Папа Карло «Шарманщик» — консельери гангстерского клана Дженовезе.

Джузеппе «Сизый Нос» — столяр гробовщик и друг Карло.

Мария Полено — портовая проститутка и мать Пинокио.

Сеньора Сюзанна — акушерка.

Карабас — бандитский папа крестный отец клана Амузо.

Дуримар — частный детектив

Луиза Тортила — любовница папы Карло, укравшая ключи от банковской ячейки общака клана Дженовезе.

Пинокио — юный гангстер

Мальвина — танцовщица стриптиза клуба Карабаса.

Луиджи Базилио — мелкий мошенник.

Алиса Базилио — жена мошенника Луиджи.

Пьеро — сын мэра Палермо. Влюбленный в Мальвину соперник Пинокио.

Еще совсем недавно в городке, что расположился жил на берегу Средиземного моря в Палермо, жил да был старый столяр мебельщик Джузеппе, по прозванию Сизый Нос. В молодости своей Джузеппе был великолепным мастером. Резные гробы, выходившие из-под его рук, были настолько красивы, что поставлялись в самые шикарные похоронные агентства Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, где верховодила сицилийская мафия. Со временем страсть к красному вину выбила его из колеи, и уже, ни кто никогда не заказывал ему резных гробов, в которые он раньше вкладывал свою душу.

Однажды, возвращаясь под «парами» с очередной корпоративной вечеринки гильдии гробовых дел мастеров в одном из тесных переулков нашего городка, где всегда было темно, под ноги ему попалось нечто. Споткнувшись, Джузеппе выругался и, встав на карачки, потрогал то, что послужило препятствием, повлиявшее на его неустойчивое движение к дому.

— Матерь божья, что это за хрень тут такая валяется…

Ощупав руками помеху, Джузеппе обнаружил еще теплое женское тело. Запалив зажигалку, он в ужасе воскликнул:

— Да это же Мария Полено!

Полено это была фамилия моей матери Марии, которая в те далекие годы, подрабатывала портовой проституткой, развлекая залетных морячков, истосковавшихся по женской ласки. Кипучей страстью она как женщина древнейшей на земле профессии не обладала, но морякам, которые иногда сходили на берег в порту нашего городка, было все равно. Денег больших она не брала, за что и пользовалась популярностью у мужчин, соскучившихся по женской плоти. Вот именно за её холодность получила она прозвище «полено» — Мария Полено. Разменяв четвертый десяток, моя мамаша решила разродиться, чтобы, наверное, скрасить свою старость, да и мне дать хоть хреновую, но жизнь. Кто был мой папаша, я не знал, как и не знала моя мать. Уже позже мне стало известно, что в то время в нашем порту сходили на берег американские моряки с авианосца «Интерпрайс». Возможно, кто-то из этих залетных янки и стал моим отцом и не знал о моем существовании.

— Полено, Полено, какого хрена ты, здесь развалилась по среди улицы? — спросил пьяный Джузеппе, и присел рядом с ней на теплые каменные плиты старинной улочки.

— А Сизый Нос, это ты. Помоги мне, я сейчас рожу, — сказала тогда моя мать, протягивая этому известному сицилийскому алкашу свою руку.

— Так ты, что в залете? Я так давно тебя не видел Мария, что даже не знал, что ты беременна! А ты черт побери беременна!

— Ты поможешь мне или нет? — завопила моя матушка, желая разжалобить бесчувственного мужлана.

Джузеппе надел очки, обмотанные бечевкой, и рассмотрев ее в свете зажженной зажигалки, потрогал ее живот.

— Ну ты, и даешь — Мария Полено! Это же надо ты беременна — кто бы мог подумать!

— Слушай ты, старый хрыч, ты что сука, не видишь, рожаю я. Помоги мне подняться, — сказала Мария и, размахнувшись, влепила Джузеппе по роже своей сумкой, в которой она для уверенности носила половинку кирпича. От удара видно мозги Сизого Носа встали на место и он, подхватив мою мать на руки, понес ее к своему другу Карло Дженовезе по кличке «Шарманщик», который жил совсем недалеко от этого места, где моя мамаша решилась произвести меня на свет божий. Сейчас у меня холодеют внутренности, когда я представляю, что мог бы выпасть из материнской утробы на каменную брусчатку нашего города.

Держа на руках мою мамашу, Джузеппе покачиваясь и кряхтя, двинулся к дому Карло. Через квартал Сизый Нос уже позвонил в двери моего будущего папаши, который почему-то не спешил спускаться из своего кабинета.

— Кто там? — спросил Карло вкрадчиво, не открывая дверей.

— Карло, Карло, это я твой корешь Джузеппе. Открой, пожалуйста, тут сеньора Полено на моих руках рожать надумала.

— Что еще за сеньора Полено!? — спросил Карло, что-то бормоча себе под нос.

— Полено, Это Мария Полено, которая в порту проституткой подрабатывала. Ее фамилия Полено, ну и сама она как «полено».

— Мне еще в доме портовых проституток не хватало. Волоки ее в клинику пусть там рожает, — грубо сказал Карло «Шарманщик». -Вали Джузеппе, домой, ты, по пьянке всегда в какие-то непонятки попадаешь, а потом из-за тебя люди страдают.

— Карло, клянусь девой Марией, Полено умирает. Еще пару минут и ее уже не спасти. У тебя же есть душа и сострадание!

Слова Сизого Носа, тронули сердце старого мафиози и он, приоткрыв дверь, выглянул на улицу. Там под аркой двери стоял шокированный Сизый Нос. На руках он держал Марию, которая в ту минуту была без сознания и ее руки свисали вниз, словно плети.

— Давай заноси, — сказал он Джузеппе и, украдкой оглядываясь по сторонам, впустил его в дом. — Давай быстрее, а то еще крякнет тут, потом от карабинеров не отмажешься. Мне свою рожу светить местным копам нет резона. Ты же знаешь, что я в розыске Интерпола.

— Спасибо Карло! Огромное спасибо! Век не забуду твоей доброты!

Джузеппе внес Марию в дом и положил на широкую кровать, в головах которой на стене висело большое деревянное распятие искусной работы резчика Джузеппе.

— Я вижу, ты Карло, бережешь мой подарок, как зеницу ока, — сказал Сизый Нос, кивая в сторону крытого мебельным лаком распятия Христа.

— Твой подарок Сизый Нос, мне в штуку баксов обошелся — алкаш ты хренов! Тут поневоле молиться будешь, даже если и не веришь в эти байки про Господа нашего Иисуса Христа! Может он поможет этой проститутке? Ты, тащи сюда акушерку Сизый Нос, а я пока помолюсь за здоровье этой Марии.

