не зная, чем занять себя, Джор включил телевизор и, пощелкав каналы, остановил выбор на последнем клипе когда-то всемирно известной и бешено популярной западной рок-группы. Старые, морщинистые, нелепые музыканты изображали запал, которого явно не испытывали, и не вызывали ничего, кроме жалости. А ведь когда-то их солист был кумиром Миши Репкина, и его плакат до сих пор украшал квартиру Джора в Москве. Висел он в прихожей, так что некогда сочные, как говяжьи вырезки, губы солиста вытерлись там, где их касалась спина Миши при обувании, и выглядели так, словно их перецеловали все поклонницы группы. При всем при том антикварный плакат смотрелся здорово, просто бесподобно, хотя, перебираясь к родителям, Нинка даже не подумала прихватить его с собой. В принципе, ничего странного. Удивительно как раз то, что напоследок она не изорвала плакат в клочья. Рок-музыка и водка — вот что, по ее мнению, сгубило Джора. Старая, как мир, история. Разве способна женщина с пониманием относиться к мужским слабостям? Разве дождешься от нее сострадания или хотя бы снисхождения? Ведешь в загс леди Джейн или как минимум Энджи, а вскоре оказываешься нос к носу с мегерой, угрожающей проломить тебе мясорубкой череп, сбросить с балкона, напоить уксусной эссенцией либо удушить подушкой.

Помрачневший Джор выключил телевизор и завалился на диван, надеясь проспать как можно дольше, чтобы убить время до долгожданной свободы. Перед выходом на сцену он обязательно найдет способ опрокинуть стакан-другой.

Гульк! Джору показалось, что проглоченная слюна слегка отдает водкой. Перед мысленным взором предстала животворящая влага, тяжело перекатывающаяся в бутылке. Прозрачная, как роса, и обжигающая, как огонь. Почти не пузырящаяся и не дающая осадка при взбалтывании. Водка как она есть. Без обмана.

Джор облизнулся шершавым языком. Потом резко сел, включил планшет и взялся сочинять новую песню. В экстремальных условиях у него всегда получалось это лучше. Знай он, что его жизнь повисла на волоске, он мог бы сочинить настоящий шедевр. Но Джор не знал. Как и тысяча людей, собравшихся на вечерний концерт его группы. Им всем грозила смерть. Быстрая, но от того не менее страшная.

Буров не погиб. Обе ноги у него остались в целости и сохранности, руки, кстати, тоже. Пострадал череп. Буров получил сотрясение мозга, врезавшись лбом в переднюю боковину микроавтобуса. Пульт, который он держал в руке, выпал из разжавшихся пальцев.

Буров услышал голоса, увидел бегущие к нему фигурки людей, но отнесся к этому с полным равнодушием, как будто это все его совершенно не касалось.

Кто-то подбежал к нему, потормошил за плечо:

— Ты как, мужик? Живой?

— Ж-ж… — Ничего более связного выдавить из себя не получилось.

Голова раскалывалась, бессвязные мысли раскатывались по ней, как горох внутри погремушки. Буров увидел перед собой большое и плоское, как блин, лицо незнакомого мужчины.

— Потерпи, — сказал этот человек. — «Скорая» уже едет.

Слова доносились до слуха неразборчиво, как из-под воды, но ухватить смысл удалось. Кто-то сюда ехал, чтобы помешать Бурову совершить задуманное. Тогда денег не видать как своих ушей. И головы вместе с ушами тоже не видать. Потому что Юрчис прикажет отрезать эту повинную голову или проделает это собственноручно — большим и тупым ножом, чтобы Буров успел хорошенько осознать, как подвел свою команду.

— Дай.

Буров указал пальцем вниз, где валялся пульт, крохотный, словно видимый сквозь перевернутую подзорную трубу.

— Зачем тебе? — удивился стоящий человек, уже не тот, чье бледное лицо походило на плохо пропеченный блин.

И вообще вокруг образовалось слишком много людей, из-за которых кислорода в воздухе заметно уменьшилось и дышать стало нечем.

— Дай, — настойчиво повторил Буров.

— Телевизор собрался смотреть? — удивились в толпе.

— Уйдите! Не мешайте!

Перебарывая слабость и головокружение, Буров принялся расталкивать народ, чтобы самому наклониться за пультом.

И тогда до него донеслось:

— Замри! А вы, граждане, в сторонку… Дальше, дальше!

Обладателя голоса Буров не разглядел, потому что потерял сознание и со всего размаха впечатался физиономией в асфальт.

Очнулся он лежащим внутри микроавтобуса, но не своего, а другого, незнакомого, напичканного какой-то аппаратурой. Над ним склонились двое мужчин, один постарше, другой помладше.

Тот, что помладше, держал в руке шприц, с помощью которого привел Бурова в чувство. Второй поднес к глазам Бурова злополучный пульт.

— Времени у нас мало, — спокойно произнес он. — Я буду задавать вопросы, а ты отвечать.

— Вы к-кто? — спросил Буров, с трудом ворочая языком.

— Королев Сергей Владимирович, — представился мужчина. — Начальник отдела ФСБ по Туринскому району.

Дальше распространяться он не стал. Не было необходимости.

После дерзкого нападения на поезд Москва — Челябинск, после похищения контейнера с тромонолом и использования его при подрыве пассажирского автобуса все спецслужбы России были подняты по тревоге. Президент лично распорядился обеспечить негласную охрану всех мест массового скопления народа, чтобы не допустить повторения кровавой бойни. Естественно, были разосланы описания супервзрывчатки и пультов, с помощью которых она приводится в действие.

И майор Королев, дежуривший у концертного зала в Переславе, не мог не насторожиться, заметив пульт, который так настойчиво пытается поднять окровавленный человек из продуктового фургона.

Королев очутился на месте аварии практически сразу, потому что она произошла на глазах у него и его напарника, дежурившего с ним в специализированном микроавтобусе, оснащенном передвижной лабораторией и средствами для обнаружения взрывчатых веществ. Он бросился туда, чтобы помочь пострадавшим.

Выбившей лобовое стекло девушкой занималась какая-то расторопная и умелая женщина, мужчины отжимали рулевое колесо «Лексуса», чтобы вытащить водителя, а возле фургончика было почти пусто, поэтому Королев решил, что его знания и опыт пригодятся именно здесь.

