Характер каждого человека независимо от происхождения, уровня образования и социального статуса — это причудливая смесь самых разных черт, стремлений и побуждений. Еще в древности умные люди выделили четыре основных темперамента, но сегодня мы понимаем — чистые сангвиники, холерики, меланхолики или флегматики встречаются довольно редко, чаще всего можно говорить только о том, что один из темпераментов превалирует над другими. Темперамент определяет характер человека, в котором при всей его сложности одна из черт тоже выражена ярче других. Это нормально, но когда она начинает заметно преобладать над остальными, это уже опасно, такая черта становится главной направляющей силой, подчиняет себе хозяина, а тут и до преступления недалеко.

Ведь что такое преступление? Это не просто нарушение закона. Как правило, человек идет на преступление тогда, когда какое-либо желание — страх разоблачения, страсть к женщине (или к мужчине, что встречается едва ли не чаще), стремление к богатству или жажда власти и славы — становится определяющим. Когда одна из черт характера, одно желание или стремление начинает руководить человеком, определять его поступки. И зачастую жажда славы оказывается посильнее прочих стимулов. Хуже всего, что человек, ставший рабом своих желаний, портит жизнь не только себе, но и другим.

Два случая, о которых я хочу рассказать, как раз из этого ряда. У кого-то может создаться впечатление, что эти преступления были раскрыты случайно, благодаря непредвиденному стечению обстоятельств. Это и так, и не совсем так. Вернее, совсем не так! На первый взгляд преступник вроде действительно разоблачен случайно. На самом же деле это закономерно, ибо случайностей не бывает. Если судьба подбрасывает сыщику знаки, это не случайно, это правильно. Преступник не должен оставаться безнаказанным, а если порой остается, то потому только, что не все умеют видеть и (главное!) правильно понимать знаки судьбы.

В те дни, когда мы с Иваном Макаровичем, завершив дело об убийстве адвоката, ожидали окончательных результатов расследования, подвернулось нам новое, очень интересное дело, о чем я вскользь упоминал в предыдущих записях. Конечно, интересным я его называю со своей точки зрения, кому-то другому оно таковым не покажется, ибо детективная составляющая выражена в нем слабо. Но для меня привлекательность дела определяется не перестрелками, драками и погонями, а возможностью проявить интеллектуальную мощь, психологически переиграть преступника. Вершина же сыщицкого мастерства — когда дело раскрывается, практически не выходя из кабинета, можно сказать, математически просчитывается.

Иван Макарович еще при нашем знакомстве упоминал, что не в его обычае начинать новое дело, пока старое не закрыто, но в данном случае, я имею в виду убийство Николая Петухова, мы сделали все от нас зависящее, преступника определили и подсказали следователю, как вывести его на чистую воду. Оставались рутинные следственные действия, от нас никак не зависящие, поэтому, хотя формально дело не было завершено, мы уже относились к нему как к закрытому, поэтому, когда Ивана Макаровича попросили помочь, он не отказал. Тем более попросил непосредственный начальник.

День поначалу никаких неожиданностей не предвещал. Новых расследований пока не планировалось, поэтому мы с профессором коротали время, лениво споря о перспективах окончания следствия по делу адвоката. То есть мы не сомневались, что преступники получат по заслугам, спорили только о сроках: я полагал, что милейший Роман Антонович справится за пару дней, а вот более опытный, и оттого более осторожный Иван Макарович отводил молодому следователю пять дней.

В тот момент, когда я, выслушав доводы старшего товарища, обдумывал ответные аргументы, дверь тихо отворилась, и в кабинет вдвинулась габаритная фигура директора агентства. И как-то странно он вошел, неуверенно, что ли. Я уже говорил, шеф — мужик внушительный, прямо-таки излучающий энергичный оптимизм, но сейчас он явно робел, причем настолько явно, что даже я заметил, хотя особо наблюдательным себя никогда не считал. Что уж о профессоре говорить? Он-то психолог отменный, сразу понял, что что-то не так. Видимо, лицезрение поникшего и растерянного шефа, всегда уверенного в себе, было для него в новинку.

— Шеф, что это с тобой? Беда какая приключилась?

Тот открыл было рот, затем нервно на меня оглянулся, прикидывая, не третий ли я лишний. Прикидывал долго, пару минут, не меньше, потом кивнул и уселся за стол. Я мысленно дух перевел, уходить мне, понятное дело, совсем не хотелось. Вероятнее всего, шеф уже не видел во мне странного чужака, а воспринимал как своего сотрудника. Да и как иначе, если даже гонорар мне выплатить велел, как полноценному детективу?

— Слушай, профессор, не сердись, я тут за тебя распорядился, кофейку попросил.

— Ты что, шеф, заболел? Какие извинения? Мы с Сергеем Юрьевичем тоже закажем.

— Ну и лады. Сейчас Анечка поднос принесет, я все и расскажу. Беда не беда, но свинство большое. Ты тоже, Юрич, к столу ближе придвигайся, чтобы мне на тебя все время не оглядываться.

Вот это уже признание, повод для гордости. Шеф, поначалу отнесшийся к моему появлению как к блажи старика-профессора, теперь, всего несколько дней спустя, допускает меня к обсуждению чего-то важного, скорее всего, касающегося его лично. Такое признание со стороны монументального шефа, фактически первое на поприще частного сыска (Иван Макарович не в счет, он — друг), согрело мое самолюбие едва ли не сильнее, чем гонорар, полученный когда-то давно за первую книгу.

И не надо считать шефа хамоватым опером оттого, что «тыкает», просто манера общения у него такая. И к нему все сотрудники на «ты» обращаются, разве что за исключением секретарши Анечки, которая, во-первых, довольно молода, а во-вторых, влюблена, по-моему, в своего начальника без памяти. Ну, влюблена она или нет, но дело свое знает. Я только успел стул к общему столу придвинуть, как она уже впорхнула в кабинет, споро расставила на столе чашки, ни капли не пролив, и удалилась, стрельнув в шефа глазами. Но он не заметил, уставившись в стол, обдумывал, с чего начать.

— Профессор, ты мою племянницу Татьяну помнишь?

— Конечно. Только не видел давно, она, пожалуй, с год назад последний раз сюда заходила, если не больше.

— Но ты же помнишь, что она у меня красавица и умница. А ее, уму непостижимо, в воровстве обвиняют.

— В чем?!

— В воровстве. И кого? Мою Танюшку?

— И что же она, позволь узнать, украла? И у кого?

— Не украла. Если точно, ее обвинили в плагиате. Якобы она чужую идею за свою выдала. Предложили уволиться по собственному желанию, мол, скандала они не хотят, чтобы сор из избы не выносить. Срок — неделя.

— Так это у нее на работе случилось? — уточнил я.

— Ну да. Танюшка ревет, совсем упала духом, а я даже не знаю, что теперь делать.

— Ничего. Увольняться.

— Как?

— Просто. По собственному, как предложили. Они не смогут доказать ее вину, но и она не докажет, что ничего не крала, да и противно это, доказывать, что ты не верблюд. В любом случае ей там больше не работать, так лучше уйти, но на своих условиях.

— Извини, Юрич, ты мужик неплохой, я тебя уважаю, но шел бы ты… Такие советы имеет право давать лишь тот, кто сам подобное испытал.

— Думаешь, не испытал? Зря так думаешь, иначе я бы не встревал.

— Че, правда? Никогда бы не поверил. Тебя что, тоже в воровстве обвиняли?

— В промышленном шпионаже.

— Да иди ты!..

— Представь себе. Когда-то давненько, в молодости, я работал в представительстве одной инофирмы. Ну, это я сейчас так говорю, с высоты своих пятидесяти лет, но было мне тогда уже хорошо за тридцать. И вот в один прекрасный день босс объявляет мне, что фирма более в моих услугах не нуждается. А подозревал он меня в том, что я сливаю коммерческую информацию конкурентам, ни больше ни меньше.

Так оно и было, но «крысятничал» другой человек, не я. Правда, все это выяснилось несколькими месяцами позднее, а тогда, в первый момент, шок я испытал сильнейший: впервые меня именно увольняли, да еще и по таким основаниям. Было обидно, не скрою, но, подумав, я решил уходить. Не говоря уже о том, что доказывать, что ты ни при чем, противно, но, даже если бы мне это удалось, работать там я уже не смог бы. Я и раньше-то начальника своего Тони не особенно уважал, а теперь он и вовсе вызывал отвращение, так что трудиться под его началом было бы весьма не комфортно. Поэтому я и решил уйти, но не так, как Тони хотелось, а на своих условиях.

Когда он предложил мне написать заявление об уходе, я отказался. Твоя, говорю, идея, ты меня и увольняй, а я пока никуда уходить не собираюсь, места другого себе не ищу. Босс натурально опешил. Он же считал, что чуть ли не облагодетельствовал меня: как же, скандала не раздувает, послужной список не портит, позволяет уйти тихо, без шума, а тут вдруг такие фортели. Стал угрожать, смотри, мол, парень, уволю по статье, рекомендаций не дам, тебе же хуже будет, ни одна приличная фирма тебя не возьмет. Ничего, говорю, не парься, увольняй, а со своими будущими проблемами я как-нибудь сам разберусь.

— А ты, Юрич, рисковый был в молодости. Он же и впрямь мог тебе капитально трудовую книжку испортить, если бы по статье уволил.

— Никакого риска, ни малейшего. Ты, шеф, со своей колокольни смотришь, а я к тому времени на инофирмах уже не первый год работал, и та фирма была у меня тоже не первой, так что в особенностях их кадровой политики я разобрался. Для иноземцев главное — скандалов избегать, не допускать, чтобы имя фирмы публично трепали. Вот, допустим, уволит он меня по статье, а я подам в суд. Что тогда? Он же не смог бы доказать, что я шпион, значит, последовало бы обвинение в клевете и отмена незаконного увольнения. Даже если бы Тони иск выиграл, все равно получилось бы долгое и, самое главное, открытое, то есть публичное разбирательство. А это скандал, за который его самого начальство высекло бы нещадно.

Есть и еще одно обстоятельство. Иностранцы и сейчас частенько носы задирают, а уж тогда, в девяностых, по всем параметрам себя выше нас ставили. И честнее они, и к работе относятся ответственнее, и даже персонал не абы как отбирают, а по науке, тесты там всякие, собеседования. А теперь представь, сотрудник, отобранный якобы по новейшим западным методикам, оказался настолько негодным, что его увольнять пришлось. Это ж позорище. Где же, позвольте спросить, ваша хваленая наука, господа? Как же вы еще на стадии тестирования не поняли, что кандидат не подходит? Ну, а если сам уволился, все чисто: мало ли какие могут быть личные обстоятельства.

Вот почему инофирмы стараются без крайней необходимости никого не увольнять, предпочитают либо тихо выдавить, либо уговорить, чтобы сам ушел. Тони это все знал не хуже меня, а потому, поняв, что нахрапом не взять, предпочел договориться. В результате я написал-таки заявление, как он хотел, но стряс с него, во-первых, очень приличные отступные, а во-вторых, рекомендации.

— Занятная история, согласен, но Танюшке твой опыт не годится.

— Отчего же? Нет, я помню, ты сказал, что для нее случившееся чуть ли не трагедия, но это уже от характера зависит. Я, видишь ли, давно понял: для того, чтобы обрести душевный комфорт, надо научиться жить в гармонии с самим собой. То есть делать то, что ты хочешь, а не то, чего хотят от тебя другие, если, конечно, при этом никому не мешаешь. И одобрение надобно получать, прежде всего, от внутреннего «я», а не искать на стороне. Для меня, например, главное, что я сам о себе думаю, а у твоей племянницы как с самооценкой, не занижена?

— С этой, как ее, с оценкой у нее все путем. Тут в другом дело. Ты вот только работу потерял, не больше, так?

— Ну да. Через месяц другую нашел, не хуже.

— Вот о том и речь. А она может профессию потерять. Да я сейчас расскажу, сам убедишься. Татьяна окончила архитектурный и работает в довольно известном дизайнерском бюро «ПЛ». Ей всего двадцать пять, но себя уже хорошо зарекомендовала. Собственно, ее присмотрели и в «ПЛ» пригласили, еще когда училась, уже тогда видно было, что девочка талантливая.

Понимаете, мужики, она мне как дочь, своих-то заиметь не сподобился, работа наша, сами знаете, мало времени на личную жизнь оставляет. А у сестры жизнь не сложилась, одна дочь поднимала, так что я помогал, как мог. И обучение в архитектурном оплачивал, у них таких денег нет. Танюшку я очень люблю и за обучение платил бы по-любому, но, согласитесь, приятнее, когда понимаешь, что не зря платил.

Короче, проработала моя Танечка в этом бюро чуть больше двух лет и была так довольна, что все уши мне прожужжала, как там здорово да какой коллектив славный. Много мне о своей работе рассказывала, поэтому я хорошо диспозицию представляю. Хозяев там двое, по первым буквам их имен и название. Директор — Петр Викентьевич, скорее администратор. Он, правда, тоже соответствующее образование имеет, но, видимо, вовремя понял, что таланта недостает, зато открыл в себе управленческую жилку. Оно и правильно, творить не всем дано, а хороший управляющий всяко лучше посредственного дизайнера.

Татьяна об этом Петре Викентьевиче до последнего времени неплохо отзывалась: мягкий, интеллигентный, но в то же время умеет настоять на своем, может процесс организовать, а самое главное, хоть сам дизайнерскими талантами не блещет, но способен чужую работу понять и оценить. В общем, почти идеальный руководитель творческого коллектива. А главный дизайнер и по совместительству компаньон Петра некая Лаура Гессен, дама довольно известная в тех кругах. Вот с ней у Танюшки конфликт и вышел.

Вообще-то никакая она не Лаура, а самая настоящая Маша Морковкина, родом из какой-то глухой дыры, в детстве коров пасла. У нее и сложение крестьянское: крупная, ширококостная, дородная. В молодости выскочила замуж за иностранца, потом развелась, оставив себе его фамилию, а под фамилию и имя поменяла. Но дизайнер она, говорят, знаменитый, всякими призами и званиями отмечена. Сейчас Лауре далеко за сорок, но выглядит моложе. Она еще и в архитектурном преподает, пару раз в неделю лекции читает, не для денег или карьеры, а для статусности. Выходит, Таня в какой-то степени ее ученица.

Когда Танюша в «ПЛ» пришла, она Лауру побаивалась, потому что та слыла дамой строгой. С подчиненными держалась надменно, заносчиво, смотрела поверх голов, что при ее росте не сложно, за любой пустяк могла осадить на грани оскорбления. Но неожиданно для всех стала она Танюшку привечать. Была на удивление ласкова, помогала, делилась профессиональными секретами, так что племяшка на нее чуть ли не молилась. Я ей говорил, держи, мол, ухо востро. Ну, не бывает так, чтобы всем хамила, а с тобой одной ласковая. Значит, надо ей от тебя что-то, и рано или поздно счет предъявит. А она, дурочка молодая, не верила, отмахивалась: «Да ладно тебе, дядя. Ты на своей работе очерствел, везде подвох видишь, а Лаура добрая, просто не ко всем. Но талант уважает». А ведь я как в воду глядел!

Ну, а теперь о самом деле речь пойдет. Некоторое время назад Администрация президента объявила конкурс на проект зимнего сада в загородной резиденции, предназначенной для неофициальных приемов высокопоставленных зарубежных гостей. Проект вроде небольшой, но, сами понимаете, важный: победа особенно престижна, ведь дизайнер, имеющий на руках такой контракт, мог бы смело открывать ногами дверь в любое дизайнерское бюро, везде взяли бы сразу и на его условиях. А потому желающих участвовать набралось много. Но, по условиям конкурса, каждое дизайнерское бюро могло представить только одну работу, поэтому практически все проводили свои внутренние конкурсы.

Лаура сразу объявила, что скорее всего участвовать не будет, а после нее самой перспективной считалась моя Таня. Она старалась, прямо горела, работала буквально днем и ночью. Готовые работы надо было сдать одиннадцатого (ага, подумал я, мы с Иваном Макаровичем в тот день плотно делом Осипенко занимались), а к двадцать пятому лучшую работу нужно уже от имени бюро предъявить президентской комиссии.

Свои проекты сотрудники «ПЛ» сдавали Петру Викентьевичу анонимно, под девизами, чтобы, значит, объективность соблюсти. Набралось пять работ, но уже на следующий день случился скандал: две из пяти совпадали вплоть до мельчайших деталей. Вскрыли конверты с расшифровками девизов, тут и выяснилось, что их авторами значатся Лаура и Татьяна. Петр натурально остолбенел. Он поначалу не очень обеспокоился, думал, рядовые сотрудники столкнулись, а тут такой пассаж.

Сразу поясню, я так подробно знаю, что и как происходило, потому что работы Петр Викентьевич разбирал не один, а вдвоем со своей секретаршей, а та с Танюшкой дружит. Когда случился этот конфуз, Петр решил до принятия окончательного решения все держать в секрете, поэтому лишних людей не привлекал. Поступил он так же, как, наверное, и я бы поступил на его месте: опросил обеих дам по отдельности. Ну, а секретарша при опросах присутствовала, стенографировала и после мне все подробно рассказала. По Таниной просьбе.

Татьяна подвоха не подозревала. Когда Петр сообщил ей, что Лаура предъявила от своего имени точно такой же проект, как и ее собственный, Таня чуть в обморок не хлопнулась. Но собралась и стала доказывать, что все это придумала сама, от начала до конца, ничьими идеями не пользовалась, но с Лаурой, естественно, в процессе работы часто общалась, наработки показывала. Лауру она всегда считала своим учителем, а какой же ученик не хочет получить одобрение учителя? Кроме того, Лаура сказала, что участвовать не будет, вот она ничего и не скрывала. И теперь просто поверить не в силах, что ее обожаемая наставница оказалась такой стервой.

— А Лаура, естественно, рассказала то же самое, только наоборот, — заговорил наконец Иван Макарович, и слава богу, а то я было подумал, что он уснул. — Участвовать она собиралась с самого начала, но сказала, что не будет, чтобы авторитетом на остальных не давить. Процесс шел споро, стал вырисовываться интересный проект. Конечно, Лаура, добрая, бесхитростная душа, делилась с ученицей в процессе работы, потому что верила ей, как себе, и просто поражена человеческой непорядочностью.

— Ну да, так все и получилось. И еще Лаура добавила, что всего-то хотела проверить на Татьяне свои оригинальные идеи, а та взяла, да и украла. И как теперь верить людям, если даже любимой ученице доверять нельзя. А как ты догадался, профессор?

— Это было не сложно, если следовать естественной логике твоего рассказа. Кроме того, я не столько догадался, сколько вспомнил. Читал когда-то. Этот случай — один в один «Зеркальное отображение»[1].

— А-а, помню. Похоже, только в жизни тебе посложнее придется, чем литературному сыщику Бэйли, если согласишься помочь. Здесь, видишь ли, не будет роботов, которым можно устроить короткое замыкание и тем самым объяснить все, что угодно.

— Я и не говорю, что просто. Было бы просто, ты бы и сам справился. Ну, давай, не тяни, что там дальше?

— А дальше так. Петр Викентьевич подумал и попросил Татьяну попытаться доказать, что именно она автор проекта. Но так доказать, чтобы ни у кого сомнений не возникло бы. Естественно, она не сумела. Записей своих бесед она не делала (а кто бы делал?), а что говорила, Лаура немедленно повторяла то же самое, но в зеркальном отображении. Короче, свой, как его, приоритет, она доказать не смогла. И тогда Татьяне предложили уволиться по собственному желанию, пообещав в этом случае сохранить в тайне ее «грехопадение». Срок — до пятнадцатого. Представляете, ее просто назначили виновной!

И я не знаю, что теперь делать, потому и пришел к вам за советом. Можно, конечно, и уйти по-тихому, как Юрич посоветовал, но, боюсь, не поможет. О случившемся уже несколько человек знает, значит, слухи все равно так или иначе просочатся. Творческий коллектив, на мой взгляд, это банка с пауками, там такие страсти кипят, что Танюшке могут просто перекрыть дорогу в профессию. Надо, никуда не денешься, доказывать ее невиновность, а для меня, кто бы что ни думал, это аксиома, это даже не обсуждается. Ты чего усмехаешься, профессор, не веришь?

— Да ладно, шеф, не кипятись. Конечно, наша Танечка ни в чем не виновата, разве что в излишней доверчивости, но это в ее возрасте извинительно. А усмехаюсь я потому, что лично мне доказательства не нужны, даже если бы я твою племянницу не знал. Тут все очевидно чисто психологически. Ты же читал Азимова, лучше, чем у него, не скажешь. Я готов допустить, что восторженная девушка хочет получить одобрение старшей коллеги, которую к тому же считает своей наставницей. Но я никогда не поверю, что маститая корифейша может возжаждать признания сопливой пацанки, которую она никогда не поставит вровень с собой. Психологически недостоверно, особенно, если речь идет о Лауре, женщине надменной и заносчивой.

— Психология — штука полезная, но ты, профессор, слушал невнимательно. Я ж говорю, Петр Викентьевич, похоже, не сомневается, как там все на самом деле было, но ему удобнее сохранить хорошие отношения с Лаурой, даже если для этого приходится назначить крайней порядочную девочку. Так что логическими построениями его нипочем не проймешь.

— Действительно, Иван Макарович, психологический портрет не доказательство, во всяком случае, не прямое. Вот если бы мы не знали, кто вор, либо сомневались, тогда да, тогда такие рассуждения помогли бы нам определиться, но мы же не сомневаемся в невиновности Татьяны.

— Во, во, верно говоришь, Юрич. Нам надобно придумать что-то такое, чтобы ни у кого сомнений не осталось. Железное доказательство найти надо.

— Хорошо бы для начала разобраться, — вкрадчиво произнес Иван Макарович, — с чего Лаура вдруг плагиатором заделалась? Признанный корифей, заслуженный человек и вдруг ворует у молодой девчонки. С чего бы?

— Да бог ее знает, — пожал могучими плечами шеф, — что ей в голову вступило? Сам-то я не очень разбираюсь, может, Танюшкин проект такой красивый, что не удержалась, да и какая нам разница?

— Не скажи, шеф, не скажи. Когда пытаешься изобличить преступника, полезно для начала в его побудительных мотивах разобраться…

— Тоже мне, бином Ньютона. — «Побудительные мотивы» Лауры были мне настолько очевидны, что я диву давался, как это коллеги могут чего-то не понимать. — Творческий процесс — штука тонкая, непознанная и, что хуже всего, непостоянная. Если даже человек талантлив с рождения, это вовсе не значит, что таким и помрет. Во всяком случае, у нас, у писателей, не раз бывало, когда признанный классик начинал вдруг выдавать низкопробные поделки. В таких случаях говорят: исписался. Достоверно известно, например, что Джек Лондон покончил с собой в разгар творческого кризиса. Так, может, и Лаура того, исписалась?

— А что, — одобрительно кивнул профессор, — очень может быть. Реноме надо поддерживать, но новых идей нет, а тут молодая коллега делает приличную работу. Если она особа надменная, заносчивая, могла подумать, что у молоденькой девчушки ни силенок, ни характера не хватит с ней тягаться. Тогда тем более надо Лауру разоблачить, чем мы, в первую очередь, ей самой важную услугу окажем.

— Не понял?

— А чего непонятного, шеф? Коль начала воровать, уже не остановится, особенно, если первый раз с рук сойдет. Сейчас конфликт можно погасить тихо, келейно, а случись публичный скандал, упадет Лаура со своего пьедестала, так что костей не соберет, никакие былые заслуги не спасут.

— Знаешь, профессор, честно говоря, репутация этой стервы заботит меня меньше всего, хотя согласен, лучше бы по-тихому разобраться, от любого скандала запашок остается. Ну, друзья, какие предложения?

— Давайте-ка вначале определимся. Нам надо доказать невиновность Татьяны, причем найти такое доказательство, чтобы оно было принято, прежде всего, ее начальником независимо от его желания или нежелания. Полагаю, в Бюро мы таких доказательств не отыщем, сомнительно, что вдруг обнаружится запись, на которой Лаура лихорадочно перечерчивает Татьянин проект…

— Нет там у них камер, — буркнул шеф, — если бы надежные доказательства были, я бы к вам не обратился. Да и чертить не нужно, XXI век на дворе, все в электронном виде, распечатать, скопировать — минутное дело.

— Значит, нужно каким-то образом зеркальность нарушить.

— Это как?

— Ситуация выглядит зеркальной, но асимметрия имеется: одна из сторон конфликта все-таки автор, вторая — только подражатель.

— И что это нам дает?

— Татьяна проект придумала, значит, хорошо представляет его во всех мельчайших подробностях. Она поделилась с Лаурой, та идею ухватила, поняла, что получается здорово, и решила украсть. А что, если она изучила не все Татьянины задумки? Тогда мы сможем найти нечто такое, что дамы будут трактовать по-разному. Поэтому для начала надо бы с потерпевшей поговорить.

— С Танюшкой? Нет проблем, она в моем кабинете, сейчас приведу.

Шеф вышел, но вскоре вернулся, подталкивая перед собой миниатюрную заплаканную девушку, чья фигурка статуэтки настолько разительно контрастировала с крупными формами шефа, что принять их за близких родственников было трудно. Теперь причина конфликта стала понятней. Будь Татьяна скандальной, горластой бой-бабой, Лаура могла и не решиться на кражу, но миниатюрная девушка, явно не привыкшая работать локтями, не показалась ей опасной.

Продолжая всхлипывать, промокая глаза платочком, Татьяна молча уселась на подставленный дядей стул. Мое сердце буквально разрывалось от жалости и желания немедленно помочь, утешить. А вот Иван Макарович хмурился, поглядывал на гостью неодобрительно. Наконец он хлопнул ладонью по столу и рявкнул: «А ну, отставить слякоть!» Девушка вздрогнула от неожиданности, но всхлипывать перестала.

— Ну вот, другое дело, — удовлетворенно сказал профессор, — слезами горю не поможешь, и если мы хотим восстановить справедливость, надо отбросить эмоции. Потому что без твоей помощи мы ничего не добьемся.

— Да я готова помочь, только не понимаю, чем? Не представляю, что тут можно сде-е-елать? Тупик же полны-ы-ый. А-а-а!

— Не реветь, я сказал! Тебе и не нужно понимать или представлять, достаточно того, что ты в своих дизайнерских вопросах разбираешься. Расскажи-ка, девица, для начала, как там все происходило. Твой дядя нам довольно подробно объяснил, но хотелось бы и непосредственного участника событий послушать.

В общем и целом, ничего нового мы не услышали. Татьяна постепенно успокоилась и довольно связно рассказала, как ей пришла в голову оригинальная идея, как постепенно рождался проект, как ей льстили похвалы суровой Лауры, живо интересовавшейся ходом работ. И какое она испытала потрясение, когда, будучи вызванной к директору, узнала, что ее обвиняют в воровстве. И кто? Лаура, которая так ее хвалила.

— А потом что?

— Потом Петр Викентьевич поговорил с нами, и я рассказала все, как есть, проект представила, объяснила, как и что.

— Подробно расспрашивал, детально? Я имею в виду проект.

— Нет, в общих чертах, в смысле, без мелких подробностей. Он хоть сам и не дизайнер, но человек опытный, по описанию вполне может представить, как все будет выглядеть. А там не только описание, но и рисунки. Потом секретарша Петра Викентьевича (она при беседах присутствовала, протокол вела) мне рассказала по секрету, что Лаура держалась уверенно, если не сказать, нагло. Мол, я сама все придумала, Танька поинтересовалась, ну, я показала, чтобы девчонка поучилась у мастера.

— И никаких отличий в показаниях?

— Нет, откуда? Лаура действительно мастер своего дела. Она сразу, как я ее со своей идеей ознакомила, уже могла нечто похожее изобразить. А я ведь и по ходу работ почти ничего не скрывала, да и в компьютере все материалы есть, так что скопировать ей было не сложно. А в результате — два одинаковых проекта, до последней буковки одинаковых.

— А вот скажи-ка… Когда ты показания своему начальнику давала, как тебе показалось, он искренне хотел разобраться или так, формально номер отрабатывал?

Татьяна немного подумала, прежде чем ответить. А ее ответ доказал, что при своей кукольной внешности девушка отнюдь не глупа и не утратила от горя способности рассуждать здраво.

— Понимаете, Иван Макарович, наш Петя (мы все директора за глаза так называем) всегда вел себя порядочно, считался человеком честным. И у меня была полная уверенность, что он действительно хочет разобраться, что ему важно понять, как все было на самом деле. Но потом я подумала, что понять он хочет как бы для себя, а не для того, чтобы что-то решать. Потому что, как мне кажется, решение он принял сразу.

Ему и удобнее, и выгоднее, чтобы с Лаурой ничего не случилось. И для Пети неважно, воровка она или нет, все равно вердикт будет в ее пользу, ведь их многое связывает. Прикиньте, они же не просто партнеры, но еще и нужны друг другу. Петя не дизайнер, сам ничего создать не может, зато может Лаура. Она человек с именем, которое привлекает клиентов, характер жесткий — умеет заставить людей работать. А Петя — отличный финансист и управленец, да и переговорщик от бога, с клиентами только он разговаривает, Лаура для этого слишком надменна.

Наши-то клиенты тоже не простые люди, услуги дизайнера стоят дорого, не всем по карману. Такие не любят, чтобы нанятые работники носы задирали. Лаура это понимает, но ничего с собой сделать не может, даже мне как-то сказала: «Не могу я перед всяким богатым быдлом прогибаться». Зато Петя может. И подольстится, когда надо, и надавит в нужный момент, и объяснит, что наш проект хипповый, а у конкурентов отстойный.

Петр Викеньевич защищает свои интересы и для этого назначил меня виновной. Ему, конечно, интересно, виновна ли я на самом деле, но чисто риторически. Я оттого и расплакалась, что поняла: ничего уже не изменить. Нужно надежное доказательство, например, признание Лауры, но она никогда не признается, а косвенные соображения Петя в расчет не примет, своего решения не изменит. Так что зря вы время теряете. Спасибо за участие и все такое, но лучше разойдемся и…

— А мы еще поглядим, изменит или нет. И разойтись всегда успеем. На пресловутый проект глянуть можно?

— Пожалуйста, он на флешке. Только, боюсь, вы не поймете, вы же не дизайнер.

— А ты пояснишь, если что не уловлю.

Иван Макарович развернул к Татьяне свой ноутбук. Она загрузила программу, и вскоре мы любовались ее проектом. В молодости мне приходилось много чертить, все-таки технический вуз окончил, поэтому я довольно быстро разобрался в картинке, но вот понять, как бы это выглядело в реале и насколько проект хорош (или, напротив, плох), был не в состоянии. Центральное место в композиции одного из периферийных участков занимала горка, как я разобрал, подобие искусственного водопада. Ложе, по которому стекает вода, оказалось покрытым округлыми чешуйками вроде мелкой гальки. А прямо под ложем располагалось нечто, напоминающее нагревательный элемент. Это еще зачем? Чтобы воду греть?

Пока я любовался картинками, пытаясь представить себе, как бы это могло выглядеть, будучи воплощенным в камне, профессор времени даром не терял. Не будучи ни инженером, ни дизайнером, он на рисунках особо не зацикливался, только окинул их беглым взглядом, зато внимательно прочитал поясняющий текст и теперь задавал вопросы. Ткнув пальцем в горку-водопад, Иван Макарович поинтересовался:

— Здесь написано, что эта штука облицована «стеклянными камешками». Это что за камешки такие? Бисер, что ли?

— Нет, — смутилась Татьяна, — не бисер. Я не знаю, как их правильно назвать, камешки и камешки, только из стекла. Их на юге только так и называли.

— Простите, — вмешался я, уловив нечто знакомое из детства, — не имеете ли вы в виду осколки обычных бутылок, обточенные морем?

— Ну да, — оживилась девушка, — никогда не думала, что море может так обточить острый осколок, что он станет гладким и приятным на ощупь.

— Море и не то может. А вот вы, Танечка, меня удивили: никак не ожидал, что современная молодежь про стеклянные камешки знает. По-моему, их уже и не осталось.

— Я и не знала. Просто как-то взялась разбирать кладовку, там за годы много разного барахла скопилось, и наткнулась на довольно приличный пакет, набитый странными тусклыми камешками. Хотела выбросить, да удержалась, уж больно славные, гладенькие такие, округлые, хотя и невзрачные на вид. А потом мама мне рассказала, что, когда она в детстве с родителями в Крыму отдыхала, там такие камешки часто встречались, и они с друзьями соревновались, кто больше соберет. Вот она и насобирала за несколько лет целый пакет.

— Точно! — воскликнул шеф. — Сеструха рылась в гальке, как одержимая, такие ямы откапывала, что твой экскаватор. Я-то всякой ерундой не занимался, все больше с пацанами за крабами нырял.

— А вы, Сергей Юрьевич, видели такие камешки когда-нибудь?

— Знаете, Татьяна, не только видел, но, не стыжусь признаться, тоже их собирать любил. В мое время стеклянные камешки[2] действительно часто встречались, видимо, потому, что пластиковая тара тогда еще была не в ходу.

— Наверное. Меня особенно поразило, как они меняются: сухие — серые, невзрачные, как настоящие камни, но стоит намочить, начинают сиять всеми цветами радуги. Стала я думать, куда их приспособить, ничего толкового придумать не могла. А потом вдруг осенило: решила в своем проекте использовать. Я понимаю, конечно, материал разовый, на поток не поставишь, ну, так и проект разовый. Зато ни у кого другого такого не будет.

— Ага, понятно. А нагреватель здесь для контраста?

— Точно. А вы молодец, Иван Макарович, догадались. Я решила на контрасте сыграть. Естественным порядком камешки долго сохнут, а нагреватель их за пять минут высушит. Представляете, как здорово получится? Приведет президент гостей в зимний сад, красота: растения, декоративные элементы с подсветкой, в том числе и горка-водопад. Включили воду, горка заискрилась, заиграла разноцветными искрами, выключили — снова серая, тусклая, невзрачная. Никто не догадается, как это устроено.

— А Лаура об этом знает?

— Нет, конкретно в деталях, как сейчас, я ей рассказать не успела. Это же не главная часть проекта. Оригинальная, конечно, деталь, но не главная. Мне эта идея в последний момент в голову пришла, проект уже сдавать надо было, поэтому и описание я сделала краткое, без детализации. Подумала, что Петру на словах объясню, а потом доработаю. А на следующий день скандал. Видимо, Лаура сразу же, как я домой ушла, проект скопировала. Но там все равно прописано и про «стеклянные камешки», и про нагреватель, так что, думаю, Лаура поняла, что к чему, даже без пояснений, она же опытный дизайнер.

— Это не факт. Я вот не понял, поскольку в детстве на море не бывал. В любом случае, это зацепка, шанс, который надо бы попытаться использовать. Ладно, ты иди пока, а мы тут подумаем.