Джузеппе подтянув штаны, тут же скрылся, в поисках акушерки. Уже через несколько минут мамаша моя пришла в себя. Она открыла глаза, и удивленно осмотрев комнату, увидела лицо Карло, которое склонилось над ней.

— Где я? — спросила Мария.

— Где, где ясно, что не в приюте милосердия имени святой девы Марии, — раздраженно ответил Карло.

В эту секунду, схватки заставили мою мамашу немного покричать. Карло, словно испуганный кролик, заметался по комнате, совсем не понимая, что с ней делать. Он, то закрывал уши ладонями рук, то наоборот включал музыкальный центр, чтобы ревом группы «Скорпио», заглушить крики рожающей проститутки. То, выхватив револьвер системы «Кольта», приставлял его ко лбу моей мамаши, имея только одно желание, заставить ее замолчать.

Я появился на свет именно в тот момент, когда пришедшая старая акушерка сеньора Сюзанна, в последнюю секунду все же успела стянуть с моей мамаши окровавленные трусы и моя голова, показалась меж ее ног. Задрав платье, она просунула свою руку в родовые пути и ловко подхватив, вытащила меня на своей ладони на свет из материнской утробы.

В тот миг, когда я издал свой первый в этой жизни крик, моя матушка последний раз улыбнулась мне, и тут же с улыбкой на многострадальном лице предстала перед господом, так и не успев приласкать меня своей грудью.

— Карло, Карло она что умерла, — заорал в истерике Сизый Нос и стал трясти мою мать, стараясь вернуть ее к жизни. Но Мария молчала. Ее рука упала с кровати, а улыбка счастья и облегчения навеки застыла на ее лице.

Карло хмурый, словно туча стоял в голове моей мертвой матери и, приложив руки к груди, шептал какую-то молитву. Его состояние можно было понять. Смерть проститутки в его доме даже от родов, не могло принести ему ничего хорошего. Вызывать карабинеров в такой ситуации просто не представляло возможным.

— Что будем делать Карло? — причитал Джузеппе, глядя на моего будущего папашу, словно побитая собака. — Она умерла!

— Так, ребенок пусть останется у меня, а от тела сеньоры Марии, надо избавляться. Я не могу допустить, чтобы в моем доме копались карабинеры, которые только и мечтают, как взять меня за задницу и засадить за решетку по решению суда города Лос-Анджелес. Ты сеньора Сюзанна, ничего не видела и ничего не знаешь, — сказал Карло, и так убедительно вручил акушерке пачку стодолларовых купюр, что та встала перед ним на колени.

От такой щедрости Сюзанна, стояла, словно перед иконой святого Януария, и страстно целовала его в бриллиантовый перстень, давая клятву молчать до самой смерти. Баба есть баба, и даже эта клятва, данная моему папе, не удержала ее от соблазна через восемнадцать лет поведать мне о дне моего рождения.

Ближе к полуночи за бездыханным телом моей мамочки на дорогом «Мерседесе» приехали верные друзья папы Карло. Завернув ее в персидский ковер ручной работы, в ту же ночь ее тело они предали воде средиземного моря в семи милях от города, чтобы ни кто и никогда не узнал где ее могила. Чтобы мама часом не всплыла, к ней привязали здоровенный электрический мотор, который звучно булькнув, утянул на дно мою мать и бывшую портовую проститутку Мария Полено, память о которой утонула тогда вместе с ней.

Именно так я и появился на свет в доме Карло «Шарманщика», который дал мне жизнь и который на всю эту оставшуюся жизнь стал для меня настоящим отцом. За смерть своей матери я на него зла не держу по причине его непричастности к ней. Он сделал все, чтобы спасти меня любой ценой.

Мое детство в Палермо было безоблачным. Отец назвал меня Пинокио и видел во мне продолжателя не только своего рода, но и того дела, которому он посвятил всю свою жизнь. Еще с самого младенчества я рос, прикрывшись авторитетом моего папы Карло, и ни кто даже пальцем меня не смел, тронуть меня, опасаясь страшных разборок, о которых по городу ходили легенды. По своей любознательности, я с детства торкал свой нос не в свои дела, за что получил в семье прозвище Буратино, а среди друзей я был Бур. Веселый добрый Бур, который любил настоящие приключения.

Папа Карло жил под чужой фамилией в достойном особняке элитного района Палермо. Ему удалось вовремя и незаметно сбежать от репрессий американского ФБР, когда в одну ночь по всей Америке были арестованы сотни членов клана Дженовезе, к которой относился папа Карло. «Шарманщик», как прозвали его друзья, был в семье главным хранителем всех денег и в отличии от многих не пользовался калькулятором при их пересчете наличности, а довольно умело управлялся со счетной машинкой под названием «Феликс», которая была похожа на старинную шарманку. Как удалось «Шарманщику» избежать ареста было никому неизвестно, но исчез он с огромной по тем временам суммой в несколько десятков миллионов долларов. Куда исчезли эти деньги, ни кто не знал. Вся жизнь папы Карло и моя, скрыта покровом тайны, о которой я и хочу поведать в этой книге.

— Слушай Пинокио, — сказал мне папа Карло довольно строго, — ты, еще не успел опериться, а уже доставляешь мне столько проблем. Кто тебе разрешал брать мой револьвер?

— Разве папа, мы не одна семья? Разве после твоей смерти ты лишишь меня наследства?

Карло улыбнулся, сверкнув японским фарфором своих белоснежных зубов и по-отцовски приветливо, сказал:

— Урод деревянный, ты еще не окончил школу, а уже мечтаешь, когда я сдохну, чтобы растранжирить все семейные ценности. Этого не будет никогда!

— Извини старик, а я думал что твоё, то моё! Что мое-то моё! Что ваше — то наше, а что наше — то наше!

— Твое пока засранец, дерьмо, что по утрам вылезает из твоей грязной задницы. Я не для того двадцать лет в Америке отпахал под прицелом копов, чтобы ты, присвоил то, что тебе не принадлежит, — сказал мне Карло, прокручивая одним пальцем барабан никелированного «Питона» сорок пятого калибра. — Ты бы хоть своей деревянной головой подумал, что стрелять крыс из «Магнума» сорок пятого калибра это пошло и жестоко. На тебе пятьсот баксов и купи себе автоматический «Руджер» двадцать второго калибра.

Я никогда от денег не отказывался. Лишь только кто-то показывал мне деньги, я никогда не упускал возможности выхватить их и переложить в свой карман для лучшей сохранности. Так случилось и на этот раз. Карло даже подумать не успел, как пятьсот баксов оказались у меня. Нет, я не был жаден до денег. Деньги были всего лишь тем средством, которое удовлетворяло мои тринадцатилетние запросы.

— Да Пинокио, ты своего не упустишь, — сказал Карло глубоко вздыхая. — Далеко пойдешь, пока карабинеры тебя не остановят.

