Леночка появилась в нашем дворе года два назад. Из худой, угловатой девчонки с пшеничными косами она как-то незаметно для дворовых ребят превратилась в статную девушку приятных идеальных форм. Мать Елены после смерти своего мужа офицера РККА, погибшего где-то на Дальнем Востоке во время боев за Халхин-Гол, переехала из Читы жить в Смоленск, где и устроилась на работу в "Красный крест" хирургом. Так называли смоляне областную клиническую больницу с момента ее основания.

Жило семейство Луневых в нашем районе в двухэтажном деревянном бараке, в обычной для того времени коммунальной квартире на четыре семьи. Там всегда пахло керосином и углем, а огромные черные тараканы прятались в углах, ожидая, когда хозяева разойдутся по своим делам, чтобы провести ревизию мусорных ведер.

Ленка училась в музыкальной школе, и каждый день проходила мимо раскидистого куста сирени, растущего во дворе. Там в его тени, дворовые ребята, закинув школьные портфели и сумки по домам, собирались играть в карты.

— Ленка, это деваха! — со вздохом как-то сказал конопатый, рыжий мальчишка по кличке Хвощ, увидев, как девчонка направляется в музыкальную школу, держа под мышкой папку с нотами.

— Я бы…

— Что ты!? Ты еще зелень сопливая!? Не по твоему Хвощ карману такая телка! Ей шо… Ей прынца подавай, а мы кто для неё — так шпана голожопая? Давай сдавай, а то сидишь тут башкой крутишь, как филин на суку, — сказал Синица.

— Нет, эта Ленка, настоящая англицкая Леди! Такая вся из себя! Ну, просто — Фифа! — со вздохом сказал Хвощ, тасуя в своих руках колоду потертых карт. Синица, заведенный игрой, щелкнул ему подзатыльник для ускорения процесса, да так звонко, что кепка слетела с его головы. Ребята засмеялись и заорали вслед уходящей девчонке:

— Леди, Леди, Леди!!!

Вот именно с того дня пацаны подхватили это ласковое прозвище, которое прилипло к ней на долгие годы и даже через много-много лет Ленка, с удовольствием и душевным умилением воспринимала его и отвечала ребятам своей прекрасной улыбкой.

— Леди, Леди! — орали пацаны вслед уходящей красавице, но Ленка всегда шла дальше и на окрики никогда не оборачивалась, чем вызывала к себе еще большее уважение.

Почти каждый день она проходила мимо нашей компании, помахивая сумочкой, а завороженные её красотой ребята еще долго делились впечатлениями, представляя эту девчонку в своей разбитной компании.

Саша Фескин, хулиган и заводила, к тому времени был наполовину сирота. Его отец, один из криминальных авторитетов Смоленска, погиб в тридцать шестом, попав на бандитское перо где-то в воровских разборках. После его смерти Фикса воспитывался матерью, но она уже ничего не могла сделать с распоясавшимся юнцом, который фактически постоянно жил на улице и общался с дружками папаши по криминальному цеху. Все ребята знали, что он сознательно пошел по стопам своего бандитского папочки и, похоже, такая жизнь, наполненная воровскими приключениями, ему очень нравилась. В компании ребят фамилия Фескин была трансформирована, и все, от самых младших до самых старших звали его просто "Фикса".

Саша Фескин очень не любил, когда уличные пацаны называли его такой неброской кличкой.

И вот… В один из весенних дней, когда ему прилично надоели такие издевки, он собрал на свою "сходку" всю местную шпану, которую силой мускулов крепко держал в своих руках.

— Все мужики, раз и навсегда "Фикса" умер, да здравствует "Ферзь"! — сказал он с таким металлом в голосе, что в те минуты по спинам пацанов пробежали невиданного размера мурашки. Сашин рык, словно рык льва, поставил точку в своем лидерстве.

И вот с того времени он стал любыми путями и своей силой отстаивать этот титул, который сам себе тогда придумал. Пацанам в принципе было плевать на его выходку с кличкой, но рисковать из-за нее никто не хотел, зная о его тяжелых и тренированных на пачках газет кулаках. Поэтому многие из ребят безропотно согласились называть его "Ферзем", хотя "за глаза", он так и продолжал оставаться просто "Фиксой".

— Ну, Ферзь, так Ферзь — чего орать, будто тебе яйца прищемили! Пусть так и будет! — сказал Синица с легкой ухмылкой, щелкая по привычке семечки.

Синицу в этой компании пацаны воспринимали как правую руку Фиксы, хотя он был сам по себе и всегда проявлял свою независимость. В лидеры Синица не лез, но и, зная себе цену, никогда не собирал окурки возле трамвайной остановки.

Все ребята тогда знали, чтобы быть настоящим "Ферзем" и заводилой компании, нужно было иметь заслуженный авторитет и чувство справедливости, которые присутствовали у Сашки, но не в том достаточном объеме, чтобы владеть ситуацией. А у Фиксы, на тот день кроме "поджигала" на три спички, да колоды старых вытертых карт, не было за душой ровным счетом ничего. Этот его "авторитет" лидера и кличка были какой-то фальшивкой, и никто не воспринимал его на должном уровне, что всегда являлось поводом для мелких стычек.

Соперником Фиксы в этой компании и в делах амурных был "Червонец", так звали приятеля Синицы, Краснова Валерку. Валерка силой, как самозванец Ферзь особо не выделялся, но ввиду своей начитанности и уму, пользовался в нашем дворе заслуженным авторитетом. Его папочка, майор ВВС Красной армии, служил на 35 авиамоторном заводе военпредом и, вращаясь в компании городского начальства, был в те времена, довольно большой и уважаемой шишкой. Валерка, хоть и был из семьи офицера, папиным сыночком не был, а крутился на улице вместе со всеми. Прозвище свое "Червонец" получил не за красивые глазки, а за свою фамилию — Краснов. У него всегда водилась в кармане копейка, которую он никогда не жалел и жертвовал своим друзьям на их нужды. Связываться с сыном майора Краснова никто не хотел, поэтому ему многое сходило с рук: будь то разбитое футбольным мячом окно или бегущий кот с консервными банками, который будил по ночам весь рабочий поселок. Именно за эти качества его вес в нашей компании постепенно, но стал преобладать над авторитетом самозванца Ферзя.

Пацаны, видели его незаурядность, ум, доброту, потянулись к Червонцу, забывая о том, что королем района слыл новоявленный и наглый Сашка Ферзь.

Со временем все встало на свои места. Каждый из этой компании по мере взросления сам себе определял свое место в жизни. Кто шел учиться в ФЗУ и другие училища, а кто — воровал с Ферзем на колхозном рынке и в трамваях, совсем не представляя себе другой жизни.

Случилось это в то время, когда для Краснова вся дворовая суета надоела и в его судьбу незаметно, но уверенно вошла симпатия всего района — Леди. Ферзь, как претендент на руку и сердце девчонки, подобной наглой выходки от Червонца не ожидал. Он всегда считал, что она создана для него, и никто из ребят не имеет права посягать на якобы его «собственность». Но все случилось иначе. Ленка, вопреки вниманию и ухаживаниям Ферзя, просто выбрала Валерку, как человека, в котором она видела свою любовь и настоящее девичье счастье. Это и стало тем яблоком раздора, тем детонатором, который просто взорвал Ферзя и привел его на тропу войны со своим бывшим товарищем. Жажда реванша и мести за свой проигрыш в делах любовных, заставили его пойти на крайние меры. Все слилось воедино, и он твердо решил на глазах всей дворовой шпаны расправиться с Красновым и вернуть себе объект своего вожделения и любовных мечтаний, окончательно закрепив свое лидерство посредством кулаков.

Стрелка была забита им по всем канонам бандитских законов. Посмотреть на бой «быков» и расправу Ферзя над Червонцем, собралась вся поселковая шпана. По закону жанра, место для кровавой дуэли было намечено в руинах старой церкви, разбитой коммунистами еще в период борьбы с мракобесием и религией. Вот там, среди битого кирпича и ржавых крестов, упавших во время взрыва с куполов, должна была состояться настоящая жиганская разборка, которая и должна была поставить точку в споре между двумя влюбленными «маралами».

Ферзь к тому времени поднаторел и набрался опыта в подобных делах отстаивания своих личных интересов. Он был полностью уверен, что в несколько секунд сможет справиться с соперником, и тогда Леди, как переходящий приз, вновь вернется к нему на правах победителя.

Развалины храма в тот день гудели, словно трибуны легендарного Колизея. Все пацаны думали, что крепкий и наглый Ферзь сможет одержать верх, а Краснов будет повержен на этом ристалище, как тевтонский воин во время ледового побоища.

Рассевшись на камнях, как в партере театра, пацаны, как обычно, закурили собранные на улице окурки и замерли в ожидании настоящего зрелища, бурно обсуждая предстоящие эпохальные события нашего двора, которые должны были сменить существующую власть.

Ближе к началу великого поединка, в широких дверях храма в компании с Синицей и своими приближенными, появился сам Валерий Краснов. Синий бостоновый костюм из военного отцовского отреза, сидел на нем как на дорогом манекене в городском универмаге. Это придавало ему не только уверенность, но и тот шарм, от которого млели почти все девчонки нашего рабочего поселка. Его респектабельный вид настолько поразил пацанов, что они единодушно пришли к мнению, что Валерка пришел сдаться Ферзю без боя и зрелища, ожидаемого несколько дней, просто не будет.

В отличие от Краснова, Саша Ферзь появился на назначенный поединок со своей блатной шпаной. Войдя в храм через запасной вход, который еще в двадцатые годы был наполовину разрушен взрывом динамита. Фескин, ввиду своего социального происхождения не мог похвастаться богатством своего гардероба. Его старое ФЗУшное галифе, да залатанная льняная рубаха, подпоясанная солдатским ремнем, придавала ему вид эдакого взбунтовавшегося пролетария, угнетенного жирными «котами» капитализма. За поясом его брюк, как огнестрельное оружие многозначительно торчала рукоятка «поджигала», перемотанная черной изоляционной лентой. Он с небывалым гонором поднялся на груду битого кирпича и встал перед Валеркой, словно Дантес перед Пушкиным, зацепив свои пальцы за старый, потертый и видавший виды, древний солдатский ремень. Во рту его торчала папироса, которая как знак устрашения, перекатывалась языком из одного угла к другому, показывая, таким образом, свое пренебрежение и доминирование над соперником.

— Ну что, фраерок кучерявенький, будем рамсы качать, кому с Ленкой ходить!? — спросил Ферзь на блатном дворовом жаргоне, стараясь навести на Краснова страх.

Но Валерка без всякого страха взглянул на вождя «красножопых», как он его называл, и довольно спокойно ответил:

— Это Ферзь, не тебе решать, с кем будет встречаться Леди. Ее спросить надо или ты ее чувства в счет не ставишь? А уже потом, как она скажет, будешь мне свои зубы прокуренные показывать, — ответил Краснов довольно мирно, что повергло Фескина в еще большее бешенство.

— Да я тебя, сученыш, порву, как обезьяна газету! — завопил Ферзь, и, выхватив свой «поджиг», направил его в Краснова. — Нашпигую тебя сейчас сука гвоздями, что на жопу свою больше не сядешь!

Даже после такого выпада, Краснов остался спокоен как памятник Сталину, стоящий возле областного комитета партии. Предчувствуя, что без драки не обойтись, он скинул с себя пиджак и подал его Славке Синице, который бросил компанию Ферзя за его криминальные склонности. Он стоял позади Червонца, из-под козырька кепки глядя на своего бывшего друга, ухмыляясь и зная, что приготовил Червонец для этой встречи. В ту самую секунду все увидели, как за поясом брюк Краснова черным воронением блеснула рукоятка револьвера. Ферзь, завидев ствол, на минуту опешил и даже сделал шаг назад, но вовремя взял себя в руки. Наличие пистолета придавало Валерке какую-то уверенность, поэтому Фескин рисковать своим здоровьем не стал, а перешел на простые бульварные оскорбления, стараясь хоть словом, но все же зацепить Валерку на рукопашный поединок.

— Кто ты такой!?Ну кто ты такой!? Черт ты, из коробочки! Ты меня решил своей волыной напугать? — нагло орал Сашка. — Да я, таких как ты, пачками укладывал! — продолжал вопить Ферзь, держа Краснова в прицеле своего «поджига», который он сделал пару лет назад из стальной трубки от автомобильного насоса. В другой руке, наготове, у него был коробок спичек, чтобы вовремя чиркнуть им по затравке. Руки его от бешенства тряслись, и было видно, что, не смотря на свое настроение, он все же стрелять не будет, хоть и показывал свою решимость.

Краснов, с присущим ему спокойствием, расплылся в улыбке и вытащил из-за пояса револьвер, который он довольно лихо крутанул на пальце, чем вызвал мычание удивления собравшихся на зрелище ребят. Он знал, что Ферзь, хоть и считал себя лидером местной шпаны, но все же вряд ли отважится стрелять при сопливых свидетелях, которые с замиранием сердца и страхом смотрели на весь этот спектакль и ждали его развязки.

Валерка, улыбаясь, прицелился в Ферзя и три раза подряд выстрелил из револьвера в кирпичную стенку над его головой. Маленькие крошки колотого кирпича и красная пыль облачком осыпалась на рыжую голову Сашки, окрасив ее в еще более рыжий цвет. В ту секунду Фикса хоть и вздрогнул от выстрелов, но не потерял лица, остался холоден и бесстрашен. Он все также перекатывал папиросу из одного уголка рта к другому и смотрел на Валерку глазами полными какой-то жуткой ненависти, которая с каждой минутой закипала в его груди. Казалось еще минута, и они вцепятся друг другу в глотки и будут биться, катаясь по кирпичам, пока кто-нибудь не умрет или не признает свое поражение.

— Че слабо, слабо сука в меня шмальнуть? — спросил он, выплюнув окурок себе под ноги. Судя по его наглому и ехидному лицу, он с поля брани бежать не собирался, а наоборот, скривив свой рот в нахальной улыбке, обнажил на клыке «рандолевую» фиксу, которую ему вставил знаменитый бандит Ванька Залепа.

— Дурак ты, Фикса! Да нужен ты мне, как зайцу подтяжки, — сказал Краснов и сунул наган за пояс своих брюк. — Ты так и не понял, что детство давно уже кончилось, а ты все еще в казаки-разбойники играешь! Твое дешевое царство мне не нужно, а за Ленку я застрелю любого и тебя в том числе. Забудь ее и иди своей дорогой, нам все равно не по пути, — сказал он, надевая свой пиджак.

Фескин как-то равнодушно поглядел на свой видавший виды «поджиг» и, ухмыльнувшись блатной компании, зашвырнул его далеко в церковные руины. Возможно, до него дошло, что самопал нагану не ровня, а значит, ему больше не нужен. «Поджиг» еще не успел упасть на землю, как пацаны, мгновенно слетев со своих насиженных мест, бросились искать его, рыская на ощупь в глубине подвала, эту бесценную для них железку.

Наверное, в ту самую минуту такого противостояния до него все же дошли слова, сказанные Красновым, и он понял, что детских игр больше не будет. Не будет ни «казаков-разбойников», ни «горелок», ни самокатов на подшипниках по Благовещенской улице до самого Днепра. Будет теперь все иначе. Будет — взрослая жизнь, которая уже через год изменит судьбу каждого из них. Теперь судьбы Краснова и Ферзя окончательно и надолго разошлись, словно это были в море корабли и они еще не знали, что убежит много воды, прежде чем они вновь увидят друг друга.

Все заметили, что Краснов со своим наганом и независимостью стал для него не просто соперником в делах амурных, а самым настоящим заклятым врагом. От закипевшей в Сашкиной груди ненависти, злобы и простого мальчишеского отчаяния, он никогда не смог бы простить Краснову его смелости и прямолинейности. Ведь сегодня Валерка, на глазах всех пацанов, которые считали Ферзя авторитетом, одержал победу и старался принизить его значимость среди поселковых ребят. Ферзь никогда не прощал такого отношения к себе. Прищурив глаза подобно хищнику, он сказал:

— Давай фраерок, на кулаках биться, или ты без «волыны» не в состоянии за себя постоять!?

Ферзь знал, точно знал, что запросто уложит Валерку с первого удара. Ведь он всегда рассчитывал на свою силу и ту природную наглость, что досталась ему от его бандитского папаши, промышлявшего по Смоленску разбоями.

— Я на тебя, Саша, плевать хотел с высоты этой колокольни! Нет у меня желания биться с тобой на кулаках! Твое мифическое царство над этими пацанами, мне совсем не нужно! — равнодушно сказал Валерка. — Ты Сашка, просто дурак! Ты хочешь, остановить прошедшее время и совсем еще не понимаешь, что ты уже не сопливый пацан, а взрослый мужик. У нас с тобой Ферзь, очень разные представления об этой жизни, да и пути в ней абсолютно разные, — сказал спокойным голосом Валерка, не сдавая своих позиций.

Пацаны, собравшиеся поглазеть на разборки, в тот миг так ничего и не поняли из происходящего. Червонец со стволом мог вполне поставить Ферзя на место, но делать этого почему-то не стал!? И тогда всем стало ясно, что ему это не надо. Не надо…

Пока соперники разбирались между собой в споре, на выстрелы, прозвучавшие в руинах, поспешил местный участковый милиционер, который и поставил окончательную точку в их споре.

Местный легавый дядя Жора, был из рабоче-крестьянских органов милиции и прекрасно знал, что кто-то из пацанов просто балуется найденным где-то огнестрелом. Но, все же, исполняя долг, он на всякий случай вытащил револьвер, чтобы своим вооруженным видом навести на дворовую шпану настоящий страх. Держа в руке потертый временем милицейский наган, он стал аккуратно переступать через кирпичи, стараясь быть незамеченным. Но пронзительный свист прозвучал над головой милиционера и многогранным эхом отразился от стен разрушенной церкви, предупредив всех о приближающейся опасности.

— Атас, пацаны, легавые! — прокричал Синица, и вся компания разом вспорхнула, словно воробьи с проводов, и бросилась бежать из развалин тайными «партизанским тропами», которые они изучили до самого последнего кирпича и закоулка.

Лишь Валерка-Червонец да Сашка-Ферзь, так и остались на месте, молча глядя друг другу в глаза.

— Что засранцы, попались!? Я вам, бля… сейчас покажу, как из наганов в божьем храме палить! — сказал он, подойдя вплотную к противоборствующим сторонам. — Ну-ка черти, давайте выворачивайте свои карманы! — сказал дядя Жора в надежде увидеть у ребят боевое оружие, выстрелы которого еще несколько минут назад доносились из руин.

По приказу участкового, подростки, насупившись, не спеша, вывернули свои карманы, но к удивлению дяди Жоры в них ничего, кроме папирос и спичек не было. Валерка, зная примитивные заморочки местного легавого, загодя и незаметно скинул ствол в черное узкое окно, ведущее в подвал храма.

Не веря своим глазам, милиционер еще раз лично обыскал каждого из них и, убедившись, что признаков оружия не найдено, тут же спрятал в кобуру свой потрепанный револьвер. Сняв свою синюю фуражку, он вытер платком со лба пот, и каким-то удрученным скрипучим голосом сказал:

— Так, засранцы, считайте, что вам на сегодняшний день крупно повезло! В следующий раз Фикса, я тебя выверну наизнанку! Даже если я найду хотя бы один патрон, то я вас обоих посажу за бандитизм, по указу от апреля этого года нашего вождя товарища Сталина! Тебя Краснов, это тоже касается! Я не посмотрю, что твой папочка военпред на тридцать пятом авиационном заводе. Пусть все его считают шишкой, но мне на это плевать. Лет по десять, я вам на Соловках гарантирую. Вот тогда и посмотрим, какие вы запоете песенки на лесоповале в Туруханском крае товарищи хулиганы.

В эту минуту противостояния, глядя друг другу в глаза, пацаны вдруг поняли, что действительно, детство безвозвратно ушло. Участковый дядя Жора как раз стал той силой, которая мгновенно нейтрализовала их бушующую ярость и вернула разум в головы.

Довоенный весенний Смоленск утопал в свежей зелени городских деревьев. Золоченые купола Успенского собора, да и многих других церквей высились над деревьями и старинной крепостной стеной знаменитого смоленского Кремля, построенного еще в бытность Ивана Грозного. Благоухание цветущей черемухи наполняло весь воздух в городе неповторимым ароматом, который будоражил все внутренние струны и настраивал девичьи сердца к первой и самой чистой любви.

Уже с утра, пацаны, собравшись на поляне, на Зеленом ручье возле крепостной стены, гоняли в футбол, поднимая своими ногами клубы пыли. Тяжелый мяч, пошитый из плотного брезента и туго набитый тряпками, летал из одной стороны в другую, гулко хлопая под ударами ног юных футболистов.

Каждое утро к двухэтажному кирпичному дому Валерки Краснова, подъезжала казенная «Эмка» и нудно сигналила, сообщая его отцу о своем прибытии. Отец Краснова, высокий стройный майор в летной форме, служил на авиационном заводе представителем военного управления ВВС РККА. Каждое утро он, спускаясь к машине, останавливался и махал своей рукой Валеркиной матери, которая из окна кухни смотрела на своего мужа-красавца и офицера-летчика своим влюбленным взглядом. Валерка тоже высовывался в окно, и глядел на отца с упоением, упершись локтями в подоконник. В эти минуты он, словно в трансе погружался в свои юношеские мечты, представляя себя таким же бравым, как и его батька, офицером. Он мечтал, как каждое утро, уходя на службу, он будет также махать рукой Луневой Леночке, которая совсем нежданно нашла дорожку к его мальчишескому сердцу и поселилась теперь в нем на всю жизнь.

После того как машина уезжала на завод, Валерка вновь возвращался к своим историческим баталиям и кропотливо и дотошно погружался в мир аэродинамики и изучению стратегии и тактики победоносного войска Александра Македонского. В осуществлении своей мечты он полностью отдавался изучению истории великих сражений, анализируя ошибки и просчеты стратегов былых времен.

Страсть стать военным летчиком настолько овладело его сознанием, что все свое свободное время он посвящал подготовке к поступлению в авиационное училище. Раз в неделю, по воскресениям, он ездил на аэродром в аэроклуб, где вот уже целый год осваивал нелегкую науку летать. Допотопный фанерный планер стал для него тогда первым самолетом, которым по прошествии целого года теории, он управлял в воздухе своими руками, отцепившись от буксировщика.

Однажды, оторвавшись от земли, и ощутив это волшебное и прекрасное чувство, он настолько влюбился в это чистое синее небо, что порой ему казалось, что эта его новая любовь к воздухоплаванию и те неописуемые ощущения свободы полета, пересиливают даже его любовь к Ленке.

Леди в такие минуты, как бы отходила на задний план, и вся эта невиданная страсть была направлена только на овладение планером, который плавно скользил в небе, рассекая плотный воздух своими широкими крыльями. Глядя с высоты птичьего полета на Смоленск, на Днепр, на поля и леса, он фактически на какой-то миг забывал о дорогой его сердцу девчонке. Но каждый раз, пролетая над городом, он инстинктивно среди тысяч домов, старался найти дом самой красивой и дорогой его сердцу, его Леди, чтобы с гордостью и любовью помахать ей крыльями.

— Эй, Червонец, ты дома!? — прокричал с улицы Синица, держа в руке рваный мяч.

Валерка, отодвинув тюль, выглянул на улицу, и, увидя толпу пацанов, крикнул со второго этажа:

— Что надо!?

— Слушай Краснов, мы опять «пузырь» порвали! Помоги!

— А я, что вам, скорая помощь!? — отвечал Валерка. — Вы за неделю четвертый раз свой мяч рвете. А я вам должен его ремонтировать?

— Да ведь только ты, можешь уболтать дядю Моню. Он же тебе верит! — кричал Синица. — У нас денег нет! Но мы обязательно заплатим!

Валерка, бросив дела и закрыв учебник немецкого языка, спустился вниз во двор.

— Ура! — орали пацаны, прыгая от радости при виде Краснова, в карманах которого почти всегда звенела монета.

— Ладно, пошли, — сказал Валерка, и, подхватив рваный мяч с торчащими из него тряпками направился на Ленинскую улицу, где в полуподвальном помещении находилась сапожная мастерская старого еврея Мони Блюма.

Дяде Моне было уже много лет. Седая козлиная бородка была единственным украшением на его лице. По привычке, он постоянно ходил по своей мастерской, держа в зубах три кленовых гвоздя, которыми он подбивал кожаные подошвы дорогих нэпмановских ботинок. Эти деревянные гвоздики разбухали, и как бы срастались с кожей, намертво держа спиртовую подошву. Всем нравилась аккуратная работа Мони, от того у него всегда было достаточно клиентов из респектабельных нэпманов и чиновников высокого ранга Смоленского обкома, облисполкома и даже НКВД.

— О, Валеричка пожаловал, собственной пэрсоной! — говорил дядя Моня, поднимаясь со своего обитого кожаными лентами стула. В его мастерской вкусно пахло резиновым клеем и свежей кожей, а его рабочий халат тоже был весь в клею со случайно прилипшими кусочками резины и кожи.

— Ви, уважаемый, снова порвали свой «пузырик»? Видно, Валеричка, невиданные баталии бушуют на вашем дворовом стадионе, раз вы так часто рвете мои американские капроновые нитки!?

— Дядя Моня, заштопайте, пожалуйста! А то эти футболисты от меня не отстанут. Только деньги я занесу вам, как только батька зарплату получит. Сегодня, к сожалению, я пуст, как турецкий барабан.

Моня знал Краснова и всю его семью, поэтому верил ему, как своему сыну Давиду. Валерка никогда не подводил сапожника и вовремя возвращал то, что обычно был должен за ремонт мяча или своих потертых ботинок.

Моня брал мяч, аккуратно запихивал в него тряпки, и с виртуозной ловкостью при помощи дратвы и шила зашивал мяч, придавая ему первозданную прочность. В эти минуты подобного таинства пацаны, завороженные работой мастера, замирали и, словно под гипнозом наблюдали за каждым движением старого и мудрого сапожника-еврея.

— Держите, Валеричка, свой «пузырь»! Я думаю, он вам еще немного послужит! Вот если бы вы купили себе кожаный мяч с надувной камерой, то тогда бы вам не пришлось тратить деньги на ремонт этого барахла. Сегодня я, Валеричка, сделал вам его бесплатно. Старый еврей Моня Блюм хочет на долгие годы оставить свой вклад в развитие Советского спорта в городе Смоленске. Может, вы станете знаменитыми футболистами, которыми будет гордиться вся страна?

— Спасибо дядя Моня, — хором закричали пацаны и с криком ура вновь убежали на поляну гонять уже отремонтированный мяч.

На какое-то мгновение Валерка с евреем остались наедине, и тогда Моня, видя в нем родственную душу, начал свой долгую беседу.

— Валеричка, вы не спешите? — спросил он, чтобы поделиться тем, что наболело на его сердце.

— Да нет, вот только уроки… Остался последний год, так я не хотел бы терять свою форму. Я ведь хочу поступить в военное училище, чтобы стать военным летчиком, как мой отец.

— А вы, Валеричка, не боитесь, что скоро начнется война!? — спросил еврей, глядя поверх своих очков. — Вам придется воевать с самым грозным врагом.

— Нет, не боюсь! Товарищ Сталин нам говорит, что мы будем воевать малой кровью на стороне противника. Я в аэроклуб, в ОСАВИАХИМ хожу, и уже на планере научился летать, и даже значок получил «Ворошиловский стрелок». Вот так, вот! — похвастался Краснов.

— Вы хоть сами-то верите в эти сказки? Я знаю, несомненно товарищ Сталин прав, но немцы… Эти сволочи накопили горы всякого оружия. Они захватили Польшу и всех евреев согнали в гетто. Они разорили все еврейские магазины в Германии и теперь преследуют нас на каждом шагу по всему миру. А теперь они пойдут войной на Советский Союз, и точно так же будут наводить тут свои порядки.

— Я так не думаю. У нас же с немцами договор о ненападении. Сам товарищ Молотов подписал его еще в прошлом году с их министром Рибентропом, — сказал Валерка более чем уверенно, удивляя Моню своей начитанностью.

— Я знаю, Валеричка, но поверьте мне, старому еврею Моне Блюму, война обязательно будет! Вот только когда? В этом году, через год или десять, но она будет… И помяните мое слово, Валерик, Гитлер утопит всех в крови! Ви еще вспомните наш с вами разговор.

В тот момент Краснов был уверен, что это просто опасения старого еврея, изжившего свой ум в борьбе за выживание в условиях развитого социализма. В его голове никак не укладывалось то, что сказал Моня.

Разве мог Гитлер напасть на Советский Союз, когда связи между государствами набирали обороты дружбы и взаимного сотрудничества, думал Валерка, зная об отношениях СССР и Германии. Отец постоянно рассказывал, что неоднократно на завод приезжали немецкие специалисты и офицеры Люфтваффе. Они с любопытством знакомились с технологией и новейшими образцами военных самолетов создаваемых на отцовском заводе. Участвовали в учениях и даже играли в футбол в дружеских встречах. Нет, войны не должно было быть! К такому мнению пришел Краснов-младший и возвратился в свой мир учебников и всевозможных военных наставлений.

В один из таких дней конца мая, отец как-то неожиданно позвал Валерку с собой на работу. Только в машине он узнал, что по очередной договоренности на завод прибывала партия новых экскурсантов из Германии. Эта весть обрадовала его до корней волос, ведь Валерка изучал немецкий язык. Отец, зная увлечение сына, равнодушным оставаться не мог. Он хотел, чтобы сын на практике проверил свои знания и вживую пообщался на немецком с легендарными офицерами Люфтваффе, о которых тогда писали все советские газеты.

Не знал ни Леонид Петрович, ни Валерка, что ровно через год и один месяц эти стройные, холеные германские летчики будут бросать бомбы на его Смоленск, на этот завод. Будут убивать мирных жителей: детей, стариков, а после очередного рейда, за чашечкой кофе станут дымить сигарами и хвастаться о своих новых победах в кругу таких же, как они фашистских выродков.

Валерка с отцом вместе приехал на завод еще с самого утра. Он бесцельно шлялся по цехам в ожидании немцев, и ему тогда казалось, что время тянется, словно оно сделано из авиационной резины.

Ближе к полудню ворота завода со скрипом открылись, и на его территорию, пуская клубы дыма, въехал автобус с немецкими офицерами, которые прилетели на заводской аэродром на своем самолете. Валерка подошел к отцу и вместе с ним, и директором завода, да председателем местной партийной ячейки, они встретили дорогих гостей, которые словно хозяева Европы, вальяжно, один за другим выходили из автобуса.

Летчики выходили из автобуса, и тогда Краснов заметил, что они как-то странно смотрят в безоблачное голубое небо, как бы изучая ориентиры, для будущего бомбометания. Создавалось такое ощущение, что они восхищаются чистотой небесной выси, которая в эти майские дни была необычайно чиста и прозрачна. Уже позже Валерка поймет, что привычка смотреть на небо закладывается в подсознании летчика уже с первого взлета и никогда не отпустит, пока есть силы держать в руках штурвал самолета.

— Господа офицеры, вы находитесь на территории тридцать пятого смоленского авиационного завода. Здесь мы производим моторы для наших истребителей И-16 и ЛаГ-3, а также для нового штурмовика ИЛ-2, - сказал директор, приглашая гостей пройти по цехам.

Многие немецкие офицеры уже были знакомы по Испании с этим типом самолетов, но после того как в их парке появился «Мессершмитт БФ-109», советские самолеты уже вызывали у них легкую ироническую улыбку. Воюя в составе легиона «Кондор», немцы уже давно опробовали наши «Ишаки» на убойность, и хорошо знали, как те красиво горят, как в воздухе, так и на земле. Единственное, что их удивило из рассказа директора, это информация о нашем новом ИЛ -2, про который они ничего не знали, но с которым им уже через год придется столкнуться в небе над Россией.

Из всех немецких летчиков выделялся один — молодой, белобрысый фельдфебель. Его фуражка, изогнутая в форме седла для лошади, с первой секунды сразу бросалась в глаза. Ямочка на подбородке придавала лицу мужскую привлекательность, не смотря на то, что он был еще совсем молод.

— Франц-Йозеф Вольф, — представился он по-русски без всякого акцента, и, козырнув своей рукой в черной кожаной перчатке, молодцевато, словно юнкер, щелкнул каблуками своих зеркальных хромовых сапог.

— Майор Краснов Леонид Петрович, — сказал отец. — А это мой сын Валерий.

Валерий подал свою руку, и фельдфебель, сняв перчатку, крепко пожал её. Он похлопал Валерку по груди, и сказал:

— Хороший мальчик! Гуд юнге!

Валерий удивленный его познаниями русского языка, в долгу оставаться не хотел и на приличном немецком, ответил:

— Я очень рад нашему знакомству, господин летчик.

— Оу, ты мой юный друг хорошо говоришь по-немецки, — сказал удивленный Йозеф Вольф.

— У меня есть хороший учитель, — ответил Валерий. — Я хочу, как и мой отец, поступить в военное авиационное училище, буду военным летчиком, как вы Франц.

— Это очень похвально! Мужчина должен быть настоящим воином! — сказал фельдфебель, и вновь одобрительно похлопал Валерия по плечу. Вольф достал из кармана две сигары в странных алюминиевых футлярах, которые в Советской России были тогда еще в диковинку и подал одну отцу Валерия, а другую хотел было закурить сам, но крепкая рука отца, остановила его.

— Господин фельдфебель, на территории завода курить запрещено. — Только в специально отведенных для этого местах.

— О, я, я! Я понимаю — хорошо! У меня русская мать, — сказал он, но толстую сигару изо рта вытаскивать не стал. Так и ходил молодой летчик по цехам завода, с торчащей во рту незажженной сигарой. Валерка, что собачонка неотступно бегал за немцами сзади. Он ловил каждое слово, каждую интонацию и, переварив её в своей голове, складывал на невиданные полочки своей памяти.

По немцам было видно, что они чувствуют себя довольно уверенно и даже где-то нагло. Летная форма, галифе, зеркальные хромовые сапоги завораживали своей безупречностью и каким-то военным шармом.

Выступая в заводском клубе перед рабочими и летным составом испытательной эскадрильи, Франц-Йозеф Вольф, расстегнув свой китель, украшенный «Железным крестом», рассказывал, как еще совсем недавно он в бою с Бельгийскими летчиками, одержал две победы, за которые и получил свой первый крест, которым он так гордится.

Тогда еще никто не мог предположить, что уже через год отношение к немцам изменится до-наоборот. Все эти нацистские побрякушки, вся эта форма будет олицетворением настоящего зла и всеобщей народной ненависти. Даже молодой фельдфебель Франц-Йозеф Вольф, ставший для Краснова Валерки объектом восхищения и подражания, в одно мгновение превратится из героя в настоящего преступника и заклятого врага. Но это еще будет, а пока немцы и русские играли в футбол, и ничего не предвещало осложнение обстановки между двумя великими народами, которые уже через двенадцать месяцев будут смотреть друг на друга через прицелы пушек и пулеметов.

Футбольный матч, в плане встречи немецкой военной делегации, был самым зрелищным и самым интересным моментом. Немцы, облачившись в бутсы, черные трусы и красные майки с нацистским орлом на груди, выглядели вполне впечатляюще на фоне черных трусов, голубых футболок с золотым пропеллером на груди и надписью «САЗ» с красной звездой над буквой «А». Правда по уровню игры и индивидуальному мастерству, смоленские заводчане ничуть не уступали немцам, а в некоторых моментах даже имели преимущество. Два тайма на поле шла азартная и в тоже время интересная техническая игра и в этой игре, команда смоленского завода все же со счетом 2–1 одержала достойную победу над будущими немецкими асами, забив на последней минуте победный гол с пенальти.

После окончания матча, каждый немец получил заводской вымпел, а те в свою очередь подарили заводчанам красные флажки с черным и ненавистным пауком Гитлеровской свастики.

— На, держи! Это подарок от дядюшки Геринга, — сказал Франц и, улыбаясь, ловко бросил мяч Валерке.

— Огромное спасибо! — ответил Краснов по-немецки, поймав мяч на лету. В эту секунду сердце паренька забилось с невиданной силой. Оно словно насос гнало по венам кровь, которая отдавала в висках монотонными ударами. Мяч был кожаный. Его лакированные бока даже после такой игры не утратили своего первозданного зеркального блеска и сияли лаковым глянцем. Этот подарок был как никогда кстати, и открывал перед ним и всеми его дворовыми друзьями перспективы большого и настоящего футбола.

По окончании дружеской встречи заводской фотограф, собрав немецкую военную делегацию, запечатлел на долгую память немцев и команду смоленского авиационного завода.

Разве мог тогда Валерка подумать, фотографируясь с немецкими асами, что совсем скоро каждый из них превратится в его личного врага и он, простой русский паренек из Смоленска будет наводить в небе над своей родиной на этих господ настоящий ужас. Разве мог он тогда представить, что судьба вновь сведет его с фельдфебелем, и он лицом к лицу встретится с ним не на футбольном поле, а на полях сражений и развеет миф о непобедимости немецких асов.

Уже на следующий день Краснов с самого утра был на поляне. Ему не терпелось увидеть, как дворовые пацаны воспримут появление в команде настоящего немецкого мяча. Спрятав «пузырь» в тряпочную сумку, Валерка сидел на длинном осиновом бревне, лежащим рядом с поляной еще с каких-то далеких времен. Весь его ствол уже давно был изъеден короедом, а голое и почерневшее от времени бревно было отшлифовано до зеркального блеска задницами детворы, которая целыми днями восседала на нем, словно на трибуне футбольного стадиона.

— О, глянь пацаны, Червонец на «трибуне» развалился. Наверно, загорает? — сказал Синица, глядя на Краснова. Валерка лежал неподвижно, скрестив ноги. Его кепка была натянута козырьком на глаза, и он делал вид, что дремлет.

— Эй, Червонец, проснись, нас обокрали! — крикнул Синица, и вся компания заржала от его остроумной фразы.

— Что ржете!? Дайте спокойно полежать, — ответил Валерка, сдерживая себя от желания показать новый мяч.

— Ты будешь с нами «пузырь» гонять!? — спросил Синица, присаживаясь рядом на бревно.

— Это тот «пузырь», что старыми фуфайками набит? — спросил Краснов, не поднимаясь с полированного ствола дерева.

— А у тебя, что лучше имеется? — спросил Синица, закуривая.

— А то! — ответил Валерка, натянув кепку почти на кончик носа.

— Тогда че лежишь, кого ждешь? — спросил Синица, глубоко затягиваясь.

— Дай лучше дернуть, — попросил Валерка и протянул руку. Синица три раза подряд глубоко затянулся, и, оборвав кончик гильзы папиросы зубами, вставил её между пальцев Червонца. Валерка нащупал папиросу, всунул себе в рот и глубоко втянул в себя горький и вонючий дым.

— Красноармейские? — спросил он, продолжая лежать на бревне.

— Нет — «Наша марка», — ответил Синица, давясь от смеха.

— Да у тебя на «Нашу марку» денег не хватит, — сказал Краснов. — Да и табачок там поароматней и помягче будет. А этот, до самой жопы продирает… Настоящий конский жопораздиратель!

— Хорош гоношиться! Тоже мне знаток! Вставай, погоняем мячик! — ответил Синица и толкнул в бок Валерку.

Валерка, не поднимаясь с бревна разжевал кончик гильзы папиросы и, приклеив её на ноготь указательного пальца, вслепую щелчком отправил окурок в полет:

— На кого Бог пошлет, — сказал он и резко поднялся, придерживая рукой кепку.

Окурок, наполненный слюной, после сильного щелчка взлетел в воздух и, описав дугу с каким-то странным чваканьем, шлепнулся на поношенный ботинок Ферзя.

— Ты, че, сученок, рамсы попутал? Я тебе сейчас как по дюнделю заеду! — заорал стародавний враг Фескин и уже приготовился к драке, закатав рукава своей полотняной рубахи.

— Да хорош Ферзь, наезжать на него, Червонец же не видел тебя, — сказал Синица, заступаясь за друга.

— Ты, конопатый, форточку свою прикрой. Не с тобой базарят, фраер дешевый. Видел, не видел — мне по-хрен! Его бычок, вон как прилип к моему ботинку и ему отвечать за это…

Ферзь подошел поближе и поставил перед Валеркой свой ботинок, на котором и впрямь торчал приклеившийся окурок.

— Вытирай козел! — сказал Ферзь, и грозно сжал кулаки.

В эту минуту Валерка понял, что Ферзь просто хочет унизить его в глазах пацанов.

Ботинки Фескина чистотой особой не блистали, и даже этот окурок не мог испортить их потрепанного вида. Парни, с интересом глядя за происходящим, собрались полукольцом за спиной Фескина, и над поляной воцарилась тишина.

— Я сказал, вытирай! — вновь повторил Фескин, уже конкретно заводясь на драку.

Валерка ехидно взглянул на Ферзя снизу вверх, и разжался, словно пружина так быстро, что Фескин даже не сообразил, как кулак Червонца, что было сил, впился в его пах.

Нестерпимая тупая боль пронзила все тело Ферзя. Он, задыхаясь, выпучил свои глаза и схватившись за низ живота, упал в пыль около бревна. Скрючившись и мыча от боли, Ферзь стал кататься по земле, изрыгая из себя проклятия и угрозы в адрес Валерки.

В то самое мгновение все поняли, что Червонец уложил Ферзя одним ударом. Краснов не дал себя унизить в глазах дворовых пацанов и этим мгновенно снискал себе еще больше авторитета и уважения.

Пока Фикса отходил от побоев, Валерка, как ни в чем ни бывало, достал из сумки мяч, подаренный ему немецкими летчиками, и с видом победителя красиво пнул его, окончательно утверждая превосходство ума против грубой силы.

— Каторжане, держи «пузырь»! — заорал он, и мяч красиво взлетел над поляной. А завороженные полетом пацаны, замерли в полном непонимании. Мяч красивый, кожаный, словно птица, на мгновение завис в воздухе и, упав на землю, вновь подскочил. Он был настоящий, и это было уже чудо…

— Ура, ура, ура! — заголосили пацаны, и бросились ловить подпрыгивающий по полю фашистский «пузырь», в который с первого раза влюбились все ребята нашего двора.

В эти минуты им было все равно, что испытывал Ферзь, валяясь в пыли около спортивной «трибуны». Власть рыжего Ферзя над ребятами в одно мгновение рухнула, словно карточный домик.

Теперь властью над компанией был футбольный кожаный мяч, от которого невозможно было даже оторвать свои взгляды. Это был подарок судьбы, и он в одно мгновение объединил тогда всех ребят в дворовой команде. По случаю торжественного вброса нового «пузыря», как называли мальчишки мяч, сразу же состоялась дружеская игра. В ее азарте и бушующих страстях, никто и не заметил, как ушел Саша Фескин. Никто тогда даже и не вспомнил о нем. Футбол закружил ребят в своем вихре, словно торнадо и никому не было дел до побитого «дворового короля», который еще недавно имел среди всей шпаны власть, основанную на силе.

Вот так, одним ударом Краснов Валерка, стал настоящим героем дня и окончательно избавил ребят от деспота Фескина, объединив вокруг игры целые улицы, некогда сходившиеся друг с другом только в кулачных сражениях…

Новость об аресте Ферзя застала Валерку на летном поле. Как только, спустившись по крылу У-2, он спрыгнул на землю, в этот самый миг увидел, как через все поле стремглав бежит Синица. Его видавшая виды, залатанная шотландка, словно флаг развевалась по ветру, обнажая напряженные мышцы упругого пресса.

Не добежав до Валерки нескольких метров он, задыхаясь, завопил еще издалека:

— Червонец, Фиксу нашего, легавые повязали вместе с бандой Вани Залепы! Говорят, что они кассира с авиационного завода завалили, когда тот из банка получку нес…

Отстегнув замки парашюта, Валерка, было, собрался бежать, но командирский и властный голос инструктора-лейтенанта, остановил его.

— Курсант Краснов — стоять! Ты, куда змееныш, намылился, мать твою, ежики-лысые…!? Что за посторонние на летном поле во время учебных полетов? — обратился он к Синице.

Синица, стоя в позе «вратаря», уперся руками в колени. Он настолько глубоко дышал, что слюна белой пеной произвольно стекала по его подбородку, и у него не было сил даже вытереть её.

— Он сейчас оклемается и уйдет товарищ лейтенант, — сказал Валерка, вступившись за Синицу.

— Пока он оклемается, ему винтом башку в щепки разнесет, — ответил инструктор, закуривая. — Пять минут и чтобы духу его не было! Пусть ждет тебя на краю поля. Мы еще не закончили. Разбор полетов по плану…

Синица постепенно приходил в себя. Он рукавом рубахи вытер слюну и сказал:

— Валерик, Фиксу легавые замели! Я почти всю дорогу бежал, чтобы сказать тебе. У нас полный двор НКВДешников и народной уголовной милиции. Черные «воронки». Участковый со своим наганом к вам домой заходил вместе с чекистами. Что-то ищут — караул!!! Сплошной кипишь!!!

В эту секунду в душе Краснова, что-то странно екнуло. Чувство какой-то опасности, нахлынуло на него, и он всем сердцем ощутил, что дома произошло, что-то неладное.

Ноги как-то сами по себе подогнулись и он, расслабившись, плюхнулся на парашют, валявшийся тут же на земле.

— Что, что было дальше!? Давай рассказывай! — спросил Валерка, предчувствуя сердцем беду.

— Тетка Фруза говорила, что легавые и тебя якобы ищут… Будто они и тебя в чем-то подозревают. — Сказал Синица, придя в себя от марафонского бега.

— А я-то тут причем? — недоуменно спросил Краснов, делая удивленные глаза.

— А притом, что ты мог знать, когда получку повезут на завод. Участковый дядя Жора не знает, что вы с Феской враги. Он то и настропалил НКВДешников, что вы, якобы закадычные друзья.

— Вот же сука! Это он мне простить не может нашу дуэль с Ферзем.

— Да нет же! Участковый давно на вашу квартиру глаз положил, — ответил Синица. — Он давно говорил, что твой отец эту квартиру получил незаконно. А еще…

Синица подошел к Краснову и на ухо прошептал:

— Участковый говорил, что твой батька немцам продался, и что ты, тоже за мячик футбольный продался Гитлеру и шпионишь в пользу фашистов. Короче, ходит и распространяет слухи, что якобы ваша семейка, это настоящий шпионский рассадник. Ты меня, Валерка извини, но в такое время говорить о шпионах, это моментом угодить на «Американку». Вон батьку Левы, тоже чекисты замели в свой НКВД. Говорят, что тот враг нашего народа. А какой он враг? Он всю жизнь на железной дороге отработал сцепщиком.

— Я теперь понимаю. Участковый инспектор специально хочет моего отца в Магадан отправить без права переписки, чтобы завладеть нашей квартирой. Все же этот Жора, настоящая блин сука! А я думал он наш, настоящий советский милиционер! А он контра недобитая!

— Во-во, дошло наконец-то до тебя, как до жирафа, — сказал Синица, постукивая Краснова пальцем по лбу.

— Хватит, свидание окончено! — послышался голос инструктора. — Курсант Краснов, ко мне, мать твою, ежики-лысые…

— Есть! — сказал Валерка, и вскочил с парашюта. Он лениво, без особого желания взял его и натянул лямки поверх своего синего комбинезона. Застегнув ремни, отряхнул прилипшие к брюкам сухие травинки, и, подняв с травы кожаный шлем с очками, со злостью водрузил себе на голову.

— Ладно, я тебя там подожду, — сказал Синица и уныло побрел на край поля к ангару.

— Повторим! — приказал лейтенант-инструктор. — Взлет-посадка!

— Я готов, товарищ лейтенант, — ответил Краснов, слегка унылым голосом.

— Ты, мне тут курсант, не хандри! За полем или дома за тарелкой с борщом будешь хандрить… Сейчас, курсант, ты — учебная боевая единица… Если хочешь поступить в авиационное училище, то постарайся окончить эти курсы с отличием. Как говорит товарищ Сталин: «Комсомольцы все на самолет»! Вот и вперед, к самолету! Комсомолец, мать твою, ежики-лысые…

Валерка влез по фанерному крылу «этажерки» в кабину и устроился там, сев как положено на парашют. Инструктор уселся во вторую кабину и хлопнул Краснова по плечу.

— От винта! — прокричал Краснов и двигатель самолета стрекоча, стал раскручивать тяжелый деревянный винт. Мотор стал набирать обороты и когда его звук превратился в монотонное жужжание, Валерка добавил газ, хвост самолета поднялся, освободив крючок тормоза из зацепления с грунтом. Самолет послушно покатился по мягкому полю, чтобы уже через несколько секунд оторваться от земли и взмыть в небо подальше от всех земных проблем. В этот самый момент отрыва, Валерка и ощущал поистине настоящее наслаждение. Какие-то пушистые шарики катились по всем внутренностям до самых пяток, кишки в животе странно поднимались к диафрагме, вызывая своим перемещением приятный и блаженный зуд. Краснов потянул ручку штурвала и У-2 плавно пошел в набор высоты. Ветер бил в лицо, холодом обжигая открытые участки кожи, незащищенные большими летными очками.

В этот миг, он словно улетал в своем сознании от суровой и даже трагической реальности и только волей подчинял фанерный самолет.

Земля уходила все дальше и дальше, и Валерка, взглянув на уменьшающиеся дома, деревья, машины, людей все сильнее тянул на себя ручку штурвала, набирая высоту.

Оказавшись один на один с небом, он в те минуты забывал все неприятности, которые оставались там, далеко на земле. Чувство свободного полета, чувство независимости, спускались на него с небес неземной благодатью, и с этим невиданным ощущением он полностью отдавался во власть пилотирования.

«Этажерка», разогнанная силой мотора, падая, входила в вираж. То свечой зависала в воздухе, словно карабкалась на гору, но, не достигнув вершины, тут же срывалась в пропасть, завывая разрезанным плоскостями воздухом. В эти самые минуты, когда кусок фанеры с мотором подчинялся его воле, его разуму, Краснову хотелось просто петь. Он мурлыкал под нос слова популярной песни из кинофильма «Семеро смелых», двигал штурвалом, заставляя учебный У-2 выполнять немыслимые виражи пилотажа.

Город проплывал то справа, то слева. Золоченые купола Успенского собора сменялись красным хребтом крепостной стены смоленского Кремля и ртутным блеском, бежавшего на юг великого батюшки-Днепра.

Валерка до боли в сердце любил свой город, и эти проносящиеся картинки смоленских улиц, парков, мостов над древним Днепром, вселяли в его сердце великую гордость за свою Советскую Родину. В такие минуты полета он забывался, и только крики инструктора, прорывающиеся сквозь треск мотора и вой винта заставляли его вернуться в мир реальности.

Лейтенант-инструктор, перепуганный смелостью пилотирования Краснова, словно сапожник ругался матом, но после того как самолет благополучно садился на взлетно-посадочную полосу, он глубоко вздохнув, прощал все Валеркины вольности в воздухе, видя в нем рождение нового талантливого летчика-аса.

Валерка еще не знал, что белокурая девчонка, прозванная дворовыми пацанами Леди, с замиранием сердца смотрит за каждым его полетом в театральный бинокль с высокой голубятни. А после каждого маневра Краснова она крестится, причитая пришедшую на её девичий ум молитву, услышанную еще от своей бабки.

— Еже иси на небеси… Да святится имя твое! Да прийдет воля твоя!

Сохрани раба божьего Валерку! Не дай дураку убиться!

Ей в те минуты было страшно, жутко страшно за того, чье сердце уже полностью принадлежало ей и только ей. В Краснове она видела того единственного и того самого желанного лихого парня, с которым мечтала прожить всю жизнь, с кем мечтала нарожать детей и умереть в один день, так никогда и не познав горечи разлуки.

Но сегодня, сегодня для всех был день особый, и Ленка чувствовала, что грядут какие-то ужасные перемены, которые заставят по-новому взглянуть на весь этот мир.

Поселок гудел, словно разоренный улей, обсуждая арест Саши Фескина. Старушки, постоянно сидящие на лавочке, уже давно пророчили ему незавидную судьбу уголовного арестанта, выдавливая из себя в его адрес ехидные реплики.

— По тебе Сашка, давно тюрьма плачет!

Фикса делал ужасную гримасу и, передразнивая сквалыжных старух, резко отвечал:

— Не построили еще ту тюрьму, которая по мне зальется горькими слезами!

Пророчество тетки Фрузы сбылось. И когда два милиционера выводили Фиксу из дома в «воронок», бабки, сидящие на лавке, от умиления даже захлопали в ладоши, приветствуя Фескина, словно артиста смоленской филармонии. Тот зло покосился на старух и сквозь зубы прошипел:

— Я еще вернусь! И на моей улице обернется машина с тульскими пряниками! А вам, старые, пусть воздастся сполна за ваше дешевое злорадство.

— Давай вали, вали на свою «Американку» Пряник ты, тульский! — отвечала тетка Фруза, держа руки на своей широкой талии.

Корпус «Американка», Смоленской тюрьмы, был построен еще в 1933 году по американскому проекту. Два здания из красного каленого кирпича в три этажа, высились почти в самом центре города за высоким пятиметровым забором, и своими коваными, железными решетками на следственных камерах наводили ужас на простого обывателя. О смоленской тюрьме, слагались настоящие легенды. Ходил даже слух, что якобы в её подвалах, ежедневно приводятся расстрельные приговоры «Тройки», а по ночам охрана НКВД, в крытых полуторках, вывозит в Красный Бор или дальше, в лес под Катынь, трупы этих самых расстрелянных. Там, в охранной зоне отдыха санатория НКВД, многие расстрелянные, как и сотни польских офицеров нашли в те годы свое последнее пристанище.

За арестом Фиксы, тут же в этот же день последовал арест отца Краснова. Странное совпадение абсолютно разных событий, людской молвой было мгновенно перекручено и объединено в одно целое.

По поселку тут же поползли слухи, что отец Краснова, майор РККА, связан с бандитами и, что это якобы даже он убил из своего нагана заводского кассира, чтобы завладеть деньгами рабочих.

Впервые за все время Валеркиных полетов, Леди, ошарашенная этими событиями, спустилась с крыши голубятни. Она скромно стояла около Валеркиного подъезда в толпе местных зевак. Лена нервно теребила носовой платок, видя как НКВДешники в галифе и синих фуражках, выводили из дома Валеркиного отца.

Майор Краснов Леонид Петрович, под конвоем двух чекистов гордо вышел из подъезда, держа в руках небольшой узелок с вещами. Он, молча осмотрел собравшихся соседей и, увидев в толпе Леночку, крикнул через плечо стоявшего вокруг «воронка» конвоя:

— Леночка, дочка, береги Валерку, он любит тебя! Я знаю, что это какое-то недоразумение… Я думаю, суд во всем разберется…

В этот момент, стоявший рядом капитан НКВД, ударил майора кулаком в лицо. Леонид Петрович лишь пошатнулся, но не упал. Сплюнув сгусток крови из рассеченной губы, он вытер лицо рукавом офицерской гимнастерки и, прищурив глаза, сказал:

— Зря ты так, капитан, на людях-то!

Капитан втолкнул его в машину на заднее сиденье и влез следом. Сквозь еще приоткрытую дверь машины, он грубо выматерился на собравшийся вокруг народ, и громко, подчеркивая свое превосходство, хлопнул ею. Легковушка заурчала, выкинув из выхлопной трубы небольшое облачко сизого дыма, тронулась с места.

Еще несколько минут после отъезда машины, народ стоял молча. Непонимание, шок и жуткий нечеловеческий страх печатью отразился на лицах всех соседей. В ту секунду, стоящие около дома люди ощутили, что точно так же как и за майором Красновым, могут приехать за каждым из них. Так же, как и его, будут бить в лицо кулаком и прикладом «трехлинейки», и уже никто не сможет ни спасти, ни помочь.

Мать Валерия сидела на кухне, подперев голову руками. Её глаза уставились в бронзовый кран рукомойника, из которого капля за каплей вода падала в стоящую в мойке алюминиевую миску. В её руке дымился зажатый между пальцами окурок папиросы. По отрешенному взгляду, по растрепанным волосам и горящему окурку «Красноармейских» было видно, что женщина находится в шоке.

Лена тихо вошла в открытую дверь и осмотрела квартиру. Вещи были разбросаны, шкафы раскрыты, книги, ранее стоявшие на полках, кучей лежали на полу.

Леди аккуратно приподняла томик стихов Пушкина и бережно прижала к своей груди, вспоминая, как Валерка читал ей. Войдя на кухню, она увидела Валеркину мать.

Лена тихо поздоровалась, но к своему удивлению заметила, что женщина даже не откликнулась. Она продолжала так же молча сидеть, не обращая никакого внимания на девчонку, раскачиваясь взад-вперед своим телом, словно маятник от часов.

Ленка, видя невменяемость будущей свекрови, взяла из мойки миску с накапавшей водой, плеснула её прямо в лицо. В тот самый миг женщина очнулась, и, сделав глубокий вздох, сопряженный с каким-то грудным и внутренним хрипом — завыла. Нет, она не плакала, она просто выла — выла, словно верная собака над телом своего умершего хозяина. Её зубы стучали, будто её бил сильнейший озноб, и сквозь этот жуткий стук из её груди вырывался истошный волчий вой. Слезы постепенно появились на её глазах, и Светлана Владимировна перестав выть, заплакала. Ленка присела рядом и облегченно вздохнула. Она обняла свою будущую свекровь за плечи, и, прижавшись к ней, так же пустила слезу горечи.

Валерка после полетов возвращался домой. Соседи по дому и дворовые пацаны молча смотрели ему вслед, ничего не говоря. Лишь странный, предательский шепот слышался за его спиной. Было такое ощущение, что народ сторонится его словно прокаженного или больного смертельной чумой. Идущий рядом с Красновым Синица, крутил своей головой ничего не понимая.

— Слышь, Валерик, а чего это они!? — спросил Синица, глядя на соседей.

— Да хрен их знает, — отвечал Краснов, удивляясь происходящему. — Может, помер кто?

— Да ну ты! Тоже скажешь. Я страсть, как покойников боюсь, — сказал Синица и еще ближе приблизился к Червонцу.

— Дурень ты, Синица, бояться нужно живых, а покойники они самые смирные. Лежит себе в гробу и ему ничего от тебя не надо.

— Нет, все равно боюсь! Я читал, что есть какая-то Дракула, которая тоже была покойником. А потом вдруг ожила и давай из людей пить живую кровушку. Своя-то уже была холодная, вот ему горяченькой и хотелось!

— Дракула — мужик, граф был такой мадьярский или румынский. Он то и пил кровь людскую…

В какой-то миг Краснов остановился, видя, как тетка Фруза при виде его, отвернула свой взгляд. Что-то острое кольнуло в сердце и Валерка, словно пуля влетел на второй этаж. Дверь в квартиру была открыта. Краснов-младший осторожно переступил порог и втянул свое тело в коридор. На кухне сидела заплаканная мать и такая же зареванная Ленка.

— Что случилось, мам? — спросил Валерка, входя на кухню.

При виде его из глаз матери вновь хлынули потоки слез. Следом за матерью заплакала и Леди.

— Да что же тут произошло, скажет мне кто или нет!? — вновь спросил Краснов, уже выходя из себя и срываясь на крик.

— Сыночек, батьку твоего арестовали, — сказала мать, вытирая слезы краем фартука. — НКВД его забрал.

Тут до Валерки дошло то, что говорил ему Синица. В этот момент к его горлу подкатил какой-то колючий и отвратительный ком. Он словно плотина перекрыл глотку и душил, душил Краснова, подобно пеньковой петле. После недолгой борьбы с временным недугом он вдохнул полной грудью и с каким-то странным гортанным хрипом еле вымолвил:

— Когда!?

— Два часа назад, когда ты в клубе на полетах был.

— А Фескин!? — спросил Краснов.

— Фескин твой, бандит и никакого отношения к папе не имеет, — сказала мать, привстав из-за стола.

— Ничего не понимаю. Синица говорил, что арестовали Фескина. Причем тут отец!?

— Фескина арестовала милиция из отдела по борьбе с бандитизмом, а отца — чекисты.

Тут до Валерки дошло, что отец-то и стал жертвой какого-то злого навета. Не зря Синица говорил, что дядя Жора, местный участковый, по пьянке, выказывал свое недовольство. Якобы Родина и сам товарищ Сталин обделили его, и что он, как милиционер и бывший красноармеец-буденовец, достоин лучшей доли в социалистической стране, за которую он в гражданскую проливал свою кровь. А этот выскочка, военпред Краснов, занимает трехкомнатные апартаменты, да еще на работу на казенной машине ездит и с немцами шашни какие-то заводит, видно Родину им частями продает.

Белая пелена в тот миг накрыла сознание Валерки. Схватившись за дверной косяк, он присел на корточки в дверном проеме. Что-то непонятное и неопределенное крутилось в те секунды мозгу, и картины страшного ареста отца поплыли перед глазами, словно миражи в жаркой пустыне. Не удержавшись на ногах, Валерка упал. В тот миг он вообще не контролировал своих действий. Он всем своим нутром, всей своей душей ощутил ту сыновью боль, которая гложет сердце в минуты скорби по близкому человеку. Словно через толщу воды до его слуха докатился истошный вопль матери. Уже ничего не осознавая, Валерка покатился в черную пропасть, инстинктивно хватая воздух широко открытым ртом.

Видя состояние сына, мать и Ленка бросились к Валерке, желая подхватить его. Но тело Краснова-младшего обмякло, и он с грохотом упал на пол.

Очнулся Валерка от странного холода, лежавшего на его лбу.

«Тряпка мокрая», — подумал он сквозь пелену, накрывающую его сознание.

Полотенце, пропитанное водой, неприятной холодной влагой касалось лица, подбородка и шеи и это холодное и мерзкое неудобство, привело его в чувство.

Валерка, скинув полотенце, приподнялся. Мать, сидевшая рядом, схватила его за плечи и уложила сына вновь на подушку.

— Лежи сынок! Не стоит подниматься.

— Что со мной? — спросил Валерка, касаясь рукой материнской щеки, по которой текла крупная слеза.

— Ты был в обмороке, — ответила мать и, перехватив руку сына, нежно поцеловала её. Она прижала её к своей щеке и с глазами полными слез, посмотрела ему в глаза. — Отца арестовали по подозрению в шпионаже.

Тут Краснов вспомнил, как Синица говорил о неудовольствии местного участкового дяди Жоры. В эту секунду в его душе словно что-то взорвалось.

— Я убью эту сволочь! Контра белогвардейская! Я знаю, кто написал на него донос. Подонок! — стал выкрикивать Валерка и, вскочив с дивана, бросил мокрое полотенце на спинку стула. — Я знал, знал, что он настоящая тварь! Прикрывается сука удостоверением, а сам хуже того же вора Залепы! Но тот-то хоть вор в законе, а этот? Это настоящий гад, оборотень в погонах! Днем служит Родине, а по ночам приворовывает из товарных пакгаузов на «сортировке».

— Тихо, тихо не кричи, соседи услышат и донесут этому милиционеру. Будет он потом и на тебя доносы строчить в НКВД. А я, я же не могу потерять двух мужиков, — сказала мать, держа сына за руку.

Краснов-младший был в гневе. Он ходил по комнате взад и вперед и на ходу хватал какие-то вещи. Подержав, он тут же с остервенением бросал на место и вновь продолжал свои движения.

Все эти трагические для семьи Красновых минуты Ленка сидела молча. Она с сочувствием и жутким страхом наблюдала за Валеркой, и опять нервно руками теребила носовой платок, стараясь за этим занятием уйти от горести событий. Ей показалось, что он, её Валерка, как-то мгновенно изменился и даже повзрослел. Из веселого и беззаботного семнадцатилетнего юнца, он в этот миг превратился в настоящего мужика, с печатью силы воли и непоколебимого духа на лице. Оно сделалось суровым, глаза как-то сузились, словно у хищника в момент охоты на жертву и все в его поведении говорило, что теперь он является материнской опорой и надеждой.

Впервые в жизни Валерка, в присутствии матери, достал из кармана пачку папирос, дунул в гильзу, и с силой сдавив её своими зубами, закурил, хотя раньше никогда не делал этого.

Сидевшая на диване мать, видя сына курящим, удивилась, но ничего не сказала. Она смолчала, поняв в ту самую секунду, что Валерка уже не тот мальчик, которого она нежно целовала в родильном доме и кормила своей грудью. Её сын вырос, и теперь сам решает, что ему делать, как настоящий взрослый мужчина.

— Ты, давно куришь? — спросила она.

— Скоро уже год.

— А если узнает отец? — хотела вдруг сказать мать, но осеклась на последнем слове, вспоминая кошмар сегодняшнего утра.

— Я, наверное, пойду домой? — спросила Ленка, уже привстав со стула.

— Сиди! — властно сказал Краснов-младший и, тронув её за плечо, усадил на место. — Ты, Леночка, сейчас очень нужна мне и матери. Неужели тебе непонятно?

— Хорошо, я побуду у вас еще немного, — покорно ответила Леди, вновь взяв в руки платок и продолжая нервно теребить его.

— Так девушки… Слезами горю не поможешь, а кушать надо. Давай мать, накрывай стол, питаться будем и думать, как нам жить дальше. На сытый желудок оно ведь лучше всего думается, — сказал Валерка словами отца, показывая, что теперь ему предстоит стать во главе семьи Красновых.

В эту самую минуту мать окончательно убедилась, что теперь сын стал главой семьи и теперь только он в состоянии принимать твердые мужские решения. Приподнявшись с дивана, мать глубоко вздохнула и, поправив фартук, впервые за целый день улыбнулась. Подойдя к сыну, она поцеловала его в щеку и сказала:

— А все же, какой ты у меня, уже взрослый — сынок!

Следственная камера 83 смоленского централа утопала в табачном дыму. Он, словно туман, висел в пространстве замкнутой комнаты и, перемешиваясь с запахом мочи, исходившей от тюремной «параши», выедал глаза арестантам.

В духоте этой зловещей и жуткой атмосферы кипела совсем другая жизнь. Урки, воры по пояс голые, сидели на верхней наре и азартно резались в самодельные карты, склеенные из тетрадных листов при помощи прожеванного хлебного мякиша.

Тусклая лампочка Ильича, вмонтированная за решетку в противоположную стену, лишь обозначала присутствие в камере круглосуточного света. Глазок в камеру, он же «волчок» или по-арестански «сучка», раз от разу открывался и в нем появлялось недремлющее око местного вертухая.

— Че, лягавый, зеньки пялишь!? Заваливай к нам, в «буру» скинемся на твои «прахари». Мне как раз по фасону будет в них в Магадан этапом в лагерь канать! — крикнул Фикса заглянувшему в камеру охраннику.

После недолгой паузы от деревянной двери, обитой железом, послышался щелчок. Окно «кормушки», окна для передачи продуктов, открылось и в камеру заглянуло полное и красное лицо вертухая.

— Ты что ли, Саша Фескин? — обратился он к Фиксе.

— Не Фикса, а Ферзь! Понял, мусор!? — сказал он ехидно, перекидывая окурок «Беломора» из одного уголка рта в другой…

— Такой как ты, Ферзь, может на хер… сесть, — улыбаясь, ответил охранник и, обнажив свои желтые лошадиные зубы, заржал.

— Ты, мусор, за базаром-то следи. Как бы тебя самого на кожаный кинжал не натянули, — огрызнулся Фескин, улыбаясь. — Скину маляву на волю, и тебя пришьют в подворотне, словно барашка.

— Поди ко мне, Ферзь сраный… Базар у меня к тебе от вора.

Фескин лениво слез со нары и, выплюнув папиросу в парашу, демонстративно вальяжно подвалил к «кормушке».

— Чяво надо, лягавый? — спросил он с чувством блатного гонора и выпустил остатки дыма в лицо охраннику.

— Слушай меня, блатота хренова, — ответил вертухай. — На первом этаже в камере смертников сидит твой поддел — Залепа. Он тебе маляву притаранил. Просил, чтобы ты подсуетился насчет «бациллы» и курехи. Голодно ему на строгаче. Уважь мужика, он же под «вышак» катит. Все на себя гребет. Тебя видно отмазать хочет.

— Базара нет. Для блатного кореша мне ничего не жалко, — сказал Фикса, и незаметно взяв маляву в рот, следом за ней сунул новую папиросу.

Кормушка с грохотом закрылась, и Фикса вновь ловко влез на железную нару.

— Что мусору надо было? — спросил один из уголовников.

Фикса тут же, во всего размаха, ударил его в глаз ногой, да так сильно, что тот слетел со второго яруса на бетонный пол. Фикса кинулся на него, нанося руками удары по голове.

— Что ты, сука, мне кумовские вопросы задаешь!? Захочу, скажу. Ты, часом, не стукачек засланный? Может ты, какой подсадной или ссученный?

— Да ты что, Ферзь? Я же так, для интересу!

— Для интересу только кошки трахаются, а потом у них котята появляются, — гневно орал Фикса.

Подобные разборки между уголовниками были не редкостью. Почти каждый день в тюрьме кто-то умирал от побоев или был прирезан ночью остро заточенной ложкой. Блатные, как правило, в целях своего лагерного благополучия шли не только по всяким там мужикам, тянущим срок за колосок или килограмм картошки с колхозного поля, но и по трупам. Охране тюрьмы было все равно, сколько преступников за ночь загнулось. Меньше народу — спокойней была вертухайская жизнь!

— Эй, мужики, под нами в камере смертников вор в законе Залепа чалится. Ему по Сталинскому указу вышак светит за то, что копилку заводскую на гоп-стоп поставил. Голодно ему, кишка гнетет, а по хозяйской пайке и подыхать в облом. Соберите каторжанину «грев»: «бациллы», да табачку ядреного. Пусть Залепа, перед концом хавчика сытного хапнет. С набитой кишкой оно и подыхать веселее!!!

После слов сказанных Фиксой, мужики молча полезли в баулы. Кто достал горсть ржаных сухарей, кто сала, кто самосада рубленого вручную. Весь нехитрый мужицкий скарб перекочевывал на Фиксину «шконку», где тот умело закручивал «грев» в листы старых газет. После чего, разогрев в кружке парафиновую свечу, обильно смочил связанные колбаски каторжанского «грева» в расплавленном парафине.

— Ферзь, коня тащить или ногами перебросим? — спросил Сивый.

— Тяни Сивый, коня! А ты, ханыга, давай лезь на «парашу», — сказал он сидящему на первой наре бичу неряшливого вида. — Будешь толчок откачивать.

Хилый дедок с козлиной бородкой подошел к «параше» и трижды кружкой ударил по чугунному стояку. После чего, дождавшись ответа снизу, вытащил из-под умывальника старую шапку-ушанку и, взяв её в руку, словно поршнем резко выдавил воду из очка. Фикса встал на колени и проорал в освобожденное от воды очко сортира.

— Эй, Залепа, кидай коня на четыре метра!

Из чугунного стояка гулко, словно из преисподней, послышалось:

— Понял… Готов!

— Давай, Хирувим, коня.

Сивый, откуда-то из-под нары, вытянул плетеную из шерстяных носков и свитеров самодельную веревку. К концу веревки были привязаны щепки, наструганные из продуктового ящика. Щепки располагались таким образом, что расстояние между ними было примерно не более десяти сантиметров.

Фикса аккуратно просунул в очко параши веревку, скрутив её там кольцами по периметру трубы. После чего, взяв ведро с суточным запасом воды, резко вылил её в трубу. Веревка, уносимая её потоком, полетела на нижний этаж по чугунному стояку. От завихрения, создаваемого этим водяным потоком, щепки начали вращаться, наматывая веревки с третьего и первого этажа. В какой-то миг веревки перекрутившись, сцепились намертво.

— Есть! — заорал Фикса, натянув «коня», словно леску с попавшей на неё рыбой.

Зацепив «грев», он подал сигнал, и вор в законе Залепа, через чугунный стояк тюремной канализации, потянул в свою камеру сало, табак, сухари, спички и прочую каторжанскую утварь, запрещенную в камере смертников. Следом за отправленным «гревом» обратно от Залепы вернулась и предсмертная «малява».

Фикса снял с «коня» «маляву» и, подойдя ближе к окну, прочитал:

— Я, че-то, не понял!? — взвился один из каторжан по кличке Синий. — Ты, фраер дешевый, на зону ни одной ходки не имеешь, а в цветные лезешь! Ты, урка, сперва баланды лагерной вдоволь хлебни, а потом мни себя положенцем правильным…

Эти слова, сказанные каким-то «бакланом», больно тронули душу Фескина, и он, не удержавшись от обидных слов, в долю секунды выхватил заточку из-подушки и воткнул её в глотку Синему.

Синий захрипел, и кровь пузырями мгновенно заклокотала из раны. Он схватился за горло, желая заткнуть рану ладонью, но его ноги подкосились, и он рухнул задницей на бетонный пол камеры. Синий сидел полу, опершись спиной на шконку, а кровь, черная и густая, обильно текла из пробитого горла, прямо на купола собора наколотого на груди. Он, задыхаясь, корчился от боли и хрипел, выкатив свои глаза из орбит. Воздух вместе со стоном выходил из пробитого в горле отверстия, и из-за этого все слова превращались в забавный свист и странное бульканье.

Свою кличку Синий получил за цвет кожи. На его теле, наверное, не осталось ни одного свободного места, которое не было бы покрыто татуировками. Купола храмов, ангелы и прочая церковная лабуда перемешивались с русалками и змеями, которые своими телами обвивали кинжалы. Довольно примитивные рисунки покрывали всего Синего и этот винегрет, даже у первоходов вызывал только смех и никакого интереса и страха.

Фикса, подойдя к двери камеры, ногой постучал в нее. На его стук не спеша подошел дежурный вертухай и, открыв, спросил:

— Чяго тебе, урка, надо?

— Веди лепилу, мусор, у нас один крендель вскрылся. Прокатал сука фуфлыжник в карты и решил таким макаром с хаты свалить на больничку.

— Он еще не зажмурился?

— Нет, но уже скоро, наверное, кони нарежет, — сказал Фикса, без всякого чувства сострадания к сокамернику.

За дверью послышался трубный и гулкий голос вертухая.

— Васька, Васька сука, давай санитара в восемь три, шпилевой вскрылся. Видно большие бабки братве продул, сучара!

Через несколько минут, громыхая замками, дверь камеры открылась. Два шныря с носилками из тюремной обслуги вошли в хату и замерли в ожидании вердикта санитара.

— Чего стоим, грузим и на больничку, — сказал санитар, перевязав глотку Синему, который уже от потери крови был бледен, словно простынь первой категории.

Шныри, хлюпая «гадами» по луже крови на полу, кинули тело арестанта на носилки и уже хотели вынести его вперед ногами, как стоящий возле двери вертухай, проорал:

— Вы шо, петухи, он же еще живой! Давай разворачивай оглобли!

Шныри послушно развернули носилки и вынесли его из камеры.

— Фескин, что мне сказать корпусному? — спросил вертухай, закрывая двери.

— Вскрылся фраер, — ответил Фескин, и незаметно сунул охраннику в руку червонец.

— Заметано! — ответил охранник и закрыл тяжелые кованые двери.

— Ну что, босота! Все в курсах, что прогон по киче нужно раскидать? — спросил сокамерников Фескин, предчувствуя, что с этой минуты он уже наделен воровской властью.

Уже через несколько минут прогон, написанный Залепой, копировался арестантами. Дед, по кличке Хирувим, плевал на химический карандаш и старательно своим желтым от табака пальцем выводил на клочках бумаги то, что написал вор. Как только работа была сделана, несколько «воровских прогонов» двинулись по тюрьме различными путями. Некоторые с помощью хлебного мякиша крепились к днищу алюминиевых мисок, выдаваемых «баландерами» в обед, другие, с помощью «коней», перебрасывались в соседние камеры через решетки.