Обсуждение продлилось недолго, время поджимало. Мы сошлись на том, что, если Лаура не сможет объяснить назначение нагревателя, это будет лучшим доказательством Татьяниного приоритета. Только как добиться ее согласия давать объяснения? Ясно же, что желания поспособствовать торжеству справедливости мы в «ПЛ» не встретим. Значит, нужно вынудить согласиться, как-то заставить.

В конце концов, мы выработали план дальнейших действий. Решили, что беседовать с Петром Викентьевичем будем мы с Иваном Макаровичем. Шеф хотел было сам, но согласился с логикой профессора. Как я уже говорил, он мужик крупный и с виду грубый, можно даже сказать, устрашающий, а это в нашей ситуации не годится. Напугать интеллигентного Петра Викентьевича, конечно, сможет, но тут требовалось не напугать, а убедить. А если уж пугать, то не мускулами, а той же логикой, без крика.

Еще немного времени мы потратили на то, чтобы просмотреть материалы, имеющиеся в Интернете: всегда полезно составить объективное впечатление о том, с кем собираешься контактировать. Татьяна не преувеличила, бюро «ПЛ» действительно оказалось известным, среди его клиентов числилось немало крупных компаний, глядя на список которых, профессор удовлетворенно похмыкал. Отыскали мы и портрет Лауры Гессен. Она и в самом деле считалась крупной фигурой в дизайнерском деле. В целом мне она не понравилась. Черты лица довольно правильные, но взгляд надменный, да и лицо несколько длинновато на мой вкус. Такое называют лошадиным.

Наконец Иван Макарович объявил, что можно ехать. Сказано — сделано. Не откладывая в долгий ящик, мы вчетвером загрузились в машину шефа и отправились в «ПЛ». Предварительно Татьяна позвонила своей приятельнице, секретарше Петра Викентьевича, дабы убедиться, что он на месте и никуда не собирается. Доехав, мы оставили шефа с племянницей в машине, а сами прошли внутрь, гадая, согласится ли Петр Викентьевич нас принять, и насколько быстро. Сошлись на том, что согласится из чистого любопытства, чтобы понять, что нам известно и можем ли мы как-то им с Лаурой повредить.

Так и получилось, мы и пяти минут не ждали. Директор оказался приятным мужчиной интеллигентного вида с кротким взором, по которому, однако, никаких скоропалительных выводов делать не стоило. Встречались мне по жизни деятели, за мягким обхождением и миролюбивым видом которых таилась просто-таки акулья хватка. А Петр Викентьевич, судя по тому, что уже не первый год с успехом занимался довольно сложным бизнесом, мальчиком для битья не был. С уверенностью можно было сказать только одно: подобные типажи все же скорее предпочтут договориться (не забывая, конечно, о собственных интересах), нежели воевать.

Войдя, мы представились, хозяин кабинета предложил присесть и поинтересовался, чем может быть полезен. Иван Макарович пояснил, что мы представляем интересы его сотрудницы Татьяны (или лучше сказать, бывшей сотрудницы?). На лице Петра Викентьевича отразилась сложная гамма чувств: досада, сожаление, участие. Превалировала все же досада, видимо, он надеялся завершить конфликт тихо, без огласки, что немедленно и подтвердил.

— Увы, молодые люди нетерпеливы, а оттого часто совершают поступки, о которых впоследствии жалеют. Уж казалось бы, я и навстречу ей пошел, и огласки не допустил, что далеко не каждый руководитель сделал бы в подобной ситуации. А она? Черной неблагодарностью отплатила, в детективное агентство побежала. Нет, нет, не подумайте, вас я не осуждаю, вы делаете свою работу, но, учтите, огласка в первую очередь самой Танечке повредит.

— А вы, значит, за ее репутацию беспокоитесь?

— Конечно, я же ее на работу взял, значит, ответственность на мне, да и девочка она хорошая и не без способностей, со временем могла бы вырасти в толкового дизайнера. Ну, оступилась по молодости, не она первая, так можно было все замять, а она…

— …в детективное агентство кинулась. Ну, а к кому же ей обращаться за помощью, как не к родному дяде?

— Татьяна ваша племянница? — Петр Викентьевич заметно смутился, даже не обратив внимания на то, что Иван Макарович перебил его довольно невежливо.

— Нет, она племянница нашего шефа, и он порывался навестить вас самолично. Но шеф — мужик простой и грубый, я счел, что его визит вам удовольствия не доставит. А я все же доктор наук, профессор, то есть по социальному статусу к вам ближе.

— И чего же вы хотите? Или, скажем так, чего ждете от нашей встречи?

— Истины.

— Сказано громко, но бесполезно, ибо абсолютная истина недостижима в принципе. А в данном случае как вы ее установите, эту истину, если ситуация абсолютно симметрична? Слово Лауры против слова Татьяны, а доказательств нет. Получается вопрос веры, не более того. Вы верите одной, я — другой.

— Насчет симметричности вы не совсем правы, уважаемый Петр Викентьевич.

— Простите, что вы имеете в виду? Я же с обеими дамами беседовал, так поверьте, их показания совпадают, как под копирку написанные. А не верите, могу протоколы показать, хотя и не обязан.

— Не нужно, я вам верю, и все же полной симметрии нет и быть не может. Дело в том, что одна дама автор, а другая — воровка. Значит, только одна из них знает проект досконально, во всех, даже самых мелких деталях. Опросив их подробно, мы неизбежно выявим расхождения.

— Я понял, чего вы добиваетесь, — заметно помрачнел Петр Викентьевич. — Ничего у вас нет, вы блефуете, чтобы получить мое разрешение на расследование. Будете тут ходить, совать носы во все щели, будоражить сотрудников. А это огласка, которой я не хочу и допускать не намерен. Вы верите своей протеже, это ваше право, но для меня лично вопрос закрыт. Ни я, ни мои сотрудники не обязаны с вами беседовать, поэтому прошу вас обоих удалиться.

— Уверены?

— Уверен. Сами дорогу найдете или охрану вызвать?

— Ну, зачем? Мы удаляемся с чистой совестью, поскольку добились того, чего хотели.

— А разве вы чего-то добились?

— Конечно. Всегда надо попытаться договориться, прежде чем начинать войну. Да, да, войну, а что вас так удивляет? В данной ситуации, очень непростой, надо откровенно признать, возможны только два варианта: либо вы искренне хотите найти виновную, либо вам удобнее сохранить хорошие отношения с партнершей, независимо от того, виновна она или нет. В первом случае лучше договориться, но ваша реакция показывает, что вы выбрали второй. Тут, конечно, уговоры бесполезны, мы уходим, как я уже сказал, с чистой совестью, ибо честно пытались решить проблему тихо, мирно. Не хотите, как хотите. Как говаривал князь Святослав Игоревич, «иду на вы».

Я внимательно наблюдал за Петром Викентьевичем и ясно видел, что он не испугался. Досадовал, конечно, что Татьяна не смирилась, но не испугался. Возможно, потому, что мы не выглядели устрашающе, не казались ему опасными. Два полноватых, не слишком молодых мужичка, явные интеллигенты, чего плохого от них ждать? Ничего.

— Вы что же, штурмовать бюро станете, — криво усмехнулся директор «ПЛ», — или, может, маски-шоу устроите?

— Зачем же так примитивно, хотя и это могу. Я ведь не только профессор, но и полковник в отставке. Полжизни преподаю, представляете, сколько у меня учеников? Среди них кого только нет, многие довольно высокие посты занимают, причем не только в полиции. Маски-шоу, безусловно, прием эффектный, но грубый, можно тоньше. Вот, например, знаком вам этот господин?

И с видом игрока, открывающего флеш-ройял[3], профессор положил на стол визитную карточку. Петр Викентьевич осторожно наклонился вперед и проговорил:

— Да, мне эта фамилия знакома. И что?

— Этот человек — начальник службы безопасности крупного холдинга. А знаете вы его потому, что холдинг этот — ваш основной клиент. Так вот, позвоните ему прямо сейчас и спросите, послушает ли он меня, если я посоветую ему не иметь с вашим бюро никаких дел? Просто потому, что вы ненадежны.

— Клевета, мы надежны, у вас нет никаких доказательств, что это не так.

— А мой друг — не судья и не прокурор, ему доказательства не нужны, достаточно моего слова. Да вы не спорьте, а позвоните, проверьте. Не хотите? Значит, верите и правильно делаете! Этот холдинг — основной ваш клиент, но и среди других, помельче, по крайней мере, половина моих учеников трудятся, а я никого из них не забываю, со всеми отношения поддерживаю. Перспективу улавливаете?

Вот теперь Петю проняло, теперь он забеспокоился всерьез. Шмонов он отчего-то не боялся, может, действительно был чист перед законом, а вот перспективы остаться без клиентов испугался, сильно испугался.

— Но это же грязные методы! — завопил он, разом теряя налет интеллигентности.

— Уж чья бы корова, как говорится, мычала. Вы назначаете воровкой чистую, наивную девочку только для того, чтобы ваша кобылица могла получить еще одну толику славы, будто ей уже имеющейся не хватает, и еще смеете осуждать кого-то за грязные методы? Это отвратительно, следовательно, мы избавлены от каких бы то ни было моральных ограничений. С игроками будем играть по их же правилам!

— Я никого никем не назначал. Просто невозможно четко определить, кто прав.

— Ерунда! Я же вам сказал, выяснить, кто на самом деле автор проекта, можно, проверив, как дамы ориентируются в мелких деталях. Но я не успел доложить, что, по крайней мере, одну такую деталь мы определили, и теперь я с большой степенью вероятности могу утверждать, что истину установим обязательно. Мы затеем большой скандал. Проект с конкурса, скорее всего, снимут, в Администрации президента скандалов не любят, но шум будет большой. Конкурентов у вас немало, они непременно ухватятся за возможность вам навредить. А Татьяна будет во всех интервью утверждать, что в любой момент готова доказать свое авторство в открытом диспуте с Лаурой.

— Хорошо. Чего вы хотите?

— Я предлагаю разобраться и дело закрыть. Здесь и сейчас. Насколько знаю, пока всего четыре человека в курсе происшедшего, этим кругом и ограничимся. Я на стороне Татьяны, но стараюсь сохранять объективность. Существует вероятность, пусть и мизерная, что она нас обманула, вот и проверим. Мы вызовем обеих дам и по очереди опросим. Мягко, деликатно опросим. Много времени это не займет, я задам каждой всего по паре вопросов, и нам все станет ясно.

Если и после этого вы, глядя мне в глаза, будете утверждать, что автор проекта Лаура, мы тихо уйдем. Зато, если вы сами убедитесь, что она воровка, ее репутация не пострадает. Знаете, признаюсь вам честно, я Лауру не одобряю, но понимаю. Она человек заслуженный, знаменитый дизайнер, имя, репутация гуру от дизайна, но талант — штука тонкая. Пропало вдохновение, ничего толкового не придумывается, а тут девчонка сопливая создает такой проект, что пальчики оближешь, вот и не удержалась, выдала чужую работу за свою. Выйди вся эта история наружу, Лауре конец, на былые заслуги не посмотрят, затопчут, тем более она совсем не любимица сообщества дизайнеров, характер у нее сложный, вам ли не знать? Так что мы с коллегой фактически спасаем репутацию вашей подруги.

— Будь по-вашему, — сдался Петр Викентьевич, — зовите ваше молодое дарование.

— Нет, нет, начнем лучше с Лауры.

Петя вздохнул, поднялся и вышел из кабинета. Отсутствовал он не долго и вернулся не один, пропустив вперед крупную женщину с надменным выражением на длинном лице. Это и была та самая Лаура Гессен. Как ее Петр Викентьевич уговорил, чем убедил, не знаю, но, думаю, приняв угрозы Ивана Макаровича всерьез, он сумел и компаньоншу обеспокоить.

Лаура огласки допускать не желала, с другой стороны, очень ей хотелось выйти в победительницы или хотя бы в финалисты предстоящего конкурса. А потому и повелась на «морковку» хитрого профессора. Иван Макарович лукаво намекнул, что теоретически допускает возможность обмана со стороны Татьяны. Вот Лаура и решила, что сможет переиграть старика. Она, поди, и мысли не допускала, что не сумеет разобраться в работе молодой девушки, была убеждена на все сто, что сможет представить чужую работу без сучка и задоринки, будто сама все рисовала. А потому вошла в кабинет, излучая непоколебимую уверенность.

Дама действительно выглядела внушительно и держалась словно титулованная особа. Но только на первый взгляд. А при более внимательном рассмотрении сразу замечались и крупные кисти рук, с крепкими, мужицкими запястьями, и широкие ступни, и мясистые щиколотки, на которых сухожилия не выделялись. Да и манера держаться подводила: Лаура вела себя не как природная аристократка, а как пейзанка, живого аристократа никогда не видевшая и изучавшая манеры аристократии по примитивным лубкам.

— Ну, — решила она сразу взять быка за рога, — что вы хотели у меня узнать? Или думаете, я в собственной работе не ориентируюсь?

— В собственной должны, несомненно. О том и речь. А потому, скажите, уважаемая, что тут у вас за стеклянные камешки?

— Гос-споди! — вздохнула мадам Гессен. — Как же унизительно отвечать на глупые вопросы дилетанта!

— Ну, ну, мадам, не будьте так суровы. Мы не дизайнеры, это правда, но у нас с Сергеем Юрьевичем по три высших за плечами, я — профессор, он — писатель, и оба известны в своих кругах не меньше, чем вы в своем. Может, мы и дилетанты, но уж глупостей точно не говорим. Так что там с камешками-то?

— Это что-то вроде бисера, стилизованного под гальку.

— А зачем? Насколько я знаю, обычно в таких горках используют настоящие камни, ту же гальку, щебень. Зачем стекло понадобилось?

— Я художник, я так вижу, — надменно изрекла Лаура.

— Извините, мадам, это не ответ.

— Какой ответ вам еще нужен, если вы сами ответили на свой вопрос? Вот именно, что обычно все используют камни. Но я не все, я Лаура Гессен, мне ширпотреб проектировать не к лицу. Поэтому стекло, так еще никто не делал.

— Отлично! Вот это нормальный, логичный ответ, это я понимаю. Но вот зачем тут нагреватель, никак не пойму.

— Это для того, чтобы вода, по желанию хозяина, становилась теплой.

— Спасибо. Это все.

— Все???

— Ну да. Я узнал то, что хотел узнать. Послушаем теперь, что скажет Татьяна.

Иван Макарович позвонил шефу, попросил привести племянницу. Я боялся, что в ожидании звонка она перенервничала и не сможет точно и уверенно отвечать на вопросы. Да и присутствие Лауры могло ее сбить. Но профессор, видно, подумал о том же, поэтому вежливо, но твердо попросил Лауру подождать в приемной, а то «несимметрично получится». Лаура, уловив кивок Петра Викентьевича, спорить не стала, нехотя поднялась и выплыла из кабинета, а вскоре и Танюша появилась в сопровождении дяди.

Иван Макарович задал ей те же вопросы, что и Лауре, но как же разительно отличались ответы! Танюшка раскраснелась, говорила горячо, убежденно, красиво. И любому, даже не знающему предыстории, сразу же становилось ясно, кто тут истинный творец. Ну, а Петр Викентьевич далеко не любой. Он сразу понял всю красоту замысла, отчего пришел в состояние, которого я раньше никогда не видел: сияющие от восторга глаза на мрачном лице человека, убитого горем. Как посредственный дизайнер Петр восхищался талантливым проектом, а как директор «ПЛ» скорбел, что его компаньонша оказалась примитивным плагиатором.

Впрочем, я был уверен, что в глубине души «честный» Петя давно подозревал Лауру, иначе с чего бы он так противился нашим мирным инициативам? Отсюда следует, что скорбел он исключительно оттого, что правду скрыть не удалось, а это симпатий к Петру Викентьевичу отнюдь не добавляло. Татьяна доклад закончила, Иван Макарович попросил ее вернуться в машину и немного подождать, а сам повернулся к хозяину кабинета и пристально уставился ему в глаза:

— Ну, что скажете?

Петр Викентьевич заерзал, как уж на сковородке. Подтверждать очевидное ему очень не хотелось, но и нагло врать, глядя Ивану Макаровичу в глаза, он не осмеливался. Попытался вильнуть взглядом в сторону, не смог.

— Глаз не отводить, — прошипел профессор, гипнотизируя несчастного директора (я его даже пожалел на секундочку), как удав кролика. — Говорите!

— Ну, гм, действительно, Танечка, как бы сказать, докладывала четче… Она как бы да, того, но и Лаура вроде бы изложила… Она того, но и Таня этого…

— Фу-у, батенька, что это вы? Образованный человек, интеллигент, а заговорили, как грузчик с неполным начальным образованием. Но я вас понял: Татьяна, безусловно, этого, ну, а Лаура, увы, того. Осталась сущая мелочь — восстановить статус-кво.

— Это, хм, как?

— Как всегда бывает в таких случаях. Воровка повинится, потерпевшая ее простит. Что вы дергаетесь? Не волнуйтесь, обязательно простит, обещаю.

— Чтобы Лаура?.. Да вы ее не знаете… Она никогда…

— А куда ей деваться? Это видели? — Профессор извлек из кармана мобильник. — Век технического прогресса, куда деваться? Мог ли я в начале службы представить, что такие устройства вообще появятся, а сейчас они общедоступны. Раньше, помнится, когда требовалось кого подслушать либо беседу записать, так, не поверите, тонну бумаги исписать нужно было, чтобы чудо-технику из спецфонда получить, а теперь? Теперь любой студент может свободно купить телефон со встроенным диктофоном.

— Так вы все записали?

— А как же! Или вы меня за недоумка держали? И не только дам записал, но и наш с вами разговор. Короче, мне недосуг, потому даю вам пятнадцать минут. Или я получаю письменное признание Лауры, или сегодня же эти интервью будут выложены в Сети с соответствующими пояснениями.

Не стану подробно описывать последующие события, муторно. Лаура вопила в своем кабинете так, что стены тряслись, но в конце концов позволила компаньону себя уговорить. Что бы там о ней ни думали, но дурой Лаура никогда не была. Когда на одной чаше весов недолгое унижение всего перед двумя незнакомцами, а на другой — унижение публичное, за которым неизбежно последует крах карьеры и полное забвение, о чем думать? Из двух зол выбирают меньшее.

Справедливость восторжествовала, как, по идее, и должно быть, но, к сожалению, далеко не всегда бывает. В данном случае установить истину помогла сущая безделица, странный казус, продукт попыток природы защититься от безалаберности человека. Черноморские стекляшки подобны янтарю, который Балтийское море выносит на берег тоже в виде невзрачных тусклых камешков, но в отличие от янтаря не стоят ничего. Однако для нашей Танюши они оказались ценнее любого янтарного ожерелья, ибо помогли ей дважды.

Сначала она смогла доказать свое авторство. Смогла только потому, что решила использовать столь необычный, позабытый уже материал, иначе бы ей опытную Лауру не переиграть даже с помощью профессора. А месяц спустя Таня получила-таки свой приз. Ее проект был признан лучшим, вполне заслуженно на мой дилетантский взгляд, хотя на решение жюри, несомненно, повлияли ностальгические воспоминания председателя, тоже, как выяснилось, любившего в детстве собирать стеклянные камешки.

Конец октября в Москве — сезон непредсказуемый: порой бывает солнечным и сухим, но чаще, увы, — пасмурным и сырым. Вот и нынешняя осень выдалась плаксивой, а нынче с утра особенно пакостно. И не то чтобы холодно, но как-то промозгло, отчего на улицу выходить совсем не хотелось. Не хотелось, но надо, необходимо посетить родное издательство. А поскольку такие визиты, всегда планируемые как краткосрочные, обычно имеют тенденцию затягиваться, я заранее предупредил Ивана Макаровича, что могу задержаться, тем более никаких дел на сегодня не планировалось.

Однако так получилось, что после двенадцати я был уже свободен. Обычно так всегда и бывает: когда торопишься, минуты считаешь, как назло, накладка за накладкой, а если спешить некуда, как по заказу все складывается. Вот и нынче редактор оказался свободен, что бывает редко, да и вопросов у него ко мне не накопилось, что случается еще реже. И только я подумал, что надо бы позвонить профессору, узнать, нет ли каких указаний, как в кармане завибрировал телефон. Я не из тех, кто закачивает в «мобилу» популярные мелодии (звонить должен телефон, а музыку играть — проигрыватель), поэтому опознать абонента могу, только глянув на экран, но отчего-то сразу подумал об Иване Макаровиче.

Так и оказалось. Профессор вежливо осведомился, скоро ли я освобожусь, а узнав, что уже, кратко проинформировал: новая клиентка объявилась, записалась на три часа, так что надо подъехать. Конечно, обрадованно ответил я, скоро буду. А обрадовался потому, что, поучаствовав в паре расследований (под руководством Ивана Макаровича, разумеется, но вполне успешно, без ложной скромности говорю), я стал восприниматься в агентстве «Интеллект» не стажером, не писателем, собирающим материал, коим на самом деле и являюсь, а полноценным сотрудником.

В агентство я прибыл задолго до трех, совершенно продрогшим, так что с особым удовольствием вошел в теплый кабинет профессора, угнездился в уютном кресле и с наслаждением приник к чашечке горячего кофе, приготовленного заботливым секретарем Анечкой. Правда, вполне может статься, что придется снова выходить в эту хмарь, тем более о сути дела ничего толком пока не известно, но не всякое же дело начинается с немедленной беготни. Да и в самом худшем случае пара часов, а то и поболе, у меня точно есть. Дамочка наверняка опоздает, пока проблему изложит, пока профессор ее расспросит, все выяснит…

Однако клиентка не только не опоздала, но даже минут на десять раньше назначенного времени заявилась, что показалось мне достойным удивления, особенно учитывая, что речь шла об относительно молодой женщине тридцати трех лет от роду. Мы с Иваном Макаровичем едва успели принять по чашечке кофейку да перекинуться парой слов, как секретарь доложила, что посетительница ждет в приемной. Хотя она и пришла раньше назначенного времени, мой друг не стал разыгрывать из себя человека, занятого решением глобальных проблем, и принял ее без проволочек.

Из предварительного опроса, который секретарша обычно делает при записи нового клиента, я знал, что даму зовут Эльзой Францевной Штерн, что она довольно молода, происходит из советских немцев, имеет двойное гражданство и последнее время постоянно проживает в Германии. А я, как писатель, имею привычку перед встречей с новым человеком попытаться представить его. Так вот в данном случае не угадал. Воображение услужливо нарисовало мне пышнотелую белокурую немочку с плакатов Октоберферста, но вошедшая дама совершенно не походила на плакатный образ.

Высокая, худощавая шатенка. Не красавица, но и не урод, а как бы сказать… Никакая. Взгляд в толпе за такую не зацепится. Широкий мужской шаг, на лице ни грамма косметики. Прическа короткая, джинсы, свободный свитер, сапоги на низком каблуке, тоже, скорее, мужского кроя, да и размер ноги чуть ли не за сорок. Со спины ее вполне можно было бы принять за парня. Правда, вскоре я понял, что при желании дамочка могла бы выглядеть довольно привлекательно, только, похоже, желания такого у нее не возникало. Да еще и суровое выражение лица портило впечатление: глубокая складка между бровей, решительно сжатые в ниточку губы.

Войдя, посетительница остановилась в дверях и внимательно исследовала нас с профессором особым, по меткому определению интеллигентного слесаря Гоши из народного кинобестселлера, оценивающим взглядом незамужней женщины. Некоторое время она размышляла, переводя взгляд с Ивана Макаровича на меня и обратно, видимо, решала, подходим ли под ее задачи, вписываемся ли в условия? Похоже, подходили не очень, ибо на суровом лице Эльзы Францевны отразилось сомнение. Я уж подумал, не судьба нам сегодня обзавестись клиенткой, когда мадам определилась и, вернув лицу прежнее сурово-деловое выражение, решительно двинулась вперед.

Промаршировав к столу, Эльза Францевна поздоровалась, представилась и уселась, не дожидаясь приглашения. Впрочем, оно, без сомнения, последовало бы, Иван Макарович человек вежливый, он просто не успел, да и несколько опешил. Не привык старик, чтобы его так бесцеремонно разглядывали. Посетительница между тем извлекла из кармана пачку сигарет, решительно отказалась от угощения и, затянувшись, приступила к делу, чем еще раз меня удивила.

Я уже привык (и по рассказам профессора, и по личному опыту), что потенциальные клиенты долго раскачиваются. Особенно это касается женщин, хотя и мужчины порой при первом общении с частным детективом теряются или, говоря точнее, стесняются. Некоторые возражают против присутствия третьего лица, поскольку не так уж просто раскрывать душу, вплоть до самых потаенных уголков, перед посторонним человеком, тем более делать это не тет-а-тет, интимно, а как бы публично. Обычно Ивану Макаровичу приходилось клиента подталкивать, уговаривать, чуть ли не клещами слова вытягивать. Эльца Францевна оказалась редким исключением и, надо признать, изрядно шокировала не только меня, но и видавшего виды профессора.

В частности, она никак не отреагировала на мое присутствие, в том смысле, что своего отношения не обозначила. Иван Макарович представил меня в качестве своего помощника, Эльза Францевна кивнула, обернувшись, и более внимания на меня не обращала, пока этого не требовалось по ходу беседы. То есть приняла ситуацию как данность: раз сидит человек в кабинете, значит, так надо, и говорить больше не о чем.

— Уважаемый Иван Макарович, дело у меня не совсем обычное, чрезвычайно важное и крайне срочное.

— Да ко мне отчего-то с неспешными и неважными делами не приходят, — пробормотал профессор, видимо, тоже сбитый с толку обликом и манерой поведения посетительницы.

— Понимаю, но в любом информационном массиве, даже при кажущейся одинаковости составляющих его элементов, всегда можно расставить рейтинги и приоритеты. Так вот, прошу отнестись к моему делу как к имеющему наивысший приоритет. Я готова даже приплатить за срочность.

— Давайте-ка, уважаемая Эльза Францевна, не будем торопиться. Вы сначала мне все расскажете, а затем мы обсудим финансовую сторону.

— Извольте. Кстати, можете обращаться ко мне просто по имени. Мне так привычнее, в Германии отчеств нет, отвыкла за восемь лет, да и моложе я вас почти вдвое.

Иван Макарович издал горлом неясный звук, который при желании можно было принять за знак согласия. Но я-то ясно видел, что его несколько покоробило указание на почтенный возраст. Да, конечно, профессор прекрасно понимал, что он далеко уже не юноша и даже иной раз кокетливо называл себя стариком, но когда тебе молодая женщина этим в нос тычет, совсем другое дело, кому понравится? И зачем же так прямолинейно? Похоже, дамочка с тактом не в ладах, лепит, что думает. Эльза между тем, ничуть не смущаясь, пояснила:

— Я решила обратиться именно к вам, потому что одна моя приятельница отзывалась о вас в высшей степени уважительно, но, честно признаюсь, не думала, что вы такой старый. Ваш коллега моложе, но тоже мне в отцы годится, я даже подумывала сразу же уйти, однако вспомнила, что мозг ученого меньше подвергается возрастной атрофии, нежели мозг обывателя, особенно, если постоянно тренируется. К тому же моя проблема требует, в первую очередь, умения мыслить. Поэтому я решила остаться.

Вот тут у Ивана Макаровича от удивления челюсть отвисла, и он вошел в полный ступор. Я наверняка мало чем от него отличался. Это за кого же она меня принимает? В молодости я был хорошим мальчиком, позже, правда, испортился, но уж в семнадцать никак не мог стать отцом, не так воспитан.

— Как же мне лестна ваша оценка. — Немного придя в себя, профессор попытался подпустить сарказма, сохранять невозмутимость ему удавалось все труднее.

— Констатация факта не есть комплимент, — немедленно отреагировала Эльза Францевна и приступила к изложению своей проблемы, не испытывая, похоже, ни малейшего смущения.

— Последние восемь лет я живу в Германии, в России бываю редко, последний раз прилетала два года назад. В этот раз я прибыла третьего дня, то есть 19 октября, по приглашению сводного брата, у него и остановилась. Он сам предложил, нам требовалось кое-что обсудить. Но позавчера, то есть 20-го, мой брат, Леонид Федотович Штерн, был убит. Прямо во время празднования собственного дня рождения.

— Отравление?

— Именно. — Эльза совершенно не удивилась проницательности старого сыщика. Хотя и я об отравлении в тот момент подумал, самый вероятный способ при скоплении людей. Не застрелили же его на глазах у всех.

— И вы хотите…

— Чтобы вы, уважаемый Иван Макарович, нашли убийцу.

— Значит, у полиции, как я полагаю, подозреваемого нет?

— Увы. То есть подозреваемых полно, все те, кто присутствовали на торжестве. Нет какого-то одного конкретного подозреваемого, а вот это плохо.

— Ясно. Вы хотите лично убедиться, что убийца вашего брата получил по заслугам, а на полицию, видимо, не рассчитываете.

— Не совсем так. Откровенно говоря, судьба этого негодяя меня мало волнует. Главное, чтобы он был изобличен, а что там потом с ним случится, посадят его, расстреляют или оправдают, мне не особенно важно. Важно, чтобы его (или ее) нашли побыстрее, потому что, пока этого не случилось, мы все под подпиской, а я не могу задерживаться в Москве надолго, мне надо возвращаться домой как можно скорее, иначе поимею серьезные неприятности. А на полицию я и вправду не рассчитываю. Но не потому, что плохо отношусь именно к российской полиции, думаю, в сложившихся обстоятельствах и наша сработала бы не лучше.

Признаюсь, услышав такое, я не удержался. Забыв, что моя функция — тихо сидеть в сторонке, не встревая в беседу, воскликнул:

— Помилуйте, ведь у вас брата убили, о каких еще неприятностях тут говорить можно?

Впрочем, Иван Макарович меня не только не осадил, но даже не посмотрел в мою сторону. Он уставился на клиентку, снова открыв рот в немом изумлении.

Эльза же обернулась и начала внимательно, как бы изучающе меня рассматривать. И выражение ее лица мне очень не понравилось. Мне уже приходилось видеть такое: смесь досады и снисходительного понимания. Первый раз — довольно давно. Так посмотрела на меня мама, когда я, наивный пятилетка, поинтересовался, отчего это она, когда телефон зазвонил, попросила отца ответить и, если это Лена звонит, сказать, что ее, мамы то есть, дома нет. Как же так? Мама же дома, тетя Лена — ее подруга, а врать нехорошо, это родители мне постоянно твердили.

Вот тогда мама и посмотрела на меня именно так, как сейчас Эльза. Досадовала она оттого, что приходится объяснять прописные истины, но в то же время понимала, что ребенок еще слишком мал, многого не понимает. И снисходительно разъяснила, что врать, сынок, конечно, нехорошо, но бывают разные обстоятельства. Если бы она поговорила с тетей Леной, то не успела бы испечь мои любимые блинчики. Вот тогда я и осознал, что иногда невинная, не доставляющая никому явных неприятностей, маленькая ложь допустима. Хотя бы ради блинчиков.

Но нынче я не тот наивный малец, и то, что молодая женщина, по возрасту почти годящаяся мне в дочери, смотрит на меня так же снисходительно, как и мама сорок лет назад, мне не нравилось. Тем более что она сочла необходимым ответить на мою реплику:

— Не понимаю, чем вызвана столь эмоциональная реакция, но она может помешать работе, поэтому поясню, хотя и не обязана ни перед кем отчитываться. Во-первых, Леонид мне не родной, а сводный[4] брат, мы впервые познакомились, когда я школу заканчивала. Во-вторых, мы никогда не были особенно близки. А в-третьих, мы все когда-нибудь умрем, вы не знали? По моему глубокому убеждению, просто так никого не убивают. Раз Леня допустил такую ситуацию, что кому-то захотелось его убить, значит, проявил неосторожность, не смог правильно выстроить отношения с окружающими.

Впрочем, мы друг другу все же не чужие, несколько лет под одной крышей прожили, я скорблю и все такое, но брата не вернуть, а мне жить дальше. И мне непонятно, почему естественное желание любого нормального человека избежать возможных неприятностей вызывает чье-то осуждение. А на полицию я и впрямь не особенно рассчитываю, просто потому, что в деле слишком много подозреваемых и никаких улик. Я вам сейчас расскажу, сами увидите.

— Прошу простить моего друга, если он вас невольно обидел, — счел необходимым вмешаться Иван Макарович, хотя по его лицу было заметно, что он и сам был близок к тому, чтобы эту доморощенную философиню немного «обидеть». — Но его можно понять. Говоря откровенно, нам редко доводилось общаться с клиентом, который изъяснялся бы столь прямо, я бы даже сказал, с циничной прямотой.

— Так уж привыкла. А цинизм, между прочим, это всего лишь привычка называть вещи своими именами[5]. И подумав, вы не сможете отрицать, что дела делаются проще, когда партнеры обходятся без обиняков и экивоков.

— Хм, возможно. Но в таком случае мне хотелось бы узнать, отчего вы так спешите? Что за неотложные дела ждут вас в Германии?

— А вот это к делу совершенно не относится. Мои дела — это мои дела, и ничьи больше, как говорят американцы: «It’s nobody’s business[6]».

— Мы не в Америке, уважаемая. Когда я берусь за расследование, я должен знать все обстоятельства моего нанимателя. И тут уже не проходят объяснения типа «это к делу не относится», поверьте.

— Но это действительно к делу не относится. Да и какая вам, собственно, разница? В конце концов, кто деньги платит, тот и музыку заказывает.

— Не скажите, Эльза, не скажите. Не все измеряется деньгами, по крайней мере, для меня. Я, видите ли, не люблю, когда меня используют втемную, и очень не люблю иметь дело с людьми, мотивов которых не понимаю.

— Извините, Иван Макарович, но это странно, мне ваша позиция непонятна.

— А тут и понимать ничего не нужно. Если вы считаете себя вправе придерживаться определенного стиля поведения, то почему отказываете мне в том же? К тому же я человек старый, как вы совершенно верно подметили, а значит, консервативный, мне меняться поздно, да и необходимости, откровенно говоря, не вижу.

— Понимаете… вы не подумайте, по делу об убийстве я ничего не скрою, все, что знаю, расскажу. А почему спешка?.. Это очень деликатный момент, и мне бы не хотелось…

Я с интересом наблюдал за диалогом. Особенно забавно было видеть, как наша прямолинейная, прямо-таки железная валькирия вдруг занервничала, покраснела, стала мямлить, жевать слова, как обыкновенная женщина, смущающаяся оттого, что ее принуждают рассказать о себе что-то непристойное.

— Ну, ну, голубушка, не стоит так переживать, на мне свет клином не сошелся. Вы без труда отыщете массу частных детективов, которые не станут задавать неудобных вопросов. Да каждый второй не станет, если не каждый первый, особенно, если надбавку за срочность посулить. И толковые ребята среди них попадаются, любой с радостью на вас поработает.

— Мне не нужен любой, мне нужен лучший.