Я тогда не понимал, почему отец всегда называл меня деревянным.

Умом меня вроде Бог не обидел, да и друзья уважали меня за мой утонченный интеллект. Но вот однажды пришел тот день, когда я все — таки узнал тайну своего прозвища. Было это накануне моего дня рождения. Кто бы мог подумать, что богу вдруг стало угодно свести меня с той старухой, которая была свидетелем моего появления на свет. Черт меня тогда угораздил на пересечении улицы Виа Виторио Эммануэль и Виа Рома зацепить бампером своего кабриолета ее ржавое двухколесное чудовище со стертыми шинами. Старуха, не удержавшись на велосипеде, прямо ввалилась ко мне в салон, по пути потеряв свои старомодные башмаки с латунными пряжками.

— Здрасте, — прошипела она, очутившись на заднем сиденье. — Кажется я удачно приземлилась?

— Эй, сеньора, вы часом адресочком не ошиблись? Это моя машина, а не благотворительный фонд святого Себастьяна.

— Вот именно ты и нужен мне сорванец, — сказала ведьма. Мне тогда хотелось выйти из кабриолета и вытащить сеньору из своей машины, но ее таинственный голос остановил меня на половине пути.

— Я знаю, кто ты такой, — прошипела мне старуха прямо на ухо, будто змея. — Твоего папашу звать дон Карло Дженовезе «шарманщик»?

— Это истинная, правда. Кто бы стал с этим спорить, — ответил я, окончательно убедившись, что ее падение было не случайным, а запланированным.

— А ты знаешь, где твоя мать и вообще, кто ты Пиноккио Дженовезе есть на этом свете? — сказала старуха, с каждой минутой интригуя меня все больше и больше.

— Меня звать Пиноккио и я сын папы Карло, — сказал я, гордясь своей фамилией.

— Эх, мой юный друг, только я знаю тайну твоего рождения, потому что вот этими руками я приняла тебя в тот момент, когда твоя мать Мария Полено родила тебя в доме дона Карло. Родила и тут же умерла, так и не дав тебе вкусить материнского молока. С тех самых пор тело ее покоится на дне средиземного моря, а не отпетая душа бродит по сету в поисках пристанища.

— Так что выходит я не родной сын дону Карло? — спросил я загадочную старуху. В ту секунду, когда я узнал тайну своего рождения меня, обуяло бешенство. Все эти годы, которые я прожил в доме папы Карло, в одно мгновение пролетели перед моими глазами и я понял, почему папа Карло, был ко мне так холоден.

— Тебя крестник, ждут в этой жизни необычайные приключения, — сказала старуха. — Ты будешь беден и богат! Ты будешь несчастен и счастлив. Ты познаешь любовь и предательство!

— Ты старуха, мне тень на плетень не наводи. Я никогда не поверю в твои сказки, и у меня нет лишних сольдо, чтобы дать тебе на чай и пасту.

— Эх, Пиноккио, не денег ради я раскрыла тебе эту тайну. Восемнадцать лет назад я поклялась дону Карло Дженовезе, что буду вечно хранить ее. Но я чувствую, что пришел мой час, когда я покину бренный мир и унесу эту тайну с собой в могилу. Ты должен знать, что мать твоя Мария Полено.

— Ах, вот почему меня папа Карло зовет деревянным? Это потому, что моя настоящая фамилия Полено?

— Выходит так, — вздохнув, сказала старуха и, открыв двери моего кабриолета, вышла из него. Подняв свой велосипед, она села на него и как ни в чем не бывало, покатила в неизвестном направлении. Еще несколько минут я сидел в машине, не понимая, что делать дальше. Эта новость, которая стала достоянием моего разума, словно червь поселилась в моей груди, и сердце мое заныло от нестерпимой боли. Вдавив педаль газа в пол, я развернулся и как-то инстинктивно полетел в порт, туда, где бирюзовые волны лизали серые прибрежные камни. Мне хотелось побыть одному. Купив у лотошницы несколько цветов, я не спеша прошел по пирсу до самого конца и, прошептав имя Мария Полено, бросил в море цветы:

— Здравствуй мама! Хоть ты и была портовая проститутка, но как мать Мария, заслуживаешь моего внимания и уважения к тебе. Ведь благодаря ей, я при таких странных обстоятельствах оказался на свете и теперь в полной мере наслаждаюсь всеми прелестями этой жизни. Солнце, ветер, пенная волна, набегающая на каменистый берег — теперь это все это было мое. Я мог ездить на «Корвете» дышать, пить вино и любить красивых женщин, которых у нас в Палермо было как сардин в море. Все эти годы я думал, что папа Карло мой настоящий отец, а мать, как говорил он, нас, бросила, и скрылась в неизвестном направлении. Многие годы я смотрел на портрет красивой женщины, который висел в доме Карло и всегда считал, что это она. Я все эти годы верил в это, а теперь эта вера в одно мгновение рухнула, похоронив ее раз и навсегда, как некогда папа Карло похоронил Марию Полено на дне Средиземного моря. Бросив окурок, я как это принято попрощался с матерью и с камнем на сердце побрел к стоянке, где стоял мой красный «Корвет».

— Где тебя черт носил, — спросил меня папа Карло, когда я вошел в дом.

Он сидел напротив камина, спиной ко мне. Там внутри его черного страшного жерла потрескивали дрова, а исходившее от них тепло наполняло дом. Карло по привычке курил сигару. Ее дым, в свете пробивающихся из-за штор лучей солнца, словно облака в миниатюре, расползались над полом.

— Присядь.

Я послушно присел рядом на стул и замер в ожидании расспросов.

— Твоя мать, не одобрила бы твои увлечения женщинами легкого поведения, — сказал он, и затянулся сигарой.

— Какая мать?

— Я тебя Пиноккио не понимаю….

— Папа, я спросил тебя какая мать? Та, что на портрете в твоем кабинете или та, что покоится на дне моря?

— Что ты мелешь — деревянный!

— Вот именно — деревянный. Мамашу же мою звали Мария Полено? Девица вольного поведения — портовая проститутка?

Тут видно до Карло дошло, что я знаю о тайне своего рождения. Он как-то странно крякнул, встал с кресла, бросила в камин окурок сигары. Выдержав паузу, он сказал:

— Почти двадцать лет я хранил эту тайну. Гробовщик Джузеппе пять лет как покинул этот мир — о пресвятая дева Мария. Пусть земля ему будет пухом! Еще знала одна акушерка по имени…

Карло задумался и, приставив ко лбу палец, закатил в потолок глаза, таким образом, стараясь вспомнить имя старухи.

— Это была сеньора Сюзанна. Только эта чертовка могла раскрыть тебе тайну твоего появления на свет.