И они пригодились, еще как! Он почти не сомневался, что пострадавший не зря так беспокоился о своем пульте, как две капли воды похожем на те, изображения которых он видел на присланных снимках. Где же тогда взрывчатка? Ну разумеется, в концертном зале, заполненном по случаю концерта. Скорее всего ее пронесла очередная смертница, как это было в Вологонске. Увидев пульт, Королев понял, что смертница понятия не имеет о том, какую ношу ей вручили. Наличие пульта означало, что взрывной механизм приводится в действие извне. Это оставляло надежду спасти тысячу человек, решивших посвятить вечер пятницы рок-музыке. Кнопку нажимала не смертница. Либо она подлежала уничтожению вместе с остальными, либо тромонол просто заложили в зале, а сами ушли. Большого значения это не имело. Главное — выяснить, где именно находится взрывчатка, и сделать это как можно быстрее.

— Я не собираюсь терять с вами время попусту, — продолжал Королев, глядя прямо в норовящие закатиться глаза задержанного. — Я намерен узнать правду любой ценой. И не надейтесь, что вам удастся потерять сознание. Вам вкололи достаточно допинга, чтобы я мог допрашивать вас без помех. Так называемой сыворотки правды у меня нет, да и времени на подобные игры тоже нет. В автобусе находится детектор лжи, но, признаться, я ему не верю. — Королев скупо улыбнулся, слегка раздвинув губы, но не позаботившись придать глазам веселое или дружелюбное выражение. — Поэтому буду действовать старыми дедовскими способами. Пущу в ход пассатижи, зажигалку, ну, в общем, все, что под руку попадется. Ты как, готов?

— К чему? — тревожно спросил Буров.

— Принять мучения во имя идеи. Лишиться для начала пары ногтей.

— Потом пары яиц, — подсказал второй сотрудник ФСБ.

— Достаточно будет одного, — возразил Королев, сверля Бурова пронзительным взглядом. — Ну что? Сумеешь хранить молчание, преодолевая боль?

Обращаясь к пленному, он пощелкал щипчиками, похожими на маникюрные, но использовавшимися для зачистки и обрезки проводов.

— Не надо делать больно, — быстро проговорил Буров. — Я так все скажу.

— Не очень-то я тебе верю, но давай попробуем.

— Что вас интересует?

— Не твои сексуальные мечты и пристрастия. Где тромонол?

Королев задал вопрос будничным, почти скучающим тоном, но сердце его лихорадочно билось в груди. Угадал ли он? Расколется ли террорист? Успеет ли Королев докопаться до правды до того, как прогремит взрыв?

— Тромонол? — переспросил Буров.

Он собирался тянуть время, было ясно. Уговаривать его проявить сознательность и гражданскую совесть было некогда. Королев завладел его рукой, раздвинул на ней пальцы и предупредил:

— Сейчас мой помощник перережет тебе перепонки с сухожилиями. Потом займется ногтями.

— Не самая изощренная пытка, но болезненная, не сомневайся, — вставил второй фээсбэшник.

— Но я готов сотрудничать! — взвизгнул Буров.

— Не заметно.

— Клянусь…

Буров попытался приподняться, однако толчок в грудь опрокинул его на спину. Он представил себе Юрчиса. Потом посмотрел в глаза Королеву. И понял, что если из двух зол выбирать меньшее, то оно должно быть таким, которое пока что вне пределов досягаемости. В настоящий момент наибольшим злом являлся Королев и его ухмыляющийся помощник.

— Тромонол у моей напарницы, — заговорил Буров, зажмурившись, чтобы не видеть блестящих щипчиков рядом со своей пятерней. — Ее зовут Ивета. Ивета Янсонс.

— Эстонка? — предположил Королев, делая знак подчиненному, чтобы тот не встревал в разговор.

— Литовка, — сказал Буров. — Во всяком случае, по паспорту.

— Сколько при ней взрывчатки?

— Два килограмма.

— Детонаторы?

— Да. Но пульт у меня.

— Видел, — сказал Королев. — Ты собирался взорвать подружку, верно?

Буров с трудом сглотнул, прежде чем сумел выдавить из себя:

— Д-да.

— Она ни о чем не подозревает?

— Она думает, что в свертке наркота, за которой явится связной. Наверное, уже беспокоится.

Королев покосился на мобильный телефон, изъятый у задержанного.

— Почему же не звонит? — спросил он.

— Мы договорились лишний раз не созваниваться, — пояснил Буров. — Чтобы беседу случайно не засекли. Да и вообще…

Он не закончил последнюю фразу. За него это сделал помощник Королева, которому стало невмоготу хранить молчание:

— Да и вообще эта Ивета уже давно должна была умереть. Так?

— Да, — прошептал Буров. — Скажите, чистосердечное признание мне зачтется?

— Обязательно, — пообещал Королев. — В храме божьем. На исповеди. А пока опиши мне Ивету. Как мне ее узнать?

— До конца концерта минут двадцать осталось, — предупредил помощник.

— Ты слышал? — Королев сгреб Бурова за воротник, притянул к себе и хорошенько встряхнул.

Тот заговорил так быстро, словно участвовал в конкурсе чтецов скороговорок:

— Она брюнетка, крашеная. Худая, вся в черном. Вот здесь, — он ткнул себя пальцем в лицо, — небольшая бородавка, она ее запудривает, но все равно заметно. Помада яркая, лицо бледное.

— Прическа? — уточнил Королев.

— Наверх собрана. — Буров показал рукой: — Вот так.

— В платье или в юбке?

— Платье. Длинное.

— Отдыхай. — Королев, оттолкнув пленника, опрокинул его навзничь и придавил коленом. — Вколи-ка ему снотворное. — Это адресовалось помощнику. — Лошадиную дозу.

— Загнуться может.

— Объявим траур. Общенациональный. Коли, тебе говорят!

— Не надо, — взмолился Буров, который вовсе не хотел загибаться даже ради всенародной славы. — Я… Ай!

Игла вонзилась ему во вздувшуюся вену на шее. Его мнение в расчет не принималось. Его судьба изменилась стремительно и бесповоротно.

О точно таких же стремительных и бесповоротных переменах думалось Ивете, когда она поднялась с места и двинулась к выходу вместе с говорливой, ошалевшей от грохота и световых эффектов толпой.

Потому что шла она не одна. Ее деликатно придерживал за локоть сосед, представившийся Игнатом Николаевичем. В нем было что-то от знаменитого мультяшного героя по имени Карлсон — в меру упитанного мужчины в полном расцвете сил. Не толстый, но пухлый, со взъерошенной шевелюрой на большой голове, он обратился к Ивете, когда «Звездные сны» объявили последний номер и заиграли ритмичное, оглушающее вступление.