— Спасибо на добром слове, но это ничего не меняет. Никогда не знаешь заранее, какая информация пригодится в расследовании. Бывает, то, что кажется важным, отправляется в итоге «в корзину», а ненужный поначалу пустяк, зряшная безделица, вдруг ложится в общую картину как недостающий кусочек в пазл. Так бывает, поверьте, вот и Сергей Юрьевич не даст соврать. Буквально на днях мы одно дело завершили, так там клиентка тоже все никак о своих личных обстоятельствах говорить не желала. Слезу пускала, глазки закатывала, охала-ахала. А в результате сведения, которые я из нее вытащил чуть ли не клещами, сыграли ключевую роль в расследовании.

Иван Макарович заметно расслабился. Он не уступит, конечно, не тот характер, но относиться к клиентке стал гораздо лучше, когда увидел, что обычные человеческие слабости ей не чужды. Да и высокая оценка свою роль сыграла. Доброе слово, как известно, и кошке приятно, тем более профессор, как я успел убедиться, на тонкую лесть совсем не обижался. Эльза Францевна тем временем задумалась. Думала минут пять, а мы не торопили, дело, видимо, деликатное. Наконец она приняла решение.

— Хорошо, я вам все расскажу. Не хотела раньше времени, но придется, тем более вы не из нашей научной среды. Но рассказывать буду подробно.

— Ничего страшного. Я вас внимательно слушаю.

— Ладно. Наша семья чисто немецкая. Мои родители — советские немцы, но из старых, их предки еще при Екатерине в Россию перебрались. Мама умерла рано, я ее почти не помню, отец растил меня один. Ну, понятно, с помощью нянечек, он всегда был человеком обеспеченным, мог себе позволить прислугу. И он не только не женился второй раз, но даже ни разу женщину в дом не привел, за что я ему очень благодарна, характер у меня с детства был твердый, упрямый, мачеху или тем более любовницу я бы не приняла ни под каким видом.

Хотя какие-то связи, как я теперь понимаю, у него наверняка были. Отец иногда пропадал на два-три дня, его работа была связана с частыми командировками, к чему я с детства привыкла. Но теперь думаю, что в некоторые «командировки» он уезжал не один. И еще было у отца хобби, совершенно не типичное для людей его круга, сплав по горным рекам. Вот в одной из экспедиций он и познакомился с Варварой Петровной, матерью Леонида. Она тоже была родительницей-одиночкой. Ну, а когда я школу заканчивала, они решили пожениться. Видимо, отец счел меня уже достаточно взрослой, готовой принять его решение без возражений.

— И вы не возражали?

— Прямо — нет, хотя в душе считала затею с женитьбой глупостью, ну, какая свадьба в их годы? Разве нельзя так встречаться? И не сказать, чтобы я плохо относилась к будущей мачехе, вовсе нет. Варвара оказалась приятной теткой, ничего плохого мне не делала. Она начала у нас бывать еще до свадьбы, например, когда они с отцом к очередной экспедиции готовились, так что я имела возможность познакомиться. И повторяю, ничего плохого о ней сказать не могу при всем желании, ни тогда, ни сейчас. Охотницей за богатым мужем ее тоже не назовешь, Варвара совсем не бедствовала. Экономист по образованию, в новое время она устроилась аудитором в крупной международной фирме и очень прилично зарабатывала. Во всяком случае, сына совершенно избаловала, Леня у нее ни в чем не знал отказа. Он был меня пятью годами старше, но ровно настолько же моложе характером, если вы понимаете, что я имею в виду.

Так что каких-то осознанных возражений против второго брака отца я выдвинуть не могла, он и так слишком долго холостяковал, больше десяти лет. Думаю, мое неприятие вызывала мысль о том, что в наше жизненное пространство вторгнутся посторонние люди. И хотя мы жили в просторной трехкомнатной квартире, размер в данном случае значения не имеет. Без разницы, каков размер вашего жилища, двадцать пять квадратных метров или двести пятьдесят, — это ваше личное пространство, и появление в нем постороннего человека неизбежно привносит определенные неудобства. Моя нынешняя квартирка совсем крохотная, но мне вполне комфортно, потому что я там одна.

Однако старшее поколение, будучи людьми взрослыми и опытными, видимо, о том же подумало. Отец с Варварой решили, что самым правильным в сложившейся ситуации будет построить новое совместное жилье. Тут уж у меня и последние возражения исчезли. В результате мы поселились в четырехкомнатной квартире в центре, обставленной по последнему слову техники. Вскоре после регистрации брака Варвара меня удочерила, а отец усыновил Леонида. Но я так и не смогла называть Варвару мамой, звала тетей Варей, а вот Леня сразу стал звать отца папой и даже его фамилию взял. Его-то собственная была Капусткин, он и решил, что Штерн[7] звучит лучше. Правда, на мой взгляд, в сочетании с отчеством Федотович получилось смешно, но его устраивало.

Жили мы вполне мирно, если не считать постоянных мелких стычек с Леонидом, сестрой он меня явно не считал. В целом же все было хорошо, и длилась эта идиллия пять лет, а потом родители не вернулись из очередной экспедиции, их байдарка разбилась о пороги очередной горной реки. Я горевала, конечно, но не долго. В конце концов, не бабочек люди ловили, а занимались экстремальным видом спорта с повышенной степенью риска. Отец мог и пять лет назад погибнуть, и десять.

— На все божья воля, да? — иронично заметил Иван Макарович.

— Нет. Моя концепция мироустройства не требует наличия высшего существа в качестве обязательного компонента.

— Хорошо сказано, но это не ваш афоризм.

— А чей же?

— Примерно так один из французских академиков ответил на вопрос Наполеона, почему он ни разу не упомянул Бога в своем трактате.

— Интересно, надо будет проверить. Но вернемся к нашим баранам. Короче говоря, незадолго до окончания института осталась я круглой сиротой. Совсем одна осталась, ибо Леонид братом мне так и не стал. К счастью, я с детства отличалась прагматизмом и целеустремленностью, а также была достаточно самостоятельна в быту. Ну, а пока, похоронив родителей, приступили мы с несостоявшимся братом к дележу наследства. Завещания родители не оставили, что, на мой взгляд, безответственно. Особенно при столь опасных увлечениях, как прыжки на утлой лодчонке через горные пороги, а потому делить все имущество пришлось пополам.

Наследство заключалось в солидных банковских вкладах и в трех квартирах. Деньги мы поделили, а с недвижимостью поступили так: я записала на себя отцовскую квартиру, Леонид — Варварину, а ту большую, четырехкомнатную, в которой мы все жили, мы оформили в совместную собственность и решили сдавать. Но один немаловажный штришок к портрету — поскольку наша с отцом квартира была больше Варвариной, Леня не постеснялся стребовать с меня разницу.

— То есть как это? — возмутился я. — Он же не имеет к вашей квартире никакого отношения.

— По справедливости не имеет, но, Сергей Юрьевич, вы же юрист (как-то не успел я предупредить Эльзу, что не юрист я, а писатель) и должны знать, что закон не всегда справедлив. А по закону мы с Леонидом имели равные права на все имущество. Поэтому спорить я не стала, заплатила без разговоров, но запомнила, а позавчера припомнила. К сожалению, разговор состоялся при жене Леонида, и она не замедлила все передать следователю. Не подумайте, что пытаюсь очернить покойника, просто даю полный расклад, чтобы вы понимали: если Леонид был способен так поступить со сводной сестрой, то уж с людьми посторонними и подавно. А следовательно, мог обидеть кого-то настолько, что этот кто-то его убил. Вот в каком направлении вам следует поискать, проверить, например, его отношения с компаньонами или…

— Голубушка, давайте-ка ограничимся только констатирующей частью. Вы даете мне информацию, а уж как и где искать, я как-нибудь сам решу, выводы делать и полученные сведения анализировать я умею, меня этому хорошо научили.

— Простите, Иван Макарович, не собиралась учить вас делать вашу работу, просто сочла полезным поделиться выводами. Однако я немного забегаю вперед. Еще в школе я решила стать ученым, а из наук более всего привлекала меня химия. Поэтому поступать решила в МГУ на химфак. Поступила легко, училась хорошо, поэтому по получении диплома была направлена в аспирантуру. Впрочем, справедливости ради, меня приняли бы, даже если бы училась плохо. В те годы желающих защититься было мало, наука в загоне, не то что на аспирантскую стипендию, на преподавательскую зарплату прожить было сложно. Но как раз материальный вопрос надо мной не довлел: отец оставил солидные средства, а жить я привыкла скромно. Да и квартиру (ту, которая наша общая) Леонид сдал удачно, моя доля составляла две тысячи долларов в месяц.

Защитилась я без проблем. Но еще в аспирантуре меня заинтересовала одна тема. Это… Впрочем, не буду забивать вам головы ненужной информацией, вы же не химики. Скажу только, что тема показалась мне интересной. Она находилась на стыке химии с биологией и считалась в серьезных научных кругах несколько авантюрной. Однако мне удалось наметить совершенно новый тип исследований. Правда, только теоретически, на практике же пришлось бы работать годы и годы, но в случае успеха — Нобелевская премия, как пить дать.

Знаете, бывает, некая идея завладевает человеком всецело. Вот и эта тема стала моей идеей-фикс. Но в России у меня не было ни малейших шансов. И тут совершенно неожиданно подвернулся вариант с переездом в Германию. Думала я недолго. А что? Я этническая немка, язык знаю с детства. И пусть наш язык несколько архаичен в сравнении с современным немецким, это все же один и тот же язык, с нуля учить не надо. Кроме того, я молода и ничем не связана, ни родней, ни какими-то обязательствами. Короче, в России меня ничто не удерживало, и я уехала. Обустройство прошло относительно легко: сразу нашла работу по специальности, довольно быстро получила гражданство (не отказываясь от российского), а отцовского наследства хватило на приобретение небольшой, но уютной квартирки.

— Неужели вам и денег на исследования дали?

— Увы, нет. Немцы — народ прагматичный, а моя тема выглядела, откровенно говоря, несколько фантастически. Раскрывать же детали своего плана исследований я не решалась, чтобы не лишиться приоритета.

— Получается, вы ничего не выиграли?

— Не скажите. Мне предложили лабораторию с условием, что я сама обеспечу финансирование своего проекта. Мол, найдешь деньги, работай. Кроме того, мне даже определили небольшую зарплату, за что я должна была два раза в неделю читать лекции в местном университете.

— Я бы сказал, тяжелые условия.

— Но лучше, чем ничего, здесь и того не имела бы. Поэтому я быстренько согласилась, мотанулась в Москву и продала отцовскую квартиру. Вырученных средств хватило на несколько лет, а там и первые результаты появились. Промежуточные, далеко еще не окончательные, но достаточные для того, чтобы специалисты могли увидеть перспективу. Теперь мной заинтересовались настолько, что я уже могла торговаться, ставить условия и в результате согласилась перейти в один солидный научный центр. Расположен он в Гамбурге, а это место особое.

— В каком смысле?

— В том, что стоит в Германии немного наособицу. Гамбург — вольный город, сам по себе федеральная единица. Крупный порт, очень пестрый этнический состав, в то же время туристов мало, это же не Кельн с его собором, не Дрезден с галереей, да и замков старинных нет, в общем, не самый типичный город для Германии. Но не суть.

По прибытии к новому месту работы меня познакомили с коллегой, который стал впоследствии моим компаньоном. Звали его Петер Лемке, происходил он, как и я, из советских немцев, родился, правда, уже в Германии, в свое время репатриировал его дед. Петер занимался похожими исследованиями, но, будучи биологом, шел как бы с противоположного направления. Ко времени нашего знакомства мы оба зашли в тупик, нам требовался свежий взгляд со стороны, мы взаимно дополняли друг друга, а потому хорошо сработались.

Сегодня наши исследования близки к завершению и, оглядываясь назад, не могу не признать, поодиночке мы бы, скорее всего, ничего не добились, или, во всяком случае, добились бы не скоро. Со времени образования нашего тандема работа пошла гораздо быстрее и, что самое главное, намного продуктивнее. Делу также весьма помогли наши отношения, которые со временем стали очень близкими.

— Это в каком же смысле?

— В том самом, вы меня правильно поняли. Мы не только работаем вместе, но и периодически вместе спим. А что это вы так удивились? Настоящий ученый не может позволить себе роскоши отвлекать мозг на решение проблем удовлетворения физиологических потребностей организма. Если эти вопросы решены, работа идет гораздо эффективнее.

Регулярный секс необходим для здоровья так же, как пища или вода. Только обычно поиск партнера отнимает много времени, которое следовало бы потратить с гораздо большей пользой. Можно, конечно, посещать публичные дома, в Германии они существуют совершенно легально, но это накладно и, опять-таки, затратно по времени. А так мы взаимно удовлетворяем физиологические потребности друг друга, не тратя ни денег, ни времени. Иван Макарович, дорогой, что с вами? Ну, не надо смотреть на меня так, будто я вам в каннибализме призналась, прошу вас.

— Ну да, ну да, — пробормотал Иван Макарович, пряча взгляд, — помню, что цинизм — это привычка называть вещи своими именами, но уж больно такие откровения для нас, стариков, непривычны.

Профессор совершенно запунцовел, да и я, подозреваю, немногим от него отстал, уши явно пылали. Эльза Францевна, однако, вовсе не светилась торжеством оттого, что ввела в краску двух солидных мужчин. Она не горевала, конечно, но и не торжествовала, по крайней мере, внешне. Закурила и спокойно ждала, пока мы несколько успокоимся и придем в себя. А когда заметила, что лицо Ивана Макаровича приобретает обычный цвет, продолжила:

— Как говорит один из ваших литературных коллег, «что выросло, то выросло[8]». Теперь о главном. До завершения исследований остался буквально один шаг. Нам нужно провести последнюю серию экспериментов, после чего, я почти уверена, мы сможем наконец обнародовать результаты и спокойно ожидать присуждения Нобелевской премии. Но для этих испытаний необходим некий особый препарат, дорогой и сложный в изготовлении. Он заказан и по плану прибудет 12 ноября, плюс-минус несколько дней. И я обязательно должна оказаться в своей лаборатории к началу финальных испытаний. Потому что в противном случае Петер оформит результат на себя, а я останусь за бортом.

— Как это? — Я снова не выдержал обета молчания. — Он же ваш друг!

— Разве? — удивилась Эльза. — Что-то я не припоминаю, чтобы характеризовала наши отношения с Петером именно этим определением.

— Эльза Францевна права, Сергей Юрьевич, про дружбу она не говорила. Коллега, партнер, но не друг.

— Но у вас ведь не только служебные отношения, — никак не мог я успокоиться, — вы же, как бы это сказать…

— Спим вместе? Ну и что? Как говорят в молодежной среде: «Если ты переспал с кем-то, это еще не повод для знакомства». Что бы вы там ни думали на сей счет, но наши отношения чисто функциональны. Мы хорошо относимся друг к другу просто потому, что друг другу нужны, но не настолько хорошо, чтобы не воспользоваться ситуацией. Потому что славу каждый предпочтет ни с кем не делить.

— И вы тоже? Я имею в виду, вы в аналогичной, но зеркально отображенной ситуации, тоже кинули бы своего партнера?

— То, о чем я говорю, не значит кинуть, Петер же ничего у меня не крадет. А как бы я поступила?.. — Эльза ненадолго призадумалась. — Не знаю. Со мной такого не случалось, поэтому ничего определенного сказать не могу, но очень может быть, что не выдержала бы искушения. А Петер Лемке, насколько я его знаю, наверняка перед таким соблазном не устоит. Он человек крайне честолюбивый, не раз в моем присутствии сожалел, что считается в нашем тандеме всего лишь номером два, хотя, по его мнению, заслуживает большего. Но тут уж ничего не поделаешь, я объективно способнее, работала над проблемой дольше и, соответственно, результатов добилась куда более весомых. Наше открытие на две трети мое, но без Петера, признаю честно, я, скорее всего, ничего бы не добилась или добилась бы не скоро, а потому и согласилась на партнерство.

— Я начинаю думать, что мы несколько старомодны для вас, — задумчиво проговорил Иван Макарович.

— Ничего подобного. То, что вы с вашим коллегой имеете взгляд на определенные вещи, отличный от моего, совершенно нормально и естественно, и это никак не влияет ни на качество мозгов, ни на логику, ни на аналитические способности.

— Согласен. Тем более, не могу не признать, допрашивать человека циничного, в вашем понимании этого термина, гораздо проще, чем стыдливого. Не так ли, Сергей Юрьевич?

— Гм, да, пожалуй. А насчет вашего коллеги, Эльза… Давайте выключим эмоции и ограничимся чистой логикой. Допустим худший вариант, вы опоздали, финальная стадия прошла без вас. Но вы же несколько лет, еще до возникновения партнерства с Петером, вели самостоятельные исследования. Наверняка остались какие-то подтверждающие документы. Да и по совместной работе тоже. К тому же вы же не вдвоем работали, наверняка вам лаборанты помогали, а это свидетели. Думаю, вы в любом суде без труда докажете, что работали над своим открытием как минимум вместе.

— Может, и докажу, хотя и не без труда. Но судебное разбирательство — это время, это деньги, а результат сомнителен. Ну, допустим, как вы, Сергей Юрьевич, говорите, я докажу, что работала вместе с Петером, так мало ли кто там с ним работал? Те же лаборанты, например, тоже с нами работали, и что с того? Поймите, главное не то, сколько времени вы шли к результату. Бывало, что ученый годами шел к цели, вслепую нащупывая путь, а другой, ознакомившись с результатом, поставил последний штрих, и все — работал минуту, а приоритет его.

Короче говоря, важно, кто поставит точку в наших исследованиях. В случае чего, судиться я, конечно, буду, но повторяю: результат сомнителен. Свое признание я получу, но только как помощник главного исследователя, которым, в случае моего неприсутствия на финальной стадии испытаний, автоматически становится Петер. А потому до суда лучше не доводить. У нас есть две недели с запасом или три — уже на грани. Если же я задержусь здесь на месяц, почти наверняка опоздаю. Кстати говоря, не поясните, а то я как-то не успела адвоката нанять, сколько времени меня могут под подпиской держать? А если убийцу вообще не найдут, мне, что же, навсегда в Москве оставаться?

— Нет, конечно. Но если пустить дело на самотек и ничего не предпринимать, месяца за два ручаться можно.

— Во-от. Теперь понимаете, почему я так спешу?

— Да, теперь ясно.

— И не хотела я вам, любезный Иван Макарович, все это рассказывать исключительно из соображений секретности. Вы же теперь и сами видите, что вся эта история не имеет к убийству никакого отношения, как я и говорила с самого начала.

— На первый взгляд действительно так, а там посмотрим. Ну-с, а теперь давайте о самом убийстве, и максимально подробно.

— Конечно, мне нечего скрывать, это же я к вам пришла. Беда только в том, что знаю я не так уж много, я ведь жила последние годы в Германии и делами сводного брата не интересовалась. Но что знаю — расскажу. Итак, 20 октября Леонид отмечал очередной день рождения. Он не был чужд публичным развлечениям, но дни рождения отмечал всегда только дома, узким кругом. Обычно присутствовали одни и те же гости, три его друга детства: Петр Жилин, Андрей Федотов и Аркадий Иванов. Первые двое женаты, Аркадий — убежденный холостяк.

В этот раз все было как обычно, за тем исключением, что еще и я присутствовала, первый раз, кстати. Застолье проходило тихо, келейно и, насколько я могла судить, так же, как и всегда. Но в какой-то момент Леня вдруг будто поперхнулся и мягко завалился на пол. В первый момент никто ничего не понял, потом Аркадий бросился к брату, он единственный из всех медик, врач-стоматолог. Наклонился над телом, пощупал, понюхал и сдавленно проговорил:

— Пульса нет. Катя, звони в полицию!

Катя — Ленина жена. Она опешила, как, впрочем, и все мы. Вызвали полицию, но еще до их приезда Аркадий сказал, что подозревает отравление. Так и оказалось. А поскольку никто посторонний на вечеринке не присутствовал, даже прислугу Леня отпустил, всем было совершенно очевидно, что убийца — один из нас, один из семи оставшихся.

— Где был яд?

— Что? А-а, яд. Его обнаружили в Ленином бокале. Вернее, Аркадий обнаружил еще до приезда полиции. Он, как только Леню осмотрел, сразу к его бокалу кинулся. Взял аккуратно за ножку двумя пальцами, оглядел со всех сторон, потом пальцем изнутри по краю провел, понюхал и побежал мыть руки. Ну, а когда вернулся, тогда и сказал, мол, яд, никаких сомнений. Он и следователю то же самое повторил. Бокал на экспертизу отправили, там действительно яд оказался, причем какой-то редкий. На всякий случай эксперты взяли пробы всех напитков и еды с каждого блюда, но ничего опасного нигде больше не нашли.

— Возможность подбросить отраву в бокал, как я понимаю, имелась у каждого.

— Совершенно верно, Иван Макарович, и это самое ужасное. Но вот что интересно. Так получилось, что убийца мог действовать, не рискуя ошибиться. Лет восемь назад Аркадий подарил Лене набор из четырех красивых фужеров. И на каждом было выгравировано имя: Леонид, Петр, Андрей и Аркадий. Мол, эти бокалы — символ их дружбы. С тех пор, собираясь у Лени, друзья пили из персональных, если можно так сказать, бокалов. Это Петр Жилин объяснил следователю, когда тот обратил внимание, что бокал именной.

— Понятно, это сильно облегчило убийце задачу.

— Тем более, никто не держал свой бокал постоянно в руках. Гости перемещались по квартире, разговаривали, выходили покурить или облегчиться, и, понятное дело, никто ни за кем специально не следил. Кто же мог подумать, что так выйдет?

— Так обычно и бывает. Надежное алиби часто обеспечивают себе как раз те, кто о нем заранее подумал, то есть преступники, а человеку законопослушному и в голову не приходит вести доказательный, то есть проверяемый хронометраж своих перемещений. Ну, а что там с мотивами?

— Точно не знаю. Следователь, как вы понимаете, со мной не откровенничал, только когда брал у меня подписку, посетовал, мол, слишком вас много, и почти у каждого свой мотив, поди разберись. Так что об остальных я знаю не так уж много, могу лишь догадываться. Точно могу сказать только о своем мотиве.

— Ваш мотив, это, скорее всего, то дело, о котором вы собирались переговорить с братом после вечеринки?

— Совершенно верно. И касается оно продажи нашей общей квартиры. Леня позвонил где-то в середине октября, что было необычно: мы мало общались и никогда не обращались друг к другу с просьбами. Он сказал, что ему выпал редкий шанс расширить бизнес. Такой шанс, какой выпадает раз в жизни, так что глупо не воспользоваться. Имелось лишь одно «но»: требовалось до конца месяца выплатить довольно крупную сумму, а денег ему было взять негде, все в деле.

— А что за бизнес был у вашего брата?

— Что-то с компьютерами, точно не знаю. Они с Петром и Андреем основали эту фирму давно, как раз тогда, когда я в Германию перебралась. В олигархи не выбились, но стали крепкими предпринимателями средней руки. Насколько я составила впечатление за пару дней, фирма вполне процветает. Но Леня, и в этом все дело, был не вполне равноправен со своими друзьями-компаньонами: у них по 35 %, у него только 30 %. Отчего так вышло, не знаю, но если бы Лене удалось расширить бизнес, он бы занял в новой фирме главенствующее положение, оттого и ухватился за предоставленную возможность.

Но продать квартиру без моего согласия он не мог, причем даже если бы я согласилась сразу, этого было бы недостаточно, требовалось встречаться, подписывать документы. Я же никуда ехать не собиралась. Не говоря уже о том, что предложенные Леонидом условия совершенно меня не устраивали, моя научная работа для меня куда важнее интересов сводного брата, да и он, кстати, коли такая срочность, мог в Германию слетать. Но так вышло, что в работе образовался перерыв. А кроме того, по странному стечению обстоятельств, препарат, необходимый для завершающей стадии исследований, мы заказали в Москве.

Удивлены? Напрасно. Россия всегда была богата светлыми головами, вот создать этим светлым головам достойные условия, довести их идеи до ума у вас пока получается плохо. Нужный нам препарат, как я уже упоминала, сложен в изготовлении, и пока наша работа не завершена, требуется редко. А в одном московском НИИ, с незатейливым названием «Химик», придумали новый технологический процесс, который упрощал процедуру и позволял добиться большего выхода. НИИ едва сводит концы с концами, нашему заказу они обрадовались. Поэтому, когда Леонид стал настойчиво звать меня в Москву, Петер и посоветовал мне поехать в Москву.

— А что, Петер в курсе ваших обстоятельств?

— В какой-то степени. Видите ли, западная манера общения сильно отличается от принятой здесь, даже мне не сразу удалось привыкнуть. Там не принято вываливать на окружающих свои проблемы. Верхом неприличия по-американски считается, когда на вопрос: «Как дела?» вы начинаете честно рассказывать, как они у вас обстоят, особенно, если не очень славно. Ответ может быть только «отлично», как вариант — «хорошо». Вы постоянно должны демонстрировать окружающим оптимизм и благополучие, иначе вас начнут сторониться, что плохо скажется на карьере.

Но жизнь человека не может состоять из одних только радостей, и почти у каждого периодически возникает потребность поделиться, излить наболевшее. Лучше всего для такой цели подходит человек посторонний, такой, чтобы, с одной стороны, не отмахнулся бы, а с другой, не принимал ваши проблемы слишком близко к сердцу. Именно потому, думаю, многие на исповедь ходят, ведь священник идеально отвечает всем этим условиям. Но мы с Петером не религиозны. Вот и стали мы друг для друга исповедниками. Когда устраивали вечер отдыха, то не только сексом занимались, но и высказывались, если такая потребность возникала. Это было не сложно, не нужно вникать, достаточно изображать внимание. Но, даже если в текст не вслушиваться, что-то невольно запоминается, так что Петер довольно хорошо представлял мою судьбу. А когда Леня позвонил, он был рядом, разговор слышал, естественно, поинтересовался, в чем дело, ну, и посоветовал лететь в Москву, совместив, таким образом, два дела. И поскольку официально я отправилась контролировать процесс изготовления заказанного препарата, летела за счет лаборатории.

— А с братом вы успели договориться?

— Нет. Дело в том, что по телефону он с ходу предложил мне всего четыреста тысяч долларов.

— Но это хорошие деньги.

— Сами по себе, безусловно, однако все познается в сравнении. Я, уважаемый Иван Макарович, не спец по недвижимости, но в Интернете в наши дни можно найти все, что угодно. Я поискала, справки навела и узнала, что нормальная цена такой квартиры — не менее миллиона, а то и побольше, если не спешить с продажей. При встрече, когда Леня начал меня уговаривать, я ему сказала, что не вижу оснований терять ради него сто тысяч. А когда он осмелился заявить, что ради брата можно и на жертвы пойти, пришлось кое-что объяснить и кое о чем напомнить.

Если даже я получу полмиллиона и положу в банк на самых выгодных условиях, то проценты по вкладу будут меньше того, что я сейчас получаю за аренду. То есть, соглашаясь на продажу квартиры, я уже несу некоторые убытки — вполне, на мой взгляд, достаточно для выражения родственных чувств к сводному брату, который за восемь лет позвонил мне всего-то пару раз. Но на такие жертвы я еще готова пойти, а вот терять сотню тысяч… Извините, я не настолько богата.

Кроме того, есть и другие варианты, например, кредит. Под залог квартиры Леня вполне мог взять кредит, расплатиться и спокойно, без спешки продавать квартиру. Даже при самом грабительском проценте заплатил бы он не больше сотни, то есть получил бы на руки те же четыреста тысяч. Но вариант с кредитом он отчего-то отверг, из чего я сделала вывод, что милый братец решил нажиться за мой счет. А потому, когда он стал настаивать, я напомнила, что восемь лет назад он не постеснялся содрать с меня отступного за квартиру моего отца, к которой не имел никакого отношения.

По Лениному лицу было видно, что о том постыдном эпизоде он совершенно забыл, психика моего милого братца была устроена довольно удобно: он благополучно забывал неприглядные эпизоды своей биографии. Не делал вид, а именно забывал, вот и о том, что за мой счет он уже разок поживился, тоже забыл. Но в подсознании, видимо, отложилось, что дуру Эльзу можно при случае пощипать.

Я и напомнила ту давнюю историю, не посмотрев, что разговор происходит в Катином присутствии, что было ему особенно неприятно. Ленечка расшумелся, стал кричать, что я никудышная сестра. Потом взглянул на Катю, насупился и пробормотал, что у тебя, мол, Эльза, настроение с дороги плохое, отдохни, а разговор после дня рождения продолжим. Только никакого «после» у него уже не было. Вот такой у меня мотив.

— Не самый убедительный, должен признать, но достаточный для того, чтобы обратить внимание. Я бы на месте следователя обязательно обратил бы.

— Он так и сделал. Как узнал, живо подписку о невыезде оформил. А в подозреваемые я попала благодаря невестушке. Эта Катя только на вид дура дурой: невозмутимая, взгляд ясный и совершено пустой, как у младенца. Она при нашей беседе с братом присутствовала, что-то вязала, сидя в сторонке, и даже головы не подняла, когда Леня расшумелся, я на нее и внимания не обращала.

Только теперь я думаю, что Катя не так уж проста, а внешность тупой коровы — не более чем маска. Я пару раз ловила ее острый взгляд, который настолько контрастировал с обычным безмятежным видом, что я решила — померещилось. Увы! Катя очень точно описала наш с Леней конфликт, искусно сместив акценты, да так ловко. Я читала ее показания и должна признать, это показания очень умного человека. Почти ложь, но именно такая, что не поймать. Мы спорили, она сказала — ругались до крика. И что толку доказывать, что я-то была спокойна, а кричал только Леня. Крик был, соседи его слышали, и точка.

— Чем же вы так невестке насолили?

— Понятия не имею, мы до моего приезда даже знакомы не были. Может быть, ей приятнее думать, что убийца — человек посторонний, не их круга. Я ведь для них и есть посторонняя. А может, дело в другом. Попытка «нагреть» сестру на сотню тысяч может, объективно рассуждая, рассматриваться как повод для убийства. Только, если бы я не хотела квартиру продавать, мне достаточно было просто не прилетать, без моего согласия Леня ничего сделать не смог бы. Материальной выгоды от его смерти я не получаю, все достанется жене, в том числе доли и в бизнесе, и в квартире. Чем не мотив?

Так что, прочтя Катины показания, я в долгу не осталась и изложила следователю свои соображения. Он выслушал очень внимательно, занес в протокол и даже поблагодарил. Потом уже я подумала, что, видимо, метод у него такой: столкнуть лбами подозреваемых, чтобы они друг на друга наговаривали. С виду этот следователь, Роман Антонович, простак, толстячок с добродушным круглым лицом, но далеко не прост.

— Не прост, вы правы, — усмехнулся Иван Макарович, — даже очень не прост. Я его знаю, можно сказать, мой ученик.

— Это радует. Значит, я тем более не ошиблась, что к вам пришла.

— Не обольщайтесь. Наше знакомство означает, что мешать мне Роман Антонович не станет, с материалами ознакомит, к советам прислушается, но не более того. Приказать ему отменить вашу подписку я не смогу. Ладно, вы, думаю, не убийца, иначе не стал бы я с вами сотрудничать, с невесткой Катей более-менее понятно. По остальным фигурантам можете что-то сказать?

— Только предположения. Ну, скажем, такое: Петр и Андрей могли узнать о планах Леонида. До сих пор он был в их общей фирме третьим среди равных, но, сумей Леня реализовать свои планы, стал бы главным компаньоном. Его друзьям это могло не понравиться. Чем не мотив? Единственный, про кого не могу сказать ничего дурного, это Аркадий. И не потому, что он мне как-то особенно понравился, просто у него нет никаких пересечений ни с Леней, ни с его бизнесом. Он единственный из четверых друзей, кто никак не связан с остальными деловыми отношениями, а потому я лично не вижу у него мотивов для убийства. Хотя тут тоже может быть все, что угодно: долги, любовь, да мало ли что еще. Я про него почти ничего не знаю, кроме того, что бизнесом он не занимается, кажется, работает в каком-то НИИ.

— Подождите, вы же говорили, что он врач-стоматолог.

— Я и говорю, знаю очень мало, специально не интересовалась, так, собрала воедино то, что в застольных разговорах проскакивало. Выходит, у него два образования: техническое и медицинское. Но Аркадий явно не нуждается, судя по костюму и часам, да и отпуск в прошлом году он проводил в Европе. Я, помнится, удивилась, что российским ученым начали неплохо платить, а он усмехнулся: нет, мол, не начали, просто я подрабатываю.

Вроде бы он трудится в каком-то НИИ, разрабатывает материалы для стоматологии, а параллельно в какой-то клинике имеет зубной кабинет. Как это совмещается, не знаю, но и Леня, и его друзья-компаньоны, как я поняла, его услугами регулярно пользовались. Леня, кстати, в день своего рождения с утра к нему ездил, пломбу ставил. Но представить, как Аркадий травит своего друга детства за то, что он, допустим, не заплатил за пломбу, я не могу, а других деловых отношений у них вроде бы нет.

В любом случае, Аркадий, по-моему, единственный, кто не мог бросить яд в бокал брата. Специально я за ним не следила, но такое ощущение, что за весь вечер он ни разу не сходил с места и к Леониду приблизился, только когда тот упал. По первому впечатлению, этот человек понравился мне больше всех остальных: спокойный, уравновешенный, вдумчивый, слова лишнего зря не скажет. Но если уж говорит, то прямо, без эвфемизмов, как и я привыкла.

— А об остальных дамах что скажете? О женах друзей вашего брата, они же, как я понял, тоже присутствовали.

— Ничего особенного не скажу. Образованные, симпатичные. Алла Жилина — типичная деловая женщина, Зина Федотова — столь же типичная домохозяйка. Ничего такого я не заметила, разве что Алла порой кидала настороженные взгляды на Андрея. Может, любовный треугольник?..

— Ну, что же, уважаемая. Задачку вы нам задали достойную, пожалуй, мы с Сергеем Юрьевичем за нее возьмемся. Сегодня обмозгуем как следует все, что вы нам рассказали, план наметим, а завтра с утречка и начнем: Только… Наши услуги не бесплатны.

— Я понимаю. Не волнуйтесь, средства у меня есть, я всегда жила очень скромно. И, в любом случае, «нобелевка» стоит любых затрат. Сколько?

— Точно не скажу, ибо не знаю, сколько времени продлится расследование. Мы можем оговорить дневную ставку, а накладные расходы, думаю, окажутся невелики.

Когда финансовые вопросы были улажены и посетительница удалилась, Иван Макарович задумчиво сказал: «Конечно, ее манеры мне непривычны, но не могу еще раз не признать, опрашивать свидетеля, который привык называть вещи своими именами, очень удобно. Боюсь, остальные фигуранты окажутся не столь циничны».