Со стороны можно было наблюдать, как десятки нитей опутали наружную сторону тюрьмы и по этим нитям, словно по дорогам, двигались «малявы» из одной камеры в другую. Вертухаи бегали вокруг корпуса с длинным шестом, вооруженным металлическим крючком, и обрывали «дороги» наведенные арестантами. Но взамен оборванных, вновь и вновь появлялись новые, и вся эта круговерть продолжалась бесконечно, сводя усилия вертухаев на нет.

К вечеру того же дня, когда «воровской прогон» уже достиг почти всех камер тюрьмы, двери в хату восемь три с лязгом открылась, и в дверном проеме появились двое НКВДешников, пристально в полумраке осматривая заключенных из-под козырьков своих синих фуражек.

— Что зеньки лупишь, мусор? — послышался голос Сивого. — Говори, че надо!

— Фескин! — обратился охранник. — На выход!

— С хотулями?

— Нет! Пока без хотулей! Кум зовет! — сказал вертухай. — Базарить будет по душам.

Фескин слез с нары и, накидывая на ходу рубашку, вышел из камеры, заложив руки за спину.

— Лицом к стене! — скомандовал один из охранников.

Фескин послушно повернулся лицом к стене, продолжая держать руки за спиной. Один из охранников ощупал его одежду сверху вниз, а другой тем временем закрыл камеру и ткнул большим ключом его в бок.

— Вперед! — скомандовал властный голос охранника, и Саша Фескин под конвоем вступил на чугунную лестницу, ведущую на первый этаж.

Корпус «Американки» напоминал большой квадратный стакан из красного кирпича. Огромные стеклянные окна с первого по третий этаж находились напротив друг друга. По периметру трех этажей выступал металлический балкон с перилами. По центру тюрьмы с первого этажа шла широкая чугунная лестница. На каждом этаже находилось порядка 30 камер, в которых шла своя уголовная жизнь.

Кабинет «кума», как называли «урки», начальника оперативной службы тюрьмы, располагался на первом этаже. Идущий впереди охранник, открыл двери в кабинет и доложил по уставу:

— Товарищ майор, заключенный Фескин, по вашему приказанию доставлен!

— Давай сержант, заводи нового положенца, — сказал майор. — Хочу на нового пахана взглянуть. Цвет блатного мира, мать его…

— Вперед! — скомандовал вертухай, толкнув Фиксу в спину.

— Ну что, Фескин Саша-Ферзь, проходи, присаживайс, — сказал майор и указал на стул, прикрученный шурупами к полу.

Фескин, сев на стул, закинул ногу на ногу. Его растоптанные ботинки без шнурков вывалили свои языки, обнажив голые, без носков ноги. На правой ноге, на косточке красовалась татуировка паука, что говорило о его принадлежности к воровской, то бишь блатной масти.

— Что, начальник, надо!? — нагло спросил Фескин.

— Я слышал, ты сегодня в паханы произведен!? — спросил кум, присаживаясь за стол напротив Фескина.

— А че, вам в падлу мое положение? Решил, начальник, с первого дня меня под пресс? Да я плевать хотел на твой пресс! Я выбрал свою каторжанскую долю, вот и буду тянуть срок, как путевому пацану полагается, — сказал Фикса, почесывая под мышкой укусы клопов и бельевых вшей, кишащих в одежде арестантов.

Майор улыбнулся и, открыв стол, достал пачку папирос, кинув их перед арестованным.

— Закуривай!

Фескин взял пачку и, вытащив папиросу, дунул в гильзу со свистом, затем сжал её зубами и прикурил. Несколько раз он языком перевел папиросу из одного уголка рта в другой, стараясь этим показать свой гонор.

Майор улыбнулся и сказал:

— Ты, себя в зеркало видел? Что ты тут куражишься передо мной, словно вошь лобковая на гребешке? Я тебе что, фраер дешевый!? — спросил майор, видя как Фескин, изгаляется перед ним.

— А че!?

— А не че! Хер тебе через плечо! Ты, сопляк, когда еще мамкину юбку держал своей ручкой, я уже банду братьев Левшовых громил… Мне базарить с настоящими ворами намного приятней, чем с дворовой шантрапой. Если бы твой подельник, не был сам Залепа-Смоленский, то сидел бы ты сейчас в семь шесть и кукарекал на параше, как живой будильник. А так гонор из тебя воровской попер! А ведь ты, Фикса, не вор, ты, скорее «баклан»…

— Обоснуй начальник! А то я сейчас….

— Ты, сейчас можешь угодить только в БУР. Посидишь на киче, на воде и хлебе, вот тогда и поймешь, что с кумом дружить нужно, а не лаяться. Я чул, что тебя Залепа сделал паханом?

— Было! — коротко ответил Фескин.

— А ты, знаешь, что все положенцы с нами дружат?

— Ты, че начальник, туфту гонишь? Я в твои байки не верю! Чтобы блатные на кума шпилили, да мусорам стучали, как суки лагерные? Че-то тут ты, фуфлишь, — сказал Фескин, пыхтя папиросой.

— Тебя стучать никто не заставляет, у нас своих стукачей хватает, а вот махновщину пресекать, это уже браток твоя забота. Сам Залепа тебе зеленую дал… Так вот и уважь вора, делай то, что он просит. Мужика не гнобить, поборами не заниматься. Петухов не обижать. Да и с суками на ножах не сходиться… А то и они могут пырнуть в бане в кадык, как ты Синего, хрен оклемаешься. Что думаешь, я не знаю, кто ему заточку в глотку воткнул?

«Синий, сука продал», — подумал Фескин и тут же сказал. — А не хрен было ему мою матушку вспоминать! Вот и нарвался сука на заточку…

— Не в Синем дело, Фикса! Ты теперь преемник вора на «Американке», теперь тебе суждено рамсить с босотой. Я не хочу, чтобы тебя в зоне на заточки подняли за махновщину…

На какое-то время Ферзь задумался. В словах мусора была заложена истина, от которой ему самому уйти было невозможно. Не смотря на свои восемнадцать лет, он уже имел положение в тюремной иерархии, что давало ему перспективы карьерного роста в настоящие воры в законе.

— Я понял тебя, начальник, — сказал Фескин и, взяв со стола пачку «Беломора», сунул её себе в карман.

— Для начала хочу тебя предупредить, что сученые тебе жизни не дадут. Так что подтягивай к себе «торпед с огромными кувалдами», которые масть воровскую охранять будут. Для меня ведь самое главное, чтобы вы на корпусе не баловали. А когда на этап, на зону пойдете, то там дело конвоя… Они долго не цацкаются, за малейший косяк, пуля в лоб и на цвинтар с номером уголовного дела на пятке, понял?

— Блефуешь, начальник! Я по базарам знаю, какая жизнь на зоне! Залепа в Магадане рыжье мыл! Там, за хороший кусок рыжухи и пайка баланды двойная и срок косят на треть.

— Косят, косят, да только сукам и мужикам, а такого блатного брата как ты, держат в отдельных бараках. Вам же ворам работать в падлу. Вот только тем приписочкам, по трудодню, которыми вы раньше занимались и за которые срока вам резались, пришел конец. Работяги теперь, от воров и блатных, в других бараках чалятся, и пахать на вас не будут…

— Я, начальник, вор, и как мне предписано судьбой, так пусть оно и будет, — сказал Фикса. — Время покажет и рассудит…

Майор нажал кнопку под столом и в кабинет вошел сержант-вертухай.

— Вызывали!?

— Да, Васильев, веди этого босяка в камеру. Пусть еще ума набирается. Придет время, сам на стрелку напросится, — сказал майор, закинув хромовые сапоги на стол.

Вертухай подошел к Фиксе и сказал:

— Руки за спину… Вперед!

Повинуясь охраннику, Саша Фескин скрестил свои руки за спиной и вышел из кабинета.

Он шел, глядя на свои ботинки, из которых так и норовили выскочить его босые ноги. Хлопая «гадами» по чугунной лестнице, Фескин поднимался наверх в сопровождении вертухая. Вдруг на площадке второго этажа он столкнулся, до боли знакомым ему человеком, который, так же как и он шел под конвоем. В одно мгновение он узнал отца своего заклятого врага Краснова. Да, несомненно, это был отец Червонца. Поравнявшись с ним, Фикса поздоровался:

— Здрасте, Леонид Петрович, — сказал Фескин, улыбаясь на всю ширину рта.

— А, Саша, здравствуй, здравствуй! — ответил Краснов. — Ты как здесь?

— Что ты лыбу давишь, профура? — и тут же ногой от конвоирующего вертухая получил в бок хромовым сапогом.

— Ты че, сука, мент делаешь? — заорал Фескин и, опустившись на колени, нанес удар в пах охраннику. Тот взвыл от боли и, схватившись за свои яйца, присел. Второй охранник, стоявший за спиной «положенца», сжав связку ключей от камер, со всего размаха ударил ими Сашку по голове. Фонтан искр и нестерпимая боль прокатились от затылка до самых пяток. Фескин упал, и уже четыре хромовых сапога стали избивать его, лежащего на площадке между этажами.

— Что же вы, мужики, делаете? — вступился Краснов, и ударил одного из вертухаев в челюсть.

Краем глаза Сашка видел, как отец его недруга, его врага Валерки Краснова, тянет за него «мазу». Что было после, он уже не помнил. Что-то очень тяжелое опустилось на его лицо, и он в тот же миг сорвался в черную бездну беспамятства.

Очнулся Фикса от жуткого холода, тело бил озноб. Сквозь залитые запекшейся кровью щели глаз, он осмотрелся и увидел лежащего рядом мужика, который дышал, словно собака на летнем солнцепеке. Вся его голова напоминала большой кусок фарша. Сквозь короткие волосы просматривались многочисленные раны, которые были залиты черной засохшей кровью.

«Вляпался», — подумал Фескин и, превозмогая боль, сел на дощатый настил. Достав пачку «Беломора», изъятую у кума, он закурил. Голова ужасно болела. Кровь от раны окрасила всю рубаху, из-за чего та стала словно фанерная.

— Вот же суки, как бьют больно! — сказал сам себе Фескин. — Эй ты, мужик, где я? — спросил он лежащего рядом человека.

Тот ничего не ответил.

— Ты часом не нарезал кони? — вновь спросил Фескин и толкнул его в бок. Вместо ответа он услышал глухой грудной стон. Из любопытства, Сашка перевернул мужика и узнал отца Краснова.

Это он бил вертухаев, когда те накинулись на новоявленного блатного положенца. Это он, тот летчик-майор РККА, в которого еще с детства он был влюблен, как в эталон настоящего мужчины.

Сашка рос без отца и всегда завидовал Валерке Краснову, что его отец летчик-офицер ВВС РККА, которого даже возят на работу в черной машине. Который учит Валерку стрелять из нагана, и от этой зависти он еще больше ненавидел Червонца, ненавидел их любовь с Ленкой. Да и связался с вором Залепой только из-за этой злой зависти-ненависти, чтобы доказать, что он круче, что он сильнее.

Непонятка овладела его сознанием, и он коснулся своей рукой щеки бывшего майора, которая за месяц поросла грубой щетиной. В эту секунду в его сознании что-то перевернулось. Блатной гонор растаял, словно утренний туман, а сердце сжалось от сострадания к Леониду Петровичу.

Несколько раз подряд Фикса затянулся, словно обдумывая план своих действий и, втянув последний раз табачный дым, бросил окурок на пол. К своему удивлению он услышал, что окурок упал с каким-то странным шипением. Приглядевшись, Фикса увидел, что черная вода залила половину камеры. При свете тусклой лампочки и света исходившего из маленького окна, он увидел вздувшиеся трупы крыс, которые плавали на поверхности, словно рыбацкие поплавки. Вперемешку с крысами на поверхности прорисовывались странные колбаски цилиндрической формы.

— Говно, говно, это же говно! — заорал он и, дотянувшись с настила до двери, стукнул в неё ногой. Ботинок без шнурков, сорвался с ноги и, хлюпнув, упал в воду, добровольно присоединясь к дохлым крысам и человеческому дерьму, влившись в их зловонный коллектив.

— Сука, сука, сука!!! — заорал взбешенный Фикса.

В этот момент, что-то заурчало, захлюпало и, вглядевшись в темный угол камеры, Сашка заметил, как из разбитого чугунного стояка тюремной канализации вывалились новые порции свежего человеческого дерьма, которое тут же поплыло по камере.

— Суки, суки, хорош срать! — заорал он и, сняв оставшийся ботинок, стал неистово стучать им в стену, надеясь что его кто-то услышит.

Лежавший на настиле майор Краснов вновь застонал, и сквозь стон, сквозь какой-то гортанный хрип еле прошептал:

— Пить, пить…

Фикса вновь закурил, стараясь осмыслить сложившуюся ситуацию. В голове была только одна мысль, она крутилась, словно акробат на перекладине, не давая его разуму покоя. Валеркин отец и он… Это было каким-то сном, какой-то страшной шуткой его воровской судьбы.

До крана с холодной и чистой водой было всего два метра. Она текла фактически не переставая, но чтобы достать её, чтобы утолить свою жажду и спасти отца этого «ботаника» и хлюпика Валерки Краснова, нужно было сейчас вступить своей ногой в это дерьмо, которое плавало по всей камере. Представив себя по колено в вонючем говне, Фиксу даже стошнило. Он вскочил и, встав на четвереньки на краю настила, стал блевать, возвращая скудную тюремную баланду. Рвотные спазмы стали вырывать из него куски кишек, остатки тюремной пайки, и то жалкое количество желудочного сока, который еще не успел переварить скудную пищу. Его сердце в этот миг колотилось в бешеном ритме, и, не смотря на жуткий холод, обосновавшийся в этой камере, его пробил пот.

— Пить, пить… — вновь простонал майор Краснов.

И этот его стон еще больше натягивал Фиксины душевные струны. Сейчас он мог попросту отвернуться от него, мог отказать в помощи и даже задушить этого побитого вертухаями майора. Он мог вообще не обращать на него никакого внимания.

Пусть дохнет… Пусть себе дохнет, ведь он, без пяти минут вор в законе знал, что ни местная Каторжане, ни его блатные кореша, никогда не осудили бы его за этот поступок. С другой стороны — как же Валерка!? Хоть он и был его враг детства, хоть он и увел у него самую красивую девушку на свете — Ленку, все же, в душе Сашки Фескина, в его сердце было то, что толкало его к этому крану с водой, не смотря даже на плавающие по камере человеческие фекалии.

Фикса знал, что на смоленском централе есть такая хата, где жажда и голод ломали человека, заставляя его опускаться не только в дерьмо, но и духом, и подписывать то, что гарантировало арестанту глоток свежего воздуха, да чистой воды. Сашка не знал, да, наверное, не верил, что сам может угодить в это место, и это как назло свершилось.

— Пить, — чуть тише простонал майор, и Фикса понял, что сейчас время пошло уже на минуты.

Взяв в руки лежащую на настиле пустую консервную банку, он уверенно закатал свои штаны и, противясь этому всей душей, стал медленно опускать ногу в эту зловонную жижу. Вновь рвота подкатила к его горлу, вновь спазмы начали выворачивать его кишки наизнанку, но Фикса усилием воли уверенно опускал и опускал в это вонючее дерьмо свою ногу все глубже и глубже. Ощутив голой пяткой дно, он встал и почувствовал, как стародавние и уже разложившиеся человеческие испражнения, словно глина скользнули меж его пальцев.

— Суки! — заорал он от пробившегося на волю психоза, резко опустил вторую ногу, как бы желая доказать, что даже это вонючее дерьмо, эти вздувшиеся тела дохлых крыс не смогут удержать его от поистине праведного поступка и сломить его волю настоящего жигана.

Приступы рвоты прекратились, и он слегка оклемавшись от этой мерзости, сжал двумя пальцами свой нос и уверенно сделал первый шаг. Затем второй, третий… Вот и кран с водой уже совсем близок. Осталось дотянуться до него всего лишь рукой. Но фекалии, эти скользкие и мерзкие фекалии, и крысы, обволокли его ноги. Они плавали, касаясь его ног, что вызывало в его душе неописуемое отвращение.

Сделав над собой последнее усилие, Фикса все же дотянулся до крана. Он отмыл руки, умыл лицо, смывая с себя запекшуюся кровь и, сполоснув банку, набрал в неё чистой и холодной воды.

В таком замкнутом темном пространстве было непонятно, что сейчас ночь или день. Лампочка Ильича светила круглосуточно и только этот свет был еще признаком жизни.

Напоив Леонида Петровича, Сашка остатками воды омыл свои ноги. Но этого жалкого количества было мало, и он ощутил, как это зловонье впитывается в его кожу и даже в саму кровь. Как оно бежит по венам, заставляя вонять дерьмом весь организм.

— Хрен вам! — прошептал себе под нос Фескин. — Хрен вы, суки, меня сломаете! Пусть я даже сдохну в этом отстойнике…. Пусть я сгнию, но никогда не встану перед вами на колени, мусора, — сказал он себе.

Закурив, он сел на деревянный настил и свесил ноги, чтобы не пачкать свою каторжанскую «кровать». В его голове поплыли воспоминания, которые были связаны с Валеркой. Он вспомнил, как вызвал «ботаника» на дуэль, как бил его в подворотне за Ленку. Как «ботаник», этот папенькин сынок, навесил ему тоже, и он валялся в пыли рядом с футбольным полем. От этих воспоминаний на душе стало грустно.

В душе что-то щелкнуло и он, он без пяти минут вор в законе, простил Валерку. В ту секунду он понял, что ближе «ботаника» Краснова, ближе Ленки у него никого нет. От этих ностальгических воспоминаний, по его щеке покатилась слеза.

Сашка подумал: «Разве могут эти воры, эти блатные и фраера, быть такими близкими, такими родными? Разве могут они понять, что такое настоящая дружба, настоящая любовь. Это намного сильнее, чем вся эта тюремная романтика. Здесь в этой волчьей стае, каждый норовит воткнуть в спину заточку и занять свое место ближе к лагерной кормушке. Только здесь, в тюрьме, царит закон курятника — отпихни ближнего, обгадь нижнего, а сам, сам всегда стремись наверх».

Все эти философские размышления настолько овладели его сознанием, что он даже забыл о том дерьме, в котором только что плавал сам.

Стук открывающейся «кормушки» вернул Сашку в реальность.

— Эй, блатота, ты еще жив!? — спросил голос красномордого вертухая.

— Жив.

— А этот, враг советского народа!? — вновь спросил голос.

— Этот тоже жив, — ответил Фескин.

— Лучше бы загнулся, его все равно вышак ждет, — сказал голос. — На вот, держи!

За дверью послышался звон черпака о бачок.

Через секунду в маленькое окошечко в двери просунулась рука с алюминиевой миской. Сашка, не обращая внимания на фекалии, опустил в воду свои ноги и уже без всякой тошноты и брезгливости подошел к двери. Взяв миску с баландой, он поставил её на настил. Затем еще одну. Две краюхи черного с опилками хлеба, были завернуты в газету.

— А весла!? — спросил Фескин.

— В «трюме» весла не полагаются, — ответил голос, и «кормушка» с грохотом закрылась.

— Суки, суки! — крикнул Сашка вслед уходящему вертухаю. — Позови мне корпусного! Я хочу с «кумом» потарахтеть…

За дверью гулко прозвучал голос:

— Ладно!

— Эй, Петрович, вставай, пайка приехала, подкрепись, — сказал Фескин, трогая Краснова за ногу. Тот, простонав, слегка приподнялся на локти.

— Петрович, хавчик прибыл, поешь! Тебе, батя, силы нужны, а то так можно сдохнуть.

Краснов еле-еле подтянул свое тело к стене и оперся на выступающие цементные бугры «шубы».

— У тебя, Саша, курить есть? — спросил он, придя в себя.

— Есть, Петрович, есть! — обрадовался Фескин воскрешению майора. — Только давай, сперва похавай, а потом мы с тобой покурим.

— А тут что, еще жрать дают? — спросил Краснов.

— Ага, дают, вот только, как у вас — у летчиков.

— Это как?

— А так, сегодня день — летный, завтра день — пролетный. Сегодня — летный, а завтра — пролетный, — повторил Фикса.

— Вот же суки, как бьют больно, — сказал Краснов и потрогал свою голову.

— Сапогами видно били. Мне тоже досталось — мама, не горюй!

— А что это так воняет? — спросил майор.

— А это Петрович, дерьмо. Мы тут по уши в настоящем дерьме, — сказал Сашка.

Краснов закинул голову, опершись ей на стену, и на мгновение закрыл глаза, стараясь вспомнить все то, что произошло. Сашка подал ему миску.

— Держи Петрович, баланду.

Краснов открыл глаза и дрожащими руками взял миску с нехитрым тюремным варевом из картошки и затхлой квашеной капусты.

— Ложка есть? — спросил он.

Сашка видя, что отец Валерки окончательно оклемался, улыбнулся ему и сказал:

— А тут Петрович, весла не положены. Хлебай так, через борт. На вот, держи, еще пайка хлеба есть.

Дрожащими руками майор Краснов взял миску и поднес её ко рту. Его зубы коснулись края алюминиевой «шлемки», и до Фиксы дошел стук его зубов о миску. Поставив свою пайку на настил, Сашка взял миску Краснова и стал кормить его со своих рук. Краснов стербал суп вспухшими губами и, не жуя, глотал гнилые вареные капустные листья. Опустошив посуду, он взял в руку кусок хлеба и стал есть его, отщипывая от «птюхи» маленькие кусочки.

Фикса, видя, что майор пришел в себя, принялся, есть сам. Одним махом он заглотил остывшее содержимое своей миски, откусывая между глотками большие куски тюремной «черняшки».

Ели молча. После того, как все до последней крошки было съедено, Фикса покрутил ладонью по животу и сказал:

— Хорошо, но ведь, сука, мало! Я же цветущий организм и мне нужен рост!

— А я наелся, — тихо ответил майор Краснов. — Давай Саша, закурим, ты, же обещал…

— Ах да, — опомнился Фикса, и достал папиросы. Щелчком он выбил из пачки пару папирос и протянул пачку Краснову. Закурили… Дым табака на какое-то мгновение перебил запах, исходящий из-под настила.

— А ты, почему без обуви? — спросил Краснов, глядя, как Фескин вытянул свои босые ноги.

— Да у меня «гад» в дерьмо нырнул. Я брезгую туда руками лезть.

— А ногами же ходишь?

— А что ногами? Ноги то они ведь из жопы растут, им привычней такая атмосфера.

Превозмогая боль, пронзившую все тело, Краснов засмеялся. От такой шутки на душе стало значительно легче. Силы понемногу стали возвращаться в его разбитое тело.

— Говоришь ноги из жопы, растут? — переспросил майор. — Поэтому они и к дерьму привычные?

— Ага, Петрович, привычные!

Краснов вновь залился смехом, хоть это было довольно больно. Отбитый ногами охранников живот болел от каждого вздоха, а тут такая нагрузка.

— Философия у тебя железная, — сказал майор, держась за пресс. — Как ты, думаешь, мы тут надолго?

— Не знаю. Обычно суток пятнадцать держат, — спокойно ответил Фескин, затягиваясь папиросой.

— А сколько времени прошло?

— А хрен его знает. Тут разве можно сориентироваться. Что день, что ночь. Судя по пайке, мы сидим или один, или два дня.

В те минуты ни Фескин, ни Краснов не знали, что их заточение длится уже третьи сутки. Время вытянулось в одну сплошную линию, и поэтому было трудно определить, где начало, а где конец. Чувство голода тоже ни о чем не могло говорить, так как с момента ареста и заключения под стражу, это чувство всегда преследует арестанта до конца его срока.

— А ты, как тут оказался? — спросил Краснов.

— Замели меня легавые, — нехотя ответил Сашка.

Ему сейчас было стыдно сказать майору Краснову, что он вместе с Залепой-Смоленским, взял на «скок» кассу авиационного завода, где Краснов работал военпредом. Ему было стыдно, и поэтому он не хотел говорить об этом.

Фикса слышал, как вертухай сказал, что этого врага народа все равно приговорят к вышке. Он знал, поэтому ничего и не хотел говорить. Не должен, не должен Краснов знать, что он, Сашка Фескин, без пяти минут вор в законе, покушался на деньги рабочих.

— А вас, Петрович, за что?

— Меня, Саша, обвинили шпионом. Говорят, я Родину продал и на немцев работаю.

— Это же бред!

— Бред не бред, но кому-то это нужно. Немцы к нам на завод каждый год приезжали и приезжают. У них договоренность с Наркоматом обороны. Вот только я слышал, Саша, что война с немцами неизбежна. Сталин оттягивает время, как может, чтобы перевооружить Красную армию. Но ведь у немцев тоже разведчиков хватает. Они-то Гитлеру их сраному тоже докладывают о нашем перевооружении.

— А я, Петрович, в политику не лезу. Вон вашего брата сколько сидит… Полная тюрьма. В каждой хате по несколько человек лишних. Каждую ночь в подвале расстрельные приговоры в исполнение приводятся. Мочат народ русский — мама, не горюй! Я не хочу под вышку. Лучше быть блатным вором, чем политическим жмуром. Во!

— Это, Саша, ты говоришь правильно. Да и философия твоя мне понятна. Ноги они ведь из жопы растут, поэтому их в дерьмо можно ставить смело. А раз в дерьмо наступишь, то всю жизнь оно вонять будет, жизни не хватит отмыться.

Фескин посмотрел на свои ноги, почесал под подмышками, разгоняя собравшихся там на собрание вшей.

— Я, Саша, это образно говорю! Натуральное говно в бане отмоешь, а вот внутреннее…. То, которое внутри, его никогда… Оно вечно. А люди, люди они чувствуют, в ком этого дерьма много, а в ком…

— А я понял, Петрович, — перебил его Фескин и задумался.

Он стал размышлять над словами сказанными Красновым. Как-то само собой он вновь вытащил папиросы и предложил майору. Краснов отказываться не стал, видно предчувствие скорого конца не отпускало его ни на миг. Вот и хотел Валеркин отец жить на полную катушку даже среди этого вонючего болота.

Сколько прошло времени, было неизвестно. Дверь в камеру открылась, и в его проеме показался «кум». Он стоял с видом хозяина, широко расставив свои ноги. Хромовые сапоги были начищены до зеркального блеска. Синие галифе были выглажены так, что об них можно было порезать пальцы. Новая портупея с наганом в кобуре перепоясывала такую же новенькую шевьетовую офицерскую гимнастерку.

— Ну что, авторитетик, ты созрел для нашего базара? — спросил начальник оперативной службы тюрьмы. — В говне сидишь по самые уши? Я слышал, ты хочешь со мой поговорить?

Фескин взглянул на кума и сказал:

— Знаешь, начальник, — это говно отмыть в бане можно. Страшнее то, которое внутри. Его отмыть ни одной жизни не хватит, — гордо ответил Фескин, повторяя слова Краснова. — Ты, начальник, «лепилу» приторань, а то этот майор загнется, — продолжил Фескин, и кивком указал на лежащего политарестанта. Он рассчитывал, что сможет через санитара передать в камеру «маляву», в которой обрисует всю ситуацию, в которой оказался.

— Ему «лепила» не нужен! Этому немецкому шпиону и так осталось жить до приговора «тройки». Чекисты на него уже собрали досье по 58-1а. Осталось только в трибунал передать и — все! Эй, майор, ты повремени подыхать-то, тебе завтра с делом знакомиться, — сказал «кум» через плечо Фескина. — Так что, Ферзь, будешь с администрацией дружить?

— Хрен возьмешь, начальник, Сашу Ферзя! — сказал Фескин и, согнув руку в локте, другой рукой стукнул по внутренней стороне, показывая такой русский хер.

— Ну что ж, тогда посиди еще в этом дерьме суток пять, может до тебя дойдет. Не таких воров ломали…

Кум плюнул себе под ноги, и дверь в камеру закрылась. В ней вновь стало темно и тихо.

— Слушай, Петрович, нам надо что-то делать. Эти вертухаи нас тут сгноят. Это факт…

— Бежать, что ли? — спросил Краснов.

— Да отсюда ты, хрен на лыжи встанешь. Я просто хочу связаться по тюремному «телефону» и организовать нам с тобой нехилый «грев». Жрать хочу, как медведь бороться.

Сказанные опером слова очень тронули Краснова. Он знал, что за «измену» Родине, которую ему вменяют, он точно получит расстрел. Еще были свежи в памяти репрессии над Тухачевским, Якиром, Рокоссовским. Так-то были боевые генералы, которым немалые сроки дали, что уж говорить о сотнях и тысячах простых майорах и капитанах, расстрелянных по доносам своих же сослуживцев.

Времени оставалось очень мало, и он решил через Фиксу передать весточку жене и сыну.

— Саша, у нас, наверное, есть еще пару дней. Я знаю, что я сюда, в эту камеру больше не вернусь, а ты, наверное, сможешь увидеть Валерку и передать ему мои последние слова.

— Петрович, о чем это вы? Я думаю, что суд во всем разберется. Этого же не может быть?

— Может, Саша, может… Мы, просто заложники своего времени… Нам не повезло…

Фикса смахнул рукой слезу со щеки и, вскочив на деревянный настил, заорал:

— Суки, как я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

После чего он без всякого отвращения прыгнул в вонючую жижу, и постучал алюминиевой миской по стояку канализации. В ответ моментально послышались стуки со всех этажей тюрьмы.

— Эй, эй! — проорал он в трубу.

— Говори, — донесся глухой звук почти со всех камер.

— Каторжане, я с хаты восемь три — Ферзь. Меня лягаши на кичу запрессовали — на пятнадцать суток. Второй день не кормят, ломают. Если кто может, подгоните «грев». Жрать хочу, курить хочу, аж шкура от вшей чешется!

— Базара нет, браток. Сейчас все сделаем, — послышался гулкий звук.

Фикса отошел от трубы, потирая от радости свои руки.

— Сейчас, Петрович, у нас и хлеб, и «бацилла», и курево будут, — сказал Фескин. — На пока, покури.

И Сашка протянул последнюю папиросу Краснову. Петрович дрожащими руками взял папиросу и дунул в гильзу. В этот момент на его глаза накатилась крупная слеза. Конечно же, ему было сейчас трудно говорить. Ожидание своего конца могло утомить любого, даже самого сильного духом человека. Затянувшись три раза, майор оторвал кусок гильзы зубами и передал папиросу Фескину.

— Кури!

Минут через двадцать в стояк кто-то постучал. Сашка спрыгнул на пол и подошел к трубе.

— Эй, — обозначился он.

— Ферзь, держи «грев»! По «киче» прогон пошел, что ты в «трюме», так что не переживай, все будет путем… Каторжане вся в курсах. Чем можем, тем и поможем!

— Давай, ловлю! — прокричал он, и отошел от трубы.

Сверху послышался звук падающей воды, который бывает обычно после того, как арестанты промывают парашу. Вновь вода с шумом вырвалась из отколотого куска трубы, только на этот раз вместо дерьма, выскочили аккуратные круглые колбаски, связанные веревкой. Фескин отцепил их, и три раза ударил миской по трубе.

— Спасибо, братаны! — крикнул он в нее. — «Грев», принял! Срите только меньше, а то меня вашим дерьмом скоро затопит, — прокричал он следом, как бы шутя.

Отмыв пропарафиненные оболочки «торпед» от остатков человеческих фекалий, он аккуратно развернул туго скрученные газеты. В одной «торпеде» лежало больше пачки папирос и спички. В другой был завернут табак, перемешанный с махоркой. В третьей «торпеде» лежал кусок сырокопченой колбасы и шмат сала, граммов на триста.

— Во, бродяги, дают! Колбаса, «бацилла», куреха! Что еще каторжанину надо? Продержимся, Петрович! Ты, сам своего сына увидишь и все ему расскажешь. Правда, Валерка твой мою телку отбил, но я теперь не серчаю на него. Правильный у тебя, батя, пацан!

Краснов посмотрел на Фескина и улыбнулся при виде каторжанской солидарности. Сейчас его занимали совсем другие вопросы. Нужно было, во что бы ни стало, сообщить жене и Валерке о том, что он никогда больше не сможет вернуться домой.

Прошло более двух месяцев после ареста отца. За это время от него не было ни слуху, ни духу. Передачи, которые мать собирала ему, не принимались, и она раз за разом возвращалась домой, так и не зная, жив ли Леонид Петрович или же…. Как раз об этом ей не хотелось даже и думать. Вечером одного дня, когда мать после очередного посещения смоленской тюрьмы находилась в трансе, в дверь кто-то постучал. Валерка открыл дверь и на пороге увидел незнакомого паренька лет шестнадцати.

— Красновы здесь живут? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу.

— Да, — ответил Валерка, не представляя, что нужно этому парню.

— Я вам «маляву» с «кичи» принес, — сказал он по «фене», и снял с головы кепку. — У тебя «мойка» есть? — продолжил он, глядя на Валерку большими глазами.

— Слушай, я ничего не понял, что за «малява», что за «мойка»? — переспросил Валерка, пожимая плечами.

— Меня, Сергей, «Карнатик» звать, я с тюрьмы, вам письмо принес… Дай мне «мойку», тьфу ты, лезвие. Мой каторжанский «лепень» будем пороть.

— Пройди в квартиру, — пригласил его Валерка, и провел парня в комнату.

Достав лезвие, он подал его пареньку и стал с интересом наблюдать за его действиями. Тот снял пиджак и с ловкостью вспорол лезвием заплатку на рукаве, под заплаткой лежала записка.

Сердце Валерки казалось в ту секунду, вырвется из груди. Он смотрел на кусочек промасленной бумаги, и каким-то шестым или даже седьмым чувством почувствовал, что это послание писал отец.

— Мам! — крикнул он матери. — Тут от отца, письмо принесли!

Мать ворвалась в комнату с глазами полными надежды и мгновенно накативших слез. Она в этот миг ничего не могла понять, хватая трясущимися руками жалкий кусок бумаги. Слезы градом катились по её щекам.

Светлана старалась развернуть сложенную записку, но из-за трясущихся рук сделать, это было почти невозможно. Она, видя, что у неё ничего не получается, вновь вернула записку сыну и затаила дыхание в ожидании. Валерка аккуратно развернул записку и в его зрачки брызнули до боли знакомые буквы отцовского почерка. На глаза накатила пелена слез и он, глубоко вздохнув, начал читать:

Записка закончилась как-то внезапно и непонятно. Было ощущение, что сатрапы из смоленской тюрьмы просто вырвали её из рук, не дав шанса закончить предсмертное послание.

— А что дальше? — спросила мать.

— А все, — ответил Валерка удивленным голосом и подал записку матери.

— Я, это… Хочу сказать, что батьку вашего из камеры тогда забрали. Он сунул мне эту «маляву» и, уже уходя, назвал ваш адрес. Еще он сказал, что вы денег дадите, — сказал Карнатик, кусая свои ногти в ожидании причитающегося вознаграждения.

Мать Валерки сидела за столом, подперев голову руками. По её лицу текли слезы, и она ничего в эту минуту не понимала. Огромное горе сжало её сердце сильной рукой разлуки, и она почувствовала, что это письмо от ее Лёни, было, как водится в подобных случаях, последним.

— Мам, надо рассчитаться с курьером, — сказал Валерка, положив свою руку матери на голову.

Словно отойдя от сна, мать встрепенулась и, вытерев накатившиеся слезы, сказала:

— Ах да! Прости, малыш, я совсем расклеилась, — и, привстав из-за стола, подошла к комоду. Вытащив из него шкатулку, она достала червонец и протянула его пареньку.

— Премногое вам, мерси, — сказал Карнатик, и спрятал деньжину во внутренний карман своего пиджака.

— Может, ты хочешь кушать? — спросила его Валеркина мать. — В тюрьме, наверное, очень плохо кормят. Ты сильно бледен. Видно, голодал?

— Я, мамаша, полгода под следствием на «киче» парился. Вот и отощал на казенных-то харчах. В деревню, к бабке, поеду. Молоко, сметанку кушать. Через месяц, я думаю, жиры нагуляю добрые…

— Ладно, проходи на кухню, — сказала ему Светлана, и пригласила за стол.

Карнатик без всякого смущения уселся за стол и, закинув ногу на ногу, приготовился к трапезе.

Мать отрезала краюху хлеба и достала из духовки еще теплый суп.

— Суп гороховый будешь? — спросила его Валеркина мать.

Карнатик, жадно откусывая хлеб, лишь махнул своей головой. Налив миску горохового супа, она подала его гостю, а сама, подойдя к окну, скрестила на груди свои руки и, отключившись от всего мира, уставилась на улицу. Карнатик ловко орудовал ложкой, со звоном и стербаньем опустошая фарфоровую тарелку, пока в ней не осталось ни капли.

— Вы, мамаша, так особливо-то не переживайте, может отпустят вашего благоверного… Там щас на «киче» полная неразбериха. Кто за кражи, кто политические, кто за всякие убивства сидят, кто враги народа и шпиёны всякие. Не тюрьма, а настоящий улей. Не ровен час — отпустят, — сказал Карнатик, вселяя в Светлану надежду, но она молчала и продолжала стоять, глядя в окно. Было такое ощущение, что она вообще не слышит гостя.

Карнатик, видя, что на его слова никто не отреагировал, тихо вышел из кухни и направился к выходу. Валерка вышел за ним и, пройдя на лестничную клетку, спросил:

— Слушай, Карнатик, как он там, расскажи мне без матери. Я правду хочу знать.

— У тебя, наверное, больше нет батьки. Ферзь просил передать на словах, что твой отец настоящий мужик. Он с ним в одной камере, в «трюме», сидел. Отца твоего с «кичи» увезли… Куда и когда, никто не знает. Ферзь пробивал по всей тюрьме, его ни в одной хате не было. Может в управление… Там, во внутреннем дворе, тоже тюрьма есть.

— А, Ферзь, это…

— Это Сашка Фескин. Он сейчас на «киче» в авторитете! Сам Залепа-Смоленский его в положенцы перевел. Теперь он паханит и цинкует за «Американкой».

— Фескин в паханах? — с удивлением переспросил Валерка. — Он же еще молодой…

— Ворам, браток, виднее. Чуют воры, что Ферзь правильный каторжанин, от того и ставят его в паханы, — сказал Карнатик. — Ладно, бывай, я пошел.

Валерка смотрел вслед уходящему по лестнице Карнатику, а слезы уже заполняли его глаза. Не верил, не верил он в то, что отца больше нет. Не верил, что вот так просто можно, без всяких доказательств, приговорить человека к расстрелу. Не верил и не понимал, что происходит в этом мире такого, что ему еще не понятно? Видно, прав был старый еврей Моня, когда говорил ему, что дьявол будет жать свою жатву стоя по самые колени в крови, и пожирать своих же детей от духа своего и плоти.

В груди словно загорелся огонь, а перед глазами вновь поплыли буквы, выведенные аккуратным почерком отца. Валерка вошел в комнату и ничего не говоря матери, рухнул лицом на диван. Он плакал словно мальчишка, тяжело вздыхая и воя, словно собака, потеряв любимого хозяина. Он плакал, вытирая глаза рукавом рубашки, и не верил, что судьба разлучила его с отцом не на день и не на десять лет.

Судьба развела их на всю жизнь и больше никогда он не увидит его чистых и хитрых глаз и сильных отцовских рук. Он плакал, и не знал, что это были его последние юношеские слезы. Сколько их еще будет в его жизни, он не знал, но, то уже будут совсем другие слезы — слезы горечи и потерь боевых друзей и горячо любимых подруг.

Лена вошла в комнату беззвучно, словно пантера. Перед её глазами предстала странная картина.

Будущая свекровь стояла на кухне около окна и дымила папиросой, пуская густой дым в стекло, который стоял какими-то клубами, абсолютно не растворяясь в воздухе. Её Валерка лежал на диване лицом вниз и молчал, не обращая ни на кого своего внимания. Он был в полном трансе.

Ленка подошла к нему и, присев на край дивана, положила ему руку на голову. Краснов в ту секунду даже не шевельнулся, продолжая скорбеть по своей утрате. Так и сидела Леди, держа руку на его голове, перебирая пальцами густые волосы, пока его рука не коснулась её руки. В эту минуту Леди поняла, что что-то случилось в семье Красновых. Девчонка в ту минуту не хотела задавать никаких вопросов, видя, что ее интерес в данном случае будет абсолютно неуместным. Все было понятно без слов, и она всем своим влюбленным девичьим сердцем, своей нежностью хотела просто оттянуть ту боль, которая в тот миг сжимала сердце её Валерки.

— Привет! — сказал Краснов-младший, повернувшись лицом. Он старался улыбнуться, но его опухшие и красные от слез глаза, выдавали его истинное настроение.

— Привет! — ответила Леди, и её рука нежно скользнула по щеке парня.

В эту минуту, в этот миг она почувствовала, как его губы, теплые и мягкие, нежно коснулись её ладони. Они беззвучно целовали её руку и от этих поцелуев, сердце девчонки словно дрожало на ниточках. Она молча смотрела на Краснова сверху вниз, и слеза, то ли девичьего счастья, то ли горечи и сострадания, упала прямо ему на лицо.

— Ты, плачешь? — спросил Валерка, ощутив на своей щеке теплую каплю.

— Нет, это просто так — соринка, — соврала она, не желая раскрывать глубину тех чувств, которые сейчас бушевали в её душе.

— Сегодня от отца пришло письмо, — сказал Валерка, уже как-то неестественно спокойно, словно он смирился с тем, что произошло всего лишь полчаса назад.

— А почему у тебя тогда глаза такие красные, ты, что плакал? — спросила Леди, гладя ладонью по его щеке.

В эти минуты, Валерке, как мужику не хотелось показывать свою подавленность. Девчонка сидела рядом, а ему, как будущему летчику, как будущему офицеру Красной армии, было просто стыдно за эти приступы мужской слабости, которые фактически скрыть было невозможно.

После появления в доме письма отца, майора РККА — Краснова, жизнь его семьи кардинально изменилась.

Мать, переживая всем сердцем постигшее ее горе, замкнулась в себе, и буквально за три дня на голове еще молодой женщины появились первые пряди седых волос. Она никак не могла смириться с потерей своего мужа и это чувство неизвестности, постоянно угнетало её, порой доводя до спонтанных истерик и приступов неврастении.

С момента ареста отца, прошли уже более двух месяцев, а кроме той жалкой записки на тюремном клочке промасленной бумаги, больше никаких вестей от мужа не было. Несколько раз она ходила на прием в управление НКВД, но каждый раз слышала только одно:

— Ждите, о судьбе майора РККА ВВС — Краснова, вам сообщат…

Время шло, а о судьбе бывшего летчика и героя Испании майора Краснова, никто извещать так и не спешил.

Все знали, что приговор тройки НКВД уже приведен в исполнение, а его тело вместе с сотнями тел таких же, как он офицеров РККА, теперь уже покоится в безымянной могиле невдалеке от поселка Катынь, вместе с несколькими тысячами польских офицеров, так же зверски растерзанных властью Сталина…

На дворе была темная сентябрьская ночь.

Воронок, скрипнув тормозами, замер невдалеке от подъезда, где еще совсем недавно жила в полном составе семья Красновых. Красные точки горящих окурков в машине, просматривались сквозь мокрое от дождя окно.

Их было трое. Синие галифе, промокшие от дождя плащ-накидки, черные хромовые сапоги, да фуражки с малиновой тульей наводили настоящий ужас на простого обывателя.

В те годы, люди в такой униформе, почти в каждую семью несли беду и были плохим знаком, наподобие «черной кошки», перешедшей дорогу.

Не обошла беда и семью Красновых. Следом за отцом, в застенки НКВД, как «жена врага народа», угодила и мать.

Светлана, вероятно, чувствовала, что время её пребывания на свободе сочтено, а машина сталинского «правосудия» уже творит свое коварное и беспощадное дело. В те годы многие знали, что за арестом главы семьи, как правило, карательные органы системы, производили окончательную зачистку, и подвергали репрессиям почти всех оставшихся членов этой семьи, но уже по статье 58-1в УК РСФСР.

Лишь сумрак пал на улицу, в дверь Красновым кто-то позвонил.

Валеркина мать, положив свои ладони на грудь, тихо подошла к двери и своим мелодичным и тихим голосом спросила:

— Кто там?

— Краснову Светлану, — обратился невидимый, неизвестный мужской голос.

— Да!

— Вам послание от мужа, — проговорил тот же голос.

Сердце Светланы в тот миг екнуло, и по всему телу пробежала волна какой-то невиданной слабости. В голове полетели разноцветные круги и ноги Светланы Владимировны подкосились. Она, опершись спиной на дверь, стала медленно опускаться на пол, теряя сознание. В эту секунду все смешалось в её голове. Страх, жуткий страх сковал все тело, а на уставшие от слез глаза опустилась какая-то полупрозрачная пелена.

В тот миг кто-то заорал:

— Открывай, сука, мы знаем, что ты там, — проговорил тот же голос, но уже более настойчиво и с нескрываемой грубостью. — Ты, падла, пожалеешь, когда мы выломаем эти двери!

Валерий, шокированный вечерним визитом незваных гостей, одевшись на скорую руку, выскочил в коридор и заслонил спиной свою мать. Он стоял напротив двери и непонимающими глазами смотрел на Светлану.

Сейчас Краснов-младший всем сердцем ощущал какую-то незащищенность и странную беспомощность в данной ситуации. Ему в эти мгновения просто хотелось броситься к двери, навалиться на неё всем телом, чтобы защитить самого дорогого человека. Хотелось, но что-то сдерживало его…

Валерий тихо подошел к матери, и, опустившись на колени, обнял её за плечи. Он прижал её голову к своей груди, и глубоко вздохнув, поцеловал мать в щеку. Спазмы сжали его горло словно тисками. В ту минуту Валерка молчал, боясь своим голосом спугнуть оставшиеся последние мгновения их жизни.

Глухие удары тяжелых сапог в дверь, в унисон слились с ударами их испуганных сердец.

— Открывай, сука, — вновь послышался голос, и дверь загудела под натиском разъяренных НКВДешников.

Ничего не говоря, Валеркина мать приподнялась с пола и с каким-то отрешенным и смиренным видом, открыла стальную задвижку. Дверь с грохотом распахнулась, чуть не расплющив Валерку о стену.

— Краснова, ты? — спросил мордатый офицер с красным от водки лицом.

В ту секунду от него дурно пахло луком и перегаром деревенской сивухи, которую, судя по всему, он пил незадолго до ареста Светланы.

— Да! — ответила Краснова.

— Почему так долго не открывали? Что, прятали улики!? Шифровки в печи жгли?

— Мы спали, нужно было одеться, — сказала мать уже более спокойным и ровным голосом.

— Панфилов, глянь на кухню, может, они какие вещдоки палили в печке? Эти суки контрики на все способны!

— Есть, товарищ капитан, — сказал молодой чекист и, оттолкнув Краснову, скрипя своей кожанкой, вошел на кухню, заглядывая во все углы, не исключая и помойное ведро.

Капитан, схватив Светлану за предплечье, сопроводил ее и Валерку в комнату. Наугад нащупав рукой выключатель, он включил свет и толкнул мать и сына в комнату.

— Ну, шо, господа шпиёны, будем собирать вещички? — спросил капитан, ерничая над их горем. — Вот мандат на ваш арест.

Выдвинув стул, он уселся на него задом наперед, облокотившись на спинку. НКВДешник достал папиросы и, дунув в гильзу, прикурил от немецкой бензиновой зажигалки. В тот миг Валерка вспомнил эту зажигалку, которую совсем недавно подарил его отцу один из немецких летчиков, приезжавший на завод.

— Так, господа шпиёны, собирайте вещички! Два комплекта нижнего теплого белья, ложка, миска, кружка. Можно нескоропортящиеся продукты. Можно одеяло, — говорил НКВДешник словно по-заученному, дымя папиросой.

Из кухни в комнату вошел лейтенант. Он с треском откусил наливное яблоко, которое взял там без спросу с кухонного стола и, чавкая, прожевав, сказал:

— Семеныч, нет там ни хрена никаких документов! Печь еще не топлена! Все чисто.

— А откуда им там взяться, дурень! У них два месяца назад уже был обыск. Ты че, летеха, вообще ничего не всекаешь? Ничего, обвыкнешься, салабон! — сказал старший.

— А, а, а, понял, — ответил лейтенант, и вновь откусив яблоко, уселся на диван, закинув ногу на ногу.

— Че стоишь? Собирай, сучка, свои манатки, — зло сказал НКВДешник и, доев яблоко, небрежно бросил огрызок на пол.

В груди Валерки в тот миг словно разорвалась противотанковая граната. Ему необычайно захотелось влепить этому холеному чекисту ногой прямо в его наглое лицо. Хотелось отделать его так, чтобы он ползал по полу на карачках, и языком слизывал ту грязь, которую они принесли с собой. С чувством невиданной ненависти, он крепко сжал зубы так, что бугры мышц зашевелились на его скулах. Ничего не говоря, Валерка нагнулся и, подняв злосчастный огрызок, с силой сжал его в кулаке.

— Давай, давай щенок! Чистота залог здоровья, — сказал лейтенант с какой-то странной ненавистью к обитателям этого дома, будто в тот миг перед ним были не граждане страны советов, а заклятые враги и предатели.

— Ты, Панфилов, особо не зарывайся! Дай даме собраться! Чай дорога ей сегодня дальняя в казенный дом. Пусть вещички соберет, как полагается, а то накатает жалобу Фатееву, будут нам и премиальные, и прочие льготы…

Видя, с каким пренебрежением чекисты обращаются к матери, Валерка еще сильнее сжал в руке поднятый огрызок так, что раздавил его, и даже мякоть просочилась сквозь пальцы.

— О, о, о, Семеныч, глянь на этого! Сейчас в драку бросится! Прыщ плюгавый…

— Угомонись, Панфилов, не трогай мальца, ведь она же ему мать, — сказал старший. — Пепельница хоть в этом доме есть? — спросил он, обращаясь к Валерке.

Краснов-младший вышел на кухню и принес отцовскую пепельницу, сделанную солдатами из латунной гильзы артиллерийского снаряда. На ней искусно была выгравирована дарственная надпись, да портрет военного летчика, который улыбался на фоне какого-то неизвестного ему самолета.

— Занятная вещица, — сказал капитан, с любопытством рассматривая тяжелую, латунную гильзу. — Батьке, что ли подарили?

— Да! — сухо ответил Валерка, видя, как мать складывает свои вещи в небольшой узелок.

В тот миг его словно осенило. Он вспомнил о револьвере «Сент-Этьен», который был спрятан им в подвале по просьбе отца. Сейчас это была единственная возможность поквитаться с чекистами и спасти мать.

Мысль, словно шило, кольнула его в мозг, и в груди загорелось желание всадить в этих страшных людей весь револьверный барабан. Он, как сын, знал, что его родители ни в чем не виновны. Они были святыми, но по чьей-то чужой воле, по чьему-то ложному навету стали заложниками этого времени.

В Валеркиной голове одна идея сменяла другую, изыскивая всевозможные варианты его дальнейших действий. Как он ни старался исключить расправу, все его думки сходились только на этом револьвере. Он уже чувствовал тяжесть оружия в своих руках, чувствовал холодок вороненого металла и представлял, как огромные пули, выпущенные им, просто разорвут на части тела этих непрошеных и наглых гостей.

— Ну что, стерва, собрала свои хотули? — спросил капитан Светлану Краснову.

— Я готова, — ответила Валеркина мать спокойным и ровным голосом.

— Ну, раз готова, то пошли!

НКВДешники поднялись и, пропустив вперед Валеркину мать, собрались, было идти, но…

Валерка как-то спонтанно и абсолютно без слез, бросился ей на шею. В последний раз он крепко обнял ее, прижав к своей груди. Он целовал её щеки, стараясь хоть на минуту, хоть на секунду задержать мать в своих объятиях. В ту же секунду молодой лейтенант грубо оттянул его за плечо, и со всего размаха ударил Валерку в скулу так, что тот упал на пол.

Валеркина мать, видя как здоровый мужик ударил её сына, заорала:

— Что ж вы делаете, люди вы или звери? Он же еще ребенок!

— Прочь с дороги, щенок! Раз ты ребенок, готовься. Завтра поедешь в приют для таких же, как ты. А квартирку мы опечатаем, до особого распоряжения ЧК. Ты понял меня, стервец??? — спросил лейтенант, и когда все вышли, с силой захлопнул за собой двери.

Валерка, вытирая рукой кровь из рассеченной губы, поднялся с пола, но дверь, за которой скрылась спина матери уже закрылась.

В тот миг что-то тяжелое и гнетущее навалилось на него. К горлу вновь подкатился комок горечи, а к глазам слезы.

Валерка вдруг застонал, словно раненый зверь и, упав на колени, стал кулаками бить в паркетный пол, чтобы хоть как-то унять ту боль, что разгорелась внутри его груди. Он скулил, бил руками, катался по полу, но слезы так и не проступали на его глазах. Сколько он находился в этом припадке ярости и скорби, он не знал.

С каждой минутой Валерка слабел и слабел от бушующего в груди горя, да нестерпимой боли очередной утраты. Примерно через час он отключился, словно провалился в черный церковный подвал.

Уже утром, Леди по-привычке бесшумно вошла в квартиру Красновых. Первое, что она увидела, это был Валерка, который скорчившись, неподвижно лежал на полу. Квартира была пуста. Не было в ней ни приветливой улыбки Светланы Владимировны, ни её прежнего тепла. Создавалось такое ощущение, что злая и неведомая сила лишила этот дом своей души и того семейного счастья, которое было здесь еще совсем недавно.

Леночка бросилась к Валерке и, встав на колени, перевернула его лицом вверх. В тот момент она просто не узнала его. Его лицо было серым. Губы вспухли и посинели, а кровь засохла вокруг рта и на подбородке. Ей показалось, что он умер, но тепло его тела говорило, что Валерка еще жив. Ленка похлопала его по щекам и от этих хлопков, Краснов приоткрыл свои опухшие от слез глаза.

— Ты жив, слава богу! Я же так испугалась! Что случилось? Почему ты, на полу? — стала его засыпать Леди вопросами.

Валерка приподнялся и, сев на пол, облокотившись на диван, сказал:

— Ночью, Леночка, приходили чекисты. Они и маму арестовали.

— Как? За что? — сквозь накатившие слезы еле проговорила Ленка, всем сердцем сочувствуя Краснову.

— За то, что она жена врага народа и немецкого шпиона! — сказал Валерка с суровым выражением своего побитого лица.

Он встал с пола и молча прошел на кухню, где над печкой на полке лежали уже его папиросы. Он взял одну в рот и прикурил от зажженной спички. Теперь он остался один. Не было того строгого отцовского внимания и материнского неодобрения его дурной привычки. Он был один, и это чувство было до ужаса, до нестерпимой боли неприятным. Тяжело было сейчас осознавать такую потерю, да и даже думать о ней, как о свершившейся правде.

— Что ты молчишь, ведь надо что-то делать!? — бросилась к нему Ленка, стуча ему в грудь своими маленькими кулачками.

— Что я смогу сделать? Написать дедушке Калинину, поехать в Москву к Сталину? Что, что? Ты, можешь сама сказать, что?

— Я, Валерка, не знаю… Это какое-то недоразумение. Неужели никто не может остановить это?

— Ты бы, поменьше болтала, а то неровен час и тебя за антисоветчину упекут. Ты, лучше в школу иди, а мне нужно найти жилье. Сегодня придут чекисты квартиру описывать и опечатывать. Меня обещали в приют отправить, но я знаю, по статье меня тоже сошлют, куда-нибудь в ссылку.

— А может к нам? — спросила Леди, глядя на него заплаканными глазами.

— А что скажет твоя мать? Жених пожаловал, без гроша за душой… Нет, Леночка, я так не могу. К бабке надо ехать в деревню…

— А как же школа? Как твои полеты? Ведь это же, Валерик, последний год.

— Я не думаю, что в школе меня примут с объятиями. Вон, у Ваньки, тоже арестовали отца и мать. И где теперь тот Ванька? В приют для детей врагов народа отправлен? Нет, Ванька, уже далеко в Забайкалье. Я так не хочу! Это не мое. Я должен, должен стать офицером. Отец должен гордиться мной! Ты это — понимаешь, я ведь обещал?

Когда он говорил это, то даже на сотую долю не мог усомниться, что отец еще жив. Он не мог, да и просто не хотел впускать в свою голову мысль, что больше никогда не увидит его.

Валерка сунул руку под стол, где был его тайник. Вытащив жестяную коробку из-под монпансье, он открыл её. Значки, фотографии, Ленкины записки, комсомольский билет и другие документы хранились в ней, как самое дорогое и ценное в его жизни.

Положив коробку на стол, Краснов стал укладывать свои вещи в большой отцовский фанерный чемодан. Леди, совсем забыв о школе, принялась помогать ему в его нелегких сборах. Сейчас ей было все равно, пропустит она уроки или нет. Необходимо было в такую минуту помочь Краснову. Книги, учебники, тетради она складывала ровными стопками и перевязывала шпагатом. Через час все было готово. В квартире осталась лишь мебель с казенными инвентарными номерами, да кухонная утварь.

— Вот и все, — сказал Валерка и присел на диван, где еще ночью сидел наглый чекист.

— Немного же у тебя вещей. Ты, Краснов, не очень-то и завидный жених. Оставь их пока у нас, я думаю, мама будет не против, — сказала Леночка, положив голову ему на плечо.

— Так найди себе богатого нэпмана или НКВДешника! Пусть он тебе дорогие вещи покупает, — обидевшись, сказал Валерка и отвернулся.

— Прости! Прости, я не хотела обидеть тебя.

Леди подвинулась к Краснову поближе и, взяв его за руку своей нежной ручкой, щекой прижалась к его щеке. Она была на удивление теплая. В тот миг Ленка почувствовала, как кто-то невидимый нежным перышком начал щекотать её внутренности. Это было настолько приятно и ново, что она не удержалась и поцеловала его еще и еще.

Валерка удивился. Леди никогда за все время дружбы не допускала себе подобных вольностей. Наоборот, её строгость и девичья неприступность импонировала Краснову. А сейчас, сейчас она была на удивление мила и доступна. Её запах, её нежная кожа на удивление притягивали словно магнит. Набравшись духа, Валерка, закрыв глаза, чмокнул Ленку в щеку. К его губам моментально прилип её неповторимый и приятный запах. Он настолько возбуждал, что Краснов впервые ощутил, как он хочет эту девочку. Ему казалось, что внутри его, словно в стакане с газировкой, стали подниматься мелкие пузырьки. Они исходили откуда-то с самого низа и, поднимаясь вверх, касались его легких, его сердца. От этих прикосновений было необычайно приятно и тепло.

Сам того не заметив, Валерка коснулся её колен своей рукой. Леди не обратила на его касания никакого внимания, лишь сильнее прижалась к нему и её теплые губы вновь впились в его шею. Это прикосновение, словно удар тока пронзило все тело мальчишки. Его рука скользнула по ноге выше, слегка приподняв шерстяной подол школьной формы. Еще нежнее, еще приятней её губы целовали его. Грудь девчонки, стала высоко подниматься. Она все глубже и глубже стала дышать, инстинктивно наклоняя свое тело назад. Ей хотелось, чтобы он, её Валерка, целовал её, нежно касался её колен, ног, груди.

Обхватив Краснова за шею, Ленка, вопреки своему рассудку, потянула его на себя. Его тело в этот момент дрогнуло от подобной неожиданности, словно окаменело, но уже через мгновение оно стало податливым, словно пластилиновое.

Леди легла на диван и, закрыв свои глаза, губами нашла его теплые губы. В этот момент они слились в страстном поцелуе, и её язык как-то непринужденно скользнул Валерке в рот. Он шевелился, щекоча кончик языка мальчишки, и от этого по коже Краснова пробежал миллион муравьев на острых железных шпильках.

Трясущиеся от страсти руки девчонки вцепились в его рубашку. Ленка расстегивала пуговицы, стараясь добраться до обнаженного тела своего возлюбленного. Краснов был ошеломлен. Все, о чем он мечтал ранее в своих юношеских фантазиях, сейчас удивительным образом сбывалось. Неуверенность и страх чего-то нового, сдерживали его от более решительных действий в отношении Ленки, и это сковывало все его движения.

Леди в эту секунду была просто счастлива. Теплые поцелуи, ласковые руки Краснова, скользившие по её ногам, груди, приносили ей небывалое блаженство. Сердце девчонки колотилось от приливающих порций адреналина и ей впервые захотелось отдаться этому юнцу.

В тот самый момент, когда Краснов под натиском бушующих в теле гормонов почти овладел телом подруги, когда до заветного «Да!» оставались считанные секунды, в дверь кто-то нежданно постучал.

Тело Краснова дернулось. Он знал, что сегодня должны были прийти НКВДешники, чтобы опечатать квартиру, но увлекшись любовной игрой с Ленкой, абсолютно выпустил этот факт из головы.

— Ленка, чекисты! — сказал он и, вскочив с дивана, стал застегивать на ходу штаны, которые упали ниже колен.

Леди так же, не спеша, привела себя в порядок, но румянец на её щеках выдавал настроение девчонки.

Пока Краснов метался по квартире в поисках рубашки и носков, в дверь вновь постучали. Впервые в жизни он ощутил себя на месте любовника, которого застал муж в постели своей жены.

Стук повторился вновь и вновь, но уже более настойчиво и более громко. Наконец, одевшись, Валерка кинулся к двери, но его испуганные глаза, его разгоряченное лицо, выдавали его состояние. Он отодвинул металлическую задвижку и приоткрыл двери.

На пороге квартиры, широко улыбаясь, стоял дядя Жора. Судя по его ехидной улыбке, он понял, что происходило за этими дверями.

— Во, Червончик, собственной пэрсоной! Сын врага народа занимается любовью, пока его батька с мамкой в тюрьме нары парят, — сказал он с такой издевкой, что внутри Краснова вспыхнул огонь. — Ты собрал свои пожитки? За тобой гаденыш пришли!

В этот миг Валерка увидел за спиной участкового еще двух человек. Их заляпанные грязью хромовые сапоги, фуражки, пальто военного покроя, без всякого сомнения, выдавали в них представителей компетентных органов.

— Ну что, будем тут стоять, или в хату пустишь? — спросил дядя Жора, отодвигая Краснова в сторону.

— Да, да, проходите, — словно очнувшись, сказал Валерка и, открыв двери, пропустил незваных гостей.

Участковый вошел первый. Следом за ним в квартиру прошли чекисты.

— Вот хоромы этого шпиёна, — сказал легавый, рассматривая квартиру.

— Да, квартирка знатная! — сказал один из гостей, положив толстую кожаную папку на стол. — Будем ревизию делать и опечатывать! Ты, молодец парень! Я вижу, ты, манатки свои уже сложил. А это кто? — спросил он, рассматривая Ленку с любопытством.

— Это моя подруга.

— А че она не в школе? Может у вас медовые каникулы? — спросил чекист и улыбнулся, обнажив свои желтые от табака зубы.

— У меня занятия во вторую смену, — соврала Леди. — Я пришла помочь ему вещи собрать, — оправдываясь перед чекистом, сказала Лена.

— А это правильно, девочка. Квартирку нужно сегодня же очистить. Тут теперь будет жить наш начальник.

— Как это? — спросил участковый с удивленным выражением своего лица.

— А вот так вот! — ответил чекист. — Ты, Петрович, еще свою получишь. А эта квартирка будет нашему начальнику 4 отдела ОПЕРОД Фатееву. Он недавно женился и уж очень нуждается в добротном жилье.

— А я? — спросил участковый.

— А ты, Петрович, головка от патефона! Ха, ха, ха! Ладно, хорош базлать, околоточный! Садись, будешь писать инвентарные номера. Тут вся мебель казенная! А ты, пацан, давай выноси свои вещички на улицу. И будь наготове, сегодня поедешь в Ярцево в приют для детей врагов народа! Там из тебя сделают настоящего Советского человека! Гы, гы, гы, — засмеялся он, словно заржал.

Участковый сел за стол на диван и приготовился к описанию имущества. Внутри него все кипело. Он никак не мог ожидать, что та квартирка, которую он подготовил себе, сейчас достанется кому-то другому.

— На вот, Петрович, держи акт и ручку. А мы будем диктовать тебе.

Дядя Жора взял в руки чернильную автоматическую ручку и открыл колпачок. Встряхнув её на пол, он, глядя на чекистов собачьими глазами, приготовился писать.

Тем временем Валерка понемногу стал выносить вещи из квартиры на улицу. Стопки книг, сумки с тряпками, отцовский чемодан, постепенно покидали насиженное место.

Петрович скрипел пером, аккуратно выводя цифры инвентарных номеров, пока НКВДешники, расхаживая по квартире, ощупывали все своими руками — от табурета, до шкафа.

— Вот и чудненько, — сказал один из чекистов, потирая руки, заглядывая через плечо участкового Петровича. — Теперь, старшина, тут распишись. Тут, тут и тут, — сказал он, пальцем указывая на место для подписей. — Эй, хозяин! — окрикнул он Краснова. — Твой автограф тоже необходим.

Валерка подошел к столу и ничего не подозревая, взял в руки ручку и расписался в указанных местах.

Он еще не знал, что этот его автограф будет скопирован мастерами из управления НКВД и им подпишут протокол допроса его матери. Он не знал, сколько неправды, сколько всяких инсинуаций и интриг будет закручено вокруг его фамилии. Нужны будут годы, чтобы люди и друзья, знающие его, знающие его семью, поверили в то, что ни отец, ни мать, ни он, ни в чем не виновны.

— Ну, а теперь, хлопец, собирайся, с нами поедешь, — сказал НКВДешник. — Машина около подъезда. Тебя ждет колония имени товарища Макаренко.

По спине Валерки в тот миг пробежали мурашки. Холодный пот моментально выступил под подмышками, и от этого в ту минуту стало как-то неуютно. В его голове скользнула только одна мысль: «Бежать! Бежать! Бежать!»

Валерка надел летную кожаную куртку, подаренную ему отцом, такой же кожаный летный шлем, и когда уже был готов, он сжался, словно пружина и мгновенно, разбив ногой окно, выпрыгнул в него со второго этажа. Чекисты секунду были в полном замешательстве. Сообразив, что Краснов бежал, они бросились к окну, выхватывая на ходу свои пистолеты.

Валерка, упал на раскидистый куст сирени, росший под окном, словно сокол на свою жертву. Куст смягчил его падение и, скользнув по согнувшимся ветвям, словно по стогу сена, он скатился на землю.

— Вот же, сученок, сбежал! Сбежал сука!!! — сказал один из НКВДешников, засовывая свой ТТ во внутренний карман.

— А ты, Петрович, сидишь тут как у тещи на именинах! Что, не мог парня ухватить!? — заорал старший, ища в ту минуту козла отпущения.

— А че, я? Че, я!? Во я знал, что он будет сигать в окно! Пусть себе бежит, он же еще пацан!

— Что ты, старшина, сказал!? — возмутился один из чекистов. — Он сын врага народа! Ему через две недели уже восемнадцать стукнет. А он, как член семьи немецкого шпиона, должен быть у нас под контролем. Ты, что забыл постановление Совнаркома о выселении неблагонадежных на 101 километр от областных центров!?

— Нет, не забыл, — пробубнил участковый, чувствуя, что все равно он виновен в побеге Краснова. Даже если он и не виновен, то коллеги из НКВД обязательно его таковым сделают, чтобы самим не отвечать.

Ленка, видя, как Валерка скрылся, еще несколько минут стояла в комнате, ничего не понимая. После недолгой перепалки чекистов с участковым, она незаметно вышла из квартиры, слыша, как они еще продолжают ругаться. По всей вероятности, в планах НКВДешников было не только размещение Краснова в приюте, но и его арест по достижению им совершеннолетия.

Брошенные Красновым вещи лежали невдалеке от подъезда. Стопки книг, большой чемодан с одеждой и узлы с вещами матери и отца. Все это могло стать добычей алчных соседей и Леди, зная об этом, постучала в квартиру тетки Фрузы, живущей на первом этаже.

— Тетя Фруза, здрасте! Могу я у вас оставить Валеркины вещи? — спросила Ленка у выглянувшей из-за двери пожилой женщины с красно-синим лицом явной алкоголички.

Стоя в дверях, тетя Фруза курила папиросу и, глубоко затягиваясь, дымила Ленке в лицо. В её волосах торчали бигуди, сделанные из разноцветных тряпочек, которые торчали в разные стороны, словно антенны.

— Ну и шо? — спросила она, перебрасывая папиросу из одного уголка рта в другой.

— Тут вещи Красновых, нужно их на время спрятать, — сказала Ленка, уже более кротким голосом.

— Ну и шо! Я вам шо, камера хранения! Знаем мы этих, шпиёнов! Сегодня я оставлю их шмотки, а завтра придет связной и будет у меня пароли всякаи спрашивать? Нет, милая! Я покараулю, пока ты к себе домой их переносить будешь, но не боле… Пущай тебя енти германские связные домогаются! А я женщина пожилая, и дюже нервная!

— И на этом спасибо! — со вздохом сказала Леди.

Ленка вышла из подъезда и, взяв в руки стопку книг и фанерный чемодан, медленно поплелась домой. Пройдя несколько метров, она ставила свою ношу и, немного отдохнув, вновь брала тяжелые вещи и упорно продолжала идти.

Лена жила в деревянном двухэтажном доме не очень-то и далеко от каменного дома Красновых, но даже это расстояние давалась ей с трудом. Валерка явно не рассчитывал, что весь собранный им домашний скарб придется нести хрупкой девчонке. Оттого и складывал он нажитое его семьей «добро» под свою, мужскую руку.

Совсем неожиданно Ленку кто-то окрикнул, от чего она дернулась всем телом и выпустила узлы.

— Ленка! Чекисты уехали? — послышался из-за сарая голос Краснова.

— Уехали, — ответила девчонка, озираясь по сторонам.

— А дядя Жора с ними? — вновь спросил Валерка.

— Дядя Жора дождался, когда они уедут, а сам пошел в опорный, водку жрать, — ответила Леди и опустила перед Красновым его фанерный чемодан.

— Леночка, давай мне эти шмотки и сходи, пожалуйста, за остальными. Я тут пока покараулю. Я вижу, тетя Фруза, сука старая, уже вон примеряет мамкины вещи, — сказал Краснов. — Жаль, что Синица и Хвощ в школе, так бы пацаны сами все перенесли.

— Ты, не переживай, Валерочка, я все перенесу, все сама, — сказала Ленка и, осмотревшись, вернулась к подъезду.

Там, озираясь по сторонам, словно воровка, стояла тетя Фруза, которая прячась за сиреневый куст, уже полноправной хозяйкой шарила в чужих узлах. Она вытаскивала кофточки Светланы Владимировны и, прикинув себе на грудь, тут же на несколько секунд скрывалась в подъезде.

— Ты, уже все отнесла? — удивилась тетя Фруза, когда, выйдя из подъезда, нежданно увидела Ленку.

— А что, я вам помешала чужие вещи воровать? — спросила Леди, глядя с чувством сожаления и пренебрежения в глаза соседки Красновых.

— Ты, что, шалава, говоришь такое! Да я честнее всех в этом районе! Ко мне НКВДешники по вечерам не приходят и не арестовывают. Сам околоточный уважает меня.

— Уважает за самогон, которым вы торгуете днем и ночью. Спекулянтка! — сказала Ленка с пренебрежением в голосе.

— А ты, что сучка, видела, чтобы меня, честную гражданку Советского Союза в спекулянстве обвинять, как нэпманку дешевую? Да я в управление НКВД пойду, чтобы этого майора с его жонкой посадили на пятнадцать лет, как Ваньку Залепу с этим Фескиным. Пусть в Магадан едут золото мыть — шпиёны сраные!

— Ах, тетя Фруза, тетя Фруза, знали бы вы, что Леонида Петровича, уже расстреляли, — спокойно и тихо сказала Лена. — Не на кого вам жаловаться, — и, взяв оставшиеся узлы, пошла к своему Валерке.

Тетя Фруза прикрыла ладонью рот, чтобы не заорать от ужаса. Она выкатила из орбит свои глаза и медленно, медленно стала сдавать назад, стараясь попасть своим широким задом в двери подъезда. От этой новости ее бил озноб и она представить себе не могла, что ее соседа больше нет в живых. Хоть и была эта тетка до глубины души стервозная и сквалыжная, но смерти она никогда никому не желала в силу своей веры в бога.

— Да как же это? Как же это? — с дрожью в голосе говорила она и, ощутив задом дверной косяк, присела в проеме прямо на порог. — Да как же это может…? — хотела было договорить она и вновь, заткнув рот ладонью, закричала, что было сил. Вдруг, встав на карачки, словно рак вползла в подъезд, так и держа руку, прикрывая свой рот. Эта новость настолько поразила её, что тетя Фруза не на шутку испугалась. Она моментально закрылась в квартире и, помолившись перед иконой, спряталась в своей комнате, пригубив картофельного самогона за упокой соседа, который она уже с утра распечатала не дожидаясь первых «клиентов».

— Фруза кофту украла, — сказала Леди, подойдя к Валерке.

— Да, я видел, как она шарилась по узлам… Бог ей судья! — сказал Краснов и, подхватив свои вещи, направился в дом к Елене.

День подходил к концу.

Октябрьский ветер гнал желтую листву, напоминая о том, что тепла уже не будет.

Краснов сидел на знаменитом бревне, рядом с футбольным полем, обнимая Ленку. Отключившись от произошедшего утром, он тупо смотрел в одну точку, стараясь осмыслить сложившуюся для него ситуацию. В его голове от накатывавших мыслей, казалось, шевелился даже мозг.

Еще вчера он видел мать. Видел её улыбку. Чувствовал её запах. Краснов не понимал, как и за что все эти напасти навалились на его семью. Почему его отец коммунист, майор РККА, так нелепо сгинул в застенках НКВД!? Чем насолил он этой власти?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, и он не видел им конца. В эту горькую для себя минуту только Ленка разделила его одиночество, но даже она не в силах была помочь его горю, которое тяжелым грузом опустилось ему в душу. Было такое ощущение, что какая-то неведомая черная сила положила ему на грудь тяжелую и холодную гранитную плиту, под тяжестью которой он задыхался, и чувствовал себя абсолютно разбитым.

— Слушай, Леночка, может, мы сходим к дяде Моне. Он все знает. У него есть знакомые в НКВД. Может он сможет, что посоветовать, чем-то помочь? — сказал Валерка, ища малейшую зацепку, чтобы помочь матери. — Я так больше не могу. Надо что-то делать…

— Пошли! Ты же знаешь, где он живет, — ответила Леди, держа Краснова под ручку.

Дорога была недолгой, и уже через десять минут Валерка постучал в полуподвальное окно на Ленинской. Там еще горел свет, и было видно, как старый еврей Моня колдует над чьими-то сапогами. Через мгновение послышался кашель сапожника и шарканье его тапочек по полу.

— Кого Бог принес в столь поздний час? — спросил он, не открывая дверей.

— Это я, Краснов, — сказал Валерка.

— А, Валеричка! Это Ви? У вас, что опять мячик лопнул? — спросил Моня, лязгая засовами. — Проходите милейший, старый еврей Моня Блюм, всегда рад таким гостям! — залепетал он, тряся своей козлиной бородкой. — О, да вы, Валеричка, сегодня с барышней? Что привело вас в мою еврейскую келью?

— У меня, дядя Моня, горе. Я пришел к вам за советом и надеюсь, что вы, что-то подскажите мне, — сказал Валерка, и его глаза в один миг заблестели от выступивших в них слез.

— Обычно Моня Блюм сапоги да шкары тачает, и советов не дает. У нас же есть Советы, может они, что и посоветуют вам? Ви, молодые люди, чай пить будете? — спросил Моня, ставя медный чайник на чугунную плиту.