— У меня есть то, что тебе надо, — сказал Карлсон.

Вернее, не сказал, а прокричал Ивете на ухо, поскольку за пару секунд до того Джор запел песню.

— Что? — поморщилась Ивета.

Она спрашивала не про то, в чем нуждается. Она просто не поняла, чего от нее надо этому крепышу, распространяющему сильный запах мятной жвачки.

— Ко-ко, — многозначительно пояснил он.

Забыв о происходящем на сцене, она медленно повернула к нему голову:

— Не понимаю, о чем вы.

Он довольно засмеялся, подмигивая:

— Все ты прекрасно понимаешь, дорогуша. Я врач, специалист по реабилитации наркоманов.

— Меня это не касается.

Отвернувшись, Ивета притворилась, что слушает Джора, который вопил на пределе возможностей человеческого голоса.

— Касается, — громко сказал сосед, не опасаясь, что его услышит кто-либо посторонний. — Еще как касается, красавица. Можешь звать меня Игнатом Николаевичем. Но лучше просто Игнатом.

— Я никак вас не собираюсь звать, — отрезала Ивета.

— А теперь? — поинтересовался Игнат Николаевич, похожий на заматеревшего Карлсона. В его руке, как по волшебству, материализовался бумажный пакетик, в котором явно содержалась не сода и не сахарная пудра.

— Откуда…

Ивета хотела спросить, откуда он взял наркоту, но голос у нее сорвался, а сосед понял ее по-своему.

— Говорю же, я нарколог, поэтому вижу своих клиентов насквозь, — пояснил он. — Мне достаточно было понаблюдать, как ты шмыгаешь носом, как щелкаешь суставами пальцев. Хочется, а?

Ивета моргнула. Пакетик не исчез.

— Чего ты хочешь? — сипло спросила она.

— Не двухминутного удовольствия в общественном сортире, — сказал Игнат Николаевич. — У меня дома целая гора, — он понизил голос, — коки. Можешь жить у меня хоть неделю, хоть месяц. А взамен…

Не договорив, он захихикал.

«А ведь он тоже нюхает, — внезапно поняла Ивета, заглянув в безумные глаза, устремленные на нее. — Лечит наркоманов, а сам такой же».

— Что взамен?

Если бы она задала этот вопрос секундой позже, ее голос разнесся бы на всю округу, потому что песня резко оборвалась.

— Любовь, — прошептал Игнат Николаевич. — Светлая и бескорыстная. Правда, у меня несколько… э-э, своеобразные представления о любви, но больно я не делаю, как раз наоборот. Понимаешь, о чем я?

Ивета неопределенно пожала плечами, хотя все она прекрасно поняла. И подумала, что этот нарколог, похожий на Карлсона, нашел кокаин не на помойке, а значит, имеет связи, благодаря которым можно будет сбыть и наркоту в свертке. Ведь таинственный человек с бородой и зонтиком не появился, а за Иветой никто не следит. Незаметно выскользнув из зала, она некоторое время поживет у наркологического извращенца, а потом, богатая и состоятельная, переберется еще куда-нибудь.

У нее появилась Надежда на счастливую жизнь. Девушка встала и как бы сама по себе двинулась по проходу между рядами. Игнат Николаевич пошел за ней, трогая то за плечо, то за руку, то за талию.

— Вы сюда специально пришли? — поинтересовалась Ивета, оглянувшись. — Выискивали жертву среди молоденьких, да?

Если бы новый знакомый стал отпираться, она ни за что не поверила бы ему, потому что лжец — он и есть лжец. Но ответ прозвучал предельно откровенно:

— Да, здесь удобно.

Стиснутые со всех сторон разгоряченной толпой, они медленно продвигались в сторону выхода, откуда веяло свежим ночным ветерком.

— И куда вы их потом деваете? — спросила Ивета, бросая быстрые взгляды по сторонам, чтобы не натолкнуться на Бурова или кого-нибудь из своих.

— Кого? — не понял Игнат Николаевич.

— Подружек.

— Они уходят, — последовала печальная констатация факта. — Поживут немного, а потом уходят. Некоторые обокрасть даже пытаются…

Ивета бросила на спутника косой взгляд:

— И получается?

— Нет, — покачал головой Игнат Николаевич. — Научен, слава богу, горьким опытом. Так что, если ты надеешься…

— Не волнуйтесь, я не такая, — поспешно проговорила Ивета.

Она уже примерила себя к новой роли и боялась, что нарколог передумает. Это было бы не просто обидно, это было бы ужасно! Возвращаться к Юрчису и его ублюдкам? Участвовать во все новых и новых акциях, каждый день ожидая ареста, а то и шальной пули в лоб? Клянчить раз за разом дозу, опасаясь, что однажды тебе попросту откажут?

Что касается сексуальных игр с немолодым, раскормленным мужчиной, то это не самое страшное из того, что приходится делать женщинам в этом мире. Тем более что по своей натуре Ивету скромницей не назовешь. И если выбирать между садизмом и мазохизмом, то, конечно же, ей приятнее орудовать плеткой, чем подставлять задницу.

— Значит, ты согласна? — тихо спросил Игнат Николаевич, когда они остановились на площади перед залом, чтобы пропустить мимо людей и поговорить, наконец, без помех.

Ивета приготовилась ответить утвердительно. А в следующее мгновение все пошло кувырком, да так стремительно, что мозг не успевал фиксировать события.

Вот появился мужчина, бегущий к ним… И еще один, приближающийся с другой стороны… Тот, что подоспел первым, резко схватил Ивету за предплечье… Игнат Николаевич попытался протестовать, но получил кулаком в живот от второго мужчины… Кажется, он что-то говорил про службу безопасности, но Ивета не уверена, что воспринимала его правильно… Она растеряна, она подавлена, она в отчаянии.

Это арест. Настоящий арест, полнейший провал! Тот самый, мысли о котором постоянно посещали Ивету Янсон, сколько ни гнала она их прочь. И, чувствуя, как на ее запястье защелкнулся стальной браслет, она завыла. Так воет волчица, попавшая в капкан. В отличие от лисы, она не способна перегрызть собственную лапу и сбежать. Для волчицы это конец. Для Иветы Янсон это тоже был конец — окончательный и бесповоротный.