— Да папа, это была сеньора Сюзанна. Теперь после того как мне стало известно я не пойму, как мне с этим жить. На портрете одна женщина, которую я считал своей матерью, в море другая. Кто из них настоящая и где правда, — спросил я стараясь донести до папы Карло свои терзания.

— Правда сынок то, что я люблю тебя, и ни кто, ни одна душа на свете не должна знать, что ты не мой сын. Через год на свободу выйдет мой бывший босс Сальваторе Белломо, глава клана Дженовезе, к которому принадлежишь и ты — мой мальчик. Двадцать лет назад, когда я был еще относительно молод, мне посчастливилось в штатах избежать ареста. Весь наш клан фамилии Дженовезе был тогда арестован. Кто тогда получил срок, кто оказался на электрическом стуле, а мне — мне и Луизе удалось бежать в Палермо. Но тут наши пути разошлись и Луиза, исчезла. Я уверен, что она не бросила меня, и здесь скрыты совсем другие причины. Тебе Бур, предстоит найти сеньору Луизу по фамилии Тортила, потому что у меня не было времени искать ее. Ты появился так внезапно, что мои планы рухнули….

— Так что ты папа, все эти годы любишь ее, — спросил я Карло.

— Луиза Бур, хранительница денег нашего клана. У нее ключ от банковской ячейки, где лежат бриллианты на огромную сумму. Часть денег принадлежит и тебе. Сальваторе Белломо болен и не протянет больше года. Я стар и не смогу возглавить семейный клан. Вся надежда только на тебя сынок!

Меня в тот миг, словно ударило током. Я впервые услышал такие откровения папы Карло, и понял, что единственным претендентом на престол по всем законам мафии могу стать я.

— Так что я….-не успел сказать я отцу, как он перебил меня.

— Ты Пиноккио, станешь боссом нашего клана и возродишь наше дело в Америке. Ты мой мальчик достоин, но, ни один человек не должен знать, что ты не крови Дженевезе.

Папа Карло подошел сзади и обнял меня, прижав к своей груди.

— Ты Бур, будешь крестным отцом клана Дженавезе. На тебя все мои виды и мои чаяния.

Я еще не знал, что именно с этого дня-дня моего рождения начнутся необыкновенные приключения, о которых будут слагать легенды и снимать фильмы. В этот радостный для меня вечер, когда мой возраст перевалил за восемнадцать лет, я впервые оказался в знаменитом на весь мир развлекательном центре «Виаджио». Ресторан этот принадлежал Карабасу Барабасу, знаменитому сицилийскому мафиози по кличке «кукловод». Внешне это было довольно приличное заведение вход, в которое после девяти вечера был разрешен лицам, достигшим своего совершеннолетия. Музыка, отменная кухня и элитная выпивка, словно липкая лента для ловли мух, привлекала все мужское население Палермо. Каждый вечер в кабачке было многолюдно. Табачный дым висел в зале, словно туманная дымка над морем, а знаменитые сицилийские вина Бакканте и Инзолия текли рекой в желудки веселых моряков, рыбаков и беспечных горожан пожелавших повеселиться.

— Куда ты прешь? — спросил меня местный вышибала. Здесь на Сицилии их называют «гориллы», и они стоят на службе у своих хозяев, чтобы следить за порядком и вовремя пресекать пьяные драки стихийно возникающие при дележе сеньорит. — У тебя Бур, уже есть паспорт?

— Паспорт есть, — ответил я и показал документ, дающий мне право пить вино и щупать за зад хорошеньких девчонок.

— У меня Луиджи, вечеринка по поводу совершеннолетия. Столы оплачены, и мои друзья ждут меня, глотая слюни.

Я небрежно бросил «горилле» ключи и четыре сольдо, чтобы он отогнал мой «Корвет» на парковку, а сам, толкнув двери, смело вошел в кабак. Секьюрити на входе ощупал меня металлодетектором, стараясь выудить у меня ствол, но все его попытки были безуспешны. Свой хромированный «Руджер» я оставил под сиденьем «Корвета», чтобы не искушать карабинеров к составлению протоколов. Музыка лилась из колонок, развешанных по всему периметру зала, а в это время полуобнаженные девушки танцевали на сцене вокруг железного шеста, возбуждая своими телодвижениями залетных туристов и моряков.

— А Бур, давай за наш столик, — проорал Арлекин, завидев меня среди кабака. — Мы уже заждались именинник, когда ты появишься.

Столик, заказанный мной еще за три дня до вечеринки, я специально выбрал возле сцены, чтобы уже по-взрослому созерцать великолепные тела танцовщиц, а не подглядывать за ними в щели пляжных кабинок.

— Папа Карло наставлял меня на путь истины, поэтому пришлось задержаться. Чего сидим — кого ждем? Спросил я, присаживаясь рядом.

Арлекин налил всем вина и подал мне уже раскуренный косяк из великолепной афганской марихуаны.

— Травки на пыхни, для куражу. У Барабаса скажу тебе честно отличная афганка. Прошибает с одного пыха и ты уже паришь в поднебесье!

Я сделал глубокую затяжку и почувствовал как кровь, разогнавшись по моим венам, ударила мне в голову, словно ядро, извергнутое пушечным жерлом. Вообще-то к тяжелым наркотикам как героин и кокаин я относился отрицательно, но курение травки считал простой шуточной забавой, сравнимой только с распитием пива.

— За мое совершеннолетие друзья! — поднял я бокал, и вся компания стала чокаться позравляя меня с днем рождения.

Девушка с синими волосами выплыла на сцену как раз в тот момент, когда моя голова была уже до половины наполнена вином. Она, словно змея, скользнула по сцене, двигая упругими бедрами в такт льющейся с потолка музыки. Ее и без того скромная одежда стала слетать обнажая для посетителей свое загорелое тело.

Выстрел Купидона, словно удар молнии, сразил меня в самое сердце. Его ржавая стрела пронзила мне грудь и застряла там, пробив её навылет. Я впервые в своей непутевой жизни увидел девушку такой не естественной красоты. Ее оленьи глаза сияли нескончаемой бриллиантовой глубиной и небывалой добротой. Пухлые ярко красные губы, словно ягоды клубники манили к себе возбуждая и без того взорвавшийся организм.

— Это кто? — спросил я, открыв свой рот от увиденного чуда. Арлекин улыбнулся и прошептал мне на ухо пьяным голосом:

— Это Бур, сеньорита Мальвина. Эта девка тебе не по карману. Видишь вон того перца в кожаной белой куртке, что сидит за тем столиком.

— Ну, вижу….

— Это Пьеро Провенцано, сынок мэра нашего города. У него такие связи… — Арлекин даже присвистнул. — Еще в колледже я как-то пнул его пару раз для профилактики, так мне полицейские через задницу достали, всю печень. Его здесь ни кто не трогает. Сам сеньор Карабас взял этого ботаника под свою крышу.