— Холодно на улице, неплохо бы кипяточком погреться! — сказала Леди, присаживаясь невдалеке от печи и, протягивая к раскаленной докрасна «буржуйке» свои озябшие руки.

— А вы, Валеричка, мне барышню-то свою представить забыли! Кто это такая? Не невеста ли, али подруга, какая? — спросил еврей, лукаво прищуриваясь.

— Подруга! — ответил Валерка. — Просто подруга, Леночка!

Ленка улыбнулась улыбкой Моны Лизы и, набравшись духа, сказала:

— Врет он, дядя Моня! Я его настоящая невеста! Мы с ним целый год встречаемся. Я думаю, что этого срока хватит, чтобы взять меня замуж.

Моня также улыбнулся и, восхищаясь смелостью девушки, сказал:

— Вот, Валеричка, девушка сама вам предложение сделала! Смелая девчонка! Такую беречь надо! Так, что вас привело мои юные друзья!? — спросил он, закидывая свои очки на голову.

Валерка, слегка разомлев от тепла, исходившего от печи, снял с себя кожаную куртку и свой видавший виды летный отцовский шлем. Повесив его на спинку стула, он начал свой рассказ:

— Вы совсем ничего не знаете? — спросил Валерка, делая удивленные глаза.

— А что, Моня Блюм должен знать? Я же не пророк Моисей! Если бы я знал, что будет завтра, я уже был бы, наверное, этим святым Моисеем или самим Иисусом!

— Вы знаете, а моего отца, дядя Моня, НКВДешники расстреляли! — сказал Валерка, еле выдавливая из себя слова. — Маму тоже вчера чекисты арестовали. Я не знаю, что мне делать. Квартиру опечатали. Меня хотели в приют отправить, для детей врагов народа, в Ярцево.

— Что вы, что вы, говорите, Валеричка! Это же не может быть! Я знавал же вашего батюшку Леонида Петровича! Это же честнейший, золотой человек! Редкостной порядочности мужчина! Я, честно скажу, Валеричка, я искренне скорблю вместе с вами. Моня Блюм, всем сердцем скорбит по вашей утрате! А матушку-то, за что ж арестовали эти сатрапы? — спросил дядя Моня, ничего не понимая.

— За то, что она жена немецкого шпиона! — ответил Валерка, вытирая вспотевшие ладони о свои брюки.

— Вот-вот, я говорил вам, что придет тот час, когда немцы вернутся в Россию. Они никогда не смирятся с Версальским договором. Это все их, их происки! — сказал еврей, открыв крышку чайника.

— Причем тут немцы? — спросил Валерка, ничего не понимая.

— А притом, Валеричка, что они через свою агентуру шепчут товарищу Сталину на ухо, каких военных начальников надо в лагеря сослать, а каких расстрелять. Они к войне готовятся! Я точно знаю! Гитлер, мать его, ети…

— Да нет же! Мы же друзья! Да и товарищ Молотов заключил с ними договор о дружбе! Нет, этого не может быть! — возмутился Краснов, стараясь оттолкнуть от себя позицию старого еврея. — Я в это не верю!

— Верить, не верить это дело ваше! — сказал Моня и, достав три кружки, налил в них кипятка. Затем, бросив в них щепотку сушеной морковки с боярышником, подал этот «чай» гостям. Достав из ящика блюдце с колотым кусковым сахаром, он поставил его перед ними и сказал:

— Пейте гости дорогие, чем богаты — тем и рады! Так что было дальше? — спросил Моня, вновь переходя к разговору.

Валерка рассказывал, как приходили чекисты. Как били отца и увезли в тюрьму. Как приходил паренек и приносил от отца письмо. Как вновь пришли чекисты и уже арестовали мать. Иногда он срывался, и слезы горечи накатывали на глаза, но присутствие Ленки не давало выплеснуть свои эмоции сильнее и глубже. Она словно успокоительная таблетка только одним взглядом возвращала его в нормальное состояние.

Еврей, выслушав все, что рассказал Краснов, забил трубку хорошим табаком и, припалив в печи лучину, прикурил. Он, заткнув её большим пальцем, несколько раз, словно корабельный боцман затянулся, чтобы раскурить её, и когда табак разгорелся, Моня как-то задумчиво сказал:

— Я знаю одного большого начальника из НКВД, Фатеева. Я шью ему новые хромовые сапоги. Мне кажется, Валеричка, что он человек вполне порядочный — из крестьян, но в нем есть достоинство и какое-то благородство. Ты, напиши ему письмо, только опиши все подробно, а я положу его в сапог. Когда Фатеев его станет одевать, он найдет и прочтет его. Это все, что я могу для вас сделать, Валеричка! — сказал мудрый еврей и, открыв ящик стола, достал лист бумаги и чернильную ручку с чернильницей.

Валерка сел за стол, несколько раз ладонью провел по бумаге, словно смахивая с неё пыль. Макнув в чернильницу перо, он вывел красивым каллиграфическим подчерком в правом углу.

«Комиссару НКВД Фатееву. От Краснова Валерия Леонидовича. Заявление…»

Валерка, макая в чернильницу ручку, шкрябал ей, выводя буковки. Они, словно солдатики, выстраивались в шеренги. Шеренги в строй, неся в себе все то, что нагорело на душе за все эти дни и недели. Он писал, кто был его отец, кто мать. Он писал, что отец не мог быть немецким шпионом по причине того, что он воевал в Испании за повстанцев в составе интернациональных сил, и даже был ранен. Писал и о том, каким уважением пользовался он на работе, и каков он был в семье.

Моня надел свои старенькие круглые очки и, взяв лист, исписанный аккуратным почерком Краснова, прочел его послание.

— Через пару дней, Валеричка, Фатеев должен забирать вот эти ботфорты. Вот тогда он и достанет это письмецо. А как прочтет его самолично, без своих замов, так может, что и предпримет? Будем надеяться, что он действительно порядочный мужик.

— Дядя Моня правильно говорит, нужно попробовать все варианты… Может они, хоть мать твою отпустят, — сказала Ленка, предчувствуя удачу.

Ночь подкралась и накрыла весь город черным мраком. Лишь редкий, тускло горящий одинокий фонарь, еле-еле освещал дорогу. В такую темень, все прогулки по Смоленску было занятием довольно рискованным. Реальность попасть в канализационный люк, открытый местной шпаной и сломать ноги, была как никогда вполне вероятна. Еще была опасность нарваться на более наглых грабителей с Таборной горы, которые ночами целыми бандами промышляли в спящем городе, выискивая себе богатеньких жертв, чтобы раздеть и разуть их в темноте проходных дворов.

В такое время даже милицейские патрули старались отсиживаться по своим опорным пунктам, убивая время игрой в домино и распитием самогона.

Леди шла, нежно держа Валерку под ручку. В эту минуту она чувствовала, что Краснов за этот день очень изменился. Он хоть и шел рядом, но все, же был как-то далек и немногословен. Ей было понятно, что Валерка прокручивает в голове какие-то свои схемы, которые должны были вернуть его жизнь в нормальное русло.

Шли не спеша. Валерка уверенно вел её через дворы, не просто сокращая путь к дому Леди, а стараясь избегать людных и освещенных мест, где мог быть опознан чекистами. Его страх в эти минуты был не за себя. Он больше всего боялся за Ленку, которая доверилась ему. Только она сейчас была тем самым дорогим человеком, оставшимся у него после ареста родителей.

Краснов шел, держа одну руку за пазухой. Он крепко сжимал деревянную рукоятку «Сент-Этьена», а указательным пальцем, как бы играя, прокручивал барабан французского револьвера. Звук трещотки переводчика барабана приятным щелканьем исходил из-под его летной куртки и придавал Краснову необыкновенную уверенность в себе. Любой грабитель или даже группа дворовой шпаны из враждебного двора или района, могла быть повергнута в шок только одним видом этого шестизарядного монстра.

— Ты, к нам зайдешь? — спросила Лена, подходя ближе к своему дому. — Можешь сегодня остаться у меня? Мать сегодня на дежурстве и будет только утром…

— Я не думаю, Леночка, что так будет правильно. Да к тому же я чувствую, что дядя Жора где-то рядом. Он же, гад, не упустит возможности реабилитироваться перед НКВДешниками…

— Да ну, ты! Дядя Жора сейчас пьяный спит и видит третий сон. Он уже с утра отоварился в «магазине» тети Фрузы, а к вечеру должен был вообще набраться до поросячьего визга. Он без водки жить не может.

Ленке никак не хотелось расставаться с Красновым. На память приходили те счастливые минуты, когда они утром лежали на диване. Как нежно он целовал её в губы. Она вспоминала, как Валерка, впервые в её жизни, своими губами коснулся её груди. От этих воспоминаний, по спине девушки пробежали мурашки, и было так хорошо, как не было никогда раньше.

— Так может, зайдешь? Тебе же нужно что-то перекусить?

— Спасибо, Леночка! Я сейчас не вправе рисковать тобой. Не хватало мне навести на тебя беду. У меня есть место, где я могу спокойно переночевать. Так что, можешь не волноваться, будем ждать, когда Фатеев ответит на мое письмо. Я почему-то верю в это…

Валерка крепко обнял Леди и прижал её к своей груди, так же как и утром. Он нежно поцеловал её в губы и напоследок, посмотрел ей в глаза.

Ленка, от неописуемого удовольствия и счастья, обняла Валерку, повиснув у него на шее. Все в ту минуту говорило, что ни Краснову, ни Леди, не хотелось отпускать друг друга. Но Краснов настаивал. Ленка последний раз чмокнула его в щечку и, улыбнувшись, пошла домой.

Валерка продолжал оставаться в тени большого тополя, который рос как раз напротив Ленкиного подъезда. Девчонка, дойдя до двери, открыла её, и струйка света от лампочки, скользнула через весь двор. Ленка обернулась, чтобы помахать своему Валерке и в эту самую минуту из подъезда вынырнул участковый. Он грубо схватил Леди за воротник и втянул её за двери подъезда. Струйка света, только что освещавшая двор, мгновенно погасла.

Краснов в три прыжка подскочил к двери и замер, прислушиваясь к их разговору. От напряжения он слышал даже стук своего сердца, слышал свое глубокое дыхание. Все его мышцы напряглись, словно перед прыжком тигра. Он слышал, как участковый, разогретый дозой картофельного самогона, сейчас приставал к девчонке, расспрашивая её:

— Где твой хахаль, сука? Я ведь знаю, что он где-то рядом! Я все равно поймаю его! — сквозь зубы говорил дядя Жора.

— Я не знаю! Как он сегодня убежал, после этого я его не видела, — смело, как по-заученному, отвечала Леди.

— Нет, ты врешь! Ты, все врешь, гадина! Или ты хочешь вместе с ним загудеть в санаторий имени Феликса Дзержинского? — спросил участковый с акцентом угрозы.

— Да иди ты…,- сказала Ленка и, оттолкнув от себя участкового, спокойно пошла домой.

Дядя Жора, не ожидавший такого к себе отношения, просто опешил. Его глаза налились кровью, как у быка, но преследовать Леди он не стал, а лишь выругался матом вслед уходящей девчонке, да крикнул ей вслед:

— Умоешься кровавыми слезами, дура малолетняя!

В это время Краснов стоял за дверью, крепко сжимая рукоять отцовского револьвера. Сейчас он испытывал лишь одно желание — желание влепить в голову этому рьяному милиционеру весь барабан, чтобы раз и навсегда избавить соседей и своих друзей от этого самодура и алкоголика.

Расстроенный разговором с девушкой, легавый, приоткрыв двери, напоследок обернулся, глядя, как Ленка входит в квартиру. Именно в эту секунду, в этот миг, что-то тяжелое опустилось на его голову. Искры снопом брызнули из глаз, словно из-под наждачного камня.

Дядя Жора, оглушенный тяжелым французским револьвером, инстинктивно схватившись за голову, рухнул в черную бездонную яму дверного проема. Сколько пробыл он без сознания, милиционер не знал. Очнулся он от жуткого холода, пронизавшего все его тело. Зубы стучали, а голова раскалывалась от адской боли. Потрогав затылок, участковый обнаружил огромную шишку, которая выпирала из-под его жиденьких волос.

— Сученок! Как больно саданул! — сказал он вслух, и потянулся рукой за своим револьвером. Но, увы — кобура была пуста!

Ужас мгновенно охватил дядю Жору. За потерю табельного нагана ему грозило полное служебное несоответствие. Хорошо, если руководство переведет его в постовые. Хорошо, если доверят убирать собачьи фекалии в милицейском питомнике. Правда — это было в лучшем случае, но у дяди Жоры и так хватало взысканий, которые ставили крест на его службе.

Мысли путались, да в придачу эта дурацкая головная боль не давала полноценно оценить сложившуюся обстановку.

«Краснова работа»! — подумал участковый и, приподнявшись с земли, встал на корточки. Несколько секунд он рукой шарил в темноте в поисках форменной фуражки. Нащупав, он одел её на голову и со стоном встал. Форменные галифе, и сапоги были все в каком-то дерьме. Дядя Жора с брезгливостью отряхнул куски дворовой грязи, перемешанной с кошачьими и собачьими испражнениями и, достав из кармана спички, стал зажигать их, всматриваясь в темноту ночи. Его еще не покидала надежда, что наган просто выпал из кобуры, когда его от подъезда, тянули к этой помойке. Он чиркал, чиркал и чиркал спички, пока они не закончились. Табельный револьвер канул, словно в небытие…

Чувства горечи, обиды и ненависти на Краснова, с новой силой закипели в его груди. Ему хотелось самолично поймать этого щенка, и сделать с ним нечто такое, что даже смерть показалась бы ему небесной благодатью и избавлением от физических страданий.

— Гаденыш! Поймаю, убью! — сказал он в темень двора, надеясь, что Краснов в эту секунду наблюдает за ним.

— Поймаю, сучонок! — заорал он вновь в темноту, махая своим огромным кулаком.

Не знал дядя Жора, что потеря табельного револьвера обернется ему не просто скандалом и увольнением из органов, но и дальнейшим арестом. Все его страсти по новой трехкомнатной квартире Красновых, так и останутся несбыточными мечтами, и теперь ему всю жизнь, бывшему околоточному, придется ютиться в одной комнате, в деревянном рабочем бараке, по соседству с огромными черными тараканами.

Уже с самого утра, Валерка сидел на лавке во дворе дома, где находилась мастерская дяди Мони. Развешанное перед ним белье скрывало его от любопытных глаз, как соседей, так и проходящих мимо мастерской людей.

Выждав момент, когда старый еврей спустился в свою мастерскую, Краснов стремглав бросился следом. Ему не терпелось узнать, как отнесся Фатеев к его посланию.

Подобная переписка с начальником 4 отдела УНКВД могла вполне стоить ему свободы, если бы попала в чужие руки.

Валерка незаметно спустился в подвальчик и, не дыша, осторожно постучал в дверь. На стук Краснова, Моня Блюм крикнул:

— У меня открыто, заходите, пожалуйста!

— Дядя Моня, это я, — сказал Валерка, просовывая голову в дверь.

— А, Валеричка, дорогой, проходите!

— Ну как, дядя Моня, наше дело? — тихо спросил Валерка.

— Я пока еще не знаю. Вчера вечером Фатеев забрал свои сапоги. Примерять он их здесь не стал, говорил, что очень спешит.

— Так что, я так ничего и не узнаю? — унылым голосом спросил Краснов, слегка насупившись.

— О, Валеричка, не стоит так расстраиваться. Фатеев оставил мне свой служебный телефончик. Вы можете позвонить из автомата и договориться с ним о встрече.

Моня Блюм протянул бумажку, на которой был написан телефон управления.

— А если меня, как и отца с матерью арестуют? — спросил он, перепугавшись. — Я боюсь, что я не смогу потом помочь матери. А так на воле, я хоть передачу могу собрать, — озабоченно сказал Валерка.

— Вы, Валеричка, не бойтесь, он мужик хороший, из рабочих. Я думаю, он поймет, если вы ему поведаете о вашем горе.

За разговором Валерка не услышал, как в келью старого еврея спустился чекист. Он без стука открыл двери и, снимая на ходу фуражку, запорошенную снегом, сказал:

— Здравствуйте, товарищ Блюм. С первым снегом вас! Погодка сегодня выдалась на славу!

— Здравствуйте товарищ Фатеев! — нараспев сказал дядя Моня. — Неужели на улице идет снежок!? — спросил еврей, тряся своей бородкой, словно чего-то испугался.

— Да, пошел нежданно, да такой крупный, как зимой! — сказал Фатеев, стряхивая с фуражки белые хлопья.

— Я что-то плохо сделал? — спросил Блюм, глядя через свои круглые очки.

— Да нет же… Сапоги как раз впору. Хоть на танцы одевай. Я хотел отблагодарить вас за пошив. Уж больно хорошо сидят. Словно литые! — сказал Фатеев, и положил какой-то узелок на сапожный стол.

— Что вы, что вы, товарищ Фатеев! Моня Блюм уже взял с вас то, что мне по прейскуранту полагается. Мне лишнего не надо!

— Возьмите, это в честь первого снега, — утвердительно сказал Фатеев.

В тот момент, когда Фатеев разговаривал с сапожником, по спине Валерки тек холодный пот. Он переминался с ноги на ногу, испытывая жуткий страх от присутствия НКВДешника такого ранга. Одно малейшее движение, одно слово и Фатеев признает его по ориентировке, которую, наверное, уже разослали чекисты по всем милицейским участкам.

— Я хотел бы еще кое-что спросить. В одном сапоге лежала вот эта бумажка. Вы не знаете, как она могла попасть туда? — спросил Фатеев, улыбаясь вполне доброжелательно.

— Ко мне очень много приходит людей. Может, кто и сунул!? — сказал сапожник, пожимая плечами. — А что это, часом не антисоветская листовка? — предположил еврей, пряча свои глаза за стеклами старых очков.

— Нет, не листовка! Может действительно, кто и сунул? Ну, раз вы не знаете, то тогда я, пожалуй, пойду. Очень хотелось мне поговорить с этим человеком. Вы не припомните часом, кто у вас был пару дней назад?

— Народу бывает много. Вот и сегодня я не успел открыть, как вот этот молодой человек пожаловал за своим заказом, — сказал Моня и, достав из шкафа пару подбитых ботинок, подал их Краснову.

Валерка схватил ботинки и, не зная, куда их деть, стремглав выскочил из сапожной мастерской. Он в страхе бросился дворами, не понимая, зачем ему еврей сунул эти разношенные и старые бацацыры.

В какой-то миг он остановился, вспоминая слова комиссара. Фатеев же был один… Когда он выскочил, то на улице не было никакого конвоя. Фатеев сам сказал, что хочет поговорить с автором письма.

— «Во, дурак! Это надо было так перебздеть»! — сказал сам себе Краснов, удивляясь своей трусости.

Да если бы Фатеев хотел его арестовать, то сделал бы это сразу. Разве было непонятно, что автор записки именно, он? Летная куртка, летный шлем говорили о том, что он хозяин этих вещей, или сам летает или имеет отношение к самолетам и летчикам. А в заявлении, как раз и было написано, что отец Краснова служил военпредом на авиамоторном заводе, а сам он ходил на курсы «Осавиахима».

«Во, дурак!» — подумал Краснов и вернулся к сапожной мастерской. По следам сапог на снегу он увидел, что Фатеев уже покинул мастерскую. Валерка осмотрелся и тихо-тихо спустился вниз по ступенькам.

— Это я, дядя Моня!

— Это я, это я! — передразнил его Блюм, — Какого черта вы, Валеричка, так позорно сбежали? Я что, должен вновь беспокоить человека по вашему делу? Вы очень подвели меня, дорогой! — сказал Моня, глядя на Валерку поверх своих очков. — Вы должны позвонить этому человеку, он вам скажет, где и когда вы встретитесь. Только ради бога, не бежите как заяц. Это неприлично в вашем возрасте.

Валерка, выслушав дядю Моню, поставил ему на стол ботинки, которые тот ему дал, и сказал:

— Все, я иду звонить!

— Подождите, Валеричка, вот лучше возьмите это! Настоящая красноармейская тушенка!

Еврей поставил перед Красновым жестяную банку с говяжьей тушенкой.

— Это откуда!? — спросил Валерка, с удивлением разглядывая банку.

— Я же говорил вам, удивительно порядочный и наидобрейшей души человек. Я верю, он обязательно поможет вам! — сказал Моня.

Встреча Краснова и Фатеева состоялась в условном месте, согласно предварительной договоренности. Для своей безопасности, Валерка выбрал довольно многолюдное место на Блонье, которое гарантировало его мгновенное исчезновение.

Фатеев пришел один. При встрече он протянул руку Краснову и представился.

— Владимир Николаевич Фатеев.

Краснов неуверенно протянул свою руку и представился чекисту в соответствии с этикетом:

— Краснов Валерий Леонидович! — сказал он, озираясь по сторонам.

— Я вижу, летчик, ты меня еще боишься? — спросил чекист, глядя новому знакомому в глаза.

В его глазах чувствовался не только ум, но и некая проницательность. Он с первого взгляда прожигал своего собеседника, словно гиперболоид инженера Гарина, придуманный Алексеем Толстым еще в тридцатые годы.

— Меня не стоит бояться, Валера! Я, если бы хотел тебя арестовать, сделал бы это еще у Блюма в сапожной мастерской. Ты честен, как и твой отец, поэтому не можешь скрыть ни лжи, ни фальши. Все, что ты думаешь, написано на твоем лице. Я хочу поговорить с тобой и возможно смогу помочь в твоей ситуации, — сказал чекист, приглашая жестом пройти в беседку.

Валерка, доверившись, проследовал за НКВДешником.

— Тебя волнует судьба твоего отца и матери? — спросил Фатеев, не дожидаясь вопроса.

— Да!

— Я ознакомился с делом Краснова Леонида Петровича и Светланы Владимировны. Сказать по правде, я ничего сделать не могу. Их делом занимался другой отдел НКВД и оно, к сожалению, уже закрыто, — сказал Фатеев, прикуривая папиросу.

Он положил пачку «Герцеговины Флор» на стол и, взглянув на Краснова, сказал:

— Закуривай, если хочешь!

Валерка вытащил папиросу и, постучав гильзой о стол беседки, сжал зубами гильзу и прикурил.

— Понимаешь, Валера, мы живем в трудное время. Враги окружили нас со всех сторон. Гитлер готовится к войне. Он захватил Польшу, Бельгию, Францию, Голландию. Его цель — СССР, и поэтому все службы НКВД сейчас находятся в состоянии шока. Каждый день к нам поступают тысячи звонков, сотни заявлений о диверсантах, шпионах, врагах народа. Разбираться, просто нет времени. У нас есть директива, и мы работаем по ней в соответствии с курсом ЦК партии и Совнаркома.

— За что, за что арестовали мою мать!? — спросил Валерий, нервно затягиваясь папиросой. Его руки тряслись, и он хотел услышать хоть какой-то ответ.

Фатеев на минуту задумался, и, выдержав паузу, сказал:

— Отца твоего подозревали в шпионаже. А твоя мать, его жена. Мне трудно говорить, но я ничего не могу сделать… Я хочу предложить тебе другое. Мать твою явно осудят. Но не на лишение свободы, а на ссылку. Отправят этапом в Сибирь лет на шесть, а уже после, она сможет вернуться назад в Смоленск. Тебе сейчас нужно просто учиться и ждать. Нужно окончить летные курсы. Я знаю, что ты хотел быть летчиком. Как раз я и помогу тебе в этом.

— А как же мать? Я смогу хотя бы сделать ей передачу? — спросил Валерка, затушив окурок о столешницу.

— Я, наверное, смогу помочь тебе и в этом. Но не более…

В этот момент, Валерка, решил использовать свой последний козырь. Он немного подумал и сказал:

— Я знаю, кто написал на моего отца донос.

— Кто? — спросил чекист, улыбаясь.

— Это наш участковый, дядя Жора. Он хотел избавиться от моей семьи и завладеть квартирой. А теперь эта квартира отходит вам. Как это понимать?

— Это, Валера, не мой выбор. Освободившиеся квартиры военнослужащих распределяет КЭЧ смоленского гарнизона. Я получил её по очереди и никакого отношения к твоей семье не имею.

— А что с участковым будет? — спросил Краснов.

— Участковый Тищенко уже арестован за утрату табельного оружия. Сейчас с этим очень строго, ведется следствие.

Валерка сунул руку за пазуху и вытащил табельный наган участкового, положив его на стол перед комиссаром.

— Так это ты его украл? — спросил удивленно Фатеев.

— Дядя Жора был сильно пьян и приставал к моей девушке. Я слышал, как он угрожал ей и даже хотел изнасиловать. Вот мне и пришлось заступиться за нее. А чтобы он не открыл стрельбу, я и взял этот револьвер, — спокойно сказал Валерка, отдавшись во власть своей судьбы.

— Вот же сука! Насколько мне известно, он сказал, что на него напали бандиты. Вот теперь пусть посидит и узнает, как сидится тем, на кого он доносы строчил. — Фатеев взял наган со стола и сунул себе в карман. — Ты, Валерка, меня не бойся. Ходи в школу, занимайся авиацией. Я думаю, что скоро ты будешь нужен нашей Родине. Телефон у тебя мой есть, так что, если, что звони! — сказал Фатеев и пожал Валерке руку. — Позвони завтра, насчет передачи, я скажу, когда ты ее сможешь передать матери.

— Спасибо! — ответил Валерка, и ком подкатил к горлу, а на глаза навернули слезы. Он отвернулся от чекиста и, всхлипнув, положил свою голову себе на руки, лежащие на столе. Новость не радовала.

Сердце просто разрывалась на части. Он никак не мог пережить свое одиночество, а также полную беспомощность перед государственной машиной, затянувшей его родных в молох репрессий. Из всего разговора, радовало только одно — это дальнейшая судьба дяди Жоры, изолированного как от общества, так и от Ленки.

Фатеев незаметно ушел, а Краснов, удрученный новостями сидел, обдумывая свою дальнейшую жизнь.

Сейчас перед глазами Краснова стояла его Леди. От неё сейчас зависело очень многое. Ленка и была для него той опорой, с которой было не просто хорошо, с ней было необыкновенно надежно и уютно. Еще раз осмотревшись, Валерка встал и, скрипя первым снегом, не спеша, побрел в сторону Ленкиного дома.

Новый, 1941 год, подкрался совсем незаметно. За суетой учебы, за рутиной повседневных будней, Краснов как-то упустил из виду приближение долгожданного праздника.

Он с детства любил, когда запах хвойного леса расползается по квартире, перемешиваясь с запахом свежеиспеченной сдобы. Отец каждый год ставил в комнате пушистую елку, украшая её разноцветными стеклянными шарами и всякими яркими лентами, которые он привез из Германии.

По семейной традиции, мать накануне выпекала удивительного вкуса яблочный пирог, и вся семья Красновых собиралась за столом под оранжевым абажуром, слушая как из черной тарелки репродуктора, доносятся удары кремлевских курантов и голос товарища Сталина.

Отец после последнего удара дергал шнур хлопушки, и сотни разноцветных конфетти осыпали праздничный стол. Валерка от восторга хлопал в ладоши, а мать с любовью клала ему на тарелку пирог, обильно политый сгущенным молоком.

С каждым прожитым днем, приближающим его заветному празднику, на душе все более становилось тоскливо. Валерка знал, что в этом году не будет у него теплой квартиры, не будет елки, украшенной конфетами, игрушками и новогодними свечами. Не будет хлопушек и наивкуснейшего материнского пирога с черносливом и яблоками, над которым она колдовала почти целый день. Не будет и его семьи. Краснов остался один…

Радовало только одно — Фатеев все же сдержал свое слово, и теперь Валерка мог хоть раз в неделю передавать матери передачу. Гонения на него, как на сына «немецкого шпиона» прекратились, и ни учителя в школе, ни инструкторский состав аэроклуба не напоминали ему об этом, а лишь сочувственно провожали парня взглядом.

За это время Валерка необычайно возмужал. Из беспечного юнца он, словно в сказке, превратился в настоящего высокого и стройного мужчину. На лице даже появилась растительность, и Валерка не упустил случая отпустить тонкие и элегантные усики, чтобы выглядеть более взрослым и самостоятельным.

Вся одежда, которая была еще хороша полгода назад, стала на удивление мала, и Краснов был вынужден прирабатывать на товарной станции по вечерам, чтобы купить себе новое одеяние.

Леди, как и Краснов, тоже очень сильно изменилась. Девчонка вытянулась, а её грудь заметно налилась соком и теперь она по праву вызывала трепетные чувства не только у Валерки, но и у встречающихся ей мужчин.

Каждый вечер он встречал свою Ленку, когда та по вечерам возвращалась из Красного креста, где помогала своей матери по работе. Финская война добавила проблем, и теперь почти каждый день санитарный поезд привозил в Красный крест новых раненых и обмороженных красноармейцев.

— Давно ждешь? — спросила Леди и чмокнула Краснова в красную и холодную от мороза щеку.

— Да так! Еще околеть не успел! — ответил Валерка, нежно обнимая девчонку.

Он ласково поцеловал её в мочку уха и почувствовал как от неё, вместо духов пахнет лекарствами и мазью Вишневского.

— Ты, Лен, наверное, устала? — спрашивал Валерка, а его Леди смотрела на него влюбленными глазами и своей шерстяной рукавичкой растирала замерзшие щеки Краснова.

— Раненых много… Ребята еще молоденькие, а уже инвалиды. Кто без ног, кто без рук. Очень, очень страшно…

— Это же война! — сказал Валерка. — Может, забудемся и сходим в кино? — спросил он. — Я билеты взял в «Паллас».

— Снова на «Трактористов»? Это какой раз? — спросила Лена, улыбаясь.

— Третий, — ответил Валерка и лукаво улыбнулся ей.

— А может, что-нибудь другое посмотрим. Например, в «Художественном»? — спросила Леди, глядя на Краснова. — Там сегодня премьера «Большой жизни».

— А билеты? Эти-то я сдам, а другие уже не возьмем. Последний же сеанс!

— Ладно уж, тракторист, но это в последний раз! Я больше не вынесу! — сказала Леночка категорично, беря своего кавалера под руку.

— Я не тракторист. Я — будущий летчик!

— Летчик, летчик, на девок налетчик! — с улыбкой передразнила Леди Краснова и засмеялась звонким голоском домашней канарейки.

— Ладно, хватит дохтур дразниться, пошли уже!

В фойе кинотеатра «Паллас» было многолюдно. На сцене играл джаз-бэнд, развлекая публику перед киносеансом.

Пока Леди разглядывала красочные афиши кинокартин, Валерка, отстояв очередь, купил два вафельных рожка с шариками знаменитого московского пломбира.

— Давай все же сходим в следующий раз на «Большую жизнь». Так хочется посмотреть! — попросила Ленка, облизывая холодный, сладкий, сливочный шарик.

— Сходим, сходим, но только на последний ряд, — улыбаясь, сказал Валерка, строя девчонке лукавые глаза.

— Это чтобы целоваться!? А кино смотреть когда? — спросила Леди, растянув рот в улыбке. — Целоваться можно и дома, а я все же еще хочу и картину посмотреть.

— А у меня сегодня билеты тоже на последний ряд! — сказал Валерка, хвастаясь и прижимая девчонку к себе.

— Ах, вот ты какой! Это ради поцелуйчиков, ты третий раз «Трактористов» смотришь?

— Ну не целоваться же нам на морозе!? — спросил Краснов, оправдываясь.

— Для этого есть дом, где тепло и уютно. Тебя же, Валерочка, никто не гонит! Мать почти постоянно в больнице, — сказала Леди, приглашая Краснова к более активным действиям.

В этот момент Валерка изменился в лице и как-то сурово сказал:

— Я боюсь не выдержать. Я же тебя очень люблю. Не хочу, чтобы твоя мать потом говорила всякую ерунду и упрекала меня в том, что я совратил тебя…

— Мать на Новый год будет снова на дежурстве, — сказала Ленка, словно не слыша оправданий Краснова. — Я приглашаю тебя к себе, зажжем свечи, накроем стол. Я купила бутылку вина «Улыбка». Послушаем новогоднее поздравление товарища Сталина. А там как бог даст!

Валерка улыбнулся и поцеловал Леди в щеку.

— Я обязательно приду, раз товарищ Сталин будет всех нас поздравлять! Без его поздравлений жизнь в Новом году обязательно остановится! — сказал он на ухо девчонке, чтобы никто не слышал его иронии.

Третий звонок, прозвучавший в фойе кинотеатра, пригласил запоздавших в кинозал. Усевшись в последнем ряду, Валерка расстегнул свою летную отцовскую куртку и обнял девчонку, прижимая к себе. Леди, чувствуя настоящую мужскую руку на своем плече, уверенно откинулась назад и, оперлась на неё своей головой, ощущала себя абсолютно счастливой женщиной. Ведь он был совсем рядом, его теплая щека касалась ее, и от этих прикосновений было удивительно приятно и спокойно.

Запах Ленкиных волос, тепло её щеки, будоражили все нервные окончания Краснова. Как всегда в таких случаях, по его спине начинали свой марш колонны мурашек, которые щекотали его нервы, заставляя раз от разу глубоко вздыхать. Он, ежась от их беспощадного топота, все сильнее и сильнее прижимал девчонку к себе и когда свет в зале гас, нежно целовал её в щеку. В ту минуту, прижавшись к Лене, он поднимался на самую вершину блаженства, и ему не хотелось, чтобы эти приятные ощущения когда-то кончались…

Ведь это была его первая любовь…

Двери в камеру грохнули цепным звоном. Через мгновение «кормушка» открылась, и в этом маленьком оконце появилось пухлое и красное от водки, лицо тюремного вертухая.

— Краснова Светлана Владимировна, — назвал фамилию охранник.

Светлана, накинув на плечи шаль из козьего пуха, подошла к двери.

— Я, Светлана Владимировна Краснова, — сказала она довольно спокойно, так как уже привыкла и к ночным допросам, и выходкам вертухаев, которые не скрывали своих желаний завладеть её телом.

— Кем вам доводится Краснов Валерий Леонидович? — сурово спросил охранник.

— Кем, кем — сыном, — ответила Светлана удивленно, и в эту минуту ее сердце встрепенулось, словно испуганная птица, взлетевшая с ветки.

— Вам передача, — сказал голос охранника. — Принимайте!

Дверь приоткрылась и осужденный из хозобслуги тюрьмы, подал в дверной проем Светлане собранный сыном узелок.

В эту самую секунду с ее плеч будто упала целая гора, и чувство какого-то бабьего счастья пронзило все ее нервные окончания от кончиков пальцев до самого мозга.

— Бабы, бабоньки, девочки мои дорогие! Мне сын передачу прислал! — от волнения еле вымолвила Светлана.

Она держала в трясущихся руках пузатый платок, перевязанный по углам, а по ее щекам сплошным потоком катились слезы. Горечь разлуки и радость, что он где-то рядом смешались в единую гремучую смесь.

Светлана словно онемела и уже хотела было идти к «наре», чтобы поделить с арестантками эти жалкие продукты, как грубый голос вертухая проорал ей в след:

— Куда пошла, кобыла? Расписываться в получении я, что ли буду за тебя?

Светлана вернулась, и, взяв в руки химический карандаш, поставила свою роспись в графе «Подпись арестованного».

Краснова с какой-то невиданной любовью прижала к груди этот узелок и слезы прямо потоком хлынули из её глаз. Она прижимала передачу с такой материнской нежностью, словно это была не передача, собранная сыном, а сам её Валерка. Она гладила, гладила рукой узелок, который как ей тогда казалось, еще хранил тепло и запах её сына, и именно сейчас был ей так необычайно дорог.

Арестованные бабы одобрительно загалдели. Светлана присела на край тюремной нары и, положив узелок на постель, развязала. Первое, что бросилось в глаза, это была еловая веточка с привязанными к ней конфетами в обертке из фольги. Несколько луковиц, шмат ароматного сала с чесноком и черным перцем, палка копченой колбасы, да три яблока, вот и все, что смог собрать сын. К веточке вместе с конфетами была привязана маленькая записка. Трепетно Светлана развернула записку и увидела аккуратный и красивый почерк сына.

Светлана несколько раз перечитывала, перечитывала и перечитывала записку, боясь пропустить что-то самое важное.

Несмотря на свое незавидное положение, она впервые за все это время была счастлива. Сын, её Валерка, вырос и скоро, как и отец, станет военным летчиком, и эта новость еще больше придавала ей сил и терпения. Света прижала это письмо к груди и, улыбнувшись, сказала:

— От сыночка, девочки, передача! Всех вас, девочки, он поздравляет с Новым годом и желает скорейшего возвращения домой к семьям! — сказала она и слеза прокатилась по ее щеке.

— Ну ты, коза драная! — вдруг услышала Светлана Владимировна у себя за спиной. — Что ты, сучка, тут сырость разводишь!? На общак, кто хавчик будет отстегивать? — спросила Клавка, держа руки на своих объемных бедрах.

Светлана обернулась и увидела воровку Клавку.

Клавка, баба лет сорока, была воровкой и уже не раз сидела тюрьме за кражи. По своей наглости и внутренней сути лидера, держала она в своей власти всю камеру, исполняя в тюрьме роль эдакого бабского «пахана». Клавку никто в камере не любил за её сквалыжную и стервозную натуру, однако все уголовные держались её круга, ища с ней дружбу.

Светлана глубоко вздохнула и, осмотрев взглядом передачу, отложила в сторону две луковицы, одно яблоко и головку чеснока. Все остальное аккуратно и не спеша завернула обратно в узелок и отодвинула с глаз долой, спрятав под свою подушку.

— Возьмите это, Клава, — сказала Краснова, протягивая воровке часть передачи.

Клавка, выплюнув на пол окурок папиросы, схватила то, что давала Светлана и тут же заорала на всю камеру, будто ее обокрали.

— А что, сука, «бациллу»-то затарила!? Мы тоже люди, и нам тоже хочется кишку жирами побаловать! Новый год на носу, а она, сука, от нас сало тарит!

Светлана, повинуясь напору Клавки, потянулась к узелку, чтобы достать сало, но тут произошло самое интересное…

С одной из нар, на пол спрыгнула молодая женщина по имени Ольга. Ольга была, как и Светлана, женой какого-то офицера из пулеметной школы, арестованного НКВД по навету. Ольга, ничего не говоря, схватилась за шконку, как-то странно вывернулась, и ногой нанесла такой удар в челюсть воровке, что Клавка, оторвавшись от пола, рухнула без чувств, теряя все то, что дала ей Краснова.

Блатные, видя, что в хате назревает переворот, повскакивали с нар с желанием пресечь его, но яростный взгляд Ольги, да животный собачий оскал ее красивых белых зубов, остановил их в начале своего пути.

— Ша, чмары! Брысь по пальмам! А то я сейчас вашими харями буду асфальт драить! Вы у меня сейчас на всю оставшуюся жизнь жиров нажретесь! — сказала Ольга, скаля свои зубы, словно разъяренная овчарка.

Взяв за шкирку валяющуюся на полу воровку, она подтянула её к тюремной параше и, держа за волосы, несколько раз ткнула лицом в грязное очко тюремного унитаза. — Кто из вас, Жучки, дернется, я каждую из вас вот так законтачу на параше! — сказала она и отпустила Клавку.

Видя, что в камере назревает конфликт, бабы, толкая друг друга, соскочили со своих нар.

Политические, словно по команде, встали стеной напротив воровок, держа в своих руках заточенные алюминиевые ложки. Блатных воровок было меньше, чем политических, поэтому вступать в открытое столкновение они не пожелали, и тут же ретировались в свой угол, обсуждая смену «власти».

— Ша, бабоньки! Нам еще тут кровопролития не хватало, — сказала Ольга, держа свои руки на бедрах. — Объявляю всем новый порядок! Теперь я буду смотрящей за этой хатой. С сегодняшнего дня никаких разборок в камере не будет. Общак будем пополнять добровольно и без всякого принуждения. Чай мы люди, а не стадо голодных крыс!

Ольга смело расхаживала по камере, пока не зачитала все те порядки, которые по её разумению были более человечными и гуманными.

Тем временем, Клавка очнулась. Видя, что она лежит на параше, воровка завыла, словно волк на луну. Её контакт с тюремной парашей навсегда перевел ее в разряд изгоев, а вся дальнейшая уголовная карьера разрушилась в один момент, словно карточный домик.

Разве она могла представить, что вот так, из авторитетной воровки, она по своей алчности, вдруг превратится в опущенную чуханку (как говорят урки).

Контакт с тюремным унитазом, раз и навсегда перевел её в разряд опущенных. По законам тюрьмы, ей после этого не позволено было близко приближаться ни к авторитетным «жучкам», ни к общаковому столу. Смириться со своим униженным положением, блатная Клавка не могла, да и по законам лагеря, просто не имела права. Обидчик должен быть наказан, хотя это уже ничего в тот момент и не решало.

Где-то из-под чугунного рукомойника, где никогда не было рук вертухаев, производящих «шмон», она вытащила стальную заточку и с бешеными глазами и ревом львицы, бросилась на Ольгу, желая мести.

Её удар непременно должен был достичь Ольгиной спины и пронзить обидчицу в самое сердце. Бабы, видя этот выпад, просто оцепенели от ужаса, но в последний момент Ольга изогнулась словно змея, и как-то странно выскользнула под ее руки, уйдя от летящего на неё «пера».

Клавка, не рассчитав силы, по инерции проскочила мимо неё, растянувшись на полу еще более униженной, чем пару минут назад. Уже под дружный гогот подследственных женщин, она не спеша поднялась и, отряхнувшись от табачного пепла и пыли, вновь со всей яростью бросилась на Ольгу. Правда, заточка только скользнула по плечу обидчицы, так и не причинив ей вреда.

Ловким движением Оля схватила воровку за растрепанные волосы и с мужицкой силой потянула на себя, прижимая ее к бетонному полу.

Обитательницы камеры видели, что офицерская жена на порядок сильнее и играет воровкой, словно кошка с пойманной мышью. Ольга была намного проворнее, и эти качества делали молодую женщину абсолютно неуязвимой.

Оля, сделав три шага назад, с силой дернула на себя уверенную в себе наглую воровку. Та, не ожидав такого расклада, ударилась лицом в обитую железом дверь. В этот миг, пока Клавка приходила в себя, Оля нырнула ей под руку и, выскользнув из-под нее в десятую долю секунды, оказалась за спиной обидчицы.

Воровка, со всей силы и всей массой своего разъевшегося на тюремных харчах тела, ударилась лицом о кованую железом дверь так, что гул прокатился по всему тюремному корпусу. Клавка, уже бессознательно хваталась за воздух руками и, потеряв равновесие, упала прямо на спину, ударившись вдобавок своей головой о бетонный пол с такой силой, что всем показалось, будто ее голова лопнула словно грецкий орех. Из-под растрепанных волос, раскиданных по полу камеры, показалась алая кровь, которая уже через несколько секунд превратилась в настоящую лужу.

В этот миг глазок в двери приоткрылся, и в нем показалось недремлющее око тюремного охранника. Пупкарь, пристально осмотрев камеру, закрыл глазок, и до слуха арестанток дошли его удаляющиеся глухие шаги.

— Ну что, босота лагерная, всем ясно!? — спросила Ольга, обращаясь к блатным воровкам, которые молча созерцали за всеми движениями в хате. В ту минуту в камере воцарилась настоящая тишина, лишь легкое постанывание валяющейся на полу Клавки, выражало в тот момент линию общего согласия.

Разбив голову и искупавшись в дерьме, Клавка не смогла пережить такого позора и повесилась той же ночью.

Тайно вытащив из общакового загашника «коня», она привязала его к спинке железной нары. Перекрестившись напоследок, Клава накинула скрученную петлю себе на шею и со слезами на глазах затянула этот шнур. Вот так, стоя на полу на своих коленях, она и удавилась. Шнур стальной хваткой впился ей в шею, перетянув сонные артерии. Лицо ее посинело, а язык вывалился почти до самого подбородка.

Воровайка Клава так и не смогла перенести и выдержать такого позора и унижения от Ольги. Унижая других, она ни разу не задумывалась о той боли, которую несет людям её своенравный гонор и властолюбие. Бог наказал её, и это наказание он дал исполнить ей самой, словно палачу с полным смирением и раскаянием. Так и окоченело её тело в позе молящейся и кающейся святой Магдалены. А уже утром тюремные санитары вынесли на носилках из камеры «повешанку», скрюченную смертным оцепенением. Молилась ли, каялась ли она перед своей смертью, из арестанток тогда никто не знал, все спали или просто делали вид, что спят, не желая ввязываться в ее самостоятельное решение.

Только этот день в камере прошел в полном молчании. Все по-разному восприняли ее смерть. Кто-то сожалел о кончине блатной Клавки, кто-то втихаря радовался, хихикая в тюремную подушку. Но фактически, почти у каждой арестантки на душе остался странный и неприятный осадок, тот осадок, который в душах людских оставляет любая смерть, будь умерший другом или просто ненавистным врагом.

Пока в камере «скорбели» по скоропостижной кончине воровки, Ольга шушукалась через кормушку с вертухаем, выпрашивая у него чай. Сердце пупкаря растаяло и уже ближе к вечеру, накипятив большой медный чайник на кусках суконных одеял и вшивых простынях, Ольга заварила крутой чифирь.

Грех был не помянуть бедолагу Клаву и большая алюминиевая кружка ядреного чифиря, пошла по кругу от одной арестантки к другой. Пили молча. Никто не высказывал ни траурных слов, ни слов соболезнования. Но каждая из арестанток где-то в душе жалела Клавку. Хоть и была она баба непутевая, но все же она была баба. За её воровским гонором пряталась несчастная душа, душа лишенная любви и простого бабского счастья.

Прожив на земле сорок лет, Клавка уйдя, так и не оставила после себя того, кто вспоминал бы о ней. Не осталось того, кто, придя на её могилу, положил бы цветы и когда-нибудь просто сказал: «Здравствуй мама…»

Мороз в ту Новогоднюю ночь словно взбесился.

Валерка несся через весь город с солдатским рюкзаком угля, мечтая о том, как в тихой и уютной квартире Луневой Леночки, сегодня будет гореть печка и он, сидя у огня, наконец-то отогреет свои озябшие руки.

Михалыч, «бугор» бригады грузчиков, улыбнулся, когда парень вместо причитающихся ему денег за разгрузку вагонов, попросил на эти деньги немного угля.

Пацан ведь вполне мог и сам взять уголь из тендера любого стоящего на путях паровоза, но Валерка, от природы своей был не воровит и, как отец, честен. Без разрешения он никогда и ничего не брал, и эти качества Краснова сильно импонировали седовласому Михалычу. Поэтому, растаяв душой, в честь Нового 1941 года, он помог парню набрать из вагона хорошего донбасского, калорийного антрацита, который очень жарко горел, и из которого делали кокс для доменных печей.

— Вали все на меня, малыш, если вдруг линейщики тебя возьмут за зад с этим угольком. Я тебя так и быть, отмажу! Я же работаю тут еще со времен Николая-батюшки, и мне они поверят больше, чем тебе. Меня на сортировке знает каждая собака! — сказал бригадир, похлопывая парня по плечу.

— Спасибо, Михалыч! С Новым годом вас! — сказал Валерка и, закинув рюкзак на спину, хрустя снегом, побрел по путям в сторону города.

Запыхавшись и устав, Валерка просто ввалился в Ленкину квартиру сгибаемый этой тяжкой ношей.

С глубоким вздохом облегчения, он с грохотом скинул на пол вещевой мешок прямо в коридоре коммуналки, а сам уселся на стоящую рядом табуретку. Опершись от усталости спиной на стенку, он вытер рукой пот, кативший крупными каплями из-под летного шлема, и сказал:

— С Новым годом!

— Что с тобой!? — спросила Леди, растирая ладонями, красные от мороза щеки Краснова.

— Я прямо таки упарился! Будто из бани!

— На улице двадцать восемь градусов мороза! — удивленно сказала Ленка. — А ты упарился!

— А вон, посмотри, с меня пот течет, словно я в парной просидел! — ответил парень устало, снимая летную куртку.

— А что это в мешке такое брякнуло? — спросила Леди, приподнимая тяжелый мешок.

— Уголь!

— Уголь? — удивленно переспросила девушка. — Уголь! Это значит, у нас будет тепло!

— Уголь! — утвердительно ответил Краснов, развязывая мешок.

В свете, падающем от лампочки, попадающем во мрак мешка, что-то блеснуло искрой металлического блеска. Валерка достал кусок антрацита, и хвастливо подбросив его на руке, сказал:

— Во, Алена, настоящий донецкий антрацит! Сегодня у нас будет тепло и уютно! Такого кусочка вполне нам хватит на целый вечер, — сказал он, бросив этот блестящий камень обратно в мешок.

— Вставай! Чего тут расселся? Соседи сейчас выползут из своих комнат, — сказала Леди и потянула парня за отвороты куртки, увлекая его в свою комнату.

Валерка лениво и устало поднялся и, повинуясь ее воле и девичьей силе, пошатываясь, побрел по длинному коридору.

К удивлению Краснова новогодний стол в комнате у Луневой почти «ломился от яств». Бутылка вина «Улыбка» стояла среди стола, словно Спасская башня, завершающая по тем временам скромный гастрономический этюд.

В комнате было на удивление свежо, и Валерка почувствовал, как его мокрая рубашка в один момент стала отдавать неприятным холодом. Он, ежась, присел около печки и открыл чугунную дверцу.

Жалкое, бездушное пламя лизало сырые дрова, и они предательски шипя, еле-еле тлели, не желая даже разгораться.

Он вытащил из вещевого мешка два куска блестящего антрацита, и аккуратно положил их на тлеющие дрова, слегка приоткрыв поддувало печи.

Ленка, кутаясь в пуховый платок, стояла и глядела, как ее Краснов, колдует около печи, и старается разжечь то, что гореть никак не хотело. Сердце девочки в этот миг, по-настоящему пело от необычайного умиления и первой любви. Сейчас она очень ясно почувствовала, как он, её Валерка, необычайно дорог ей.

Он был поистине надежен, словно смоленская крепостная стена, за которой можно было укрыться от любых невзгод. За его широкой, мужской спиной было удивительно спокойно и тепло. Девичье сердце как-то странно сжалось от нежности и чувственности, и она тихо подойдя к парню сзади, положила ему на плечи свои тонкие руки.

— У меня, Валерочка, все готово к встрече, — тихо сказала она, и прижалась своей щекой к его, все еще холодной от мороза щеке.

— У меня тоже готово. Через двадцать минут у нас будет тепло и уютно. Я хотел бы помыться, чтобы не выглядеть трубочистом, — сказал он, желая поскорей избавиться от угольной пыли и запаха мужского пота.

— Я сейчас, — сказала Лена и, взяв в углу комнаты большой кувшин, вышла на общую кухню, где в этот вечер суетились соседи.

Вообще-то иногда казалось, что они живут на этой кухне вечно. Наверное, это было единственное место в коммуналке, где было относительно тепло. Горящие горелки примусов, да керогазов наполняли кухонную атмосферу не только противным запахом сгоревшего керосина и подгоревшего на сковородках подсолнечного масла, но и каким-то живительным теплом. Здесь, на кухне среди баб, можно было услышать все последние новости, которые трансформировались их фантазией, и уже обросшие новыми подробностями, расползались далее по рабочему поселку всевозможными сплетнями.

— Жених? — спросила бабушка Аня, потягивая с блюдца морковный чай.

— Это мой друг, — соврала Ленка, разжигая свой керогаз.

— Ой, ой, ой, тоже мне друг! — сказала Лелька, колдующая около своего примуса. Она что-то мешала в своей кастрюле, облизывая раз от разу ложку. — Знаем мы таких друзей! Чуть что, так сразу в кровать тащат! Потом всю жизнь живешь с детьми и таким вот выродком. Всю жизнь потом думаешь, а за что мне господь такое наказание дал? — и Лелька стукнула своего мужика по лысине ложкой. — Во, тоже мне друг!!! Сидит себе и ждет, когда товарищ Сталин, будет его поздравлять с Новым годом! Хоть бы за дровами сходил, сука! В хате, словно на Северном полюсе! Скоро надо будет звать товарища Байдукова спасать нас, словно Челюскинцев с тонущего парохода! — зло процедила женщина, направляя свой гнев в сторону мужа.

— Цыц ты, дура! Сейчас схожу! Вот только дослушаю. Хорошая радиопостановка идет.

Сосед Василий сидел в уголке, подставив ухо к рваной тарелке репродуктора, из которой, словно бульканье доносилась радиопостановка «Как закалялась сталь». Он жадно затягивался «Беломором» и, не отвлекаясь от радиопьесы, пускал дым, разгоняя его ладонью словно веером.

Ленка поставила на керогаз кастрюлю с водой и, не вступая в дискуссию с соседями, молча вернулась в свою комнату. Первое, что её поразило за этот месяц зимы, это было то необыкновенное и волшебное тепло, которое давало радость настоящей жизни.

Валерка сидел на стуле, упершись головой в железный корпус печи. Исходящее тепло склонило его ко сну, и он, уставший от разгрузки вагонов, уже крепко спал.

Леночка нежно тронула его за плечо, и он нехотя открыл глаза, в которых просматривалась жуткая усталость.

— Прости, меня сморило! — сказал он, оправдываясь.

— Давай раздевайся, сейчас мыться будешь. Негоже Новый год встречать грязному, как кочегару. Посмотри на себя в зеркало…

Валерка, повинуясь, стал медленно выползать из своего любимого летного свитера. Сняв с себя рубашку, он оказался по пояс голый. Сейчас ему было лень делать какие-то лишние движения. Все тело было просто разбито и каждая мышца, каждый мускул ныл от того тяжелого мешка, который он пронес через весь город.

— Раздевайся давай, полностью, — властно сказала Ленка. — Будешь мыться весь от головы до пяток.

Валерка, взглянул на Ленку смущенным взглядом, и крепко вцепился руками в брючный ремень. Он выкатил полные какого-то неведомого ему ранее страха перед этой девчонкой глаза и, краснея от смущения, сказал:

— Я не буду раздеваться! Я тебя стесняюсь…

Леночка, с упреком посмотрела на него и совершенно спокойно, как это присуще только медицинским работникам, ответила:

— Послушай, Краснов, я уже четыре месяца по вечерам подрабатываю в Красном кресте и прекрасно знаю, как устроен мужчина. Будем считать, что ты больной, а я твоя сестра милосердия. Я пошла за водой, а ты разденься и становись в этот тазик.

Краснов, скрипя душой и повинуясь Луневой, стянул свои брюки, и остался стоять в тазу в одних трусах. В ожидании помывки он присел и замер, словно цапля на болоте, прижав локти рук к животу. Уже через мгновение, держа в руках фарфоровый кувшин с ручкой, в комнату вошла Лена.

— Краснов! Что ты стоишь, словно памятник Кутузову? Ты что, так в трусах и будешь мыться? — удивленно спросила она.

— Я, Лен, тебя очень стесняюсь, — ответил Краснов, держась обеими руками за резинку своих трусов.

Леди подошла к нему и, поставив кувшин на тумбочку, в одно мгновение сдернула с него черные семейные трусы. Зардевшись от стыда, Валерка спрятал свое достоинство, зажав его руками, словно футболист перед штрафным ударом.

Ленка, взглянув на нелепую позу Краснова, улыбнулась и бросила его черные трусы рядом на табурет. Валерка, переминаясь с ноги на ногу, сгорал от смущения, отворачиваясь от девчонки. Он впервые находился в таком положении, когда его обнаженное тело с необычайным интересом и прямо в упор рассматривала девушка. Это было что-то…

— Ты что, так и будешь стоять? — спросила Леди, подавая ему кусок мыла.

— Я же говорю, я тебя стесняюсь, — сказал Краснов, глядя на неё глазами побитой собаки.

— Ладно, если ты такой трусливый, я буду тебя со спины поливать, — ответила девушка, расплываясь в улыбке. — Тоже мне, кавалер! Все вы, мужики одинаковые, словно дети…

Она взяла кувшин, и Валерка почувствовал, как теплая вода потекла с головы промеж лопаток вниз. Протянув руку к мылу, он на мгновение выпустил свое мужское достоинство из своих крепких объятий. Слегка расслабившись, он почувствовал всем телом, как на него сверху льется теплая вода. Фырча от удовольствия, Валерка стал мыть голову, шею и тело мылом, абсолютно забыв о своих смущениях.

В процессе такого импровизированного помыва, он так увлекся своей гигиеной, что на мгновение даже утратил свою бдительность. Закрыв глаза, он «жирно» намыливал голову так, что густая пена текла по его лицу, срываясь с подбородка в таз. В эту минуту, он забыл о своей наготе, отдавшись во власть струящейся по телу воды, не подозревая, что его Ленка сейчас сделает свой первый шаг к установлению более близких отношений.

Сгорая от любопытства, Лунева, видя, что парень в этот миг утратил над собой контроль и ничего не видит, словно кошка тихо и незаметно встала перед ним, и с умиленным взглядом стала созерцать мужскую природу Краснова.

Наверное, тогда это не было простой и праздной любознательностью, которое посещает девочек еще в раннем возрасте. Это было скорее желание подзадорить Краснова, который страшно боялся женского взгляда, изучающего его физиологию.

В эту минуту, Ленка, с каким-то странным равнодушием смотрела на его мужское достоинство, уже где-то мысленно принимая его сильную мужскую власть. Этот интерес был навеян скорее не ежесекундным вспыхнувшим желанием его мужской плоти, а простой девичьей пытливостью к любимому человеку, присутствие которого в её жизни вызывало в душе странное чувство духовного соития.

Когда Краснов все же отмыл свое лицо от пены, первое, что он увидел, это был взгляд его подруги, который был направлен ниже его пояса.

Инстинктивно краснея от стыда, Валерка мгновенно прикрыл свое «хозяйство» и присел в тазик. Ленка, видя его беспомощность и смущение, как-то естественно хихикнула в свой кулак и тут же громко засмеялась, вновь окатив Краснова водой.

Сжав свои ноги, Валерка сидел в тазу, крепко держась руками за его края. Сейчас ни одна сила не в состоянии была вырвать его из этой купели, настолько страх и стеснение сковали все его мышцы.

— Лен, ну отвернись же, я тебя очень стыжусь, — попросил Валерка беспомощным и умоляющим голосом.

— Тоже мне, жених! А я уж было, чуть не согласилась выйти за тебя замуж! Фу ты, какая цаца!

От этих слов, сказанных Леди, Валерку бросило в жар. В сотую долю секунды он почему-то пришел к выводу, что девчонка просто разочаровалась в его природе, и теперь вся её любовь мгновенно испарилась, не оставив былой целомудренности. Страх потери любимого человека волнами вновь и вновь прокатывался по его телу с головы до самых пяток, и какая-то странная детская обида стала душить его.

Краснов чуть ли не плача, сказал:

— Отвернись же! Прекрати надо мной издеваться!

Вновь ухмыльнувшись, Лена сунула ему в руки полотенце и, отойдя к накрытому столу, с видом знатока человеческой анатомии, сказала через плечо:

— Хм! Я, между прочим, уважаемый товарищ Краснов, и больше вашего видала! И заметь, никто как ты не ломался, недотрога!

Сказанное, словно током, ударило Краснова. Слова Ленки, точно сабли пронзили его душу и, приняв все за чистую монету, он ответил, срываясь почти на крик:

— У тебя, что есть другой мужчина? А как же я? Ведь я…я люблю тебя!

От мгновенно вскипевшей ревности, из его головы как-то выскочил тот факт, что Лена помогает матери в больнице. Он совсем забыл о сотнях раненых молодых красноармейцев, которые искалеченные, прибыв с финских полей сражений, лечились в смоленском Красном кресте.

— Дурачок! — сказала Ленка и включила тарелку репродуктора, висевшую над комодом.

В это самое время марш Дунаевского затих и из этой картонной «сковороды», после слов Левитана, послышался легкий прокуренный кашель Сталина.

Краснов, как истинный патриот, замер, стоя в тазике и держа в руках полотенце, которым он старался прикрыть свои гениталии, ставшие предметом насмешек.

— Тихо, тихо, наш вождь товарищ Сталин будет поздравлять с Новым годом! — сказал он, переминаясь с ноги на ногу, совсем забыв обиду.

После небольшой паузы в тарелке послышался голос отца всех народов.

— Товарищи! Позвольтэ мнэ в канун Нового тысяча девятьсот сорок пэрвого года, от имени Лэнинской коммунистической партии Советского Союза и от себя лично поздравить вэсь наш многонациональный народ с великим праздником… Я виражаю надэжду, что этот год принесет нашему народу новие побэды в завоеваниях вэликого октября. С новым годом вас, товарищи!!!

В те минуты на глаза Краснова накатила слеза, он не дыша, слушал речь товарища Сталина и, представлял, как вождь Советского государства стоит перед микрофоном, держа в руках свою знаменитую трубку.

Валерка, словно очнувшись от сна, вылез из тазика и, оставляя мокрые следы на крашеном полу, прошел в комнату. Не отвлекаясь от речи, он оделся, глядя, как Лунева самозабвенно смотрит в говорящую тарелку, будто видит в ней вождя всех народов.

По окончании речи отца всех народов, она спряталась за ширму и переоделась в новое платье, пошитое самой, ради этого праздничного случая. Краснов, оделся и подошел к столу. Открыв бутылку вина, он замер в ожидании боя курантов, чтобы налить по стеклянным бокалам это сладкое вино. В репродукторе после речи Сталина, послышались долгожданные удары знаменитых на всю страну самых главных часов.

Валерка налил два бокала вина. Сейчас, когда он остался один на один с Леной, в его сердце все еще тлела искра небольшой обиды на Луневу. Но с торжественными ударами курантов огорчение стало проходить. Он еще не привык к таким взаимоотношениям, и по своей юношеской наивности не представлял, что это случится именно так.

Бесспорно, он любил эту девчонку за то, что она была не только красива лицом и телом, но еще она была какой-то родной, своей. Иногда даже хотелось умереть в ее объятиях, хотелось сделать все, чтобы никогда не расставаться.

— Двенадцать часов! Давай пить вино, а то не успеем старый год проводить, — сказал он, держа в руке два бокала из синего стекла.

Леночка в тот миг вышла из-за ширмы. Она была прекрасна, словно настоящая богиня. Ее белокурые волосы аккуратно лежали на плечах черного в белый горох платья. Расплывшись в улыбке, она молча подошла к Краснову и взяла из его рук бокал, наполненный лучезарным виноградным вином. Раньше Валерке никогда не доводилось видеть Лену в этом наряде, и это был поистине настоящий сюрприз, который окончательно сразил его в этот вечер. Её улыбка, её чистые наполненные страстью глаза, все это могло принадлежать только человеку влюбленному, человеку, который готов отдать и разделить всю свою жизнь только с ним, с объектом своего воздыхания.

Широко открыв рот от удивления, Валерка, очарованный видом своей подруги, замер затаив дыхание. Ведь с последним ударом курантов, они на один год становились старше, а это накладывало на них обоих, особую ответственность перед будущей жизнью.

Когда в репродукторе послышался долгожданный и последний удар, он чокнулся с Леночкой, и под нарастающий гимн одним махом вылил в свой рот белое вино.

Девчонка, лукаво взглянула ему в глаза и, припав своими губами к бокалу, сделала маленький глоточек, смакуя напиток и продлевая необычайное удовольствие. После, тронув ладонью Валеркину щеку, она с необыкновенной нежностью и какой-то женской чувственностью поцеловала его в губы и тихо сказала:

— С Новым годом, Валерочка!

В этом дрожащем и трепетном голосе Лены, Краснов тогда почувствовал какое-то необыкновенное и душевное тепло. Какую-то необыкновенную нежность, которая дошла до его сердца, окончательно растопив лед еще пока детской обиды.

— И тебя, с Новым годом! Вот и стали мы на год старше! — ответил он и вытащил из кармана брюк серебряный перстенек с зеленым изумрудным камнем.

— Это мне? — восхищаясь подарком, спросила Ленка.

Краснов молча надел ей на палец кольцо и, поцеловав руку девчонке, сказал:

— Носи и помни меня вечно…

В тот миг глаза Луневой загорелись маленькими яркими искорками, словно это были настоящие лампочки Ильича. С какой-то невиданной любовью и любопытством она рассматривала этот подарок, а в эту самую минуту её сердце прямо рвалось на части от настоящей девичьей любви. Ее глаза сентиментально повлажнели и она, обняв Валерку, уже с невиданной ранее страстью впилась ему в рот. Всем своим телом Леночка прижималась к Краснову, передавая ему все ту физическую блажь, которую испытывала сама. Она целовала, целовала и целовала его, растворяясь в нем без остатка, погружаясь в пучину невиданной страсти. Теперь она была больше чем уверена, что именно Краснов, именно ее Валерка, будет ее мужем и отцом ее детей, и это ощущение физического и душевного единства было сейчас настоящее и ни с чем несравнимое счастье.

Краснов не мог остаться безучастным, чувствуя, как в его груди «зашипели шарики газировки», он был на седьмом небе блаженства.

Ленка была рядом, она влюблено смотрела ему в глаза, и в этом взгляде можно было прочесть только одно слово — да. В эту минуту божественный аромат ее заморских духов прямо пленял Краснова, подводя его к более смелым шагам. Он все сильнее и сильнее затягивал его в свои сети, из которых невозможно было выбраться уже никогда. Это была настоящая и первая любовь. Ему как никогда захотелось крепко-крепко обнять девчонку, чтобы раз и навсегда вдавить её тело прямо в себя и слиться с ней воедино в одно целое.

От переполняющих его чувств он крепко обнял Леночку за талию и, приподняв над полом, уткнулся лицом ей в грудь, чтобы еще сильнее ощущать этот чарующий его аромат. В эту секунду ему почему-то стало настолько грустно, что сердце сжалось в его груди, словно шагреневая кожа. Жуткий страх потери своей любви пронзил его сознание так сильно, что нежданная слеза горечи накатила на его глаза. Задыхаясь от излишних чувств, он вымолвил:

— Ты знаешь, а я тебя очень, очень люблю! — сказал он, уже не стесняясь показать свои покрасневшие от влаги глаза.

— И я люблю тебя! Люблю, люблю, люблю!!! — ответила ему Леди, и крепко обняла своего Краснова за шею.

Так и стояли они, обнявшись, ощущая как струны их душ, уже слились в одно целое, и теперь ни одна сила не могла разлучить эту самую счастливую пару на всей земле.

— Давай же Новый год отмечать! Я столько всего наготовила, — шепнула она Краснову на ухо и вновь ее теплые губы коснулись его щеки.

Но Валерка так и продолжал стоять, крепко держа её в своих объятиях. Сейчас ему было очень хорошо с ней и вообще не хотелось отпускать девчонку из своих рук, чувствуя эту приятную для него тяжесть.

Глубоко вздохнув полной грудью, он все же медленно и аккуратно поставил её на пол и, задыхаясь от бушующего в груди огня и страсти, сказал:

— О боже, как я тебя обожаю! Прямо хочется умереть в твоих объятиях! Но любовь любовью, а я, Ленка, чертовски голоден!

Леночка, как умела, стала ухаживать за своим Валеркой, накладывая ему в тарелку все то, что смогла раздобыть на рынке и приготовить, используя материнские секреты. Сейчас ей как никогда было приятно видеть, что Краснов, накинувшись на еду, сметает продукты с необычайной скоростью. Работа на разгрузке вагонов была тяжелой и требовала очень большой отдачи, поэтому Валерка почти постоянно ощущал чувство голода. Оно словно закручивало его кишки морским узлом, заставляя постоянно страдать без крошки хлеба.

Лена, одной рукой держа свой бокал с вином, улыбалась, глядя, как ее герой расправляется с закуской. Сейчас ей было несказанно приятно, что он ест с таким зверским аппетитом, и она от души, старалась угодить парню, подкладывая ему все новые и новые порции приготовленного праздничного угощения.

— Может, еще вина выпьем? — спросила Лена, когда Валерка на мгновение остановился, вытирая рот белым вафельным полотенцем.

Она приподняла бокал и сказала тост:

— Знаешь, я хочу выпить за нас с тобой! За нашу любовь! Пусть этот год будет для нас удачным!

Валерка поднял бокал и, чокнувшись с ней, вновь одним махом выпил вино, словно это был какой-то компот из сухофруктов.

— Вино, Валерочка, нужно пить мелкими глоточками. А ты пьешь, словно это крем-сода. Вино нужно смаковать, вкушать привкус солнечного букета!

— Я же еще не пил ни разу! Прости, я не знал, — сказал он оправдываясь.

Лунева долила ему вновь вина, и пристально глядя в глаза, тихо сказала:

— Повторим еще раз! Ты поднимаешь бокал и деликатно чокаешься со мной… Залпом не пей, а подержи вино во рту, а потом смакуй, пробуя его на вкус…

— Ладно, давай попробуем, мой учитель, — сказал Валерка. — Я сделаю, как ты сказала.

Валерка чокнулся с Леди бокалами и набрал полный рот вина. Глядя на Ленку, он долго гонял его во рту, перекатывая от одной щеки к другой, а потом проглотил. От подобного пития, у него во рту осталось странное послевкусие, которое было для него необычайно приторно.

— Нет, это не для меня. Или я плохой дегустатор, или вино не ахти какое… Я буду пить залпом, как и пил, — сказал он, и вновь налил себе бокал и тут же выпил еще.

Теплая волна прокатилась от головы до ног. Жар ударил в лицо, и Валерка почувствовал, как накат какого-то странного ощущения, словно пеленой накрыл его разум. Язык сам по себе стал что-то говорить Лене, а мозги абсолютно не контролировали этот разговор.

Впервые за всю свою жизнь Краснов был пьян. Вначале он испугался, но уже через минуту почувствовал какую-то странную смелость, которая так и перла из него, провоцируя на откровенные поступки.

— Я хочу танцевать! Давай потанцуем! — сказал он Леночке, корча из себя опытного ловеласа.

Девушка улыбнулась, видя, как её герой достиг своего апогея, и сказала:

— Я давно ждала, когда ты предложишь…

Девчонка и поднялась из-за стола и, подойдя к комоду, завела патефон. Под музыку из кинофильма «Музыкальная история» она вытащила Краснова на середину комнаты и обняла его в надежде, что сейчас вальс закружит их в танце и…

Но Краснов, закрыв глаза, нашел теплые губы своей подруги, и слился с девчонкой, страстно целуя ее. Так и стояли они, не обращая никакого внимания на играющий патефон. В тот миг для них казалось, что время просто остановилось. Валерка медленно и запоздало стал топтаться на месте, напоминая своими телодвижениями, подобие медленного танца, но так и не выпустил ее из своих объятий.

Слегка разгоряченный вином, Краснов уже не мог себя сдержать. Страсть вспыхнула в нем и он, коснувшись девичьей щеки, нежно целовал Лену то в губы, то в щеки, то в мочку уха, заставляя сердце Луневой трепыхаться от желания близости. Ленка, в тот миг, чувствуя, как она хочет Краснова, отключились от реалий всего мира, и её тело сделалось каким-то ватным и податливым.

Голова Краснова странно закружилась, и он, не удержавшись, обняв девушку, потянул ее за собой на кровать. В тот миг, будто дьявол вселился в его душу, и он уже ничего не мог поделать с собой.

Валерий чувствовал, как кровь прилила ко всем его органам, и с каждой секундой это давление возрастало все больше и больше. По телу уже шел страшный зуд, который вызывал в нем неудержимое желание Ленкиной плоти. Его руки как-то инстинктивно стали снимать с нее одежды. Его желание ощущать, видеть ее природную красоту и наготу было неудержимо. Он своими губами впивался в ее лицо, шею и от каждого этого прикосновения тело девушки вздрагивало в каком-то необычайном, внеземном наслаждении и экстазе.

В голове Ленки в тот момент вновь как-то приглушенно прозвучали слова соседки Лельки, словно это заела пластинка старенького патефона:

— Может не надо? — спросила она, но по-прежнему сгорая в эти секунды от желания. В ее душу вселился страх. С одной стороны, она страстно хотела его, но с другой стороны боялась, что отдавшись ему, его потеряет.

Напор Краснова возрастал с каждой секундой все сильнее. То ли это подействовало вино, то ли он, одержимый своей решительностью и желанием женской плоти, пошел ва-банк.

Руки его, нежно скользнули по её коленям, ногам. Страстно, беспрестанно целуя девчонку, он словно притуплял её бдительность и все выше и выше просовывал руку под платье.

Леди лежала на спине, скрестив ноги, стараясь прикрыть доступ к своей природе. Она тихо, раз за разом шептала ему на ухо, надеясь как-то притупить порыв бурной страсти Краснова, и даже пустила слезу:

— Валерочка, миленький, не надо, я очень боюсь! Может не надо, мне страшно? Может когда-нибудь потом? Я чувствую, что это неправильно!

Но он не видел и не слышал ее. С каждой минутой в его груди огонь страсти разгорался, словно кусок антрацита и странная сила закрутила кишки внизу его живота. В тот миг он почувствовал, как нестерпимо он хочет её и больше не может сдерживать своего желания.

— Не надо миленький, я боюсь! Я же еще ни разу не пробовала, что это такое, — стала умолять Леди, все же надеясь разжалобить Валерку.

— Милая, я же тебя очень люблю! Я еще сам ни разу не пробовал! Мне очень это надо. Неужели ты думаешь, что я тебя после всего этого смогу бросить?

— Я, Валерочка, не этого боюсь. А вдруг у меня будет потом ребенок? Мы ведь еще в школе учимся и нам её нужно обязательно закончить, а не пеленки стирать? А что скажет мама, если узнает? Она мне не простит этого…

— Не бойся, дуреха, я ведь стану ему хорошим отцом, — сказал Краснов. — А если надо, то я готов и пеленки стирать, ведь это же будет наш с тобой ребенок, — и Валерка вновь слился с девчонкой в страстном поцелуе. Его рука, наконец-то, нащупала резинку девичьих трусиков и, потянув, он плавно стянул их с её ног.

— Ты бы хоть свет выключил, — сказала Леди, наконец-то, решившись на близость с парнем.

Краснов, обрадованный, вскочил с кровати и, снимая на ходу штаны, устремился к злосчастному выключателю на противоположной стенке. В какой-то миг темнота поглотила комнату и он, шаря руками почти вслепую, подкрался к кровати. Ленка лежала уже под одеялом полностью раздетая. В ту секунду, словно молния проскочила между ними, когда их разгоряченные и полные страсти тела, соприкоснулись между собой.

Краснов впервые всей своей кожей ощутил её тепло. Его губы инстинктивно скользнули по её губам, шее, груди. Он без устали покрывал все её тело поцелуями, наслаждаясь нежной и чистой кожей. Впившись в розовый сосок девчонки, он гонимый инстинктом, нежно стал щекотать его своим языком так, что ее тело изогнулось и, задрожав, по нему пробежала волна неописуемого удовольствия. Она обняла своего рыцаря и крепко, крепко прижав к своей груди, сказала:

— Да! Да! Да!

В какой-то миг, Валерка, преодолев нерешительность девушки, крепко обнял ее, и в этот миг почувствовал, как оказался промеж ее ног…

Наступившее лето радовало не только своим теплом, свежестью зелени, да голубизной неба. Наступившее лето радовало еще и окончанием школы и новыми надеждами предстоящей самостоятельной жизни.

Впервые, за шесть месяцев, Краснов получил письмо от матери. Он несколько раз перечитывал его и, прижав к своим губам, словно насос втягивал нежный и до боли знакомый запах. Теперь он точно знал, что мать жива, здорова и находится далеко от Смоленска.

Нелегкая судьба, осужденной по 58 статье УК РСФСР, занесла её в ссылку почти на самый край света. Отдаленная деревня в Иркутской области, стала на пять лет её пристанищем.