Время перевалило за полночь, когда майор Королев вспомнил, что не обедал и не ужинал. В кабинете ничего съестного не хранилось, а была только водка, пить которую майор не решился, поскольку с минуты на минуту в отдел должен был прибыть сам начальник Управления Антитеррористического центра с сопровождающими. Ходили слухи, что норов у генерала крут, ох крут. Такому с перегаром на глаза лучше не попадаться. Тут и успешное задержание двух террористов не поможет. Так взгреет, что небо с овчинку покажется.

Зевнув, Королев посмотрел на старлея Антонова, привычно строчащего рапорты и отчеты.

— Рука не устала? — поинтересовался Королев и, не сдержавшись, снова зевнул во весь рот.

— Устала, — ответил Антонов, не поднимая головы.

В свете яркой шестирожковой люстры, подвешенной к потолку кабинета, было видно, что он начал необратимо лысеть и, если не хочет окончательно растерять волосы, должен немедленно обратиться к специалистам.

«Хотя, — лениво подумал Королев, — вряд ли существует средство, способное замедлить облысение или тем паче восстановить былую шевелюру».

— Я тебе отгул дам, — сказал он. — Не сразу, через месячишко-другой.

— У меня уже восемь отгулов, — сказал Антонов, продолжая писать как заведенный. — И ни одного реализованного.

— Зато потом ка-ак отгуляешь все сразу!

Королев зевнул в ладонь. Антонов со стуком отложил ручку и повернулся к нему:

— Я не хочу гулять, я на операцию хочу. Вы сегодня взрывников брали, а я сиди пиши как проклятый!

— Сам виноват.

— В чем?

— В том, что уж больно у тебя почерк хороший, разборчивый. И связно мысли излагать умеешь.

— А я вот возьму и каракулями начну писать, — запальчиво пообещал Антонов. — Причем такую ахинею накатаю, что ни в какие ворота не полезет.

— Тогда, — ласково проговорил Королев, — тебя самого в ворота. И пинком под зад.

Антонов молча проглотил обиду и снова занялся писаниной, без которой невозможно существование ни одной службы мира.

— Пора бы компьютер освоить, — заметил Королев.

— Освоил бы, да некогда, — огрызнулся Антонов. — Сами головы не даете поднять.

Королев хотел что-то сказать, но не успел: деловито и бесцеремонно звякнул телефон внутренней связи.

— Приехал, — торопливо произнес в трубку дежурный, — два черных лимузина у входа. Ни пуха!

— К черту, — машинально сказал Королев, вскочил и бросился вон из кабинета. На ходу он одергивал пиджак, позабыв, что одет в штатское. Лицо у него было такое, словно он намеревался броситься под танк или в ледяную прорубь.

Волновался он напрасно. Генерал-майор Комаровский оказался нормальным мужиком — ни самодурства, ни чванства себе не позволял, голос не повышал, вопросы задавал по существу, ответы слушал внимательно, чуть наклонив голову. Свою свиту он оставил за порогом кабинета, выделенного в его распоряжение. Велел остаться только двоим: майору медицинской службы Гуляеву и своему заместителю, полковнику Левичу, который явно тяготился своими усами, но почему-то не сбривал их.

— Специалист по задушевным беседам, — прогудел Комаровский, кивая на помощника, майора медицинской службы Гуляева. — Я просил задержанному ввести спецпрепарат. Сделали?

— Так точно, — подтвердил Королев, сверяясь с часами. — Уже сорок пять минут назад.

— Тогда можно приступать, — сказал Левич.

— Нет, лучше часок выждать, — возразил Гуляев.

Комаровский одобрительно кивнул:

— Правильно, чтобы все по науке. — Он вопросительно посмотрел на Королева: — Доводилось работать со спецпрепаратом, майор? Знаешь, что это такое?

— «Сыворотка правды», товарищ генерал. Лично я знаком с его действием только понаслышке. В теории, так сказать.

— Сейчас будет тебе практика, майор, — подмигнул Левич.

— Препарат — страшная штука, — сказал Гуляев, — круче любого самого сильный наркотика в мире. Подавляет волю и стирает память.

— Это правда, что его преступники используют? — поинтересовался Королев.

— Бывает. Могут, например, заставить одурманенного человека снять все деньги с банковского счета, — сказал Гуляев.

— Или под поезд прыгнуть, это уж какой расклад выйдет. — Полковник Левич провел пальцами по губам, чтобы убрать волоски усов, лезущие в рот.

— Впервые это зелье изготовили шаманы в Латинской Америке, — пояснил Гуляев. — Оно не имеет ни вкуса, ни запаха, поэтому его легко подмешать в напиток.

— Понимаю, — кивнул Королев. — Вернее, не совсем.

— И что же тебе не понятно, майор? — снисходительно спросил Левич.

— Вы сказали, что спецпрепарат отбивает у человека память. Как же тогда его допрашивать? Он же ничего не помнит.

Левич посмотрел на майора медслужбы Гуляева: объясняй, мол.

— Товарищ полковник не совсем корректно выразился, — сказал Гуляев. — Просто вся информация переносится в те отделы мозга, где хранятся кратковременные воспоминания. В итоге все, что происходит с человеком после приема препарата, он не запоминает. Зато становится крайне сговорчивым и внушаемым.

— Что и требовалось доказать, — обронил Левич.

Гуляев потер переносицу и решил не говорить о том, что иногда подопытный становится также весьма агрессивным и возбудимым. Лично он никогда не сталкивался ни с чем подобным. Так зачем же воду толочь в ступе?

— Пора, — сказал он решительно. — Пусть приведут сюда вашего террориста.

Майор Королев послушно снял трубку, чтобы передать приказ дежурному.

Бойцы отряда «Оса» собрались в назначенном месте без опозданий. Местом сбора был выбран военный аэродром, охраняемый достаточно тщательно, чтобы ни одна посторонняя живая душа не проведала про специальное задание.

Дроздов и Орлов явились самыми первыми и, оживленно переговариваясь, занялись амуницией и оружием. Было заметно, что предстоящее задание им по нраву. Лучше всего на свете они умели воевать и всякий раз, когда им предоставлялась такая возможность, чувствовали себя как вырвавшиеся на свободу птицы, которым наконец-то удалось расправить крылья.

Вскоре к ним, расположившимся прямо на траве перед вертолетным ангаром, присоединился старший лейтенант Рыбаков. Поскольку его РПГ находился пока под замком, он извлек из вещмешка какую-то книжицу в серенькой обложке, раскрыл ее и погрузился в чтение, не замечая, как вьется над ним луговая мошкара. Лицо его было сосредоточенным, сидел он в так называемой позе лотоса, со скрещенными и подвернутыми под себя ногами, так что походил на йога, неизвестно зачем обрядившегося в камуфляжную форму.