Сегодня с утра погодка не в пример вчерашней. Не скажу, что над Москвой вдруг раскинулось голубое покрывало, пока облачно, но солнышко сквозь облака пробивается, и этого оказалось достаточно, чтобы из воздуха исчезла водяная пыль, хмарь, дававшая ощущение промозглости и делавшая пребывание на улице особенно неприятным. Ну, а когда я к дому Ивана Макаровича подъехал, в облаках появились просветы, так что профессор ждал меня у подъезда, с удовольствием щурясь на солнце.

— М-да, — заметил он, — погодка наимерзейшая, но выходить сегодня, слава богу, не придется, а к завтрашнему дню, надеюсь, распогодится. Потому что завтра, никуда не денешься, придется навестить старого знакомого.

— Милейшего Романа Антоновича?

— Его самого. Он, поди, за пару дней много чего узнал, что и нам знать необходимо, вот мы прямо с утра к нему и поедем.

— Тем более последний раз мы не так уж давно виделись. И он нам с тех пор кое-чем обязан, не так ли?

— Так, но, думаю, Роман Антонович поделится с нами собранными сведениями не из одного только чувства признательности. У меня такое ощущение, что и по этому делу он от нашей помощи не откажется. Сейчас позвоню ему, договорюсь, и по домам. Но дома попрошу вас поискать в Интернете сведения о фирме, в которой трудился покойный.

Это пожалуйста, по Сети гулять всяко приятнее, чем по мокрым осенним улицам, это я люблю. Сведения о фирме «Комп-сервис» отыскались без труда. Не гигант, но и не малое предприятие, примерно сто человек персонала. Занимались они сборкой компьютеров, продажей комплектующих и сервисным обслуживанием техники довольно широкого спектра. Сайт богатый, что само по себе ни о чем не говорит, но на сайте имелось фото магазина. Не «Клондайк», конечно, но точка достойная, да и оплату с карточек они принимают. В «Комп-сервисе» генеральным директором был Андрей Федотов, Петр Жилин отвечал за коммерцию, а покойный Леонид Штерн за финансы.

Проглядел я и отзывы клиентов, которые дают о фирме гораздо более объективную информацию, нежели можно почерпнуть с сайта. Мне встречались мелкие фирмешки, ютящиеся в заплеванных подвалах, но имеющие при этом великолепные сайты, а есть и такие, у которых сайт никакой, зато миллионные обороты. Так вот отзывы о «Комп-сервисе» оказались вполне приличные, в том числе и в разделе «Комментарии» на сайте фирмы, а особенно мне понравилось, что критические отзывы они не затирают. И это правильно! Без ошибок и недостатков в таком деле не обойтись, если бы критики не было совсем, я бы насторожился.

Все это я изложил Ивану Макаровичу в машине, по пути к следователю, ждавшему нас к десяти часам. Профессор же, в свою очередь, поведал, что навел справки о нашей нанимательнице, и оказалось, что и она, и ее партнер в научном сообществе известны. Практически никто не сомневается, что именно они станут следующими нобелевскими лауреатами в области химии, если, конечно, сумеют довести свои исследования до логического завершения и получат результаты, которые от них ждут. Тут Эльза не соврала, а то я, признаться, думал, что преувеличивает.

— Кстати, Сергей Юрьевич, как вам наша клиентка понравилась?

— Никак не понравилась. То есть ее целеустремленность, конечно, вызывает уважение, но манеры… Странная женщина, я бы никогда не только не завязал близких отношений с такой, но даже от приятельских воздержался бы. Но она не убийца. Почему-то я уверен, что Эльзе просто не повезло оказаться в неподходящее время в неподходящем месте.

— Да, да, Сергей Юрьевич, я тоже так мыслю. А коли наша клиентка, по нашему общему мнению, невиновна, она имеет полное право на защиту, сколь бы неприятными нам не казались ее манеры. А потому — вперед!

Молодой следователь, Роман Антонович Быстрых, которого я не раз упоминал в своих заметках, внешне фамилии никак не соответствовал. Был он полноват, неспешен и даже как-то простоват на вид, но за неказистой, совсем не героической наружностью скрывался крепкий профессионал, умеющий извлекать пользу даже из своей внешности. По рассказам Ивана Макаровича я знал, что круглое, добродушное лицо Романа Антоновича не раз вводило в заблуждение допрашиваемых. Они не принимали молодого следователя всерьез, о чем потом горько сожалели.

Конечно, я не назвал бы нашего знакомца идеалом следователя и вровень с Иваном Макаровичем нипочем не поставил бы, даже с поправкой на возраст. Рома не всегда был внимателен к мелочам, от которых часто зависит успех расследования, а также имел склонность к резким перепадам настроения, когда дело шло не гладко, а в тяжелых ситуациях мог и в панику удариться. Однако быстро восстанавливался, если получал дружескую поддержку, плечо, на которое можно опереться. Зато был он въедлив и, если требовалось изобличенного преступника дожать, демонстрировал бульдожью хватку и изрядное хитроумие.

А самое главное, был господин Быстрых человеком здравомыслящим. Едва только познакомившись с Иваном Макаровичем, он прекрасно понял, что профессор, имея просто гигантские связи в полицейской среде, своего, так или иначе, добьется, а потому на сотрудничество пошел охотно. Он ведь ничего не терял, зато, в случае успеха, получал на тарелочке раскрытое дело. Так и вышло, случайное знакомство перешло во взаимную симпатию, а совсем недавно мы просто выручили молодого следователя, избавив от грозивших ему серьезных неприятностей. А потому не без оснований рассчитывали на радушный прием.

И не ошиблись. Роман Антонович встретил нас с распростертыми объятиями. Он пребывал в благодушном настроении, улыбался вполне дружески, но в глазах мелькала лукавинка, будто парень знал что-то забавное, чем планировал нас удивить.

— Добро пожаловать. А я, признаться, еще вчера подумал, что мы вскоре увидимся. Дело Штерна, да?

— Угадали.

— А хотите еще кое-что угадаю? Кто ваш наниматель, например. Немочка?

— С чего вы взяли?

— Так, подумалось. Она единственная посторонняя в той компании, на празднование дня рождения своего сводного брата попала относительно случайно. И еще, она живет в другой стране и очень торопится домой, какое-то важное дело ее там ждет. Интересно, какое, вы, случайно, не в курсе? А то со мной Эльза Францевна на сей счет говорить отказалась.

— В курсе, и совсем не случайно, хотя к делу ее спешка прямого отношения вроде бы не имеет. Наука. Эльза — ученый-химик. Через три недели у них там, в Гамбурге, начинается заключительный этап многолетних исследований.

— Действительно, где поп, а где приход. Но подписку ей отменить я не могу, даже не просите. Наука подождет.

— Да я вроде пока и не просил ничего.

— Вот и не просите. При всем моем к вам уважении, дорогой Иван Макарович, ничего сделать не могу, по крайней мере, сейчас. Если отменять подписку о невыезде, то всем, а если только ей, такая вонь пойдет… Меня и так уже адвокат Жилина и Федотова доставать начинает. Пока я от него отмахиваюсь, но как только одному из фигурантов подписку отменю, тут же шум поднимет.

— Понимаю. Не забывайте, что я несколько постарше, служил подольше вашего и наши правила помню. Но скажите честно, вы и впрямь считаете, что респектабельная немецкая ученая дама траванула брата?

— Если честно, то сомнительно. Но у нее есть мотив, от которого не отмахнуться, была и возможность.

— Ну, возможность… Она, как я понимаю, у всех имелась.

— Вот поэтому я всем семерым фигурантам подписку и оформил, чтобы никого не выделять.

— А мотив… Вы же понимаете, что Эльза от смерти брата ничего не выигрывает. Она же не наследница.

— Не знаю, что вам Эльза Францевна рассказала…

— Все, как есть, она человек прямой.

— Да уж, порой даже слишком прямой. Как палка. Она же была против продажи общей квартиры, но, видимо, отказать не рискнула. Леонид теоретически мог подать в суд на раздел лицевых счетов.

— После чего квартира превратилась бы в коммунальную и вдвое упала в цене.

— Не факт. А сейчас вопрос снят совсем.

— С чего бы? У Леонида есть наследница…

— …которая вступит во владение имуществом только через полгода, а за это время многое может измениться. Но есть и более серьезные соображения. Леонид Штерн пытался обмануть сестру, во всяком случае, у меня создалось такое впечатление. А что, если она и не преследовала никакой выгоды, а просто решила наказать братца? Таким прямым, циничным личностям как раз свойственно вершить справедливость в соответствии со своими представлениями.

Вообще-то я уже давно понял: точка зрения на что угодно прямо зависит от того, с какой стороны стола вы сидите. Не только ваша клиентка, но и все остальные фигуранты возмущались, когда я с них подписку брал. А ведь подписка о невыезде — это не обвинение, не арест, а всего лишь гарантия того, что свидетель, когда он следователю понадобится, будет доступен. Дельце и так тухловатое, а что мне делать прикажете, если свидетели вдруг разбегутся кто куда? Как бы я ту же Эльзу Францевну из ее Гамбурга выковыривал, улети она домой?

Но человек так устроен, что не хочет понимать очевидного, если речь идет об ограничении его прав. Ну, с Эльзой понятно, но остальные-то москвичи. И я специально спросил каждого, не собираются ли куда уехать? Нет, говорят. Но только я подписочку оформлять начинаю, сразу крик: «Да как вы смеете меня подозревать и в правах ограничивать? Леня мой друг детства, а вы меня убийцей считаете!». Только ведь один из них все-таки убийца, никуда не деться.

А самое смешное, что и я бы возмущался, попытайся кто с меня подписку взять без достаточных оснований. Да вот беда, те основания, которые с этой стороны стола кажутся вполне достаточными и даже более чем достаточными, с той стороны воспринимаются совсем иначе — глупыми и надуманными.

— Будет, Роман Антонович, что вы так кипятитесь? Я же с вами не спорю, мы просто обсуждаем варианты и версии. Как говорится, одно дело делаем, а потому не будем спорить. Не скрою свой интерес: Эльза хочет поскорее домой вернуться, потому и поручила мне найти преступника.

— Ничего не желал бы больше, а потому вашу помощь приму с благодарностью и сам помогу, чем смогу.

— Что, дело так плохо?

— Ну, не так, как в прошлый раз… Но вялое дело, кандидат в «висяки», слишком много подозреваемых. Фактически под подозрением все семеро участников вечеринки. И сильно подозреваю, что взаимоотношения в этом дружеском сообществе далеко не столь благостны, как они мне пытаются показать.

— Так давайте обменяемся впечатлениями.

— Извольте, тем более нарыл я не так уж много. Про Эльзу мы поговорили, я послал запрос в Гамбург, но уверен, что о себе она не соврала. Далее, жена покойного, Катерина. На вид, пустышка, дура с коровьими глазами.

— Эльза считает, что это не более чем маска.

— Умница. Знаете, Иван Макарович, у меня такое же впечатление создалось. Но только она показалась мне не умной, а, скорее, хитрой интриганкой. Она, например, очень ловко подставляла золовку, рассказав мне про ее ссору с братом. Но так ловко, вроде не капает, а случайно, по дури, проговаривается. Сказать о ней мне пока нечего, только и выяснил, что работает она в салоне красоты «Престиж».

— Кем, парикмахером?

— Вроде того. А что вы удивляетесь? Многие женщины, даже имея обеспеченных мужей, работу не бросают. Не ради денег трудятся, а, скорее, ради общения, чтобы дома не закиснуть. Катерина, например, спокойно так сказала, что работает для того, чтобы свои карманные деньги иметь, не клянчить у мужа всякий раз, как с подружками в кафе посидеть захочет.

— Теперь клянчить не придется. Наследство получит…

— Понимаю, куда гнете. Мотив у вдовы серьезный, согласен, потому и она под подпиской. Только закавыка имеется: не понятно, как и где она яд достала. Яд не простой, просто так не купишь.

— А что за яд?

Роман Антонович произнес сложное название, которое я не запомнил бы, даже сильно поднапрягшись. Иван Макарович нахмурился, возвел очи к потолку, но вскоре признался, что название это ему не знакомо.

— Вот видите, — обрадовался следователь, — если даже вы не знаете, то яд и в самом деле редкий. Кстати, на него наше внимание обратил не кто иной, как Аркадий Иванов, друг покойного. Он еще до нашего приезда обследовал бокал Леонида и сразу сказал, что, скорее всего, его друга отравили именно этим препаратом.

Мне название ничего не сказало, но эксперты подтвердили. Я сам не очень понял, в акте написано подробно, но суть в том, что это не яд в прямом смысле слова вроде привычного цианида, а особый препарат, используемый в химической промышленности. На допросе я спросил Аркадия, откуда он про это вещество знает, а он ответил, что этот препарат у них в НИИ используется. Потому и он под подозрение попал. Вот только мотивов у него не вижу. Да и будь Аркадий убийцей, не стал бы он нам помогать. Эксперт признался, что ничего об этом препарате не знал, и если бы ему название не подсказали, искал бы долго.

— Да, это обстоятельство говорит в его пользу.

— Несомненно. Но тот факт, что это именно химический препарат, о котором даже эксперты-медики не знают, косвенно свидетельствует против вашей клиентки, она же химик. Идем дальше? Но, прежде всего, о том, как произошло убийство. Эльза вам, конечно, рассказала подробно, но повторение — мать учения. Я, правда, там не был, но всех свидетелей допросил, так что представляю все так же ясно, как если бы видел своими глазами. Итак, гости собрались к семи, пили, ели, шутки шутили. Утолив первый голод, стали выходить на балкон курить, в туалет отлучаться, вообще начали хаотично перемещаться по квартире. Единственный, кто с места ни разу не вставал, это Аркадий. Ручаться трудно, но все до единого говорили: кажется, Аркадий весь вечер на одном месте просидел, не вставая.

Около половины десятого, как раз перед чаем, Леонид взял свой бокал с вином, отхлебнул глоток и повалился на ковер. Пятнадцатью минутами раньше он уже пил из этого бокала, получается, яд в него бросили от четверти до половины десятого, и сделать это мог кто угодно, за исключением разве что Аркадия. Он с места встал, только когда Леонид упал. Пощупал пульс, констатировал смерть и велел полицию вызывать. Бокал он брал осторожно, за ножку, только там его отпечатки и обнаружились. А на бокале только пальчики покойника и его жены.

— Естественно, она же бокал как минимум из шкафа доставала.

— К тому же пальцы Леонида поверх расположены, а значит, кроме него к бокалу за весь вечер никто не прикасался. Только Аркадий. Я его потом спросил, зачем было так рисковать? Он же яд с внутренней поверхности бокала на палец взял, понюхал, это же опасно, мог и второй труп образоваться. Но Аркадий объяснил, что, как только понял, с чем имеет дело, сразу же на кухню побежал руки мыть.

— А чего не в ванную?

— Умеете вы, Иван Макарович, к мелочам цепляться. Ну, какая такая принципиальная разница, где руки мыть?

— Мелочь мелочи рознь. Если бы к ним не цеплялся, ничего бы и не раскрыл. На кухне продукты, яд лучше в другом месте смывать, да и руки чаще всего в ванной моют, а не на кухне, вот я и пытаюсь понять, чего это его туда понесло. Но не суть. А как преступник яд пронес, в чем? Следы в карманах да и сумочках поискали?

— А то! Ничего не нашли, конечно. А вот тюбик с остатками яда нашли. В помойном ведре. Маленький такой тюбичек, как от клея «Момент», но отравы в нем оставалось достаточно, чтобы всех гостей на тот свет отправить. Отпечатков, конечно, никаких. Тюбик без наклеек и этикеток, так что понять, наш ли он, отечественный, или привезен из-за рубежа, например, из Германии, невозможно.

— Странно, что убийца никому тот тюбик в карман не подбросил. Конец октября, чай, не лето, наверняка в прихожей куча верхней одежды висела.

— Бессмысленно, мы бы сразу подставу почуяли. Во-первых, глупо такую улику при себе держать, а во-вторых, в квартире мусоропровод. Я думаю, убийца хотел, чтобы ядовитый препарат попал к нам в руки, и мы бы побыстрее его исследовали. Чтобы, значит, кинуть тень на Эльзу и Аркадия.

— Ну вот, сами же понимаете, подставляют мою клиентку, а спорили.

— Может, подставляют, а может, это хитрый ход с ее стороны. Иван Макарович, будто вы не знаете, что иногда убийца сам себе улики подбрасывает. Я, кстати, и Эльзу Францевну спросил, не знаком ли ей такой препарат. Ответила, что знаком, но только теоретически. Сама она, мол, в руках не держала, но знает, что эта гадость используется при производстве другой гадости, которую их лаборатория как раз в Москве заказала для своих научных экспериментов.

А знаете, где заказала? В том самом НИИ «Химик», где работает свидетель Аркадий Иванов. И Эльза там успела побывать. Прилетела она девятнадцатого, а на следующий день, в субботу, с утра пораньше в «Химик» подалась. Ее интересовали сроки производства заказанного препарата, поэтому ее по лабораториям водили, процесс демонстрировали. И яд прихватить она вполне могла, а значит, я просто не имею морального права вашу клиентку исключать из числа подозреваемых.

— Сомневаюсь, что она могла в «Химике» что-то незаметно «прихватить». Она же представитель заказчика, прибыла с официальным визитом, ее наверняка под белы ручки водили, не выпуская из виду.

— Ловкий человек способ найдет. Да, вот что еще странно. Эксперт категорически утверждает, что яд сильный, смертельный, но не мгновенного действия, а Леонид Штерн умер сразу, как винца хлебнул, а должен был бы минут через пятнадцать.

— Может, индивидуальные особенности организма?

— Все может быть. Главное, яд смертельный, и в бокале, и в желудке покойного присутствует, так что тут говорить не о чем. А вот кто его убил, вопрос. Мотив-то мог найтись у каждого. Вот друзья, например. Петр Жилин и Андрей Федотов — компаньоны покойного, что уже само по себе мотив, слишком часто компаньоны друг друга давят, подставляют, заказывают. Внешне-то фирма крепкая, без долгов и проблем, но мы же не знаем, что там внутри.

— Клиентка подсказала мне возможный мотив. Якобы Леонид хотел расширить бизнес, для чего и затеялся с продажей квартиры. В своей фирме он занимал не главную позицию, имея меньшую долю, чем два его друга, но…

— …если бы чей-то бизнес купил, стал бы первым номером? А компаньоны узнали и шлепнули друга детства? Слышал я эту версию, мне ее Эльза Францевна изложила, и, согласен, звучит логично. Только вот беда, версия о том, что Леонид Штерн собирался какой-то бизнес прикупить, ничем не подтверждена. Есть только одно свидетельство, да и то косвенное: его жена показала, что с неделю назад слышала, как муж какую-то сделку обсуждал. И в разговоре вроде мелькал миллион, только она не поняла чего. И о чем речь шла, тоже не уловила, подумала, что о даче. Ну, а Жилин и Федотов вообще не в курсе.

— Когда планируется серьезная сделка, о ней обычно не кричат на каждом углу. А вы что же, напрямую так их и спросили?

— Я, конечно, не так опытен, как вы, Иван Макарович, но все же кое-чему научился. Нет, конечно. Я спросил, не знают ли они, зачем Леонид продажу квартиры затеял, что покупать собирался? Оба ответили, что не представляют. Я, знаете ли, за эти два дня почти совсем из кабинета не выходил, сплошные допросы. Не поверите, порой в туалет сбегать времени не было. Я уж и так их допрашивал, и этак, ничего важного не узнал.

— А женщины?

— А что женщины? Про Катерину Штерн я вам рассказал, а остальные… Алла Жилина — бизнес-вумен, работает в банке начальником кредитного отдела, Зинаида Федотова — домохозяйка, у нее двое маленьких детей. Пока ничего больше на них нет, но подписку я и им оформил. Так, до кучи. Если хотите, можете взять установочные данные на всех фигурантов, сами увидите, ничего такого явного там нет.

Разговор продлился еще минут пятнадцать, но я лично больше ничего нового не услышал. Если не считать некоторых технических деталей, например, о редкой природе использованной отравы, о том, где и как нашли остатки яда, мы услышали все то же, что и от клиентки, только немного в ином изложении. Как говорится, обрамление иное, суть та же. Но на догадках и предположениях обвинительного заключения не выстроишь, а потому Иван Макарович вскоре подвел итоги.

— Ну, что ж, приходится констатировать, что знаете вы пока не много. Я, конечно, всегда рад вас видеть, дорогой Роман Антонович, безотносительно к тому, какое дело меня сюда привело, но в данном случае надеялся, что вы узнали что-то такое, чего я не знаю, все же у вас куда больше возможностей для сбора информации.

— Если бы я узнал что-то, как вы говорите, «такое», мне бы помощь не потребовалась, уж извините.

— Я имел в виду какую-нибудь интересную информацию, мелкую деталь, которая показалась вам бесполезной, а мне дала бы материал для анализа. Ну, нет, так нет. Что дальше делать думаете?

— Копать. Я дал задание оперативникам присмотреться к фирме. Все-таки основная версия — убийство связано с профессиональной деятельностью покойного. Фасад-то там нормальный, а что внутри? Вот ребята и постараются выяснить, нет ли каких подводных камней. Затем надо попробовать выявить любовные треугольники. Подобные убийства в семейной обстановке часто совершаются из-за ревности.

— Вы бы последили за ними…

— Да что вы, Иван Макарович. Где мне столько наружников взять? Или забыли, что у нас некомплект, людей не хватает?

— Помню, к сожалению. А когда похороны? Что-то я забыл у клиентки спросить.

— Сегодня. Думаю, как раз сейчас его хоронят, и не беспокойтесь, там наши люди присутствуют.

— Кремируют?

— Нет, в земле. Семья была довольно обеспеченная, участок на кладбище еще папаша Штерн приобрел. Там и его с женой похоронили, теперь вот и Леонида.

На том мы и распрощались. Время к полудню, полдня впереди, многое еще можно сделать. Но Иван Макарович попросил отвезти его обратно в агентство. Он выпросил у следователя копии протоколов допросов свидетелей, чтобы через сравнительный анализ попытаться хронометрировать перемещение очевидцев трагедии по квартире. Особенно начиная с последних пятнадцати минут перед смертью жертвы и до приезда полиции. По дороге профессор, как водится, затеял обсуждение итогов встречи:

— Я слегка слукавил, сказав, что ничего нового мы не узнали…

— Да? А разве узнали? Я как-то не заметил.

— Ну, не то чтобы… Но пару мелких нестыковок я отметил. Роман Антонович на них, по своему обыкновению, внимания не обратил, а я настаивать не стал, всему свое время. Никаких выводов пока сделать не могу, но вы же меня знаете, не люблю, когда что-то непонятное, несообразное без объяснений остается. А значит, надо подумать и, по возможности, проверить.

Профессор задумался, а я его не перебивал. Это что же за нестыковки? Одну помню: почему Аркадий руки мыл на кухне, а не в ванной. Да какая разница, почему? Когда у тебя на пальце смертельный яд, как-то не до раздумий, куда ноги понесли, туда и побежал. Хорошо, а вторая нестыковка в чем? Спрашивать бесполезно, профессор упрям, он затеял сделать из меня настоящего сыщика, а потому подносить на блюдечке готовые решения не станет. Надо либо догадаться, либо ждать, пока снизойдет.

А профессор тем временем извлек телефон и набрал номер нашей клиентки.

— Эльза? Иван Макарович беспокоит. Извините, что отрываю в такой момент… ну да, я понимаю… Да, мне бы на вашем месте тоже было бы неуютно… Понимаю… Нет, не поэтому, просьба имеется. Не могли бы вы позвонить в этот НИИ, как его… да, в «Химик» и составить мне протекцию. Как кому позвонить? Ну, с кем вы там обычно контактируете? С замом по науке, профессором Дмитриевым? Вот ему и позвоните, чтобы принял, хочу подъехать туда…

Да прямо сейчас и поеду, через час буду… Как зачем? Вы же торопитесь домой или забыли?.. Нет, это уже мое дело, я же вас не учу, как эксперименты ставить… Как отрекомендовать? Да просто, скажите, что я ваш представитель… Нет, не адвокат, а именно представитель. Можете сказать, что я тоже профессор, в некотором роде его коллега… Не надо ничего скрывать, так и скажите, брат погиб, а остальное мой представитель пояснит. И предупредите, чтобы не болтал лишнего. Вопросы есть?.. Тогда звоните и если договоритесь, дайте знать. — Он повернулся ко мне и пояснил:

— Поминки отмечают на квартире тем же кругом, все подозреваемые собрались. Эльза жалуется, что неприятно ей, все косятся, будто на прокаженную, поэтому она уходить собирается. И уже гостиницу сняла, не хочет с Катериной под одной крышей ночевать. Оно и правильно.

— А что вы ей так долго втолковывали?

— Да, понимаете, все ей знать нужно. Зачем поедете да почему? Ну, какая разница? Ей же результат нужен, а не мои умозаключения. Не-ет, с дилетантами тяжело общаться, даже с такими необычными, как Эльза, все знать хотят.

— А в самом деле, зачем? Что вы в этом «Химике» узнать надеетесь? По-моему, Роман Антонович все, что возможно, уже узнал, вы время зря потеряете.

— Может, и зря. Только чует мое сердце, что-то на этом НИИ завязано.

— Конечно, завязано. Яд.

— Нет, нет, я не это имею в виду, не яд, во всяком случае, не только его. Что-то другое, но что именно, пока не пойму, вот и поеду, погляжу. А Рома… Рома, конечно, парень дотошный, но в «Химике» лично побывать не сподобился, оперативников послал. А ученый люд, насколько знаю, на простых людей, особенно на ментов, свысока глядит, не откровенничает. А я — такой же ученый, профессор, можно сказать, в законе. Ага, вот и эсэмэска от Эльзы. Так, понятно, зам по науке, имя, фамилия, телефон. Можно ехать. Сейчас в агентство зайдем, отдам некоторые распоряжения и поеду. А вам, мой друг, рекомендую посетить салон красоты.

— Зачем? Сроду в таких заведениях не бывал и начинать на старости лет не собираюсь. Да и стригся недавно.

— Я вас, дорогой Сергей Юрьевич, не в салон вообще направляю, а во вполне конкретный «Престиж».

— В какой прес… А-а-а, понятно. Это тот салон, где вдовушка работает? Так она же сейчас на поминках.

— Правильно. То есть на работе гарантированно отсутствует. Вот и поглядите, что за салон. Узнайте, на каком она счету, как к ней сослуживцы относятся. Вы уже доказали, что способны к самостоятельной работе, с людьми говорить умеете, легенды изобретать горазды, поэтому инструкций не будет. Просто поезжайте и узнайте все, что сможете, а завтра с утра расскажете о своих впечатлениях.

— Хорошо. Только неплохо бы за нашими фигурантами наружку пустить. Мы же ни черта про них не знаем.

— Эк хватили! У следователя, государева слуги, такой возможности нет, а у частников, значит, есть?

— Да ладно прибедняться, Иван Макарович. У нас же в агентстве есть специалисты, их, кажется, топтунами называют.

— Есть, только они без дела не сидят. У нас же не только такие расследования, какими мы с вами занимаемся. Как раз большинство составляют всевозможные слежки: за неверными супругами, за нечестными партнерами. Но вы правы, я тоже об этом подумал. Мы для того в «Интеллект» и возвращаемся, хочу выбить из шефа парочку топтунов.

— И если получится?..

— …пустим их в первую очередь за Катериной Штерн.

— А почему вы именно на ней решили сосредоточиться?

— Простая логика. Если мы полагаем Эльзу Францевну невиновной, то убийца — один из шести оставшихся. А из оставшихся наиболее перспективной выглядит вдовушка, по крайней мере, на сегодняшний момент. Знаем мы пока мало, но если суммировать наши знания, предположения, догадки и выстроить фигурантов по шкале весомости возможных мотивов, то на одном полюсе окажется Катерина: наследство-то она получит немалое, а по нашим с вами понятиям, и вовсе гигантское. Кроме того, хитрец, притворяющийся простаком, вызывает у меня обоснованные подозрения.

— Знаете, Иван Макарович, не все, кто такую маску носят, потенциальные преступники. Кое-кто таким образом просто обеспечивает себе комфортное существование. В своем понимании, разумеется. Если вы слывете человеком недалеким, туповатым, то какой с вас спрос? Правильно, небольшой. И простят вам такое, за что человеку обыкновенному спуску не дадут. Мне изображать дурня постоянно было бы сложно, но все люди разные, и кто-то другой живет в такой маске всю жизнь, не испытывая ни малейшего неудобства. Мне по жизни такие встречались.

— Мне тоже, но Катерина, думаю, не тот случай. Вот и проверим. Значит, она у нас на одном полюсе, а на другом — Аркадий, у него пока вообще никаких внятных мотивов не просматривается. Ну, а остальные четверо — посередине. А как учил Остап Бендер? Из двух зайцев выбирают того, кто пожирнее.

— Соответственно «тощего» Аркадия оставим напоследок…

— Я же говорю, простая логика.

Высадив профессора у агентства, я, не тратя времени, порулил в сторону салона красоты. Ну-с, поглядим, что там за «Престиж» такой. Оказалось, салон, как салон, не велик и не мал, а что до антуража, то я ведь по таким заведениям не ходок, опыта нет, а потому и не могу оценить, лучше он или хуже собратьев по выкачиванию денег из амбициозных сограждан. Сам-то я пользуюсь услугами парикмахерской экономкласса по месту жительства, чего не скрываю и совершенно не стыжусь. Потому что стригусь коротко, без изысков и не понимаю, почему за снятие машинкой отросших волос нужно платить пятьсот рублей в салоне, если в обычной парикмахерской мне то же самое делают за сто пятьдесят.

Для начала на прейскурант глянем. Однако… Да это же грабеж, откровенно говоря. Сегодня-то я буду тратить деньги клиента, но свои, высиженные за компьютером гроши я сюда не понес бы. Как-то так вышло, что мне известно множество способов потратить деньги с куда большей пользой, чем снабжать ими парикмахера только за то, что он назвался стилистом.

Как бы то ни было, надо выполнять поручение. Легенду я еще по пути придумал, решил сделать маникюр, но не только потому, что волосы стриг только на прошлой неделе. Процедура эта неспешная, голову не затрагивает, значит, общению не мешает. Я всегда относился настороженно, если не сказать неприязненно, к мужчинам, пользующимся услугами маникюрш, но сказано же: в жизни надо попробовать по возможности все. Так почему не попробовать, тем более на халяву?

Ждать не пришлось, маникюрша лениво листала глянцевый журнал, явно не страдая от переизбытка клиентов, что меня не удивило при их-то расценках. Нет клиентов, нет и заработка, а потому моему появлению девушка обрадовалась. Впрочем, девушкой я ее обозвал машинально, на самом деле дамочка приближалась к сорока, хотя и отчаянно боролась с наступающими годами, не жалея ни сил, ни средств. Но явно проигрывала.

Но солидный возраст хорош тем, что обычно сопровождается жизненным опытом. Определив во мне наметанным взглядом лоха, не искушенного в салонных процедурах, а значит, самой природой предназначенного к разводу на бабки, маникюрша приступила к начальной обработке.

— Маникюрчик сделать решили? Это правильно. Присаживайтесь, давайте посмотрим, что там у вас. Ну, мужчина, как же так можно? Вы когда последний раз маникюр делали? Никогда?! Так я и думала. Зря, солидному мужчине с такими руками ходить просто неприлично, на красоте экономить нельзя!

— Да я не экономлю, деньги есть, слава богу. Просто всегда считал, что маникюры-педикюры для баб, мужику не к лицу. А тут, понимаете, какая штука. — Я понизил голос до интимного шепота, и маникюрша невольно придвинулась ближе. — Моя подружка молодая женщина, вроде вас, сами понимаете, надо соответствовать. Вот она и намекнула, что хорошо бы…

— Руки в порядок привести? Правильно сказала. Давайте прикинем. Ясно, случай запущенный, но все поправимо. Конечно, придется поработать, но мы для того тут и сидим, чтобы людям помогать, делать их красивыми. Сделаем вам ванночку, тут подмажем, здесь потрем, и будут ваши ручки, как у юноши.

— Делайте все, что считаете нужным, — милостиво согласился я, чем немедленно заслужил почти искреннюю улыбку. Впрочем, почему почти? Она, пожалуй, любила меня в этот момент, поскольку я дал ей возможность заработать за час больше, чем иной парикмахер за целый день зарабатывает.

Дама приступила к привычным манипуляциям, за которыми я не следил, выжидая удобного момента, чтобы начать разговор, ради которого, собственно, приехал. Момент наступил, когда маникюрша погрузила мои руки в ванночку, где им предстояло отмокать не менее двадцати минут. Когда вы не треплетесь «за жизнь», а заводите разговор с некой целью, в лоб задавать вопросы не годится. Собеседника надо подводить к интересующей вас теме незаметно, исподволь, сделать так, чтобы он сам заинтересовался, проявил инициативу. Поэтому я завертел головой, будто кого-то высматривая. Пантомима, как и ожидалось, без внимания не осталась. Маникюрша тоже поглядела в зал и, не заметив ничего интересного, спросила:

— Что-то потеряли, мужчина?

— Да не то чтобы… Знакомую высматриваю.

— У нас работает? Это кто же такая будет?

— Катя Штерн.

— Надо же! И давно вы с нашей красоткой знакомы?

Тон сомнений не оставлял: популярностью наша Катя явно не пользовалась, по крайней мере, у маникюрши. А что тому причиной? Объективно говоря, внешне госпожа Штерн куда привлекательнее маникюрши (я имел возможность оценить, нам следователь показал фотографии всех фигурантов по делу), если вам нравятся крупные женщины с правильно слепленными, но тупыми лицами, да и выглядит моложе в свои тридцать семь. Но, может, дело не только во внешности? Надо прояснить.

— Честно говоря, ее я практически не знаю. Просто недели две назад был на вечеринке у своего друга и познакомился там с неким Леонидом Штерном, приятный мужик, общительный. А он там был с женой, Катериной. Вот эта Катя и упомянула, что работает в салоне «Престиж». Я, в общем-то, по ее рекомендации зашел, хотел поблагодарить, а что-то не видать.

— Не ищите, сегодня не приходила, да и вообще ее тут не часто увидишь. Мы все по графику работаем, а она приходит, когда хочет, когда хочет, уходит, всего-то пару раз в неделю осчастливливает.

— Как это?

— Да вот так. Наша Катя ровнее всех. А она вам понравилась?

— Провокационный вопрос, уж извините, — изобразил я смущение. — Вдруг она ваша подруга? Скажу, что думаю, еще вас ненароком обижу.

— Обещаю не обижаться, — последовал мгновенный ответ, — чесс слово.

— Ну, тогда… По-моему, она туповата, лицо, как у овцы. А мне всегда нравились женщины с умными лицами. Ну, вот как у вас примерно.

— Куда уж мне до нее, — усмехнулась маникюрша, плохо скрывая удовольствие от незамысловатого, в общем-то, комплимента, — а Катенька, гляжу, и вас провела. Ничего удивительного, все покупаются.