Фатеев вновь сдержал свое слово, и вместо общей колонии в Норильске, Светлана Владимировна Краснова оказалась на берегу великого Байкала в забытой Богом деревушке Осиновка.

Валерка был счастлив словно ребенок. Его грудь распирала не просто радость, это было поистине настоящее ликование. Мать, его мать была жива и вполне обустроена. Он ворвался к своей Леди, словно на крыльях боевого Яка и уже с порога заорал:

— Ленка! Мать, мать прислала письмо! Она жива и здорова! Слышишь, мама, жива и здорова!

Леди, услышав, что её будущая свекровь жива, от нахлынувшего на неё волнения и счастья, заплакала. Она вспомнила Светлану Владимировну. Вспомнила её вкуснейшие пирожки с капустой и те задушевные бабские разговоры, которые они вели в отсутствии Валерки.

— Я очень рада! Где же она!? — спросила Лена, откладывая в сторону шитье.

— В Иркутской области. Станция Слюдянка, поселок Осиновка.

Леди вновь от радости всхлипнула и, достав носовой платок, и отойдя от приятного известия, вытерла свои слезы.

Она очень любила Светлану Владимировну. Ведь Краснова была для неё не просто будущая свекровь, она была настоящей и верной подругой, с которой не надо было делить Валерку и попусту ревновать друг к другу. Светлана была женщиной от Бога. За её природной красотой скрывалась чуткая, ранимая и очень чувственная душа. Её спокойствие и безупречный вкус всегда являлись Ленкиной завистью, и ей всегда хотелось быть похожей на Светлану, а это в свою очередь нравилось Валерке.

— Надо, Валерочка, собрать маме посылку. Ей, наверное, очень много нужно хороших вещей? — спросила Лена. — Я попробую, что-нибудь найти подходящее…

— Не надо, не ищи. После того побега, я кое-что все же забрал из нашего дома. Вот и вышлем.

— Ты не забыл, что через три дня выпускной вечер в школе?

— А как же! Я ведь еще имею радостную новость. Мне пришло предписание из комитета комсомола — убыть в Одессу в летную школу имени Полины Осипенко.

— Так тебя приняли!? — с удивлением спросила Лена.

— Не приняли, а направили! Комиссар Фатеев помог мне. Он после нашего с ним разговора стал почему-то тайно благоволить нашей семье.

— Да, но не забывай, Валерочка, что это все благодаря дяде Моне! Нужно сходить к нему и хоть спасибо сказать.

— Давай сегодня и сходим. Мне в воскресенье, 22 июня, уже необходимо убыть в Одессу. Да и посылку маме отправим с главпочтамта. Я пойду, соберу вещи, а ты оденься и давай приходи к моему дому.

Ленка, счастливая, надела Валеркино любимое черное платье в крупный горох и, перевязав волосы лентой, попудрила свое милое личико.

Ленка была счастлива! На «отлично» окончив школу, она уже имела цель поступить в медицинский институт. Опыт работы с матерью в Красном кресте, был подкреплен благодарственным письмом от главврача Красного креста, и это снимало почти все проблемы с её поступлением.

Валерка, уже полгода снимал комнату на Благовещенской улице, невдалеке от Дома профсоюзов. Оттуда было совсем подать рукой до Ленинской, где по плану и предстояло отблагодарить дядю Моню добрым словом за его чуткость и доброту.

Валерка стоял на улице, держа в руках большой узел. В нем лежали те вещи, которые он должен был отправить матери.

— Ждешь? — спросила Лена, подойдя к своему кавалеру.

— Жду! Куда я без тебя? Мы ведь теперь на всю жизнь вместе, — сказал Краснов влюбленно, расплываясь в улыбке.

Лена взяла своего Краснова под ручку, и они пошли к дяде Моне.

Уже через несколько минут, их взору предстала следующая картина. Старый еврей-сапожник Моня Блюм грузил в «полуторку» свои вещи. Соседи по дому собрались во дворе, с интересом наблюдая, как еврей Блюм, поспешно выносит и, не укладывая, прямо так бросает свои жалкие пожитки в кузов. Нехитрый домашний скарб был уложен и дядя Моня сел передохнуть на подножку ободранного «АМО».

Со слезами на глазах и скорбным серым лицом, он напоследок закурил свою трубку. Как-никак, он был человек, и ему было жаль покидать насиженное место. Чувство какой-то тревоги, какого-то животного страха, все последние дни терзали душу дяди Мони. И в один из дней, сердце его, не выдержав такой тревоги, все же дрогнуло. Да еще, вдобавок кошмарные сновидения каждую ночь поднимали его в холодном поту и он, измотавшись от своего психического недуга, принял решение — бежать, бежать прочь, подальше, на Волгу, куда, по его мнению, враг дойти не мог.

— Здравствуйте, дядя Моня, — сказал Краснов, подойдя к машине с улыбкой.

Блюм, посмотрел на него каким-то скорбным и отрешенным взглядом и сквозь покинувшие его душевные силы, сказал:

— А, Валеричка, вы опять ко мне со своей барышней?

— Как видите… Мы, дядя Моня, решили через год пожениться, — сказал Валерка, желая похвастаться перед стариком за свою любовь.

— Так вы пришли за моим благословением!? Старый еврей, Моня Блюм, не может благословить вас! Старый еврей, Моня Блюм, бежит, словно крыса с тонущего корабля! — сказал еврей, глядя снизу вверх на Краснова заплаканными глазами.

— Что же случилось? — спросил Валерка, перепугавшись Мониным видом.

— О, Валеричка, вы еще ничего не знаете! Какой вы еще наивный мальчик! Эти фашисты собрали на границе с СССР пятьдесят отборных дивизий. С такой силищей они за неделю дойдут до Смоленска. Так вот, старый еврей, Моня Блюм, решил бежать отсюда. У меня в Саратове есть родственники, вот мы туда и поедем. Уж больно мне не хочется видеть фашистские рожи на улицах моего любимого Смоленска.

— Вы меня, дядя Моня, рассмешили. На нашей границе, ведь тоже войск стоит не меньше! Немец о наших бравых солдат сломает свои зубы, и мы попрем его прямым ходом в его Германию, до самого Берлина.

— Как вы, Валеричка, еще наивны, мой юный друг! Как вы еще наивны! Ваши слова, да Богу бы в самое ухо! — сказал Моня, глубоко вздыхая.

— А вы не боитесь, дядя Моня, что чекисты посчитают, что вы паникер? — спросил Валерка, решив слегка поиздеваться над испуганным сапожником.

— О, Валеричка, не надо в этом доме говорить о чекистах! Это благодаря моим волшебным рукам и их хромовым сапогам, старый еврей Моня Блюм еще на свободе.

— А я хотел сказать вам огромное спасибо! — сказал Краснов.

— За шо!? — спросил Моня, удивляясь.

— За то, что вы меня познакомили тогда с…, - Валерка не успел договорить, как Моня поднес палец к своим губам, словно девка в кумачовом платке с агитационного плаката «Не болтай», и прошипел:

— Я вам, Валеричка, ничего не говорил. И знаете, совсем ни с кем не знакомил. А теперь, прощайте! Пусть Бог, услышит ваши молитвы, — сказал Моня и, открыв дверь в кабину, молча захлопнул её за собой.

Полуторка, заскрипев стартером, завелась и, выплюнув черное облако дыма, выехала сквозь арку ворот на Ленинскую улицу.

Краснов, держа под руку свою подругу, остался стоять, глядя на удаляющуюся от дома машину. Сейчас все его мысли были заняты перевариванием слов, сказанных дядей Моней, но он никак не мог поверить в то, что немецкий сапог вступит на советскую землю.

— Что это с ним? — спросила Лена, видя, как семья Блюмов покинула родовое гнездо.

— Удирает! Сказал, что скоро война с немцами будет. Я не знал, что дядя Моня настоящий паникер, — сказал Краснов. — Пошли, лучше отправим посылку. Пусть Бог будет ему судья…

Лена, слегка помрачнев от сказанных слов Красновым, вновь взяла его под руку и, улыбнувшись сквозь пропавшее настроение, они не спеша двинулись в сторону главпочтамта.

— А вдруг, это…правда? — спросила Леди, любопытно заглядывая в глаза Краснову.

— Во! И ты тоже туда! Так давай, беги, беги за этим евреем! Бегите все! Я останусь один в этом городе! Если немец действительно нападет, я сам буду защищать свой город и свою Родину…

— Ты что, обиделся? — спросила Ленка, видя, как Краснов не на шутку распсиховался.

— Знаешь, Леночка, а мне действительно обидно! У нас такая армия! Ты знаешь, сколько на границе войск стоит? Мы же еще в позапрошлом году освободили Западную Украину и Западную Белоруссию от поляков.

— Ладно, хватит о грустном! Ведь послезавтра выпускной вечер. Я себе новое платье пошила на премиальные, полученные от Красного креста.

Валерка, переключившись на другую тему, старался забыть разговор с евреем, но мысли словно наслаивались одна на другую, создавая в голове странные хитросплетения. Краснов старался гнать их прочь, но они все сильнее и сильнее заполняли полочки его сознания.

Ленка шла рядом, говорила насчет каких-то нарядов, в которых она предстанет на выпускном школьном балу, но он фактически не слышал её.

— Вот же, паникер! — сказал он вслух так, что Ленка вздрогнула.

— Ты меня, наверное, совсем не слушал? — спросила Лена, видя задумчивое лицо Краснова.

— Да все настроение мне испортил этот, Моня Блюм! — сказал Валерка, закуривая.

В ту минуту ни Краснов, ни Лена не знали, что уже через три дня первые бомбы обрушатся на их любимый город. Слова, сказанные дядей Моней, были пророческими, и Валерка Краснов еще не раз вспомнит о них, когда узнает, как падет Смоленск, и сколько русских солдат поляжет на полях сражений, отдав свои жизни на алтарь Великой Победы.

Выпускной вечер был в полном разгаре. Вихрем школьного вальса он кружил уже бывших школьников, которые этой самой короткой ночью в году, входили во взрослую и полную приключений жизнь. Девочки в легких ситцевых платьях, мальчишки в белых рубашках, кружащиеся с красивыми девчонками — вся эта картина вызывала настоящее умиление среди учителей и родителей.

Вечер был в полном разгаре, когда Краснов, обнимая Ленку во время танца, прошептал ей тихо на ухо:

— Ты проводишь меня? — спросил он девчонку, глядя на её реакцию. В его кармане уже лежал проездной билет на летний поезд «Смоленск — Симферополь».

Леди, улыбаясь, кружилась в волчке вальса, даже не представляя, что время уже отсчитывает минуты до их расставания. Потом эти минуты сложатся в часы, дни недели, месяцы и годы.

— Ты же говорил, у тебя поезд 22 июня…

— А уже, Леночка, пять минут, как двадцать второе июня! Ты забыла, что сегодня самая короткая ночь в этом году? — спросил Валерка.

— А поезд!? — спросила Леди, слегка дрожащим голосом. Она предчувствовала, что сейчас, сию минуту, её Валерка обязательно скажет. — Утром!

Сердце сжалось от боли, а секунды, словно остановились, вытянувшись в одну сплошную линию. В одно мгновение звук вальса как-то странно затих. А отдельные радостные лица танцующих одноклассников в один миг превратились в стоящие манекены с мертво улыбающимися гримасами. Краснов, глядя на неё в упор, словно нараспев сказал:

— Ут-ром!

Слезы мгновенной пеленой накатили на глаза Леди, и весь мир в каплях девичьих слез, словно в калейдоскопе, задрожал и перевернулся вверх ногами. К горлу подкатил комок, который, словно невидимый кран, перекрыл её дыхание, и как ей тогда показалось, сквозь лившуюся мелодию «Амурских волн», она прошептала:

— А как же я!?

— А тебя я хочу украсть! Ты со мной…

Времени на раздумье у девчонки не было. Как ей показалось, от её сердца в это мгновение отрывался огромный кусок, который кровоточил и нестерпимо жег, словно разгоревшийся кусок каменного угля. Пересилив себя, чтобы окончательно не разреветься, Леди схватила за руку Краснова и сжала так, что тот чуть не взвыл от боли.

— Я хочу быть с тобой, мой милый!

Выскочив вдвоем из круга, их уже никто не мог остановить. Однажды вкусив запретный плод, их с каждым днем все больше и больше тянуло друг к другу. Дикая страсть срывала с них одежды уже при каждом свидании, и они соединялись телом и душей, чтобы еще прочнее слиться в единое целое, превратившись в такой суцельный монолит любви.

— Пошли ко мне, — сказал Краснов, обняв девчонку за талию.

Сквозь полумрак июньской ночи он повел Леди на Благовещенскую, где квартировал. Город спал, лишь некоторые пары влюбленных выпускников занимали пустующие скамейки в парках и городских скверах.

Девочки сидели в пиджаках парней, накинутых любовно им на плечи, а парни, даря им цветы, читали стихи и впервые признавались в любви своим одноклассницам.

Город спал, а стрелки часов уже отсчитывали последние минуты той мирной жизни, которая останется в их памяти, как самое счастливое время. Никто тогда еще не знал, что, дожив до утра, они войдут в новую историческую эпоху, эпоху второй мировой войны, и время, словно огромный нож разрежет их жизнь на «до и после».

— Как сегодня тепло и тихо… — сказала Ленка, глядя в звездное небо. Она была беспредельно счастлива, и даже боль предстоящей разлуки отошла сейчас на задний план.

— Тепло и тихо, — повторил Краснов, нежно целуя Ленку в губы.

— Странная ночь! Совсем еще недавно солнце ушло за горизонт, а уже поднимается на Востоке. Посмотри, уже утро… — сказала Леди, удивляясь этому явлению природы.

— Идем быстрее, у нас мало времени, — сказал ей Валерка, и потянул девчонку за руку через Малаховскую площадь.

— Я хочу, чтобы молодость была вечной! Я хочу, чтобы мы любили так же бесконечно, как вся наша вселенная, — кричала от радости Ленка, размахивая букетом цветов.

В эту минуту на земле, наверное, не было девушки счастливее её. Сердце хоть и рвалось наружу в предчувствии разлуки, но она верила, что уже через год они поженятся и тогда ей не придется скрывать свою любовь и таиться по зарослям цветущей сирени и благоухающего жасмина.

Как только дверь в квартиру за ними захлопнулась, Валерка одержимый мужской страстью, прижал Леди к двери всем телом. Он целовал её губы, целовал её шею, и осторожно своей рукой все выше и выше задирал подол платья.

— Не здесь! — сказала Ленка утвердительно и, схватив его за расстегнутую рубашку, потянула в комнату.

Влетев в неё, Валерка просто с силой затянул девчонку за собой следом. Теперь не было у неё такого страха, как первый раз. Валерка стал для неё очень родным и необычайно близким и любимым человеком. С трясущимися от жгучего желания руками, они оба срывали друг с друга вещи, уже абсолютно не стесняясь своей первозданной наготы. Наоборот, теперь их обнаженные тела привлекали друг друга с еще большей силой.

После момента бурной страсти, Ленка лежала на животе. Она что-то рисовала на груди Валерки указательным пальцем и улыбалась от настоящего девичьего счастья.

Её красивые бедра и ягодицы, освещенные уличным фонарем, словно райские холмы возвышались на кровати, привлекая Краснова своими обворожительными формами.

— Ты что-то пишешь? — шепотом спросил Краснов, чувствуя на своей груди замысловатые вензеля.

— Пишу! — тихо ответила Леди. — Пишу!

— А что пишешь? — спросил Валерка.

— А ты, угадай!? — ответила она, лукаво улыбаясь.

Валерка сосредоточился, закрыв глаза, и влюбленная девчонка вывела на его груди: «Я тебя люблю!»

— Это просто… Я уже знаю, что ты написала…

— Что же? — шепотом спросила Лена, заглядывая парню в глаза.

— Ты написала… Ты написала… «Я тебя хочу»…

— А вот и не угадал! Неправильно! Я написала — я тебя…

Валерка перебил её, не дав договорить, и повторил несколько раз:

— Хочу, хочу, хочу, хочу, хочу….

После этих слов он вновь страстно накинулся на Ленку и прямо с лета впился в её губы.

Утро подкрадывалось с невиданной скоростью. За синим полумраком ночи, небо озарилось странным кровавым багрянцем. Страшный цвет неба воскресного утра 22 июня настораживал и даже чем-то пугал. Ночная темень отступала под яростным напором света, напоминая, что самая короткая ночь уже подошла к концу.

Валерка взглянул на часы и мгновенно вскочил.

— Опоздаю! Я же опоздаю на поезд!

— Как уже? — спросила удивленно Ленка, прикрывая свою грудь одеялом.

— А я, что не говорил тебе, что поезд в четыре пятнадцать!

— Нет! Ты просто сказал — утром!

— Леночка, солнышко мое! Давай быстрее одевайся! Опоздаем…

Тут до Леди дошло, что время её счастья сжимается пропорционально времени оставшегося до поезда. В её душе вновь, что-то лопнуло, и из груди вырвался глухой стон, сопровождаемый обильными слезами. Она беспомощно сидела на кровати, боясь сдвинуться даже с места. Её что-то словно держало в этой теплой от их тел постели.

Не могла, да и не хотела Леди провожать Валерку. Не хотела просто расставаться с ним. Эта ночь поистине была самая счастливая в её жизни. И было до глубины души обидно, что это счастье, так быстро начавшись, уже кончилось. Было обидно, что Валерка, её любимый мальчишка, через каких-то сорок минут уже будет удаляться от Смоленска, видя последний раз в свете восходящего солнца, золотые купола Успенского собора. Красным от восхода и цвета кирпича, мелькнет мощный хребет крепостной стены и скроется город, закрытый от глаз пассажира высоким холмом Таборной горы.

— Лена, давай быстрее, — с мольбой в голосе прошипел Валерка.

Леди, вытирая на ходу слезы, стала одеваться. Она по-детски всхлипывала и после каждого такого всхлипывания, вытирала платком свой мокрый, курносый носик.

Бежали быстро. Ноги сами переставлялись под гору, словно кто-то подкручивал какие-то невидимые пружинки. Улица Благовещенская шла вниз, к мосту через Днепр, мимо Успенского собора.

Хорошим шагом до вокзала было двадцать минут ходу, но Валерка, гонимый страхом опоздания на поезд, все сильнее и сильнее накручивал обороты. Ленка тянулась за ним, словно планер на привязи «этажерки». В какой-то миг она даже перестала плакать, проклиная вслух каблуки своих туфель, которые мешали ей бежать.

Запыхавшись, с чемоданом в одной руке и с девчонкой в другой, Краснов влетел на перрон. Он поставил чемодан и с трясущимися от бега руками, стал искать билет.

Проводница с интересом смотрела за его действиями и, улыбнувшись, сказала:

— Милейший, отдышитесь! У вас до отправки еще целых пять минут!

Валерка, услышав её слова, слегка успокоился и машинально вытер рукавом рубахи пот, проступивший на лбу. Несколько раз он глубоко вдохнул, и когда дыхание полностью восстановилось, он подал проводнице билет.

— В отпуск к Черному морю? — улыбаясь, спросила проводница.

— Поступать в военную школу пилотов в Одессе, — гордо сказал Валерка, окончательно придя в себя.

— А не боишься, девушку одну оставлять? — вновь поинтересовалась проводница.

— Нет, не боюсь! Мы же друг друга любим!

— Любовь, любовь-морковь, — буркнула под нос проводница и, достав фонарь, включила его. — Давай садись, Ромео, сейчас отчаливаем. А то останешься.

Валерка закинул чемодан в тамбур, но пока остался на перроне. Он крепко обнял Леди и нежно, нежно поцеловал её в щеку.

— Я обязательно напишу тебе. Как приеду, так сразу же напишу! — сказал Краснов, чувствуя за собой какую-то вину.

Ленка стояла и просто кивала головой. У неё уже не было тех слез, которые текли еще двадцать минут назад. Сейчас она смотрела Краснову в глаза и, каким-то совершенно подсознательным ощущением чувствуя, что видит Валерку в последний раз. Ей хотелось обнять его, хотелось схватить за руку, но что-то сдерживало её. Ленка просто молчала.

Ни он, ни она, ни сотни тысяч советских людей, сейчас абсолютно не знали, что уже десять минут, как немецкие войска перешли границу СССР от Карелии до Черного моря. Уже десять минут, как защитники Брестской крепости отбивали ожесточенные атаки моторизированных частей Вермахта, неся в этом адском огне огромные потери.

Уже десять минут тысячи бомбардировщиков летели по территории СССР, неся сотни тысяч тонн бомб, которые в одно мгновение должны были упасть на города, села, дороги, мосты и железнодорожные станции.

Уже десять минут шла война.

Издав прощальный гудок, паровоз с шипением выпустил густое облако белого пара. Проводница подняла фонарь и огромные красные колеса паровоза, провернулись на одном месте, словно это был фальстарт. Затем они вновь провернулись, и зеленые пассажирские вагоны медленно тронулись с места, постепенно уходя на Восток.

— Эй, Ромео, останешься! — крикнула проводница, продолжая держать сигнальный фонарь.

— Леночка, я тебя люблю! Я как приеду сразу, сразу же напишу тебе… Я каждый день буду писать… — лопотал Валерка, страстно целуя Леди в лицо.

Лена стояла молча. В эту секунду её сердце разрывалось на части, но она ничего не могла сделать, оцепенев от навалившейся на неё горечи расставания. В эту минуту, словно тяжелое покрывало накрыло её сознание, и она ничего не понимая, продолжала оставаться безучастной.

Последний раз Краснов поцеловал её в губы, и бросился вслед за уходящим поездом. Только тогда, когда его спина мелькнула на площадке вагона, Ленка вышла из этого психического ступора и завыла.

Она не плакала, она просто скулила. Прижав платок ко рту, чтобы не пугать провожающих своим звериным воем, Лена сделала по ходу поезда несколько шагов, стараясь как можно дольше продлить тот момент расставания, который она потом будет помнить всю свою жизнь.

— Я напишу тебе! — еле слышно прокричал он и помахал ей рукой.

А поезд, набирая ход, все быстрее и быстрее уносил ее любовь в сторону Москвы. Так и стояла Лена на перроне, пока где-то далеко-далеко не скрылись красные точки фонарей вагона.

Если бы в те минуты Краснов знал о начавшейся войне! Если бы в те минуты он знал, что уготовила судьба ему и его Леди, вряд ли бы он покинул этот город, который уже через несколько часов будет объят первым пламенем войны.

Стоя в тамбуре и глядя вдаль удаляющегося Смоленска и его удаляющейся любви, Краснов достал папиросу и, дунув в гильзу, прикурил. Сейчас он впервые почувствовал, что значит расставание, и как трудно ощущать ту боль, которая на долгие месяцы и даже годы будет глодать его сердце.

Жадно сделав глубокую затяжку, Валерка выпустил обратно целое облако дыма.

— Любишь, видно!? — спросила проводница, закрывая двери вагона.

— Очень люблю, — ответил Краснов, силой воли сжимая в своей груди чувство той горечи, которое вот-вот должно было извергнуть из его глаз целые потоки слез.

— Ничего, дождется. Ты, самое главное, пиши ей, — вновь сказала проводница. — Ты бы прошел, парень, в вагон. Здесь рабочий тамбур. Курить можно только в противоположном.

— Да, да я сейчас, — сказал Валерка и, приоткрыв дверцу отопительного титана, бросил в холодную топку окурок папиросы.

Взяв свой чемодан в руки, он прошел в вагон и, найдя свое место, сел на холодную жесткую полку. В ту минуту он отключился от реальности, вспоминая последние минуты, проведенные с Леной.

Вновь и вновь он в своей памяти возвращался на выпускной школьный бал. Вновь под музыку «Амурских волн» кружился в вальсе со своей девчонкой, которая была для него смыслом всей жизни. Всё, о чем он мечтал еще год назад, сбылось.

Голос проводника заставил его вернуться в мир реальности.

— Ваш билет, — обратилась проводница к нему, протягивая руку.

Краснов, из нагрудного кармана рубашки, достал жалкий клочок картона с дыркой посередине и подал проводнице.

Только сейчас, отойдя от своих мыслей, он увидел, что не один. Пышная тетя в соломенной шляпке лет сорока, сидела напротив него. В руках она держала такую же соломенную женскую сумку, из которой аппетитными флюидами исходил запах жареной курицы. Рядом с мамашей, поджав свои ноги, сидела девчонка лет тринадцати. С каким-то самозабвением она читала книгу, нервно пихая в рот свою черную косу. Её пухлые формы и дурацкие округлые очки, с первого взгляда выдавали кровное родство с этой пышной тетей.

Слева, возле окна, судя по кубам на петлицах, сидел молодой лейтенант РККА. По всей вероятности, выпускник смоленской пулеметной школы. Он смотрел в окно вагона каким-то угрюмым и отрешенным взглядом. Со стороны было заметно, что лейтенант чем-то расстроен. Возможно, он переживал неразделенную любовь, а возможно, что и свой перевод в синие дали Забайкалья.

— Здрасте, — наконец-то выдавил из себя Краснов.

— Здрасте, — хором ответила мама с дочкой.

— Ну, здорово, — сказал летчик и протянул Валерке свою руку.

— Меня, Валерка звать, — сказал Краснов, представляясь лейтенанту.

— Ну, а я, Сергей, — ответил лейтенант, и вновь повернулся к окну.

Поезд набирал скорость, постукивая на стыках своими огромными колесами. Дым за окном вагона, в зависимости от подъемов и спусков, менял свой цвет. Черный, говорил о затяжном подъеме, а белый — о довольно легком спуске.

Каждую секунду картинка за окном вагона менялась. Леса сменяли поля, поля сменяли ручьи и реки, по берегам которых стояли деревенские хаты, да покосившиеся старинные церкви с забитыми окнами.

Валерка прикрыл глаза, стараясь представить, как встретит его Одесса, как оденет он курсантскую форму и впервые сядет за штурвал боевого истребителя. А еще, еще он мечтал о море. Ему хотелось хоть раз в жизни искупаться в соленой воде и своими глазами увидеть безбрежные просторы сине-зеленой воды.

От монотонного стука колес, да бурной бессонной ночи, глаза его стали слипаться. Откинув голову назад, он подложил под неё кепку и уже через минуту погрузился в сон. Сколько просидел в такой позе, он не знал. Проснулся Краснов от острого и вкусного запаха жареного цыпленка и сала с чесноком. Запах врывался в нос, будоража все внутренние механизмы его организма. Слюна в одно мгновение наполнила его рот, а голодный желудок, орошенный желудочным соком, громко стал взывать к хозяину с мольбой о еде.

Валерка приоткрыл глаза и через маленькие щелочки увидел, что девочка все так же сидела, поджав свои ноги, но только теперь у неё вместо книги в руках была куриная ножка. Девочка аппетитно откусывала кусочки мяса и, глядя на Краснова близоруким взглядом, облизывала свои пальцы. Краснов шире открыл свои глаза в тот момент, когда пышечка очередной раз впилась зубками в ножку.

Пристальное внимание парня на какое-то время выбило девчонку из колеи и она, оторвавшись от приема пищи, показала Краснову язык. В тот момент сочная оплеуха, отпущенная мамашей, настигла девчонку в самый момент пика её гримасы. Девчонка насупилась и отвернулась в сторону, кинув обиженно на столик недоеденный куриный окорочок.

Чувствуя, что изобилие продуктов на столе станет для него мучительной пыткой, он, достав папиросу, вышел в тамбур. Не успев прикурить, следом за ним вышел и лейтенант. Он по-военному расправил складки под портупеей и, достав из кармана гимнастерки папиросу, закурил.

— Ты куда следуешь? — спросил он Краснова, глядя, как тот мается от одиночества. — Я видел, как тебя девушка провожала. Невеста, что ли?

Валерка затянулся и, выдержав паузу, сказал:

— Да, невеста!

— Красивая девушка. А меня вот моя бросила, — сказал лейтенант и глубоко вздохнул. — Я окончил пулеметную школу, а теперь направляюсь на службу в Дальневосточный военный округ. А девушка моя, тоже была красивая. Москвичка! Не захотела ехать со мной в Хабаровск.

— Значит, не любила, — ответил Валерка голосом, лишенным всяких эмоций.

— Наверное. Давай-ка, лучше сходим с тобой в вагон-ресторан, да отметим наше с тобой знакомство. Ехать-то, наверное, предстоит больше суток.

— Я в Одессу, в летную школу пилотов. Мне комсомольская путевка пришла.

— Так ты будешь офицером-летуном? — спросил лейтенант, видя родственную душу.

— Да, как и мой отец, — сказал Краснов.

— О, у вас, что семейная династия? — спросил лейтенант, запихивая окурок в алюминиевую пепельницу, висящую на стенке тамбура.

— Вроде как. Дед тоже служил поручиком в Порт-Артуре в Русско-японскую. В 1904 представлен был за подвиги к «Георгию».

— Да ты, парень, просто породистый служака. Ну что, пойдем вино пить, летчик?

Валерка в уме подсчитал свои сбережения и, осознав, что располагает достаточными средствами, решил присоединиться к предложению лейтенанта. Да и вид чужого накрытого стола не давал ему полноценно отдаться во власть долгого путешествия.

— Лучше ехать сытому и мечтать о любви, чем влюбленному мечтать о том, как набить свой голодный желудок гречневой кашей с бефстроганом в сливочном соусе, — подумал он и, согласившись с доводами лейтенанта, первым пошел в сторону вагона-ресторана.

Ресторан встретил посетителей слоями табачного дыма, висящего в воздухе сплошной пеленой. Даже слегка открытые окна, скрытые за тяжелыми темно-зелеными шторами, не давали дыму рассеяться от притока свежего воздуха. Не смотря на то, что ресторан всего как пять минут назад открылся, он уже был практически почти полон курящих.

Многие ехали на юг, на теплые моря, многие по делам служебным и никто не подозревал, что время их путешествия катастрофически приближается к финалу. Не пройдет и двенадцати часов как те, кто останутся в живых будут всю оставшуюся жизнь вспоминать вагон-ресторан и свой последний мирный завтрак.

Киев, Житомир, Минск, Смоленск, Харьков были первыми целями летчиков Люфтваффе и уже этим утром подверглись массированной бомбардировке.

— Присаживайся, — сказал лейтенант и показал Валерке свободный столик.

Присев, лейтенант закинул ногу на ногу, как бы выставляя напоказ свои хромовые сапоги, глаженые на колодке с парафином. Каблук, на два-три сантиметра набит выше стандартного, и был слегка скошен под «Венскую рюмочку». Такие сапоги для обычной службы были негожи, но для победоносных парадов, для танцев в доме офицеров со светскими дамами, это был поистине последний писк довоенной моды.

Валерка, сидя около окна, с каким-то душевным трепетом созерцал на лейтенанта. Его выправка, его белоснежный подворотничок и идеально выглаженная форма с неуставными стрелками — просто завораживали парня.

— Что изволите? — спросила подошедшая к столику официантка в белом фартуке и в таком же накрахмаленном кокошнике.

— Бутылочку коньяка, шоколад, ну и естественно, поесть! — коротко, по-военному сказал Сергей.

— Есть бефстроганов, эскалоп, отбивная, шницель! Что изволите?

— Ты летчик, что будешь? — спросил лейтенант Валерку.

— Я буду мясо и побольше гарнира, — ответил Краснов.

— Так, дамочка! Мой друг будет эскалоп с двойным гарниром и салат из свежих огурцов.

Официантка удалилась и через минуту возникла снова, держа в руках поднос с графином коньяка и плиткой шоколада.

— Коньячок, товарищи офицеры! Армянский, пять звездочек, — сказала официантка и, улыбаясь, поставила графин на стол.

Лейтенант не церемонясь, налил лучезарный армянский напиток и, согнув в локте руку словно гусар, поднял свою рюмку:

— За любовь! За то, чтобы у нас были надежные и верные подруги! За них! За бабс…!

Валерка также поднял свою рюмку и, чокнувшись с Сергеем, одним махом выпил.

— Ты, Сергей, словно поручик Ржевский, — сказал Валерка, видя, как залихватски пьет его попутчик армянский коньяк.

— А все анекдоты, летчик, берутся из нашей жизни! Усекаешь? Наша жизнь это сплошной анекдот! Ты еще не раз убедишься в этом!

Сергей, слегка подогретый коньячком, прикурил и, пуская дым, стал своим взглядом изучать публику. Тучные коммерсанты, миловидные барышни с закрученными локонами-страсти аля вамп, торчащих из-под черных шляпок, офицеры-отпускники, геологи и прочий люд, составляли основу посетителей вагона-ресторана. Поезд шел на юг.

Торопиться было некуда. Брянск был позади и теперь до Льгова скорый летел без остановок.

Постепенно становилось душно. Солнце поднялось уже высоко над горизонтом, а дым, врываясь в открытые окна скорого, приносил с собой кислый запах сгоревшего в паровозной топке угля.

За окном все так же простирались российские просторы, и весь этот мирный антураж даже не давал намека на какое-то начало войны.

Допив коньяк, попутчики проследовали в свое купе в слегка возбужденном состоянии. Говорили обо всем. Военная тематика не сходила с их уст и иногда, казалось, простые вещи приводили их к яростному спору.

Валерка доказывал преимущества русских истребителей над немецким «109 мессером», а разгоряченный лейтенант приводил неоспоримые доводы замены красноармейских кавалерийских эскадронов Буденного танковыми бригадами.

— Да ты пойми, летчик, танки сена не едят, да и мощь в них почти корабельная! На танках мы до самого Ла-Манша через всю Европу, а-а-а! И по всему миру коммунизм построим! Как Сталин говорил…

— А я тебе, Серега, говорю, что твои танки без штурмовой авиации, хуже коней! На конях-то хоть ускакать можно, а на танках? Танк он неповоротлив и неманеврен, как истребитель. Авиация нужна мощная и хорошо вооруженная!

В какой-то миг духота вагона сморила их затуманенное коньяком сознание, и оба, наговорившись вдоволь, уснули на своих полках.

Странный сильный толчок оторвал их с места. Поезд со скрежетом затормозил так, что все вещи, лежавшие на багажных полках, оказались внизу. Вагон словно вздыбился и все, кто находился в поезде, прилипли к стенам своих купе.

Паровоз надрывно затрубил в свой гудок и в этот самый миг, окна вагона рассыпались тысячами мелких стекол. Горячая волна с оглушительным грохотом ударила в вагон, ломая все на своем пути и забивая пространство черной копотью сгоревшего тротила. Стальные осколки взорвавшейся авиабомбы ворвались в стенку и, намотав на себя какие-то вещи и оторванные части людей, уже через мгновение вылетали с другой стороны состава, вытягивая за собой свою кровавую добычу.

Дикий ужас и паника охватили всех пассажиров. Кто прятался под лавки, а кто, хватая свои узлы и баулы, старался выпрыгнуть в окна и двери. В проходе, всюду лежали разорванные немецкой сталью тела мертвых и раненых. Женщины, дети, мужчины и даже несколько офицеров в сотую долю секунды превратились в кровавое месиво.

Ударившись о стол, Валерка сидел в купе словно контуженный. Он глотал широко открытым ртом горький и противный дым сгоревшей взрывчатки и ничего не понимал. Сергей раздумывать не стал, а схватив его за шиворот, старался вытянуть парня в коридор, но толпа выбегающих из вагона людей, вновь запихнула их обратно. Никто в тот момент ничего не понимал. Многие считали, что поезд столкнулся с другим.

Сквозь весь этот рев толпы, стоны и крики раненых и испуганных людей, Валерка вдруг услышал довольно знакомый звук. Этот звук, словно писк подлетающего к уху комара, приближался с каждой секундой и звучал все сильнее и сильнее. Он словно штопор вкручивался в мозг все глубже и глубже, заставляя тело повиноваться только природным инстинктам, а не рассудку.

— Штука! — завопил он и в одно мгновение прямо щучкой вылетел из разбитого окна вагона. Сгруппировавшись еще в воздухе, он упал на насыпь железнодорожного полотна и, оттолкнувшись от него со всей силы, полетел в заросли крапивы под откос. Сергей, видя, как Валерка вылетел из купе, раздумывать не стал и также вылетел за ним следом. В тот самый момент, когда они приземлились, сквозь надрывный гудок паровоза послышался жуткий свист.

Краснов лег лицом вниз, прикрыв руками свою голову…

Стокилограммовая бомба, отделившись от «Юнкерса-87», прямым попаданием разнесла вдребезги соседний вагон. Многотонное сооружение из стали, досок и тел убитых, словно пушинка взлетело на несколько метров над железнодорожной насыпью, а разорвавшись пополам, просто похоронило всех тех, кто еще не успел скатиться под откос.

В какой-то миг стало тихо… То ли оттого, что взрыв оглушил Краснова, то ли оттого, что самолет, сделав свою работу, улетел. Дым от горящего вагона поднимался вверх, вырывая из деревянной конструкции мириады красных искр.

Не раздумывая, Валерка вскочил и, карабкаясь по насыпи, бросился к лежащему на боку вагону. Одна его сторона свисала с железнодорожного полотна, а другая торчала над «железкой» с задранными вверх колесами.

— Ты куда, летчик!? — заорал лейтенант и схватил Валерку за пояс брюк. Валерка упал, но вырвавшись, вновь вскочил, проорав через плечо лейтенанту:

— Там же люди!

Сергей бросился за ним. Влезть в вагон труда не составляло. Все стекла были выбиты, а его огромное тело лежало окнами вниз.

Краснов подтянулся и влез в окно. Дым, словно в печной трубе, закручивался в коридоре вагона. Тела убитых и раненых людей лежали вперемешку с чемоданами и тряпками, повылетавшими из них во время взрыва. Казалось, что кровью забрызганы все стены и даже потолок.

Схватив под мышки лежащего мужика, который стонал, еле двигая руками, Краснов подтянул его к окну. Ползти приходилось вверх под углом, переползая через перегородки купе.

— Что, жив!? — спросил Сергей, подползший следом.

— Жив! Давай забирай! Я за следующим! — сказал Валерка и бросился назад.

Огонь все сильнее и сильнее разгорался в коридоре вагона, охватывая языками пламени все деревянные перекрытия. Пламя лизало стены, потолок. Нагретая огнем краска, вздувалась большими пузырями а, почернев, эти пузыри лопались, и огонь мгновенно перебрасывался на эти лохмотья краски. Нестерпимый жар бил в лицо и, прикрываясь рукавом своей рубахи, он вновь подкрался к куче тел. Схватив какую-то девчонку лет пятнадцати, он тут же потащил её к окну. Платье на ней от упавшей искры загорелось, а тлеющее пятно стало расползаться, норовя обжечь ноги. Дым выедал глаза и, Краснов не раздумывая, голыми руками затушил разгорающееся платье.

Уже на ощупь, он по-проторенному пути, подполз к окну и передал лейтенанту бесчувственное тело девушки. Вернуться к другим он уже не смог. Пламя охватило две трети коридора, и крик сгорающих заживо раненых людей, слился с треском полыхающего деревянного вагона.

Отбежав на безопасное расстояние, Валерка увидел страшную картину: прямо посреди еще стоящего на рельсах состава, зияла огромная черная воронка. Крайние к месту взрыва вагоны были искорежены и раскиданы по разные стороны насыпи. Они горели, обдавая всех оставшихся в живых людей, нестерпимым жаром.

Люди метались повсюду. Тела убитых взрывом и оторванные фрагменты человеческих тел, перемешались с раздробленными в щепки шпалами и гравием. Стальные рельсы, словно шнурки от ботинок, были закручены силой взрыва в замысловатые морские узлы.

— Что это было? — спросил уставшим голосом лейтенант, присаживаясь рядом с Красновым на вывернутую бомбой шпалу.

— Нас немец бомбил! Это «Юнкерс-87», лапотник! — сказал Валерий с видом знатока.

— Откуда он здесь взялся? — удивился Сергей, вытаскивая уцелевшую после таких кульбитов папиросу. — Курить будешь? — спросил он, предлагая своему попутчику.

— Нет, не буду. Дыма тут и так хватает. На всю жизнь наглотался, — ответил Краснов. — Я у отца на заводе видел учебный немецкий фильм Люфтваффе о действиях пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» «Штука». Это его работа! Все, сука, как в том фильме! Первая бомба по рельсам перед паровозом, а вторая в центр состава. Это, Сергей, наверное, началась война!? Не зря, дядя Моня, еще позавчера сбежал из Смоленска. А я ему тогда не поверил, — с каким-то укором к себе сказал Валерка и мгновенно переключил свои мысли на Ленку.

В эту секунду его охватил ужас, и ком, словно неправильное ядро, застрял где-то в горле, словно в жерле пушки. Он хотел вдохнуть, но на волю вырвался только стон, перемешанный с гортанным хрипом.

«Ленка, Ленка, Ленка осталась в Смоленске!» — подумал он.

Если немцы бомбили состав уже под Льговом, то Смоленск, Смоленск, вероятней всего, уже был в полосе войны. Все же он был ближе к Западной границе.

В ту секунду он совершенно не знал, что делать. То ли искать транспорт, то ли идти по шпалам до ближайшей станции. Все смешалось в его голове.

Какой-то майор РККА без головного убора и с перевязанной рукой подскочил к лейтенанту и прокричал:

— Лейтенант, людей спасать надо! Давайте организовывать эвакуацию! Давайте, давайте, мужики, собирайте живых и тех, кто может передвигаться. Остальных необходимо разместить в уцелевших вагонах. Да быстрее, мать вашу!!!

Только сейчас Валерка увидел, что из ушей майора струйками стекала кровь. Возможно, что он был контужен, а возможно, что у него от взрыва, лопнули перепонки.

— Так вагоны сгорят же? — удивленно спросил Краснов, глядя на огромное полыхающее кострище.

— Что? — проорал майор. — Говори громче, я ничего не слышу!

— Я говорю, что состав сгорит! — проорал в ухо майору Краснов.

— А, ты про вагоны!? Не сгорят! Сейчас уцелевшие оттянут паровозом. Мои люди побежали искать машиниста. Он куда-то в поле убежал… Там еще есть метров пятьдесят до первой воронки, так, что состав оттянем.

Пока майор ставил задачу, паровоз прогудел и, выпустив пар, резко потянул половину оставшегося состава подальше от места пожара. Искореженный и полыхающий вагон сам отстегнулся от сцепки, и медленно переворачиваясь вокруг себя, скатился вниз с насыпи, оставляя за собой шлейф густого дыма, да раздавленные тела убитых.

Валерка, взглядом проводил его и, повернувшись к Сергею, тихо сказал:

— Это, лейтенант, война!

Вокзал в Льгове напоминал настоящий муравейник. Телефоны военного коменданта Льговского вокзала, трезвонили каждую секунду. Народ, застигнутый врасплох немецкими бомбардировщиками, метался в пылу городских пожаров. Несколько товарных составов, стоящих на путях, были также объяты пламенем и огромный столб дыма от горящей нефти, застилал все привокзальное пространство.

— Военный комендант слушает, — орал он в трубку, но, услышав, какой-то банальный вопрос гражданского лица, срывался на мат и сразу же бросал трубку на место.

Приказом Совнаркома все железнодорожные перевозки с 22 июня были переведены на военное положение. Все гражданские поезда были отменены и пропускались только воинские эшелоны с техникой и живой силой.

Тысячи людей скопились на узловых станциях. Лишенные средств передвижения, они находились в полной прострации, вдали от своих домов, вдали от своих родных и близких. Каждый хотел уехать быстрее, но в один миг все железнодорожные сообщения были прерваны.

Расталкивая локтями караульных красноармейцев, лейтенант-пулеметчик, вместе с Красновым, все же ворвались в кабинет военного коменданта вокзала.

Прибыв в город на чудом уцелевшем товарняке, который шел навстречу их поезду, попутчики первым делом постарались устроить свою военную судьбу.

Лейтенант, вытащив красноармейскую книжку офицера, подал её коменданту и, козырнув, согласно уставу, по форме доложил:

— Я, лейтенант Сергей Белых, выпускник смоленской пулеметной школы РККА, направлялся к новому месту службы в Дальневосточный военный округ. Я, товарищ майор, требую оставить меня здесь и направить в действующую армию, — сказал он, протянув предписание.

— Ты знаешь, лейтенант, сколько вас таких выпускников!? — срываясь почти на крик, оборванным хриплым голосом сказал майор. — У меня уже двести человек, таких вот молодых офицеров. В депутатский зал, шагом марш… Комендант Льговкого гарнизона там разберется, куда тебя воткнуть, — сказал он, вытирая платком вспотевший лоб.

Майор перевел взгляд на Краснова и спросил:

— Ну, а ты, кто такой? Доброволец, что ли?

— Никак нет! Я, Краснов Валерий Леонидович, направлен Смоленским райкомом ВЛКСМ по комсомольской путевке в город Одессу в военную школу пилотов имени Осипенко.

Краснов, достав комсомольское предписание, подал его майору. Тот, взяв в руку очки, глянул на бумажку, словно через лупу и сказал:

— Что нужно от меня, черт бы вас всех побрал!? Что от меня-то нужно? Ты раньше в свою Одессу не мог поехать?

— Я хочу с лейтенантом на фронт…

— На какой фронт, сопляк! Какой фронт, если еще ничего неизвестно! Вечером в Одессу пойдет военный эшелон. Я пристрою тебя, и поедешь в свою школу. Родине нужны герои, а рождаются одни идиоты! — сказал майор.

— Семенов, Семенов, мать твою, ты где!?

Из соседней комнаты в кабинет военного коменданта вокзала вошел старший лейтенант и, козырнув майору, сказал:

— Слушаю вас, товарищ майор….

— Семенов, этого пилота-воздухоплавателя, мать его, вечером воинским, отправишь в Одессу! Пусть учится немчуру бить в воздухе, а мы на земле, уж, как-нибудь, сами справимся, без него. Все, Краснов, ты свободен! — сказал майор и тут же крикнул — Следующий!

— Так я же…, - хотел было сказать Валерка, но суровый взгляд майора, словно молния полоснул по глазам Краснова.

В эту минуту в нем просматривалась решимость. Валерка почувствовал, что если он задаст еще один вопрос, то майор точно начнет палить из своего нагана и тогда карьеры военного летчика ему больше не видеть.

— Давай, пилот, пошли! — сказал лейтенант Семенов, и просто вытолкнул Краснова из кабинета. — Не мешай коменданту! У него нервы на взводе уже с утра. Ты же сам, парень, видишь, что немец начудил. Дай-ка мне твое предписание, — сказал он, протянув руку.

Валерка отдал комсомольскую путевку лейтенанту.

Семенов исчез за тяжелыми дубовыми дверями кабинета коменданта вокзала и уже через минуту вышел, дуя на бумажку. В углу черными чернилами стояла надпись «Оказывать всяческое содействие. Военный комендант Льговского вокзала, майор Баранников». Круглая гербовая печать довольно внушительно смотрелась на подписи майора, узаконивая его просьбу.

— На вот, пилот, держи! С этой бумажкой теперь можешь ехать спокойно, — сказал тот и похлопал Валерку по плечу.

Валерка еще раз взглянул на свое предписание и, протискиваясь через снующий на вокзале народ, вышел на привокзальную площадь, ожидая эшелона.

За глубоким вздохом облегчения, которое он испытал, получив карт бланш, вырвался совсем незаметный и еле слышный стон. Все мысли теперь были направлены в сторону Смоленска, и он молил бога, чтобы его Леди вовремя смогла эвакуироваться. Теперь их судьбы надолго разошлись, и было просто физически невозможно разыскать друг друга, в этой круговерти войны, так нежданно ворвавшейся в их мирную жизнь.

Сердце Краснова, разрываясь, обливалось кровью, когда мысли его возвращались к Ленке. Всего сутки, как он расстался с ней, а сколько душевных страданий, сколько боли приходится испытывать, представляя себе то положение, в котором находилась уже вся страна.

«Как она? Где она? Что с ней?» — все эти вопросы, словно немецкие пикирующие бомбардировщики «Штука» бомбили его мозг, и он не мог, да и просто не знал, где найти ответ.

Что случилось в Смоленске 24 июня, Валерка узнал уже в Одессе. Школа военных пилотов, куда он был принят срочным образом, эвакуировалась в глубокий тыл. Одесса, как и сотни других городов, была также объята пламенем и в любой миг могла стать городом прифронтовой полосы. Сводки информбюро почти каждый час отражали ситуацию на фронте. Даже не смотря на сильнейшую цензуру, было ясно, что Красная армия терпит одно поражение за другим.

24 июня для Смоленска стал днем полного апокалипсиса. Немецкие бомбардировщики кружили над городом, словно вороньи стаи. Одна эскадрилья сменяла другую, осыпая его сотнями фугасных и тысячами зажигательных бомб. Фактически, весь старинный деревянный центр города был уничтожен в течение какого-то часа.

В тот день в бушующем пламени всеобщего пожара сгорел и дом Леди. Как ни старались пожарники с честью исполнить свой долг, но огненная стихия была сильнее их.

Как и предсказывал старый еврей Моня Блюм, немцы вошли в Смоленск менее чем за месяц.

Уже 16 июля на старинных улицах города появились первые немецкие мотоциклисты. Они ехали по каменной брусчатке, с удивлением рассматривая достопримечательности разрушенного города. В Смоленске еще ходили трамваи, когда подразделения победоносной армии «Центр» ввалились в город, чувствуя себя новыми полноправными хозяевами.

К счастью, Леди и её матери к тому времени в городе уже не было. Имея опыт медицинской работы, Ленка ничуть не сомневаясь, стала на время войны сестрой милосердия.

Уже в первый день бомбежки, сотни раненых и обожженных заполнили городские больницы, и Ленка, сменив выпускное платье на белый медицинский халат, как и её мать, оказалась в самой гуще страждущих о помощи.

Уже через две недели, сформированный в Смоленске госпитальный поезд, уносил её дальше от фронта в сторону Волги.

С тоскливыми глазами, полными слез, провожала Ленка до боли знакомые улицы, которые уже к тому времени были неузнаваемы. Искореженный военным смерчем, прошедшим через город её детства, через её жизнь, через её любовь, Смоленск сейчас напоминал огромную свалку битого кирпича.

Еще не знала она, что не пройдет и двух недель, как зародившийся в ней плод последней страсти, напомнит ей о той последней ночи, проведенной с её Валеркой накануне войны. Счастье будущего материнства, сменится глубокой депрессией и мыслями о будущем ребенка.

Если бы не было войны, то этот ребенок был бы настоящим подарком её женской доли. Она не переставала думать о том, как поставить его на ноги, как вырастить то маленькое существо, о котором так искренне мечтал Краснов.

Где он? Что с ним? Лена со слезами на глазах вспоминала его нежные губы, его руки и до боли обворожительный запах его тела.

Фронт удивительно быстро приближался к Одессе. Фактически каждый день немец бомбил город и все прилегающие к нему объекты. Особым вниманием немецких асов пользовалась и школа военных пилотов, поэтому по решению комитета по обороне было решено перевести школу подальше в тыл. Немцы знали о том, что в Одессе готовят военных летчиков, поэтому целые звенья охотников кружились вокруг, ожидая взлета очередного курсанта, чтобы тут же сбить его и пополнить свой послужной список очередной легкой победой над Иваном.

Ташкент в то время и стал основной базой подготовки военных пилотов. Огромное количество солнечных дней в году, да огромные просторы Узбекистана, на первые годы войны стали новым прибежищем курсантов.

Январь 1942 года выдался суровым, как и вся русская зима. Еще в декабре в Подмосковье стояли сильнейшие сорокаградусные морозы, которые напрочь сковали все силы немецкой армии «Центр».

В такие морозные дни весь фронт от Ленинграда до Курска замер в ожидании тепла. Все ждали, что с его приходом, отогрев моторы своей техники, противоборствующие стороны вновь бросятся в смертельную драку. В такие морозные дни даже вылеты боевых самолетов были исключением. Наши истребители поднимались лишь тогда, когда была опасность подхода к столице немецких бомбардировщиков под прикрытием «109-Мессеров».

Молодой лейтенант Краснов, продрогший до костей в кузове видавшей виды «полуторки» и вымотанный длительным переездом из Москвы, спрыгнул в снег невдалеке от КПП. Он окинул взглядом окрестности полевого аэродрома, и с трепетом посмотрел в глубокую голубизну подмосковного январского неба, поражаясь его ультрамариновой синеве, вызванной сильнейшими морозами.

Было тихо. Фронт замер, словно вообще не было войны. Сердце забилось в предчувствии встречи с новыми фронтовыми друзьями, которые уже в ближайшее время станут его настоящей семьей.

Красноармеец в огромных валенках и тулупе с висящим на шее автоматом, подошел к прыгающему возле КПП замерзшему лейтенанту и спросил:

— Ваши документы, товарищ лейтенант!

Краснов сунул свою руку под шинель и достал из нагрудного кармана книжку военного летчика и предписание. Часовой, сняв рукавицу, взглянул на предписание и, не глядя на первую страницу удостоверения, сразу открыв его посередине. Краснов улыбнулся, держась перчатками за свои уши. Он знал, что приказом СМЕРШа часовые и воинский патруль обращают внимание на скрепки, скрепляющие листы всех документов. Только в советских документах скрепки от пота и влаги ржавели, оставляя на листах рыжие разводы.

— Все в порядке! — сказал часовой и подал Краснову документы.

— Мне, солдат, надо пройти на КП шестого истребительного авиаполка ПВО ОСНАЗа — спросил Валерка, пряча документы назад в карман.

— Вам, товарищ лейтенант, по этой дороге, до первой хаты. Там дальше будет указатель. КП находится в каменном двухэтажном здании бывшего барского особняка.

— Спасибо, товарищ красноармеец, — сказал лейтенант и, вытащив пачку папирос, подал часовому.

— На посту нельзя! — сказал он утвердительно, но, взяв папиросу, сунул её за козырек шапки-ушанки.

Краснов, хрустя снегом, в хромовых офицерских сапожках, пошел в сторону, указанную часовым.

Пробитая техникой сквозь толщу снега дорога, шла через сосновый бор. Морозный воздух обжигал лицо и Валерка, глубоко вдыхая полной грудью, просто с упоением наслаждался его хрустальной чистотой. Где-то барабанной дробью стучал дятел, а где-то недалеко над лесом, звеня моторами, прошло дежурное звено ЯКов, оставляя в чистейшем воздухе сизые полосы бензинового выхлопа. От этих звуков душа молодого лейтенанта словно просыпалась, как от долгого сна ожидания.

— «Хозяйство Шинкарева», — прочитал он на указателе и, бросив окурок папиросы в снег, двинулся в сторону, куда указывала стрелка.

Три девушки в летной форме, полушубках и валенках, нежданно выбежали из блиндажа, скрытого от глаз снежным покровом, и нос к носу столкнулись с Валеркой. Увидев Краснова, они как по команде улыбнулись, рассматривая его с ног до головы.

— Каков, красавчик! — сказала одна из девушек, поправляя на голове, сбившуюся на бок шапку-ушанку. — Теперь все трефовые и бубновые при его виде, сами сдадутся в плен.

— Новенький, наверное? Видно, только со школы! — сказала другая, рассматривая тоже лейтенанта.

— А вырядился-то как, словно на парад! Наверное, околел, бедняжечка! Может, отогреем его, девочки? — спросила третья и лукаво взглянула на Валерку.

— Гляньте, девчонки, парень-то от холода весь инеем покрылся! — сказали девчонки и дружно захохотали, вводя лейтенанта в краску.

Краснов оторопел, став подобным объектом столь пристального внимания. Он не представлял, что на фронте столько хорошеньких девчонок, которые так и мечтали закрутить роман с каким-нибудь из летчиков.

Он тогда не знал, что за их весельем, за их легким флиртом, а порой и любовью, скрывается скорбь о погибших подругах, которые заживо сгорели в своих фанерных У-2.

Война тогда никого не щадила. Не было в ней жалости ни к мужчинам, ни к женщинам, все погибали одинаково. Вот только скорбели о погибших по-разному.

Девчонок было жальче втройне. За их потерей скрывалась не только потеря боевой единицы, а потеря любви, ласки и природной бабской нежности. Даже черствые на вид и умудренные опытом мужики, просто рыдали, словно дети, вытирая рукавом катившиеся по щекам слезы, когда в смертном бою погибала какая-нибудь такая девчушка-хохотушка.

— Хоозяяййство полкофника Шинкарева, гдеее ррасссположжено? — спросил, заикаясь то ли от мороза, то ли от волнения молодой лейтенант Краснов.

— Хоозззяяййссттввооо поолкоффнникааа? Хоззяяйййссттввоо полкоффника, вон в том здании, хоззяяйсствво поллкоффника, — передразнив замерзшего Валерку, сказала одна из девушек с красивыми голубыми глазами, и расплылась в обворожительной улыбке, обнажив свои жемчужные зубки.

— Сппааассииббоо! — ответил смущенный Краснов и, подпрыгнув на месте, побрел в сторону особняка, что-то бубня под нос.

Девчонки, одновременно пожав друг другу руки, весело засмеялись.

— А он, хорошенький! — услышал вслед Краснов, и ему на память моментально пришла его Леди.

«Где она? Что с ней?» — подумал он, и его сердце заныло от сжимающей боли.

Настроение в один миг пропало. Не знал он, что вместе с ним бок о бок будут бить врага простые русские девчонки. Не знал Валерка, что многие из них, как и он были его сверстницами. Страх за Ленку прокатил по его мышцам, сжимая их настоящей судорогой.

Неужели она, его первая любовь, как и тысячи других русских девчонок, сейчас бьет ненавистного врага, или ползает по передовой, обдирая о промерзшую землю свои красивые колени? Неужели она, его Ленка, ползет сейчас по передовой среди окровавленных рваных тел? Неужели среди разрывов снарядов, среди колючей проволоки она тащит на своей хрупкой женской спине, огромного русского мужика? А может, она осталась в Смоленске? Может немец, отправил её в Германию?

Вопросы, вопросы, сплошные вопросы, крутились в его голове и он, не знал на них ответа.

Не знал он, что его Леди, его Леночка, сейчас в тылу. Не знал, что ждет она ребенка, и совсем скоро он, девятнадцатилетний юнец, станет настоящим отцом.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Лейтенант Краснов, для дальнейшего прохождения службы прибыл! — войдя на КП, сказал он, щелкая своими каблуками.

— Ну, здорово, орел! Наслышан, наслышан о твоих природных талантах! Не зря тебя к нам направили в полк, — спокойно сказал полковник со звездой Героя Советского Союза на груди.

Он пожал руку лейтенанту и пригласил присесть на стул, стоящий возле оперативного стола. Валерка, поставив свой чемодан, присел на край, словно нашкодивший ученик в кабинете директора школы.

— Ты знаешь, куда прибыл? — спросил полковник, пристально рассматривая своего нового подчиненного.

— Так точно, товарищ полковник! — сказал он, и вскочил со стула. Стул как-то странно отпрыгнул от Краснова и с грохотом завалился на бок.

— Ты, лейтенант, так не волнуйся, а сядь и сиди. Не надо вскакивать, ты не в пехоте. Не стоит и мебель ломать, она еще будет нужна для победы над врагом, — спокойно сказал полковник. — Хочу пояснить. Ты, юноша прыщавый, прибыл в шестой истребительный полк ПВО ОСНАза. Нас еще называют «Сталинские ястребы». Полк сформирован из лучших летчиков ВВС со всей Красной армии. В задачу полка входит уничтожение немецких асов и бомбардировщиков на подлете к столице. Наверное, для тебя, лейтенант, не секрет, что фрицы пока доминируют в нашем воздухе, но грядет время, когда им будет лучше сидеть на земле. На смену устаревшим машинам, приходит сейчас более новая и современная техника, которая в наш полк поступает в первую очередь. Вот тебе и предстоит воевать на этих классных самолетах.

— Так точно! — сказал Валерка, вновь вскочив со стула.

— Пойдешь в третью эскадрилью. Твой комэск, Краснов, будет майор Шинкарев. Это мой младший брат. Я хочу, чтобы у тебя был настоящий командир и профессиональный летчик-наставник. Ты еще пока молод и зелен, и вполне можешь «наломать дров» по своей неопытности. Ты меня понял?

— Так точно, товарищ гвардии полковник! — четко по-военному сказал Краснов, глядя, как на груди командира золотым блеском сверкает звезда героя.

Полковник подошел к полевому телефонному аппарату и, крутанув ручку, поднял трубку.

— Алло, «Ромашка»! На проводе Шинкарев. Дай-ка, мне комэска третьей! — сказал он и замер в ожидании. — Здравствуй майор! Давай ко мне! Тут прибыло пополнение в твою эскадрилью. Молодой! Из школы!

Что говорил комэск, Валерка не слышал, но он по интонации полковника понял, что тот явно недоволен. Еще бы, за плечами летчиков его эскадрильи сотни вылетов, десятки сбитых самолетов, а тут на смену выбывших по смерти приходят юные желторотики, которые толком машину посадить не в состоянии.

— А мне, плевать! Командование знает лучше. А это уже твои проблемы! Пять, пять минут! Ты меня понял? — сказал командир полка и положил трубку.

— Не хочет майор тебя брать, Краснов. Говорит, нет боевого опыта. А где я ему асов возьму? Ведь асами становятся, а не рождаются! — сказал полковник и присел на стул возле горящего камина. Он поправил в топке дрова и, припалив лучину, прикурил.

— Присядь, лейтенант, закуривай!

Краснов сел напротив полковника и посмотрел в топку камина. Дрова, похрустывая, дружно горели, и сильный жар, отходя от камина, обжигал колени даже через габардиновые галифе и зимние офицерские кальсоны. Валерий слегка отодвинул стул подальше от камина.

— Что, лейтенант, жарко? — спросил полковник, выпуская дым от папиросы прямо в камин.

— Вот так вот будет жарко и в воздухе. За бортом будет минус сорок, а от тебя будет идти пар. Немец в воздухе крутится, словно гимнасты на перекладине в цирке. У них отличная школа. Да и опыта ведения войны больше, чем у нас.

— Я готов, товарищ полковник! Я прибыл сюда, чтобы бить врага, а не сидеть в тылу. Да и немецкая тактика ведения боя мне известна. Со многими асами я даже знаком лично.

Полковник, сделав удивленные глаза, замер, мгновенно проглотив дым от папиросы.

— Это откуда тебе известно? Ты же еще ни разу в бою не был! — спросил Шинкарев.

— Я, товарищ полковник, знаком с тактикой по учебным фильмам Люфтваффе. У моего отца, на работе в КБ, сотни раз показывали эти фильмы. Даже «109-Мессер» у них был один. Я его изучил, словно наш У-2. Наши инженеры его до винтика раскрутили. Все искали его слабые стороны. А с немецкими асами я еще летом сорокового познакомился. Наша заводская команда тогда выиграла у немецкой делегации в футбол 2:1. Уж больно мне хочется с кем-нибудь из них встретиться лицом к лицу в воздухе и снова накидать в ворота, как в сороковом…

— А ты, что и в футбол играешь и спокойно на «Мессере» мог бы взлететь? — спросил удивленный полковник, бросив недокуренный окурок в камин.

— А что на нем летать? Две плоскости, движок, шасси все как у нашего Яка! На подъем хорош! Устойчив на вертикалях! Вот только выше пяти тысяч, слабоват! Движок задыхается без кислорода, — спокойно сказал Краснов, поражая полковника своими познаниями.

В этот момент в дверь постучали, и уже через мгновение, не дожидаясь ответа, в кабинет вошел комэск третьей эскадрильи. Тяжелые собачьи унты были запорошены снегом. Короткая летная куртка на меху в лучах электрической лампочки искрилась тысячами бриллиантов замерзших капелек воды.

— Майор Шинкарев по вашему приказанию прибыл! — сказал майор, доложив по форме.

— Здравствуй, Сергей! — ответил полковник, протягивая руку брату.

Майор снял меховую рукавицу и, пожав полковнику руку, спросил:

— Это что ли, новый ас, гроза Люфтваффе?

— Он самый! Орел! — сказал полковник и похлопал Краснова по плечу.

— Майор Шинкарев! Я, лейтенант, теперь твой комэск и все, что я скажу, ты уже конспектируешь в свою тетрадь великих изречений полководца!

— Лейтенант Краснов! — ответил Валерка, и майор, протянув ему свою руку, сжал в мертвой хватке Валеркину ладонь.

Он пристально взглянул парню в глаза, словно изучая его. Краснов также, не моргая, уставился в глаза своего комэска, словно пробуравливая майора насквозь своим взглядом.

— Слетаемся! Характер парень, вижу, у тебя есть!

— У лейтенанта не только характер. У него знания хорошие есть. Говорит, что даже на «Мессере» может летать и многих их асов, даже в лицо знает.

— Да ну, ты! Откуда!? — удивленно спросил комэск.

— Мой отец до войны работал военпредом на 35 Смоленском авиационном заводе. В заводском КБ был один «109-Мессершмит». Вот я и облазил его от плоскостей до самого хвоста.

— Ну, тогда это решает все. Хорошие летчики со знанием вражеской техники и языка врага нам очень нужны. Верховное командование кое-что планирует в этом ключе, — сказал майор, одобрительно улыбаясь.

— Ну, давай лейтенант, бери свой чемодан и пошли. Покажу тебе твою «квартиру». Сейчас попутно зайдем к заму по тылу, отдашь свой продовольственный и денежный аттестаты. Пусть тебя на довольствие поставит, да форму летную получишь. Небось, в сапожках хромовых ножки то мерзнут? Унты — вот наша зимняя форма! — сказал майор и пошел вперед ускоренным шагом.

Комэск словно летел впереди Краснова, придерживая висящий на заднице, планшет. Он, делая широкие шаги, хрустел по снегу своими унтами так, что Валерка еле успевал переставлять свои ноги, облаченные в щегольские хромовые офицерские сапожки. Встречающиеся навстречу летчики, отдавали ему честь, а тот лишь машинально махая, находился в своем мире раздумий.

Конечно, лейтенант был молод. Многого не знал, но его знания вражеской техники, языка, да отличные баллы по пилотированию и огневой подготовке, придавали ему уважения.

«Видно парень старательный» — думал майор.

— Посмотрим, как он на хвосте ведущего удержится? — сам себе буркнул под нос майор и еще прибавил шагу. Валерка тащился за комэском словно планер за буксировщиком.

Он перекидывал чемодан из одной руки в другую, но шага не сбавлял. После нескольких минут такого бега за майором, по его спине уже потекли струйки пота. Как вдруг, Шинкарев остановился. Краснов, еле удерживая дистанцию, чуть не сбил с ног своего комэска.

— Правильно делаешь, лейтенант. Держись за хвост ведущего, и сам будешь цел. Только не зевай. Эти ястребы Геринга, подберут тебя словно гончие собаки раненого зайца.

— Я знаю! — запыхавшись, чуть выдавил из себя Краснов.

— Все, пришли! Тут у меня третье звено квартирует, — сказал майор, указывая на деревянную хату с резными ставнями на окнах.

Дом был довольно просторный. По всей вероятности строился из расчета большой семьи. Огромная русская печь, стоящая посреди дома, служила как для обогрева дома, так и для приготовления пищи. В первой комнате стояло четыре солдатских кровати.

Майор, распахнув двери, и пуская в хату клубы холодного пара, вошел в дом.

— Смирно! — раздался голос и летчики повскакивали со своих лежбищ.

— Вольно! Принимайте новенького! Для него как раз койка свободна в вашем звене.

— Нет, товарищ майор, занята! — сказал хмуро один из летчиков, застегивая расстегнутый воротничок своей гимнастерки.

— А ваше мнение, капитан Храмов, меня меньше всего волнует. Старший лейтенант Зорькин, неделю, как не вернулся на базу. Так что, теперь вы до конца войны будете держать эту кровать без постояльца? — спросил комэск, пройдя в комнату.

— Ну, товарищ майор! — хотел было возразить Храмов.

— Храмов, без ну! Лучше познакомьтесь! Лейтенант Краснов, окончил одесскую школу военных пилотов, — сказал майор, присаживаясь на кровать.

— Какого рожна к нам присылают таких желторотиков, которые еще пороха не нюхали!? Он, наверное, даже матчасти не знает, не говоря уже о боевом пилотировании.

— Вот ты, Храмов, и полетаешь с ним! Посмотрим, чем ты можешь удивить молодого летчика! Вылет завтра, — сказал майор, ехидно улыбаясь. — Давай Краснов, клади свои чемоданы, да переоденься. Тоже мне, стиляга! После войны будешь в шинелке по ресторанам ходить и в своих сапожках на «венской рюмочке». А здесь, здесь ты должен быть настоящим летчиком.

Валерка, высыпав на свободную кровать гору своего нового летного обмундирования, сунул под неё свой чемодан.

Летчики звена расселись вокруг Краснова, с удивлением разглядывая молодого лейтенанта.

Валерка переоделся в новую полевую летную форму, и когда все вещи были уложены, он со вздохом облегчения молча лег на кровать.

— О, глянь, мужики, желторотик в гнездо свалился! Вместо того, чтобы изучить технику потенциального врага, или полетные карты боевых действий, их высочество отдыхать соизволило! — сказал гвардии капитан Храмов.

— А ну, лейтенант, встать смирно, когда с тобой старший по званию разговаривает! — сказал Храмов фальшиво, «выходя из себя».

Краснов нехотя поднялся, делая лицо, которое не выдавало никаких эмоций, и расправив гимнастерку, вытянулся по швам перед капитаном. Он знал, что в каждом подразделении от молодого офицера требуют больше, чем положено. Старики обычно стараются с первой минуты узнать характер и коммуникабельность нового сослуживца. В бою надо знать своего товарища по оружию, чтобы иметь возможность положиться на него.

— Ладно, Краснов, вольно! Сегодня в честь прибытия, объявляю отдых! А завтра, завтра я уделаю тебя, на первом же вираже! Вам, товарищ лейтенант, понятно!?

— Так точно, товарищ капитан, — сказал Краснов. — Вы уделаете меня, на первом же вираже!

После этих слов он вновь завалился на кровать в ожидании ужина. Валерка знал, что первое впечатление о сослуживцах всегда обманчиво. Во все времена притязания к новичкам были справедливы. Стойкость духа, исполнительность и чувство локтя вот, что нужно было знать боевому звену, чтобы положиться на все внутренние качества молодого летчика.

Первый день на фронте пролетел незаметно. На завтра, по сообщению метеослужбы армии, погода обещала быть немного теплее. Технари ковырялись на морозе, готовя машины к вылету. Голыми руками в тридцатиградусный мороз им приходилось снимать пулеметы с двух машин, устанавливая на них фотопулеметы объективного контроля.

«Учебная дуэль», назначенная на утро, между капитаном Храмовым и лейтенантом Красновым, должна была выявить недостатки Краснова. Ведь на счету капитана Храмова было уже 24 победы в воздухе, и он вполне мог показать класс воздушного боя.

Вот ему, как самому опытному истребителю, и предстояло «сразиться» с молодым зеленым стажером Красновым, который ни разу еще не был в настоящем бою.

Фотопулеметы в такие минуты исправно фиксировали на фотопленку ход подобной «схватки». По их данным можно было визуально определить, с точностью до кадра, все промахи и класс вновь прибывшего летчика. Проще было заранее выявить умение и слаженность действий пилота, и пилотирования самолетом в учебном бою, чем подставлять «желторотика» под двадцати миллиметровые снаряды немецких авиационных пушек, стоящих на «109-Мессерах» и «Фокерах».

Уже с вечера мороз немного спал. Ранним утром технари, подкатив свои бочки с паяльными лампами, грели двигатели самолетов, накрыв их попонами из плотного брезента.

Полевой военный аэродром постепенно оживал. В утреннем небе на Востоке появился красный диск солнца, слегка окрасив засыпанные снегом верхушки сосен, легким румянцем.

В это самое время двери деревенской хаты открылись, и на крыльце по пояс голый появился лейтенант Краснов. Он обтерся снегом, крякая от удовольствия, чтобы хоть как-то разогнать еще державший его в своих объятиях сон.

— Эй! Ты, лейтенант, воспаление не получи, — выйдя на крыльцо, проорал гвардии капитан Храмов.

Он закурил папиросу и, спустившись с крыльца, горстью снега вытер свое лицо.

По его слегка надменному поведению чувствовалось, что он уже с утра предвкушает свою легкую победу и совсем не чувствует, что молодой лейтенант не так прост. На его счету было немало таких «холостых побед» над молодыми офицерами, вскружившими ему голову. От этого, он, как боевой летчик, постепенно переоценивал свои возможности, совсем не подозревая, что уже наступил тот переломный момент, который раз и навсегда определит его место.

— Я, товарищ капитан, закаляю свою волю и дух! Ведь сегодня у нас с вами «дуэлка», — сказал Краснов, намекая на свою победу.

Капитан, пыхтя папиросой, скомкал снежок и бросил его в лейтенанта. Снежок рассыпался, попав в голую спину Краснова. Тот резко обернулся, и увидел ехидно улыбающееся лицо командира звена.

— Вот так, — сказал многозначительно Храмов. — С первого выстрела в десятку!

Валерка слегка ухмыльнулся и, подхватив охапку снега, стал с силой сжимать его в холодный снаряд. После того, как ком снега превратился в плотный и твердый снежок, Валерка, улыбаясь, замахнулся в сторону капитана. Тот, дымя папиросой и держа руки в карманах, сделал ложный вираж телом и, не выпуская папиросы, проговорил:

— Один к десяти, что промахнешься.

Валерка с улыбкой взглянул и с ухмылкой в голосе сказал:

— Я по дирижаблям не стреляю! Вот моя цель, — сказал он, и показал рукой на сидящего на изоляторе электрического столба серого воробья.

— Нет, не попадешь! Даже не старайся!

Ни слова не говоря, Валерка размахнулся и со скоростью пули метнул в птаху свой снежный ком. Воробей, видя приближающийся к себе огромный предмет, сорвался с места. Это и была его ошибка. Снежок, что было сил, ударил всей своей массой птице в зад, переломав ему всё хвостовое оперение. От такого удара воробей, потеряв устойчивость полета, свалился в штопор и головой ударился в стоящую рядом машину связистов. Даже не трепыхнувшись от такого физического воздействия и потрясения, тут же сдох.

— Ни хрена себе! — сказал капитан, почесывая затылок от удивления, видя, как точно Валерка поразил летящую цель.

Естественно это была случайность, но эта случайность уже придавала ему уважения.

— Вот так вот, товарищ капитан! На догонном курсе и с первого выстрела! — гордо расправив грудь и хвастаясь, сказал Валерка, удивляясь самому себе.

Этот, казалось бы, ничего незначащий случай надолго стал легендой полка.

Выплюнув окурок, капитан, с глазами полными удивления и восторга вскочил в хату и уже с порога заорал:

— Мужики, наш-то новый «желторотик», воробья влет прямо на догонном курсе, словно «Мессера» завалил!!! Все перья ему в задницу снежком загнал!!! Тот в штопор и труп. Даже парашют не успел открыть!

Тут на пороге появился Краснов, держа за лапку уже бездыханное тело убитого им воробья.

— Как жаль! Погиб, словно герой! — сказал он, показывая офицерам свой трофей.

— Это, мужики, был настоящий триумф стрельбы! Я видел своими глазами! Если он так из пушек палит, то нам всем звеном пора на дембель. Завтра, он уже бубновым и трефовым будет хвосты шинковать, словно капусту! — сказал капитан, почти задыхаясь от волнения.

Летчики, бережно взяв погибшего воробья за лапку, стали с удивлением всей эскадрильей рассматривать голую, лишенную перьев задницу птицы.

— С первой победой тебя, летёха! Эта цель, поменьше любого самолета. Если ты и в полете так кучно кладешь снаряды, то уже скоро самого Покрышкина перещеголяешь!

— Да это так, случайно, — стал отмазываться Валерка, делая скромную мину на своем лице. — Я бывало таких с рогатки, десятка два за день добывал.