Потом подтянулся старший лейтенант Архипов, все еще раздраженный после утренних разборок с сестрой, у которой он жил.

— Достала, — доверительно сказал он Рыбакову. — Пилит и пилит.

— На предмет?

— Требует, чтобы я девушку хорошую нашел и срочно женился.

— Зачем?

— Откуда я знаю, Рыбак! Требует, и все.

— Запомни, Архип. Слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран. Поэтому в ней есть несправедливость и слепота ко всему, чего она не любит. Женщины не способны к дружбе, как кошки и птицы. Или в лучшем случае коровы.

— Ни хрена не понял, но это ты здорово закрутил, — восхитился Архипов.

— Это не я, это Заратустра, — скромно признался Рыбаков. — Вернее, Фридрих Ницше его устами.

Архипов опять ничего не понял, а потому зауважал приятеля еще сильнее.

— Женщины не способны к дружбе, — доверительно сообщил он подошедшему Лазареву, — точно так же, как кошки, птицы и коровы.

— Может быть, — согласился пулеметчик, — но женщинам лучше этого не говори.

— Почему? Это не мои слова. Ницше.

— Плевать им на Ницше, — ответил Лазарев, демонстрируя тем самым, что ему тоже не чужд философский подход к жизни. — С кошкой женщину сравнить еще можно, но с коровой… Она этого никогда не простит.

— Кто о чем, а они о бабах, — вмешался в беседу Фомин, поочередно протягивая всем руку.

— Мы о жизни, — стал отнекиваться от чего-то покрасневший Архипов. — Философствуем понемногу.

К его облегчению, в коллектив влились Лихачев с Черновым, давая возможность сменить тему разговора. Оба, перебивая друг друга, принялись с ходу врать про то, какого здоровенного сома выудили вчера днем, но сержант Соболев их уличил, заявив, что видел офицеров в уличном кафе, где сомы, как известно, не водятся. Наблюдательного сержанта тотчас прогнали вон, и он нашел утешение в неспешном диспуте с Мухиным о достоинствах и недостатках ручных гранат различных систем.

Когда подали вертолет и капитан Захаров построил личный состав, в отдалении появился то бегущий, то переходящий на быстрый шаг майор Кузьмин. Возможно, впервые в жизни он опаздывал к моменту отправления на операцию, и это его добивало. Не стоило, эх не стоило проведывать стареньких родителей в Солнечногорске. Ни им, ни ему от этого лучше не стало…

С тех пор как Кузьмин развелся с женой, он ни разу не появлялся в родительском доме, потому что не хотел объяснений и разбирательств. Даже звонить постепенно перестал матери с отцом, а они, вместо того чтобы лишний раз напоминать о себе, затаились, умолкли.

Зато проснулась совесть и с каждым днем все сильнее терзала Кузьмина, обзывая его неблагодарным сыном и бесчувственным чурбаном. Наконец, не выдержав, он подкачал колеса своей «Нивы» и покатил в Солнечногорск. Расчет был прост: предстоящая командировка не оставит лишнего времени на лишнюю болтовню, так что визит можно будет свести к минимуму.

Входя в подъезд, Кузьмин засек время. «Полтора часа, — сказал он себе, — и ни минутой больше».

Звонок прозвучал коротко и резко, даже чересчур резко. За дверью послышалось шарканье. Посопев немного, отец настороженно спросил:

— Кто там?

— Свои, — откликнулся Кузьмин.

— Леня?! — В возгласе прозвучали какие угодно эмоции, только не восторг.

— Я, папа, я, — подтвердил Кузьмин извиняющимся тоном.

Шагнув через порог, он окунулся в море полузабытых запахов, среди которых главенствовал неистребимый аромат трубочного табака.

— Здравствуй, папа, — сказал Кузьмин, прижавшись щекой к прокуренной отцовской бороде.

— Здравствуй, сын.

Отец стал совсем сухоньким, маленьким, седой хохолок на его макушке доходил Кузьмину до подбородка. Со своей бородой, в пижаме, он походил на сказочного гнома. Кузьмину приходилось смотреть на него сверху вниз, и радости в этом было мало. Лишнее подтверждение тому, что детство проходит безвозвратно, а старость наступает бесповоротно.

В прихожую, оклеенную ромашковыми обоями, вошла мать. Она щурилась в полумраке после яркого солнечного света, и казалось, что ей больно смотреть на сына.

— Ох, Ленечка, Ленечка! — воскликнула она, отыскивая ладонью сердце. — Что ты с нами делаешь? Разве так можно? Запропастился неизвестно куда, не даешь о себе знать…

Несмотря на то что утро было по-летнему жарким, мать выглядела озябшей в своем халате, накинутом поверх ночной рубашки. От нее пахло валерьянкой. «Приходит время, когда уже ничего не греет и не лечит, — подумал Кузьмин, приобнимая мать за плечи. — Даже запоздалая сыновья ласка».

— Мог хотя бы позванивать, — заметил отец. — Чай, не чужие.

— Настроение в последнее время не ахти, — признался Кузьмин. — Не хотел вас расстраивать.

— Он не хотел нас расстраивать, слышишь? — спросил отец у матери. — Какого мы заботливого сына вырастили.

— Хватит язвить, папа.

— Он не язвит, — заступилась мать. — Он просто немного нервничает. Мы так за тебя волнуемся, сынок.

— Это вы зря, — сказал Кузьмин. — Я взрослый человек. Сам строю свою судьбу.

— Может быть, может быть. — Отцовский голос был преисполнен сомнения. — Только почему-то она у тебя не складывается, судьба.

— Давай сегодня не будем об этом, папа.

— Действительно, Ваня, — пристыдила отца мать, после чего не замедлила перейти на трагический тон: — Твоя бывшая звонила, денег предлагала. Мы пока отказались.

Слово «пока» резануло слух, но не сильнее, чем уточнение, сделанное отцом:

— Никогда не знаешь, как повернется жизнь. Сейчас нам денег хватает, а что будет завтра?

— Пенсию не повышают, — пожаловалась мать, ни к кому конкретно не обращаясь. — Обещали повысить, но пока что сдвигов нет. А тут очередная реформа жилищно-коммунального хозяйства… Ты-то как? Платят хорошо?