Все что сказал Арлекин, уже для меня не имела никакого значения. Образ Мальвины, словно фотокарточка запечатлелась внутри моих мозгов, и теперь этот образ никакие силы не могли оттуда вырвать. Я влюбился сразу, бесповоротно и на всю жизнь. В тот же миг воздушные пузырьки стали подниматься из моего желудка и так щекотали мне душу, что захотелось петь, как пел великий Робертино Лоретти.

— Она будет моя, — сказал я, твердо уверовав в истинность свои слов.

— Не дури Бур, этот ботаник вонюч и гадок, подобно американскому скунсу, — сказал Арлекин, стараясь оградить меня от надвигающихся на меня неприятностей.

Но я стоял на своем. Цветные лампочки сцены вдруг померкли и слились в один размазанный калейдоскоп, а среди них ярким пятном танцевала настоящая богиня, снизошедшая на землю. Все в тот миг как-то замерло, и только она, кружилась около шеста, возбуждая во мне кипучее желание женской плоти. Голубые волосы крупными локонами спадали на ее плечи, а девичья грудь приятно радовала глаз своими идеальными формами, которая, по моему мнению, была схожа с нежными плодами персика в теплый вечер августа. В ту самую секунду я уже не контролировал своих действий. Вино туманило мне мозг, а дым марихуаны взывал к подвигам, подобно боевому кличу древнеримского центуриона. Я вскочил из-за стола и полез на сцену, чтобы обнять этот цветок, который подобно мотыльку порхал предо мной, трепыхая своими крылышками.

— Бур, Бур, Бур — услышал я, словно сквозь вату, но я ничего не желая слышать, лез вперед. Арлекин держал меня за туфель, а я подобно жеребцу, лягал его ногой, чтобы освободится и продолжить свой путь к объекту обожания. В какой-то миг я почувствовал, что меня уже ни кто не держит. Собрав все свои силы в кулак, я прыгнул на сцену, и на четвереньках подполз к Мальвине держа в зубах сто евро. Я помню, она склонилась надо мной, а ее глаза в тот миг блеснули какой-то странной девичьей грустью. Она тронула меня за плечо и помогла подняться. Все это время я смотрел в ее глаза и чувствовал, что я уже влюблен в неё до самых печенок.

— Мальвина, — прошептал я.

— Пиноккио, — ответила мне она, и в этот миг чья-то рука схватила меня за плечо. Я обернулся и увидел бледное и болезненное лицо Пьеро Провенцано. Этого обласканного властью хлюпика. Я, ничего не говоря, ударил его прямо в нос. Словно в замедленном синематографе я увидел, как мой кулак с гулом самолета пролетел от меня до Пьеро и со всей силы впился в его нос, размазывая его по физиономии. Его рожа, исказилась от боли, а кровь брызнула из разбитого носа, окропив его белоснежную кожаную куртку багровыми каплями. Я видел, как Пьеро стал падать на спину, и в этот миг моя нога достигла своей цели. Мыс ботинка угодил ему прямо в солнечное сплетение. Пьеро рухнул. Рухнул как подкошенный пулеметной очередью. Я не заметил, как «гориллы» сеньора Карабаса подскочили ко мне со спины и, схватив, заломили мне назад руки. Короткий удар в челюсть вверг меня в беспамятство, и с этой секунды тело мое погрузилось в пучину небытия. Я не помнил, что случилось со мной. Очнулся я в странной комнате на холодном полу. Челюсть болела, а где-то надо мной слышались голоса, которые почему-то были похожи на бульканье воды.

Я открыл глаза и увидел перед собой лаковые туфли из кожи амазонского каймана, которые сияли подобно солнцу. Мне захотелось видеть владельца этих туфель и я, поняв голову, увидел перед собой выпуклый живот сеньора Карабаса.

— А очнулся, дебошир, — сказал он, и присев на корточки заглянул мне в глаза. Я видел, как он щелкнул пальцами и двое «горилл» подхватив меня под руки, поставили перед ним на ноги. Вот тут я и рассмотрел этого знаменитого сеньора Карабаса, про которого по Палермо ходили настоящие легенды. Шикарный от Версачи костюм сидел на его объемной фигуре вполне достойно. Белоснежная сорочка, рукава которой были застегнуты на золотые запонки с бриллиантами, подчеркивала его высокий статус. Черная борода с проседью придавала его лицу настоящий сицилийский шарм. Передо мной собственной персоной стоял босс клана Амузо.

— Ты кто таков будешь? — спрос он трубным голосом.

— Меня звать Пиноккио, — ответил я, ничуть не испугавшись этого знаменитого и безжалостного мафиози о котором слух разошелся по всей Италии.

— Кто дал тебе Пиноккио, право устраивать в моем заведении драку? Ты, как житель Палермо, должен, наверное, знать, что такие поступки строго пресекаются моими людьми.

Услышав это, я в свое оправданье только и мог сказать:

— Сеньор Карабас, мне сегодня исполнилось восемнадцать лет, и я первый раз вошел в ваше заведение.

— Так что тебя можно поздравить с дебютом!? — спросил Карабас и, щелкнув зажигалкой, прикурил толстую гаванскую сигару, больше похожую на торпеду.

— Я сеньор Карабас, только защищался, — стал врать я, забыв, что в каждом углу ресторана стоят камеры наблюдения. Карабас улыбнулся и, нажав на кнопку пульта, вывел на монитор снятый момент моей драки с Пьеро.

— Полюбуйся Пиноккио, как ты, бьешь самого почетного гостя моего заведения и сына нашего мэра города Палермо Пьеро Провенцано. Это удар не по роже этого влюбленного лузера Пьеро, а по престижу моего ресторана, куда люди приходят, чтобы приятно провести время и выпить хорошего вина. Вы что, не поделили с ним Мальвину? Джованни приведи мне эту распутную девку — сказал Карабас обращаясь к «горилле».

— Я не люблю сеньор Карабас, когда кто-то трогает меня за плечо. Я Сицилиец, и этим все сказано.

— Как твоя фамилия Сицилиец Пиноккио, — спросил сеньор Карабас, с блаженством пуская сигарный дым.

— Я Пиноккио, сын Карло Дженавезе по прозвищу «шарманщик».

В эту секунду Карабаса Барабаса, словно стукнули обухом топора по голове. Он моментально бросил сигару на пол и, изменившись в лице, переспросил.

— Так как говоришь звать твоего папашу?

Я снова повторил:

— Моего отца звать сеньор Карло Дженавьезе по кличке «шарманщик».

— Твой папа знаменитый Карло «Шарманщик».