Слух о точном поражении летящей «цели» в виде птицы в одно мгновение облетел весь полк. Уставшим от войны офицерам хотелось какого-то душевного расслабления. Какого-то всплеска эмоций, лишенных всякой военной подоплеки.

Когда Краснов вошел в столовую, все офицеры, начиная от лейтенанта и кончая майором, словно по команде дружно встали и молча взглядом, проводили молодого «снайпера» за свой стол, словно командующего ВВС.

Валерка, удивленный таким приемом, прошел к столику своего звена.

— Товарищи офицеры! Сесть! — прозвучала команда одного из старших по званию летчиков.

Все сели. В столовой наступила гробовая тишина. Все чего-то ожидали и в этом ожидании, в этой самой тишине, появилась официантка тетя Нюра. Она несла тарелку с гороховым супом к столу Краснова, плотно зажав свой рот и фыркая от распирающего её смеха.

В тарелке плавала, обжаренная в масле, тушка безвременно погибшего воробья с двумя торчащими черными проволочками ног.

Тетя Нюра, продолжая давиться от смеха, поставила перед Красновым суповую тарелку. В это самое время вся эскадрилья замерла, ожидая реакции лейтенанта.

Краснов, взяв дичь за торчащие лапки, демонстративно сунул её себе в рот и, похрустывая косточками, съел с нескрываемым удовольствием.

— Уууууу! — разнеслось по офицерской столовой, и все летчики дружно захлопали в ладоши.

— Поздравляем, поздравляем, поздравляем! — кричали офицеры, умирая от истерического смеха.

Только сейчас, по прошествии стольких лет после войны, осознаешь, что эти простые мелочи, эти шутки прочно скрепляли офицерский коллектив. Они заставляли хоть на какое-то время уйти от навалившихся проблем и на минуту забыть о предстоящих драках с немецкими асами Люфтваффе.

— Воробушек, воробушек! — стали выкрикивать офицеры, и эта прилипшая с первого дня кличка, на всю жизнь станет не просто кличкой, но и бессменным позывным лейтенанта Краснова.

«Sperling» — так прозовут его немцы за этот позывной, и он уже через месяц, подобно Покрышкину, будет наводить настоящий ужас на бравых соколов пресловутого Геринга.

Несмотря на двадцатиградусный мороз, за «дуэлью» капитана с молодым лейтенантом, выскочила посмотреть вся третья эскадрилья.

«ЯКи», завывая своими моторами, поднимали клубы снега, перемалывая его в сплошную снежную пыль, которая крутилась за самолетами молочным вихрем.

Краснов вырулил на старт и довольно спокойно перевел газ в положение форсажа.

Ракета, прочертив по небу дымный след, в какой-то миг вспыхнула зеленой звездочкой, обозначив команду на взлет.

От предвкушения свободы полета, сердце лейтенанта забилось в ускоренном ритме и он, глубоко выдохнув, отпустил тормоз. Мотор взвыл на полных оборотах и самолет, мгновенно сорвавшись с места, помчался по заснеженному полю, превращаясь в огромный снежный шар, летящий навстречу голубому небу.

Вновь волна адреналина прилила к сердцу лейтенанта, заставляя его работать в унисон с двигателем. Заснеженные сосны, деревенские дома, люди, машины, самолеты на стоянке стали быстро уменьшаться, пока не слились с общим черно-белым фоном, остающимся далеко на земле.

Гвардии капитан Храмов шел параллельным курсом, поднимая самолет все выше и выше. Вдруг его ЯК-3, словно свалился на бок, и стремительно набирая скорость, словно с горки, стал уходить от лейтенанта.

Краснов, не упуская его из вида, привычно заложил вираж, не отпуская ни на метр машину Храмова из зоны «огня» своего фотопулемета. Он надавил на гашетку, и фотопулемет исправно зафиксировал брюхо самолета ведущего на добрый десяток кадров.

— Ну что, Воробушек, порезвимся? — послышался голос капитана в наушниках шлемофона, совсем не подозревая, что камера объективного контроля уже запечатлела заклепки на его фюзеляже.

— Я готов! — коротко ответил Валерка и слегка добавил газ.

Самолет послушно приподнял нос и, хватая воздух винтом, устремился следом. Удивленный капитан Храмов старался скинуть своего ведомого с хвоста, но тот плотно «сидел», словно приклеенный. Капитан резко перешел в набор высоты, переходя на вираже в мертвую петлю. Завершив маневр, он решил зайти в хвост напарнику, но Краснов, разгадав его замысел, вместо того, чтобы следовать за ним, ушел от преследования и, резко развернув машину от солнца, свечой пошел навстречу командиру своего звена.

Уже через несколько секунд, самолет стал набирать высоту, выходя на вертикаль, и тут же из «фотопулемета», лоб в лоб атаковал капитана.

— Эй, эй, еей! Воробушек, ты, это парень, не балуй! — завопил Храмов по громкой связи, видя, как ему навстречу приближается ЯК-3 Краснова.

— Нам еще воевать!

В этот миг Валерка вновь нажал на гашетку, фиксируя на фотопленку перекошенную и испуганную физиономию своего командира. Только завалив свой ястребок в вираж, Храмов чудом избежал лобового столкновения и тут же, дрожащим и нервным голосом проорал в лоренгафон:

— Ты че, воробушек! Совсем, что ли, чокнутый! Высота три с половиной тыщи! Гробанемся так, что хоронить будет нечего! Тоже мне, ас, мать твою за ногу!

Пока капитан выводил машину из пике, Краснов, довершив маневр, занял доминирующую позицию, выйдя в хвост Храмову, на линию горизонта.

— Ты где делся, воробей!? — спросил капитан, вращая своей головой во все стороны в поисках напарника, которого и след простыл.

— Я тута! — ответил по рации Краснов и слегка приподнял машину над самолетом Храмова.

Капитан оглянулся, и в этот миг Валерка, окрыленный «первой победой», покачал крыльями своего первого боевого «Яка». Он дал понять капитану, что исход учебного боя уже предрешен в его пользу.

Всего двадцать минут схватки и Храмов почувствовал, что этот молодой лейтенант сделал его, как когда-то он делал новичков-желторотиков.

Судя по манере пилотирования лейтенанта, он явно заслуживал того, чтобы после школы военных летчиков он и был определен в 6 авиационный полк ПВО ОСНАЗа. Такое мастерство было поистине настоящей редкостью.

Это было его призвание. Это был настоящий врожденный талант. Талант, как говорили летчики, от самого Бога!

— Васильевич, а скажи, как красиво тебя, настоящего Сталинского сокола, желторотый «воробушек» сделал, как щенка!? — спросил комэск майор Шинкарев. — Не зря, видно, этого парня к нам в полк определили. Вот тебе и желторотик! Да у него, брат, зубов, как у акулы, полон рот!

— Бесенок! Чуть не разнес моего «Яка» в щепки! Ему только на «этажерках» летать, — зло буркнул капитан, снимая шлемофон.

По его вспотевшему лбу и волосам было видно, что Храмов в этом учебном бою испытал настоящий шок. Впервые за все время войны, он почувствовал себя в качестве летающей мишени. Молодой девятнадцатилетний пацан вытянул из него все силы, закручивая на виражах довольно классный пилотаж.

— Ну что, «воробушек», поздравляю! Я думал, ты летаешь, словно патефонная пластинка Утесова над огородом, а ты, ты я вижу настоящий мастер, — сказал капитан, пожимая руку Краснову.

Летчики эскадрильи, наблюдавшие весь этот бой, бросились к Валерке с поздравлениями. Кто хлопал по плечам, кто пожимал руку, а кто вообще норовил поднять его на руки. Впервые в жизни, Валерка, ощутил к себе такое внимание сослуживцев, от чего ком подкатил к горлу.

Это был поистине еще один триумф! Уроки отца, который в течение двух лет показывал ему хитрости боевого пилотирования, не прошли даром. Летая по комнате на игрушечных деревянных самолетиках, Валерка, словно губка, впитал отцовское мастерство. Сейчас, когда был позади аэроклуб и одесская летная школа, он раскрылся подобно куколке, превратившись в совершенную и прекрасную бабочку. Для многих подобные метаморфозы были непонятны, но он точно знал, что все эти виражи, бочки, горки и мертвые петли он уже прошел давно своим сознанием. Сейчас мышцы просто делали то, что диктовал им тренированный мозг, и это было поистине настоящее чудо.

Слух о первой, хотя и учебной победе «воробушка», мгновенно долетела до командира полка. Даже герой Советского Союза, гвардии полковник Шинкарев, найдя минуту свободного времени, срочно примчался к стоянке самолетов на полуторке, стоя прямо на её подножке. Не каждый день в полк прибывают офицеры такого класса, и ему было интересно своими глазами увидеть нового героя дня.

— Смирно! — прозвучала команда, когда Герой Советского Союза гвардии полковник Шинкарев спрыгнул с подножки дежурной машины рядом с офицерами эскадрильи.

— Товарищ полковник, личный состав третьей эскадрильи плановые занятия по отработки элементов воздушного боя закончил. В результате учебной дуэли, лейтенант Краснов трижды поразил самолет условного противника. На основании мастерского пилотирования и отличного знания боевых качеств самолета, считаю целесообразным допустить лейтенанта Краснова к боевым вылетам в составе звена капитана Храмова.

Шинкарев закрутил свой ус и обратился к летчикам.

— Здравствуйте, товарищи офицеры! — сказал полковник, обратившись к вытянувшимся по стойке смирно офицерам.

— Здравия желаем, товарищ гвардии полковник! — дружно ответили летчики.

— Вольно!

— Вольно! — продублировал команду майор Шинкарев.

— Ну и где, этот новенький? Хочу пожать ему руку от имени командования.

Краснов вышел из строя и, приложив руку к шлемофону, доложил:

— Товарищ полковник, лейтенант Краснов…. - хотел сказать лейтенант, но полковник прервал его на полуслове:

— Ладно, ладно, Краснов, все знаю. Майор Шинкарев уже доложил мне о твоей победе. Для новичка — довольно неплохо! Будешь летать в составе звена. Комэск подготовит приказ о зачислении в боевую группу. — сказал гвардии полковник Шинкарев. — Да, гвардии капитан Храмов, — обратился он к летчику. — Что это за позывной такой, «Воробушек», который вы там несколько раз повторили?

— Это товарищ гвардии полковник, вполне заслуженный позывной лейтенанта Краснова. Комэск сам одобрил его. Парень не только летает, как Бог, он еще и воробьев влет лупит снежками на догонном курсе, и валит их, словно Кожедуб «Мессеров» и «Фокеров».

— Это того, которого тетя Нюра ему в суп положила? — спросил гвардии полковник, вновь хитро закручивая свой ус.

— Так точно! — ответил гвардии капитан Храмов, и вся эскадрилья залилась дружным смехом.

— Вкусно было — орел ты, комнатный? — спросил Шинкарев Краснова и одобрительно похлопал парня по плечу.

— Так точно! Жалко же было добычу выбрасывать, пришлось есть, товарищ гвардии полковник! — ответил Валерка, слегка смущаясь. — Да и к тому же, маловат! Я добуду еще дичь, покрупнее воробья!

— Так тому и быть. Будешь «воробушек»! Побольше бы нам, товарищи офицеры, таких «воробушков»!? Мы бы устроили этим пресловутым «ястребам Геринга» настоящее падение Помпеи! Заклевали бы их волчью стаю так, чтобы перья с них сыпались по всему центральному фронту!

— Компанией, товарищ полковник, и зайцы льва бьют! — ответил шуткой на шутку Краснов.

— Вот и хорошо, сынок! Будешь со своей эскадрильей бить этих львов бубновых. Пусть небо России, для них станет настоящим адом.

— Есть бить львов! — сказал Краснов и отдал честь.

С уходом морозов, активность немцев многократно возросла. К Москве вновь потянулись армады «88-Юнкерсов» и «Фоке-Вульфов 190», несущих на себе сотни тонн бомб. «Мессершмитты-109» выступали сопровождением бомбардировщиков и довольно профессионально противостояли советской истребительной авиации.

Сирена боевой готовности оторвала шестой авиаполк ПВО в момент коллективного просмотра кинофильма. Летчики полка, выскочив из клуба, в одно мгновение разбежались через заснеженное поле к своим самолетам, с которых технари уже скинули маскировочные сети и убрали из-под шасси колодки.

— От винта! — послышались команды летчиков дежурного звена, и поочередно взревев моторами, боевые «ЯКи» монотонно перешли в режим прогрева моторов.

Краснов со своим звеном в тот момент как раз находился на боевом дежурстве. Запустив многосильный движок, он уже через пять минут прогрева вырулил на старт, и самолет замер в ожидании команды на взлет. Зеленый огонек сигнальной ракетницы вспыхнул прямо над взлеткой по ходу разгона истребителя.

ЯК-3 ведущего капитана Храмова покатил по полю, поднимая облака снежной пыли, пока не оторвался от земли. Следом за ним поднялся самолет старшего лейтенанта Заломина, а замыкающим звена взлетел лейтенант Краснов.

Звено ЯКов поднялось над кромкой леса в сторону запада, где в красном диске заходящего солнца, просматривались безграничные дали России, окрашенные легким кровавым багрянцем, погружающегося в фиолетовую темноту ночи.

Поднявшись на высоту шесть тысяч метров, Храмов, увидел севернее столицы группу немецких бомбардировщиков, крадущихся к Москве, словно ночные воры.

— Я, «Василек», группа самолетов справа на пятнадцать часов. Высота шесть тысяч, дистанция три тысячи, курс на Восток, — послышался в наушниках голос гвардии капитана Храмова.

Валерка, на мгновение оторвавшись от фосфорицирующих приборов, взглянул в направлении указанном капитаном и увидел, как в темно-фиолетовом небе, слегка разбавленном последними лучами солнца, мелькнули черные силуэты и сигнальные огни самолетов приближающегося к столице врага. От количества бомбардировщиков и самолетов боевого сопровождения по его спине пробежали мурашки. Впервые в жизни он увидел целую армаду, летящую на Москву, чтобы сбросить на нее свой смертоносный груз.

— Я, «воробей», цель обнаружена, — спокойно сказал он, предчувствуя всей своей шкурой, горячую драку с фрицами и защелкнул левой рукой шлемофон.

— Я, «Налим», цель вижу. Справа пятнадцать, скорость шестьсот, — ответил старший лейтенант Ваня Заломин.

— Звено, внимание, подходим сверху и атакуем! — сказал Храмов, ведя свою группу на врага.

— «Василек», «василек», вас понял! «Налим», к атаке готов!

— «Василек», «воробей» к атаке готов! — сказал Краснов, докладывая комэску о готовности.

— Держись за мой хвост. В драку только по моей команде, — передал Храмов и его ЯК-3, задрав нос, полез еще выше.

Следом за ним все ведущие и ведомые полка также пошли в набор высоты, чтобы уже сверху разить врага кинжальным огнем своих пулеметов.

— «Налим», «Воробей», высота семь двести. Атакую, прикрывайте!

Держась за хвост ведущего, Валерка заметил, как самолет Храмова, просто нырнул в черную пропасть бездны, ориентируясь на черные кресты в белых кругах. Сигнальные огни на крыльях и хвостах вражеских самолетов размеренно моргали красным светом. Капитан, словно ястреб, бросился в бой, и Валерка заметил, как от его самолета отделились две струйки пунктиров трассирующих снарядов.

Снаряды, выбрасывая снопы искр, впились в черную спину бомбардировщика, отрывая от неё и его плоскостей рваные куски алюминиевой обшивки. В какой-то миг сильнейшая яркая вспышка взорвавшегося ведущего бомбардировщика озарила все небо и тот исчез, словно его и не было.

По всей вероятности снаряды сдетонировали бомбовый запас, и немецкий «Юнкерс» в мгновение ока разлетелся на мелкие кусочки, не оставив от многотонной машины даже следа.

Остальная группа бомбардировщиков от воздушного взрыва расстроилась. Два ближних самолета, с поломанными плоскостями и объятые пламенем, стремительно понеслись в сторону земли, теряя по пути воспламенившиеся крылья, заполненные бензином.

— «Василек», «василек», хорошая работа! — только и сказал Краснов, и тут же заметил, как над его фонарем пронеслась цепочка зеленых огоньков.

— Василек, я атакован! У меня на хвосте «Мессер», — только и сказал он, как услышал, что по корпусу машины, кто-то громко постучал молотком.

Инстинктивно схватив рукоять управления, Краснов вошел в пике, выводя машину из-под обстрела, и попутно почти случайно, поймав в прицел тяжелую тушу «Юнкерса», всадил в него короткую очередь из пушек. Мотор бомбардировщика загорелся и, раскидывая искры от загоревшегося моторного масла, завалился на сторону и пошел по глиссаде, приближаясь к земле. Он попутно, для облегчения маневра, скидывал свой боезапас прямо на лес, на поле, так и не долетев до цели.

— А, а, суки, горите! — прокричал он в ларингофон, и вновь зашел на боевой разворот, уходя от преследовавшего его Мессершмитта.

— «Воробушек», «воробушек», держись меня, не вываливайся из строя.

— «Василек», я понял. У тебя «Мессер» на хвосте, уходи на вираж, я его атакую! — сказал Валерка и, крутанув рулями, словно поднырнул под сидящий на хвосте ведущего «Мессершмитт».

Потянув ручку на себя, он приподнял нос своего ЯКа, и цепочка трассеров прошлась по брюху бубнового туза. Немецкий самолет слегка задымился и, выйдя из боя, потянул на Запад.

Оглянувшись, Валерка обнаружил, что вывалился из боевой круговерти, а его место заняли подоспевшие боевые товарищи из полка.

«Юнкерсы», не желая гореть, в одно мгновение разгрузили свои бомболюки, сбросив бомбы в черную бездну. Где-то далеко внизу, то ли на поле, то ли в лесу, беспорядочные вспышки бомбовых разрывов на мгновение осветили окрестности очень, очень далеко от намеченной цели.

Вдруг что-то ударило в фонарь машины, и осколки битого плекса, порвав кожаное ухо шлемофона, глубоко разрезали щеку Краснова. Валерка, в сотую долю секунды мельком взглянул в сторону, и увидел, как слева, словно молния, проскочил с крестами на хвосте и крыльях разрисованный фюзеляж «109-Мессера». Он на полной скорости стрелял из своих пушек, и один снаряд все же угодил в кабину Краснова, зацепив фонарь.

Холодный ветер через пулевое отверстие ворвался в кабину самолета, завывая и свистя в дыре фонаря, словно в пустой бутылке.

— «Василек», «василек», разбит фонарь. Топлива резерв. Я ранен в голову.

— Я понял тебя, «Воробушек», выходим из боя. Идем на базу, — сказал ведущий, гвардии капитан Храмов.

Храмов кинул свой ЯК вниз, уводя за собой из боя пару своих потрепанных ведомых. Спустившись до километра, он направил машину в сторону своего аэродрома, ориентируясь по компасу.

— «Воробушек», ты как? Дотянешь?

— Все в порядке, командир, постараюсь дотянуть, вот только хреново видно, — сказал Краснов, вытирая рукой залитое кровью лицо.

— «Налим», «налим»!

— «Налим» на связи! Я, командир, в полном порядке! Вас вижу, иду следом за «воробушком»! Если что, я его подкорректирую при посадке.

На подходе к аэродрому луч света от армейского прожектора разорвал темноту ночи ярким столбом. Он несколько секунд простоял в воздухе, а потом лег параллельно земле, высвечивая направление посадки возвращающемуся с боевого задания звену капитана Храмова.

Валерка следом за ведущим, зашел на посадку и облегченно вздохнул, когда ЯК-3 послушно коснулся своим шасси посадочной полосы, выйдя на старт.

Зарулив на стоянку, он заглушил движок и только в этой тишине почувствовал и даже услышал, как бьется его сердце. Его руки в этот миг настолько ослабли, что он даже не смог поднять их. Так и сидел Краснов, прислонив окровавленную голову к разбитому фонарю, пока к самолету не подбежали дежурные технари, да приземлившийся первым, гвардии капитан Храмов.

…Госпитальный санитарный эшелон уже три дня стоял в Москве, на запасном пути станции Казанская. Медицинский персонал госпиталя на колесах планомерно передавал тяжелораненых в различные госпиталя и больницы столицы, чтобы уже через несколько дней, пополнив запас лекарствами и перевязочным материалом, вновь отправиться ближе к линии фронта.

— Галина Алексеевна, Галина Алексеевна, там ваша дочь, — открыв двери купе-ординаторской, с волнением сказала операционная медсестра Валентина.

— Что там случилась, Валюша? — спросила Ленкина мать, отодвинув в сторону книгу учета умерших от ран бойцов Красной армии.

— Там ваша Леночка уже рожает! У неё схватки начались, — сказала сестра, слегка волнуясь.

— Что, уже воды отошли? — спросила спокойно Галина Алексеевна.

— Пока еще нет, — ответила сестра.

— Я сейчас! Хотя правда, еще не время, но все же, чем черт не шутит! Готовьте, Валюша, операционную. Я буду через минуту.

Сестра, закрыв купе, удалилась. Галина Алексеевна подперла голову руками и, уставившись в последний лист умерших, сквозь слезы вписала черной тушью в свободную строчку журнала — «Новорожденный».

В этой надписи было что-то символическое. На смену умершим, почти всегда приходят новорожденные, чтобы жить, жить и жить вопреки всем перипетиям этого жестокого мира, вопреки всем войнам, бушующим в нем. Эта вера, словно остров посреди океана зла, отображала надежду на существование и жизнь, а также надежду на продолжение рода человеческого.

Утерев платком проступившие слезы радости и в то же время и скорби, Галина Алексеевна вышла из купе. Лена уже была в операционной. Тяжело дыша, она при наступлении схваток начинала причитать, переходя на крик:

— Ой! Мама, мама, мамочка, ой, я сейчас рожу! Ой, мамочка, я разорвусь прямо по шву!

— Милая девочка, еще рано. У тебя еще не отошли воды. Потерпи, милая, я рядом с тобой, — сказала мать и обняла свою дочь, стараясь как-то облегчить её страдания.

Она вспомнила, как рожала сама. Как радовалась родившейся дочери и как впервые кормила беззащитное маленькое существо своей грудью.

На какое-то мгновение девчонке стало легче. Она вытерла полотенцем свое вспотевшее лицо и улыбнулась матери.

— Фу, отпустило! А я думала, что уже пора, — сказала Лена, глядя на мать с доверием и мольбой о помощи.

Мать прижимала Ленку к своей груди и где-то своим материнским чувством сейчас сочувствовала дочке. Как, как она, молоденькая девчонка, справится со своим материнским долгом? Как она сможет поставить на ноги свое дитя в это трудное военное время, когда нет ни крыши над головой, ни полноценного питания? Как она, её дочь, сможет выстоять в это суровое время и не сломаться? Галина гладила по голове свою девочку, а слезы странной бабской обиды текли по её щекам.

Ленка опять тяжело задышала и, закусив со стоном свою губу, сжалась всем телом, старалась вновь сдержать начавшиеся схватки.

Сейчас ей было по-настоящему больно. Лежа на операционном столе, широко расставив ноги, напрягаясь всеми мышцами живота. Схватки снова на какое-то время утихли и тяжесть, давившая на её живот, постепенно отошла. Волна облегчения прокатила по её телу, и она опять размеренно задышала, чтобы уже через мгновение вновь сжаться всем телом и крикнуть от боли:

— Мама!

С каждым разом подобные схватки становились все чаще и чаще, пока не переросли в одну сплошную и невыносимую боль. Мать продолжала обнимать Ленку, шепча ей на ухо:

— Леночка, девочка моя, все будет хорошо! Ты только не волнуйся, доченька, дыши, дыши и тужься, тужься. Все мы, бабы, проходим через это. А ты молодая, у тебя все получится.

Ленка вновь собрала все свои силы в одно целое и еще раз сжала свой пресс. Что-то большое стало медленно продвигаться по её природному женскому естеству, но в этот миг силы словно покинули её. Она вновь часто, часто задышала, вновь собираясь с силами и, набрав воздух полной грудью, сильно сдавила мышцы живота. Превозмогая боль, она почувствовала, как плод её любви стал медленно, медленно продвигаться вперед, чтобы уже через минуту своим криком возвестить всему человечеству о своем рождении. Еще одно усилие и, подхваченный ловкими руками матери, ребенок покинул Ленкино тело.

В это мгновение голова Леди слегка закружилась и она, инстинктивно цепляясь руками за простыню, на мгновение отключилась. После того как она отдала все свои силы, Леди погрузилась в легкий обморок, чтобы уже через несколько минут, отойдя от него, открыть свои глаза и увидеть новорожденного сына.

Очнувшись от обморока, Ленка почувствовала некое облегчение, а, открыв заплаканные глаза, её взору предстало голое крохотное беззащитное существо, которое на руках держала её мать.

— Поздравляю, Леночка, у тебя сыночек! — сказала сквозь слезы Галина Алексеевна, улыбаясь и радуясь вместе с дочерью рождению первого внука.

Ленка взглянула на малютку и, видя его большие и удивленные глаза, видя малюсенькую кнопку его носа, влюбилась в него всем своим материнским сердцем на всю оставшуюся жизнь. Внутри неё, словно прокатился пушистый комочек, который с нестерпимой нежностью касался любящей Ленкиной души.

В эту минуту она вспомнила своего Валерку и ту последнюю ночь, которая стала не только началом новой жизни, но и войны. Где он, что с ним? Жив или нет? Задавала она себе вопросы и не найдя на них ответа залилась слезами.

— Галина Алексеевна, вас к начальнику госпиталя, — сказала озабоченно медсестра Валя. — Что-то старик сегодня не в духе.

— А что он еще хочет? — спросила Галина, надевая новый накрахмаленный халат перед аудиенцией с полковником.

Сейчас она своим бабским чутьем чувствовала, что за вызовом к начальнику скрывается какой-то странный подвох. Зверев давно намекал, что не сможет долго содержать её дочь на довольствии госпиталя. Возможно, он был и прав. Санитарный эшелон постоянно ходил по рокаде вдоль линии фронта, вывозя раненых бойцов подальше в тыл.

Несмотря на красные кресты на крышах вагонов, некоторые немцы не гнушались сбрасывать на них бомбы и обстреливать из авиационных пушек, хотя по неписаному закону летчиков Люфтваффе, подобные действия не поощрялись и даже осуждались среди немецких асов.

Лена, хоть и работала вместе с матерью медицинской сестрой, но, родив ребенка, некоторое время была бы лишь только обузой для всего коллектива госпиталя. Да и ребенок нуждался в настоящем материнском внимании не на колесах поезда, а нормальной домашней обстановке, подальше от войны.

— Вызывали, товарищ военврач первого ранга? — спросила Галина, войдя в купе начальника госпиталя.

— Да, Галина Алексеевна, проходите, пожалуйста. Будьте, как дома. Поздравить вас хочу с рождением внука. Вы располагайтесь, душечка, сейчас чайку попьем, да поговорим по душам, — сказал полковник, поглаживая свою седую козлиную бородку.

Альберт Сергеевич Зверев, интеллигентный старикашка с седой бородкой, лет шестидесяти пяти, был потомственным военным хирургом. В молодые годы, еще поручиком, он служил корабельным врачом на знаменитом броненосце «Александр-III» и в свое время принимал участие в Цусимском сражении с японцами. Вот тогда тяжелые военные ранения, полученные русскими моряками и солдатами в ходе боев и, определили его направление в военно-полевой хирургии.

С первых дней войны, Зверев стал начальником санитарного эвако- госпиталя и многие довольно тяжелые операции проводил самостоятельно прямо на колесах, полагаясь на свой огромный опыт и прочные знания полевой хирургии.

Галина Алексеевна присела к столику и, достав носовой платок, вытерла слезы.

— Ну, душечка Галина Алексеевна, не стоит уже разводить сырость. Оплакивают обычно усопших, а у вас же родился внук! Радоваться надо! Я хотел бы поговорить об этом, — сказал седой полковник, наливая в стаканы заварку.

Альберт Сергеевич достал вишневое варенье и, наложив его в стеклянную розетку, сказал:

— Вареньице-то, душечка, наверное, любите!? Под чаек-то, ароматный!?

— Мне сейчас, Альберт Сергеевич, не до варенья. Я знаю, о чем вы хотите поговорить со мной.

— О чем же, душечка Галина Алексеевна? Извольте объяснить старику, — спросил Зверев, присаживаясь напротив.

— Я так думаю, речь пойдет о моей дочери? — спросила Галина, заглядывая с надеждой в глаза полковнику.

— Какая проницательность! Вы впрямь, как сама Кассандра. Мысли читаете прямо на расстоянии! С вашего позволения, я удалюсь.

Зверев вышел из купе и уже через минуту вернулся с двумя стаканами кипятку в красивых мельхиоровых подстаканниках.

— Погрейтесь, душечка! — Зверев поставил стаканы на стол и, вытащил из шкафа большую плитку американского шоколада. — Это вам! С праздником вас, Галина Алексеевна!

— С каким? — удивилась она, выпучив глаза на полковника.

Тот вновь погладил свою седую бородку и лукаво улыбнувшись, сказал:

— А с восьмым марта и рождением внука-первенца, дорогой мой военврач третьего ранга Галина Алексеевна!

— О господи, совсем забыла! Сегодня же восьмое марта!? Как быстро время летит.

— Вы угощайтесь, угощайтесь, — сказал Зверев и указал на варенье в розетке и печенье, лежащее тут же в вазе.

— Спасибо, спасибо, дорогой Альберт Сергеевич, — сказала Галина, и нежно поцеловала своего начальника в щеку.

— Я вот, что хотел предложить вам. Война началась совсем недавно и неизвестно, что нам предстоит с вами пережить еще. Я хотел, чтобы ваш внук, Галина Алексеевна, рос в спокойной обстановке. Намного дальше от фронта, чем наш многострадальный госпиталь, — сказал начальник санитарного эшелона, заглядывая в глаза капитану.

— Мы, Альберт Сергеевич, из Смоленска, а там сейчас немцы. Елене же некуда деться! — ответила Галина Алексеевна, глубоко вздыхая.

— Я, душечка Галина Алексеевна, как раз, как раз об этом, и хотел предложить вам мою московскую квартиру. Я думаю, моя бабка, будет только рада приютить вашу дочь с внуком. Вот ключи. — сказал военврач первого ранга и положил на белую салфетку стола большой латунный ключ.

— Это мой вам подарок. Я думаю, до конца войны он мне не понадобится, а вашей дочке будет уютно в наших скромных хоромах. Все же не на колесах. Да и моя жена, Екатерина Дмитриевна, всячески окажет ей помощь. Я ведь свой продпаек и жалованье по воинскому аттестату, все отдаю своей Екатерине Дмитриевне. Что мне нужно? Мне старику вполне хватает того, чем потчуют нас наши господа повара.

— Неудобно же? — спросила Галина Алексеевна, не решаясь взять ключ.

— Это, товарищ капитан медицинской службы, мой приказ! Берите ключ и завтра, чтобы вашей Леночки и духа в эшелоне не было! — сказал полковник с таким сарказмом, что Галина Алексеевна, поняв его стариковский юмор, улыбнулась и, прижав к груди ключ, просияла, словно солнышко.

— А как дела обстоят с женихом? — спросил старикашка, интересуясь.

— Отец-то, известен, али так?

— А как же, Альберт Сергеевич! Леночка с ним уже давно встречается, еще со школьной скамьи. Он сейчас, наверное, летчик? Еще в школе ходил в аэроклуб и летал на планерах. Хороший мальчик, Валерочка! Жаль только, что отца его расстреляли, а мать в ссылку сослали под Иркутск, как жену «немецкого шпиона». Хорошая и очень интеллигентная была семья.

Полковник вздохнул и, взяв со стола салфетку, вытер накатившую слезу. Он прекрасно понял, что сталинский маховик и эту семью подмял под себя, как сотни тысяч других русских семей, которые были просто неугодны коммунистическому режиму.

— Ну и слава Богу, слава Богу, что у малыша хоть отец имеется. Будем надеяться, что он жив. Нужно же будет отчество давать. Я, думаю, они после войны обязательно поженятся! — сказал со вздохом военврач первого ранга.

— А как вы насчет спиртика, сударыня? — спросил Зверев. — В честь внука, за его крепкое здоровье! За нашу победу! А!?

— Только самую малость! Я, боюсь, запьянею! — сказала Галина Алексеевна. — Устала очень!

Полковник достал две старинные рюмки и налил в них чистый медицинский спирт.

— Ну, за здоровье вашего внука и нашу победу, — сказал полковник и опрокинул рюмку себе в рот.

— Ну, за твое воробушек выздоровление и нашу скорую победу! — сказал комэск майор Шинкарев, поднимая традиционный солдатский алюминиевый сосуд, под названием — кружка.

Летчики тоже подняли емкости со спиртом и, дружно чокнувшись, вылили себе в рот, заедая бушующий во рту спиртовой пожар, добротной американской тушенкой.

— Тебя, Валера, батя к ордену представил! Так, что ты скоро у нас будешь как все — с наградой! В нашей боевой эскадрилье должны быть все с орденами! — сказал майор Шинкарев, похлопывая молодого лейтенанта по плечу.

Офицерский стол особым изобилием не баловал. Свиное сало с чесноком, порезанное тонкими ломтиками, две банки американской тушенки, да несколько луковиц и вареных картофелин, вот и все, чем было богато звено капитана Храмова.

За столом, в свете коптящего «бздюха», сидели офицеры третьего звена, комэск и те девчонки, соседки из ночной бомбардировочной авиации, которым так понравился Краснов, прибывший месяц назад в полк ОСНаза.

— Ну что за вас, девчонки, в честь восьмого марта! — сказал гвардии капитан Храмов, поднимая свою кружку. — Товарищи офицеры, за женщин пьем стоя!

Все дружно встали и, звучно ударив кружками, залпом выпили. Девочки, улыбаясь, лишь пригубили из своих солдатских «рюмок» истинно мужской напиток, испытывая перед спиртом настоящий женский страх.

— Что-то девчонки наши, не очень-то к спирту привычные! Им бы сейчас винца «Улыбки» легенького по случаю женского праздника или портвешка три семерочки!? — сказал комэск.

— Я на минутку! — старший лейтенант Заломин вышел из-за стола и исчез в соседней комнате. Вернувшись, он подбросил в руке бутылку красного крепленого «Каберне» и поставил её прямо по центру стола.

— Во!

— Ах, вот кто в нашем военторге все вино скупил! — сказал комэск Шинкарев, беря бутылку.

— Ай да, Заломин! Ай да сукин сын! Когда только успевает? Шустрый истребитель! Настоящий гвардеец! И «фокера» завалит, да и Клавку из нашего военторга на ящиках зажмет!

— Я, товарищ майор, к своему дню рождения берег! А тут такой случай! «Воробушек» выписался из санчасти, да и у наших девочек сегодня такой праздник! Че хранить его, может еще скиснет? — сказал Ваня, чувствуя себя героем дня.

— Правильно, старлей! Что его беречь! Сегодня мы живы, а завтра…. После его слов за столом в одно мгновение наступила странная тишина. Лишь потрескивание горящего фитиля в гильзе «бздюхи» нарушало затянувшуюся паузу.

— Да что вы, мальчики, все о грустном, да о грустном! Сегодня праздник же! Вот сейчас станцевать бы! — сказала старший лейтенант Светлана Зорина, выходя из-за стола.

— Пошли со мной, «Воробушек»! Эх, станцуем сейчас с тобой барыню!

Девчонка потянула Краснова за руку на середину комнаты.

— А музыка!? — спросил Краснов.

— Сейчас будет музыка, — ответила Света и достала из чемодана старенький фронтовой патефон.

Она открыла крышку, накрутив пружину, опустила иглу на черную пластинку. Все замерли в ожидании, и в хате наступила гробовая тишина. Игла, шкрябая черный диск пластинки, вдруг запела «На сопках Манчжурии».

Вновь странный ком перекрыл все дыхание, и Валерка вспомнил свой выпускной вечер и красавицу Леди, и этот вальс, который играл школьный оркестр в последнюю ночь еще мирной жизни. От этих воспоминаний его сердце заныло, странной ноющей болью. Ленка вновь предстала перед его глазами, такая красивая и необыкновенно счастливая.

Коснувшись талии Светланы рукой, он почувствовал, как эта стройная и хрупкая девчонка со светлыми волосам Луневой Лены, прямо прильнула к нему всем своим телом. От этого откровенного прикосновения, в его груди словно загорелся огонь. Нежные девичьи руки легли на плечи лейтенанта и он, уловив такт музыки, слился с ритмом вечного вальса. Так и танцевал Краснов со Светланой, рисуя в воображении прекрасный и любимый образ его Леночки.

Вечеринка подходила к концу. Офицеры наперебой кинулись провожать девчонок, рассчитывая, что за легким флиртом, возможно, наступят более серьезные отношения. Хотя многие офицеры уже имели семьи, но все же заново влюблялись в своих боевых подруг.

Эта любовь иногда приводила к проблемам с политуправлением армии. Ведь покинутые жены писали, писали во все армейские инстанции с просьбой повлиять на загулявшего мужа. Вот только любовь на фронте, все больше и больше брала свое, связывая влюбленных не только сильными чувствами, но порой и общей кровью и даже одной на двоих смертью. Только здесь влюбленные познавали друг друга не по комплиментам и поцелуйчикам, здесь были совсем другие критерии. Постоянное чувство опасности, умноженные на двое радости фронтовых буден, и разделенное горе утрат друзей, скрепляло судьбы новых ВПЖ (военно-полевых жен) сильнее, чем бывшие связи со своими законными супругами.

На какое-то мгновение, и Валерка, отдавшись в её власть, стал жертвой такой военно-полевой любви.

Светлана Зорина, старший лейтенант и пилот легкого бомбардировщика У-2 вскружила ему голову, и он, поддавшись её чарам, её женскому соблазну, последовал за ней, словно за хвостом убегающего от него «мессера».

Светлана держала его за руку и рассказывала, как два года назад окончила школу, как училась, как и он в городском аэроклубе. А когда пришла война, то без всяких сомнений и колебаний добровольно пошла на фронт в авиацию.

Судьба этой девчонки с точностью повторяла Валеркину судьбу, и это настолько трогало его за душу, что даже на какое-то время Леночка просто вылетела из его головы.

— У тебя, наверное, есть девушка? — спросила Светлана, задавая провокационный вопрос.

Краснов не знал, что ответить. Соврать!? Сказать правду!? Просто промолчать!? Он ведь не знал, что случилось с Леди? Он не знал, где она и что с ней? Война развела их судьбы, и теперь было абсолютно непонятно, как в этих условиях жестокой войны жить дальше? То ли, вспоминая, блюсти ей верность!? То ли, забыть!? То ли, попробовать влюбиться заново и заново окунуться в омут любви!?

— Была, до войны. Мы расстались 22 июня ровно в четыре часа пятнадцать минут. Я был уже далеко, когда немец бомбил Смоленск. — сказал Валерка, глубоко вздыхая.

— А сейчас, что с ней? — спросила Светлана, лукаво глядя из-под шапки.

— Я не знаю…

— Зайдем? — спросила Светлана, показывая на блиндаж дежурного звена.

— А твои подруги? — вопросом на вопрос ответил Валерка, не желая быть объектом подколок и всевозможных сплетен.

— Мои подруги на вылете. У них ночная бомбардировка. Мы же «ночные ведьмы», а ведьмы, только по ночам на своих ступах и летают. Ууууу! Я страшная, страшная ночная ведьма! — сказала Света, сделав страшную гримасу на своем лице, весело и звонко засмеялась.

— Ты, Света, не ведьма, ты — настоящая фея! — ответил Валерка, сделав девчонке комплимент.

— Спасибо! Так зайдем? — еще раз повторила она и, взяв Краснова за руку, потащила вниз по ступенькам.

В блиндаже было темно. В углу, в буржуйке, догорали дрова, высвечивая сквозь дырочки в дверце, кроваво-красные угольки.

Света зажгла «бздюх» и вся подземная «квартира» наполнилась тусклым интимным желто-красным светом.

— Вот так мы и живем, — сказала она, показывая помещение. — Тут вообще-то отдыхает дежурное звено, а мы живем в деревне. Это километра три от аэродрома.

Светлана вновь взяла Валерку за руки и приблизилась к нему почти вплотную. Валерка стоял, словно загипнотизированный, не смея даже шелохнуться. Он чувствовал её дыхание, тепло её щеки и приятный запах её волос, омытых отваром ароматных полевых цветов. С какой-то необычайной нежностью Светлана коснулась губами его губ, и в эту минуту Валерка словно очнулся. Он хотел сделать шаг назад, чтобы не поддаться своей слабости, но мужское начало стало брать свое. Краснов обнял Светлану и впился в её уста, как некогда целовал свою Леди. Возможно, в те минуты он представлял, что перед ним не старший лейтенант военно-воздушных сил, а все та же милая его сердцу, Леночка Лунева.

— Краснов, я хочу быть с тобой, — сказала Светлана, задыхаясь от проснувшейся в груди страсти и скидывая с себя армейский полушубок.

— Мне это очень нужно! Понимаешь, нужно-нужно, как женщине!

Эти слова настолько тронули Валерку, что он отпрянул от девчонки, как бы опомнившись от гипноза, и от её колдовских чар. Не мог, не мог он в эту минуту предать свою любовь, предать Ленку, которая занимала его сердце.

— Ты, не хочешь меня? — дрожащим голосом спросила Светлана и слеза блеснула в свете мерцающей коптилки.

— За последний месяц в нашей эскадрилье погибло пять девчонок. Пятеро не вернулись с задания… Мы все ходим по острию ножа и неизвестно доживем мы с тобой до конца этой проклятой войны, — сказала Светлана, и своими нежными пальцами осторожно коснулась шрама на щеке Краснова.

В этом касании было что-то теплое, нежное и очень человечное, которое словно электрический импульс пробежал по душе лейтенанта.

Сердце Краснова забилось с новой силой и он, обняв девчонку, нежно поцеловал её. Он чувствовал, как Светлана плачет, он чувствовал, как вздрагивает ее тело. Только сейчас он понял, что Светлана, желая с ним близости, хочет просто отвести от своего сознания эти суровые прифронтовые будни и хоть на мгновение погрузиться в пучину человеческих чувств и глубину, хоть мимолетной, но горячей любви.

Разве мог он тогда осуждать эту девчонку? Разве мог он думать о ее доступности, ведь она, как и многие другие в любой миг могла погибнуть? Она могла умереть, так и не познав того, ради чего появилась на этот свет. Разве можно было осуждать и Краснова за измену, ведь он, видя весь ад этой войны, смог всем сердцем понять сущность бабской души, желающей тепла.

Сталин размеренно расхаживал по кабинету, скрипя своими хромовыми сапогами по дубовому паркету. В руке он держал свою трубку, раз от разу прикладываясь к ней, втягивая в себя дым табака «Герцеговины Флор».

От постоянного курения трубки его седые усы были слегка окрашены в желтый табачный цвет, выдавая в нем заядлого курильщика. Сталин знал об этом, но не мог лишить себя этого удовольствия, считая, что это не та проблема, которая заслуживает внимания в эти роковые для страны дни. Да и дымящаяся трубка была знаком его настроения. Никто из ЦК не рисковал зайти в кабинет Кобы в тот момент, когда известная на весь Советский Союз трубка лежала на столе. Она, словно катализатор усиливала его гнев или милость, и это её волшебное действие передавалось приближенным Иосифа Виссарионовича из уст в уста.

У Сталина в данный момент было гораздо больше проблем с фронтом, и все они требовали срочного решения.

Враг, после зимы 41–42 года слегка отступил от столицы, но даже эти небольшие победы Красной армии не изменили положения по всей линии фронта. Враг продолжал наступать, занимая новые села и города.

Армия, потрепанная в боях первого года войны, как никогда нуждалась в полноценном обеспечении свежими резервными частями, в огромных количествах техники и самолетов, фуража и продуктов питания. Все эти проблемы заставляли Сталина изыскивать новые и новые формулы решения этих задач.

— Ви, товарищ Молотов, сознаете всю важность и конфиденциальность вашей поездки в Америку? — спросил Сталин, указывая дымящей трубкой в сторону министра иностранных дел Молотова.

— Несомненно, Иосиф Виссарионович. Литвинов лично мне сообщил телеграммой, что президент Соединенных штатов, Рузвельт, сам лично настаивает на встрече со мной по поводу военной помощи СССР. Америка готова помогать нам…

— Я хорошо осведомлен о судьбе конвоя PQ-17! Я так понимаю, что Рузвельт хочет предложить что-то более радикальное, чем тратить деньги на неосуществимые проекты, в которые немецкие подводники и летчики обязательно внесут свои коррективы. Госсекретарь США Корделл Хэлл уже проинформировал меня о предстоящей встрече с послом Соединенных Штатов Америки адмиралом Стендли, — сказал Сталин, пуская клубы дыма.

— Передайте ему, я согласен! Ви, Вячеслав Михайлович, постарайтесь назначить нам встречу с послом США нэ позднее 23 апреля! Мнэ так будет удобно!

В точно назначенное время в Кремль прибыл адмирал Стендли. Войдя в кабинет Сталина, он деловито разложил на рабочем столе карту и, взяв в руки карандаш, приготовился к обсуждению со Сталиным маршрутов поставки авиационной техники из США.

— Я хотел бы предложить вашему вниманию разработанный нашим аналитическим отделом маршрут из Африки в Басру (Ирак), а затем в Россию, — сказал посол, вырисовывая на карте замысловатые маршруты будущих воздушных коридоров.

Сталин молча посмотрел на путь указанный послом и, хмуря свои густые брови, выдерживая паузу, сказал:

— Я думаю так, господин посол, что Гитлер не совсем дурак. В свете его наступления на юг в сторону Кавказа и Каспия, я могу предположить, что основной театр военных действий в ближайшее время будет смещаться именно в этот регион. Гитлеру нужна русская каспийская нефть. Перегон самолетов союзников на данном этапе маршрута может быть саботирован силами немецкого Люфтваффе. Может есть какие другие варианты? — спросил Сталин адмирала Стендли.

— О, я имею еще один план экспертного совета о переброске самолетов в Россию через Аляску и Сибирь, — ответил адмирал, вытаскивая из рукава «козырного туза».

— Ви, знаете, господин посол, что на этом участке, от Чукотки до Москвы, абсолютно неустойчивая и плохая погода, да и скорость переброски из-за этого может быть увеличена, не менее чем на две недели. Я предполагаю другой вариант. Канада — Исландия — Англия — Мурманск, — сказал Сталин, отводя внимание от сибирского направления.

— Я думаю, что если американское правительство хочет нам передать несколько тысяч единиц самолетов, мы сделаем все, чтобы взять у вас эти самолеты. Не секрет, что все наши заводы эвакуированы на Урал и дальше… Ми уже в ближайшее время сможем поставить на конвейер и свою технику. Но нам, адмирал, уже сегодня необходимо заполнить на это время создавшийся на фронте дефицит и вакуум.

— Господин Сталин, мы, используя направление, Аляска — Сибирь могли бы перегонять свои самолеты из Нома до Чукотки и даже далее по территории Советского Союза. У нас очень опытные пилоты, которые готовы внести лепту в нашу общую победу над Гитлером.

— Я говорил вам, господин посол, там очень плохая погода! Ваши летчики просто заблудятся в тумане над тайгой Якутии. Где мы будем потом искать эту бесценную помощь американского народа? Но ваше предложение, господин посол, ми обязательно рассмотрим на ближайшем совещании комитета обороны СССР и Совнаркома.

Сталин знал о нежелательных посещениях американцами этих районов. Только там были сосредоточены свыше двухсот лагерей ГУЛАГа, где тысячи изможденных, голодных и лишенных нормальных условий людей, сгорали словно свечи. Где раз в несколько месяцев проводились массовые расстрелы заключенных, попавших в пятипроцентный лимит, спускаемый свыше из-за переполнения лагерей новым контингентом.

Возможно, тогда Сталин не хотел, чтобы эта информация стала достоянием мировой прессы. Ведь это вполне могло повлиять на весь ход войны и тогда вторжение в Советский Союз гитлеровских полчищ, было бы оправданным в глазах всего мирового сообщества.

В то время, когда между Сталиным и Рузвельтом шли переговоры о поставках военной техники, на участке Анадырь — Якутск — Иркутск уже полным ходом шло строительство взлетно-посадочных полос, общежитий для летчиков и технического персонала.

Восемьдесят тысяч человек, согнанных НКВД, в районы Чукотки, Анадыря, Якутска за триста граммов хлеба, ржавую селедку, да миску лагерной баланды в день, топтали своими ногами глину и щебень, вгоняя её в таежные мари и бескрайние болота заполярной тундры.

За несколькими основными аэродромами строилось еще большое количество резервных и запасных, чтобы уже к осени 1942 года весь этот маршрут от Аляски до Красноярска функционировал, как хорошо отлаженный часовой механизм.

С приближением тепла активность немцев усилилось еще больше. Они словно вши, находившиеся в анабиозе холода, зашевелились, выползая из землянок и блиндажей, предчувствуя наступление жаркого лета 1942 года.

На этой волне боевой готовности Восточного фронта к новым наступлениям, из Нормандии был переброшен под Москву авиационный полк JG51 «MЭlders».

С каждым днем и месяцем войны, превосходство в воздухе немецких летчиков все еще было бесспорным. Супер-асы, так называемые «эксперты» Люфтваффе, целыми полками перебрасывались из Франции и Голландии для поддержания своих войск в наступлениях на Москву. Они прибывали в Россию, как на стажировку, считая восточный фронт местом повышения своей квалификации.

С самого начала войны русские летчики несли огромные потери, а те, кто выживал в этой бойне, до самых последних дней войны становились настоящими фронтовыми легендами.

Весть о том, что 51 полк Люфтваффе снят с прикрытия бомбардировочной авиации, была встречена летчиками ПВО ОСНАЗа без должного энтузиазма. Ранее фрицы были намертво привязаны к своими бомбардировщикам, а теперь весь 51 полк был переведен в режим «свободной охоты». Этот факт сулил еще большую опасность для русских истребителей и еще большие потери. «Мессеры», барражируя вдоль линии фронта, словно стая волков, беспощадно набрасывались на русские самолеты, терзая их пушечным огнем. Такая тактика имела свои результаты, не давая шансов русским не только на победу, но даже на счастливое возвращение на базу. Нередко трофеи немецких асов за один день уже достигали до десятка русских самолетов.

Конец лета 1942 года выдался для шестого полка ПВО не просто жарким, а каким-то сумасшедшим. В один из таких дней Краснов в составе своего звена, также вылетел на «охоту» в надежде все же изыскать самолет с волком на борту. Прячась в кучевых облаках, русские летчики выжидали момента, когда очередное звено фрицев возвращалось с патрулирования. Фактически приблизившись к своему аэродрому «ЯКи», вынырнув из-за облаков, бросались в драку и безжалостно расстреливали немецких асов, как некогда те практиковали подобное с нашими самолетами.

В один из таких воздушных боев, самолет старшего лейтенанта Краснова, получив повреждение, вошел в штопор. Пламя хлестало из двигателя, наполняя кабину удушливым дымом сгоревшего моторного масла и бензина. Валерка, видя, что машина падает с огромной скоростью, что было сил, потянул ручку управления на себя. Ему показалось, что мышцы на руках просто разорвутся подобно гнилым веревкам. Перед самой землей ЯК все же вышел из пеке, но, потеряв в скорости, всей своей массой плюхнулся в болото. Скользнув брюхом по многолетнему мху, самолет несколько раз подпрыгнул на кочках, раскидывая торф искореженным винтом и, уткнувшись носом в жижу замер, высоко задрав хвост. Пламя горевшего мотора потухло.

Валерка, вытирая рукавом разбитый до крови лоб, открыл фонарь самолета и глубоко вздохнул свежего воздуха. Отдышавшись, он выполз из машины и нырнул в болото. Почти по пояс он оказался в черной жиже торфяника. Отстегнув болтающийся на заднице уже бесполезный парашют, он стал на животе пробираться к высокой кочке. В тот миг пара «ЯКов» пронеслась над болотом, напоследок помахав ему крыльями, и скрылась за лесом, улетев на базу.

— Вот же, сука, как я влип! — сказал он самому себе, и стал медленно выбираться на кочку.

Ноги проваливались в мох, и каждый шаг ему приходилось делать с трудом. Подгребая руками всевозможные болотные растения, он на животе вылез из озервины. Добравшись до одиноко стоящей посреди большой кочки кривой сосенки, он выполз на сухое место и лег по привычке лицом вниз, таким образом, Валерка собирал в кулак оставшиеся силы. Где-то послышался звук мотора вражеского самолета и Краснов, обернувшись, увидел приближающееся острое рыло фашистского «Мессера». В его крыльях загорелись огоньки, и две струи снарядов, подняв в воздух фонтаны болотной грязи, прошили торчащий хвост подбитого «Яка». В тот миг Валерка, словно жаба, сжавшись, погрузился в болото, прикрыв голову большой охапкой выдранного мха.

Немецкий самолет улетел. Краснов вновь выполз на кочку и, усевшись на ней удобнее, закурил. Осмотревшись, он обнаружил, что на несколько километров в округе, было сплошное болото. Лишь где-то севернее, виднелась черная кромка леса. Достав из планшета карту и компас, он сориентировался, выбрав среди этого унылого ландшафта контрольную точку. Закинув в рот несколько горстей еще зеленой клюквы, он спустился с кочки и вновь вступил в болото. Мох, словно вата, опустился под тяжестью ноги, и вода вновь хлынула за голенища хромовых сапог. Шаг за шагом, он стал пробираться к лесу. Иногда Валерка проваливался по пояс, но каждый раз вылезал, цепляясь за скудные болотные растения.

День подходил к концу и, выбранная контрольная точка в сумерках слилась с общим фоном. Лес был близок. Уже в полной темноте Краснов добрался до первых деревьев, где его поджидал более неприятный сюрприз, чем само болото. Здесь зеленый мох заканчивался, и дальнейшее пространство заполнила черная торфяная жижа. Выломав длинный шест из сухостоя, он воткнул его в эту грязь. Палка ушла в трясину, словно провалилась в бездну. В такой темноте ползти через это жуткое место было полным самоубийством. Любой неверный шаг и можно было утонуть, вдоволь нахлебавшись перед смертью тухлого торфяника.

Валерка вернул обратно на болото и, найдя сухую кочку, закурил, обдумывая свое положение. До линии фронта было километров двадцать. Сейчас он находился в глубоком тылу врага, и добраться до своих, было задачей не из легких. Кругом шныряли немецкие патрули. В каждом селе кишели полицаи и расквартированные строевые части вермахта. Идти придется через леса и болота, сторонясь жилых мест.

Краснов лег на мох и уставился в бездонную черноту ночного неба. Сколько он так лежал, не знал, но постепенно его глаза стали слипаться. В голове закрутилась круговерть воспоминаний, которая плавно перешла в сновидения.

Во сне Краснов поднимался на заснеженную, покрытую льдом гору. Он, то карабкался по ней, и почти достигнув вершины, снова срывался вниз. Гора была очень высокая и, глядя вниз, его руки холодели от страха, точно также, когда он впервые прыгал с парашютом. Странная ложбина около самой верхушки горы, постоянно удерживала его от дальнейшего падения, и это пока спасало его. Вновь и вновь Валерка, цепляясь ногтями за лед, лез вверх. Вдруг на самой вершине появилась Леди в образе снежной королевы. Она протянула ему свою руку, крепко удерживая Краснова. Валерка, чувствуя её поддержку, вновь напряг все свои мышцы и, сделав рывок, все же вскарабкался на вершину. С её высоты он взглянул на землю и вдруг увидел, как по заснеженному полю, среди которого торчит хвост самолета, кто-то ползет к нему. В тот миг страх и холод смешались вместе и он почувствовал, что жутко замерзает.

Краснов открыл глаза. Дождь крупными каплями срывался с неба и падал ему на лицо. Ночь под натиском утра уже стала отступать и Валерка, приподнявшись, осмотрелся. Было тихо. Только одинокие скрюченные сосенки торчали из болота, навевая унылое настроение неизвестности.

Холод пронизывал до самых костей. Все внутренности, словно свела судорога, и сквозь эти спазмы жалобно урчал голодный желудок, требуя пищи. Неприкосновенный запас боевых рационов остался в самолете, до которого было метров пятьсот. Вспомнив о нем, Краснов закурил, стараясь дымом папиросы приглушить голод, но идти вновь по болоту назад он физически уже не мог. Открыв планшет, Валерка достал «дежурную» плитку шоколада и, ломая её на квадратики, съел. На какое-то мгновение желудок, приняв пищу, успокоился.

Сумерки под натиском солнца стали испаряться и сквозь легкий туман, стелющийся над болотом, Краснов вновь осмотрелся. До твердой земли было метров сто, но эти сто метров были самые трудные. Черная ольха росла из топи, образуя островки из корней. Все пространство между деревьями, заполняла бездонная, черная торфяная грязь.

Краснов, выбрав шест из сухостоя сосновой выгонки, воткнул его в трясину и, оттолкнувшись, перепрыгнул на корневище соседнего дерева. Оттуда он вновь перепрыгнул на следующее, и уже через двадцать минут таких прыжков выбрался на окраину болота, вступив на земную твердь. Осторожно раздвинув ветви кустов ивы, он беззвучно прокрался на заросшее травой поле.

Было тихо, лишь где-то очень далеко бухали выстрелы артиллерии, которые были настолько слабыми, что звуки жужжащих вокруг лица комаров, пересиливали эту далекую канонаду.

Достав свой ТТ, Краснов передернул затвор и, загнав патрон в патронник, спустил курок, поставив его в положение предохранителя. Засунув планшет с картой за пазуху, старший лейтенант, пригнувшись, пошел через поле, постоянно останавливаясь и прислушиваясь даже к незначительным шорохам. Враг мог быть везде, и его присутствие диктовало Краснову особые меры предосторожности.

Короткими перебежками от куста к кусту он шел четко на север. Там, всего в двадцати километрах от места падения его самолета были русские, были свои. Каждый раз, вытаскивая компас, Валерка намечал новые ориентиры и, дойдя до них, вновь переориентировывался, выбирая себе новый курс. Вскоре его путь пересекла грунтовая дорога. Пыль, прибитая дождем, выявляла все следы, оставленные не только техникой, но и людьми, и даже диким зверем. Словно охотник-следопыт, Валерка стал всматриваться.

Плоские, без рисунка, блестящие даже на глине полосы, говорили о проехавшей подводе. Следы, оставленные подковами лошади, были прибиты двумя парами следов от кованых солдатских сапог. Вероятно, еще ночью здесь прошли немецкие фуражиры, собирающие продукты в близлежащих селах и деревнях. Судя по глубине колеи, телега была тяжелая, груженая.

Краснов осторожно, не оставляя следов, перешел на другую сторону дороги, которая, словно контрольно-следовая полоса фиксировала все отпечатки. Они-то и могли стать объектом нездорового интереса немецких патрулей и местных полицаев в случае обнаружения. Пройдя по лесу километра три, Валерка оказался невдалеке от деревни. Вытащив карту, он сверился, и заняв выгодную позицию, стал наблюдать за окружающей обстановкой, стараясь максимально запомнить все, что привлекало внимание.

Машина радиосвязи стояла во дворе одного из домов и ее торчащие антенны, среди крыш крытых соломой, выдавало присутствие в деревне немцев. Голод вновь напомнил о себе, и желудок заурчал, словно расстроенный полковой оркестр. Надо было идти. Валерка снова взглянул на карту, выбирая место, где можно было обойти эту деревню, оставаясь незамеченным. Справа на карте была помечена речка, через которую был проложен мост. По всей вероятности, на мосту мог стоять немецкий караул. Слева, было огромное поле, пройти через которое также не представлялось возможным. На поле немцы дрессировали собак, и этот факт сразу исключал продвижение в этом направлении.

Ползком, а где и перебежками, Валерка двинулся вправо. Нестерпимая жажда подстегивала его держаться вблизи воды, да к тому же Краснов не терял надежды найти попутно какую-нибудь рыбацкую снасть с рыбой, чтобы хоть чем-то утолить свой голод. Пробираясь сквозь заросли, он вышел к реке. Припав к воде, он с жадностью стал пить ее, наполняя желудок живительной и прохладной влагой. На какое-то время, голод вновь отступил.

Река петляла среди зарослей ивняка, крапивы и черной ольхи. Крутые берега местами переходили в песчаные отмели и каменистые плесы. Река была неглубокой, местами вода доходила до пояса, но в основном выше колена не поднималась. Идти по реке было более удобно, чем продираться через заросли крапивы, которая была фактически высотой в человеческий рост. Местами река образовывала и большие виры, где могла водиться рыба, но никаких рыбацких снастей он в них так и не нашел. Пока было тихо.

Как Краснов не заметил полицая, было непонятно. Когда до моста оставалось не более сотни метров, Валерку кто-то окрикнул:

— Эй, мужик, и куда ты так спешишь? Чай заблудил?

Краснов выхватил пистолет, ориентируясь на голос, но тут же звук передернутого затвора винтовки насторожил его.

— Не балуй, летчик! Брось свою пушку, и подними руки вверх! — приказным тоном сказал неизвестный.

Краснов так и застыл среди реки, словно цапля при виде плывущей жабы.

— Давай, давай, летун, бросай свою пушку и двигай сюда! Видали мы, как ты, вчора в трясину хряпнулся. Я думал уже утоп, а ты, курва жив! Не берет же вас окоянный!

В этот момент Краснов все же увидел полицая. Он стоял за толстой ивой, держа в руках немецкий карабин. Тут же на рогатке лежала удочка. Полицай, по-видимому, ловил рыбу, и Валерка не сразу заметил его среди этих прибрежных зарослей.

— Че стоишь! Давай, вылазь на берег! — сказал полицай. — Я, тебе сказал, пушку свою брось!

Краснов бросил пистолет в воду и с поднятыми руками вышел на берег. Только здесь он рассмотрел полицая. Тот, ткнув стволом в спину, приказал идти в сторону моста. Краснов, держа руки вверх, вышел на поляну. Пройдя через нее, он увидел около деревянного моста на обочине, вырытое пулеметное гнездо. На бруствере из мешков с песком стоял немецкий пулемет. Здоровенный немец в пилотке и в майке с орлом на груди, сидел на мешке и ел гороховую кашу, держа в руках солдатский котелок. Второй немец сидел на мосту на перилах и ловил рыбу струганной из орешника удочкой.

— Эй, Вальтер, принимай гостя! — сказал полицай немцу.

— О, дас ист русиш флюгер! Вундава! Ком, ком майне либе фройнд! Ду ист майне гаст хойте! (О, это русский летчик! Прекрасно! Он сегодня будет моим гостем!) — сказал немец, откладывая в сторону котелок. — Вили, Вили, ванден цу унс дер русише гаст гекоммен! (Вили, к нам пришел русский гость!) — обратился он к сидящему на мосту солдату. Тот поставил удочку, облокотив ее на перила, а сам слез и подошел к Краснову, улыбаясь во всю ширину своего рта.

— Я, Вальтер, натюрлих! Дизе ист русише Ферфлюхтер флюгер шайсе нихт! (Да, Вальтер, это не летчик. Это вонючее, летающее дерьмо!).

Валерий прекрасно знал немецкий язык и понял, что немец назвал его вонючим, летающим дерьмом. Он, выдержав паузу, пока немец обыскивал его, и после того, как тот достал планшет с картой, Краснов сказал на немецком языке:

— Их бин ист русише официре унд нихт ферфлюхт шайсе! Ест Ире Люфтваффе флюхт шайсе! (Я, русский офицер, а не вонючее дерьмо. Это ваши Люфтваффе летающее дерьмо!), — сказал Краснов, гордо держа голову вверх.

— О, дас ист фантастишь! Дисе русише Иван загт дойче шпрахе гут! Унсере гауптман вирд цуфрайден саин! (О, это фантастика! Этот русский Иван отлично говорит по-немецки! Наш капитан будет очень доволен!).

— Да, господин фельдфебель, я хорошо говорю по-немецки! — сказал Краснов, перейдя на язык врага.

Фельдфебель расстегнул планшет и стал вытаскивать из него карту, письма от матери, конспекты по пилотированию и фотографию, где Валерка сидит в кругу немецких офицеров.

— Это что, ты? — спросил он Краснова, показывая пальцем на его фото.

— Да!

— А это кто? — спросил немец, с любопытством разглядывая своих соплеменников.

— Это легион «Кондор». Ваш говняный Люфтваффе! — ответил Краснов по-немецки.

— Вальтер, ты только посмотри, этот Иван знает наших летчиков! Его надо доставить на аэродром. Пусть они с ним и разбираются! Может он очень ценная птица?

— Ты, Иван, хочешь кушать!? — спросил здоровенный солдат-пулеметчик, предчувствуя небольшое вознаграждение за свою службу.

Краснов ничего не ответил, лишь проглотил густую слюну, которая образовалась во рту после слов сказанных врагом.

— На, Иван, ешь! Это вкусно! — сказал солдат и протянул ему банку колбасного фарша и кусок хлеба.

Краснов отвернулся. Было противно брать из рук врага пищу. Ему как русскому офицеру не хотелось унижаться и выглядеть недостойно.

— Кушай, кушай, Иван, это очень вкусно! — сказал солдат, приветливо улыбаясь.

Чувство голода на какое-то время пересилило его гордость. Краснов подумал, что ему еще понадобятся силы, чтобы вернуться к своим, вернуться в строй и бить этих гадов до самого Берлина.

— Эй ты, летун, давай жри, раз тебе господин Вальтер предлагает! Не каждого гостя с такими почестями встречают! Я угостил бы тебя не тушенкой, а порцией немецкого свинца! — сказал полицай, ткнув Краснова в бок стволом карабина.

Краснов взял банку и, вытащив из-за голенища сапога ложку, стал есть.

— Эй, Вили, глянь, русский Иван ложку за голенищем сапога носит, — сказал солдат и засмеялся.

— Я знаю, у них это принято! Это же настоящие русские свиньи!

Валерка ел, не обращая внимания на подколки со стороны немецких солдат. Сейчас он себя клял, что так легко попался в плен и сейчас ест их пищу. Но сейчас силы были важней всего. Возможно, что ему удастся бежать? Возможно, подвернется такой случай? Что тогда? С голодным желудком далеко не убежишь. Пока он ел, фельдфебель связался по полевому телефону, и Валерка услышал, как тот доложил:

— Господин капитан! — слышал Валерка. — На третьем посту в плен взят Иван, летчик. У него есть фотография, где он сфотографирован с немецкими офицерами. Что нам делать!? Может он нужный человек!?

Фельдфебель положил трубку и, подойдя к Краснову, сказал:

— Сейчас Иван, за тобой приедет машина. Гер капитан сказал, что тебя отправят разбираться в JG51 к майору Готфриду Нордману. Их база как раз находится в десяти километрах отсюда, в деревне Белоусовка.

Минут через пятнадцать со стороны деревни подъехала легковая машина. Щеголеватый, худой и высокий капитан-связист, в зеркально начищенных сапогах вышел из машины.

Фельдфебель подскочил к нему и, держа у ноги карабин, доложил о пойманном русском летчике. Фельдфебель передал ему планшет, документы, фотографии и, щелкнув каблуками, махнул рукой солдату, чтобы он привел летчика.

— Давай, Иван, иди к машине, господин гер капитан ждет тебя.

Краснов подошел, держа руки за спиной, словно арестант.

— Как тебя звать? — спросил немецкий офицер.

— Старший лейтенант Валерий Краснов, — сказал Валерка по-немецки.

— Садись в машину! — приказал капитан и, вытащив из кобуры пистолет, передернул затвор.

— Давай, Краснов! Только, Иван, без шуток, я буду стрелять, — сказал капитан твердым голосом и посадил Валерку на переднее сиденье рядом с водителем. Он держал пистолет наготове, опасаясь, что Краснов бросится на него.

Немец, по всей вероятности, знал, что русские иногда бывают непредсказуемы, и могут вполне пойти своей грудью на пулю.

Машина тронулась и, переехав через мост, направилась в сторону полевого аэродрома. Впервые Валерка увидел, сколько немцев сосредоточилось на этом плацдарме невдалеке от Духовщины. Машины, бронетранспортеры, танки готовились к наступлению на Москву. Все перелески были наполнены немецкими солдатами и офицерами и в такой обстановке Краснов понимал, что побег в данный момент просто невозможен. Он расслабился и полностью отдался во власть своей судьбы. Машина въехала на полевой аэродром и направилась в сторону, где стояли хаты и многочисленное количество немецких палаток.

«Мессеры» звеньями по три самолета взлетали с поля и, набрав высоту, уходили в сторону фронта. Другие заходили на посадку и, вырулив к стоянке, глушили свои моторы. Возле контрольного пункта машину остановил патруль полевой жандармерии. Один солдат вальяжно сидел в коляске мотоцикла за пулеметом, подставив свои голые ноги под последние лучи летнего солнца. Он, сквозь черные очки, наблюдал за машиной, держась за рукоятку пулемета. Унтер-офицер жандармерии подошел к машине и спросил пароль. Капитан назвал. Унтер махнул рукой:

— Зигфрид, пропусти капитана! Они взяли в плен русского летчика. Пусть наши ягдфлюгеры посмотрят, с кем они воюют! — услышал Валерка.

Стоящий у шлагбаума солдат отпустил веревку и открыл его.

Валерий чувствовал, что с каждой минутой тучи над его головой сгущаются все сильнее и сильнее. Еще вчера он и представить себе не мог, что окажется в плену. Он знал, что ждет его, но чувство побега ни на минуту не покидало его. Подъехав к штабной палатке, «Опель» остановился, и капитан, ткнув ему в спину пистолетом, приказал Краснову выйти из машины.

Навстречу капитану из палатки вышел майор Люфтваффе. Его хромовые сапоги, мундир и галифе были идеально подогнаны по фигуре.

— Господин майор! Нашим патрулем взят в плен русский летчик. Я звонил в штаб армии, и мне полковник Бельке приказал привезти его вам, — сказал капитан. — У него изъята странная фотография.

— Его место, господин капитан, в лагере для военнопленных! У нас не дом отдыха для русских летчиков! — ответил майор, не проявив никакого интереса.

— Я так не считаю! Я думаю, это вам будет интересно, господин майор! — сказал капитан и передал майору планшет с картами и фотографией. Немец взглянул на фото и радостно вскрикнул:

— Бог мой, это же наш Франц! Это весь легион «Кондор»! Эта фотография действительно была у этого Ивана? — спросил майор.

— Так точно! Но это еще не все, господин майор. Русский хорошо говорит по-немецки.

— Это правда? — обратился он к Валерке с удивлением.

— Да!

— Откуда у тебя это фото? Ты знаешь нашу группу «Кондор» — спросил майор, подойдя к Краснову.

— Да! — ответил тот по-немецки.

— Вы, капитан, свободны! Пленный останется здесь у нас до прилета нашего Франца. Он нам расскажет, где познакомился с этим Иваном.

— Есть! — сказал капитан и, щелкнув каблуками, сел в машину. «Опель» завелся и уехал назад в деревню.

Майор щелкнул пальцами и двое солдат с автоматами, встали за спиной Краснова, словно почетный караул, не сводя с него ни глаз, ни автоматных стволов.

— Проходи, Иван! — сказал он старшему лейтенанту и жестом указал на вход в палатку.

Держа руки за спиной, словно арестант, Краснов вошел. Там внутри сидело несколько немецких летчиков. Кто-то пил кофе, держа в руках чашечки, кто-то играл в карты и курил сигары. Терпкий запах табачного дыма и хорошего кофе пропитал палаточный брезент, создавая иллюзию фронтового борделя. При виде Краснова все с удивлением привстали, рассматривая пленного Ивана.

— О, Карл, какой у нас шикарный трофей! Ты где взял этого матерого русского аса?

— Этот большевик на наш патруль нарвался. Называет себя летчиком. Он был вчера сбит над болотом и упал к нам в тыл.

— О, Иван, так это ты так красиво горел, когда я влепил тебе по твоему планеру! — с издевкой в голосе спросил Хафнер.

— Видно он шел к своим? Вы лучше взгляните, господа, вот на это, — сказал майор и положил на стол планшет Краснова и фотографию. — Это многое объясняет.

Летчики с удивлением подошли к столу.

— О, да это же наш Франц в полном составе с легионом «Кондор». Я помню, они в сороковом ездили в Смоленск играть в футбол. Их «Феникс» тогда навешал нашему «Кондору» 2:1, - сказал один из летчиков, ерничая. — Так это значит, один из тех футболистов к нам в гости залетел? Решил видно, Иван, с нами в футбол сразиться?

— Жаль, что Франц уехал в Берлин в отпуск. Вот будет встреча так встреча. Как твой позывной Иван? — спросил майор.

— «Воробей»!

— О, господа, посмотрите! Это тот «воробей», который пощипал нашего «Кондора» и героя. Вольф будет чрезвычайно удивлен встрече. Он же тогда поклялся сразиться в честном бою с этим «воробьем», если он его поймает. Эта встреча видно действительно была угодна самому богу!?

Судьба еще один раз преподнесла Краснову сюрприз. Немцы хорошо знали, что за позывным «Воробей» скрывается настоящий ас, сталинский сокол. Не один немецкий самолет, сбитый им, уже покоился по лесам и болотам России.

Старший лейтенант Заломин стоял в штабе по стойке смирно. Гвардии полковник Шинкарев, держа скрещенные руки за спиной, расхаживал по кабинету из конца в конец. Он нервно курил «Казбек», и от волнения перекидывал папиросу языком из одного уголка рта в другой. Пауза затянулась.

— Так вы говорите, что на ваших глазах был сбит самолет старшего лейтенанта Краснова?

— Так точно, товарищ полковник! — сказал Ваня Заломин. — Он жив, товарищ полковник. Я своими глазами видел, как он вылез из самолета. Да и самолет, как в болото воткнулся, так сразу же и потух.

— А вы, товарищ старший лейтенант, предприняли возможность эвакуации пилота!?

— Там сесть негде, товарищ полковник. Одно сплошное болото. Я хотел сбросить НЗ, но тут «Мессер» на хвосте. Пришлось уходить на базу. Я на сто процентов уверен, что он жив.

— Жив, жив! А если Краснов в плен попал? Там же по данным нашей разведки целая дивизия расквартирована по лесам.

— Я, товарищ полковник, не хочу даже думать об этом, — сказал Заломин. — Краснов быстрее застрелится, чем сдастся в плен. Вы же знаете, насколько он предан своему делу и Родине.

— Таких летчиков теряем! Таких летчиков! Храмов, Краснов, Лукин! Асы! Настоящие сталинские соколы! Им бы еще летать, бить врага! Больше никогда не будет таких летчиков.

— А я, товарищ полковник, верю, что Краснов жив! Он должен выйти к нашим! Вы бы, товарищ полковник, предупредили на всякий случай пехоту, что Краснов может появиться на передовой.

— Это правильно. Заломин! Так, где говоришь, видел самолет Краснова?

Заломин склонился над картой и карандашом стал выискивать то место, куда плюхнулся Валерка. Сориентировавшись, он показал:

— Во! Вот тут, товарищ полковник! Как раз, почти посередине болота.

— Так, хорошо. Если Краснов пойдет на север, то выйдет….- полковник положил линейку и прочертил карандашом предполагаемый маршрут старшего лейтенанта. — Плюс-минус пять километров, деревня Макуни.

— А тут у нас, сто семнадцатая стрелковая дивизия рассредоточена. Это хорошо, старший лейтенант, я свяжусь с комдивом этой дивизии и сообщу ему о том, что на них должен выйти Краснов. Пусть разведчиков своих напрягут. Может они быстрее найдут его? — сказал Шинкарев.

— Разрешите идти, товарищ полковник!? — спросил Заломин.