— Более чем, — ответил Кузьмин.

— Ты у меня такой непритязательный, Ленечка, такой неприхотливый…

Они по-прежнему стояли в прихожей, сгруппировавшись под развесистой хрустальной люстрой. Хотелось сорвать ее и грохнуть об пол, но она ни в чем не была виновата, как не были виноваты перед Кузьминым родители. Одну руку он положил на плечо отцу, другой приблизил к себе мать и сказал:

— Простите меня, что редко звоню. И не переживайте, ладно? Все будет хорошо, вот увидите. Не совсем же я пропащий.

— Ты у меня самый умный, самый лучший, самый красивый, — всхлипнула мать, пряча лицо на его груди. — Но слишком уж доверчивый, слишком неприкаянный. Ну к кому, к кому ты обратишься за помощью, когда нас не станет?

— Мы не вечны, — сказал отец. — Старость не щадит никого, а уж смерть и подавно. Стыдно родителей забывать, Леонид, стыдно. Мы тут на ладан дышим, а он знай себе куролесит. Эгоист, и только. И в кого такой уродился?

— Ваня! — укоризненно воскликнула мать. — Ленечка сейчас, как никогда, нуждается в нашей помощи, а ты со своими нотациями.

— Я не куролешу… куролесю, — заговорил Кузьмин, начиная закипать. — Я Родине служу. Отчизне.

— Это хорошо, это правильно, — закивала мать. — Но, может быть, пусть теперь другие Родину защищают, а тебе чем-нибудь более прибыльным заняться? Вон у Шишкиных сын…

— Твоего, между прочим, возраста, — вставил отец.

— Твоего возраста, — подтвердила мать. — Так этот Андрюша Шишкин риелтором в частную фирму устроился, и устроился очень даже неплохо. Верно я говорю, Ваня?

— «Неплохо» — не то слово. Парень чуть ли не каждый месяц родителям новые мобильники дарит.

— Зачем им каждый месяц новые мобильники? — с кислым видом поинтересовался Кузьмин.

— Не знаю, — пожала плечами мать. — Лично меня мой старенький устраивает. Правда, работает он через раз и все время разряжается…

— А ведь в наши годы оказаться без связи чревато…

Хотя отцовская фраза осталась незавершенной, Кузьмин прекрасно понял, что имеется в виду. Понял он также, что сравнение с незнакомым риелтором Андрюшей говорит явно не в его пользу.

— Он хочет сказать, что мы уже старенькие, — пояснила мать. — А так хочется дожить до того дня, когда родной сын добьется настоящего успеха в жизни. — Она ласково улыбнулась Кузьмину: — Хочешь я познакомлю тебя с Андрюшей? Мы могли бы пригласить Шишкиных в гости, да, Ваня?

— А что, неплохая идея! — бодро откликнулся отец, и стало очевидно, что родители заранее приготовили реплики для своего маленького домашнего спектакля.

— Не сегодня, — сказал Кузьмин, тоже улыбаясь, хотя и несколько натянуто. — Мне сегодня уезжать. Так что посижу с вами часок, и в дорогу.

— Тогда за стол, за стол! — засуетилась мать. — Я сварила отличный куриный супчик.

— До обеда еще далеко, — засомневался Кузьмин.

— Суп можно есть в любое время, — веско произнес отец. — Какой же мужик без первого?

То ли поздний завтрак, то ли ранний обед прошел в гробовом молчании, если не считать реплик матери, подававшей на стол. Хлебая суп, Кузьмин напряженно подыскивал слова, которые могли бы разрядить обстановку, но ничего путного в голову не пришло, так что первым тишину нарушил отец.

— Хватит тебе в войну играть, — сказал он, разминая в пальцах хлебный мякиш. — Пора к мирной жизни приспосабливаться.

— Большой ребенок, — вздохнула мать. — Повзрослел, состарился, а ума не набрался.

— Это ты мне? — возмутился отец.

— Ленечке. Никак не научится жить, как все нормальные люди.

Кузьмин открыл рот, но не произнес ни слова. Он не знал, как объяснить то, что чувствовал сам: ответственность за будущее страны, в которой он жил, веру в то, что ему хватит сил и умения для защиты своих сограждан. Это был его путь. Его военная тропа. Сворачивать он не собирался. Не по нему были всякие окольные стежки-дорожки.

Ожесточенно жуя недоваренную молодую картошку, он смотрел в окно, заслоненное матовой гранью «Пирамиды Хеопса». Ночной клуб воздвигли в скверике каких-нибудь года полтора назад, но под его монументальностью подразумевалось: это навсегда. Излюбленное место отдыха стариков, молодых мам и детишек исчезло под нагромождением железобетонных конструкций. Расположенный по другую сторону скверика НИИ частично переоборудовали в торговый комплекс, частично снесли, освободив пространство для автостоянки. Это тоже было навсегда.

— Не раздражает? — поинтересовался Кузьмин, показывая вилкой на пирамиду.

— У меня нет времени пялиться в окно, — заявил отец.

Утверждение звучало в устах пенсионера более чем забавно, но Кузьмин не улыбнулся.

— А меня раздражает, — сказал он. — Бесит.

— Ты предпочел бы видеть за окном кумачовые плакаты с изречением коммунистических вождей? — осведомился отец, вступивший в партию то ли в восемнадцать, то ли в девятнадцать лет.

— Ваш дом. — Кузьмин обвел взглядом стены. — Его при Брежневе строили. Во времена большевицкого тоталитаризма, так?

— Сейчас гораздо лучше строят, — заметила мать. — Подложить картошечки? Салатика подрезать?

— Что строят? — спросил Кузьмин. — Элитное жилье? Банки? Кегельбаны?

— Не вижу в этом ничего плохого, — сказал отец. — Лично я не имею ничего против элитного жилья.

— Он хочет сказать, что наше поколение ютилось в жалких конурах, — пояснила мать.

— Площадью шестьдесят пять квадратных метров, — сказал Кузьмин. — А знаете, сколько сейчас один метр жилья стоит? А помните, как вы радовались, когда получили квартиру? Гостей принимали, родственников подселяли, и ничего, не жаловались. «В тесноте, да не в обиде» — вот как вы говорили.

— Мир меняется, правда, Ваня? — высказалась мать, разливая компот. — Так уж он устроен.