— Да сеньор Карабас.

— А в твоем доме висит картина красивой женщины с золотым ключиком на шее? — спросил Карабас, льстиво заглядывая мне в глаза.

— Да висит. Это моя мать Луиза Тортила.

— О, святая дева Мария. Почему ты Пиноккио, сразу не сказал, что ты сын шарманщика Карло! Что ты стоишь кретин, — обратился Карабас к горилле. — Сними с него браслеты и дай кресло этому почетному гостю!

Метнувшийся ко мне вышибала с ловкостью снял с меня наручники, и ловко подцепив ногой кресло, подтянул его ко мне под зад. В это самое время синьор Карабас странно прогнулся и, расплываясь в улыбке, подал мне коробку с ароматными сигарами. Откусив кончик, сигары я прикурил от зажженной Карабасом зажигалки и глубоко затянулся вдыхая в себя дым далекого острова свободы.

— Я знавал твоего папашу, когда он был молодым гангстером. Мы вместе промышляли в Нью-Йорке еще во времена великой депрессии, когда виски текли рекой, а деньги от их продажи бурным потоком. Позже нас развела судьба, и он уехал со своей семьей поднимать бизнес в Лас-Вегасе. А я — я покинув штаты, решил обзавестись бизнесом здесь на родине.

— О, так вы, сеньор Карабас, знакомы с моим папой? — спросил я, совсем не подозревая какие планы, строит коварный Карабас.

— Ну, друзьями мы не были, но довольно хорошо знали друг друга, — сказал Карабас, наливая мне в бокал Хенеси. Выпей малыш за наше знакомство и прости старого скрягу за то, что испортил тебе вечеринку.

Я был приятно удивлен изменившимся ко мне отношением. В моей душе мгновенно появилась гордость за своего отца который как оказалось, был бесстрашным гангстером времен Аль Капоне. В это время Джованни привел заплаканную Мальвину. Карабас сурово взглянул на Джованни и спросил:

— Ты безмозглая обезьяна, скажи мне, почему любимая танцовщица всего города рыдает как малое дитя? Ты что, морда дохлой сардины, обидел ее?

— Так вы сеньор дали приказ привезти эту шлюху. Она упиралась, не хотела идти, вот мне и пришлось….

— Мне придется Джованни, залить тебе ноги бетоном и сбросить в море. Эта как ты говоришь шлюха, зарабатывает деньги, чтобы кормить не только себя, но и нас всех. Все уважаемые господа нашего города ходят, чтобы поглазеть на её голые сиськи. Ты Джованни, что можешь показать такое, чтобы на тебя ходил весь город? Может это твои кривые и волосатые ноги?

— Нет сеньор Карабас….

— Может это бюст, который красивее чем у богини Венеры?

— Нет — босс….

— Тогда какого хрена ты урод, бьешь ту курочку, которая несет тебе золотые яйца!? Ты называешь шлюхой ту, в чьих ногах валяется половина нашего города.

— Простите босс, я больше не буду.

— Прости его милое дитя, — заискивающе обратился Карабас к зареванной Мальвине. — Этот осел больше никогда не тронет тебя.

Мальвина махнула головой в знак согласия и, закрыв платочком лицо зарыдала еще сильнее. Карабас, видя такой расклад, достал из кармана портмоне и, вытащив из него пятьсот евро, подал деньги плачущей стриптизерше.

— Бери дитя. Это компенсация за некоторые неудобства, которые причинил этот мужлан. Я потом эту сумму вычту из жалования этого урода Джованни.

Мальвина вытерев слезы, взяла деньги и по профессиональной привычке сунула их в свой лифчик. После чего мило улыбнулась, обозначив на своих щеках милые сердцу ямочки.

— Ты дитя, знаешь этого сеньора? — спросил Карабас, пристально заглядывая в глаза девушке.

— Это Пиноккио, — ответила божественным голосом Мальвина. — Друзья зовут его Бур, сеньор Карабас!

— Этот юноша нравится тебе дитя мое? — лукаво спросил сеньор Карабас.

— Нравится сеньор Карабас, очень нравится!

— Я дитя, разрешаю тебе встречаться с этим юношей. Я знаю, он из хорошей семьи и не обидит тебя, — сказал Карабас.

Он вновь достал бумажник и, вытащив из него еще пятьсот евро, протянул их мне. Несколько секунд я недоуменно смотрел на него, переводя взгляд на деньги, пока не сообразил, что надо брать то, что дают.

— Да не оскудеет рука дающего, сеньор Карабас, — да не отсохнет рука берущего, — сказал я, и положил деньги себе в карман.

Уже через несколько минут после знакомства с сеньором Карабасом Барабасом я был на улице. Друзья, как водится в таких случаях, скрылись бегством, чтобы не будить в карабинерах злых собак. Ресторанчик «Виаджио» уже был закрыт. Редкие засидевшиеся посетители выползали на улицу и тут же принимались распевать песни, горланя их на всю улицу. В моем кармане затрещал мобильник, и я ответил на столь ранний по меркам суток звонок.

— Да Пиноккио слушает….

В телефоне послышался голос папы Карло, который беспокоился обо мне, проверяя мое состояние.

— Ты где мой мальчик, — спросил он.

— Я папа в ресторане «Виаджио» — через час я уже буду дома, сказал я тогда Карло, совсем не зная, что мой путь к дому затянется на целый год. Я тогда еще не знал, что коварный Карабас запустил свой хитроумный план и уже через несколько минут, меня накроют великие неприятности. Как только я вышел из кабачка Карабаса в ту же секунду он вызвал к себе своих шестерок и сообщил, что у меня в кармане лежит пятьсот евро. Знаменитый на все Палермо мошенник Винсент Базилио по кличке Кот, появился в офисе босса со своей подружкой Алисой.

— Я слышал вы сеньор Карабас, желали видеть меня, — спросил Базилио, переваливаясь из стороны в сторону, словно сытый гусь. Он вошел в апартаменты Карабаса и бесцеремонно уселся на то кресло на котором, я только что провел три часа пристрастных расспросов. — Чем обязан?

— Слушай меня, недоразумение города Палермо. Тебе известен крендель по имени Пиноккио? — спросил Карабас, по привычке пыхтя сигарой.

— Это такой белобрысый на красном «Корвете»

— Да, да — белобрысый, — нервно ответил Карабас, сбивая пальцем пепел со своей сигары.

— Знаю. Частенько бывает в порту.

— Он только, что вышел из моего офиса. У него в кармане денег как у наркомана марихуаны. Пятьсот евро мои остальные твои. Ты должен развести его и узнать где он живет.

— Все понял — босс! Я могу идти!?

— А ты еще здесь? Ис — па- рись! — заорал Карабас, и затопал своими ногами.