— Что-то я вас не пойму.

— А чего непонятного? Катя поумнее нас с вами будет, поумнее многих. Просто выглядит она глупой коровой, такую не стесняются и не опасаются. Вот и мы поначалу внимания не обращали, сидит, глазами хлопает, лыбится, как идиотка. Мы, значит, ее за пустое место и держали, болтали о своем. Бабы, вы ж знаете, косточки друг другу за спиной перемыть любят. А она, оказывается, все запоминала, а потом использовала. И так ловко у нее получается лбами людей сталкивать, что только диву даешься. Некоторые только тогда и понимали, что Катя из себя представляет, когда их увольняли.

Катька просто тащится, когда удается гадость сделать, просто светится от счастья, и ничем ее не проймешь. Так что даже хорошо, что редко заходит, при ней теперь все больше молчат, как рыбы, не салон, а склеп. Это ж не работа, а каторга, когда за весь день ни с кем не посудачишь.

— Странно как-то. Да что у вас за директор, если держит мастера, которая не работает, да еще и интригует?

— А наша директриса Катькина дальняя родственница. И уж к кому-кому, а к ней Катюша подольститься умеет. Мы пытались жаловаться, а у директрисы один ответ: «Оставьте девочку в покое. Ее и так Бог наказал, ума не дал, так хоть вы не шпыняйте. Если и обидела кого, то не со зла, а по глупости, понимать же надо».

Уходил я в смятенных чувствах. Информация интересная, только что с ней делать, как интерпретировать, как использовать? Работает Катерина явно не ради денег, о каких заработках можно говорить, если она фактически только числится на работе благодаря родственным связям с директором салона? Тогда зачем? Ради общения? Тоже мимо: бывает в салоне редко, да и не любят ее сослуживцы, избегают. Больше всего это похоже на отмазку: якобы на работу пошла, а сама в это время какими-то другими делами занимается. Какими?

В любом случае, если даже Катерина Штерн не имеет никакого отношения к убийству собственного мужа, на все эти вопросы надо найти ответы, а потому решение профессора проследить в первую очередь именно за ней было правильным. Ладно, завтра обсудим. Интересно, как там в НИИ? Узнал ли Иван Макарович что интересное или, как я почти уверен, только время потерял?

Утром в среду я летел в «Интеллект», как на крыльях, не терпелось отчитаться, а также Ивана Макаровича послушать. Я по-прежнему считал его визит в «Химик» зряшным, но кто его знает? Профессор обладал интуицией и обычно холостых выстрелов не делал. К тому же суть его теории пазла сводилась к тому, что его не собрать, если хотя бы одного элемента не хватает. Так и сыщик, решая интеллектуальную головоломку, должен отыскать все разрозненные кусочки информации и только тогда, отобрав нужные, сможет выстроить целостную и логичную картину преступления.

Профессор, как всегда, когда не занят на лекции в институте, где он продолжает преподавать и после выхода в отставку, уже пребывал в кабинете, рисуя на листе бумаги замысловатые схемы. Но пазл пока явно не складывался. Я подробно отчитался о визите в салон «Престиж», пряча под столом руки, так как выглядели они непривычно, я даже немного стыдился. Выслушав мое сообщение, профессор повеселел.

— Я же говорю, легенды хорошо придумываете, мне бы в голову не пришло маникюр сделать. А что это вы, друг мой, ручки прячете, никак стесняетесь? Да ладно, чего там, дайте подивиться. Класс, надо бы теперь бороду завить и усы набриолинить, а то цельный образ не складывается.

— Не издевайтесь, Иван Макарович, самому неприятно, впору перчатки натягивать. Если бы не для пользы дела… Только если бы я стригся или, тем более, усы поправлял, разговоры разговаривать было бы сложно, а когда руки в ванночке отмокают, беседа сама собой завязывается, естественно.

— Не обижайтесь, Сергей Юрьевич, я же по-доброму, не со зла. А вообще-то, хвалю, интересную информацию принесли, молодчина. Ай, да Катенька! Ну, и как вы думаете, зачем ей такая работа?

— Трудно сказать наверняка, но больше всего это похоже на любовника. То есть, я хотел сказать, у Катерины, скорее всего, любовник имеется. Для мужа она на работе, а на самом деле с дружком встречается. При таком графике зарабатывает она копейки, но зато может позволить себе принимать подарки от поклонников, не вызывая ревности мужа. Мол, заработала и сама купила.

— Очень похоже. Надеюсь, сегодня-завтра что-нибудь прояснится. Шеф мне только одного топтуна выделил, зато Кузьмича.

Да, Кузьмич — это удача. Он один стоит двоих, а то и троих. Этот человек никогда оперативной работой не занимался, служил всегда в наружке и, хотя вышел в отставку майором, в профессии достиг высот небывалых, шеф считал Кузьмича лучшим топтуном Москвы. Внешность он имел неприметную: невысок, лицо мятое и всегда какое-то заспанное, глазки маленькие, мутные, будто с похмелья. Но зоркостью Кузьмич обладал орлиной (это не фигура речи, у него зрение — двойка[9], ей-богу, не вру), и его маленькие, мутные «гляделки» ни одной мелочи не упускали.

Впечатление гиганта мысли Кузьмич не производил, но аналитической работы от него никто и не требовал. Зато он обладал фотографическим зрением и диктофонной памятью, ничего не забывал, докладывал четко и аккуратно. К тому же засечь его не удавалось. Взгляд скользил по Кузьмичу, как по пустому месту, ни за что не цепляясь. Я и сам, проходя по коридору в агентстве, не раз сомневался: вроде стоял Кузьмич в сторонке, а вроде и нет. И хотя видел его не раз, не два, но фоторобота составить не сумел бы. Незапоминающийся он, что для наружника, безусловно, подарок природы.

По словам шефа, за всю его длительную карьеру, включая и службу в «Интеллекте», где Кузьмич уже пятый год подвизался, расшифровали его лишь однажды, но это случилось давно, когда был он еще молод и неопытен. Вообще-то классных топтунов меньше, чем хороших оперативников, потому что стрелять и драться умеют многие, а вот наблюдать незаметно, терпеливо — далеко не каждый. Я бы, например, не сумел. На мой взгляд, таскаться за кем-то весь день, а тем более ждать у подъезда скучно и неинтересно (ведь даже книжку не почитаешь, а то объект наблюдения упустишь), но Кузьмич свою работу любил и исполнял с удовольствием.

Однако что-то мой друг не торопился поделиться результатами своей поездки в «Химик». Может, и нет их, результатов? Я решил спросить напрямую, и Иван Макарович поморщился, будто от зубной боли.

— Да нет, Сергей Юрьевич, есть что рассказать, над чем подумать, только… Мой визит, как бы сказать, на ваш похож. Информация интересная, только что с ней делать, куда приспособить, пока не знаю. Встреча прошла гладко, тот зам по науке, профессор Дмитриев Ким Виленович, которому Эльза насчет меня звонила, был сама любезность, встретил как родного, называл исключительно коллегой, хотя я никогда не имел удовольствия заниматься химией. Так что моя степень свою пользу принесла, но не меньшее значение имела и Эльзина рекомендация. Как я понял, мой визави относился к нашей клиентке с большим пиететом просто потому, что до знакомства с ней не мог представить себе женщину, которая могла бы разговаривать с ним на его языке. И даже не знаю, какое обстоятельство помогло мне установить контакт. Как бы то ни было, профессор был вполне искренен, ничего не скрывал.

Я прямо сказал, что брат Эльзы Францевны не умер скоропостижно, как думал Ким Виленович, а был убит самым злодейским способом, и моя доверительница просто не может уехать, не выяснив точно, кто и почему это сделал. А я позволил себе побеспокоить уважаемого коллегу только потому, что орудием убийства послужило довольно редкое химическое вещество, используемое во вверенном ему НИИ.

— Это какое же? — поинтересовался профессор.

Я протянул ему бумажку, где записал название препарата, потому что ни запомнить, ни даже выговорить эту абракадабру обычному человеку, с химией не связанному, невозможно. Тот взял, ознакомился и ответил:

— Да, мы этот препарат используем в качестве компонента для производства другого препарата. Сейчас потребность в нем невелика, но если немецкие коллеги свои исследования завершат благополучно, спрос резко возрастет. Пока же да, редко встречается, но мы не единственные, кто с подобными веществами работает.

Правда, тут же выяснилось, что все «другие» расположены не в Москве, так что «Химик» остался первым кандидатом в источники отравы. Хотел я тему развить, копнуть поглубже, да не успел, уж больно интересный поворот в беседе вышел. Вы, кстати, помните, где работает свидетель Иванов?

— Который Аркадий? Ну да, в этом самом «Химике».

— Оказывается, он не просто там работает, а возглавляет лабораторию, в которой как раз и изобрели новый способ производства препарата, заказанного немецкими учеными. И фамилия Аркадия значится в патенте первой.

— Надо же! Действительно неожиданно. Но как же так вышло, что он с Эльзой только на дне рождения Леонида познакомился? Она же накануне в НИИ ездила.

— Во-от. Странно, правда? Можно, конечно, предположить, что они не встретились по причине выходного дня, двадцатого была суббота, если помните, но нет, Аркадий в тот день работал. С утра, правда, он зубы страждущим врачевал, но к двенадцати в НИИ приехал. Причем я проверил, Эльза тоже как раз в это время в «Химик» прибыла, а покинула институт только в начале третьего. Оказывается, когда стало известно, что представительница заказчика в субботу с утра в НИИ заедет, Ким Виленович хотел поручить сопровождать ее как раз Аркадию, но тот наотрез отказался, сказал, что лучше поработает, чем с заказчицей время терять.

На том мы с профессором и распрощались, я удалился, наказав никому о моем визите не говорить, даже любезному Аркадию Александровичу.

— Очень интересно, но немедленно возникают вопросы, — произнес я.

— Вот именно, Сергей Юрьевич, вот именно. Я вчера, когда из НИИ домой вернулся, порылся в Сети. Когда четко представляешь, что искать, и знаешь, где, остальное при нынешнем уровне развития техники совсем не сложно. И оказалось, что наш скромняга довольно плодовит, у него масса публикаций. Правда, все больше в небольших, малоизвестных, рассчитанных на узкоспециализированную аудиторию изданиях, но их реально много. Создается полное впечатление, что господин Иванов — маститый ученый, так и хочется воскликнуть: «Молодец, чертяка!» Пока его труды не изучишь.

— Вы что же, успели все их прочесть?

— Да что вы! Мне на такой подвиг и ночи не хватило бы. Но с библиографией в целом ознакомился. И оказалось, что все публикации на разные темы и, главное, все без исключения написаны в соавторстве. Причем соавторы тоже разные. Что скажете?

— А что сказать? Тут не нужно быть Нострадамусом. Стрижет дядя своих подчиненных без зазрения совести.

— Естественный вывод, верно? Но тогда получается, что скромность у нашего героя какая-то странная, избирательная. Пользоваться плодами чужих трудов он себе позволяет, а познакомиться с немецкой коллегой-заказчицей стесняется. А это странно. Человек амбициозный такого случая не упустил бы. Тем более заказчица — сестра его друга детства, то есть имеется естественный повод для более близкого знакомства. Утром познакомились, а вечером вечеринка, на которой они с Эльзой — одиночки среди семейных пар, то есть можно поухаживать, так сказать, в рамках светских приличий. К тому же гостья не просто химик, а без пяти минут нобелевский лауреат, знакомство с которой может быть весьма полезно амбициозному, но пока недостаточно известному ученому. Но нет. Знакомства в НИИ, на своей площадке, он избегает, на вечеринке скромно в уголке посиживает, даже не пытаясь пообщаться с Эльзой, хотя ей-то он понравился. Странно. Как психолог могу ответственно заявить: так не бывает. Либо ты скромен и стеснителен, либо нет. В первом случае робость, конечно, объяснима: непорядочно волочиться за женщиной исключительно для того, чтобы заработать некие бонусы. Но столь скромный и порядочный человек нипочем не стал бы примазываться к чужим работам. Не смог бы!

— Знаете, Иван Макарович, в целом вы, конечно, правы. Но жизнь дает примеры самых разных, порой неправдоподобных на первый взгляд мотиваций. Разве люди, робкие от природы, не умеют мечтать? Может, он действительно стеснительный, вот так прямо в лоб пытаться использовать незнакомого человека не умеет. Публикации — дело другое. Там он, как я понял, навязывается в соавторы своим сотрудникам или аспирантам, людям молодым и от него зависимым, что гораздо проще. Зачем? А если Аркадий потерял веру в себя, в свои способности (все же ему сильно не повезло) и решил попытаться получить вожделенную степень другим путем, с помощью многочисленных публикаций? Стать, как говорится, доктором гонорис кауза[10].

— Ну, не знаю, сдается мне, тот еще там хонорис. Хотя, может, конечно, и кауза, бывает. Но присмотреться к такому интересному экземпляру следовало бы, вы же знаете, как я не люблю непроясненные шероховатости за спиной оставлять. Но… каким бы ни был господин Иванов, честным человеком или подлым, а мотива у него не видать. Ладно, что толку гадать? Беспочвенными рассуждениями займем себя на досуге, давайте-ка лучше съездим в одну компьютерную фирму.

Имелась в виду, разумеется, фирма, где трудился покойный Леонид Штерн вместе с друзьями. Друзей-то мы не забыли, у них тоже мотив мог оказаться, а если так, то истоки конфликта, скорее всего, зарождались на работе. Значит, надо ехать. Понятное дело, прямо так с ходу ничего мы не увидим, но, по крайней мере, атмосферу понюхаем. Да и на друзей покойного, которых мы пока только по фотографиям представляем, надо бы воочию поглядеть, а если получится, поговорить.

Офис произвел на меня примерно то впечатление, которого я и ждал: фирма не из топовых, но крепкий середнячок. Народ в приемной толпится, «компы» в ремонт сдает, кто-то готовые получает, значит, дела идут. Охранника на входе мы преодолели легко (Иван Макарович книжечкой красной махнул) и прошли внутрь к приемной, устроенной, как в советских конторах, сразу на два кабинета: для директора и его зама по коммерции. Перед юной секретаршей профессор удостоверением махать не стал, а просто сказал, что мы хотели бы переговорить с руководством по крайне важному делу.

— Андрея Игоревича нет, — ответила девушка, — на месте только Петр Петрович. Как о вас доложить?

— Вот, передайте ему, пожалуйста. — Иван Макарович выложил на стол визитную карточку. — Скажите, что мы по делу его друга.

Петр Петрович не стал мариновать нас в приемной, принял сразу, но сесть не предложил, хмуро разглядывая исподлобья. По комплекции господин Жилин весьма напоминал профессора, каким тот был лет двадцать назад. Но на комплекции сходство заканчивалось. Считается, что люди крупные, склонные к полноте, обычно добродушны, вальяжны и неспешны. Петр Петрович, однако, явно был чем-то озабочен и… суетился. Он все время что-то перекладывал у себя на столе, говорил короткими рублеными фразами, а его приятное лицо время от времени подергивалось. С первых же слов хозяин кабинета недвусмысленно дал понять, что нам он не рад и разговоры разговаривать не собирается. Но мы не смутились, для чего же в кабинет пригласил, как не для разговоров?

— Вы не из полиции (утверждение, а не вопрос). Частники. С частниками я говорить не обязан. Свои права знаю.

— Конечно, не обязаны, — лучезарно, будто услышав нечто чрезвычайно приятное, улыбнулся Иван Макарович, — но разве вы не заинтересованы в том, чтобы убийца вашего друга был найден как можно скорее? А если так, отчего не поговорить?

— А на кого вы работаете? — запальчиво воскликнул Петр Петрович.

— Вообще-то это конфиденциальная информация, но нам скрывать нечего. Нас Эльза Францевна попросила помочь.

— Во-от. Она и убила, а вы ее отмазать пытаетесь. И еще имеете наглость просить, чтобы я вам помог.

— Господь с вами, уважаемый. С чего вы взяли, что она убийца? Или видели, как она яд в бокал бросала?

— Если б видел, вас бы тут не было. Тогда бы и следствие уже закрыли. А у Эльзы ссора с Леней вышла из-за квартиры, нам Катя рассказала, Ленина жена.

— Ну, не ссора, а размолвка. Ваш друг пытался сестру на соточку «зелени» нагреть, ей не понравилось, что естественно, но не убивать же из-за этого? Вот вы, допустим, попросите меня подарить вам сто тысяч долларов, думаете, сразу я вас убить попытаюсь? Просто пошлю. И примите во внимание, если бы Эльза не хотела допустить продажи квартиры, ей было бы достаточно просто отказать — без ее подписи ничего бы не вышло.

— Но она же прилетела.

— Да, но не специально к брату. Она в командировку прилетела, их лаборатория покупает здесь химические препараты.

— Сказать-то все, что угодно, можно…

— О чем говорить, если мы контракт видели? А нам не верите, у друга своего спросите, у Аркадия. Он как раз в том НИИ работает, у которого с немцами контракт.

— Аркаша? Да, это другое дело. — Петр Петрович как-то вдруг сник, махнул рукой, мол, садитесь, пожалуйста. У него и речь резко изменилась, заговорил на нормальном языке образованного человека. — Поймите, я против Эльзы ничего не имею, чуть ли не первый раз увидел ее на том дне рождения. То есть видел, конечно, но еще девчонкой, даже забыл, как выглядит. Просто она единственный посторонний человек в нашей компании. А думать, что Леню убил кто-то из нашего круга, просто невыносимо. Про себя я знаю, значит, надо выбирать между Аркашей и Андрюшей. Оба отпадают.

— Как вы можете быть уверены в этом?

— Мы же работаем вместе, все на виду.

— Насчет Андрея — возможно, а Аркадий? Вы много про него знаете?

— Не много, он довольно скрытный, о себе мало рассказывает. Но у нас с ним нет деловых отношений. Вообще никаких. Разве что мы зубы у него регулярно лечим. Он нам по дружбе скидку дает, работает качественно, новейшие материалы использует, так что дешево и сердито выходит. Я у него, например, на прошлой неделе был, Леня — в день смерти. А больше никаких дел у нас с ним нет.

— А женщин вы совсем со счетов сбрасываете? Кроме Эльзы, разумеется.

— Это вы на Катю намекаете? Зря. Я понимаю, наследство, мотив, так сказать. Только, знаете ли, не могу я ее убийцей представить. Я имею в виду убийство спланированное. В сердцах скалкой по голове вдарить — еще куда ни шло, а чтобы обдуманно… Ну, где бы она, например, яд раздобыла? Понимаете, Катя, конечно, женщина видная, даже можно сказать, красивая, но как бы получше… Недалекая она. Не скажу тупая, но неразвитая. Инстинкты на высоте, как и подобает красивому, здоровому животному, но разум почти на животном уровне.

Так что Катя отпадает, по крайней мере, в моем представлении. А жены, моя Алла и Андреева Зина, никаких пересечений с Леней не имели. Тухлое дело. Вы не обижайтесь, что встретил неприветливо. Это потому только, что я лично перспектив не вижу. Но, когда мне вашу визитку передали, сразу понял: будете тут ходить, народ будоражить. А зачем и кому это нужно? Полиция у нас тут целый день шастала, так нормально работать потом никто не мог…

— Ну, мы не полиция, вы верно заметили. Вопросы задавать будем корректно, никого не потревожим. Но прежде хотелось бы вас расспросить, уважаемый Петр Петрович, ибо некоторые моменты заставляют предположить, что убийство произошло из-за служебных проблем.

— В том-то и дело, что никаких проблем у нас вообще нет.

— На первый взгляд, да. Вашу фирму негласно проверили, все у вас в порядке, с чем и поздравляю, только одна закавыка. Вы в курсе, что Леонид собирался продавать квартиру, и даже знаете, что именно из-за этого он поссорился с сестрой. Но вот зачем ему столько денег понадобилось?

— Понятия не имею, о чем и следователю сказал.

— А сестре он объяснил, что собирается купить какой-то бизнес…

— Не-ет, это вряд ли, мы бы с Андреем знали.

— Необязательно. Леонид был младшим партнером… Кстати, а как вышло, что его доля самая маленькая?

— Да как-то так исторически сложилось. Сто на три без остатка не делится, все равно чья-то доля оказалась бы больше, чья-то меньше. Да и какая разница?

— Оно, может, и так. Но, если бы Леонид действительно купил какую-то компанию сходного профиля и объединил с вашей, он бы стал основным акционером.

— Да, пожалуй, — задумчиво протянул Петр Петрович, — наши доли как раз по пятьсот-шестьсот тысяч стоят.

Дальнейший разговор ничего нового не добавил, а потому вскоре мы закончили и, с разрешения Петра Петровича, приступили к опросу сотрудников фирмы. И опять ничего. Приятный, вежливый, не конфликтный, к девушкам не приставал, в смысле, служебным положением не пользовался. В общем и целом, отличный парень Леня Штерн. А каков он был в работе? Тут сложнее. Все лишь плечами пожали, он, мол, финансами заведовал, мы с ним не пересекались. И только главбух высказалась откровеннее. Матерая такая оказалась бухгалтерша, настоящая волчица бумажных полей.

— Человеком покойный был неплохим, а работником никаким, — сказала она.

— Как же? А все остальные…

— Все остальные либо по работе с ним не пересекались, либо боятся с начальниками отношения испортить.

— А вы, значит, не боитесь?

— Чего мне бояться? У меня профессия есть, я специалист. Да и уволят, не велика беда, без работы и дня не останусь.

— Психологически не сложно было подчиняться некомпетентному начальнику?

— Совершенно. Видите ли, я — профессионал. Подрядилась выполнять определенную работу за определенное вознаграждение, и мне совершенно все равно, кто там надо мной поставлен. Я понимаю, что Леонид Федотович в том кабинетике сидел, в основном играя в компьютерные игрушки, только потому, что он совладелец фирмы. Так хозяева могут вообще в фирме не работать. Главное — мне он не мешал, в мои дела не лез, а большего от начальства и желать нечего.

Решив сделать небольшой перерыв, мы с профессором нацедили по стаканчику кофе из стоящего в холле аппарата и присели в переговорной.

— Смотрите, Иван Макарович, что получается: у покойного была не работа, а синекура, но Петр Петрович ничего об этом не сказал, подозрительно.

— Возможно, просто не хотел память друга чернить.

— Может, и так. Только и ему, Петру то есть, и Федотову работать реально приходится, а за Леонида главбух трудилась. Дружба дружбой, но когда я тружусь, а друг просто так деньги получает, это, знаете ли, обидно.

И тут у Ивана Макаровича зазвонил мобильник.

— Да? Да, могу… Так… Ага. Ну, я что-то такое и предполагал. А с кем?.. Тогда так: когда выйдет, за ней не иди, постарайся засечь мужчин, которые будут выходить после нее. Думаю, минут десять-пятнадцать. Нет, не нужно, вечером отчитаешься.

Убрав трубку, профессор хмыкнул и, повернувшись ко мне, сообщил:

— Кузьмич позвонил. Знаете, где сейчас наша вдовушка? Полчаса назад зашла в гостиницу с почасовой сдачей номеров.

— Вот стерва! На могиле мужа еще, как говорится, земля не просохла, а она по домам свиданий шляется.

— Ну да. Учитывая, что основной контингент таких гостиниц составляют пары, ищущие уединения, скорее всего, у Катерины любовное свидание.

— Она мужа и убила. Любовника-то наверняка не вчера нашла. Голову на отсечение даю, мужу она изменяла. Надоело прятаться, а может, муженек заподозрил чего, вот она его и траванула. Чтобы не мешал.

— Думаете? А чего тогда она свидания в гостинице назначает, а не дома? Эльза-то съехала, хата свободна…

— Боится, что засекут, а ей сейчас светиться не стоит.

— Согласен, но я и другой вывод сделал. — Какой именно, профессор не сказал. Мол, думай, Сергей Юрьевич, мозги включай.

Допив кофе, мы продолжили беседы с сотрудниками, потратив примерно с час, а там и секретарша сообщила, что еще через час шеф подъедет и готов уделить нам время. Мы сходили в ближайшее кафе, наскоро перекусили и в назначенное время сидели в кабинете генерального директора. Андрей Игоревич Федотов оказался серьезным сухопарым мужчиной среднего роста. Встретил он нас приветливо, всем своим обликом показывая, что ему все равно, частники мы или официалы, главное, разоблачить коварного убийцу, кем бы тот в итоге ни оказался, ради чего он даже готов дела отложить. Впрочем, на вопросы Андрей Игоревич отвечал куда откровеннее друга-компаньона.

— Насчет того, что Леня якобы собирался какой-то бизнес покупать… Нет, не верю. Леня, конечно, друг детства, но, мягко говоря, человек не деловой.

— Да ну? Ничего подобного Петр Петрович нам не говорил.

— Петя деликатничает, про мертвых — только хорошее. Но вы же убийцу ищете, значит, должны видеть все так, как оно есть. Мы дружим с детства, но росли по-разному. Леня, например, без отца. Но ни в чем не нуждался, его мама, тетя Варвара, хорошо зарабатывала, но и опекала сына чрезмерно, оттого он и вырос несколько инфантильным. Откровенно говоря, мы с Петром в дело его взяли исключительно по дружбе, он здесь только числится, а все финансовые вопросы на главбухе.

— Но деньги-то он в покрытие своей доли внес. Или вы ему Христа ради выделили?

— Внес, — поморщился Андрей Игоревич, — но только денег мы внесли одинаково, а работали по-разному.

— Поэтому у Леонида доля меньше?

— Именно так. Принципиальной роли это не играет, просто он нам сразу сказал, что гореть на работе не собирается, а денег нам с Петей на то, чтобы фирму поставить, не хватало, без Лени в тот момент мы обойтись не могли. Разумных кредитов тогда не было, на таких кабальных условиях давали, что на одних процентах разоришься. Так что, строго говоря, он нас не обманывал. Так и пошло: мы с Петей трудились, фирму на ноги ставили, а Леня жил для себя, в основном девочками интересовался.

— А сотрудники говорили, что служебным положением он не злоупотреблял.

— В офисе действительно не шалил, надо отдать ему должное, хотя желающие завести интрижку с хозяином нашлись бы. Но Леня жену огорчать не хотел, поэтому любовниц не заводил, по массажным салонам бегал. Ну, таким, где массаж с продолжением, вы понимаете, о чем речь?

— Это нехорошо. Я имею в виду не сами по себе салоны, конечно (это вопрос вкуса и личной морали), а то, что вместо работы.

— Согласен, но это не повод для убийства. К тому же, повторяю, мы с Петей, зная нашего друга с детства, иного от него и не ждали. Отсюда нас обоих можно смело из числа подозреваемых вычеркивать.

— То есть вы решительно не допускаете, что Леонид мог действительно попытаться купить какой-то бизнес?

— Исключено. Или я совсем не знал этого человека.

— Но для чего-то ему понадобились полмиллиона, он ведь действительно собирался продать квартиру, и вдова, и сестра подтверждают. Может, у вас есть предположения, догадки? Хоть что-то.

— Я думал об этом, но ничего не надумал. Единственное, что приходит в голову, домик на природе. Хотя есть у них…

На том визит завершился, и мы вернулись в агентство, где нас поджидал Кузьмич с отчетом. Докладывал он монотонно, тусклым невыразительным голосом, независимо от того, о чем докладывал. Поначалу отчет интересным не казался, день нашей героини не выглядел перенасыщенным событиями. Сначала она по торговому центру пошаталась, какие-то кофточки мерила, какие-то сумочки щупала, но ничего не купила. Затем в кафе посидела, кофейку попила, а уж потом в дом свиданий отправилась. Ничего особенного, хотя Кузьмич, как обычно, хронометрировал каждый шаг объекта наблюдения.

— После того как объект покинула гостиницу, я выждал полчаса. За это время гостиницу покинули трое мужчин, две женщины и две пары. Я их всех сфотографировал.

— Погоди, Кузьмич, — прервал заслуженного топтуна Иван Макарович, — этих ты там, случаем, не приметил? — И выложил на стол две фотографии.

Кузьмич только глянул мельком и уверенно кивнул:

— Тот, что справа, вышел третьим, через пятнадцать минут после объекта.

Гляжу, с отобранной фотографии жизнерадостно улыбается Андрей Федотов, а на другой хмурится Петр Жилин.

— Спасибо, Кузьмич, помог. У тебя все?

— Нет, не все. За объектом какой-то перец таскался.

— Ты что, хочешь сказать, что за ней еще кто-то следил?

— Я ж и говорю.

— Узнать сможешь, если что?

— Я его уже узнал. Как звать, не помню, а фамилия — Прохоров, точняк. Он служил опером в Н-ском РУВД лет десять назад. Я за ним тогда ходил по заданию Управления собственной безопасности.

— И как?

— Уволили.

— Значит, хорошо ходил. Слушай, а он тебя не срисовал?

— Обижаете, Иван Макарович. Он же в наружке не служил ни дня, простой опер, да и то не из лучших. На «чайников» его навыков еще хватает, но опытного топтуна такому ни в жисть не обойти.

— А уж тебя-то и подавно, ты ж у нас не просто опытный наружник, а чуть ли не лучший, — заметил профессор, лукаво подмигнув Кузьмичу, однако тот никак на лесть не отреагировал. Хотя я точно знал, что Кузьмич свою работу любит и немало гордится собственным мастерством, он не проявил видимых эмоций и продолжал докладывать буднично, даже как-то небрежно, будто речь шла о совершеннейшем пустяке.

— Я и говорю, простой опер толкового топтуна не обойдет. Будьте спокойны, ничего он не заметил, а когда объект из гостиницы вышла и такси поймала, за ней поехал.

— Это интересно, даже очень. Вот бы еще понять, чего он вынюхивал, как думаешь?

— Думать — не моя работа. Мне полагается объект отследить да доложить толком, а выводы делать — ваша задача.

После ухода Кузьмича я немедленно поинтересовался у профессора, как он догадался, что любовник Катерины Штерн один из двух компаньонов ее мужа?

— Я не догадался, а предположил. Вообще-то Жилин никак не мог ее любовником оказаться, мы же с ним как раз беседу закончили, когда Кузьмич позвонил, его фото я для массовки применил, чтобы у Кузьмича выбор имелся, а вот Федотов спустя два часа приехал… Помните, я предлагал подумать, почему Катерина по-прежнему встречается с любовником на стороне, а не приглашает его домой?

— Конечно, помню. А я вам ответил, что она засветиться опасается.

— Вполне логичный вывод, однако я и другой сделал: пара не афиширует свои отношения тогда, когда нежелательна огласка. Так? Так. Обманывая мужа, Катерина, безусловно, пыталась огласки избежать, но теперь мужа нет, можно не прятаться. Вывод один: огласка нежелательна по-прежнему, и если не для Катерины, то для ее любовника. Вот я и подумал, а что, если?..

— Но каков мерзавец этот Федотов? О дружбе рассуждал, а сам другу рога наставлял.

— Так друг тоже далеко не святой.

— Имеете в виду, что он с проститутками якшался? Плохо, не спорю, только он жене изменял, но не другу. А Андрей Игоревич друга предал, вот он и есть убийца.

— Некоторое время назад вы, помнится, на Катерину ставили.

— Не отказываюсь. А кто сказал, что убийца обязательно одиночка? Катя могла и вместе с любовником мужа «замочить».

— Федотову-то это зачем? Как он при живом друге любовницу имел, так и после похорон имеет без проблем.

— А он теперь свою долю в фирме с Катиной объединит и Петра попрет, станет единоличным владельцем.

— У вас богатая фантазия, дорогой Сергей Юрьевич, правильно вы себе специальность выбрали. Здесь мы пока только гадать можем, но уже кое-что способны узнать точно.

Профессор имел в виду, что следует установить, на кого работает неизвестный нам Прохоров, но я не понимал, что нам это даст. Если Эльза частного детектива наняла, почему кто-то другой не может сделать то же самое? Допустим, узнаем, и что дальше? Пока я размышлял, Иван Макарович времени не терял. По имеющимся на сыщика Прохорова данным установить остальные оказалось для профессора делом плевым, пяти минут не заняло, после чего он немедленно набрал номер Романа Антоновича и задиктовал ему эти данные.

— Друг мой, все записали? Этот человек следил за госпожой Штерн… Как, откуда знаю? Не задавайте глупых вопросов, или забыли, где я работаю?.. Вот именно. Так вот, дорогой мой, просьба имеется: пошлите-ка вы оперка поугрюмее, и пусть паренек потрясет господина Прохорова, узнает, на кого тот работает… Что? Как потрясет? За шкирку, как кутенка… Шучу, шучу, успокойтесь, тут достаточно просто пригрозить. Закон-то на вашей стороне, частники не имеют права скрывать от следствия информацию, имеющую отношение к убийству. Я, кстати, не скрываю, в чем вы, уважаемый Роман Антонович, неоднократно имели случай убедиться.

Только вот что. Когда Прохоров расколется, вы сами ничего не предпринимайте… В смысле, не нужно сразу заказчика хватать, просто сообщите мне его фамилию, а я уж сам с ним (или с ней) поговорю… Понимаю, только поверьте, мне это сподручнее, больше, так сказать, шансов клиента разговорить… Даже не сомневайтесь, сразу же о результатах проинформирую… Да прямо сейчас… Ничего не поздно, наш коллега, пожалуй, как раз рабочий день закончил, расслабляться начал, потеплел, самое время его расспросить. Лады?.. Ну и хорошо, жду информацию.

Повесив трубку, профессор повернулся ко мне.

— Ну что же. Вперед мы сегодня не шибко продвинулись, но и сказать, что день прошел впустую, никак невозможно. Не так ли? Тогда на сегодня закончим, а завтра в первой половине дня, как только Роман Антонович отзвонит, поедем навестить заказчика нашего незадачливого коллеги Прохорова. Я почти уверен, что заказчиком окажется кто-то из нашей великолепной пятерки.

— Тогда уж четверки. Ни Катерина, ни Федотов не в счет.

— Ну, почему? А, может, Андрей Игоревич желает знать, как подруга время без него проводит? Да что спорить, Сергей Юрьевич, завтра утром и узнаем.

Утром я снова мчался на работу на всех парах (надо же, говорю «на работу», будто уже давно в «Интеллекте» сыскарем состою), до того интересно было узнать, чем же нас приятель Рома порадует. Хотя я продолжал считать, что таинственный заказчик нашего конкурента всего лишь пытается себя защитить, подобно тому, как это сделала Эльза. Другой вариант, супруга господина Федотова заметила неладное (женщины, говорят, такие вещи интуитивно подмечают) и решила проследить за неверным мужем, тоже ничего нам не давал. Но оставалась вероятность того, что неожиданная слежка за Катей Штерн имела отношение к убийству.