— До сих пор он менялся не в лучшую сторону, этот мир, — сказал Кузьмин. — Его закатывали под асфальт, застраивали ночными клубами и выкладывали фигурной плиткой. — Он отодвинул поставленную матерью чашку. — Но сегодня я вижу, как вся эта мишура разваливается. Россия обретает прежнее величие, она набирает силу…

— Значит, — поспешил вставить отец, — без тебя прекрасно обойдется.

— Не обойдется, папа! Наоборот, именно в этот момент на нас готовы наброситься враги — наброситься со всех сторон, стаей. Не допустить этого — мой долг.

Чувствуя, что он завладел вниманием родителей, распаляясь все сильнее, Кузьмин заговорил громче, увереннее, рассудительнее. Он рассуждал о России, поднимающейся с колен, о том великом будущем, которое ожидает россиян, об их богоизбранности и особом пути, и ему уже казалось, что вот, наконец, он достучался до родительских сердец, и теперь, пробудившись от обывательской спячки, они поймут, что он не может сменить погоны майора спецназа на кредитные карточки риелтора Шишкина, когда услышал:

— Все это хорошо, но идеи на хлеб вместо масла не намажешь.

Это произнес отец, а мать, в знак согласия кивая, высказалась в том духе, что, наверное, если бы их сын меньше рассуждал о величии России, а больше думал о благосостоянии собственной семьи, то и жена с дочкой от него не ушли бы, и сам он добился бы куда большего в жизни.

И затеялся нудный, пустой разговор, в ходе которого Кузьмин тщетно пытался переубедить родителей, а они, словно не слыша его, гнули свое, и так незаметно прошло время — прошло впустую, вылетело в трубу, кошке под хвост.

Теперь, торопясь к своим бойцам, Кузьмин с тщательно скрываемым от себя самого умилением думал, что наконец-то он снова среди своих, вместе с людьми, которым объяснять ничего не надо, которых агитировать не надо, потому что они, как и он, являются настоящими патриотами, готовыми умереть за свою великую Родину.

— Товарищи офицеры! — скомандовал Захаров, когда майор оказался в нескольких шагах от своего отряда.

— Товарищи офицеры, — махнул рукой Кузьмин.

Ему не хотелось видеть этих ребят стоящими перед ним навытяжку. Сейчас они были для него не просто подчиненными, а боевыми товарищами.

Когда-то давным-давно, в незапамятные времена, в пионерском лагере имени Юрия Гагарина звенели детские голоса и пестрели яркие краски, среди которых, конечно же, преобладал цвет красный — на вымпелах, пилотках, пионерских галстуках, барабанах и агитационных стендах с лозунгами типа: «Как повяжешь галстук, береги его, он ведь с нашим знаменем цвета одного». Потом все это выцвело и потускнело, а на память о веселых пионерах с их кострами и линейками остались лишь пучеглазые гипсовые трубачи.

В девяностые годы, когда страна пьяно отплясывала «комаринского» вместе со своим президентом, лагерь переименовали в спортивный, потом в молодежный, что сути не меняло. Привозили сюда здоровых оболтусов, которые костров не жгли, а курили анашу да зажимали пионервожатых, и называлось это безобразие оздоровительным отдыхом для старшеклассников.

А как ушел в небытие главный плясун, так и вовсе захирел лагерь. Прогнили оконные рамы, провалились местами крыши, газоны заросли бурьяном по пояс, заржавели замки и оградки. Временами поселялись тут всякие оборванцы и бомжи, но быстро уходили, потому что до ближайшего населенного пункта было далековато, а как прожить без еды, воды и, главное, без водки?

Но вот появились тут новые обитатели — угрюмые, настороженные, глядящие на мир по-волчьи. Привезли они с собой набитые вещмешки, много оружия и боеприпасов. Провианта тоже хватало: хлеб, консервы, прохладительные и горячительные напитки.

Склад устроили в бывшем административном здании, а сами, договорившись об условных сигналах, рассредоточились по территории, чтобы их не захватили врасплох.

— Что дальше? — спросил Селезнев, пробуя на прочность панцирную сетку, на которой не было ничего похожего на матрас.

— Будем живы — не помрем, — ответил Стефан Кроха, знавший множество русских поговорок.

— Не защемили бы нас здесь.

— От судьбы не уйдешь.

Вытащив из «Узи» магазин, он придирчиво проверил, сколько там осталось патронов, и распечатал новую пачку. Проследив за его действиями, Селезнев разложил на подоконнике гранаты и посмотрел на дорогу, уходящую за ворота и все дальше, дальше, в неприветливый сумеречный лес.

— Птица какая-то орет, — пожаловался он, ежась. — Как беду накликать хочет.

— Ты сам не накликай, — посоветовал Стефан Кроха, расстелил на кровати прихваченную в директорском кабинете плюшевую скатерть и улегся сверху, с наслаждением шевеля пальцами ног, торчащими из дырявых носков. — Я посплю, а ты гляди в оба. В час ночи разбудишь. Сменю.

С этими словами он закрыл глаза и моментально уснул.

Селезнев вздохнул, придвинул к окну стул и стал смотреть в сгущающуюся темноту. На душе у него было тревожно. А проклятая ночная птица все кричала и кричала, бередя душу.

Когда продуктовый фургон с Иветой за рулем подъезжал к воротам бывшего пионерского лагеря, превращенного в базу боевиков, обе его задние створки были раскрыты. Повинуясь негромким командам Кузьмина («Рыбак, пошел»… «Дрозд, пошел»), бойцы вываливались из микроавтобуса, умело падали на дорогу и откатывались на обочину. Трое тут же устремились влево от асфальта и столько же вправо.

Примерно в пятидесяти метрах от ворот в фургоне оставались лишь майор Кузьмин и стрелок-связист лейтенант Лихачев.

Врача Чернова и сапера Мухина Кузьмин оставил в тылу, как он выразился. Оба яростно протестовали, но это не помогло. Кто-то должен был заняться ранеными, если таковые появятся, и кому-то следовало позаботиться о тромоноле, когда тот будет захвачен. В том, что это свершится, никто не сомневался. И всем стало ясно, что подразумевалось под троянским конем. Это был фургон террористов, где остались Кузьмин и Лихач. Им предстояло выполнить самую ответственную и опасную задачу.

Разумеется, когда расклад стал известен, остальные бойцы возмущенно заголосили, утверждая, что именно они должны въехать в лагерь, чтобы там принять бой первыми. Но Кузьмин сказал:

— Приказы не обсуждаются, ясно?

— Иногда обсуждаются, — возразил капитан Захаров, и желваки явственно обозначились под кожей на его скулах.