Базилио вылетел, словно ошпаренный. По пути он схватил за руку свою подружку Алису, которая подпирала стенку офиса, строя глазки охраннику Джованни. От такой неожиданности, сигарета выпала из ее рта, и скатившись по ее бюсту, упала на пол.

— Кретин, ты по — нежнее можешь? Я из-за тебя сука, чуть каблук не сломала да сиськи сигаретой не обожгла, — кричала Алиса, семеня следом за Базилио. Он выволок ее на улицу, в тот момент, когда я на своем «Корвете» уже покидал парковку.

— Вот же сука не успели, — завопил Базилио и с разворота влепил Алисе оплеуху. — Быстро в машину!

Алиса влетела в машину, будто бежала от восьми сексуально озабоченных негров. Базилио крутанул стартер, и лишь машина завелась, дернул сцепление. Белый дым вырвался из-под колес, и машина стремглав полетела следом за моим Корветом. Я ехал, спокойно, опасаясь в такое время встретить карабинеров, которые, словно барракуды сидели в засаде в ожидании поздних нарушителей правил вождения. Я еще не знал, что Базилио со своей рыжей Алисой готовит мне ловушку, в которую я попаду, словно последний лох. На виа Рома напротив храма святого Себастьяна тишину утреннего города разорвал звук тормозов. Я чуть не наехал на рыжеволосую женщину, которая без чувств лежала посреди дороги. Выскочив из машины, я приложил ей ухо к груди и к своему удивлению обнаружил, что она жива. Алиса в тот самый миг обняла меня за шею и тут же впилась мне в рот, просовывая свой язык между моих зубов. Я был в шоке. В это самое время ко мне подбежал Винсент Базилио, и, что было мочи, заорал:

— О, пресвятая дева Мария Санта Розалина. Не успела эта шлюха попасть под машину, как ее уже тащат на заднее сиденье!

Я тогда действительно испугался. Полуобнаженная девица под колесом моего Корвета, нервный муж, кричащий о господнем возмездии и одиночестве, которое свалилось на его голову. Я еще не знал, что это была театральная постановка искусно срежиссированная Винсентом Базилио по кличке Кот.

— О, пресвятая дева Мария — жива-жива моя голубка!

— У меня что-то голова кружится, наверное, — это сотрясение мозга, — простонала Алиса и притворилась умирающей.

— Сеньор, срочно-срочно ее нужно доставить в клинику святого Пантелимона, — стал молить меня Базилио, помогая мне положить тело девушки на заднее сиденье Корвета. — Давай гони брат, она потеряет много крови и умрет, умрет, умрет!

Не разобравшись в ситуации, я стартанул, словно на трассе Формулы-1 и помчался в клинику, визжа резиной на поворотах. Через пару кварталов в зеркало заднего вида я увидел, как девушка очнулась.

— Милая тебе стало лучше — ты жива!? — завопил Базилио и стал хлопать от радости по передней панели — Она жива синьор! Жива! Жива! Жива! Сеньор я хотел бы вас, пригласить в ресторанчик «Три пескаря». Он здесь совсем рядом. Мы вспрыснем наше знакомство и счастливое воскрешение моей жены!

В ту минуту мне хотелось по — быстрее отделаться от назойливых пассажиров и поэтому был вынужден согласится. Свернув в проулок, я остановился возле старинной корчмы, которая, наверное, стояла здесь со времен Юлия Цезаря.

«Три пескаря», — прочел в слух вывеску и открыв тяжелую дубовую дверь вошел внутрь. Следом за мной ввалился Базилио со свое подружкой, прикрывая ее плечи рыжей накидкой из лисьей шкуры. Они тут же сели за столик, и уютно расположились в ожидании хозяина. Я, не предчувствуя подвоха, присел рядом и, достав пачку Мальборо, закурил, глядя на счастливые лица моих спутников. Через минуту в проеме двери ведущей в кухню, появился хозяин корчмы, который приветливо улыбаясь, подошел к нашему столу и протянул три папки меню. Достав из кармана записную книжку и карандаш, он замер в ожидании заказа, словно сеттер в предчувствии сидящего в кустах вальдшнепа.

— Бужеле! Два литра Бужеле, — сказал, Базилио, мило улыбаясь.

— Три цыпленка табака с картофелем фри, омаров тоже три порции, и торт! Да такой большой торт, чтобы с кремом был и вишенкой посредине, — сказала Алиса, кокетливо строя мне глазки.

На сколько я понял — вечеринка по поводу моего совершеннолетия продолжалась. Алиса уминала цыпленка, с таким аппетитом, будто несколько дней ничего не ела. Базилио раз от разу подливал себе вино, закусывая его омарами. В какое-то время я выпустил их из вида, за, что уже позже поплатился за эту самоуверенность. В мгновение ока несколько капель клофелина растворились в моем бокале, и я ни чего не ощутив, выпил этот дьявольский коктейль. Совсем незаметно, глаза мои стали слипаться и я ничего не почувствовав, отключился упав лицом в тарелку. За это время Винсент Базилио и Алиса опустошили мои карманы, вытащив из них все деньги.

— Кто будет платить!? — спросил корчмарь, после того как я пришел в чувства. — Куда исчезли твои друзья?

— Сеньор я не знаю. Они что-то подлили мне в вино….

— Только по пояс деревянному, могут подлить в бокал клофелин перед самым его носом. Ты просто недотепа и я вынужден вызвать карабинеров, чтобы они помогли вскрыть твою копилку.

— Сеньор — я, заплачу! Клянусь святой девой Марией!

— Откуда ты возьмешь деньги?

— У меня в машине есть.

— А где твоя машина — идиот? Твои дружки уже уехали. Тю-тю!

В эту секунду я понял, что мне надо бежать. Корчмарь вызвал карабинеров и с минуты на минуту они должны быть здесь.

— Сеньор, я мог бы воспользоваться вашим телефоном, — спросил я делая наивное детское лицо. — Я хочу позвонить маме и папе, чтобы он привез деньги, — сказал я, пустив слезу жалости.