Иван Макарович пребывал в глубокой задумчивости. Рассеянно поздоровавшись, он склонился над листом бумаги. Раньше я полагал, что он схемы чертит, графики строит, версии намечает, но как-то раз, мучимый любопытством, я, когда профессор вышел из кабинета, позаимствовал из урны скомканный листок и с удивлением обнаружил разнообразные геометрические фигурки. Никаких схем, никаких версий, только кружочки, треугольнички, квадратики. Кружочки, правда, выглядели идеально, будто циркулем нарисованы.

— Как вы думаете, Сергей Юрьевич, — спросил профессор, покончив, наконец, с геометрией, — кого назвал мне наш знакомец? Попробуйте угадать.

— То есть он уже отзвонился? Увы, я не ясновидящий, но, рассуждая здраво, скорее всего, поставил бы на мадам Федотову. Если заказчик имеет ту же мотивацию, что и Эльза Францевна, его не угадать и не вычислить, если же причина слежки в другом, то жена неверного супруга выглядит предпочтительнее.

— Да-с, логично, но я вас удивлю. Не стыжусь признаться, что и сам удивился, ибо ничего подобного не предполагал. Как я и думал, господин Прохоров упирался недолго, заказчика через пять минут назвал. А заказчик, как ни странно, Алла Жилина.

— Кто-о?!

— Алла Константиновна Жилина, жена деликатного Петра Петровича, который не пожелал сказать нам ничего плохого о покойном друге.

— Но с какого… то есть, зачем это ей?

— А вот это нам и нужно узнать. Прохоров сказал, что ему поручено следить за Катериной, фиксируя ее контакты и связи, особенно интимные. А зачем, почему, он не знает, да и не хочет знать. Заказчица, мадам Жилина, трудится в «ЭЮЯ-банке» начальником кредитного отдела и к десяти в любом случае должна быть на работе. Вот мы ее и навестим, порасспросим.

— Знаете, Иван Макарович, мне тут подумалось… Парадоксально, но, может быть, она и есть убийца?

— Это с чего ж вам так подумалось?

— А смотрите. Федотов крутит с Катей, та уговаривает мужа объединить паи, и они совместно выдавливают Жилина из фирмы.

— Это друзья детства? Хорошие, надо полагать, друзья, но допустим. И чего банкирша добилась, устранив Леонида? Теперь Катерине никого уговаривать не надо.

— Не теперь, а через полгода. Вдовушка сможет лапу на мужнино наследство наложить только через полгода, а это срок. Жилины получают отсрочку и смогут, например, свою долю выгодно продать.

— Да кто же ее купит, если, по-вашему, владельца тридцати пяти процентов капитала можно вытеснить из фирмы?

— Это Петра Жилина можно, а кого другого замучаешься вытеснять. В бизнесе, знаете ли, части отнюдь не всегда тождественны целому. Забравшись в такую фирму, ее можно развалить изнутри (например, подав иск на раздел имущества), а затем, обанкротив, обломки скупить по дешевке.

— Н-ну, не знаю, честно скажу, Сергей Юрьевич, очень сомнительно. Но, как я сам вам неоднократно рассказывал, в жизни все бывает, а потому с ходу вашу версию топтать не стану, как и всякая версия, она имеет право на существование. Думаю, мы довольно скоро выясним, насколько она состоятельна. Поехали-ка в банк.

До банка мы добрались быстро, но нужного нам сотрудника пришлось подождать: начальник кредитного отдела — это вам не операционистка. Охранники оказались ребятами серьезными, они настойчиво требовали назвать причину визита, совершенно не удовлетворяясь объяснениями типа «Мы пришли по делу, важному прежде всего для Аллы Константиновны», а корочки светить Иван Макарович отчего-то не захотел. Наконец, утомившись от споров, профессор достал свою визитку и, начертав на обороте всего одно слово «Прохоров», отдал охраннику.

— Отнесите это госпоже Жилиной, и, думаю, она нас сразу примет.

Так оно и вышло, вскоре нас провели в кабинет, хозяйка которого встала при нашем появлении, показывая тем самым, что она — человек воспитанный. Алла Константиновна оказалась стройной, привлекательной женщиной, если кому нравятся строгие, неулыбчивые бизнес-леди. Впрочем, повод для встречи к веселью не располагал. Выглядела госпожа Жилина лет на десять моложе супруга, хотя по возрасту они были ровесниками. Как деловая женщина, Алла попыталась с первых же слов взять инициативу в свои руки, присесть не предложила, тем самым сразу обозначив диспозицию.

— Судя по визитке, вы частный детектив? Значит, работаете не на государство, а, скорее всего, на кого-то из нашей компании. Но это неважно. Вы знаете, что я не обязана с вами беседовать и имею право в любой момент указать вам на дверь?

— Ну, разумеется, любезнейшая Алла Константиновна. Я ведь не просто юрист, но даже профессор со стажем, юных юристов уму-разуму учу, мне ли законов не знать? Но вы нас приняли, а это значит…

— Только то, что мне важно понять происхождение этой надписи. Откуда вам известна фамилия Прохоров?

— Позволите присесть? Годы, знаете ли…

— Да, пожалуйста, присаживайтесь. Извините, что сразу не предложила.

— Ничего страшного.

— Чай, кофе?

— От кофейку не откажемся, благодарю. Предпочитаем черный.

Алла повернулась к селектору и, нажав кнопку, попросила секретаршу принести три чашки кофе и в течение часа ни с кем ее не соединять. Примерно через пять минут появилась миловидная девушка с подносом (она сидела в приемной, но пока мы проходили в кабинет Аллы Константиновны, разглядеть ее я не успел). Девушка, довольно споро расставив чашки, удалилась, и только тогда профессор продолжил прерванный разговор:

— О чем, бишь, мы толковали? А, вспомнил, о господине Прохорове, о Гавриле Иваныче. Все просто: наши люди засекли, что он следит за Катериной Штерн.

— Странно, он мне показался профессионалом. Говорил, что в полиции служил, опыт имеет. Неужели обманул?

— Вовсе нет, он и есть профессионал, и в полиции действительно служил. Только служил господин Прохоров опером, то есть хорошо знает только часть нашей работы. И он одиночка, я же представляю довольно крупное агентство, у нас сотрудники по специализациям распределены: есть оперативники, есть аналитики вроде меня, есть и наружники, причем высококлассные. Ваш сыщик не только не заметил, что его засекли, он не имел ни малейшего шанса заметить. Ну, а после того, как мы его засекли, выяснить, кто заказчик, было делом техники.

— Значит, он меня сразу же сдал? Мерзавец, это ему дорого обойдется. Люди должны выполнять свои обязательства.

— А он и выполнял, так что не судите слишком строго. Видите ли, обязательства перед законом имеют высший приоритет, а по закону частный сыщик обязан сотрудничать со следствием, когда речь идет об убийстве. Если же станет скрывать информацию, лицензии вмиг лишится, а то и сядет.

— О каком убийстве идет речь?

— Шутите? Как это, о каком? Об убийстве Леонида Штерна, друга вашего мужа, естественно. О каком же еще?

— Но при чем тут Леня? Мое дело не имеет ни малейшего отношения к его смерти.

— Ни на вас, ни на Прохорове этого не написано, а вы, напротив, подозреваемая.

— Что за чушь!

— Никакая не чушь. Вы же под подпиской, равно, как и все остальные участники трагедии, значит, подозреваемая, нравится вам или нет. А когда одна из подозреваемых за другой следит, у следователя моментально появляются вопросы. Вы не представляете, какого мне стоило труда уговорить господина Быстрых позволить мне с вами побеседовать, буквально авторитетом давить пришлось.

— Откуда такая заботливость? Вы меня даже не знаете.

— Просто представил, как вам было бы неприятно, если бы сюда явились совсем не деликатные, грубые опера и потащили бы вас на допрос на глазах у всех сотрудников. Ну, а я — частное лицо. Пришел незаметно, поговорил, и все.

— Что же, мне и к следователю идти не придется?

— Придется, конечно, только вот как? Это зависит от результатов нашей встречи. Одно дело, зайти самой, чтобы показания запротоколировать, и совсем другое — быть приведенной под конвоем.

— Не надо меня пугать!

— Я не пугаю, просто предупреждаю. Вы и так под подозрением, а в свете того, что нынче стало известно, подозрения усилятся.

— Это почему же?

— А вы разве не в курсе, с кем вчера встречалась Катерина Штерн?

— Нет. — Если наша собеседница и досадовала, она никак этого не показала, оставшись внешне невозмутимой. — Прохоров доложил, что она заявилась в гостиницу с почасовой сдачей номеров, где провела чуть более часа. Я поняла, что Катя встречалась с любовником, вы же знаете, что такие гостиницы не что иное, как обыкновенные дома свиданий. Хотелось бы, конечно, более конкретной информации, но сыщик не засек ее кавалера. Впрочем, это вопрос времени.

— Время я вам сберегу. Гаврила Иваныч потому никого не засек, что опыта наружнего наблюдения у него маловато, это все-таки отдельная профессия. Старый трюк: любовнички, желающие соблюсти конфиденциальность, приходят в подобные заведения по раздельности, уходят тоже порознь. Катерина, получив очередную порцию любовных утех, удалилась, а сыщик, буквально выполняя поручение, потащился за ней. Ну, а наш специалист не побежал тупо за объектом, а остался возле гостиницы и засек. Вашего друга, Андрея Федотова.

— Да, теперь я понимаю, что вы имели в виду, говоря о профессионализме. Значит, Андрюша… Что ж, это многое объясняет. И следователь в курсе? Конечно, в курсе, вопрос риторический. Только не понимаю, почему против меня подозрения усилились?

— Да потому, что Катерина могла уговорить Леонида объединить паи с Федотовым, а потом они выдавили бы вашего мужа из фирмы. Теперь же, когда Леонида нет, ваша семья получает передышку в полгода…

Надо же, подумал я, только что мою версию раскритиковал, объявил маловероятной, а сам вовсю использует. Использует, впрочем, вовремя, похоже, ему удалось пробить брешь в невозмутимой маске бизнес-вумен. Я ждал, что Алла Константиновна начнет возмущаться, на худой конец, оправдываться, но нет. Она лишь горько усмехнулась и вдруг произнесла нечто такое, чего мы и предположить не могли.

— Вы все не так поняли, я только что узнала, кто Катин любовник. Но даже это неважно. Ленина смерть для нас трагедия, и не только потому, что он наш друг. С Леней у нас были связаны большие планы, а теперь даже не знаю, как быть, что делать.

— Так расскажите, чтобы мы поняли, а возможно, и помогли…

— Хорошо. Не представляю, чем вы мне поможете, проблема явно не в вашей компетенции, но так и в самом деле будет лучше. Однако прежде хотелось бы кое-что прояснить. Пара вопросов, если вы не против?

— Извольте.

— В каком качестве вы здесь выступаете? Добровольных и бескорыстных помощников следствия?

— Хм, — усмехнулся Иван Макарович, — нет, конечно. Врать не стану, у меня тоже есть заказчик, вы правильно предположили, просто на данном этапе интересы моего нанимателя совпадают с интересами следователя: поскорее выявить убийцу.

— Рискну предположить, что вас наняла та немка, сестра Леонида.

— Неужели это так очевидно? — удивился профессор.

— В общем-то да. Катя не стала бы платить, чтобы за ней проследили, по этой же причине исключается и Андрей. Мы с мужем вас не нанимали. Остаются Аркадий и Эльза, но Аркадий практически вне подозрений, за весь вечер он с места не сходил, следовательно, никак не мог подбросить яд в бокал.

— Да-с, мадам, в логике вам не откажешь. Ну, хорошо, допустим, я работаю на Эльзу Францевну, что с того?

— Ровным счетом ничего.

— А то она что-то вашей компании не приглянулась. Вам тоже?

— Не могу сказать, что Эльза мне не понравилась, хотя внешне она не привлекательна, скорее наоборот: деловая женщина, достигшая в свои, не слишком преклонные года, больших успехов. Просто я ее не знала раньше, а потому говорить о симпатии или приятельстве не приходится.

— Тем не менее ваш муж прямо назвал ее убийцей.

— Петю можно понять, Эльза чужая в нашей компании, а думать, что кто-то из нас преступник, невыносимо, мы же друзья. Хотя как раз друзья бьют больнее всех. Значит, на Эльзу работаете? Но мы обе подозреваемые, наши интересы не совпадают.

— Отчего же? Вполне совпадают, если вы обе не убийцы. За Эльзу Францевну я ручаюсь просто потому, что не имею привычки защищать убийц и никогда не соглашусь подписать договор, если имею хоть малейшее сомнение на сей счет.

— Прекрасно, но вы, как и любой человек, можете ошибаться.

— Ошибок, безусловно, нельзя исключить на все сто процентов. Но есть еще и логика: Эльза имела возможность убить, но не имела мотива.

— Они же с братом крепко поругались накануне.

— Знаете, из-за чего?

— Н-нет.

— Вы в курсе, что Эльза с братом совместно владели шикарной квартирой? Нет? Им от родителей осталась квартира ценой за миллион, которую они лет восемь назад оформили в совместную собственность и с тех пор сдавали. Так вот, Леониду внезапно потребовалось много денег, он захотел квартиру продать. В принципе Эльза не возражала, ее не устроила сумма: Леонид предложил всего четыреста тысяч долларов.

— Это очень мало. Я ту квартиру видела, правда, думала, что она вся Ленина. Уверяю, Иван Макарович, стоит она не меньше миллиона, даже намного больше. А зачем ему деньги, Леонид не пояснил?

— Пояснил. Якобы хотел какой-то бизнес купить.

— Ага, теперь понятно.

— Что именно?

— Об этом чуть позже, а пока позвольте поинтересоваться: какое впечатление произвела на вас наша Катя?

— Лично познакомиться пока не сподобился, но сведения собрал. На мой взгляд, она весьма ловкая особа. Не скажу, что умная, но хитрая — безусловно. Способна манипулировать людьми, умело интригует, благодаря тому, что носит маску недалекой простушки, чуть ли не скудоумной.

— В точку попали. Но вы за несколько дней разобрались, мне же потребовалось куда больше времени. Когда же я поняла, что представляет собой Катерина, было поздно, что-то разбилось и уже не склеить. Скажем, с Зиной, женой Андрея, у нас теперь довольно прохладные отношения, а ведь когда-то мы были близкими подругами, и это я ее с Андреем познакомила. А рассорила нас Катя.

Знаете, клевета — штука неприятная, но не самая опасная, откровенную ложь можно опровергнуть. А вот когда говорят правду, искусно смещая акценты, это страшно.

Когда мы с Катей знакомились, я ее, помнится, даже пожалела слегка: мол, не дал Бог ума бабе, хорошо хоть муж обеспеченный достался. Я и предположить не могла, что за этими пустыми глазками, за безмятежным лобиком без единой морщинки на самом деле скрывается изощренный мозг прирожденной интриганки. Мы ее всерьез не воспринимали, держали за пустое место, какие-то свои дела обсуждали, выражаясь порой довольно откровенно. А Катюша сидела в сторонке тихонько, как мышка, на ус мотала, а после от души порезвилась на нашей полянке.

Например, рассорила нас с Зиной. Дело в том, что наши взгляды на материнство и на место женщины в семье различаются кардинально, что дружбе не мешало. Зина считала, что назначение женщины — быть матерью, что она должна буквально забыть о себе и раствориться в детях. Я же полагала иначе: женщине ни в коем случае нельзя терять самостоятельности, а ребенка нельзя опекать чрезмерно. К тому же живой пример перед глазами: над Ленчиком мать буквально тряслась, вот он и вырос инфантильным, так и остался в душе ребенком.

В любой книге по психологии семейных отношений написано, что брак дает трещину тогда, когда жена становится для мужа привычным элементом домашней обстановки. Есть шкаф, стулья, холодильник, а есть еще и неприбранная, ненакрашенная баба в халате, тапочках и пресловутых бигудях. Какие уж тут возвышенные чувства? Как только женщина растворяется в быту, она перестает быть женщиной и превращается в бабу, мужу уже не интересную.

Я, как видите, себя сохранила, а Зина обабилась. У нее, правда, дети, двойняшки, еще маленькие, только в школу пошли, а у меня сын институт заканчивает, но он в шесть лет уже мог сварить себе сосиски. И темноты не боялся, мы с Петей могли пойти в театр или в гости, оставив Витю одного и не боясь неприятностей. И в школу он со второго класса один ходил, без сопровождающих.

— Вы меня извините, Алла Константиновна, но не могу так уж безоговорочно признать вашу правоту. У меня, правда, своих детей нет, но племянников много, и я считаю…

— А я и не утверждаю, что моя позиция самая правильная. У меня такое мнение, имею право, у кого-то, например, у Зины, другое — это ее дело. Но я своего мнения никому не навязываю, а Зина меня порой осуждала. Мы спорили, иногда даже ссорились ненадолго, пока… В общем, я пару раз высказалась на сей счет, Катя Зине доложила в своей интерпретации, и все. Мы больше не подруги.

— Простите, уважаемая, — прервал банкиршу Иван Макарович, — все это, конечно, весьма интересно, но нельзя ли ближе к делу?

— К нему и перехожу. С сыщиком Прохоровым я познакомилась не вчера, а три года назад. Вдруг я стала замечать явные и недвусмысленные признаки того, что у мужа появилась связь на стороне. Так как я далеко не дура, эти признаки заметила сразу, просто долго не могла поверить в очевидное, поскольку подобные фокусы совершенно не в характере Пети. Ну, а поверив, решила убедиться и наняла для этой цели частного детектива. Это и был Гаврила Иванович.

Отработал он четко, потому я и второй раз к нему обратилась. Уже через неделю я получила пачку фотографий, которые не оставляли места сомнениям. И тогда я не стала устраивать скандалов, а решила откровенно поговорить с мужем. Помочь, если надо, ибо попасть под Катю, все равно что под лавину или цунами.

— Странно. Женщины вашего типа предательства обычно не прощают. Вы независимы, материально обеспечены, почему же просто не указали мужу на дверь?

— Возможно, с кем-то другим я бы так и поступила, но, можете не верить, я люблю мужа. По любви замуж шла, люблю и сейчас. Более того, у нас с Петей брачный контракт, по которому в сложившихся обстоятельствах я могла обобрать его до нитки и выгнать за дверь буквально в одних трусах. Но я хотела сохранить семью. И как-то вечером, выбрав удобный момент, я предъявила Пете фотографии.

Муж, надо отдать ему должное, повел себя достойно. Не стал юлить, изворачиваться, прощения просить, просто осведомился, сама ли я подам на развод или хочу, чтобы он это сделал? Но я развода не хотела. Пересказывать наш разговор дословно не стану, мы всю ночь проговорили, отмечу только основные моменты.

Петя мне потом, когда все закончилось, признался, что я его спасла. Отношений с Катериной он не искал, связью с ней тяготился, но оборвать не мог, она его будто околдовала. И я ему верю. Мужчины, как правило, плохо разбираются в женской психологии, но я-то женщина и уже в юности поняла: если достаточно умелая дама поставит себе целью совратить мужика, очень немногие смогут устоять.

— Ну-ну, голубушка, не стоит так уж огульно, всех под одну гребенку…

— Зачем же всех? Я не случайно оговорилась, безусловно, найдутся и те, кто устоит. Только, знаете ли, я почти уверена, что подавляющее большинство таких «стойких оловянных солдатиков» импотенты или люди со сниженным гормональным фоном. Фригидные, проще говоря, если этот термин применим к мужчинам. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. А мой Петя — нормальный мужчина, он не устоял, хотя сопротивлялся долго, целый месяц. Вы же с ним встречались, верно? Ничего странным не показалось?

Иван Макарович, оборотившись, кинул взгляд в мою сторону, разрешая ответить.

— Показалось. — Я в своих выводах не сомневался, оттого и говорил уверенно. — Его поведение облику не соответствовало. Люди подобного склада обычно дружелюбны и, уж точно, спокойны и не суетливы. А Петр Петрович был какой-то хмурый, дерганый, все время руками сучил, будто не знал, куда их пристроить.

— Вот, вот. Точно таким он вдруг и стал тогда, три года назад, и я, естественно, почуяла неладное. А когда все закончилось, стал прежним.

— Но теперь…

— Да, снова изменился, я вскоре объясню, почему. Это и есть наше алиби, но о нем чуть позже. Короче говоря, мы совместно преодолели кризис, Петр с Катей порвал и от счастья чуть ли не светился. Но я никак понять не могла, а ей-то зачем нужна была эта связь? Петя отнюдь не гуру тантра-йоги, камасутру не изучал. Сказать, что богатого мужа искала, тоже не получится: ее собственный не беднее моего, а Петя в случае развода терял почти все. И только потом я поняла: Катя выгоды не искала, просто развлекалась. И от нашего с Зиной разлада она материально ничего не выиграла. А вот развлеклась, бесспорно.

— Да, — заметил Иван Макарович, — есть такие люди, которые будто подзаряжаются от чужих бед, питаются негативными эмоциями, будто заправские вампиры.

— Примерно такой вывод и я сделала: Катя — энергетический вампир, значит, ее нельзя подпускать близко. Тем более сама она неуязвима, ее маска простушки непробиваема, как броня. Как-то раз она настолько вывела меня из себя, мол, не сдержалась и в сердцах заметила, что чем под чужие одеяла заглядывать, лучше бы за своим мужем присматривала, а то он из массажных салонов не вылазит. Была у Леонида такая слабость, любил с молоденькими гетерами развлечься.

— И что она ответила?

— Не поверите! Знаю, говорит, у Ленечки спинка болит, ему массаж полезен. А сама ресницами хлоп, хлоп, глазки наивные, смотришь и веришь, что она и впрямь не понимает, что муженька в тех салонах довольно своеобразно массируют. Нет, Катю не пробить, не стоит и пытаться. В общем, я выводы сделала и с тех пор никаких неприятностей с той стороны не имела. Как это часто бывает, беда пришла, откуда не ждали.

Два года назад у меня обнаружили серьезное заболевание, могла помочь только дорогостоящая операция. Причем делать ее надо было срочно, в течение месяца, иначе благополучный исход не гарантировался, то есть требовалось довольно быстро раздобыть где-то двести тысяч долларов. Сама по себе сумма не такая уж неподъемная, но у нас свободных денег на тот момент не было. Хотя мы с мужем оба прилично зарабатываем, но капиталов не скопили. Здоровье нас никогда не подводило, поэтому деньги мы не откладывали, предпочитали тратить на поездки в разные экзотические места и за десять лет почти весь мир объездили, даже в Антарктиде и на Северном полюсе побывали. И как раз тогда, незадолго до болезни, мы купили сыну квартиру по ипотеке, которую я оформила в своем банке на льготных условиях.

То есть буквально вчера все было нормально, и вдруг мы оказались в сложной ситуации. На дворе кризис (вы же помните, что творилось два года назад?), второго кредита мне не дадут, только что купленную квартиру, пока ипотека не погашена, не продать, а пожить-то еще хочется, как-то не готова я оказалась в тридцать шесть лет предстать перед Спасителем. Петя стал прикидывать, где бы денег добыть, и тут Андрей помощь предложил. Мол, бери, Петя, не парься, отдашь, когда сможешь, только напиши-ка расписочку для порядка.

Операция помогла, мы снова зажили счастливо и спокойно, только за рубеж ездить перестали да в расходах ужались, долги-то возвращать нужно. За два года с ипотекой мы наполовину разобрались, даже подкопили немного для Андрея, как вдруг Петя посмурнел. Точно, как три года назад. Я забеспокоилась, не Катя ли снова тому причиной, стала расспрашивать, Петя и признался. Оказывается, Андрей потребовал возврата долга, жестко потребовал. Или все до копеечки возвращаешь, дружище Петр, или свою долю в фирме на меня переводишь.

— Недружелюбно. Так даже с партнером поступать непорядочно, не то что с другом. К тому же ваш муж говорил, что его доля на «пол-лимона» тянет.

— Никак не меньше. Так что требование Андрея — форменный грабеж. И срок дал минимальный — месяц, который через неделю истекает. А ведь они с Петром с детства дружат. Но, с тех пор как «Комп-сервис» занял свою нишу на рынке, Андрей стал меняться, захотел стать единоличным хозяином. Леня ему не мешал, рассматривая работу как синекуру, а вот Петя в деле разбирался. Вот Андрей и решил его удалить, на старую дружбу не поглядел. Впрочем, я уже говорила: друзья бьют больнее всех. А узнав, что он амуры с Катей крутит, не удивлюсь, что такую блестящую идею Андрюша не сам родил, а под влиянием подруги.

Но судьба, как бы в награду за вываленные на наши головы неприятности, подбросила выход, даже два. Мне неожиданно позвонил старый друг, моя первая институтская любовь. Когда-то мы целый год встречались, чуть было не поженились, но жизнь развела, бывает. С тех пор виделись только на общих мероприятиях, вроде встреч выпускников, но теплые чувства друг к другу сохранили. Так вот, мой друг, оказывается, крупный акционер корпорации «Гарлик-ойл» и собирается свои акции продавать. По старой памяти предложил мне, цена вопроса — полмиллиона долларов.

— Не слишком ли мало для нефтянки? — удивился Иван Макарович. — Да и не припомню я что-то такой компании. Иностранная, что ли?

— Нет, наша, — улыбнулась Алла Константиновна. — Вас смутило слово «ойл», но оно означает не только «нефть», но и «масло». Корпорация «Гарлик-ойл» в своих кругах довольно известна, это крупный производитель растительных масел самых разных сортов. Не нефть, конечно, доходы поменьше, но компания крепкая, дает стабильный доход. Для нас это стало бы решением вопроса: купи Петя эти акции, он мог бы претендовать на высокий пост в корпорации, и хотя тут совсем другая специфика, но муж по образованию экономист, разобрался бы. А с другой стороны, нашелся покупатель на Петину долю в «Комп-сервисе» — Леня.

— Кто, кто?

— Вы не ослышались. А посредником выступил Аркадий. Поскольку он не бизнесмен, мы с ним делились. Он и предложил продать Петину долю именно Леониду. Мы только посмеялись, поскольку наш Ленечка на работе отнюдь не горел, рассматривая фирму исключительно в качестве источника средств для собственных чувственных развлечений. Однако, к величайшему нашему удивлению, Аркадий его довольно быстро уговорил. Леня вдруг осознал, что может из номинального совладельца превратиться в реального хозяина, возвыситься над деловым Андреем Федотовым.

Мы собирались запросить с него полмиллиона. Во-первых, на такую сумму он легко мог взять кредит под залог квартиры (мы же не знали, что она в совместном владении), во-вторых, их бы хватило на приобретение акций. Если провернуть все быстро и тихо, Андрей не смог бы помешать, а Петя легко получил бы под залог акций нужную сумму, чтобы с ним расплатиться. Однако Аркадий предложил не дешевить, мол, и шестьсот тысяч отдаст, никуда не денется. И Леня согласился, сказал, что деньги в течение недели найдет, да не успел. Теперь вы понимаете, что произошло? Смерть Леонида рушит все планы, лишает надежд. Скажу откровенно, я просто в отчаянии. Какое убийство, мы молились, чтобы сделка не сорвалась.

— Понятно. А за Катей-то зачем слежку затеяли?

— Чтобы убедиться, что Петя меня не обманывает, чтобы быть готовой, если эта стерва еще какую-нибудь каверзу затеет. Чтобы на нее не отвлекаться, наконец. Я работаю с трудом, титанические усилия предпринимаю, чтобы сосредоточиться. Мысли все время на наши проблемы перескакивают, все думаю, думаю, но ничего, ничего придумать не могу. Вы понимаете, что меня скоро вообще уволят?!!

Алла Константиновна под конец своего страстного монолога едва ли не кричала. Иван Макарович с улыбкой доброго всепонимающего дядюшки ласково погладил страдалицу по руке, безвольно лежащей на столе.

— Ну-ну, голубушка, нельзя так отчаиваться. Тогда, два года назад, все гораздо хуже складывалось, речь о жизни и смерти шла, и то вы рук не опустили. А нынешняя беда — и не беда вовсе, а так, неприятность.

— Вам легко говорить…

— Да, легко, потому что я с детства знаю: беда, которой легко помочь, это не беда.

— Да кто же мне поможет?

— Я и помогу. С удовольствием. Вы мне симпатичны, так что такую малость я уж как-нибудь обеспечу.

Профессор просто упивался ролью доброго Санта-Клауса, я слушал его и дивился. Однако Иван Макарович, оказывается, шутить и не собирался. Достал из кармана трубку, набрал номер… Мы с Аллой Константиновной слушали последовавший вскоре разговор, раскрыв от изумления рты.

— Сулейман Абдурахманович, дорогой, добрый день… Да, я, узнали, узнали, не быть мне богатым, хотя, если договоримся, немного приподнимусь. Помнится, с неделю назад, когда мы крайний раз виделись, вы упомянули, что хотите вложить деньги в какой-нибудь компьютерный бизнес. Тема все еще актуальна? А название «Комп-сервис» вам что-нибудь говорит?.. Совершенно верно, крепкий середнячок. Так вот, есть на продажу доля в этой фирме, тридцать пять процентов. Но сразу предупрежу: всего владельцев трое, и остальные двое рады вам не будут… Что?.. А, понятно, я и не сомневался.

Осталось цену оговорить. Владелец хочет шестьсот тысяч. Много, понимаю, но это доллары, не евро… Все равно многовато? А сколько, по-вашему, нормально?.. Сулейман Абдурахманович, дорогой мой, возьмите себя в руки, это ж несуразно, вы же не палатку на радиорынке прикупаете… Что?.. Вот это другой разговор, на эту сумму, полагаю, я владельца уговорю… Давайте лучше так поступим: я дам продавцу ваш телефон, он вскоре позвонит, на меня сошлется, вы с ним все и решите… Не забываете, что приятно, но мне много не нужно, двух достаточно.

Профессор убрал трубку, довольно усмехнувшись, ловко выдернул из-под руки Аллы Константиновны, обратившейся от изумления в подобие жены праведника Лота[11], листок бумаги и, что-то написав, паснул его обратно.

— Вот, пожалуйста. Пусть ваш муж, не откладывая, позвонит этому человеку. Шестьсот тысяч он не заплатит, а пятьсот пятьдесят готов. И предупредите Петра Петровича, чтобы не велся, Сулейман будет пытаться сбить цену просто из принципа, несмотря на то, что мы с ним договорились.

Алла машинально ухватила листок, глядя в пространство. Перевела затуманенный взор на бумагу и снова уставилась на Ивана Макаровича. Попыталась что-то сказать, не смогла. Наконец, откашлявшись, прохрипела:

— И все? Так просто? Вы вот так, походя, решили проблему, из-за которой я уже почти неделю ночей не сплю? Но если у вас есть связи на таком уровне, почему же вы…

— …не на вашем месте? Потому что мне этого не надо. Я предпочитаю быть в гармонии с самим собой.

— Это как?

— Долго объяснять. А если в двух словах: по возможности, следует делать то, что нравится вам самой, а не то, что хотят от вас другие. Если вам нравится карабкаться по служебной лестнице, распихивая конкурентов локтями, это не значит, что и я мечтаю о том же. Люди все разные, один любит арбуз, другой — свиной хрящик, и не стоит всех под одну гребенку причесывать.

— Да, да, понятно. Но, Иван Макарович, дорогой, вы же нас спасаете. Я сразу же мужу позвоню и, если дело выгорит, достойно вас отблагодарю, не сомневайтесь.

— Не извольте беспокоиться, свой скромный процент я с Сулейманчика сниму. А вы лучше с Гаврилой Иванычем расплатитесь, да и попрощайтесь заодно, нечего деньги зря палить, вам еще бывшему другу долги возвращать.

— А этого вашего, как его, Абдурахманыча не беспокоит, что в «Комп-сервисе» ему будет не комфортно?

— Абсолютно. Вашего дружка он схарчит, не поморщившись. Но неужели после всего, что вы мне рассказали, вы его пожалеете? Впрочем, все в ваших руках: порвите бумажку, и сделка не состоится. Не станете рвать? Разумно. Ну-с, успехов. Вы девочка умная, все у вас будет хорошо, я уверен.

На столь высокой ноте мы и попрощались. Причем уходил я в полной уверенности, что только отчаянным волевым усилием Алла удержалась от того, чтобы руки профессору не расцеловать, так была благодарна. Мне только не понравились меркантильные устремления моего друга: вроде как он не столько страждущей помогал, сколько себе заработок обеспечивал. Я понимаю, деньги — штука нужная, и почему бы не заработать, коли случай удобный подвернулся, но подобная деловитость совершенно не увязывалась с характером профессора, каким он сложился в моем представлении, а потому, когда мы сели в машину, я решил этот момент немедленно прояснить:

— Неужели этот Хоттабыч тоже ваш ученик?

— Ну да, а что вас удивляет? В нашей системе кого только нет. К тому же никакой он не мусульманин, а чистокровный иудей, и при рождении звался Соломоном Абрамовичем. Просто родился он в Узбекистане, и когда решил на юрфак поступать, его мудрая мама, понимая, что узбека примут скорее, чем еврея, договорилась, с кем надо, и паспорт сыну поменяла. А он за много лет так к своему имени привык, что в новые времена менять его обратно не стал. Впрочем, не о нем нам сейчас думать надо, Соломон в нашей истории фигура второстепенная.

— Алла Константиновна вам, видимо, понравилась, раз вы помочь ей решили. Хотя, о чем я? Вы ж комиссионные зарабатывали.

— Комиссионные — штука полезная, отчего немного не заработать? Тем более, не покажи я свой интерес, Соломон бы меня не понял, пожалуй что и уважать бы перестал. Но и понравилась тоже. Алла — женщина достойная, ей не сладко пришлось. Но она проявила мудрость, когда за семью боролась, и мужество, когда боролась за жизнь. Она заслужила мою помощь. Но это не главное. — Иван Макарович помолчал, разглядывая меня с какой-то непонятной укоризной, и вдруг печально вздохнул: — Ах, Сергей Юрьевич, Сергей Юрьевич, ничего-то вы не поняли.

— А что я должен был понять?

— Вы знаете меня уже достаточно давно, чтобы понимать: материальные соображения для меня не определяющие. Это важная составляющая жизни, но не главная. Симпатии — дело другое, но и они в данном случае только на втором месте. А на первом совсем другое соображение, которого вы не уловили, что меня искренне огорчает. Я решил помочь Алле Константиновне в первую очередь для того, чтобы ее показания проверить.

— Не понял?

— Да ведь это элементарно. Из ее показаний ясно и недвусмысленно следует, что ни ей самой, ни ее мужу смерть Леонида Штерна была абсолютно невыгодна. Но показания — это лишь слова, которые проверить сложно, Леонида уже не спросишь. Вот я и решил, если я ей покупателя на блюдечке выложу, и она обрадуется, значит, не врала.

— Так просто? Каюсь, виноват. Иван Макарович, дорогой, извините меня, дурня, что в вас усомнился. Действительно, должен был подумать…

— Пустое, я не обижаюсь. Просто, раз уж вы решили сыщицким мастерством овладеть, надобно смекалку развивать, в нашем ремесле качество полезное. А чего, кстати, стоим, кого ждем?