— Вот как, — невесело констатировал Кузьмин. — Стоило командиру вам душу приоткрыть, как вы уже на шею садитесь.

Пристыженный Захаров отвернулся. Остальные пороптали немного, но Архипов на них цыкнул:

— Все, ша! У нас тут не базар и не народное вече. — Он прямо посмотрел в глаза Кузьмину и предложил: — Ставьте задачу, товарищ майор. Бунт на корабле подавлен.

И Кузьмин поставил задачу. Прапорщику Дроздову, сержанту Фомину и старлею Архипову предстояло обойти лагерь с левого фланга и атаковать, как только раздастся стрельба. То же самое вменялось старшему лейтенанту Рыбакову, прапорщику Орлову и сержанту Соболеву, но справа. С тыла должны были зайти капитан Захаров, лейтенант Лазарев и сержант Прохоров. Все были вооружены автоматами Калашникова, снайперскими винтовками, пистолетами Макарова и гранатами.

— Пленных брать, — сказал Кузьмин, перед тем, как началась погрузка в фургон. — По возможности, конечно. Хотя лучше сверх возможностей. Потому что без «языка» толку не будет. Нам нужен выход на заказчиков.

— Понятно, товарищ майор, — загалдели бойцы, — Сделаем… Можете на нас положиться.

А Фомин значительно добавил:

— Заказчикам не долго в сторонке отсиживаться осталось. Прищучим их как миленьких.

Теперь он, лейтенант Архипов с противотанковым ружьем и прапорщик Дроздов со снайперской винтовкой рассеивались по территории, смежной с лагерем. То же самое происходило на противоположном фланге, где действовали Рыбаков, Орлов и Соболев. Лазарев, Прохоров и Захаров взяли под контроль дальний конец лагеря, уходящий в дремучий лес. Ну а Кузьмин с Лихачевым лежали на дне фургона, держа автоматы на изготовку.

— Что, Лихач, мандражируешь? — спросил Кузьмин, когда микроавтобус миновал ворота и покатил по узкой аллее к административному корпусу.

— Не-а, — откликнулся напарник. — Такое явление наблюдалось, когда я только узнал, что мы первыми в осиное гнездо сунемся. Теперь организм работает в режиме НБЛПТ.

— Это еще что за хренотень?

— Не буди лихо, пока тихо, товарищ майор. Как говорят в боевиках: «Мой палец чешется на спусковом крючке».

— Главное, башку не поднимай, Лихо.

— Вообще-то я Лихач, но сегодня пусть Лихо, — отозвался Лихачев. — Вы сами не высовывайтесь, товарищ майор. Вам еще дочку растить, не забыли?

— Я все помню, — сказал Кузьмин, поудобнее беря автомат. — Кое-что хотелось бы забыть, но я все равно помню. Так уж устроен.

— Мы все так устроены.

Это были последние слова Лихачева, произнесенные шепотом, потому что микроавтобус начал замедлять ход, а потом и вовсе остановился.

Начальник Управления Антитеррористического центра генерал-майор Комаровский стоял за своим письменным столом навытяжку, прижимая к уху трубку телефона правительственной связи.

— Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий, — отчеканил он. — Тромонол у нас. Банда этих мерзавцев частично уничтожена, частично арестована. Сейчас дают показания. Через три часа… — он сверился с наручными часами, — нет, через два часа сорок восемь минут трое из них будут доставлены под конвоем на Лубянку, там ими займутся поплотнее. Четвертый помещен в военный госпиталь. Тоже начал говорить. Жить хочет.

Левич, сидящий перед генералом, сразу понял, с кем ведется разговор, и потому заволновался, хотя лично ему перед Президентом Российской Федерации отчитываться не предстояло. Вид у него был таким же торжественным, как и у генерала. Он гордился проведенной операцией.

— Кое-что удалось выяснить, товарищ Верховный главнокомандующий, — продолжал доклад Комаровский. — На тромонол террористов вывел некий Красоткин, начальник лаборатории того самого НИИ, где была изготовлена опытная партия. Хотели немедленно взять мерзавца, но, оказывается, он успел покончить жизнь самоубийством. Повесился… Совершенно верно, товарищ Верховный главнокомандующий, как Иуда. Его жена допрошена, но утверждает, что ничего не знала. Хотя семья Красоткина недавно получила крупную сумму в валюте и часть потратила на приобретение квартиры… От кого получены деньги?

Сообразив, что стоять по стойке «смирно» совсем не обязательно, Комаровский опустился на кресло.

— Доллары были перечислены с расчетного счета московского отделения американского телеканала. Им заведует мистер Карл Лонгмак. Туда выехали федералы… Извините, я хотел сказать сотрудники Федеральной службы безопасности. Но это уже не по моей части и не в моей компетенции.

Некоторое время Комаровский внимательно слушал, что говорит ему собеседник, а потом вновь встал, сжимая телефонную трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— Есть, товарищ Верховный главнокомандующий. Список участников операции «Зарево» будет направлен вам немедленно. И еще одно… Разрешите обратиться с просьбой… Нет, не личного характера… Излагаю. Главаря террористической организации обезвредил майор Кузьмин. Был смертельно ранен гранатой, но сумел прострелить врагу ноги. Мог бы убить, но понимал, как важно взять Лейтиса живым. Я прошу вас присвоить ему высшую награду Родины. Посмертно. Настоящий герой.

Судя по просветлевшему лицу Комаровского, ответ на другом конце провода был положительный. Завершив разговор, генерал тяжело опустился в кресло и провел по лбу тыльной стороной ладони.

— Фу, взопрел весь. И ведь не первый раз с ним общаюсь, а все равно волнуюсь, как мальчишка.

— Я тоже, — признался Левич.

— Подготовь список, — распорядился Комаровский. — Я имею в виду ребят из «Осы».

— Я понял, — кивнул полковник, поднимаясь со стула. — Разрешите идти? Мне еще важный допрос предстоит. Хочу им очную ставку устроить. Пусть друг дружку грязью обливают.

— Ступай. Когда террористов заберут, придешь, доложишь. Ну а потом… — Комаровский взглянул на часы. — Ну а потом по рюмочке примем.

— За победу?

— И за победу тоже. Но в первую очередь помянем Кузьмина, Рыбакова и Лихачева.

— Кузьма, Рыбак и Лихач, — медленно произнес полковник. — Земля им пухом.

— Да уж, земля их примет как положено, — сказал Комаровский. — Своя земля, не чужая.