— Давай, старший лейтенант! Иди! Увидишь майора Шинкарева, направь его ко мне.

— Есть! — сказал Заломин, щелкнув каблуками, вышел из кабинета.

— «Ромашка», «ромашка»! — сказал полковник, подняв трубку телефона. — Соедини-ка меня с комдивом стосемнадцатой.

— С «Урканом», что ли? — переспросила телефонистка.

— С «Урканом», с «Урканом»! — утвердительно ответил Шинкарев, и сев на край стола, на ощупь вытащил из пачки папиросу.

Закурив, он тряхнул рукой, затушив спичку, и бросил огарок в пепельницу. Трубку поднял комдив.

— Товарищ генерал, это гвардии полковник Шинкарев из шестого авиационного полка ПВО ОСНАЗа. Там у нас за линией фронта сбили нашего летчика, старшего лейтенанта Краснова. По сведениям наших летчиков он жив, и может выйти через линию фронта в расположение вашей дивизии. Предполагаемый маршрут — деревня Макуни. Посодействуйте в поисках, если располагаете такой возможностью. Разведочку бы послать навстречу, может быть, и отыскали нашего летчика?

— Макуни! — поправил его генерал, делая ударение на последнем слоге. — Хорошо полковник, я позабочусь об этом. Так и быть, направим навстречу полковую разведку. Одно же дело делаем. А такие орлы, и нам небезразличны, — сказал генерал.

— Спасибо, товарищ генерал! — и Герой Советского Союза Шинкарев положил трубку телефона.

Ни через три дня, ни через неделю, и даже через месяц, Краснов к условной точке не вышел. Все поиски разведгрупп полковой разведки успехом не увенчались. Разведчики прочесали весь предполагаемый маршрут, выйдя почти к самому самолету. Удивило тогда их то, что немцы, согнав всю технику, тянули из болота подбитый и брошенный Красновым «Як».

За это время в полк ОСНАЗа уже прибыло новое пополнение, и воспоминания о Краснове слегка померкли на общем фоне проблем войны. Сколько было уже летчиков, которые не вернулись с боевых вылетов? Кто-то сгорел в самолете, кто-то попал в плен, а кто-то просто пропал без вести, как и Краснов. Никто не знал, где упокоен их прах и вряд ли родные и близкие смогли бы когда нибудь, узнать об этом, даже после окончания войны.

Многие так и закончили ее до последнего своего часа, до последней минуты оставаясь летчиками, идущими на жестокого и кровавого врага.

И пройдут десятилетия. И вот однажды в какой-то день уже через много лет после войны, мрак вечности вновь зальется светом. И появится из торфа поднятый краном покореженный «ЯК» или трудяга «Ил». И когда стечет с него болотная жижа, а пожарная машина омоет от болотной грязи все еще зеленый фюзеляж и бортовой номер самолета, вот тогда, открыв фонарь, уже внуки увидят, как их дед по прошествии шестидесяти лет, держась за штурвал все еще продолжает идти в атаку. И снимут все присутствующие шапки и слезы горечи и скорби потекут по мужским щекам уже будущего поколения, которое знало о войне только по фильмам. И вот тогда, когда над свежей могилой грянет последний залп, появится на обелиске фамилия героя летчика, которого столько лет искала Родина, чтобы отдать ему последний долг…

В конце сентября после месячного отдыха в заслуженном отпуске, в свой 51 полк воздушных охотников, вернулся Франц Вольф. Его Bf.-109М2 «Мессер» N 42 с волком на борту приземлился на своем полевом аэродроме под восторженные крики однополчан. Спустившись по крылу самолета, его первым встретил майор Карл-Готфрид Нордман.

Майор Нордман шел навстречу, широко улыбаясь, обнажив белоснежные зубы, которые он по три раза на день надраивал щеткой. Его прямо распирало от желания рассказать о Краснове, но он держал это известие, словно козырной туз в уже проигравшей партии.

— Франц, дружище, ты я вижу, хорошо выглядишь! Как отдохнул? Как там Берлин, как Германия? — стал приставать с расспросами командир полка ягдфлигеров.

— Я, Карл, почти месяц жил в «Белой лошади», на берегу озера святого Вольфбенга. Почти весь бархатный сезон провел без войны и это скажу тебе настоящее счастье. Швейцарки, француженки, чешки обслуживали мое израненное в боях тело, а я наслаждался ими, словно шейх в своем гареме, — сказал лейтенант, привирая.

— Да ты, Франц, настоящий счастливчик! — завидуя, сказал майор. — Неплохо бы и мне понежиться сейчас, где нибудь на набережной Круазет в Ницце.

За разговором незаметно вошли в штаб. При виде похорошевшего и отдохнувшего лейтенанта Вольфа, летчики эскадрильи, которые еще минуту назад играли в карты, встали со своих раскладных шезлонгов, радостно приветствуя своего боевого товарища.

— Давай, герой, похвастайся своими дубовыми листьями! Расскажи своим боевым камрадам, как тебя встречал фюрер? Что пили, что ели? О чем говорили? — спросил один из офицеров, пожимая руку Францу.

Тот, расстегнув воротник своего мундира и вытащив крест на черно-красной ленте, похвастался рыцарским крестом с дубовой ветвью и мечами. Закурив сигару, он вальяжно сел в шезлонг и, закинув ногу на ногу, выпустил густое облачко дыма.

Вольф стал рассказывать летчикам своей эскадрильи о приеме у фюрера, об обеде в личном поезде генерала Люфтваффе Адольфа Галанда, о Швейцарских Альпах и курортах на берегах Боденского и озера святого Вольфбенга. Говорили долго. Франц, достав бутылку оригинального можжевелового шнапса, поставил ее на стол. Немецкие летчики при виде столь качественного немецкого продукта одобрительно загомонили, словно баварские гуси на выпасе, и протянули свои рюмки под водочную струю.

Выпили за возвращение в строй своего друга. Выпили за победу, и когда встреча уже подходила к концу, капитан Йоахим Брендель сказал с легким намеком и иронией:

— Ты, Франц, пока на озере в женских объятиях наслаждался мирной жизнью, Хафнер из 8 эскадрильи твоего «воробушка» завалил в болото. Так что тебе остается только сожалеть и ждать нового аса, которого лет через сто родит эта советская Россия.

— Это что, правда!? — спросил Франц, с каким-то чувством сожаления, которое мгновенно испортило его настроение.

— Правда! — ответил майор Нордман. — Это произошло буквально на следующий день после твоего вылета к фюреру.

— Жаль! Я сам хотел встретиться с ним в честном бою. Как рыцарь против рыцаря на турнире! Я думаю, что он как офицер принял бы мой вызов!?

Майор Нордман достал фотографию, изъятую у Краснова, и бросил на стол перед Вольфом. На ней Франц был аккуратно обведен кружочком.

— Кто испортил мою фотографию? — спросил лейтенант Вольф, переходя на повышенный тон, видя, что его лицо кто-то пометил кружком, будто он был чьим-то личным врагом.

— Это, дорогой Франц, фотография из планшета твоего «Воробушка». А это он сам, собственной персоной! — сказал лейтенант Брендель, и ткнул пальцем в лицо русского парня, сидящего по правую руку от Вольфа.

— О, так я же его знаю! — восторженно завопил Франц. — Это Валерий Краснов, а это его отец!

Показал Вольф на майора РККА ВВС, сидящего рядом с Красновым.

— Мы тогда в Смоленске на заводе в футбол играли. Проиграли Иванам 2:1.Я этому парню подарил мячик. Жаль, что он погиб, так и не встретившись со мной, — сказал Франц, и одним махом выпил рюмку можжевеловой водки, как бы за упокой души своего бывшего знакомого.

— Ты, Франц, ошибаешься. Твой «Воробушек» жив и здоров! — сказал лейтенант Йоахим Брендель. — Он уже месяц тут тебя дожидается. Его сбили на следующий день, как ты полетел к фюреру на аудиенцию.

— Я хочу его видеть непременно! Карл, где этот парень? — спросил Франц и вскочил с места. Было такое ощущение, что это был его друг, а не враг, и он всю жизнь мечтал с ним встретиться. И вот пришел тот долгожданный час, когда этот миг их свидания настал.

— У тебя, Франц, какое-то странное трепетное отношение к своему врагу? Мне сдается, что это не фронт, а прямо мужской клуб по-интересам! Встречаются друзья в воздухе, поговорили по радио, постреляли друг в друга, сели, выпили шнапса, сходили на рыбалку, — сказал лейтенант Брендель с ядовитым сарказмом, и вся эскадрилья залилась звонким смехом.

— Если бы, Йоахим, я бы не был наполовину русский, и не знал русского языка, как ты, мне судьба этого русского была бы так же безразлична, как и тебе. А так, мне просто интересно поговорить с тем, с кем еще до войны играл в футбол. До этой войны, если вспомнить, мы не были врагами, а были друзьями. И это не моя вина, что фюрер пошел на Россию!

— Не заводись. Франц! Иван твой жив и здоров! Его машину наши саперы из болота достали. Техники ее отремонтировали, привели в соответствующий вид. Мы всей эскадрильей хотели тебе сделать подарок к твоему возвращению. У тебя же с ним что-то личное? — спросил майор Карл Нордман, закуривая сигару.

— Спасибо Карл! — сказал Вольф и достал еще бутылку можжевелового шнапса.

— Я так понял, четвертая эскадрилья взяла выходной полным составом!? — шутя спросил командир полка майор Нордман, глядя как его подчиненные потянулись за очередной порцией.

— Так там же, господин майор, погода нелетная! Вы что, майор, не видите, какой жуткий туман!? — сказал Брендель, и все летчики четвертой эскадрильи вновь засмеялись.

Франц вновь разлил по рюмкам шнапс и произнес:

— И все же, господа, я рад видеть вас всех! Да и за подарок вам спасибо! Цум воль!

— Цум воль! — дружно ответили летчики, и одним махом выпили налитую в штофы водку.

Встреча Краснова с Вольфом не была теплой, как это следовало ожидать. Уже больше месяца Валерка был в плену и сидел в холодном подвале. Всей душой, всем своим существом, он чувствовал, что немцы готовят ему какой-то странный сюрприз, который должен был удовлетворить их неестественное «гостеприимство». Каждый день его вполне прилично кормили офицерским пайком, и это выглядело довольно удивительно по отношению к русскому пленному офицеру. Ежедневно солдат с автоматом выводил его без сапог на прогулку, и было видно что, немцы боялись, что он убежит, оставив их с носом. За этот месяц русские самолеты неоднократно совершали налеты на немецкий аэродром, и каждый раз Краснов ждал и всем сердцем надеялся, что сможет сбежать в момент общей суматохи. Но, увы, бомбы падали вдалеке, а его мечты о побеге так и остались несбыточными мечтами, которые рождались в глубине холодного подвала.

— Эй, Иван, держи! — сказал вошедший в подвал часовой, и бросил ему сапоги и его портупею. — Одевайся, тебя ждет майор Нордман.

Краснов надел свою гимнастерку, портупею, сапоги и после того, как привел себя в порядок, вышел из подвала, щурясь яркому солнцу, которое висело над летным полем.

— Давай вперед! — сказал часовой и слегка подтолкнул его стволом автомата.

Валерка, не торопясь, двинулся в сторону штабной палатки, держа руки за спиной. В этот миг он всей своей кожей, всем организмом ощущал, что произошло то, чего ждали немцы в течение месяца. Голова работала как никогда ясно и он, анализируя ситуацию, мобилизовал все свои внутренние резервы.

«Что еще надумал этот Нордман!?» — подумал Краснов и вошел в палатку.

— О, Иван! Тебя ждет маленький сюрприз! — сказал Нордман, с выражением лица предвещающим интригу.

В этот миг Краснов увидел его — Вольфа, который словно герой сидел в шезлонге, вытянув свои ноги. При виде Валерки он привстал и улыбнулся, словно старый знакомый, который все это время ждал этой встречи.

Холеный молодой лейтенант был одет с иголочки. «Рыцарский крест» красовался у него на шее. Волосы были аккуратно зачесаны на пробор и от него вкусно пахло дорогим французским одеколоном, запах которого перебивал запахи кожаных летных курток и сапог собравшихся поглазеть на эту встречу немецких летчиков.

— Ну, здравствуй, Краснов, — сказал он по-русски, протянув свою руку, будто истинный друг и товарищ.

Краснов взглянул на Вольфа с презрением и не подал своей руки, выражая таким образом пренебрежение к врагу. В ту минуту он вспомнил горящего капитана Храмова, и злоба вспыхнула в его груди еще сильнее, чем прежде. Так и продолжал Валерка стоять, держа руки за спиной, словно арестант.

— Я вижу, тебя не особо радует наша встреча!?

— Нечему радоваться! — ответил Краснов довольно резко. — Встретились бы в воздухе, вот тогда я обрадовался! Жаль, тогда у меня патроны кончились, а то вогнал бы тебя в землю по самый хвост, прихвостень Гитлеровский.

— Присяд, ь Краснов… Мне нравится твое стремление к победе. Разговор будет у нас долгий. Я вижу у тебя настоящие рыцарские качества, а это дорогого стоит, ведь только истинные арийцы имеют достоинства древних рыцарей!

Вольф, вроде как по-русскому обычаю, налил в рюмки водку. Несколько бутербродов со шпиком лежали на тарелке, украшенные колечками соленых огурчиков, которые своим аппетитным видом вызывали в желудке Краснова голодные спазмы.

— Выпить с тобой хочу! — сказал немецкий летчик-лейтенант.

— А я не хочу пить с тем, кто предал свою Родину. — ответил Краснов.

— А за вашу победу пить будешь!? — спросил Вольф, ухмыляясь, желая вывести из себя своего давнего знакомого.

— За нашу победу — буду! — ответил Краснов и уселся в шезлонг напротив Франца.

— Давай выпьем тогда за вашу победу, — сказал Франц и поднял рюмку.

— А почему ты пьешь за нашу победу? — спросил Валерка. — Если ты прислуживаешь этим ублюдкам, то и пей за свою победу, которой никогда не будет! Вот только все равно победа будет за нами, и враг будет разбит! — сказал Валерка словами Сталина.

— А мне все равно, за чью победу пить. Я по матери русский, по отцу немец. Выиграют войну немцы, значит, моя немецкая половина будет праздновать победу. Выиграют русские — русская половина! — сказал Вольф, снова ехидно улыбаясь.

— Нет у тебя. Франц, ни Родины, ни флага, и мне жалко тебя, — ответил Валерка.

— А кто тебе мешает иметь две Родины? Ты, Краснов, классный летчик, и мог бы спокойно воевать на нашей стороне. Получил бы, как и я «Рыцарский крест». У тебя в Германии было бы все! Дом, красивые женщины, деньги! А что у тебя в сейчас России? Ни кола, ни двора! — сказал немец, ухмыляясь. — Так, советский голодранец…

— Я. Франц, русский офицер, и Родину свою не продаю! Да и какой из тебя рыцарь, если ты, словно крыса, бежишь с поля боя?

В тот миг слова Краснова затронули самолюбие Вольфа, и он вспылил:

— Ты, меня щенок, тут за Советскую власть не агитируй, засранец! У меня и в России было все, пока ваши голодранцы не пришли и не уничтожили то, что было нажито веками моими предками! Мой прадед и дед царю служили честно, и Родину свою Россию я люблю не меньше твоего, только без этих козлов коммунистов. Я, Валерочка, не с народом воюю, а с большевиками! Я воюю со Сталиным и вот это и есть моя правда!

— Дурак ты, Франц, и многого еще не понимаешь, — сказал Краснов и залпом выпил водку, налитую фашистом.

Немецкие летчики со стороны наблюдали за разговором бывших знакомых. Им было не понятно, о чем шла речь между старыми «друзьями». Каждый из них надеялся только на одно, когда Вольф уговорит Краснова вступить в честный поединок, словно рыцари на ристалище, чтобы потешить себя в условиях войны таким ярким зрелищем. Все хотели посмотреть, как герой Франц завалит своего русского знакомого и тот влипнет в землю, сорвавшись в штопор с высоты небес.

Лейтенант Брендель, предчувствуя плывущую в руки выгоду, поставил сто марок на победу Вольфа, включив, таким образом, импровизированный тотализатор. Теперь была очередь за остальными. Ставки с каждой минутой стали возрастать и смертельный тотализатор уже вышел за рамки четвертой эскадрильи, и к вечеру того же дня переместился до самых дальних служб всего аэродрома. В игру был втянут весь личный состав 51 полка, начиная от солдата охраны до самого командира. За один день было собрано несколько тысяч марок. Никто не хотел ставить на Ивана, потому что буквально все верили в победу кавалера «Рыцарского креста» лейтенанта Вольфа.

Краснов всем своим сознанием и внутренними фибрами чувствовал всю ту возню, что происходила вокруг него в преддверии схватки. Теперь он ясно понимал, что немцы держали его в течение месяца и хорошо кормили ради того, чтобы позже позабавиться его боем с Вольфом. Все, что происходило с ним походило на настоящее шоу, которое было в коронном стиле этих пресловутых хозяев вселенной.

На следующий день после разговора с Францем, Краснов услышал, как дверь в его камеру открылась. На пороге стоял холеный Вольф, который улыбался, желая с первого момента психологически надавить на своего соперника, с которым ему предстояло сразиться.

— Ну что, Валерочка, ты готов порадовать моих однополчан настоящей рыцарской схваткой? Только ты и я! — сказал лейтенант утвердительно.

— Ты и я! Один на один, как в русском кулачном бою. Как рыцари на ристалище!

Всю ночь Краснов лежал на нарах, покрытых соломой и, переваривал все то, что произошло накануне. Зная немецкий язык, он фактически знал и понимал все замыслы врага. Он знал, что ему предстоит схватка с Францем один на один. Он знал, что немцы в этой игре больше ставили на Вольфа. Фактически к тому моменту, когда он должен был встретиться в воздухе с этим новоявленным асом, соотношение ставок уже было 1:10.

Краснова не пугал такой расклад, ибо он знал, что кроме мастерства пилотирования, летчик еще должен иметь ненависть к врагу и любовь к Родине. Этого у немецких летчиков не было. Они воевали, они имели хорошую подготовку. Но они не имели одного — у немцев не было ненависти. Зная свое преимущество в скорости, в маневре, в стрельбе, они просто делали свою работу рутинно, без импровизаций. Только русский летчик, ненавидевший врага до самой последней клеточки своего организма, мог делать в воздухе то, чего немцы никогда сделать не могли, и это был его русский козырь. Только русский мог пойти в лобовую атаку, жертвуя собой, ради победы и только русский мог даже умирая, убить своего ненавистного врага, лишь бы лишить его жизни.

Краснов удивился, увидев свой «ЯК». Его свежевыкрашенный розовой краской фюзеляж был в идеальном состоянии. Новые красные звезды на плоскостях казались намного крупнее, а по всему корпусу машины были нарисованы красные сердечки. Немцы, издеваясь над русской машиной, сделали все, чтобы боевой «ЯК», словно клоун вызывал смех и был далеко виден на фоне всего неба.

Технари за месяц его плена поработали на славу. Все дырки от пуль и снарядов были заделаны. Винты «Яка», загнутые в болоте при падении, были заменены на новые, которые по всей вероятности немцы достали на захваченных ими полевых аэродромах. От вида своего самолета, сердце Краснова забилось от досады за свое бессилие, да и от предчувствия предстоящего турнира с этим пресловутым асом.

Как узнал Краснов позже, сам Готфрид Норманн лично занимался его самолетом. Он от начала до конца контролировал его ремонт и требовал установки и замены на «ЯКе» всех оригинальных деталей. В результате этого, даже заслонки на воздухозаборнике, были немцами конструктивно изменены, и от этого самолет прибавил в скорости еще пятьдесят километров.

День турнира был намечен на один из дней середины сентября. Немцы готовились к празднику основательно. Неизвестно откуда появились несколько четырехствольных зениток, которые были поставлены невдалеке трибуны. Ставки достигли сумасшедшего соотношения — 1: 55 и теперь на каждую вложенную марку можно было выиграть пятьдесят пять марок. Офицеры, унтер-офицеры, солдаты, технари и даже солдаты полевой жандармерии собрались поглазеть на бой двух асов, русского и немца. Все должно было выглядеть натурально, как в стародавние времена, вместо резвых коней — самолеты, а вместо мечей и копий — пушки и пулеметы.

Два «Мессера» поднялись в воздух минут за пять до вылета. Им было запрещено вступать в схватку при любом раскладе воздушного боя. Сильно уж большая ставка была сделана, как на Вольфа, так на авторитет Люфтваффе в целом.

Краснова подвели к самолету два автоматчика. По условиям боя парашют Краснову не дали, а вместо него бросили на сиденье охапку ветоши в мешке. Выброситься с парашютом, Валерка, увы, не мог, а значит, должен был выиграть схватку с врагом, а, проиграв, умереть прямо на глазах довольной немчуры, словно гладиатор на арене Колизея.

ЯК послушно запустился. Валерка прислушался к работе двигателя, чтобы еще до взлета знать, что можно от него ожидать. Двигатель монотонно жужжал без чихов и сбоев, что говорило о хорошем качестве немецкого топлива. Датчик топлива показывал треть всего запаса. Этого вполне хватило бы добраться до своих. Тогда как же бой? Скорее всего, Вольф имеет полные баки и догонит его. Нужно было, не подставляя свое брюхо, набирать максимальную высоту. «Мессер» выше шести тысяч сдохнет, а у него будет шанс пикировать и увести врага в сторону фронта.

Краснов знал, что самая комфортная высота для «Мессера» — это от трех до шести тысяч метров. Недостаток — затянутость на виражах. Разворачивая машину в горизонте, немец не сможет достать его даже перед носом. Нужно было дать ему шанс избавиться от своего боезапаса уже в первые минуты боя. Преимущество «Яка» было еще и в том, что русский летчик видел, что у него за спиной, а немец нет. Необходимо было зафиксировать этот момент, так на всякий случай. Возможно и повезет? А как иначе, ведь он буквально перед последним вылетом отправил письмо Ленке прямо на санитарный поезд. По всей вероятности, он уже мог бы получить ответ. Но, скорее всего, вместо письма, по адресу Ленки уже была отправлена его похоронка? Наверное, однополчане считают, что его нет в живых? И может, уже выпили за упокой его души? Все это, еще больше злило Краснова, и он крепко, до боли в суставах сжимал рукоятку управления самолетом.

Ракета, прочертив небо, вспыхнула над полем зеленой звездочкой. Самолеты со старта начали разбег и, оторвавшись от земли, взмыли в небо.

«Мессер», заложив вираж, сразу ушел с набором высоты в сторону солнца. Он явно старался занять доминирующее положение. Это была излюбленная тактика всех летчиков. Краснов, сориентировавшись, направил машину на север. Он знал, что солнце, должно быть всегда справа. «ЯК» карабкался в гору довольно уверенно, словно новенький. Винты «Яка» рубили воздух и тянули его самолет все выше и выше. Земля с разноцветными осенними пятнами полей, лесов, озер осталась далеко позади и уже через несколько секунд полета покрылась легкой дымкой.

— Ты готов? — услышал он в наушниках голос Франца.

— Готов! Готов! А ты, сам-то, приготовься умереть в небе России!

— Ну, тогда поехали, — сказал Вольф довольно спокойно, и Краснов увидел, как черная точка со стороны солнца блеснула зайчиком на плоскостях врага.

«Мессер» шел в лобовую атаку. Несмотря на огромный слепящий диск, Валерка, все же видел, как Франц идет ему в лоб. Расстояние сокращалось с бешеной скоростью, и еще мгновение, и снаряды «мессеровских» пушек распорют его вместе с машиной. Мысль пришла мгновенно. Это, наверное, была даже не мысль, это был боевой опыт, это был инстинкт, наработанный за время боевых вылетов. Пока враг видит точку, ему труднее попасть в нее. Стоило так держать машину и дальше.

Мозг Краснова считал на опережение. В тот момент, когда Валерка каким-то внутренним чутьем довольно отчетливо ощутил, что немец нажимает на гашетку, он резко бросил самолет в пике, и даже своим телом услышал хруст фюзеляжа, вызванный такими перегрузками. Он в этот миг мог бы сорваться в штопор. Мог бы столкнуться с землей, но какая-то невидимая сила держала его в воздухе вопреки всем законам аэродинамики.

Он поднырнул под Мессершмитом, и очередь с жужжанием прошла сверху. Оставив врага за собой, он потянул штурвал, и самолет резко и послушно задрал нос, уходя свечой в небо. Он отчетливо видел, как враг, промахнувшись, завалил свой Мессер на вираж, стараясь встретить самолет Краснова в более выгодном положении. «ЯК», уходя в «мертвую петлю», оказался слегка выше Франца, но в таком положении он мог только наблюдать за самолетом врага, который изо всех сил старался с разворота зайти ему в хвост, чтобы поставить точку в карьере Краснова.

Решение пришло мгновенно. Дойдя до мертвой точки, Валерка, вновь рискуя отказом техники, убрал газ и «переломил» «ЯК». Самолет, лишенный тяговой силы, на секунду завис и под тяжестью двигателя клюнул в сторону земли, тут же войдя в «штопор». Теперь Краснов видел своего врага еще ближе. Газ, газ, газ на полную мощность и «ЯК» стремительно, выйдя из штопора, словно молния ушел в пике. Вот уже близок хвост самолета Вольфа и очередь из пушек, сотрясая самолет, помчалась в его сторону…. Мимо!

Теперь все нужно было начинать сначала. В сотую долю секунды Краснов увидел один из «Мессершмитов» наблюдателей. Он был в таком положении, что не выстрелить Валерка не мог. Ну не мог он пропустить такой подарок своей судьбы советского летчика. Нажал на гашетку, и струйки трассеров просто впились в стодевятый, разорвав его фюзеляж на лоскуты алюминия и перкали. Дым мгновенно повалил из самолета, и он, завывая, словно раненый зверь, камнем ринулся к земле, рассыпая по небу искры горящего масла.

— Э, э, эй! «Воробей»! Это же рыцарский турнир! Только ты и я! — проорал в наушники Вольф.

— Ты и я! Понимаешь!? — стал в истерике вопить немец.

— А мне по барабану! Чем больше ваших рыцарей я угроблю, тем быстрее выпью за свою победу в Берлине! — сказал Краснов с такой решимостью в голосе, что Франц уже пожалел о затее.

В этот миг он как бы сломался, видя безмерную волю к победе простого русского парня. Что-то щелкнуло в его душе.

В тот миг самолет Франца стал как-то неуклюж, словно бомбардировщик. Что он только ни делал, а «Мессер» не хотел слушаться его. Руки и ноги в тот миг сделались, словно ватные и он увидел, что самолет Краснова крутится перед его носом. Но как только он нажимал гашетку, тот в самый последний момент круто уходил на вираж, и трассирующие пули проносились веером далеко от цели, даже не задев самолет соперника.

Каждый раз, как только он начинал слышать работу своих автоматических пушек, очередь проходила мимо русского, будто тот был заколдован.

Совсем незаметно, увлекшись круговертью боя, «рыцари» все ближе и ближе перемещались в сторону линии фронта. Краснов, то умышленно петлял, словно кролик, то непредсказуемо нырял, то в одну сторону, то — в другую. Он чувствовал, что враг сломлен морально и это придавало ему еще больше силы.

Как попал в прицел «Мессершмит» Франца Бееренброка, Краснов так и не понял, понял только одно — стрелять! Нажав на гашетку, он услышал только один выстрел.

«Все — пусто! Таран…» проскочила в голове мысль.

Но последний снаряд, словно в замедленном фильме, прочертил небо и, догнав самолет Бееренброка, попал ему прямо в радиатор. Антифриз облаком вылетел из двигателя и шлейф белого дыма от мгновенно разогретого масла вырвался из-под капота «Мессера». Через мгновение двигатель фрица должен был заклинить, и тогда штопор просто неминуем. Краснов от радости, сквозь просторы эфира, забитого командами немцев, заорал:

— Ага, горишь сука!!!

Садился Франц-Йозеф Вольф, уже на русской территории. Сопровождающий «Мессер» вранверсманом вышел из боя и в страхе за свою жизнь вернулся на базу, чтобы доложить о том, что «рыцарь»-лейтенант Франц-Йозеф Вольф, проиграл схватку с русским и захвачен в плен. Уже на резерве топлива Валерка, используя эффект планирования, все же дотянул до своего аэродрома. Запросив по радио командный пункт о своей посадке на полосу, он видел, как три раза подряд, над аэродромом взлетели красные ракеты. Это был отказ.

В тот миг никто не мог понять, откуда взялся этот крашеный клоунский самолет с большими звездами и сердцами. Все были в полном шоке. Никто не мог в ту минуту даже представить, что это «призрак» самолета Краснова, да еще с такой неуставной веселой окраской.

За всю историю эскадрильи такое было впервые. Этот случай насторожил всех, а тем временем, пока командование полка старалось принять какие-то меры, самолет Краснова все же плюхнулся на полосу без разрешения. С секунды на секунду бензин должен был кончиться вообще и поэтому вступать в дебаты по радиосвязи с дежурным по полетам и начальником штаба, времени у Краснова не оставалось.

Его «ЯК», проскочив «старт», прокатился до конца полосы и врезался в кусты ивняка, которые окружали небольшую лужу. Проскочив сквозь срезанные ветви, самолет разогнал домашних уток и вновь, как и полтора месяца назад воткнулся своим носом в водоем, подняв со дна загнутым винтом шлейф черной зловонной грязи.

— Везет же! Снова вляпался в болото! — сказал сам себе Краснов, вылезая из машины на плоскость.

К самолету уже бежали люди с оружием наготове. Американский «Виллис» командира полка, поднимая пыль, впереди всех летел в сторону пруда со скоростью самолета. Краснов, глубоко вздохнув, устало сел на розовое крыло и свесил ноги, касаясь голыми пятками стеблей камыша. После такой посадки можно было уже не спешить спускаться в вонючую жижу, кругом были свои.

Гвардии полковник Шинкарев еще на ходу спрыгнул с машины и бегом бросился к самолету, стараясь рассмотреть поближе это чудо немецкой фантазии. Вот тут, при виде босоногого Краснова, он заорал:

— Вот же, чертяка! Где ты столько времени пропадал? — сказал он и, не смотря на черную воду и грязь, вошел сам по колено в эту лужу. — Иди сюда, сынок, я хочу обнять тебя!

Краснов, видя, что герой Советского Союза, командир шестого полка ПВО ОСНАЗа, гвардии полковник Шинкарев идет к нему по грязной воде, сам спрыгнул с крыла самолета.

— Здорово, «воробей», чертяка! Мы ведь тебя уже похоронили! — сказал он сквозь слезы, и словно отец, крепко обнял старшего лейтенанта.

— Здорово, батя! — сказал растроганный Краснов.

Так и стоял и они по пояс в грязи, пока к самолету не подбежали остальные. Многие летчики эскадрильи, не смотря на воду, грязь и крик распуганных уток, также влезли в сажелку и принялись обнимать Краснова. Вытащив его на поле, они всей гурьбой стали подбрасывать его в воздух.

— Как, как тебе удалось вернуться? Мы ведь уже больше месяца назад выпили за упокой твоей души! Где ты был все это время? — спрашивал Ваня Заломин.

Всем было интересно, как мог Краснов вернуться на базу после стольких дней отсутствия, да еще и на своем самолете. Это было настоящее чудо. Пока все радовались счастливому возвращению Валерки в полк, к ликующим и радостным людям подъехала черная «Эмка». Майор в синих галифе, в синей фуражке и со звездами на рукаве, вышел из машины. Все радостные возгласы по поводу счастливого возвращения мгновенно утихли.

— Черт его принес! — сказал с пренебрежением гвардии полковник Шинкарев.

Краснов обернулся и увидел, как в их сторону идет майор госбезопасности. Холодок пробежал по его спине. Даже там, когда его поймали немцы, он не ощущал столько страха, сколько при виде этого майора.

— Майор госбезопасности СМЕРШ Зеленский, — представился он, отдав честь под козырек.

— Я, так полагаю, судя по окраске и бортовому номеру этой машины, она принадлежит старшему лейтенанту Краснову? Неправда ли, товарищи офицеры?

— Майор! Старший лейтенант Краснов, вернулся из боевого задания, — сказал гвардии полковник Шинкарев, заступаясь за своего подчиненного.

— Вот и прекрасно! Разберемся, товарищ гвардии полковник, на какое задание он летал целых полтора месяца на розовом самолете с сердечками. А сейчас, Краснов задержан для дачи показаний, — сказал майор и, взяв Валерку за руку, вытолкнул из толпы сослуживцев, прикрывая свой отход автоматчиком.

Стало тихо. Никто не хотел перечить майору из СМЕРШа, зная, чем это может закончиться.

Краснов сел в машину и «Эмка», сорвавшись с места, взяла курс к штабу. В этот момент Валерка почувствовал, как его, боевого летчика унизили эти фрицы, посадив в такой самолет. Да лучше бы, наверное, его расстреляли, чем стать сейчас посмешищем всего фронта. Летчики, пожарные, технари, солдаты охраны, так и остались стоять в полном недоумении.

— В штаб! — приказал гвардии полковник Шинкарев водителю, и «Виллис» помчался следом.

Странное чувство охватило Валерку. Только вырвавшись из плена, он всего лишь сорок минут был свободен и вот на тебе — снова плен. Теперь его пленили уже свои.

— Итак, вернемся назад! Вы, гражданин старший лейтенант, вылетели в составе эскадрильи двадцать третьего августа 1942 года. По донесению командира звена старшего лейтенанта Заломина, ваш самолет был сбит в двадцати километрах от линии фронта?

— Да! — коротко ответил Краснов.

— Ваш самолет упал в болото? — ехидно спросил особист, расхаживая по кабинету с папиросой во рту.

— Да!

— Тогда каким образом, ваш самолет был возвращен в строй, да еще в таком праздничном виде? Как вы, Краснов, сумели вытащить его из болота, отремонтировать, заправить и вернуться на базу с сердечками на борту? — спросил майор, присев на край стола перед Валеркой.

— Я об этом уже написал в рапорте и объяснительной записке.

— Я знаю! — сказал НКВДешник, и пустил дым в лицо Краснову. — Вот только мне хотелось бы послушать, гражданин старший лейтенант, еще раз. Уж больно занимательная история. Хоть пиши роман о ваших необычайных приключений.

— Меня сбили двадцать третьего августа. Я шел к своим, но меня поймали немцы и передали в 51 истребительный полк Люфтваффе. В течение всего времени меня держали в подвале, в плену. Немцы сами вытянули самолет и отремонтировали его, и вот так покрасили.

— Ага, взяли, вытянули, чтобы Краснов смог улететь домой? Вы хоть сами себе верите? — спросил майор. — Гостинцев часом на дорожку не дали? Может там у вас в рундучке шнапс и баварские колбаски имеются? Отведал бы с удовольствием.

Валерка молчал. Что он мог сказать в такой ситуации, когда майор не верил ни одному его слову. Когда он даже не хотел понять, что немцы из него хотели сделать мальчика для битья. И как доказать этому служаке, что возвращаясь домой на базу, он сжег два самолета противника. Сейчас показания Вольфа могли решить его судьбу. Но где он, разбился или попал в русский плен? Эти вопросы не давали ему покоя, а Краснов не мог найти на них ответ.

— Я говорил вам, товарищ майор, что немцы делали на меня ставки. Кто победит в воздухе — я или немецкий ас!

— Ставки? Как на орловского жеребчика на скачках? Ты что-нибудь, мог выдумать правдоподобнее!? — спросил майор.

Он присел за стол и, взяв в руки объяснительную Краснова, вновь принялся перечитывать ее. В этот момент в кабинет начальника особого отдела, вошел гвардии полковник Шинкарев. Майор встал из-за стола.

— Здравия желаю, товарищ гвардии подполковник! — сказал майор и протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ майор! — ответил Шинкарев и с пренебрежением пожал руку особисту. — Есть хорошая новость. Вчера в полосе обороны 237 стрелкового полка упал немецкий истребитель Мессершмит-109 с бортовым номером 042. Немецкий летчик остался жив и теперь дает показания начальнику контрразведки четвертой армии. Как утверждает немецкий летчик, его действительно сбил Краснов в честном бою.

— А может быть, товарищ полковник, они сговорились? Может немец-то и не был сбит, а сам сел, чтобы обеспечить легендой Краснова? — стал ехидно придумывать версии особист.

— Ладно, товарищ майор, я так думаю, что особый отдел армии разберется! Краснов — летчик и должен летать. Его место в строю! — сказал полковник.

— А вы, знаете, что отец Краснова расстрелян по статье 58 пункт 1 УК РСФСР? — ехидно спросил особист.

— Я знаю, что у старшего лейтенанта, комсомольца Краснова в воздухе двенадцать побед. Я знаю, что отец Краснова воевал на Халхин-Голе и бил японцев не хуже, чем его сын бьет немцев. Я знаю, что он один из лучших летчиков нашего полка противовоздушной обороны столицы! — твердо сказал полковник и, с силой хлопнув дверью, вышел из кабинета.

Было видно, что Зеленский рассердил его и теперь Шинкарев сделает все, чтобы особист оказался сам в полном дерьме.

— Да, гражданин Краснов, все вас считают героем! А я считаю вас предателем! Я не отрицаю, что вас пленили немцы. Я не отрицаю и тот факт, что вас доставили к немцам в полк. Я даже верю, что немцы вытащили ваш самолет и подготовили его для рыцарского, как вы говорите, турнира! Но тут дальше, я не верю! Я не верю, что вы не были завербованы немецкой разведкой. Я не верю, что вам не поручено какое-нибудь важное дело. Может вам поручено покушение на товарища Сталина?

— У вас, товарищ майор, такая работа не верить людям. А моя работа бить врага на земле и в воздухе. Бить за свой народ, за свою Родину! Потому что я — я русский офицер! Я русский и этим все сказано! А свой русский народ я предать не могу!

В этот миг, когда Краснов так гордо говорил о своем долге, майор сапогом ткнул его в грудь. Краснов повалился на пол, на спину. Майор замахнулся ногой, чтобы ударить Валерку в живот, но остановился, будто что-то предчувствуя. Он поднял его с пола и вновь усадил на стул. В этот миг в кабинет вошел начальник контрразведки армии. Майор вытянулся по стойке смирно, нервно застегивая воротник гимнастерки.

— Здравия желаю, товарищ полковник! В данное время проводится допрос старшего лейтенанта Краснова, вернувшегося из немецкого плена, после полуторамесячного отсутствия, — доложил майор.

Высокий, стройный полковник, лет сорока пяти, сел за стол майора и взял в руки докладную записку. Достав очки, он одел их и внимательно прочитал объяснительную и протокол допроса летчика. Отложив в сторону бумаги, он снял очки и сказал:

— Допрос прекратить, майор! Показания старшего лейтенанта, сходятся с показаниями взятого в плен немецкого аса, лейтенанта Франца-Вольфа. Он все точно рассказал — как, где и кем был сбит. Я так думаю, товарищ майор, немцу скрывать нечего? Неравноценный, знаете ли, обмен! Не станут немцы разменивать своего аса со ста одиннадцатью победами на русского летчика, у которого на сто побед меньше, не правда, ли майор!? — спросил полковник, глядя своими жгучими глазами поверх очков. Он, словно пробуравил взглядом особиста до самых внутренностей.

— Так точно, товарищ полковник! — сказал майор слегка дрожащими голосом. — Я полностью согласен с вашими доводами!

Полковник подошел к Краснову и поднял его со стула.

— Развяжи ему руки, майор! — приказал начальник особого отдела армии.

Майор, достав перочинный нож, разрезал веревки, которыми были связаны руки Краснова.

Валерка размял запястья и вытянулся перед полковником-особистом, по стойке смирно.

— Поздравляю тебя, сынок, с победой! Ты такую крупную «птицу» нам добыл! Не каждый летчик может похвастаться, что расправился с асом. А ведь старшего лейтенанта за день до того, как вас сбили, фюрер лично наградил дубовыми листьями к рыцарскому кресту. Молодец! — сказал полковник, и обнял Краснова по-отцовски. — Гвардии полковник Шинкарев даже представил вас к награде — Герой Советского Союза!

Лицо майора изменилось. Тот стоял, ожидая, что Краснов скажет, что он его бил. В последний момент внутренний голос остановил его. От этого по спине особиста пробежала холодная струйка пота, а ноги слегка стали подрагивать.

— Так, майор, дело закрыть! Краснова отпустить! Пусть идет в свою эскадрилью и воюет. Нам нужны такие летчики-асы! А предателей и изменников Родины и так вполне хватает, вот ими-то и занимайтесь! Вам понятно?

— Есть, товарищ полковник! — сказал майор, вытянувшись по струнке.

Возвращение Валерки в эскадрилью было обставлено с особой помпезностью.

В столовой собрались все. По случаю торжественного «воскрешения» Краснова, командир полка приказал выдать зам. по тылу по дополнительной порции наркомовских сто граммов. Даже поварихи и официантки по такому случаю превзошли самих себя. Они испекли большой торт со сгущенным молоком и американским шоколадом, поставляемыми союзниками в качестве летных пайков. А еще зажарили молодого кабанчика, которого застрелил из автомата один из солдат охраны, приняв его за немецкого диверсанта, ползущего в расположение аэродрома.

В тот момент, когда Краснов зашел в офицерскую столовую, все встали и принялись хлопать, словно это был знаменитый артист Николай Крючков. От такого теплого приветствия, Краснов, смущаясь, словно девка, даже покраснел. Каждый из офицеров-летчиков пожимал ему руки, и поздравлял с возвращением в полк.

Слово взял командир полка гвардии полковник Шинкарев:

— Товарищи офицеры! Мы сегодня собрались по поводу возвращения в строй нашего аса и виртуоза воздушного боя, старшего лейтенанта Краснова. Не каждому из многих сбитых врагом летчиков довелось вернуться в строй. Краснов прошел этот путь, находясь в плену с честью и достоинством русского офицера. Он не только вернулся в полк, но и в последнем бою уничтожил двух немецких асов. На счету одного из них более ста одиннадцати побед на западном и восточном фронтах. Многие из вас слышали о лейтенанте Франце Вольфе, кавалере рыцарского креста и дубовой ветви с мечами. Так вот, наш старший лейтенант Краснов поставил точку в его военной карьере. Вольф сбит и пленен!

Все дружно захлопали. Такое внимание к себе Краснов ощутил впервые. Было приятно вернуться в эскадрилью к своим друзьям и однополчанам.

В один из дней конца октября гвардии полковник Шинкарев вызвал к себе в штаб командира звена старшего лейтенанта Заломина и ознакомил с приказом.

— Есть предписание, товарищ старший лейтенант, откомандировать вас и старшего лейтенанта Краснова в город Иркутск.

— Извините за вопрос, товарищ полковник, что нам делать там, вдали от фронта? — спросил старший лейтенант Заломин, не понимая цели своей командировки.

— Приказом товарища Сталина и наркомата обороны, с каждого полка откомандировывается несколько человек в сводный полк под командование товарища Мазурука. С Президентом Соединенных Штатов Америки достигнуто соглашение о переброске самолетов «Митчелл», среднего бомбардировщика-торпедоносца А-20 «Бостон», истребителей Р-40 «Киттихаук», Р-39 «Аэрокобра» и Р-63 «Кингкобра» через Аляску, Анадырь до Красноярска. На базе Ивановской школы переподготовки пилотов создано пять перегонных полков. Самолеты будут перегоняться своим ходом. Условия очень жесткие, поэтому и решено откомандировать самых опытных летчиков! Так что, товарищ старший лейтенант, получайте предписание, снимайтесь со всех видов довольствия и вперед! Родина вас не забудет!

— Я не согласен, товарищ полковник! — сказал Заломин. — Мы должны быть здесь! Нам нужно бить врага, а не летать над тайгой в поисках кедровых шишек.

— Короче, старший лейтенант, — перейдя на повышенный тон, сказал Шинкарев. — Есть приказ, и он не обсуждается! Вы и старший лейтенант Краснов, направляетесь в Красноярск. Немедленно! Завтра, чтобы убыли в Москву! Там формируется перегонное соединение! Ясно вам!?

— Так точно! Разрешите идти сниматься с довольствия? — спросил Заломин голосом побитой собаки.

— Идите, старший лейтенант!

Валерка вошел в дом в тот момент, когда Ваня Заломин уже собрал свои вещи в чемодан и вещевой солдатский мешок.

— Ты че, Ванька, на дембель собрался? — спросил Краснов с подколкой, видя, как старлей сложил свои вещи…

— Ты тоже собирайся. На вот, держи, — сказал Заломин. — Я тебя уже два часа жду. Где ты был?

— Я технарям помогал, фонарь что-то заклинил, осколком загнуло полозки. Завтра же вылет, а я боюсь, саданет Ганс, так хрен потом откроешь, чтобы с парашютом прыгнуть! Так и сгоришь вместе с самолетом, не увидев победного салюта над Москвой.

— Не саданет! Завтра ты уже сам будешь в Москве пить пиво с раками, — как-то понуро сказал комзвена и, глубоко вздохнув, сел на кровать.

— Что случилось, Иван? Ты че, сегодня такой угрюмый!? Можешь объяснить?

— Тебя, Валера и меня, с фронта снимают. На вот, держи командировочное предписание. Завтра с утра выезжаем в Москву. Я тебя ждал, чтобы подписать «бегунок», да сняться с довольствия. Шинкарев приказал сегодня получить аттестаты, а завтра с утра в путь, в Москву, а там, в Иваново на переподготовку.

— Слушай, я что-то не понял, что случилось? — спросил Краснов, присаживаясь рядом.

— Случилось самое худшее. Сталин с Рузвельтом подписали договор на поставку самолетов через Аляску, Анадырь до самого Красноярска. Создано пять сводных перегонных полков. Какой-то Мазурук будет теперь нами командовать.

— А мы-то причем? — спросил Краснов, закуривая.

— Мы как раз и есть те пилоты, которые будут перегонять самолеты по трассе Аляска-Сибирь.

— Нет, я не согласен. Я сейчас пойду к бате и откажусь. Лучше я буду бить немцев!

— Никуда ты не пойдешь! Это, Валера, приказ! Я было залу…ся, так он мне такую песенку про мою маму спел, что я засомневался, не мой ли он папаша!? Так что, собирай манатки и пошли, пока начфин., начпрод., зам. по тылу на месте. Подпишем аттестаты и к Клавке за водкой. Отметим с пацанами наше убытие. Гулять будем всю ночь, до утра.

Краснов сидел, понурив голову и подперев ее руками. Папироса одиноко дымила во рту. Было такое ощущение, что он просто забыл про нее. Несколько минут он обдумывал, а потом сказал:

— Я, Ваня, одного не могу понять. Неужели они не могли взять курсантов из летных школ? На хрена там нужны такие пилоты, как мы?

— Трасса, Валера, сложная. Нужен опыт. Самолеты-то американские. Нас, я думаю, еще месяца два будут натаскивать в тылу!? — ответил Ваня и, толкнув друга в плечо, собрался на выход. — Ты идешь или будешь тут сидеть, словно филин на дубу?

В последнее время все чаще и чаще Краснов приходил к Леди во сне. После такой ночи Ленка просыпалась вся в слезах, и уже с самого утра все валилось из рук. Уже восемь месяцев она одна воспитывала сына Димку и каждый день верила в то, что вот-вот откроется дверь, и на пороге появится ее Краснов. Где он, что с ним, задавала она вопросы, стараясь хоть краем уха в сводках информбюро услышать его фамилию. Ей до сих пор не верилось, что прошло уже восемь месяцев, как она живет в Москве в квартире хирурга и начальника санитарного поезда Альберта Сергеевича Зверева. Его жена Екатерина Дмитриевна, довольно приятная седая старушка, лет шестидесяти пяти, стала ей второй матерью. После того, как под Минском, еще в сорок первом году погиб их сын, всю свою любовь и тепло она отдала Димке и Леночке. Она, словно родная мать, была всегда рядом, называя Димку не иначе, как внучок, а Леночку дочка.

Действительно, она была ей настоящей матерью, поскольку ее отношение к Лене поражало своей любовью и душевным трепетом. Екатерина Дмитриевна никогда не жалела продовольственного пайка своего мужа и до последней крошки делилась с Ленкой теми жалкими продуктами, которые получала по его аттестату.

В тот год в Москве было очень сложно. Враг, хоть и отбитый зимой на сотню километров от столицы, все же досаждал ночными бомбардировками. Почти каждую ночь приходилось прятаться в метро и пережидать этот кошмар до утра, который тоннами бомб и зажигалок сыпался на головы москвичей. Днем немцы летать над Москвой не решались. Плотный огонь зениток и истребительной авиации наносил врагу невосполнимый урон и только благодаря этому, столицу удалось отстоять.

Денежный аттестат матери был хоть и небольшой, но все же позволял жить чуть-чуть лучше, чем многим рядовым москвичам. Раз в месяц она ездила в финчасть военного госпиталя Москвы, где стояла на довольствии, чтобы получить те небольшие деньги, которые полагались ей по материнскому и своему аттестату.

В один из дней конца октября, спускаясь в метро по эскалатору, она увидела, как ей навстречу движется компания офицеров-летчиков. Они улыбались, что-то рассказывали друг другу, не обращая внимания на окружающих. Сердце Ленки как — то странно затрепетало в груди и странное предчувствие пронзило ее словно молния. В этот миг она мгновенно узнала молодого, стройного старшего лейтенанта! Она узнала бы его из сотен тысяч! Это был он, Краснов!

Лена хотела крикнуть, позвать Валерку, но подкативший к горлу ком, словно веревочная петля, перекрыл ей всякое дыхание. От собственного бессилия в ее голове сознание помутилось, и люди превратились в общую серую и расплывчатую массу.

Хватаясь за бегущий поручень эскалатора и, теряя сознание, Ленка присела на ступени. На какой-то миг темная пелена опустилась на глаза, и все звуки этого мира пропали, превратившись в постоянный звон. В тот миг чьи-то сильные руки подхватили ее и, Леди возвращаясь в реальный мир, очнулась. Летчики уже скрылись из виду.

Что делать? Бежать наверх и догнать его? Лена знала, что это просто невозможно. Упустив Валерку, она никогда не сможет найти его среди многочисленной толпы. Он, слившись с массой людей, словно привидение уже растворился в этом гигантском муравейнике. А возможно, даже исчезнет из ее жизни на долгие годы? Чувствуя, что она бессильна перед своей судьбой, Лена заплакала. Ей в тот миг было очень тяжело. Горечь, обида на свою беспомощность, голодным зверем глодали ее душу.

Тихо всхлипывая, Лена плакала, украдкой вытирая платочком набежавшие слезы. Словно в тумане она дошла до скамейки и присела, опершись на холодную мраморную стену.

Мало ли тогда было плачущих людей? Кто-то потерял отца, сына кто-то все вообще всех родных и близких. Война не щадила никого.

Несомненно, это был Краснов. Его лицо, его улыбку она бы узнала из миллиона. Ее сердце, словно было связано невидимыми нитями с сердцем Валерки. Из всего, что ей довелось пережить в этой встрече, это было не только разочарование, но огромная-огромная радость. Нет — это было настоящее бабское счастье! Валерка был жив! Он был жив, и это еще больше вселяло в нее силы и надежду на счастливое будущее, и долгожданную встречу.

Получив деньги, она мчалась домой, словно на крыльях. Даже Екатерина Дмитриевна была в полном недоумении. Ленка, словно заново влюбилась. Ее душа пела и она, словно бабочка, порхала по квартире доктора. Бутылка 777 портвейна возникла на столе, словно по повиновению волшебной палочки.

— Что с тобой, Леночка? — спросила Екатерина Дмитриевна.

— Ты прямо вся светишься от счастья! По какому поводу гуляем? — спросила она, видя, как девчонка расцвела. — Ты, часом не влюбилась? А может, Гитлера в плен взяли, да я еще не знаю об этом!?

— Екатерина Дмитриевна, мой Валерка жив, жив, жив!!! — так и перло ее из груди. — Я его видела сегодня на Маяковке, в метро! Я ехала вниз, а он поднимался наверх.

— Он узнал тебя!? — спросила Дмитриевна, радуясь счастью своей приемной дочери.

— Нет, он ехал с несколькими офицерами-летчиками. Они о чем-то между собой разговаривали. Но зато я знаю, что он жив! — сказала Леночка, почти подпрыгивая от радости.

— Я, как деньги получила, так сразу решила выпить с вами за его здоровье!

Она налила в замысловатые старинные граненые рюмочки вино и сказала:

— Екатерина Дмитриевна, давайте выпьем! Сегодня такой радостный день! Я никогда не думала, что здесь, в Москве, можно случайно встретить человека, а тем более моего любимого.

— Это, Леночка, твоя судьба! У вас с Валерой все будет хорошо, поверь мне. Так тебе сейчас и карты в руки, милая! Раз ты знаешь, что он летчик и еще жив, то его легко найти. Я постараюсь через управление кадров ВВС РККА узнать, в какой части он служит. Напишешь ему письмо. Может быть, ему отпуск дадут, чтобы с тобой расписаться!? — лукаво сказала Дмитриевна и пригубила портвейн.

В тот день Ленка была на седьмом небе от счастья. Легкое опьянение от вина, вперемешку с прекрасным настроением, вскружили ей голову, еще больше вселив в нее надежду. Под звуки патефона Леди танцевала по комнате, обнимая сына Димку. Она радовалась, что господним проведением их пути вновь сошлись, и теперь оставалось только ждать. Возможно, пройдет не один год. Возможно, встреча будет такая же нежданная, как и сегодня, но она обязательно будет. Как и будет победа в этой страшной войне.

Вечером того же дня Лена села за письмо. В ее душе еще тлела надежда, что через Валеркину мать она узнает о том, где служит Краснов. Ей хотелось поведать Светлане, что она видела Валерку. Взрослого, красивого, а самое главное — жизнерадостного. Ей так хотелось поделиться счастьем со всеми, кого она знала, что казалось, сердце Леди просто выпрыгнет из ее груди.

Не знала, да и не могла Лена знать, что все связи с Красновым будут скрыты покровом государственной тайны. Не могла она представить, что все поиски приведут в никуда! Новое служебное задание Краснова было настолько засекречено, что даже мать не узнает о том, где он. Письма уходили на фронт, а в Валеркиных ответах не было даже намека о его полетах по трассе Аляска-Сибирь.

Город Иваново, город невест… Еще с давних времен он был одним из городов мануфактурного производства почти всей великой Российской империи. Тут-то и расположилась учебная база летного состава пяти сводных перегонных полков. Лучшим летчикам, снятым с фронтов, предстояло не только изучить новую материальную базу иностранных самолетов, но и выучить английский язык, чтобы хорошо понимать далеких союзников и их непонятную документацию.

— Ну что, товарищи летчики, будем знакомы? — сказал начальник политотдела армии комиссар первого ранга Орлов.

— С этого дня мы работаем в закрытом режиме. Хочу с первых минут предупредить, то, что поручено нам Государственным Комитетом обороны СССР и товарищем Сталиным, есть на данном этапе наиважнейшая задача. Вам уже через месяц предстоит перегонять самолеты с американской базы Фербенкс, через Анадырь, Магадан, Якутию и дальше до Иркутска и Красноярска. С правительством США достигнуто соглашение о бесперебойных поставках военной техники. Трасса, скажу вам, очень-очень сложная и проходит через полюсы холода Оймякона и Верхоянска. Вам, товарищи офицеры, придется работать над тайгой, горами на запредельных высотах и в кислородных масках. Фактически, сесть вне подготовленных аэродромов, некуда. Я хочу сказать, что успех дела по перегонке будет зависеть от вашей самоотверженности и вашего самопожертвования.

После слов, сказанных Орловым, по залу полкового клуба прошел легкий шепот. Все понимали, что эта работа не менее опасная, чем на фронте. Каждый из летчиков представлял, в каких условиях придется им летать. Тысячи километров леса, туманы, дьявольский мороз и еще множество скрытых опасностей, которые обязательно дадут о себе знать. После осознания произошедшего, зал мгновенно стих, словно наступила минута молчания. Мало тогда кто-то мог представить, насколько трудными окажутся эти полеты. В первые месяцы зимы резина на шасси лопалась от шестидесятиградусных морозов. Самолеты, «разувшись», падали на брюхо, калеча отличных военных пилотов.

— Ты слышал, Иван? Вот тебе и второй фронт! Ни самолет посадить, ни с парашютом выпрыгнуть. Будешь болтаться на елке, пока рыси или тигры не сожрут, или еще, какие бурые медведи, которые по лесу шляются. — сказал Краснов, подзадоривая своего друга. — Навигации нет, связи нет и чего у них там еще только нет!? Я бы лучше на фронте остался!

— А это, Валерик, как кому Бог на руку положит! Я так думаю, разницы особой нет, что тебя «мессер» или «фокер» завалит, что ты шандарахнешься в тайге на башку медведя. У каждого ведь своя судьба! — сказал Ваня Заломин, без особого энтузиазма.

После офицерского собрания продолжение обсуждения темы перегона среди летчиков продолжилось.

Хоть и было новое задание Родины необходимым для фронта, все же каждый из военных летчиков лелеял надежду после командировки вернуться в свои части и эскадрильи. Только там, на фронте, в боевой обстановке крепчал дух воинского братства. Только там, в атмосфере постоянной опасности, хотелось беспощадно бить ненавистного врага, чтобы каждую свою небольшую победу вложить в общую копилку великой победы всей страны.

Мало еще кто из них представлял, что в эти дни происходит по намеченному маршруту следования самолетов. Тысячи людей, лошадей, сотни тракторов, где в тайге, где в тундре, создавали десятки основных и запасных аэродромов. День и ночь, люди в жутких условиях севера, ногами втаптывали в вечную мерзлоту густую глиняную массу, забивая ей деревянные решетки будущих взлетно-посадочных полос. Строили дома, гостиницы, ангары, котельные. Вся территория от Иркутска до Чукотки стала одной большой стройкой.

Поселок городского типа Сеймчан сурового Магаданского края в те годы стал одним из основных перегонных аэродромов. Природная котловина, окруженная горным хребтом, словно была вымыта полноводной рекой Колымой на протяжении нескольких миллионов лет. Золотые прииски ежедневно десятками килограммов метала N1, пополняли фонд страны, а работающие на них зеки, иногда все же получали досрочное освобождение и отправлялись на фронт, чтобы отдать свою жизнь Родине, воюя в штрафных батальонах.

Вокруг поселка располагалось около двадцати лагерей, где отбывали «наказание» не сколько десятков тысяч человек. Фактически, вся территория магаданского края была одним сплошным лагерем.

— Ну шо, марксисты, троцкисты, утописты, отдыхаем!? — спросил Саша Фескин, войдя со своими «шестерками» в барак к политзаключенным.

— С кем сегодня в буру партейку другую сгонять!? Чай, рыжья в ваших закромах еще осталось немерено!? Пора бы и на воровской «общак» отстегнуть для пополнения балансу! — сказал он, перетасовывая самодельный крапленый «пулемет», как на воровском жаргоне назывались самодельные карты.

Фескин, за два года своего отбывания наказания, стал довольно авторитетным жуликом. Он на полных правах выступал на воровских «сходняках» и «правилках» и порой даже мог одним своим словом вынести справедливый вердикт, какому-нибудь провинившемуся урке. Молодые «блатари» держались Фескина за его духовитость, видя в нем будущего лидера. Неоднократно бывало, что он бросался с заточкой и кулаками на тех, кто подминал воровские законы, за что снискал себе славу бешеного.

Уставшие, почти смертельно голодные люди молчали. После того, как многих сняли с золотых приисков на строительство Сеймчанской взлетно-посадочной полосы, доходы от продажи «песка» упали. Работа, не прибыльная и не доходная, выматывала все силы. Если раньше небольшой самородок величиной с клопа или даже спичечную головку, можно было обменять на хлеб и чай, то сейчас подобный натуральный обмен канул в лету. Никому из политзаключенных не хотелось вступать с блатарями в дискуссии, зная, что споры могут закончиться поножовщиной. Голод и холод гнал людей на те поступки, которых они ранее в своей цивильной жизни чурались и стыдились.

Воров в зоне было немного, они нигде не работали, поэтому им приходилось побираться по мужицким баракам в поисках еще оставшегося «золотого песочка» и прочих вещей, на которые они «клали свой глаз». Администрация колонии хоть и лишала их полноценных пайков и отоварок в лагерном ларьке, но делала на блатарей ставку в устрашении всякой «контры» и пресечении всякого рода смутьянства. Жулики, поэтому и ставили себя выше остальных, считаясь настоящими каторжанами и страдальцами сталинского режима. Это нынешнее их положение шло из тех далеких времен, когда вся Сибирь и Дальний Восток гремели кандальными маршами еще старых царских этапов.

— Пошли, Ферзь, у этих вшивых доходяг уже взять нечего! Все просрали вертухаям за хавчик! Шпилевых среди «контриков» нормальных нет! Так, одна гнилота собралась, фитили! — сказал один из друзей Ферзя, положив блатному корешу руку на плечо.

— Вон глянь, как «враги народа», словно крысы, свои птюхи по шконкам точат! И путь их лежит в Магадан, в столицу колымского края! — запел Шмаль, растопырив веером свои пальцы.

— Да погоди ты, Шмаль, дай ка глянуть, может земляки есть? Этап вчера новый пригнали, а я не покурсам… Эй, доходяги, среди вас Смоленские есть? — спросил он, желая найти знакомых по пересылке. — Что, бродяги, затихорились!? Смоленские есть!? — снова спросил Фескин, но ответа опять не услышал.

Холодный, промерзший барак скрадывал все звуки, и лишь жалкое потрескивание и шипение сырых дров в печи, напоминало о том, что здесь еще есть живые. В бараке было тихо. Даже бугры из авторитетных политзеков, из числа бывших генералов, не обращали на ворье никакого внимания. Всем было известно, что любая перепалка с блатными перерастет в сражение, виновниками которого опять останутся те, кто как раз и сидел по 58 статье УК РСФСР.

В большой бочке, стоявшей посреди барака, продолжали шипеть сырые дрова, которые, даже полностью сгорев, не могли наполнить огромное помещение живительным теплом.

Дневальный постоянно подкладывал в печь свежие палки, но от них было мало толку. Жуткий холод все равно пронизывал до костей. Цинга, тиф, дизентерия косили людей не меньше, чем на фронте. Еще летом похоронная лагерная команда из раскоинвоированных зеков из числа доходяг, отрывала до нескольких сотен могил в колымской вечной мерзлоте. Как правило, летних заготовок не хватало и трупы умерших за зиму и убитых в воровских разборках урок, складывали до наступления тепла в сарае, что стоял за лагерной баней. Даже там, в этом «морге», можно было видеть тех, кто от голода решился промышлять человечиной, оставляя на еще не остывшем теле свежие ножевые вырезы.

— Пошли, Ферзь, мне жутко видеть этот гадюшник! — сказал Шмаль, и вытянул Фескина из барака за рукав его фуфайки.

В тот момент при виде всего этого, что-то острое кольнуло в сердце Саши Фескина. Он вспомнил смоленский централ, «Американку» и отца своего заклятого врага Краснова. Почему это пришло на память, он не знал, но именно эти слова сейчас всплыли в его сознании яркой картинкой. Как сейчас, он видел изуродованное лицо майора, который сквозь опухшие, окровавленные губы говорил:

— Саша, любое дерьмо можно отмыть в бане, но никогда ты не сможешь отмыть того дерьма, которое внутри тебя. Береги свою честь смолоду!

От этих слов кровь застыла в его жилах. Он знал и понимал, что если жулики узнают о его сомнениях в «правильной воровской жизни», они в тот же день поднимут его на ножи, а уже к утру следующего дня его труп обглодают «чуханы и лагерные чайки». Вряд ли он тогда сможет пережить эту зиму, и придется лежать его косточкам в вечной мерзлоте Колымы, словно рыжему мамонту, сдохнувшему миллионы лет назад.

Сводки информбюро доходили и до лагеря. В каждом бараке был свой репродуктор и все из уст самого Левитана знали о положении на фронте. Сердце Саши Фескина, в отличие от его многих блатных корешей, сжималось от боли, когда он слышал про оккупированный Смоленск, про сожженные города и села. Блатная романтика, навеянная ему когда-то жуликом и бандитом Залепой, словно снег в погожий апрельский день постепенно, постепенно таяла, а вся воровская бравада в его душе превращалась в талую воду и покидала его веру в эти каторжанские и воровские идеалы.

— Пошли, Шмаль! Босота здесь, голая! Одни фитили, да доходяги! — сказал он, сочувственно взглянув на «контру».

Он понимал, что-то здесь было не то. Люди, угасающие, словно свечи, верили в победу и старались из последних сил вложить в нее свою лепту. В тоже самое время, воры и всякие блатари, лишенные всего людского, жрали от пуза украденный мужицкий паек, запивая его вертухайским спиртом. Так, в памяти Саши Фескина осталась жалкая картинка барака политзеков, которая каждый день все сильнее и сильнее терзала его душу, вызывая в ней сомнения.

Кто прямо в одежде, завернувшись в тюремное одеяло, уже спал, кто перед сном доедал остатки хлеба, бережно сохраненного с пайка, запивая его на ночь голым кипятком. По серым и даже почти черным лицам с ввалившимися глазами было видно, что этим людям было сейчас не до карточных игр. Каждый из них, имея огромный срок, в отличие от воров тянул его из последних жизненных сил, не теряя надежду на возвращение домой. Хотя надежда эта была мизерная и эфемерная. На фронт забирали только бытовиков и даже воров, а политзеки-«контра», вкалывала дальше, постоянно ожидая от Сталина какого-то чуда, которое так никогда и не произойдет.

Лагерное отделение Управление Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей «Искра» МВД СССР находилось невдалеке от аэродрома. Подъем в зоне был ранним. В пять часов утра все были на ногах и после короткого завтрака в лагерной столовой, под конвоем пешком, направлялись на работу. Окруженная трехметровым дощатым забором и тремя рядами колючей проволоки, зона располагалась в конце посадочной полосы, так называемого «подскока». Каждый раз, взлетая или садясь на приготовленное зеками поле, летчики перегонного полка рисковали нечаянно зацепить забор или торчащую с вертухаем вышку, да оказаться в лагере в обществе заключенных. Как ни опасался командир полка подобного инцидента, он все же случился:

Это не был первый полет Краснова по трассе Анадырь-Сеймчан. В условиях полярной ночи он всегда выходил спокойно на свой аэродром и садился без проблем. Но сегодня что-то было не так. Самолет с самого начала полета трясло и странные, лязгающие звуки двигателя за его спиной заставляли насторожено держаться весь путь, вплоть до самого «подскока».

Валерка сажал промерзшую на высоте восемь тысяч метров «Аэрокобру», в условиях полярной ночи. Ведущий А-20 «В» «Бостон» уже приземлился и освободил рулежку для посадки «Аэрокобр» и самолетов «Хиттихоук», идущих следом за ним «журавлиным клином».

Из-за разыгравшейся метели, Краснов фактически не видел посадочной полосы. Жалкое свечение фонарей и аэродромных огней разрывали внезапно опустившуюся на поселок поземку. Через мрак ночи и снежную круговерть, Краснов уже четко видел свой заснеженный «старт» и привычно потянул ручку управления на себя. 1450 километров полета были позади, и ничего не предвещало неприятностей. Где-то уже голодным желудком Валерка предвкушал плотный ужин в офицерской столовой в компании друзей летчиков его перегонного полка, как вдруг…

Полоса была рядом… Он ощущал всем своим телом, как самолет послушно приближается к земле и касается занесенного снегом металлического аэродромного покрытия. В этот самый миг, промерзшие на большой высоте резиновые шасси из американской резины, рассыпались, словно стеклянные. Самолет «разулся» и громыхнул по металлическим полосам аэродрома магниевыми дисками, поднимая клубы ослепительно белого огня. Поломав выпущенные стойки, истребитель без тормозов и управления, прямо на «брюхе» понесся в сторону лагеря. Намотав на загнутый винт колючую проволоку запретной зоны, он протаранил дощатый забор и замер между занесенных снегом бараков осужденных.

Что было после, старший лейтенант Краснов не помнил. Очнулся он от яркого красного света, который бил прямо в лицо. Голова в тот момент разламывалась от нестерпимой боли. Странный силуэт человека во всем красном склонился над ним и что-то проговорил. Но Валерка не смог разобрать даже слова. Отвратительный, насаждающий звон стоял в ушах. Странное бульканье звуков исходило, словно из-под толщи воды. Тошнота подступила к его горлу и он, вцепившись в простыню обеими руками, вновь отключился и полетел в черноту небытия, вращаясь, словно сброшенное деревом кленовое семя. Иногда, делая глубокий вдох, он приходил в сознание, но лишь, открыв свои глаза, видел вращающийся над собой крашеный потолок. За несколько секунд он, словно винт самолета, набирал обороты и когда горящие лампочки сливались в сплошной яркий круг, Валерка вновь проваливался в какую-то мягкую и черную бездонную яму.

Очередной раз, придя в себя, он услышал, как кто-то рядом сказал:

— Ну, ты, мужик, и даешь! Неделю, блин, в полной отключке!

Краснов, не поворачивая головы, осмотрелся, двигая только своими глазами. Потолок вращаться перестал, а нестерпимый звон в ушах значительно стал тише. Сегодня было уже легче. Лишь повязка из бинтов туго стягивала голову, и от этого было как-то не по себе. Создавалось впечатление, что он был внутри яичной скорлупы, или в куколке шелкопряда, через которую ему предстояло вылезти на свет божий.

— Где я!? — спросил он еле слышно.

— На больничке! — послышался какой-то голос извне. — Ты, бродяга, рубанулся прямо в запретку! ВОХРовцы всю ночь дыру в заборе заматывали колючкой. Думали козлы, что зеки разбегутся по тундре, словно олени! А кому тут бежать и куда? Кругом тайга, тундра и медведь шатун, он и прокурор тебе и судья в одном лице.

Краснов постарался приподняться на локти. Головокружение вновь возобновилось. Закрыв глаза, он выдержал паузу и, подняв сквозь силу свое тело, оперся спиной на подушку.

— Эй, лепила, Натан, вали сюда, летун воскрес! — услышал он уже знакомый глухой голос, словно тот приходил из-за стены.

В палату вошел человек в белом халате и, подойдя к Краснову, взял его руку и измерил пульс. Посветив фонариком в глаза, он осипшим и простуженным голосом сказал:

— Оклемался, горемычный!? А я, было подумал, что крякнешь!

— Я где? — спросил Краснов, стараясь сквозь щели в бинтах рассмотреть помещение.

— В лагерном лазарете, — ответил мужик в белом халате. — В лазарете лагеря «Искра» управления Севердальстроя НКВД СССР.

— А самолет? — спросил Валерка, смутно вспоминая, что произошло.

— Самолет твой уже оттянули в ремонт. Ты, летун, неделю как без сознания. Мы думали, что ты сандалии завернешь! Больно голову свою ушиб, бедолага! Да! Командир твой приезжал, приезжал касатик, хотел тебя в поселок забрать! Но мы решили тебя здесь пока оставить, уж сильно ты, старлей, был плох, — сказал доктор, закуривая папиросу. — На вот, лучше дерни, это взбодрит, — и воткнул горящую папиросу в рот Краснову.

Тот сухими от жажды губами сжал её и втянул в себя дым. От него голова сделалась какая-то мягкая, словно вата и, отделившись от тела, медленно поплыла по палате. Валерка, прибитый дозой никотина беспомощно положил голову на подушку и, пустив слюнку, крепко заснул.

Проснулся он от какого-то странного то ли шума, то ли шепота. Не открывая глаз, прислушался.

— Слушай, Ферзь! Перо мне в жопу, я своими ушами слышал, как «Знахарь» тебя под сомнение поставил! Сказал, что на ближайшем «терлове» раскачает этот «рамс», чтобы тебя «зачуханить», как фраера дешевого! Он говорит, что ты, как положняковый жулик должен этого служивового на штырину посадить. Ты же знаешь, что вору западло с красноперыми в одной хате зависать! — сказал неизвестный голос.

— Мне, Шмаль, понты корявые «Знахаря» известны. Он, сучара, вместо меня хочет положенцем стать, чтобы весь срок тут на больничке оттянуть. А меня на крови этого красноперого повязать! Ему, по концу срока и указу грузина, штрафбат светит. Будет он на фронте своим тендером немецкие дзоты закупоривать. А он знает, сука, что как возьмет ствол в свои грабли, так его ссучат и самого воры к «чуханам» опустят. Вот он и бесится. — сказал знакомый Краснову голос.

Валерка, вроде как во сне перевернулся на бок, и сквозь щель в бинтовой повязке взглянул в сторону говорившего. На кровати, в рубахе и кальсонах, по-турецки сидел не кто иной, как Саша Фескин, и из алюминиевой кружки пил ядреный чифирь. Рядом с ним, опершись на спинку больничной койки, сидел другой урка и, дымя папиросой, почти шепотом разговаривал с Ферзем. Удивлению Краснова не было предела. Что это? Происки судьбы или настоящий господний промысел? Саша Фескин! Кто бы мог подумать, что здесь в глуши колымского края, за тысячи километров от Смоленска, он встретит не только земляка, но и своего заклятого врага детства. Как, как он поведет себя, когда с его лица снимут повязку? В тот миг Валерка вспомнил последнюю встречу с Сашкой, когда он вырубил его на футбольном поле. Вспомнил и мальчишескую дуэль из-за Ленки, в которую они оба были влюблены.

Сейчас Фескин не знал, что среди этих повязок, среди этих бинтов лежит Краснов. А зная, мог вполне задушить его. Мог, убить его ножом. Ведь по воровским законам все было бы честно и правильно. Завалить служивого было во все времена каторжанского закона в почете.

Анализируя свое положение, Краснов впервые в жизни испугался. Не было страха, когда за ним гнались НКВДешники. Не испытывал он такого страха, когда один на один шел в лобовую атаку на «мессер». Не испытывал Валерка и страха в плену, когда знал, что его в любой момент могут расстрелять немцы. Сейчас он просто не хотел быть зарезанным, словно безропотная овца. Он не хотел погибать от рук того, с кем раньше делил не только окурок «Беломора», но и авторитет среди дворовой шпаны.

Знахарь появился на больничке на следующий день, когда Валерке было уже значительно лучше. Он делал вид, что лежит без чувств, а сам впитывал все то, что происходило в тот момент в лагерном лазарете.

— Эй, Ферзь! Я тут с жуликами покалякал, тебе западло в одной хате с краснопогонником чалиться! Ты же знаешь наши законы? Или ты его, или мы тебя! Самсон сказал: «Пусть Ферзь сам решает». А я, так кубатурю, ты в полном форшмаке! На вот, держи перо, и подумай, куда его воткнуть. — сказал Знахарь, и бросил каленую заточку на кровать Фескина.

— Да пошел, ты! Я знаю, что ты замыслил. Ты же чуешь, что тебя уже через месяц в штрафбат за яйца возьмут. Ты же не «контрик» и не РТДешник, а блатной! А по указу грузина все блатные, после срока, идут в штрафбаты. Будешь сука, кровью искупать свою вину перед Родиной. А я тут отлежусь! А что касается красноперого, так он летун. Как прилетел, так и исчез! Его уже завтра заберут в поселковую больничку. Там все кремлевские «лепилы» сроки тянут.

— Мое дело предупредить! — зло и с гонором сказал Знахарь.

Оставленная на кровати Ферзя заточка, мелькнула в свете лампочки белой молнией и с хрустом костей, впилась ему в шею. Знахарь замер. От мгновенной боли, пронзившей его, он вытянулся, словно телеграфный столб, и тут же, отдав богу свою душу, рухнул лицом на пол. Кровь из горла и рта растеклась большим бурым пятном по-вежевыскобленному больничными «шнырями» полу.