— Так вы же не сказали, куда ехать.

— И то верно. Давайте навестим Романа Антоновича, самое время отчет предоставить. Я же буквально выгрыз разрешение первым с госпожой Жилиной повидаться, под твердое обещание сразу же по окончании встречи о результатах доложить.

— Поехали, а по пути предварительные итоги подведем, — предложил я, выворачивая со стоянки. — Получается, чету Жилиных надо из числа подозреваемых исключать.

— Получается так. Круг сужается, но легче нам от этого не становится.

— Прикинем. Остаются Федотовы и вдова Штерн. Жену Андрея Игоревича я не видел, но по описанию Аллы Константиновны довольно хорошо представляю. И как-то не верится, что она могла кого-то убить в принципе. Даже если бы Зина (так ее, кажется, зовут) узнала, что муж ей изменяет, она скорее бы любовницу траванула. А главное, где простая домохозяйка могла достать столь замысловатый яд?

— Да, это вопрос.

— А тогда у нас остаются только Катерина Штерн и Андрей Федотов. Скорее всего, именно они и есть преступники.

— Оба?

— Ну да. Преступный сговор, как это у вас, юристов, называется. Взаимовыгодный. Леонида они устраняют, а Зина — домохозяйка, и помешать нашей парочке не может. Это, так сказать, выгоды в личной жизни. А в деловом плане они объединяются и совместно выдавливают Петра Жилина. Так что по всему выходит, они и есть…

— Простите, что перебиваю, друг мой. Вроде как все у вас ладно и складно, да вот вопросики возникают. Первый: если нашим любовникам ничто и никто больше не мешает, почему они до сих пор встречаются тайком, да еще и шифруются так, что довольно опытного опера сумели обмануть? Второй: если Андрей Игоревич хочет выдавить друга Петю из фирмы, зачем ему Катина помощь, которой, напомню, еще полгода ждать? Он уверен, что Петр Жилин в безвыходной ситуации и всего через неделю будет вынужден отдать свою долю в счет погашения долга.

— Тут мне нечего сказать. Но в любом случае преступник либо кто-то один из них, либо они оба. Других кандидатов просто не осталось.

— Не ос-та-лось, — по слогам проговорил Иван Макарович. — Не осталось, говорите? Мы все время забываем об одном участнике событий.

— Вы про Аркадия? Но он же явно ни при чем.

— Вроде бы так. Но… Вы не подумайте, никакого предубеждения нет и в помине, мне только не нравится, что он все время выскакивает, как чертик из табакерки. И препарат он придумал, и смерть засвидетельствовал, и яд определил. А тут выясняется, что он еще и посредником между Леонидом и Петром выступил.

— Совпадения, не более того. Что странного, если человек помог друзьям, предложил решение к обоюдной выгоде обоих.

— Ничего странного, напротив, очень здорово, только… В случайные совпадения я не верю, особенно при расследовании серьезного преступления, очень не люблю нестыковок, неясностей и различных несовпадений, каждое из которых, подчеркиваю, каж-до-е, должно получить ясное и логичное объяснение.

А неясностей в данном деле нам встретилось немало. С некоторыми мы разобрались. Например, отчего за Катериной и ее любовником следит не жена последнего, а совсем другой человек. Поняли, чем объяснить подмеченное вами несоответствие поведения Петра Жилина его типажу. Но многие неясности так пока и остались загадкой, и это меня напрягает. Самое же интересное, что почти все они так или иначе связаны с тихоней Аркадием Ивановым.

До кабинета следователя мы добрались к полудню. Роман Антонович поджидал нас с явным нетерпением, однако мне показалось, что он прячет в рукаве какой-то козырь. Не могу объяснить, с чего я так решил, может, оттого, что глаза у него посверкивали, и вообще был он доволен, как кот, которому сметану еще не налили, но уже показали. Но слушал доклад профессора внимательно, а когда тот закончил, спросил:

— Интересно, но правду ли говорит, как проверить?

— Не беспокойтесь, я уже проверил.

— ???

— Помог. Покупателя подыскал.

— Да откуда же он взялся?

— Дорогой мой, разве вы не знаете, что наших коллег можно встретить где угодно? Я больше тридцати лет преподаю и связей со своими учениками стараюсь не терять, очень, знаете ли, в работе помогает. Короче. Расчет был простой, если Алла Константиновна сказала правду, помощь она примет. И она приняла, да не просто приняла, а с радостью, чуть ли не руки мне целовала.

— Могла сыграть, в смысле, изобразить радость.

— Так я же проверю, состоялась сделка или нет. А учитывая, что Петр Петрович уже моему знакомому позвонил (часа не прошло) и встречу на сегодня назначил, думаю, тут все чисто, можете не сомневаться.

— Значит, Жилиных можно вычеркивать из списка подозреваемых? Ну, и ладно, они меня уже не очень интересуют. Вы хорошо сработали, Иван Макарович, спасибо, но и у меня кое-что интересное найдется.

И с несколько заговорщицким видом следователь полез в папку, нарочито медленно вытащил два листочка, сколотых скрепкой, просмотрел (будто не изучил еще до нашего прихода) и передал Ивану Макаровичу:

— Вот, извольте полюбопытствовать. Перевод прилагается.

— Ничего, — буркнул профессор, предчувствуя какую-то каверзу, — немецкий я еще не забыл, разберу как-нибудь.

Зная, что я владею только английским языком, Иван Макарович открепил перевод и передал мне. Из бумаги следовало, что препарат (тот, которым был отравлен Леонид Штерн) произведен не в России и не в НИИ «Химик», а, скорее всего, в Германии. Установить это удалось потому, что новый, отличный от общепринятого, технологический процесс, изобретенный нашими химиками, давал некую особость конечного состава препарата. Небольшую, никак не влияющую на чистоту экспериментов, но достаточную, чтобы быть обнаруженной экспертизой.

— Интересно, правда? — скромно осведомился следователь. — Не в пользу вашей немочки бумага, не так ли?

— А что это немецкая полиция вам так быстро отвечает? — сварливо спросил Иван Макарович, уклоняясь от ответа на неприятный вопрос. — Странно.

— Ничего странного, мы же не вчера запрос послали. А с немецкими коллегами у нас уже давно установились прочные деловые контакты. Совместные мероприятия, командировки по обмену опытом и так далее. Мы им сразу заключение наших экспертов переслали, а немцы — люди пунктуальные, отвечают быстро. Я понимаю ваше огорчение, но теперь мы точно знаем, яд был привезен откуда-то оттуда. А из всей компании это могла сделать только Эльза Францевна. Придется вам признать очевидное.

— А об этом вы предпочли забыть? — ткнул пальцем в документ профессор. — Вот тут в конце мелким шрифтом особое мнение профессора Фишера.

— Где, где? — встрепенулся я. — Никакого особого мнения тут нет!

— Дайте-ка. — Иван Макарович выхватил у меня перевод, наскоро пробежал глазами и, хмыкнув, пояснил: — Так и есть, особое мнение не перевели, не сочли, понимаешь, нужным. Тут ведь всего-навсего сказано, что препарат, скорее всего, изготовлен год назад. Ясно? Го-од. Лукавит наш друг, не замечает того, что в его версию не укладывается. Отбрасывает, будто это незначительная мелочь.

— Это и есть мелочь, уж извините. Во-первых, особое мнение есть особое мнение. Оно потому в сноску вынесено, что в официальный акт не вошло. А во-вторых, Эльза Францевна постоянно с этим препаратом работала, так разве не могла она малую толику заранее припрятать до лучших времен?

— Могла. Только она что же, еще год назад брата отравить решила? То есть заранее предвидела, что тот ее попытается обмануть, и начала готовиться. Значит, она, по-вашему, ясновидящая? Тогда вам придется в биографии Эльзы Францевны покопаться и доказать, что она была ученицей бабушки Ванги. А иначе не прокатит.

— Прокатит, да еще как, и не нужно ерничать. Лучше честно признать свое поражение, что, я уверен, вы и сделаете, когда еще кое о чем узнаете.

— А-а-а, так это не последний сюрприз?

— Точно так. Вы знали, что Леонид Штерн оставил завещание? Не знали? А он оставил, представьте себе. И по этому завещанию доля в «Комп-сервисе» отходит жене, а вот квартира, точнее полквартиры, он сестре оставил. К сожалению.

— Рад за Эльзу. Она сильно на свою науку потратилась. Будет бедной сиротке небольшая компенсация.

— Ну, компенсация-то довольно приличная, на «пол-ляма» баксов, как-никак. Да только не получит она ее, скорее всего. Убийца не может наследовать своей жертве.

— Как вы о завещании узнали? Насколько помню показания Катерины, она заявила, что муж завещания не составлял. Оно что, оглашено?

— Пока нет. Аркадий Александрович подсказал.

— Аркадий? Ну, надо же! Наш пострел везде поспел. А он-то откуда знает?

— Говорит, Леонид с ним советовался. Спрашивал, как правильно завещание составить. Можно ли его от руки написать или надо обязательно напечатать и нотариально заверить? Аркадий говорит, что порекомендовал другу нотариуса, с которым прежде дело имел, мы его и навестили.

— А когда, между прочим, завещание составлено?

— Когда, когда? Ну, какая разница?

— А все же?

— Две недели назад.

— Вы что, уважаемый, нестыковки не видите? Коварная отравительница загодя запасается редким ядом, по которому ее не слишком сложно вычислить. Ни ссор с братом еще не случилось, ни завещания, а она запаслась. На всякий случай, что ли?

— Согласен, некоторые мелкие шероховатости имеются. Но какая разница, чем Эльза Францевна руководствовалась? Тем более всем известно, что немцы народ основательный, все по заранее разработанному плану делают. И как хотите, но завещание — это мотив. А что, нет? Вы все говорили: «У Эльзы мотива нет». Так вот он, мотив. Просто железобетонный мотив, всем мотивам мотив. Я ее под стражу не беру только из уважения к вам, Иван Макарович. И потому еще, что деться ей некуда, из страны ее не выпустят, так пусть погуляет последний денек на свободе.

— Вам еще надо будет доказать, что Эльза знала о завещании.

— Не придется. На имеющемся материале я и санкцию получу, и обвинительное заключение напишу.

— Значит, в субботу?

— Задержу? Да. Или в воскресенье, не принципиально. Дело, считайте, закрыто.

— Я все же считаю вас, Роман Антонович, порядочным человеком. И если к выходным представлю вам доказательства против кого-то другого…

— …я, безусловно, обвинения с вашей клиентки сниму. Поймите, Иван Макарович, против Эльзы, как таковой, я ничего не имею. Моя задача — преступников ловить, и, если по имеющимся в моем распоряжении материалам преступница Эльза Штерн, арестую ее. Выяснится, что есть более весомые улики против Иванова, Петрова, Сидорова, на них внимание переключу. Ничего личного.

— Вот и хорошо. Мы договорились: до выходных вы Эльзу не трогаете, завтра вечером встречаемся и подводим итоги.

— Идет.

Ночью внезапно зверски разболелся зуб. Не то чтобы совсем уж внезапно, первые симптомы грядущих неприятностей я ощутил аж две недели назад. Это была еще не боль, а лишь запах боли, едва уловимые ощущения, но человек, хоть раз их испытавший, уже не ошибется. За истекшие двадцать лет стоматология, подобно многим другим областям медицины, шагнула вперед невообразимо. Ушли в прошлое жуткие боли при удалении нервов вживую, без заморозки, унизительные потуги больного заглотить накопившуюся слюну, не закрывая рта, и многое другое. Теперь лечить зубы можно не только без боли, но и с комфортом. Мне, например, и задремать в процессе пломбирования доводилось.

Казалось бы, чего тянуть? Заболел зуб — иди к стоматологу, не откладывая, иначе только хуже будет. Но с детства укоренившийся на уровне подсознания страх перед бормашиной заставляет тянуть до последнего вопреки логике. Вот и дотянул до того, что спать невозможно. Хочешь не хочешь, а завтра с утра надо к врачу. Мелькнула было мысль об Аркадии, друзья сделали ему неплохую рекламу, но он свидетель по делу, а теперь едва не подозреваемый, обращаться к нему не этично.

Да и поздно уже, спит, поди, давно, а в стоматологической клинике «Все, как для своих», услугами которой я пользуюсь последние годы, запись круглосуточная. Глушанув боль таблетками, принялся названивать в клинику. Повезло, записался на самый ранний сеанс, на восемь. Значит, по-всякому к девяти освобожусь. Ну, это еще ничего, а то прямо дезертиром себя чувствую. Теперь еще один звонок на автоответчик профессора (надо же старика предупредить, чтобы худого не подумал), и попытаюсь заснуть, голову завтра надо бы иметь ясной.

Приговор доктора неожиданным для меня не стал: по характеру боли я сразу понял, что нерв придется удалять. Учитывая, что минимум половина моих зубов в разное время подвергалась врачебному вмешательству, опыт накопился изрядный. А клинику «Все, как для своих» я в свое время выбрал потому, что мне понравился здоровый консерватизм тамошнего руководства. Перенимая передовой опыт в части технической (материал для пломб, оснастка кресла), по части технологии они не торопились отказываться от проверенных временем методов.

Освободился я, как и планировал, около девяти и сразу помчался в «Интеллект». Профессор сидел в кресле, бурча, по своему обыкновению, неопознаваемый мотивчик, что говорило о хорошем настроении, и внимательно изучал некий текст. Завидев меня в дверях, он энергично махнул рукой:

— Добрый день, Сергей Юрьевич. Как зубы?

— Спасибо, нормально. Только заморозка еще не отошла, немного торможу.

— Ничего страшного, как вот это прочтете, сразу проснетесь. Присаживайтесь. Вы, кстати, почти и не опоздали, Авессалом Пантелеевич припозднился, только минут пятнадцать как письмо от него пришло. Я весь извелся, ожидая, потому как унизительно ощущать, что дальнейшее продвижение зависит не от тебя, а совсем от другого человека. Но зато информация пришла — пальчики оближешь, бомба, а не информация. Вот прочтите, я для вас отдельный экземплярчик распечатал.

Сведения, которые нам предоставил таинственный знакомый Ивана Макаровича, действительно оказались наиважнейшие, потому что сразу же дали нам то, чего так недоставало, — мотив. Оказалось, что наш подозреваемый, Аркадий Александрович Иванов, вовсе не Иванов и даже не Александрович. Его отца звали Вольдемаром Лемке, происходил он из немцев Поволжья, которых во время войны массово переселили в Казахстан. Аркадий там и родился и до пяти лет значился по метрике Аркадием Вольдемаровичем Лемке.

У его деда по отцу был родной брат, который в конце тридцатых эмигрировал. Точнее, он работал в советском торговом представительстве в Берлине и предпочел остаться. Как получилось, что его родню после этого не репрессировали, неизвестно. Может, потому так случилось, что Пакт с Германией к тому времени уже был подписан, а может, просто забыли, накладки даже в столь серьезном ведомстве, как НКВД, тоже периодически случались. Времена тогда стояли смутные, в воздухе отчетливо пахло приближающейся войной, бывало и не такое. К тому же вскоре и немецкую республику упразднили. Отец Аркадия родился уже в Казахстане.

Ну, а когда маленькому Аркаше исполнилось три года, его отца осудили по политической статье: он был членом подпольной националистической организации. Звучит весомо, но на самом деле это была небольшая группа, не представляющая никакой реальной опасности для советского строя, ее члены не вынашивали коварных планов устранения лидеров КПСС, не искали контактов с вражескими разведками, а всего лишь пытались добиться восстановления республики немцев Поволжья. И хотя группа была безобидна и малочисленна, сроки наивные молодые люди получили полновесные, руководители Страны Советов, что «демократ» Хрущев, что дорогой Леонид Ильич, националистов не жаловали, преследовали нещадно.

Короче, папу Вольдемара посадили, через год он умер, застудившись на лесоповале, а потому Аркадий совсем его не помнил. Его мать, женщина умная, быстро поняла, что сыну с таким клеймом на биографии, как осужденный по политической статье отец, в жизни придется нелегко. Семидесятые, это, конечно, не тридцать седьмой, но на такие вещи у нас и в семидесятых внимание обращали. Поэтому при первом удобном случае мать Аркадия выскочила замуж, окрутив командированного из Москвы инженера. Прожила она с тем инженером не долго, но он успел перевезти семью в столицу и усыновить мальчика, то есть исполнил ту роль, которая ему и предназначалась. В школу Аркаша пошел уже Ивановым.

— Знакомая фамилия, не так ли? — заметил я, прочтя документ до половины. — У партнера нашей Эльзы такая же, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь. Конечно, фамилия Лемке довольно распространенная, но сдается мне, что Петер и Аркадий родственники. Точно это пока неизвестно, но вполне вероятно. Вы до конца дочитайте, сами поймете, что к чему.

Вторая часть документа оказалась не менее интересной. Аркадий до определенного момента, похоже, не подозревал о своем происхождении, во всех анкетах указывал, что он русский, но пять лет назад внезапно обратился в организацию, занимающуюся поиском родственников за рубежом. О чем он их просил и чем завершились поиски, установить не удалось, потому что до настоящего времени эта фирма не дожила. И как раз пять лет назад умерла мать Аркадия.

— Интересные сведения, на размышления наводят, — заметил Иван Макарович, — а в самом конце документа указано, что во время прошлогоднего вояжа по Европе Аркадий Александрович, оказывается, и в Гамбурге побывал. Целых три дня там провел, хотя город не туристический.

— Где это? А, вижу. А в Гамбурге живут и работают…

— …наши ученые. Как раз перед вашим приходом я позвонил в «Химик» заму по науке. Когда я там был, Ким Виленович, расхваливая Аркадия, сказал, что контракт с немцами НИИ получил благодаря ему. Помните? Тогда я решил, что это потому, что именно Аркадий автор метода производства препарата. Но оказалось, что ученый муж выражался буквально: вернувшись из отпуска, Аркадий преподнес руководству подарок в виде подписанного контракта. То есть он ездил в Гамбург, проводил переговоры, контракт подписал, но Эльза его не знает.

— Значит, встречался с Петером, больше-то не с кем.

— А вот сейчас проверим.

Иван Макарович быстренько набрал номер: «Эльза, добрый день… Не волнуйтесь, недолго ждать осталось… Да, да, уже скоро, а пока ответьте, пожалуйста, на один вопрос. Как именно заключался контракт на поставку препарата? Того, который в НИИ «Химик» производят».

Выслушав ответ и дав отбой, он передал мне суть разговора: Эльза сказала, что приезжал представитель поставщика, но она с ним не встречалась, была занята важными экспериментами, так что все переговоры вел Петер.

— Замечательно. Теперь нам легче мотив придумать.

— Давайте попробуем. Итак, пять лет назад Аркадий узнает, что по отцу он немец, скорее всего, мать перед смертью призналась. И он начинает искать родню, что вполне естественно: очень многие люди, узнав, что они не те, кем привыкли себя считать, испытывают тягу отыскать настоящую родню. Видимо, Аркадию удалось как-то выйти на Петера, и, весьма вероятно, кузены начали общаться задолго до того, как встретились лично, благо современная техника предоставляет множество возможностей для этого.

— А с чего вы взяли, что они общались?

— Видите ли, Сергей Юрьевич, у меня сложилось впечатление, что Аркадий был в курсе работ Эльзы и Петера. Во всяком случае, о графике экспериментов он, несомненно, был осведомлен, иначе как объяснить, что объявился он в Гамбурге со своим контрактом именно тогда, когда у немецких ученых возникла потребность в его препарате? Вряд ли случайное совпадение.

Есть и еще одно соображение. Представьте, вы желаете заключить контракт, зная, что потенциальный клиент сестра, пусть и сводная, вашего близкого друга. Великолепная же зацепка, лучше не придумать. Что может быть естественнее, как попросить Леню созвониться с сестрой и за друга словечко замолвить? Выходить на переговоры с рекомендациями куда лучше, чем наугад, это и ежику понятно, а Аркадий Александрович совсем не ежик, а довольно прагматичный человек. Но он так не поступает, а едет в неизвестность, как бы на авось. Извините, но этого быть не может, потому что не может быть никогда. Простая логика заставляет думать, что, раз он не захотел контакта с Эльзой через Леонида, значит, договорился сам с кем-то другим. А другой — только кузен Петер.

— Получается, что он еще тогда, год назад, замыслил убийство. Тот яд немецкого происхождения, видимо, в его багаже в Москву прибыл.

— Видимо, так.

— А при чем тут несчастный Леонид Штерн? Неужели Аркадий убил его только для того, чтобы Эльзу если и не усадить на нары, то хотя бы в Москве задержать?

— Почему нет? Причина весомая. Как там все было, мы узнаем только из показаний Аркадия, если он их даст, конечно, но могу предположить. Думаю, в Гамбург Аркадий летел, не имея никаких преступных намерений. Хотел контракт заключить, с умным кузеном познакомиться, скорее всего, планировал заручиться его поддержкой, чтобы в Германию перебраться.

Когда же они встретились, выяснилось, что братцы во многом схожи: оба честолюбивы, оба считают себя обделенными. Петер, несмотря на грядущую нобелевку, не может смириться с тем, что для всех, кто в теме, он так и останется номером вторым, а Аркаша… Аркадию действительно с докторской сильно не повезло, что правда, то правда, но ведь он далеко не один такой. Люди, попавшие под жернова судьбы, ведут себя по-разному. Одни, выматерившись, засучивают рукава и начинают с нуля, другие начинают свою обиду лелеять и пестовать, пытаясь достичь славы окольными путями.

Аркадий выбрал именно такой путь. Он, правда, работал и даже что-то изобретал, но также пытался заработать научный авторитет, примазываясь к чужим работам, а завершил карьеру убийством. Петер немногим лучше. Если верить Эльзе, он трудяга и умница, но с червоточиной. В общем, кузены, ощутив духовную близость, стали откровеннее. Видимо, Петер помечтал вслух, что, если бы Эльза вдруг исчезла, вся слава досталась бы ему, а Аркадий вызвался помочь.

— Но почему тогда не отравить Эльзу?

— Э-э-э, не так это просто, осудить на смерть не кого-то абстрактного, а достаточно близкого человека. Западники, по моему глубокому убеждению, в моральном плане ничуть не лучше нас, но они более законопослушны. Вполне возможно, что Петер просто не смог выговорить: «Убей ее», а может, элементарно струсил. Ведь именно он больше всех выигрывал в случае смерти своей партнерши, а значит, мог попасть под подозрение. И в этом случае ни о какой премии речь бы уже не зашла, что бы он там ни изобрел. От такого соискателя нобелевский комитет шарахнулся бы, как черт от ладана, будь это даже второй Ньютон, помноженный на Леонардо.

А вот если физически Эльза не пострадает, но по каким-то объективным причинам, непосредственно с Петером не связанным, не сможет участвовать в финальной части исследований, тогда все в порядке. Таким образом, задача распадалась на две: сначала Эльзу требовалось куда-нибудь удалить из Гамбурга, а лучше и вообще из Германии, а затем удержать там. Первая задача решалась относительно просто. Есть контракт, значит, можно организовать командировку в Москву, для того хотя бы, чтобы проверить, насколько добросовестно российская сторона выполняет свои обязательства. Причем, что важно отметить, Петер имел возможность организовать появление Эльзы в Москве в любое удобное для него время.

— Он ее в Москву и направил.

— Совершенно верно. Эльза прилетает в Москву, где ее нужно задержать. Как?

— Но почему обязательно убийство? Тяжкое преступление, серьезное расследование и никаких гарантий, что разоблачения удастся избежать. Можно же проще — похитить, а потом отпустить. Тогда вообще никто не пострадал бы. В смысле, физически. А значит, и следствие велось бы спустя рукава.

— Извините, Сергей Юрьевич, но вы не вполне понимаете, о чем говорите. Похищение не так просто организовать, особенно, чтобы, как вы сказали, физически никто не пострадал. Аркадий Александрович криминальных навыков явно не имеет, привлекать кого-то постороннего опасно, надо все самому проделывать. Вот вы Эльзу видели, смогли бы справиться с ней в одиночку?

— Ну-у, сзади подойти, тряпочку с хлороформом на лицо…

— И все это среди белого дня, на глазах у людей? Ну, допустим, усыпили, допустим, до машины дотащили. Но ведь ее же надо месяц где-то держать, кормить, парашу выносить, следить, чтобы не сбежала. И при этом исхитриться не засветиться, чтобы потом не опознала. Как считаете, смогли бы?

— Н-нет, пожалуй.

— Вот и Аркадий счел, что не сможет, и выбрал более простой вариант.

— Но это же чудовищно! Он ведь не просто человека убил, но друга детства.

— Что ж поделать, такая у него вывернутая мораль, и, к сожалению, не у него одного. Когда-то давно я прочел, что во время первых испытаний атомной бомбы кто-то из ученых восхищенно воскликнул: «Какая великолепная физика!» Понимаете? Он не думал о том, что это варварское оружие уничтожит сотни тысяч ни в чем не повинных людей, для него это была только «великолепная физика».

— Я слышал, пилот, сбросивший бомбу на Хиросиму, впоследствии сошел с ума.

— Это потому, видимо, что он не научился относиться к людям там, внизу, как к абстрактным понятиям. Как военный летчик, он, конечно, бомбил врага и понимал, что люди под бомбами погибают, но идею такого массового страшного убийства его разум не вместил. Перегорел, как предохранитель, на который слишком большое напряжение подали. А ученым хоть бы что. Не слыхал я, чтобы хоть один из них в уме повредился.

Вот и Аркадий, видимо, из таких. Люди, подобные ему, к окружающим относятся потребительски, как к средству. У своих подчиненных он забирал славу и деньги, у Леонида забрал жизнь. А что до дружбы… Такие Аркадии порой способны на помощь, на хорошее отношение к ближнему, но только до тех пор, пока этот ближний не становится помехой. С Леонидом он дружил и, видимо, хорошо к нему относился, но, просчитав холодным мозгом ученого все варианты, пришел к выводу, что наиболее простой и удобный способ достичь цели — убить друга.

И как же хорошо все продумал, мерзавец. Так организовал, что Эльза не просто попала в число подозреваемых, но стала основным кандидатом на отсидку. Улики косвенные, но весомые, явные, но не нарочито. Яд имеет немецкое происхождение — факт, а кто только что из Германии прибыл? А то, что некий эксперт особое мнение имеет, так в официальный документ оно не вошло. Ссора с братом была? А как же. Не только жена покойного подтверждает, но и соседи. А завещание вообще ход гениальный, оно сразу дало следствию железный мотив, тем паче инфантильного Леню убедить оказалось легче легкого: мол, главное, Эльзино согласие на продажу квартиры получить, а там порвешь и забудешь.

— Леонид тоже хорош. С чего он взял, что сестра поведется? Завещание — это всего лишь бумага, отменить его — раз плюнуть.

— Эльза, безусловно, не повелась бы. Я тоже, но даже гораздо более самостоятельные, чем господин Штерн, люди склонны порой выдавать желаемое за действительное, а кроме того, хорошо известно: человек, узнавший, что в его пользу составлено завещание, начинает невольно испытывать к завещателю теплые чувства. Как бы то ни было, Эльза Францевна может теперь хоть до второго пришествия доказывать, что ничего про братский подарок не знала, ни один присяжный ей не поверит.

— Странно, что во время ссоры Леонид сестре ничего о завещании не сказал. Для чего тогда его составлял?

— Не странно. Вспомните показания Эльзы Францевны. Сейчас найду, я записал… А, вот. Она так сказала: «Тут Леня открыл было рот, но, оглянувшись на жену, насупился и пробормотал, что у тебя, мол, Эльза, настроение с дороги плохое, отдохни, а разговор после дня рождения продолжим». Он хотел, но побоялся в присутствии жены, и слава богу. Если бы про завещание стало известно еще 19-го, Роман Антонович, пожалуй, сразу бы Эльзу закрыл.

— Хоть что-то хорошее, потому что ничего больше пока не видать. Нет, построение отличное, совершенно с вами согласен, что так оно и было, но как доказать? Как, черт возьми, Аркадий умудрился отраву в бокал сунуть? Он же с места не вставал.

— Да, это вопрос. Я вчера вечером еще раз внимательно проштудировал реконструкцию последнего часа, буквально все отмечают, что Аркадий за этот час только раз со стула поднялся. Когда Леонид упал.

— В том-то и дело. Яд не горошина, которую можно издали в бокал запулить, как баскетбольный мяч в корзину. Это, как я понял, вязкая субстанция, вроде крема, его надо из тюбика выдавить. Незаметно, а тем более на расстоянии, этого не сотворить, такое и Акопянам не под силу. Это я к тому, Иван Макарович, что, пока мы не поймем, как было совершено отравление, следователь с нами даже разговаривать не станет.

— Увы, на косвенных не вытянем. Улики, улики, где вас взять? Слушайте, а ведь они должны быть. Не мог же Аркадий пойти на убийство, не заручившись гарантиями.

— Стоп, стоп, Иван Макарович, не увлекайтесь. Это вы по аналогии с делом Осипенко решили? Только там были несколько другие обстоятельства, доказательства повесомее. Допустим, есть какая-то бумага или запись. Как вы заставите Романа Антоновича обыск сделать? Под каким соусом? И где искать? А на то, что вдруг расколется, я бы не ставил, это вам не хлюпик Парашютин[12].

— М-да, умеете вы, Сергей Юрьевич, настроение испортить, уж и помечтать нельзя. Но вы правы, надо думать. Как сказал кто-то из китайских мудрецов, трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно, если ее там нет. Но мы-то точно знаем, что есть там кошка, есть, вне всяких сомнений, и мы обязаны ее найти, это вопрос чести, тест на профпригодность. Так, устраиваем мозговой штурм, выдвигаем версии, обсуждаем, будем сидеть тут, пока что-то толковое не придумаем.

И целый час, а то и поболе, мы натурально бредили. В том смысле, что самые бредовые версии выдвигали. Вплоть до такой: ловкач Аркаша принес с собой другой бокал, заранее заряженный ядом, точную копию того, из которого Леонид пил. Он же эти бокалы, изготовленные на заказ, подарил, значит, мог и копию сделать. Только неясно, как подменить умудрился, с места не вставая, не говоря уже о том, что бокал довольно велик, в карман не спрячешь. Да и следы бы на одежде остались. Про другие версии и вспоминать не хочется, они еще бредовее.

Запал прошел, мы угомонились. Не знаю, как профессор, а я с сожалением думал о том, что справедливость, скорее всего, не восторжествует. И тут я вдруг почувствовал, что заморозка, наконец, прошла. Прошла, видимо, уже какое-то время назад, просто на фоне проблем клиентки я о своих мелких проблемах забыл. А тут вспомнил и тут же бросился к Анечке за чашечкой кофе. Я ведь с утра ни одной не выпил, потому что пить кофе, когда губ не чуешь, затруднительно и довольно неприятно.

Иван Макарович поинтересовался, с чего бы такая прыть, я объяснил. Тогда он спросил, что же мне такого делали, что заморозку применять пришлось? Как говорится, сытый голодного не разумеет. Ивану Макаровичу от природы достались крокодильи зубы: до шестидесяти дожил, а ни одной пломбы, чудо по нашим временам, впору в музее выставлять. А потому у стоматолога он сроду не бывал и плохо представляет, как себя ощущаешь, когда в этом кресле пыток сидишь.

С другой стороны, моя бывшая жена считает лечение зубов с обезболиванием признаком слабости. Я же понять не могу, зачем нужно мучиться, когда можно избежать мучений, если ты не мазохист? Поэтому я объяснил профессору, что удаление нерва, это очень больно, и довольно подробно рассказал, что и как мне делали.

— То есть у вас там лекарство, закрытое пробкой?

— Ну да.

— Оно опасно?

— Ничуть, это же лекарство. Просто оно предназначено для зуба, и в нем должно оставаться. А если вытечет, лечебный эффект будет потерян. Это на пару дней, в понедельник мне постоянную пломбу поставят.

— А кофе пить или есть вам можно?

— Жевать этим зубом не рекомендуется, пломба-то временная, не твердая, а жидкость ей не вредит, хоть обпейся.

Иван Макарович вдруг замер. Я не понимал, что происходит, видел только, что ему в голову пришла какая-то идея. Какая? Профессор вдруг схватил папку, пролистал, затем достал визитницу и, найдя там какую-то карточку, принялся звонить:

— Василий Олегович, приветствую. Как дела, как здоровье?.. Отлично, у меня тоже нормально. А мне, знаете ли, ваша помощь требуется… Да нет, пустяк. Вам знаком Аркадий Иванов?.. Естественно, он же у вас прирабатывает. Так вот, мне нужна медицинская карта его пациента, Леонида Штерна… Да понимаю я, понимаю, закон, конфиденциальность, но ни о чем незаконном я вас не прошу. Сама карта мне не нужна. Отсканируйте страничку за 20 октября и скиньте мне по почте. Это ж минутное дело, говорить не о чем.

Слушайте, Василий Олегович, вы не забыли, случаем, что я милицейский полковник? Прекрасно понимаю, что такой документ доказательством не является, да мне и не надо. Я хочу лишь одну версию проверить, а после, если понадобится, к вам придут люди с правильно оформленным документом и карточку официально изымут. Ну что, пришлете? Отлично, жду. И вот еще что. Гляньте, пожалуйста, каков рабочий график доктора, работает ли он четко в определенные дни недели либо нет.

Закончив разговор, Иван Макарович разулыбался и весело спросил:

— Поняли?

— Признаться, нет.

Профессор усмехнулся и снова схватил трубку:

— Ким Виленович? Снова я, извините великодушно за беспокойство… Благодарю, вы очень любезны. Не скажете, по каким дням Аркадий Александрович в доктора перевоплощается?.. Да вот хотел его услугами воспользоваться, но не знаю, удобно ли?.. Вы полагаете?.. По пятницам? Странно, я определенно помню, как вы мне про субботу говорили… Ах, вот оно что? Понятно… Спасибо, я обязательно с Аркадием Александровичем свяжусь.

Дав отбой, Иван Макарович снова уставился на меня озорным взглядом, но порадовать его смекалкой я не мог, смысл его разговоров по-прежнему оставался для меня неясным. Понятно было, что он проверяет врачебную деятельность Аркадия, но вот зачем? Этого я не понимал, о чем и сообщил с сожалением.

— Решил я нашу задачку, разгрыз благодаря вам, дорогой Сергей Юрьевич. Дело в зубе! Помните старые шпионские романы? Там в дупло зуба коварный шпион обязательно микропленку прятал. А если не пленка, а что-нибудь другое? Вы помните, что в день своего рождения Леонид зуб лечил? Это было в субботу. А Ким Виленович утверждает, что Аркадий, как правило, работает по пятницам, а субботу обычно в НИИ проводит. В этот раз он в пятницу больных врачевал, как обычно, но и в субботу с утра снова в клинику поехал. Почему? Почему он друга в пятницу не принял?

— Может, график плотный? Все сеансы расписаны заранее, окна не нашел.