Корчмарь задумался, и, пожалев меня, вытащил мобильник. Я сделал вид, что набрал номер и начал разыгрывать спектакль с плохой связью, медленно продвигаясь к выходу. В какой-то миг внимание хозяина притупилось, и я рванул, что было мочи, почти открыв головой двери ресторана. Через несколько секунд, я уже был на улице. Сицилийская ночь скрыла меня за кустами акации, и я, словно призрак растворился во мраке старинного переулка. Через минуту я увидел мерцание голубых отблесков машины карабинеров, которая подъехала к корчме. Из машины вышли двое полицейских и направились к хозяину, который бегал по парковке, причитая об ущербе, который принесла ему веселая компания. Я не знал, что мне делать — искать свою машину или идти пешком домой. Карабинеры в любой момент могли схватить меня и тогда избежать кутузки я бы не смог. Я помнил, что папа Карло говорил мне, что любое столкновение с полицией приведет его на скамью подсудимых. Более двадцати лет он вынужден скрываться от американского правосудия. Все эти годы ему ради меня удавалось избегать встречи с законом, и теперь я не мог подвести отца. Нырнув в глубину улиц ночного города, я словно вор, скрывающийся от правосудия, двинулся в сторону дома, стараясь обходить центральные улицы стороной, где могли быть наряды полицейских. Я тогда не знал, что за всеми моими действиями наблюдают мои недруги, которые только и мечтали о том, как выявить, где живет папа Карло. Они, словно шпики шли за мной по пятам, не упуская меня из вида, надеясь, что я приведу их прямо к двери своего дома. Но тут случилось то, что не входило не в их, не в мои планы. Странного вида волосатые сеньоры в кожаных куртках и штанах с никелированными цепями и заклепками нежданно возникли на моем пути. Лезвие огромного ножа блеснуло в свете уличного фонаря, и я понял, что это знаменитая на все Палермо банда «ночных волков», которые промышляют разбоем.

— Босс, я вижу как двое мужланов, трясут этого недоумка Пиноккио. По всей вероятности это ночные волки, — дрожащим от волнения голосом сказал Базилио, докладывая по телефону сеньору Карабасу.

— Следи за ними или я похороню тебя, — сказал Карабас. — Ты должен найти где живет Карло Дженевезе, ты понял меня, голова тухлой сардины!

— Я все понял босс. Я все сделаю, как вы велите, — ответил Базилио.

— Что он сказал? — спросила Алиса, хлопая своими ресницами.

— Босс уроет нас, если мы не найдем дом этого кретина Пиноккио. У Карабаса большие планы на его папашку, который был кассиром клана Дженевезе. Я чувствую, там скрыта какая-то тайна связанная с их общаком.

В ту минуту пока Базилио разговаривал с Карабасом, ночные волки погрузили меня на свой мотоцикл. Взревев моторами Харлеев, они повезли меня за город, где в тиши оливковых рощ можно было более безопасно поживиться моими пожитками. Пронзив ночные улицы Палермо светом фар, уже через несколько минут они выехали за город в сторону реки Белис, на берегу которой располагалась знаменитая вилла Альбанезе.

— Ну что красавчик, ты поделишься с нами своими кредитками? — спросил меня один из байкеров, выворачивая мои карманы.

— Меня сеньор уже давно ограбили еще до вас, — сказал я, желая остановить это безумие.

— Слышишь Виторио, этот крендель говорит, что он пуст, словно бочка из-под сельди.

— Ха-ха! Тогда пусть повисит здесь до утра, — сказал другой ночной волк. — Пусть карабинеры снимают этого урода! Закинув веревку через сук сухого дуба, он вздернул меня вниз головой, словно свиной окорок. Мобильный телефон корчмаря выпал из моей куртки на землю, став для волосатого байкера той жалкой добычей, которая должна была поставить точку в их опасном бизнесе.

— С паршивой овцы Виторио, хоть шерсти клок. Поехали в «Три пескаря», там скинем мобилу, а на эти деньги возьмем коксу.

Мне хотелось сказать, что это телефон корчмаря, но мой рот был связан скотчем, а я беспомощно висел вниз головой, как висит куколка бабочки махаона в ожидании весны. Моторы мотоциклов взревели и бандиты, оставив облака сизого дыма, исчезли во мраке ночи, оставив меня один на один со своей судьбой. Сколько я висел я, не помню. Тело мое в какой-то миг ослабло и провалилось в черную яму. Очнулся я в тот миг, когда чьи-то цепкие руки уже снимали меня с ветки старого дуба.

— Держи-держи его Алиса, чтобы не выскользнул. Не хватало, чтобы он сломал себе шею, — услышал я знакомый голос Базилио. Через мгновение я уже лежал на земле и вдруг почувствовал как веревки на моих руках и ногах ослабли. Скотч отклеился от моего лица, и я почувствовав свободу, глубоко вздохнул.

— А сеньор Базилио!

— Тебя Пиноккио, нельзя оставить даже на пять минут. Ты вечно вляпаешься в какую-то непонятку, — сказал Базилио. — Ты, наверное, думал, что мы бросили тебя? — лукаво сказал Базилио по кличке Кот.

— Был такой грех. — ответил я, все еще не веря в искренность слов этого ушлого сеньора.

— Ты понимаешь Пиноккио, мы с Алисой уединились, пока ты спал. Ну так, решили просто провести время вдвоем в твоем кабриолете. Ты же знаешь для чего в машине заднее сиденье придумано?

— Догадываюсь, — сказал я, не веря ни слову этой парочки. — А куда Базилио, делся мой бумажник с кредитными карточками и мобильный телефон.

— Ты что думаешь, это мы похитили? Это Алиса взяла, чтобы тебя не обокрал этот жирный корчмарь. Ох, у него глаз горел на твои бабки.

— Да, я видела как у него горел глаз — клянусь святой девой Марией! — сказала Алиса, ехидно улыбаясь. — На держи мой мальчик! Алиса протянула мне портмоне и телефон.

Их игра в ту минуту меня начала настораживать. Нужно было потянуть время и дождаться когда ночные волки рассчитаются за выпивку телефоном, который я украл у хозяина корчмы. По все вероятности карабинеры уже в курсе его перемещения и не за горами тот момент, когда они появятся здесь.

Ни Алиса, ни Базилио не знали об этом. Я закурил, и расположившись на зеленой траве возле дуба развалился как на кровати.

— Может, отвезешь нас, — спроси Базилио — А хочешь, езжай домой, а мы уже доберемся оттуда на такси.

— Мне нужно немного полежать. Кровь стекла в мою голову и мне сейчас настолько дурно, что я не могу сделать и шага.

Тебе надо помассировать голову, — сказала Алиса, и присев рядом со мной, принялась растирать мне макушку. Ее пальцы перебирали мои волосы, и от таких эротических прикосновений мне стало очень хорошо. По спине побежали мурашки и я, закрыв глаза, представил вместо этой повидавшей виды Алисы свою возлюбленную Мальвину. Как я и предполагал, звук сирены и проблесковые маячки карабинеров не заставили себя ждать. Уже издали было видно, как они несутся в нашу сторону, рассчитывая спасти меня, чтобы потом придать суду за хищение телефона у хозяина корчмы. Прыгнув в машину я запустил движок и выдержав паузу, когда мои спутники последуют за мной тронулся. Мой «Корвет» вырвав колесами щебень, развернулся на одном месте и скрылся в сторону городка Карлеоне, куда карабинеры старались не соваться.