— Только, сука, аппетит мне испортил, — сказал сам себе Саша Фескин, и как ни в чем не бывало, взяв в руки «весло», с задумчивым видом продолжил наворачивать больничную пайку из вареной картошки с соленой олениной.

Валерка при виде этого оторопел. На его глазах сейчас произошло убийство. Он думал, Фескина сейчас схватят, потащат в карцер и к его сроку добавят еще лет десять. Но он ошибался.

«Кум», старлей из госбезопасности, появился ближе к отбою, после того, как вынесли вперед прохарями Знахаря. Старший лейтенант НКВД, зайдя в палату и, сняв шапку, присел на кровать Фескина. Ничего не говоря, он, молча и размеренно достал из планшета протокол, ручку и спокойным тоном и даже улыбаясь, спросил Ферзя:

— Ты че, Фескин, совсем тут на больничке охренел! За что ты завалил жигана!? — сказал он, сходу напирая на урку, желая получить от него признательные показания.

Ферзь открыл тумбочку и, достав папиросу, закурил, предчувствуя долгий и задушевный разговор с опером.

— Я, начальник, лежу, сплю! Вдруг одним глазом вижу, как с заточкой заходит Знахарь и хочет убить этого летчика. Он только поднял руку, а я как-то случайно ударил по ней, и он сам себя и заколол, — сказал тот спокойно, слегка хихикая, от только что придуманного.

— А ты знаешь, что наш хозяин этого летуна приравнял к легавым? Значит так и запишем! В момент покушения Ивана Знахарского на раненого представителя администрации колонии, Александр Фескин, применив силу, предотвратил преступление, — сказал он, расплываясь в ехидной улыбке. — Получишь от хозяина приварок к своему пайку!

— Э, э, э начальник! Так не пойдет! Ты что, хочешь меня самого сукой сделать? Ты лучше, так напиши — Знахарь проиграл мне в карты. Чтобы долг не отдавать, решил меня убить. А то, если воры узнают, что я помешал жигану завалить легавого, меня самого завтра спишут за баню. — сказал Ферзь, пыхтя папиросой.

— Ладно, заключенный Фескин. Пусть будет так! Знахарский сам напоролся на нож. Свидетелей же нет!?

— Во, во, нет! Нет! Откуда же им взяться!? И отпечатков пальцев моих нет! Заходит, сука Знахарь, в палату с пером. Поскользнулся. Бац, прямо кадыком на заточку! Бля, буду, начальник, все так и было! — обнажив желтые от табака зубы, нагло сказал, улыбнувшись Фескин.

— Я, Ферзь, знаю все! Мне уже донесли, что Знахарь метил на твое место. А чтобы сгноить тебя на киче или в БУРЕ, решил подставить тебя под военный трибунал на 58 ю пункт 14. Это же его заточка? Сам Самсон назвал это полным махновщинойом. Воры на твоей стороне, а значит и нам легче актировать этого урода. Боцман за тебя, сегодня тоже мазу тянул перед хозяином. Да и ты прав, нет на заточке твоих пальчиков! Ты же за лезвие нож держал!? А лезвие где? Лезвие в глотке! — сказал старлей, также нагло улыбаясь Фескину.

— Ну, тогда лады! Пиши, как я сказал! — сказал Саша, потянувшись, словно после сна.

Весть о смерти Знахаря пошла по всем лагерным баракам. Зеки собрались возле больнички, глядя, как его выносили на носилках ногами вперед, и прямо с хода понесли за баню в общую кучу. Никому из администрации лагеря не было дела до мертвого урки. Эта тварь своим нытьем достала не только воров, но и самого хозяина лагеря. Всем было ясно, с чем приходил Знахарь к Ферзю и поэтому ни один жиган тогда не осудил Фескина. Позже Самсон, пахан лагеря, и его правая рука Боцман, на воровкой «правилке» ясно разрамсили этот инцидент и в этой истории с убитым вором, поставили последнюю точку:

— Знахарь не был правильным жиганом! Поэтому и его место на лагерном цвинтаре! Ферзь поступил, как истинный жулик! Ссученым — смерть! Знахарь был сука! Ферзь чалился не с петухами, а с вольным! Поэтому ставить бродягу под сомнение, у нас оснований нет!

Почти каждый день лагерный лазарет навещал командир авиационного полка подполковник Мельников и его комэск Ваня Заломин. Краснов стал быстро поправляться благодаря тем квалифицированным врачам, которые были еще упрятаны Сталиным в лагеря из московских больниц. В один из дней, когда Краснов окончательно пришел в себя и мог быть переведен в полковую санчасть, из эскадрильи за ним прибыл его друг, комэск старший лейтенант Заломин.

Фескин, набычившись, сидел на больничной койке. Он с интересом наблюдал, как лагерный еврей-хирург Натан Альтман, совершал обряд вскрытия «мумии», в которой вот уже две недели покоилось тело Краснова.

— Что вы расселись, уважаемый Ферзь? Может, прогуляетесь, пока мы приведем вашего соседа в порядок!? Накурили так, что дыхнуть нечем! — сказал Натан Альтман, разрезая бинты.

— Да пошел ты, «лепила»! — сказал Фескин, и запрыгнув в тапочки, вышел в курилку лагерного лазарета.

Приход летчиков в лагерь нравился Фескину, поэтому бузить он не стал. Офицеры-летчики подкармливали его американским шоколадом и сигаретами с одногорбым верблюдом, которые передавали американские пилоты с базы Нома. Жигану было до глубины души даже жалко расставаться со своим соседом по палате, из-за которого последнее время было столько хлопот.

Когда Краснов вылупился из бинтового «кокона», он не видел. Вернувшись в палату, он нос к носу столкнулся с ним. Сперва, он даже не узнал Валерку. Правда, что-то до боли знакомое мелькнуло в чертах Краснова. Фескин, изо всех сил тужился, желая вспомнить того, кто стоял перед ним.

— Ну, здравствуй, Фескин Саша! — сказал Валерка, надевая гимнастерку с орденами и медалями.

На какое-то мгновение Ферзь прямо оторопел. Он открыл рот, желая что-то сказать, но вид орденов на груди Краснова, поверг его в полное смятение. Они отливали золотом, они искрились в лучах лампочки и настолько трогали за душу, что Ферзь от волнения еле вымолвил:

— Краснов! «Червонец! Так это…, как это? Ты здесь, на Колыме!? — лепетал он, словно потерял дар речи.

Его голос дрожал, и было видно, что он просто ошарашен этим свиданием. Его глаза бегали по сторонам, рассматривая старшего лейтенанта с головы до ног. Так и стояли они друг напротив друга, как когда-то в далеком довоенном детстве. Никто не решался сделать первый шаг. Ведь они вроде, как расстались врагами!? Но время сделало свое дело, и их взаимные обиды остались далеко в Смоленске. Первым подал руку Краснов. Ферзь неуверенно пожал, но уже через мгновение обнял Валерку, как брата. Несмотря на свой воровской статус и жесткость характера, на его глазах блеснула искра накатившей ностальгической слезы. Вид орденов, планка за ранение, словно жиганский стальной клинок, полоснули прямо по сердцу. К горлу Саши Фескина подкатил ком, и он еле вымолвил:

— Так ты, «Червонец, герой!?

В тот миг он испытал то, что, наверное, испытывает человек на страшном суде, стоя пред вратами ада. Его душу разрывало на части от зависти. Он в голове задавал вопрос, от которого все его нутро заныло, словно в нее впилась огромная заноза: «Краснов — герой!? Краснов — герой!? Краснов — герой!?» Камертоном стучало в голове, пока не возник другой голос, который еще больше подлил керосину в разбушевавшийся душевный огонь.

«Ты, вор! А ты, Саша, вор! Ты вор, а он герой! Ты дерьмо, которое никогда не отмыть ни в одной бане.» — говорил внутренний голос.

За долю секунды перед глазами Фескина прокатила вся его непутевая жизнь. Он вспомнил первый арест, вспомнил пересыльные тюрьмы, этапы, Смоленский централ, «Американку». Все, все его существование было настолько жалким! Настолько дерьмовым, что он впервые возненавидел себя. В ту секунду он раскаялся за все! Раскаялся, что связался с жульем. Раскаялся в том, что своими руками, своим сознанием испортил себе всю биографию. «Краснов — герой! И только героев любят настоящие женщины! Только героям ставят памятники и только им слагают стихи и песни!» — крутилась в голове мысль.

— Ладно, Саша, давай! — сказал Краснов, прощаясь. — Ты сам выбрал свой путь. А мне надо воевать! Встретимся в Смоленске после победы!

Фескин последний раз видел своего дворового товарища, видел уходящего героя и, не выдержав, и окрикнул его:

— Я, «Червонец, с твоим отцом сидел в Смоленске на централе в одной хате.

Краснов остановился, словно вкопанный.

— Когда!?

— Еще в сороковом! — сказал Ферзь.

— Расскажи, что ты знаешь о нем!? Расскажи! — попросил Краснов.

— Правильный был мужик, твой отец! Не каждый жулик ведет так себя перед смертью! Он принял ее достойно. Он знал, что его расстреляют, но он был, как и ты — настоящий герой! Гордись, Валера, своим отцом, как он гордился тобой в последние дни своей жизни! — сказал Фескин и, отвернувшись от Краснова, упал на больничную койку лицом в подушку.

Валерка, надев свою меховую летную куртку, унты и шапку, молча вышел из палаты. Все словно в тумане слилось и слезы, горькие и крупные, наполнили озера его глаз. Слова, сказанные Фескиным, настолько тронули его, что он не выдержал и заплакал. Он, боевой офицер рыдал, словно ребенок. Старший лейтенант Заломин, держа Краснова под руку, молчал. Он впервые после гибели Светланы, видел таким своего друга. Он вместе с другом ощутил ту боль, которая пронзила сердце Валерки, и он понимал его. Краснов, так же плакал, когда погибла и Зорина, и эта мимолетная слабость наоборот придавала ему еще больше уважения за искреннее сочувствие и сострадание.

— Сука! Сука! Сука! — орал в подушку Ферзь. — За что!? За что, за что, господи, мне такая боль!? Он герой, а я вор! Его будет любить Леди, а меня призирать! — бубнил он в больничную подушку, вытирая рукавом катившие градом слезы.

— Батька — герой! Валерка — герой! А я, я, сука, настоящая дрянь! Я — дрянь и дерьмо! Там война! А я тут! Я тут! — успокоившись, сказал сам себе Ферзь. — Я тут, а война там! А Краснов — герой! А я — дерьмо!

В этот миг в его голове что-то помутилось. Он как-то машинально сунул руку под тумбочку и, сжав рукоятку ножа, несколько раз без всякого страха, ударил его лезвием по своей левой руке. Полотняная нижняя рубаха расползлась и из глубокой раны, клокоча вырвался поток «бурой» крови, который в одно мгновение обагрил всю одежду и больничную кровать. Так и сидел Ферзь посреди неё, со стеклянными глазами, которые в ту минуту уставились только в одну точку.

— Ферзь вскрылся! — услышал он сквозь туман, как орет Шмаль.

Пелена какой-то слабости, какой-то безысходности, словно одеялом накрыла его сознание, и он полетел куда-то, словно конфетный фантик, закруженный холодным осенним вихрем.

Падение на «брюхо» и столкновение с забором, просто так для Краснова не прошло. Сильнейшее сотрясение мозга, динамический удар в позвоночник сплющил межпозвонковые диски. Требовалось полное восстановление организма и длительный реабилитационный период, после которого еще было неизвестно, сможет Краснов летать или нет. Кремлевские врачи, отбывающие наказание в Сеймчане констатировали: «Во избежание осложнений старшего лейтенанта Краснова, второго перегонного полка срочно перевести на лечение в город Иркутск в краевую клиническую больницу», где с 1941 года размещался Харьковский эвакогоспиталь и отделение специального назначения.

«Дуглас», закручивая клубы снежного крошева, прогревал двигатели перед полетом в Киренск. Фактически каждый день самолет летал до Якутска и Иркутска, перевозя офицеров других полков, геологов, технику, почту.

Американский джип «Виллис» подъехал к самолету за пять минут до вылета. Валерка, опираясь на трость, тяжело вылез из машины.

— Куда ты, старик!? — сказал комэск Ваня Заломин и, подойдя к Краснову, взял его под руку, — Тебе же нельзя самому ходить. Тебе, что профессор Вишневский сказал? Только горизонтальное положение. Месяц на вытяжке!

— Если, Ваня, слушать профессоров, то я должен был уже умереть. Давай прощаться. Самолет уже меня ждет.

Старший лейтенант Заломин пожал Краснову руку и напоследок обнял его, как брата, похлопывая по плечам.

— На вот, держи! В Иркутске отправишь. Не хочу, чтобы цензоры свои зеньки в мое письмо лупили!

Ваня сунул треугольник за пазуху Краснову, и вновь дружески постучал по спине.

— Давай, Воробушек, мы еще полетаем! Выздоравливай!

Краснов медленно и осторожно поднялся по лестнице в «Дуглас» и, обернувшись в дверном проеме, помахал своему боевому другу и командиру эскадрильи.

— Ванька, дождись меня! Я думаю, не залежусь, скоро буду! — сказал Краснов, и дверь в самолет захлопнулась.

Американский «Дуглас», набрав обороты, вырулил на «рулежку», и на какое-то мгновение замер на «старте», поднимая своими лопастями клубы снежной пыли. Получив добро на взлет, он плавно тронулся с места и, разогнавшись, оторвался от земли, словно пароход, плавно поплыл навстречу серым облакам.

В самолете людей было немного. Несколько летчиков перегонных полков, да один капитан НКВДешник, сопровождавший на фронт пятерых зеков, получивших «скощуху» по указу Президиума Верховного Совета от 12 июля 1941 г.

Уже со второго месяца войны бытовикам и ворам заменяли остатки срока заключения призывом на фронт. Многие за время войны погибли в штрафных батальонах и ротах, но многим все же довелось встретить победу и перед тем, как вновь угодить в лагерь, они успевали расписаться на стенах Рейхстага.

На осужденных по 58 ст. УК РСФСР эта льгота не распространялась. «Контра» не могла быть допущена к защите своей Родины, и даже заявления с просьбами, обращенные к Председателю Президиума Верховного Совета СССР М.И.Калинину, оставались для них не услышанными.

Построенная накануне войны Иркутская краевая клиническая больница встретила Краснова вполне радушно. Палата особого отделения для командного и политсостава намного отличалась от палаты лагерного лазарета. Комнатные цветы, белые простыни, приятно радовали не только глаз, но и тело. В сопровождении медицинской сестры, Валерка в больничном халате переступил порог и поздоровался с лежащими ранеными офицерами.

Впереди Краснова ждала неприятная процедура. Целая команда врачей, медсестер, крутилась вокруг него, пока его ноги не оказались привязанными к тяжелым «гирям». Все тело вытянулось, словно у дождевого червя. Первое, что испытал Краснов, был стыд за то, что ему, как тогда казалось здоровому мужику, придется оправляться в дежурные плоские сосуды. Профессор харьковского госпиталя, установив диагноз, строго настрого приказал Валерке лежать. В таком положении растяжки, ему предстояло провести около месяца, чтобы межпозвоночные диски, лишенные напряжения, смогли полностью восстановиться, и он обрел былую подвижность.

Как только врачи покинули палату, к кровати Краснова стали потихоньку подползать больные и раненые «старожилы».

— Привет, земеля! Ты кто!? — спросил один из больных, поставив табурет около койки. — Не слабо тебя эти коновалы, словно Иисуса распяли. Тебе, что немцы хребтину сломали или за бабу пострадал в пьяной драке?

— Я летчик! Старший лейтенант Валерий Краснов, из второго перегонного полка.

— А я, майор Твердохлеб Григорий Силантьевич, полковая разведка, первый украинский фронт. А это, что за полк такой, браток!? — спросил больной майор, — Перегонный!?

— Мы, майор, самолеты из Америки на фронт перегоняем. Про трассу Аляска-Сибирь слышал?

— Ты, Валера, брось! Тут в госпитале званий нет. Все друг друга называют по именам. Зови меня просто — Гриша! — сказал майор-разведчик, — На фронте хоть был, или сразу в Америку направили?

— Был! Я же летчик-истребитель шестого авиационного полка ПВО ОСНАЗа.

— Это еще, что за хреновина такая? — удивился разведчик.

— Это, Гриша, авиационный полк особого назначения, называется «Сталинские соколы». Мы столицу прикрывали от фашистов. У меня двенадцать побед и два ордена Красного знамени.

— Ты, парень, молодец! Так им сукам и надо! Надо бить гадов, чтобы земля под их ногами горела!

— Да, правильно! — сказал Валерка и, закрыв глаза, сделал вид, что заснул.

Ему не хотелось сейчас общаться. Шестичасовой полет, консультации с хирургом слегка измотали. Спина болела, а в голове вновь появился странный звон, который напомнил о двухнедельном «отдыхе» в лагере. Даже последние новости из Сталинграда, донесенные Левитаном до палаты по радиопроводам не вызвали в нем восторга. В эти минуты он думал о матери, которая была где-то совсем недалеко, в Слюдянке. Вряд ли она сможет вырваться из ссылки, чтобы увидеть его, чтобы посидеть с ним рядом около больничной койки, держа своего сына за руку.

Тем временем раненые и выздоравливающие офицеры уже готовились к торжественному застолью.

Майор Твердохлеб, словно линь, вертелся около санитарок и уже к вечеру, раздвинув полы больничного халата, показал две бутылки водки с сургучными головками и бутылку 777 портвейна.

Валерка краем глаза наблюдал за разведчиком и удивлялся его пронырливости. Из всех больных и раненых, только майор был на удивление подвижен. По видимости, он уже находился среди выздоравливающих и со дня на день должен был вернуться на фронт. Вечером, когда весь медперсонал покинул госпиталь, стол, стоящий посреди палаты, был накрыт майором-разведчиком.

— Ну что, братья славяне, выпьем за нашу победу под Сталинградом! — сказал он, разливая по мензуркам водку.

Из семи человек, лежащих в палате, к столу подползли только трое.

Майор Гриша, разлив водку, поставил каждому лежачему мензурку на тумбочку вместе с колечками соленых огурчиков летнего засола. Без нескольких минут девять он включил репродуктор и замер в ожидании легендарного голоса Левитана, который должен был поведать о победе Красной армии под Сталинградом.

Краснов, проснувшись, открыл глаза и так же, как и все, примкнул к празднованию торжественного события. Он лежал на спине и созерцал, как неизвестно откуда взявшиеся молоденькие девчонки-санитарочки, помогали Твердохлебу разносить лежачим раненым угощения. Счастливые улыбки не покидали их лиц и было видно, что девчонки, так же, как и все остальные, по-настоящему рады. В те минуты можно было почувствовать, что их веселый смех чудодейственней любого лекарства и все эти раненые готовы после выздоровления, вновь броситься в драку.

Ровно в девять вечера послышалась очередная сводка Совимформбюро. Левитан рассказал о положении на фронте, поздравляя весь советский народ с такой выдающейся победой. После чего послышался голос Сталина. Он, от имени коммунистической партии Советского Союза, от себя лично и от имени Председателя президиума Верховного Совета СССР, поздравил весь советский народ с победой на Волге.

Все замерли, услышав голос своего вождя. В тот момент за окнами больницы послышались выстрелы и несколько десятков сигнальных ракет под громкие крики «Ура» взвились в черное Иркутское небо.

В тот миг казалось, что ревет не только госпиталь. От радости орали все. Даже незнакомые люди в ту минуту обнимали друг друга на улице, поздравляли, целовались и плакали. Плакали от радости и от осознания того, что рано или поздно, а Победа, великая Победа придет в каждый дом.

Санитарочки прыгали от радости, хлопая в ладоши. Они подходили к каждому раненому и нежно целовали офицеров в губы, поздравляя с таким радостным и счастливым днем.

— Ну что, братья славяне! Выпьем за нашу победу! За освобожденный Сталинград! Ура! — закричал он, и все, дружно подняв мензурки, выпили, поддержав майора.

Девчонки, схватив со стола бутылки, бросились к кроватям больных, разливая им водку. В этот вечер каждый понял, что пройдет время и враг действительно, будет разбит, а знамя Великой Победы разовьется над поверженным Берлином.

Валерка лежал на больничной кровати, вытирая вафельным полотенцем накатившие слезы. Сейчас он всей душой чувствовал свою беспомощность и сожалел о том, что он не на фронте. Судьба военного летчика закинула его в эти края и он, никак не мог понять, что здесь тоже фронт. Закрывая свои глаза, он представлял себя в кабине боевого ЯКа или МИГа. Ему казалось, что вот он, сжимая гашетку, расстреливает в упор очередного немецкого аса. Струи трассеров прошивают фюзеляж «мессера» и тот камнем падает вниз, оставляя за собой черный дым, который словно траурная лента, перечеркивает жизнь очередного фашиста. Сейчас, когда все так радовались, он по-настоящему испытывал боль. Нет, это была боль не физическая, это была боль душевная. На память приходило счастливое лицо Зориной Светланы, и этот лик вызывал в его душе еще большие страдания.

— Новенький, ты что!? — спросил майор Твердохлеб, подойдя к Краснову. — Давай, авиация, за нашу победу вмажем! Пусть она будет скорой! Сейчас, мы попрем этих гадов так, что у немцев будут подошвы дымиться! — сказал майор с чувством поднявшегося боевого духа.

Валерка чокнулся с ним мензурками и одним махом выпил водку, не закусывая. За время пребывания на фронте он привык к ней. Только водка снимала напряжение, и только она была тем бальзамом, который умиротворял душу в минуты скорби по погибшим.

— Знаешь, Гриша, я хочу сказать тост! Налей-ка мне еще! — сказал Валерка, протягивая под водку медицинскую посуду.

Твердохлеб налил ему и тут же во всеуслышанье громко сказал:

— Тихо, авиация будет тост говорить!

Валерка слегка приподнялся на подушке, еще больше натянув гири, привязанные к ногам. Кожаный ремень, держащий его под подмышками, натянулся и врезался в грудь, от чего дышать стало труднее.

В наступившей в палате тишине, он сказал:

— Я хочу выпить за тех, кто не увидел этой победы! Чьи кости сейчас лежат на дне окопа или где-то по лесам. Я знаю, что придет время, и после Победы, мы вернемся на места боев и предадим земле тех, кто не дожил до этого самого счастливого дня! За погибших!

Валерка выпил водку и, закрыв глаза, улетел в своих воспоминаниях снова на фронт.

От сказанного Красновым тоста у всех в один момент перекрыло дыхание. В тот миг каждый вспомнил своих боевых друзей и подруг, не вернувшихся из боевого задания…

Февраль подходил к концу. Дни уже стали намного длиннее, как и Валеркин позвоночник. И вот пришел тот день, когда профессор Кожевников, присев на край больничной койки, сказал:

— Как самочувствие, ас? Ну что, милейший, будем бандаж снимать или как?

— Я, товарищ профессор, уже две недели назад был готов. Скажу честно, надоело до глубины души!

— Вот и ладненько! Сегодня уже пойдешь своими ножками, — сказал он и снял с ног Краснова непосильную тяжесть.

В тот миг, когда они освободились от груза, Валерка почувствовал, как его тело вновь сократилось, словно отпущенная резинка. Странное чувство какой-то слабости прошло от пяток до самых лопаток. Краснов пошевелил пальцами на ногах и доверчиво взглянул на профессора, как бы спрашивая.

— Что, милейший, лежим? Пора бы и подняться. Пройдись по палате туда, сюда, попробуй согнуться! Но сегодня, старший лейтенант, сильно не увлекайся. Ходить начинать нужно постепенно, — сказал профессор, подав Валерке руку.

Тот поднялся и впервые за месяц сел самостоятельно на край кровати. Придерживаясь за спинку, он приподнялся и сделал первые шаги. Той боли, что была еще месяц назад, не было. Теперь он ощущал странное вихляние своих суставов. Создавалось такое ощущение, что все его тело словно поставили на шарниры. Оно ходило ходуном, что было следствием ослабления мышц. Несмотря на эти бестолковые колебания организма, он все же пошел. Пошел, сперва неуверенно, но с каждым шагом ему становилось легче и легче.

— Не увлекайся! Все должно приходить постепенно. Если хочешь вернуться на фронт в авиацию, то постарайся правильно выполнять мои рекомендации.

— Хочу, хочу Михаил Израелевич, очень хочу! — сказал Краснов, присев на стул.

— Вот и ладненько! Недельку тебе на реабилитацию, а там милости просим на комиссию ВЛК. Профессура должна признать, годны вы летать, или нет. На первых порах, Валерочка, я рекомендовал бы вам корсетик поносить! Я так думаю, за это время вы сантиметра три к своему росту точно прибавили, — сказал профессор, поправляя свое пенсне.

Радости Краснова не было предела. Теперь он был свободен как птица в полете. Ему не придется краснеть перед молоденькими санитарками, которые целый месяц из-под него выносили наполненное испражнениями судно. Он мог ходить, и это было поистине настоящим счастьем.

Как и говорил профессор, через неделю он предстал перед комиссией ВЛК. Сердце старшего лейтенанта отбивало бешеный ритм от накатившего на него внутреннего волнения. Ведь сейчас эти люди, эти доктора, сидящие за большим столом должны решить, вернется он в свой полк или нет, или же раз и навсегда лишится того неба, которое он так самозабвенно любил.

— Ну что, милейший, сказать! — вздохнув, сказал профессор. — В принципе, вы годны к полетам. Но! Но вот то, что вы в течение месяца не кушали — это плохо! У вас, милейший, большая потеря веса! Не надо было облегчать санитаркам их нелегкий труд.

— Я, товарищ профессор, очень стеснялся молодых девчонок, — сказал Краснов, и все его лицо залилось румянцем.

— Хорошо, старший лейтенант Краснов! Месяц отпуску, потом снова комиссия и на фронт!

— Как месяц!? — уныло спросил Краснов.

— Дистрофики, товарищ старший лейтенант, не летают! Марш в санаторий, и если за месяц не наберешь двенадцать килограммов, о небе можешь забыть навсегда!

— Есть, товарищ военврач первого ранга! — сказал Краснов, вытянувшись по стойке смирно.

Предчувствия Валерки оправдались. Военная Летная Комиссия на месяц забраковала его, отстранив от полетов. С одной стороны, это решение было настоящим шоком, но с другой — ему представилась уникальная возможность увидеть мать, которую он не видел уже почти три года. Ведь она была всего в ста километрах от Иркутска и не использовать этот случай, было настоящим сыновьим грехом.

Деревня Осиновка Слюдянского района, была местом ссылки членов семей, осужденных по статье 58 УК РСФСР. Здесь вдали от цивилизации, работала фабрика по производству спецукупорки. Ящики для патронов, снарядов и оружия стали основными изделиями, производимыми сотнями и тысячами таких же небольших мастерских разбросанных по всей Сибири и Дальнему востоку.

Спрыгнув с кузова «полуторки», Краснов, переступая через колеи, направился в правление местной лесопильни. Высокий, стройный старший лейтенант в унтах и меховой летной куртке, выглядел так, словно сошел с картинки какого-то военного журнала. Пожилые женщины в валенках, фуфайках и пуховых платках выглядели одинаково серо. При виде столь статного офицера в новых погонах на плечах, они все как одна приветливо здоровались с незнакомцем, и долго провожали его взглядом вслед, глубоко вздыхая.

Войдя в фабричную контору, Валерка, как подобает военному, представился:

— Старший лейтенант Краснов, — сказал он, отдав честь. — Здесь, в ссылке, отбывает наказание моя мать, Краснова Светлана Владимировна. Я мог бы увидеть ее?

Сидящий в военной форме за столом безрукий майор привстал и, протянув правую руку, поздоровался с летчиком.

— Майор в отставке Манухов Семен Данилович. Начальник фабрики спецукупорки и спецкомендатуры ГУЛАГа, — сказал он.

Краснов подал санаторно-курортную карту, книжку военного летчика и сказал:

— У меня, товарищ майор, после ранения реабилитационный отпуск. Хотелось бы с матерью повидаться. Она сослана в вашу комендатуру еще в сороковом.

— Сейчас, сейчас, старлей, мы все организуем! Такие гости не каждый день бывают у нас, — сказал он, засуетившись, и тут же крикнул: — Валька, Валька, мать твою за ногу! Срочно ко мне Краснову с участка готовой продукции. Да, ничего не говори! Пусть для нее сюрприз будет! — проорал он секретарше, сидевшей в соседней комнате.

Девушка оделась и пулей выскочила на улицу. Краснов взглянул в окно и увидел, как она, семеня своими ножками в больших валенках, помчалась к одноэтажному зданию, стоящему невдалеке от конторы.

— Присаживайся, старлей! Присаживайся, дорогой мой друг, пока Светлана Владимировна в пути! — сказал майор, показывая на стул.

Он открыл несгораемый шкаф и достал початую бутылку мутного самогона и тарелку с огурцами. Из стола вытащил два стакана и поставил на стол перед Валеркой.

— Во! — показал он здоровой рукой на угощение. — Давай выпьем за победу и твое свидание с матерью! Хорошая женщина, скажу я тебе!

Майор налил мутной жидкости наполовину поставленных емкостей и, взяв граненый, легонько ударил им о другой стакан, как бы чокаясь.

— Давай, старлей, за нашу победу!

— За победу! — сказал Валерка и, выдохнув воздух полной грудью, залпом осушил стеклянную тару с мутной жидкостью.

Самогон, словно бальзам, прокатился по кишкам, оставляя во рту, привкус свежей сладковатой кедровой хвои. Настоянный на кедровых орехах, он мгновенно разлился по всем мышцам благодатным теплом.

— Вот это вещь! — сказал Валерка, закусывая напиток соленым огурчиком.

— А то! У нас самограй только так и варят! Сперва гонят, а потом целый год в темном месте настаивают на кедровых орехах. Не напиток, а животворящий, скажу тебе, бальзам! Все болезни от него уходят, как от живой воды! На фронт бы такое лекарство! Не одну тысячу раненых он бы поднял с того света! — стал философствовать майор.

— Да, майор, это я скажу настоящее целебное снадобье! Не то, что у фрицев дерьмо можжевеловое! Ни градуса, ни вкуса! Так выпить, да блевануть за углом, и не жалко будет!

— А ты что, Валера, немецкий шнапс пробовал!? — спросил начальник фабрики и местной спецкомендатуры НКВД.

— Пробовал когда-то, в плену! — сказал спокойно Валерка. — Фашисты меня угощали!

— Во! Так, ты, что и в плену уже побывал? — удивленно спросил майор. — Сбежал!?

— Побывал один месяц! Сбили меня майор в одном бою. Плюхнулся в болото, стал пробираться к своим. А тут полицай меня за жопу, да к фашистам! Так и попал в плен. Держали, суки, месяц, пока один их ас отпуск не отгуляет. А когда тот вернулся, меня с ним биться заставили, словно рыцаря на ристалище. Ставки на фрица делали 1:50! А я его, как щенка, завалил, не смотря на то, что у него было 117 побед. Он упал в наш тыл, а я приземлился на своем аэродроме. Меня наши уже было похоронили. А я тут, как тут, живой, здоровый, да еще и на своем самолете. Немцы же его перед турниром отремонтировали, покрасили. Думали, наверно, что меня так просто можно грохнуть, — рассказал Валерка историю своего пленения.

— Да, вижу, парень, досталось тебе! Худющий-то, какой! Давай, старлей, еще по полста! А я сам-то подчистую списан! Еще в сорок первом под Смоленском мне руку осколком мины, как ножом отрезало! Попал в госпиталь, а уже из госпиталя сюда, бабами командовать. У нас ведь в поселке одни бабы остались. Местные, да ссыльные, как твоя мать. Мужики то все на фронте! Есть еще пара стариков, так те с самим Александром Невским воевали — очень древние старики!

Майор еще раз разлил по стаканам кедровку и вновь, чокнувшись, выпил. Валерка тут же последовал его примеру, а после того, как самогон улегся в желудке, блаженно закурил.

— А я ведь, майор, сам из Смоленска! Наслышан я, какие там были бои. Мы ведь из-под Москвы на охоту на фрицев, как раз над теми местами летали!

Вдруг Краснов увидел, как к конторе бежит секретарша, а за ней, застегивая на ходу фуфайку, его мать. В эту секунду, ударивший в голову хмель кедровой водки, мгновенно растворился, не оставив и следа. Все мышцы, словно налились какой-то силой.

Краснов скинул с себя кожаную куртку и предстал перед майором в новых золотых погонах, да с двумя орденами Красного знамени и орденом Красной звезды на шерстяном, новом офицерском мундире с золотыми пуговицами.

— Как я, майор, смотрюсь!? — спросил он инвалида-отставника, гордо выпятив свою грудь.

Тот, показав большой палец, с завистью в голосе проговорил:

— Ты, летчик, настоящий герой! Мать будет гордиться! Сияешь, словно начищенный тульский самовар!

Смахнув веником с валенок снег, Светлана Владимировна вошла в кабинет начальника. Краснов стоял спиной, глядел в окно и нервно курил.

— Вызывали, гражданин начальник? — спросила она, ничего не понимая.

— Да, Владимировна, вызывал! Тут к тебе…

В этот миг Валерка обернулся. Мать вскрикнула и задыхаясь, придерживаясь за стену, стала падать без чувств на пол. Валерка, видя, что мать в обмороке, подхватил ее на руки и нежно прижал к своей груди. Через мгновение она уже пришла в себя.

Радости встречи не было предела. Мать, держа Валерку за голову, старалась расцеловать каждый сантиметр его лица. Сквозь слезы радости она крепко прижимала сына, приговаривая:

— Жив, жив, Валерочка, мой сыночек! Милый, дорогой мой! Жив, жив, жив!

От таких слов беспредельной радости и счастья встречи, Краснов не удержался, и сам пустил слезу. Ему было приятно видеть, что его мать тоже жива и здорова. Он целовал ее щеки, прижимал к своей груди и что-то шептал, шептал ей на ухо.

— Дай мне посмотреть на тебя! — сказала Светлана Владимировна, слегка успокоившись, и отступила на шаг. — Сынок! Герой! Настоящий герой, мой сыночек! А как вырос-то, как вырос, совсем стал взрослый! — говорила мать, держа Валерку за руки.

Майор, видя эту трогательную встречу, нервно затягиваясь папиросой, вдруг не выдержал и, вытирая рукавом щеку, сказал:

— Светлана Владимировна, я даю вам два дня выходных. Потом отработаете. Я так думаю, вам нужно побыть с сыном! Вам друг другу есть, что сказать, ведь вы три года не виделись!

— Большое спасибо, Семен Данилович! Я, конечно же, обязательно отработаю. Ведь сын! Такая радость! — сказала Светлана Владимировна, и слезы градом потекли из ее глаз.

Длинный бревенчатый женский барак осужденных к ссылке спецкомендатуры НКВД, встретил Краснова идеальной чистотой. Стены аккуратно были побелены известкой, а пол выдраен стеклом до белизны свежих досок. На первый взгляд было видно, что здесь властвовала женская хозяйственность и чистоплотность. Вдоль коридора по обеим сторонам располагались комнаты. В каждой такой комнате, проживало от двух до четырех человек.

Мать открыла дверь и пропустила сына в свою келью. Комната была небольшая. Все здесь было как-то уютно и по-домашнему. Белые шторы из простыней прикрывали окна от посторонних глаз. Две армейских идеально убранных кровати, стояли вдоль стен украшенных рисованными масляной краской «коврами» из таких же простыней. В углу за ширмой был прибит рукомойник с тазиком на табурете.

— Заходи, сыночек! Вот так мы и живем! — сказала Светлана, приглашая сына в комнату. — Это моя кровать, садись. А это кровать моей подруги Ольги. Она, как и я, вдовая! Мы с ней еще в тюрьме в Смоленске сидели. У нее муж полковник, тоже, как и твой отец репрессирован. Очень хорошая женщина, бойкая такая. Никого в обиду не даст, — сказала мать. — Да ты располагайся, будь как дома! А я сейчас картошечки тебе сварю, пообедаешь с дороги. Вон, какой худющий! — сказала мать, приняв на себя заботу о сыне.

Валерка поставил на стол солдатский вещевой мешок и стал выкладывать из него офицерский продуктовый паек. Три промасленных полукилограммовых банки говяжьей тушенки были завернуты в газету. Пачка сахара-рафинада, да две буханки хлеба, бутылка водки и вина — все это вызвало в глазах матери настоящий восторг. Давно она не видела такого изобилия продуктов. Голода ни на фабрике, ни в поселке не было, но и вдоволь никто в то время не ел. Летом заготовливали картофель, огурцы, грибы, ягоду голубику и даже рыбу, которую бабы всей спецкомендатурой солили в больших бочках.

— Валерочка, да у нас сегодня настоящий праздник! Давай дождемся Ольгу и других девчонок, да отпразднуем нашу встречу, как полагается! Ведь ты же настоящий герой!

Валерка обнял мать за плечи, нежно прижался к ее щеке, прошептав ей на ушко:

— Давай отпразднуем! У нас же есть два дня! Я так, мамочка, соскучился по тебе! — сказал он и поцеловал мать в щеку.

— Какая же я все же дура! Я ведь совсем забыла, сынок! Я же от твоей Леночки недавно получила письмо! Сейчас-сейчас я найду, — сказала мать и, вытерев руки о полотенце, бросилась к столу.

Она, выдвинув ящик, стала перебирать хранившиеся там бумаги.

— Ты знаешь, что ты уже отец!? — спросила она, хитро улыбаясь Краснову.

— Как!? Я что-то не пойму тебя!? Какой я отец? — переспросил Валерка.

— Да такой! Настоящий! Твоя Леночка мальчика родила. Сейчас живет с ним в Москве. В октябре месяце сорок второго года, тебя в метро видела. Но ты даже не заметил ее.

Дрожащими руками Валерка взял письмо Луневой и с какой-то непонятной ему жадностью стал читать. Буквы, сквозь накатившую на глаза влагу прыгали перед его глазами.

Валерка читал письмо, а в это время слезы предательски катились по щекам. Он не знал, что он уже отец, что Лена живет вместе с сыном в Москве. Все это, словно снежный ком, обрушилось на его голову.

— А почему ты не писал мне? — спросила Светлана Владимировна, чистя в железную миску картошку.

— Я, мамочка, не мог! У меня последнее время было очень секретное задание. Оттуда запрещена всякая переписка. А если особисты узнали бы, что я пишу в спецкомендатуру ГУЛАГа, это был бы для меня полный крах! — сказал Валера и, чиркнув спичкой, прикурил.

Его руки дрожали. Раз от разу он перечитывал Ленкино письмо, и каждый раз дойдя до слов «родила сына», на его глаза наворачивались настоящие слезы радости. Это было что-то грандиозное. Он, Ленка, сын — это была уже семья, и ее стоило беречь, назло этой жестокой войне. Теперь он, Валерий Краснов, летчик-истребитель, ради будущего своего сына Димки должен был громить этого жестокого врага с утроенной силой.

После восьми вечера с работы в общежитие стали возвращаться ссыльные девчонки и пожилые женщины.

Стол уже был накрыт, как подобает в таких случаях. Светлана Владимировна замерла в ожидании своей подруги, нервно теребя в руках подол фартука. Валерка по ее просьбе стоял за ширмой и наблюдал из засады на реакцию соседки по комнате.

Дверь в комнату открылась и на пороге возникла красивая белокурая женщина лет тридцати пяти. Она стянула с себя пуховую шаль и, подперев своими руками бедра, ехидно спросила:

— Что ж ты, подруженька дорогая, сына-то спрятала? Вся фабрика уже гудит, словно улей! Валька-секретарша, всем бабам рассказала, что к тебе приехал молодой офицер. Сейчас наши девки придут на смотрины, жениха себе выбирать. Так что, готовься.

Валерка вышел из-за ширмы и, расправив под ремнем складки своей новой офицерской гимнастерки, представился по-военному коротко:

— Старший лейтенант Валерий Краснов! Летчик-истребитель!

Женщина, расплывшись в улыбке, сделала реверанс и, глядя в глаза Краснову, сказала:

— Ольга Замкова, мастер по художественной росписи спецукупорки! — она жадно, по-бабски, полосонула его своими зелеными глазами, окинув взглядом сверху и донизу. Пожав Краснову руку, она не выдержала и крепко прижала его к груди, словно мать. — Видит Бог, твоя мать, Валерочка, вся испереживалась! Все боялась, что тебя убили. А ты вон, смотри, жив, здоров, герой! Сейчас, сейчас, Светочка, тут такое начнется, такое!!! Бабы-то наши собирали собрание и порешили устроить твоему сыну достойную встречу. Семен Данилович тоже придет и самогона кедрового принесет. Решено в ленинской комнате столы общие накрыть. Так что, милая, сворачивай закуску, гулять будем все! Пусть расскажет нам твой герой, как наши мужики на фронте воюют! Как супостата немца бьют! Как не жалеют своих жизней! — сказала Ольга, и вновь стрельнула глазами в сторону Краснова.

Ольгу можно было понять. Мужа расстреляли еще в сороковом, а она здоровая, красивая женщина не могла жить без настоящей любви. Хоть и была она верна памяти мужа, а все же природа, раз от разу брала свое. И болела тогда у нее душа, и сердце ныло от жуткой тоски. И проливала она по ночам слезы, вспоминая своего Ивана, и в тот миг ей казалось, что никогда ее тело, ее роскошная грудь, больше не ощутит мужской ласки. Не ощутит теплых мужских губ. Больше никогда она не сможет услышать удары сердца своего еще не рожденного сына и никогда не одарит своей бабской любовью единственного и самого дорогого ей человека.

В тот момент все женское общежитие наполнилось звуками хаоса. Бабы, взбудораженные событием, тащили, кто столы, кто скатерти, кто посуду. Другие после работы мылись, делали прически, готовили из своих запасов скудную закуску. Кто из своих стратегических закромов доставал самогон, кто туфельки, кто белые, еще довоенные носочки. Все это напоминало настоящий муравейник в предчувствии летнего дождя.

Валерка от такого внимания к своей персоне прямо оторопел. Он видел, как эти женщины радуются, словно он для них был и мужем, и сыном, и братом одновременно. Примерно через час все для торжественной встречи героя было готово.

— Ну, давай, старлей, не падай духом! Мое бабье царство ждет тебя! — шуткой сказал майор и, открыв дверь из комнаты матери, подтолкнул его в коридор.

— Я, Данилыч, боюсь, первый раз перед такой аудиторией мне придется выступать!

Вдоль коридора по обеим сторонам стояли женщины, разного возраста. Все они в эту минуты были удивительно нарядны и красивы. Судя по запаху нафталина, перемешанного с духами былых лет, все эти красивые вещи были вытащены из старых сундуков, и одеты ради одного этого момента. Бабы приветливыми улыбками и вздохами встретили дорогого гостя, при этом во все глаза жадно пожирали парня своими истосковавшимися по любви женскими взглядами.

Валерка оторопел. Майор подтолкнул его в спину, и когда тот сделал первый шаг, все общежитие зарукоплескало, словно известному артисту московской филармонии. Валерк, смущаясь, шел между шеренгами баб, а они, как одна трогали его руками, словно не веря в его материальное происхождение. В этот момент каждой из них хотелось прикоснуться к настоящему летчику, прикоснуться к настоящему герою, да и просто, к настоящему мужику.

— На сувениры, бабы, героя не рвать, парню еще фашистов бить! — сказал громогласно Данилович, и, словно под конвоем, провел Краснова в Ленинскую комнату.

Как только мужики уселись во главе стола, женщины с визгом, расталкивая друг друга локтями, ворвались в красный уголок и, гремя стульями, расселись за одним общим столом. Все замерли. В этот миг, в наступившей полной тишине, майор-инвалид, выдержав минутную паузу, сказал:

— Дорогие мои женщины! Бабоньки! Не каждый день мы можем собраться вот так за одним столом. Мы сегодня приветствуем сына нашей глубокоуважаемой Светланы Владимировны Красновой! Это скажу вам — радость! Это радость не только материнская, это радость общая! Наша советская радость! Это я скажу вам, всенародный праздник! И в этот праздник, я хочу выпить за него. За этого героя-летчика! За его подвиги, за его награды, и, конечно же, за его мать!

Майор взял со стола стакан с мутным кедровым самогоном и поднял над столом. Все женщины одобрительно зашушукались и, налив в свои рюмки, стаканы и даже кружки спиртные напитки, встали.

— За героя летчика! — сказал Семен Данилович еще раз, и залпом, стоя, выпил этот местный напиток.

Все женщины, улыбаясь Краснову, последовали примеру Семена Даниловича.

Валерка в эту минуту чувствовал себя довольно смущенно. Общее внимание женского коллектива придавало ему необыкновенную растерянность. Бабы, истосковавшись по мужику, завороженно глядели на него, стараясь не пропустить ни слова. Почти у каждой мужья отбывали наказание в лагерях ГУЛАГА, а многие, вырвавшись на фронт, уже давно сложили свои головы под Москвой и Белгородом. Но даже не это заставляло их всматриваться в Краснова, испепеляя его взглядами. В их внимании был вопрос, и они хотели именно от него слышать только один ответ — победим!

Тост за тостом поднимали бабы свои рюмки, и пили горькую, заливая водкой свое горе. Сейчас они все до одной завидовали Светлане Владимировне. Завидовали ее настоящему материнскому счастью. Завидовали какой-то неестественной, но все же «белой» бабской завистью. В тот момент, когда алкоголь в полной мере всосался в женскую кровь и грустные их глаза слегка засоловели, майор, стукнув вилкой о пустой стакан, вновь взял слово. Он встал и одной рукой, расправив складки под ремнем, вновь поднял стеклянный граненый стакан и бархатным голосом сказал:

— А теперь расскажи, расскажи нам старший лейтенант, как мужья, сыновья и братья этих женщин бьют этих фрицев! Расскажи! Расскажи, так чтобы дошло до самого сердца! До каждой женской души! Пусть знают, что победа близка и будет за нами, как говорит товарищ Сталин.

В ленинской комнате в одно мгновение стало тихо. Валерка, вздохнув полной грудью, взглянул в шестьдесят пар женских глаз и начал свой рассказ. Он рассказывал, как летчики его эскадрильи уничтожают фашистов на подступах к Москве. Он рассказывал, как почти каждую ночь, на бомбежку вылетают и женские звенья, которых немцы прозвали «ночные ведьмы». Как горят эти «ведьмы» наравне с мужиками в своих фанерных самолетах.

Бабы, подперев свои головы руками, слушали Краснова, вытирая платочками накатившие слезы. В эти минуты им было жалко всех. Жалко было молодых ребят. Жалко было молоденьких девчонок, которые умерев, так и не познали счастья материнства, счастья настоящей любви. Постепенно отдельные всхлипывания переросли в общий вой. Такое Валерка видел впервые. Шестьдесят пар глаз, источали несметное количество слез и все женщины, обнявшись, как одна, горько, горько плакали.

В тот миг его сердце сжалось от боли и он, не выдержав всеобщего горя, вышел из-за стола, крепко сжав зубы. Ему в тот миг хотелось на фронт. Хотелось вновь и вновь видеть в своем прицеле кресты на крыльях фашистских самолетов. Хотелось крушить врага огнем своих пушек, чтобы отомстить за тех, чьи судьбы были исковерканы этой проклятой войной.

Провожали Краснова, как и встречали. Возле конторы собрались все. Окружив Валерку плотным кольцом, кто пихал ему в руки треугольники писем, кто узелки с картофельными блинами, а кто, пользуясь случаем, целовал старшего лейтенанта в щеки и губы. Создавалось ощущение, что буквально все женщины этой фабрики стали за эти два дня отдыха близкими родственниками и сводными матерями и сестрами.

Полуторка тронулась, а мать все бежала за машиной, желая на прощание сказать Валерке, что-то самое важное, что не успела за эти дни. А может быть просто, ей хотелось хоть минуту, хоть секунду, хоть одно мгновение, быть рядом с ним. Чувствовать его дыхание, его запах. Казалось, что у нее не хватило времени и эти несколько секунд сейчас решат все.

Светлана Владимировна, запыхавшись остановилась, и помахав рукой удаляющемуся от нее сыну, перекрестила его на прощание. Еще долго стояла она на дороге, вытирая свои материнские слезы, пока машина не скрылась в перелеске за околицей. Сердце ее сжималось от боли, ведь он ее сын не просто уезжал, он уходил на фронт. Он уходил туда, где каждый день сотни и тысячи людей отдавали свои жизни. Где огонь и сталь рвали и кромсали человеческие тела, втягивая их в огромную мясорубку.

В те годы на берегу Байкала всего лишь в семидесяти восьми километрах от Иркутска расположился реабилитационный санаторий Листвянка. Всего несколько палат в корпусе института геофизики Байкала, стали местом восстановления и реабилитации.

Валерка, зная условия возвращения в авиацию, с первых минут старался нагулять недостающие по нормам ВЛК жиры. Пятиразовое питание, свежий байкальский воздух и чистейшая в мире вода в короткие сроки сделали свое дело. Уже через две недели он почувствовал, как его лицо стало слегка наливаться «соком». Вместо болезненной бледноты на щеках появился легкий, здоровый румянец.

Валерка еще не подозревал, что вместе с возвращающейся к нему физической формой, так же уверенно к нему подкрадывалась и неприятность. Майор контрразведки «СМЕРШа» Зеленский из бывшего полка ОСНАЗа, из зависти к заслуженным орденам Краснова запустил против него свой личный маховик репрессий. Что-то щелкнуло в душе майора, когда за Краснова вступились все, от командира авиационного полка до начальника контрразведки армии. Не мог майор спокойно спать, зная, что вернувшись из плена, Краснов продолжает летать и получать награды.

Донос, состряпанный им, через месяц после инцидента со старшим лейтенантом, уже набирал обороты. Изучив досье на отца Краснова, он даже не поленился и, используя свое служебное рвение, изыскал на фронте тех НКВДешников, которые еще до войны приходили к нему с арестом, и от которых он так лихо убежал. Взяв с них показания, Зеленский со знанием выполненного долга, аккуратно сложил их в папочку вместе с протоколами допроса Краснова и направил все эти бумаги в Управление Государственной безопасности на Лубянку. Надежды на то, что этот компромат как-то повлияет на военную карьеру старшего лейтенанта Краснова, он не лелеял, но где-то в глубине души майора все же тлела искра реванша. Естественно, что собранные документы отчасти сделали свое коварное дело, и уже через месяц в Красноярск в особый отдел штаба сводных перегонных полков прибыл приказ: «Произвести должностное расследование и в случае подтверждения указанных фактов, придать старшего лейтенанта Краснова суду военного трибунала по закону военного времени».

Не мог тогда Валерка знать, что над ним, дважды награжденным орденом Красного знамени, начинают сгущаться тучи. Вернувшись в свой полк после госпиталя, он обнаружил странное отчуждение своих же боевых друзей. Только комэск Ваня Заломин остался верен и предан их боевой дружбе и, рискуя своей карьерой, ни на шаг не отходил от Краснова.

— Зеленский на тебя, Валерка, донос накатал. Написал, что ты, сын врага народа и немецкого шпиона вступил в сговор с немцами, когда был в плену. Наши особисты уже подозревают тебя в диверсии и саботаже. Говорят, что самолет, на котором ты гробанулся в «Искру», специально испортил, чтобы его на фронт не отправлять. Саботаж тебе хотят пришить.

— Идиотизм какой-то! Я в курсе, что НКВДешники во всем видят происки врагов. Они теперь разбираться не будут. Соберут сейчас всякие «вонючки» и дело передадут в трибунал. А там сидят такие же идиоты! Поверь мне, Ваня, через месяц я буду уже в штрафбате на передовой ползать с трехлинейкой в руках, — сказал Краснов, закуривая. — Посадить не посадят, а воевать в пехоте точно придется!

— Я тебя, Валерка, в обиду не дам. Я напишу Калинину, Сталину, но тебя из рук этих сатрапов вырву! — сказал Ваня, положив руку на плечо другу.

— Не думаю, что это поможет. Я уже смирился со своей судьбой. Самое главное, что я хоть комиссию прошел ВЛК и вновь признан годным. Повоюю в штрафбате, а пролью кровь, так потом с чистой совестью снова вернусь в авиацию, если меня фрицы не пристрелят. Мать только жалко. За три года заметно сдала. Да, Ванька, можешь поздравить, я уже папа!!! — сказал Краснов, расплываясь в какой-то жалкой, лишенной счастья, улыбке.

— Да иди ты! Откуда?

— Ленка моя еще в марте прошлого года родила. В тот день, когда меня из санчасти выписали после ранения. Помнишь, пили водку с нашими девочками!?

— Это восьмого марта, что ли? — спросил Ваня.

— Ага, восьмого марта! А когда мы через Москву в Иваново ехали, Ленка видела меня в метро.

— Это, Валера, судьба! Такие совпадения только господу подвластны. Вот он и ведет тебя по жизни, чтобы ты через всякие испытания прочувствовал его благодать!

— Мы же, Ванька, коммунисты! Нам верить в бога не положено, а ты говоришь, словно поп, — сказал Краснов, убавив громкость и перейдя почти на шепот.

— На вот лучше, держи это, — сказал Иван, и вложил в ладонь Краснова маленькую иконку. — Она освящена, и будет защищать тебя от всех неприятностей.

— А как же ты!? — спросил Валерка, рассматривая подарок друга.

— Мне, я думаю, она не понадобится. Здесь не фронт! А тебе будет нужней! — спокойно сказал Ваня.

Валерка принял дар и крепко пожал руку Заломину. Может, это было самовнушение, но Краснову тогда показалось, что эта маленькая старинная иконка таила в себе какую-то неведомую силу. Странное тепло разошлось по его руке, когда он крепко сжал подарок друга и от этих ощущений стало даже не по себе.

— Теперь у тебя будет свой ангел хранитель, — сказал Заломин и искренне улыбнулся.

Как и предполагал Краснов, внимание особистов не заставило себя ждать. Через три дня, когда весь полк готовился к перегону очередной партии самолетов, его вызвали в отдел контрразведки СМЕРШа. Капитан госбезопасности, высокий стройный мордвин с рыжими волосами, встретил Краснова без всякой агрессии, как подобает служащим этой профессии. Все летчики, прибывающие в полк на службу, проходили проверку еще на фронте, и такие дела были для контрразведки сводного перегонного полка 78727-Б большой редкостью.

— Проходи и присаживайся, — сказал капитан, указывая на стул.

Краснов зашел и сев на указанное место, расстегнул свою меховую летную куртку.

— Тут на тебя, Краснов, пасквиль с фронта пришел. Я должен разобраться и предать это дело на рассмотрение трибунала. Пусть они решают, что с тобой делать.

Капитан вытащил из папки заключение комиссии и начал читать вслух. В акте указывалось, при каких обстоятельствах самолет Р-39 «Аэрокобра» потерпел аварию и временно пришел в негодность. Теперь и Краснову предстояло дать подробное объяснение и ждать — ждать в напряжении решения военного суда.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, вы согласны с заключением комиссии!? — спросил капитан, заканчивая чтение акта.

— В принципе, в акте все правильно написано. Тогда, правда, температура за бортом была минус 72 градуса. Я садился первым после «Бостона», поэтому американская резина и не выдержала.

— Это комиссии было известно. Шасси вашего самолета, Краснов, были из старой партии. Об этом есть уведомление страны поставщика. Но, как мне отнестись к этому документу? — спросил капитан, вытягивая из папки протокол допроса Краснова после возвращения из плена. — Майор госбезопасности Зеленский не исключает возможности вашей вербовки фрицами!

— Это, товарищ капитан, его домыслы и профессиональные фантазии! — сказал Краснов, чувствуя как под подмышками и спине побежали струйки холодного и противного пота.

— Ладно, Краснов, посидишь пока на гауптвахте до решения трибунала. А то ты еще захочешь смыться, — сказал капитан, ехидно улыбаясь, — Давай выкладывай на стол документы, личное оружие, колющие и режущие предметы, поясной ремень. А то, не дай бог, еще повесишься! Мне потом придется рапорта всякие писать!

Краснов послушно выложил партбилет, свой табельный ТТ, книжку летчика. В этот миг он ощутил себя каким-то униженным. Арест напомнил ему о месяце, проведенном в плену. Но там был враг! А здесь вдали от фронта были все свои, и теперь для них, для своих, он был настоящим «врагом». Подозрения в саботаже и в том, что он боевой русский офицер продался врагам, вызывало в его душе страшную боль. Боль этой ужасающей несправедливости с силой сжала его сердце. Расстегнув портупею и поясной ремень, он, сжав зубы, бросил на стол с чувством закипающей в нем злости.

— Может и ордена мне сдать тоже!? — спросил он, расстегивая гимнастерку.

— Сдай! Потом получишь свои ордена. А то вдруг проглотишь, чтобы в штрафбат не попасть!

Валерка открутил с груди два ордена «Красного знамени» и орден «Красной звезды». Достав носовой платок, он аккуратно положил награды в платок и, завязав узлом, подал их капитану.

— Да не дрейфь, ты Краснов! Может еще все образумится. Я лично, против тебя ничего не имею. Оставим все на рассмотрение трибунала. У меня к тебе ничего личного, поверь!

Капитан нажал кнопку и в кабинет вошел часовой с автоматом ППШ наперевес. Щелкнув каблуками, он встал около двери.

— Давай, Зозуля, веди старшего лейтенанта в третью камеру, — сказал капитан, сгребая вещи Краснова в ящик стола.

— Товарищ капитан, в третьей у нас уголовники, которым по указу Калинина срок на фронт заменили.

— Давай тогда, сержант, его во вторую. Не хочу, чтобы старлей с урками сидел. А то они его там, в карты разыграют на шмотки. Блатота гнилая! На фронт они, видите ли, хотят! Я бы их лучше к стенке ставил! — пробурчал капитан, и с грохотом захлопнул ящик стола.

— Есть во вторую! — сказал сержант, и вывел Краснова из кабинета.

Пройдя по коридору, конвойный вывел Краснова во двор. Там, в глубине, стоял неприглядный бревенчатый барак. Возле двери, облаченный в тулуп и валенки, стоял часовой, держа на плече винтовку «Мосина» с пристегнутым к ней штыком.

— Во вторую, — сказал сержант часовому и тот, лязгая ключами, открыл окованные железом двери.

Вдоль коридора гауптвахты располагалось пять камер. Двери с «кормушками» были так же обиты листовым железом, и выкрашены железным суриком темно-коричневого цвета. Сержант молча, лязгнув замком, открыл вторую камеру, и завел туда арестованного.

Валерка послушно вошел. Дверь за его спиной вновь лязгнула железным засовом, и уже через секунду все стихло.

— Ты кто!? — спросил лежащий на нарах старлей из «Вохра» какого-то местного лагеря.

— Я летчик!

— Летчик, летчик-налетчик! Что же ты такого летчик натворил? — спросил подвыпивший вохровец.

— Родину продал! — шутя, ответил Краснов и, сев на нары, закурил папиросу Беломора.

— Почем сегодня такой товарчик?

— На трибунале узнаю ей цену!

— Счастливчик! На фронт пойдешь! А тут жди, когда какой — нибудь урка, штырину промеж лопаток всадит! А я, летун, одному майору-тыловику по пьянке морду набил за то, что он меня вертухаем обозвал. Я на фронт хочу, а он меня вертухаем, сука, не правда ли!?

— А меня за то, что я самолет разбил. При посадке через забор в лагерь «Искра» заехал.

— А! Так я тебя знаю! Это ты, тот летун, который на брюхе, да в лагерь угодил? Про тебя в «Искре» легенды ходят. Говорят, там из-за тебя, все воры перерезались.

— Он самый! — ответил Краснов с грустью в голосе, докуривая папиросу.

— Помяни мое слово, тебе много не дадут! Повоюешь в штрафниках. А потом снова на самолет сядешь. А меня тут гноить будут! Я бы сам рад на фронт попасть, да ведь, сука, у меня бронь! — сказал вохровец и, перехватив у Краснова папиросу, три раза затянулся.

— Там в третьей урки сидят. Тоже на фронт собрались. Блатота сраная. Будут и там свои порядки навязывать. Сейчас тебя быстренько оприходуют и вместе с ними в штрафники. Я тебе, старлей, хочу сказать, что до первого апреля, ты уже будешь в окопе сидеть и по немцам из винтовки палить.

— Я вообще-то летчик. От меня пользы больше будет в воздухе!

— Ну и что! Летных штрафных батальонов еще не придумали!?

— Не батальонов, а эскадрилий, — сказал Краснов, поправляя сокамерника.

— Один хрен, штрафбат! — сказал вохровец и отвернулся к стенке. — Что он эскадрилья, что простая пехотная рота. Штрафбат, он и есть штрафбат.

Сторож вохровец сделал вид, что спит. Валерка, сняв свой теплый комбинезон на гагачьем пуху и, завалившись на нары, закрыл глаза и погрузился в раздумья. Он еще не знал, что по решению трибунала его путь будет лежать под Великие Луки в 3-ю воздушной армии на Калининском фронте, где уже в эти дни шла стратегическая работа над летним Курским наступлением. Не знал Валерка и то, что директивой Сталина от 4 августа 1942 года в каждой авиационной армии были свои штрафные эскадрильи, история которых, как раз и закончится там, под Курском, летом 1943 года. После этого сражения уже ни один из летчиков ВВС РККА не будет направлен в подобные исправительные подразделения. Навсегда закончится эпопея унижения летчиков-офицеров, и все они вернутся в свои эскадрильи и полки, став в штрафных эскадрильях настоящей легендой и настоящими героями.

Старлей-вохровец оказался прав… Всего неделя и решением трибунала Краснов получил три месяца срока в штрафном подразделении. Ждать исполнения приговора долго не пришлось и уже на следующий день, сержант Зозуля привел Краснова в кабинет особиста. Только открыв дверь, он увидел, что возле стены на стуле сидит его комэск. При виде вошедшего в кабинет Краснова, Иван бросился ему навстречу и обнял, словно родного брата.

— Все нормально, старик! Три месяца и ты свободен! На фронте время летит, сам знаешь, как быстро! — сказал старший лейтенант, похлопывая Краснова по плечам.

— Мы тут тебе в дорогу паек всем полком собрали. Дотянешь? — спросил Иван, показывая на два больших солдатских вещевых мешка.

— Что это? Тушенка американская из индейки, шоколад, белый хлеб, сигареты «Кэмел». Наши ребята в Фербенксе разжились! Вот мы решили тебя в дорогу «согреть». Тебя, Валера, сегодня отправляют до Иркутска, а там поедешь поездом с сопровождением.

— Ты хотел сказать, с конвоем!

— С сопровождением! — утвердительно сказал Заломин, не желая обидеть друга.

В кабинет вошел старший лейтенант конвойной роты. Краснов сразу узнал в нем сокамерника и дебошира, с которым ему довелось просидеть в камере два дня. Старлей за драку с майором тыловиком, получил от коменданта сеймчанского гарнизона пятнадцать суток ареста, которые он и отбывал на гауптвахте.

— А, это ты, старлей! — сказал он, увидев Краснова. — Я же говорил тебе, больше трех месяцев не дадут! Это, братец, фронт, а не цацки — пецки!

Капитан СМЕРШа сложил несколько папок вместе, перевязал их суровой бечевкой и, залив сургучом, поставил на сплетении свои печати.

— Так, товарищ старший лейтенант Мартынюк, забираете осужденных и конвоируете их до Иркутска. Там сдадите их начальнику Иркутской тюрьмы для дальнейшего этапирования на фронт. Это личные дела осужденных, — сказал мордвин, показав на пачку бумаг. — Получите на спецконтенгент продпаек и через…, - капитан взглянул на часы, — Через три часа будет как раз самолет до Иркутска.

— Есть! — сказал старший лейтенант и, козырнув, вышел из кабинета.

— Короче, мужики, давайте прощайтесь! Краснову на этап. Через три часа самолет, — сказал капитан — особист и, вложив в брезентовую инкассаторскую сумку личные дела, также опечатал ее сургучной печатью.

— Ты, Валера, перекуси на дорожку, — сказал Заломин и, вытащив из вещмешка банку тушенки, ловко ножом открыл ее.

Нарезав пластами квадратики хлеба, он наложил тушенки и, взглянув на капитана-особиста, спросил:

— Капитан, может мы выпьем, на посошок по сто капель!?

Тот с аппетитом взглянул на водку, закуску и, махнув рукой, сказал:

— Давай, старлей, наливай! Дорога уж больно ему дальняя. Пусть Краснов знает, что тут остались его друзья! На меня, брат, зла не держи, я также как и ты, подневольный, что прикажут, то и делаю. Не мог я не дать этому делу ход. Не мог!

Иван налил водку в посуду, поставленную особистом на стол и, взяв в руки стакан, сказал:

— Давай Валера, за тебя! Пусть эти три месяца пролетят для тебя, как один день! Пусть ни одна фашистская пуля, ни один осколок, не коснется твоего тела!

Офицеры, чокнувшись стаканами, выпили водку и, взяв в руки по бутерброду, закусили.

— Не держи на меня зла, Краснов! Я знаю, что ты не виновен, но ведь у каждого своя работа. Ты же знаешь! Ты, бьешь немцев, а я ловлю немецких шпионов, — стал оправдываться мордвин.

— Да брось ты, капитан! Я знаю, кто на меня донос написал! А впрочем, я особо то и не жалею, что все так случилось! Хочу, мужики на фронт, так хочу, аж шкура чешется! — сказал Валерка, без всякой обиды. — Там же настоящая жизнь! Враг перед тобой и ты бьешь его из всех видов оружия. А здесь…. Здесь болото, взлет-посадка…

— Здесь тоже, Валера, фронт! Без этих самолетов очень трудно нашим ребятам там, где сегодня свистят пули и умирают люди. Ты ведь сам все прекрасно знаешь и понимаешь, — сказал Иван, долив в стаканы остатки водки.

— А теперь, мужики, давайте за нашу победу! Я верю, что мы скоро попрем этого немца, до самого Берлина так, что у него будут пятки гореть. Это лето будет самым жарким за все время. Есть, есть у меня такое предчувствие…

— За победу! — сказал особист и, подняв стакан, вновь вылил водку себе в рот, не закусывая, показывая стойкость духа.

Летчики последовали его примеру и тоже осушили посуду, закусив вяленой олениной, которая слегка отбивала запах алкоголя.

Валерка сидел и глядел в свой стакан. О чем он сейчас думал, никто не знал. Все, что случилось с ним за последнее время, не каждому человеку суждено было пережить за всю жизнь. Как бы очнувшись, он посмотрел на своих боевых товарищей, держащих пустые стаканы и, вздохнув полной грудью, вымолвил:

— За победу!

Судьба сейчас дала ему второй шанс оказаться там, где шла кровавая драка. Там, где матери оплакивали своих детей, а дети своих родителей. Там, где он считал, что будет намного полезней Родине, чем здесь в глубоком тылу, где хоть и был настоящий «фронт», но все равно это было не то. Здесь не было пресловутых немецких «Мессеров» и «Фокеров», которые должны были гореть по его воле, воле настоящего русского летчика.

Удивлению Краснова не было предела, когда перед вылетом старлей НКВДешник, вывел из третьей камеры Сашу Фескина и еще пятерых уголовников, которым наказание в лагере заменили на фронт. Блатные, словно на «шарнирах», выползли из гауптвахты на улицу и, щурясь от солнца, выстроились вдоль стены, лениво выполняя команду НКВДешника.

Как только глаза Фескина привыкли к свету, он вдруг рассмотрел Краснова. Необычайно обрадовавшись встрече, он, было, бросился к Краснову, но тут же мгновенно был сбит подножкой старшего лейтенанта. Со всего разгона Фескин упал в весеннюю лужу прямо на пузо, замочив фуфайку. Старлей ловко запрыгнул на его спину и, вытащив наган, приставил к затылку Ферзя.

— Начальник, сука, сука, сука! Век воли не видать, это кореш мой по вольной жизни! За что ты, мне клифт лагерный так зачуханил! Как я теперь фашистам покажусь в таком затрапезном виде?

Уголовники, видя барахтающегося в луже Ферзя с конвойным на его спине, заржали, обнажив свои рандолевые фиксы.

Ферзь поднялся и, брезгливо отряхивая с фуфайки грязь, сказал:

— Начальник! Ты, бля… ни хрена не всекаешь! Это же мой стародавний кореш! Мы с ним еще с детства корешимся, словно братья! Подтверди ему, Валерик! — обратился он к Краснову.

Краснов подошел к Фескину и, пожав ему руку, спросил:

— Ты что, Фескин, тоже на фронт собрался? А как же твои воровские принципы и идеалы?

— А ложил я на эти принципы большой и толстый дирижабль Цеппелин! Только, видно я еще раньше зажмурюсь, чем доберусь до передовой! Не завалит начальник, так воры на пересылке на штырину оденут, словно борова! Я же по твоей вине, «Червончик», ссучился! А правильный жиган сукой быть не может! Достал ты, меня со своими побрякушками, вот и мне захотелось тоже стать героем. Навешаю на себя орденов, как на елку, и покажусь Ленке во всем великолепии. Тогда и посмотрим, кого она полюбит больше! — сказал Фескин, улыбаясь.

— Вы что, в натуре, знакомы!? — спросил удивленный старлей — НКВДешник, пряча наган в кобуру.

— В детстве, начальник, дружили. В футбол играли, да за одной девочкой бегали. Только Ферзь уже опоздал, Леди мне сына родила! Так, что этот плацдарм для тебя закрыт навсегда. Можешь назад в лагерь возвращаться.

— Да иди ты!? Ты всегда, Краснов, правильный был! А я кто!? Вор, жиган, а теперь еще и сука! И все из-за тебя! Не шандарахнись ты в лагерь на своем аэроплане, так и сидел бы честным жиганом весь срок! А как увидел у тебя на груди побрякушки, так и подумал, чем я-то хуже!? Я, что не могу тоже героем стать и немца бить! Вон, Саша Матросов, урка был от комля, да и видно жиган был правильный, а пошел на фронт и стал героем! И никто из урок, не сказал, что Матросик — сука! Может и про меня так скажут, и легенды всякие будут рассказывать своим детям и ты, в том же числе.

— Так это ты, старлей, сблатовал воров с «Искры» на фронт!? — спросил, улыбаясь НКВДешник- вохровец.

— Выходит, что я, — ответил Краснов, пожимая плечами.

— Ладно, урки, хорош базлать! Сейчас по одному ко мне, пайку выдавать буду. Жрать будете в самолете, пока летим. А то у нас уже времени в обрез.

Условно освобожденные по указу Сталина N227 выстроились друг за другом и по одному стали входить к старшему лейтенанту в ожидании своей очереди. Тот, вытащив из вещевого мешка буханку хлеба, подавал ее в руки заключенному, а сверху на буханку клал большую жирную тихоокеанскую селедку.

— Следующий! — орал он, и другой ЗК, подойдя, получал свою норму и тут же прятал пайку в свои каторжанские хотули.

Краснов встал в самом конце очереди за Фескиным. Получив свою норму, он тут же отдал ее своему земляку и бывшему дворовому товарищу. Не мог, да и просто не имел он никакого права взять себе этот скудный паек, если у него было два мешка продуктов, которые ему собрали на этап его боевые товарищи.

— Ты че, служивый, рамсы попутал! Это же твой хавчик! Пайка в лагере дело святое! За пайку на заточку и на цвинтар!

— Бери, бери, Саша! У меня есть офицерский паек! — сказал Валерка, протягивая буханку хлеба с селедкой. — Тебе пригодится, а то вон как исхудал на лагерной баланде!

Фескин уселся на деревянную лавку и, артистично обхватив свою голову руками, запричитал, словно базарная баба:

— Караул! Это меня-то, вора и жигана, какой-то служивый селедкой подогрел, словно «рыжиком» одарил! Каторжане, да что это такое делается? Меня, вора, селедкой, мужик подогрел!

— Хорош, Ферзь, комедию ломать! Мне тебя назад в лагерь загнать, что два пальца обоссать! Пусть там воры с тобой побеседуют! Ты же знаешь — сукам смерть! Ты сам этот путь выбрал! — сказал старлей — НКВДешник, намекая Фескину на его измену «воровской вере».

— Да ты, начальник, не бузи! Я впервые в жизни увидел, как фраер со мной самолично без всякого наезда птюхой поделился! Или я уже не жиган, или он, фраер! — сказал Ферзь, ехидно улыбаясь и спрятал в вещевой мешок столь ценный для арестанта подарок.

— Начальник, а чифирнуть на дорожку слабо!? Нам бы кипяточку, мы бы сейчас с босотой замутили, да встречу нашу с корешом вспрыснули. Где еще доведется так покумарить?

— Ладно, каторжане, жрите свой чифирь! Да только времени вам на это десять минут, — сказал конвойный и приказал сержанту принести кипяток.

Урки, услышав добро на распитие чифиря, засуетились. Скинув весь свой чай в большую алюминиевую кружку, он тут же был заварен кипятком и подогрет на факеле, пока «шапочка» заварки не поднялась над бортом кружки. Ритуал приготовления был окончен и уголовники, сев возле лавочки на корточки, стали молча пить горькую и вяжущую черную жижу. Обжигаясь и сплевывая попавшие в рот «нифеля», они вновь и вновь прикладывались к кружке, делая по два традиционных «хапка». Каждый, в ту секунду осознавал, что возможно это был его последний чай. И не пройдет и несколько дней, как многие из тех, кто сменил лагерь на фронт, смогут остаться в живых. Но это тогда был их выбор и они знали, на что шли.

Дорога на войну была дальняя. Самолетом летели до Иркутска, а там, через Иркутскую пересыльную тюрьму, этапом до Свердловска.

За это время Краснов узнал от Саши Фескина, с точностью до минуты, как погиб его отец. Как бесстрашно он бросился защищать его от вертухаев, как в «буре» по уши в дерьме, делил с ним пайку и последнюю папиросу. Все это настолько сблизило Краснова с Сашкой, что все довоенные обиды прошли, словно их никогда и не было.

К концу пути, в Свердловске, таких как Фескин и Краснов собралось больше пяти сотен. Свердловский централ уже не мог вместить в себя такое количество осужденных, которым по указу Сталина срока были заменены на штрафные батальоны и роты. Всех условно освобожденных, вместе с военными штрафниками, разместили в пересыльном лагере невдалеке от города.

Военные, несмотря на воинские звания и рода войск, держались от уголовников обособленно, зная их непредсказуемость и страсть к провокациям.

Блатные урки постоянно резались в карты, не обращая никакого внимания на «красноперых» штрафников, которых забросила судьба из боевых подразделений и частей обеспечения.

Было неудивительно, что за пару дней пребывания в пересылке, многие вещи по несколько раз меняли своих хозяев. В один из апрельских дней, когда блатные, напившись чифиря, очередной раз уселись гонять «буру», один из уголовных авторитетов — Королек, проигравшись, поставил на унты Краснова, словно на свои собственные. Наверно, он надеялся, что молодой летчик, испугавшись, просто так отдаст их, и карточный долг будет с него списан. Играя, он абсолютно не подозревал, что бывший жиган и вор Ферзь, из колымского лагеря, уже достал финку из сапога и незаметно под фуфайкой гладит ее костяную рукоятку, предчувствуя, что придется перед ванинскими блаторями тянуть мазу за друга.

— Фа! Королек! Скидавай прохари! Не фарт тебе сегодня, кон срубить! — сказал один из блатных, веером перетасовывая карты.

— Базара нет! Вон смотри, летун шконку парит! Я щас в один момент, его прохари волосатые, с заготовок вместе с портянками стяну, но с долгом, мужики, рассчитаюсь!

Королек, держа руки в карманах, блатной походочкой подошел к Краснову и на уголовном жаргоне обратился к нему:

— Слушай ты, фраерок! Скидавай, ты, свои унты! Тут у нашего пахана копыта инеем покрылись!