— Для друга мог бы и найти при желании. Но ему было важно обработать Леонида именно в субботу, в день вечеринки. Потому что, по его плану, Леонид должен был умереть именно на вечеринке. Аркадий зазвал его к себе, рассверлил зуб, засунул в дупло яд и прикрыл сверху не пломбой, а неким составом, постепенно растворяющимся от слюны, еды и спиртных напитков. Он все-таки опытный химик, к тому же как раз для стоматологии материалы разрабатывает, мог что-то подходящее подобрать. Если обработке подвергся верхний зуб, то, когда пломба растворилась, яд просто самотеком пошел в желудок, где и был впоследствии обнаружен.

— Но это рискованно, мне кажется невозможно точно рассчитать, когда растворится состав, потому что много факторов, которые точно учесть невозможно: что и сколько жертва съест, например.

— Такие мелочи наш умник, несомненно, предусмотрел. Леонид, насколько я понять успел, был человеком внушаемым. Аркадий вполне мог запретить ему что-либо есть до дня рождения. Ну, а когда вечеринка началась, голодный Леня накинулся на кушанья и напитки. То, что он умер сразу после того, как из бокала последний раз отхлебнул, совпадение, не более. Он мог упасть и за десять минут до того, и через десять, ничего принципиально это не изменило бы. Только в этом случае не возникло бы несоответствие, привлекшее наше внимание.

— Погодите, это что же получается? Яд в зубе, значит, в бокале его вообще быть не должно, но экспертиза его обнаружила. Как же так?

— Ловкая работа, верно? И никакой особой ловкости рук не требуется, только точный расчет. Мыслю, дело было так: Аркадий сидит себе в сторонке, стараясь не привлекать внимания, и хладнокровно ждет, когда яд подействует. Когда Леонид упал, внимание всех присутствующих, естественно, на него обратилось, на Аркадия, сидящего на отшибе, никто не глядит. Оказавшись как бы в слепой зоне, он спокойненько достает из кармана тюбик с ядом, выдавливает немного на палец и бросается к упавшему другу. Затем, под видом исследования бокала, наносит яд на стекло.

— Класс, действительно просто. Одно неясно. Если Аркадий так хорошо все придумал и рассчитал, то как же… Я что хочу сказать. По вашей реконструкции, Аркадий отравил Леонида заранее, через зуб, но создал впечатление, что яд был в бокале, чтобы подозрение пало на Эльзу. Это понятно. Непонятно другое: патологоанатом при вскрытии мог обнаружить яд в зубе. Получается, умный преступник все продумал до тонкостей, а здесь отдался на волю случая. Странно.

— Ничего странного. Аркадий, конечно, рисковал, но далеко не так сильно, как вы думаете. Эксперт получил на исследование тело с установкой, что покойник умер, выпив отравленного вина. Яд в желудке обнаружился, как и ожидалось, так с чего бы эксперту в рот покойнику заглядывать? Поверьте, Сергей Юрьевич, я знаю, о чем говорю, сам в прошлом эксперт. Все ясно? Тогда вопрос: догадываетесь, кому я звонил?

— Очевидно, кому-то из клиники, где Аркадий подрабатывает.

— Вот именно. Василий Олегович там в службе безопасности трудится. Сейчас от него письмо придет, мы и проверим… Ага, есть, печатаю… Посмотрим… Сперва график. Ага, доктор Иванов работает по пятницам, это, так сказать, его день. Если же в другое время поработать хочет, согласовывает заранее. И, внимание, о выходе на работу в субботу, двадцатого, Аркадий договорился за неделю.

— Вы хотите сказать, что он заранее дату наметил, за неделю?

— Скорее всего, куда раньше. Ну, а теперь посмотрим, что там в медицинской карте? Так и есть, термины в основном специальные, я вам переведу на понятный язык. Здесь сказано, что больному Штерну запломбирован верхний шестой зуб слева. Верхний! По медицинской карте на этом зубе должна стоять нормальная постоянная пломба, но если выяснится, что там дупло с остатками яда… Смекаете, к чему клоню?

— К эксгумации?

— К ней, родимой. Если в верхнем шестом зубе покойного хоть молекула яда отыщется, это станет железной уликой против господина Иванова. Вот теперь нам есть с чем к следователю идти.

Иван Макарович набрал номер и с каким-то мстительным злорадством, совершенно ему не свойственным, пророкотал:

— Роман Антонович? Я вас приветствую. Помнится, вы дали нам время до сегодняшнего вечера, но мы, как видите, раньше управились. Готов предъявить вам убийцу… Да, конечно. И убедительный мотив есть, и доказательства, правда, чтобы их изъять, ваша помощь потребуется… Хорошо, через час встречаемся у вас в кабинете.

Роман Антонович слушал внимательно, но, вопреки моим ожиданиям, без энтузиазма, всем своим видом, скучным выражением лица, расслабленной позой демонстрируя, что даром тратит время только из уважения к сединам профессора. А когда Иван Макарович закончил излагать свою версию, на лице следователя читался явный скепсис.

— Да ну вас! Я думал, вы мне действительно преподнесете убийцу упакованным и ленточкой перевязанным, а вы рассказываете какие-то надуманные истории, словно взятые из плохого детективного романа. Эксгумацию проводить на основании зыбких предположений я не могу и не буду. Вы, Иван Макарович, прекрасно знаете, как муторно эту процедуру организовывать, как сложно разрешение получить. Допустим, рискну, а там ничего не окажется, меня же начальство без соли съест. Нет уж, увольте.

— Но я уверен…

— Вашу уверенность к делу не подошьешь. Зачем мне в сомнительные предприятия ввязываться, когда имеется нормальный подозреваемый, в смысле подозреваемая? С имеющимися уликами я хоть сегодня могу обвинительное заключение писать. Нет, Эльза Францевна явно на свободе переходила, сегодня же арестую. Все, извините, но у меня много дел, разрешите откланяться.

— Вот что, любезный, — вкрадчиво проговорил профессор, наклонившись над столом и гипнотизируя молодого коллегу удавьим взглядом, — не нужно разговаривать со мной в таком тоне. Не стоит плевать в колодец, может, еще напиться придется. Слишком быстро вы забыли, как чуть ли не в ногах валялись, прося вытащить вас из той задницы, в которую вас господин Осипенко засунул. Ну, да бог вам судья. А Эльзу… ну, попробуйте арестовать, а мы повеселимся.

— Что же мне помешает?

— Не что, а кто. Посольская охрана. Ваша подозреваемая сейчас в немецком посольстве, куда вы только на танке въехать сможете, да и то только, если президент войну Германии объявит. Сидит там наша Эльза Францевна и моего звонка ждет. А хотите расскажу, что дальше будет? Дальше созывается пресс-конференция, и Эльза красочно рассказывает, как российское правосудие своих преступников выгораживает, а ее, цвет немецкой науки, пытается в тюрьму засадить по сфабрикованному делу. Она подробно расскажет все то, что я вам только что изложил, и пояснит, что и преступник известен, и доказательства имеются, только следователь Быстрых их игнорирует, потому что ему нужно своего русского обелить. На весь мир прославитесь, Роман Антонович, и, поверьте на слово, огребете на порядок больше, чем в случае ложной эксгумации.

— Но это же нечестно! — взвыл следователь. Он больше не улыбался победно, заметно побледнел, видимо, живо представив ужасы, живописанные профессором.

— Чего? Нечестно доказательства игнорировать, и дело фабриковать тоже нечестно, а пытаться невиновного от тюрьмы всеми возможными способами уберечь как раз-таки очень благородное занятие. Ну, ладно, Роман Антонович, хватит, что вы упираетесь, как монашенка в борделе? Вы же порядочный человек, так поступайте по совести. Начальства боитесь? Хотите, я к нему пойду, мы же с ним приятели…

В результате пошли оба, оставив меня в кабинете. Отсутствовали около часа, что не очень много, учитывая полученное разрешение на эксгумацию, которую, дабы дело в долгий ящик не откладывать, решили провести сегодня же вечером.

Эксперты не подвели! Вещество, извлеченное из зуба покойника, оказалось полностью идентичным яду, вызвавшему смерть Леонида Штерна. Когда мы утром вошли в кабинет Романа Антоновича, он уже успел ознакомиться с актом, а потому сиял, как начищенный самовар. И ему было чем гордиться: к тому времени даже я понимал, насколько трудная задача добиться от эксперта, чтобы всего за полдня он и исследования вне общей очереди провел, и акт написал.

Теперь настала пора и с подозреваемым познакомиться. Как кто, не знаю, но я ждал этого момента с нетерпением. Я же с Аркадием Ивановым прежде не встречался, видел только фото, а по нему полного впечатления не составить. Но некое представление сложилось, и я хотел проверить, верное ли, понаблюдав Аркадия в динамике. Мне было интересно, каков он, человек, хладнокровно убивший старого друга.

Роман Антонович распорядился привести задержанного, а затем, неожиданно для меня, предложил вести допрос Ивану Макаровичу. Может, считал, что вчерашнюю вину перед профессором еще не искупил, а может, просто решил себе бесплатный мастер-класс устроить, слава за успешное завершение расследования все одно ему достанется. Как бы то ни было, Иван Макарович воспринял предложение как должное, спокойно пересел в кресло следователя, а Роман Антонович скромно расположился за боковым столиком, приготовившись вести протокол.

Аркадий оказался таким, каким я его и представлял, только выглядел изможденным и помятым, видимо, ночь в камере провел без сна. Тюремная камера совсем не гостиничный номер, даже с захудалым беззвездным отелем не сравнить. Профессор как-то раз по случаю устроил мне экскурсию, и могу засвидетельствовать: даже человеку с чистой совестью спать на шконке неуютно, а у Аркадия Александровича совесть была нечиста. Видимо, он пытался понять, где допустил ошибку и что на него следствие имеет?

Войдя и увидав во главе стола Ивана Макаровича, преступник вспыхнул (они с профессором встречались, и Аркадий знал, что тот — частный детектив), хотел было что-то сказать, но передумал. Пройдя к стулу, уселся, не дожидаясь разрешения, и уставился в стену, не произнося ни слова, мы же его с интересом разглядывали. Пауза длилась минуты две, пока наконец профессор не решил начать:

— Добрый день, Аркадий Александрович. Вопросы к вам появились…

— Я не собираюсь разговаривать с каким-то частным детективом, — немедленно отреагировал Аркадий, — и вообще ни слова без адвоката не произнесу.

— Э-э-э, батенька, это вы детективов киношных насмотрелись, а по ним судить нельзя. Нет там ни адвокатов, ни следователей, ни преступников, одни артисты. А мы тут самые настоящие. И мы, и вы. Понимаете?

— Я сказал, адвоката мне, а все посторонние пусть уходят. Меня арестовали незаконно, без предъявления ордера. Я свои права знаю.

— Явно недостаточно знаете. Во-первых, вас не арестовали, а пока только задержали. Во-вторых, не ордер, а постановление, которое необходимо для ареста, но не для задержания, и это в-третьих. А в-четвертых, адвокат вам, безусловно, полагается, но после того только, как вам обвинение предъявят, и вы перейдете в статус арестованного.

А что касается того, с кем вы хотите беседовать, а с кем не хотите, так это там, на воле, выбирать вправе, а здесь вашего мнения на сей счет никто не спрашивает. Вот сидит следователь, вы с ним знакомы. Роман Антонович — лицо официальное, у него и служебное удостоверение имеется, и все необходимые полномочия, а кому он разрешает или не разрешает на допросе присутствовать, его дело, никого не касается. Так что посторонних тут нет. И вас, любезный, никто уговаривать не станет. Не хотите разговаривать, не надо. Отправитесь в камеру и будете там сидеть, пока не созреете. Только, сдается мне, вам любопытно, за что же вас задержали…

— Я действительно ничего не понимаю. Законов не нарушаю, даже улицу перехожу только в положенных местах.

— Сейчас объясню. Ваши знакомые показали, что прибегают к вашей помощи. Я имею в виду стоматологию.

— Это так. Я не только хороший химик, но и хороший врач.

— Не сомневаюсь. В частности, покойный Леонид Штерн тоже вас посетил в день своей смерти. А почему в субботу? Вы же обычно по пятницам принимаете.

— Пятница — мой стандартный день приема, но, бывает, и в другие дни выхожу. Вот и в прошлую пятницу, 19-го, у меня все было плотно расписано, можете проверить, а Леня боялся, что прямо на вечеринке зуб разболится, вот я и пошел навстречу, в субботу с утра его принял вне графика.

— Мы проверили, действительно, больных в ту пятницу было много, это правда. Только вот что странно, насчет субботы вы неделю назад договорились. Заранее знали, что другу помощь потребуется?

— Ко мне один знакомый на прием собирался, как раз за неделю договорился, но он не смог, вот я Леню на его место и поставил.

— Допустим. Я мог бы спросить имя этого знакомого, но допустим. Вернемся к Леониду. Зачем он приходил?

— Я ему зуб запломбировал.

— Совершенно верно, так и указано в его медицинской карте. Вот она. Ваш почерк?

— Ну да, но я все еще не понимаю…

— А как вы объясните вот это?

Иван Макарович полез в ящик стола, неторопливо извлек копию акта и положил на стол перед Аркадием. Такого поворота тот явно не ожидал, но пока держался. Он взял бумагу, принялся читать. Внешне спокойно, но я заметил, что рука, державшая акт, начала подрагивать. Я наблюдал за происходящим с интересом и удовольствием. Аркадий был интересен, как определенный типаж, ибо подобные ему патологические личности мне раньше как-то не встречались (бог миловал), а удовольствие я получал, наблюдая за тем, как Иван Макарович ведет допрос.

Казалось бы, вопрос о том, почему Аркадий принял Леонида в субботу, не столь важен. То есть данный факт, безусловно, значителен, так как является необходимым элементом преступного замысла: яд нужно было заложить в зуб, подобно мине замедленного действия, чтобы смерть наступила во время вечеринки, в присутствии гостей. Но в контексте данных, полученных в ходе эксгумации, он уже не главный аргумент.

Однако Иван Макарович начал именно с этого вопроса, для того чтобы «разогреть» преступника, показать ему, что мы собрали определенные сведения и настроены серьезно. И Аркадий забеспокоился, а когда ему акт по результатам эксгумации предъявили, заметно заволновался. А волнуясь, человек нервничает, теряет душевный покой и совершает ошибки. Профессор тем временем продолжал:

— Как вы объясните, что якобы запломбированный зуб оказался вскрыт, и в нем обнаружился тот самый яд, от которого Леонид скончался?

— Но где тут сказано, что это моя работа?

— То есть вы хотите сказать, что, выйдя от вас, Леонид отправился куда-то еще, где ему зачем-то рассверлили только что запломбированный зуб? Невероятно, да и не сходится: и жена, и сестра, не сговариваясь, показали, что, вернувшись домой, он больше никуда не выходил. Может, он самоубийство совершил столь экзотическим способом? Рассверлил себе зуб дрелью, яд запихнул? Так у него даже дрели нет, покойник, увы, не был докой по хозяйственной части.

— Вы можете шутить, сколько угодно, но я все равно не признаюсь. Я сделал свою работу, что и зафиксировал в Лениной карте. И вы никогда не докажете, что вот это (он потряс в воздухе актом) — моя работа.

— Ах, Аркадий Александрович, не стоит считать присяжных идиотами. Нам ничего доказывать и не придется, улик достаточно. Пусть в большинстве они косвенные, но их много. Так что лучше бы вам чистосердечное написать, глядишь, послабление на суде выйдет, право на снисхождение заработаете. Ну как, господин Иванов? Или вы предпочитаете, чтобы я вас вашим настоящим именем называл, господин Лемке?

Аркадий посерел. Он с ужасом уставился на Ивана Макаровича, хватая ртом воздух. Только и смог прохрипеть:

— Но как вы?.. Откуда узнали?

— А вы наивный. Как же можно было на столь серьезное преступление решиться, будучи столь наивным человеком? Вы что же думали, если вам в пять лет фамилию поменяли, никто ничего не узнает? В школе, в институте, возможно, и в милиции действительно могли не знать, да и то потому только, что вы внимания к своей персоне не привлекали. Но неужели вы не знали, что КГБ не выпускает из поля зрения семьи политических преступников?

— Мой отец не был преступником!

— Согласен, но в данном случае это неважно. Он был осужден по политической статье, так неужели вы могли усомниться, что где-то там, в архивах Лубянки, лежит бумажка, в которой сказано, что некий Аркадий Александрович Иванов на самом деле Аркадий Вольдемарович Лемке?

— Значит, узнали?

— Конечно. И не только о вашем происхождении. О гамбургском кузене тоже знаем.

— О ком?

— О Петере Лемке, вашем троюродном брате, с которым вы в Гамбурге год назад познакомились, да так плотно, что аж на три дня знакомство растянулось.

— А это откуда известно?

— Я ж и говорю: наивны вы, батенька, без меры. Нет, план вы придумали отменный, признаю. Но для разработки идеи нужен только тренированный мозг, а вот детальки всякие мелкие продумать да предусмотреть возможно только при наличии соответствующего опыта, коим вы, Аркадий Александрович, увы, не обладаете. Думаете, если не покупали путевку, а организовали себе поездку сами, через Интернет, ваши перемещения не отследить? Оно на первый взгляд действительно так. Внутри Шенгенской зоны границ нет, путешественников только на въезде и выезде фиксируют, а внутри перемещайся, как хочешь. А если на арендованной машине ездить, так и вовсе никаких следов не оставишь. Только вы забыли, что в каждой гостинице предъявляли паспорт, следовательно, не проблема отследить, в каких городах вы побывали.

— Так просто…

— Да, не сложно. Не скрою, вы хорошо продумали свой план и точно осуществили. И некоторое время мы блуждали в потемках, несколько дней. Но стоило узнать, кто ваш родственник, как все встало на свои места. Да и ошибок вы налепили.

— Единственная моя ошибка, что я не подумал об архивах и о гости…

— Далеко не единственная. Главная ваша состоит в том, что вы сочли себя Богом, который вправе распоряжаться чужой жизнью.

— Леня был пустой человек, через год о нем никто и не вспомнит.

— Тем не менее он был вашим другом. Но даже если оставить в стороне моральный аспект (о морали с вами говорить, полагаю, бессмысленно), ошибок все равно немало. Мелких, но важных. С ядом вы, Аркадий Александрович, явно перемудрили. Понимаю, вам хотелось Эльзу под подозрение подвести, но в результате вы мое внимание привлекли.

Допрос продлился еще с час, и Аркадий, в конце концов, признание подписал. Он был практичным человеком, сам о себе говорил, что привык просчитывать варианты. А поскольку шансов выкрутиться не осталось, постарался уменьшить срок. Протокол допроса оперативно перевели на немецкий язык и отправили в Германию, а там и от немецкой полиции ответ прибыл.

Когда Петера Лемке задержали для получения объяснений, он довольно быстро понял, что отрицать факт знакомства с Аркадием Ивановым, своим однофамильным кузеном, не получится. Однако от соучастия в организации убийства открещивался решительно. В общем, как опытный сиделец, признавал только то, что и так было известно или легко могло быть доказано, но от всего прочего отказывался.

Кстати говоря, профессор оказался прав, Аркадий действительно постарался обеспечить гарантии и взял с Петера расписку. Правда, осторожный Петер так ее составил, чтобы, не дай бог, не подставиться в случае чего. Я эту расписку видел, ее буквально через час доставили, а Иван Макарович перевел текст.

На простом листке четким, аккуратным почерком было написано следующее: «Я, такой-то, настоящим подтверждаю, что мой коллега из России и дальний родственник, Аркадий Иванов, своими научными изысканиями помог мне в реализации моего открытия. Также гарантирую означенному господину Иванову выплату вознаграждения в размере двухсот тысяч долларов в том случае, если в результате его действий мне будет присуждена и выплачена Нобелевская премия».

Как видите, довольно невинная бумага. Как, например, понимать слово «действия»? Мы-то знаем, что имелось в виду убийство, но это же можно трактовать и как научные исследования, и как лоббирование интересов, и именно этой версии Петер придерживался. Да, говорил он, я хочу получить Нобелевскую премию, а кто не хотел бы? Да, я мечтал получить ее в одиночку, а не в паре с кем-то, но это же естественное желание. Да, я обсуждал ситуацию с новообретенным кузеном, а с кем еще обсуждать сокровенные чаяния? Другой родни у меня нет. Про убийство ничего не знаю. Аркадий обещал помочь, но откуда мне знать, что под помощью он подразумевал убийство?

И так далее, и тому подобное. Иван Макарович считал, что добиться осуждения Петера Лемке будет чрезвычайно трудно. Самое большее, чего удастся добиться, да и то в лучшем случае, это отстранения его от исследований, что само по себе явилось бы для честолюбивого Петера наказанием похлеще тюремного срока. Преступника нельзя оставлять безнаказанным, это аксиома, а потому было решено все материалы следствия оперативно переслать в Германию. Тем более и Аркадий подбрасывал важные детали. Начав говорить, уже не останавливался и германского кузена не щадил: пользы с него уже не поиметь, а страдать в одиночку обидно.

Подписку о невыезде Эльзе Роман Антонович отменил в ту же секунду, как получил акт экспертизы. Иван Макарович позвонил клиентке, порадовал хорошими вестями и назначил встречу в агентстве на пять вечера, дабы дело закрыть и окончательный расчет произвести. Причем мы дружно решили Эльзиных чувств не щадить, говорить все как есть. Прежде всего, скрыть детали все равно не получилось бы. Ну, а кроме того, коль уж ей так нравится прямота с уклоном в цинизм, пусть получит именно то, что любит.

Когда камень бросают в воду, тонет он за мгновение, а вот круги по воде расходятся еще долго. Так и любое событие влечет за собой последствия, которые проявляются порой далеко не сразу. Последствия — это дальнейшие судьбы людей, участников событий, и хотя давно набили оскомину рассуждения о воздаянии за благие дела и наказании за худые, не могу не отметить: дело об убийстве Леонида Штерна повлекло за собой именно такие последствия.

Более всего меня, естественно, волновала судьба нашей клиентки. Сухая и циничная, она поначалу мне крайне не понравилась. Однако нашла в себе силы для переоценки ценностей. Осознав, что случившаяся трагедия стала возможной в значительной мере из-за ее неправильного поведения, нашла в себе силы признать ошибки и скорректировать стиль поведения. А потому все у нее хорошо закончилось.

Начнем с того, что Катерина, не дождавшись ответа на свой ультиматум, попыталась выполнить высказанную мне угрозу. В понедельник она, еще ничего не зная, явилась к следователю и начала рассказывать всякую ерунду вроде того, что она чуть ли не видела, как Эльза что-то в мужнин бокал бросает. Слушать этот бред Роману Антоновичу совсем не хотелось, у него уже имелось признание Аркадия, он готовил документы для передачи дела в суд, а потому Катю быстренько притушил. Когда же она попыталась возмущаться, пригрозил сроком за дачу заведомо ложных показаний.

Вернувшись домой, Эльза Францевна с чисто немецкой педантичностью выполнила все, что посоветовал ей Иван Макарович. Нанятый ею молодой толковый адвокат, подстегиваемый не только приличным гонораром, но и осознанием того факта, что участие в столь необычном деле принесет ему известность, ценимую почти всеми адвокатами едва ли не больше гонорара, непосредственно получаемого от клиента, не волну даже поднял, а целое цунами.

Петер Лемке остался под стражей, его судили, но оправдали несмотря на зачитанные стороной обвинения протоколы допросов Аркадия Иванова. Оправдали потому, что не удалось доказать, что Петер был в курсе планов своего кузена. Но время-то оказалось упущено: к тому моменту, как процесс завершился, Эльза уже закончила финальные эксперименты и оформила заявку на открытие. От своего имени, естественно. Об этом деле в немецкой печати много писали, общественное мнение было целиком на стороне молодой женщины, мужественно преодолевшей тяжелые испытания, на которые ее обрек недобросовестный коллега.

Шум, повторяю, поднялся большой, поэтому руководство Исследовательского центра предпочло не рисковать: Петера Лемке уволили от греха подальше еще до того, как завершился процесс. И хотя его сняли с дистанции буквально за пару шагов до финиша, качать права, жаловаться в официальные инстанции Петер не решился. Понимал, что с человеком, столь густо замаранным, никто в научном сообществе даже разговаривать не станет, не говоря о мало-мальски серьезной поддержке. Ну, и когда пришло известие из Стокгольма, что Эльза выдвинута соискателем, никого это не удивило. Конечно, гарантии давать сложно, Нобелевский комитет решить может по-всякому, но знающие люди утверждают: Эльза — наиболее вероятный кандидат.

Закончив исследования, Эльза, спустя примерно три месяца после трагедии, взяла отпуск и прилетела в Москву, чтобы навестить нотариуса и заявить о своих правах. Зашла и к нам, дабы еще раз поблагодарить Ивана Макаровича. Было приятно отметить, что она прислушалась к рекомендациям профессора: я увидел не просто привлекательную даму, а такую славную лапушку, которой немедленно хотелось назначить свидание.

С завещанием все тоже прошло довольно гладко. В нем ведь не написано, что Леонид составлял его «понарошку», а напротив, указано, что это есть истинная воля завещателя, выраженная свободно, без принуждения человеком, находящимся в здравом уме и твердой памяти. Катерина пыталась возражать, позабыв от расстройства о роли дурочки, вопила, что муж подписал завещание «под принуждением», только не прокатило. Старый опытный нотариус инсинуации резко пресек. Он-то хорошо помнил, что господин Штерн пришел к нему один, а значит, ни о каком принуждении речи не идет.

Катерина не смирилась, даже обратилась в суд, но и там понимания не нашла. Она же не инвалид, не пенсионерка, а дееспособная здоровая баба, не достигшая и сорока лет. Кроме того, наследство, оставленное ей мужем, заметно превышало по стоимости то, что досталось сестре, так что на обобранную до нитки сиротку вдовушка никак не тянула. И хотя, объективно говоря, Катя не пострадала (мужа она, конечно, потеряла, но ведь и не особенно любила…), сама себя она считала несправедливо обиженной. Мысль о том, что жирный кусок, который она уже привыкла считать своим, достался ненавистной Эльзе, вверг Катерину в депрессию, настолько тяжелую, что она даже про интриги забыла.

По-разному сложились судьбы и остальных действующих лиц нашей истории, по-разному, но в соответствии с принципом вселенской справедливости. Наибольшую симпатию у меня вызывали супруги Жилины, у них все путем и вышло. Попавший в сложную жизненную ситуацию Петр Петрович ухватился за наводку Ивана Макаровича и довольно быстро продал свою долю в «Комп-сервисе». Представляю, как удивился Андрей Федотов, когда крепко взятый за кадык друг детства вдруг вывернулся, вернув весь долг до копеечки.

Но удивление — это еще цветочки. Настоящий шок Андрей Игоревич испытал, когда к нему в кабинет зашел странный незнакомец и объявил, что он — новый совладелец фирмы. И это был уже не интеллигентный Петя, а мужик жесткий, жизнью тертый, всем своим видом дававший понять, что его так просто за горло не ухватишь, можно и пальцы сломать.

Федотов к тому времени уже давно состоял в интимной связи с Катериной Штерн. Столь неприятная неожиданность, как появление нового компаньона, от которого неизвестно чего ждать, тут же сблизила любовников еще больше, дабы совместно противостоять чужаку, но кое-чего они не учли. Опытный Сулейман Абдурахманович хорошо знал, что делал. Готовясь к инвестициям, он изучал рынок и нашел в уставе фирмы «Комп-сервис» оговорку, впрочем, довольно часто встречающуюся в уставах различных акционерных обществ.

Обычно наиболее важные решения принимаются не простым, а квалифицированным большинством в две трети, а то и в три четверти голосов. Необычность заключалась в том, что в «Комп-сервисе» почти все решения требовали минимум двух третей голосов. Андрей с Петром хорошо понимали, что их друг Леня, мягко говоря, человек не деловой, а потому совершенно без задней мысли, а только для того, чтобы Леня по незнанию им не помешал, друзья такую оговорочку и вписали. Имея на двоих 70 %, они могли строить фирму так, как считали нужным.

Но теперь ситуация изменилась. Даже с учетом Катиной доли, Федотов контролировал только 65 %, что немногим до двух третей недотягивало, так что с Сулейманом приходилось считаться, словно у него не тридцать пять процентов, а все пятьдесят. Или прекращать активность, что тоже было бы на руку Сулейману Абдурахмановичу: обанкротив фирму, он бы легко скупил оставшиеся доли за полцены. То есть Андрей Игоревич попал как раз в ту ситуацию, в какую пытался загнать своего друга. И поделом ему, не рой другу яму…

У Жилиных все прекрасно. Петр Петрович не только с долгами расплатился, но и купил акции «Гарлик-ойл», что позволило ему занять в корпорации высокую должность, как запланировала умная Алла Константиновна, и вполне процветает. Ну, а как сложились дальше судьбы Андрея и Катерины, не знаю, да и неинтересно, честно говоря.

Вечер. Мы с Иваном Макаровичем сидим в уютном кабинете нашего любимого кафе, отмечаем успешное окончание очередного дела. В такие спокойные минуты профессора иногда тянет пофилософствовать. И начинает он обычно издалека.

— Вы, друг мой, наверное, как я, как и все мальчишки, в детстве зачитывались книжками про шпионов. А знаете, чем отечественные принципиально отличались от западных? Вот все вроде бы хорошо, сюжет замысловатый, интрига в напряжении держит, экшн динамичный, одно плохо: в подавляющем большинстве наш разведчик выписан фигурой мифологической.

— Не понял. В каком смысле?

— В том, что рисовался идеальным, лишенным малейших недостатков человеком.

— Советский человек, тем более разведчик, не мог иметь недостатков.

— Но так не бывает. Людей без недостатков не существует, равно как и без достоинств. Практически не встречаются ни абсолютные герои, ни абсолютные негодяи, в каждом и хорошее, и плохое намешано. Возьмите, например, Божьи заповеди. Вот, казалось бы, кодекс порядочного человека, а много ли вы знаете людей, которые жизнь прожили, ни разу ни на миллиметр от тех заповедей не отступив?

Пожимаю плечами, изображая работу мысли. Именно изображаю, поскольку вопрос риторический, среди моих знакомых святых нет, о чем и сообщаю профессору. Впрочем, в ответе он и не сомневался.

— Вот именно. Такие уникумы столь редки, что их причисляют к лику святых. Но даже среди святых отнюдь не все безгрешны, достаточно жития полистать. Поэтому абсолютно правильный литературный герой вызывает недоверие. Помните, как часто некоторых известных актеров критиковали за то, что негодяев играли? А чего удивляться? Если актер настоящий, ему сложный характер сыграть интересно. В правильном герое чего сложного? Из бронзы отлей — достаточно. А негодяй, это всегда сложный характер, тут есть, где мастерство показать. И именно поэтому мне всегда очень нравились книги Богомила Райнова[14].

— Как же, помню, «Тайфуны с ласковыми именами».

— Его герой, болгарский разведчик Эмиль Боев, живой человек, которому не чуждо ничто человеческое. Он и рюмочку с удовольствием пропустит, не потому, что нужно свидетеля споить, а просто удовольствия ради, и мимо красивой женщины не пройдет, причем не ограничится банальным комплиментом, а попытается залучить красотку к себе в постель. Читаешь и видишь: да, такой человек возможен, а потому веришь.

— Иван Макарович, простите, а вы это к чему? Вроде в нашем расследовании такие схематичные герои не попадались.

— В том-то и дело! Если бы среди шести фигурантов имелся один «святой», я бы его сразу же выцепил, в первую очередь разрабатывать бы начал. Но все они оказались людьми живыми, реальными. Леонид инфантилен не по возрасту, Катерина находит удовольствие, делая гадости ближним, Эльза прямолинейна и не тактична, Аркадий чужую славу крал. Ну, и остальные тоже хороши, каждый по-своему.

Это я вот к чему. Хотел вас попросить… Можно сказать, издалека зашел. Вы ведь ведете что-то вроде дневника, заметки делаете по ходу расследования, так?

— Ну да. Но я никогда и не скрывал, что собираюсь использовать в своих литературных опытах знания, полученные в вашем агентстве.

— Бога ради, используйте. Только… Наверное, немного нескромно с моей стороны, но рискну предположить, что и меня вы где-то там в своих книгах пристроите. Так вот, убедительная просьба, не делайте из меня схему, рисуйте таким, какой есть.

— На этот счет можете не беспокоиться, обещаю.

— Ну, вот и ладно. А что это мы «всухую» сидим? Пора уже и выпить за успешное завершение дела.

Имеется в виду гениальный рассказ Айзека Азимова, который можно смело поставить в один ряд с лучшими рассказами Агаты Кристи. А то и повыше.

Такие камешки (точнее, стеклянная галька) действительно в свое время встречались на Черноморском побережье в изобилии. Они образовывались из обломков бутылок, обточенных морем о камни. Поскольку бутылки в советское время выпускались в основном прозрачные, голубоватые, зеленые и коричневые, камешки любых других цветов попадались редко и ценились у детей высоко.

Флеш-ройял — максимальная комбинация в покере: десятка, валет, дама, король, туз одной масти.

Сводные братья-сестры — не родня по крови. Если, к примеру, женщина, имеющая сына от первого брака, выходит замуж за вдовца с дочерью, эти дети, будучи друг другу изначально чужими, искусственно сводятся в одну семью. Оттого они сводные.

Эльза немного не точна. Древнегреческие киники проповедовали нигилистическое отношение к общепринятым правилам нравственности. Другими словами, они считали, что так называемые неписаные законы и правила необязательны для исполнения.

Дословно: «это ничье дело» или, проще говоря, «это никого не касается».

В переводе с немецкого «штерн» означает «звезда».

Имеется в виду полковник Гуров, герой детективов Н. Леонова.

Офтальмологическую таблицу с буковками для проверки зрения каждый хоть раз в жизни видел. Нормальное зрение — единица. Но эта строка не последняя, под ней обычно расположены еще две — полтора и два. На двойке буковки вдвое мельче, чем на единице. У человека такое зрение встречается чрезвычайно редко.

Honoris causa (лат.), буквально — ради почета. Степень доктора наук без защиты диссертации, присуждаемая на основании значительных заслуг соискателя. Например, по совокупности трудов. Применяется по большей части в гуманитарных науках.

Согласно Библии, уничтожая грешный Содом, Бог решил пощадить праведника Лота со всей его семьей, но строго-настрого наказал не оборачиваться, уходя от обреченного города. Жена Лота, мучимая любопытством, нарушила запрет, обернулась, за что была обращена Богом в соляной столп.

Персонаж повести «Семена гнева».

У человека с каждой стороны челюсти по восемь зубов (всего 32): два резца, клык, два премоляра, два моляра (или коренных зуба) и зуб мудрости.

Богомил Райнов (19.06.1919—08.06.2007), болгарский писатель. «Тайфуны с ласковыми именами» — роман из серии книг про разведчика Эмиля Боева.