Краснов приподнялся с нары и, глядя наглому жигану в глаза, сказал:

— Шкары мои! Тебе, если надо, на рынок сходи, да там поторгуйся! Авось, что найдешь себе по фасончику.

— Ты, черт, че, меня не понял, в натуре!? Али, ты, штырину хочешь в ливер получить!? — спросил Королек, делая вид, что в его кармане финка.

— Да я хотел на тебя насрать, и на твоих блатных тоже! — ответил Краснов, и закурил, ожидая дальнейшее развитие событий.

— Босяки, «красноперый», в натуре, с нами каторжанами делиться не хочет! Да я его сейчас порву на портянки! — завопил Королек, разрывая на груди рубаху.

Краснов с силой ударил зека в пах. Даже через меховые унты он почувствовал, как от этого удара яйца уголовника, то ли лопнули, то ли влезли ему в задницу. Тот, выкатив глаза из орбит, схватился за свой «мужской дар» и, рухнув на пол, поджал к животу свои ноги. Так и замер он в позе морского конька, задыхаясь от нестерпимой боли, пронизавшей все его тело.

Блатные, сидящие в углу, бросили карты и, вытащив из «курков» заточки, двинулись в сторону Краснова. Саша Фескин, наблюдавший со стороны за всеми этими интригами и, видя, что сейчас в хате начнутся кровавые разборки, спокойно подошел к Краснову, прикрыв его. Развернувшись, с пол-оборота, он первый ударил лезвием ножа по животу одного из матерых уголовников, вскрыв его брюшину и, обнажив, зеленые и вонючие кишки. Ливер не удержался в разрезанном животе и вывалился на грязный пол тюремного барака. Блатной, от шока ничего не поняв, увидел свои выпавшие кишки, со стеклянными глазами, наполненными ужасом, стал запихивать их назад, надеясь отсрочить минуту своей смерти.

— Клянусь отбитыми вторяками, он меня зажмурил, сука!!! — завопил тот, и рухнул на пол.

Зеки, видя Фескина с ножом, отпрянули от него в свой угол, ничего не понимая.

— Каждую суку одену на заточку, кто этого летуна тронет! — заорал Фескин, и вытянул вперед руку с ножом. — До фронта хрен у меня доедете, здесь на киче и подохнете! Батька этого летуна за меня мазу тянул на смоленском централе, как я за него. За это от вертухайской пули и погиб! Так, что, фраера, по норам, а то попишу всех! — вопил Ферзь, брызгая от ярости слюной.

В одно мгновение все стихло. Воры разошлись по углам, оставив лежащего на полу жигана истекать кровью. Еще несколько секунд тот дергался в агонии, пока душа не покинула тело. Кровь растеклась по грязным доскам огромным бурым пятном, наполняя камеру сладковатым и неприятным запахом человеческих внутренностей. Так и лежал он с валяющимися в этой луже кишками, пока в барак не вошел НКВДешник.

Майор, в начищенных до блеска хромовых сапогах, шел по бараку, щелкая семечки. Он пристально осмотрел хату, выискивая своим взглядом убийцу. Раз за разом майор молча бросал семечки в рот и, выплевывая шелуху на пол, спокойно спросил:

— Кто его!? Кто из вас убил урку?

— Гуня Ванинский, гражданин начальник, сам вскрылся! Играли в «буру», а он, придурок лагерный, все добро свое просрал. Башлять ему было нечем, взял и сделал себе харакири, словно самурай, на! Все видели, на!

Уголовник лежал на полу с поджатыми ногами, а в его руке был зажат нож, которым он хотел полосонуть Краснова. Майор, очередной раз выплюнув шелуху уже на лицо убитого, согнулся и, достав из кармана носовой платок, аккуратно вытащил из руки Гуни финку.

— Проверим! — сказал он. — Осипов, давай! — дал он команду, и в барак заскочило несколько солдат из конвойной роты.

Толкая прикладами автоматов штрафников, они всех поставили к стенке и приступили к обыску. Вещи заключенных полетели из узлов, перемешиваясь между собой. Заточенные ложки, ножи, острые пластины металла с тряпичными рукоятками, посыпались на пол. Солдаты подбирали все эти опасные предметы и складывали их на плащ-палатку. Когда обыск был закончен, двое НКВДешников за ноги и за руки выволокли труп убитого в коридор.

— Так, урки, мне тут не шалить! Не хватало еще, чтобы вы до фронта тут друг друга перерезали! Кто из вас старший лейтенант Краснов? — громко крикнул майор, озираясь на стоящих вдоль стены осужденных.

Валерка вздрогнул. Неужели майор уже знал, что драка началась из-за него? Сомнения и домыслы терзали его душу. Обернувшись, он сказал:

— Я, старший лейтенант Краснов!

— Давай, старлей, собирай свои шмотки и на этап. На тебя прислали отдельный наряд. Поедешь на Ленинградский, там теперь штрафной полк.

Валерка в куче раскиданных вещей нашел свои тряпки, тетради, письма и в спешке стал складывать вещевой мешок. Собрав, он поставил свой баул и сказал:

— Разрешите, гражданин начальник, с земляком попрощаться?

— Давай! Минута тебе времени и чтобы был готов как пионэр!

Валерка подошел к стоящему около стены Фескину, и крепко, по-дружески обнял его.

— Давай, Санька, береги себя! Спасибо тебе! Останешься жив, увидимся в Смоленске после войны.

Фескин похлопал друга по плечам, и сквозь пробившую его слезу, сказал:

— Может, еще и раньше свидимся!? А не свидимся, так хоть после войны помяни Валерка, жигана Ферзя, и водки выпей за упокой моей души!

— Вспомню! — ответил Валерка и, подняв с пола вещевой солдатский мешок, вышел в коридор.

Кованая дверь за его спиной гулко захлопнулась…

Начало июля 43 года пылало жаром. Земля высохла и местами даже потрескалась.

Передвигались исключительно ночами, чтобы немецкая авиаразведка не могла засечь передвижение огромной массы военной техники и живой силы. Пыль, поднятая танками, мешала дышать и, идущая к линии фронта колонна штрафников своими пилотками прикрывала лица, чтобы не задохнуться. НКВДешники с автоматами наперевес шли параллельно штрафным батальонам, контролируя каждое движение бывших уголовников и проштрафившихся красноармейцев.

— Сколько еще тащиться, сучье вымя!? — спросил Ферзь молоденького солдатика. — Я ноги уже до самых яиц стер! Жопа от пота вся мокрая!

— Говорят, километров сорок, — ответил тот и представился. — Меня Васька звать. Хвылин я, из села Снегири, с Вологодчины!

— За ночь, я думаю, дочапаем! — сказал Фескин новому знакомому. — Меня Сашка Фескин звать, я из Смоленска. Ты, сам-то, Вася, как угодил в штрафники? — спросил Ферзь, кусая сухарь.

— Да так! В военторге поживился! Наш начпрод меня взял за жопу, когда я сгущенку из банки сосал. А че, я парень-то деревенский! Я такой пищи отродясь не ел. Я даже и не знал, что такое сгущенное молоко. А тут, браток, словно черт попутал! В наряд заступил. Хожу вокруг склада — ночь, тишина, только пушки далеко, далеко бахают. Глянул я в землянку, а там ящиков картонных — немеренно. Вокруг ни души. Я дверь снизу подпер чурочкой, а сам через дырку штыком ящик-то и открыл. Смотрю, там баночки одна к одной стоят, я банку штыком наколол, да и подтягиваю к себе. Из банки гляжу, что-то потекло белое и такое тягучее. Я языком лизнул. Какая вкуснятина! У меня в кишках пусто, а тут целый склад такого добра! Я и приложился, а на четвертой банке меня наш майор и повязал. Он, тогда как раз в склад пошел, а там ящик открытый. Тут меня за жопу и арестовали. Хотели сперва расстрелять, да наш особист за меня вступился. Пусть говорит «в штрафниках повоюет, может хоть одного немца убьет и то польза будет, а не убьет, так его немцы сами приговорят».

— А ты, Санька, как попал? — спросил солдатик, семеня ногами.

— А я, Вася, вор! Я на Колыме сидел в Сеймчане! Сидел пока… — Фескин в тот момент хотел рассказать о своем друге детства Валерке.

Хотел рассказать, какой у него друг герой, и как он, колымский урка, увидев его ордена, впервые в жизни позавидовал какому-то фраеру. Да так позавидовал, что эта зависть перевернула всю его воровскую жизнь.

— У тебя махорки часом нет? Курить уж больно хочется! Все идем, идем и идем! Куда идем, хрен их знает! — сказал Ферзь, топая своими кирзами по пыльной дороге.

Васька влез в карман и, вытащив кисет, лихо на ходу по-деревенски скрутил «козью ножку». Подав самокрутку Фескину, он сказал:

— Оставишь мне, Саша, дернуть пару раз! Табачок самосадный, ядреный, трех затяжек вполне хватит накуриться! Я его сам растил, а потом на резаке специальном резал.

Ферзь взял самокрутку в рот, и хотел было уже прикурить, но вдруг услышал строгий голос конвойного НКВДешника, шедшего рядом со строем.

— Не курить! Скоро, урки, привал будет! Демаскировать тут будете передвижение войск своей сраной самокруткой, чтобы немец, как раз в самый центр строя бомбой жахнул!

— Вот так, Вася! Накурились мы с тобой до самой задницы! — сказал Фескин, и положил самокрутку в пилотку, до будущего привала.

Дальше пошли молча. Каждый думал о своем, но никто не думал о смерти. Привал был, но до него прошли еще километров десять-двенадцать. К рассвету, после привала, вышли к реке Ворскла у деревни Ивня.

Кто мог тогда представить, что именно здесь, всего через три дня начнется самое пекло всей этой страшной войны. Такого огня, наверное, черти не видели даже в аду.

Сотни танков, десятки тысяч солдат, тысячи самолетов четвертой танковой армии фельдмаршала Манштейна должны были устремиться в этом направлении, чтобы сомкнуть кольцо вокруг Центрального и Воронежского фронтов. С приходом штрафников, боевые батальоны покидали насиженные и окопанные места, предчувствуя, что именно здесь, где их место займут штрафники, начнется самое страшное. Многие солдаты оставляли им НЗ, многие — патроны и гранаты, сожалея, наверное, что именно этот тяжелый рок выпал другим.

Странное чувство испытывает солдат на фронте. Странное от того, что видя, как вместо него в бою погибает другой, что-то тяжелое пронизывает всю душу. Смерть другого солдата в твоем окопе начинает нестерпимо жечь грудь каким-то страшным огнем, и тогда понимаешь, что только он, этот убитый, сохранил твою жизнь ради того, чтобы ты шел дальше вперед. Шел до победного конца, во имя великой победы, во имя жизни.

Заменившись со штрафниками, строевые части уже к обеду отошли назад в тыл, в район Курска. Заградительный отряд НКВД расположился в двухстах метрах сзади на пригорке, развернув свои пулеметы в сторону фронта. Вот тогда все вдруг поняли, что штрафники будут стоять здесь насмерть! И пусть фашисты сотнями сбрасывают на них бомбы, пусть их топчут танками, и артиллерия, словно огромная мельница, будет перемалывать их кости, смешивая с черноземом и червяками. Штрафные батальоны будут стоять!

— Держись, Вася, меня, — сказал Ферзь, заняв один из приглянувшихся блиндажей.

Три наката бревен, обвязка из жердей, стол из двери деревенской хаты, куча соломы — вот и все, что стало оставленным от строевиков наследством.

— О, гляньте, люди добрые, это же настоящие хоромы! Это все же лучше, чем знаменитые казематы Тобольского централа! Воздух тут посвежее!

— А почему строевики в тыл ушли? — спросил Вася, рассматривая приготовленное укрепление.

— А это, Вася, для того, чтобы все мы тут на передке сдохли! Мы ведь кто? Мы с тобой штрафники и это наше место! Родина, Вася, доверила нам сдохнуть на передовых рубежах, чтобы грудью закрыть тех легавых, которые сзади нас будут жрать тушенку и сгущенку.

Васька, почесав затылок, сказал:

— Я, Санек, помирать не хочу! Я постараюсь выжить, даже если небо рухнет на землю. Я жениться хочу. Так я баб люблю, что стояк у меня никогда не проходит!

Где-то на улице вдоль всего окопа, вырытого в полный профиль, прозвучала команда, которая тут же по цепочке передавалась от командира, до самого последнего солдата.

— Получить оружие! Получить оружие! — кричали солдаты по всей первой линии обороны.

— Ты слышал, Васька, нам еще и оружие дадут. А я уж думал, мы будем немца руками давить и зубами рвать ему глотки, а своими кожаными кинжалами лишать их немецкого целомудрия! — сказал Фескин, ерничая.

— Хорошо! — сказал Василий. — Тогда пошли, Санек, получим винтовки на всякий случай. Авось, какого немца и подстрелим?

Фескин выполз из блиндажа и, виляя задом, блатной походкой направился вместе с Хвылиным в сторону общего сбора, держа свои руки в карманах, словно на городской танцплощадке.

Засунув в зубы самокрутку, Ферзь подошел к толпе и заглянул в кузов через плечи бойцов. Три полуторки стояли между штрафниками и заградительным отрядом. НКВДешники прямо через борт выдавали штрафникам «трехлинейки», ППШ, да видавшие виды, потертые до блеска «дегтяри». Патроны, гранаты, коробки с дисками для пулеметов, прямо на землю скидывали ящиками, по два ящика патронов на отделение.

Все пространство между траншеями наполнилось в те минуты настоящей суетой и хаосом. Солдаты-штрафники тащили боекомплект, раскладывая его по ячейкам. Каждый понимал, чем больше будет оружия, тем больше шансов выстоять в этой кровавой драке.

Вся эта возня напомнила Фескину колхозный Смоленский рынок в довоенный воскресный день. Здесь было именно то место, где можно было по привычке хорошо поживиться чужими вещами. Заглянув в кабину полуторки, Саша легким движением руки, выудил добротный немецкий штык с орлом и свастикой, висящий на гвозде со стороны шофера, и достал из-за спинки сидения фляжку со спиртом. Спрятав все под гимнастерку, он всунул штык за пояс галифе, и как ни в чем не бывало, пошел к следующей машине, надеясь и там еще разжиться чужой добриной.

— Фескин! — окрикнул его голос командира роты.

— Я! — вытянулся он, держа руки в карманах.

— Головка ты от патефона! Как стоишь перед командиром!? Руки по швам, ремень подтянуть! — сказал старлей. — Возьмешь «Дегтярева» и три коробки дисков. Это вам на все отделение. Хвылин будет твоим вторым номером!

— А че три, я и пять высажу в свет, как в копеечку! — сказал Фескин, болтаясь перед командиром роты, словно на шарнирах.

— Хорошо! Возьмешь «Дегтярев» и пять коробок патронов.

— Вот это дело, гражданин начальник. Это прямо и по-босяцки! Это, словно воровской грев на БУРЕ! — сказа Ферзь одобрительно.

— Запомни, жиган, я не гражданин начальник, а товарищ старший лейтенант! — сказал старлей, стараясь выглядеть более сурово.

— Хорошо, товарищ гражданин начальник!

— Фескин! — хотел вновь поправить его ротный, но, махнув рукой, сказал:

— Тебя, Ферзь, уже не исправить! Иди, иди, получай оружие, и чтобы мои глаза тебя не видели! Давай, вали в свою нору!

Фескин подошел к машине и, выплюнув на землю окурок, сказал:

— Эй, фраерки кудрявые! Начальничек мне пулеметик доверил! Прошу выдать, как правильному каторжанину полагается! А может еще с кем партейку другую в «буру» или «очко» сгоняем? На ящик гранат!? Или вам слабо, красноперые, нервишки свои пощекотать!? — сказал Фескин, натянув пилотку себе на затылок.

Сержант в синей фуражке НКВДешника сунул ему в руки «Дегтярев» и, улыбаясь, сказал:

— Носи, бродяга, на здоровье эту волыну, это тебе не жиганский наган, а пулемет Дегтярева!

— А вой, вой, вой! Какая же, сука, это тяжесть-то несусветная! Он же меня одним своим весом убьет! Я ведь с таким грузом даже до Берлина не смогу дойти! — взвыл Фескин, положив пулемет на плечо, и театрально согнувшись, словно под непосильной ношей.

Сержант-НКВДешник посмотрел на Фескина взглядом настоящего человеческого сожаления, и сказал ему вслед:

— Ты, жиган, хоть до завтрашнего дня доживи! В Берлин ты, дурак, собрался!

Сашка обернулся в пол-оборота и, ехидно улыбаясь, заявил сержанту:

— Я, начальник, еще на ихнем Рейхстаге свой автограф оставлю. И посру прямо на стол ихнего фюлера! А Гитлера, гада, если живым поймаю за яйца, то отпидорашу, как последнего колымского петуха! Вот тебе! — сказал Ферзь, и большим пальцем поклялся НКВДешнику на своем зубе с латунной фиксой.

Пожилой сержант как-то странно сочувственно поглядел на него, но ничего Фескину не сказал, лишь прошипел вдогонку вору:

— Твои бы, жиган, слова, да Богу в ухо! Храни тебя, господь, только ради этого, чем ты поклялся!

— Васька, сучий потрох, за мной! Пять коробок с дисками срочно к нам в блиндаж! Будем оборону налаживать! — сказал Сашка Хвылину с какой-то гусарской бравадой.

Тогда казалось, что для Ферзя война нипочем. Он вел себя так, будто это был не фронт, а сборище урок на прииске Сеймчана в минуты перекура. Не было у него ни страха, ни даже опасения за свою жизнь. Был только воровской гонор, да желание получить награду.

Вологодский паренек подхватил две коробки с дисками и, путаясь в длинной мосинской винтовке, посеменил за Ферзем, постоянно запинаясь о приклад.

Солнце вечером четвертого июля скрылось за горизонтом. Иссушенный за день воздух наполнился звенящей тишиной. В такой миг, все живое на сотни километров будто вымерло. Странное предчувствие охватило штрафников, сидящих в то время в окопе первой линии обороны. Кроваво-красный закат зловеще навис на западе уже с вечера, предрекая жестокую и смертельную схватку.

— Саша, глянь, что это? Я такого никогда не видел! — сказал Васька с удивлением, через амбразуру рассматривая багровое зарево, повисшее там, на западе.

— Это, Васятко, немецкая кровь, которая плывет к нам по небу. Будет ее на этот раз столь много, что она не только зальет всю эту землю, но даже и эти небеса! — сказал Ферзь, глядя через бруствер в сторону фрицев.

— Я, Саша, боюсь! Я знаю, это открылись врата ада! Как бы самим не нахлебаться кровищи досыта? — сказал Васька с дрожью в голосе.

— Да иди ты сюда, идиот! Хорош зеньки свои пялить на фрицев! Ротный наш всем сегодня спирт выдал, хлеб и тушенку на закусь! Сейчас похаваем, покурим твоего ядреного самосада и на соломку до самого утра баю-бай! Вот она, Вася, воля-то! В лагере разве бывает такая жизнь!? — сказал радостно Фескин, предвкушая благодатный отдых.

— А я, скажу честно, лучше бы в лагере сейчас отсидел. Там, наверное, спокойней и пули не летают, — сказал Василий, присаживаясь рядом.

— Дурак ты, Вася! Лучше достойно умереть на воле солдатом, чем гнить с голодухи в тюрьме зачуханной сявкой! Давайте лучше, мужики, выпьем за наше здоровье! — сказал Ферзь и, достав ворованную фляжку в зеленом чехле, налил по алюминиевым кружкам чистейший спирт.

Все отделение штрафников расселось вокруг скромно накрытого стола. Все молчали, никому не хотелось говорить, предчувствуя, что уже завтра будет очень жаркий день.

Ферзь в свете «коптилки» поднял посуду со спиртом и, посмотрев своим товарищам в глаза, сказал впервые уже более серьезно:

— Они, мужики, они все считают, что нас уже нет! Все-все в этом мире считают, что мы уже покойники! Но мы, каторжане, живучи и мы переживем всех! Переживем и тех, кто идет на нас и даже тех, кто стоит сзади нас со своими сраными пулеметами! За всех живых! А значит, мужики, за всех нас! И пусть только сунутся сюда, покажем им, блядям, как русские воюют.

Фескин выпил спирт и со свистом занюхал рукав пропотевшей гимнастерки. Крякнув от обжигающего внутреннего жара, он щелкнул пальцами и постучал себя по груди ладошками рук. Вытащив из нагрудного кармана пачку папирос, он, надорвав уголок, высыпал их на стол. Взяв папироску, Сашка прикурил от мерцающей солдатской «коптилки» и глубоко затянулся. Штрафники молча последовали его примеру, и весь блиндаж наполнился дымом от папирос и ядреного самосадного вологодского табака.

Черная ночь накрыла своей темнотой всю линю фронта. Еще пару дней назад вся передовая постоянно простреливалась наугад немецкими пулеметами. Трассера пунктиром чертили ночное небо, а осветительные ракеты через каждые десять секунд с шипением вырывались из немецких окопов. Зависнув над нейтральной зоной, тут же устремлялись к земле, рассыпая мириады магниевых искр. Сегодня было тихо и эта тишина, все больше и больше действовала на нервы. Лишь изредка ракеты взлетали над передовой, вырывая из мрака куски немецких траншей.

— Я, Васька, тут дреману часок-другой, а ты смотри, солдат, в оба! Я чую, что фрицы сегодня не дадут мне поспать! Замыслили видно что-то, суки, — сказал Фескин, зевая и потягиваясь, и тут же завалился спать в соломенное ложе.

— Ладно, спи! Мне что-то жутко, — сказал молоденький солдатик, глядя в амбразуру.

Выстрел и радостный возглас «попал», словно звонок лагерного подъема разбудил Ферзя в тот момент, когда он уже всем телом погрузился в пучину сна. Васька скакал по блиндажу и радостно пританцовывал.

— Я, Саша, попал! Я попал! Я убил первого в своей жизни фрица!

— Ты что ли стрелял, мудак!? — спросил Ферзь, вскочив с пола. Взглянув на часы, выигранные им в карты еще в Свердловской пересылке у одного штрафника, он увидел, что стрелки показывают только два часа ночи.

— Как ты его мог убить в такую темень, дурак? Там на улице, как у негра в жопе!?

— Я попал! Я попал! Я попал! — плясал Васька — Ракета у фрицев вспыхнула, а я гляжу, там, на поле гансы на карачках ковыряются. Я и всадил одному промеж лопаток. У меня же трассер первый стоял, и я видел, как пуля точно попала в этого ганса! — радостно рассказывал Васька, радуясь, словно мальчишка своей первой победе на сексуальном фронте.

В эту минуту в блиндаж ворвался командир роты. Разъяренный старший лейтенант с ТТ в руках схватил Фескина за грудь и заорал, приставив ему ствол пистолета к подбородку:

— Ты что, сука, уркаган, спирта нажрался, теперь героем себя почувствовал!? Кто стрелял!?

— Это я! Я стрелял! Это я стрелял, товарищ старший лейтенант! Там же фрицы крались к нашим окопам, — сказал Васька, заступаясь за Ферзя. Он стоял, словно в эту минуту напустил в штаны, а воспитатель детского сада отчитывает его за излишнюю любовь к мокроте.

— Какие на хрен фрицы? Где они? Они сейчас шнапс жрут и шпиком закусывают!

— Вон там! — сказал Василий, показав пальцем в бойницу.

Старший лейтенант, ничего не видя, достал ракетницу и выстрелил белой ракетой в сторону врага. Яркая звездочка вспыхнула над полем, осветив черный силуэт немецкого сапера, лежащего между русскими и немецкими позициями. По всему было видно, что фриц еще жив. Он ползал по земле и орал, держась за плечо.

— Ай да, молодец! Ай да, Хвылин! Точно, лежит твой ганс! — сказал командир роты и одобрительно похлопал по груди солдатика.

Старлей отдал команду и двое штрафников, перепрыгнув через бруствер окопа, поползли к подраненному немцу. Фрицы в тот момент, предчувствуя пленение своего камрада, открыли беспорядочную стрельбу, стараясь отсечь русских бойцов от раненого сапера. Пули с жужжанием и воем понеслись в сторону передовой, а трассера, вылетая пунктиром, указали на их пулеметные огневые точки. С русской линии обороны раздалось несколько прицельных выстрелов из ПТР и пули с молибденовым сердечником заставили фрицев надолго замолкнуть. Стрельба стихла. Через несколько минут бойцы втащили раненого фашиста в свой окоп. Снайперский выстрел Васьки Хвылина пробил ему плечо и тот от сильнейшего удара русской пули, уже в окопе начал терять свое немецкое сознание. Немец валялся на коленях и пока еще причитал, держась рукой за рану:

— Нихт, нихт шисен, камрад. Гитлер капут!

Телефонный звонок комбата слегка остудил пыл штрафников, которые уже хотели порвать немца на сувениры и использовать его задницу в удовлетворении своего природного инстинкта.

— Сюткин, Сюткин, мать твою! Что у вас там за возня!? — спросил сурово комбат командира роты, старшего лейтенанта.

— Тут один наш боец языка добыл. Что с ним делать? Штрафники его по кругу собрались пустить вместо бабы!

— Давай его быстренько сюда, на батальонный НП. Здесь разберемся. Пусть твои каторжане сегодня в кулак дрочат! Не хватало, чтобы они еще пленного до смерти затрахали!

— Хвылин, Фескин тащите свой трофей на НП. Комбат ждет пленного! — сказал старший лейтенант, подтвердив приказ командира батальона.

Подхватив раненого фрица под подмышки, Ферзь с Васькой потянули немца по окопу. Фескин не был бы вором, если не воспользовался случаем и не почистил бы раненого фашиста. Оттащив его подальше от расположения роты, он вывернул фрицу все карманы. Перочинный нож, чернильная ручка, бензиновая зажигалка, и даже презервативы, стали законной добычей жигана. Теперь немцу было все равно. Если выживет, его ждет лагерь, если нет, так на том свете ему уже ничего не надо.

Как выяснилось позже, сапер проделывал в минных полях проходы перед наступлением немцев. Как сказал фриц, в три часа ночи на рассвете, фашисты должны были перейти в атаку. Показания раненого немца в одно мгновение по проводам полевой телефонной связи полетели в штаб фронта. Они только подтвердили, что ранее полученные разведданные, полностью свидетельствуют о начале немцами операции «Цитадель».

В половине третьего ночи земля будто содрогнулась под ногами штрафбата. Странный гул волнами прокатился со стороны тыла. Тысячи русских орудий начали получасовую артподготовку, и десятки тысяч снарядов полетели в сторону фрицев, заполняя все пространство страшным и даже жутким воем.

Фескин, словно ничего и не было, сидел на соломе и пыхтел самокруткой. Он в свете коптилки с любопытством рассматривал конфискованные у немца трофеи. Сашка не обращал внимания на то, что на голову сыплется песок, а вся земля под его задницей шевелится, как живая.

— Началось! Началось, бля…, буду! Сейчас фрицам будет ой, как жарко и все Васька из-за тебя! Видишь, как «красноперые» за тебя мазу тянут! — сказал он, обратившись к Хвылину.

— Да ну, ты! Все ты, Сашка, врешь! Видно наступление будет!? Артподготовка!

— Наступление будет, только в этом наступлении на нас фрицы пойдут настоящей стеной, — сказал Фескин, пряча свои трофеи в солдатский вещевой мешок.

— Есть задел!

Полчаса артподготовки прошли, и над полем как-то резко наступила звенящая тишина. От такой тишины было даже не по себе! Создавалось такое ощущение, что все живое и неживое в этом мире уже умерло, и теперь этот мир никогда не воскреснет былыми звуками и буйством первозданных красок. Не будет больше солнца и той жизни, которая населяла планету миллионы лет.

— Тихо как, аж жуть! — сказал Васька, и по его голосу было слышно, что он чего-то боится.

Фескин, достав ворованную флягу со спиртом, подбросил ее на руке и сказал:

— Ша, мужики! Пришел час нажраться до поросячьего визга! Сейчас немец оклемается и таких нам ввалит пиз…лей, что живые будут завидовать мертвым! Это я могу вам гарантировать!

В его словах в этот момент было что-то непонятное. То ли это была воровская бравада, то ли констатирование уже состоявшегося факта.

Штрафники из числа уголовников и проштрафившихся солдат Сашкиного отделения собрались вновь за дощатым столом, протянув кружки под струю спирта. Сейчас каждый отчетливо понимал все то, что произошло в этот последний час, напрямую связано с их будущей жизнью. Теперь все зависело от удачи и господнего промысла. Немец, который был готов всем фронтом броситься в драку, был временно обескуражен нокаутирующим ударом русской артиллерии. Сейчас, отойдя от такого сокрушительного огня, он с удвоенной яростью бросится в атаку, дабы добиться в этой схватке своего победоносного реванша. Будет тот реванш или нет, тогда не знал никто по обе стороны линии передовой.

Выпив спирт, каждый из бойцов почувствовал, как воздух содрогнулся от странного гула. Гул шел по земле, гул шел по воздуху, гул шел из нутра земли, будто из преисподней. С каждой минутой, он все нарастая и нарастая, приближался к линии фронта. Небо на востоке зарделось легким багрянцем, и теперь вполне можно было разглядеть отдельные предметы на довольно далекое расстояние.

— Рота к оружию! — прокричал истошный гортанный голос командира.

Все штрафники в одно мгновение прильнули к брустверу, и в этот самый миг холодок прошел по спинам каждого солдата.

Там, со стороны запада, двигалась огромная черная туча. Вой самолетов перемешивался с гулом и лязганьем танков, и эта какофония смерти наполнила все пространство на десятки и сотни километров вокруг.

— Батюшки! Глянь, мужики, там наша смерть идет! — сказал Васька Хвылин, медленно опускаясь на дно окопа.

Он от страха поджал свои ноги, а руками стал натягивать на себя каску, стараясь влезть в нее всем телом.

Напряжение нарастало с каждой минутой. В этот миг каждый из солдат хотел вжаться в землю, зарыться в самые глубокие её недра, чтобы не видеть, не ощущать того ада, который надвигался на него сплошной вражеской стеной.

Тысячи танков, испуская облака черного дыма, ползли в сторону русских позиций. Эти железные монстры двигались без всякого страха, изрыгая из своих орудийных жерл всепоглощающий и смертельный огонь. Сотни самолетов с каждой секундой приближались все ближе и ближе и вот уже, пронзительно воя, первый «фокер-лапотник», словно ястреб, падает на передовую, будто на убегающего от него зайца.

Неся под своим брюхом стокилограммовую смерть, он четко выходил на боевую траекторию и, отцепив свой смертоносный груз, тут же выходил из пике. Бомба, отделившись от фюзеляжа, в какой-то миг, издав пронзительный свист, полетела навстречу с землей в район первой линии обороны. За ней другая, третья и уже через несколько секунд, все пространство «передка» и второй линии обороны, превратились в один сплошной взрыв. За этими разрывами снарядов и авиационных бомб уже не было слышно ни пронзительного свиста, ни воя пикирующих бомбардировщиков. В ушах стоял один сплошной звон, а тонны поднятой тротилом земли, обрушились с неба тяжелым, пропахшим взрывчаткой дождем, засыпая в окопах спрятавшихся солдат.

Фескин, с глазами полными ужаса, на карачках вполз в блиндаж, затянув за воротник обгадившегося от страха Ваську Хвылина. Не зная, что делать, он инстинктивно схватил пулемет и обнял его, словно ребенка, крепко прижав к своей груди. Забравшись в дальний угол блиндажа, он подтянул следом и Ваську, вдавив его своим телом к бревенчатой стене. Только сейчас он понял, страшно было не только в первую минуту, страшно было всегда. Только сейчас страх был другой, страх был не за себя и даже не за свою жизнь. Страх был за тех, кто был рядом, кто стоял за его спиной, ощетинив пулеметы. Сейчас, когда над головой кружили вражеские бомбардировщики, страх за свою жизнь постепенно стал уходить, оставляя за собой только одно чувство, чувство самосохранения. Каждая клетка его мозга работала уже на опережение, а мышцы автоматически делали все, чтобы спасти весь организм от преждевременной гибели.

Ферзь, словно в замедленном фильме, увидел, как клубок бурлящего красно-черного огня ворвался сквозь проход в блиндаж. Обдав его жаром, гарью, пылью и землей, он приподнял трехслойный накат, словно невесомый и тут же взрыв разметал тяжелые сосновые бревна, ломая их, словно спички.

В этот миг над головой появилось утреннее фиолетово-багровое небо, которое прямо свалилось на голову Сашки, придавливая всей своей тяжестью. Вот в этот, рваный взрывом проем, оглушенный и контуженый Фескин, увидел летящий на него «фокер с ломаными крыльями». С какой-то нечеловеческой и даже звериной злостью, он, крепко сжав свои зубы и глотая собственную кровь, в каком-то ступоре передернул затвор пулемета. Как бы инстинктивно, он, сидя задом на дне блиндажа, упер свой тяжелый «Дегтярь» между ног в землю и, нажав на спуск, направил струю трассеров прямо в острое рыло пикирующего на него фашистского «лапотника». Самолет, получив пачку пуль в свой фонарь, как-то странно дернулся, и тут же войдя в штопор, с жутким и неземным воем воткнулся прямо в землю, не долетев до укрытия Ферзя каких-то пятидесяти метров.

— А, сучара, не любишь, получай!? Не любишь, когда тебя русским свинцом целуют! — заорал Фескин, видя, как по передовой, разлетелись от взрыва обломки сбитого им пикировщика.

В тот момент он еще не понимал, да и не сознавал, что сбитый из пулемета самолет, это был уже настоящий подвиг. Звук боя в этот момент словно куда-то провалился, накрывая Ферзя ватным одеялом. Фескин ничего не слышал. Лишь какой-то странный глухой звук доходил сейчас до его мозга через все тело, через ноги, через землю.

Словно сквозь толщу тяжелого густого желе кровавого боя, он истошно проорал, даже не слыша самого себя:

— Вааааааська, к оррррружию!

Молоденький солдатик, приваленный бревном и засыпанный песком, после его звериного крика поднялся через силы на колени. Он будто бы вылез из самой преисподней. Песок, щепки от бревен, сыпались с его плеч на пол блиндажа, и он, качаясь от контузии, встал во весь рост и посмотрел на Сашку лишенными страха, черными от копоти и пыли глазницами. В этот миг Ферзь заметил, что в его глазах не было ничего…

Пустота… Отрешенность…. Не было ни страха, ни инстинкта того самого самосохранения… Была какая-то звериная и совсем нечеловеческая ярость и жуткая ненависть к врагу. И был в его глаза дух…Тот дух, которого не знали, да и не могли знать проклятые немцы. Тот дух, которым гордилась Россия во все времена…

Васька, словно что-то забыв, нагнулся и, подняв с пола присыпанный песком пулемет, развернул свои плечи. Он будто заново вырос. Вырос, словно былинный герой из русской сказки, и, держа пулемет за ствол, сделал свой шаг в бессмертие.

Армада немецких танков, сотрясая землю, уже двигалась в сторону передовой. «Тигры», толстолобые «Фердинанды», приостанавливаясь, грохали пушками, выплевывая тяжелые снаряды в сторону позиций штрафбата. Вновь, выпустив клубы черного дыма, они ползли на Фескина, стараясь своими гусеницами втоптать в землю-матушку простого русского солдата Александра Фескина.

Сашка, перехватив у Хвылина пулемет, просунул его между развороченных бревен, ожидая появления пехоты. Звон постепенно ушел, и до его слуха донеслись звуки.

— Ты как!? — спросил он Ваську Хвылина, почти проорав ему в ухо.

— Нормалек! Я, Саня, оклемался! Кажется, чуть контузило!? — сказал он, глазами выискивая в песке свою трехлинейку.

— Не ссы, пацан, будем живы! — сказал Фескин, подтаскивая к брустверу коробки с дисками и бутылки с зажигательной смесью, — Сейчас малость порезвимся…

Немцы ровными рядами, словно саранча, шли за катившими впереди них танками. Рукава их мундиров были засучены до локтей, а кителя расстегнуты до самого пояса. По всему было видно, что немцы были пьяные, и им в таком состоянии теперь было все равно, как умирать на этой чужой земле.

Сашка, протерев от песка рукавом гимнастерки прицел, прицелился из пулемета, и первая очередь понеслась в сторону врага, сея смерть в его рядах…

Что было потом, Саша Фескин старался вспомнить уже лежа на полке санитарного поезда. Все его тело, словно было раздроблено огромной кувалдой. Каждый его орган был с любовью перевязан медицинскими сестрами. Придя в себя после недельного беспамятства, первое, что он произнес было:

— Эй, люди, ёсь тут, кто живой!? Я, что умер?

— Что нужно тебе, солдатик? — спросила медсестра Наташка, присаживаясь рядом с Фескиным, и заглядывая ему в широко открытые глаза.

В тот момент Сашка ничего не видел. Тяжелая контузия, да шесть дней в разбитом снарядом блиндаже сделали свое дело. Никто не думал, что он вообще жив и выживет после этого боя.

Когда после недели кровопролитной схватки линейные части Воронежского фронта вернулись назад на передовую, то застали там ужасающую картину. Кругом лежали истерзанные трупы штрафников. Судя по убитым немцам и подбитым танкам, здесь штрафные батальоны стояли насмерть.

Здесь, среди обломков блиндажа, и был найден полуживой жиган Саша Фескин с жалким и совсем незаметным биением пульса. Хоть и был он очень плох, но все же в нем еще тлела какая-то искра жизни. Именно эта искра и давала санитарам и военным врачам надежду на его воскрешение, и она же, эта искра, и решила его дальнейшую судьбу.

Теплушка особого эшелона НКВД СССР, скрипнув чугунными тормозными колодками и, громко лязгнув буферами сцепки, остановилась на отдаленном разъезде. Лай сторожевых собак не заставил себя ждать и уже через несколько секунд, голос конвойного и стук приклада автомата в двери вагона, разбудил спящих на деревянных нарах штрафников.

— Подъем, подъем, сучья босота! Готовимся к выгрузке! Готовимся, с вещами на выход! Не спать, не спать, урки лагерные, готовимся к выгрузке.

Двери вагона звякнули замком, шумно раскрылись, и в глаза штрафников ударил желто-красный свет заходящего за горизонт солнца.

— Во, вам, бля… и фронт! Ежики кудрявые! Выходи, каторжане, умирать за Родину! — сказал один из блатных и, накинув на плечо солдатский вещевой мешок, первым выпрыгнул из теплушки на железнодорожную насыпь.

Вдоль всего состава, на удалении не более пятидесяти метров от эшелона, вытянулась цепь солдат из конвойной роты НКВД, которые в соответствии с инструкцией держали автоматы наготове, исключая любую возможность побега «спецдобровольцев». Овчарки рвались с поводков, грозно скалились и лаяли на тех, кому Родина в последний раз «доверила» право умереть на передовой Калининского фронта, напоследок смыв кровью свой «позор» перед многострадальным советским народом.

Начальник пересыльного лагеря майор НКВД Селиванов, перетянутый портупеей, стоял посреди железнодорожной платформы, держа в руках список штрафного состава, прибывшего на фронт. Он глядел из-под козырька своей фуражки, как бывшие осужденные, разжалованные «за трусость», «саботаж» и нарушение законов военного времени, офицеры выползают из вагонов и выстраиваются в шеренгу для последней проверки. Их серые от длительного переезда, недоедания и небритые физиономии, в последних лучах заходящего за горизонт солнца, как-то сами собой выглядели пугающе и даже зловеще. Черные глазницы, ввалившихся от голода и усталости глаз, да желто-грязный восковый цвет кожи, отразился на лицах штрафников печатью близкой смерти. И было не удивительно, ведь им по приказу «о штрафных подразделениях», как всегда отводилась самая кровавая и самая смертельная роль в этом жестоком спектакле войны, самой жестокой войны.

В эту минуту каждый из них знал, что идет на верную гибель. Но это уже ничего не могло изменить в их солдатской судьбе, ведь огромный молох уничтожения людей запущен и каждый день, каждый час и каждую минуту он будет перемалывать людские жизни, требуя все новые и новые жертвы.

— По отрядно! Становись, равняйсь, смирно! — прозвучала команда капитана, и бывшие уголовники, глядя на своих коллег по несчастью, осужденных военным трибуналом солдат, сержантов и офицеров, пришли в движение.

— Начальникам отрядов проверить наличие спецконтингента и доложить! — сказал капитан и полустроевым шагом, чтобы не споткнуться о рельсы, подошел к стоящему на деревянной платформе майору.

— Товарищ майор, эшелон со спецконтенгентом, для участия в боевых действиях по указу 227 прибыл в ваше распоряжение. За время движения спецэшелона в результате драк и стычек уголовного контингента с бывшим составом военнослужащих, направленных в специальные добровольческие и штрафные соединения по приговору военного трибунала, двенадцать человек были убиты. В данный момент начальниками отрядов проводится проверка всего состава. Тела погибших находятся в хозблоке последнего вагона состава.

— Вольно, капитан! — сказал майор, и пожал руку начальнику конвоя.

— У меня, бля…. каждый такой этап по десять, пятнадцать трупов. Ну, никак зеки не могут поделить свою «власть» со штрафниками, будь они трижды не ладны… Знают же, суки, что им вместе воевать в одних окопах, жрать с одной миски, а все равно лезут, сволочи, на рожон… Трупы актировать и закопать!

— Есть актировать! — ответил капитан, взяв под козырек.

— Так! — сказал майор, перелистывая листки состава прибывших, — У меня по спискам значится семнадцать офицеров-летчиков. Ты, капитан, давай-ка собери их всех вместе и направь вон в то строение… Личные дела, награды, и прочую херню, в виде личных вещей, передашь старшему лейтенанту Осмолову. Он мой зам и занимается офицерами-летчиками, прибывшими на фронт. На них у нас отдельный наряд в четвертую ударную армию в хозяйство полковника Федорова. Завтра прибудет «покупатель» из 157 истребительного авиаполка специального назначения, вот он их и заберет.

— Это правда, товарищ майор, что это последняя партия летчиков? Я слышал, что товарищ Сталин недавно подписал приказ амнистировать их.

— Эти штрафники под амнистию не попадают. Осуждены, капитан, трибуналом до подписания приказа. Пусть повоюют рядовыми, а там Родина посмотрит, возвращать им награды и воинские звания или нет…. На днях, капитан, такая рубка будет, что, как в воздухе, так и на земле, будет жарко, как в пекле. Это за месяц уже шестой эшелон и в каждом от восьмисот до тысячи человек.

Тем временем, пока начальник спецэшелона разговаривал с комендантом пересыльного лагеря, начальники отрядов провели проверку прибывшего спецконтингента и, как предписано уставом, двинулись друг за другом на доклад.

— Товарищ капитан, проверка специального контингента третьего отряда завершена. Незаконно отсутствующих нет! Начальник третьего отряда лейтенант Сердюк, — доложил лейтенант НКВД, вытянувшись в струнку.

— Товарищ капитан, проверка специального контингента первого отряда завершена. Отсутствующих нет. Все заключенные согласно списку! Начальник первого отряда старший лейтенант Ивашевич.

Выслушав доклады всех начальников отрядов, капитан развернулся и, держа руку под козырек, четко по-военному, доложил:

— Товарищ майор, прибывшие в ваше распоряжение специальный добровольческий отряд и осужденные военным трибуналом в полном составе — восемьсот семьдесят три человека. Незаконно отсутствующих нет! Больных семнадцать человек. Начальник эшелона специального назначения капитан Бурцев.

Краснов стоял во второй шеренге строя и отрешенным от всего мира взглядом, смотрел в сторону заката. Он сейчас не слышал ни лай собак, ни лязганье автоматов, ни крики конвойных. Он вспоминал точно такой же закат и тот последний бой, когда его ЯК упал в тыл к немцам. Он еще не знал, что Сталин сменил гнев на милость, издав приказ об амнистии всему летному составу, который был осужден после 24 апреля 1943 года.

— Осужденный Краснов, — словно сквозь вату услышал он голос начальника отряда.

— Я! — ответил Валерка и перевел взгляд на НКВДешника.

— Выти из строя!

Валерка, отдавшись во власть приказа, вышел из строя, сделав, как положено два шага.

— Ты, Краснов, поступаешь в распоряжение старшего лейтенанта Осмолова. Сержант Бикманбетов, доставить осужденного Краснова к заместителю коменданта лагеря старшему лейтенанту Осмолову.

— Есть доставить, — сказал солдат-узбек и указал стволом автомата в сторону вокзального помещения.

Войдя под конвоем в просторный по меркам провинции зал ожидания, Валерка с удивлением обнаружил, что там, на лавках, расположенных вдоль стен, уже сидят такие же как он, осужденные офицеры-летчики.

— Ты, Краснов? — спросил его старший лейтенант, держа в руках личное дело осужденного.

— Так точно, гражданин начальник…

— Присаживайтесь, Краснов, сюда на лавку, а ты, солдат, свободен, — обратился он к конвойному.

— Можешь идти…

Солдат развернулся и, гулко топнув своими кирзовыми сапогами по дощатому полу, вышел на улицу.

— Ну что, авиаторы-воздухоплаватели, все в сборе!? С этого момента вы поступаете в мое распоряжение. Завтра прибудет представитель 157 истребительного полка, и вы все будете направлены в состав 4 ударной армии, и в 3 воздушную армию. Сразу хочу сообщить следующее, что пока вы ехали этапом на фронт, приказом товарища Сталина от 24 апреля 1943 года летчики, осужденные военным трибуналом в штрафные подразделения, амнистированы. Короче, вам товарищи офицеры, срок отбывания наказания в штрафных подразделениях заменен на условный срок с отсрочкой исполнения приговора.

В этот миг Валерку, словно ударило током и он, не выдержав радости, вместе со всеми другими штрафниками летчиками заорал:

— Ура! Ура! Ура!

Это означало лишь одно, что он наравне со всеми будет громить врага на своем истребителе и Родина, словно добрая мать, простит ему те прегрешения, которые ему были приписаны по навету бывшего особиста его полка.

Ночь тянулось так, словно она была полярной. Валерка несколько раз выходил из здания вокзала и всматривался на восток, откуда должно было появиться солнце, а вместе с ним и новый день, который должен был подарить радость жизни. Новый день, как новая жизнь, которая была ему неизвестна и непредсказуема.

— Что, Краснов, не спится? — спросил майор-летчик, с которым Валерка все этапы ехал в теплушке.

— Не могу уснуть! На фронт хочу, у меня аж зуд по коже. Бить гадов, чтобы земля у них под ногами горела.

— Курить будешь? — Майор вытащил папиросы, которые выменял у солдата конвойной роты на немецкую бензиновую зажигалку и, открыв пачку, поднес её Валерке. Тот, махнув рукой, взял папиросу и, дунув в гильзу, сжал ее зубами. Так всегда делал его отец, и Краснов почти с детства автоматически перенял у него эту привычку, видя в ней какой-то завораживающий настоящий мужской шарм.

— Бахают!

— Да, видно, передовая километрах в двенадцати, — ответил Валерка, пыхтя папиросой, — Будем летать, посмотрим!

Майор глубоко вздохнул и, бросив окурок на землю, раздавив «светлячок» тлеющего табака каблуком хромового сапога.

— Нескоро еще полетаем, ох, не скоро…

— Почему? — спросил Валерка.

— Потому, старлей, пока смерш, пока переподготовка — пройдет недели две, а две недели на фронте — это две недели жизни. У них в полку, наверное, «безлошадников» и так хватает, без нас. Нашего брата-штрафника особо лелеять никто не будет. Дадут клячу из ремонта типа «Ишака» и никто не будет знать, долетит он до Берлина, или же уже через два дня сгорит под Смоленском или еще под какой-нибудь безымянной деревней или в болоте.

— Я должен обязательно долететь до Берлина! Я должен увидеть, чем кончится эта война!

Майор еще раз глубоко вздохнул и, тронув Валерку за рукав, сказал:

— Пошли, старлей, покемарим до рассвета еще часа два.

Валерка бросил окурок и, вдохнув полной грудью хрустальный воздух летней ночи, побрел следом за майором, впервые ощутив за последнее время себя свободным.

Звук мотора фронтового «Студебеккера» поднял Краснова именно в тот момент, когда голова его покатилась в яму сна, а перед глазами уже стали мелькать сказочные персонажи сновидений. Через мгновение майор-летчик в кожаной куртке вошел в вокзал и проорал, словно гусар во время атаки на француза:

— Подъем бездельники, Родина ждет от вас подвигов, а вы тут «массу топите»! Люфтваффельники уже соскучились по свежатине. Где, где, этот НКВДешник, мать его…?

Заспанные штрафники-летчики стали постепенно выползать из своих ночлежек, и готовиться к отъезду. В этот момент из помещения железнодорожной кассы вышел старший лейтенант конвойной роты НКВД.

— Я здесь! — сказал он, застряв в открытых дверях, зевая и потягиваясь.

— Капитан Знаменский, командир третьей истребительной эскадрильи. Давай, старлей, личные дела этих гавриков и я покатил немца бить.

Старший лейтенант достал вещевой мешок и вытащил папки с личными делами, которые тут же сложил на лавку в зале ожидания.

— Становись, равняйсь, смирно, — только проорал он, собираясь провести проверку, как капитан схватил у него папки, пересчитал их и небрежно бросил в солдатский мешок.

На удивление НКВДешника он просто пальцем пересчитал штрафников, и когда количество папок и количество людей сошлось, он сказал:

— Все, старлей, все на месте…

— Так не положено, товарищ капитан, нужно провести пофамильную проверку! Может, кто чужой затесался!

— Зеков будешь пофамильно считать! А у меня нет времени! Нам еще ехать сорок километров, а тут над дорогой «Мессеры» и «Юнкерсы» болтаются, как яйца над пропастью. Тебе хорошо, ты сидишь под стволами зениток, а мне еще сегодня летать и бить этих сраных выродков Геринга. Так, мужики, теперь вы мои, марш к машине!

Капитан скомандовал и, протянув руку старшему лейтенанту, пожал ее. Накинув на плечо солдатский вещевой мешок с личными делами осужденных, он пошел следом за своими подопечными.

Старший лейтенант-НКВДешник так и остался стоять посреди зала ожидания, почесывая макушку под своей фуражкой.

— Летуны, хреновы! — сказал он вслед капитану, и плюнул на дощатый пол, — Ни дисциплины тебе, ни порядка. Все у них через жопу!

Лишь только забрезжил рассвет, «Студебекер», чихнув бензиновой копотью, покатил в обратный путь в сторону Ларионовки. Летчики расположились в кузове машины на расстеленном брезенте и, вскрыв банки тушенки из пайка, принялись завтракать.

Машина, поднимая клубы пыли, катила по песчаной дороге, плавно проваливаясь в естественные неровности. Кто-то в этот миг благодарил господа за проявленное великодушие и освобождение, кто-то мирно жевал сухари, запивая колодезной водой. А кто — спал, продолжая досматривать те сны, в которые вмешался лихой капитан. А кто-то просто сидел, опершись на борт спиной, старался себе представить, как встретит их новый боевой коллектив и какой самолет достанется не бывшему штрафнику, а летчику.

— Как тебе этот капитан, — спросил майор Краснова.

— Капитан, как капитан! У меня комзвена такой же лихой был гусар, точно, как этот! В сорок втором таранил «Юнкерс» с полным боекомплектом. Шандарахнуло так, что у меня чуть плоскости не отлетели. До сих пор вижу эту вспышку и вой осколков слышу.

— Как у тебя, старлей, настроение? Успеть бы к завтраку, да принять сотку-другую наркомовских, — сказал майор, вытянув вдоль борта свои ноги.

— Я думаю, успеем, — сказал Краснов и, достав кисет, стал крутить самокрутку.

«Студебеккер» ехал по лесной дороге, словно по-морю, то опускаясь на дно воронки, которую выбила немецкая бомба, то вновь поднимаясь на дорогу, чтобы продолжить свой путь дальше.

Судя по разбитой технике, полуторкам и подводам, валяющимся по обочинам, создавалось ощущение, что именно здесь, в этих лесах прифронтовой полосы, словно хищные акулы, промышляют легендарные соколы Геринга. Своим опытным глазом Валерка видел, что эти пресловутые асы рейха, после двух лет войны явно перестали брезговать и солдатом, идущим из санбата в расположение части, и подводой с беженцами. Все идет в зачет, чтобы потом, стоя перед своими собратьями по-оружию, радоваться получению очередного Железного креста, или еще какой медальки.

— Во, майор, видишь!? Немчура как шалит! Как у нас говорят, «желторотики» руку набивают! Завалить хорошего летчика им сейчас мужества не хватает, да и умения, а расстрелять на дороге подводу с ранеными могут! Рыцари, бля…. хреновы!

— Это, Краснов, война, — ответил майор и, вытащив папиросу, закурил, глубоко затягиваясь.

По мере того, как поднималось солнце, мрак ночи уходил, освобождаясь от своего черного покрова, сквозь эту прорванную пелену, из-за кромки леса, совсем неожиданно вынырнула пара «Мессеров».

Очередь из двадцатимиллиметровой автоматической пушки, в сотую долю секунды вспорола «Студебеккер» от мотора до заднего моста, разметав тела пятерых штрафников и водителя на куски. Кровь забрызгала лицо Краснова, который даже не понял сам, под действием каких сил он оторвался от борта и, пролетев несколько метров по воздуху, упал в кусты, прячась от смерти. Следом, с глазами, отражающими настоящий ужас, выпрыгнул и майор, который кубарем скатился в малинник и, вскочив на ноги, помчался дальше в лес.

Валерка лежал в кювете, прикрыв голову руками. Сейчас, когда объятая пламенем машина горела всего в нескольких метрах от него, он не мог пошевелиться, зная, что фрицы пойдут на второй круг, чтобы завершить свое кровавое дело и добить тех, кто еще был жив. Собрав все свои силы и волю, он рванулся в чащобу, подальше от дороги. Вот тогда он и услышал за спиной угрожающий свист летящей на него смерти.

Этот характерный звук с переливами, он узнал бы из сотен. Так могут свистеть только немецкие пятидесятикилограммовые бомбы, которые подвешивались под крылья «109 Мессеров». Грохот сзади и горячая, почти раскаленная ударная волна, словно летящий на скорости паровоз, толкнула Краснова в спину. Он, поднятый и оторванный от земли силой тротила, полетел вперед и, царапая лицо и руки о лесной кустарник и сухие ветви, упал на «четыре кости». Лежа на земле, среди прелой прошлогодней листвы Валерка почувствовал, как земля, камни и остатки машины, поднятые мощью взорвавшейся взрывчатки, посыпались на него с неба. В голове, словно молния, полосонула мысль: «Все! Конец!».

В тот миг ему показалось, что вот сейчас, через секунду, и кусок железной рамы пронзит его хребет, пригвоздив к земле, словно гигантская вилка. Но к его удивлению, тяжелый «дождь» быстро окончился, и над лесом вновь наступила звенящая тишина.

Валерка, немного полежав, встал. Отряхиваясь от пыли и прилипшей к его форме сухой травы, он осмотрелся, удостоверившись, что опасность действительно миновала. Было тихо. Жужжание самолетов слилось с писком комаров и растворилось где-то вдали, смешавшись с потрескиванием горевших остатков машины.

— Эй! Живые есть? — прокричал капитан-летчик где-то совсем невдалеке.

— Я живой, — ответил сам себе под нос Краснов, и поплелся назад к дороге.

— Я тоже вроде жив, — прошептал майор, выползая из кустов орешника, — Вот же, суки, что вытворяют в наших тылах! — сказал он, отряхиваясь от прилипшей полусгнившей листвы.

Постепенно все отошли от шока и вышли на проселочную дорогу.

Там, где еще минуту назад по дороге ехал «Студебеккер», зияла огромная воронка, на дне которой дымились какие-то тлеющие тряпки, прибитые тяжестью смертоносного металла. Голые, кроваво-красные человеческие кости с остатками рваного мяса валялись рядом с воронкой. Кто это был, в тот миг было уже трудно определить.

Капитан, подняв из кювета вещевой мешок с личными делами осужденных, сел на обочину. На его глазах блеснули слезы. Он достал портсигар и, постучав папироской о его крышку, закурил. Все его тело в ту секунду бил сильный озноб, отчего руки, не находя себе места, тряслись.

— Что делать будем, капитан? — спросил майор, присаживаясь рядом.

— Надо бы похоронить останки…

— Да, надо, — скупо ответил летчик и с ненавистью бросил недокуренный окурок, — Суки!

В ту минуту каждый из выживших понимал, что капитану придется отвечать перед командованием за потерю людей. Война войной, но лицо, повинное в смерти товарищей всегда представало перед судом офицерской чести, на котором и выносился приговор. Сейчас же вины капитана в гибели водителя и штрафников не было. Но писать рапорты, докладные записки было для него делом неблагодарным, отрывающим много времени и моральных сил, которые в условиях войны очень долго приходили в норму.

— Да не дрейфь ты, капитан! Мы все подпишемся, что немец свалился нам на головы нежданчиком!

— Да я не за это переживаю. Летчиков у нас хороших мало. Кто пережил эти два года войны, тех остались единицы. А эти были хоть и штрафники, а все же боевой опыт имели.

Оставшиеся в живых собрали останки своих товарищей на плащ-палатку и, положив их в воронку от бомбы невдалеке от дороги, засыпали желтым песком. Уже через несколько минут на месте ямы возник аккуратный холмик. Капитан вбил в него доску от борта «Студебекера» и химическим карандашом написал на фанерке фамилии погибших. Вытащив из кобуры пистолет, капитан поднял руку и три раза выстрелил в воздух. Щелчки от выстрелов эхом отдались в лесу, распугивая птиц, которые в силу природного инстинкта занимались в это весеннее время постройкой гнезд.

— Становись, равняйсь, смирно, — скомандовал капитан, и штрафники выстроились в одну шеренгу.

— Ну что, мужики, двинулись пешком!? — сказал капитан, — За мной, шагом марш!

Выйдя на дорогу, капитан, перекинув вещевой мешок через плечо, пошагал в направлении фронта. Сзади, стараясь попасть в шаг капитана, двинулись уже бывшие штрафники летчики, которым уже через считанные часы предстояла с пресловутыми «Мессерами» кровавая драка.

— Лен, а Лен, в седьмую палату молодого лейтенантика привезли, летчика. Сделай ему перевязку!

В тот момент Луеву, словно ударила молния. Стерилизатор выпал из рук на кафельный пол и, выпавший из него шприц, разбился, разлетевшись мелкой крошкой стекла по процедурной.

— «Лейтенант, молодой лейтенант — летчик», — сама себе повторила Ленка и, пнув ногой склянки, стремглав побежала вдоль коридора в седьмую палату, где лежали раненые.

Краснов спал на спине. Его голова была перемотана бинтом, а загипсованная нога лежала в лангете, с подвешенным к пятке грузом.

Ленка влетела, чуть не сбив с ног солдатика, который скакал на костылях в сторону курилки. Остановившись в оцепенении, она осмотрелась и, увидев новенького, присела рядом с койкой на табурет. Краснов спал и не видел, как появилась Лена. Он только почувствовал, как кто-то нежно взял его руку. Он открыл глаза и увидел её — его Леди. Ленка вскрикнула от неожиданности, прижав его руку к груди, заплакала.

— Жив, жив! Жив, мой милый, миленький! Валерочка — жив!

Она целовала его опаленную войной и пропавшую порохом руку и причитала, заливаясь слезами. Все эти годы, как они расстались, Ленка верила и ждала, что придет тот день, когда они встретятся и больше никогда не расстанутся. Она сердцем чувствовала, что Валерка жив, жив вопреки всему. Вопреки всем смертям. Вопреки самой войне. Она верила и ждала, и Бог воздал ей за ее верность. Сейчас он лежал перед ней, как два года назад, в ту ночь, когда началась война. Это был настоящий подарок ее судьбы и в эту минуту слезы горечи и разочарования сменились слезами настоящего бабьего счастья. Краснов, почувствовав, как на его руку капают слезы, поднял руку и, коснувшись ее щеки, сказал:

— Ленка, ты! Прости меня, что я так долго искал тебя. Прости меня…

— Молчи, молчи, милый, ничего не говори. Все будет хорошо!

Так, после двух лет разлуки, встретил Валерка свою любовь, встретил, чтобы остаться с ней до конца своей жизни.

Ее сердце в тот миг распирала неведомое ей ранее чувство, которое нежно щекотало душу, вырывая из девичьей груди самые нежные и самые добрые слова любви. Ленка была готова вцепиться в Краснова, чтобы больше никогда не отпускать. Хотя, хотя впереди было еще два года войны — два года горьких слез, потерь и ожиданий.

Май! Май он всегда май! Будь он в Смоленске, в Москве или в Вене, или даже в поверженном Берлине. Май — это ожидание первозданного чуда и этапа в новой, зарождающейся на земле жизни и любви. Май, словно невеста на выданье — благоухает, очаровывает, будоражит свежестью молодой зелени и буйством весенних цветов, накрывающих сады белоснежной фатой. Только май одет в свадебное платье и шелка цветущих садов. Только в мае весь Берлин, от окраины и до окраины, утопает в ароматном, белоснежном наряде распустившейся сирени и черемухи.

С самого утра моросил мелкий промозглый дождь.

Парадные фуражки, кителя, погоны героев Великой Отечественной Войны промокли насквозь.

Брусчатка Красной Площади, от падающей с неба воды, просто блестела лаком. Несмотря на столь сырую и довольно прохладную погоду, настроение у всей страны было праздничным. Миллионы людей прильнули в эти минуты к громкоговорителям и репродукторам в ожидании трансляции парада Победы. В этот радостный и святой день, дождь навевал легкую грусть, а природа, как бы оплакивала тех, кто больше никогда не вернется с полей сражений, не вернется с фронта, кто так и остался навсегда лежать в опаленной войной земле.

Валерка, выпятив от гордости грудь полную орденов и медалей, стоял в новой форме в первой шеренге под знаменем своей воздушной армии.

Сталин, Молотов и Буденный в ожидании парада всматривались в лица сорока тысяч героев-победителей, выстроенных на Красной площади по фронтам и родам войск. Моряки, летчики, танкисты, пехотинцы и многие другие, держа развернутые боевые знамена и стяги, ждали этой торжественной минуты.

Парад Великой Победы! В этих словах было все! Была боль и горечь потерь! Была радость маленьких и ликование больших побед! Было великое и святое единение русского народа! Это был триумф русского духа!

Маршал Советского Союза Георгий Жуков на белом коне выехал из ворот Спасской башни. Солдаты, офицеры, генералы и адмиралы в унисон кричали «Ура!», приветствуя великого полководца, и это «Ура!» громовыми раскатами неслось над Кремлем, над Красной площадью, над всей Москвой, над всей страной и даже над всем миром.

В те минуты гордости Валерки не было предела. От столь торжественной обстановки на него накатило чувство непонятной сентиментальности, которое пронеслось в его памяти. В сотую долю секунды он увидел все эти годы, лица погибших друзей. Невольно слезы, перемешиваясь с каплями дождя, потекли по щекам. В тот миг, наверное, плакали тогда все — от солдата до генерала. Плакали от радости. Плакали от боли. Плакали потому, что не плакать в столь торжественный для всего русского народа час, было просто нельзя.

— Парад равняйсь! Смирно! В ознаменовании Победы Советского Союза над фашистской Германией в Великой Отечественной войне! Торжественному маршу! — прозвучала команда и все герои-победители, вытянувшись по стойке смирно, подняли свои подбородки.

Линейные в белых перчатках, четко чеканя шаг, выстроились вдоль площади, подняв свои карабины с флажками на штыках.

— По фронтам! Дистанция на одного линейного!

В тот момент знаменосцы и командиры заняли свои места впереди сводных полков, подняв кавалерийские сабли. Сводный оркестр под звук дроби барабанов, чеканя шаг, вышел на середину площади.

— Центральный фронт — прямо, остальные — напраааво! — и все повернулись, одновременно щелкнув каблуками сапог так, что грохот прокатился волной от музея Ленина до собора Василия Блаженного.

Сводный оркестр, грянул литаврами торжественный марш, и несколько тысяч человек одновременно подняв левую ногу, ударили по вековому граниту, сделав первые шаги к своей солдатской славе.

Герои солдаты и офицеры сводного полка Центрального фронта, оттягивая носочек, пошли по Красной площади, чеканя шаг. В тот миг показалось, что от этого дружного топота восьмидесяти тысяч сапог от страха поднялись голуби, сидевшие на Спасской башне и музее Ленина.

Так, дата 24 июня 1945 года, стала символом непоколебимости и стойкости духа русского солдата и славы русского оружия.

Полки пошли. Пошли четко, держа строй. Прошли победители мимо маршала Георгия Жукова. Прошли мимо стягов и знамен поверженной фашистской Германии, брошенных к стенам Кремля.

И один фронт сменял другой. И в тот миг казалось, что нет большего счастья, чем счастье быть участником Парада Победы. И нет в мире сильнее армии, чем Красная Армия великой страны Советов, которая уничтожила фашизм и освободила весь мир от коричневой чумы нацизма.

Встреча Краснова с Ленкой была закономерной и долгожданной. Пройдя все перипетии этой жизни, они навсегда сохранили свою любовь, а встретившись, им больше не суждено было расстаться никогда.

Война окончилась и в начале августа 1945 года, Краснов впервые за пять лет службы, вышел в отпуск. Вернувшись с Леди в свой Смоленск, он с удивлением обнаружил, что за два года, как немец был выбит со Смоленщины, город постепенно приобретал свой довоенный облик. Тысячи пленных немцев под конвоем автоматчиков ежедневно разбирали завалы руин, и тут же из этого кирпича возводили уже новые дома. Город постепенно восстанавливался, и жизнь возвращалась туда, где еще год назад были сплошные развалины и руины.

К своему удивлению, Краснов обнаружил, что дом, где он жил до войны, остался цел. Его по воле случая не тронуло военное лихолетье, и даже соседи, после долгих скитаний, стали возвращаться под его крышу.

Тетя Фруза, пережившая оккупацию, за это время заметно сдала. Голод, бомбежки, пожары, из некогда пышной женщины, сделали страшную, сгорбленную старуху, которая, как и пять лет назад, все также сидела на лавке возле дома, обсуждая уже новых соседей. Все также в ее квартире капал самогон. Все было, как и прежде. Не было только одного: Не было веселой компании дворовых друзей, и под окнами этого дома больше никто не кричал:

— Краснов Валерка, пошли пузырь гонять!

— Здравствуйте, тетя Фруза, — сказал Краснов, присаживаясь рядом на лавку.

Фруза не сразу узнала красавца офицера и, прокашлявшись, скрипучим голосом спросила:

— Ты кто, милек, будешь!?

— Я ваш бывший сосед Краснов, из четвертой квартиры.

— А, помню. Ты еще, кажись, до войны съехал!?

— А кто еще вернулся домой? Где наш знаменитый участковый дядя Жора!? Он еще у вас самогоночку покупал! — спросил Валерка, напоминая бабке ее былые заслуги.

— А, этый мильтон!? Мильтона, сынок, повесили еще два года назад. Как только немца прогнали, так мильтона того и повесили! Служил, сука, немцам и был шишкой в их полиции. Как раз при немцах в вашей квартире он и жил. Долго на площади болтался на веревке, пока башка не оторвалась.

— А как Фатеев? Это тот, кто вселился в нашу квартиру еще до войны.

— НКВДешник, что ли!? НКВДешник тот ушел на фронт. А больше он тут и не показывался. А ты шо, Валерик, снова будешь тут жить? Мы снова будем соседствовать?

— Да нет. У меня есть квартира в Москве. Я сюда просто так пришел, может, кого знакомых увижу? Синицу, Хвоща?

— А как твоя Леночка!? — спросила тетя Фруза, отводя Краснова от темы друзей.

— У нас все хорошо! Я вас, тетя Фруза, спрашивал про Синицу, Хвоща!

— А нет таперь ни Синицы твоего, ни Хвоща. Все война проклятая подобрала. Шальные были парни, а немец, он — то шальных дюже, как не любил! Ох, не любил, окаянный!

Баба Фруза глубоко вздохнула, и горько-горько заплакала.

Может ей было жалко парней, может было жалко пролетевшие годы, а может и всей своей беспутной жизни. Вытащив из рукава носовой платок, украденной когда-то и залатанной от старости материнской кофты, она вытерла им слезы и, опираясь на палку, поковыляла к себе домой.

Попрощавшись с Фрузой, Краснов поспешил удалиться, чтобы не травмировать свое сердце ностальгическими воспоминаниями. Он шел по улицам родного Смоленска, а перед глазами так и стояло заплаканное лицо бывшей соседки. Что довелось пережить ей за эти годы, он не знал. Не знал и не ведал, сколько горя вынесла старуха, похоронив своих сыновей и пережив немецкую оккупацию.

Краснов шел дальше. Известие о гибели дворовых друзей тронуло и его за самое сердце. Было жалко их, было жалко тетку Фрузу и даже того продажного участкового Жору. Было жалко всех.

Он шел навстречу своей судьбе. Он знал, что рискует разгневать политотдел армии, но ему в тот час было плевать на него. Как коммунист и герой, Краснов решил не просто жениться, а венчаться в церкви, как подобает истинному православному христианину. Выбор этот был не случайный, а вполне продуманный. Ведь именно та икона Спасителя, некогда подаренная ему комэском Иваном Заломиным, защитила его в минуты опасности.

А ведь именно в тот самый момент судьба трагически распорядилась с Иваном.

12 июля 1943 года он погиб в тайге под Усть-Кутом, упав на перегоняемом «Бостоне», прямо в тайгу. Именно в этот день Валерка впервые увидел, как на лике иконы проступили слезы, и это еще больше укрепило его в вере в высшие духовные силы. Тогда какая-то странная боль пронзила его сердце, и он понял, что с боевым другом случилось беда. Икона плакала и мироточила ровно сорок дней, и эти слезы были свидетельством истинного чуда.

Все эти совпадения были не просто странными, они были воистину господним проведением. Было видно, что Бог хранил и защищал Краснова все эти годы, чтобы тот мог не только победить врага, но и победить самого себя. Хранил его ради любви, и это уже не поддавалось никаким сомнениям.

Никто, ни одна сила и даже политуправление армии, не могли переубедить его в правильности такого выбора. И пусть начальник политотдела дивизии и парторг полка топают ногами и кричат: «Ты же, Краснов, коммунист! Как ты мог?». «Как ты мог, Герой Советского Союза, венчаться в церкви!?»

В эту минуту ему было все равно, какое наказание ждет его. Ему было все равно, что скажут его сослуживцы. Ему было все равно, что скажут те, кто в силу своего атеистического воспитания, в бога не верил и проживал эту жизнь, добровольно лишив себя духовности. Сейчас, когда его любимая Леночка стояла с ним перед алтарем, его сердце переполняло настоящее человеческое счастье. И пусть в те далекие годы это выглядело в глазах всех окружающих смешно, но для Валерки это был вполне серьезный и обдуманный шаг.

Любимая женщина, его ангел-хранитель, его муза — была рядом с ним, и грела его сердце своей аурой.

Краснов стоял с зажженной в руке свечой перед алтарем, всматриваясь в святой лик Спасителя, который в эту минуту смотрел на него добрыми отцовскими глазами. В эту минуту он вверял ему свою душу и душу своей любимой, которая все эти годы хранила ему верность и ждала, веря в то, что он жив. Вверял, Валерка, себя и где-то внутри, очищая свою душу, клялся господу в своей христианской верности.

Он сожалел, что рядом с ним нет его матери, которая могла порадоваться его выстраданному счастью, его любви и первому внуку, который был продолжением рода и фамилии Краснов.

После отбытой ссылки она так и осталась в Слюдянке с тем одноруким майором-комендантом спецкомендатуры, где прошли ее голодные и трудные годы.

Нет, не ревновал Валерка ее к майору. Майор хоть и без руки, но был настоящим мужиком, который любил его мать и, несмотря на свою должность, верил ей и боготворил Светлану, как он боготворил Лену.

С первой минуты знакомства майора с Валеркой, он, как-то незаметно, словно отец, вошел в его сердце и остался там на всю оставшуюся жизнь.

— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь!

— Миром Господу помолимся. Господи, помилуй! — пел хор из трех старушек, подпевая священнику.

— О рабе Божием Валерии и рабыне Божией Елене, ныне обручаемых, друг другу и о спасении их, Господу помолимся!

— О том, чтобы им были посланы дети для продолжения рода и исполнены все их прошения во спасение, Господу помолимся!

— О том, чтобы Бог дал им совершенную и мирную любовь, и даровал им свою помощь, Господу помолимся!

— О том, чтобы Бог сохранил их пребывать в единомыслии и твердой верности друг другу, Господу помолимся!

— О том, чтобы Бог сохранил их в непорочной жизни, Господу помолимся!

— О том, чтобы Господь Бог наш, даровал им честный брак и ложе неоскверненное, Господу помолимся!

— О том, чтобы избавиться нам от всякой скорби, гнева и нужды, Господу помолимся!

— Ибо Тебе подобает всякая слава, честь и поклонение Отцу и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь! — трижды повторил батюшка, и Краснов с Ленкой также трижды обменялись кольцами.

Все остальное он уже слышал, как в тумане. Что-то теплое и радостное, словно струей втекало в его душу и это тепло разливалось по всему телу приятной божественной благодатью.

— Боже вечный, собравший воедино находящихся в разделении и определивший нерасторжимый союз любви, благословивший Исаака и Ревекку, и явивший их наследниками. Твоего обетования! Ты, Сам Владыко, благослови и рабов Твоих, сего Валерия и сию Елену, наставляя их на всяко благое дело! Потому, что Ты милостивый и человеколюбивый Бог, и Тебе славу воссылаем Отцу и Сыну, и Святому Духу, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!

В тот миг Валерка чувствовал за своей спиной дыхание настоящего друга Сашки Фескина, который, как ни странно, также радовался всей душой за Краснова и свою первую любовь Ленку, которая еще до войны отвергла его любовь. Как истинный друг, Ферзь держал над головой Краснова венчальный венец и не мог представить, что вот так, пройдя через лагеря, через войну, он выживет, и будет венчать своего «врага», который так перевернет его прошлую жизнь и станет самым надежным другом.

Сейчас, стоя в храме, Сашка, так же, как и Краснов, благодарил господа, что он даровал ему жизнь и единственного надежного товарища и верного друга. Даровал ему, бывшему вору и жигану, настоящую веру в людское, вырвав с корнем ту грязь и мерзость, которая впитала его сердце еще с молодости.

Кто бы мог поверить, что он, Ферзь, бывший вор и уголовник, искупив грехи юности своей кровью, встретит на этой проклятой всеми войне не только истинную дружбу, но и свою единственную любовь Наташку, которая влюбилась в него с первого взгляда и разделила его новую жизнь?

Наташка, милая и хрупкая бывшая медицинская сестричка, стояла с ним рядом, держа венчальный венец над головой Леди.

Это благодаря ей, Наташке, Фескин остался жив, чтобы иметь счастье вновь встретиться со своими друзьями после войны. Это она, под пылающей и политой кровью Прохоровкой, вытащила его, раненого и умирающего, из разбитого бомбой блиндажа, и на своей спине притащила за несколько километров в медсанбат.

Это Наташка, после таких его ранений выходила и поставила на ноги Ферзя, чтобы форсировать с ним Днепр и освободить Киев от немецких оккупантов. Это она, простая сибирская девчонка, целых три года делила с ним все радости и невзгоды фронтовой жизни, ползала по передовой и радовалась с ним до слез в мае 1945 уже на улицах поверженного Берлина.

— Потому что, Ты, благословляешь и освящаешь все, и Тебе славу воссылаем Отцу и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь….